Я родился в пятницу, 25 июня 1982 года, и по меркам нашей семьи это событие стало настоящей сенсацией. Дело в том, что врачи ожидали его примерно на месяц позже. К тому же именно 25 июня, только 1947 года, родился мой папа.

Сын артиллериста и офицер войск химической защиты, папа прекрасно знал правило про тот снаряд, который не попадает дважды в одну воронку, поэтому свое 35-летие отмечал на работе со спокойной душой. Но жизнь внесла свои коррективы. Мама со мной в животе и моим двухлетним братом Андреем в коляске тогда жила на даче у папиных родителей в районе Икши, небольшого поселка неподалеку от Икшинского водохранилища и примерно в 50 км к северу от Москвы. И за пару дней до папиного дня рождения не очень удачно приподняла то ли коляску Андрея, то ли его самого, то ли их вместе.

Последствия не заставили себя слишком уж долго ждать. О мобильной связи тогда даже не мечтали, и, приехав в Икшу перед выходными после дружеского застолья, папа, к своему удивлению, обнаружил, что в его семье вот-вот произойдет пополнение. Поскольку вопрос требовал оперативного решения, мои будущие родные срочно снарядили семейные «Жигули», посадили за руль дедушку, рядом – папу, который еще не до конца отошел от праздника, а на заднее сиденье – маму и срочно помчались в Сокольники, где в роддоме 33-й больницы[1] работала гинекологом папина сестра.

Потом мне рассказывали, что тетя Наташа сама рвалась принимать роды, но ее, как родственницу мамы, отправили заниматься другими делами. Это, однако, не помешало маме сделать папе самый запоминающийся подарок ко дню рождения. Примерно в 22.45 я успешно появился на свет.

Наша семья ничем не выделялась из общей массы московских семей того времени. Первые годы своей жизни я провел в пятиэтажке на Очаковском шоссе, в квартире с шестиметровой кухней и двумя смежными комнатами. Одну из них занимали мамины родители – бабушка Тоня и дедушка Леша, – другую, проходную – мы вчетвером, и еще с нами жил померанский шпиц Умка.

В моей памяти тот период сохранился плохо, лишь отдельными туманными вкраплениями, зато трехкомнатную квартиру в Раменках, куда мы переехали, когда мне исполнилось четыре года, я прекрасно помню. Это было уже вполне комфортное жилье. У папы с мамой появилась отдельная спальня, у нас с Андреем – своя комната, где мы спали на одном раскладывавшемся диване. А в гостиной стояли телевизор и проигрыватель «Аккорд», которым, кстати, пользоваться я толком так и не научился. На пластинках, попадавших в мои руки, почему-то регулярно появлялись царапины.

Тогда я, разумеется, совершенно не представлял, сколь интересными и одновременно непростыми были конец 1980-х и начало 1990-х годов. Старшие ограждали нас с Андреем от каких бы то ни было проблем, делали все от них зависящее для того, чтобы наше детство было счастливым. Не забывая о дисциплине, мама, папа, бабушки и дедушки растили нас в большой любви. И по-настоящему понимать, чего им это стоило, я, кажется, начинаю лишь теперь, когда у меня самого трое детей.

Самым мягким по отношению к нам был дедушка Леша, который очень любил черный чай и считал, что настоящий москвич должен пить его только горячим. Он прощал внукам даже то, что прощать не стоило. Мне было семь или восемь лет, когда по моей вине дедушке поранил ногу соскочивший с пенька брусок для заточки косы. Другой на его месте устроил бы мальцу хорошую взбучку, но дедушка поступил наоборот. И я до сих пор помню собственные переживания, как на душе скребли кошки и как сильно хотелось поскорее искупить свою вину за собственную неосторожность.

К тому времени дедушка Леша и бабушка Тоня уже практически безвылазно жили в Мишеневе – деревне, которая находится в Старожиловском районе Рязанской области. Моя прабабушка с бабушкиной стороны нуждалась в постоянном уходе, и им пришлось переехать туда. Мы с Андреем гостили в Мишеневе всего несколько раз примерно по одной неделе. Зато те дни были насыщены яркими событиями. Например, однажды нам со старшим приятелем пришло в голову покататься на грузовике. Идея оказалась весьма плодотворной. Нас искали всей деревней, нашли где-то на расстоянии пяти километров, и я впервые в жизни возвращался домой на соседском мотоцикле с коляской, чему был несказанно рад.

Моя эпизодическая деревенская жизнь – это тарзанка, которая рвалась не один раз, построенный своими руками шалаш и случайно найденный патрон, по детскому недоумию брошенный в костер. Это посиделки с дедушкой за самой простой карточной игрой – в пьяницу и приезжавшая раз в неделю по четвергам автолавка с леденцами – петушками на палочках. На всю жизнь запомнился вкус жареной картошки в бабушкином исполнении и черного хлеба с подсолнечным маслом. А вот от парного молока я особого удовольствия никогда не испытывал. Это был явно не мой деликатес.

К сожалению, сейчас от того Мишенева практически ничего не осталось. Зимуют в деревне один или два человека. Правда, дом наш неплохо сохранился, и мама живет там с апреля по октябрь, заготавливая на зиму банки с соленьями. Летом 2018 года мы с моей женой Юлей впервые привезли туда сыновей. Сначала думали, что ребята с непривычки заскучают, ведь в рязанской глухомани до сих пор нет стабильной мобильной связи с интернетом, но им, наоборот, очень понравилось. И мы вместо суток задержались там на три дня.

Дедушка Леша во время войны был еще подростком и рано встал к слесарному станку, а вот папины родители – фронтовики. Дедушка Зиновий служил в артиллерии, а бабушка Лена пошла на фронт медсестрой. В их квартире, неподалеку от метро «Смоленская», мы, как правило, отмечали семейные праздники вместе с двоюродным братом Леней, который на год старше меня, и другими родными с папиной стороны. По рассказам старших, в детстве бабушка очень хорошо училась, из первого класса перешла сразу в четвертый и позже отлично выучила английский язык, что по тем временам считалось редкостью. Правда, для нас гораздо важнее было ее кулинарное мастерство. Особенно ей удавались грибной суп и мои любимые оладьи.

Бабушка Лена просто обожала собак. В разное время на даче под Икшей у нас жили сразу три дворняги. Самую старшую звали Кузьмой. Он любил лежать под столом во время обеда, но был ужасным недотрогой и после случайного прикосновения ногой мог больно тяпнуть. Затем появился еще один пес, которого бабушка по доброте душевной подобрала в троллейбусе. Они с Кузьмой никак не могли ужиться, и приходилось разводить их по разным комнатам. А потом мы с Андреем сами нашли маленького щенка – на радость бабушке, сразу же накормившей его сметаной. Постепенно та кроха превратилась в очень красивую черную собаку по кличке Багира. Жила она у нас более десяти лет.

Поскольку Икша расположена гораздо ближе к Москве, чем Мишенево, летом мы приезжали туда чаще. Недалеко от нашей дачи был пруд, которого я в детстве побаивался. Мне было абсолютно непонятно, каким образом я окажусь на поверхности воды, если прыгну в нее с маленького моста. На море же мы ездили очень редко, а вчетвером всей семьей были на отдыхе вообще всего один раз – в Одессе в 1988 году.

Вам наверняка доводилось встречать людей, которые даже в зрелые годы гордятся своими мальчишескими подвигами и при каждом удобном случае не стесняются рассказывать о них окружающим. Зачастую такие воспоминания звучат довольно забавно, хотя кому-то они помогают восполнять потрепанные запасы мужественности и бесстрашия. Сам я, правда, к людям подобного склада себя не отношу, поскольку взрослым мои деяния в основном удовольствия не доставляли.

Например, в детстве меня тянуло гулять по оконным карнизам. Примерно в 8 лет был у меня такой странный период. Какую цель я при этом преследовал, толком объяснить не смогу. Возможно, подсознательно мною двигали бравада и желание острых ощущений, но сейчас, конечно, я понимаю, что это были тупость и глупость, – и больше ничего. Однажды в квартире на Смоленской бабушка, вовремя войдя в кухню, буквально вытащила меня из форточки, которая в той старой квартире на седьмом этаже была прорезана в нижней части окна.

Однако старшие оказывались рядом не всегда, и несколько раз я все-таки осуществлял свое странное желание, в том числе и дома на десятом этаже. Что при этом испытывал, сейчас особенно не помню, – только злюсь сам на себя. Подобные вещи, повторяю, можно делать только по скудоумию. Неудивительно, что однажды родители всыпали мне как следует, узнав от Андрея про мое опасное пацанское хобби.

Еще я играл с огнем, причем в самом прямом смысле слова. Как-то раз, пока мама готовила на кухне, поджег в комнате бумагу и едва не спалил ковер. Из других подвигов нашего с Андреем детства выделяется история с вареными яйцами, которыми мы однажды закидали соседский балкон девятого этажа. Вообще-то те яйца родители сварили нам на завтрак, но мы ради прикола решили использовать их по другому назначению. Пришлось идти извиняться, причем отдувался в основном Андрей. До сих пор помню, как папа, который стоял на лестничной площадке за соседской дверью, чтобы удостовериться в проявлениях нашего раскаяния, тогда сказал мне: «Что-то твоего голоса я не слышал!»

Соблазн хоть как-то осчастливить людей, которые занимаются внизу чем-то гораздо более полезным, мы с братом испытывали неоднократно. Причем он не всегда вызывал отрицательный эффект. Однажды мы засыпали весь двор скопившимися дома отыгранными теннисными мячами. Их было, наверное, с полсотни. Соседские мальчишки и девчонки, а также владельцы собак были в полном восторге. Для тенниса те мячи были плохо пригодны, зато их вполне можно было использовать, например, для игры в хоккей с мячом или дрессировки какого-нибудь пса.

На основании этих отрывочных воспоминаний вы можете сделать вывод, что я был довольно хулиганистым типом. Главной ареной противостояния с Андреем была ванная, где по утрам постоянно шли бои за раковину – кто быстрее умоется. Физически Андрей был сильнее – все-таки сказывались два года разницы, однако я старался не уступать. А по вечерам в большой комнате мы часто устраивали матчи по эксклюзивному виду спорта, представлявшему собой нечто среднее между футболом и хоккеем. Выигрывали по очереди, но вне зависимости от результата родители считали своей большой победой, если дело ограничивалось одной разбитой лампочкой. В таких случаях я после взбучки успокаивался и тихим голосом восклицал: «Андрюх, а все-таки хорошо мы поиграли!»

Не скажу, что старшие держали нас в ежовых рукавицах, но расплачиваться за свои проделки приходилось. Санкции по отношению к нам применялись не особо изощренные. Обычно нас просто разводили по разным комнатам, хотя в самых криминальных случаях могли и легко отшлепать. Но особенно обидно мне было, когда папа переставал со мной разговаривать. Его молчание могло продолжаться по нескольку дней подряд, и, пожалуй, именно это я воспринимал как самое серьезное наказание.

Праздники в нашей дружной семье мы отмечали так, как это было принято в то время. Ни о каких ресторанах речи не шло. Чаще собирались на Смоленской или в Очаково, а в наш с папой день рождения – на даче. Слишком дорогих подарков нам никогда не делали. Помню, как на радость Андрею в день его рождения подарили игрушечную машину, но простую, а не радиоуправляемую. А для меня самым запоминающимся подарком навсегда остался тигренок Глебка – мягкая игрушка, которую я однажды увидел в магазине в старой олимпийской деревне и немного позже получил на свое шестилетие. С тех пор Глебка несколько раз лишался усов, которые ему периодически пришивали, но в целом он по-прежнему чувствует себя неплохо и живет дома у мамы.

Если вы спросите, какие качества моего характера унаследованы от папы, а какие – от мамы, то я вряд ли сумею ответить на этот вопрос. Детально разобраться тут невозможно, поскольку родители были для меня единым целым и на воспитание сыновей в основном смотрели одинаково.

Мой папа был офицером. После школы в Москве он окончил Саратовское военно-химическое училище, Военную академию химической защиты[2] и Московский институт управления[3]. Два года после академии он служил в Ростове, неподалеку от Ярославля, после чего перевелся в Москву. Его воинская часть выпускала пособия для войск химической защиты, снаряжала и обкатывала машины химической разведки, передвижные радиохимические лаборатории. Приходилось ему бывать и в командировках на известном химическом полигоне в Шиханах, под Саратовом.

Последние несколько лет в погонах папа провел в Управлении Министерства обороны, откуда уволился в 1991 году в звании полковника. Та служба пришлась ему не по душе. Папа часто говорил, что это не его место, слишком много кабинетной казенщины и подковерных интриг. Подозреваю, что нервное напряжение, которое папа испытывал на работе в управлении, в итоге сказались на его здоровье. Осенью 1990 года у него случился первый инфаркт, хотя прежде явных проблем со здоровьем не возникало.

В советские времена люди в погонах встречались на улицах гораздо чаще, чем сейчас, и были мальчишки, которые гордились военной формой своих отцов. Я же этому особого значения не придавал, зато хорошо помню, как зимой по дороге в детский сад папа в шинели и офицерской шапке вел меня за руку и объяснял, почему сейчас темно, но скоро день будет прибывать.

По характеру папа был человеком импульсивным, прямым и без увиливаний говорил в глаза то, что думает. Нравилось это, конечно, не всем, тем более что со стороны незнакомых людей папа абсолютно не терпел панибратства и обращения на «ты». Особенно это касалось тех собеседников, которые были заметно младше его по возрасту.

Другими выраженными чертами папиного характера были азарт и целеустремленность. Если он что-то решал про себя или тем более обещал другим, то выполнял обязательно. Говорят, что в молодости это выражалось подчас в самых неожиданных вещах. Позже папины друзья рассказывали мне, что однажды во времена учебы в военном училище он на спор просидел несколько часов на шкафу, не сказав ни слова.

Назвать папу активным спортсменом нельзя, хотя он неплохо играл в волейбол, был вратарем в футбольной команде, когда учился в академии, и пытался стоять у стенки с теннисной ракеткой. Во всех видах спорта болел папа, естественно, за ЦСКА. Не скажу точно, когда я сам впервые оказался на футболе, но помню, что пошли мы на него вчетвером, и, поскольку высидеть весь матч я не смог, во втором тайме мама выгуливала меня вокруг стадиона «Динамо» по Петровскому парку.

Из моих детских футбольных впечатлений выделяется важный матч между ЦСКА и «Спартаком» в октябре 1990 года, завершившийся в «Лужниках» со счетом 2:1. Это был последний тур чемпионата СССР, решающий мяч с пенальти Станиславу Черчесову забил Дмитрий Кузнецов, и армейцы, к нашей радости, впервые после двадцатилетнего перерыва попали в призеры, получив серебряные медали. А еще в памяти сохранились эмоции Андрея, впервые увидевшего исполнение футбольного пенальти. Он с такой настойчивостью уверял меня, что одиннадцать метров – на самом деле далеко и забить оттуда очень непросто, что я этому поверил. Не забывали мы и про клюшки с шайбой. Мой первый поход на хоккей состоялся той же осенью 1990 года, когда армейцы выиграли у динамовцев со счетом 3:0.

Поскольку никакого Интернета в то время не существовало, практически всю спортивную информацию мы получали из газет. Дома на столе у нас постоянно лежал «Советский спорт», к которому затем добавился «Спорт-Экспресс».

Мама младше папы на девять лет, а по образованию – экономист-бухгалтер. Она окончила Заочный финансово-экономический институт[4], который располагается в Филях. С папой она познакомилась, работая в воинской части, где он служил, а позже, когда мы росли, подрабатывала еще в двух местах. Конечно, по сравнению с папой ей была свойственна большая гибкость. Именно мама до поры до времени контролировала наши школьные успехи. На турниры же и отдельные матчи она поначалу ходила довольно редко, с трудом справляясь с переживаниями.

В детстве и в юности ты часто недооцениваешь моменты, на которые, взрослея, неожиданно для себя обращаешь более серьезное внимание. Есть много вещей, которые поначалу трудно анализировать, и с возрастом у меня появились вопросы, которые я, увы, уже никогда не смогу задать папе. Но одно я знаю наверняка. Будь у меня другие родители, моя судьба наверняка сложилась бы иначе. Поэтому я, как и Андрей, безмерно благодарен им за все, что они сделали для нас.

Детский сад я не очень любил. Говорят, что перед расставанием с родителями по утрам я так крепко цеплялся за папину шинель, что оторвать меня было практически нереально. На компромисс шел, лишь получая в качестве «задатка» обещание, что кто-то из родителей обойдет детский сад и помашет мне в окошко с другой стороны. Они, разумеется, держали слово. Но при этом совершенно справедливо прозвали меня маленьким писклей.

Однажды, уже не помню точно почему, я взял и по собственной инициативе пришел из сада домой раньше времени. Сегодня, конечно, это выглядит фантастикой, но в то время некоторыми сорванцами типа меня подобные вещи иногда практиковались. Дома никого не было, и я, вполне по-взрослому, отправился в путешествие по подъезду. Поднялся то ли на 14-й этаж, то ли на 15-й, и оказался в одной из квартир, где меня узнали и оставили на пару часов до маминого прихода.

Похожий случай произошел в первом классе, когда я уже вовсю занимался теннисом. Но в тот раз моя самостоятельность имела под собой вполне конкретную причину. Она была вызвана тем, что Андрей должен был ехать на турнир, в котором мое участие еще не подразумевалось. Я бодро доложил ситуацию классной руководительнице, упустив пару деталей, которые, с моей точки зрения, выглядели несущественными, и отправился домой. Андрей, разумеется, не пустил меня на порог, потребовав убираться обратно, но у меня были иные планы. Вернуться в школу я решил лишь после того, как просидел на лестнице около часа. Но, во‐первых, уроки к тому времени уже закончились, а во‐вторых, по дороге я встретил маму.

В отличие от Андрея, который некоторое время походил с пионерским галстуком, я успел побывать только октябренком. Но макулатуру сдавал неоднократно, благо старые газеты в нашей квартире оставались всегда. Книг, кстати, тоже было много и у бабушки с дедушкой на Смоленской, и у нас в Раменках. Однажды папа привел в гости сослуживца, который просто обалдел от количества книг. Кроме художественной литературы на польских книжных полках у нас стояли все тридцать томов Большой советской энциклопедии, а еще папа с мамой подписывались на различные собрания сочинений. Мы с Андреем читали меньше, чем родители, но сюжет своей любимой детской книжки – повести-романа «Кортик» Анатолия Рыбакова – я до сих пор помню хорошо.

По сравнению с подавляющим большинством сверстников наша школьная жизнь выглядела весьма специфической. Во втором классе у нас начались занятия во вторую смену, а днем нам с Андреем уже было положено тренироваться. Пришлось родителям подбирать другую школу, и она нашлась сравнительно неподалеку, около метро «Проспект Вернадского». Именно там, в школе № 323 я и учился со второго по восьмой класс, причем, начиная с пятого класса, директор разрешила нам свободное посещение уроков.

К конкретным предметам я особого интереса не проявлял, хотя до определенного момента учиться мне было не очень сложно. Однако со временем я стал довольно часто ездить на турниры, да и тренировки отнимали немало времени, что сказывалось на успеваемости. Со стороны учителей накапливалось недопонимание, поэтому, когда в девятом классе я поменял место учебы во второй раз, наступило облегчение.

Мою третью школу № 41, которая находилась около метро «Аэропорт», нашла ровесница Андрея, тоже занимавшаяся теннисом на Ширяевке. Шутили, что это учебное заведение предназначено для двух категорий учащихся – спортсменов и умственно отсталых. Обучение там велось по свободному графику. На протяжении нескольких дней ты конспектировал то, что тебе наговаривали, потом штудировал это и возвращался примерно через три месяца с выполненными домашними заданиями. Качество образования, сами понимаете, оставляло желать лучшего, но для спортсменов это был отличный выход. Не случайно в той школе училось много ребят из ЦСКА.

Особых сложностей со сдачей экзаменов экстерном у меня не возникало. Лишь однажды в девятом классе мне пришлось пересдавать математику, после чего Борис Львович Собкин, который к тому времени уже тренировал нас несколько лет, пригрозил отчислить меня из тенниса. Выпускных вечеров у нас с Андреем не было, и момент окончания школы не стал для меня каким-то этапным событием. В общем, школу я вспоминаю весьма индифферентно, тем более что ни одного школьного друга у меня не осталось.

Спорт вошел в мою жизнь настолько естественно, что я этого не заметил. Впрочем, толком я заметить ничего и не мог, поскольку теннисом Андрей пошел заниматься, когда ему было четыре года, а мне – лишь два.

По словам мамы, все началось в 1984 году с газетного объявления. В «Вечерней Москве» напечатали, что в теннисную секцию на «Дружбе» набирают детей, начиная с четырех лет. Папа, который тогда еще мало интересовался теннисом, поехал узнать, что к чему. Набор уже заканчивался, но в комплексной группе тенниса и фигурного катания оставались свободные места. Так решилась судьба Андрея, а вместе с ней и моя.

Пока старший брат обучался азам владения ракеткой и коньками, мы с мамой ходили к Москве-реке кормить уточек. И быстро извлекли из этого пользу: именно во время одной из таких прогулок я впервые произнес долго не поддававшийся мне звук «щ». Утки внезапно сорвались с места и полетели, а я высказал научную гипотезу, согласно которой их испугала щука. Вскоре финишировали мои занятия с логопедом.

Примерно через год после того, как Андрей приступил к занятиям, выяснилось, что у его тренера Светланы Владимировны Черкашиной оказалась пара свободных абонементов, и родители отправили меня догонять в мастерстве старшего брата. Правда, фигурное катание не приносило мне особого творческого удовлетворения. Все эти «пистолетики», «ласточки» и «кораблики», на которые обычно с придыханием смотрят бабушки юных фигуристов, вызывали у меня неукротимую тоску по дому. К тому же катались мы в ботинках белого цвета, на которые натягивали разрезанные мужские черные носки. А какому мальчишке понравится надевать девчачьи ботинки?!

Зато теннис я полюбил почти сразу. Ведь с помощью деревянной ракетки можно было добиваться серьезных успехов в домашних противостояниях с Андреем по хоккею с мячом! Мою первую детскую деревянную ракетку модели «Пионер» мы купили неподалеку от дома, в магазине «Спорт». Тогда так назывались практически все спортивные магазины в СССР. К своему «Пионеру» я относился с уважением, и когда случайно однажды уронил его в автобусе на грязную резиновую дорожку, жутко испугался. Надо сказать, что хороший спортивный инвентарь в то время был редкостью. Адидасовские кроссовки, конечно, на улицах встречались часто, но по-настоящему качественных товаров для тенниса не хватало. Поэтому весьма кстати пришлась туристическая путевка в ГДР, куда родители ездили в 1986 году. Впервые побывав за границей, они привезли нам всякой теннисной всячины на несколько лет вперед.

Сами тренировки у Черкашиной я помню плохо. Это были обычные групповые занятия, во время которых нас обучали теннисным азам. Но, видимо, среди учеников Светланы Владимировны мы с Андреем чем-то выделялись. В противном случае, думаю, она не посоветовала бы родителям перевести нас в спартаковскую спортшколу «Ширяево поле», где 8 октября 1988 года в шесть лет я вместе с восьмилетним Андреем успешно прошел отбор.

Первый день занятий на Ширяевке четко сохранился в моей памяти. На одном из кортов проводили тренировочный матч Олег Борисов и будущий четвертьфиналист Кубка Кремля 1993 года Андрей Меринов – ученики Татьяны Федоровны Наумко. Я, конечно, не понимал, кто они такие, но смотрел на игру, затаив дыхание. Тот уровень казался мне недосягаемым.

На Ширяевке мы попали в группу к Анатолию Михайловичу Абашкину. Оказавшись в ней самым младшим, я почему-то все время забывал, как зовут нашего нового тренера, и постоянно шепотом переспрашивал его имя и отчество у Андрея. В Сокольники мы ездили с удовольствием, хотя на нас никто особенно и не давил. Отдавая сыновей в спортивную секцию, наши родители преследовали лишь одну цель – чтобы дети на занятиях заряжались хорошим настроением и росли здоровыми. Других мыслей не было, ведь фамилии первых советских теннисных профессионалов Андрея Чеснокова и Натальи Зверевой в газетах тогда еще встречались редко.

Поначалу наш тренировочный процесс строился без особых изысков. Никаких тебе двухразовых тренировок, никакого фанатизма насчет здорового питания. Еда была самая обычная – котлеты, сосиски, бутерброды. Однажды, уже в начале 1990-х, нам с Андреем в школе выдали по 12 банок американской тушенки. Мой ровесник, будущая первая ракетка мира американец Энди Роддик, в детстве наверняка питался иначе, но в Москве по тем временам это был неплохой улов, и кто-то из старших в шутку назвал нас «добытчиками».

О грамотной методике физической подготовки, которой сейчас юные теннисисты занимаются с раннего детства, мы поначалу имели практически примерно такое же представление, как о составе семян, которыми засеивают корты Уимблдона. ОФП нам заменяла нехитрая утренняя разминка на лестничной площадке у входной двери. Мы с братом хватали скакалки и прыгали там минимум по десять минут. Со временем, правда, прыжки все чаще заменялись бегом. Когда у нас начали болеть пятки, выяснилось, что мы допрыгались до болезни Шинца[5] и пришлось ходить в поликлинику на физиотерапию.

Особый сюжет Ширяевки тех лет – кроссы. Наши тренеры использовали их в качестве разминки или в сырую погоду, когда на кортах из-за дождя нельзя было играть. Но поскольку все три трассы наших кроссов – короткая, средняя и самая длинная получасовая – проходили через Сокольнический парк, мы часто добегали до ближайшего угла и отсиживались в лесу на полянке, а время узнавали у прохожих, которые часто оказывались родителями других ширяевских ребят. Тренеры, конечно, знали про наши проделки. Анатолий Михайлович по пульсу прекрасно мог оценить, кто выполнил задание до конца, а кто схалтурил. Но не скажу, что нарушителей сильно ругали.

У Анатолия Михайловича я занимался два года. Именно он поставил мне одноручный удар слева, технику которого потом называли нестандартной. Уже не помню, в какой именно момент я стал придерживать ракетку левой рукой чуть дольше, чем положено. Видимо, мне просто так было удобнее. Все получилось автоматически, и особого внимания на этом я никогда не акцентировал.

В тот период я начал участвовать в различных детских турнирах, в том числе и выезжать в другие города. Одним из первых моих спортивных путешествий была поездка в Саратов в 1990 году, где в финале я уступил своему приятелю по группе Андрею Носову. А еще тому турниру сопутствовала особая обстановка.

Дело в том, что в то время в Саратовском военно-химическом училище учился Саша – наш с Андреем сводный брат по папиной линии, с которым у меня 12-летняя разница в возрасте. Его приезд к нам домой всегда воспринимался как праздник, а тут, выходит, я сам оказался у него практически в гостях. Будучи внимательным братом, Саша не упустил возможности заняться моим воспитанием. В саратовском трамвае мне было категорически запрещено садиться, даже в том случае, если рядом никто не стоял. Кроме того, Саша, приученный к армейскому порядку, следил за тем, чтобы и вокруг меня было минимум бардака. Вот только я не очень-то стремился брать с него пример. За день до моего отъезда Саша приготовил мне чистые вещи в дорогу, но я вспомнил о них лишь в тот момент, когда поезд уже приближался к Москве.

Запомнился и выезд с папой в Волгодонск на относительно слабый турнир, где за победу я получил чайный сервиз на двенадцать персон. Домой мы возвращались на пассажирском поезде, который останавливался на каждой станции, в одном купе с двумя военнослужащими из Абхазии. Папу они угостили ливерной колбасой, а мне подарили сигнальную ракету с красным колпачком. Я, разумеется, залез на верхнюю полку и начал его откручивать, но старшие вовремя остановили. Иначе, наверное, спалил бы целый вагон.

Трудно сказать, как сложилась бы моя судьба, если бы Анатолий Михайлович не ушел из тенниса, переключившись на другое занятие, а нашу группу в полном составе не перевели к Наталье Николаевне Бадер.

Сначала никаких особых изменений мы не почувствовали. Нам по-прежнему все нравилось. Шли по расписанию тренировки, продолжались выезды с небольшими приключениями. Однажды в Минске мы единственный раз оказались на турнире всей семьей. Папа с мамой 10 февраля отпраздновали годовщину своей свадьбы, а я в свойственной мне манере решил поэкспериментировать со спичками и едва не спалил деревянное сиденье от унитаза. Хорошо, что коридорная отнеслась к моему опыту с пониманием, решив не поднимать шума.

Во время учебного года наш режим полностью подстраивался под тренировочный график. Трижды в неделю, отсидев несколько уроков в школе, мы на метро, в папином «уазике» или на машине дедушки Зиновия ехали к Наталье Николаевне на Ширяевку либо на «Связист», где проходили занятия в холодное время года. Обедали, как правило, в Сокольниках. Каждое утро мы получали с собой дневной паек, включавший в себя термос с чаем, по шесть бутербродов, штук десять сосисок на двоих и два яйца. Осилить такие объемы съестного, разумеется, было нереально, но рядом были помощники – старшие ребята, имевшие чемпионский аппетит. В конце концов мама узнала, что кроме нас подкармливает едва ли не половину Ширяевки. Но ругать нас не стала.

Яркие воспоминания об этом отрезке моей биографии связаны с детским дневным лагерем, работавшим на Ширяевке во время летних каникул 1990 года с десяти утра примерно до шести-семи вечера. Это было классное время даже несмотря на то, что тем летом мама случайно прищемила мне дверью машины ноготь на безымянном пальце, в результате чего я временно не мог держать ракетку как следует.

Утро в лагере начиналось с подъема флага. Потом нас разбивали на группы по возрастам и шли занятия – разминка, бег, тренировки на корте. Обедать ездили на автобусе, по дороге играли в разные детские игры. Ни о какой связи с родителями в течение дня речи тогда не шло. На всю Ширяевку был один телефон, «дежуривший» на тумбочке между раздевалками: женская располагалась слева от входа, мужская – справа. В комнате отдыха стояли большие шахматы, в которые старшие ребята играли во время дождя. Тренеры воспитывали нас методом кнута и пряника, причем пряник был на редкость аппетитным. Каждый вечер мы возвращались домой довольные, предвкушая завтрашний день. А когда на закрытии лагеря дело дошло до распределения подарков, мы с Андреем на радость маме выбрали термос.

Сейчас я понимаю, что Ширяевка тех лет была уникальным местом. Мне посчастливилось встретиться там с потрясающими людьми, причастными ко многим славным страницам российского тенниса. Об этих людях написано и сказано немало добрых слов, но я все-таки попробую поделиться здесь своими детскими впечатлениями.

Главной звездой тренерского корпуса Ширяевки, конечно, была Татьяна Федоровна Наумко, которая в первые годы моих занятий постоянно путешествовала по турнирам с Андреем Чесноковым. На базу она заезжала редко, но подмечала любую мелочь и давала ценные советы. Например, однажды, наблюдая за моей тренировкой (в то время я уже занимался под руководством Бориса Львовича Собкина), Татьяна Федоровна обратила внимание на то, что, собирая мячи на корте во время тренировки, мне следует держать корзину в левой руке, в то время как правая рука должна отдыхать. Также по рекомендации Татьяны Федоровны мы с Андреем приступили к систематическим занятиям общефизической подготовкой.

Ближе я познакомился с Татьяной Федоровной уже взрослым, когда стал регулярно приезжать на крупные турниры в Америку, куда она переехала. Именно Татьяна Федоровна впервые сводила нас с Борисом Львовичем в знаменитый нью-йоркский ресторан «Русский самовар». И именно она минут десять настраивала меня в раздевалке перед встречей с Полем-Анри Матье в финале Кубка Дэвиса 2002 года, заставляя поверить, что я все знаю, все умею и все смогу.

С Татьяной Федоровной мы периодически общаемся до сих пор. В теннисе мне редко доводилось встречать специалистов, обладающих таким опытом. Разумеется, в чем-то наши взгляды могут не совпадать, но в моем списке людей, к которым следует прислушиваться, она занимает одно из первых мест.

Большим авторитетом в спартаковской школе считался Святослав Петрович Мирза. Для меня это был человек, побеждавший самого Ники Пилича – бывшую шестую ракетку миру и капитана сборной Германии во время памятного полуфинала Кубка Дэвиса 1995 года. Свободная, естественная техника Святослава Петровича – высокого левши, сохранившего хорошую форму в достаточно солидном возрасте, – конечно, производила впечатление. А еще Мирза был очень щедрым на полезные советы. Когда мы с Андреем в первое лето наших занятий на Ширяевке на две недели уехали в деревню, он сделал папе легкое внушение. Исчезать из Москвы, когда погода и наличие свободных кортов способствуют тренировкам, по мнению Святослава Петровича, было категорически неправильно, и мы больше так не поступали.

Лариса Дмитриевна Преображенская осталась в моей памяти на редкость душевной женщиной. Я, правда, у нее никогда не тренировался, но позже мы всегда общались очень тепло. Лариса Дмитриевна чрезвычайно внимательно относилась ко всем своим ученикам, а по объему тренировок и уровню игры среди них выделялась Аня Курникова, которая много времени проводила в Америке и выучила там английский. Старшие ставили нам Аню в пример, подчеркивая, что с двумя языками даже без тенниса не пропадешь. И мы в глубине души немного завидовали ей.

Раузе Мухамеджановне Ислановой, маме Марата и Динары Сафиных, напротив, была свойственна определенная строгость, порой необходимая в работе с детьми. Она никогда не лезла за словом в карман и могла накричать, если ты по глупости нарушил дисциплину. Занятий Раузы Мухамеджановны с Маратом, который на два года старше меня, я практически не помню. Могу только сказать, что по уровню игры Марат и Динара с ранних лет сильно выделялись среди детей своего возраста, а заслуга Раузы Мухамеджановны в их достижениях всегда выглядела бесспорной.

Многие уже забыли, что именно Рауза Мухамеджановна была первым тренером Насти Мыскиной и Лены Дементьевой. В те времена невозможно было представить, что в 2004 году эти две девочки встретятся в финале Roland Garros, где Настя возьмет верх, а еще спустя четыре года Лена станет олимпийской чемпионкой Пекина. Между прочим, однажды на тренировке я проиграл Насте один сет (правда, не помню, какая у нее была фора) и начал жутко психовать, развеселив свою соперницу. Но через некоторое время как следует настроился и взял реванш.

Марину Андреевну Марьенко, которая, кстати, тренировала мою будущую жену Юлю, на турнирах выделял какой-то особенный ширяевский патриотизм. За воспитанников своей школы она стояла горой. Как-то раз на «Динамо» наш матч с Филиппом Мухометовым обслуживал немного подвыпивший судья, который начал допускать ошибки не в мою пользу. И тогда стоявшая около корта Марина Андреевна настолько яростно стала прессовать этого арбитра, что он тут же протрезвел. Так что взрывной темперамент, которым отличается Андрей Рублев, явно от мамы.

Тренировки на Ширяевке шли своим чередом, но постепенно родителям стало ясно, что требуются перемены. К тому моменту они уже спорили по поводу будущего, к которому следует готовить нас с Андреем. Мама больше думала о нашем образовании, и папа, считавший правильным сконцентрироваться на теннисе, доказывал ей: «Ну ведь кто-то же пробивается! Так почему же не можем мы?!» И мало-помалу его точка зрения возобладала.

Появились амбиции и у нас, двух пацанов. Мы постепенно поднимались в рейтинге по своему возрасту и уже не представляли себе жизни без любимого занятия. Любая, даже самая незначительная победа доставляла нам колоссальное удовольствие. Ну и, конечно, мы находились в курсе главных теннисных событий, болели за отдельных игроков. Хорошо помню, как в 1990 году мама, разбудив меня утром, первым делом сообщила о победе Александра Волкова над первой ракеткой мира Стефаном Эдбергом в первом круге US Open. Волкову я тогда симпатизировал, но и стиль шведа мне очень нравился.

В конце концов маме пришлось согласиться с папиным видением ситуации. Он сумел внушить ей, что мы с Андреем получаем профессию, позволяющую даже в самые трудные времена заработать себе на хлеб с маслом. Тем временем Наталья Николаевна на тренировках особого внимания к нам не проявляла. Не исключено, что она просто считала нас бесперспективными, а может, ее слишком раздражал мой сложный характер. Групповые тренировки продолжались, но нам с Андреем этого было уже мало, поэтому мы при первой возможности стали вдвоем уходить на 14-й корт, где играли старыми мячами, привезенными из дома в потертом рюкзаке. На том корте было асфальтовое покрытие, и он практически всегда оставался свободным. Порой доходило и до взаимных разборок, но в основном мы все-таки занимались делом – так, как умели.

Когда стало ясно, что наш тренировочный процесс фактически остановлен и Наталья Николаевна не реагирует на просьбы папы, он начал искать другие варианты. Директор «Ширяева Поля» Наталья Валентиновна Кочеткова убеждала, что в ее школе от одного тренера к другому переходить не принято. Но папа настаивал на своем и в конце концов добился того, чего хотел. А я встретил человека, который сыграл в моей жизни огромную роль.

С Борисом Львовичем собкиным в первые годы моих занятий на Ширяевке я практически не общался. Для этого просто не находилось повода, хотя формально мы были знакомы. Однажды поздней осенью наша группа пришла тренироваться в дутик на «Чайку», а Борис Львович играл там с Андреем Чесноковым. В ожидании начала занятия мы встали у корта около обогревателей и вроде бы не сильно шумели, но Борис Львович быстро отправил нас в «предбанник», так как Чеснокову наше присутствие мешало сосредоточиться.

Папа не сообщал нам с Андреем, что договаривается с Борисом Львовичем. С мамой они, конечно, советовались на эту тему, но до наших ушей те разговоры не доходили. Так что никакого волнения или тем более страха мы с Андреем не испытывали. Сказали нам, что начинаем заниматься с новым тренером, – мы и начали.

Первая тренировка с Борисом Львовичем состоялась 23 мая 1993 года. Он просто взял корзину с мячами и кидал их нам часа полтора. Но это, конечно, был знаковый день в нашей жизни. Вокруг нас многое стало меняться. Теперь мы с Андреем занимались уже не в большой группе, где нас не выделяли из общей массы, а фактически индивидуально, – вдвоем либо втроем, поскольку чуть позже к нам добавился еще один мальчик, Андрей Носов. Много времени мы проводили со старшими ребятами, занимавшимися у Бориса Львовича, в том числе с его сыном Сашей. Поэтому начали быстрее взрослеть.

Иной стала и атмосфера во время тренировок. Мы чувствовали, что новый тренер относится к нам гораздо внимательнее. Борис Львович не казался излишне строгим, никогда не повышал голоса, а если видел какие-то серьезные недочеты, то терпеливо объяснял, что от нас требуется. Ежедневное общение с человеком, которому мы оказались интересны, подспудно отражалось на нашем с Андреем настроении, хотя о близких отношениях между нами и Борисом Львовичем тогда речи не шло. Во всяком случае, какой-то ярко выраженной симпатии по отношению к нему я поначалу не испытывал.

Практически сразу началась работа над техникой, в частности над моей хваткой при ударе справа. Я выполнял его, не перехватывая ракетку, то есть той же хваткой, что и при одноручном ударе слева, сильно выворачивая при этом кисть. Борис Львович посчитал это неправильным, и на исправление хватки у нас ушел примерно год, хотя удар справа хромал у меня очень долго, даже когда я попал в первый полтинник, да и подачу пришлось серьезно менять.

В то время совершенствовать технику было сложнее, чем сейчас. Об Интернете никто не мечтал, даже самые простые по нынешним временам учебные видеозаписи считались редкостью. И для того чтобы детально разобрать отдельные движения, довести технику до совершенства, требовалось особое тренерское мастерство. Правда, о сильных и слабых сторонах в своей технике я поначалу не задумывался. Борис Львович тоже не акцентировал на ней внимания, да и тактику перед матчами на детских и юношеских турнирах мы обсуждали лишь в общих чертах.

В большей степени я пытался брать настроем, поскольку уже тогда был уверен, что за счет характера способен вытянуть самый сложный матч. Одно дело, когда ты обладаешь подачей, как у Энди Роддика, ударом справа, как у Пита Сампраса, или быстрыми ногами, как у Ллейтона Хьюитта. На базе отдельных элементов можно строить всю свою игру. А у меня игра многофакторная, требующая умения в одном розыгрыше слепить единое целое из нескольких элементов, порой неуловимых стороннему глазу. Конечно, время от времени Борис Львович акцентировал мое внимание на отдельных ударах и элементах, но, например, бекхенд по линии, как позже, уже во взрослом теннисе, я в юности часами не набивал.

Со временем я стал понимать, что универсализм и разносторонность в теннисе следует рассматривать как отдельные козыри, зачастую более надежные, чем какой-то один хороший удар. У меня никогда не было ни сумасшедшей подачи, ни выдающегося форхенда, но и откровенных дыр я тоже не имел. Поэтому соперником всегда считался непростым.

Вскоре после перехода к Борису Львовичу мы с Андреем серьезно занялись ОФП. В то время на Ширяевке тренировалась моя одногодка Света Мосякова, и Татьяна Федоровна Наумко посоветовала обратиться к ее родителям, бывшим легкоатлетам. Полгода с нами занималась Светина мама – Марина Григорьевна Мосякова, которая под девичьей фамилией Сидорова была одной из лучших в СССР специалисток по спринтерскому бегу. Но потом Марина Григорьевна легла на операцию, и нас перехватил ее муж Олег Борисович, бывший копьеметатель.

Эффект от этих занятий проявился очень быстро. Дело в том, что Мосяковы одними из первых тренеров по ОФП в нашей стране начали учитывать специфику тенниса. Поскольку методическую информацию о тренировках зарубежных звезд в то время найти было крайне трудно, они до всего доходили сами, чему, естественно, способствовали и занятия со Светой. Основной акцент делался на отработке движения по корту. Мы бегали вокруг фишек мелкими шагами, отрабатывали взрывной старт и остановку, смену направлений движения, подход к мячу. Занятия с Олегом Борисовичем дали мне очень много, и я до сих пор благодарен ему, хотя сейчас понимаю, что к некоторым вещам мне в те годы стоило подходить иначе. Например, на протяжении всей карьеры мне не хватало выносливости. Этот один из главных элементов в теннисе у меня был запущен с детства.

Летом мы занимались ОФП там же, в Сокольниках, а зимой часто ездили в теннисный центр неподалеку от ВДНХ, где работал директором Мубин Алексеевич Сафин, отец Марата. Мне здорово повезло, что в нужный момент рядом оказался именно Олег Борисович. Специалисты такого уровня в России и сейчас наперечет.

С Борисом Львовичем у папы быстро установился хороший контакт. Они были людьми разными по характеру, но зато одного поколения. Выяснилось даже, что в юности у них была одна и та же настольная книга – «Три мушкетера». Папа, который к тому времени уже ушел на пенсию, присутствовал не только на всех соревнованиях, но и на некоторых тренировках. Но в тренировочный процесс не вмешивался. Он доверял тренеру. Более того, обладая различными характерами и темпераментами, папа и Борис Львович одинаково смотрели на многие вещи и не стеснялись друг у друга учиться. Например, Борис Львович не сразу понял, как влиять на меня во время матчей. Папа умел прикрикнуть, когда надо, а иногда вызывал огонь на себя, провоцируя выхлоп моих отрицательных эмоций. Чтобы вникнуть в такие нюансы, Борису Львовичу, человеку более выдержанному, понадобилось время. Но взаимопонимание у них было просто отличное. И это способствовало нашему прогрессу.

Многие вопросы они обсуждали в машине. Борис Львович жил на Кутузовском проспекте, нам это было по дороге, и папа иногда подбрасывал его. Случалось и по-другому – из Сокольников мы доезжали до дома Бориса Львовича, а папа нас оттуда забирал. О сотовых телефонах в то время никто не мечтал, и они заранее обговаривали расписание на день. Такое дружное взаимодействие старших отражалось и на нашем с Андреем отношении к Борису Львовичу. Постепенно он становился нам все ближе.

Однажды в 1996 году по дороге домой Борис Львович сказал, что для более грамотного планирования собственных выступлений стоило бы изучить турнирные графики ведущих теннисистов. Кто где играет, в какие месяцы выходит на пики формы. Сейчас такую информацию можно получить мгновенно – достаточно зайти на страничку того или иного игрока на официальном сайте ATP Tour. А тогда мы с Андреем под папиным руководством отправились в библиотеку и по подшивкам «Спорт-Экспресса» составляли календари выступлений мировых звезд – Пита Сампраса, Джима Курье, Бориса Беккера, Майкла Чанга. Так мы и познавали премудрости профессионального тенниса.

У Бориса Львовича мы тренировались абсолютно бесплатно до тех пор, пока не начали зарабатывать призовые. Подчеркну очень важный момент, который во многом определил всю мою спортивную судьбу: лично я со своим тренером финансовые вопросы никогда не обсуждал. Отдельно мы обговаривали только детали выездов на турниры, в остальном первоначальные договоренности между папой с Борисом Львовичем сохраняли силу до самого конца моей карьеры. И в этом смысле наши отношения можно считать просто уникальными.

Но Олег Борисович, в отличие от Бориса Львовича, не входил в тренерский штат Ширяевки. У него не было возможности заниматься благотворительностью, поэтому с началом наших занятий ОФП нагрузка на семейный бюджет серьезно возросла. Кроме того, родителям приходилось искать деньги на выезды и другие вещи – натяжку ракеток, качественные кроссовки, достойную форму. Но никогда, даже в минуты плохого настроения, папа с мамой не напоминали нам о том, что деньги, которые уходят на теннис, можно было потратить куда-то еще. Безусловно, мы мечтали пробиться наверх. Более того, перед нами ставилась такая задача. Однако мотивация была чисто спортивная. Наше стремление побеждать базировалось не на желании стать миллионерами, а исключительно на любви к теннису.

Все секреты добывания родителями денег мне до сих пор неизвестны. Маме, квалифицированному бухгалтеру, приходилось подрабатывать в нескольких местах, а папа, несмотря на проблемы со здоровьем, занимался частным извозом. Уволившись из армии, он полностью переключился на то, чтобы обеспечивать наши с Андреем занятия теннисом. Полковничья пенсия по тем временам считалась солидной, но всех запросов удовлетворить не могла. К тому же во времена процветания «МММ» и других финансовых пирамид родители не избежали ошибки. Они невовремя вложились в акции одной из подобных компаний и вернуть деньги не смогли.

Теннис сжигал практически все доходы нашей семьи. Папа и мама крутились, как могли. Кроме того, нам помогала фирма одного из друзей Бориса Львовича. Ведь в те времена работал закон, позволявший сократить налого- обложение частных компаний, которые вкладывают деньги в спорт. Очень кстати подоспел в 1996 году годичный контракт с фирмой Nike, который я получил как победитель московского турнира в категории до 14 лет, проводившегося на искусственной траве стадиона «Юных пионеров» при ее участии.

Одновременно меня подписала менеджментская компания Advantage, позже объединившаяся с Octagon. Ее интересы в России представлял Алексей Селиваненко. По тому контракту я получал порядка 10 тысяч долларов в год, и на эти деньги мы имели возможность выезжать на турниры. Позже папа подписал отдельную бумагу, в которой было сказано, что если я заиграю, то буду обязан возместить все потраченные на меня деньги с процентами. И через несколько лет я выполнил свое обязательство, вернув порядка 70 тысяч долларов.

Контракт с Octagon закончился в 2001 году. Именно эта компания способствовала заключению четырехлетнего соглашения с фирмой Sergio Tacchini, оформленного после моего выхода в финал юниорского Australian Open–1999. Там уже шла речь о более серьезных суммах. Я не только играл в форме своего нового спонсора, но и получал порядка 30 тысяч долларов в год. Стало легче, хотя мы с Борисом Львовичем по-прежнему находились в режиме разумной экономии и выбирали турниры, на которых я имел наилучшие шансы сыграть хорошо. Во многом благодаря рациональному планированию мне удалось стать первым в своем возрасте игроком, пробившимся в топ-100. Но это было чуть позже, в начале 2001 года.

Назвать какие-то конкретные результаты, к которым мы стремились в тот период, я не могу. Собственно, цель у нас была лишь одна, стратегическая – заиграть на профессиональном уровне. Такая постановка вопроса не характерна для юношеского тенниса, поскольку многим спонсорам требуется показать результат здесь и сейчас. Зато на тот момент она идеально соответствовала моему психологическому состоянию. А в юности это имеет важнейшее значение.

Со стороны могло показаться, что наши тренировки с Борисом Львовичем на Ширяевке или зимой на «Связисте» превращаются в некую рутину. Варианты отъезда в заграничную академию папа с мамой не рассматривали, да по большому счету их и не было. Зато мы полностью доверяли своему тренеру, а он доверял нам.

В конце 1994 года Борис Львович сделал мне королевский по тем временам подарок – две ракетки Head Prestige Classic. Именно ими я выиграл Мемориал Клавдии Борисовой и в качестве приза получил фотоаппарат Polaroid. Происходили в нашей жизни и другие события, о которых сейчас вспоминаю с удовольствием.

Мое знакомство с Кубком Кремля состоялось в том самом 1990 году, когда он прошел в первый раз. Пропуска нам выдавали на Ширяевке. Поначалу мы с папой любили забираться в «Олимпийском» на второй ярус. Оттуда можно было одновременно смотреть матчи на двух кортах – центральном, который находился от нас по правую руку, и первом. Корты голубого цвета, рекламные павильоны, толпы людей – такая обстановка поражала мое воображение. Передо мной открылась дверь в другой мир, хотя я, будучи совсем мальцом, этого еще не понимал.

Больше всего на Кубке Кремля меня интересовала сама игра. Запомнились первые финалы, в которых Андрей Черкасов побеждал американца Тима Майотта и швейцарца Якоба Хласека. Как и любой мальчишка, занимающийся спортом, я очень любил подражать своим героям. Одним из них был Александр Волков, который отличался особенной техникой и своеобразно опирался на левую ногу при подготовке к подаче. Разумеется, я старался делать точно так же.

Наблюдать с трибуны за мастерами, чей уровень тенниса в то время выглядел для меня недосягаемым, было жутко интересно. Но еще веселее стало, когда я начал работать на Кубке Кремля болбоем.

Мой дебют в этом качестве пришелся на 1992 год. К тому времени Андрей уже имел подобный опыт, а еще раньше мы подавали мячи на нескольких российских соревнованиях, в том числе чемпионате Москвы. Именно там я с удивлением обнаружил, что в перерывах между геймами теннисистам, оказывается, положено интенсивно трясти ногами, сбрасывая напряжение. Там же мы, начинающие болбои, набивали свои первые шишки.

Перед Кубком Кремля нас дрессировали по полной программе. Руководили этим процессом бывалые люди – Борис Николаевич Витин и Михаил Борисович Чесалов. Мы шлифовали быстроту и синхронность, отрабатывали навыки правильно держать, кидать и перекатывать мяч, учились, как удобнее подавать его игроку, когда тот готовится к подаче, и другим премудростям, о которых болельщик просто не задумывается. Сам я в углах корта стоять не любил, мне это казалось нудным занятием. Как правило, я работал у сетки, где болбой во время розыгрыша мяча стоит на одном колене, а после его окончания предпринимает резкий рывок. Однажды на чемпионате России кто-то из игроков в резкой форме потребовал, чтобы я не двигался с места раньше времени при укороченных ударах. Тот случай стал мне хорошей наукой, и подобных ошибок я старался больше не допускать.

Провинившимся наши любимые руководители Витин и Чесалов вставляли по первое число. Но ради того, чтобы несколько часов в день проводить на кортах рядом с большими мастерами, мы были готовы терпеть многое. Более того, нам полагался комплект формы от технических спонсоров турнира – фирм Ellesse или Hugo Boss, что по тем временам считалось невероятно круто, а также аккредитационная карточка с фотографией. Ну какой мальчишка не мечтает о подобных преференциях!

Перепадало нам кое-что и от игроков. Заняв грамотную позицию, когда теннисист собирался покидать корт после окончания матча, можно было получить на память сломанную ракетку или напульсник. Наибольшую щедрость по отношению к нам почему-то проявлял Марк Ноулс с Багамских островов, который делал подарки даже после окончания тренировок. Подобные праздники жизни случались не каждый день, но собрать коллекцию из трех-четырех напульсников за неделю считалось хорошим результатом. Родители их потом как следует стирали.

Думаю, что я был хорошим болбоем. Андрей, правда, шутил, что я медленно бегаю, но меня его мнение по этому поводу абсолютно не волновало. Нам с братом доводилось работать на самых ответственных матчах, в том числе – в финале 1994 года, после которого на церемонии награждения новоиспеченному чемпиону Александру Волкову упала на голову крышка кубка. Обслуживали наши бригады болбоев и легендарные матчи Кубка Дэвиса, которые в те годы проходили в «Олимпийском». После полуфинала против сборной Германии 1995 года мне в суете удалось даже утащить из раздевалки кроссовки Андрея Чеснокова, в которых он победил Михаэля Штиха. В четырнадцатом гейме пятой партии, по ходу которого Чесноков отыграл знаменитые девять матчболов, я находился на корте и после каждого успешного розыгрыша от радости сжимал кулаки. Прекрасно помню, как сильно Чесноков ругался, когда проигрывал важные мячи. Правда, атмосфера в «Олимпийском» была накалена до предела, и слышали это считаное количество людей.

Через два месяца в Москву уже на финал приехали звездные американцы – Пит Сампрас и Андре Агасси, который, правда, не играл и все три дня просидел около корта. Фотографируясь на память с этими выдающимися мастерами и пополняя свою коллекцию автографов, я, конечно, не мог представить, что через несколько лет встречусь с ними уже в качестве соперника.

Иногда во время турниров мы с Андреем приезжали домой ближе к часу ночи, а утром должны были возвращаться в «Олимпийский». Мама, мягко говоря, не выражала большого восторга по поводу такого режима и постоянных пропусков школы. Зато мы неплохо пополняли семейную кассу. Однажды после Кубка Кремля папа даже поменял старый телевизор «Рубин» на Panasonic с видеомагнитофоном.

Уже позже, став профессиональным игроком, я пришел к выводу, что наши российские болбои подготовлены на весьма достойном уровне. Хотя проколы, способные повлиять на ход борьбы, у мальчишек и девчонок случаются даже на турнирах Большого шлема.

В этой связи вспоминается история, произошедшая во время встречи Роджера Федерера с Александром Зверевым на итоговом турнире 2018 года в Лондоне. Для соревнований подобного уровня это был очень редкий случай. Тогда мальчик и девочка, стоявшие в углу корта на половине Федерера, прямо во время розыгрыша решили незаметно для окружающих передать друг другу мяч, и тот, выскользнув у них из рук, выкатился на площадку. Этим воспользовался Зверев. Находясь по ходу обмена ударами в непростой ситуации, он, в соответствии с правилами, потребовал у судьи на вышке переиграть очко и выиграл его. Могу представить, как отреагировал бы Михаил Борисович Чесалов, допусти я подобную ошибку в ключевой момент – на тай-брейке второй партии.

Став игроком, я старался относиться к болбоям максимально корректно. Суеверий типа того, чтобы брать мяч у одного и того же мальчика, за собой не припомню. Для меня всегда имело значение только одно – скорость, с которой работает болбой. На турнирах ATP медлительных ребят практически нет, но на «челленджерах», особенно азиатских, копуши встречаются сплошь и рядом. Теннисисту, который проводит трудный матч, они всегда действуют на нервы, но демонстрировать свое неудовольствие в подобных ситуациях считается неприличным. Поэтому я стремился либо сдерживать раздражение, либо выплескивать его таким образом, чтобы со стороны это было незаметно.

Талант в теннисе не всегда можно сразу же оценить. В нашем виде спорта редко встретишь человека более талантливого, чем Марат Сафин. Будучи по-настоящему одаренным парнем, он с детства старался действовать на корте не по шаблонам, а творить, созидать. Марат уже в начале своего теннисного пути выделялся на фоне сверстников фундаментальной игрой. И отнюдь не случайно достиг всех своих вершин.

Но как тогда быть с испанцем Давидом Феррером? Ведь он поначалу не обращал на себя внимание, систематически уступал Игорю Андрееву на спаррингах в Валенсии, но затем, благодаря своему усердию на тренировках, стал третьей ракеткой мира. Правильно ли считать, что его талант заключается в трудолюбии? Похожий пример – Николай Давыденко, поставивший себе на службу совокупность факторов, до поры до времени почти незаметных.

Каждый человек талантлив по-своему. Однако далеко не каждое проявление таланта может быть применимо к тому или иному делу. Например, часто говорят, что в теннисе побеждают головой. Его даже называют «шахматами в движении». Но ведь выраженная склонность к анализу своих действий на корте часто не помогает, а мешает.

Классный теннисист обязан дружить с головой. Однако игрок, способный просчитать по ходу розыгрыша миллион вариантов тактических схем, но не успевающий вовремя сделать правильный выбор, почти всегда проиграет сопернику, действующему по шаблонам. В современном теннисе, с его сумасшедшими скоростями, способность выбора решения в доли секунды – едва ли не решающее качество. Поэтому хотим мы того или нет, а мысль, – во всяком случае, то, что подразумевалось под этим словом в теннисе еще лет десять назад, – постепенно уходит из нашей игры. И одновременно в ней появляются иные акценты.

Найти талантливых в теннисном отношении мальчика или девочку, которые в будущем вырастают в больших чемпионов, очень сложно. Любой тренер это подтвердит. Но еще труднее в полной мере раскрыть лучшие качества юного игрока и одновременно нивелировать при этом его недостатки. Ведь отмечая идеальные физические данные одного юниора, скорость передвижения другого и чувство мяча третьего, мы часто забываем, что современный теннис – многофакторный вид спорта, в котором один недочет на том или ином этапе карьеры может запросто перечеркнуть все преимущества.

Как же свести к минимуму риск не потерять молодого теннисиста? Мне кажется, что тренеры должны если не сразу, то постепенно нащупать наиболее сильное его качество, крючок, за который можно зацепиться. Именно в этом, уверен, во многом и заключается тренерское искусство.

Физическая подготовка в моем случае таким крючком однозначно не была. Более того, если бы я имел возможность начать все сначала, то совершенно иначе работал бы над совершенствованием своего тела, хотя об этом речь пойдет в другой главе. Я не большой любитель разбирать себя по косточкам, но своим главным козырем считаю характер, за счет которого еще на детских турнирах вытягивал трудные матчи. Другими важнейшими факторами, способствовавшими моему росту, были полное доверие Борису Львовичу и одновременно его собственное ценное качество – способность учиться новому. Не сомневаюсь, что многие соперники, с которыми мне доводилось играть в юности, смогли бы раскрыться гораздо ярче, если бы рядом с ними оказался такой тренер.

Можно привести массу примеров, доказывающих, что по результатам в детском и юношеском возрасте предсказывать будущее парня или девушки категорически неправильно. Насчет меня, кстати, делались очень осторожные прогнозы. Алексей Селиваненко, который в то время вел мои дела, рассказывал папе, что, по общему мнению, потолок его младшего сына – место где-то в середине первой сотни, и никак не выше. Хотя на Виктора Николаевича Янчука, тренера Андрея Ольховского, мне в 11 лет удалось произвести очень благоприятное впечатление.

Мое поколение российских игроков было очень сильным. Имена говорят сами за себя. Это, конечно, Николай Давыденко, который очень рано оказался в Германии и на несколько лет практически исчез из поля нашего зрения. Это Дмитрий Турсунов, уехавший в Америку в 1994 году, и Игорь Андреев, поначалу не слишком выделявшийся. Это Игорь Куницын и Кирилл Иванов-Смоленский, дебютировавший в сборной России еще в 17 лет. Это и другие мои соперники по юниорским турнирам – Дмитрий Власов, Филипп Мухометов, Андрей Носов, Руслан Нурматов, Евгений Смирнов, Дмитрий Ситак, Сергей Позднев и многие другие. Конечно, не всем удалось реализовать себя в равной мере. Конкретные причины тех или иных взлетов и падений в теннисе всегда очень индивидуальны, и не мне их подробно разбирать.

Близких друзей среди других игроков у меня не было, поскольку, находясь под присмотром Бориса Львовича или папы, жил своей жизнью, избегая больших компаний. Тем не менее ровные отношения сохранились практически со всеми ребятами, и при встречах мы с удовольствием общаемся.

В ближнем зарубежье тоже были талантливые парни, которые в юности могли рассчитывать на многое. Очень способным считался Сергей Васин из Белоруссии. Правда, Борис Львович говорил, что с Сережей не все просто, что в его игре есть узкие места, которые дальше будут мешать. Но победа над Васиным в финале турнира Nike Challenge Open, который проводился на стадионе «Юных пионеров» в 1996 году, стала для меня отличным, просто фантастическим результатом. Неплохо играл другой белорус – Василий Кажера. А про грузина Ираклия Лабадзе, который на год старше меня, и говорить нечего. По уровню игры он тогда ушел очень далеко.

Из иностранцев больше всего на детских и юниорских турнирах на меня производили впечатление француз Поль-Анри Матье, испанец Томми Робредо, а также хорват Роко Каранушич, который пробился в первую сотню лишь на один сезон. Они показывали просто фантастический теннис. Также помню молодым испанца Фелисиано Лопеса, моего будущего соперника на самых крупных турнирах. Очень хорошо играли аргентинцы Гильермо Кория и Давид Налбандян, которого уже в четырнадцать лет можно было принять за почти взрослого мужчину. На победном для себя юниорском US Open в 1998 году он обыграл не только меня, но и других игроков, которые в будущем станут известными – хорвата Зовро Зовко, израильтянина Энди Рама, а в финале – самого Роджера Федерера.

Можно привести и другие примеры. Например, француз Жюльен Жанпьер, который в 1998 году выиграл юниорский Australian Open и даже побывал первой ракеткой мира среди юниоров. Вот только сделать следующий шаг и по-настоящему перейти на профессиональный уровень Жанпьер не смог. Потому что одно дело – бить сверстников во многом за счет своих физических данных, и совсем другое – побеждать взрослых мужчин, которые просто так не отдадут ни одного очка.

Похоже сложилась судьба и одного из предшественников Жанпьера на первом месте в юниорском рейтинге – немца Даниэля Эльзнера. В свое время он добился очень редкого для юниоров результата – начиная с US Open 1996 года выиграл три подряд турнира Большого шлема, а на четвертом, Уимблдоне, дошел до финала. Такой результат заслуживает большого уважения. Ведь юниорская карьера ограничена максимум тремя сезонами, причем в двух ты в основном имеешь дело с соперниками, которые старше тебя, и собрать большое количество титулов за это время просто нереально. Однако профессиональная карьера у Эльзнера оказалась не слишком удачной. В классификации ATP он не поднимался выше 92-го места, а свой последний крупный турнир провел в 2008 году.

Впрочем, вернусь к своей биографии. Объехав почти весь мир, я никогда не считал себя заядлым путешественником, не пытался посчитать, сколько километров в общей сложности налетал и как часто бывал в той или иной стране. Для профессионального теннисиста любое путешествие – это командировка в жестком режиме. На экскурсии и романтику, как правило, времени не остается.

Моя первая заграничная поездка состоялась в декабре 1993 года. В составе команды из десяти человек, среди которых оказался Игорь Андреев, я отправился в Париж. Старшим нашей делегации назначили Вадима Исааковича Эпштейна, президента Федерации тенниса Московской области. В Шереметьево при регистрации на рейс кто-то из наших руководителей дал команду: «В багаж вещи не сдавать!» Дело в том, что тогда при полетах на Ил-86 это можно было сделать после посадки. Пришлось нам, юным теннисистам, словно челнокам с турецким трикотажем, по очереди спускаться из пассажирского салона в багажный отсек и размещать там свои баулы с обмундированием и ракетками.

На крытых грунтовых кортах где-то под Парижем я проиграл Николя Маю. Тому самому французу, который в 2010 году на Уимблдоне станет участником самого затяжного матча в истории тенниса[6]. В целом же от той поездки у меня сохранились смутные воспоминания. Кажется, мы поднимались на лифте на верхний этаж Эйфелевой башни, а на Марсовом поле я купил Борису Львовичу и его сыну Саше по красно-синему фанатскому шарфу «Пари Сен-Жермен». Не уверен только, что те шарфы до сих пор живы. Ведь в отличие от нашей, армейской семьи, Собкины болеют за красно-белый «Спартак».

Во Францию я вернулся в 1995 году, попав в число участников очень престижного турнира до 13 лет в Анси. До этого небольшого альпийского города на берегу одноименного озера рукой подать от Женевы, но мы с Борисом Львовичем по неопытности прилетели в Париж и ехали пять часов на поезде. Разместили нас в скромном общежитии. По-английски я в 13 лет совершенно не разговаривал и из других ребят общался только с одним словаком, который понимал некоторые русские слова. А вечерами мы гуляли с Борисом Львовичем по улицам и живописным набережным.

В то время в российском рейтинге по своему возрасту я стоял довольно высоко – третьим или четвертым, но на заграничных турнирах выступал неудачно, поскольку не был готов к ним психологически. Вот и в Анси занял лишь тридцатое место из тридцати двух. В финале же там встретились Робредо и Матье. Для нашего возраста они играли очень здорово.

Больше впечатлений у меня сохранилось от командных турниров. В 1996 году мы отправились в итальянское местечко Сан-Бенедетто на групповой этап командного чемпионата Европы до 14 лет. В сборную также попали Женя Смирнов, Дима Ситак, Филипп Мухометов и Митя Турсунов. Капитаном назначили Бориса Львовича, и в важнейшем матче с итальянцами он сделал ставку на Ситака, которого соперники не успели изучить. Тренер Димы заранее предупреждал, что с его подопечным следует быть построже. И когда у Ситака не пошла игра в третьем сете, обычно тактичный Борис Львович неожиданно пригрозил Диме, что в случае поражения его больше никогда не выпустят из родного Оренбурга. Представьте себе, что подумал в тот момент парень, впервые в жизни попавший в приличную гостиницу, где накрывали шведский стол с крабами и креветками. Испугавшись за собственное будущее, Дима с расширенными зрачками стремительно зашагал к победе.

Через несколько месяцев в Нагое на чемпионате мира Международной федерации тенниса (ITF) наша сборная в первом же круге уступила шведам и заняла лишь девятое место. Но мне удалось выиграть все четыре своих матча, в том числе у будущей девятой ракетки мира Йоахима Юханссона, который в нашей возрастной категории считался одним из лидеров. Непобедимым в Нагое остался и Энди Роддик, ставший семь лет спустя первой ракеткой мира. Правда, по игре на тот момент американец особенно ничем не выделялся. Ну разве что своеобразным движением при подаче.

На отборочном этапе чемпионата Европы в Англии в 1997 году мы выступали с Игорем Куницыным. Жили где-то под Лондоном и каждый вечер по-мальчишески азартно гоняли в футбол. В конце концов я поплатился за свою неаккуратность – получил на ноге синяк такого размера, что даже наступить на нее не мог. Борис Львович в тот вечер ушел на очередное собрание капитанов и до утра ничего не знал. Лишь во время разминки ему стало ясно, что победы в утешительном матче нам не видать. Пролежав двадцать минут у врача со льдом, я запомнил тот случай на всю жизнь. Это была та самая шишка, которую мне требовалось набить самостоятельно.

Свой первый юниорский турнир ITF до 18 лет я провел в апреле 1995 года, получив wild card в Сочи на Кубке Озерова. Мне тогда еще не исполнилось тринадцати, и это был большой аванс. Неудивительно, что, попав на будущего чемпиона Андрея Столярова, – а он старше меня на пять лет, – я проиграл со счетом 1:6, 1:6. В Сочи мы целую неделю жили в одном номере с Маратом Сафиным, – ему той весной помогал Борис Львович. Но общался я с Маратом не так много. Сказывалась разница в возрасте, да и в теннисном плане Сафин для меня выглядел просто недосягаемым. На тот момент у Марата уже вовсю разворачивалось принципиальное соперничество с Артемом Дерепаско, которому он, кстати, уступил в первом круге. Они сильно выделялись в России по своему возрасту.

Борис Львович уехал с Маратом в Москву, а я остался на тренировочных сборах, которые проводила наша федерация. И проявил там характер – затеял дискуссию с одним из тренеров, называвшим меня и других ребят ничего не понимающими в теннисе «чайниками». Борис Львович говорил, что именно за такие истории и не любит подобные сборы. А тот тренер через несколько лет вспоминал, как я в гордом одиночестве вступил с ним в спор.

В общей сложности в категории до 18 лет я сыграл 25 турниров ITF. Это сравнительно немного, хотя я регулярно принимал участие в различных внутрироссийских соревнованиях и выступал за сборную. К тому же турнир турниру рознь. Один игрок сорок раз вылетит в первом же круге, а другой, проведя такое же количество матчей, возьмет восемь титулов. Поэтому при планировании календаря мы с Борисом Львовичем не гнались за количеством турниров, а исходили из реальной нагрузки в течение конкретного отрезка времени. К любому турниру я старался подходить максимально подготовленным, и такой подход позволял грамотно строить тренировочный процесс.

Уже в то время Борис Львович придавал значение любым мелочам. Например, довольно часто он заставлял меня отдыхать днем. Это не было постоянной практикой, но порой сильно помогало выходить на корт в оптимальном состоянии. Ведь расписание матчей на одном и том же турнире в течение недели может выглядеть совершенно по-разному: допустим, сегодня ты играешь утром, а послезавтра – вечером. С годами я пришел к выводу, что молодому теннисисту крайне важно находиться под присмотром грамотного человека. В 18 лет у тебя появляется много соблазнов, становится тяжело держать себя в руках, и рядом необходим старший, который будет напоминать тебе, зачем ты приехал на турнир.

Нашей стратегической целью был выход на хороший профессиональный уровень. Тем не менее я и по юниорам порой добивался неплохих успехов. Например, в начале 1998 года выиграл турнир 2-й категории в Братиславе, где мы с Борисом Львовичем всю неделю ходили на корты пешком вдоль замерзших прудов. Турнир проходил в теннисном клубе Slavia Pravnik с тремя кортами и балконом. Директором там был отец Доминика Хрбаты, одного из лучших словацких игроков всех времен. Мне удалось хорошо приспособиться к сложному покрытию – ковру с песком, на котором часто разъезжались ноги. В финале я в двух сетах обыграл одного чеха, так и не пробившегося в профессионалы, а в четвертьфинале провел тяжелейший матч со словаком Каролем Беком, с которым встречался еще не раз. Спонсор Бека так сильно поддерживал его около корта, что порой даже выходил за рамки приличия. Но меня это не смущало, поскольку у нас сложились хорошие отношения с отцом Кароля.

В апреле 1998 года мы с Борисом Львовичем предприняли интересный азиатский вояж. Cначала оказались на Филиппинах. Добирались с пересадками, прилетели в Манилу поздно вечером, поужинали, легли спать. А ночью проснулись из-за того, что на весь гостиничный коридор гудел отборный русский мат. Оказалось, что в тот же отель заселились российские моряки, которые ждали свой корабль. За завтраком Борис Львович познакомился с капитаном, пригласил на стадион. Так у меня за тридевять земель неожиданно появилась группа поддержки, с помощью которой я дошел до полуфинала. Через несколько недель наши новые знакомые даже прислали мне домой сделанные с трибун фотографии.

Из Манилы мы полетели в Токио, где нам предоставили просто императорские условия – два одноместных номера где-то на сороковом этаже. Выступил я неудачно, зато ощутил вкус хорошей жизни. Шведский стол в гостиничном ресторане произвел на меня неизгладимое впечатление – крабы, лобстеры, сашими, суши. Я тогда понятия не имел об этих деликатесах, сразу набросился на них и через пару дней, после поражения во втором круге, получил внушение от Бориса Львовича. «Тебе бы только крабов навернуть в ресторане, об игре уже не думаешь», – сказал мне любимый тренер. Он быстро сменил гнев на милость, но у меня уже не осталось желания ковыряться в морепродуктах. Тем более что палочки я толком еще так и не освоил.

В юниорских турнирах Большого шлема я участвовал всего трижды. На Уимблдоне-1998, не имея понятия, как играть на траве, уступил хорошо подававшему словенцу Андрею Крачману. Потом на US Open проиграл в третьем круге Давиду Налбандяну, который уже в юности выглядел как взрослый мужчина и ходил почти с бородой. Зато в парном разряде мы вместе с Каролем Беком обыграли Роджера Федерера и Оливера Рохуса. Швейцарец, которого за год до этого я видел на зимнем чемпионате Европы, еще не производил на меня особого впечатления. Они с Рохусом были на год старше нас с Беком, считались фаворитами и легко выиграли первый сет. Но затем почему-то расслабились.

А в январе 1999 года мы с Борисом Львовичем впервые отправились в Австралию. По прилете выяснилось, что большой баул с нашей экипировкой потерялся где-то по дороге. При этом мы толком не понимали, где будем жить, так как сначала я заявился на юниорский турнир, проводившийся примерно в 50 км от Мельбурна. Пришлось просить, чтобы потерявшуюся сумку доставили в отель Hyatt, где жила наша попутчица Елена Макарова. А самим на следующее утро идти отовариваться в магазин, где за один австралийский доллар можно было купить все, что угодно – майки, шорты, носки. Сумка приехала через три дня, и я на всю жизнь запомнил, как приятно надевать свою родную форму. Несмотря на это недоразумение, сыграл я под Мельбурном неплохо – лишь в полуфинале проиграл датчанину Кристиану Плессу.

Еще более неожиданным для нас стал мой выход в финал Australian Open. Там меня поджидал все тот же Плесс. Есть теннисисты, которые на юниорском уровне добиваются серьезных достижений за счет раннего физического развития, действуя в чисто силовой манере. И датчанин – яркий тому пример. Не случайно на уровне ATP он не сумел пробиться даже в первый полтинник и сравнительно быстро сошел. Однако в молодости на моем фоне более атлетичный Плесс выглядел явно предпочтительнее. Чтобы разрушать его игру, мне не хватало скорости, силы и мышления, поэтому уступил я практически без шансов, хотя и с достойным счетом – 4:6, 3:6.

Из Мельбурна я возвращался домой, поднявшись на высшее в своей карьере 11-е место в рейтинге игроков до 18 лет. На этом история моих выступлений на юниорских турнирах практически завершилась. Постепенно я начал обгонять Андрея по результатам, и Борис Львович в большей степени стал ориентироваться на меня. Ну а старший брат начал потихоньку присматриваться к тренерской работе.

Когда мы с Борисом Львовичем уезжали на турниры, то во время тренировок на Ширяевке Андрею помогал Андрей Дмитриевич Халезов. Есть у Бориса Львовича такой знакомый. Своеобразный человек, он не изменял своему старенькому деревянному «Востоку», даже когда все уже играли композитными ракетками. Если Борис Львович по каким-то причинам отсутствовал, то Андрей Дмитриевич занимался с нами по его конспектам. А я делал все, чтобы он о них не забывал. Андрей Дмитриевич даже говорил, что со мной тренироваться нереально, потому что я каждые пять минут бегаю смотреть в специальную тетрадку.

Мой дебют в профессиональном теннисе пришелся на май 1998 года, когда мне выделили wild card на «фьючерсе» в Саратове. Он проходил в теннисном центре на 5-й Дачной улице, где я раньше играл детские турниры. В основном на тот 15-тысячник приехали наши российские ребята, а также игроки из Белоруссии, Украины, Узбекистана, Казахстана. Место было мне хорошо знакомо, некоторые соперники – тоже, но по поводу результата я иллюзий не питал. И сразу же в трех сетах проиграл сочинцу Денису Глазову, который старше меня на четыре года.

Именно на саратовском харде я формально заработал свои первые призовые – кажется, 176 долларов. Правда, деньги на турнирах мне доводилось получать и раньше. Например, в 1991 году на детском турнире в Ивано-Франковске, где мы познакомились с Игорем Куницыным, я занял 17-е место, за которое полагалось… 10 рублей. На что потратил тот червонец, уже не помню.

Из Саратова мы с Борисом Львовичем отправились в Самару на такой же 15-тысячник, где я тоже получил wild card. И там мне уже удалось показать результат – дойти до четвертьфинала. Сначала я обыграл Алексея Кедрюка из Казахстана, следом – Дениса Голованова, который тогда ездил по турнирам с Сергеем Пономаревым, хорошо знавшим Евгения Кафельникова. Молодой тренер Пономарев изо всех сил пытался завести Дениса, считавшегося очень талантливым парнем, и, пожалуй, немного перебарщивал. Но у меня в тот день хорошо шла игра. А затем я уступил Артему Дерепаско, который на тот момент был явно сильнее.

В Самаре я заработал не только 435 долларов, но и 4 рейтинговых очка. Почувствовав, что пробный камень на «фьючерсах» брошен удачно, мы снова переключились на юниорские турниры. А на «фьючерсы» я вернулся лишь через несколько месяцев, проиграв с августа по декабрь в Белоруссии, в Москве и во Флориде четыре матча подряд. Уровень моего мастерства постепенно рос, но в 16 лет еще не позволял регулярно побеждать на взрослых состязаниях более опытных и физически крепких турнирных бойцов.

Приоритеты при формировании календаря у нас с Борисом Львовичем оставались прежними. Мы старались не распылять финансы, совмещать «фьючерсы» с юниорскими состязаниями и по возможности ехать туда, где реально набирать рейтинговые очки. В апреле 1999 года мы отправились в Андижан и Наманган, где я в сумме выиграл три матча, в том числе у шведа Симона Аспелина, впоследствии известного парника, победившего на US Open–2007.

Борису Львовичу, который ранее консультировал нескольких узбекских теннисистов, были хорошо знакомы экзотические бытовые условия в Узбекистане. А на меня они произвели впечатление. Поразительно по тем временам смотрелись теннисные центры, которые строил Ислам Каримов – тогдашний президент Узбекистана и большой поклонник тенниса. В этих двухэтажных дворцах располагались гостиницы для игроков, в которых мы просыпались в семь утра под стук мячей и с балконов наблюдали за матчами будущих соперников. Валюту меняли на рынках. Периодически Борис Львович выдавал нам с Андреем по сто-двести долларов – довольно большие деньги для тех мест. Мы возвращались в гостиницу с пластиковыми пакетами, набитыми сумами[7], а в чайханах чувствовали себя королями, не стесняясь оставлять щедрые чаевые. Ведь потрясающие на вкус плов и лагман стоили для нас очень дешево.

Из Намангана я перебрался в Турцию на «сателлит». Турниров этой категории ITF сейчас не существует. «Сателлиты» проходили на теннисной периферии по особой формуле. Три недели – отборочные, четвертая – финальная, так называемый Masters, и именно за нее начислялись очки в рейтинг ATP. Сам я участвовал в «сателлите» лишь однажды, а вот Андрей не раз проводил по нескольку недель подряд в Греции, Египте, Индии и Турции.

На турецкой ривьере, – а играли мы на нескольких курортах в окрестностях Антальи, – в мае превосходные условия для занятий спортом. Летняя жара еще не наступила, в теннисных центрах по 40 кортов, тренируйся в свое удовольствие сколько хочешь. Только купаться для многих прохладно.

Тогда в Турции хорошо отдохнула моя мама. Я же тем временем много работал под руководством Бориса Львовича, да и выступил неплохо. Например, обыграл серьезного соперника – своего партнера по паре Вадима Куценко из Узбекистана, с которым к тому времени у меня сложились дружеские отношения. А затем вышел в финальную часть «сателлита» и набрал какие-то рейтинговые очки. Потом прошел квалификацию и один круг на 10-тысячнике в Венгрии, а между «фьючерсами» во Франции и Литве во втором раунде юниорского чемпионата Европы уступил своему старому приятелю Николя Маю. Это был мой последний турнир в категории до 18 лет. К тому времени я уже почти ощутил себя молодым профи.

Завершая рассказ о юниорском туре, нельзя не коснуться темы, о которой слышали все без исключения родители, чьи дети участвуют в официальных соревнованиях. Речь о так называемом «переписывании», то есть изменении документально подтвержденной даты рождения ребенка. Делается это для того, чтобы он имел возможность соревноваться с младшими детьми. Если старший из соперников родился в январе, а младший – в декабре, то разница в возрасте между ними может достигать почти двух лет, и на детских и юношеских турнирах это, конечно, ощутимо. К «переписанным» детям часто приходят быстрые успехи, а с ними – выгодные контракты, которые служат базой для дальнейшего прогресса, в частности, дают возможность нанять хорошего тренера. Хотя тот, безусловно, сразу же увидит, что ребенок побеждает сверстников за счет физической силы.

Тут, разумеется, возникает немало вопросов, прежде всего этического содержания. Но есть и другой важный момент, о котором многие почему-то забывают. На юниорских турнирах «переписывание» действительно может дать положительный эффект. Но если глобальной целью является удачная профессиональная карьера ребенка, то родительский подлог только навредит ему. Ведь привыкая соревноваться в тепличных условиях, молодой спортсмен быстро перестает прогрессировать.

Я, конечно, слышал о конкретных примерах «переписывания», причем не только в России, и порой речь шла об очень известных теннисистах. Однако, насколько мне известно, ни один такой случай не был подтвержден официально. Для меня подобные вещи абсолютно неприемлемы по моральным соображениям и лишены практического смысла, поскольку для молодого игрока, который стремится стать профессионалом, юниорский тур – всего лишь этап на пути к главной цели.

Первые шестнадцать месяцев выступлений на турнирах ITF можно считать предисловием моей профессиональной карьеры. А по-настоящему она началась в августе 1999 года на «фьючерсе» в Минске, проходившем на искусственной траве. Перед поездкой на тот 15-тысячник мы с Андреем готовились на похожем покрытии. На тренировках я попадал плохо, да и вообще ощущал какой-то внутренний дискомфорт, но в Минске вышел из ступора и уверенно дошел до финала. Там моим соперником оказался француз Микаэль Ллодра, левша на два года старше меня. Пока во время полуфинала с участием Микаэля я лежал на массажном столе, папа заметил кое-какие нюансы в его игре. Финал я отыграл очень чисто, заработав кроме первого профессионального титула около двух тысяч долларов, и домой вернулся в приподнятом настроении. На следующий день предстояло лететь в Самару, уже с Борисом Львовичем, но утром я увидел, что папа снова собирает свои вещи. Оказалось, что у Бориса Львовича умерла теща, и ему пришлось остаться дома.

Самарский «фьючерс» проходил на харде и, пожалуй, оказался еще более памятным, чем минский. Дело в том, что во втором круге я в первый и последний раз провел официальный матч против Андрея, причем из-за дождя нас отправили в зал. Получился ужасно тяжелый день для всей нашей семьи. Я победил – 6:4, 6:3, и папа после игры не смог сдержать слез, а потом сказал, что расплакался бы при любом результате. Ведь для него мы с Андреем были абсолютно равны.

В четвертьфинале моим соперником оказался Игорь Куницын, а в полуфинале – снова Ллодра, который, по слухам, уже купил билеты на самолет, вылетавший в Москву через несколько часов. В финале же я обыграл китайца Чжу Беньцяна. Он неплохо держал мяч в игре, но меня было уже не остановить. Кроме того, мы с Андреем победили в парном разряде, завоевав первый и последний совместный титул.

Из Самары я вылетел в Софию на свой первый «челленджер». К тому времени меня уже вызывали на сборы перед матчами Кубка Дэвиса, Шамиль Анвярович Тарпищев хотел, чтобы я получал более серьезную игровую практику, и попросил для меня wild card. На том 25-тысячнике мне опять пришлось приспосабливаться к смене покрытия, – на этот раз к грунту после харда. Неудивительно, что, впервые встретившись с соперником из третьей сотни, я в трех партиях проиграл. Но эта неудача не сильно расстроила меня, как и поражение в финале квалификации турнира ATP в Ташкенте. Опытный минчанин Александр Швец хорошенько поиздевался там надо мной резаными ударами. Зато в течение месяца я сделал большой шаг вперед – поднялся примерно на триста позиций по рейтинговой лестнице и оказался в топ-500.

В октябре 1999 года мы с Борисом Львовичем полетели в Великобританию на «фьючерсы». Первый из них проходил в Эдинбурге. Добирались туда с пересадкой, поскольку прямых рейсов из Москвы в Шотландию не оказалось. Эдинбург – потрясающий город, но его красота прошла мимо меня. Зато я близко познакомился с официальной гостиницей турнира, куда нас привезли из аэропорта. Она оказалась общежитием с удобствами на первом этаже и настолько маленькими номерами, что в них невозможно было поставить сумки рядом с кроватями. Пришлось прямо с вещами ехать в теннисный клуб, и в конце концов нам помогли снять комнату.

Тот эдинбургский 15-тысячник я выиграл, не отдав ни одной партии. Вот только призовые мне выписали в обычных британских фунтах, а чек в банке обналичили в шотландских. Вообще-то шотландские фунты в Великобритании – законное средство платежа, но в Англии их принимают со скрипом. Поэтому на следующей неделе в Лидсе мы расплачивались этими фунтами со скандалами.

Лидс больше запомнился мне не знаменитым замком XII века, который считается обязательным пунктом экскурсионных программ, а придорожным мотелем. Нам выделили одну комнату на третьем этаже, под самой треугольной крышей. Потолок низкий, а под ним – балка. Встать с кровати сразу в полный рост было нельзя, приходилось как-то выползать. Кровати были застелены подозрительной свежести простынями фиолетового цвета. Душ, раковина и унитаз – в одном помещении размером два на два метра. Повернуться невозможно, так что брился Борис Львович с открытой дверью. А я, еще совсем молодой путешественник, учился у тренера и этому мастерству.

В соседних номерах обосновались дорожные рабочие, занимавшиеся ремонтом шоссе. Настоящий английский пролетариат. Они с удовольствием поглощали по утрам свой традиционный завтрак – жареные сосиски с яичницей, но нам с Борисом Львовичем такая кухня уже наскучила. Поэтому мы заказывали в недорогом итальянском ресторане кальцоне, лазанью и домашний суп, ощущая себя настоящими британскими аристократами.

Несмотря на эти бытовые нюансы, сыграл я в Лидсе очень удачно. Во втором круге на тай-брейке в третьей партии одолел итальянца Игора Гауди, на тот момент – 169-ю ракетку мира. За победу над соперником с таким рейтингом тогда полагалось бонусное очко, и для меня это был очередной шаг вперед. Перед финалом возникла проблема – разболелся брюшной пресс. Пришлось натираться мазью, которая сильно жгла кожу. Но титул я взял уверенно.

Закончилось это путешествие во французском городке Ла-Рош-сюр-Йон под Нантом. Гостиница там была прекрасная, с белыми простынями и аппетитными десертами, которые нам помогал выбирать швейцарец Ив Аллегро, будущий партнер Федерера в парном разряде. Вот только я из-за усталости, накопившейся за две недели, проиграл свой первый же матч. Борису Львовичу оставалось лишь воскликнуть: «Ну почему, когда мы живем черт знает где и едим непонятно что, ты побеждаешь? А когда приезжаем в нормальное место, то сразу проигрываешь?»

Тогда у нас и появилась примета: живем паршиво – играем хорошо.

С’est la vie.

Мои минские, самарские и британские успехи не прошли мимо внимания нашей федерации тенниса. И в ноябре 1999 года меня поощрили ценной wild card в основную сетку Кубка Кремля. Сначала было очень приятно. Но потом меня довольно быстро обыграл чех Даниэль Вацек, и директор турнира Александр Волков заявил, что больше в Москве wild card по блату давать не будут.

Волкову я в свое время подражал, но его слова меня сильно задели. В рейтинге на тот момент я находился сравнительно низко, на 325-м месте, и, наверное, на ту wild card имелись другие достойные претенденты. В то же время ни о каком блате речи идти не могло. За последние месяцы я добился заметного прогресса, считался в России одним из самых перспективных молодых игроков. К тому же годом ранее на Кубке Кремля мне дали wild card в квалификацию. Таким образом, все положенные в таких случаях условия были выполнены.

Финишировал я в 1999 году четвертьфиналом «челленджера» в немецком Нюмбрехте. Там тоже не обошлось без wild card, которую мне дали при содействии Михаэля Коммандора. Был такой человек в команде Евгения Кафельникова, помогавший российским игрокам с оформлением шенгенских виз и другими организационными вопросами. Именно в Нюмбрехте я впервые обыграл соперника из топ-100 – Джеффа Таранго. Этот американец считался теннисистом талантливым, но довольно нестабильным, к тому же я хорошо изучил его манеру игры, работая болбоем на Кубке Кремля. Ковровое покрытие корта не подходило мне по отскоку. Но я заранее вставал в коридор, принимая косую вторую подачу Таранго, и победил его в трех партиях.

В целом тот сезон сложился для меня очень удачно. Я быстро учился противостоять на корте взрослым мужчинам, то есть решал самую сложную проблему, с которой сталкиваются новички, вступающие во взрослый теннис. Не испытывая боязни перед более старшими и опытными соперниками, с августа по ноябрь я поднялся в рейтинге примерно на пятьсот позиций, достигнув 286-го места. Но такого быстрого прогресса невозможно достигнуть без четкой организации тренировочного процесса и рационального планирования турнирного графика. Все это обеспечивал Борис Львович.

Заканчивался год подготовкой к новому сезону в Москве. ОФП мы с Андреем занимались в Сокольниках, на базе хоккейного «Спартака», которым тогда владел Гелани Товбулатов. Там были небольшой тренировочный зал и столовая, а по вторникам и четвергам за нами закрепили время на корте в зале на Ширяевке. Также мы ездили в школу «Олимпиец» на улицу Удальцова, где как раз открыли бассейн, и плавали несколько раз в неделю.

Сезон-2000 я начал в качестве новичка Кубка Дэвиса. Сборная встречалась в «Олимпийском» с бельгийцами, и мне доверили сыграть в воскресенье, когда все уже было решено. Победа над Оливье Рохусом подняла мою внутреннюю самооценку, но следующие недели в эмоциональном плане получились тяжелыми. Не обошлось и без приключений.

В феврале перед отъездом на очередную серию турниров я случайно узнал, что папе предстоит операция на сердце. Эту информацию от меня и Андрея тщательно скрывали. Мы думали, что папа лежит в больнице на обследовании, но проговорилась медсестра. Во время операции я находился в Шербуре, где впервые дошел до финала на «челленджере», уступив французу Жюльену Бутье. А вскоре попал в автомобильную аварию.

Вообще-то водить машину меня учил папа. Сам он лихачом не был, хотя в случае крайней необходимости ездил на грани фола. В детстве я с удовольствием воображал себя шофером. От кого-то из старших мне досталась тяжелая связка старых ключей, я садился с ней на диван и представлял, что отправляюсь куда-то очень далеко. Позже я стал ездить с папой в гараж на Мичуринском проспекте, где стояла перешедшая от дедушки по наследству 13-я модель «Лады» красного цвета. Та машина имела почти блатной номер У7007 МК, но часто ломалась, и папа обращался за помощью к своим знакомым, державшим автомастерскую.

В тот день все произошло неожиданно, как обычно и бывает в таких случаях. Я вез племянника на тренировку по улице Галушкина неподалеку от ВДНХ, сильно опаздывал и нажал на газ в тот момент, когда машина, ехавшая передо мной, начала разворачиваться. К счастью, никто серьезно не пострадал. Папе, конечно, звонить не следовало, но я зачем-то сообщил ему о своем подвиге. Хорошо еще, что у Бориса Львовича был знакомый, который занимался ремонтом машин. Мы загнали наш «жигуленок» к нему в гараж и отделались легким испугом. Для меня это стало очередным хорошим уроком, который запомнился надолго.

В апреле я много тренировался, закладывая базу для следующих месяцев. Сначала оказался в Малаге, где проходил матч Кубка Дэвиса против испанцев, который хозяева выиграли за явным преимуществом. Основная нагрузка снова легла на Кафельникова с Сафиным, а мы с Борисом Львовичем усиленно работали на тренировках. И вскоре это отразилось на результатах.

Из Малаги мы отправились в Касабланку на квалификацию турнира ATP Tour. Летели в маломестном самолете, почти кукурузнике, который при взлете сильно потряхивало, но для меня это оказалось хорошим предзнаменованием. Одержав три победы в отборочном турнире, в том числе две – за один день, я вышел в основную сетку, где провел отличный первый сет против испанца Фернандо Висенте. В Касабланке мы познакомились с одним из самых опытных супервайзеров ATP – шведом Томасом Карлбергом, с которым до сих пор сохраняем хорошие отношения. Томас наблюдал за той игрой и после моих ударов по восходящему мячу показывал Борису Львовичу большой палец. Правда, больше, чем на один сет, меня не хватило. К тому же Висенте находился в отличной форме и в конце недели взял титул.

В июне на двух «челленджерах» в Узбекистане я продолжил движение вверх. Сначала на харде в Фергане дошел до полуфинала, уступив Игорю Куницыну, а затем победил на грунте в Самарканде.

Самаркандский турнир выделялся по уровню организации. Отличный ресторан, гостиница на твердые четыре звезды, восточное гостеприимство. Все это отражалось на моем настроении в лучшую сторону. Правда, финал против норвежского левши Яна Фруде Андерсена проходил в условиях повышенных мер безопасности. В тот день достопримечательности Самарканда приезжал осмотреть Борис Николаевич Ельцин. К тому времени он уже сложил с себя президентские полномочия, но узбеки все равно полностью перекрыли движение. Не работала даже транспортная служба турнира, и на стадион, до которого было примерно 45 минут ходьбы, нам пришлось топать пешком.

Для теннисиста, которому предстоит ответственный матч, это, мягко говоря, сомнительное удовольствие. И Борис Львович, который взялся сопровождать Андерсена, рассказывал, как норвежец всю дорогу возмущался, что из-за приезда одного человека останавливается жизнь большого города. До теннисного центра Борис Николаевич, кстати, не доехал. Все-таки «челленджер» – не президентская категория. Финал же получился очень непростым. В третьем сете норвежец имел два матчбола, но я их каким-то чудом отыграл, победил и заработал 3600 долларов призовых. На церемонии награждения меня нарядили в халат и тюбетейку, которые до сих пор хранятся где-то у мамы, а потом посадили за праздничный стол. А 300 километров из Самарканда до Ташкента мы с Борисом Львовичем преодолели на обычном такси. Сомнительного вида водитель почему-то интересовался, сколько денег я выиграл. Но мы ему ничего не сказали.

Теннисный календарь очень плотно насыщен турнирами различного уровня. Поэтому составление хорошего турнирного графика для молодого игрока, который поднимается в рейтинге, подчас превращается в настоящую головоломку. Приходится учитывать массу факторов, которые противоречат друг другу. С одной стороны, хочется заработать максимум очков в определенный отрезок времени. С другой – опасно перегрузиться, поскольку это чревато травмами. Кроме того, твои результаты невозможно предсказать заранее, даже если ты находишься в хорошей форме. Да и вообще турнир турниру рознь. Cкажем, за успешное преодоление квалификации на турнире Большого шлема полагается примерно в три раза меньше очков, чем за победу на небольшом «челленджере». Зато ты получаешь неоценимый опыт соперничества с серьезными игроками, окунаешься в атмосферу самых престижных чемпионатов. Упускать такую возможность, как правило, не хочется.

Но пик формы не может длиться вечно. Поэтому, начиная с квалификации Roland Garros, на которую я заметно уставшим вылетел прямо из Ташкента, у меня произошел некоторый спад. Проиграв три матча подряд, мы с Борисом Львовичем приехали в Лондон готовиться к квалификации Уимблдона. Устроились в маленькой комнате в лондонском районе Хаммерсмит, и тут планы пришлось резко менять. Мне предложили wild card в основную сетку турнира в Хертогенбосе, которым владела компания Octagon.

Согласились мы практически без раздумий. Все-таки турнир ATP Tour – это не «челленджер». И гарантированное участие в таком состязании на тот момент для меня было важнее уимблдонской квалификации без ясных перспектив. К тому же путешествие из Лондона в голландскую глубинку заняло у нас ненамного больше времени, чем поездка от дома до Ширяевки в часы пик. После утренней тренировки я прямо в майке и шортах сел в самолет, а через час уже приземлился в Амстердаме. Еще примерно столько же заняла дорога из аэропорта Схипхол до самого Хертогенбоса. У гостиницы встретили Надю Петрову с ее мамой. Надежда Леонидовна, в прошлом – известная советская легкоатлетка-спринтер, уже успела изучить ближайшие окрестности и пригласила нас в свободное время пойти кормить козлов, которые паслись неподалеку. На что Борис Львович, посмотрев на меня и хитро прищурившись, ответил: «А вы думаете, что я каждый вечер чем-то другим занимаюсь?»

Качество травяных кортов в Хертогенбосе всегда оставляло желать лучшего. Тем не менее именно там мне удалось выиграть первый матч в основных сетках турниров ATP. Мой первый соперник, канадский сеточник-левша Даниэль Нестор, в будущем станет одним из самых известных долгожителей парного разряда и закончит свою карьеру лишь в 2018 году в возрасте 46 лет. Но в одиночке я уже тогда был не хуже его и победил в трех партиях.

Свое совершеннолетие я встретил дома в Раменках. А вскоре начались проблемы с гландами. Возможно, мой организм не сразу приспособился к постоянной смене климата и часовых поясов. Некоторые теннисисты привыкают к этому далеко не сразу. Во всяком случае, результат вернулся лишь на Кубке Кремля, где мне, несмотря на прошлогодние разговоры, снова дали wild card.

В первом круге я встречался с французом Фабрисом Санторо, который на тот момент входил в число 40 лучших в мире. Поскольку перед этим он выиграл пару на турнире в Тулузе, наш матч поставили на среду, и времени для тренировок у меня было достаточно. Очень талантливый Санторо при ударах с обеих сторон держал ракетку двумя руками и считался злым гением Марата Сафина. Он имел превосходное чувство мяча, но по большому счету представлял собой классического разрушителя. Есть в теннисе такие игроки, которые умело используют высокую скорость полета мяча после чужих ударов. Сам я в молодости с Санторо играл хорошо. Его резаки, после которых мяч стелился низко над кортом, не представляли для меня больших проблем. К тому же я старался сделать так, чтобы первым номером играл он сам. И, по совету Шамиля Анвяровича Тарпищева, не разводил Фабриса по углам, откуда ему было легче контратаковать, а больше посылал ему мяч в центр корта.

Следом я вышел на шведа Томаса Юханссона, победившего в 2002 году Сафина в финале Australian Open. Тут пришлось гораздо тяжелее, полыхали эмоции. Но Борис Львович дал мне верную установку – подавать в первый квадрат как можно более косо. Это и помогло вытянуть тай-брейк в третьей партии.

Ну а дальше меня ждал четвертьфинал против Марка Россе, которому я не раз подавал мячи, будучи болбоем. Сейчас швейцарца можно встретить в пресс-центрах крупных турниров в качестве телекомментатора, а раньше он считался знаковой фигурой для Кубка Кремля. В Москве Россе побеждал дважды подряд. Это был большой чемпион в прямом смысле этого слова – ростом более двух метров, с колотушкой справа. Порой на корте у Марка сдавали нервы. Правда, к России он всегда относился хорошо.

Игру Россе мне удалось изучить вдоль и поперек, но, как говорится, век живи – век учись. Я взял первый сет и хорошо играл во втором, когда в игре наступила пауза. При счете «ровно» Марк упал на ровном месте. Народ, естественно, ахнул. К корту из VIP-ложи спустился директор турнира Александр Волков, а у меня перед глазами уже стоял полуфинал против Евгения Кафельникова, до которого, казалось, рукой подать. Закончилось же все по классическому для подобных случаев сценарию. Россе еще немного полежал, а потом спокойно встал и дважды взял мою подачу. В третьем же сете мы шли вровень, но тай-брейк для меня сложился неудачно. Было жутко обидно, ведь о подобных фокусах опытных игроков меня не раз предупреждали. Впрочем, даром для меня та неудача не прошла. И когда четыре года спустя судьба снова свела нас с Россе на Кубке Кремля, я вернул ему должок.

В ноябре поступило неожиданное приглашение сыграть в Стокгольме. Морально я уже завершил сезон, но отказаться не мог. В то время любое выступление в основной сетке турнира подобного уровня было связано с приобретением необходимого опыта.

В первое же утро нашего пребывания перед выездом из официального отеля на стадион Борис Львович обратил мое внимание на мужчину, зашедшего в автобус одним из последних. «Какой-то беспородный швед», – пошутил я. А затем, присмотревшись, узнал в этом человеке Стефана Эдберга, у которого брал автограф на выходе из «Олимпийского» во время финала Кубка Дэвиса в 1994 году. Кумир моего детства, одетый стильно, но не броско, Эдберг поздоровался с каждым пассажиром и сел неподалеку. Я подумал, что это – счастливый знак. Но на следующий день впервые проиграл на турнирах ATP еще совсем молодому Роджеру Федереру.

2000 год я начинал на 286-м месте в рейтинге, а закончил на 113-м. Таким образом, всего за два сезона мне удалось пройти путь от финала юниорского Australian Open почти до первой сотни рейтинга ATP. Все больше старожилов тура считали меня новичком, с которым нужно считаться. Ну а сам я получал настоящее наслаждение от моей спортивной жизни, не обращал внимания на мелочи, которые в молодости не имеют никакого значения, и верил, что все еще только начинается.

В 2001 году я провел свой первый полный сезон на уровне ATP Tour. Интересное было время! Знакомства с новыми людьми, большими турнирами, комфортабельными отелями. Месяцы свежих, еще не замыленных ощущений. А начиналось все с Таиланда. С этой страной впоследствии у меня было связано много добрых воспоминаний. Ведь там я нашел хороших друзей.

Сначала предсезонный сбор мы планировали в Израиле. Туда собиралась сборная Узбекистана, с которой на тот момент работал Олег Борисович Мосяков. Кроме того, у Бориса Львовича сложились хорошие отношения с основателем Кубка Кремля Сассоном Какшури, владевшим отелем в Эйлате. Однако в Израиле возобновился вооруженный конфликт, и планы пришлось менять. Подумав, выбрали Таиланд. Со мной, Андреем и Борисом Львовичем полетели папа с мамой, Юля, с которой я к тому времени уже встречался, и две знакомые теннисистки – Татьяна Панова и Елена Воропаева.

Двадцать лет назад Паттайя выглядела совсем не так, как сейчас. Курорт только развивался, и гостиница Siam Bayshore Resort стояла на отшибе в гордом одиночестве. Зато уже тогда на ее территории были шесть кортов с жестким покрытием, бассейн, маленький тренажерный зал и зеленая лужайка, на которой мы занимались ОФП. Одновременно в том отеле отдыхала одна очень веселая компания. Золотая русская молодежь целыми днями играла в карты у бассейна, щеголяя перед нами наколками с надписями «не буди, я устал» и «работать не буду». А мы, морально устойчивые спортсмены, тем временем отрабатывали жесткий тренировочный план, порой забывая, что нагрузки на жаре при высокой влажности воздуха чреваты не самыми приятными последствиями.

Сбор прошел удачно. Лишь в самом конце получилась не очень красивая история. Друзья-узбекистанцы, которые заключали договор с отелем и по отношению к нам считались принимающей стороной, попытались заработать на нас примерно третью часть от реальной стоимости номеров. Когда это случайно выяснилось, папа сильно возмутился. В итоге мы сошлись на цене, которая всех устраивала и, кажется, даже толком не поругались. Но больше сборы вместе не проводили.

Перед самым отъездом из Паттайи на турнир в Ченнай я сильно отравился. Но несмотря на это, одержал свою первую победу над игроком из двадцатки – аргентинским левшой Франко Скильяри, который годом ранее дошел до полуфинала на Roland Garros. Правда, три сета против такого соперника дались мне тяжело, да и отравление еще сказывалось. Поэтому во втором круге я уступил менее чем за час.

Индия – увлекательная страна с богатыми теннисными традициями. Но в первый раз я этого не почувствовал. На центральный корт, куда народ еще с горем пополам ходил, меня не ставили, да и к индийской кухне у меня еще не было такого трепетного отношения, как сейчас. А еще тяжелое впечатление производила разница между богатыми и бедными. Из крутого отеля, в котором жили игроки, нас возили через весь город. И меня поражали грязь, тяжелые запахи, изможденные лица женщин, стиравших одежду прямо на тротуарах. Сейчас такой экзотике я уже не удивляюсь, но тогда она произвела глубокое впечатление. Из гостиницы гулять я практически не выходил, воду пил только из бутылок, а питался в отеле или в крайнем случае на стадионе.

Совсем другое дело – приветливый Мельбурн, где мы снова объединились с Борисом Львовичем, который встречал Новый год в Москве. Лететь туда, конечно, очень далеко. Зато Мельбурн не такой крупный мегаполис, как другие города, в которых проводятся турниры Большого шлема. Центр там очень компактный, все находится неподалеку, с транспортом нет проблем, а в крайнем случае и пешком можно дойти. Не случайно со временем мы с Борисом Львовичем стали получать шенгенские визы в немецком консульстве, расположенном не очень далеко от знаменитого вокзала Flinders Street. Да и погода, несмотря на частую жару, в Мельбурне на мой вкус приятнее, чем, например, в Лондоне, где во время Уимблдона часто идут дожди. А еще Australian Open – это очень современный теннисный стадион Melbourne Park. В 2001 году внутренние помещения там были отделаны еще не так круто, как сейчас, зато турнир уже имел два корта с раздвижными крышами.

Свой первый матч на турнирах Большого шлема я выиграл у испанца Якобо Диаса, которого неплохо знал. Потом был очень тяжелый поединок с аргентинцем Мариано Сабалетой. Мне удалось переломить ситуацию в конце второй партии, но победа далась ценой больших усилий, и к следующей встрече с экспансивным австралийцем румынского происхождения Эндрю Илие я восстановиться не успел. К тому же в тот день была невероятная жара. Покрытие корта разогрелось до такой степени, что я впервые в жизни ощущал это ступнями через кроссовки и носки. В раздевалку вернулся абсолютно без сил, красный как рак. Мимо в кресле-каталке провезли немца Дэвида Приношила, которого во второй партии встречи с Андре Агасси хватил тепловой удар. А через пару минут бодрой походкой вошел американец, на которого мельбурнская душегубка никак не повлияла. В свои 30 лет Агасси находился в безупречной физической форме и не случайно второй год подряд выиграл Australian Open.

Пройдя два круга на своем дебютном мэйджоре, я поднялся в рейтинге на 93-е место, то есть впервые пробился в первую сотню. Но не скажу, что мы с Борисом Львовичем акцентировали на этом свое внимание. Особо ярких побед у меня не было. Но не было и головокружения от успехов.

Следующий турнир, в Копенгагене, проводился в камерной, комфортной для меня обстановке. И наглядно продемонстрировал, как сильно я прибавил в игре по сравнению с датчанином Кристианом Плессом, который два года назад победил меня в финале юниорского Открытого чемпионата Австралии. Окрепнув физически, я стал легко справляться со скоростью Плесса, по-прежнему игравшего в силовой, но примитивный теннис. А затем впервые на турнирах ATP вышел в полуфинал, одолев шведского ветерана Магнуса Густафссона, который при ударе справа использовал своеобразную технику с очень длинным замахом.

Из тихой датской столицы мы с Борисом Львовичем в первый и последний раз предприняли февральский вояж в американский Мемфис, город с богатой музыкальной историей. После Копенгагена я был выжатым как лимон, но все-таки смог выиграть два тай-брейка из трех у нынешнего руководителя ATP Андреа Гауденци. Этот итальянец, который в лучшие для себя годы доставлял немало проблем Евгению Кафельникову, совсем не производил впечатления человека, способного в будущем возглавить мужской теннис. Тогда он был горячим, эмоциональным парнем, и после одного сумасшедшего розыгрыша, по ходу которого мы долго кидали друг другу полусвечи, шутя, показал ракеткой неприличный жест. За это Гауденци решили наказать. Он даже попросил меня подписать бумагу, где говорилось, что по отношению ко мне ничего обидного не совершил, но все равно заработал сумасшедший по тем временам штраф в 2000 долларов. А я, оставшись совсем без сил, проиграл во втором круге.

Вечером после поражения можно было улететь в Москву, но мне еще требовалось сдать допинг-тест и обналичить в банке чек с призовыми. Поэтому мы с Борисом Львовичем решили попытать счастья на турнире в Сан-Хосе. Матчи основной сетки там проходили на ледовой арене клуба НХЛ «Сан-Хосе Шаркс», а квалификация – в другом зале, обыкновенном ангаре. Там я из-за усталости и проиграл первый же матч, после чего с чистой совестью, проведя все турниры, на которые был заявлен, вернулся домой.

В середине весны мне впервые в жизни трижды в течение месяца пришлось менять покрытие. Сначала, чтобы получше освоиться на земляных кортах, я провел один матч в итальянской Барлетте на «челленджере», который многие до сих пор часто используют в процессе подготовки к грунтовому сезону. Потом был четвертьфинал Кубка Дэвиса в шведском Мальме, где мне в зале под крышей довелось дебютировать в качестве основного игрока сборной. Оттуда я вылетел в Эшторил, снова на грунт. Но против такого соперника, как словак Доминик Хрбаты, в сложившейся ситуации шансов не имел. Зато неделей позднее в Монте-Карло удачно дебютировал на турнирах категории Masters 1000[8].

В Монако расположен европейский офис ATP. Это отличное место, где многие теннисисты часто тренируются или имеют постоянное жилье. Я, кстати, в свое время тоже думал о том, чтобы приобрести там апартаменты, но как-то не сложилось. Погода в апреле на Лазурном Берегу переменчивая, зато турнир всегда организован на ура. Десять минут ходьбы до кортов, много знакомых, хорошая посещаемость. В официальном отеле проводится веселый вечер для игроков с шутливыми пародиями, порой на грани фола. Особенно яркие артистические способности там демонстрирует Новак Джокович.

В грунтовый сезон я всегда входил довольно тяжело. Но лучший результат в Монако показал именно в 2001 году, когда в финале квалификации на тай-брейке в третьей партии дожал сильного аргентинского грунтовика Агустина Кальери. На следующее утро, уже на центральном корте Monte-Carlo Country Club, мне на одном дыхании удалось обыграть известного немца Николаса Кифера, который во второй партии не смог взять хотя бы один гейм. А со шведом Йонасом Бьоркманом мы обменялись «сухими» сетами, причем решающий остался за мной. Финишировал же я в 1/8 финала встречей с испанцем Альберто Мартином. Мне казалось, что есть неплохие шансы, но он очень чисто меня переиграл.

Через неделю в Барселоне по окончании сумасшедшего матча с будущим олимпийским чемпионом чилийцем Николасом Массу я впервые столкнулся с серьезными проблемами при сдаче допинг-теста. Провел на корте два с половиной часа, а потом примерно столько же без малейшего эффекта вливал в себя одну бутылку воды за другой. Пока я мучился, Борис Львович от бессилия возмущался, почему честный спортсмен, которому уже давно надо отдыхать, должен целый вечер заниматься подобными водными процедурами. Сейчас, конечно, вспоминать эту историю смешно, но надо учитывать, что в то время тема допинг-контроля еще не вышла на первый план.

Оставшаяся часть весеннего грунтового сезона мне не удалась. На Мальорке я выбыл в первом круге основной сетки, в Риме не прошел квалификацию, а на Roland Garros, после недельной передышки в Москве, проиграл на самом старте.

Моему первому Уимблдону предшествовали два традиционных травяных турнира. Сначала я попробовал свои силы в Queen’s Club, расположенном в западной части Лондона. Это один из старейших теннисных турниров, который проводится с конца XIX века, его сопровождает типично английская атмосфера. За всю карьеру я играл там всего трижды, и в тот раз сразу попал на Энди Роддика, которого, на удивление многим, победил.

Роддика я старше всего на два месяца и по занятному совпадению как раз на два месяца раньше вошел в первую сотню. Однако в остальном между нами была масса различий. Взять хотя бы стиль игры. У Энди она всегда строилась на мощной подаче за 200 км/ч, а я действовал в комбинационной манере. После того как в марте 2001 года в Майами Роддик обыграл Пита Сампраса, американская пресса быстро сделала из него восходящую звезду, едва ли не главную надежду нового поколения. Я, разумеется, к тому времени тоже успел кое-чего добиться, но такого внимания не привлекал. Поэтому обыграть Роддика мне очень хотелось.

Энди вышел на центральный корт, стараясь всячески продемонстрировать мне свою напускную уверенность. Она прямо-таки выпирала из него. С первого же удара на разминке Роддик, кстати будущий трехкратный чемпион этого турнира, начал лупить по мячу со всей силы. Именно так обычно поступал Андре Агасси, но меня эта психологическая атака нисколько не смутила, ведь мы с Борисом Львовичем разработали нехитрую, но достаточно эффективную тактику. После подачи Роддика мне требовалось просто попасть в корт, а там уже смотреть по ситуации. И этот простейший план сработал! Практически весь матч я принимал обычными подставками, завязывал розыгрыши и часто брал в них верх. А свою подачу разыгрывал просто идеально, не позволив Энди заработать хотя бы один брейк-пойнт. Уступив первую партию, Роддик явно задергался и даже начал передразнивать мои простые движения на приеме. Однако на меня этот театр никакого впечатления не произвел. Наша молодежная разборка завершилась всего за час с небольшим в двух партиях.

Это была очередная хорошая победа. Поэтому хотя в Queen’s Club и неделей позже в Ноттингеме дальше второго круга мне пройти не удалось, перед Уимблдоном я чувствовал себя неплохо. А когда узнал, что в первом же круге буду играть с прошлогодним полуфиналистом Владимиром Волчковым, абсолютно не испугался.

Манера игры Володи была мне известна заранее. На траве он умело использовал свои резкие плоские удары, но в тот день слишком часто грешил двойными ошибками. Затем я прошел двух французов – Энтони Дюпюи и хорошо знакомого мне Фабриса Санторо. Состояние внутреннего комфорта, которое я ощущал в Лондоне, понимая, что в любом случае ничего не теряю, положительно отражалось на моей игре. Кстати, в тот год мы с Борисом Львовичем еще не очень хорошо знали бытовые тонкости Уимблдона, и жили далеко от стадиона – в отеле Crown Plaza, расположенном в окрестностях Букингемского дворца. По ходу дела появился победный ритуал – каждый вечер я ходил ужинать в один и тот же ресторанчик, где заказывал котлеты по-киевски.

Закончился турнир для меня в четвертом круге встречей с австралийцем Патриком Рафтером. Через несколько месяцев он завершил карьеру, но на Уимблдоне второй год подряд дошел до финала. Первый сет сложился для меня фантастически удачно. У меня получалось все, что я замышлял. Рафтер даже шутил на пресс-конференции, что перед началом второго сета он уже собирался заказывать билеты на самолет. Но затем прицел у меня сбился, и опытнейший соперник взял верх. В финале Патрик проиграл Горану Иванишевичу, а я, оказавшись на том Уимблдоне самым молодым участником четвертого круга, смотрел этот матч дома, уже вручив маме подарок – швейцарские часы, купленные в Duty Free аэропорта Хитроу.

Рафтер стал не единственной суперзвездой, с которой мне довелось иметь дело в 2001 году. Через два месяца, в третьем круге US Open, я в первый и последний раз сыграл с еще более великим чемпионом – Питом Сампрасом.

Американцу, как вы уже знаете, я подавал мячи в его встрече с Андреем Чесноковым в финале Кубка Дэвиса–1995. В годы моего становления Пит был явным лидером. Слева он играл одной рукой, хотя ни Борис Львович, ни тренеры, с которыми мне доводилось работать до него, мое внимание на технике Сампраса не акцентировали. Да и вообще манера выполнения бекхенда у меня была иная.

В молодости меня не покидало ощущение, что за счет грамотной тактики я способен если не переиграть практически любого соперника, то, по крайней мере, завязать серьезную борьбу, нащупав у него слабые места. У Пита таким местом, как казалось нам с Борисом Львовичем, да и не только нам, был удар слева. Все знали, что справа Сампрас обладает неотразимым атакующим ударом, и игру против него надо строить через бекхенд. Я так и делал, но вскоре выяснилось, что все мои надежды напрасны.

В некоторой степени сказалось отсутствие опыта игры на больших стадионах. В тот день меня просто подавили размеры корта имени Артура Эша – огромной главной арены Национального теннисного центра. На дне этой необъятной чаши я просто утонул. Но и Сампрас был очень хорош. В тактическом плане он провел безупречный матч. Со стороны все выглядело просто. Раз за разом Пит резаным ударом скидывал мне мяч на хавкорт под лево, успевая занять выгодную позицию у сетки. А я, теряясь от своего бессилия, не мог ничего предпринять. В общем, это был настоящий урок мастерства. Не прошло и полутора часов, как Сампрас победил в трех партиях, не позволив мне заработать хотя бы один брейк-пойнт. Хотя сам выход в третий круг US Open был для меня приличным результатом.

Неудачно выступив в сентябре в Ташкенте, я закончил сезон двумя поражениями от еще одной экс-первой ракетки мира – Евгения Кафельникова. Сначала – в первом круге Кубка Кремля, затем – во втором круге St. Petersburg Open.

В Москве Женя обыграл меня на классе, практически без вариантов. И мне было довольно обидно, поскольку за год до этого я сыграл дома очень хорошо. После той встречи в газетах приводились слова Кафельникова, который вроде бы сделал мне комплимент и заявил, что, если я буду прогрессировать такими темпами, скоро стану грозой для теннисной элиты. Однако подойти и спросить, что Женя думает по тому или иному поводу, мне было не очень удобно. На тот момент сильно сказывалась восьмилетняя разница в возрасте: фактически мы представляли два разных поколения, каждый из нас имел свою команду и находился на своей волне. Все наше общение шло на уровне «привет» – «пока», хотя с Сергеем Пономаревым, другом Кафельникова, который был старше его на два года, мы общались хорошо, и порой он делился со мной полезными мыслями.

В Питере же вышло иначе. Тогда St. Petersburg Open еще проходил в Спортивно-концертном комплексе (СКК). Этот большой зал по размерам напоминал «Олимпийский», только зона отдыха и ресторан для игроков там находились не на самой арене, а под трибунами. Перед игрой Александр Метревели, который комментировал турнир по «НТВ Плюс», спросил меня: «Мы сегодня снова увидим на корте маленького мальчика?» Его интересовало, готов ли я уже по-настоящему дать бой игроку первой десятки.

Вопрос Метревели задел мое самолюбие, и на корт я вышел хорошо мотивированным. Выиграл первый сет на тай-брейке, на матчболе во второй партии рванулся к сетке, но Женя добежал до мяча и обвел меня справа по линии. Третий сет тоже получился упорным, но и он остался за Кафельниковым. Закончился этот триллер при заполненных трибунах СКК около одиннадцати вечера, причем затем мне пришлось еще и играть пару с Андреем Столяровым.

В целом от того сезона у меня сохранились положительные воспоминания. Четвертый круг на первом Уимблдоне – результат, которым можно было гордиться. Одновременно я учился извлекать пользу из неудач. Поражения от больших соперников помогали лучше понимать цели, к которым следует стремиться на данном этапе. У меня и в детстве почти отсутствовало какое-то романтическое теннисное начало, поскольку рядом находились одни реалисты. А теперь я тем более не видел смысла заглядывать слишком далеко, поскольку понимал, какую огромную работу требуется проделать, прежде чем думать о первой десятке.

К тому же человек предполагает, а Бог располагает. Завершая сезон-2001, я не мог знать, как сильно изменится моя жизнь спустя считаные месяцы.

В биографии любого человека находится хотя бы один короткий отрезок, который предельно насыщен важнейшими событиями. Точно предсказать его начало вы зачастую не можете. Но значение этого отрезка настолько велико, что именно с ним у многих людей ассоциируется вся ваша судьба.

Для меня такой период наступил во второй половине 2002 года. Для его характеристики невозможно подобрать одно слово. Радость от первой большой победы. Поучительная история, которая, по идее, могла стоить мне всей карьеры. Горечь от безвременной, невосполнимой утраты. И, наконец, неожиданный триумф. Все это было спрессовано в двадцать недель. А предшествовали им полгода турнирной жизни, которой обычно живет молодой теннисист, стремящийся не только закрепиться на достигнутых рубежах в первой сотне мирового рейтинга, но и сделать очередной шаг вперед.

Первые месяцы сезона сложились для меня неудачно. В какой-то степени сказался так называемый фактор второго года, с которым сталкивались практически все теннисисты, попавшие в топ-100. Ты вроде бы достиг нового уровня, но теперь его приходится подтверждать. А это связано с дополнительным психологическим давлением. Одновременно у тебя растут амбиции. Ты хочешь добиться большего, причем как можно скорее, и ментально попадаешь в замкнутый круг, из которого не сразу находишь выход. У меня похожее состояние длилось несколько месяцев. К тому же в марте возникли проблемы с поясницей, которую требовалось подлечить.

Все это и привело к тому, что мои скромные достижения с января по май ограничились четырьмя турнирами. Я преодолел один круг в Окленде, два – на Australian Open, где отдал все три сета Марату Сафину, и доходил до полуфиналов на грунте в Касабланке и Мюнхене. Правда, особняком стоял еще один небольшой грунтовый турнир – в Хьюстоне, где больше мне выступать не довелось.

Там я впервые встретился с Андре Агасси. Американец – знаковая фигура для тенниса и ярчайшая личность. Во многом благодаря ему наш вид спорта сильно изменился, стал более прибыльным. Во времена моего детства в прессе много говорили об имидже Агасси, его широких шортах, форме кислотных цветов, выходках на корте и любовных похождениях. А сенсационная победа Агасси над асом подачи Гораном Иванишевичем в финале Уимблдона 1992 года выглядела просто феноменальной. Несколько лет назад я с интересом прочитал невероятно откровенную автобиографию Андре, которому было о чем рассказать. Он старше меня на 12 лет, и на турнирах мы пересекаемся редко, но при встречах всегда перекидываемся парой фраз.

К моменту нашей встречи в Хьюстоне Агасси стоял в рейтинге десятым. Перед этим в финале турнира в Майами он обыграл набиравшего силу Роджера Федерера, но в нашем матче почему-то очень неудачно принимал слева. Это и сыграло со мной злую шутку, когда в третьем сете Андре, проигрывая 3:4, заработал брейк-пойнт. Я, конечно, подал Агасси под левую руку, а он будто того и ждал – забежал далеко под право и нанес удар такой силы и точности, что мне оставалось проводить мяч глазами. В матчах с участием теннисистов экстра-класса подобные розыгрыши случаются достаточно часто. Своих шансов упускать нельзя.

С началом травяной серии я стал прибавлять. В Галле взял два сета всухую, проиграв в четвертьфинале Федереру. А в Хертогенбосе записал на свой счет еще одну «баранку», и лишь на тай-брейке в третьем сете проиграл во втором круге первой ракетке мира австралийцу Ллейтону Хьюитту. Но главным успехом за полгода для меня стал второй подряд выход в 1/8 финала на Уимблдоне. Там я во втором круге вытянул тяжелейший пятисетовый поединок с будущим чемпионом Roland Garros аргентинцем Гастоном Гаудио, потом одолел француза Николя Эскюде и снова вышел на Хьюитта.

Журналисты называли Ллейтона теннисным бультерьером, и это весьма точное сравнение, поскольку цепкости ему было не занимать. Хьюитта отличали сумасшедшая эмоциональность, бешеный настрой буквально на каждый розыгрыш. Многих это раздражало, но мне всегда импонировала страстность австралийца, абсолютно преданного теннису человека. Правда, энергозатратность стиля, который исповедовал Хьюитт, стала причиной того, что вторую половину своей карьеры он провел за пределами первой десятки. Ведь даже у такого бойца силы и здоровье не беспредельны.

В финале того Уимблдона Хьюитт встречался с аргентинцем Давидом Налбандяном, другим игроком задней линии. Этот матч называли самым скучным финалом за всю историю турнира, но я не думаю, что подобная оценка была в полной мере справедлива. В теннисном плане там было на что посмотреть. Хьюитт умело использовал быстроту своих ног, умение рано встречать мяч, неплохую игру с лета. И прекрасно чувствовал себя на лондонской траве, которая в начале 2000-х буквально с каждым годом становилась все медленнее.

Я же тем временем вернулся на грунт и через две недели в Штутгарте выиграл свой первый титул на турнирах ATP. Безусловно, в какой-то степени та победа стала неожиданной, хотя я чувствовал, что уровень моей игры объективно растет. Да и опыт борьбы с конкретными соперниками постепенно накапливался.

В Штутгарте зарядили сильные дожди, мою встречу первого круга с марокканцем Хишамом Арази отменяли три дня подряд, и в четверг мне пришлось играть два матча. Правда, когда тебе двадцать лет и ты полон сил, в этом нет ничего страшного. Более того, перед второй игрой некогда волноваться. Не без труда одолев Арази в трех сетах и немного переведя дух, я отправился играть с Николасом Лапентти, в свое время входившим в первую десятку. Правда, на тот момент эквадорец уже миновал пик своей достаточно скоротечной карьеры, да и вторая подача у него была откровенно слабой. Таким образом, я уже в третий раз за четыре месяца вышел на марокканца Юнеса Эль-Айнауи, которому проигрывал в Касабланке и Мюнхене. Но в Штутгарте мы с Борисом Львовичем решили пойти на эксперимент: немного изменили мою тактику и на удачу запретили Андрею бриться. Благодаря этому я одержал самую быструю победу за всю неделю, ни разу не потеряв свою подачу.

Зато полуфинал против немца Ларса Бургсмюллера вышел совсем иным. Его тренировал мой менеджер Дирк Хордофф, поэтому мы были неплохо знакомы. Ларс не имел каких-то откровенных козырей и не хватал звезд с неба. Но в тот год он выступал особенно удачно, завоевал свой единственный титул в Копенгагене, а в Штутгарте во втором круге взял два тай-брейка у самого Густаво Куэртена. Сражались мы до последнего патрона. Бургсмюллер стоял за пределами топ-100, ничего не терял и предложил мне остроатакующий теннис на встречных курсах. Публика была на стороне Ларса. Тем не менее за два с лишним часа мне удалось сломить его сопротивление.

Утром 21 июля, в день финала против аргентинца Гильермо Каньяса, я не ощущал ни особой усталости, ни запредельного волнения. Мысли в голове крутились разные. Например, я знал, что кроме 38 тысяч долларов призовых на кону стоит «Мерседес», а в моем возрасте это был хороший стимул.

Каньяс не считался классическим аргентинским спецом игры на задней линии. Он умел атаковать, да и подавал неплохо. Из-за травм и допинговой дисквалификации, которая последовала через несколько лет, карьера Гильермо развивалась по синусоиде, и лето 2002 года можно считать одной из ее вершин. За полтора месяца до нашей встречи Каньяс впервые дошел до четвертьфинала Roland Garros, обыграв Ллейтона Хьюитта. А через две недели после Штутгарта он завоевал свой самый престижный титул в Торонто, где одолел четырех соперников из топ-10 – молодого Роджера Федерера, Евгения Кафельникова, Марата Сафина и Томми Хааса, а в финале – Энди Роддика. Короче говоря, Гильермо находился в хорошей форме.

Финал получился тяжелейшим. Достаточно сказать, что мне лишь второй раз в жизни пришлось играть пятый сет. С точки зрения опыта, конечно, я был Каньясу не ровня, но и мальчиком для битья себя не чувствовал. К тому же мое бешеное желание победить уже подкреплялось определенными возможностями. В первой партии все решил мой единственный брейк при счете 4:3. Второй и третий сет остались за Каньясом, потом я догнал его, а в пятой партии Гильермо повел – 4:1 – и вскоре начал осторожничать, ожидая моих ошибок. Это мне и помогло. Больше я не отдал ни одного гейма и закончил дело со второго матчбола. После Борис Львович сказал, что в конце финала по уровню игры мне удалось выйти на уровень первой десятки.

На церемонии награждения организаторы выкатили на корт купированный кабриолет класса CLK. Он стоил 61 тысячу евро, но тогда не до конца соответствовал моим представлениям о прекрасном. Умные люди советовали мне продать эту машину, но я, разумеется, поступил по-своему. Выбрал джип модели ML, который был дешевле тысяч на 15, а в Москве добавил 10 тысяч за растаможку. Забирал я свое счастье в салоне на Волгоградском проспекте через несколько недель. Впервые сесть за руль такой машины и проехать по Третьему кольцу было незабываемо.

На следующий турнир в Сопот ко мне на радостях прилетели родители. Но в четвертьфинале против венгра Аттилы Шаволта, продолжавшемся более трех часов, у меня кончился бензин. Рауза Мухамеджановна Исланова, приехавшая в Сопот с шестнадцатилетней Динарой, сказала папе: «Забирайте его отсюда поскорее и везите отдыхать». Мы и уехали, а Динара выиграла свой первый титул на турнирах Женской теннисной ассоциации (WTA), начав с квалификации.

Вернувшись в Москву, мы захотели отметить мой первый титул. Но не заказывать большой банкет, а немного посидеть с родными и людьми, которые имели к этому успеху прямое отношение – Борисом Львовичем, Олегом Борисовичем Мосяковым и их семьями. В ресторанах мы с Андреем тогда не разбирались, стали искать место. После окончания одной из тренировок на «Чайке» по дороге к родителям решили заскочить в одно заведение, чтобы посмотреть на него своими глазами. Но закончилось все плохо.

Мы спешили. Поэтому на пересечении Мичуринского и Ломоносовского проспектов я рискованно попытался проскочить ехавшую перед нами «Ауди». Тронулся чуть раньше, чем загорелся зеленый сигнал светофора. После столкновения наша «Лада» отлетела в дерево, мы с Андреем потеряли сознание и с перекрестка отправились прямиком в больницу. Андрея увозили на «Скорой» со сломанной ключицей, меня – с сотрясением мозга и ушибами грудной клетки. Машину пришлось отправить в утиль – позже мы купили папе «Вольво». А вместо посиделок в ресторане и серии турниров в Америке я получил около месяца реабилитации – много плавал и ходил пешком, как предписывал врач.

Кто-то наверняка подумает, что эта история стала расплатой за головокружение от успехов после первого титула. Что судьба решила опустить меня с небес на землю, чтобы не слишком сильно зазнавался. Но лично я воспринимаю случившееся иначе. У меня не было ни звездной болезни, ни эйфории, так как в двадцать лет я просто не успел по-настоящему выстрадать свой первый титул. Более того, в России на мою победу обратили внимание только теннисные фанаты. Страна, которую в первой десятке представляют такие большие игроки, как Сафин и Кафельников, должна мечтать о титулах на турнирах Большого шлема, а не в Штутгарте. С этой точки зрения у меня тоже не было повода задирать нос.

В то же время авария дала мне хороший повод по-новому взглянуть на многие вещи, не связанные со спортом. Показательно, что она случилась в тот период, когда я находился за рулем третий год, а водители с таким стажем, как известно, зачастую теряют бдительность, переоценивая свои возможности. Со временем понимаешь, что подобные жизненные уроки просто необходимы, и сейчас, конечно, я ни за что бы не пошел на тот маневр, который позволил себе тогда. Кстати, в серьезные инциденты за рулем я с тех пор не попадал. Возможно, стал более ответственным…

Мой простой длился примерно полтора месяца. Я старался соблюдать рекомендации врачей, постепенно восстановился, и в сентябре отправился в Ташкент, где обыграл Фелисиано Лопеса, но затем как-то по-дурацки уступил Владимиру Волчкову. Потом в лужниковском Дворце спорта прошел полуфинал Кубка Дэвиса со сборной Аргентины. 22 сентября в пятой встрече, уже никак не влиявшей на итоговый победный результат, я уступил Хуану-Игнасио Челе. Это был мой последний матч, который увидел папа.

Первый инфаркт папа перенес еще осенью 1990 года. Ему тогда было всего 43, причем, по словам мамы, до этого он никогда не жаловался на здоровье. А в марте 2000-го, три года спустя после того, как из-за сердечной болезни умерла бабушка Лена, папе сделали шунтирование. С операцией он тянул до последнего момента и лег в госпиталь Бурденко, когда откладывать ее было уже нельзя. После шунтирования врач сказал папе, что в прежнем темпе он проживет всего пять-десять лет и следует намного снизить обороты. При этом у папы оставалась аневризма аорты и требовалась еще одна операция. Но до нее дело уже не дошло.

Папа шутил, что у него еще есть время. Курить бросил, но в остальном свой образ жизни практически не изменил. Его эмоциональная реакция на наши с Андреем победы и поражения каждый раз выглядела абсолютно естественной. Кстати, с родителями мы постоянно находились на связи даже в те времена, когда мобильные телефоны еще не вошли в нашу жизнь. Просто во время турниров связь была односторонняя. Как правило, в десять вечера кто-то из нас обязательно находился в гостиничном номере и ждал звонок из Москвы.

Папа был мотором, который во многом двигал меня вперед. И стеной, ограждавшей от лишних проблем. Практически все вопросы, в той или иной степени связанные с теннисом, замыкались на нем. Утрясти вопрос с очередным пропуском школы, отвезти на тренировку и обратно домой, подбросить Бориса Львовича в нужное место и встретить из аэропорта, записаться на оформление визы, сделать массу других полезных вещей – всем этим занимался папа. Он быстро понял, какие перспективы профессиональный теннис открывает для нас с Андреем, и когда в определенный момент у мамы появились сомнения по этому поводу, сумел настоять на своем мнении.

Рапорт об увольнении из армии папа написал в июле 1991 года, еще до путча. И вскоре, ради того чтобы мы имели возможность продолжать занятия теннисом, стал подрабатывать частным извозом. Я узнал об этом много позже. И лишь спустя годы стал по-настоящему понимать, чего ему это стоило.

По сути, папа жил нашей жизнью, часто забывая о себе. Делал все, что считал необходимым для достижения тех целей, которые сам поставил перед собой. И думал в первую очередь именно об этом, а не о собственном здоровье. Мы старались оберегать его от стрессов. Мечтали, что со временем ситуация чуть-чуть изменится и груз, который папа взвалил себе на плечи, станет не таким тяжелым. Что они с мамой будут больше отдыхать и чаще выбираться на турниры с моим участием. Но надо понимать, что это был не тот человек, который мог бы наслаждаться свободным временем, сидя дома или на даче. Такой уж он имел характер.

В быту папа был обычным человеком своего времени. Слушал Владимира Высоцкого. Старался сам ремонтировать машину. Одевался довольно просто и не особенно жаловал пиджаки. Правда, когда в 1994 году перед походом в «Олимпийский» на финал Кубка Дэвиса со шведами я неожиданно для всех попросил его достать костюм, папа согласился. Для него это был повод!

Отношения с родителями у всех складываются по-разному. Но думаю, что мы дружили именно так, как и должны дружить отец и сын. Хотя и размолвки порой случались. Причем для меня они были серьезным испытанием. Например, перед операцией мы сильно поссорились и долго не разговаривали. Нашлась причина, и довольно серьезная. Я даже боялся ездить в больницу, так как не знал, какую это вызовет реакцию. А когда папа вернулся домой, не понимал, как себя вести до тех пор, пока он сам со мной не заговорил.

То, что папе противопоказаны физические нагрузки, а в его кармане всегда лежит нитроглицерин, в нашей семье воспринимали как нечто само собой разумеющееся. В этом нет ничего удивительного, ведь человек постепенно привыкает ко всему. Поэтому, хотя мы понимали, что папа очень болен, чувство опасности постепенно притуплялось…

Он ушел 24 сентября, через двое суток после матча с Аргентиной. Говорили, что причиной смерти стало излишнее волнение во время моей встречи с Челой, но это не так. В тот момент, когда папе стало плохо недалеко от дома, я находился рядом. «Скорая» забрала его в больницу. И уже там нам сказали, что изменить ничего нельзя.

Подробности похорон я помню плохо. Шамиль Анвярович Тарпищев помог быстро получить место на Кунцевском кладбище, расположенном сравнительно недалеко от Раменок. Для всей нашей семьи случившееся стало страшным, неожиданным ударом. Мама даже не знала, что папа на всякий случай написал завещание. Она вообще очень многое пережила в тот год, так как сначала в январе умер дедушка Алеша. Мы с Андреем старались проводить с мамой как можно больше времени, но одновременно начали тренировки в «Олимпийском». Ведь уже 30 сентября начинался Кубок Кремля. Исполнительный директор турнира Александр Менделевич Кацнельсон как-то подошел ко мне и сказал, что папа очень хотел, чтобы мы с Андреем играли в теннис. То же самое напоминали другие знакомые люди. Такая поддержка, конечно, помогала. Хотя я и сам все понимал.

Журналисты часто интересуются, в каких уголках души спортсмены находят дополнительные резервы для борьбы в экстремальных ситуациях. У каждого свой ответ на этот вопрос. Могу лишь догадываться, каким было состояние Роберто Баутисты Агута во время финальной стадии Кубка Дэвиса 2019 года. Испанец потерял отца, отлучился на несколько дней, а после похорон вернулся и принес своей сборной очко в финале против канадцев. Наверное, есть и обратные примеры. Но тут все зависит от характера и внутренних резервов, которые не беспредельны. Моей мобилизации тогда хватило примерно на четыре месяца. Но осенью 2002-го я думал о том, что надо держаться. И держался. Изо всех сил.

Первые два матча после смерти папы я проиграл, хотя и не безнадежно. В Москве – чеху Иржи Новаку, который ранее победил меня и на Roland Garros. В Вене – Томми Хаасу, на тот момент второй ракетке мира. После этого у нас с Андреем состоялся не самый простой разговор с Борисом Львовичем. Он сказал, что на следующий турнир в Мадрид мы можем лететь без него, а я ухватился за эту идею и неудачно выразился. Размолвкой это назвать было нельзя. Борис Львович понимал, что в сложившейся ситуации нам с Андреем на несколько дней лучше остаться вдвоем. Все-таки мы работали уже десятый год и неплохо изучили друг друга. Но спустя некоторое время все-таки договорились, что впредь подобные вещи будем обговаривать заранее.

Начиная с Мадрида, мои результаты пошли вверх. Ни разу не отдав свою подачу, я обыграл там Хуана Игнасио Челу и Энди Роддика, после чего уступил невысокому, но быстрому французу Себастьяну Грожану. А затем, снова объединившись с Борисом Львовичем, дошел до финала в Санкт-Петербурге, где меня опять поджидал Грожан. На тот момент он стоял в первой десятке и считался главной надеждой своей страны в финале Кубка Дэвиса, до которого было рукой подать.

Победу над Полем-Анри Матье 1 декабря 2002 года в финале Кубка Дэвиса против французов часто называют моим главным достижением. Положа руку на сердце, сам я так не считаю. Качество тенниса оставляло желать лучшего, соперник был не самый знаменитый. В то же время глупо отрицать, что в моей жизни матч с Матье стоит особняком. Но, прежде чем рассказать о том, что произошло в парижском дворце спорта «Берси», придется вернуться назад.

К подготовке в сборной меня впервые подключили весной 1999 года перед матчем с немцами во Франкфурте. Разговор об этом зашел на пресс-конференции, куда нас с Борисом Львовичем пригласил Шамиль Анвярович Тарпищев. Я был новичком, конкретных обязанностей в сборной не имел и мог действовать по своему плану. Команда же на тренировках работала на двух игроков – Кафельникова и Сафина. Все стремились создать им максимальный комфорт, остальное выглядело вторичным.

Иначе тогда быть не могло, ведь результат обеспечивали Женя и Марат. Странным выглядело другое. В раздевалке постоянно крутился непонятный народ. Какие-то мужчины, женщины, чьи-то дальние и близкие знакомые. У меня это сразу вызвало недоумение. Команда в Кубке Дэвиса – это капитан, игроки, тренеры, врачи, массажисты, стрингер. Все, что происходит между ними в раздевалке, должно там и оставаться. Когда идет серьезная профессиональная работа, то другие люди невольно влияют на атмосферу вокруг спортсменов, их взаимоотношения, настрой, а значит, и на результат. Причем не всегда в лучшую сторону. Разумеется, тогда моим мнением по этому поводу еще никто не интересовался. Но через несколько лет мы все-таки договорились, что в раздевалке не должно быть ни одного лишнего человека. Даже ближайших родственников.

Включение в сборную стало для меня важным этапом. Прежде всего с точки зрения психологии. В субботу перед парной встречей я вышел размяться на полкорта с Андреем Черкасовым, а рядом тренировался сам Борис Беккер. Такое соседство произвело впечатление даже на Бориса Львовича, а представьте себе эмоции, которые испытывал шестнадцатилетний юниор! Сам матч, кстати, получился очень драматичным. После парной встречи, в которой немецкие линейные судьи помогали Беккеру, наша команда проигрывала 1:2. Но в воскресенье Кафельников и Сафин сыграли очень здорово – взяли два очка, не отдав ни одного сета. Атмосферу Кубка Дэвиса я тогда прочувствовал по полной программе, со всеми ее нюансами. И в Сочи на июльском сборе перед московским четвертьфиналом против словаков уже имел определенный опыт.

Несколько дней тренировок с Кафельниковым, Сафиным и Ольховским на кортах санатория «Русь» тоже прошли для меня с пользой. Погода стояла жаркая, днем кипела работа, а по вечерам более опытные ребята отправлялись на массаж к Анатолию Глебову, у которого до меня на тот момент руки еще не доходили. Именно тогда в сборную впервые привлекли доктора Валерия Охапкина, работавшего с Александром Карелиным. Он ежедневно готовил витаминные коктейли.

Словаков ребята обыграли в большой борьбе со счетом 3:2. Решающее очко в пятисетовом поединке с Домиником Хрбаты принес Марат, который играл с повреждением локтевого сустава и рисковал усугубить травму. А вот сентябрьский полуфинал с австралийцами в Брисбене завершился поражением – 1:4.

Тот матч проходил в особых условиях. На стадионе, предназначенном для австралийского футбола, – есть такой вид спорта, который чем-то напоминает регби, – хозяева обустроили травяной корт весьма сомнительного качества. Евгений Кафельников даже назвал его картофельным полем, чем навлек на себя критику газетчиков, ярость болельщиков и дополнительно раззадорил Ллейтона Хьюитта. Зато перед стадионом имелась большая зеленая лужайка, окруженная несколькими эвкалиптами. И на досуге мы для сплочения коллектива на глазах десятков изумленных австралийцев несколько дней подряд гоняли в футбол.

Шамиль Анвярович, как обычно, приглашал играть всех, у кого только было желание – тренеров, обслуживающий персонал и даже комментатора Александра Ираклиевича Метревели. В стыках аккуратничали, особенно когда мяч попадал к игрокам. Тем не менее Андрей Черкасов, заявленный под четвертым номером, однажды сильно получил по ноге. И когда в воскресенье встал вопрос, кому при счете 1:3 играть ничего не решавшую пятую встречу, выходить на корт категорически отказался. Вспомнили про меня. Но я числился в команде лишь пятым, и в официальную заявку не входил. У Андрея Ольховского, который вместе с Кафельниковым вытянул пятисетовую парную комбинацию, возникли проблемы с коленом. Поэтому пришлось отдуваться Сафину.

В целом в сборной меня приняли хорошо. Я понюхал пороху кубковых баталий. Потихоньку выстраивал отношения с людьми, с которыми мне предстояло сотрудничать в будущем на протяжении многих лет. Просто постоял рядом со знаменитыми игроками, что само по себе повышало внутреннюю самооценку. Ну и, разумеется, с большой пользой поработал, так как Борис Львович постоянно держал меня под присмотром, имел четкий график того, что надо делать, правильно расставлял все акценты и не давал расслабиться.

Через четыре месяца, в феврале 2000 года, я провел свою первую встречу за сборную – с Оливье Рохусом в домашнем матче против бельгийцев. Счет к тому времени, естественно, был 3:0, и Шамиль Анвярович, включивший меня в заявку, дал возможность попробовать свои силы. По этому случаю в «Олимпийском» собрались многие мои родные, в том числе и папа, которого привезли из госпиталя имени Бурденко за несколько дней до операции. Правда, о его присутствии мне не говорили, чтобы я дополнительно не волновался.

Дебют в Кубке Дэвиса, да еще в семнадцать лет – ответственный момент. К тому же мне очень не хотелось уступать сопернику, который хотя и был на полтора года старше меня, но в рейтинге стоял ниже. В итоге очко бельгийцам я не отдал, победив Рохуса в двух партиях. По этому случаю после игры с Андреем и друзьями поехали в ресторан «Прага», оставив там бешеные по тем временам деньги – 800 долларов.

Имелся от победы над Рохусом и положительный эффект для нашего семейного бюджета. Мою фамилию напечатали в газетах, и одну из них я хранил в машине, на которой аккуратно ездил, пока папа находился в больнице. Однажды на Мичуринском проспекте газета помогла. Решив, что мое опоздание на тренировку серьезно скажется на потенциале российского тенниса, сознательный молодой инспектор ГАИ наказал меня, несовершеннолетнего водителя без прав, лишь небольшим штрафом.

В проигранном матче против испанцев в Малаге я просидел в запасе. Как и в тяжелейшей битве со словаками в первом круге 2001 года. Тогда в Братиславе решающее очко принес Кафельников, отыгравший в пятой встрече с Каролем Кучерой дефицит в две партии. Зато в четвертьфинале со шведами, проходившем в туманном Мальме, я впервые дебютировал в Кубке Дэвиса в качестве полноценной боевой единицы.

Перед тем матчем меня познакомили с Михаилом Таничем – известным поэтом-песенником и замечательным человеком, с которым позже мы поддерживали отношения на протяжении нескольких лет, несмотря на огромную разницу в возрасте. Михаил Исаевич очень любил спорт и болел за ЦСКА, хотя на футболе мы пересекались нечасто, поскольку, положа руку на сердце, я не очень комфортно чувствую себя в VIP-зонах футбольных стадионов. В 2002 году, когда мы выиграли Кубок Дэвиса, Михаил Исаевич позвонил мне, поздравил и продекламировал: «Как полагается мужчине, восторги Танича – Тачини» (я тогда играл в форме Sergio Tacchini). А еще у меня сохранилась книга его стихов с авторским инскриптом: «Михаилу Южному – нужному-нужному».

Правда, сама встреча со шведами сложилась неудачно и для меня, и для сборной. Сафин, который на тот момент возглавлял мировой рейтинг, приехал в Мальме травмированным, поэтому мне выпало играть в одиночке вместе с Кафельниковым. Ну а когда первого в мире меняют на 85-го – это не может не сказаться на результате.

У шведов тогда была сильная команда. В ней, правда, отсутствовал Томас Энквист, в свое время – четвертая ракетка мира. Зато были Магнус Норман, входивший на тот момент в первую пятерку, и Томас Юханссон – достаточно прямолинейный игрок, но неудобный соперник для Кафельникова, которого он в пятницу одолел в пяти сетах. На встречу с Норманом я вышел с хорошим настроем, на свежих эмоциях. И начал вроде бы очень неплохо – повел 4:1. Но потом от перевозбуждения у меня начало сводить ноги, и я проиграл затяжной тай-брейк. А во второй и особенно третьей партиях преимущество Нормана стало уже очевидным, поскольку соответствующим уровнем игры мой молодой кураж еще не был подкреплен.

Уступил я и Юханссону – в воскресенье. К тому времени шведы уже одержали закономерную победу. А через год Томас обыграл меня снова, в третий день московского четвертьфинала в лужниковском Дворце спорта. Тогда уже усилиями Кафельникова и Сафина мы вели 3:0. Ну а потом была игра с Хуаном Игнасио Челой в полуфинале против сборной Аргентины, которую я при счете 3:1 в нашу пользу проиграл в «Лужниках» на глазах у папы. С таким вот кубковым багажом я и подошел к финалу 2002 года против сборной Франции. Думаю, вы сами можете судить о том, насколько этот багаж был богат.

За две недели до финала, как и перед полуфиналом с аргентинцами, мы всей командой отправились в Барвиху в гости к Борису Николаевичу Ельцину. Сейчас, конечно, я бы нашел, о чем поговорить с первым президентом России, который был настоящим фанатом тенниса. Но тогда на таких встречах сидел сбоку и только слушал. Говорили же в основном Шамиль Анвярович и Борис Николаевич. Я воспринимал Ельцина как мудрого человека, который очень многое прошел и испытал в этой жизни. С чувством юмора у него тоже все было в порядке. Однажды, видимо, заметив мое небольшое смущение, когда мы чокались, он назидательно сказал: «Миша, всегда смотри в глаза человеку, с которым чокаешься!» Мне эта фраза запомнилась на всю жизнь.

Затем Кафельников и Сафин вместе с Тарпищевым полетели в Монте-Карло на тренировочный сбор, а мы с Борисом Львовичем решили остаться в Москве. Я подтягивал физическую подготовку с Олегом Борисовичем Мосяковым в манеже Братьев Знаменских и занимался спиной в Центре Дикуля на ВДНХ. К тому времени у меня, как и у многих «одноруких» теннисистов, возникла асимметрия тела – правая сторона стала значительно сильнее, чем левая. Это, в свою очередь, привело к изменению структуры позвоночника. Чтобы справиться с такой проблемой, нужно наращивать мышечный каркас, который должен снижать давление на позвоночные диски. Но для этого требуется время.

Борис Львович имел хорошо продуманную программу подготовки к матчу. Правда, мы были почти уверены в том, что играть в Париже мне не придется, и старались заложить базу к следующему сезону. Ведь после финала, который завершался 1 декабря, для этого оставалось сравнительно мало времени.

Одновременно я начал тренироваться на грунтовом корте, который нашелся в подмосковной Немчиновке. Время показало, что это был абсолютно верный выбор. В Монако, где тренировалась вся команда, часто шли дожди. К тому же на мое настроение накладывала свой отпечаток смерть папы. Мне хотелось чаще находиться рядом с самыми близкими людьми, той маленькой командой, которая сплотилась вокруг меня. Я много думал о том, что, как бы ни было тяжело, не имею права отступать. Что должен продолжать идти по тому пути, по которому долго шел вместе с папой, иначе все его усилия пропадут понапрасну, а этого допустить ни в коем случае нельзя. В те дни я жил как на автопилоте, думая только о том, что должен сделать согласно заранее спланированному распорядку дня. Так было легче гнать от себя ненужные мысли. Да и вообще – просто легче.

После победы над аргентинцами папа говорил, что Кафельников костьми ляжет, но выиграет Кубок Дэвиса. Он мечтал отправиться на финал всей семьей и, кажется, даже начинал заниматься билетами. Увы. В Париж мы вылетели из Шереметьево в воскресенье дневным рейсом «Аэрофлота» вместе с Андреем, мамой, моей будущей женой Юлей и Борисом Львовичем, а также несколькими членами нашей делегации. На таможне с доктором Валерием Охапкиным произошла странная история. Французы временно реквизировали его чемоданчик с якобы просроченными лекарствами. Но через пару дней Шамиль Анвярович вернул его с помощью нашего посольства.

Вечером в день нашего приезда было сухо и около десяти градусов, но в ночь на понедельник погода испортилась и зарядил дождь. Заселили нас в отель Sofitel Paris Bercy, расположенный в десяти минутах ходьбы от места проведения матча. Там жила и французская команда. Тарпищев, Кафельников, Сафин, Андрей Столяров, спарринг-партнеры Андрей Черкасов и Денис Голованов, который тогда помогал Марату, тренер Сергей Леонюк, врачи Сергей Ясницкий и массажист Анатолий Глебов прибыли в гостиницу через пару часов после нас. А в понедельник утром мы приступили к тренировкам.

Французы придавали огромное значение матчу с нами. Не случайно финал Кубка Дэвиса проходил в Париже впервые с 1933 года. Было ясно, что поединок с такими звездами, как Сафин и Кафельников, вызовет у публики повышенный интерес. Поэтому французская федерация нашла возможность арендовать зал «Берси», загруженный поздней осенью различными мероприятиями.

Зал не произвел какого-то необыкновенного впечатления. Очень вместительная, достаточно современная по тем временам арена, но не более того. Хотя было ясно, что через несколько дней, когда ее заполнят 15 тысяч французских болельщиков, в «Берси» будет очень громко и жарко. На одной из наших тренировок организаторы матча запустили на трибуны несколько тысяч парижских школьников. Шум стоял невыносимый, и Шамиль Анвярович сказал хозяевам, что пропаганда тенниса среди детей – это замечательно, но не следует заниматься ею за счет качества нашей подготовки.

Вообще казалось, что французы пытаются любыми способами поддавливать нас, создавая вокруг какой-то неспокойный фон. Питание в дни подготовки было организовано хуже, чем на матчах Кубка Дэвиса в Москве. Нам то и дело приходилось обращать внимание, чтобы в раздевалке по ходу тренировок можно было чем-то подкрепиться. Через пару дней после истории с чемоданчиком доктора Охапкина хозяева вдруг изъявили желание провести какую-то независимую антидопинговую экспертизу. Но тут снова сказался авторитет Шамиля Анвяровича – уже как члена Международного олимпийского комитета. Он заявил, что без санкции ITF никаких дополнительных проверок в нашей команде не будет, и эта история быстро сошла на нет.

Чтобы снизить степень напряженности и вообще сплотиться, мы как-то вечером всей командой сходили на новый фильм о Джеймсе Бонде «Умри, но не сейчас». В остальном все шло по обычному распорядку. Утром тренировка на корте, вечером – тоже. Потом отдыхать. Лишь один раз я съездил на Эйфелеву башню. С погодой, правда, не повезло – в тот день был сильный туман. А до Моны Лизы в Лувре я так и не дошел.

Даже сейчас, когда исход финала давно известен, я не возьмусь однозначно утверждать, что французы ошиблись, выбрав в качестве покрытия грунт. Чтобы понимать их логику, надо учитывать, что все условия проведения матча по регламенту требовалось назвать заранее. Выбор французской федерации тенниса был объявлен 27 сентября. Тогда капитан хозяев матча Ги Форже еще не мог знать, что скоро его лучшие игроки возьмут три титула на харде: Поль-Анри Матье выиграет Кубок Кремля, победив в полуфинале Сафина, и турнир в Лионе, а Себастьян Грожан обыграет меня в финале St. Petersburg Open.

Марат, правда, за четыре недели до Кубка Дэвиса ответил победой как раз в «Берси», где в четвертьфинале обыграл француза Николя Эскюде, а в финале взял все три сета у первой ракетки мира Ллейтона Хьюитта. Причем ранее Сафин на этом престижном турнире побеждал в 2000 году, а в 1999-м доходил до финала. Форже не скрывал, что в первую очередь опасается именно Марата. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что на грунте эффективность его подачи немного снижается. Кроме того, грунт стал проблемным покрытием для Кафельникова.

Все, конечно, помнили, что в 1996 году Женя выиграл Roland Garros. Причем, по его словам, это произошло практически на таком же покрытии, как в «Берси», хотя Форже просил сделать корт чуть более быстрым, чтобы с помощью низкого отскока эффективнее использовать сильные стороны Себастьяна Грожана. Однако в 2002 году из пятнадцати матчей, проведенных на грунте, Кафельников выиграл всего четыре. К тому же осенью он заметно потерял свои позиции в рейтинге: еще перед US Open стоял четвертым, а в конце ноября – лишь 27-м.

Полностью сбрасывать со счетов Женю французам было нельзя. Он оставался опытнейшим мастером и искушенным кубковым бойцом, который мечтал выиграть Серебряную салатницу и этим желанием заряжал всю команду. Кафельников даже говорил, что если мы выиграем в Париже, то может завершить свою карьеру, а в случае поражения никуда не уйдет. Но Шамиль Анвярович понимал, что функционально Женя здорово подсел. К тому же его беспокоило варикозное расширение вены на левой ноге, и он заранее договорился о том, что сразу после парижского финала ляжет на операцию в Швейцарии.

Тренировки в Париже проводились на двух кортах. На главном большую часть времени получали Женя с Маратом, а на втором под руководством Бориса Львовича занимались мы с Андреем Столяровым. Показательно, что заранее о существовании второго корта французы нас не известили. Мы узнали об этом лишь в понедельник с утра, когда в коридоре встретили Николя Эскюде. Во вторник на нашу тренировку со Столяровым зашел Шамиль Анвярович, который сказал, чтобы я не валял дурака, а готовился играть. Но прозвучало это не очень серьезно.

Каких-то других особенностей тех тренировочных дней я не помню. Наверное, и вспоминать-то особенно нечего, поскольку шла обычная рутина. В среду состоялся официальный ужин команд. Там полагались цивильные костюмы. Мне, как обычно, при распределении казенного обмундирования нашей федерации, можно было бы выдать брюки на размер больше.

Газеты писали, что из-за забастовки французских авиадиспетчеров было отменено несколько рейсов из Москвы в Париж, а рядом с «Берси» профсоюзы пикетировали здание министерства финансов. Но я всего этого не замечал, так как был полностью сконцентрирован на работе. Меня можно было сравнить со снайпером, который фокусирует свое внимание на одной точке. В этом смысле мое состояние было таким же, как и до вылета в Париж. Жизнь команды по-прежнему вращалась вокруг Сафина и Кафельникова, а я абстрагировался от лишних мыслей и занимался своим делом, стараясь не расплескать понапрасну даже минимальные крупицы энергии. Жил согласно правилу, которое любит повторять Борис Львович: делай, что должен, и будь что будет.

После финала мне часто задавали один и тот же вопрос – когда я понял, что буду играть с Матье? По словам Шамиля Анвяровича, на сборе в Монте-Карло ему стало очевидно, что у Жени были проблемы с коленом и венами и что он не может работать при полной нагрузке. Но до меня эти разговоры толком не доходили. А то, что я слышал краем уха, казалось блефом, направленным на дезориентацию французов.

Победителей не судят. К тому же в пользу линии поведения Шамиля Анвяровича можно привести несколько аргументов. Это и боязнь утечки информации, которая была на руку соперникам. И характер Кафельникова – большого, амбициозного чемпиона, который много лет был мотором нашей сборной и, видимо, до последнего момента исключал вариант, при котором за решающее очко в финале придется сражаться не ему. Наверняка капитан принимал во внимание и мое психологическое состояние. Ведь молодой спортсмен в подобной ситуации может запросто перегореть, не выдержав груза ответственности. Но позже я все-таки пришел к выводу, что реальное положение дел мне было бы лучше знать с самого начала. Неопределенность меня всегда изматывала. Поэтому если бы тогда в «Берси» я заранее совершенно осознанно готовил себя к пятой встрече, то возможно, не оказался бы в ней на грани поражения.

Форже, впрочем, тоже пробовал водить нас за нос. Первоначально в его заявке был Арно Клеман, а на помпезной жеребьевке в парижской мэрии вместе с Себастьяном Грожаном, Фабрисом Санторо и Николя Эскюде сидел Поль-Анри Матье. Французский капитан воспользовался действовавшим тогда пунктом правил, согласно которому за час до жеребьевки можно было заменить до двух игроков. Однако для Шамиля Анвяровича этот шаг не стал большим сюрпризом. Ведь Матье с самого начала принимал участие в тренировках сборной Франции. К тому же на тот момент он явно был сильнее Клемана – теннисиста опытного, поднимавшегося в топ-10, но уже миновавшего пик карьеры.

На жеребьевку мы, как и французы, приехали в обычных спортивных сине-белых костюмах, только у нас были белые куртки и темные брюки, а у них – наоборот. Сама жеребьевка прошла очень торжественно, чему способствовало богатое убранство мэрии с расписным потолком и лепниной. Собралось много журналистов. В центре зала красовался Кубок Дэвиса. Но я был погружен в себя и не слишком следил за тем, что происходит вокруг. Да и на меня внимания обращали мало.

Когда завершились выступления официальных лиц, на первый план вышли рефери матча швед Стефан Франссон и француз Седрик Пьолин – двукратный победитель Кубка Дэвиса, недавно завершивший карьеру игрока. Он опустил руку в Серебряную салатницу и извлек оттуда записку с фамилией Матье. Таким образом, у нас начинать предстояло Сафину. И команда чувствовала, что Марат к этому готов.

Я не считаю себя человеком, полностью лишенным честолюбия. Да и вообще, среди теннисистов, которым удавалось попадать в первую десятку, таких людей наверняка нет. Даже самым скромным из нас не чужды здоровые амбиции. И все же когда я иногда слышу, что Кубок Дэвиса в 2002 году Россия завоевала благодаря Михаилу Южному, то всегда поправляю: турнир выиграла сборная, а мне посчастливилось принести ей последнее очко. Всего лишь одно очко из тех двенадцати, которые были необходимы для общей победы. Шесть выиграл в одиночке Сафин, три – Кафельников, а еще два они взяли в парных встречах. Конечно, мне повезло оказаться в одной команде с двумя большими чемпионами, которые поднимались на вершину мирового рейтинга и выигрывали самые большие турниры. Но еще сильнее повезло России, где впервые, причем с разницей всего в шесть лет, родились два таких выдающихся теннисиста.

Церемония открытия финала началась в пятницу в 13.00. Из 14,5 тысячи билетов, которые распределялись на каждый день, на долю наших болельщиков дай бог приходилась одна десятая. Пока они собирались с мыслями, французы начали первую шумовую атаку. Тут же группа поддержки хозяев, организованная французской федерацией, развернула на трибуне огромный национальный триколор размером в полтора сектора. Россияне с дудками и трещотками обосновалась за нашей скамейкой. Там сидели и мама с Юлей. А на торцевой трибуне, в одном из первых рядов, рядом с президентом Франции Жаком Шираком, можно было найти Бориса Николаевича Ельцина.

Марат очень собранно провел первую встречу с Матье. Он стабильно подавал за 200 км/ч и большую часть матча владел инициативой. Матье, правда, смог взять второй сет, но потом стало полегче. В третьей партии мы услышали откуда-то сзади с трибуны: «Марат, ты – Кутузов!» Еще через час сборная России повела – 1:0, но Кафельникову во встрече с Грожаном развить успех не удалось. Француз, который во второй половине матча был лучше уже по всем статьям, победил в трех сетах.

Парную комбинацию многие считали ключевой. Об этом говорила и статистика. С 1998-го по 2001 год в финалах Кубка Дэвиса неизменно побеждала та команда, которая выигрывала пару. Шамиль Анвярович, разумеется, не имел альтернативы дуэту Жени и Марата, которые провели на одной половине корта немало часов. Чего стоил пятый сет в полуфинале против Давида Налбандяна и Лукаса Арнольда, который аргентинцы вытянули со счетом 19:17. Форже также решил ничего не менять, выставив Николя Эскюде и Фабриса Санторо. Незадолго до этого они выиграли титул в «Берси», к тому же Фабрис считался крайне неудобным оппонентом для Марата и даже рассматривался некоторыми как возможный его соперник в первый день.

Перед началом пары хозяева провели церемонию чествования французских теннисистов, выступавших в Кубке Дэвиса. На корт один за другим вышли примерно 40 человек, в том числе Анри Леконт, Седрик Пьолин и, конечно, Янник Ноа. Ну а меня тем временем отправили в раздевалку. Сказали, что не стоит сидеть в зале и зря тратить эмоции, которые еще могут пригодиться. Казалось бы, стало ясно, что если в воскресенье дойдет до решающей встречи, то играть ее мне. Однако мне все равно казалось, что Шамиль Анвярович блефует в психологической игре с Форже, пытаясь его запутать.

В раздевалке было гораздо спокойнее, чем в зале. Мы сидели вместе с Андреем, и периодически к нам заходили Борис Львович, кто-то из докторов и Михаэль Коммандор. Пара у меня в памяти практически не сохранилась: почти четыре часа игры – словно в тумане.

На самом деле матч получился равным. Когда Марат и Женя повели 2:1 по партиям, их соперники явно расстроились. Кульминация же наступила в четвертом сете, когда французы проигрывали 0:2 и при счете 30:3 °Cанторо допустил двойную ошибку. Возьми наши в том гейме еще два очка, и судьба встречи, а с ней и всего финала, скорее всего, была бы решена. Но французы, пройдя по лезвию бритвы, спасли тот гейм. А следом не без помощи троса, пару раз менявшего траекторию мяча, сразу взяли подачу Кафельникова. Так вместо 3:0 в сете стало 2:2, затем – 2:4, поскольку у Марата пропала первая подача. А через некоторое время зал взорвался овацией. Это Эскюде ударом с лета выиграл последний мяч.

Тем самым французы убили сразу двух зайцев. Они взяли важное очко и отняли массу сил у Марата и Жени, которых рассчитывали увидеть на корте в воскресенье. В нашей команде настроение соответствовало результату. Вечер каждый проводил по своему расписанию. Мы с мамой, Юлей и Борисом Львовичем поужинали в итальянском ресторанчике недалеко от отеля. Мне, как обычно, заказали салат и кусок мяса с макаронами.

Спать я ложился, так до конца и не понимая, к чему мне готовить себя в воскресенье. И готовить ли вообще. Тем временем Шамиль Анвярович попросил своего помощника Сергея Леонюка поговорить с Кафельниковым о том, чтобы на пятую встречу, вне зависимости от исхода четвертого поединка, выставить меня.

Всех подробностей той беседы я до сих пор не знаю. Позже Женя рассказывал в прессе, что пытался оценивать ситуацию объективно и понимал: он едва ли выдержит затяжной матч против Матье. Леонюк – опять же, по словам Кафельникова – приводил и другой аргумент. Что Женя очень много сделал на пути к парижскому финалу, и будет неправильно, если после возможного поражения все баллоны покатятся на него.

Логика в таких рассуждениях, безусловно, была. Это давно всем известно, и я могу лишь подтвердить, что без Кафельникова нам тогда ни за что не удалось бы завоевать Серебряную салатницу. Женя действительно мечтал выиграть престижнейший трофей, которого не было в его карьере. В хорошем смысле слова это была его навязчивая идея, он часто повторял о Кубке Дэвиса в прессе, а главное – выкладывался на корте, вытягивая сложнейшие матчи и подавая всем нам пример. Я, правда, не могу назвать Кафельникова лидером раздевалки. В моем понимании, это человек, который не только сам обеспечивает высокий результат и мотивирует других на его достижение, но и сплачивает команду. А это далеко не всегда одно и то же. Но вести спор не о сути вопроса, а о терминологии, то есть о том, что мы подразумеваем под тем или иным выражением, глупо. К тому же когда речь идет о таком большом чемпионе.

Таким образом, мое участие в пятой встрече выводило Кафельникова из-под удара и становилось беспроигрышным вариантом практически для всех. Получалось, что у Шамиля Анвяровича, учитывая известные всем проблемы Жени с ногой, просто не было иного выбора. При этом мое возможное поражение от Матье не выглядело бы позорным. На тот момент мы были примерно равными соперниками. К тому же в моей семье недавно случилось большое горе, и это в случае неудачи выводило бы меня из-под огня критики.

В воскресенье утром Женя приехал на тренировку без ракеток. Именно тогда, примерно за два часа до начала встречи Марата с Грожаном, я понял, что играть пятую встречу в любом случае предстоит мне. Шамиль Анвярович подтвердил это. И я внезапно почувствовал себя гостем большой тусовки, который весь вечер простоял где-то в углу, а под конец оказался в самом центре внимания.

Но сначала Марат сравнял счет. Несмотря на усталость, накопившуюся за два дня, он с первых же минут подавил Грожана. Тот смог завязать борьбу лишь в третьей партии. После двух обменов подачами дело дошло до тай-брейка, и на третьем матчболе француз, принимая справа по линии, попал в трос. Эти три партии продолжались 3 часа 7 минут. Всего на одну минуту меньше, чем четыре сета Сафина против Матье, которому, как и мне, предстояло впервые за карьеру играть в Кубке Дэвиса решающий пятый поединок.

О том, что представляет собой Поль-Анри Матье, я знал не понаслышке. Ведь во второй половине июля мы встречались в Сопоте, где я во втором круге победил примерно за полтора часа – 2:6, 6:0, 6:4. Мой ровесник, чуть выше меня. Правша с двуручным ударом слева, пожалуй, слишком перекрученным, не очень плотным и не очень глубоким, но подходящим для дальнейшего развития атаки. В первую сотню Матье пробился гораздо позднее, чем это удалось мне, всего лишь за пять месяцев до финала в «Берси». Зато осенью он выиграл десять матчей подряд, завоевав титулы в Москве и Лионе.

Такие серии обычно добавляют уверенности. Но с точки зрения психологии между финалом рядового турнира ATP и финалом Кубка Дэвиса, который ты впервые играешь перед тысячами своих болельщиков, трудно провести какие-то параллели. К тому же Матье ко многому обязывал статус восходящей звезды. Ведь его соперником оказался не знаменитый чемпион Кафельников, а ровесник, который в рейтинге стоял на 32-м месте, всего на четыре позиции выше, чем Поль-Анри, но не считался одним из реальных претендентов на попадание в первую десятку.

Тактический план мы, как всегда, обсуждали с Борисом Львовичем, имевшим возможность понаблюдать за французом в Москве на Кубке Кремля. Это была самая обычная установка на игру. Мы вспоминали, что справа у соперника удар посильнее. Что на брейк-пойнтах и других решающих мячах он обычно бьет под лево. А подает лучше всего по диагонали в первый квадрат.

Зато с Татьяной Федоровной Наумко, которая тоже была рядом в Париже те несколько дней, у нас состоялся другой, необычный для меня разговор, который продолжался, наверное, минут десять. Татьяна Федоровна по-хорошему зомбировала меня. Она повторяла, что я все смогу, и много других вещей, которые звучали абсолютно правильно. Татьяна Федоровна имела большой опыт таких психологических установок. Ведь не случайно Андрей Чесноков в 1995 году отыграл девять матчболов у Михаэля Штиха. Правда, полностью привести в порядок мои нервы она так и не смогла. Матч Сафина с Грожаном под чай и бутерброды с черной икрой, приготовленные мне доктором Сергеем Ясницким, я смотрел в раздевалке спокойно. А потом вернулось волнение, которое противно щекотало нервы с самого утра.

С этим неприятным ощущением я и начинал матч. Но сначала мы в раздевалке выполнили привычный ритуал. Присели. Помолчали секунды три. Встали. И пошли. Ощущения у меня были двойственные. Я вроде бы понимал, насколько важный наступил момент, но какого-то обостренного восприятия происходящего не ощущал. И думал о том, что должен выиграть этот матч только для одного человека – папы.

Начало получилось сложным. Во втором гейме у меня прошло два эйса, а в третьем был брейк-пойнт, после чего я потерял свою подачу, и Матье повел – 3:1. Мне тут же удалось догнать француза, который тоже заметно дергался. Примерно полчаса бекхендом я компенсировал свои собственные ошибки, но при счете 3:4 и 40:30 на моей подаче Матье удалось завязать затяжной розыгрыш из двадцати ударов, и важное очко осталось за французом. С этого момента у меня все повалилось из рук. Я потерял внимание, обстукивая мяч перед подачей, и допустил двойную ошибку. А затем на брейк-пойнте ударил в аут справа. Матье же удачно разыграл свою подачу и взял первый сет – 6:3.

По сравнению с нашей встречей в Сопоте Поль-Анри прибавил не очень сильно. Возможно, чуть лучше подавал и немного меньше ошибался сзади. Зато я во второй партии на двадцать минут провалился в глубокую яму – допускал глупые ошибки, принимал странные решения и старался сыграть лучше, чем мог, что всегда чревато последствиями, поскольку еще больше выводит из себя. И Матье, выиграв семь геймов подряд, повел – 4:0.

Но я верил, что еще не все потеряно. Думал про себя: «Ну не мог же я вдруг разучиться играть!» К тому же меня продолжали подбадривать – и команда со скамейки запасных, и наши болельщики с трибуны. И мы все вместе начали вытаскивать этот матч.

Хорошо помню, как где-то далеко, на уровне подсознания мне удалось зафиксировать свои ощущения после одного удачного розыгрыша во второй половине партии и зацепиться за них. Сет завершился со счетом 2:6, но руки я не опускал. К тому же перед началом третьей партии Андрей попросил Шамиля Анвяровича отпустить меня с корта. Эта пауза многое изменила. Во-первых, она немного погасила кураж Матье. А во‐вторых, по пути обратно на корт Андрей успел напомнить, что надо постараться как следует – ради папы! За неразрешенные разговоры мы получили замечание от супервайзера. Зато я окончательно собрался с мыслями.

Пока идет игра, ты никогда не знаешь, в какой момент все может повернуться в другую сторону. Для таких размышлений тебе просто не хватает времени. Ты весь в борьбе, полностью мобилизуешь ресурсы своего организма, выдавливаешь из него все до остатка, в каждую секунду матча думаешь о том, как правильно выполнить следующий удар. Начало третьей партии в том матче вряд ли можно считать коренным переломом. Но с помощью смены ритма я все-таки сбил прицел Матье, да и бдительность его снизилась ввиду того, что победа была близка. При счете 1:2 и 30:0 француз пытался сыграть слишком уж лихо и запустил мяч в аут. А я вскоре повел 3:1 – добившись первого маленького успеха после долгого перерыва.

Пятый гейм я полностью провалил. Но в шестом гейме при счете «ровно» мне удалось сочно приложиться по мячу слева и оставить за собой следующее очко. В итоге – 6:3 в третьем сете. И на смену сторон я не побежал, а полетел, не сомневаясь, что на самом деле играть-то еще можно!

Любой пятисетовый матч – это маленькая жизнь с периодами вдохновения, которые сменяются эмоциональными спадами. И в первой половине четвертой партии я продолжал бороться с самим собой. Тем временем Матье сменил темную тенниску на белую, потерял подачу в первом гейме, быстро вернул ее и снова ощутимо прибавил. В четвертом гейме я продержался каким-то чудом, сумев спасти три брейк-пойнта. Француз стал чаще лезть к сетке, у меня вроде бы неплохо проходила обводка, но Матье был стабильнее. И в шестом гейме я удержать подачу не сумел.

Настал критический момент, ведь, поведя 5:2, Матье, скорее всего, довел бы дело до конца. К тому же в седьмом гейме мне впервые за вечер стало по-настоящему больно. При розыгрыше первого очка я на полной скорости врезался в рекламный щит, отражая практически безнадежный мяч далеко за задней линией. Это эмоциональное мгновение почему-то запомнилось на всю жизнь. «Если Чесноков смог спастись с девяти матчболов, то неужели я не смогу сейчас?» – подумал я. И тут же сделал обратный брейк.

Приближалась концовка четвертой партии, в которую мы оба вложили всю свою страсть. При счете 4:5 и «ровно» на моей подаче Матье оставалось до победы лишь два мяча, но я выдержал это испытание. Затем уже на чужой подаче мне удалось спасти длинный розыгрыш из 18 ударов: отражая атаку Поля-Анри, я удачно подставил ракетку таким образом, что мяч отскочил от нее по высоченной траектории. Француз лишь огорченно покачал головой и вскоре позволил мне сделать очередной брейк. А я продолжал летать по корту, отражая его атаки. Сет, продолжавшийся ровно 80 минут, закончился в мою пользу – 7:5.

Наступала кульминация. В такие минуты Шамиль Анвярович придерживается не самой типичной манеры поведения для капитана. Он понимает, что во время игры уже невозможно расписать ситуацию «от» и «до», и задает тебе лишь направление действий. Просит играть с мячом, советует пару раз пробить «в забор», чтобы ушел мандраж, обращает внимание на первую подачу. В общем, больше поддерживает тебя, ограничиваясь стандартным набором фраз, который соответствует текущему моменту.

Ну а что чувствует теннисист, который позволяет сопернику сравнять счет, выиграв первые два сета? Сам я попадал в такую ситуацию четыре раза. Сначала дважды терпел поражения, в том числе от Рафаэля Надаля в четвертом круге Уимблдона-2007, затем дважды побеждал. Но каждый раз, пока находился на корте, какой-то непреодолимой досады не испытывал.

Вот и Матье, который по окончании второй партии, можно сказать, дотянулся до Серебряной салатницы одной рукой, едва ли думал о том, что при счете 2:2 для него все пропало. Полю-Анри по-прежнему требовалось выиграть лишь один сет, и с этой точки зрения для него ничего не изменилось. Зато многое изменилось для меня. Теперь я не только мечтал добиться победы, но совершенно точно знал, какие действия для этого следует предпринять.

Пятый сет можно разбить на четыре части. До счета 1:1 и 40:15 на подаче Матье мы оба переводили дух после концовки предыдущей партии. Затем мне удалось выиграть семь из восьми очков. Француз все чаще стал мазать, атакуя из выгодных ситуаций. А я нащупал ритм движений, который позволяет действовать на грани риска, не перебарщивая с атакой, но и не слишком аккуратничая.

Я продолжал заводить российских болельщиков, которые отвечали мне взаимностью, и повел – 3:1. Но удержать свое внимание на максимуме дольше двух геймов не сумел. Матье еще не сломался и взял девять из десяти следующих очков. Сравняв счет – 3:3, Поль-Анри сорвал настоящую овацию. Ни он, ни я, ни «Берси» еще не знали, какой будет развязка.

Возможно, мне просто повезло, что в те минуты маятник психологической борьбы снова качнулся в мою сторону. А может, так и должно было случиться. Как бы то ни было, в седьмом гейме на подаче Матье я снова почувствовал, что готов работать как автомат. На француза же, возможно, произвела впечатление его небольшая ошибка при счете 15:30, которую подтвердил спустившийся с вышки британский судья Майк Морриси. Пижонский бекхенд в прыжке Поля-Анри в следующем розыгрыше получился крайне неудачным – мяч воткнулся в середину сетки. А я после смены сторон взял свою подачу под ноль, доведя серию выигранных очков до восьми.

Девятый гейм я провел свободно, размашистыми движениями. Попытка закончить матч на чужой подаче была логичной, но моя нервная система требовала передышки, и технически выполнить задуманное не удалось. 5:4. На переходе Шамиль Анвярович советовал успокоиться, варьировать первую подачу и не торопиться. За спиной Андрей и Борис Львович о чем-то говорили с Маратом.

Начинался десятый гейм.

Первое очко мне удалось взять щегольским драйвом слева, на который Матье ответил в аут. Второй розыгрыш завершился моим смэшем, и на спине у француза после падения в неловком полупрыжке остался огромный след от песка. Матье пошел вытирать руки. Я, не останавливаясь ни на секунду, продолжал заводить себя. А потом разыграл мяч до верного, не оставив сопернику шансов ударом справа.

С момента первого розыгрыша прошло 4 часа 26 минут.

Матчбол.

Я встал на линию подачи и на удачу пять раз постучал мячом об корт.

Волнение отступило совершенно безоговорочно. Мне осталось лишь четко выполнить движение, которому меня обучали с детства – с первой попытки ввести мяч во второй квадрат.

Конечно, я выбрал направление по диагонали, в дальний от себя угол квадрата. Только туда, под левую руку Матье, откуда он больше всего не любит отвечать.

Я подал и сразу понял, что попал именно в ту точку, в которую хотел. И увидел, как после нескладного приема француза мяч планирует по слишком высокой траектории, опускаясь в аут около меня.

Гейм, сет, матч – Россия!

Именно такие победы любил мой папа.

Мама рассказывала, что в этот момент у нее на глаза навернулись слезы. А я внезапно испытал невероятное чувство облегчения. И тут же закрутилась безумная победная карусель. Меня обнимали и подбрасывали вверх. Хлопали по плечу какие-то незнакомые люди. Прижимал к себе счастливый Борис Николаевич. А Полю-Анри Матье я пожал руку уже за полночь на банкете в парижской мэрии, так и не осознавая до конца, что происходит вокруг.

В самолете «Аэрофлота» по дороге домой маму, Юлю и меня пересадили в бизнес-класс, где мы познакомились с Геннадием Хазановым. А в Шереметьево нас встречали десятки телекамер. Борис Львович сразу сумел оценить масштаб происходящего, но я иначе воспринимал этот ажиотаж. Душу бередил один и тот же вопрос – почему вышло так, что в самый счастливый для нашей семьи момент рядом нет папы.

Из Парижа мы вернулись в понедельник. А уже на вечер субботы у нас были заказаны билеты в Таиланд на тренировочный сбор. Пять суток в Москве получились очень насыщенными. Мы побывали на интервью с Андреем Максимовым в телецентре «Останкино» и на пресс-конференции в РИА «Новости», всей семьей приезжали в старую редакцию «Спорт-Экспресса», на улицу Красина, а в четверг прямо из «Комсомольской правды», куда сборную пригласили в полном составе, отправились в резиденцию Владимира Путина.

К этому я, мягко говоря, был не готов. С утра оделся не по форме – в джемпер и джинсы, поскольку о встрече с президентом нам сообщили в последний момент. На дорогах Москвы я ориентировался хорошо, но добраться за час по пробкам в Ново-Огарево с улицы Правды без навигаторов, о которых тогда никто еще не знал, в тот день выглядело практически неразрешимой задачей. И все-таки выход нашелся. За рулем своего призового «Мерседеса» я приклеился к вооруженному мигалкой лимузину Вячеслава Фетисова, председателя Госкомитета по физкультуре и спорту. От 40-километрового автопробега по Москве и ближайшему Подмосковью остались незабываемые впечатления. Во всяком случае, с тех пор по разделительной полосе Кутузовского шоссе мне ездить больше не довелось.

Тогда, впрочем, было не до шуток. Прибыв в Ново-Огарево, я обнаружил, что от перенапряжения у меня трясутся руки и насквозь промокла одежда. Хорошо еще, что вовремя подоспел костюм, за которым в срочном порядке Андрей был командирован домой из «Комсомолки». Переодевался я в ритме поднятого по тревоге новобранца в будке караульной службы, расположенной у самого въезда на территорию резиденции. Потом Вячеслав Александрович поправил галстук, криво завязанный у меня на шее, и наша теннисная компания, усевшись в микроавтобус, отправилась к Владимиру Владимировичу. Протокольные мероприятия – не мой конек. Но посидели мы душевно.

Последними пунктами программы этой интенсивной пятидневки были церемония «Русского Кубка» и субботнее чаепитие у Бориса Николаевича. Прощаясь, Наина Иосифовна вручила мне в дорогу два пакета с домашними пирожками и другими лакомствами собственного приготовления. С этим провиантом президентского уровня мы через несколько часов и улетели в Таиланд.

Судьба подарила мне длинную спортивную жизнь и позволила стать одним из самых стабильных игроков тура. Место в топ-50 рейтингов по итогам года я сохранял на протяжении 13 лет подряд, превзойдя по этому показателю почти всех своих сверстников – Энди Роддика и Томми Робредо, Давида Налбандяна и Гильермо Корию, за исключением Давида Феррера, который вошел в первый полтинник на два года позднее меня.

За два десятка лет в моей профессиональной карьере, конечно, были взлеты и падения, но были и довольно скучные, рутинные периоды. Первый из них начался в феврале 2003 года, когда подошли к концу внутренние запасы, позволившие мне не сломаться после смерти папы и победить в «Берси». Но перед этим, на волне парижского успеха, я впервые пробился в четвертый круг Открытого чемпионата Австралии и внес вклад в очень непростую победу над чехами в первом матче Кубка Дэвиса, который наша команда проводила в ранге победительницы турнира.

Парижский финал, безусловно, добавил мне известности. Но сам я понимал, что в «Берси» ничего сверхъестественного не произошло. На сборе в Таиланде мы практически не обсуждали эту тему. Я трудился на совесть и полностью выполнил тренировочный план. Неудивительно, что в январе дошел до полуфинала в Дохе, а в Мельбурне в третьем круге обыграл седьмую ракетку мира чеха Иржи Новака и вышел на Энди Роддика, который к тому времени замыкал первую десятку.

С Роддиком получился классный матч. Я взял два сета, вел в третьем с брейком, но потом отдал свою подачу, и все повернулось в другую сторону. В подобных случаях Борис Львович говорил, что у меня кончился бензин, хотя такое сравнение не всегда верно. Машина с пустым баком просто останавливается, а теннисист теряет силы постепенно, позволяя сопернику сначала почувствовать надежду и лишь затем перевернуть игру. Именно это в тот очень жаркий день со мной и произошло.

Тем не менее в Остраву на матч со сборной Чехии я летел с хорошим настроением. Шамиль Анвярович заказал чартерный рейс на Ту-134, в который мы во Внуково загрузились всей командой. В Остраве не было Марата Сафина, который в Австралии получил травму. Вместо него и Андрея Столярова в состав вошли сразу два дебютанта – Николай Давыденко и Игорь Андреев. Но поскольку Игорь на тот момент участвовал лишь во «фьючерсах» и опыта не имел, у Шамиля Анвяровича оставалось только три боевые единицы – Кафельников, я и Давыденко. Причем функциональное состояние Жени по-прежнему оставляло желать лучшего, и все понимали, что на мягком грунте, который чехи уложили прямо на лед хоккейной арены, в одиночном разряде ему будет очень тяжело.

Поединок получился труднейшим. В первый день Коля проиграл Новаку, а я в тяжелейших пяти сетах одолел Радека Штепанека. Чех взял первый сет и в начале тай-брейка второй партии выиграл четыре очка подряд, но мне удалось выкрутиться. В паре Шамиль Анвярович имел три несыгранных варианта, и в субботу против Мартина Дамма и Цирила Сука, двух опытных парных бойцов, посчитал возможным выпустить нас с Кафельниковым. На корт я вышел с небольшой температурой, к тому же мы с Женей практически не контактировали. Однако в той сложнейшей ситуации все это ушло на второй план. Мы оставались профессионалами, очень хотели победить – и сделали это.

Тут у меня уже и впрямь кончился бензин. Свалившись с тяжелейшим гриппом, в воскресенье я остался в гостинице. Кафельников, которому все-таки пришлось играть одиночку, уступил Новаку, а решающее очко сборной принес Давыденко, взявший у Штепанека всухую пятый сет. Таким образом, программу-минимум в том розыгрыше Кубка Дэвиса сборная выполнила, но в апрельском четвертьфинале против аргентинцев в Буэнос-Айресе, где мы с Сафиным получили по травме, ее ждал полный провал. В памяти от той весны осталось какое-то гнетущее ощущение. Я откровенно устал от тенниса и даже тренировался через силу.

Неудивительно, что до конца сезона мои неплохие победы чередовались с поражениями, во многом связанными с завышенными ожиданиями. После Australian Open я попал в классическую ситуацию, при которой постепенное движение вперед порождает неоправданные надежды на большой успех. Такой преждевременный период переоценки собственных возможностей рано или поздно наступает у любого молодого теннисиста. Сначала ты мечтаешь оказаться впереди планеты всей, а когда этого не происходит, начинаешь дергаться.

Вот и я находился в расстроенных чувствах, когда проиграл во втором круге Уимблдона и отдалился от первой двадцатки, которая, казалось, была уже недалеко. В целом 2003 год получился каким-то невнятным. Я перестал прогрессировать и впервые опустился в рейтинге по итогам сезона, к чему мы с Борисом Львовичем не привыкли. Правда, осенью в Санкт-Петербурге взял реванш у Кафельникова в его последнем официальном матче за карьеру. Но это было слабое утешение.

Январь и февраль 2004 года тоже не давали поводов для оптимизма. Я по-прежнему искал свою игру. А самым болезненным ударом для меня стал матч Кубка Дэвиса против белорусов в Минске, где хозяева обвели нас вокруг пальца.

Расклад там был такой. Сафин всего за один день до начала матча прилетел в Минск из Мельбурна после поражения в финале Australian Open от Федерера. Кафельников, который к тому времени уже завершил карьеру, пробовал себя в качестве тренера, опекая набиравшего силу Игоря Андреева. Также в распоряжении Шамиля Анвяровича были мы с Колей Давыденко.

Тем временем белорусский капитан Сергей Тетерин альтернативы Владимиру Волчкову и Максиму Мирному не имел. Причем Володя к тому времени уже стоял в рейтинге за пределами топ-100, миновав пик карьеры, который пришелся на полуфинал Уимблдона 2000 года. Зато Мирный фактически находился в расцвете сил. Он не только успешно выступал в паре, но и в одиночке имел на своем счету несколько побед над соперниками из первой десятки. Белорусы, которые впервые вышли в Мировую группу, считали этот матч историческим. Не случайно на церемонию открытия в футбольный манеж, где было уложено очень быстрое синтетическое покрытие, устраивавшее Мирного и Волчкова, прибыл Александр Лукашенко.

В пятницу Шамиль Анвярович выставил Сафина, который накануне провел единственную тренировку, и Андреева. Первая встреча с Волчковым складывалась не в пользу Игоря, однако в восьмом гейме четвертой партии Володя, который к тому времени вел 2:1 по сетам, подвернул правую лодыжку и отказался от продолжения игры. Мирный, правда, за четыре часа в пяти сетах одолел Марата. Но после того, как в субботу Волчков вышел на построение на костылях, а мы с Сафиным в трех партиях обыграли Мирного и Александра Швеца, казалось, что в воскресенье белорусы обречены. Нас даже зашел поздравить в раздевалку госсекретарь союзного государства Павел Павлович Бородин.

Однако дальше началось самое интересное. В воскресенье Андреев без вариантов проиграл Мирному, и счет сравнялся – 2:2. А поскольку Марат еще в субботу играть пятый матч отказался, сославшись на сильную усталость, Шамиль Анвярович заявил на него меня. При этом, разумеется, мы рассчитывали, что у белорусов будет играть Швец, а они неожиданно выставили Волчкова, отбросившего в сторону костыли. То есть с точки зрения психологии возникла на редкость показательная ситуация. На одной половине корта находился фаворит, уже запрограммированный на победу над слабым соперником, а на другой половине – предельно мотивированный аутсайдер Волчков.

Хотя матчи с Володей всегда давались мне тяжело, он не превосходил меня по уровню игры. Теннис Волчкова, обладавшего плотными плоскими ударами, был достаточно предсказуем, однако я не успел перестроить свое сознание, и на радость хозяевам практически без вариантов уступил в трех партиях. Лукашенко тут же объявил, что Мирный, Волчков и капитан Тетерин награждаются государственными наградами, а я тем временем плакал в раздевалке. И дело было даже не в жутко обидном поражении спустя пятнадцать месяцев после триумфа в «Берси». Я понимал, что продолжаю падать все ниже и выхода из этого штопора не просматривается.

Пережив минский провал, я продолжал выступать с переменным успехом. Причем результат далеко не всегда соответствовал моим внутренним ощущениям в тот или иной момент. Например, перед мартовским турниром в Дубае я чувствовал себя откровенно паршиво, но, несмотря на это, победил аргентинца Гильермо Корию, который на тот момент стоял четвертым в мире, и семнадцатилетнего Рафаэля Надаля. О Рафе, который через год возьмет свой первый титул на Roland Garros, говорили как о восходящей звезде, но на меня тогда он произвел неоднозначное впечатление. Эмоций и напора у Надаля уже тогда было хоть отбавляй. Но была и «дырка» с бекхенда. Хотя для своего возраста он, безусловно, выглядел очень сильно.

За дубайским полуфиналом последовало неплохое продолжение – выход в четвертый круг в Индиан-Уэллсе, где я проиграл Андре Агасси. Именно тогда мы с Борисом Львовичем пришли к выводу, что мне не хватает времени для восстановления между розыгрышами, и я начал выполнять специальные упражнения по примеру биатлонистов, у которых, как и у теннисистов, рваная двигательная активность сочетается с нервным напряжением. Вообще четвертьфинал в Индиан-Уэллсе был для меня нехарактерным результатом, поскольку поначалу калифорнийский турнир я сильно не взлюбил.

Индиан-Уэллс – это респектабельный курорт для американских пенсионеров. По сути, одна улица с престижными отелями и полем для гольфа, единственным развлечением. Сейчас-то я понимаю, что для игроков там созданы райские условия, да и турнирный график подходил мне идеально, поскольку матчи шли через день. Но в молодости я не созрел для этой красоты.

Во-первых, в середине марта у меня почти всегда начинался некоторый спад – возможно, давали о себе знать особенности биоритмов. Во-вторых, к десятичасовой разнице между Москвой и Калифорнией невозможно приспособиться сразу. Чтобы адаптироваться в Индиан-Уэллсе, туда надо прилетать заранее, едва ли не за неделю, но однообразная обстановка на протяжении нескольких дней в сочетании с ожиданием первого матча изматывала меня. Я мучился, сравнивал себя с космонавтом, который находится в замкнутых условиях подготовки к полету. А после поражений на ранних стадиях бесился, потому что был вынужден сидеть в Индиан-Уэллсе и дальше, так как до турнира в Майами оставалось еще почти две недели. Несколько раз порывался взять машину и съездить посмотреть Лас-Вегас, но вместо этого утром шел на тренировку. Поэтому в столице игорного бизнеса пока так и не побывал.

В августе 2004 года я отправился в Афины на Олимпиаду. Свою первую из трех и самую удачную, поскольку именно там я имел единственный шанс зацепиться за медаль. Показательно, что на последнем перед Играми турнире в Цинциннати я в первом круге одолел чилийца Николаса Массу. Через две недели он взял олимпийское золото, а я, в целом сыграв неплохо, дошел до четвертьфинала.

В Афинах мне больше всего запомнился олимпийский быт. Летел я туда вместе с Леной Дементьевой. Она уже имела опыт выступления в Сиднее, где выиграла серебро, и по дороге делилась со мной опытом. Многое из того, что рассказывала Лена, в точности подтвердилось. Например, уже через пару дней мы всей нашей теннисной компанией стали регулярно наведываться в «Макдоналдс», поскольку однотипная кухня огромной столовой олимпийской деревни нам быстро надоела.

Жили мы в Афинах весело. Я даже успел прочувствовать кайф от традиционной олимпийской забавы – процесса обмена значками и сувенирами. Поселили меня в маленьком двухэтажном домике. На первом этаже расположились мы с Игорем Андреевым, на втором – боксеры, которые мотали свой олимпийский срок от звонка до звонка, так как начинали выступать одними из первых, а заканчивали в самом конце. Наши соседи проявили себя основательными людьми, привычными к подобным условиям проживания. У них всегда можно было попить чаю и немного перекусить. Правда, мы с Игорем боксерским гостеприимством в силу разного режима не слишком злоупотребляли. Боксеры в семь утра уже упражнялись со скакалками, а мы только ближе к десяти протирали глаза, поскольку из-за жары теннисный турнир проходил по вечерам. Как-то после ужина к нам в гости пришли Марат Сафин, грузин Ираклий Лабадзе и армянин Саргис Саргсян. Только мы собрались на балконе играть в карты, как сверху зашипели. Оказалось, на следующий день боксерам предстояли ответственные бои.

Поскольку Борису Львовичу олимпийской аккредитации не досталось, меня опекал Дирк Хордофф – мой немецкий агент, который совмещал менеджерскую работу с тренерской. Дирк – авторитетная фигура в немецком теннисе, позже он даже стал вице-президентом Германского теннисного союза. Тем не менее в матче против Николаса Кифера Хордофф помогал мне, в связи с чем получил порцию критики от соотечественников. Жаль только, что во время четвертьфинальной встречи с американцем Мэрди Фишом он не нашел возможности передать тактический план, который по ходу дела по телефону объяснил ему Борис Львович. Мне было обидно, хотя и ненамного сильнее, чем после поражения на обычном турнире. Положа руку на сердце, я до сих пор считаю, что олимпийские медали в теннисе не настолько престижны, как в большинстве других видов спорта. К тому же тогда я думал, что у меня еще появится олимпийский шанс.

Вечером мы с Игорем решили расслабиться и немного нарушить режим. Благо для нас Олимпиада уже закончилась, и на следующий день предстояло лететь домой. Сейчас вспоминать об этом ужасно смешно. Я к тому времени еще и водку-то по-настоящему не пробовал, поэтому вечеринка, в которой принимали участие наши знакомые боксеры, тоже проигравшие к тому времени, далась мне тяжело. Посидели мы лихо. Кроме водки и шампанского раздобыли анисовку, которая оказалась у соседей из сборной Бахрейна. На десерт у них же разжились чайком, а потом пошли в родной «Макдоналдс», где меня накрыло по полной программе. Вечером на обратном пути встретили Оливье Рохуса. Он с удивленными глазами спросил: «Миша, что с тобой?» Я ответил первое, что пришло в голову: «Ужасный бигмак, ни в коем случае не бери!» Рохус только посмотрел на меня с недоумением и пошел дальше. В общем, расслабился я до такой степени, что ночью мои вещи собирать пришлось Игорю. Хорошо еще, что билетов на утренний рейс в итоге не оказалось, и в аэропорт меня повезли уже ближе к вечеру.

Несмотря на нестабильные результаты, в 2004 году мне удалось установить личный рекорд – одержать за сезон сразу пять побед над игроками, стоявшими в первой десятке. Две победы над Давидом Налбандяном пришлись на американскую серию. Сначала я обыграл аргентинца в Торонто, а затем – во втором круге US Open. Тот пятисетовый матч на корте имени Луиса Армстронга, втором по значению в нью-йоркском Национальном теннисном центре, продолжался без малого четыре часа. В пятом сете у меня сводило ногу, я дернул заднюю поверхность бедра, долго отыгрывался. Но в какой-то момент подал вторую подачу как первую, попал точно в линию, и это неожиданно надломило Давида. Эмоции были очень яркими, зрители бушевали. Именно тогда появился победный жест, который стал моей визитной карточкой – я впервые отдал честь. Правда, потом прочитал, что с непокрытой головой делать это нельзя. И стал прикладывать сверху к голове ракетку.

Именно на US Open мои дела стали налаживаться. Неудивительно, что на своем следующем турнире в Пекине я лишь в финале проиграл Марату Сафину, а в октябре на Кубке Кремля впервые дошел до полуфинала, где почти три часа бился с Колей Давыденко. Впрочем, для меня тот турнир больше запомнился благодаря встрече с Марком Россе. Тем самым Россе, который в 2000 году в московском четвертьфинале преподнес мне урок психологической борьбы. С тех пор соотношение сил между нами изменилось. И теперь уже я, будучи фаворитом, проиграл первый сет и сильно психовал. Впрочем, об этом – чуть позже.

Несколько неплохих результатов, показанных начиная с середины августа, позволили мне приблизиться к первой двадцатке, о которой в марте, казалось, и речи идти не могло. А пробился я туда благодаря победе на St. Petersburg Open.

В Санкт-Петербурге повезло с жеребьевкой. В первом круге я попал на Энди Рама, с которым часто тренировался. Израильтянин был сильным парником, довольно неповоротливым для одиночки. Тем не менее в тот день он едва не обыграл меня, подавая на матч во второй партии. Лишь ценой громадных усилий я вытянул два тай-брейка подряд, а на следующий день выиграл в трех сетах у Максима Мирного.

Дальше меня ожидала небольшая передышка, точнее – один из самых быстрых матчей за карьеру. Француз Жюльен Беннето в четвертьфинале против меня продержался всего 48 минут. А вот полуфинал против Грега Руседски, обладавшего мощной подачей, получился непростым. Быстрое покрытие в СКК, где тогда проводился турнир, неплохо подходило британцу. Несмотря на это, я сделал по одному брейку во втором и третьем сетах и вышел в финал, где меня поджидал Кароль Бек.

Словак – мой одногодок. Мы вместе начинали еще в юниорском туре, поэтому прекрасно знали друг друга, иногда даже заявлялись вместе в паре. В начале 2006 года за применение запрещенного стимулятора Беку придется прервать на два года свои выступления, но тогда в Питере он находился на пике карьеры. Во всяком случае, это был его единственный финал на уровне ATP.

Матч получился достаточно простым – не случайно Борис Львович перед его началом назвал Кароля улучшенной копией Беннето. Я не спешил, атаковал только когда к этому располагала ситуация, и не позволил Беку заработать хотя бы один брейк-пойнт, в то время как сам взял его подачу четыре раза. На все про все у меня ушло чуть больше часа. Но праздновать эту победу времени не оставалось. Я сел в самолет и полетел в Париж, где на эмоциях провел еще один хороший турнир – дошел до четвертьфинала, победив по ходу дела восьмую ракетку мира Тима Хенмэна и уступив Штепанеку, который в финале проиграл Сафину. Успешная осень позволила мне завершить год на 16-м месте. Это был шаг вперед, поскольку первая двадцатка всегда считалась показателем определенного уровня. И хотя впереди меня в рейтинге стоял Марат, который закончил сезон в первой четверке, на церемонии «Русского Кубка» Борис Львович получил приз в номинации «Лучший тренер года».

Готовясь к 2005 году, мы с Борисом Львовичем решили добавить моему теннису агрессивности и наигрывали комбинации с выходами к сетке. Иначе, как нам казалось, трудно претендовать на место в первой десятке. Однако начало сезона получилось неудачным. В Дохе и на Australian Open я дважды проиграл Рафаэлю Надалю, который тогда начинал свой стремительный подъем в мировую элиту. Причем в Мельбурне у меня был матчбол в четвертом сете. Мяч уже практически сидел на ракетке, но я обидно смазал удар с лета, который в то время постоянно шлифовал, после чего Рафа повернул матч в другую сторону.

Этим, впрочем, мои неприятности не ограничились. Именно в тот день я впервые почувствовал боль в левом колене. Шамиль Анвярович отправил меня в ЦИТО[9] к руководителю отделения спортивной травмы Анатолию Орлецкому. В какой-то момент я практически потерял возможность ходить, поэтому мне назначили ударно-волновую терапию и другие процедуры, которые на время выправили положение. До полного восстановления, правда, было далеко, поэтому играл я со скрипом и уже в начале апреля вылетел из двадцатки. Тем временем Дирк Хордофф подыскал для меня очень хорошего физиотерапевта – немца Алекса Штробля. Он работал с Питом Самрасом, другими топ-игроками, а на тот момент – с немцем Райнером Шуттлером и изо всех сил старался помочь мне. Но в конце концов стало ясно, что без операции не обойтись. Артроскопию решили делать в Германии, а потом я провел три недели реабилитации в клинике Клауса Эдера вместе с бразильским полузащитником ЦСКА Дуду.

Общение с врачами – такая же составная часть профессии спортсмена, как регулярные тренировки. Но для меня эта операция оказалась первой. Мне было трудно правильно оценить свои ощущения, поэтому восстановление мы с Борисом Львовичем не форсировали. Поскольку нога не болела, я попробовал сыграть в Риме, где в третий раз за пять месяцев попал на Надаля. Рафа к тому времени уже поднялся в рейтинге на 7-е место и разгромил меня со счетом 6:0, 6:2. Но как же я был рад первому гейму, выигранному после возвращения!

Хотя операция получилась успешной, травма колена не могла не отразиться на итогах 2005 года. Я закончил его на том же 43-м месте, что и 2003 год, а один из лучших своих результатов показал на Уимблдоне, где вышел в четвертый круг, обыграв Йонаса Бьоркмана. Из-за плохой погоды матч перенесли с 24 июня на 25-е. В свой день рождения я играть не любил, но с утра ко мне подошел известный австралийский тренер Боб Бретт. «Запомни, – сказал он, – ты не имеешь права проиграть старику, которому больше тридцати лет». Это, конечно, была шутка, но Бьоркмана я в четырех сетах одолел, и лишь затем проиграл чилийцу Фернандо Гонсалесу.

Свой первый контракт я подписал в десять или одиннадцать лет, одновременно с Андреем. И это было очень серьезно!

В какой-то момент у наших родителей возникла идея разработать систему семейных взаимоотношений, основанную на методе кнута и пряника. И они подготовили забавный документ, на котором мы с братом поставили свои мальчишеские автографы. Допустим, позанимался ты на домашнем турнике, проявил за обедом мастерство владения ножом и вилкой, отметился хорошим поведением – получи бонус. Чиркнул от злости ракеткой по корту, забыл в субботу провести домашнюю уборку – жди санкций. В один из первых дней после введения этого новшества я, руководствуясь исключительно корыстными побуждениями, наштамповал на перекладине максимально возможное количество подъемов переворотом. И тут же сильно расстроился, так как узнал, что бонус полагается только при соблюдении положительной динамики. Иными словами, через неделю требовалось улучшить результат.

Не скажу, что контракт с родителями помог мне улучшить подачу или удар справа, но свою воспитательную роль он сыграл. Я быстрее учился контролировать себя, терпеть, когда это было нужно, чаще задумывался о своем поведении. Ну а до настоящих контрактов с Nike и Advantage, как вы уже знаете, дело дошло в 1996 году.

В то время в России глобальный спортивный менеджмент практически отсутствовал, и, безусловно, Advantage оказал мне заметную поддержку. Однако следует иметь в виду, что любое соглашение с крупной менеджментской компанией – это палка о двух концах. На юниорском этапе, конечно, оно идет только в плюс. Ты имеешь гарантированную дополнительную финансовую подпитку и получаешь wild card на турниры, контролируемые фирмой, которая тобой занимается. Но если ты не добиваешься ощутимого прогресса, с тобой начинают работать как бы по остаточному принципу. С точки зрения менеджмента ничего удивительного тут нет. Когда у компании много клиентов, она заинтересована продвигать в первую очередь тех, на ком можно полегче и побыстрее заработать.

При раскрутке того или иного игрока, безусловно, имеет значение рейтинг. Не попав в первую двадцатку, на серьезные бонусы рассчитывать сложно. Также нужно уметь хорошо разговаривать с журналистами, чтобы быть интересным широкой публике. Причем важно, какую страну ты представляешь. Скажем, игроки из Северной Америки при прочих равных имеют преимущество не только перед россиянами, но и многими другими европейцами, поскольку теннисный рынок развит там гораздо шире, да и турниров достаточно много. Ясно, например, что в том же Хьюстоне на wild card в большей степени может рассчитывать какой-нибудь молодой американец, а не россиянин. В Европе в этом смысле в наиболее выигрышном положении находятся французы и испанцы. У них на родине проводятся не только серьезные турниры ATP, но и большое количество «челленджеров».

Впрочем, грамотный и честный личный менеджер нужен практически любому теннисисту уровня первой сотни. Можно привести примеры, когда спортсмен ведет свои дела сам, как, например, Николай Давыденко, или поручает это членам своей семьи. Однако без профессионального человека, осуществляющего связь с представителями турниров и бизнеса, теннисисту тяжело. Ведь правильный выбор из нескольких похожих предложений способен сделать только профессионал. Разумеется, в работе спортсмена с агентом необходим баланс. Агент не может не думать о собственном заработке, тут не стоит питать иллюзий. В то же время он обязан работать на перспективу, а не снимать все сливки в самый подходящий момент. А ты ни в коем случае не должен идти у агента на поводу. Ведь рекламные съемки, интервью и публичные мероприятия отнимают время, силы и эмоции. И перебарщивать с этим, по моему опыту, тоже нельзя.

Моим агентом на протяжении большей части карьеры был немец Дирк Хордофф. Мы познакомились давным-давно, во Франкфурте на юниорском турнире категории до 18 лет, на котором он в свое время был директором. Дирка всегда интересовали теннисисты из Восточной Европы, не случайно среди его подопечных было несколько сербов. К тому моменту, как мы договорились о том, что Хордофф становится мои агентом, у него уже была своя компания Global Sports Management. Более того, Дирк был еще и тренером. С его помощью Райнер Шуттлер дорос до пятого места в рейтинге, Янко Типсаревич – до восьмого, да и тайванец Лу Еньсунь стал профессионалом весьма неплохого уровня. Мне тренер в лице Дирка не требовался, хотя на отдельных турнирах, где отсутствовал Борис Львович, он консультировал и меня.

Хордофф сразу признался, что Россию, где тогда серьезный спортивный менеджмент отсутствовал, он не знает и не понимает. В то же время у него были нужные контакты, особенно в Европе. В отличие от нас он давно считался своим человеком в туре. Нам было вполне логично воспользоваться связями Дирка, и мы, сблизившись с ним, решили попробовать.

Жизнь показала, что это было верное решение. В первую очередь в Хордоффе подкупала его прямота. Со мной он всегда был честен, никогда не обещал золотых гор, смотрел на вещи объективно и делал то, что говорил. Вопросы по взаимоотношению с турнирными директорами, контракты по экипировке, ракеткам, струнам – все это было в его компетенции. Мог ли он что-то сделать лучше? Возможно, хотя сейчас говорить об этом бессмысленно. Я доверял своему менеджеру и считаю, что не ошибся в нем.

Как правильно теннисисту строить взаимоотношения с агентом? Уверен, что последнее слово должно оставаться за спортсменом, хотя на самом деле так происходит не всегда. Я мог бы привести несколько примеров, когда менеджеры настаивают на своем, берут верх и доставляют тем самым массу неприятностей своим подопечным, но с этической точки зрения комментировать подобные вещи мне было бы неправильно. Все-таки подобная информация, как правило, носит конфиденциальный характер. Если же говорить о наших отношениях с Дирком, то в них всегда присутствовал баланс интересов, который шел на пользу и мне, и ему. Хордофф давал мне те или иные рекомендации, я взвешивал и потом решал, как поступать. Вот, собственно, и весь нехитрый алгоритм нашего сотрудничества.

Важной чертой характера Дирка является реализм, который вообще свойственен многим немцам. Позже, когда я достиг первой десятки, он не один раз советовал отклонять предложения, которые выглядели очень хорошими, и в итоге оказывался прав. А когда я опустился ниже и начал выражать свое недовольство, говорил: «Миша, чего ты хочешь? Тебе уже за тридцать, и настало время ценить то, что есть».

Серьезных конфликтов между нами никогда не было. Пару раз мне приходилось обращать внимание Дирка на задержки по выплатам за контракты, которые допускали наши партнеры. Но думаю, что я все-таки был не самым капризным его клиентом. По большому счету, меня не устраивало лишь одно – отсутствие стабильной партнерской поддержки в России.

Одного из редких спонсоров, с которыми мне в разное время удавалось договориться на родине, компанию «Волгабурмаш», я нашел самостоятельно. С фирмой L’Oreal мы подписали контракт после того, как я сам свел ее представителей с Дирком, поскольку не хотел заниматься юридическими вопросами, да и в комиссионных отказывать агенту было некрасиво. Это была моя самая серьезная рекламная кампания. Пришлось даже немного поломать свой тренировочный график, чтобы выделить один день на съемки. Однако вниманием спонсоров я избалован не был, поэтому приехал в Париж и выполнил все, о чем меня просили.

Также я рекламировал леденцы Chupa Chups, и это, пожалуй, был единственный случай, когда Дирк отработал чисто российский контракт с начала до конца. По своему опыту могу сказать, что наличие иностранного агента зачастую является не положительным, а сдерживающим фактором для российской фирмы, которая хочет вступить в партнерские отношения с российским спортсменом. Сейчас, возможно, ситуация несколько изменилась, но в тот период времени, когда я находился на пике карьеры, дело обстояло именно так.

Теннисных болельщиков всегда интересуют вопросы, связанные с экипировкой. В какой форме какой фирмы играет тот или иной спортсмен, какую ракетку он предпочитает, какие при этом использует струны. Увлечение этой темой вполне естественно. Любой фанат, который сам выходит на корт, мечтает выглядеть, как его кумир. К тому же людям, которые не слишком хорошо разбираются в нюансах тенниса, логично предположить, что чем выше в рейтинге стоит спортсмен, тем лучше у него футболка и ракетка. Но это, конечно, глубокое заблуждение.

Роль экипировки в теннисе преуменьшить невозможно. Особенно это касается ракеток, которых существует великое множество. Трудно назвать другой элемент спортивного снаряжения, который имел бы такое же количество различных вариаций, укладывающихся по своим характеристикам в определенные параметры. Любой теннисист имеет возможность подобрать себе нужную ракетку в соответствии со своими физическим данными и типом игры. При этом совсем необязательно, что она будет как у Роджера Федерера, Рафаэля Надаля или Новака Джоковича.

Сам я за свою карьеру поменял пять ракеток производства одной и той же австрийской компании Head. Ее продукцией я играю еще с 1994 года, и когда в 2020 году эта фирма отмечала свое 70-летие, меня специально пригласили на праздничный вечер и отметили как самого преданного клиента. За четверть века нашего сотрудничества я лишь однажды пробовал ракетки другой фирмы. Очень хорошие условия мне предложила компания Yonex. Но до подписания контракта дело так и не дошло. Проверив на практике несколько японских ракеток, я в итоге так и не смог к ним приспособиться.

Смена ракетки – очень тонкая тема, к которой следует подходить чрезвычайно ответственно. Ведь соблазнившись хорошим контрактом с новой фирмой, ты рискуешь упасть в результатах и вместо плюса уйти по деньгам в большой минус. В подтверждение этого можно привести массу примеров. В свое время Марат Сафин пробовал перейти с Head на Dunlop, даже подписал контракт, но в итоге был вынужден вернуться к старой ракетке, потеряв на этом много нервов и времени. Аналогичная история в начале 2019 года произошла с Кареном Хачановым, так и не сумевшим подобрать надлежащую замену старой доброй модели Wilson.

Я начинал играть ракеткой Head Prestige Classic. Потом использовал модели Prestige Tour и Radical двух типов с увеличенной головкой, а заканчивал карьеру моделью Extreme, используя ее разные модификации. Подбирая себе новую ракетку, я всегда заранее знал, что от нее хочу, поэтому эти переходы давались мне сравнительно легко. В течение второй половины карьеры мне предлагали на пробу несколько новых моделей, но одни не устраивали меня при игре в защите, когда требовалось просто перекинуть мяч на другую сторону или применить блокирующий удар, а другие не позволяли полноценно атаковать. В какой-то момент я понял, что с точки зрения сочетания контроля и скорости полета мяча ничего лучшего, чем Head Extreme я себе не найду. Поэтому хотя со временем эта модель стала устаревать, я оставался ей верен, просто мне начали изготовлять ракетки по индивидуальному заказу. Сейчас у меня пожизненный контракт с Head – настолько хорошие у нас сложились отношения.

Cтрунные контракты гораздо меньше по деньгам. Более того, многие игроки вообще ничего не зарабатывают на том, что используют те или иные струны. Сам я до 2002 года играл cинтетическими струнами Luxilon, затем Дирк сделал мне хороший контракт с Pacific, после чего я перешел на марку Signum Pro, которая предложила более выгодные условия. Правда, она долго не могла подобрать вариант струн, который меня бы устроил. Но в итоге мы все-таки нашли решение.

Разумеется, при подборе струн, как и в случае с ракеткой, важнее всего твои собственные ощущения. Ведь не зря говорят, что ракетка – это продолжение руки теннисиста. Некоторые игроки уделяют этим вопросам повышенное внимание и в интервью не стесняются объяснять свои поражения неудачной натяжкой. Я тоже периодически чувствовал определенный дискомфорт, связанный с неверным выбором струн или их натяжением, но особого внимания на подобных вещах никогда не акцентировал. Не хотелось, чтобы ссылки на инвентарь воспринимались как моя защитная реакция, способ снять ответственность с самого себя. Почти уверен, что небольшая разница в натяжке ракетки не может стать главной причиной проигрыша. Хотя, повторяю, что игровые ощущения у всех теннисистов разные, и то, что не замечает один спортсмен, может стать роковым фактором для другого.

Борис Львович однажды спросил Роджера Федерера, зачем он каждые семь геймов берет в руки ракетку со свежей натяжкой. Неужели реально чувствует принципиальную разницу? И Роджер ответил, что дело в другом. Просто он должен быть уверен в том, что в самый неподходящий момент не порвется струна. Плюс соблюдается определенный ритуал, к которому он давно привык.

Если ракетка – это оружие теннисиста, то форма – его спецодежда. Удобство и комфорт экипировки, в которой ты выходишь на корт, для меня всегда имели большее значение, чем ее расцветка. Особенно это касается кроссовок. Они должны иметь разумный вес и удобно сидеть на ноге. Для этого у одной немецкой фирмы я заказывал разные ортопедические стельки для тенниса и беговых тренировок, периодически снимая слепки стоп.

Меняют кроссовки игроки с разной периодичностью. Кто-то чаще, кто-то – реже. Мне, как правило, за один сезон требовалось пятнадцать-двадцать пар обуви. На траве специальные подошвы, предназначенные для этого покрытия, стираются очень быстро, после трех-четырех матчей. То есть на Уимблдоне, если ты доходишь до четвертого круга, тебе требуется две пары. А вот на харде я запросто мог сыграть в одной паре два, а то и три турнира. Хотя хард тоже бывает разный. Ну и, конечно, от продолжительности матчей тоже многое зависит.

Первый крупный контракт на форму я заключил в 1999 году с фирмой Segrio Tacchini. Именно в ее экипировке я и обыграл в «Берси» Поля-Анри Матье. Через четыре года с помощью Дирка мы договорились с другой итальянской компанией – Fila. В 2006 году она обещала мне продлить контракт, но не сложилось. Но прежде чем продолжить эту тему, я должен сделать отступление и рассказать, как впервые вышел в полуфинал турнира Большого шлема.

В середине лета 2006 года я наконец снова заиграл лучше и вышел в полуфинал в Китцбюэле. А на тренировках перед US Open чувствовал себя так хорошо, что в некоторых сетах порой не отдавал ни одного гейма. В рейтинге я на тот момент занимал лишь 54-е место, и все шесть моих соперников, которые достались мне в Нью-Йорке, стояли там выше меня. Первый из них, Доминик Хрбаты, был удобен мне по манере игры, зато во втором круге я провел тяжелейший поединок с Николасом Массу. Эмоции там били через край, к тому же на корте собралось много чилийских болельщиков. Я проиграл и первый сет, и второй – на тай-брейке со счетом 6:8, а в третьем отдал первые три гейма. Казалось, что спастись уже невозможно, тем более что в какой-то момент у меня начало сводить ногу. Но я каким-то чудом вытащил третью партию, в четвертой уже имел преимущество, а в пятом Массу просто развалился. И вместо разочарования я получил бешеный заряд положительной энергии. Почувствовал, что могу горы свернуть.

Дожди, которые пошли на следующий день, помогли восстановить силы перед матчем с Давидом Феррером, который был перенесен на сутки. Испанец – очень настырный соперник, но я смог отыграть у него множество брейк-пойнтов. А затем менее чем за полтора часа разобрался с пятой ракеткой мира Томми Робредо в одном из самых быстрых матчей на турнирах Большого шлема за всю свою карьеру. Томми просто подарил мне победу, причем для меня так и осталась неизвестной причина, по которой он в тот день мгновенно развалился. Мы были знакомы еще с детских лет. Робредо прекрасно знал, что моя игра завязана на атаке, а в данном случае мне не пришлось даже минимально рисковать. Я не лез вперед, не использовал резаные или укороченные, а посылал под заднюю линию какие-то полукрученые плюшки, и он ошибался.

Все мои соперники на пути в четвертьфинал были однотипными. Не имея сильной подачи, они давали возможность хорошо прочувствовать игровой ритм – что называется, прибиться. И в четвертьфинале против Рафаэля Надаля мне это сильно помогло.

С Рафой мы встречались на одной из тренировок перед началом турнира на корте имени Луиса Армстронга. И он взял у меня один сет. К тому времени Надаль уже царствовал на грунте, был двукратным чемпионом Roland Garros, но на других покрытиях еще выглядел достаточно уязвимым. Он не довел до совершенства свой двуручный бекхенд, не имел такого классного резаного, гораздо реже выходил к сетке. Все знали, что сильнейшим оружием Надаля является форхенд. Если он успевал забегать под лево, то начинал полностью контролировать розыгрыш. Рафа прекрасно обводил из глубины корта, находясь практически у самого фона. Но к укороченным успевал не всегда, особенно на мягких мячах, когда он оттягивался назад, ожидая атаки. В общем, это был мастер задней линии высшего уровня. Однако зная бреши в его игре, можно было искать пути к победе, тем более что после встреч с Феррером и Робредо мне не требовалось перестраиваться кардинальным образом. К тому же испанцы нередко теряются, когда понимают, что против них тактически действуют правильно. Хотя против Надаля я должен был показывать не просто очень хороший, а максимальный для себя уровень.

Ключевым в этом матче оказался третий сет. В десятом гейме я имел 0:40 на своей подаче, но все-таки удержал ее, а затем, отыграв три сетбола, вытянул и тай-брейк. После поражения в четырех партиях Рафа сказал, что, возможно, провел на тот момент свой лучший матч в Нью-Йорке, и сделал мне большой комплимент. А мы вместе с чехом Леошем Фридлем на радостях пошли доигрывать отложенный ранее матч парного разряда против знаменитых американских близнецов Боба и Майка Брайанов. И выиграли его – тоже в большой борьбе, проиграв первый сет и уступая во втором 0:2 и 0:40 на подаче Фридля. Скорее всего, Брайаны подумали, что я устал, не буду выкладываться до конца, и нас можно взять голыми руками, но у них это не вышло. Вот таким удачным получился для меня тот день – 6 сентября 2006 года. Первый и последний раз в течение нескольких часов мне удалось обыграть вторую ракетку мира в одиночке и лидеров парного рейтинга.

Дальше предстоял полуфинал против Энди Роддика, которому на тот момент помогал Джимми Коннорс. И вот тут будет самое время вспомнить, что у меня закончился контракт с Fila, который ее новые руководители продлевать не собирались.

За день до полуфинала Дирк улетел домой, а в Нью-Йорке остался мой второй менеджер Стефан Вексельбергер. И через него поступило конкретное предложение от Adidas о контракте на три года, но с условием, что на матч с Роддиком я выхожу уже в их форме. Решение требовалось принимать сразу, а Дирк в этот момент как раз летел над океаном. Мы со Стефаном понимали, что ставить Дирка перед фактом не совсем правильно, но в моей ситуации манкировать таким предложением было нельзя, и я скрепя сердце согласился. Пришлось срочно «переодеваться», из прежней экипировки остались только кроссовки, на которых понадобилось заклеивать логотипы, к которым мой новый технический спонсор, естественно, не имел никакого отношения. Все это отразилось на подготовке к матчу, потому что поменяло привычный ход вещей, повлияло на концентрацию внимания.

Роддику я на следующий день уступил в четырех партиях после того, как выиграл первую из них. Энди очень прилично подавал, и смена формы, конечно, не была главной причиной моего поражения. Но и преуменьшать этот фактор тоже нельзя. Ведь я внезапно разрушил положительную ауру, которая сопровождала меня на протяжении почти двух недель подряд. Все-таки для теннисиста смена бренда по ходу турнира – перемена глобального характера. Наверное, есть люди, которые способны быстро адаптироваться к подобным вещам, но я не из их числа.

Есть хорошая пословица: от добра добра не ищут. Не случайно во время турниров я старался не менять режим дня, делать то, что привык, и не экспериментировать в ресторане, опасаясь, что организм плохо среагрует на незнакомую пищу. Да и вообще трудно было рассчитывать, что какие-то изменения на том US Open могут повлиять на меня в лучшую сторону. Первый выход в полуфинал турнира Большого шлема плюс победа над Брайанами. На отеле, в котором я жил в Нью-Йорке, после игры с Надалем даже вывесили российский флаг. Куда уж лучше-то?

Самое интересное, что у Дирка уже был практически готовый контракт с фирмой Lotto, оставалось лишь согласовать некоторые детали. Но нам со Стефаном он ничего не сказал, так как не хотел отвлекать меня от подготовки к полуфиналу. Много лет спустя станет ясно: это был мой самый реальный шанс выйти в финал турнира Большого шлема. Почему же мне это так и не удалось? Не хватило характера, умения справиться с напряжением, которое сопутствует большим матчам? Или причина банальна и кроется в недостатке мастерства?

У меня до сих пор нет однозначного ответа на эти вопросы. Поймать правильное внутреннее состояние перед такими ответственными поединками действительно непросто. Это в финале, когда вокруг праздник, можно позволить себе играть в свое удовольствие, особенно если соперник значительно превосходит тебя в классе. А полуфинал – совсем другое. Тут надо умереть или победить. Но с точки зрения самоотдачи претензий к себе у меня не было. В тот вечер я выложился на сто процентов, оставил на корте всего себя, стараясь не думать о том, что подписан новый контракт и мне поют дифирамбы в прессе. Я, кстати, не считаю, что участие в финале турнира Большого шлема само по себе является объективным показателем определенного уровня. Был, например, такой голландец Мартин Феркерк, который в 2003 году дошел до решающей стадии Roland Garros и больше, по сути, ничем не запомнился. С этой точки зрения мои достижения кажутся мне более весомыми. К тому же большую часть карьеры я входил в обойму игроков, которые вне зависимости от места в рейтинге в тот или иной момент, по общему мнению, соответствовали первой двадцатке.

Но вернемся еще ненадолго к теме экипировки. Болельщиков часто интересует, насколько престижным cчитается среди теннисистов наличие контракта с одним из двух наиболее продвинутых брендов – Nike или Adidas. Мне кажется, что сейчас очень много фирм, которые производят классную экипировку и считаются очень престижными брендами – Lacoste, Fila, Lotto, UniQlo, Hydrogen, Emporio Armani, Joma и другие. В первую очередь для спортсмена важны условия личного контракта. К тому же надо иметь в виду, что, например, Nike запрещает использование на своей форме дополнительной рекламы в виде нашивок (правда, сравнительно недавно исключением в этом плане стала японка Наоми Осака), а по условиям Adidas требуется, чтобы контракт на ту или иную нашивку действовал не менее чем полгода. Тем временем некоторые компании, такие как Guinot и Mary Cohr, предлагают свои нашивки игрокам, которые выступают на главных кортах турниров Большого шлема, откуда идут телевизионные трансляции. Цена вопроса в первом круге еще недавно составляла порядка пяти тысяч долларов, а это для большинства игроков неплохие деньги.

В форме Adidas я играл практически до самого конца карьеры. Короткий перерыв был лишь в первой половине 2010 года. Тогда Adidas начал урезать рекламные бюджеты и сокращать количество игроков, которые были у него на контрактах. Мы с Дирком решили искать новый вариант, и на нас вдруг вышла немецкая фирма Loss, базировавшая в Дюссельдорфе. Она предложила какие-то волшебные условия – именную линию экипировки с особенным дизайном по заказу, бонусы за хорошие результаты. В новой форме я даже выиграл турнир в Мюнхене, но потом начались какие-то неурядицы. То не вовремя приходила экипировка, то задерживались выплаты по контракту. В конце концов я снова подписал долгосрочное соглашение с Adidas, благо контракт с Loss был составлен таким образом, что я мог в одностороннем порядке разорвать его.

Ткани у Adidas всегда были легкие и комфортные – как синтетика, так и хлопок. Поэтому я никогда не был капризным клиентом. Просил только, чтобы по возможности мне не выдавали майки обтягивающего фасона. Цветовая гамма формы, которая в теннисе определяется производителем, если для тебя не готовят специальную коллекцию, никогда не имела для меня принципиального значения. Но если можно было выбирать цвета, я предпочитал классические оттенки синего, белый, черный. А вот салатовый цвет почему-то мне не очень нравился.

Как правило, серьезная фирма, такая как Adidas, разбивает сезон на несколько отрезков. Первый – от Australian Open до Майами, второй – грунтовая серия и так далее. Под каждый из них выдаются примерно пятнадцать игровых маек, около тридцати тренировочных, шорты – также игровые и тренировочные, кроссовки. Пару раз на кроссовках мне делали эксклюзивную вышивку – Misha, но это были приятные исключения из правил. Я осознавал свое место на рекламном рынке, поэтому попыток разработать какой-то свой именной бренд или стиль, как Федерер, Надаль или Джокович, никогда не предпринимал.

Спросите любого профессионального теннисиста, чего он больше всего боится? И почти наверняка получите один и тот же ответ – конечно, травм. Сколько титулов было бы сейчас у Рафаэля Надаля, если бы не его больные колени? Смог бы стать первой ракеткой мира аргентинец Хуан Мартин дель Потро, сумев избежать многочисленных операций? Эти и многие другие вопросы, увы, ответа не имеют. Простому болельщику трудно себе представить, какое количество теннисных судеб загублено на корню из-за переломов, растяжений, воспалений, разрывов.

В детстве я не получал серьезных повреждений, но в тринадцать лет у меня неожиданно разболелась кисть, и мы с кем-то из взрослых отправились на консультацию к бывшему военному хирургу. В свое время тот доктор успел поработать в Афганистане. Длительные операции он уже не мог делать из-за больной спины, но короткие проводил виртуозно. И быстро справился с надрывом связки, которая, как вроде бы показало очень крутое по тем временам ультразвуковое обследование, была у меня повреждена.

Через некоторое время аналогичный случай произошел со стопой. И тот же самый хирург провел еще одну мини-операцию. Но когда подобная история приключилась в третий раз, мы решили обратиться к другому врачу – Олегу Ипатенко, имевшему большой опыт работы с легкоатлетами. Он осмотрел меня и воскликнул: «Ребята, что вы творите! Просто Миша растет, его связки не успевают за костями, и, для того чтобы избегать перегрузок, надо тейпироваться». Вскоре мне стал помогать массажист Дмитрий Павлович Шарипов, который научил правильно использовать тейпы. В будущем мне это очень помогло.

Во времена моей юности ко многим вещам относились гораздо проще, чем сейчас. О глубоких медицинских тестированиях детей, которые занимаются в теннисных секциях, никто и не мечтал. Во всяком случае, в России для этого не было ни специалистов, ни оборудования. Занимаясь на Ширяевке, я проходил обычную диспансеризацию, которая, по большому счету, выглядела формальностью. Лишь позже, уже попав в сборную, я стал использовать медицинские возможности, которые предоставлял Олимпийский комитет. Но и они по нынешним временам были весьма ограниченными.

Сегодня же дело обстоит иначе. Наука и медицинские технологии ушли далеко вперед, и при наличии соответствующих возможностей любой родитель может получить полную картину потенциальных возможностей своего ребенка. Однако я не уверен, что это всегда идет на пользу. Допустим, мальчик хочет играть в футбол, а ему говорят, что лучше заняться гимнастикой. Выходит, пацан должен сразу поставить крест на своей мечте?

Наверное, подобный подход имеет смысл, если вы рассматриваете занятия спортом своих детей как бизнес-проект, поставив себе цель в будущем окупить вложения. Тогда действительно логично провести полную диагностику не только ребенка, но и его родителей, сделав соответствующие выводы. Но даже в этом случае стопроцентных гарантий нет. Научные выкладки – это одно, а в реальной жизни все гораздо сложнее. В том же теннисе результат замешан на сочетании физических возможностей и психологии. Некоторые игровые качества вырабатываются даже не месяцами, а годами в определенных условиях, а порой и под руководством конкретных тренеров, специализирующихся на том или ином элементе техники или тактики. Поэтому предсказать наверняка, что один десятилетний ребенок будет играть на уровне первой двадцатки, а другой никогда не доберется даже до топ-200, нельзя.

Для сложившегося профессионального спортсмена углубленные медицинские обследования – тоже палка о двух концах. На собственном опыте я не раз убеждался: чем больше ты знаешь о себе, тем меньше возможностей для маневра в работе на тренировках. Потому что ты вынужден подстраиваться под условные шаблоны, действовать по стандарту, который тебе незаметно навязывается. А это всегда мешает.

Конечно, есть вещи, которые ты, как профессионал, обязан контролировать. С этой точки зрения современные научные программы, отслеживающие твое физическое и даже психологическое состояние, могут оказать тебе и твоему тренеру неоценимую помощь. Технологии позволяют с помощью нескольких датчиков снять с тебя всю нужную информацию, хотя Борис Львович однажды сказал мне, что если у теннисиста с тренером налажено хорошее взаимопонимание, то зачастую она становится лишней и может только навредить.

Кому-то эта мысль покажется неожиданной, но на самом деле все очень логично. Ведь это в футболе или хоккее тренер может формировать состав команды, учитывая, в каком состоянии находится тот или иной игрок. А в теннисе каждый сам за себя. Ты выходишь на корт и пытаешься победить вне зависимости от того, достиг ли пика формы или находишься на спаде. У тебя просто нет иного выбора. И если ты знаешь, что, по науке, находишься в хорошей форме, эта информация может подспудно стать причиной дополнительного психологического давления, поскольку ты вроде бы обязан побеждать. Если же твое состояние далеко от идеального, то заменить тебя на корте все равно некому.

Примерно с семнадцати лет я начал испытывать проблемы со спиной. Казалось бы, в таком возрасте еще рано думать о хронических травмах, но для теннисистов, выполняющих одноручный бекхенд, это типичная история. Дело в том, что использование одноручного удара связано с асимметричной работой опорно-двигательного аппарата, и постепенно он перестает справляться с возрастающими нагрузками. С похожими затруднениями сталкивался мой ровесник Томми Робредо и многие другие игроки.

Несколько лет подряд я периодически закачивал спину в центре Валентина Дикуля. Но летом 2005 года дело зашло слишком далеко. Поясницу заклинило капитально, и Шамиль Анвярович Тарпищев отправил меня на консультацию к Евгению Блюму. Мы с Борисом Львовичем слышали, что есть такой врач, который помогает спортс- менам с серьезными травмами и даже инвалидам, хотя близко с Евгением Эвальевичем знакомы не были. Тогда в центре Блюма меня довольно быстро поставили на ноги. Но по-настоящему я понял возможности этого человека через год, когда за месяц до финала Кубка Дэвиса против аргентинцев порвал связки.

У нас тогда собралась очень хорошая команда. Марат Сафин уже приближался к финишу своей карьеры, но все еще играл на высоком уровне. А более младшее поколение – Коля Давыденко, Митя Турсунов, Игорь Андреев и я – находилось в расцвете сил. У Шамиля Анвяровича Тарпищева появилась возможность использовать то, что называется глубиной состава. Он располагал сразу несколькими сильными, разными по манере игры теннисистами. Неслучайно с осени 2004 года по лето 2008-го наша команда провела самый успешный отрезок за всю свою историю, выиграв двенадцать матчей из пятнадцати.

В 2006 году, обыграв в гостях голландцев и французов, мы в полуфинале вышли на американцев. На этот матч я приехал в ранге полуфиналиста US Open. Играли в «Олимпийском» – естественно, на грунте, чтобы снизить эффективность подачи Энди Роддика, которого Митя Турсунов сломил в решающей четвертой встрече почти за пять часов. Моим же вкладом в общую победу стала победа в пятницу над Джеймсом Блейком.

Блейк, игрок с нестандартным стилем, предпочитал быстрый теннис на задней линии. Соответственно, моя задача сводилась к тому, чтобы лишать его запаса времени перед ударами, и в целом это удалось. Блейк повел – 4:1, но я вовремя поймал свой ритм и выиграл первый сет. Вторая партия осталась за американцем, однако середину и концовку матча я снова провел лучше. Результат выглядел закономерным. На тот момент я еще был на ходу, смена покрытия не могла повлиять на качество моей игры, да и поддержка публики ощущалась. В одном из верхних секторов болельщики даже вывесили транспарант: «Спасибо за Надаля!»

А вот дальше у меня начался спад, который стал следствием богатого на эмоции, успешного, но очень напряженного сентября. В Меце я в последний раз проиграл Сафину (Марат победил меня во всех трех наших официальных встречах), на Кубке Кремля – немцу Филиппу Кольшрайберу, затем не прошел квалификацию в Мадриде и приехал на St. Petersburg Open.

Старт в Питере сложился неплохо. В одиночке я обыграл Райнера Шуттлера, да и в паре с Ненадом Зимонжичем мы прошли один круг. Правда, на тренировке перед первым парным матчем я чуть-чуть подвернул ногу, которая немного побаливала. Поначалу казалось, что можно обойтись обычной физиотерапией, но тут произошла уже очень крупная неприятность.

Во втором парном матче, выполняя подачу, я неудачно приземлился на все ту же правую ногу, упал и сразу встать уже не сумел. Лодыжка моментально начала опухать, и массажист Дмитрий Павлович Шарипов, который был со мной на том турнире, сказал, что надо ехать в больницу делать снимок, причем чем быстрее, тем лучше. Ногу обложили льдом, стали собирать вещи, а тут допинг-контроль. Вообще-то я не входил в число игроков, у которых в тот день должны были брать тесты, но оказалось, что при досрочном отказе от продолжения турнира проверка на допинг обязательна. Причем по правилам тест надо сдавать, не покидая стадиона. Но поскольку я, сколько ни пыжился, ничего выжать из себя не смог, ребятам из допинг-контроля пришлось ехать со мной в карете «Скорой помощи» с мигалкой. И тест я с горем пополам сдал уже в больнице.

Рентген показал разрыв двух связок. В подобных случаях считается, что без гипса на ноге не обойтись. Но я, будучи к тому времени уже неплохо знакомым с Блюмом, часто слышал от него, что гипс – это зачастую худший выход. Набираю его номер. Выслушав меня, Евгений Эвальевич отвечает: «Дай трубку врачу». Правда, договориться они так и не сумели: Блюм вообще непростой собеседник, а уж в подобных ситуациях – тем более. В итоге в Питере мне наложили гипс по самую коленку и сказали, что, вероятно, тренировки можно будет возобновить через три недели. Таким образом даже при условии моего самого быстрого восстановления финал Кубка Дэвиса должен был пройти без меня.

На следующий день я прилетел в Москву и прямо из аэропорта приехал в клинику Блюма. Мне сняли гипс. Нога опухшая, вся синяя. Блюм попросил: «Наступи на нее». Я, конечно, не смог. Боль адская. И тогда сам Блюм начал ее мять и разминать, сначала потихоньку, потом – сильнее. Сначала мне хотелось выть от боли. Однако через три или четыре часа я пошел: хромая, смог сделать несколько шагов. Вечером мне поставили лангетку, и домой я ушел уже без костылей, хотя и с абсолютно синей ногой. А с утра упражнения начались по новой.

Следующие две недели каждый новый день у меня был похож на предыдущий. Я приезжал в клинику и выполнял все указания Блюма, который лично занимался со мной по нескольку часов. По утрам нога отекала, но чем дальше – тем меньше. Если бы врач из питерской больницы увидел меня через неделю, то не поверил бы своим глазам, хотя каждый шаг вперед в прямом и переносном смысле этого слова давался мне ценой адского терпения и самоотверженного труда.

Через двенадцать дней я, надев лыжные ботинки, чтобы нога не проскальзывала, встал на беговую дорожку. А еще через некоторое время мы с Борисом Львовичем начали понемногу тренироваться. В подобных случаях возвращение на корт часто связано с посттравматическим синдромом. Тебя не отпускает страх от того, что боль может вернуться, и сразу на уровне подсознания заблокировать этот процесс нельзя. Однако Блюм каждый день по капле возвращал мне уверенность в себе. Его программа восстановления оказалась направлена не только на лечение самой травмы, но и на преодоление ее последствий. Упражнения были основаны на сопротивлении мышц ноги внешним воздействиям. Грубо говоря, Блюм крутил мою лодыжку туда-сюда, а я этому противодействовал. Так мы постепенно двигались вперед. Неудивительно, что вскоре после выхода на корт я был уверен в своей правой ноге даже больше, чем в левой. А тейпы, которые применялись мною на тренировках для страховки, по большому счету, были не нужны.

В общей сложности тогда я отзанимался у Блюма тридцать пять дней подряд, без единого выходного. Приезжал к нему по вечерам из «Олимпийского» даже после тренировок, предшествовавших матчу с Аргентиной. Вопрос моего участия в финале оставался открытым до последнего момента. Об одиночке речи не шло. Ее заранее готовились играть Сафин и Давыденко, который на тот момент был третьим в мире после Федерера и Надаля. Но в паре при необходимости я был готов выйти. И прямо сказал об этом Шамилю Анвяровичу перед тем, как меня вместе с Колей, Маратом и Митей Турсуновым включили в заявку на матч. У ребят, в том числе Игоря Андреева, который на тот момент уже вернулся после весенней операции на левом колене, но в заявку не попал, не возникло по поводу меня никаких вопросов. Это был показательный момент. Кто-то из нас в тот или иной момент мог играть лучше, а кто-то – хуже. Но по большому счету мы все были на равных и относились друг к другу с уважением.

Впрочем, в том финале я так и остался запасным. На пару Шамиль Анвярович выпустил Сафина и Турсунова, которые чистенько переиграли Агустина Кальери и Давида Налбандяна. Именно парная встреча в том матче во многом оказалась решающей, ведь в одиночке Налбандян выступил очень сильно – в пятницу практически без вариантов одолел Марата, а в воскресенье – Колю Давыденко, который, свою очередь, в стартовой встрече обыграл Хуана Игнасио Челу. Ну а третье, победное очко, Марат заработал в пятой встрече с Хосе Акасусо. Самый знаменитый в мире аргентинец Диего Марадона, который за три дня в «Олимпийском» отхлопал себе ладоши, от расстройства был готов кусать себе локти. Подавленным на банкете после окончания финала выглядел Налбандян. Ну а мы, конечно, радовались, хотя резонанс от нашего домашнего успеха был не таким значительным, как после триумфа в «Берси» четырехлетней давности. Жизнь показала, что широкой публике даже такие большие победы в теннисе приедаются.

За пятнадцать с лишним лет знакомства с Евгением Эвальевичем Блюмом наши отношения складывались по-разному. Но они прошли проверку временем, и сейчас я могу сказать, что Блюм – не просто целитель. Это человек, который во многом изменил мои взгляды на физическую подготовку, отношение к самому себе, да и вообще к жизни. У Блюма своя, уникальная методика решения проблем. Он находит в твоем организме слабое звено, устраняет его, и через некоторое время ты выходишь на новый уровень физической готовности. По крайней мере, в моем случае было именно так.

Теннис – бесконтактный вид спорта. У нас не бьют по голове, как в боксе, по рукам, как в баскетболе, и по ногам, как в футболе. Зато в теннисе фактически не ограничена продолжительность матчей, постоянно имеет место смена покрытий и климатических условий. Все это, безусловно, может привести к травмам, хотя чаще всего они происходят вследствие перекосов в тренировочном процессе.

Подавляющее большинство болячек, которые со временем появляются у теннисистов, родом из детства. Дело в том, что тренеры, которые занимаются с юными игроками, имеют весьма поверхностное представление о том, какой на самом деле должна быть их физическая подготовка. В итоге один игрок в 14–15 лет хорошо бьет по мячу справа или слева. Другой вроде бы берет выносливостью. Третий отлично ускоряется и успевает к тяжелым мячам. А дальше из-за несоблюдения методических основ подготовки у молодежи начинаются проблемы со здоровьем. И это зачастую становится серьезнейшим препятствием для дальнейшего роста, ведь в юности любая травма сродни маленькой трагедии, поскольку психологически переносится очень тяжело.

Мне в этом смысле, наверное, повезло. Природа наделила меня далеко не выдающимися физическими данными. За результат удавалось цепляться, в первую очередь за счет трудолюбия, характера, собственной упертости и доверия людям, которые находились рядом и стремились мне помочь. Среди них были и хорошие специалисты по фитнесу. Тот же Олег Борисович Мосяков давал мне задания, которые учитывали теннисную специфику и затачивали под теннис мою выносливость, силовые и скоростные качества. Правда, со временем после разговоров с Блюмом я пришел к выводу, что в идеале к строительству своего тела следовало подходить иначе. Хотя какой смысл сейчас об этом рассуждать?

То, что произошло со мной в начале 2007 года, лишний раз подтверждает справедливость пословицы: «Не было бы счастья, да несчастье помогло». Ведь травмы в спорте, как ни странно, зачастую имеют и положительный эффект. Который, правда, надо уметь использовать.

Травма – не просто повреждение. Это еще и сигнал твоего организма о том, что он работает на пределе и тебе следует остановиться, подзарядить батарейки. Ты можешь быть готовым на двести процентов, но твои внутренние резервы все равно имеют границы, которые заложены природой. И даже если иногда она позволяет тебе их переступить, потом практически всегда приходится расплачиваться.

Сезон в мужском теннисе длится примерно одиннадцать месяцев, и находиться на пике своих возможностей столько времени не способен даже самый тренированный и физически одаренный человек. Проблема в том, что молодому профи довольно трудно подобрать удачный момент для небольшого отпуска. Это умение приходит с опытом, когда после нескольких лет выступлений ты начинаешь разбираться в собственных биоритмах. Мне, как правило, тяжело давались мартовские турниры в Индиан-Уэллсе и Майами, а также начало грунтового сезона. Испанцы часто подсаживаются к осени. Практически все игроки первой десятки обязательно берут короткий отпуск между Уимблдоном и началом американской серии. А Роджер Федерер во второй половине своей марафонской карьеры мог выпадать из турнирного графика на два-три месяца, а потом возвращался и снова начинал побеждать. Но когда ты находишься в хорошей форме, хочется ковать железо, пока оно горячо. В такой ситуации даже достаточно опытный теннисист порой не в состоянии заставить себя остановиться, и моя питерская травма ноги стала наглядным тому подтверждением.

Другое дело, что работа с Блюмом позволила мне не только очень быстро залечить травму ноги. Одновременно я выполнил большой объем работы на тренажерах, исправляя слабости своего тела, на что, собственно, и нацелена методика Блюма. В том числе занимался спиной. А когда в порядке твои мышцы, то появляется дополнительная психологическая уверенность. Это ощущение знакомо любому человеку. Таким образом, я не только внутренне переосмыслил то, что мешало мне раньше, но и заложил очень крепкий фундамент, на который мог опираться несколько месяцев.

Сначала появилась стабильность. На четырех турнирах подряд я выигрывал минимум по два матча, а в Загребе дошел до полуфинала, неизменно уступая только сильным соперникам: дважды – хорвату Ивану Любичичу, который тогда твердо стоял в первой десятке, по разу – Роджеру Федереру и киприоту Маркосу Багдатису. После чего приехал в Роттердам на один из самых крупных турниров в ATP Tour под крышей, который проводится с 1972 года. Там немного непонятное покрытие. Но поскольку в детстве мне приходилось много тренироваться и выступать в залах на разных кортах, большого дискомфорта на нем не испытывал.

Теперь же все сложилось иначе. В число «сеяных» я не вошел, но это не помешало мне на пути к финалу обыграть чеха Томаша Бердыха, голландца Робина Хаасе, испанца Давида Феррера и Новака Джоковича. Трое из них на тот момент находились в рейтинге в топ-15. Особенно трудным получился полуфинал против Джоковича. Мы играли около трех часов, и мне удалось отыграть три матчбола – один на тай-брейке во второй партии и два в десятом гейме третьего сета. А дальше был финал против Ивана Любичича, которому к тому времени я проиграл шесть раз подряд. Иван не успел восстановиться после марафонского полуфинала против Коли Давыденко, проигравшего ему два тай-брейка во второй и третьей партиях. Но ведь и я после встречи с Джоковичем чувствовал себя не очень свежим, хотя мы с Новаком играли днем и для восстановления у меня был запас в несколько часов.

Любичич не всегда отличался стабильностью, но считался трудным соперником практически для любого. С ним нельзя было расслабляться ни на минуту, даже ведя в счете. Отдав подачу, он часто начинал рисковать и нередко преуспевал. Тем не менее в то воскресенье мне удалось полностью переиграть хорвата на задней линии. В шести первых геймах на своей подаче я отдал лишь три очка и в итоге победил – 6:2, 6:4 всего за 65 минут. У Ивана не было ни одного брейк-пойнта. Наконец-то большая работа, которую мы проводили с Борисом Львовичем и Блюмом в межсезонье, по-настоящему дала результат. Я играл уверенно, надежно и получал настоящее удовольствие от своей игры.

Титул в Роттердаме остался для меня особенным. Так уж получилось, что более престижных соревнований мне выиграть уже не доводилось. Разумеется, я с теплотой вспоминаю и St. Petersburg Open–2004, и Кубок Кремля–2009, но по градации ATP они стояли ниже. Приятно было побеждать и в 2013 году на Открытом чемпионате Валенсии, который имел ту же категорию, как и голландский турнир (по нынешней системе ATP это категория 500). Однако он не обладал столь богатой историей. В списке игроков, побеждавших в Роттердаме, немало знаменитостей – Артур Эш, Джимми Коннорс, Бьорн Борг, Гильермо Вилас, Стефан Эдберг, Борис Беккер, Михаэль Штих, Рихард Крайчек, Евгений Кафельников, Ллейтон Хьюитт, Роджер Федерер. И оказаться в такой компании, конечно, очень приятно.

На финал против Любичича мы с Борисом Львовичем приехали с вещами. И прямо со стадиона отправились в амстердамский аэропорт, откуда вылетели в Дубай ночным рейсом. Ночевать в Роттердаме смысла не было. Дубайский турнир проводится не за неделю, а за шесть дней, то есть финал там играется в субботу, а первый круг завершается уже во вторник, а не в среду, как на большинстве других турниров. Поэтому рассчитывать на так называемый поздний старт в среду я не мог.

Передо мной стояла непростая задача – приспособиться к другому покрытию на фоне резкой смены климатических условий и усталости. К тому же сетка в Дубае оказалась еще сильнее, чем в Роттердаме. В тот год туда приехали первые три номера рейтинга – Федерер, Надаль и Давыденко. Мне же сначала достался финн Яркко Ниеминен, затем Томаш Бердых, после чего я вышел на Рафу.

Это была наша первая встреча с Надалем после того, как я обыграл его на US Open. Конечно, по уровню игры матч в Нью-Йорке был выше. В Дубае я играл вторую неделю без перерыва, а Надаля накануне основательно потрепал Игорь Андреев, уступивший ему лишь на тай-брейке в третьей партии. Психологический фон перед матчем был благоприятнее для меня. Я понимал, что мой уровень на тот момент позволял обыграть Надаля. Да и терять после Роттердама мне было абсолютно нечего.

На тай-брейке в первой партии произошел забавный эпизод. Я вел 6:5, сыграл остро слева по линии, судья на линии крикнул аут. Надаль, решив, что очко остается за ним, пошел на переход. И я вроде бы тоже видел, что немного ошибся, но поскольку сет заканчивался, решил взять «челлендж», который у меня оставался в запасе. И представьте себе, Hawk-Eye[10] показал, что мяч на какие-то миллиметры задел линию. Рафа начал спорить, но было бесполезно. Очко осталось за мной. Еще примерно через час я закончил матч в двух партиях. А ребята, которые работали с Hawk-Eye, потом объясняли мне, что мяч при контакте с покрытием немного спрессовывается, что отражается на электронном отпечатке. И человеческий глаз, естественно, этого заметить не в состоянии.

Полуфинал против шведа Робина Содерлинга сложился примерно так же. В первой партии – борьба, а во второй ситуация была уже под моим контролем. Я снова подавал, что позволяло мне чаще рисковать на приеме. Однако в финале меня ждал Роджер Федерер. И тут уже соотношение сил было явно не в мою пользу.

Противостояние с Федерером – особая тема моей биографии. И, положа руку на сердце, не самая приятная: за 18 лет я проиграл Роджеру 17 официальных матчей, не одержав ни одной победы. Мы принадлежим примерно к одному поколению, поэтому знакомы еще с юности. Но тогда не все представляли себе, в какую глыбу он со временем превратится.

Федерер всегда был очень талантлив, обладал прекрасным чувством мяча. Однако психологической устойчивости Роджеру в молодости не хватало. Лично для меня из общей массы Федерер начал явно выделяться лишь после того, как в 2003 году выиграл итоговый турнир в Хьюстоне. Роджер сносил своих соперников одного за другим, а в финале за полтора часа в трех сетах разобрался с Андре Агасси. Я тогда отдыхал в Завидово после окончания сезона, смотрел турнир по телевизору и думал: «Ничего себе!» Вот это было по-настоящему эффектно. В теннисе появилась новая суперзвезда.

В 2007 году Федерер не просто находился в расцвете сил – он выигрывал практически все, что можно: победил на трех турнирах Большого шлема из четырех, а на Roland Garros дошел до финала. В отличие от того же Надаля мне всегда было очень сложно играть против него. Во-первых, у нас был похожий теннис, только Роджер все делал на более высоком уровне. Во-вторых, он лучше меня перестраивался по ходу матча. В-третьих, во время наших противоборств у меня невольно включалось сверхжелание. А когда ты пытаешься сделать больше, чем можешь, да еще играя с умелым соперником, это неизбежно мешает.

Но я никогда не выходил на матчи с Федерером обреченным. Надеялся, что хотя бы однажды обязательно улыбнется удача. Такой же настрой был у меня и в Дубае. Я брейканул Роджера в первом гейме, повел 2:0, но дальше этого дело не продвинулось. Под давлением Федерера у меня не слишком хорошо шла подача, поэтому на своем любимом быстром жестком покрытии Роджер сначала перехватил инициативу, а затем разобрался со мной в двух партиях меньше чем за полтора часа.

По дороге в отель, – а тогда игроки в Дубае жили не в трех минутах ходьбы от стадиона, а в другом районе, – мы с Борисом Львовичем взялись обсуждать, чего мне не хватило для победы. И вдруг он говорит: «Ты вообще понимаешь, что мы рассуждаем о том, как тебе обыграть лучшего теннисиста мира?» Для нас, после почти четырнадцати лет совместной работы, наступил своего рода знаковый этап.

В следующий раз Федерер обыграл меня в четвертом круге Roland Garros, но перед этим я дошел до финала на грунтовом турнире в Мюнхене, уступив там в трех партиях Филиппу Кольшрайберу. Для немца тот турнир был практически домашним, со временем и я его полюбил. Кстати, на той неделе мы с Филиппом взяли титул в парном разряде, хотя каких-то особых отношений у меня с ним никогда не было.

В целом сезон получался довольно ровным, без затяжных провальных отрезков. Даже на Открытом чемпионате Франции, где я, как правило, выступал неудачно, мне в третьем круге удалось обыграть победителя Roland Garros–2003, экс-первую ракетку мира испанца Хуана Карлоса Ферреро. Однако в середине года снова стала напоминать о себе моя спина. Именно из-за нее в Галле я не вышел на четвертьфинал против Бердыха, а на Уимблдоне очень обидно проиграл Надалю.

В тот год на Уимблдоне мы с Борисом Львовичем уже не в первый раз жили в доме, который раньше во время турнира обычно снимала немка Штеффи Граф – экс-первая ракетка мира, 22-кратная победительница турниров Большого шлема. Этот двухэтажный особняк с традиционной английской лужайкой стоит буквально за забором Всеанглийского лаун-теннисного клуба. До тренировочных кортов от него две минуты пешком, а до раздевалок – три.

Любой знающий человек подтвердит, что жить рядом с кортами во время турнира – это огромный плюс. Поэтому практически все ведущие теннисисты и даже некоторые журналисты, приезжая на Уимблдон, предпочитают снимать в округе комнаты или целые дома. В таком случае появляется возможность спокойно отдыхать и рационально планировать свое свободное время, а не торчать часами в раздевалках. Местные жители, разумеется, на этом хорошо зарабатывают.

Обратить внимание на бывшее жилище Штеффи Граф нам предложил Дирк Хордофф, который был знаком со своей знаменитой соотечественницей. Она арендовала дом целиком примерно на месяц, поскольку, как правило, жила там вместе со своей большой командой до самого конца турнира. Но нам с Борисом Львовичем столько места не требовалось, да и удовольствие это не самое дешевое. Поэтому мы снимали небольшую спальню, просторную кухню с диваном и имели отдельный вход со двора. Позже у нас появился сосед – молодой американец Дональд Янг, принимавший участие в юниорском турнире, а хозяева переехали в другое крыло здания. Жили словно в деревне. Тишина, покой, никаких автомобильных пробок, сковывающих Лондон даже летом. По утрам Борис Львович, который любил посидеть с ноутбуком на лужайке за чашкой чая, несколько раз видел пробегающих по участку лис. В общем, с жильем нам очень повезло, тем более что в тот год погода явно подкачала.

Из-за дождей график турнира полностью перекраивался. Причем в воскресенье первой недели, традиционный уимблдонский выходной, несмотря на хорошую погоду, матчей не было, а потом опять пошли дожди. В итоге на матч четвертого круга мы с Надалем вышли не в понедельник, как положено по обычному расписанию, а лишь в четверг в 11 утра.

Игра проходила на старом втором корте Уимблдона, который называли кладбищем чемпионов. Не думаю, что количество сенсаций в единицу времени на той площадке было сильно выше, чем на Центральном корте, хотя в разные годы там проигрывали Джон Макинрой, Джимми Коннорс, Пэт Кэш, Михаэль Штих, Рихард Крайчек, Андре Агасси, Пит Сампрас, обе сестры Уильямс, Мартина Хингис и другие известные игроки. Но я на подобные факты никогда внимания не обращал. Ведь со мной они были не связаны. Да и вообще, мало ли что могло случиться раньше!

Первые две партии я провел очень хорошо. А потом… Тому, что произошло в третьем сете, было несколько причин. У меня подсела концентрация внимания и разболелась спина, в результате чего средняя скорость первой подачи упала со 172 км/ч до 154 км/ч. Чтобы сохранить хоть какие-то шансы, мне срочно требовался перерыв, и после вчистую проигранной третьей партии я взял медицинский тайм-аут. Была еще надежда на дождь, который в какой-то момент начал накрапывать, но он по-настоящему так и не начался, а Рафа не тот соперник, который отпускает хватку в подобных ситуациях. В итоге Надаль обыграл меня со счетом 4:6, 3:6, 6:1, 6:2, 6:2. Как и в 2003 году на Australian Open в матче против Энди Роддика, я уступил, ведя 2:0 по партиям.

Четвертый круг Уимблдона был не тем результатом, на который я рассчитывал в 2007 году. И окажись на другой половине корта другой соперник, возможно, мне бы хватило того уровня игры, который я смог показать. Надаль же через год впервые в жизни выиграет Уимблдон, победив Федерера в феноменальном пятисетовом финале, который многие считают лучшим матчем за всю историю тенниса. По-своему это было закономерно. В тот период времени уимблдонские травяные корты с каждым годом становились все медленнее, что устраивало Надаля, который и сам менял свою игру, адаптируя ее к траве.

Вообще, эволюция Рафы – очень интересная тема. На протяжении всей своей карьеры он совершенствовался, прибавляя в разнообразии, атакующих действиях, да и вообще буквально во всем. Отчасти к этому Надаля вынуждали проблемы с коленями, да и другие травмы, преследовавшие его еще с молодых лет. Но, как бы то ни было, если поначалу его относительно слабым местом считался удар справа (а Рафа, напомню, левша), то постепенно у него появился хороший резаный бекхенд, улучшилась игра у сетки, повысились скорость и разнообразие подачи. Чем дольше Надаль выступал, тем сложнее мне было подбирать к нему ключи. В двадцать два года он играл совсем не так, как в девятнадцать, а в тридцать не так, как в двадцать два. Развитие Рафы как теннисиста заслуживает внимательного изучения тех тренеров, которые работают и с профессионалами, и с молодыми игроками.

Через месяц после окончания Уимблдона, 13 августа 2007 года, я впервые оказался в первой десятке. Сезон складывался удачно, и на тот момент еще не сгорели очки, полученные за полуфинал US Open. Правда, ближайшие преследователи, Иван Любичич и Томаш Бердых, наступали мне на пятки: разрыв между нами был минимальным. В августе проводится много крупных турниров, ситуация в рейтинге часто меняется, и мое пребывание в топ-10 тогда ограничилось лишь одной неделей. Факту попадания в десятку я особого значения не придавал. Тем не менее очередной важный рубеж был взят.

Осенью у меня тоже были неплохие результаты. Например, в Санкт-Петербурге я дошел до полуфинала, где проиграл Энди Маррею. В тот вечер у меня был матчбол, причем Энди откинул мяч высокой свечой, едва не задев потолок, а я не смог завершить тот розыгрыш. Александр Ираклиевич Метревели в телевизионном репортаже даже поспешил сказать, что матч окончен, но Энди сумел его у меня выцарапать и на следующий день выиграл турнир. Маррею тогда было всего двадцать лет, он стоял в первой двадцатке и уже выделялся интересной, разнообразной игрой. Не случайно в Великобритании его раскручивали по полной программе.

В общей сложности в тот год я провел три финала в одиночном разряде и два в паре. А заканчивался он для меня в Портленде финалом Кубка Дэвиса против сборной США.

На февральский матч первого круга в Чили я не поехал. Борис Львович попросил Шамиля Анвяровича меня не приглашать, поскольку после Открытого чемпионата Австралии я был не готов играть на грунте, да и с лодыжкой полной ясности еще не было. Отпросился тогда и Коля Давыденко. Но Марат Сафин и Игорь Андреев, который принес два очка и в решающей пятой встрече обыграл Николаса Массу, героическими усилиями обеспечили нужный результат.

Во втором круге на Малой спортивной арене «Лужников» мы принимали сборную Франции. Это тоже была тяжелейшая битва. Мы выставили сильнейший состав – Колю, меня, Марата и Игоря. Соперники – двадцатилетний Ришар Гаске, который на тот момент уже входил в первую двадцатку, Себастьян Грожан, Микаэль Ллодр и Поль-Анри Матье. Французы встречались с нами в четвертый раз за последние шесть лет, после трех поражений. Причем капитаном у них снова был Ги Форже, а играли мы на земле. Ведь в начале апреля все начинают готовиться к грунтовому сезону, и сидеть лишние две недели на харде никому не хочется.

В пятницу Коля свою встречу с Матье проиграл в четырех партиях, и мне, таким образом, требовалось обязательно победить Гаске. При ином варианте, учитывая силу французов, наши шансы стремились бы к нулю. Той весной я проверял в деле новую ракетку и играл моделью с черным ободом без опознавательных знаков, но это мне нисколько не мешало. К тому же Гаске не сразу вошел в игру и до счета 4:0 в первой партии выиграл всего два мяча. Взял я и второй сет.

Однако в середине третьей партии у меня началась веселая жизнь. В пятом гейме я неожиданно почувствовал, что у меня сводит левую ногу. В какой-то момент даже упал на корт. Наш массажист Анатолий Глебов сразу начал делать массаж, я немного пришел в себя и в двенадцатом гейме на подаче Гаске получил двойной матчбол. Возможно, в тот момент мне стоило рискнуть, тем более что в одном из розыгрышей был подходящий повод. Но Ришар отыгрался. А на тай-брейке он спас еще два матчбола и вытянул его.

В четвертой партии я снова вышел вперед с брейком. И тут же почувствовал судороги, причем более сильные, чем раньше, – не только в левой ноге, но еще и в правой, а порой даже в пальцах рук. Игорек Андреев, понимая, чем пахнет дело, подбадривал: «Держись, Мишаня! Давай, как в Сандунах!» Там мы устраивали себе в парной проверки на прочность по полной программе, но сейчас мне было не до смеха. Я знал, что сниматься не имею права, но и риск травмы был довольно велик.

Поскольку Глебов по правилам во второй раз не имел права покидать свое место около корта, на переходе ноги мне массировал Шамиль Анвярович. Газетчики тогда очень красочно описали этот эпизод. Нечасто бывает, когда действующий член МОК исполняет функции массажиста. Но самого главного журналисты не знали. В одной из бутылочек, которую через некоторое время передал мне доктор Сергей Ясницкий, было обыкновенное пиво. Согласно одной из непроверенных версий, кто-то из команды срочно бегал за ним к метро «Спортивная».

Считается, что пиво помогает при судорогах. Употреблять его, конечно, следует в ограниченных количествах, ну так ведь и мне трехлитровую банку никто не предлагал. Я взял бутылочку в руки. Глотнул. Приятно удивился. Потом отхлебнул еще. И постепенно меня отпустило, к тому же Гаске начал сильно уставать. Последний четырнадцатый гейм получился очень нервным. Мне никак не удавалось попасть при подаче с первого мяча, но помогала поддержка трибун. Пятый сет завершился со счетом 8:6 почти через пять часов после начала матча. Когда все закончилось, судья на вышке, видимо, заметивший что-то неладное, попросил волшебную бутылку, понюхал ее, едва улыбнулся и покачал головой. Я взял этот победный опыт на заметку и в будущем несколько раз использовал его. А французов мы победили – 3:2. В субботу Андреев и Давыденко выиграли пару у Грожана и Ллодра, а в воскресенье Игорь сначала проиграл Грожану, после чего Сафин практически не оставил шансов Матье.

Полуфинал против немцев тоже проходил в Москве, но уже в «Олимпийском». Причем мы снова решили играть на грунте, хотя в самом разгаре был сезон на харде. Это неоднозначное решение мы приняли не без участия Сафина, который неожиданно для всех улетел в Гималаи. Был у Марата такой период духовных исканий. За два дня до начала матча он столь же внезапно вернулся в Москву, но в заявку, естественно, не попал.

Справедливости ради надо сказать, что на медленном покрытии лидер сборной Германии Томми Хаас, который стоял на тот момент 11-м в мире, оказался не очень опасен. Игорь Андреев разобрался с ним довольно легко. Однако Коля Давыденко во второй встрече не сумел преодолеть сопротивления настырного Филиппа Кольшрайбера. А после парной комбинации, в которой мы с Митей Турсуновым уступили два тай-брейка Филиппу Петцшнеру и Александру Васке, немцы вышли вперед.

О том, что четвертую встречу предстоит играть именно мне, я узнал в субботу вечером, по окончании пары. У Давыденко на той неделе еще до матча побаливала рука, и после четырех с лишним часов сражения с Кольшрайбером он был не готов выходить на корт в столь ответственной ситуации. Андреев в нашей четверке по рейтингу стоял последним и по правилам не мог заменять первого номера. Выбор у Шамиля Анвяровича Тарпищева был невелик – Южный или Турсунов, и он выбрал меня. Но и немцам пришлось менять Хааса, который чем-то отравился. В итоге против меня вышел Петцшнер – игрок с низким рейтингом, но достаточно опасный.

Когда тебе в последний момент приходится перестраиваться с одного соперника на другого, это всегда немного снижает твои шансы. Но я неплохо знал возможности Филиппа и имел шанс дополнительно прибиться к его ударам по ходу парной встречи. Матч я выиграл в четырех сетах под аккомпанемент Мити Турсунова, который притащил в зал кастрюлю и колотил по ней поварешкой, не давая публике успокоиться. Ну а потом Андреев уверенно разобрался с Кольшрайбером, который терпеть не мог играть с Игорем, гонявшим немца по корту своими кручеными ударами.

Обыграв немцев, мы продлили свою победную серию в Кубке Дэвиса до семи матчей, что стало рекордом для сборной России за всю ее историю. В финале нас ждали американцы. На матч в Портленд, расположенный на северо-западе США, из Москвы добирались долго. Сначала рейсом «Аэрофлота» до Лос-Анджелеса, а там пересели в маленький самолет, в котором нас как следует поболтало. Портленд – сравнительно небольшой город, с населением меньше миллиона человек. Но именно там находится штаб-квартира Nike и американское отделение Adidas, которое, воспользовавшись случаем, организовало рекламную съемку с моим участием.

Американцы проводили матч в стареньком зале Memorial Coliseum, уже давно потерявшем свою значимость и закрепленном за местной юниорской хоккейной командой «Зимние ястребы». Но организация была на очень хорошем уровне. В один из тренировочных дней часть нашей команды сходила на баскетбол, посетив игру с участием Portland Trail Blazers. Но я предпочел вечером остаться в отеле. По словам ребят, матч получился не очень интересный, да и выделенная им ложа располагалась далеко. Ощутить атмосферу шоу, которое сопутствует матчам NBA, насколько я понимаю, было трудно.

Перед финалом я решил взять короткий отпуск. Решение на первый взгляд неожиданное, но логичное. В ноябре, как обычно, проходил итоговый турнир ATP, в котором я участия не принимал. Соответственно, в моем расписании образовалась почти трехнедельная дырка. Пришлось нам с Борисом Львовичем выбирать из двух зол. Можно было продолжать тренироваться и попробовать набрать форму сразу после тяжелого сезона. Но мы посчитали, что в таком случае был риск получить травму, поскольку я устал и работать на пределе был не готов. Поэтому решили пойти по другому пути – устроить мне небольшие каникулы и потом возобновить тренировки. Было очевидно, что на пик формы я выйти не успею. Но зато можно будет попробовать сыграть на свежих эмоциях, как это мне уже удавалось не один раз. Кстати, подобные решения время от времени приходится принимать практически всем игрокам. Такова уж теннисная жизнь. Турниров очень много, и результаты на них спрогнозировать невозможно.

Капитан сборной США Патрик Макинрой получил в свое распоряжение сильнейших на тот момент американских игроков: в одиночках – Энди Роддика и Джеймса Блейка, в паре – братьев Боба и Майка Брайанов. У нас состав был такой же, как в полуфинале – снова без Марата. Давыденко, игравший на итоговом турнире в Шанхае, где, кстати, в трех сетах уступил Роддику, я, Турсунов и Андреев. На финише сезона нам предстояло столкнуться с предельно мотивированным соперником, который не выигрывал Кубок Дэвиса двенадцать лет – с тех пор, как Пита Сампраса на моих глазах уносили с корта «Олимпийского» после победы над Чесноковым. Покрытие корта хозяева, естественно, выбрали под себя. Шершавый синтетический корт, уложенный на акриловую подстилку, давал низкий и быстрый отскок мяча, что требовалось для усиления главного козыря Роддика – подачи. Хорошо подходило такое покрытие и Блейку, умевшему играть по восходящему мячу. А вот у нас Игорь Андреев подобные корты никогда не любил. Ему, наоборот, был удобнее высокий отскок. Кроме того, Игорь предпочитал забегать под право, а при быстром отскоке это делать проблематично. Хотя на тренировках в Портленде Андреев выглядел хорошо и рвался в бой. К тому же на тот момент у него был положительный баланс встреч с Роддиком.

По ходу дела наша задача еще более усложнилась. Давыденко, сославшись на микротравмы, отказался играть в одиночке. Это была серьезная потеря, ведь на тот момент он был четвертой ракеткой мира. Шамиль Анвярович лишился выбора игроков на первый день, и не случайно Коля уже после победы американцев заявил журналистам, что всю вину за наше поражение берет на себя. Но это было в субботу после пары, в которой Брайаны обыграли Андреева и Давыденко в трех партиях. В пятницу же сначала Роддик не оставил шансов Турсунову, а затем я проиграл Блейку.

Джеймс – игрок с необычной биографией. В юности у него были проблемы со здоровьем – врачи обнаружили сколиоз, и, продолжая заниматься теннисом, он по восемнадцать часов в день носил специальный корсет. В профессионалы Блейк перешел лишь в девятнадцать лет, проучившись два года в Гарвардском университете и достигнув первого места в студенческом рейтинге США. Американцы часто попадают в профессиональный тур через студенческий теннис, но для игрока первой пятерки это очень редкий случай. В 2006 году Джеймс был четвертой ракеткой мира, а на момент нашей встречи он находился вблизи первой десятки. Таким образом фактически тот отрезок можно считать пиком его карьеры.

Не скажу, что решающим фактором в нашей встрече стало покрытие. Мне всегда были по душе достаточно быстрые корты, хотя Блейку портлендская синтетика подходила чуть лучше. Он успевал подставить ракетку, принимая даже очень хорошую подачу, и мне было трудно среагировать на быстрый ответ. Я еще не успевал закончить движение подачи, а мяч уже летел обратно. Да и Блейк играл очень агрессивно. Часто бил справа почти наотмашь – и попадал.

После неудачной первой партии мне удалось завязать борьбу. Во втором сете Блейк проигрывал 5:6 и имел на своей подаче 15:30, я хорошо принял, Джеймс ответил. А дальше я решил сменить ритм, сыграл резаным ударом и ошибся. Не скажу, что именно этот момент стал решающим, однако американец сравнял счет – 6:6, а затем выиграл тай-брейк. После этого спасти матч мне было уже очень тяжело, хотя в третьем и четвертом сетах мы сыграли еще два тай-брейка, и один из них остался за мной. Для поздней осени мне удалось показать хороший уровень. Но поражение в финале уже после двух дней, конечно, не добавило команде хорошего настроения. Ситуацию немного разрядил один из моих друзей, прилетевших на этот матч. Он предложил устроить командный ужин за своей счет, Шамиль Анвярович не возражал, вот только стол на всю команду в приличных ресторанах Портленда пришлось искать весь субботний вечер. Объездив полгорода, удалось найти закуток в хорошем заведении с джазовой музыкой. Отметив окончание в целом успешного сезона, мы еще не знали, что тот финал Кубка Дэвиса для меня и всего моего поколения в сборной окажется последним.

Четыре недели, с 28 января по 24 февраля 2008 года, я стоял в рейтинге на восьмом месте. По меркам игроков элиты это, конечно, не бог весть что. Но выше я уже никогда не поднимался. Формально тот короткий отрезок можно считать пиком моей карьеры.

Другое дело, правильно ли так считать? Ведь со временем у каждого из нас меняются и приоритеты, и ощущения. Например, для меня самым успешным был 2010 год, который удалось завершить в первой десятке. Но самым счастливым я чувствовал себя в осенью 2013 года, когда, победив на турнире в Валенсии, с замечательным настроением поехал на тренировочный сбор в Таиланд, где меня уже ждала семья. И все-таки вспоминать начало 2008 года приятно. Я тогда на самом деле играл хорошо, не успев растерять форму после финала Кубка Дэвиса. Мне не требовалось втягиваться в сезон, отсюда и серия из девяти выигранных матчей.

Началась она в Ченнае. Насмотревшись на организацию этого турнира в 2001 году, я сказал себе, что больше там играть не хочу, но спустя семь лет решил снова попытать удачи. Прилетели мы с Юлей, которая сразу же столкнулась с особенностями индийского быта. Ее ожидания от Индии в основном были основаны на рассказах Теймураза Габашвили, который во всей красе живописал Юле торговые центры Ченная. И вдруг – антисанитария прямо в аэропорту. Пришлось моей любимой девушке признать, что иногда и я бываю прав.

Из аэропорта приехали в гостиницу. В номере – не самые свежие занавески, на телефоне – слой пыли, за окном то и дело сигналят автомобили. Раздевалка на стадионе маленькая. За всю неделю я так ни разу не рискнул принять там душ, уезжая после матчей в отель. Зона отдыха для игроков насыщена запахами, непривычными для нашего обоняния. Позднее мы узнали Индию гораздо лучше и даже стали настоящими фанатами ее национальной кухни, а тогда окружающая действительность, вопреки ожиданиям Юли, оказывала на нее деморализующий эффект. Как правило, она занимала единственное массажное кресло, которое стояло в зоне отдыха, и покидала его только в том случае, если надо было идти со мной на тренировку. Матчи начинались довольно поздно, что отражалось на нашем режиме дня. Спать мы ложились в районе двух часов ночи, вставали в районе двенадцати и оставались без полноценного завтрака. Перехватишь тарелку макарон, едешь на тренировку, а потом, едва утерев пот, возвращаешься в отель, постелив полотенце на потертое сиденье старенького «Мерседеса».

Несмотря на все эти невзгоды, турнир сложился для меня удачно. За всю неделю я проиграл только один сет. После хорошей победы в четвертьфинале над Ксавье Малиссом пришлось прямо на кортах менять билеты по маршруту Ченнай – Бангкок – Мельбурн, которые на всякий случай были заказаны заранее. А в полуфинале мне сравнительно легко удалось пройти молодого, но уже представлявшего серьезную опасность хорвата Марина Чилича.

Мы играли первыми, а за нами на тот же корт вышли Рафа Надаль и Карлос Мойя. Я немного посмотрел начало, поехал в гостиницу, поужинал, вернулся в номер, а испанцы продолжали выяснять отношения. В общей сложности этот матч, все три сета которого завершались тай-брейками, продолжался почти четыре часа. Я понимал, что после такой битвы, да еще при большой влажности воздуха, Надалю будет очень трудно восстановиться. Так оно и получилось. Рафа был просто мертвый и мог выиграть только в том случае, если бы я сам подарил ему финал.

После матча, который продолжался всего 57 минут и закончился со счетом 6:0, 6:1, Борису Львовичу полетело шутливое СМС: «У меня и без вас все хорошо идет. Поэтому вы уволены». Встретились мы в Мельбурне, куда я прилетел с пятичасовой пересадкой в Бангкоке. В аэропорту – чистота, хорошие рестораны, настоящий тайский рай. А впереди меня ждал мой единственный четвертьфинал Открытого чемпионата Австралии.

Настроение было замечательное. Я чувствовал, что играю хорошо, к тому же в рейтинге приблизился к первой десятке. В третьем круге Australian Open чисто разобрался с Иво Карловичем – хорватским гигантом ростом 211 см и асом подачи, который на тот момент находился в расцвете сил. Но против Карловича работал сравнительно простой план – подавать с высоким процентом попадания первой подачи, принимать подставкой, завязывать розыгрыши и не форсировать ситуацию. А против Коли Давыденко, на тот момент четвертого в мире, такая примитивная тактика не проходила.

На задней линии Давыденко был настоящей стеной. Даже на максимальной скорости он действовал практически безошибочно. Поэтому мне требовалось раскачать Колю сменой ритма. Такая игра требует определенного риска, а значит, особой четкости. Но я чувствовал себя готовым к выполнению такой задачи и, чередуя крученые удары с резаными, победил в трех сетах.

В четвертьфинале мне достался Жо-Вильфрид Тсонга – француз, который подавал большие надежды по юниорам, но на профессиональном уровне раскрылся не сразу. На тот момент он еще не входил даже в сорок лучших, поэтому многие считали, что мне повезло. День перед матчем я провел по давно отработанной программе – около часа тренировался и отдыхал. А еще на радость телевизионщикам покатался на лодке по реке Ярре, в которой после двух своих побед на Australian Open в начале 1990-х годов купался американец Джим Курье. Говорят, что с тех пор Ярру как следует почистили, хотя мне было не с чем сравнивать. Да и вообще меня гораздо больше волновал вопрос, что делать с Тсонга – мускулистым парнем, который хорошо подавал, бил справа немного лучше, чем слева, любил рисковать и мог чувствовать себя спокойно, поскольку даже в случае поражения особенно ничего не терял.

Играли мы вечером на корте имени Рода Лейвера. Уже после того, как Мария Шарапова, которая как раз в тот год взяла титул на Australian Open, уверенно обыграла Жюстин Энен. И матч у меня откровенно не получился, в то время как Тсонга, который в перерывах между геймами регулярно подкреплялся бананами, штамповал форхенды и надежно подавал.

На сетболе в первой партии я вроде бы тактически правильно пробил смэш под относительно слабый бекхенд Жо-Вильфрида. Однако он легким движением двух рук так удачно подставил ракетку, что мяч отскочил от нее по неотразимой для меня траектории. Второй сет я полностью провалил, не взяв ни одного гейма, а в третьем довел дело до тай-брейка, по ходу которого догонял, затем заработал сетбол, но не сумел обвести Тсонга, когда он вышел к сетке. В итоге матч закончился в трех партиях. За два с лишним часа я не имел ни одного брейк-пойнта, и Борис Львович объяснил такой результат психологической усталостью. Возможно, мне на самом деле пришлось затратить в поединках с Карловичем и Давыденко слишком много нервной энергии.

Поражение от Тсонга огорчило меня. В то же время я понимал, что январь прошел хорошо, и в начале февраля, еще находясь в нормальной форме, победил Ненада Зимонжича в первой одиночке домашнего матча Кубка Дэвиса против сербов. Вообще-то, играть я должен был с Джоковичем, но он прямо в день игры снялся из-за отравления. А потом до Уимблдона у меня начался неудачный отрезок. На десяти турнирах я четырежды вылетал в первых кругах, ни разу не смог выиграть три матча подряд, зато в Майами стал героем YouTube.

Этот эпизод кто-то наверняка назовет самым живописным в моей биографии. Не сомневаюсь даже, что есть болельщики, в памяти которых моя фамилия ассоциируется именно с ним. Это неудивительно, поскольку на корте стадиона Crandon Park я пару минут представлял собой в одном лице обоих героев картины Репина «Иван Грозный и сын его Иван».

Ту встречу третьего круга с испанцем Николасом Альмагро я начал очень здорово, но затем подсел. И вместо того чтобы добиться победы, которая, казалось, после первого сета была уже довольно близка, оказался на грани поражения. Внутри все кипело. Я стал беситься, кричать на Бориса Львовича и Юлю. Одновременно пытался закупорить эмоции внутри, бубня себе что-то под нос, но они все равно вновь и вновь прорывались наружу. В конце концов в один из самых напряженных моментов третьего сета, при счете 5:4 в пользу Альмагро, произошел взрыв. Имея «больше» на чужой подаче, я бекхендом в сетку запорол длинный розыгрыш из девятнадцати ударов, развел руками, опять что-то заорал в сторону своей команды и трижды ударил себе по лбу струнной поверхностью ракетки.

Народ на трибунах и у телевизоров, наверное, немного вздрогнул, поскольку со лба на лицо полилась кровь. У меня, как обычно, была короткая стрижка, а удары пришлись туда, где проходит граница прически. Получилось почти боксерское рассечение. Ситуация неординарная. Пришлось прямо посередине гейма садиться на стул и вызывать врача. Причем от поражения в тот момент меня отделяло всего два мяча.

Николас, который готовился к подаче, поначалу ничего не понял, начал возмущаться из-за неожиданного перерыва, но, увидев кровь, подбежал ко мне. Пришлось ему объяснять, что случилось. Мы даже посмеялись, а затем я выиграл семь очков подряд, поведя 6:5. Ну а потом был второй тай-брейк в этом матче, который я тоже выиграл.

Матч, конечно, получился неординарным: я использовал 5 брейк-пойнтов из 16, за что, собственно, и злился на себя, а Альмагро вообще лишь 6 из 23. Проанализировав произошедшее, я лишний раз убедился: все, что ни делается, все к лучшему. Ведь не случись это недоразумение, а за ним пауза, я бы вряд ли вытащил тяжелый матч. Не случайно мой психолог Вадим Игоревич Гущин сказал, что в древности многие болезни лечили кровопусканием. Просто мой уровень игры был еще на достаточно высоком уровне, но форма пошла на спад, и внутренние резервы были ограничены. Два этих фактора вошли в противоречие друг с другом, и я требовал от себя больше, чем мог, неадекватно оценивая ситуацию. Вообще, подобные эмоциональные вспышки были характерны для меня еще в детстве, и ракеткой по лбу я стучал много раз. С возрастом, по мере того как я постепенно учился справляться с собой, проявления несдержанности становились реже. Как правило, они говорили о перегруженности моего организма, что вскоре подтвердилось.

Ну а резонанс… К популярности подобного рода я всегда относился спокойно и поначалу не придал значения тому, что обо мне вдруг заговорили. Правда, через некоторое время ролик с моим участием в Интернете собрал больше миллиона просмотров, и Митя Турсунов пошутил, что надо было продать на него права.

Из Майами я вернулся в Москву готовиться к матчу Кубка Дэвиса против сборной Чехии. Чехи, как обычно, собрали сильный состав, а нас было пятеро – Давыденко, который прилетел после своей победы в Майами только за два дня до начала матча, я, Андреев, Турсунов и Сафин. На грунте, который уложили на Малой спортивной арене в Лужниках, и без меня было кому играть. Тем не менее к матчу я готовился вместе со всеми – сначала тренировался, а затем занимался у Блюма. Вечером в день жеребьевки работал на барабане для закачивания шеи. И внезапно услышал в ней какой-то хруст, одновременно почувствовав онемение в верхней части спины. Меня как будто частично парализовало.

Спрашиваю, что случилось, ведь головой даже пошевелить не могу. Но у Блюма иногда подобное случается, и меня, успокоив, положили на иголки. Они подействовали как обезболивающее. А перед сном голова снова оказалась обездвижена. Позвонил Блюму – он сказал ждать до утра.

На пятничные одиночки были заявлены Сафин с Андреевым. Поставив команду в известность о том, что произошло, я позавтракал и опять поехал в клинику. Но толком так ничего и не понял. Блюм пообещал, что все придет в норму – просто надо работать. Матч мы выиграли благодаря Марату, Коле и Игорю, и шея моя вроде стала получше, хотя до конца не прошла. А меня за неделю до начала Monte-Carlo Open пригласил к себе на Кипр Маркос Багдатис – принять участие в небольшом показательном турнире.

В Москве я попробовал выйти на корт. Ощущения были странные – слева и справа вроде бил, хотя и через небольшую боль, ну и подавал еле-еле. Полежал еще раз на иголках и решил лететь. Правда, на Кипре был ураганный ветер, и до тенниса толком дело так и не дошло.

В Монте-Карло мне вроде бы полегчало. К тому же я был «сеяным», и пропускал первый круг, а во втором встречался с Игорем Андреевым. Сниматься было не с руки, и лишь проиграв Игорю первый сет, я понял, что с экспериментами пора заканчивать.

Вернулся в Москву. Врач в клинике, где мне сделали рентген шейного отдела позвоночника, посмотрел снимок и попросил рассказать, как все было. Я объясняю – мол, выполнял упражнение на сопротивление нагрузке. И тут выяснилось, что я досопротивлялся до перелома отростка шейного позвонка. На снимке все четко было видно, как этот самый отросток болтается.

Позже я выяснил, что это довольно распространенная история при избыточном давлении на шею, в том числе при автомобильных авариях. И если у тебя есть возможность ходить в шейном корсете месяца три, ничего страшного нет. В моем случае можно было, правда, сделать обезболивающий укол и играть, ожидая, что отросток закостенеет. Но это очень тонкая работа, поскольку требуется попасть иглой в нужное место, иначе укол становится бессмысленным.

Блюм предложил свой вариант – закачивать шею. И я занимался этим пару недель, поскольку, несмотря на данное происшествие, продолжал ему доверять. Через некоторое время все вошло в норму. Отросток закостенел, а мы с Вадимом Игоревичем Гущиным, обсудив эту историю, пришли к выводу, что ее можно считать точной иллюстрацией фразеологизма «сломать шею». Ведь причина моего чрезмерного усердия в занятиях на барабане у Блюма была только одна – перевозбуждение, связанное с завышенными требованиями к себе. И судьба наказала меня за неумение реально оценивать собственные возможности.

Следующие несколько месяцев оказались потерянными. В одиночном разряде у меня наблюдался регресс, и год я заканчивал уже далеко за пределами первой двадцатки. Причем осенью со мной приключилось третье происшествие за один сезон: впервые за шесть лет мне пришлось пропустить турнир Большого шлема – US Open.

В тот год Открытый чемпионат США начинался через две недели после окончания олимпийского турнира в Пекине, где я в третьем круге проиграл Новаку Джоковичу. Поэтому вторая половина лета получилась чрезвычайно насыщенной, и по окончании путешествия по маршруту Москва – Гштаад – Торонто – Цинциннати – Москва – Пекин – Москва – Нью-Йорк за несколько дней до начала US Open я слег в гостинице с температурой за 39 и кашлем. Хорошо еще, что у Бориса Львовича нашлась знакомая, работавшая врачом. Она пришла прямо в отель, осмотрела меня и дала кое-какие рекомендации. С турнира, естественно, пришлось сняться. Юля почти неделю носила мне в номер еду из ресторана «Самовар». Осенние турниры в одиночном разряде я провел неудачно. А в Токио опять сорвался – во время трудного матча с Райнером Шуттлером незаслуженно накричал на Бориса Львовича. Меня раздражало его постное лицо, а он, как выяснилось позже, плохо себя чувствовал. Томми Робредо тогда даже удивлялся, как я могу вести себя так по отношению к своему тренеру.

Ну а потом моя голова была занята другими мыслями. Через неделю на Кубке Кремля, где я проиграл Теймуразу Габашвили, мы с Юлей раздавали приглашения на свою свадьбу, которую назначили в «Метрополе» на 22 ноября. В конце сезона, который так хорошо начинался, но по большому счету так и не оправдал надежд, теннис для меня на некоторое время отошел на второй план.

В сценариях личной жизни профессиональных теннисистов трудно проследить закономерность. Кто-то женится раньше, кто-то – позже, уже после завершения карьеры, а кто-то не женится вообще. Другое дело, что жизненного опыта мы набираемся быстрее сверстников, да и важнейшие решения, влияющие на свою судьбу, вынуждены принимать очень рано, причем не один раз. И здорово, если при этом рядом находится любимый человек, который тебя понимает.

С Юлей мы знакомы с детства. Она начинала заниматься теннисом у Ларисы Дмитриевны Преображенской, а затем перешла к Марине Андреевне Марьенко. Поначалу, конечно, мы не обращали внимания друг на друга, хотя тренировались на соседних кортах. Интерес к Юле с моей стороны появился позже, примерно в четырнадцать лет, когда подростками мы начали проводить время в одной компании. Однажды ездили с девчонками смотреть футбол. Мой ЦСКА на Песчанке играл с «Торпедо», за которое болел Филипп Мухометов. Я тогда довыпендривался – за нарушение дисциплины был выведен с трибуны. И только с помощью девчонок, которые помогли обмануть контролеров, смог вернуться обратно.

Остались в памяти и другие истории. Например, встреча нового 2000 года. Руководство базы на Ширяевке пошло нашей компании навстречу и выделило домик, в котором находились раздевалки и тренерская комната. Мы запускали фейерверки, гуляли по парку в Сокольниках и думали о том, что каждого из нас ждет дальше – в XXI веке. Классное было время! Казалось, что вся жизнь впереди.

Как-то зимой, еще не вылечившись до конца после болезни, я поехал на вечеринку к нашей общей подруге Рае Гуревич. Но стоило мне переступить порог ее квартиры на Красносельской, как тут же раздался телефонный звонок. Звонил, конечно же, раздраженный Борис Львович, который как следует высказался по поводу моего разгильдяйства. Домой я уехал, даже не успев снять верхнюю одежду. А Юля потом рассказывала, как мама Раи ставила мое послушание в пример другим ребятам.

Довольно долго мы встречались в промежутках между моими поездками на турниры. Я тогда по-прежнему жил в Раменках, Юля – в Текстильщиках, и видеться в основном удавалось до или после тренировок. Часто я подхватывал Юлю по дороге на Ширяевку в районе Китай-города, а на обратном пути завозил ее домой. Все бы ничего, но мне требовалось соблюдать уговор с папой – быть дома не позднее десяти вечера. Поэтому мы прощались не позднее 21.35, и за оставшиеся 25 минут я должен был долететь от Текстильщиков до Раменок и поставить машину в гараж. В конце 1999 года у Юли болела спина, и она постепенно заканчивала с тренировками. Тем не менее родители отпустили ее вместе с нами на сбор в Таиланд, а еще через год мы уже вдвоем полетели отдыхать в Египет.

Для теннисиста и вообще любого профессионального спортсмена отношения с девушками – специфическая территория, на которой у многих талантливых людей ломается вся карьера. Ты пашешь годами, осознанно двигаешься к цели, а потом близкий человек вдруг начинает задавать массу вопросов. Почему нельзя лечь спать немного позднее? Что изменится, если вечером мы сходим в кино или к другу на день рождения? Зачем тренироваться надо именно дважды в день по одному часу, а не один раз два часа? И у тебя невольно закрадываются сомнения, а стоит ли спорт таких жертв?

С этой точки зрения мне повезло. Юле были хорошо известны особенности спортивной жизни, и ничего лишнего мне объяснять не приходилось. Хотя мы во многом ограничивали себя. Иногда могли посидеть в кафе, покататься на коньках, совсем редко – сходить в театр. Это сейчас, приезжая в Нью-Йорк, мы стараемся обязательно попасть на какой-нибудь мюзикл и даже ходить на концерты классической музыки. А в молодости удовольствия, которые доступны обычным людям, для нас были сведены к минимуму. Но Юля, человек абсолютно не капризный, относилась к этому совершенно спокойно. Правда, она сравнительно рано стала ездить со мной на турниры. Маленькая группа поддержки, которую они составили с Борисом Львовичем, помогла вытащить мне не один трудный матч.

Для молодого человека, который сравнительно хорошо зарабатывает, я довольно поздно стал задумываться о том, что пора начинать жить отдельно от родителей. До 2003 года у меня на эту тему даже мысли не возникало. А после смерти папы я не понимал, как можно оставить маму. Это был горький, тягостный период, в том числе из-за мучительных размышлений о том, как следует себя вести. Например, вправе ли я сейчас ехать на турнир с Юлей, а не с мамой? И не лучше ли маме оставаться дома, поскольку ее присутствие на турнире может стать для меня отвлекающим фактором? А если это так, то вообще – хороший ли я сын? Андрей не попадал в подобную ситуацию, с другими людьми на столь интимную тему я советоваться не мог. И время от времени мне приходилось отвечать на эти вопросы самостоятельно, засыпая тяжелым сном.

Наверное, я все-таки не справился с ситуацией до конца, потому что в 2006 году не нашел в себе сил прямо сказать маме, что буду жить отдельно, так как мы с Юлей сняли квартиру. На душе было противно, пришлось извиняться. Даже сейчас, спустя столько времени, мне тяжело вспоминать тот момент.

Квартира-студия, в которую мы переехали после моего выхода в полуфинал US Open, сама по себе была неплохая и располагалась в районе Арбата, очень удачно на первый взгляд. Я никогда не страдал излишним романтизмом, но тогда мне хотелось пожить в центре Москвы. Казалось, что если мы с Юлей будем иметь возможность время от времени ходить пешком в рестораны и театры, совмещая этот процесс с созерцанием колоритных арбатских переулков, то сэкономим массу времени. И на первых порах мы действительно получали удовольствие.

Но затем наши наивные ожидания разбились о суровую реальность. Ритм жизни Арбата категорически не соответствовал моему ритму. Передвигаться на автомобиле там затруднительно – то нельзя подъехать к дому, потому что кто-то неправильно припарковался, то в соседнем переулке снимают кино, и наступает полный транспортный коллапс. Рассчитать время было абсолютно невозможно, а ведь в Москве я привык жить по заранее спланированному графику, постоянно перемещаясь то на тренировку, то к маме, то к Блюму, то куда-то еще. Короче говоря, наступил момент, когда мне категорически надоело по полчаса выбираться из тесных переулков с максимальной скоростью 20 км/ч, и в начале 2008 года мы переехали в нашу первую собственную квартиру на Ломоносовском проспекте, где под руководством Юли был сделан хороший ремонт.

4 декабря 2009 года родился наш первенец – Максим, и стало ясно, что нам опять надо расширяться. Поэтому мы еще на этапе строительства приобрели большую квартиру в том же районе, рядом с метро «Университет». Подготовкой к родам Юля занималась сама. Ребенка на тот момент мы не планировали, поскольку у меня оставалось немало амбиций в теннисе. Но моя жена оказалась на редкость самостоятельным, рациональным и свободным от стереотипов человеком.

Приведу такой пример. В 2003 году бывший владелец хоккейного «Спартака» Гелани Товбулатов подарил мне белую «Волгу», и Юля, которая тогда только-только сдала на права, попросила у меня эту машину, чтобы освоить премудрости вождения. Согласитесь, не каждая девушка, имеющая состоятельного мужа, захочет ездить по Москве на «Волге». Андрей тогда еще шутил: давай, мол, Юле кепку купим, а на машине шашечки нарисуем. Но в итоге она откатала на ней целый год, используя всесезонную резину. И только после этого мы приобрели Юле более подходящий дня нее автомобиль – маленький Opel Corsa.

Но вернусь в 2009 год. Всего через неделю после рождения Макса я улетел на сбор в Таиланд, а Юля с сыном осталась дома. Прежде чем отправиться на первый турнир в Доху, я специально на пару дней прилетел в Москву встретить вместе Новый год. Это была ерунда по сравнению с теми переменами, к которым пришлось адаптироваться Юле. Первые роды оказались для нее непростыми, тем не менее она справилась со всеми проблемами, и вот уже много лет с ее легкой руки я по минимуму погружен в домашние дела. Даже сейчас, после завершения карьеры игрока, мне не требуется сидеть на телефоне, обсуждая бытовые мелочи. Если я с кем-то вышел на связь, значит, для этого есть очень серьезный повод.

С появлением Макса постоянные совместные выезды с Юлей стали невозможны. К тому же в 2010 году в разгаре был процесс обустройства нашей новой квартиры, который в мое отсутствие она полностью контролировала. Лишь в ноябре мы все вместе поехали в Таиланд, где я по традиции проходил предсезонку. А летом Юля с Максом и своей мамой выбралась в Турцию, куда я прилетел из Парижа после выхода в четвертьфинал Roland Garros. В аэропорту Антальи друзья встретили меня с комплектом формы аниматора, и я неплохо справился с неожиданной ролью. Во всяком случае, знакомые дети не раскусили меня до тех пор, пока я не отцепил приклеенную бороду.

Наш второй сын Игорь родился 4 июля 2012 года накануне моего единственного четвертьфинала Уимблдона против Роджера Федерера. Сначала я думал, что это положительно отразится на моей игре, но вышло наоборот. Ожидание этого важного события тонизировало мою нервную систему, а потом этот эффект внезапно исчез. Перед игрой у меня произошел досрочный выброс положительных эмоций, и я проиграл Роджеру практически без борьбы.

Справляться с двумя детьми Юле, естественно, стало тяжело, поэтому через некоторое время мы решили взять няню. Первый опыт оказался неудачным: новоиспеченная помощница уже на третий день унесла из квартиры кроссовки, но затем нашлась подходящая добросовестная женщина. Мы уже жили около метро «Университет», но вскоре пришли к выводу, что и этот вариант для нас не идеален.

Свой загородный дом мне хотелось иметь всегда. Причем не летнюю дачу, пусть даже с хорошей баней, а именно дом, в котором можно жить постоянно. Для меня это является показателем свободы. Ведь при подготовке проекта строительства ты с самого начала можешь обустроить свою жизнь так, как удобно тебе. К тому же для нашей семьи необходимость переезда в собственный дом была обусловлена недостатком комфорта проживания в квартире. Я продолжал играть, и мы решили, что в мое отсутствие Юле с двумя подрастающими сыновьями удобнее жить за городом.

Загвоздка была в том, что опыта строительства своего дома в нашей семье никто не имел. Поэтому, начиная реализовывать свой замысел, мы совершенно не представляли себе, во что в итоге вся эта затея выльется. Дом мы заказали в одной финской фирме. Компания известная, очень дорогая, зато славится своим качеством, предоставляет надежные гарантии. Домом мы сейчас очень довольны. Но вложено в него огромное количество сил и средств, причем этот процесс продолжается до сих пор. Иногда мне кажется, что благоустройство нашего участка под Внуковом не закончится никогда.

По ходу дела у меня возникла идея построить рядом с домом теннисный корт, как у моего приятеля в Майами. Правда, сам я для тренировок его практически не использовал, поскольку летом между турнирами в Москве бывал редко, а зимой у нас на открытом воздухе особо не потренируешься. Зато сейчас там часто проводят время сыновья. Школа, в которую они ходят, тоже расположена неподалеку.

Конечно, жизнь за городом имеет свою специфику. И я понимаю Юлю, которая иногда жалуется, что раньше никогда не жила в таких условиях. Но плюсов все-таки больше. Когда началась эпопея с коронавирусом, Юля лишний раз оценила преимущества нынешнего проживания. К тому времени наша семья увеличилась еще на одного человека – 22 апреля 2019 года родилась Милана. То, как это случилось, в высшей степени показательно. Я находился на сборах в Турции, а Юля была дома одна. И когда она почувствовала, что время пришло, сама села в машину, приехала в роддом, с которым у нас был предварительно заключен договор, и поднялась к врачу.

Вот такая уникальная у меня жена.

Возможно, я немного старомоден, но, по-моему, мужчина по-настоящему счастлив, когда дома его ждет любимая женщина, любящая мать и хранительница очага. И сейчас я хочу, чтобы вы знали: все это – на сто процентов про Юлю.

Проблемы, с которыми я столкнулся в 2008 году, стали бомбой замедленного действия. Я продолжал тренироваться, но стабильности не хватало, и это нервировало. Поэтому в апреле я опустился в рейтинге на 76-е место.

Тому, впрочем, отчасти способствовал и чисто технический момент. Дело в том, что в 2009 году ATP поменяла систему подсчета очков в рейтинге. При новой системе те, кто удачно выступал в начале предыдущего сезона, временно оказались в невыгодном положении. Потом, правда, начался неплохой отрезок с финалом в Мюнхене, где я уступил Томашу Бердыху, ведя на тай-брейке в решающем сете 5:1. Но в июне и первой половине июля я проиграл шесть матчей подряд. В Цинциннати мне даже пришлось начинать квалификацию. Для игрока, который ровно годом ранее стоял в первой двадцатке, это выглядело очевидным шагом назад.

По окончании US Open я вернулся в Москву. Тренировался с Михаилом Кукушкиным. Работал у Блюма, с которым мы много беседовали о роли подсознания и взаимосвязи физической формы и психологического состояния. Занимался ОФП с Олегом Борисовичем Мосяковым. Режим дня был очень плотный. В этом жестком ритме я жил дней двадцать и полетел на два турнира в Азию. Сначала – в Куала-Лумпур, где дошел до четвертьфинала, а затем в Токио, где провел очень тяжелую, но успешную неделю: в большой борьбе обыграл Жиля Симона и Ллейтона Хьюитта, уступив в финале Тсонга.

После Токио я имел возможность воспользоваться специальным приглашением ATP на большой турнир в Шанхай, куда не попадал по рейтингу, но, немного подумав, отказался от него. Понимая, что мне вряд ли удастся добиться там чего-то серьезного, решил пожертвовать неделей ради подготовки к Кубку Кремля. И не прогадал.

В тот год турнир ATP в «Олимпийском» проводился в двадцатый раз. А еще московские болельщики прощались с Маратом Сафиным, который через несколько недель завершал карьеру. В первом круге Марат прошел Колю Давыденко, но во втором проиграл Жене Королеву. Для меня же московская неделя складывалась сравнительно легко. В четырех матчах на пути к финалу, против аргентинца Орасио Себальоса, итальянца Потито Стараче, своего украинского приятеля Сергея Стаховского и Миши Кукушкина, уже выступавшего к тому времени за Казахстан, я ни разу не проводил на корте более полутора часов. И лишь в финале столкнулся с сопротивлением очень упрямого соперника, которого на тот момент ни разу не обыгрывал, – серба Янко Типсаревича.

С Янко, как вы уже знаете, работал наш общий менеджер – Дирк Хордофф. Я не могу назвать Типсаревича своим близким другом, но знакомы мы, разумеется, достаточно хорошо. Янко не обладал мощной подачей, зато он отлично чувствовал мяч, хорошо контролировал заднюю линию и умел играть по всему корту, используя силу чужих ударов. Пик карьеры Типсаревича наступит в 2012 году, который он проведет в первой десятке, а на момент нашей встречи в финале Кубка Кремля он занимал в рейтинге 46-е место, в то время как я после финала в Токио вернулся в первую тридцатку.

Та встреча лишний раз подтвердила, что выиграть титул ATP Tour, не сыграв за неделю хотя бы один упорный матч, можно только при наличии изрядной доли везения. Я имел массу брейк-пойнтов, которые очень долго не мог реализовать. Более того, первый сет завершился на тай-брейке в пользу Типсаревича. Я решил взять паузу, сходил в туалет, во второй партии не отдал ни одного гейма и повел в третьей партии. Янко же стал нервничать, за два гейма до конца израсходовал последнюю попытку использования электронного повтора и при счете 5:4 в мою пользу затеял спор с судьей, который ему ничем не помог. В итоге я победил – 6:7 (5:7), 6:0, 6:4 за 2 часа 45 минут на радость всему «Олимпийскому».

Для меня это также было огромным событием, ведь выиграть Кубок Кремля на глазах родных и друзей – мечта любого нашего теннисиста, причем далеко не каждому удается воплотить ее в жизнь. Например, Марат Сафин сделать этого не сумел. Вечером мы в ближайшем кругу отметили победу в ресторане. Я чувствовал себя замечательно. Тогда никто не мог предположить, что в следующий раз на Кубке Кремля я сыграю лишь через пять лет.

В то же время у меня побаливала спина, и в Санкт-Петербурге, где в тот год победил Сергей Стаховский, я провел лишь один полноценный матч, не доиграв во втором круге встречу с Денисом Истоминым. По идее, в тот раз мне следовало сняться до начала St. Petersburg Open, но поступать так было неудобно перед организаторами и болельщиками.

Небольшая, но своевременная передышка позволила мне набраться сил перед моим заключительным турниром сезона – в Валенсии. В Испанию я поехал без особых надежд и без Бориса Львовича. Меня вряд ли можно назвать ярко выраженным интровертом, но я хорошо помню, насколько проще стало готовиться к матчам, когда мы с Борисом Львовичем получили относительную финансовую свободу и стали жить в разных номерах. Находясь постоянно с одним и тем же человеком, пусть даже очень близким тебе по духу, ты неизбежно сталкиваешься с дополнительной психологической нагрузкой. У каждого из вас – свои переживания, которые трудно скрывать, вы делите друг с другом личное пространство, а это всегда подразумевает определенное напряжение. Помню, как в свое время Борис Львович, щелкая телевизионным пультом после моих поражений, говорил: «Посмотри лучше, как люди в теннис играют!» А мне, наоборот, хотелось ничего не видеть, никого не слушать и побыть одному. Понятно, что за многие годы мы хорошо притерлись друг к другу, у нас есть общие темы для общения, которые не касаются спорта, и все равно – спортсмен и тренер должны периодически отдыхать друг от друга.

В Валенсии я поймал то особое внутреннее состояние, которое часто помогало мне добиваться результата. Я был предоставлен сам себе и не отвлекался на постороннее – если, конечно, не считать первого дня, когда у меня буквально за полчаса до выхода на корт прямо в раздевалке из кошелька вытащили деньги. Вора, кстати, так и не нашли. Ходили слухи, что подобными вещами промышляет один французский теннисист. Этот довольно странный товарищ мог, например, записать в гостинице счет в ресторане на чужой номер. Но я никого не обвиняю, поскольку доказательств нет. Точно так же меня мог обчистить уборщик в раздевалке.

В тот же вечер травмировался мой первый соперник – Жо-Вильфрид Тсонга. В противном случае, честно говоря, мне вряд ли бы удалось его пройти. А в полуфинале я победил Колю Давыденко, который через три недели выиграл итоговый турнир в Лондоне. Против Коли у меня снова был четкий план. Бодались мы почти два с половиной часа, к концу игры у меня даже стало сводить ноги, так что на финал против Энди Маррея, помня историю в матче Кубка Дэвиса с французами, я, на всякий случай, захватил с собой баночку пива. Но оно не помогло. Финал я, разумеется, проиграл, причем очень быстро.

Несмотря на поражение от Маррея, я остался доволен концовкой сезона, по итогам которого вернулся в первую двадцатку. А через два месяца начался следующий, 2010 год – лучший в моей карьере. Почему так получилось, трудно сказать. Под любую теорию можно подвести свой базис. Например, Вадим Игоревич Гущин говорит, что спортсмен обычно достигает максимума своих возможностей в двадцать четыре и двадцать восемь лет. Не берусь точно утверждать, так это или нет, но в полуфиналы на US Open я выходил именно тогда.

К тому же, возможно, сказалось и рождение Максима. Слышал, что гонщики «Формулы-1», становясь отцами, раньше сбрасывали по одной секунде на круге – срабатывал инстинкт самосохранения. Но у нас, теннисистов, часто происходит наоборот. Ты чувствуешь моральный подъем, перестаешь зажимать себя в тиски. Кто-то со мной наверняка не согласится, ведь отцовство сопряжено с новой ответственностью. Однако теннис – многофакторный вид спорта, в котором любой нюанс можно трактовать по-разному, а тот или иной результат становится следствием массы обстоятельств. Психолог после твоей победы решит, что сумел достучаться до тебя, подобрав правильные слова. Тренер по ОФП подчеркнет, что ключевым фактором стала хорошая физическая готовность. А сам ты, не отрицая роли помощников, про себя скажешь: «Что бы вы сейчас говорили, если бы не было меня?»

Правда, стартовал я в 2010 году не очень перспективно. В Дохе проиграл Сереге Стаховскому, а в Австралии получил травму руки, отыгрывая матчболы в пятичасовом марафоне со своим старым знакомым Гаске. Вечером у меня снова начались судороги, и для исправления водно-солевого баланса я на ночь глядя заказал в номер соленую лососину. Второй круг по счастливой случайности миновал очень легко – чех Ян Гайек практически не сопротивлялся. Но затем мне пришлось сняться с турнира, так как кисть уже болела довольно сильно.

Руку лечил, естественно, у Блюма. А потом поехал в Роттердам, где сразу же попал на Андрея Голубева, с которым у нас очень часто случались напряженные матчи. Мне ни разу не удалось взять подачу Андрея, но в итоге, вчистую проиграв первый сет, я вытянул два тай-брейка. Они же помогли мне и в полуфинале против Джоковича, которого я победил, дернув заднюю поверхность бедра. Поэтому финал против Робина Содерлинга закончился уже в начале второй партии. Имитировать сопротивление было ни к чему.

Перед следующим турниром в Марселе я стал думать, как поступить. С одной стороны, в полную силу играть я не мог, с другой – жеребьевка сложилась благоприятно, да и организаторы предложили хорошие финансовые условия. Однако мы с Борисом Львовичем после долгих раздумий все-таки решили отказаться. Позанимавшись пару дней в тренажерном зале, я отправился в Дубай.

Время показало, что я принял абсолютно правильное решение. В том, чтобы взять деньги, нет ничего зазорного, поскольку небольшие турниры постоянно заключают контракты с рейтинговыми игроками на участие. Однако с точки зрения психологии начинать матч, заведомо чувствуя себя неготовым, абсолютно неправильно. Такая ситуация записывается у тебя на уровне подсознания, и в следующий раз, когда ты будешь готов, это может помешать. К тому же я сумел почти восстановиться к следующему турниру – в Дубае.

Туда вместо Бориса Львовича прилетел один мой друг, и мне хотелось сыграть как можно лучше. Начал я матчем с Лукашем Лацко. У нас со словаком часто были упорные поединки, но он ни разу не смог меня дожать. Вот и в тот раз я как-то вылез. А дальше дело пошло быстрее. В трех встречах я не отдал ни одного сета, и лишь в финале не сумел справиться с Джоковичем, взявшим у меня реванш за роттердамский полуфинал.

В Дубае финалы проходят по субботам, но в тот раз из-за дождя доигрывание пришлось переносить на воскресенье. Я проиграл первую партию и уступал с брейком во второй, но сумел перевести окончание матча в третий сет. А он сложился по классическому сценарию. При счете 3:3 Новак получил 15:40, но я выполнил пару неудачных ударов, не использовав свой шанс, и Джокович победил за три с половиной часа.

После матча Кубка Дэвиса против слабенькой сборной Индии, который проходил при почти пустых трибунах на Малой спортивной арене «Лужников», я впервые за восемь лет отказался ехать в Индиан-Уэллс. Моя антипатия к этому турниру, можно сказать, достигла максимума, а Юля ухаживала за Максом и лететь со мной не могла. Зато я качественно подготовился в Москве к Майами, где показал свой лучший результат за карьеру – вышел в четвертьфинал. Чувствовал себя очень неплохо, и даже поражения в упорных матчах против Налбандяна и Хьюитта, сыгранных в Монте-Карло и Риме, не изменили мое твердое внутреннее ощущение, с которым я приехал в Мюнхен.

Погода там подкачала. Шли дожди, по утрам мы разминались в плюс 10 и вплоть до субботы приходилось мерзнуть. Но я был на ходу, и на пути к своему третьему мюнхенскому финалу не проиграл ни одной партии. Зато решающий матч против Марина Чилича получился совсем другим. Он проходил 9 мая в день 65-летия Победы. Посмотрев по телевизору парад, я даже обзавелся георгиевской ленточкой, которую подарили специально прилетевшие на финал мои тетя и дядя, и вышел на игру с особым настроением.

Чилич – не тот соперник, который отдает финалы просто так. До его сенсационного триумфа на US Open оставалось четыре года. Тем не менее на момент нашего финала Марин уже стоял в рейтинге 11-м и обладал отличной подачей и хорошим ударом справа.

С хорватом я, как правило, играл довольно удачно. Мы с Борисом Львовичем заранее приготовили на финал специальный план, в первой партии я сразу же сделал брейк, однако вторую партию я проиграл. Да и в начале третьего сета мне удавалось держать подачу с большим трудом, поэтому еще брейк, сделанный под ноль в 7-м гейме, в какой-то степени оказался неожиданным. Чилич угодил в обычную историю – упустил свой шанс и начал дергаться. Этот момент стал решающим. Дальше все пошло как по маслу, и после трех часов борьбы я победил – 6:3, 4:6, 6:4, заработав свой шестой титул. Как чемпиону мне полагался стильный белый кабриолет BMW 325i Сonvertible, но я договорился на новую модель X6, и на некоторое время даже стал лицом BMW. Мюнхенский успех не прошел бесследно и на Roland Garros, где я в первый и последний раз дошел до четвертьфинала.

Открытый чемпионат Франции воспринимался мной как самый бесцветный турнир Большого шлема. Он, разумеется, обладает неповторимым колоритом, а про идеальное качество знаменитых парижских грунтовых кортов даже говорить не приходится. Но я на них, как правило, играл не слишком удачно, поскольку теснота на маленькой территории стадиона в сочетании с часто меняющейся погодой были мне не по душе.

Сейчас, конечно, инфраструктура на Roland Garros несколько иная. А раньше из-за нехватки тренировочных кортов возникали недоразумения с утренними разминками. Допустим, играл ты первым запуском в 11 утра. Это означало, что по графику твоя разминка начиналась еще до 9 часов, поскольку затем должен разминаться второй запуск. Такой режим был не по мне, я просто не успевал высыпаться. И однажды накануне утреннего матча позволил себе подискутировать с французами, которые, узнав о моем несогласии на сверхранний подъем, отправляли меня разминаться на корты через дорогу. Я говорю: «Где логика? Если у вас все-таки есть другие корты, то, наверное, все-таки имеет смысл проводить там разминки для тех, кто играет позже?» Однако мой вопрос так и остался без ответа, а сам я – без удобного времени для разминки.

Правда, в 2010 году на Roland Garros мне сопутствовала удача. Я получил неплохую сетку, во втором круге под дождем одолел Лукаша Лацко, а в 1/8 финала мне в очередной раз помогла травма Жо-Вильфрида Тсонга, который снялся после первого сета. По поводу нездоровья француза ходили слухи до игры, хотя я старался гнать от себя мысли о легкой победе, поскольку они могли быть банальной дезинформацией. Вот только четвертьфинал против Томаша Бердыха у меня явно не сложился. Чех находился в отличной форме, передо мной в трех сетах обыграл Энди Маррея и, пожалуй, мог рассчитывать даже на выход в финал, но в следующей встрече в пяти партиях уступил Робину Содерлингу. А у меня начался неудачный отрезок. Из Парижа я на четыре дня улетел в Турцию к Юле и Максу, потом сразу же проиграл в Галле, где, правда, победил в паре со Стаховским, и неудачно сыграл на Уимблдоне, где во втором круге уступил Полю-Анри Матье.

Некоторый спад, который в 2010 году у меня произошел после Roland Garros, объяснялся еще и тем, что мы прекратили сотрудничество с Олегом Борисовичем Мосяковым. Я был очень благодарен Олегу Борисовичу за все, что он сделал для меня. Мы с большой пользой провели 2009 год, но в какой-то момент мне показалось, что наша работа стала носить формальный характер.

В тот раз я взял с собой на Уимблдон нового физиотерапевта. Он только начал самостоятельную деятельность, но мы были неплохо знакомы, и его квалификация не вызывала у меня сомнений. Правда, этот парень раньше никуда не выезжал, и в бытовом плане его приходилось опекать. Иногда мы даже ходили в магазин вместе. Поэтому большую работу по восстановлению между тренировками и матчами компенсировал психологический негатив.

Правда, Матье я проиграл не только по этой причине. Отдав первую партию, я очень легко выиграл две следующие и подумал, что победа от меня уже никуда не уйдет, поскольку чисто игровых козырей на траве у француза меньше. А самоуспокоенность на Уимблдоне чревата в любом, даже самом простом матче. В итоге развить успех, достигнутый на Roland Garros, мне не удалось.

Это была наша предпоследняя встреча с Полем-Анри, которого я в общей сложности побеждал шесть раз при двух поражениях. Журналистам каждый раз хотелось добавить нашим матчам градуса принципиальности, хотя с моей стороны какого-то специфического отношения к ним не было. Еще в газетах при каждом удобном случае писали, что поражение в финале Кубка Дэвиса надломило француза, с чем я всегда категорически не соглашался. Дело в другом. Просто по натуре Матье казался мне сравнительно добрым, мягковатым человеком. А с такими чертами характера большим чемпионом даже при наличии таланта стать трудно.

Мне могут возразить, что в боксе есть понятие пробитого бойца. Так называют техничного, часто очень талантливого спортсмена, который, попав однажды в тяжелый нокаут, начинает падать, даже пропустив сравнительно слабый удар. Но с теннисом аналогии тут не просматривается. В какой-то момент, безусловно, ты можешь потерять уверенность – подобное случается практически с каждым. Но на длинной дистанции, какой обычно является карьера профессионального теннисиста, человек с подходящим характером обязательно вновь обретет себя.

Тому есть масса примеров. Досадные поражения и тяжелые отрезки были практически у всех звезд. Возьмите хотя бы того же Роджера Федерера, которому одно время пророчили скорый уход из тенниса. Или Новака Джоковича, сумевшего вернуться на вершину после спада несколько лет назад. Поэтому я убежден в том, что один, даже очень обидный, матч не способен нанести настоящему бойцу безнадежную психологическую травму.

Наряду с Уимблдоном тем летом весьма принципиальным стало поражение от сборной Аргентины в четвертьфинале Кубка Дэвиса, которое мы потерпели в Москве. Стояла страшная жара, город начинал изнывать от дыма горевших торфяников, и даже внутри «Олимпийского» ощущался неприятный запах.

Этот матч стал наглядной иллюстрацией того, что личные рейтинги игроков в командных соревнованиях никогда нельзя считать аргументом в пользу той или иной стороны. Именно с него, по сути, и началось падение нашей сборной, которое затянулось на несколько лет.

На тот момент, начиная с 1996 года, сборная России не проигрывала дома семнадцать матчей подряд. По рейтингу мы вроде бы выглядели фаворитами. Коля Давыденко еще стоял в первой десятке, я – в середине первой двадцатки, а у аргентинцев в отсутствие Хуана Мартина дель Потро и Хуана Монако первой ракеткой оказался Орасио Себальос, находившийся в середине первой сотни. Но так было на бумаге. А фактически лидером гостей снова, как и в финале 2006 года, стал Давид Налбандян – большой мастер и опытнейший кубковый гладиатор. Он сильно опустился в рейтинге из-за травм, зато к матчу в Москве набрал неплохую форму, да и мотивирован был отлично.

В пятницу Коля уступил Налбандяну, а я в трех сетах обыграл Леонардо Майера. Никаких гарантий на два очка в воскресенье мы не имели, поэтому большое значение имела субботняя пара, но Давыденко с Игорем Куницыным проиграли пятый сет Майеру и Эдуардо Шванку. В воскресенье аргентинский капитан Тито Васкес сделал замену – вместо Майера выпустил Шванка, которого Коля обыграл. Но мне предстоял пятый матч против Налбандяна, которому я весной проиграл в Монте-Карло на тай-брейке в третьей партии.

Реванша у меня не получилось. Оставив за собой тай-брейк первого сета, Налбандян заиграл очень уверенно, а моя игра совсем разладилась. После окончания матча Борис Львович боялся, что я буду сильно переживать и загоню себя в яму, но мои ощущения притупились. Разумеется, мне жутко не хотелось подводить команду, однако психологически я чувствовал себя не лучшим образом. Неслучайно через две недели в Гштааде в четвертьфинале проиграл сопернику, которого, по идее, обязан был побеждать – своему старому знакомому Юре Щукину, уже давно выступавшему под флагом Казахстана.

Турниры в Торонто и Цинциннати, которые я, как обычно, играл в рамках американской серии, вроде бы не предвещали мне на US Open ничего хорошего. Однако на самом деле я постепенно приводил себя в порядок. К тому же наладился психологический фон. В Торонто у меня появился новый друг, с которым у меня завязались очень добрые отношения – позже я даже был свидетелем у него на свадьбе. А в Нью-Йорк прилетела Юля, оставившая Макса на попечение бабушек. И приезд жены меня внутренне освежил.

В Нью-Йорке было очень жарко. Поэтому быстрая победа в первом круге над Андреем Голубевым оказалась полезной с точки зрения перспективы. Дальше пришлось играть с соперниками, которые резко контрастировали друг с другом – маленьким, быстрым Дуди Селой и высоким, мощным Джоном Изнером. Оба матча закончились в четырех партиях. Причем американец набил мне 33 эйса.

Сама по себе подача в теннисе – очень серьезное оружие. Но если ты морально готов к тому, что тебя собираются бомбардировать эйсами, все выглядит не так уж страшно. Порой достаточно просто удачно подставить ракетку и завязать розыгрыш. Поэтому мне всегда гораздо труднее было соперничать не с Изнером или, например, Иво Карловичем, а с Роджером Федерером или Фелисиано Лопесом, которые кроме хорошей подачи обладали надежной игрой на задней линии. Хотя надо признать, что Изнер со временем заметно прибавил в умении обмениваться ударами.

В 1/8 финала я, как и четыре года назад, встречался с Томми Робредо. Пришлось попотеть, но в целом я сыграл более ровно и надежно и оказался в четвертьфинале, где получил в соперники Стэна Вавринку. Будущий победитель трех турниров Большого шлема, швейцарец на тот момент уже считался одним из самых упорных игроков тура. Сравнивать Вавринку с его великим соотечественником Федерером, конечно, бессмысленно. По характеру и образу жизни они совершенно разные, а по достижениям Роджер ушел далеко вперед. Но если бы не Вавринка, Роджеру в Пекине в 2008 году не удалось бы завоевать звание олимпийского чемпиона в парном разряде. И, конечно, в одиночку Федерер не смог бы выиграть в 2014 году Кубок Дэвиса, к которому он стремился на протяжении большей части своей выдающейся карьеры.

Тогда в Нью-Йорке Вавринка впервые вышел в четвертьфинал турнира Большого шлема. Причем сделал он это ценой героических усилий, сломив в третьем круге сопротивление Энди Маррея, а затем справившись в пяти партиях с Сэмом Куэрри. Играть нам пришлось при порывистом ветре ровно четыре часа – минута в минуту. Стэна мощно поддерживала его команда. Несколько человек во главе с тренером Петером Лунгреном пришли на матч в черных майках, и с виду представляли собой грозный и сплоченный коллектив. После трех сетов Вавринка выигрывал, но силы постепенно оставляли его. К тому же в пятой партии мне удалось немного сыграть на нервах у Стэна. Сбив ногти на ноге, я вызвал на корт врача, и он стал подозревать меня в симуляции.

На следующий день над входом в моей гостинице вывесили российский флаг. А меня поджидал Надаль. Как и четыре года назад, мы снова встретились с Рафой в Нью-Йорке, только не в четвертьфинале, а в полуфинале. Матч проходил 11 сентября, в годовщину атаки на башни-близнецы, и я вышел на корт с траурной ленточкой на плече, которую передал мне один нью-йоркский знакомый.

Дело не сильно затянулось. Я пытался варьировать тактику, сбивать Рафу с ритма, но он выглядел заметно лучше, и в трех партиях взял у меня за 2006 год убедительный реванш. Не помогла даже публика, которая временами поддерживала меня гораздо сильнее, чем Надаля, что было удивительно.

Быстрая победа надо мной помогла Рафе восстановиться к финалу, где он обыграл Новака Джоковича, утомленного тяжелейшей встречей с Роджером Федерером. А я через три недели взял титул на Открытом чемпионате Малайзии, на который приехал в ранге девятой ракетки мира.

К турниру в Куала-Лумпуре, который проходил в зале, я испытывал симпатию. Там была неплохая организация, классная гостиница в центре города, но почему-то маловато болельщиков. Сетка мне в тот год досталась непростая. Я провел четыре трудных матча из трех партий, но уверенность после US Open в сочетании с хорошей физической формой позволяла мне выкручиваться из неприятных ситуаций. В полуфинале моим соперником был Игорь Андреев, а в финале – Андрей Голубев. И этот финал оказался одним из сложнейших в моей карьере, если не самым сложным. Все решалось на тай-брейке в третьей партии, который сложился в мою пользу.

На два следующих турнира, в Пекин и Шанхай, со мной приехал Борис Львович, который, подавив нелюбовь к азиатской серии, прилетел в Китай. Но я не выиграл ни одного матча. Особенно обидно было шанхайское поражение от Флориана Майера. Обыграв немца, я впервые стал бы седьмой ракеткой мира. А так моим высшим достижением в рейтинге на всю жизнь осталось восьмое место, которое я занимал по одной неделе сначала зимой 2008 года, а затем в октябре 2010-го.

Последним моим успехом той осенью стал выход в финал St. Petersburg Open. В Питере на очень медленном покрытии я, по сути, оставил все силы. Во втором круге мне понадобилось приложить немало усилий, чтобы сломить сопротивление Жени Донского. А в четвертьфинале против румына Виктора Ханеску и полуфинале против Мити Турсунова, которые завершались тай-брейками в третьих партиях, я в общей сложности провел на корте почти шесть часов.

После игры с Митей меня тошнило. Я чувствовал дикую боль во всем теле. Тем временем на следующий день предстоял финал против настырного Миши Кукушкина, которого прежде всего требовалось перебегать. Проиграв в двух сетах и снявшись с Валенсии, я полетел в Париж, но во втором сете матча с Эрнестом Гулбисом понял, что насиловать собственный организм больше не могу. А дальше предстояло решать, ехать ли на итоговый турнир в Лондон, куда я попадал лишь вторым запасным вслед за испанцем Фернандо Вердаско.

Ситуация сложилась интересная. Я занимал в рейтинге десятое место, а одиннадцатым шел австриец Юрген Мельцер, который мог обойти меня, если бы выиграл на лондонской O2 Arena хотя бы один матч. Вероятность этого была минимальна, но теоретически я мог потерять место в десятке по итогам сезона, чего мне очень не хотелось.

Не хотел я и терять неделю полноценного отдыха после чрезвычайно насыщенного сезона. Но к счастью, Борис Львович все-таки уговорил меня лететь в Лондон. И дело, конечно, не в том, что за один приезд мне полагались неплохие деньги. Просто сейчас мне было бы очень обидно, если бы Мельцер, в любом случае собиравшийся на итоговый как участник парного турнира, воспользовался шансом, который мог предоставиться ему в одиночке. Все-таки завершение года в топ-10 подразумевает обретение статуса, который остается с тобой на всю жизнь.

Путешествие в Лондон получилось забавным. В Москве мы чуть не опоздали на самолет. Из-за плохого траффика ехали по обочинам и оказались в Шереметьево всего за 50 минут до вылета. А по прилете попали в огромную пробку, образовавшуюся на мосту через Темзу из-за того, что впереди произошла крупная авария. Ожидавший меня в отеле Сергей Стаховский, который в тот момент находился в Англии, где училась его будущая жена Анфиса, буквально оборвал мне телефон своими звонками. А мы тем временем пару часов ждали, пока полиция разберется с громадным затором и выведет с того моста все машины задним ходом.

Зато следующие несколько дней прошли замечательно. Как и можно было предположить, ни один участник итогового не снялся, и мы с Вердаско оказались не у дел. При этом по регламенту нам полагалось с утра до середины вечерней сессии находиться на стадионе, чтобы в случае чего быть готовыми сыграть полный матч или показательный сет. Перерыв между сессиями был слишком коротким, до Букингемского дворца и Вестминстерского аббатства не доедешь. Поэтому Фернандо проводил время где-то на стадионе со своим физиотерапевтом, практически не появляясь в раздевалке, а мы с Борисом Львовичем доставали там две-три соленых корюшки, привезенных мною из Москвы, и в обед устраивали себе роскошный перекус с хорошим пивом. Во второй половине дня я смотрел сериалы по компьютеру, поскольку бессмысленные тренировки в мои планы не входили. Титул выиграл Федерер, который в финале одолел Надаля. А я еще в пятницу после окончания группового этапа вечерним рейсом отправился домой, в целом оставшись довольным итогами этого неплохого сезона и еще не зная, что другого такого в моей карьере уже не будет.

Это очень сложная для меня глава, и скоро вы поймете почему.

Встретив 2011 год в Таиланде, я полетел в Тайбэй на показательный турнир. Организовал его Дирк Хордофф, который в том числе вел дела первой ракетки Тайваня Лу Яньсуня. Также пригласили Андре Агасси и Марата Сафина, уже давно не выступавших в туре, а запасным – еще одного тайваньца. Условия были сказочные. По городу каждый из нас передвигался в личном автомобиле с машиной сопровождения. Жили в лучшей гостинице Тайваня, около дверей номера дежурил секьюрити. Еду заказывали бесплатно в любом количестве. А в лифте одновременно с игроками могли находиться максимум два человека. Других просили подождать следующую кабину.

Запомнился переезд по железной дороге из Тайбэя в Гаосюнг, который находится на противоположной, юго-западной стороне острова. Нас посадили в специально арендованный вагон – опять-таки с охраной. Багаж путешествовал отдельно от нас. Все эти меры безопасности и повышенного комфорта предпринимались ради Агасси, хотя с точки зрения здравого смысла это был перебор. Я ощущал себя в непривычной обстановке, временами даже немного терялся, хотя отказываться от роскошных финансовых условий, конечно, не мог.

Деньги – это, конечно, хорошо. Плохо то, что недельная поездка выбила меня из обычного ритма. У меня незаметно появилась какая-то внутренняя самоуспокоенность, отразившаяся на результатах. Например, в Австралии я получил неплохую сетку, но уже в третьем круге проиграл Милошу Раоничу, которому на тот момент едва исполнилось двадцать лет. В моей игре не хватало четкости, а молодой канадец, как раз только начинавший бурно прогрессировать, здорово подавал.

Но это на тот момент была не главная проблема. В феврале, вскоре после возвращения из Австралии, через «Спорт-Экспресс» я сделал заявление, которое сильно удивило болельщиков. Звучало оно так.

«Я принял для себя крайне непростое решение – закончить свои выступления в Кубке Дэвиса. В сборной России я очень давно, а матчи этого турнира всегда давались мне очень тяжело. Поэтому, уже не чувствуя себя готовым участвовать в Кубке Дэвиса, решил дать дорогу молодым. Это позволит мне чуть больше времени проводить дома с семьей и сосредоточиться на личных турнирах. Хочу поблагодарить Шамиля Анвяровича Тарпищева, всех ребят, с которыми я был все эти годы в команде, тренеров, массажистов, врачей, всю нашу теннисную федерацию за сотрудничество, а болельщиков – за поддержку и понимание».

Чтобы объяснить, что именно произошло, придется вернуться к событиям, произошедшим на Кубке Кремля 2010 года. Я приехал в Москву в ранге действующего чемпиона и, будучи «посеянным» под вторым номером вслед за Колей Давыденко, должен был пропускать первый круг. В парном разряде мы с Сергеем Стаховским проиграли первый матч дуэту из Аргентины, и практически тут же до меня дошла информация, что третья и четвертая ракетки турнира Жо-Вильфрид Тсонга и Маркос Багдатис приехали в Москву не просто так, а по контракту – за гарантийные деньги.

Это было крайне неожиданно. Я не из тех людей, кто заглядывает в чужой карман. Но по отношению ко мне ситуация выглядела фальшивой. Кубок Кремля для меня – родной, домашний турнир, на котором я работал еще болбоем. Однако я считал категорически несправедливым, что организаторы приглашают за деньги иностранцев из второй десятки и при этом никак не поощряют финансово своих игроков. К тому же я находился не в лучшем физическом состоянии. И не видел особого смысла выкладываться в Москве, где для улучшения своей рейтинговой суммы в тот год мне требовалось показывать очень хороший результат. Поэтому снялся по состоянию здоровья и уехал на следующий турнир в Питер. Показательно, что ни один человек из дирекции Кубка Кремля не позвонил, не поинтересовался, как я себя чувствую и что, собственно, произошло.

До сих пор считаю, что я был абсолютно прав. Сложись сейчас аналогичная ситуация, поступил бы точно так же. Кубок Кремля и наша федерация – это, по сути, одна команда, с которой у меня до того момента складывались не деловые (хочется это особо подчеркнуть), а доверительно-дружеские отношения. Иначе, думал я, быть не может. При этом на Кубке Кремля давно существовала установка не выплачивать игрокам гарантийные деньги за участие.

Сохраняя объективность, надо признать, что в тот период Кубок Кремля переживал новый и не лучший отрезок своей истории. Вследствие реформы, предпринятой WTA, статус женского турнира несколько понизился, и иностранных звезд первой величины в Москве стало гораздо меньше. Возможно, сейчас кому-то это покажется нескромным, но в 2009 году интерес к турниру спасла моя победа. Болельщики, которые в те дни присутствовали на трибунах «Олимпийского», вряд ли будут с этим спорить.

Безусловно, в 2010 году Кубок Кремля был заинтересован в приезде сильных теннисистов. Однако на сравнительно небольшие турниры, которые по нынешней градации соответствуют категории ATP 250, звезды первого и второго эшелона почти всегда приезжали за дополнительное вознаграждение. Вполне естественно, что профессиональные отношения между игроком и турниром в каждом конкретном случае выстраиваются по-разному. Поэтому в той ситуации меня задел за живое даже не сам факт выплаты дополнительных вознаграждений Тсонга и Багдатису, а то, что это было сделано втихаря.

Не сомневаюсь, что у руководства Кубка Кремля имелась возможность обставить все несколько иначе и заранее поставить меня в известность о том, что планируется предпринять. В таком случае мы бы наверняка сумели найти вариант, который бы всех устраивал. Но этого, увы, не случилось.

Не мне судить, кто больше выиграл, а кто больше проиграл в результате этой истории. Тсонга, кстати, тогда уступил свой первый же матч, попав во втором круге на Дениса Истомина, и с тех пор больше на Кубок Кремля не приезжал. Багдатис дошел до финала, уступив Виктору Троицки. Сам же я не выступал дома четыре года подряд и вернулся, когда моя карьера уже шла по нисходящей. Пережитые под сводами «Олимпийского» самые дорогие, детские эмоции, на которые с годами накладывались новые впечатления, остались в далеком прошлом. Я не то чтобы внезапно повзрослел в 2010 году. Просто стал смотреть на некоторые вещи другими глазами.

В начале марта 2011 года мы должны были играть на выезде со шведами. Как обычно, в декабре главный тренер сборной Сергей Леонюк позвонил Борису Львовичу. Тот высказал нашу позицию, которую мы заранее обсудили. И предложил Леонюку перезвонить мне, подчеркнув: «Теперь вряд ли все будет так, как раньше».

После Australian Open я встретился с Сергеем Николаевичем, но к общему знаменателю мы не пришли. Он сделал мне финансовое предложение и пообещал, что после завершения карьеры меня сделают вице-президентом федерации. Я подумал, еще раз посоветовался с Борисом Львовичем, поблагодарил и отказался. И, попытавшись сжечь за собой мосты, сделал заявление в газете, так как постоянные разговоры по поводу сборной сильно действовали мне на нервы.

Вы спросите меня, какое отношение история с Кубком Кремля имеет к выступлению за сборную. И это будет логичный вопрос, поэтому еще раз подчеркну: руководством федерации и проведением Кубка Кремля на тот момент уже давно занимались одни и те же люди под руководством Шамиля Анвяровича Тарпищева. Ему я, кстати, до сих пор многим обязан. Было бы свинством отрицать, что Шамиль Анвярович не раз мне сильно помогал, и я этого никогда не забуду. Но все хорошее не отменяет того, что сказано выше.

Есть еще один принципиальный момент. До истории с Кубком Кремля в силу молодости, а может, жизненной позиции я редко выстраивал с кем-то договорные финансовые отношения. С тем же Борисом Львовичем контракт мы никогда не заключали. Точно так же дела обстояли и с другими членами моей команды. Разумеется, я всем платил, но взаимоотношения между нами оставались полусемейными. Аналогичную картину для себя я рисовал и в отношениях с федерацией, и долгое время у нас не было никаких проблем. Однако после Кубка Кремля 2010 года между нами появилась трещина. Не собираюсь разбирать чужие ошибки и тем более винить в этом определенных людей. Думаю, что просто так сложились обстоятельства.

Кто-то скажет, что в Кубке Дэвиса играют за честь флага, а не за федерацию. Что спортсмен должен всегда оставаться патриотом своей страны. И что с этой точки зрения Кубок Дэвиса ничем не отличается, например, от чемпионата мира по хоккею. Все это так, но надо учитывать нюансы. Поэтому попробую сформулировать свою позицию.

Начну с того, что само слово «патриотизм» каждый понимает по-разному, особенно когда дело доходит до конкретных вещей. Допустим, вы можете быть патриотами своего предприятия, но на одном чувстве патриотизма своих сотрудников оно не выживет. За свой труд люди должны получать достойный заработок. Сегодня ни один рабочий на заводе не будет трудиться четыре дня в неделю за зарплату, а пятый – из чувства патриотизма. Да и вообще патриотизм – тема очень тонкая. При желании ее можно вывернуть в любую сторону, представив человека как героем, так и негодяем.

Теннис – личный вид спорта. Поэтому любой теннисист, каким бы патриотом он ни выглядел со стороны, в душе остается индивидуалистом. Я тоже не исключение, хотя командные турниры мне по душе. Более того, я считаю, что теннису без них не выжить. Однако времена романтики в профессиональном спорте давным-давно прошли. Любая победа имеет свою цену на входе и отдачу на выходе. И цель не всегда оправдывает средства. Это надо отчетливо понимать.

Тем временем Кубок Дэвиса в своем старом формате был турниром, выбивавшим большинство игроков из личного графика. Причиной тому – исторические противоречия между Международной федерацией тенниса и Ассоциацией теннисистов-профессионалов, но эта давняя тема, и углубляться в нее мне бы не хотелось. В силу перегруженности календаря практически любое мое участие в Кубке Дэвиса негативно влияло на подготовку к личным турнирам. Поскольку, вместо того чтобы брать короткую передышку, мне, наоборот, зачастую приходилось форсировать форму.

Теоретически после матчей за сборную можно было бы брать продолжительные паузы, но я их побаивался. Все-таки теннис – не бег на стометровку, когда твои секунды зависят только от тебя. Тут имеет большое значение, на какого соперника ты попадешь. Конечно, есть игроки, чей уровень игры позволяет надеяться только на собственные силы. Но их единицы – Джокович, Федерер, Надаль. А я, даже находясь в суперформе, не мог стопроцентно рассчитывать на победу даже в небольшом турнире ATP. В итоге зачастую получалось так. Я играл матч Кубка Дэвиса, потом постепенно начинал проседать, продолжая тренироваться и выступать, а результаты падали.

Прекрасно понимаю, что я во многом обязан Кубку Дэвиса своей известностью на раннем этапе карьеры. Да и вообще, если бы не победа над Полем-Анри Матье, она могла сложиться по-другому. Однако факт остается фактом: в какой-то момент я стал ощущать, что выступления в Кубке Дэвиса из года в год связаны с нагрузками, которые для меня являются лишними. Кроме того, я терял рейтинг, а с ним и заработки. Тем временем профессиональный теннисист, как правило, живет сегодняшним днем. И зарабатывать он должен именно тогда, когда есть возможность, не откладывая это дело в долгий ящик. В конце концов, патриотизм в теннисе можно проявлять не только в Кубке Дэвиса. На личных турнирах каждый из нас играет под флагом своей страны, а успешные выступления на чемпионатах Большого шлема вызывают громкий резонанс во всем мире. Не случайно Новака Джоковича в Сербии признали героем задолго до того, как он выиграл Кубок Дэвиса.

Как отнеслись к этой истории другие игроки? Думаю, что ребята, принадлежащие к моему поколению, меня хорошо поняли. У каждого из нас были свои финансовые взаимоотношения с федерацией, и я никогда не интересовался чужими делами. Хотя по поводу распределения призовых в Кубке Дэвиса требовалось договариваться.

До реформы турнира, состоявшейся в 2019 году, ITF рекомендовала делить их поровну между национальной федерацией и командой. Однако дальше возникал вопрос, как делить ту половину, которая полагается игрокам. В нашей команде в свое время этим вопросом занимались первые два номера – Евгений Кафельников и Марат Сафин. При этом третий и четвертый номера до последнего момента оставались в неведении, сколько они получат. Мне это казалось категорически неправильным, поскольку любой человек, который приезжает в сборную, является полноправным членом команды, не говоря уже о том, что он мог бы провести неделю как-то еще. Поэтому в 2005 году, уже после того как Женя завершил карьеру, мы впятером – Марат Сафин, Коля Давыденко, Митя Турсунов, Игорь Андреев и я – собрались в Дубае и договорились, что у всех игроков, приезжающих на матчи Кубка Дэвиса, должна быть своего рода гарантия.

Согласно нашей схеме, капитан получал 9 процентов от той половины, которая приходится на команду, четырем игрока – 36 процентов, доктор, массажист и один тренер – 15 процентов. Оставшиеся 40 процентов мы делили на пять матчей, то есть каждый из них «стоил» 8 процентов вне зависимости от результата и значимости. Схема выглядела неидеально, поскольку встречи, которые проходили при счете 2:2 или 4:0, имели абсолютно разный вес. Однако все нюансы Кубка Дэвиса учесть было невозможно, мы бы просто запутались. Такая схема распределения существовала долго – во всяком случае, до тех пор, пока я выступал за сборную.

В истории с Кубком Дэвиса мне хотелось как можно скорее поставить точку, но вышло многоточие, потому что летом мы снова встретились с Сергеем Николаевичем Леонюком для обсуждения той же темы. После поражения от шведов нашей сборной предстоял домашний матч c бразильцами, в котором на кону стояло место в Мировой группе. Соперник – серьезный, а вылетать в зональные соревнования после двух побед в Кубке Дэвиса никто не хотел. Я назвал условия, на которых был готов возобновить выступления за сборную. И Шамиль Анвярович, который договорился о проведении матча в Казани, связался со мной, сказав, чтобы я приезжал.

Впервые с 1994 года сборная играла дома за пределами Москвы. Это событие, как нам казалось, должно было вызвать в Казани повышенный интерес. Однако к моменту начала моей встречи с Рикардо Мелло трибуны главного корта Казанской академии тенниса практически пустовали. Мелло я обыграл очень легко, но Игорь Андреев против Томаса Беллуччи и Игорь Куницын с Митей Турсуновым против бразильской пары не смогли взять ни одной партии, и мы оказались в шаге от поражения.

В воскресенье мне предстояло выходить на корт первым против Беллуччи – соперника, который звезд с неба не хватал, но всегда отличался цепкостью и к тому же был в тот день предельно мотивирован. Уровень моей игры на протяжении всего того сезона не впечатлял, стабильности не хватало. В итоге я провел самый продолжительный поединок в своей карьере, продолжавшийся ровно пять часов. Решающий сет получился просто сумасшедшим. Сначала я не смог подать на матч в 10-м гейме. В 17-м и 18-м геймах мы оба не использовали по два шанса взять чужую подачу, причем Беллуччи имел матчболы. Но при счете 12:12 я наконец сделал брейк, после чего чисто удержал свою подачу и победил – 2:6, 6:3, 5:7, 6:4, 14:12. Ну а затем Митя Турсунов, которого Шамиль Анвярович выставил на решающую пятую встречу, в четырех сетах обыграл Мелло.

Матч с Беллуччи отнял у меня массу сил. Болела каждая мышца. Хотелось немного перевести дух, и на следующий день, вернувшись в Москву, я поехал в гости к известному композитору Игорю Демарину, который болел за нас в Казани. Он показал мне свою студию с вмятинами на стенах, защищенных звукоизоляцией. Меня это удивило, а Игорь неожиданно признался, что, когда что-то не получается, каждый сходит с ума по-своему – теннисисты ракетки ломают, а композиторы кулаками по стенам бьют.

Победа над сборной Бразилии помогла нам еще один год продержаться в Мировой группе, но в сезоне-2012 мы все-таки покинули ее. Через год наша команда проиграла тем же бразильцам другой переходной матч, но уже в гостях. Правда, сначала была встреча с австрийцами в небольшом австрийском городке Винер-Нойштадт, расположенном в 60 км к югу от Вены. После того как мы с Колей Давыденко выиграли упорнейшую пятисетовую парную встречу, счет стал 2:1 в нашу пользу. Но в воскресенье Саша Богомолов, который на тот момент был у нас первым номером в одиночке, и Игорь Куницын уступили обе одиночные встречи.

После этого я уже окончательно попрощался с Кубком Дэвиса. Вскоре начала создаваться новая команда – вокруг тех совсем еще молодых игроков, которые вскоре вышли на первые роли. Летом 2015 года меня приглашали сыграть против испанцев во Владивостоке, но я отказался. Столь дальнее путешествие после Уимблдона не позволяло качественно подготовиться к осенней части сезона, на что я еще рассчитывал. А с сильной сборной Испании наша команда справилась и без меня, одержав одну из самых запоминающихся побед за последнее десятилетие. И я очень порадовался за ребят.

Вкратце итоги моих выступлений в Кубке Дэвиса таковы. Начиная с 2000 года я провел в этом турнире 13 сезонов и до сих пор делю по этому показателю в России второе место с Андреем Чесноковым, уступая один сезон Александру Метревели. А по количеству матчей (25) мой показатель четвертый, после все того же Метревели (38), Сергея Лихачева (33) и Евгения Кафельникова (28). С чистой совестью могу сказать: несмотря на все сложности и проблемы, связанные с Кубком Дэвиса, я всегда выступал за сборную с удовольствием. Мне повезло быть частью команды, в которой играли выдающиеся теннисисты. Я обожал атмосферу Кубка Дэвиса, пропускал через себя происходившее вокруг и отдал этому турниру все, что мог. А может, даже немного больше.

Будущее Кубка Дэвиса – тема для отдельного разговора. С введением нового формата из турнира ушла изюминка, которая, с одной стороны, создавала игрокам дополнительные сложности, а с другой стороны, добавляла интриги. Имею в виду систему, при которой домашние матчи чередовались с выездными. Это был очень крутой формат, хотя сохранить его в силу перегруженности календаря едва ли представлялось возможным. Но в одном у меня сомнений нет – Кубок Дэвиса нужен теннису. Без него наш вид спорта обеднеет.

Вскоре после разборок по поводу моего участия в Кубке Дэвиса в 2011 году у меня началась неудачная серия. Иначе, правда, и быть не могло, ведь на твоей повседневной деятельности всегда отражается то, что происходит вокруг, а негатив, от которого невозможно отгородиться, рано или поздно постепенно набирает критическую массу.

За три с лишним месяца, начиная с Дубая и заканчивая Roland Garros, я выиграл лишь пять матчей из четырнадцати. Летом вроде бы был небольшой подъем, но в целом год получился довольно средним. При этом я искал новые резервы. Осознавая проблемы с восстановлением, после Уимблдона взял себе в качестве физиотерапевта Андре Крайдлера – молодого немца, который всего на один год старше меня. Крайдлеру очень понравилось в теннисе, и, хотя постоянно ездить со мной у него возможности не было, этот опыт получился успешным и для него, и для меня. Позже Крайдлер работал с хоккейной сборной Германии на Олимпиаде 2018 года в Пхенчхане, где немцы дали жару и в финале оказали упорнейшее сопротивление нашей команде.

В сентябре мы с Борисом Львовичем ездили в Киев на свадьбу Сергея Стаховского. Причем я был на ней свидетелем. Сергей – один из самых близких моих приятелей в туре. Он младше меня на четыре года, играет в стиле подача – выход к сетке и принадлежит к тому типу игроков, которые раскрываются не сразу, а постепенно. На счету Стаховского четыре титула ATP, один он выиграл в Санкт-Петербурге в 2009 году. Но имя себе он сделал победой над Роджером Федерером, одержанной во втором круге Уимблдона-2013. Роджер на тот момент имел выдающуюся серию из 36 четвертьфиналов на турнирах Большого шлема и был действующим чемпионом Уимблдона. Однако Сергей на Центральном корте провел отличный матч, впервые в своей карьере обыграв соперника из первой десятки.

Стаховскому на тот момент очень плотно помогал Борис Львович. В то время мы много общались, тренировались, проводили вместе свободное время, ходили ужинать. Это продолжалось вплоть до событий 2014 года, когда Стаховский не только стал уделять большое внимание политике, но и несколько раз нелицеприятно высказался в адрес других российских игроков. Мне это претило, поскольку сам я никогда не переношу политику на отношения с друзьями и просто знакомыми людьми. Но потом мы объяснились с Сергеем, и он, как мне кажется, немного переосмыслил ситуацию, сложившуюся в отношениях между нами. Во всяком случае, недопонимание постепенно сошло на нет.

Сергей – честный парень, но у него не самый простой характер. Он – правдоруб, и порой даже в тех случаях, когда разумнее промолчать, говорит то, что думает. В свое время Стаховский входил в состав Совета игроков ATP и много рассказывал мне о том, что происходит внутри нашей профессиональной организации. А еще неоднократно публично высказывался против уравниловки призовых в мужском и женском теннисе, за что неоднократно подвергался критике со стороны слабого пола.

На Открытом чемпионате США женщины зарабатывают наравне с мужчинами еще с 1973 года, но другие турниры Большого шлема ввели это правило уже на моих глазах, в XXI веке. Не скажу ничего нового, но лично мне принцип равенства призовых кажется несправедливым. Просто потому, что мужчины играют матчи из пяти сетов, а значит, выполняют более тяжелую работу. Есть и еще один очевидный момент. Если брать весь мир, а не отдельные страны, то женский теннис уступает мужскому как в уровне конкуренции, так и в популярности. Это очевидный факт, с которым невозможно спорить, хотя в женском теннисе, безусловно, есть свои выдающиеся звезды, великие игроки. Поэтому ситуация, при которой победительница итогового турнира WTA 2019 года в Шэньчжэне австралийка Эшли Барти заработала почти 4,5 миллиона долларов, почти на 2 миллиона больше, чем чемпион аналогичного состязания ATP в Лондоне, выглядела нонсенсом. Пусть даже в значительной степени такое соотношение было связано с особенностями китайского спортивного и рекламного рынка, которые удачно наложились на амбиции WTA.

Впрочем, соотношение призовых у мужчин и женщин – далеко не единственная и уж точно не главная проблема, которая существует в теннисе. Особенно после того, как в нашу жизнь вмешалась пандемия коронавируса. Она максимально обострила другой вопрос – насколько справедливо распределяются призовые фонды между участниками одних и тех же теннисных турниров: между суперзвездами и, если так можно выразиться, участниками массовки. Не случайно, начиная со второй половины 2020 года, призовые фонды были перераспределены в пользу теннисистов, которые выбывают в начале соревнований.

Особенностью ATP как одного из главных руководящих теннисных институтов является то, что представители спортсменов формально имеют в ней равные права с представителями турниров. В совете директоров у тех и у других по три человека. Хотя сам я всегда считал, что интересы спортсменов должны представлять не сами игроки, а более квалифицированные люди – например, грамотные юристы, поскольку в вопросах бизнеса турнирные директора, безусловно, более профессиональны, чем теннисисты.

Кроме того, в ATP есть Совет игроков и Совет представителей турниров, где обсуждаются актуальные темы. По итогам этих обсуждений формулируются соответствующие предложения в совет директоров. Таким образом по своей структуре ATP принципиально отличается от ITF и других спортивных федераций. И в этом отличии заключаются глубокие противоречия, поскольку, хотя стратегическая цель у теннисистов и турнирных директоров одна – успех профессионального тенниса, их тактические интересы во многом противоположны.

Реальная теннисная политика – очень сложный, многофакторный процесс, в котором многое происходит за кулисами. Но упрощенно взаимоотношения между игроками и турнирами выглядят так. Любой турнир заинтересован в том, чтобы собрать как можно больше сильных игроков. Ведь чем сильнее состав участников, тем легче найти спонсоров для проведения соревнований. Организаторы турниров стремятся добиться для себя максимальной прибыли. И естественно, что в той или иной степени это происходит за счет игроков.

Допустим, у турнирного директора есть бюджет на призовые – миллион долларов. Но распределить эту сумму можно по-разному. Подавляющее большинство игроков заинтересовано в том, чтобы вся она поступила в общий призовой фонд. А можно из этого миллиона отложить примерно половину, пригласив пару звезд на хороших условиях. Большинству спортсменов это не выгодно, зато интерес к турниру наверняка вырастет и он получит дополнительную рекламу – налицо конфликт интересов.

Игроки, в свою очередь, стремятся по максимуму заработать на каждом турнире, по возможности сократив количество своих выступлений. Ведь чем больше ты играешь, тем легче раньше времени расплескать себя. Это противоречие стало причиной создания системы так называемых обязательных турниров. (Напомню, что по правилам ATP каждый спортсмен, обладающий достаточно высоким рейтингом, обязан принять участие в четырех чемпионатах Большого шлема и всех турнирах категории Masters 1000, причем компенсировать их пропуски по правилам невозможно.) Игроки, разумеется, хотели бы сами контролировать свой календарь и быть свободными от такой обязаловки, поэтому поначалу восприняли ее в штыки. Но директора крупных турниров настаивали на своем – мы, мол, готовы повышать призовые фонды, однако для этого нам требуется собирать сильнейших.

На данный момент теннисный календарь нашпигован серьезными соревнованиями так, как ни в одном другом виде спорта, но звезды, которые наиболее востребованы, играть каждую неделю не в состоянии. Это не только физически утомительно, но и просто лишено смысла с точки зрения набора рейтинговых очков, которых на сравнительно мелких турнирах начисляется гораздо меньше. Поэтому организаторы таких турниров являются главными заложниками нынешней системы – турнир у тебя вроде бы есть, но получить желаемый состав ты не можешь. Вот и приходится выкручиваться с помощью так называемых гарантийных денег – заключать с интересующими тебя спортсменами отдельные контракты. Это обеспечивает зрительский интерес и позволяет собирать спонсоров.

Другой клубок противоречий в ATP вызван тем, что игроки крайне редко выступают единым фронтом по какому-то конкретному вопросу, ведь интересы у всех разные. Например, для некоторых ведущих спортсменов, Джоковича, Надаля, Федерера, деньги стоят уже на втором месте. Их цель – выиграть наибольшее количество титулов на турнирах Большого шлема и как можно дольше занимать первое место в рейтинге. Однако с подавляющей массой теннисистов дело обстоит иначе. В начале карьеры они тоже мечтают о больших победах, но затем начинают реально оценивать свои возможности и подходя к делу чисто прагматически, ставя своей задачей заработать по максимуму. И в этом нет ничего удивительного, поскольку в большинстве стран в профессиональный спорт идут дети из сравнительно небогатых семей. Те же испанцы и аргентинцы, которых так много в первой и второй сотнях рейтинга, в основном – простые пахари, избавившиеся от спортивной романтики. Это классные теннисисты, которые, как правило, достойны гораздо большего, чем имеют, и пытаются обеспечить себе достойную жизнь в среднесрочной перспективе. Проблема заключается в том, что широкой массе болельщиков интересны звезды. Кроме того, сказывается высочайший уровень конкуренции в профессиональном туре. Ведь те, кому удалось пробиться в первую сотню, представляют собой лишь вершину огромного теннисного айсберга. А сколько людей по разным причинам толком так и не заиграли, отдав спорту детство и юность?

Неправильно считать, что профессиональные теннисисты в общей своей массе – ремесленники, которые разучились мечтать и мотивируют свои поступки исключительно финансовой составляющей. Даже такое жесткое занятие, как профессиональный спорт, подразумевает определенную долю романтизма, который помогает двигаться вперед. В детстве я, как и многие сверстники, мечтал стать первой ракеткой мира. Но за долгие годы выступлений в туре жизнь научила меня подходить взвешенно к любой профессиональной теме. Хотя ошибок все равно избегать не удавалось.

Например, мне всегда было трудно планировать свой турнирный график, когда возникали сомнения, имеет ли смысл пожертвовать тем или иным соревнованием, чтобы впоследствии за счет лучшей подготовки показать желаемый результат. В подобных ситуациях существует очень тонкая грань, которую не всегда удается нащупать. Когда твоя персона никого не интересует, выстраивать свой календарь легко – играй, где хочешь, без оглядки на какие-то дополнительные факторы. Но когда ты поднимешься на определенную высоту, появляются соблазны в виде гарантийных денег. И бороться с этими соблазнами не всегда удается.

Коронавирус, конечно, значительно поменял нашу жизнь. Но реформы в теннисе назрели еще до начала пандемии. Кто-то скажет: легко говорить об новизне, когда твоя карьера завершена. Не тебе же подстраиваться под изменения! Однако есть объективные процессы, которые невозможно не замечать. Хотим мы того или нет, но в век гаджетов значительной части молодежи теннис в его нынешнем виде стал непонятен и неинтересен, среднестатистический теннисный болельщик стареет. Поэтому слепо следовать традициям нельзя. Это означает ставить под удар успех профессионального тенниса.

Речь, естественно, может идти только о таких реформах, с которыми с водой мы не выплеснем ребенка. Взять, например, продолжительность матчей. С моей точки зрения, ее оптимальный вариант – полтора часа. Теннисный поединок, который длится дольше, должен быть настолько интересным, чтобы человек, который смотрит его, не жалел о потраченном времени. А так случается далеко не всегда. Поэтому рано или поздно мы придем к тому, что на обычных турнирах вместо третьего сета будет играться тай-брейк, как это уже много лет происходит в парном разряде, либо формат решающей партии придется поменять иным образом. Например, проводить ее до четырех геймов, как на молодежном турнире Next Gen ATP Finals, где обкатываются различные новации. Возможно, это даже позволит сократить формат самих турниров, то есть проводить их не в течение всей недели, а, например, начиная со среды. Ведь в понедельник и вторник на многих турнирах трибуны, как правило, остаются практически пустыми.

Именно так было в конце 2011 года в Базеле и Париже, где я не смог взять ни одной партии. В целом сезон оказался неудачным. Я впервые за пять лет не выиграл одиночный титул и через двенадцать месяцев после недели, проведенной в Лондоне на итоговом турнире, оказался в рейтинге лишь на 35-м месте. В моем тренировочном процессе не было допущено каких-то глобальных просчетов, – просто так сложилось. На осеннем отрезке, безусловно, сказалась тяжелейшая встреча с Беллуччи на Кубке Дэвиса, сыгранная в Казани, а до этого на меня влияло много отвлекающих факторов – ситуация вокруг выступления за сборную и тот негатив, который всегда сопровождает тебя, когда ты опускаешься все ниже. Все это исподволь действует на твое внимание, на доли секунды снижает скорость принятия решений на корте. Порой я собирался на два-три матча, но затем концентрация снова падала.

Уже после окончания сезона, в ноябре 2011 года, я защитил диссертацию кандидата педагогических наук в Российском государственном университете физической культуры, спорта, молодежи и туризма. Не скажу, что это событие повлияло на мою дальнейшую жизнь, но опыт был интересный.

Диссертацию я начал готовить в 2005 году. А за год до этого защитил дипломную работу, которая называлась «Эффективность технико-тактических действий на примере подачи и ее приема» и строилась в основном на анализе встречи с Полем-Анри Матье в «Берси». Дело было в мае, незадолго до Roland Garros. Нас собралось трое теннисистов, и нам сказали, что есть два варианта – либо мы идем до большой группы борцов, либо после них. Я сразу сказал: «Надо идти первыми, иначе потом мы ничего толком не расскажем». Но сложностей не возникло. Так я стал молодым дипломированным специалистом.

Вскоре я встретился на Ширяевке с профессором Владимиром Алексеевичем Голенко, который и предложил мне заняться диссертацией, пообещав помощь. Сначала мы просто посмеялись и забыли. А потом как-то на Уимблдоне на тренировочных кортах Aorangi у меня зашел разговор на эту тему с Борисом Львовичем. Он сказал, что если есть возможность защититься, зачем ею пренебрегать – кто знает, как дальше сложится жизнь.

Я позвонил Владимиру Алексеевичу. Договорились, что он будет моим научным руководителем, и сформулировали название темы – «Тактические действия ведущих теннисистов мира». За основу кандидатской решили взять анализ моих матчей против самых известных соперников, в том числе два полуфинала против Новака Джоковича в Роттердаме. Я даже просил в ATP и на «НТВ Плюс» подобрать мне видеозаписи. Времени, естественно, не хватало. Мы планировали завершить нашу работу за три года, но в итоге занимались ею в два раза дольше.

Защита проходила 15 ноября. На ней присутствовали 16 членов ученого совета, а также Шамиль Анвярович Тарпищев, который приехал по моему приглашению. Рассказывать мне было довольно легко – все-таки тему я досконально знал изнутри, а не только теоретически. Каких-то коварных вопросов не припомню, хотя общаться с научными работниками было немного непривычно, так как спортсмены говорят все-таки на другом языке. В общем, кандидатскую степень мне присудили единогласно. Кто-то предложил и дальше двигаться в жизни по научному направлению, но я, разумеется, к этому был не готов. Зато у нас с Борисом Львовичем, доктором технических наук, образовался научный тандем, которого в ATP еще никогда не было. На сборах в Таиланде меня однажды даже встретили с плакатом: Welcome, Dr. Mikhail Youzhny! Митя Турсунов тогда еще смеялся и подкалывал меня по этому поводу.

Перед началом 2012 года Борис Львович остался очень доволен нашей декабрьской подготовкой. Но стартовал сезон ни шатко ни валко. Я дошел до четвертьфинала в Дохе, а в первом круге Australian Open проиграл Андрею Голубеву очень длинный пятисетовый матч, продолжавшийся без малого пять часов. И лишь затем в Загребе единственный раз за карьеру сделал дубль – победил как в одиночном, так и в парном разряде.

Самым сложным для меня оказался четвертьфинал против Иво Карловича. Я старался не обращать внимания ни на линейных судей, которые в Хорватии иногда помогают своим игрокам, ни на реакцию публики и сдерживал свои эмоции. Карлович провел очень хороший для себя матч. В восьми случаях из десяти у него проходила первая подача, как обычно, было много эйсов, однако, несмотря на сильное давление соперника, мне удалось выкрутиться. Отдав второй сет, я вытянул на тай-брейках первую и третью партии.

Остальные четыре матча, в том числе финал с Лукашем Лацко, сложились гораздо проще – несмотря на то что словак тогда провел, возможно, лучшую в своей карьере неделю. Психологически чувствовал себя отменно, хотя немного побаливало правое плечо, и не позволил Лукашу заработать ни единого брейк-пойнта.

Но самое забавное произошло уже после финала, когда на церемонии награждения организаторы врубили в зале песню моей любимой группы «Лесоповал». Именно под нее меня поздравлял президент Хорватии Иво Йосипович. Я сначала не понял, кто это такой, но, когда журналисты рассказали, стало приятно. Ведь прежде мне пожимали руку только два президента – Борис Николаевич Ельцин и Владимир Владимирович Путин.

В паре моим партнером в Загребе был Маркос Багдатис. Наши соперники по финалу хорваты Иван Додиг и Мате Павич даже пошутили: «Миша, ты с таким настроем больше к нам не приезжай!» Больше турниров ATP в паре я уже никогда не выигрывал.

Матчи, в которых один из соперников лишен турнирной мотивации, знаменитый футбольный тренер Валерий Лобановский назвал тренировкой с повышенной ответственностью. Вот такой тренировкой был для меня и парный разряд. Слышал, что в свое время Анатолий Лепешин, тренер Евгения Кафельникова, считал выступление в паре необходимым условием для роста мастерства в одиночке. Однако при нынешних нагрузках сражаться на два фронта и добиваться при этом успехов, на мой взгляд, крайне проблематично. Поэтому мы с Борисом Львовичем никогда не делали ставку на пару, подходя к ней сугубо прагматически и в основном использовали ее для улучшения одиночной игры. За всю мою карьеру, кажется, был только один случай, когда я, не попадая на турнир в одиночном разряде, заявился в паре. В мае 2017 года в Лионе мне предложил сыграть Максим Мирный. Но на тот момент моя карьера уже приближалась к финишу, и никакого удовольствия от выступления только в паре я не получил. Мы проиграли в первом же круге.

В парном рейтинге ATP мне не удавалось подниматься выше четвертого десятка. Правда, когда дело доходило до решающих турнирных стадий, мотивация поднималась и в паре – от титула просто так никто не откажется. В общей сложности мне удалось выиграть в паре девять титулов и еще три раза доходил до финала, а на турнирах Большого шлема моими лучшими результатами были четвертьфиналы Открытых чемпионатов США в 2006 году и Австралии в 2014-м.

Из моих партнеров за 21 год профессиональной карьеры можно сформировать целую роту. Друзья как-то их всех пересчитали – 91 человек. Мне довелось выходить на одну половину корта практически со всеми российскими теннисистами, успешно игравшими в первое десятилетие XXI века, в том числе с Евгением Кафельниковым и Андреем Ольховским, выигрывавшими в паре и миксте турниры Большого шлема. Выступление с Ольховским в 2000 году на Кубке Кремля, где мы получили wild card, было для меня неоценимым опытом. В 2008 году в Торонто я дошел до четвертьфинала вместе с Полем-Анри Матье, который, по мнению некоторых журналистов, ненавидел меня за сломанную карьеру. В январе 2002 года в Милане мы провели один матч вместе с нынешним председателем ATP Андреа Гауденци. А наш дуэт с Рафаэлем Надалем навсегда остался непобедимым. Объединившись в Майами в 2006 году, мы обыграли в первом круге сильных соперников – израильтян Энди Рама и Джонатана Эрлиха, входивших в первую двадцатку. Но от следующей игры – уже не помню, по какой причине – отказались.

При выборе партнера я всегда старался учитывать не только психологическую совместимость, но и сходство чисто спортивных интересов. Ведь если партнер, как и ты сам, рассматривает парный разряд с оглядкой на одиночку, – это одно дело. А когда пара является для партнера главным источником заработка – совсем другое. Ты просто не можешь этого не учитывать, если являешься порядочным человеком. Во всяком случае, я терпеть не мог кого-то подводить, даже если понимал, что мне выкладываться в паре не с руки.

Больше всего турниров в паре – 37 – я провел с Сергеем Стаховским. Во второй половине 2010-го и в 2011 году мы выступали вместе практически постоянно и выиграли два титула – в Галле и Дубае. Мне нравилось играть с Сергеем, которому в тот период активно помогал Борис Львович. Мы ездили на одни и те же турниры, одинаково смотрели на парный разряд и, находясь вместе на корте, практически не испытывали никакого давления. Могли пошутить и посмеяться во время переходов. Говорили-то на одном языке. Хотя и с теми партнерами, с которыми мы разговаривали на английском, я никаких сложностей в плане общения не испытывал.

В первой половине карьеры я сыграл 27 турниров с немцем Райнером Шуттлером. Правда, титулов мы с ним не брали. Но самым комфортным для себя партнером я все-таки считаю Максима Мирного, с которым в 2005 году выиграл в паре свой первый турнир – Кубок Кремля. Мирный старше меня, обладал большим опытом и превосходными для парной игры физическими данными. Он лучше понимал парную комбинацию, знал особенности игры наших соперников, и поэтому, как правило, в нашем дуэте брал на себя лидерские функции. Психологически мы были хорошо совместимы. Максим адекватно реагировал на то, что происходит во время матча и после него вне зависимости от результата. А для меня это было очень важно.

Удачный союз у нас образовался с Мишей Зверевым – левшой, отлично игравшим с лета. Мы дополняли друг друга. Миша вставал у сетки, где в хороший день творил чудеса, руководствуясь девизом «ни шагу назад». В 2008 году мы выиграли с ним два турнира в Галле и Токио. Правда, в рейтинге Миша находился ниже меня. А поскольку он тоже делал ставку на одиночку, мы не всегда попадали с ним на одни и те же турниры.

Интересным получился мой опыт взаимодействия с чистым специалистом парного разряда. Речь об Уэсли Муди – высоченном южноафриканце, который в 2005 году, ко всеобщему удивлению, вместе с австралийцем Стивеном Хассом выиграл Уимблдон, а в августе 2009-го вошел в восьмерку сильнейших парников мира. К этому достижению Уэсли я тоже приложил свою руку, поскольку в июне мы неожиданно выиграли турнир в лондонском Queen’s Club, который проходит перед Уимблдоном. Все получилось довольно случайно. Мы почему-то записались вместе в самый последний момент, и выиграли пять матчей подряд, в том числе у довольно сильных соперников.

Уэсли настолько понравилось играть со мной, что он предложил мне объединиться на весь следующий сезон. Но эта затея провалилась уже после нашего третьего совместного турнира – Australian Open. Там я из-за травмы, полученной в тяжелейшей встрече первого круга с Ришаром Гаске, оказался Муди плохим помощником, причем сняться права не имел, поскольку Уэсли прилетел в Мельбурн именно ради того, чтобы сыграть вместе со мной. В России о нем сейчас практически никто не помнит, хотя в одиночке Муди периодически тоже выступал очень неплохо. А в 2005 году, находясь на подъеме, даже победил на довольно представительном турнире в Токио, где в том числе обыграл меня.

Еще два титула я выиграл в 2007 году – в Дохе с Ненадом Зимонжичем и в Мюнхене с Филиппом Кольшрайбером. Серб – один из сильнейших парников в истории тенниса. Так же, как и Мирный, он экс-первая ракетка мира, завоевал несколько титулов на турнирах Большого шлема. С ним мы в полуфинале практически не оставили шансов Энди и Джайми Марреям, а в финале сломили сопротивление авторитетного чешско-индийского дуэта Мартин Дамм / Леандер Паес. С немцем же мне удалось выиграть в Мюнхене в тот самый раз, когда он сделал там победный дубль. Кольшрайбер сравнительно невысок, но быстр, для пары это тоже хороший козырь. Слева он, как и я, использует одноручный удар, а еще Филиппа отличает умение упираться даже в самых безвыходных ситуациях. Чрезвычайно волевой игрок!

После всплеска в Загребе я отыграл свой последний матч в Кубке Дэвиса. А дальше у меня разболелся второй палец на ноге, да так сильно, что порой я на него не мог наступать. Поэтому в Роттердаме я во втором круге отказался выходить против Роджера Федерера, которому вскоре в очередной раз уступил в Дубае. Юля на тот момент была беременна Игорем, но срок позволял ей приехать туда на отдых вместе с Максимом. А в Индиан-Уэллс я в тот год не полетел. Вместо этого окончательно залечивал палец и поддерживал форму новым для себя способом – в бассейне. Взял пять уроков у профессионального тренера, неплохо научился держаться на воде, прибавил в выносливости, но в конце концов понял, что для меня эти тренировки скучноваты.

К старту Уимблдона, который пришелся на мое тридцатилетие, я чувствовал себя прилично. Играть в свой день рождения я никогда не любил, а тут именно на него выпал матч с Дональдом Янгом. Правда, американец был мне неплохо знаком, и, несмотря на волнение, которое появилось после проигранного первого сета, я победил его в четырех партиях.

Вечером собрал компанию в «Мари Ванне» – русском ресторане, который находится в районе Найтсбридж, неподалеку от Гайд-парка и универмага «Хэрродс». Именно там я, как правило, отмечал дни рождения во время Уимблдона, так что атмосфера была знакомая. В тот раз народу собралось больше, чем обычно. Кроме Бориса Львовича и Дирка пришли мой массажист и менеджер по пиару, Сергей Стаховский, Игорь Куницын, Митя Турсунов, Игорь Андреев. Подтянулись и другие наши ребята. Я тогда всем сказал: «Кто может – приходите». Причем многим на следующий день предстояло играть матчи. Со всеми вытекающими последствиями относительно выбора меню.

Мне захотелось по случаю юбилея побаловаться парой рюмок знакомой настойки с клюквой. Но Борис Львович запретил нарушать режим так жестко, заказав нам лишь по бокалу «Киндзмараули». Пришлось схитрить. В «Мари Ванне» есть второй этаж, куда я потихонечку пригласил Стаховского. Там мы втихаря и отметили по-настоящему мое тридцатилетие, благо попалась понятливая официантка. До сих пор смех пробирает: здоровые мужики поступили как пионеры! Но это было еще не все. За десертом мне, Сергею и Игорьку Андрееву вместо кофе принесли в стаканах с подстаканниками все ту же клюковку – разумеется, не полные стаканы, а немного, на донышке. В общем, закончился наш банкет весело. Перед его окончанием мне в подарок от «Мари Ванны» подарили символический ключ.

До сих пор не знаю, понял ли Борис Львович, как я развлекался в тот вечер. Но на следующее утро я вышел на тренировку бодрячком. Да и дальше все сложилось удачно. Во втором круге я на положительных эмоциях обыграл испанца Иньиго Сервантеса, затем – Янко Типсаревича, который на тот момент был восьмой ракеткой мира, а в четвертом круге вышел на Дениса Истомина.

Этот матч стоял для меня особняком. Дело в том, что Уимблдон, где я выиграл больше матчей, чем на любом другом турнире Большого шлема, оставался единственным мейджором, на котором мне не удавалось пробиться в четвертьфинал. А сделать это очень хотелось. К тому же, хотя это был уже мой шестой выход в четвертый круг Уимблдона, я впервые считался там фаворитом. В соперники мне достался не Федерер или Надаль, не Рафтер или Хьюитт, а хорошо знакомый мне теннисист, почти приятель, с которым мы часто тренировались. Казалось бы, мне требовалось всего лишь как следует сделать свое дело. Но это оказалось не так-то просто. Во-первых, Истомин, в свою очередь, тоже знал меня очень хорошо, и ему было нечего терять. А во‐вторых, в 2012 году Денис вышел на свой максимум. Он поднялся в рейтинге в четвертый десяток и имел победы над такими игроками, как Энди Роддик и Давид Феррер.

Четвертый круг на Уимблдоне всегда играется в понедельник второй недели. Наш матч с Денисом поставили первым запуском на хорошо знакомом мне 18-м корте, где я ровно за неделю до этого обыграл Янга. По вместимости трибун эта площадка входит там в первую пятерку. Она находится в том углу, где расположены аппаратные ВВС, а над ними как бы нависает терраса, с которой по вечерам организуются трансляции прямых эфиров ежедневного уимблдонского обозрения. В общем, довольно примечательное место.

С утра моросил дождь, но затем наступило просветление, поэтому начали мы лишь немного позже, чем планировалось. Первый сет я взял довольно легко, меньше, чем за полчаса, а вскоре сделал еще один брейк. Тем не менее вторая партия осталась за Денисом, который хорошо подавал. В третьем сете был момент, когда снова на несколько минут пошел дождь. На всех кортах, за исключением нашего, игрокам разрешили уйти в раздевалку, и только мы с Денисом ждали на стульях под зонтиками, пока покрытие подсохнет.

После этой паузы мне удалось выиграть третий сет, но четвертый Истомин вытянул на тай-брейке. Более того, в середине пятой партии я потерял свою подачу, и вот тут Денис почему-то стал часто ошибаться, чем здорово мне помог. Видимо, его сильно зажало психологически, а я сумел сохранить нужный настрой до самого конца – выцарапывал все, что только можно, и довольно легко взял последние три гейма. С учетом дождевого антракта матч продолжался 4 часа 16 минут, причем Денис, который лучше подавал, в общей сложности выиграл большее количество очков – 170 против 165. Зато за мной остались самые важные.

Конечно, я радовался своему попаданию в четвертьфинал. Для меня это было сродни прорыву плотины. Благодаря этому достижению я попал в так называемый клуб Last 8 и в любой год проведения Уимблдона имею возможность без проблем получить аккредитацию. К тому же, как станет известно позже, другого такого шанса у меня уже не будет. Через год в четвертом круге меня остановит Энди Маррей, который тогда станет первым британским победителем Уимблдона за 77 лет, а потом моя карьера пойдет на спад.

Четвертьфинал против Роджера Федерера, разумеется, проходил уже на Центральном корте, причем в королевской ложе присутствовали не только герцог и герцогиня Кембриджские, более известные у нас как принц Уильям и принцесса Кэтрин, но и Андре Агасси со Штеффи Граф. В ночь перед игрой Юля родила Игоря. Это, конечно, было огромное событие, хотя с утра я не ощущал какого-то перевозбуждения, и на утренней разминке чувствовал мяч хорошо.

Однако вскоре выяснилось, что психологически к встрече с таким соперником я абсолютно не готов. Игра у меня совершенно не получилась, и Федерер, экономно расходуя силы, снял все вопросы всего за полтора часа. Мне не помог ни дождевой перерыв в середине первой партии, ни Агасси, к которому я, шутя, обратился за советом после одного из безнадежных розыгрышей. Побитый Роджером в очередной раз, я улетел в Москву. Но лишь для того, чтобы через три недели вернуться в Лондон на свою третью и последнюю Олимпиаду.

Участвовать в тех Олимпийских играх я не хотел, и еще после Открытого чемпионата Австралии честно сказал об этом Шамилю Анвяровичу Тарпищеву. Шансов на медаль у меня практически не было, а терять время просто так не хотелось. Поэтому я выдвинул свои финансовые условия, на что имел полное право. В России на подготовку любого олимпийца в течение четырехлетнего цикла тратятся определенные деньги, но я на тот момент ни копейки из той суммы не получил. Да, теннисисты зарабатывают призовые на турнирах. Но это их личные средства, которые каждый тратит по своему разумению. Шамиль Анвярович, как профессионал тенниса, прекрасно понимает подобные вещи, и в итоге вопрос решился. Жили мы, как и некоторые другие участники теннисного турнира, в коттеджах рядом со Всеанглийским лаун-теннисным клубом, поскольку добираться до него по пробкам с другого конца Лондона, где находилась олимпийская деревня, очень долго.

Несмотря на хорошие условия, которые нам обеспечили во время Олимпиады, мне, как и можно было предположить, ничего толкового показать там не удалось. В одиночке я в первом же круге проиграл французу Жюльену Беннето. В паре мы с Колей Давыденко во втором круге проиграли будущим чемпионам братьям Брайан, а в миксте с Леной Весниной в первом же матче дуэту из Аргентины.

Если не считать полуфинала в Санкт-Петербурге, в тот год я уже так и не смог выйти на приличный уровень результатов. А на US Open практически оконфузился – взяв первые два сета, проиграл в пяти партиях первой ракетке Люксембурга Жилю Мюллеру, левше с хорошей подачей. В сумме я набрал больше на 15 очков, или почти на четыре гейма, но Мюллер поступил со мной так же, как я на Уимблдоне с Истоминым – выиграл все самые важные мячи, вытянув четвертую и пятую партии на тай-брейках.

В ноябре я стоял 25-м. По сравнению с предыдущим годом, безусловно, был достигнут прогресс, к тому же я дошел до четвертьфинала Уимблдона. Но начало следующего сезона вышло скомканным. Я выигрывал один, максимум два матча, а потом следовало поражение. И это действовало на нервы.

О том, что нам с Андреем нужно пробовать заниматься с психологом, Борис Львович заговорил примерно через год после того, как мы начали у него тренироваться. Папа поначалу сопротивлялся, считая, что его дети должны уметь самостоятельно справляться со своими проблемами и что вообще для каждого человека лучший психолог – это он сам. Однако Борис Львович приводил свои аргументы: в шахматы тоже можно научиться играть по книге, но быстрее это делать с тренером. И в итоге они, как это часто бывало, пришли к общему знаменателю.

Идея подключения психолога к нашей подготовке во многом объяснялась моим непростым характером. В детстве я разбил с десяток ракеток, даже швырялся ими через забор, нанося ощутимые удары по родительскому бюджету. Моего гнева не выдержала даже металлическая польская модель Stomil, а позже, когда Борис Львович подарил мне свой Mayer, я сломал и его. Когда Борис Львович начинал нас тренировать, его предупреждали, что не стоит связываться с сумасшедшими. В пылу борьбы я мог запросто нахамить старшему, например, отцу своего соперника. Так, на турнире в Тамбове, который проводил Иван Родионов, отец сестер Анаcтасии и Арины Родионовых, я в полуфинале сцепился в словесной дуэли с папой Володи Портнова, назвав его дураком. У меня не было ни комплексов, ни тормозов, ни сомнений в том, что, если кто-то говорит мне что-то обидное, отпор должен последовать незамедлительно. Я и на своего папу иногда орал. Не удивляйтесь, случалось и такое.

К тому моменту Борис Львович уже был хорошо знаком с Вадимом Игоревичем Гущиным – научным сотрудником Института медико-биологических проблем, участвовавшим в программах подготовки космических экспериментов. Занимался Гущин и спортивной психологией, помогая Андрею Меринову, другому подопечному Бориса Львовича. Поэтому тот, подсмотрев некоторые упражнения, направленные на расслабление и повышение внутренней мобилизации во время матча, пытался использовать их в работе со мной и Андреем. Но толку, кажется, было не очень много, тут требовалось вмешательство профессионала.

С Гущиным мы с Андреем впервые встретились зимой на Ширяевке. В промерзшей комнате стояла холодрыга, а он вдруг спросил: «С чем, ребята, у вас ассоциируется слово море?» Андрей сказал, что с чайками, а я выбрал корабли и джетски, который уже успел испытать во время отдыха на Кипре. С этого вопроса и началось наше общение.

Мне он потом часто напоминал другой вопрос: «Для чего ты занимаешься теннисом?» И мой ответ: «Чтобы стать первым в мире». Он говорил: «Я тогда тебе очень поверил».

Психолог в теннисе, тем более у мальчиков, обладающих тяжелым характером, – очень чувствительная, ультратонкая тема. Ведь он способен не только помочь, но и навредить. И поначалу результаты нашего общения с Вадимом Игоревичем не всегда были положительными. Как-то на юниорском турнире в Швеции я попробовал использовать гущинские приемы и получил 1:6, 2:6 в первом круге. Борис Львович не мог ничего понять, а Вадим Игоревич после нашего возвращения сказал, что, объяснив нам упражнения, он не успел научить, как правильно ими пользоваться. В итоге для психотренинга я выбрал совершенно неподходящую ситуацию, внутренне опустошив себя. Так мне впервые довелось узнать, что психологические приемы – это те самые гантели, которые следует поднимать ограниченное количество раз и в подходящее время. Иначе вместо пользы будет один вред.

Примерно в тот же самый период времени я побывал на сборах, которые для юниоров проводила федерация, и там с нами работал уже другой психолог. Не скажу, что его квалификация была сильно ниже, чем квалификация Вадима Игоревича. Но он использовал другие методы работы, и я, уже общаясь Гущиным, их не воспринял.

Постепенно Вадим Игоревич стал таким же участником моей команды, как Борис Львович и Олег Борисович Мосяков. Позже я, кстати, пришел к выводу, что хороший психолог может помочь игроку в любом случае – было бы взаимное доверие. Но максимальная польза для теннисиста достигается от работы в треугольнике, который составляют он сам, психолог и тренер. Причем если тренер – человек разумный и вдумчивый, он и для себя почерпнет в таких взаимоотношениях много полезного.

Правда, через некоторое время наше общение с Гущиным как-то постепенно сошло на нет. Мы не работали года два, когда меня во многом поддерживал Андрей, завершивший свои выступления в туре в 2000 году. Одновременно он учился у Бориса Львовича, набирался тренерского опыта. Примеров, когда старший брат помогает младшему, в теннисе масса. Один из самых ярких – многолетняя работа Майкла Чанга со своим старшим братом Карлом. Самой главной своей победы – на Roland Garros 1989 года – Майкл добился в семнадцать лет под руководством Хосе Игейраса. Но через три года Карл стал его постоянным тренером, и на вторую строку рейтинга ATP Майкл поднялся уже вместе с ним.

Во второй половине 2004 года, уже спустя много времени после первой победы в Кубке Дэвиса, сотрудничество с Вадимом Игоревичем возобновилось. Дело в том, что у меня пошла какая-то «серая» полоса: я стал слишком часто проигрывать геймы, в которых вел 40:15, и потерпел несколько обидных поражений, например в мае в Гамбурге, где в четвертьфинале не сумел дожать Ивана Любичича. Тема возвращения в команду Гущина проговаривалась Борисом Львовичем примерно полгода. Он раз за разом пытался доказать, что по некоторым направлениям мы недорабатываем и без психолога не обойтись.

Окончательное решение в подобных случаях, разумеется, всегда оставалось за мной. Борис Львович никогда не был диктатором, да и не мог им быть, поскольку в профессиональном теннисе, в отличие, например, от футбола, тренер всегда зависит от спортсмена, а не наоборот. Есть даже теннисные тренеры, которые превращаются в официантов, пытаясь угождать своим подопечным. Но у нас с Борисом Львовичем до этого не доходило. Он мог откровенно выложить мне, что думает по тому или иному поводу. Мы часто спорили, порой даже очень эмоционально. При этом если Борис Львович был в чем-то абсолютно убежден, то настаивая на своем мнении, он всегда старался привести самые весомые аргументы. И получалось так, что после его слов «делай как хочешь», ты понимал: другого варианта просто нет.

Однако возвращение Вадима Игоревича было для меня непростым вопросом. Как потом выяснилось, и для него тоже, ведь он никогда не брал своих учеников повторно, кроме меня. Я долго артачился, но в конце концов, все взвесив, решил, что этот шаг будет правильным. Согласился и Вадим Игоревич, с которым Борис Львович предварительно не раз обсудил сложившуюся ситуацию.

В результате этих переговоров мы с Гущиным встретились на квартире у Бориса Львовича, причем сам он во время нашей беседы не присутствовал. Я жаловался Вадиму Игоревичу, что ощущаю груз ответственности. Что считаю себя обязанным играть как можно лучше – в том числе и потому, что так хотел папа, и у меня это не получается. Ответ психолога запомнился мне на всю жизнь. Гущин просто сказал: «А как ты думаешь, в каком случае папа был бы доволен больше – если бы ты показал один или несколько блестящих результатов, а потом сдулся или если бы на протяжении долгого времени оставался крепким профессионалом?» После этого диалога мы и возобновили регулярное общение. А вскоре пришел неожиданный, но долгожданный успех – выход в финал в Пекине. Этот результат был тем более неожиданным, что в тот момент я чувствовал себя неважно и больших задач не ставил. Психолог оказался прав: отсутствие обязанности победить, долго давившей тяжким грузом, помогло сыграть свободно и в охотку.

С проблемами, которые вызывает чувство повышенной ответственности, в обычной жизни сталкиваются многие люди, особенно те, которых принято называть перфекционистами. В теннисе таких людей очень много, и в какой-то степени я отношу себя к их числу. Ясно, что быть серьезным, обязательным человеком лучше, чем разгильдяем. Но во всем должна быть мера. Если же ты начинаешь придавать каким-то вещам большее значение, чем они стоят на самом деле, страдает результат. У тебя неизбежно на доли секунды снижается реакция, падает скорость. Поэтому теннисисту очень важно найти внутренний баланс, поймать то состояние ответственности, которое будет двигать его вперед, а не тянуть назад.

У основной массы игроков, которые стабильно находятся в первой сотне мирового рейтинга, чувство ответственности превалирует. В том числе и потому, что в теннисе ты сам ищешь себе тренера в зависимости от тех задач, которые ставишь перед собой. Одно из ярких проявлений гиперответственности в спорте – состояние мандража в критических ситуациях. Оно знакомо в той или иной степени практически каждому профессионалу, и тут многое зависит от твоего собственного настроя.

Неслучайно в 2010 году, объясняя мне подход к этой проблеме перед финалом турнира в Мюнхене, проходившего в День Победы, Вадим Игоревич поставил в пример Жо-Вильфрида Тсонга, который умел получать удовольствие от самых важных матчей, финалов – и постоянно их выигрывал. И ведь действительно, на словах все очень просто! Любой финал – это всегда праздник. Люди приходят на него с приподнятым настроением, нарядно одетые. Поэтому и тебе не стоит накручивать себя, помня, что ты уже заслужил свое участие в этом празднике. В конце концов, нужного результата легче добиться, когда борьба в удовольствие, а ответственность не давит на плечи. Тот финал, как вы уже знаете, я выиграл…

Другое дело, что спортсмен не всегда накручивает себя сам. Но с общественным мнением тоже надо уметь справляться. Я, кстати, согласен с выражением «Ваши ожидания – ваши проблемы», которое произнес Андрей Аршавин в 2012 году перед чемпионатом Европы. Футболиста тогда сильно критиковали, но ведь, по сути, он был абсолютно прав. Болельщикам и спортсменам всегда хочется одного и того же – победы. Но они всегда будут смотреть на ситуацию с разных сторон.

Болельщик руководствуется своим «хочу» – тем, что он сам себе придумал. Спортсмен, естественно, тоже заинтересован в том, чтобы, во‐первых, выступить как можно лучше, а во‐вторых, чтобы его выступление вызвало повышенное внимание публики. В конечном счете именно за счет этого профессионал зарабатывает себе на жизнь. Но воспринимает происходящее он иначе, изнутри оценивая реальное соотношение сил. В противном случае ты будешь искусственно накручивать себя, а любая неестественная накрутка идет во вред.

Лично я, чувствуя за своей спиной многотысячную армию болельщиков, дополнительно мобилизовывался. Более того, Вадим Игоревич часто подчеркивал необходимость живого контакта с публикой во время матча, необходимость получения энергии от зрителей. Но можно привести и массу обратных примеров. Да и вообще, по своему опыту участия в Кубке Дэвиса могу сказать, что теннисиста, который до игры слишком много говорит о патриотизме, накручивая себя и публику, лучше вообще не выпускать на корт. Поскольку ничего хорошего из этого не получится.

Очень часто эти фантазии болельщиков обильно удобряются прессой, которая действует в своих интересах, привлекая внимание к предстоящему событию. Поэтому реагировать на статьи и комментарии, чего бы они ни касались и как бы обидно ни звучали, спортсмен должен адекватно, не перебарщивая с эмоциями. У меня получалось не всегда. 2 декабря 2002 года, на следующее утро после моей победы над Матье и практически бессонной ночи, во время завтрака мы с мамой, Андреем и Борисом Львовичем обсуждали прямую телетрансляцию из Парижа, которую вели на Россию Анна Владимировна Дмитриева и Александр Ираклиевич Метревели. В первой половине матча они называли меня мальчиком, еще не созревшим играть столь ответственные матчи, и говорили, что Тарпищев ошибся, заменив Кафельникова. Сегодня я, конечно, понимаю мотивы подобных высказываний. Россия в то время имела двух больших чемпионов, которые брали самые престижные титулы, и теннисисты, стоявшие в рейтинге в середине первой полусотни, в глазах болельщиков и комментаторов котироваться не могли.

Но в молодости ты воспринимаешь взаимоотношения с журналистами обостренно. Тебе кажется, что телевизионщики недостаточно объективны, а газетчики умышленно вставляют лишние слова в твои высказывания, лишая их изначального смысла. Набираясь опыта, ты узнаешь, что у подобных несуразностей могут быть и уважительные причины, а какие-то вещи просто перестаешь замечать. Однако я по-прежнему считаю, что телекомментатор, тем более если он сам играл в теннис на высоком уровне, должен как следует взвешивать каждое свое слово. Иначе он рискует превратиться в обычного болельщика. А красивые эмоции, украшающие любой репортаж, должны быть к месту.

С точки зрения психологии теннис – если не уникальный, то очень редкий вид спорта. Это личное противоборство, но без прямого физического контакта, как борьба или бокс. Теннис – прежде всего игра, причем динамичная и технически очень сложная. Успех в ней во многом основан на чувстве мяча, сугубо личных рафинированных ощущениях.

Я, например, так пока и не нашел для себя однозначного ответа на вопрос, необходима ли в день матча утренняя разминка. Любой тренер скажет: «Как можно без нее?» Но у меня по этому поводу есть сомнения. Разминка зачастую проходит за несколько часов до начала игры, а потом ты вынужден проводить время в раздевалке. Ощущения утрачиваются, и даже если на разминке ты попадаешь туда, куда надо, нет никакой гарантии, что именно так будет и во время игры. Более того, у тебя может появиться самоуспокоение. Если же разминка проходит неудачно, это может подорвать уверенность в себе. Вадим Игоревич рассказывал про одну мою разминку, когда в конце он мысленно умолял моего спарринга уступить, проиграть последний розыгрыш. Увы, спарринг выиграл, мое настроение испортилось, и последующий матч на Кубке Кремля сложился для меня неудачно.

Теннис – индивидуальное предприятие. Это не футбол и не хоккей. В нем ты можешь рассчитывать только на самого себя и не имеешь права даже подсознательно рассчитывать, что товарищ по команде отработает или выручит, когда тебе потребуется перевести дыхание. В то же время исход теннисного матча, как и любой игры, зависит и от мастерства соперника. Поэтому теннисист, в отличие от легкоатлета или пловца, не может точно рассчитывать на тот или иной результат. Все эти обстоятельства придают теннисному матчу особый психологический подтекст, который до конца зачастую не понимают даже сами игроки. Тогда-то и может помочь профессиональный психолог. При этом игрок должен ему полностью доверять.

Психологов в теннисе сейчас немало. Раньше говорить о них было не очень принято, но сейчас эти люди часто находятся на виду. При этом они совершенно не обязательно работают персонально, особенно в детском теннисе, где идет групповая подготовка. Если же говорить о работающих индивидуально профессионалах, то, разумеется, такие психологи нужны далеко не всем. Скажем, я сильно сомневаюсь, что они могут чем-то ощутимо помочь такому парню, как Ник Кирьос. Австралийца очень тяжело загнать в какие-то рамки, поскольку поведение Ника на корте, будь то обычные перепады игры или проявление эмоций в нестандартной форме – естественное состояние его души.

Вообще, разговоры о всесилии спортивных психологов, на мой взгляд, чистой воды спекуляция. Безусловно, они способны помочь при наличии доверия к ним тренера и теннисиста – идентифицировать твою проблему, найти способ ее решения. Но даже самый гениальный психолог не в состоянии изменить твою суть – то, что было заложено в тебе при рождении. Конечно, при соответствующей работе над собой характер спортсмена корректируется и сглаживается на протяжении многих лет. Однако рано или поздно наступит экстремальная ситуация, в которой он все равно проявит себя во всей эмоциональной красе. Как говорит Гущин, развитие личности идет по спирали, проблемы возвращаются, только на более высоких уровнях. Так что от себя не убежишь, лишь слегка подправишь и научишься лучше понимать положение дел.

Действительно, с возрастом температура твоей точки кипения обычно поднимается. Соответственно, и уровень, на котором проявляется проблема, становится выше. Это можно наглядно проследить и на моем примере, ведь история с кровопусканием в Майами родом из детства. Показательно, что в том матче с Альмагро неконтролируемый выброс эмоций, по сути, переломил ситуацию, поскольку после ранения ракеткой головы я успокоился и выиграл семь мячей подряд. Да и вообще в теннисе мне удалось пробиться отнюдь не из-за выдающихся физических качеств, а, скорее, как раз за счет сильных сторон моей психологии – упертости, трудолюбия и доверия тем людям, которые долго и неслучайно работают рядом.

В работе с Вадимом Игоревичем для меня важнее всего была возможность высказаться. Весной 2013 года я часто жаловался, что не до конца понимаю причины своих неудач. А он повторял, что для выхода из психологического тупика мне непременно требуется хотя бы раз сделать что-то из ряда вон выходящее: спасти невероятно тяжелый матч – и тогда все повернется в другую сторону. Этот момент наступил в Мадриде, где в первом круге я вырвал два тай-брейка у итальянца Фабио Фоньини. В голове сидела одна и та же мысль: «Что бы ни происходило, старайся использовать только первую подачу, играй активно. Тогда ты выиграешь больше очков, чем проиграешь, и обязательно победишь». Так оно и вышло, хотя в третьей партии Фоньини вел – 5:4 и 40:0. Показатель точности первой подачи у меня в тот день был запредельным – 83 %. Я с запасом вводил мяч в игру и делал акцент на своем втором ударе в розыгрыше. А после Мадрида все пошло по восходящей. Я неплохо провел Roland Garros, а в финале в Галле взял сет у Федерера, что для меня считалось достижением.

Немецкий травяной турнир всегда мне нравился. В том регионе Германии большая диаспора наших соотечественников. Многие из них приходили на турнир, щелкая семечки, купленные неподалеку в русском магазине, а некоторые работали в службе безопасности турнира. Более того, у его тогдашнего директора Ральфа Вебера русская жена, и у меня с ними сложились очень теплые отношения. Они приходили на мои матчи, часто приглашали в VIP-ресторан. Еще в тот год в субботу накануне финала в Галле проходил показ мод с участием финалистов. Помню, как мы вышли на подиум вместе с Федерером. Ему было не привыкать стоять под софитами, а я взмок от пота.

Июльский турнир в Гштааде, который проходит после Уимблдона, я обычно рассматривал как подготовительный к американской серии, поскольку в горах хорошо подтягивать физическую подготовку. Однако в тот раз я впервые попробовал сыграть там на результат. В Гштаад тогда приехали Юля с Максимом, к тому же я с подачи Вадима Игоревича увлекся философскими книгами Пауло Коэльо, которые настраивали меня на нужный лад. Читать я, кстати, любил всегда. В свое время с интересом перечитывал романы Артура Хейли, а позже, по совету Бориса Львовича, познакомился с творчеством Лиона Фейхтвангера.

Хорошее психологическое состояние в сочетании с идиллической обстановкой летнего горного курорта способствовало тому, что я сумел взять свой предпоследний, девятый титул. В Гштааде тогда неожиданно попросил wild card Федерер, который перед этим сенсационно вылетел во втором круге Уимблдона после поражения от Стаховского. Я попал в верхнюю половину сетки, где находился Роджер, но он неожиданно проиграл первый же свой матч. Самым тяжелым для меня на той неделе оказался четвертьфинал против аргентинца Хуана Монако. Пришлось отыгрывать три матчбола, но тай-брейк в решающей партии все-таки оказался за мной. Зато дальше сложностей не возникло. В финале против Робина Хаасе я ни разу не потерял свою подачу, хотя голландец умел играть в горах, где мяч летит быстрее. Именно в Гштааде я единственный раз выиграл турнир в присутствии одного из сыновей. К ужину в гостинице нам приготовили большой красивый торт.

Гущин объяснил мне много полезных приемов, завязанным на закономерностях психофизиологии. Один из них – напряжение мышц плеч с последующим резким сбрасыванием с них «психологического груза» перед розыгрышем важного очка – назывался «обезьяна». Таким образом достигалось нужное расслабление, и благодаря этому мне удавалось не раз достигать важных побед – например, в 2007 году в Роттердаме над молодым Джоковичем и матерым Любичичем. Наконец, когда все говорили о необходимости быть более сдержанным на корте, Вадим Игоревич, наоборот, потребовал от меня громко кричать – и от радости, и от боли. Он подчеркивал, что крик позволяет избавиться от лишних эмоций и одновременно завести себя в трудный момент.

Именно с подачи Вадима Игоревича мой победный жест – отдание чести, который я придумал в 2004 году на US Open после яркой победы над Давидом Налбандяном, – стал своеобразным ритуалом, своего рода психологическим приемом, помогавшим мне продлевать победные серии. При этом Гущин приводил в пример бывшую четвертую ракетку мира Йонаса Бьоркмана, у которого была собственная победная традиция. После удачного матча швед, держась рукой за мысок, делал большой шаг вперед. Подобных необычных ритуалов в теннисе множество. Например, чех Петр Корда, чемпион Australian Open 1998 года, прыгал козликом. А Боб и Майк Брайаны, которые на протяжении многих лет считались лучшей парой мира, сталкивались туловищами в прыжке, расправив плечи.

Однако этим функции Вадима Игоревича не ограничивалась. Хороший психолог в теннисе – не только твой личный сердцевед. Например, он может научить лучше понимать соперников, чтобы эффективнее противостоять им на корте. Значимость роли, которую часто играет это знание, показывает мой последний выход в четвертьфинал US Open–2013.

То достижение – во многом заслуга Гущина, который перед каждым матчем мастерски описывал мне психологические портреты соперников. Эти описания обычно приходили мне перед матчем в электронных письмах. В результате мне было абсолютно ясно, с каким типом личности я имею дело, и это позволяло чувствовать себя очень уверенно, управлять не только собой, но и ходом игры.

Томми Хааса, с которым я встречался в третьем круге, Гущин охарактеризовал как классного игрока, который умеет получать удовольствие от тенниса, но при этом обладает слишком тонкой для спортсмена душевной организацией. «Видя, что перед ним стоит соперник-стена, Хаас обязательно слетит с катушек», – писал Вадим Игоревич. Так оно в итоге и получилось. Я учел свое недавнее поражение от Томми в четвертом круге Roland Garros, вышел на игру с железным настроем, и Хаас сразу начал ошибаться. За ним остался лишь третий сет.

Хьюитта в 1/8 финала я тоже обыграл во многом благодаря Гущину. Пик карьеры австралийца остался далеко позади, но матчи с ним мне всегда давались очень непросто. Вот и тогда сражение на корте Луиса Армстронга длилось почти четыре часа. Перед игрой мы с Борисом Львовичем решили немного изменить тактику – не наседать на Ллейтона, как раньше, не пытаться забить его, а позволить ему самому играть первым номером. В первом сете этот вариант отлично сработал, но затем австралиец перестроился и повел 2:1 по сетам. Однако весь матч я отчетливо помнил то, что мне сказал Вадим Игоревич: «Нынешний Хьюитт – это золотая осень. Вроде еще тепло, но лета уже не вернуть. Поэтому сейчас он, даже играя хорошо, все равно сомневается в себе, а в таком состоянии показывать классный теннис можно только до определенного момента. И если соперник упрется в самый критический момент, Хьюитт самостоятельно матч никогда не завершит».

Именно эти слова и помогали мне в концовках четвертого и пятого сетов, по ходу которых приходилось отыгрываться, соответственно, с 1:4 и 2:5. Я боролся, цеплялся за каждый мяч, порой просто перекидывая его на другую сторону, и оба раза брал по пять геймов подряд, что для матчей против Хьюитта прежде казалось просто нереальным. И хотя на четвертьфинал против Джоковича сил у меня не осталось, тот US Open получился очень поучительным. Я понял, что наличие хорошего психолога может стать одним из решающих факторов победы.

После US Open у меня был бледный отрезок, но концовка сезона получилась оптимистичной. Пропустив в очередной раз Кубок Кремля, я выиграл турнир в Валенсии.

Так называемые «пятисотки», то есть турниры категории 500, во второй половине сезона носят специфический характер. Игроки из первой восьмерки, уже обеспечившие себе участие в ATP Finals, в это время стараются не перегружать себя. В то же время средний уровень этих соревнований, как правило, очень высок, и ты сразу же можешь попасть на очень непростого соперника. Так получилось там, но, к счастью, излишне эмоциональный австралиец Бернард Томич, не сумев быстро дожать меня, снялся в третьей партии.

После этого я обыграл Филиппа Кольшрайбера и Яркко Ниеминена, который очень упорно сопротивлялся. Те встречи позволили мне втянуться в турнир, набрать определенный уровень. Митя Турсунов в полуфинале вышел немного зажатый, и помог мне своими ошибками, ну а финал против Давида Феррера, естественно, стоял особняком. Давид на тот момент был третьей ракеткой мира, к тому же он из Валенсии. Публика очень сильно его поддерживала, хотя и меня всю неделю принимала хорошо. Кстати, во время турнира Борису Львовичу по инициативе директора турнира Хуана Карлоса Ферреро, которого мы хорошо знали, прямо на корте в присутствии болельщиков вручили специальный памятный приз в честь двадцатилетия работы со мной. Нас эта трогательная церемония приятно удивила.

Феррера я прекрасно знал. Мы встречались несколько раз, матчи завершались по-разному, но в залах, как правило, мне удавалось побеждать. Давид любил разводить соперника по корту, однако противоядие против его тактики было известно. Требовалось не злоупотреблять игрой под лево, поскольку в таком случае испанец начинал забегать под форхенд, и не бояться посылать мяч ему под право, только достаточно плотно. Кроме того, против Феррера был очень эффективен удар слева по линии.

Когда я был в хорошем состоянии, мне удавалось выдерживать этот план. Так получилось и в тот раз. Первый сет я взял без особых проблем, во втором Феррер вел – 4:1, но на концовку его не хватило. Завершив последний розыгрыш, я вдруг подумал о том, что выиграл свой десятый титул, и это была та самая цель, которую мы поставили вместе с Вадимом Игоревичем. А что будет дальше, мы не обсуждали… Тот момент крепко врезался мне в память, и я до сих пор отчетливо его помню. Тогда в Валенсии мне невозможно было представить, что это последний серьезный успех. Но оказалось, что финиш карьеры был уже не за горами.

«Психолог говорил, что надо писать, выкладывать на бумагу свои мысли – тем самым ты освобождаешь голову. Сегодня 29.07.15, и такое ощущение, что я начинаю свой путь только сейчас. Проанализировано очень много, порой слишком много, что мешало играть. Нашел свои ошибки, которые уходят в конец 2013 года… Самая страшная ошибка – это гордыня. Закончив на положительной ноте тот сезон, я посчитал, что всего этого мало, мне захотелось больше и больше… Я ничего не видел вокруг себя, делал одну ошибку за другой. Меня вели гордыня и ложные ощущения, что топ-10 уже совсем близко… Меня не остановили ни плохое самочувствие, ни солнечный удар. Этих двух знаков мне показалось мало, я рвался вперед и сорвал себя. Проводил много времени над силовыми упражнениями, что в той ситуации не нужно было делать, тренировался на порядок больше, чем обычно. Потом был знак в виде локтя, я проигнорировал и его. После Австралии я заболел, организм пытался наконец достучаться до моей головы и остановить меня, но я опять все игнорировал и полез играть больной. В результате, ничего не наиграв, я усугубил болезнь, дал большую нагрузку на сердце, от которой отходил очень долго… Но меня не остановило и это. Я полетел в Америку, снялся из-за спины, продолжал игнорировать свое тело и болезни. В тот момент меня могло остановить только непоправимое – смерть бабушки.

И тут я пошел по самому простому и легкому пути. Думал, сделаю уколы и буду играть. Но уколы помогали на очень короткое время… В середине года я начал метаться и психовать, не мог совладать с эмоциями, срывался на тех, кто был рядом. Мне казалось, что все беды в них, что я могу идти вперед дальше, идти сам, что нужно меньше информации. Я перестал в какой-то момент слушать советы, наоборот, переубеждал всеми правдами и неправдами, что нужно делать по-моему. На Уимблдоне перетренировался с топ-игроками и не восстановился до турнира… После этого уже был психоз, я начал понимать, что делаю не то… На US Open бензина не было, я был пустой, плохой, без настроения, с болью в локте, без хороших результатов. Но паники или какой-то огромной тревоги не было. Ведь рейтинг позволял везде попадать, и до конца года еще оставались турниры.

Первое правильное решение с конца 2013 года – поехать к Блюму – было принято в сентябре 2014-го. Блюм сдвинул с мертвой точки ситуацию с локтем, у меня сразу улучшилось настроение. Мы потренировались и поехали в Азию… После Москвы опять был знак – заболела кисть, но я его проигнорировал, доиграл два турнира, стремясь остаться в топ-50. В конечном счете все сложилось, но в этом был и отрицательный момент. Я не сделал выводов из той ситуации. Точнее, вывод был такой, что при боли в локте и плохой игре я остаюсь игроком топ-50, а дальше стоит опять потренироваться – и я поднимусь, ведь локоть больше не болит.

Не могу сказать, что я мало или плохо отдохнул… Но подготовка к новому сезону была неправильная. Сейчас уже можно прямо об этом говорить… Мы пошли опять по пути наименьшего сопротивления. Начали зацикливаться на здоровье, а не на тренировочном процессе. Но я слишком долго игнорировал свой организм, вот он и решил показать, что из этого следует. Я терял игру, был очень зажат, а нагрузка вне корта меня зажимала еще больше… Я стал тяжелее, медленнее плюс постоянно смотрел на себя со стороны.

…После поражения в Стамбуле я решил подготовиться к Парижу через не могу, умирая на корте. Опять продавил свою позицию, взял тренера по ОФП, говорил, что мне нужно делать. Работа в Москве меня окончательно добила. Скорость и выносливость особо не появились, зато стали повышаться требования к себе. Ты же проделал работу, так что давай сейчас! А чувств и скорости не было. Пик пришелся на Париж. Там был психоз, можно сказать, дошел до точки. Вышел на первый круг и был как будто парализован, мышцы не слушаются, голова не работает. Я снялся, не мог бороться, не смог заставить себя…

В Париже вокруг ходили разговоры о моем возрасте. Может, время пришло заканчивать? Что психологическая усталость может не пройти, что я слишком долго в туре и т. д. Не туда шли. В Париже договорился, что на Уимблдоне мне будет помогать Вудфорд. Сказал БЛ, что все, мы закончили. Думал, новый человек, и все пойдет. Опять пытался идти по легкому пути. Только проиграв первый турнир на траве, прямо сказал, что не хочу играть, желания нет, не готов…

Попросил БЛ позвонить Курбатову и попросить со мной позаниматься. Тогда появилась надежда, когда Курбатов сказал, что знает, что с этим делать и как меня можно вернуть. Мы уехали в горы, я сел на диету, начал делать совсем другую работу, больше на расслабление своего тела и быстроту. Попал в последний момент на турнир в Лондон. Позвал БЛ, не хотел быть один. Играл совсем с другим настроением, выдал один из лучших матчей за последний год, но проиграл на тай-брейке в третьем сете. Не было ожиданий от этого турнира, вот и играл. Уже было совсем другое настроение. С радостью вернулся в горы и продолжал сидеть на диете и тренироваться, приводить себя в порядок…

На Уимблдоне проиграл первый круг, не чувствовал игру, но настроение стало лучше. Вернулся в Москву и продолжал работу. Многое не получается, многое не чувствую, особенно не чувствую розыгрыш и игру, слишком долго я игнорировал все, вот за все это должна быть расплата. Я откатываюсь в рейтинге, каждый понедельник портится настроение, нет ясности, что и как играть дальше, но рабочий процесс запущен и идет. Ожидания? Конечно, есть, меньше, далеко где-то, но они есть. В Умаге на тренировке были кое-какие зародыши. Проиграл не пойми кому. Ну и что? Ведь что-то появляется, а проигрываешь своей гордыне прошлогодней сейчас, своему здоровью и всем знакам, которые тебе давали. Вот кому ты проигрываешь сейчас… Но процесс идет. Пишу и улыбаюсь сейчас…

И вчера проиграл в Гштааде в одну калитку. Но во втором сете уже и линия слева была иногда, подача иногда проходила, пусть пару раз, но была же! Пусть вылетел из сотни, никто от этого не умирал. А почему не вылететь разок за 14 лет и снова не вернуться! Списали тебя все те, кто не знает ничего, но команда верит, оптимизм появляется. Вес минус 10 кг, легкость в ногах, пусть зажим в матче и на корте, так это уже поправимо, с этим мы знаем, что делать… Пусть квалы и челленджеры могут быть впереди, пусть не сразу и мгновенно, опускался ты тоже не одну неделю, а полтора года шел постепенно вниз…

Вчера сказал БЛ, что сейчас я просто в плохой форме, все остальное ушло на второй план. Сейчас слушаю и, главное, слышу БЛ, мысли о тренерах новых ушли. Я послушал их советы и понял, что в правильном направлении идет БЛ. Поэтому буду стараться концентрироваться на каждом дне, каждой тренировке, каждом розыгрыше. Никакого прошлого и будущего, только настоящее для меня сейчас.

То, что мы свое слово не сказали, я уверен. То, что готов я играть и выигрывать, тоже уверен. Главное сейчас – сконцентрироваться на процессе. Я буду делать это каждый день, а остальное пусть Всевышний за нас решит».

Это письмо, которое приведено здесь с небольшими сокращениями, я написал в июле 2015 года в Гштааде, на следующий день разгромного поражения в первом круге от испанца Пабло Карреньо Бусты. Потом мы детально анализировали его с Вадимом Игоревичем. Но чтобы вы понимали, о чем там идет речь, придется вернуться на полтора года назад.

Победа в Валенсии и пятнадцатое место по итогам сезона-2013 воодушевили меня на новые подвиги. Настроение было прекрасным. До Roland Garros я практически не имел очков, которые требовалось защищать. Реальные перспективы на место в первой десятке, любимая жена, двое сыновей. Что еще нужно неплохому теннисисту для полного счастья?

Еще осенью 2013 года мы решили, что Юле с детьми лучше всего уехать на два месяца в Таиланд, где через знакомых удалось подобрать подходящий дом. И вскоре после окончания сезона я на положительных эмоциях присоединился к семье. Отлично отдохнув, на некоторое время слетал в Москву и снова вернулся в Паттайю, чтобы, как обычно, начать предсезонную подготовку. Но дальше я совершил одну из самых серьезных ошибок за карьеру. Пьяный таиландский «воздух свободы» сыграл со мной злую шутку.

В Таиланде мы работали вместе с Борисом Львовичем, Олегом Ивановичем Вовком, который на тот момент занимался со мной физподготовкой, и несколькими молодыми ребятами. В 2012 году федерация нашла возможность оплатить поездку на наш тренировочный сбор нескольких юниоров, но теперь договориться не удалось, и все вопросы мне пришлось решать самостоятельно.

Я трудился с сумасшедшим настроем и делал даже больше, чем говорили тренеры. Желания подойти к началу следующего сезона в максимальной форме было хоть отбавляй. Мне казалось, что я способен горы свернуть. Поэтому поднимал более тяжелые веса, чем обычно, быстрее бегал, дольше шлифовал подачу в конце тренировок. И вместо того чтобы работать с прицелом на перспективу, концентрируя энергию внутри себя, за три недели бешеных тренировок практически полностью израсходовал свой ресурс. Сгорел. Попросту перетрудился.

Сначала начались проблемы с правым локтем. Когда в нем иногда простреливало после подачи, совсем чуть-чуть, я не придавал этому значения. Потом появилась какая-то ноющая боль, но мне казалось, что все пройдет. Не прошло. К тому же в Ченнае я отравился и не смог доиграть первый же матч. На Открытом чемпионате Австралии легко вышел во втором круге, но проиграл во втором, правда, дошел до четвертьфинала в паре вместе с Мирным. А затем вернулся в Москву и заболел. У меня начался сильнейший кашель. Видимо, организм дал понять, что с ним что-то не так. Началась цепная реакция, когда одна проблема влечет за собой другую.

Борис Львович говорил, что, возможно, надо сделать паузу, но я решил играть Загреб и Роттердам. Сейчас это решение выглядит легкомысленным, но у меня было огромное желание снова пробиться в десятку. Кроме того, с теми турнирами удалось подписать хорошие контракты. А еще я жил воспоминаниями об успешной концовке предыдущего сезона. И поэтому где-то я оторвался от реальности.

В Загребе и Роттердаме мне, естественно, не удалось выиграть ни одного матча. Более того, моя физическая форма просела до такой степени, что я задыхался после длинных розыгрышей. Неделя паузы помогла мне немного прийти в себя, и в Дубае я дошел до четвертьфинала. Но там меня ждал Новак Джокович, и, понимая, что против него в подобном состоянии выходить бессмысленно, я снялся с турнира.

Американская серия тоже не сложилась. В Индиан-Уэллсе у меня «заклинило» спину, а из Майами еще до начала турнира я срочно улетел в Москву на похороны бабушки Тони. Она оставалась очень активным человеком даже в 80 лет, но не выдержала мерзкой истории с телефонными мошенниками, о которой я поначалу ничего не знал.

Локоть тем временем не проходил, и вердикт врачей по итогам магнитно-резонансной томографии не порадовал. Мне сказали, что, по идее, в данном случае единственный выход – операция, но ее делать глупо, поскольку вероятность успеха составляет лишь пятьдесят процентов. Хорошо еще, что в Германии оказался врач, который в свое время в похожей ситуации здорово помог Кольшрайберу. Несколько сеансов мануальной терапии позволили мне на некоторое время забыть о боли. На все это наложились бытовые хлопоты, поскольку мы с Юлей решили строить свой дом. И все это, конечно, отражалось на теннисе.

В итоге свой лучший результат в тот сезон я показал в Шанхае, где сломал две из четырех ракеток, находившихся у меня в наличии, и на заключительный матч был вынужден позаимствовать одну у Миши Кукушкина. Я тогда в последний раз в своей жизни прошел три круга в основной сетке турнира ATP, проиграв Фелисиано Лопесу, который старше меня почти на год. Не сложился даже Уимблдон, где я получил неплохую сетку, но принял очередное неверное для себя решение.

Дело в том, что на Уимблдоне время для тренировок на игровых кортах строго лимитировано в зависимости от твоего положения в рейтинге. И если ты не стоишь в первой десятке, то попасть на большой корт можешь, только записавшись тренироваться вместе с элитным игроком. Вот я из лучших побуждений и записался два дня подряд тренироваться с топами – сначала с Федерером, а потом с Надалем. Но ничего толкового из этой затеи не получилось – если, конечно, не считать того, что я сделал несколько ударов с кумиром своего детства Стефаном Эдбергом, который тогда тренировал Роджера.

Федерер и Надаль тренируются гораздо интенсивнее, чем остальные. А я тогда находился в таком состоянии, что из-за высокой насыщенности работы на корте у меня по утрам стало сводить ноги. В результате я уже во втором круге уступил сопернику, которого раньше, скорее всего, прошел бы без особых проблем – 147-й ракетке мира тайваньцу Джимми Вану. Утром после той игры я сидел и рыдал в своей комнате, осознав, что мои надежды пошли прахом, что, вместо того чтобы вернуться в десятку, я теряю очки, позволявшие мне держаться в первой двадцатке. В тот день у нас состоялся тяжелый разговор с Борисом Львовичем. Он сказал, что в сложившейся ситуации мы должны забыть все, тренироваться и играть. Но отступление продолжалось. Год я закончил лишь 47-м.

Логичен вопрос, почему так случилось? Как мы с Борисом Львовичем, профессионалы со стажем, обладавшие большим багажом практических знаний, поднаторевшие в планировании турнирного календаря, допустили сразу несколько грубых ошибок? Однозначного ответа у меня нет до сих пор. Думаю, как ни парадоксально, в какой-то степени не хватило опыта. Я не учитывал, что тридцать два года – это не двадцать и даже не двадцать пять. Что в этом возрасте нельзя взваливать на себя слишком большой груз ответственности. Что порой лучше немного отпустить ситуацию и уже потом, после паузы, продолжить. А меня вместо этого захлестнуло сверхжелание, и в итоге я обманул самого себя.

Новой та ситуация оказалась и для Бориса Львовича. Хотя бы потому, что Олег Иванович Вовк, с которым мы через некоторое время разошлись, давал мне слишком много силовой работы, которую я обычно проводил с Блюмом. Я тогда явно переборщил с гантелями, штангой, упражнениями на силу. Что же касается уимблдонской истории, то на ее примере легко лишний раз прийти к простому выводу: лучшее – главный враг хорошего. Тренировка с игроком, который работает в слишком высоком для тебя ритме, накануне турнира приведет к худшему эффекту, чем занятие с каким-нибудь юниором. Тем более если ты абсолютно не готов физически, что, впрочем, стало неожиданностью для нас обоих.

Но вернусь к эпопее с локтем, который продолжал болеть. Иголок немецкого врача хватало только на некоторое время. Потом все начиналось сначала, и ситуация казалась тупиковой. Полностью залечить локоть мне удалось лишь после возвращения к Блюму, который тогда уже постоянно работал в испанской Марбелье. Туда я прилетел после US Open. Блюм посмотрел мои снимки, послушал меня вполуха, больно нажал на одно место и сделал вывод: «Твои проблемы – не в локте, а в плече. Поставишь его на место, и все пройдет». Я согласился остаться для прохождения курса лечения с одним условием – чтобы со мною работал сам Блюм. Он долго не соглашался. Пациентами с подобными диагнозами в его клинике давно занимались инструкторы. Но в конце концов мы договорились.

Методика лечения у Блюма особая, со стороны выглядит жутковато. Сначала он довел мою руку до такого состояния, что она висела как плеть, и лишь потом начал ее закачивать. Но дело реально сдвинулось с мертвой точки, и мое настроение улучшилось. Позанимавшись с Блюмом десять дней, я улетел в Москву, где продолжал работать по его рекомендациям. И даже нашел возможность впервые за пять лет сыграть на Кубке Кремля, который проводился в 25-й раз. Приняли на домашнем турнире меня, кстати, абсолютно нормально. Результат – четвертьфинал – на тот момент тоже выглядел приемлемым.

Однако в начале следующего сезона у меня началась очередная черная полоса. Я быстро проигрывал и Надалю с Федерером, и Николозу Басилашвили из Грузии с Виктором Ханеску, стоявшим за пределами первой сотни. Но чтобы понимать логику дальнейшего развития событий, надо вспомнить, что происходило в межсезонье.

Сначала я слетал в Индию для участия в новом проекте – Международной теннисной премьер-лиге (МТПЛ), показательном турнире, проводившемся по особым правилам. Организаторы собрали немало знаменитостей – как действующих, так и завершивших карьеру, – и придумали довольно веселое соревнование, в котором упор делался скорее на шоу, чем на спортивный результат.

Идея вроде бы хорошая, но жить ей было суждено всего три года. Я же участвовал в МТПЛ только один раз, выступая вместе с Мартиной Хингис и еще несколькими игроками за команду Хайдерабада. Сыграл не слишком удачно, поскольку из-за болей в кисти практически не тренировался. Но с точки зрения условий все было идеально. Классные гостиницы, довольно большой интерес публики. В общем, нам с Юлей, которая тогда летала в Индию вместе со мной, это забавное мероприятие понравилось.

В то время в Москве как раз открывался новый медицинский центр, с которым контактировал Вадим Игоревич. И они с Борисом Львовичем считали, что в моем возрасте следует пройти углубленное обследование. В принципе, подобные вещи спортсмен должен делать перед каждым новым сезоном. Но я раньше на эту тему не особо заморачивался.

Обследование производилось с помощью специальных датчиков, которые я надевал перед началом тренировки. Они позволяли оценить не только работу сердца и работоспособность, но и психологическое состояние. Мы взяли эти приборы с собой на сбор в Таиланд, а потом в Австралию. Однако вскоре я в них разочаровался.

В командных видах спорта постоянный мониторинг состояния спортсменов дает возможность тренеру выбрать оптимальный состав. В теннисе подобная информация часто необходима при тестировании детей. Также она помогает суперзвездам, на которых работают целые группы различных специалистов, чему доказательство – спортивное долголетие Роджера Федерера, Рафаэля Надаля, Новака Джоковича. Ведь правильный тренировочный процесс – сам по себе большая наука, поэтому он должен основываться на объективных данных. Сейчас есть такие приборы, которые показывают, что ты работаешь совсем не над тем, над чем необходимо. Я все эти вещи пропустил через себя. В то же время бывают ситуации, когда от избытка подобной информации ты начинаешь дергаться, а повлиять она, по большому счету, ни на что не может. Именно так получилось со мной.

Но к этому выводу я пришел позже. А тогда после возвращения из Австралии у меня появились конкретные жалобы – я не выдерживал длинные розыгрыши, тяжело дышал и восстанавливался с большим трудом. Мне провели новое обследование, в результате которого обнаружились особенности работы сердца, свойственные многим спортсменам. И выписали целый список рекомендаций, в который входили яблоки, бананы, витамины, специальные напитки и батончики, а также милдронат. Он же – мельдоний.

Вообще, я всегда был противником приема таблеток. Возможно, именно поэтому так долго и выступал на хорошем уровне. Безусловно, медицинские препараты могут помочь на определенном этапе, в том числе в плане восстановления. Но одновременно они заставляют тебя максимально использовать ресурсы твоего организма, изнашивая его. Не случайно мой массажист Дмитрий Павлович Шарипов всегда говорил, что лучшее средство для поддержания здоровья – орехи и мед. Он даже накрутил мне как-то большую банку, и я ел эту смесь перед завтраком по одной ложке. Старался не применять химию и доктор нашей сборной Сергей Станиславович Ясницкий. По его рекомендации я до сих пор по утрам пью настойку лимонника и использую женьшень.

Но тогда я не просто начал скрупулезно выполнять инструкции врачей, а, по сути, полностью ушел от привычного тренировочного процесса. Стал постоянно думать о том, что ем, пью, что мне можно, а чего нельзя. И начал набирать вес, вследствие чего у меня упала скорость. Причем происходило это на фоне ужасного психологического состояния.

Вся эта медицинская тема во многом появилась с подачи Вадима Игоревича. Я не могу сказать, что он говорил какие-то категорически неправильные вещи. Его доводы звучали очень разумно. Но на меня в тот период подобные разговоры начали действовать угнетающе. Сам Гущин впоследствии признал ошибку – говорил, что слишком перегрузил меня медицинской информацией, только усугубив проблему и, возможно, даже создав новую.

После того как я попал в восьмерку Уимблдона и, таким образом, собрал все четвертьфиналы на турнирах Большого шлема, у нас с Гущиным зашел очередной разговор про мотивацию. Вадим Игоревич сказал, что теперь передо мной стоит следующая задача – выигрыш десяти одиночных титулов. Сделав на этой теме некий акцент, он помог мне поставить перед собой новую, как говорят психологи, количественно измеримую позитивную цель. На определенном отрезке карьеры она хорошо меня мотивировала, следствием чего была важная победа на «пятисотке» в Валенсии.

Но в то же время по ее достижении внутри меня подспудно произошла какая-то дополнительная перенастройка. Где-то на уровне подсознания засела мысль, что десять титулов – это некий рубеж, при достижении которого можно будет сказать, что дело сделано. Ведь новой цели мы своевременно поставить не смогли, не успели – и возникла некая пустота. Непонятно, куда двигаться дальше? И стоит ли? Никто не знает, сумел бы я взять свой десятый титул, если бы не та беседа. В то же время слишком, как оказалось, краткосрочная цель оказалась впоследствии неким психологическим барьером. Стеной, которую психолог и я сами себе поставили.

Весной 2015 года результаты не улучшались, и после очередной неудачи я вернулся в Москву, решив пропустить Мадрид и Рим. Мы с Борисом Львовичем продолжали экспериментировать с тренировками, искать что-то новое. При этом возникло противоречие, вызывавшее споры. Применяя витамины, я был полон сил и хотел тренироваться. Однако Борис Львович отвечал, что большие нагрузки давать нельзя, поскольку я уже не молодой.

Как раз в то время мы списались с профессором Анной Петровной Скородумовой, которая на протяжении многих лет возглавляла Комплексную научную группу сборных Федерации тенниса России, и она дала нам программу по занятию интервальным бегом. Это довольно известная методика. Она подразумевает тренировки на максимальном уровне потребления кислорода. Первый раз я провел такую тренировку на беговой дорожке в академии «Валери», потом переехал в «Лужники». И одновременно попросил Бориса Львовича подключить к нашим тренировкам на корте Андрея Чеснокова.

Чесноков в российском теннисе – особая фигура. Полуфиналист Roland Garros–1989, он через два года поднялся в рейтинге на девятое место. До него в советском теннисе мастера подобного уровня не было со времен Александра Метревели. Можно привести массу примеров, когда люди, которым Андрей начинал помогать, заметно прибавляли. И ничего удивительного в этом нет. По характеру Чесноков очень творческий человек, настоящий художник, к тому же обладающий огромным опытом. Он прошел школу Татьяны Федоровны Наумко, владеет массой полезных знаний и хорошо разбирается в теннисе. Ему есть что сказать и показать. А новые слова, сказанные по делу, теннисисту полезны всегда, даже если их банальный смысл всем давно известен. Тем более что мы с Андреем во многом одинаково смотрели на подход к тренировкам. Например, считали, что излишнее увлечение упражнениями со штангой и на тренажерах теннисистам по ходу сезона противопоказаны.

А еще Чесноков до сих пор остается прекрасным спарринг-партнером. Мастерство у него остается на уровне, и даже сейчас, тренируясь с ним на грунте, ты испытываешь почти такие же игровые ощущения, как на турнире. Скорости, разумеется, у Андрея уже не те. Но зато он прекрасно мыслит, и кладет мяч именно туда, куда требуется. Ни один юниор во время спаррингов не гонял меня по корту с таким уровнем игрового интеллекта, как Чесноков. Вот только глобально ничего изменить не удалось, поскольку я ударился в другую крайность.

К тому времени у меня поменялся тренер по ОФП. Вместо Олега Ивановича Вовка, с которым мы закончили работать, я взял одного молодого парня. Его на меня через Сашу Собкина, сына Бориса Львовича, вывел президент Московской федерации легкой атлетики Олег Владимирович Курбатов. Тренировались мы две недели в «Лужниках» в жестком режиме, занимаясь теннисом, физподготовкой и выполняя план Анны Петровны по интервальному бегу с пульсом под 200. И это была очередная ошибка, поскольку восстановиться к Roland Garros мне не удалось. И в Париж я приехал совершенно разобранным.

Там я попал на Дамира Джумхура – боснийца, который через два года выиграет сначала St. Petersburg Open, а затем Кубок Кремля. В первой же партии меня словно парализовало – я с места сдвинуться не мог. Кричал на весь стадион, бил себя по ногам ракеткой, ничего не помогало. И тогда от этого бессилия после второго сета я снялся. Попрощался с Борисом Львовичем, взял вещи и один уехал в гостиницу.

А дальше было вот что. Я пошел гулять, купил в маленьком магазинчике бутылку виски и начал ее потихоньку глушить – прямо из горла. В какой-то момент меня стало накрывать, а в голове сидела одна мысль, что я струсил, ушел от проблемы и сдался. Начал вспоминать папу, как с ним разговаривал. Состояние ужасное! Сел пьяный на какое-то ограждение, начал звонить всем подряд, в том числе Борису Львовичу. «Заберите, – говорю, – меня отсюда!» – «Ты где?» – «А я не знаю, где-то в округе». Теперь уже у Бориса Львовича началась паника, он быстро приехал в гостиницу и с полицейскими стал меня искать. А я был почти в отключке. Сидел на том заборчике с закрытыми глазами, полностью опустошенный. Разве что не уснул.

Очнулся я от того, что полицейский попросил меня показать документы. А в Москве все уже на ушах стояли, я же обзвонил и Юлю, и маму, а они толком ничего не понимали. Через пять минут Борис Львович всех успокоил. Сказал, что просто напился я.

Еще до этой истории в Париже я серьезно поговорил с Ги Форже. Просто попросил его помочь советом, как старшего товарища. Почему именно Форже? С тех пор как мы познакомились в 2002 году на финале Кубка Дэвиса, у нас постепенно сложились хотя и не очень близкие, но добрые отношения. По-моему, он даже немного следил за моими результатами. Мы часто виделись на турнирах, проводившихся во Франции. К тому же Форже сам выступал довольно долго, и я считал, что его опыт может помочь в моей ситуации.

Я немного излил ему душу. Поделился своими проблемами, тяжелыми мыслями. А Ги сказал: «У тебя классная карьера, так зачем забивать голову негативом? В твоем возрасте самое главное – желание играть. Если не хочется, отложи ракетку в сторону и не трогай ее, пока снова не захочется». Не скажу, что тот разговор стал для меня руководством к действию. Хотя это были очень важные слова, которые на определенном этапе полезны любому спортсмену.

После Roland Garros я снова взял нового тренера по ОФП – теперь уже самого Олега Владимировича Курбатова. Его фишка – подготовка в условиях среднегорья. Курбатов сразу сказал, что заниматься восстановлением моих физических кондиций, которые на тот момент пробили дно, мы начнем в Австрии. Туда я приехал из Хертогенбоса, где потерпел очередное безнадежное поражение.

Приглашение Курбатова стало верным ходом, который впоследствии помог мне остаться на плаву. Первым делом Курбатов поставил передо мной задачу согнать лишний вес, не забивая голову всякой ерундой. За весом я, признаться, никогда не следил. Хотя сейчас я понимаю, что это было моим упущением. Когда я только начинал свою карьеру, теннисисты еще не так сильно акцентировали свое внимание на том, что следует есть и пить. Как перестраивать питание, я толком не знал, а в приглашении диетолога необходимости не видел, поскольку питался традиционно, как многие другие игроки. Вечером брал кусок мяса или рыбу, днем – макароны.

Никакого криминала в этом, естественно, не было. Но в последние годы карьеры я позволял себе немного больше, в том числе и алкоголь в ограниченных количествах. Знал, что на пользу это не идет. Но финиш в спорте уже близился. Я понимал, что при всех своих достижениях уже никогда не смогу добиться того, о чем мечтал в детстве, и начинал познавать другую жизнь, поскольку зажимать себя в прежние жесткие рамки было тяжело. Борис Львович, кстати, прекрасно меня понимал, считая, что запреты в моем возрасте ни к чему.

Курбатов, однако, четко уловил причину того, что со мной происходит. Мой боевой вес всегда колебался в районе 78 кг, а тогда, летом 2015-го, я набрал гораздо больше. «Еще пара килограммов, и ты не то что на корт не захочешь выйти, – с дивана будешь с трудом слезать», – объяснял Олег Владимирович. И я чувствовал, что это правда.

В Австрии мы жили в гостевом доме в какой-то горной деревушке. Дом самый простой, даже без лифта, наши тяжелые баулы на третий этаж я поднимал самостоятельно. Соседи – одни пенсионеры. В полдесятого вечера – гробовая тишина, все по номерам. Мы с Курбатовым сразу договорились, что ходим на завтрак и обед, днем я съедаю кусок мяса, чтобы были силы, но не ужинаю. И еще я пил чистую воду из-под крана.

Рядом – термальные источники, отличное средство для расслабления. На них Курбатов делал ставку. Несколько дней провели в таком режиме. Не скажу, что я сразу же почувствовал себя гораздо лучше, но это было что-то новое и полезное для меня. К тому же Олег Владимирович обратил внимание, на то, как я двигаюсь по корту. Мол, в детстве меня не научили, как правильно бегать. Ноги должны быть немного спереди, а у меня – наоборот. В общем, пошла какая-то движуха, которая положительно подействовала и начала меня заводить. Мне было интересно общаться с новым для себя человеком, хотя на тот момент у меня было такое ощущение безнадеги, что я бы, наверное, поверил любому шарлатану. Сказали бы поднимайся на третий этаж и прыгай оттуда – так бы и поступил.

Уже позже, когда я приехал в Америку, спустив восемь килограммов, меня, удивляясь, спрашивали, как мне это удалось. Но прежде был Уимблдон, перед которым мы провели в горах еще несколько дней, уже вместе с Курбатовым и Борисом Львовичем. Одновременно я пытался искать какие-то новые нюансы в тренировочном процессе и на Уимблдон решил взять консультантом австралийца Марка Вудфорда – знаменитого парного игрока, который и в одиночке выступал достаточно удачно. Он несколько раз приходил ко мне на тренировки, дал пару советов по поводу игры на траве, но они мне тогда не помогли, поскольку в первом же круге я быстро проиграл французскому бородачу Бенуа Пэру.

После Уимблдона мы всей семьей поехали в Умаг, Гштаад и Китцбюэль. Там меня еще переклинивало по полной программе. В Умаге я вообще уступил сопернику из пятой сотни – австрийцу Бастиану Тринкеру. Он за всю свою карьеру на уровне турниров ATP выиграл только один матч – как раз у меня.

Одно поражение накладывалось на другое, неуверенность перед матчами перерастала в страх до такой степени, что я в корт не мог попасть. Вдобавок меня отвлекали мысли о строительстве дома. Стройка оказалась дороже, чем рассчитывали мы с Юлей, а финансовые поступления вследствие плохих результатов сокращались. Подспудно в голове крутились мысли насчет завершения карьеры.

Но я решил бороться дальше, продолжая матч со временем, который никто никогда не выигрывал. Поэтому и написал в Гштааде то самое письмо.

Среди назначений, направленных на улучшение физического состояния, которые мне прописал Олег Владимирович Курбатов, были внутривенные витаминные коктейли. К их применению я по-прежнему относился с недоверием, хотя хуже мне тогда не стало. Но осенью 2015 года меня начала беспокоить тема резкой сгонки веса. Я стал легче двигаться, но одновременно у меня слишком часто сводило ноги. Впрочем, с судорогами я сталкивался и раньше, причем точную причину этого явления так до конца карьеры и не вычислил.

Из нескольких матчей, сыгранных в конце 2015 года, запомнились поражения от Томми Робредо на St. Petersburg Open и от Аслана Карацева на Кубке Кремля. В обоих случаях Вадим Игоревич Гущин, давая психологические портреты моих оппонентов, не учитывал моего тогдашнего состояния души. Давая характеристику Робредо, моего ровесника, он, как и в случае с Хьюиттом, обращал внимание, что его лучшие годы уже позади. И чем дольше будет продолжаться наш матч, тем сложнее будет Робредо гасить раздражение, накапливающееся из-за беготни к сетке, если я смогу его туда выманивать (кстати, перед этим такая стратегия сработала для Жени Донского во время матча Кубка Дэвиса во Владивостоке). Прочитав эту характеристику, я вдруг осознал, что она написана не про Робредо, а про меня. Что сам я почти полностью соответствую описанию, которое Гущин дал испанцу. Потом психолог объяснил мне, что произошел перенос личности противника на себя, я как бы влез в его кожу. И вместо того чтоб быть собой, убедительно «сыграл в Робредо». Неудивительно, что ту встречу с Томми, которая оказалась нашим последним матчем, я проиграл.

Похожая проблема случилась во встрече с Карацевым, которого на тот момент еще мало кто знал. Перед той игрой мы сидели с Вадимом Игоревичем в кафе около северного входа «Олимпийского», и он сказал, что от этого матча будет многое зависеть. Такая накачка пошла мне только во вред. К тому же Гущин, много раз видевший игру Карацева на сборах молодежной сборной, предположил, что мне надо лишь потерпеть, дождаться нужного момента, и соперник сам подарит мне матч. Я и ждал, не предпринимая активных действий, но потерпел поражение в двух сетах, поскольку Аслан был готов очень хорошо. Сейчас-то все видят, каким потенциалом обладает Карацев, а тогда мы его явно недооценили. Как рассказал мне потом Вадим Игоревич, ему тогда стало казаться, что он теряет мое доверие, которое всегда служило основой нашей работы. И поэтому он постепенно стал переключаться на помощь членам нашей женской сборной.

Мое падение продолжалось до начала ноября. Я стоял в рейтинге лишь 153-м, и стало ясно, что для попадания на Открытый чемпионат Австралии требуется набирать очки на «челленджерах». А ведь во время предсезонки в декабре 2013 года я бросил такую фразу: «Лучше закончить, чем болтаться в топ-30». Уже не помню, в связи с чем зашел этот разговор, но Борис Львович, который стоял рядом, сказал: «Ты вообще слышишь себя? Хорошо понимаешь, что говоришь?»

Оказавшись в середине второй сотни, я был вынужден многое начинать сначала. Но чувствовал, что силы еще есть, и поехал играть в Эккенталь, небольшой городок под Нюрнбергом. Сопровождал меня племянник Андрей, сын моего единокровного брата Александра. Он тренировался в Чехии и, не раздумывая, согласился спарринговать мне во время разминок.

Прилетев в Мюнхен, мы взяли машину напрокат. «Челленджеры» по сравнению с турнирами ATP – это не только на порядок более скромные призовые фонды и менее известные соперники. Это еще и совсем иной уровень организации. Турнир проводился в ангаре с тремя кортами, график тренировок был расписан до полуночи. В нашем распоряжении оказалось полдня, и я решил ехать в термы – восстанавливаться по курбатовскому методу. Нашли в Нюрнберге подходящее заведение – громадный банный комплекс с сауной и бассейном на улице, в который ныряешь нагишом. Посетителей битком – бабульки, дедки, много русских. На 22-летнего Андрея, который с подобным отдыхом еще не был знаком, такая подготовка к турниру произвела впечатление. Парень впервые почувствовал себя Маугли.

Cамое интересное, что после такого пролога турнир сложился для меня очень удачно. Через неделю я выиграл финал у Бенджамина Беккера. Правда, еще несколько дней спустя вылетел во втором круге «челленджера» в Братиславе и тем самым окончательно похоронил свои надежды на прямое попадание в основную сетку Australian Open.

Но настроение у меня все равно улучшилось. Если на турнирах ATP я целый год занимался самоедством, то на «челленджерах» внезапно почувствовал себя иконой, на которую смотрят почти с придыханием. Поэтому уже без Андрея решил поехать еще на один турнирчик – в Брешии. Правда, организация там была ужасная. Гостиница сомнительного вида, номер в зеркалах, с красными простынями. Оставалось только догадываться, чем там обычно занимаются. Сначала я решил шикануть – заказал через Интернет пятизвездочный отель на озере Комо, и ездил оттуда пять дней подряд на корты тренироваться. Но потом подумал: зачем мне все это надо? И в первом же матче снялся при счете 2:4, улетев к семье в Турцию, где моя знакомая по Ширяевке Женя Куликовская как раз проводила сбор.

Решение не ехать в Австралию даже на квалификацию мне подсказал Борис Львович, который обнаружил в календаре два январских «челленджера» в Бангкоке. В Таиланд в тот раз я полетел только с ним и его женой, причем лишь за неделю до начала турниров, чтобы акклиматизироваться. А основную подготовительную работу к сезону провел в Москве.

В Бангкоке, к своему удивлению, я обнаружил Митю Турсунова, который из-за травмы практически полностью пропустил 2015 год, но решил попробовать вернуться. С Митей был физиотерапевт, который время от времени стал помогать мне в плане массажа и ОФП. Так я познакомился с Йотсапхолом Проммоном, классным профессионалом и своим будущим другом, сыгравшим на заключительном этапе моей карьеры важную роль.

Условия на обоих турнирах в Бангкоке были вполне приемлемые. Корты прямо при гостинице, только жарища при высокой влажности, но мне, человеку привычному к такому климату, она была не страшна. Качество моей игры в конце карьеры позволяло побеждать на «челленджерах» за счет хорошего игрового мышления и тактического разнообразия.

Теннисисты, которые принимают участие в таких турнирах, отличаются от игроков уровня ATP Tour тем, что с трудом завершают сравнительно простые розыгрыши. Кроме того, они действуют по схеме, а в кошки-мышки играть не готовы, и о смене ритма у них речи не идет. Встречаются, конечно, и непростые соперники, но по ходу первого «челленджера» в Бангкоке я имел проблемы только в четвертьфинале против белоруса Егора Герасимова.

А второй турнир стал настоящим подарком. По срокам он попал на квалификацию Australian Open, и подавляющее большинство игроков из второй рейтинговой сотни улетели в Мельбурн. Во втором круге я легко обыграл девятнадцатилетнего Даню Медведева, стоявшего где-то в четвертой сотне. Мы тогда еще были очень плохо знакомы. На фоне остальных участников Даня выглядел неплохо. Но кто на тот момент мог представить себе, какой мастер из него получится?!

Вернувшись в первую сотню, я все равно решил попытать счастья еще и на Филиппинах, попросив слетать со мной в Манилу Проммона. Там «челленджер» проходил на тех же самых кортах, где я уже играл в 1998 году по юниорам. Окружающая обстановка, в отличие от меня, с тех пор мало изменилась. Из пяти матчей самым напряженным получился полуфинал против Лукаша Лацко. У меня уже накопилась усталость, но я каким-то чудом отыграл матчболы и победил. А финал против Марко Кьюдинелли сложился легче.

В общем, жизнь снова налаживалась. Стало понятно, что с моим уровнем тенниса ничего страшного в «челленджерах» нет. Выиграв 15 матчей подряд, я заработал 270 рейтинговых очков – на 20 больше, чем полагается за победу на Кубке Кремля, и поднялся в рейтинге со 127-го места на 70-е. Это позволило мне попасть напрямую в Индиан-Уэллс и Майами, а не играть там квалификацию.

Перед началом турнира в Индиан-Уэллсе взорвалась информационная бомба – Мария Шарапова призналась в употреблении мельдония. Пришлось немного поволноваться. Писали, что мельдоний может сохраняться в организме едва ли не полгода, а я принимал его до конца ноября. Однако все обошлось.

Возвращение в топ-100 подняло мне настроение, но одновременно изменило мое восприятие ситуации в целом. Я вдруг слишком успокоился и никак не мог себя растормошить, довольствуясь возможностью играть большие турниры. Теннис по-прежнему оставался моей профессией, но отношение к нему было уже иным. Я, конечно, не гулял до семи утра, регулярно тренировался, соблюдал режим, делал массаж и выполнял другие процедуры для поддержания формы. Но в то же время мог дать себе слабину – например, выпить лишний бокал пива, чего никогда не позволял себе еще несколько лет назад.

В этом смысле показательным получился матч в Мюнхене против Томаса Беллуччи. В конце апреля стояла ужасно холодная погода, шел мокрый снег. На мне было надето термобелье, тренировочные штаны, кофта с длинными рукавами. Изо рта шел пар, болельщиков – ни одного человека, рядом с кортом сидел только Борис Львович, укутанный в одеяло. И в этой дикой обстановке, проиграв первый сет, я задумался: «А зачем мне все это надо? Теннис мне по-прежнему нравится, но мучить себя… Ради чего?» И снялся, чего ни за что не позволил бы себе ни в 20 лет, ни в 25, ни даже в 30. Я отчетливо осознал, что отныне готов играть, но не умирать. Больше не собираюсь платить слишком дорогую цену за то удовольствие, которое получаю от игры.

Под стать внутреннему состоянию были и результаты, тем более что у меня побаливало бедро. Я неплохо выступил на траве, на нескольких других турнирах, но, например, на US Open снялся, проигрывая в первом сете Новаку Джоковичу. Тем не менее третий круг Открытого чемпионата США по тем временам стал для меня успехом. А вскоре в Санкт-Петербурге я во втором круге обыграл Милоша Раонича, стоявшего шестым в мире. Первый сет канадец выиграл очень легко, да и во втором я никак не мог зацепиться. Но потом вдруг начал предугадывать направление его подачи, удачно подставлять ракетку, вовремя входить в корт. К тому же мне было нечего терять, а Раонич к упорной борьбе оказался не готов, тем более что питерское покрытие с очень низким, стелящимся отскоком ему подходило не очень хорошо. В общем, второй сет я вытянул на тай-брейке, а в третьем на кураже, да еще при поддержке болельщиков, один раз взял чужую подачу и выстоял на своей. Тогда я еще не знал, что в последний раз победил соперника из первой десятки.

Настроение было уже явно не то. Я ловил кайф исключительно от пребывания на турнирах, но не от тенниса, порой с трудом концентрировался на матчах. Помню, как в Базеле перед игрой с Марином Чиличем мы с племянником Андреем дурачились, рассказывали анекдоты. Как правило, я доводил дело до третьего сета, но в концовках мне чего-то немного не хватало. Тем не менее место в середине первой сотни я сохранил. По сравнению с 2015 годом это был хороший результат, который меня устраивал.

К сезону-2017 мы готовились с Женей Донским, ставшим на тот момент полноценным членом нашей команды. Сначала тренировались в Москве, затем с Борисом Львовичем и Олегом Владимировичем Курбатовым поехали в Таиланд, где к нам присоединился Проммон. С таиландцем я уже крепко подружился. Мне нравилось, как он работает, да и по-человечески мы близко сошлись. Немало повидав за пятнадцать лет в туре, я понимал, что такие физиотерапевты встречаются нечасто. Короче говоря, меня окружали близкие люди, я ощущал себя в домашней обстановке. Мы много общались с Женей, работали с хорошим настроением. Немного испорченной оказалась лишь самая концовка сбора, когда возникло недопонимание с Курбатовым, из-за которого нам пришлось расстаться.

Год для меня начинался в Ченнае. Мы поехали туда вместе с Проммоном, я выиграл два матча, а в четвертьфинале мне достался Роберто Баутиста Агут. Начал я просто божественно, почему-то до сих помню свои ощущения. Однако при счете 6:2, 4:1 в голове случайно проскочила мысль: «Как же я здорово играю!» И эта самоуспокоенность, а также последовавшая за ней минутная потеря концентрации, привели к тому, что все вдруг разладилось. Недаром Гущин любил повторять: «Нельзя оценивать себя и противника во время матча! Надо думать лишь о том, как выиграть».

В Австралии стояла сумасшедшая жара, а я попал на Маркоса Багдатиса, которого голыми руками не возьмешь. Пот лился градом, я еле дышал, и снова, как на US Open, не выдержал – снялся, не доиграв. Турниры в Софии и Роттердаме сложились неудачно, к тому же там опять начал побаливать локоть. А очки, заработанные за азиатские «челленджеры», к тому времени сгорели. Теплая ванна, в которой я находился на протяжении целого года, заметно остыла.

Я снова оказался на распутье: что делать? Был высокий риск опуститься в рейтинге еще ниже, то есть снова перестать попадать на хорошие турниры. Борис Львович сказал, что надо ехать к Блюму. И я снова набрал номер Евгения Эвальевича, который в подобных случаях уже выручал меня.

Только на этот раз Блюм оказался не в Малаге, а в Клайпеде – лечил там зубы у своего знакомого стоматолога. А я на тот момент был в Роттердаме, где сыграл полтора сета и не стал завершать матч с Женей Донским. В Клайпеду добирался на перекладных – через Ригу, где на одну ночь прямо в аэропорту забронировал маленький одноместный номер. И не зря, поскольку именно тогда в наших отношениях с Евгением Эвальевичем произошел своеобразный перелом.

В Клайпеде у Блюма было свободное время, и мы много разговаривали на разные темы – начиная от возможности создания всемирной системы фитнес-залов, оборудованных его тренажерами, и заканчивая воспитанием детей. Локоть же на время привели в норму. Евгений Эвальевич прощупал мою руку, и дал набор из пяти упражнений на каждый день, которые мне требовалось выполнять без стресса, но как можно чаще, желательно каждый час по 5–10 минут.

Философию этой методики Блюм объяснил мне на простейшем примере. Если пожилого человека попросить присесть десять раз подряд, то он, возможно и сделает это, но потом умрет. А вот если он будет приседать по одному разу каждый час, то в течение дня выполнит тот же объем работы и при этом каждый раз будет успевать восстанавливаться. Принцип, кстати, очень правильный. Мы с Борисом Львовичем тоже давно поняли, что работу на корте, как правило, следует дозировать, не перенапрягаясь.

Занятия в Клайпеде не сняли вопрос с локтем полностью, но немного поддержали меня. В апреле я снова приезжал к Блюму, уже в Испанию, и он спрашивал, могу ли я взять паузу на два-три месяца, чтобы сделать полную перезагрузку моего тела, как бы стереть все старые проблемы и зайти в теннис снова уже с чистого листа. Но я к такому радикальному варианту был не готов. Мы с Борисом Львовичем сомневались, возможно ли это в принципе. К тому же я не считал возможным брать большой перерыв, теряя положение в рейтинге. Это Федерер при условии оптимальной подготовки обыгрывал всех подряд. У меня же такой гарантии никогда не было. Так какой смысл, считал я, идти на такой риск в неопределенной ситуации, прекрасно понимая, что финиш карьеры уже близок? По большому счету, я понимал, что уже доигрываю. Какое-то время еще теплилась надежда, что я еще способен зацепить турнир категории 250. Но потом стало очевидно: даже на четыре полноценных матча меня не хватит. Либо надо полностью зажимать себя в плане режима, бороться со своими человеческими желаниями, к чему сам я внутренне был уже не готов. Теннис стал для меня не самым главным делом жизни, а «одним из». И я считал, что в моем возрасте это позволительно.

В 2016-м и 2017 годах я провел несколько матчей с игроками, которые спустя некоторое время станут лидерами своего поколения – Александром Зверевым, Стефаносом Циципасом, Даниилом Медведевым и Андреем Рублевым. На тот момент у каждого из них уже просматривался свой стиль, но предсказать точно, что получится в итоге, было еще нельзя. Во всяком случае, я к подобным прогнозам всегда относился скептически.

Самым солидным из этой четверки выглядел Зверев. Саша созрел раньше, чем тот же Медведев, но у него и игра немного другая, более классическая и надежная, с относительно высокой траекторией полета мяча. Циципас временами выглядел очень ярко, мог и забить мяч, и подрезать, и сильно подать, но мозаика в его теннисе до конца не складывалась. Было видно, что психологически на этом уровне ему играть еще тяжело, хотя перспективы хорошие.

Удачно для меня сложился матч с Медведевым в Индиан-Уэллсе. Даня на тот момент уже стоял в середине первой сотни и очень здорово использовал свои сильные стороны. Но и дыр у него было достаточно. Он плохо играл у сетки, терялся при смене ритма, и мне на моих не самых высоких скоростях удалось подобрать к нему ключи. Когда я лупил сам, то оказывался в положении проигрывающего, а при комбинационной игре мне становилось легче. С тех пор Медведев, конечно, стал совсем другим игроком. Хотя его неординарность была заметна с самого начала.

В финале квалификации в Монте-Карло мы зарубились с Андреем Кузнецовым. Я взял первый сет и проиграл два других на тай-брейках. У нашего чемпиона юниорского Уимблдона 2015 года уникальная для тенниса хроническая травма тазобедренного сустава. С такими проблемами в профессиональном теннисе рассчитывать на что-то серьезное практически невозможно. Но Андрей за счет силы воли и огромной любви к теннису сумел заиграть на высоком уровне, в чем очень помог Блюм, который фактически заново собрал его сустав. Правда, если внимательно присмотреться, можно заметить, что Кузнецов плохо бежит к сетке за укороченными мячами. Меня по ходу того матча даже терзала мысль, что, выигрывая очки за счет укороток, я поступаю неправильно.

В тот день я сначала подавал на матч, потом вел на тай-брейке в третьей партии, но в итоге проиграл. Где-то далеко внутри меня сидело понимание того, что в случае победы по большому счету уже ничего не изменится. А это в профессиональном теннисе – самое страшное. Проливая литры пота на тренировках, ты должен быть готовым еще и зубами выгрызать главные очки. Потому что, если этого не сделаешь ты, это сделает твой соперник.

Наверное, главным событием с моим участием в том тусклом для меня сезоне стал матч против Федерера на US Open. С Роджером я встречался 17 раз, как, кстати, и с Надалем. Но если над Рафой мне четырежды удавалось взять верх, в том числе два раза в очень важных матчах, то Федерера я так и не обыграл. Прежде всего потому, что его игра очень удачно накладывалась на мою. Козыри мы имели примерно одинаковые, только у Роджера они были гораздо сильнее, и это снижало мои шансы до минимума.

Разумеется, статистика наших встреч была прекрасно известна и в туре, и болельщикам. По мере того как преимущество Федерера увеличивалось, росло и количество острот по этому поводу. Воспринимал я чужие подколы легко, иногда даже юморил сам. Но все равно мечтал взять неберущийся барьер. Можно даже сказать, был особенно на это мотивирован.

Парадокс заключался в том, что тогда в Нью-Йорке я уже прекрасно понимал: мое время прошло, и сражаться с Федерером сейчас – занятие практически безнадежное. Однако в итоге наш матч оказался украшением первой недели турнира. Более того, как шутили потом в раздевалке, мне впервые удалось обыграть Роджера в трех партиях.

Наши предыдущие встречи с Федерером были разными. Мне несколько раз удавалось брать у него первые сеты, а однажды с подачи Вадима Игоревича Гущина я, наоборот, решил не держаться за счет в начале игры, что Борис Львович в противоборстве с соперником такого уровня считал полным безрассудством. Однако психолог настаивал, предполагая, что, легко поведя в счете, Роджер может потерять концентрацию, а я, наоборот, ощутив, что терять нечего, расслаблюсь и заиграю. В Нью-Йорке наш матч поставили на корт Артура Эша, я понимал, что, возможно, это мой последний шанс там сыграть, и вышел на матч с бешеным настроем, который меня полностью сковал. Я попросту не понимал, что надо делать и что творю, ходил по корту как новичок. И в первой партии смог вымучить всего один гейм.

Вторая партия тоже не складывалась. Роджер вел с брейком. И вот тут, как мы и планировали с Вадимом Игоревичем, завязалась борьба. Я постепенно приноровился и заиграл немного точнее, а Федерер, наоборот, начал мазать. И мне удалось не только догнать его, но и спасти партию на тай-брейке. Третий сет стал продолжением второго. Борис Львович кричал, чтобы я играл под право, откуда у Роджера сыпались ошибки, а я поймал кураж, поведя 2:1 по партиям.

В конце концов меня все-таки не хватило. Все решил очень длинный десятый гейм в четвертом сете при счете 4:5 на моей подаче. Возьми я его, сравняй счет в партии – не исключено, матч остался бы за мной. Но Роджер сделал брейк, и в пятом сете у него было преимущество, поскольку к тому времени меня скрутили судороги. В общей сложности мы бились чуть больше трех часов – не так уж и много для матча из пяти партий, но даже к этому я физически оказался не готов.

Тем не менее в какой-то степени та игра стала для меня моральной победой. Федерер считался явным фаворитом, однако по ходу дела его нервы обнажились до крайности. Он заводил публику, заигрывал с ней, чего мне видеть еще никогда не доводилось. А что вытворяла его команда! Они даже по-руcски что-то кричали после моих ударов, и для меня такая реакция была просто удивительна.

Наш матч с Федерером стал яркой иллюстрацией того, что любой человек, даже самый великий чемпион, нагляднее всего раскрывается в экстремальных ситуациях. Легко выглядеть идеальным теннисистом с железными нервами, когда все идет как по маслу. Но если дело принимает критический оборот, ты ищешь для победы любые пути. Естественно, стремясь это делать в рамках дозволенного, хотя так бывает не всегда. Не случайно предупреждения от судей на заключительном этапе карьеры Федерера участились. Это косвенно подтверждает, что с возрастом раздражительнее становятся не только пожилые люди, но и некоторые теннисисты, ведь нервы в спорте изнашиваются гораздо быстрее.

Разумеется, есть теннисные правила, а также традиционный этикет, подразумевающий уважение к своему сопернику. Например, в игре без судей недопустимо обманывать соперника, записывая ему ауты после чистых мячей. Но если кто-то использует медицинскую паузу, чтобы сбить оппонента с ритма, а ты так никогда не поступаешь, то это совершенно не означает, что ты – примерный спортсмен. Просто ты сделал свой выбор в рамках существующих правил. Во всяком случае, знать о подобных психологических приемах должен каждый, поскольку они являются частью работы профессионального теннисиста. Другое дело, что кто-то применяет их чаще, как Новак Джокович, а кто-то почти никогда, как Рафаэль Надаль. Кстати, именно Рафа из большой тройки, на мой взгляд, выглядит естественнее всего. В его манерах кто-то найдет массу недочетов, но зато в нем нет рисовки и самолюбования. А это всегда подкупает.

Как-то и мне пришлось использовать маленькие хитрости. Дело было в 2004 году в первом круге Кубка Кремля в матче против Марка Россе. Помните, как за четыре года до этого он также в Москве, сымитировав травму, отнял у меня победу в четвертьфинале? Теперь Вадим Игоревич Гущин предложил взять некий психологический реванш – если будет трудно, поступить примерно так же.

Мы, правда, договорились, что я сделаю это только в крайнем случае. Но игра складывалась непросто. И где-то в конце первой партии, находясь на той же половине корта, где в прошлый раз был Россе, я побежал за сложным мячом, упал, схватился за ногу и завопил на весь «Олимпийский». Мама на трибуне вздрогнула. Подбежал Марк с квадратными глазами, за ним – врач. Я встал, похромал, с горем пополам выиграл тот гейм. И тут наступила кульминация. В следующем гейме Россе, видимо, рассчитывая на мою нетрудоспособность, сделал укороченный удар, а я рванул за мячом и с криком «Сome on» в стиле Ллейтона Хьюитта догнал его. Матч повернулся в другую сторону. До конца игры Марк так и не успокоился, ругаясь сквозь зубы. После игры он даже не пожал мне руку. А я после игры дал себе слово больше таких трюков не использовать.

Вообще манера игрока держать себя на корте – такая же важная часть теннисного матча, как техника и тактика. Ведь в теннисе многим болельщикам интересны прежде всего характеры, яркие индивидуальности, и совершенно неважно, как они перекидывают мяч через сетку – кручеными ударами или плоскими. С этой точки зрения вклад Федерера в развитие нашего вида спорта огромен. Роджер из тех людей, которых называют живыми иконами, хотя я не берусь судить, насколько естественно он ведет себя на публике или перед телекамерами.

По сравнению с временами Илие Настасе и Джона Макинроя профессиональный теннис сильно изменился из-за влияния на него больших рекламных денег. И желание нравиться как можно большему количеству людей, которого у Роджера, конечно, не отнять, вполне естественно и необходимо для популяризации профессионального тенниса. В то же время появление таких спорных и приметных фигур, как Ник Кирьос, вызывает у многих раздражение и даже ревность. Но и такие персонажи, плохие парни, тоже нужны профессиональному туру, поскольку они выходят за рамки общепринятых корпоративных норм и переключают на себя часть внимания.

Я, правда, далеко не уверен в том, что тотальное соблюдение многочисленных писаных и неписаных норм идет на пользу теннису. Поскольку из него постепенно уходит бунтарство, добавляющее интереса к любому противоборству личностей. Грань между допустимым и запрещенным порой очень тонка. Взять, например, мое кровопускание в Майами, после которого меня даже включали в десятки самых известных теннисных психопатов. Меня это мало беспокоит. Ведь мало кто понимает, почему я поступил именно так, что тот выброс эмоций помог мне одержать победу и что до крови дело дошло случайно. Или взять эпизод с Маратом Сафиным, который однажды спустил шорты прямо во время матча на Roland Garros. Это было сделано умышленно, на грани фола, и сам я так никогда поступить не смогу. Но у многих болельщиков та забавная сценка осталась в памяти. И теннису хуже от этого не стало.

Концовку сезона я провел вместе с Проммоном на азиатских «челленджерах». В Нинбо мы поехали из Шанхая на машине, по пути преодолев 36-километровый мост, построенный через океанский залив. На том турнире были вещи, которые начали меня бесить. На разминку выдавали по три мяча, players lounge неудобный. А главное – дожди, которые шли в первые дни. Зато я неожиданно встретил в Нинбо своего старого знакомого – Боба Бретта, дружившего с Борисом Львовичем. А на меня почему-то снисходило вдохновение, когда в теннисном захолустье я пересекался с такими людьми.

Сам турнир я отыграл очень удачно, несмотря на отравление на вечеринке для игроков. Не знаю уж, чего я там съел, но ночью состояние было аховое – температура, пот, руки тряслись. Звоню в номер Проммону – мол, приходи, мне плохо. А он сам испугался. Говорит, врача надо звать. Но это же Китай, причем не Пекин или Шанхай, а провинция. Врачи по-английски не разговаривают. Мне стали измерять давление и какие-то таблетки предлагать. А Проммон объясняет, что спортсменам нельзя давать все подряд, можно на допинг нарваться. В общем, отвезли меня в больницу примерно часа на три, а потом вернули в гостиницу. Во вторник я кое-как очухался, а в среду второй матч. Но я вытерпел. А к концу недели чувствовал себя настолько хорошо, что в финале против японца Таро Даниэля отдал всего два гейма.

На следующей неделе в Хошимине меня ждала другая экзотика. Я подсел на кокосы с водой. Там была сумасшедшая влажность, и в одном матче, который продолжался два с половиной часа, пришлось прямо во время игры менять кроссовки, потому что первая пара от пота промокла насквозь, оставляя на корте следы. Но турнир я все равно выиграл. Закончилась же моя серия в Шэньчжэне, где нас поселили в отеле с Hard Rock Cafe, а по ночам рядом работал отбойный молоток. Там мне хватило мотивации лишь до полуфинала. Дело в том, что после Хошимина состоялось мое возвращение в первую сотню. То есть задача прямого попадания в основу Australian Open была решена.

У каждого профессионального теннисиста свои сильные стороны. Один мощно бьет по мячу, другой хорошо подает, третий быстро бегает, четвертый берет тактическим разнообразием. Моим главным козырем был характер, заложенный с рождения моральный ресурс, который позволял мне двигаться вперед, даже когда было безумно тяжело и без которого я никогда бы не добился в теннисе всего того, чего сумел. Однако человеческие резервы не беспредельны. И в какой-то момент я понял, что больше не могу выжимать из себя максимум.

Первые разговоры о возможном завершении карьеры начались еще в 2016 году. Тем не менее я отыграл еще два полных сезона. Среди факторов, которые в какой-то степени задерживали мой уход, был денежный вопрос. Стройка, а затем благоустройство дома требовали больше средств, чем я рассчитывал первоначально, и теннис помогал сводить дебет с кредитом. Ведь даже с учетом расходов на тренеров, физиотерапевтов и перелеты (а некоторые вещи, например, билеты и проживание Бориса Львовича, мы на тот момент оплачивали пополам с Женей Донским) я оставался в небольшом плюсе даже в самые неудачные сезоны.

Был момент, когда я стал заморачиваться на тему 500 выигранных матчей за карьеру на турнирах ATP и Большого шлема. Мне очень хотелось достигнуть этого рубежа, тем более что до него было уже рукой подать. Но проблема заключалась в том, что уровень моей игры снизился, в основном я побеждал на «челленджерах», а на турнирах ATP, как правило, проигрывал. Борис Львович, правда, довольно быстро выбил из моей головы эту дурь. «Ну какая разница, наберешь ты 500 побед или нет? – рассуждал он. – Это же ни на что не влияет!» И постепенно я успокоился, решив про себя: выиграю 500 матчей – будет здорово. А не выиграю – значит, не судьба.

Декабрь 2017 года я провел не в Таиланде, а в Испании у Блюма. Он все-таки уговорил меня попробовать пройти предсезонку вместе. Мы с Юлей сняли жилье в Марбелье на пять недель, а дети жили с нами по очереди: сначала Игорь, а потом Макс, которого не хотелось надолго выдергивать из школы. Кроме занятий у Блюма я, естественно, выполнял теннисную программу, написанную Борисом Львовичем. Тренировался со спарринг-партнерами, которые жили в Марбелье – с Алексеем Попыриным, молодым австралийцем русского происхождения, и Андреем Кузнецовым. А к Новому году мы с Юлей вернулись в Москву с большой ножкой хамона и другими испанскими деликатесами. Праздник мне хотелось встретить у себя. К тому времени мы уже переехали в новый дом, который доводили до ума почти весь год. Клинкерный кирпич для дорожек на участке, кстати, покупали у Игоря Андреева. Он тогда этой темой занимался.

Не могу сказать, что предсезонка в Испании что-то кардинально изменила в моем состоянии. Физически я чувствовал себя неплохо, но и особой легкости не ощущалось, хотя на фоне больших нагрузок такое состояние было вполне естественным. К тому времени у меня уже закончился контракт с Adidas. Находясь на пороге первой сотни в 35 лет, мне было трудно рассчитывать на новое соглашение, к тому же Adidas тогда отказывался и от более перспективных игроков.

В Австралию я прилетел из Москвы через Сеул, а Борис Львович – из Таиланда. Встретились в Голд-Коасте, где я тренировался несколько дней у друга в академии KDV Sport, а потом переехали в Мельбурн. Я сразу сказал, что хочу поменять отель, чтобы внести какую-то новизну, добавить свежих ощущений. Но Борис Львович остался в прежней гостинице, поэтому во время моего короткого пребывания на Australian Open, где я в первом круге проиграл уругвайцу Пабло Куэвасу, мы пересекались с ним только на корте.

После Австралии мне предложили небольшие гарантийные деньги на двух французских «челленджерах». Игровая практика на тот момент мне была весьма кстати, однако получить ее толком не удалось. В Ренне я выиграл лишь один матч, а на второй «челленджер» не поехал, потому что поднялась температура – возможно, сказалась акклиматизация.

Потом сыграл в Софии и улетел в Америку. Сначала в Нью-Йорк на новый, очень неплохой по организации турнир, затем – в Делрей-Бич и в Индиан-Уэллс, куда прилетела моя семья. Организаторы отнеслись ко мне очень великодушно – сразу поселили в отель для игроков основной сетки главного турнира, хотя сначала я играл «челленджер». К тому времени мне уже нравилось в Индиан-Уэллсе. Я поймал кайф от пребывания там, вот только показать результат не мог.

Причиной тому было опять-таки мое психологическое состояние. Настроение в Америке скакало, внимание тоже. Желание бороться то появлялось, то исчезало. Я то и дело задавал себе вопрос – зачем мне это надо? Прекрасно понимал, что с подобным подходом мне ничего не светит, но перебороть себя уже не мог. А против таких набитых соперников, как португалец Жоао Соуза, который обыграл меня в Индиан-Уэллсе, надо выходить с максимальным настроем. Неудивительно, что, показав неплохой теннис, я уступил ему на тай-брейке в решающей партии.

Едва ли не лучший матч за весь год я провел в Майами против Жиля Мюллера, который на тот момент стоял в первой тридцатке. Играл я с ним всегда очень тяжело. Вот и в тот раз сначала все пошло не так, как надо. Я вышел скованным и смог победить только после того, как проорался и сломал ракетку после первой партии.

Но это был всего лишь эпизод. На грунтовых турнирах снова пошли неудачи. На один из них, в Стамбул, я приехал из Тбилиси со свадьбы своего хорошего друга. Представьте себе ситуацию: в пятницу прилетаю в Грузию и гуляю там, весь день провожу на ногах, а вечером меня сажают в самолет, и я рано утром оказываюсь в Стамбуле, ожидая в лобби отеля прямо в праздничном костюме, пока мне приготовят номер. Днем поспал, вечером немного потренировался. А на следующий день вышел абсолютно разобранным против итальяца Томаса Фаббиано и получил по полной программе.

Я радовался самому пребыванию на больших турнирах, в Париже по утрам пил кофе на Елисейских Полях, но на корте показать ничего не мог. В Риме и на Roland Garros проиграл два матча подряд обладателю неплохого резаного удара слева Малеку Джазири из Туниса, а на «челленджере» в Сарбитоне – американцу Кевину Кингу. Потом трижды – в Штутгарте, Галле, где меня хорошо знают, и Анталии – проходил квалификации, но вылетал в первых кругах основных сеток. В Турции, кстати, за меня болела Юля с детьми, но сам турнир оставил ужасное впечатление. Даже центральный корт был какой-то кривой, мячи не скакали, на трибунах сидело по два-три человека, атмосфера гнетущая. Логическим завершением этой серии стало поражение от Иво Карловича в первом круге Уимблдона. Хорват, который старше меня на три года, в тот день сделал 36 эйсов, продемонстрировав, что далеко не все в теннисе определяется возрастом.

Ну а потом, как-то вдруг, без внутренних мучений и сомнений, я окончательно понял, что пора уходить. Это произошло на июльском «челленджере» в Астане после поражения от индийца из четвертой сотни. Борису Львовичу я сообщил о своем решении из Атланты, куда еще в июне заявился впервые в жизни, пытаясь хоть что-то поменять. И сразу же набрал номер Наталии Александровны Камельзон – директора St. Petersburg Open. Почему я решил провести свой последний матч именно в Питере, думаю, понятно. Для меня этот турнир стал почти родным. Мне нравилось играть и в СКК, пусть даже та арена с одним туалетом на всю раздевалку, недостаточным количеством тренировочных кортов и без тренажерного зала была не лучшим образом приспособлена для тенниса. Зато в Питере меня ждала поддержка болельщиков и машина с персональным водителем. Ну а про нынешний турнир, который проходит на «Сибур Арене», я уже и не говорю. Там все сделано по высшему разряду.

Наталья Александровна попросила пару дней никому больше об этом не говорить, и я стал готовиться к матчу с получившим wild card американцем Эмилем Рейнбергом.

Та встреча, в которой я отдал всего два гейма, вообще-то стоила мне больших нервов. Я понимал, что с жеребьевкой мне повезло и соперника, который выступал в чемпионате американских колледжей, обыгрывать я обязан. Иначе кто-то подумает, что мое заявление об уходе как-то связано с этим поражением.

Но все вышло удачно. С утра 24 июля я еще не собирался открыто анонсировать свой уход. А потом подумал, что лучше сделать это именно после победы, тем более что пауза, которую я обещал Наталии Александровне, была выдержана. И мне сразу стало гораздо легче. Так иногда бывает – когда ты после долгих размышлений одним махом рубишь все концы.

Победа над Рейнбергом стала 498-й в моей карьере, а четыре следующих матча в основных сетках я уступил. Последние три турнира в Америке – в Вашингтоне, в Торонто и US Open – прошли весело. Ко мне приезжали друзья, я расслаблялся и играл настолько хорошо, насколько это можно было совмещать с процессом получения удовольствия от жизни.

Когда в Торонто прилетела Юля, мы съездили вместе на Ниагарский водопад. И вдруг у меня разболелась нога. Тем временем до старта US Open оставалось целых три недели. Борис Львович говорит: «Езжайте с Юлей отдыхать, все равно же надо как-то время провести». И мы последовали его совету. Выбирали из трех вариантов – Доминикана, Ямайка, Гавайи. В конце концов купили недельный тур на Ямайку, впервые в жизни взяли гостиницу только для взрослых и прочувствовали полный релакс – брали коктейли и валялись на матрасах, наблюдая, как аниматоры проводят всякие розыгрыши. А после этого расслабона – прямиком в Нью-Йорк, куда из Цинциннати приехали Борис Львович с Женей Донским. Нога стала получше, и я понемногу начал тренироваться.

За два дня до начала турнира Юля улетела домой, сообщив, что мы ждем третьего ребенка. И я вечером решил пойти в «Самовар» – русский ресторан в Нью-Йорке. Сажусь за столик, а знакомый официант говорит, что, мол, рядом другие теннисисты гуляют. Оказалось, что себе устроила небольшие проводы украинка Ольга Савчук, которая ушла после US Open.

Компания собралась мне хорошо знакомая – Настя Родионова, с которой мы играли еще на одних и тех же детских турнирах, другие ребята и девушки. В итоге получилось так, что провожали мы в общем-то не Ольгу, а меня, и пили, конечно, не чай, а крепкие настойки. Из «Самовара» я ушел где-то в шесть утра, и через несколько часов впервые в жизни проснулся от того, что Борис Львович колотил кулаком в дверь. По дороге на тренировку мой любимый тренер был чернее тучи. Он, правда, думал, что я напился из-за переживаний по поводу завершения карьеры, а в моей голове, если честно, были уже совсем другие мысли.

C Маркосом Багдатисом, который мне достался в первом круге, мы знакомы тысячу лет. В тот день в Нью-Йорке было очень жарко, зрителей выводили с кортов с тепловыми ударами, и я прекрасно понимал, что в своем нынешнем состоянии могу выиграть только в трех партиях, и то чисто теоретически. Первые два сета я отдал довольно быстро. Но потом темп розыгрышей снизился, и я неожиданно для себя начал Багдатиса переигрывать. У Маркоса даже начало прихватывать мышцы ног, но и у меня начались настоящие судороги. Я пытался терпеть, пил соленую воду и какие-то напитки, но ничего не помогало. В четвертом гейме четвертой партии я просто рухнул на корт. И через пару минут поздравил Багдатиса с победой.

Ноги сводило настолько сильно, что до раздевалки по совету Проммона я ковылял спиной вперед, задействуя другие группы мышц. Что уж там говорить – не таким я представлял свой финиш на турнирах Большого шлема. После этого провел несколько дней с друзьями в Нью-Йорке, вернулся в Москву, а оттуда поехал в Питер. Зная, что там уже вовсю готовятся мои проводы.

Есть одно психологическое упражнение, которому меня научил Вадим Игоревич Гущин. Находясь в состоянии повышенной концентрации, ты представляешь себе идеальный сад. Сад – метафора состояния твоей души. В нем лучше всего выполнять другие психорегулирующие упражнения – Водопад, Радугу. Там же находится воображаемый теннисный корт, для отработки психологических аспектов игры. Если в саду после очередного житейского урагана кавардак, грязь или поломанные ветки – значит, тебя что-то тревожит. И ты, прибираясь в саду, шаг за шагом и себя начинаешь приводить в порядок. Это упражнение помогало мне внутренне совершенствоваться, преодолевать эмоциональный спад и просто восстанавливать нервы после трудного матча.

Примерно через год после завершения карьеры я попробовал выполнить это упражнение, представив, что выхожу в моем саду на корт играть важный матч. Над кортом зависли тучи. Зато стоило мне вообразить, что я стою рядом с кортом и объясняю что-то Максу, как выглянуло солнышко. Смысл увиденного Вадим Игоревич объяснил мне чуть позже. Играть в теннис так, как раньше, я больше не хочу, поэтому ушел вовремя.

Перед началом St. Petersburg Open, как обычно, состоялась вечеринка для игроков. На ней меня вогнал в краску мой старый знакомый Томас Карлберг – супервайзер, один из самых опытных работников ATP, пользующийся громадным авторитетом и уважением. Он внезапно взял микрофон, стал вспоминать, как на турнире в Касабланке в 2000 году впервые увидел совсем молодого парня, то есть меня, и отвесил мне массу комплиментов. Слушая этот спич, я сидел, потел и не понимал, как себя вести – то ли ждать, пока Томас закончит, то ли выходить к нему на сцену. И в конце концов вышел, весь мокрый от переживаний, с ответным словом. На выходе с вечеринки меня поймала Наталия Александровна Камельзон, которая видела мое состояние, и сказала, что, мол, Томаса никто не просил выступать, он сделал это по собственной инициативе. Правда, несмотря на волнение, которое сковало меня с ног до головы, мне все равно было приятно. Получилась как бы репетиция моего расставания с туром, причем очень душевная.

К моменту заявки на турнир я стоял за пределами первой сотни, поэтому в основную сетку попал лишь благодаря wild card. Состав был солидным. Список «сеяных» возглавлял австриец Доминик Тим, на тот момент – восьмая ракетка мира, который в итоге победил в финале, а замыкал Даня Медведев, занимавший в рейтинге 35-е место. Теоретически я мог сразу же попасть на кого-то из них или, например, на итальянца Фабио Фоньини, стоявшего неподалеку от топ-10. Но для начала жребий свел меня с более близким мне по уровню боснийцем Мирзой Башичем. Мы встречались один раз – в Гштааде летом 2016 года, я тогда одержал непростую победу в трех партиях.

На этот раз все получилось немного легче. Я провел неплохой матч и выиграл – 7:6 (8:6), 6:4 чуть больше чем за полтора часа. То, что мне удалось вытянуть тай-брейк в первом сете, было очень важно, поскольку физически я был готов не лучшим образом, и во втором круге, скорее всего, был бы обречен. А так на следующий день во встрече с Роберто Баутистой Агутом у меня сохранялись определенные шансы, которые подкреплялись моим внутренним настроем. Во-первых, питерский турнир добавлял куража, а с ним сил и эмоций. Во-вторых, я думал, что было бы здорово напоследок оставить о себе хорошую память, хлопнув дверью. Мне почему-то хотелось, чтобы человек, который впервые увидит мою игру, не понял, почему, собственно, я решил уйти. В-третьих, в памяти еще была свежа предыдущая встреча с Роберто – в Ченнае в 2017 году, когда я по ходу дела переигрывал его, хотя в итоге и уступил.

После игры с Башичем, в которой я одержал свою 499-ю победу в туре, пошли шутки: мол, выиграешь турнир – и останешься еще на годик. Однако у меня и в мыслях не было переоценивать свои возможности. Мне предстояла встреча с сильным противником – кстати, примерно через год Баутиста Агут войдет в первую десятку.

В отличие от большинства соотечественников-грунтовиков, свои наилучшие результаты Роберто показывает на харде, а первый титул вообще выиграл на траве. При этом он представляет собой классического игрока задней линии. Такого оппонента я на тот момент уже не мог ни переиграть за счет собственной скорости, ни перекачать в затяжных перестрелках, хотя подача у испанца не убойная, да и играть первым номером он тоже не любит. Сила Баутисты Агута в аккуратности и надежности. Он рассчитывает на то, что соперник рано или поздно выкинет ему короткий мяч, и тогда начинает диктовать свои условия.

Так что тактический план у меня мог быть только один – пытаться победить за счет головы, смены ритма и непредсказуемости. Покрытие на «Сибур Арене», где мне было удобно переходить с крученых ударов на резаные и наоборот, для этого неплохо подходило. В общем, я не сомневался, что просто так победу Баутисте Агуту не отдам, хотя и не понимал, насколько меня хватит.

Матч получился классный, я получал от него удовольствие. Концовка тай-брейка первого сета немного не сложилась, но мне удалось выиграть вторую партию. В третьем сете решающий момент наступил при счете 3:3, когда Роберто имел 15:40 на своей подаче. Для того чтобы выйти вперед с брейком, не хватало одного хорошего удара, но завязался длинный розыгрыш, который завершился не в мою пользу. В итоге гейм остался за Баутистой Агутом, более того, я сразу же потерял подачу, что фактически предрешило исход игры, продолжавшейся ровно два с половиной часа. Перед последним геймом, в котором мне не удалось зацепить хотя бы одно очко, я уже знал, чем все закончится.

Почему так произошло, до сих пор можно только гадать. Но показательно, что хотя брейк-пойнтов у меня было ровно в два раза больше, чем у испанца – 12 против 6, а геймов на чужих подачах мы выиграли одинаково – по два. И дело тут, наверное, не только в везении, а еще и в том, что Баутиста Агут на тот момент не случайно стоял в рейтинге гораздо выше меня.

После окончания игры на одной из трибун появился огромный баннер, целое полотно со словами: «Спасибо, Михаил Южный!» Потом я дал маленькое интервью на корте, немного поговорил с Роберто, провел пресс-конференцию. Еще хорошо помню, как на выходе с корта меня поцеловал Борис Львович. Трогательный был момент.

Церемония моих проводов была запланирована на субботу между двумя полуфиналами. Приехали родные и друзья – все, кто смог. Одежду на церемонию, как всегда, выбрал себе сам, посоветовавшись с Юлей. Для меня в этом деле самое главное – удобство. Костюм с галстуком мне надевать не хотелось – казалось, что это чересчур. Но и спортивная форма или джинсы с футболкой для такого случая, конечно, не подходили. Поэтому я надел черные брюки и белую рубашку и чувствовал себя комфортно.

Проводы показались мне очень эмоциональными и сердечными. Поначалу я спокойно воспринимал происходящее, но после того как на корте показали видео с папой, меня накрыли эмоции. Комок подкатил к горлу. Хорошо, что на корт вышел оркестр и появилась возможность немного прийти в себя.

Сценарий, кстати, от меня скрывали. Но переживал не только я. Плакала, например, восемнадцатилетняя дочка моего друга. Наталия Александровна и вся ее команда подошли к организации церемонии со всей душой, это потом отметили многие гости.

А еще я во второй раз читал стихи на публике. Дебютировал совершенно спонтанно после победы над Башичем, и людям, кажется, понравилось. А по случаю завершения карьеры у меня было подготовлено специальное стихотворение, написанное еще в Америке. В нем были собраны все мои переживания последних месяцев.

Я, разумеется, далек от мысли считать себя поэтом, хотя темой стихотворчества интересовался довольно давно. В свое время интересовался у Михаила Исаевича Танича, как ему удается сочинять. И он ответил, что бывает по-разному. Иногда несколько дней ждешь вдохновения, а потом оно приходит – и строки ложатся на бумагу как бы сами собой, только успевай записывать. Со мной происходит примерно так же, хотя для меня это скорее забава.

Вечером, естественно, состоялись посиделки. Я попросил Наталию Александровну помочь мне с организацией фуршета на 30–40 человек, и она примерно через час после окончания одиночных полуфиналов нашла возможность выделить нам весь VIP-ресторан, попросив удалиться задержавшихся там посетителей. Владимир Наумович Камельзон взял на себя роль тамады. Пришли Александр Иванович Медведев и Владислав Радимов. Мы отлично провели время, а потом кто-то поехал на вокзал, чтобы успеть на поезд в Москву, кто-то – в гостиницу, а я гулял до утра, и в воскресенье пошел играть VIP-турнир. Эмоций практически не осталось. Я просто вдруг осознал, что после Питера мне не нужно, как раньше, ехать на турниры в Азию, только и всего.

Также в субботу я подписал официальную бумагу в ATP о завершении карьеры. Делать это было не обязательно. Я мог просто сказать «до свидания», имея право вернуться в любой момент – например, через год, используя правило защищенного рейтинга. Об этом мне рассказывал Сергей Стаховский, хорошо разбирающийся в подобных тонкостях. Такой вариант был не лишен смысла. Защищенный рейтинг позволяет заявиться на определенное количество любых турниров. Таким образом, даже в случае поражения в первом круге у тебя появляется возможность немного подзаработать, и многие ею пользуются.

Но я решил сделать по-своему, о чем сразу поставил в известность Томаса Карлберга. Мне хотелось окончательно закрыть последнюю страницу своей карьеры игрока. И без оглядки начать заниматься чем-то новым.

Я заранее задумывался о том, чем заняться после окончания карьеры. Хотелось не замыкаться на какой-то одной идее, а пробовать себя в разных ролях. Отсюда и взялась идея бренда Youzhny Team. Я мечтал создать конкурентоспособный центр, в котором можно было бы решать все вопросы, связанные с подготовкой, включая фитнес, восстановление, менеджмент. Но пока до этого очень далеко. Наша команда находится только в начале пути. Мы работаем в теннисной школе Tennis Family на Новорижском шоссе, и, конечно, итоги этой работы подводить рано.

Работать детским тренером мне не хотелось. Я попросту был не готов брать мальчика, девочку или группу, как говорится, с нуля. Перед хорошими детскими тренерами можно только снять шляпу. Это очень нужная, благородная профессия, но не по моему характеру. К тому же с моим опытом игрока использовать себя в подобном качестве, думаю, просто нерационально. В идеале мне было интересно работать в туре либо с игроком из первой двадцатки, либо с молодым теннисистом, который кроме таланта уже обладает определенным уровнем мастерства, чтобы видеть какую-то реальную перспективу. Но я прекрасно понимал, что такой шанс выпадает не сразу и придется подождать. Поэтому на тот момент меня привлекала функция куратора.

Ситуацию я видел примерно так. Команда молодого игрока обычно состоит из родителей, тренера, специалиста по ОФП, психолога, причем между ними часто существует конфликт интересов. Необходим авторитетный человек, который будет сглаживать противоречия, заниматься организацией тренировочных сборов, решать другие вопросы. Эту роль я себе и выбрал. Я не собирался постоянно стоять на корте, а хотел консультировать по различным аспектам подготовки, помогать грамотно планировать турнирный график. Ну а в случае прогресса игрока – продвигать его дальше вплоть до устройства в зарубежные академии.

Мой первый детский проект, по большому счету, начался случайно. Еще в сентябре 2010 года на открытии памятника Михаилу Таничу ко мне подошел известный кардиохирург Яков Бениаминович Бранд, в свое время участвовавший в операции коронарного шунтирования Борису Николаевичу Ельцину. Он попросил меня переговорить с его знакомым из Новокузнецка, который открывал теннисную школу и хотел пригласить меня с мастер-классом. Я подумал: «Почему нет?» И через два месяца, уже после окончания сезона, прилетел в Новокузнецк в первый раз.

Знакомство со школой оставило самое приятное впечатление. Меня встретили утром с ночного рейса, немного показали город, а потом я несколько часов отстоял на корте: сначала провел мастер-класс, а после обеда сыграл пару с тренерами. С этого началось наше знакомство. Время от времени я стал наведываться в Новокузнецк, задерживаясь там на два-три дня. Однажды даже прилетел туда вместе с Сергеем Стаховским.

Такая связь с Новокузнецком поддерживалась восемь лет, а в 2018 году перед St. Petersburg Open я решил, что смогу уделять этой школе больше времени – порядка 20 недель в год, включая помощь во время турниров и тренировочные сборы. Людям, которые занимались там организацией процесса, приходилось все начинать с нуля, некоторых тренеров требовалось переучивать. Но мы не спешили. Наш замысел состоял в создании системы, которая постепенно обеспечила бы школу собственными тренерскими кадрами – местными ребятами, которые, доиграв до определенного уровня, начинали бы учить других, наработав определенный опыт.

Сразу достигнуть этой цели, конечно, нереально. По российским меркам Новокузнецк – сравнительно небольшой город. В рейтинге популярности там на первом месте хоккей, куда, как правило, и попадают самые развитые в физическом отношении дети. Тем не менее успехи у нас есть. Инфраструктура новокузнецкой школы находится на высоком уровне, не случайно там проводятся турниры, которые входят в календарь ITF. До пандемии мы регулярно организовывали тренировочные сборы в Крыму и Турции. Несколько человек доросли до кандидатов в мастера спорта, обыгрывали ребят из сборной страны. Руководитель теннисного центра мечтает, чтобы кто-то из наших воспитанников смог заиграть на уровне ATP или WTA, принимал участие в турнирах Большого шлема, и создает для этого все условия. Во всяком случае, сейчас это лучший теннисный центр в Сибири. Кроме того, наши ребята много ездят, причем вместе с тренерами, которые даже проходили короткую стажировку в швейцарском национальном теннисном центре в Биле.

Говоря о развитии тенниса в России, нельзя забывать про наши климатические условия. Возможно даже, этот фактор имеет решающее значение. Как говорит один мой друг, в Москве нельзя выращивать арбузы. Вот и теннисом в нашей средней полосе можно заниматься на открытом воздухе где-то с середины апреля до середины октября, а еще полгода ты вынужден проводить в зале со всеми вытекающими последствиями – в том числе высокой стоимостью аренды корта. Более или менее талантливые дети, как правило, уезжают в зарубежные академии, а там выживают сильнейшие.

В возрастных категориях до 12, 14 и 16 лет мы выигрываем очень много. Что неудивительно, поскольку в детском теннисе часто побеждает тот, кто больше тренируется. Когда шестилетний ребенок каждую неделю проводит на корте на несколько часов больше, чем остальные, это не может не дать результата. Поэтому наша система подготовки во многом работает за счет тех фанатиков-родителей, которые, делая особую ставку на теннис, по максимуму оплачивают тренировочное время. Кстати, таким образом во многом проявляется национальный менталитет. Ведь в таких странах, как Россия, Украина, Сербия, отчасти Чехия, теннис во многих семьях рассматривается как своего рода социальный лифт.

Но дальше начинается другой этап. После 18 лет результат невозможно обеспечить только объемами тренировок, требуется кардинальным образом повышать их качество. И тут выясняется, что наши тренеры в большинстве своем к подобной работе не готовы. В России есть классные специалисты по технике тенниса. Есть люди науки, обладающие большим багажом теоретических знаний. Однако теннисный тренер-практик должен уметь применять теорию в работе с конкретным учеником. Борис Львович, обращаясь за советами к Анне Петровне Скородумовой, не воспринимал ее предложения как догму, а относился к ним творчески, доводил до ума. Молодые тренеры в большинстве своем на это не способны.

Ни в коем случае не хочу сказать, что в России нет хороших тренеров. Но факт остается фактом: на уровне ATP они работают очень редко. В мое время таких специалистов высшего уровня было всего двое – Борис Львович и Эдуард Давыденко, старший брат Николая. И далеко не в последнюю очередь такая ситуация сложилась по финансовой причине, поскольку у любого успешного теннисного тренера должен быть платежеспособный игрок.

Если ученик застревает на уровне «фьючерсов» и «челленджеров», то и тренер в обойму ATP никогда не попадет. Ярчайший тому пример – мой брат Андрей, который в свое время работал с Сашей Кудрявцевым и Ираклием Лабадзе. Хотя, конечно, в какой-то степени тут опять-таки имеет значение географический фактор. В Россию из-за рубежа тренироваться никто не поедет, а наши тренеры в большинстве своем – семейные люди, которые не могут надолго пропадать из дома.

Роль, которую играет в процессе доведения до ума молодых игроков национальная федерация, – другая, очень сложная тема. Анализируя ее, разумеется, каждый раз надо учитывать экономическое развитие, уровень жизни и законы конкретной страны, то есть те условия, в которых существуют спортивные федерации.

Чем сильнее в финансовом отношении национальная федерация, тем больше у нее возможностей не только помогать игрокам, но и служить для них объединяющей силой. Скажем, французская федерация ведет молодежь с ранних лет до топ-уровня на сравнительно либеральных условиях. Если игрок тренируется на базе федерации, но, допустим, не хочет ехать на тренировочный сбор с тем или иным тренером, никто на этом не настаивает. При таком подходе выигрывают все, в том числе и федерация, которая с детского возраста сплачивает игроков, и впоследствии они сохраняют друг с другом хорошие отношения, с удовольствием выступают за сборные.

Похожим образом дело сейчас обстоит в Италии, где с ростом количества турниров в последнее время на глазах увеличивается число сильных молодых профессионалов и появляется прослойка, из которой рано или поздно обязательно вырастет суперзвезда. Итальянцы, кстати, на турнирах всегда вместе. Такие же отношения существуют между молодыми австралийцами, которые выезжают на «челленджеры» группами по нескольку человек. Ясно, что внутри этих групп идет соперничество, без которого в спорте никак нельзя. В то же время молодые игроки понимают, какую помощь и от кого они могут в тот или иной момент получить. У нас же зачастую тренировочный и соревновательный процессы построены таким образом, что игроки не сближаются, а отдаляются друг от друга. И это большой минус.

Каким я вижу теннис будущего? Полагаю, что игра будет меняться в сторону сокращения продолжительности матчей. Это очень болезненная тема, касающаяся многолетних традиций и вызывающая многочисленные споры. Да, пятисетовые поединки в исполнении суперзвезд бывают очень интересны и драматичны. Но их сравнительно мало. Поэтому лично я предпочел бы, чтобы все турниры, в том числе и чемпионаты Большого шлема, проводились по одним правилам – с матчами из трех сетов и заменой решающей партии тай-брейком.

Тем самым можно одним выстрелом убить несколько зайцев, и дело не только в интересах телевидения, хотя эфирное время небезгранично. Во-первых, теннис станет менее предсказуемым, что будет по душе большинству болельщиков. Во-вторых, возрастет цена каждого очка, и, значит, игроки будут более ответственно подходить к тем розыгрышам, которые сейчас являются проходными и, по сути, ничего не решают. В матче будет больше критических моментов, он станет интереснее. Ведь третий сет в пятисетовых встречах, по сути, не имеет решающего значения и когда один из соперников ведет 2:0, и тем более при счете 1:1 по партиям.

Возражения по поводу того, что новые правила кардинальным образом скажутся на положении в рейтинге, лично я не принимаю. Потому что в парном разряде, где супертай-брейк вместо третьего сета используется очень давно, глобальных перестановок не произошло. Сотая ракетка мира не станет двадцатой только из-за изменения правил игры, причем не очень значительного. Зато зрелищность тенниса возрастет. А это очень важно, ведь теннисная аудитория за последние пару десятилетий значительно постарела. Неудивительно, что еще до начала пандемии коронавируса в будние дни на турнирах категории 250 трибуны зачастую были пустыми.

Логичными выглядят и другие реформы. Все-таки за последние два десятилетия во многом в силу развития технологий производства ракеток и струн теннис стал быстрее и сложнее. Современные юниоры подходят к разминке, заминке и другим составляющим тренировочного процесса гораздо строже, чем в мое время. Да и подачи за 220 км/ч, которыми в свое время удивлял Энди Роддик, давно превратились в банальность. Какой смысл сравнивать сегодняшний день с временами, когда играли деревянными ракетками? А ведь мы в теннисе по-прежнему держимся за многие вещи, придуманные давным-давно.

Мне, например, давно кажется логичным отменить вторую подачу. Это добавило бы игре движения, изобретательности, красоты. Подумал бы я и над тем, как сделать более понятным счет. В Москве доводилось приходить на теннис с друзьями, которые не разбираются в игре, и для того чтобы они поняли систему начисления очков, порой уходил целый сет. Конечно, любая подобная реформа должна быть продумана. Однако сохранить и увеличить интерес к теннису можно только за счет роста его молодежной аудитории, о чем, кстати, уже несколько лет говорит руководство ATP. А это реально только в случае повышения интенсивности матчей, сокращения в них проходных отрезков. Иначе молодежь не заинтересовать.

Не выглядит удачной и нынешняя рейтинговая система. Соотношение количества очков, начисляемых на турнирах Большого шлема и остальных соревнованиях, непропорционально. Можно ли сказать, что выиграть семь матчей из пяти сетов в два раза сложнее, чем шесть матчей из трех партий, что требуется на турнирах категории Masters 1000? Тем временем правила подсчета рейтинга, которые используются сейчас, позволяют топам иметь огромный запас перед своими соперниками и участвовать в турнирах гораздо реже.

Конечно, я пишу это все не для того, чтобы выглядеть в ваших глазах борцом за обрушение всей конструкции профессионального тенниса, которая пока на первый взгляд стоит довольно прочно. Реформы ради реформ никому не нужны, но без изменений моя любимая игра и дело всей жизни окажется в тупике. В этом я абсолютно убежден.