Планы по отъему «излишков» жилплощади у привилегированных слоев населения у большевиков были еще до прихода к власти – 1 октября 1917 года, еще до взятия Зимнего дворца, их вождь и теоретик В.И. Ленин закончил писать статью «Удержат ли большевики государственную власть?», в которой были следующие строки:

«…когда последний чернорабочий, любой безработный, каждая кухарка, всякий разоренный крестьянин увидит – не из газет, а собственными глазами увидит, – что пролетарская власть не раболепствует перед богатством, а помогает бедноте, что эта власть не останавливается перед революционными мерами, что она берет лишние продукты у тунеядцев и дает голодным, что она вселяет принудительно бесприютных в квартиры богачей…»

И это были вовсе не теоретические рассуждения, а конкретный план предстоящих действий, подробно описанных Лениным в той же статье:

«Пролетарскому государству надо принудительно вселить крайне нуждающуюся семью в квартиру богатого человека. Наш отряд рабочей милиции состоит, допустим, из 15 человек: два матроса, два солдата, два сознательных рабочих (из которых пусть только один является членом нашей партии или сочувствующим ей), затем 1 интеллигент и 8 человек из трудящейся бедноты, непременно не менее 5 женщин, прислуги, чернорабочих и т.п. Отряд является в квартиру богатого, осматривает ее, находит 5 комнат на двоих мужчин и двух женщин. – „Вы потеснитесь, граждане, в двух комнатах на эту зиму, а две комнаты приготовьте для поселения в них двух семей из подвала. На время, пока мы при помощи инженеров (вы, кажется, инженер?) не построим хороших квартир для всех, вам обязательно потесниться. Ваш телефон будет служить на 10 семей“».

Ключевыми в этой статье оказались слова: «Пока не построим» – что в итоге не сбылось для всех в СССР и породило сотни тысяч советских коммуналок, некоторые из которых существуют и в наши дни.

Но после Октябрьской революции (или Октябрьского переворота) «уплотнение» в Петрограде и Москве, а затем и в других крупных городах начало претворяться в жизнь, и как это бывает в нашей стране – с неизбежными перекосами, перегибами и личными корыстными целями.

Ведь целью «уплотнения» было обеспечить поддержку городскими низами политики большевиков. Прежние привилегированные классы становились «бывшими», пораженными в правах, имуществе и жилье.

«Лишенцами», официально лишенными избирательных (а часто – и других) прав стали: предприниматели («буржуи»), бывшие чиновники и офицеры, священники и другие неугодные советской власти представители прежней элиты, или те, кого новые власти считали такими.

21 ноября 1917 года Совет народных комиссаров РСФСР начал подготовку к массовой конфискации недвижимости в стране, рассматривался первый проект национализации городской недвижимости, вскоре все сделки по ее купле-продаже стали невозможны. Громогласно объявлялось, что теперь рабочие улучшат свои жизненные условия.

14 декабря 1917 года был опубликован декрет Совета народных комиссаров РСФСР о запрещении сделок с недвижимостью. В тексте указывалось:

«1. С 18 декабря 1917 года, ввиду предстоящего обобществления городской земли, приостанавливаются какие бы то ни было сделки по продаже, покупке, залогу и т.п. всех недвижимостей и земель в городах.

2. Советам Рабочих и Солдатских Депутатов и городским самоуправлениям предписывается установить наблюдение за исполнением нотариусами настоящего Постановления.

3. Лица, продолжающие продажу и покупку и т. д. недвижимых имуществ и земли и не подчиняющиеся настоящему Постановлению, по решению местных судов, подлежат. д.нежным взысканиям вплоть до конфискации имущества».

Следующий декрет, «Об отмене наследования», утвержденный Всероссийским центральным исполнительным комитетом 27 апреля 1918 года, в своем тексте указывал: «Наследование как по закону, так и по духовному завещанию отменяется. После смерти владельца имущество, ему принадлежавшее (как движимое, так и недвижимое), становится государственным достоянием Российской Социалистической Советской Федеративной Республики».

Хотя были и исключения – только для маленьких сельскохозяйственных участков и для недорогих домов: «Если имущество умершего не превышает. д.сяти тысяч рублей, в частности состоит из усадьбы, домашней обстановки и средств производства трудового хозяйства в городе или деревне, то оно поступает в непосредственное управление и распоряжение имеющихся налицо супруга и родственников, перечисленных в ст. II настоящего декрета».

Но потом настала пора покончить с частной жилой собственностью и произвести законное обобществление основной части частновладельческого жилищного фонда.

24 августа 1918 года в газете «Известия» был опубликован очередной декрет.

«Декрет Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета Советов Рабочих, Солдатских, Крестьянских и Казачьих Депутатов.

Об отмене права частной собственности на недвижимости в городах.

Ст. 1. Отменяется право частной собственности на все без исключения участки, как застроенные, так и не застроенные, как принадлежащие частным лицам и промышленным предприятиям, так и ведомствам и учреждениям, находящиеся в пределах всех городских поселений.

Ст. 2. В городских поселениях с числом жителей свыше 10.000 отменяется право частной собственности на все строения, которые вместе с находящейся под ними землей имеют стоимость или доходность свыше предела, установленного органами местной власти…»

Не отставала в отъеме жилья у владельцев и местная советская власть. Так, 1 ноября 1918 года Исполнительный комитет Московского совета рабочих и крестьянских депутатов принял постановление «Положение о муниципализации жилищ и земель в гор. Москве», в котором указывалось:

«Отменяется право частной собственности на все владения, расположенные в пределах новой муниципальной черты гор. Москвы (утвержденной 23 мая 1917 г. и последующим актом от 12 апреля 1918 г.), совокупный валовой доход коих на 1-е января 1917 г. превышал 750 руб. в месяц…

По ходатайству жильцов, а также в иных отдельных случаях районным Жилищно-Земельным Отделам предоставляется право распространять действие статьи 1-й и на владения, совокупный валовой доход коих на 1-е января 1917 г. не превышал 750 рублей в месяц».

По этому постановлению в столице можно было конфисковать любой дом, пусть даже самый небольшой, и забрать любую недвижимость, если в ней сдавалась хоть одна квартира.

В 1919 году советской властью были приняты несколько документов, касающихся бывших привилегированных классов. Среди них: «Инструкция Народного Комиссара внутренних дел о порядке регистрации бывш. помещиков, капиталистов и лиц, занимавших ответственные должности в царском и буржуазном строе». Эту регистрацию надлежало пройти в двухнедельный срок.

А позже была принята «Инструкция по проведению ущемления буржуазии», в которой упоминалось, что «…обыску подвергаются все те семьи, главы которых не состоят членами коммунистической партии или членами нижеперечисленных рабочих союзов».

В тексте инструкции подробно описывался порядок действий:

«Явившись в жилое помещение, прежде всего вызывается хозяин дома и от него требуется предъявление подлежащего документа о его личности и классовой принадлежности. Обыск проводится прежде всего у хозяина дома, причем обыскиваются не только комнаты, но и все подвалы, амбары, кухни, сараи и проч.

…Каждая отбираемая вещь вносится в опись, которая составляется в двух экземплярах, из коих один остается на руках у квартальной тройки, а второй вместе с вещами сдается на руки охране при подводах и доставляется охраной на районный приемный пункт… На главном складе ведется опись по роду товаров и выдаются расписки в получении вещей».

Таким образом, у «бывших» и просто не сотрудничавших в той или иной форме с властями людей забирали мебель и другие предметы, которые потом перераспределялись между представителями новой элиты и близкими к ней людьми. Одновременно с отъемом вещей происходил осмотр квартир и составлялся «лист обследования жилой площади» – с указанием числа жильцов.

Одновременно с этим и началось уплотнение – борясь с пережитками прошлого, к владельцам богатых (по пролетарским меркам) квартир стали подселять новых людей.

«Богатой квартирой считается… всякая квартира, в которой число комнат равняется или превышает число душ населения, постоянно живущего в этой квартире. Владельцы богатых квартир обязаны немедленно, под угрозой конфискации всего имущества, предоставить в 2-х экземплярах… заявление об освобождении одной из двух богатых квартир на нужды бедного населения столицы…» (В.И. Ленин. Дополнение к проекту декрета о реквизиции теплых вещей для солдат на фронте и о реквизиции квартир богатых для облегчения нужды бедных)

Проводивший в 1919 году подсчеты Наркомат здравоохранения РСФСР пришел к выводу, что советскому человеку необходимо 30 кубометров воздуха для «восстановления после ночного сна», которые будут. д.ступны на 8,25 квадратных метра. В 1919 году в действие вступила Инструкция Наркомздрава, в которой указывались новые санитарные нормы жилой площади – 18 квадратных аршинов на человека (9 кв. м), на которые в дальнейшем ориентировались при уплотнениях. В мае 1920 года был принят. д.крет СНК РСФСР «О мерах правильного распределения жилищ среди трудящегося населения», в котором указывалось, что вся жилая площадь сверх установленной нормы подлежит изъятию и перераспределению, причем владельцам жилищных излишков давался лишь «двухнедельный срок для подыскания себе сожителей». После его завершения следовало принудительное уплотнение.

«Уже первая революционная зима 1918 года ввергла Москву в почти доисторические времена: все системы жизнеобеспечения были разрушены, в том числе канализация и отопление. Часто не было и электричества, жили при свечах. Вот, например, что творилось в престижном доходном доме на Арбате, где жили Лика Мизинова и ее муж, режиссер Московского Художественного театра Александр Санин. В роскошных апартаментах расквартировался полк Красной армии, он занял половину дома – ту, где размещались все нечетные квартиры. Их жильцам было велено в 24 часа освободить помещения и переехать в четные квартиры, так сказать, уплотниться. В итоге дом превратился в коммунальный клоповник и казарму одновременно… Жильцы дома завели кроликов, которые, размножившись, рыскали по квартирам. Когда кончались дрова, печи топили книгами и мебелью…» (А.А. Васькин. Повседневная жизнь советской богемы).

Коллективный быт всячески пропагандировался. Журнал «Огонек», например, который регулярно рассказывал об ужасах капитализма, поместил заметку «Коллективизм на Западе» со следующей информацией:

«В то время как мы стремимся перестроить всю нашу жизнь по-новому, раскрепостить себя от всякого непроизводительного труда, создавая общественные кухни, прачечные и т. д., в Европе делают как раз обратное. В общежитии для холостяков в Мюнхене… вместо общественной кухни устроены отдельные плиты, на которых каждый обитатель общежития готовит себе свой собственный обед…»

Легко догадаться, что вынужденное существование в пределах одной квартиры разных, далеко не всегда благовоспитанных людей и целых семейств порождало проблемы.

Большевики не изобрели коммуналки – коммуналки существовали до них в Европе, в Америке, в царской России, как и при Временном правительстве («меблированные комнаты», в просторечии – «меблирашки»), как и в Азии (малогабаритные квартиры, трущобы, фавелы и прочее). Но это условия жизни людей, которые сами их выбрали, – потому что не могли претендовать на лучшие, – и государства в эти жилищные условия не вмешивались. Только в случаях присутствия явного криминала, антисанитарии и т. д.

А советские коммуналки были устроены государством и контролировались им. Неслучайно их появлению предшествовала национализация недвижимости и лишение владельцев квартир права на жилплощадь. Поэтому советская власть стала полной хозяйкой недвижимости в городах и сразу поделила часть отнятого на коммуналки для расселения социально близких людей. Тех, кто должен был за эту власть сражаться и трудиться. Но только внаем. А бывшим (и то не всем) – тоже внаем – остались «объедки» их бывших владений: одна-две комнаты из особняка или квартиры. Именно ограблением владельцев и распределением жилья советские коммуналки отличались от прежних, «буржуазных».

Первые коммуналки, о неизбежности которых предупреждал Ленин, появились в первые же месяцы советской власти, с ноября 1917 по февраль 1918 года, и были устроены в старых районах Москвы и Петрограда, где все жилье было занято. Тем более что в Москву, снова ставшую столицей, переехало не только советское правительство, наркоматы и различные учреждения, но и множество тех людей, которые хотели оказаться нужными при новой власти.

Если в самые первые годы советской власти были среди «бывших» надежды, что все жилищные перемены так или иначе закончатся (Деникин возьмет Москву, Ленин сбежит, большевики прекратят третировать умных людей), то к взятию Белого Крыма и окончанию Гражданской войны (пока без Дальнего Востока) стало ясно, что курса на повсеместное лишение жилищной собственности отменять не будут.

В 1920 году «любимец партии» (по словам Ленина) Н.И. Бухарин, редактор важнейшей большевистской газеты «Правда», в своей книге «Азбука коммунизма» провозгласил, что идет «полный переворот в жилищных отношениях».

В книге, которая должна была стать первоначальным учебником коммунистической грамоты, указывалось, что «Советская власть приступила к национализации буржуазных домов, отменила долги рабочих за квартиру в одних случаях, понизила их в других. Мало этого. На очереди составлен, а отчасти проведен в жизнь план отмены всякой квартирной платы для рабочих, живущих в национализированных домах. Затем в наиболее крупных городах началось систематическое переселение рабочих из подвальных помещений, полуразрушенных домов и нездоровых кварталов в буржуазные особняки и огромные дома центральных кварталов. Кроме того, началось систематическое снабжение рабочих мебелью и всеми предметами домашнего обихода».

Но в результате переселения рабочих и их семей из переуплотненных и антисанитарных квартир уже через несколько месяцев в «уплотненных» домах начались проблемы. Лозунги лозунгами, но, пока кипел «разум возмущенный», приличные жилые дома приходили в негодность. Бывали случаи, когда в приличных строениях, первоначально оснащенных благами цивилизации (канализацией), в результате уплотнений ванные и санузлы были переоборудованы в жилые комнаты, а революционные вчерашние крестьяне, переселившиеся и ставшие новыми москвичами и питерцами, ходили – по традиции – в сортир во дворе.

Известный русский и советский историк, краевед, директор Московского коммунального музея Петр Васильевич Сытин, очевидец «уплотнения», доживший до брежневских времен, писал: «Во-первых, рабочие не имели средств на содержание домов: установленная в связи с их заработком плата за квартиры не покрывала самых необходимых расходов и в 1919 году была совершенно отменена. Дома же, не ремонтировавшиеся с 1914 года и более ранних годов, стали катастрофически разрушаться и выбывать из строя. Во-вторых, непривычка жить в больших квартирах с общими местами пользования, отсутствие топлива для центрального отопления, неисправность водопровода и канализации и проч. разрушающе влияли на отдельные квартиры, взрывали многие дома изнутри – в буквальном (пожары) и переносном смысле этого слова. Деревянные же дома на окраинах десятками разбирались на топливо… Жилищный кризис увеличился еще вследствие переезда из Петрограда в Москву правительства, занявшего под канцелярии и служебные помещения самые большие и многоквартирные дома в городе».

Жилья в столице и Петрограде не хватало. Установленные в 1919 году советской властью жилищные нормы составили 18 квадратных аршинов на человека, или 9 квадратных метров (1 кв. метр – 1,97704 кв. аршина). В квартиры, где жилищные нормы превышались и владельцы не имели соответствующих «охранных» бумаг на жилплощадь, подселяли чужих жильцов. При царе в 1914 году на душу москвича приходилось 9,6 кв. метра общей площади, или 6,8 жилой площади. Но квадратные метры по своему состоянию после революции стали хуже…

4 июня 1920 года в № 119 «Известий Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета Советов» был опубликован Декрет СНК РСФСР «О мерах правильного распределения жилищ среди трудящегося населения», в котором указывалось, что вся жилая площадь сверх установленной нормы подлежит изъятию и перераспределению.

«Декрет Совета Народных Комиссаров.

О мерах правильного распределения жилищ среди трудящегося населения.

В целях оздоровления жилищных условий трудящегося населения и правильного распределения жилой площади Совет Народных Комиссаров постановляет:

1. Все мероприятия в области правильного учета и распределения жилой площади должны вырабатываться и проводиться Жилищно-Земельными Отделами совместно с органами Жилищно-Санитарной Инспекции по заданиям местного Исполнительного Комитета.

2. Выселения граждан могут иметь место лишь в случаях особо острой общественной нужды в том, каждый раз по особому мотивированному постановлению местного Исполнительного Комитета.

В случае выселения граждан им должно быть обеспечено здоровое жилище, соответствующее по размерам числу переселяемых по установленной в данной местности норме, транспорт. д.я перевозки мебели и домашних вещей и достаточный для переселения срок.

При каждом выселении запрашивается заключение Жилищно-Санитарной Инспекции.

3. Для правильного распределения жилой площади в городах и поселках Жилищно-Земельные Отделы совместно с Жилищно-Санитарной Инспекцией принимают меры к рационально и твердо проведенному уплотнению жилищ и учреждений, не исключая и учреждений военного ведомства, и освобождению жилых помещений, занятых под нежилые надобности.

4. Жилищно-Земельные Отделы совместно с Жилищно-Санитарной Инспекцией устанавливают нормы жилой площади, приходящейся на одно лицо, на основах, указанных во „Временных правилах устройства и содержания жилых помещений“, утвержденных Народным Комиссариатом Здравоохранения 17 июля 1919 года.

Нормы эти утверждаются местными Исполнительными Комитетами.

Примечание. При уплотнении темные комнаты, коридоры и другие негодные для жилья помещения в расчет не принимаются.

5. При уплотнениях гражданам дается двухнедельный срок для подыскания себе сожителей. В случае, если к этому сроку квартира не будет уплотнена в полной мере, Жилищно-Земельным Отделам предоставляется право произвести принудительное уплотнение.

Примечание. В целях уплотнения допускаются перемещения жителей из одной квартиры в другую.

6. Правом на добавочную жилую площадь и отдельную комнату пользуются по заключению Врачебно-Контрольного Бюро: а) лица, страдающие болезнями, требующими изоляции, как-то: активный туберкулез, сифилис в заразной ст. д.и, психическое расстройство и т.п., б) психически больные, содержимые на дому.

7. Право на добавочное помещение предоставляется отдельным лицам или категориям трудящихся, коим это необходимо для профессиональной деятельности.

Примечание. Категории лиц, пользующихся этим правом, устанавливаются местным Исполнительным Комитетом по соглашению с соответствующим Советом Профессиональных Союзов.

8. В случае, если в помещении находится остро заразный больной, уплотнение может иметь место лишь по выздоровлении больного и по прошествии соответствующего изоляционного периода.

9. Лица, содержащие свои жилища в грязном антисанитарном состоянии, портящие его, своим поведением нарушающие внутренний порядок, подвергаются в административном порядке по определению Жилищно-Санитарной Инспекции и Жилищно-Земельных Отделов лишению свободы на срок до 1 месяца или принудительным работам на срок до 3 месяцев.

Контроль за осуществлением всего вышеизложенного возлагается на Жилищно-Земельные Отделы, органы Жилищно-Санитарной Инспекции и Рабоче-Крестьянской Инспекции по принадлежности.

Подписали:

Председатель Совета Народных Комиссаров В. Ульянов (Ленин).

Управляющий Делами Совета Народных Комиссаров Влад. Бонч-Бруевич.

Секретарь Л. Фотиева.

25 мая 1920 года».

Обладателям «лишних квадратных метров» давалась возможность самостоятельно искать соседей. Но чтобы сей процесс не затягивался слишком долго (и тем более – навсегда!), в Декрете предусмотрительно указывалось: «При уплотнениях гражданам дается двухнедельный срок для подыскания себе сожителей». Если за две недели прежние обитатели на «лишних метрах» не находили себе «сопутствующих» жильцов, то в квартире проводилось принудительное уплотнение.

Вскоре после Октябрьской революции новое советское правительство перенесло столицу в Москву. Причиной стало то, что Петроград – бывшая столица империи – оказался не очень уютен для новой власти. Бастовали государственные служащие, решив бойкотировать cоветскую власть, их примеру следовали рабочие фабрик и заводов, которым революция не принесла немедленного благополучия. А самое главное – Петрограду угрожали наступающие германские войска.

Переезд готовился в обстановке секретности и дезинформации. 1 марта было распространено заявление президиума ВЦИК, что все слухи о переносе столицы – ложные. Одновременно управляющий делами Совнаркома Бонч-Бруевич сообщил Викжелю (Всероссийский исполнительный комитет железнодорожного профсоюза), что правительство готовится к эвакуации в Нижний Новгород. Так старались сбить с толку эсеров, подозреваемых в подготовке покушений на Ленина и других вождей.

10 марта 1918 года из Петрограда ушел правительственный поезд с Лениным, сформированный на окраине города. Состав вели поочередно четыре лучших паровоза, какие только смогли найти, – курьерские, серии «С». Уже на исходе советского времени энтузиасты железнодорожной истории нашли единственный уцелевший паровоз этой серии и, чтобы спасти его от переплавки, представили его как один из тех самых, что вели в Москву поезд Ленина в 1918 году. Паровоз и сейчас находится в музее при Балтийском вокзале Санкт-Петербурга.

В момент отъезда Ленина на Николаевском вокзале формировали и отправляли сразу несколько поездов, которые должны были отвлечь внимание. Охраняли правительственный состав латышские стрелки. В Малой Вишере им пришлось отбивать нападение матросов-анархистов. 16 марта 1918 года IV Съезд Советов утвердил перенос столицы в Москву.

В 1917 году численность населения Москвы составляла 1 854 400 человек. По Всесоюзной переписи населения 1926 года (Всесоюзная перепись населения 1926 года. Т. 36. М., 1930) численность столицы – 2 250 900 человек. На той же территории, составлявшей 233, 9 кв. км.

Но за это неполное десятилетие коренным образом изменился как социальный состав населения, так и условия проживания. В квартиры площадью от 100 до 300 квадратных метров, в которых жили семьи не только буржуев, но ученых и профессоров, врачей и других вполне «небуржуев», где прежде жила среднестатистическая семья от 3 до 10 человек, вселялось от 10 до 20 семей (по числу комнат). В первую очередь это были рабочие и новые советские служащие невысокого ранга. С октября 1917 по 1920 год число проживавших в столице, в ее прежде элитной части – пределах Садового кольца, – рабочих увеличилось в десять раз, с 5 % до 50 %. Это и были новые (в придачу к уплотненным старым) жители московских коммуналок. Многие из их детей и внуков будут жить там долгие десятилетия, годами ожидая улучшения жилищных условий и отдельных квартир, большинство из которых будет. д.но в спальных районах и на дальней периферии столицы.

Как отмечал нарком Лев Троцкий: «В Кремле, как и по всей Москве, шла непрерывная борьба из-за квартир, которых не хватало. Москву заполнила „периферийная масса“, хлынувшая в столицу». И многие из нее пытались устроиться жить в Кремле, откуда за неделю к лету 1918 года изгнали монахов и царскую обслугу численностью 1100 человек. Но вскоре советским вождям стало не хватать места – уже к 1920 году население Кремля (официально прописанное, с записями в кремлевской домовой книге) превысило 2100 человек! Тем более что в Кремле многим помещениям был нужен ремонт.

Первое время после переезда в Кремль Ленин и Крупская обитали всего в двух комнатах Кавалерского корпуса и имели общую столовую с семьей Троцкого. Семья Троцкого, в основном находившегося в разъездах по фронтам на личном бронепоезде, обитала в соседних с ленинскими трех комнатах. Таким образом, Ленин и Троцкий жили в одной кремлевской коммуналке.

Но в этом жилье были свои проблемы – управделами Совета народных комиссаров Владимир Бонч-Бруевич написал руководителю Управления санитарного надзора: «Обращаю ваше внимание на колоссальное количество тараканов в Кавалерском корпусе». И Ленин переехал из этого корпуса, получив новую квартиру в Сенате, прописавшись с 19 января 1919 года в квартире № 1.

Впрочем, помимо тараканов, в Кремле была и другая опасность. Комендант Кремля Рудольф Петерсон докладывал: «Количество крыс в Кремле все увеличивается. В последний день зарегистрировано 9 случаев укуса крысами спящих курсантов». Но несмотря на это, число обитателей Кремля все время прибывало, в Кремле проживали в отдельных квартирах Ленин, Троцкий, Зиновьев, Сталин, Дзержинский.

А еще приходилось заботиться о безопасности руководителей нового государства. 20 июня 1920 года Феликс Дзержинский отдал распоряжение своему заместителю Ивану Ксенофонтову: «Посланцы Махно намереваются совершить подкоп под Кремль. Необходимо обыскать арсенал, а также в подвалах и колодцах в разных местах Кремля поставить микрофоны. Специалисты могут. д.ть указание, как подслушать звуки от подкопа днем и ночью». Спустя несколько дней следует уточнение: «Надо коммунистам-саперам обследовать все дворы, подвалы, нижние этажи домов и церквей около Кремля и в самом Кремле. Наблюдать, не вывозится ли отт. д. земля. Производить круглосуточно массовые обыски в домах и на улицах, арестовывая подозрительных. На железных дорогах за несколько станций до Москвы проверять всех пассажиров. Белые готовят террористические акты, их можно предотвратить только массовыми беспрерывными операциями. Кроме того, делать обыски у проходивших по старым контрреволюционным делам…» Но в итоге никакие подкопы не были найдены.

Общее число кремлевских квартир к началу 1920-х годов составляло 325, причем квартирами сделали не только имевшиеся жилые и служебные помещения во дворцах, но и все, где можно было как-то жить: бывшие монастырские кельи, подвалы, отдельные башни, гауптвахты и даже колокольню Ивана Великого. Мест не хватало, и без коммуналок – для помощников и обслуживающего персонала – в Кремле тогда не обошлись. Тем более порядка еще не было – на заседании Совнаркома обсуждали, как жившие в кремлевских коммуналках подчиненные председателя ВЦИК Михаила Калинина (жившего в Большом Кремлевском дворце) нагло украли дрова для обогрева квартиры у наркома просвещения Анатолия Луначарского.

Сохранилось более позднее распоряжение, которое отдал Дзержинский своему секретарю Веньямину Герсону по поводу своего кремлевского жилья.

«Ф. Э. ДЗЕРЖИНСКИЙ – ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ВЧК-ОГПУ. 1917–1926

Документ № 1073

Распоряжение о ремонте в квартире Дзержинских

12.10.1925

Надо в квартире Дзержинских:

1. Осмотреть и наладить все форточки, чтобы закрывались и не дуло.

2. Обить двери, выходящие на коридор, чтобы не было щелей и не дуло и не были слышны разговоры на коридоре и обратно.

3. Сделать колпаки на отдушины, чтобы в комнаты из них не шла пыль, копоть.

4. Почистить проходы отопления.

5. Осмотреть вновь сделанную печь, уже треснувшую, в маленькой комнате.

6. Сменить грязные и совсем рвущиеся занавески на окнах.

7. Один письменный стол и 4 венских стула.

8. Малый круглый стол для телефона.

9. Столик для радио на четырех ногах. От нас забрать стол для картежников.

10. Осмотреть все двери, чтобы их можно было плотно закрывать и открывать.

Ф. ДЗЕРЖИНСКИЙ».

Семья Дзержинских занимала в Кремле трехкомнатную квартиру, которая находилась на втором этаже здания Оружейной палаты. Сын Дзержинского Ян Феликсович до 1953 года жил с детьми (Феликсом и Федором) и женой в Кремле.

Расселение Кремля началось при Сталине, выселили поэта Демьяна Бедного и других; к лету 1935 года выселили 102 семьи общей численностью 374 человека. В 1936–1939 годах было выписано и выселено 463 человека. К 1941 году остались прописанными лишь 9 человек, а в ноябре 1962 года из Кремля выписали последнего жильца – Клима Ворошилова, первого красного маршала и бывшего официального главу государства. Кремль из жилого помещения превратился в правительственный офис.

Само здание ГУМа было возведено в 1893 году и после пертурбаций с революцией и Гражданской войной в начале 1920-х годов снова начало работать. Но в столице не хватало жилья, и поэтому два верхних этажа, которые раньше использовались как склады, были «слегка» переоборудованы в коммуналки. Но, в связи с близостью к Кремлю и представителям элиты, в эти коммуналки поселили только проверенных товарищей, т.е. семьи сотрудников ВЦИКа и НКВД.

Несмотря на престижное место обитания, жилплощадь не отличалась удобствами – в коммуналках отсутствовали кухни, не было газа и водопровода, поэтому приходилось питаться вне дома или же приготовлять себе еду в комнатах на керосинках. За водой и умываться нужно было спускаться в туалеты ГУМа.

Для жителей гумовских коммуналок существовали многочисленные запреты, среди которых были:

– жильцам комнат с видом на Кремль на время праздников и демонстраций запрещали подходить к окнам;

– запрещалось без получения специального разрешения от Кремлевской комендатуры приглашать к себе в комнаты и принимать гостей.

Зато будильниками для гумовских жильцов служили куранты, и среди обитателей ходили разнообразные слухи, в том числе, что в одной из этих квартир регулярно живет сам Лаврентий Берия со своей личной охраной и поэтому молодым девушкам лучше не попадаться им на глаза. Хотя на самом деле кремлевская охрана была вежлива и корректна.

В конце 1953 года из ГУМа были выселены его последние жильцы – все 22 семьи в составе 85 человек. И в ГУМе больше никого не прописывали.

Согласно статистическим данным 1920 года, в столице пришло в негодность для проживания около 50 тысяч квартир, что составляло около 21 % всего жилого фонда Москвы. Для сократившегося населения города первоначально это не было проблемой, но потом городское население стало увеличиваться, и уже к 1924 году на каждого москвича приходилось только 5,7 кв. м, таким образом, каждому жителю советской столицы не хватало уже 2,5 кв. м до минимальной нормы Наркомата здравоохранения. Жилых строений не хватало, а в имевшихся происходило уплотнение.

В годы Гражданской войны строительством не занимались, наоборот, многие дома были разрушены. Поэтому для проживания использовались даже ранее не предназначенные для человеческого обитания строения, в том числе – конюшни. Для жизни годились те строения, у которых были стены, пол, потолок. Так, в 1925 году в Ильинской башне Китай-города поселились несколько ст. д.нтов Московской духовной академии, которая в 1919 году была выселена из закрытой Троице-Сергиевской лавры и формально переведена в столицу. Прежние дворницкие помещения считались тогда очень удобными для проживания.

Среди жителей столичных коммуналок был доктор Александр Васильевич Живаго (не имевший отношения к персонажу романа Пастернака, о его существовании писатель узнал только в 1952 году), проживавший по адресу Большая Дмитровка, дом 12/1. Он владел этим домом, доставшимся ему по наследству, до 1918 года, когда ему оставили лишь небольшую комнатку. Доктор работал в Голицыной больнице, и после его смерти остались дневниковые записи, в том числе – описания своей коммуналки 1919 года.

После залпа «Авроры» в стране стала формироваться новая элита, которая переехала не только в Кремль и Смольный, но и в часть зданий – особняков бывшей элиты. Так что в Гражданскую войну у белых и красных были не только идейные разногласия, но и личные счеты, в том числе – за отнятое жилье. Но это было последнее фамильное жилье «бывших», дальше жилье (не считая кооперативного) в СССР принадлежало государству, которое давало им попользоваться. Небесплатно.

Надо сказать, что первые месяцы (отчасти – годы) советской власти бытовые условия новых вождей были относительно скромными. Так, в постановлении Совнаркома от 1 декабря 1917 года, подписанном Ульяновым-Лениным, указывалось, что для наркомов «квартиры допускаются не свыше 1 комнаты на каждого члена семьи». Но при этом площадь полученной квартиры не была лимитирована, что имело немаловажное значение – в особняках площади отдельных комнат (залов) составляли от 20 до 50 и более квадратных метров.

Советские вожди и сопровождающая их свита после переезда из Петрограда заняли центральные гостиницы, потом – Кремль, лучшие особняки в центре Москвы. При этом многие прежде роскошные элитные помещения из-за революционных событий потеряли часть своего комфорта и уюта, нуждаясь в ремонте и благоустройстве. Но уже тогда новые власть имущие не жили ни в каких коммуналках, которые предназначались для «обычных людей», как в царское, так и советское время. Причем при заселениях-уплотнениях художественная и историческая ценность дома значения не имела – во власти Луначарский и немногие интеллектуалы в этом разбирались, но было не до того – время было суровое и жестокое, нужно было победить врага и сохранить власть.

А для этого – расселить толпы людей «небуржуйского происхождения». Поэтому прежде роскошные шестикомнатные квартиры с двумя туалетами становились либо общежитиями, либо коммуналками на десяток семей и пару пока еще не ответственных, но уже нужных сотрудников советских учреждений. Бумаги на получение комнаты часто гарантировали лояльность «служебного» человека или могли быть вручены нужному человеку.

Да, дело тогда было в людях, и нужным людям жилье находилось. А дома? Что пламенным революционерам и юному поколению до этих дворцов и храмов, оплотов буржуазного прошлого и кровавого царского режима? Поэтому в первые годы советской власти коммуналками стали палаты XVII века, замечательные дворянские усадьбы Москвы и Петрограда, где жили легендарные вельможи елизаветинского и екатерининского времени, генералы и министры XIX века, и доходные дома (в Москве – 5–7 этажные).

Среди доходных домов, превращенных после Октябрьской революции в коммуналки, был дом 21, расположенный на Гоголевском бульваре. Он был построен в 1902–1904 годах по проекту архитектора Льва Кекушева (четырехэтажный, в стиле модерн). Прежние многокомнатные квартиры, занимавшие три этажа (первый этаж – магазины), были превращены в коммуналки.

После революции в Москве на улице Пятницкой многие дома, в том числе дом Никиты Громова (17/4), были превращены в коммуналки. Среди поздних советских коммуналок – в бывшем сталинском элитном доме для сотрудников МГБ на Земляном Валу, 46. Привилегированным сотрудникам Министерства государственной безопасности СССР давали квартиры около 200 кв. метров, но после чисток и арестов многие семьи были выселены и большие квартиры стали коммуналками.

В Северной столице на Кирочной улице в 1905 году был построен дом Бака, в котором жил царский военный министр Александр Редигер. Потом здесь возникли коммуналки, подпольное казино, обитала Фаина Квятковская, автор песни «У самовара я и моя Маша». Там нашли старинный люк и «потайную комнату», где обнаружились документы Южной горнозаводской биржевой артели, размещавшейся в одной из комнат. д.ма в августе 1918 года.

Когда началось жилищное уплотнение, то советская власть решила, что нужно продемонстрировать трудящимся, как именно она о них заботится. В стране хватало малограмотных и неграмотных, до запуска радиовещания были еще годы, и поэтому решили снимать фильмы-агитки – одним из первых стало «Уплотнение» по сценарию наркома А.В. Луначарского.

«Уплотнение» снималось в 1918 году в Петрограде под эгидой Петроградского кинокомитета (входившего в состав Наркомпроса – Народного комиссариата просвещения РСФСР) под руководством профессора Дмитрия Лещенко.

Режиссером «Уплотнения» был Александр Петрович Пантелеев, актер Александринского театра, который с 1909 года снимал фильмы. В картине снимались сам глава кинокомитета Дмитрий Лещенко, сыгравший профессора Хрустина (наверное, дореволюционного самого себя), в квартиру к которому вселяют семью рабочих. Главу семейства, слесаря Пульникова, сыграл известный актер Александринского театра Иван Лерский-Далин. Появившийся в самом начале фильма Луначарский – это просто нарком, который написал сценарий и выделил средства на сьемки, то есть просто один из культурных вождей советской власти, сыгравший самого себя.

Сюжет 56-минутного фильма простой и поучительный: в большую профессорскую квартиру вселяют семью рабочих, переселив их из сырого подвала. Поначалу родным профессора все это кажется кошмаром, они не могут понять, как же им жить дальше. Но потом оказывается, что сам профессор – человек с понятием, с уважением относится к рабочему классу и даже читает лекции в рабочем клубе, а младший профессорский сын, несмотря на разницу в манерах, по уши влюбляется в симпатичную дочку рабочего, которая к нему благосклонно относится. А друзья рабочего ходят к нему в гости, и профессор слушает их разговоры о всеобщем равенстве. Все будут счастливы, и никаких проблем с уплотнением нет. Вот такая наглядная агитка, премьера которой состоялась 7 ноября 1918 года. На афише были изображены обнимающиеся рабочий и профессор.

До наших дней не дошло ни одной прокатной копии. Да и вряд ли их в том революционном 1918 году было изготовлено много – показывать особенно было негде, часть частных кинотеатров закрылась и с прокатом были проблемы. Само «Уплотнение» стало со временем полузабытым эпизодом ранней советской истории и агитации, посвященной коммуналкам.

Большевики после прихода к власти начали борьбу с религией и церковью. 20 января 1918 года Советом народных комиссаров был принят. д.крет об отделении церкви от государства. В городах (позже, после победы в Гражданской войне), в селах и деревнях развернулась яростная антирелигиозная пропаганда, при поддержке властей стали отнимать монастыри и церкви.

Часть из отобранных зданий была использована для учреждений и складов, другая часть (причем даже старинных московских монастырей с долгой известной историей) – отдана под устройство коммунальных квартир. Многие церковные строения были превращены в скопище маленьких комнаток, где в тесноте ютились люди, а вещи приходилось сваливать у стен либо класть на самодельные полки. Никакие большие шкафы и кровати, комоды и другая громоздкая мебель в такие каморки не влезала, поэтому интерьер был простым, незамысловатым и бедным. В некоторых коммунальных квартирах из-за их несоответствия первоначальному назначению и техническим возможностям помещения были проблемы как с туалетами, так и умывальниками и ванными, которые прежде были вовсе там не предусмотрены.

Так, в кельях Рождественского монастыря, основанного в 1386 году, были устроены коммунальные квартиры. Со временем все ветшало (деревянные полы и прочее), но одно время, по воспоминаниям очевидцев, жильцы этих коммуналок были счастливыми обладателями небольших собственных огородиков, которые находились за бывшими кельями и монастырской стеной. А вот мыться жильцам приходилось ходить в Сандуновские бани, которые тогда не были еще элитными и дорогими.

Попыток вооруженных противостояний «захватчикам» было мало – бывшие офицеры, не ставшие сотрудничать с большевиками, большей частью уехали, дельцы старались вывезти ценности и сами уехать за границу, тем более что оставаться было опасно. Поэтому вместо вооруженных конфликтов с представителями тех самых делегаций – комиссий по уплотнению – те «бывшие», у которых еще имелись «ценные средства убеждения», делали попытки кулуарно решить вопрос своего «неуплотнения» с ответственными хваткими и жадными товарищами.

Некоторые специалисты надеялись на свою незаменимость, как профессор Преображенский в знаменитом «Собачьем сердце» Михаила Булгакова. Его весьма своеобразные медицинские услуги действительно могли быть востребованы на первых порах.

Хуже было творческой интеллигенции, которой приходилось доказывать свою новую советскую идейность представителям властей. Пару таких эпизодов с безжалостным сарказмом очевидца описала Зинаида Гиппиус в своих «Дневниках»:

«1919 год, 8 сентября. Петроград.

Всеобщая погоня за дровами, пайками, прошениями о невселении в квартиры, извороты с фунтом керосина и т. д. Блок, говорят (лично я с ним не сообщаюсь), даже болен от страха, что к нему в кабинет вселят красноармейцев. Жаль, если не вселят. Ему бы следовало их целых „12“. Ведь это же, по его поэме, 12 апостолов, и впереди них „в венке из роз идет Христос“!

X.  вывернулся. Получил вагон дров и устраивает с Горьким „Дом искусств“. Вот. д.а писателя (первоклассные, из непримиримых) в приемной комиссариата Нар. просвещения. Комиссар К. – любезен. Обещает: „Мы вам дадим дрова; кладбищенские; мы березы с могил вырубаем – хорошие березы“. (А возможно, что и кресты, кстати, вырубят. Дерево даже суше, а на что же кресты?)

К И.И.  тоже „вселяют“. Ему надо защитить свой кабинет. Бросился он в новую „комиссию по вселению“. Рассказывает: „Видал, кажется, Совдепы всякие, но таких архаровцев не видал! Рыжие, всклокоченные, председатель с неизвестным акцентом, у одного на носу волчанка, баба в награбленной одежде… ‘Мы – шестерка!’, а всех 12 сидит“.

Самого Кокко (начальник по вселению, национальность таинственна) – нету. „Что? Кабинет? Какой кабинет? Какой ученый? Что-то не слыхали. Книги пишете? А в ‘Правде’ не пишете? Верно с буржуями возитесь. Нечего, нечего! Вот мы вам пришлем товарищей исследовать, какой такой рентген, какой такой ученый!“

Бедный И.И. кубарем отт. д. выкатился. Ждет теперь „товарищей“ – исследователей».

Поэтому для того, чтобы избежать жилищного «уплотнения», большинству поэтов и писателей, актеров и исполнителей приходилось наглядно демонстрировать в своем творчестве «новую идейность» и одновременно искать знакомых и сочувствующих себе среди представителей новой власти.

Ставшим же «привилегированными гражданами» представителями властей выдавались специальные охранные грамоты – «окончательные бумаги», которые позволяли им сберечь не только жилище, но и то, что в нем находится, – например, свою библиотеку и личные архивы.

Часто получение или не получение этого документа совсем не зависело от заслуг и талантов человека: одному повезло, другому нет. Так, этот. д.кумент был выдан Максимилиану Волошину, а Михаил Булгаков не получил и поэтому обитал в коммунальной квартире № 50 по Большой Садовой, дом 10, где помимо писателя и его жены проживало еще 16 человек.

В 1921 году в столице непригодными для проживания признаны более трети – 37 % домов! Причиной такого состояния был в основном бытовой вандализм новых жильцов, которые в бывших особняках и доходных домах разбирали полы, разрушали водопровод и канализацию, совершенно не заботились о жилых помещениях, потому что это «было не ихнее…»

Одной из проблем советских коммуналок была ванная, превращенная либо в жилую комнату, в которой спали по очереди, либо в склад, и поэтому принять душ было невозможно. При этом на кухнях вода часто капала из крана, и в коммуналках были бесконечные споры, кому идти за водопроводчиком и платить ему. Это привело в конце 1920-х – начале 1930-х годов к проблемам с банями, точнее – к трудностям помыться без очереди, описанными в рассказах Михаила Зощенко.

Израиль Григорьевич Гельман, врач, специалист в области профессиональной медицины и гигиены, участник революционного движения в России, с 1919 по 1923 год заведовавший жилищно-санитарным подотделом Народного комиссариата здравоохранения РСФСР, летом 1921 года отмечал в газете «Правда», что «психологической основой этой безответственной эксплуатации и грабежа народного достояния является всеобщее чувство неуверенности в праве длительного прочного пользования жилищем. Убиты стимулы сохранения жилища, бережного к нему отношения, любви к нему. Психология обывателя осталась прежняя. Чтобы что-нибудь делать, о чем-нибудь хлопотать, надо ему быть уверенным, что он же этим в той или иной форме сможет воспользоваться».

Поскольку новые жильцы городских коммунальных квартир, рабочие и приехавшие крестьяне, не обладали высокой социальной культурой и не были уверены в том, что жилье, которое им дали, и дальше будет являться их местом проживания, они вовсе не были заинтересованы в его сохранности. Тем более что этим жильцам был наглядно виден жилищный парадокс – чем лучше и тщательнее жилец сохранял и благоустраивал свое жилье, тем было больше шансов, что его комната приглянется кому-то из близких к местным властям и те это жилище реквизируют, выселят тех, кто благоустроил, и заселят того, кому это благоустроенное (по тем временам!) жилище приглянулось.

Многим лучшей гарантией невыселения казалось (помимо покровительства властей) свинское, загаженное состояние жилища, которое не приглянулось бы никаким новым жильцам. Подобная жилищная практика приводила к быстрому износу даже добротных каменных строений. Поэтому заботиться о содержании и ремонте домов обязали жильцов, и по инициативе властей началось создание жилтовариществ, которые собирали коммунальные платежи и занимались ремонтом и содержанием дома, и возникла должность управдома, постоянного жилищного служащего.

Но при этом стало очевидным, что лучшие жильцы – это небедные и образованные граждане. Об этом в марте 1924 года написала газета «Правда»: «Если проследить, кому достается случайно освобождающаяся площадь в домах жилтовариществ, то увидим, что, если в каком-либо доме освободилась квартира, местные интересы толкают жилтоварищество на путь продажи квартиры как можно дороже, и вселяется в нее нэпман, так как с него и за въезд содрать можно, и в дальнейшем можно копеечку выколачивать. Пусти в дом рабочего – взять с него нечего, да и платить-то он гроши будет. Так поступают. д.ма даже с преобладающим рабочим населением». Так что простых неприхотливых тружеников в качестве жильцов во многих домах не ждали…

В стране, помимо квартирных воров, неаккуратных жильцов и хитроумных жилищных бюрократов, была еще одна проблема с жилплощадью. В столице (особенно в ее центре) здания были нужны наркоматам и другим правительственным учреждениям (которые начали возводить себе офисные строения через несколько лет), что тоже вело к выселению и конфликтам с жильцами, терявшими жилплощадь.

«Ф.Э. ДЗЕРЖИНСКИЙ – ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ВЧК-ОГПУ. 1917–1926

Документ № 815

Распоряжение Л.М. Брагинскому о принципах работы Комиссии по выселению

14.09.1923

Тов. Брагинскому

Проект Манцева достаньте у Манцева. Вместо себя в комиссию назначаю Вас.

Директива: провести выселение из домов учреждений в административном порядке, а не в судебном, как это в проекте Манцева. Выселяемые могут сами обжаловать в суд без приостановления выселения. В случае предоставления другой квартиры и трансп. средств выселение производится немедленно. В случае непредоставления необходимо предоставить срок для подыскания квартир. Предложение не выселять зимой отклонить. В отношении выселяемых рабочих должны быть даны гарантии, что не будут выброшены на улицу.

После ознакомления с проектом Манцева выработайте совместно с ЦК ж.д. наш проект и представьте мне на утверждение. Вопрос архиважный в связи с кварт. у нас кризисом и заселением наших домов чуждым, а порой враждебным нам элементом.

Ф.Д.»

В провинции с жильем были еще большие проблемы – многие строения в Гражданскую войну были разрушены, а новые пока не строились. В документации Управления Нижегородского губернского инженера от 1925 года указывалось, что «отчаянное положение заставляло рабочих самим браться за сооружение неких подобий жилища, часто используя вагон, каюту с баржи или из полугнилого леса, употребляя даже днища разбиваемых за ветхостью барж, создавая для себя постройки в 2–3 кв. сажени и при всем этом впадая в долги, вызывающие длительное полуголодное существование семей построившихся». Поэтому многие из провинциальной молодежи отправлялись в Москву, надеясь сделать карьеру и получить жилье. Но первоначально их ждала жизнь в бараках и коммуналках.

В столице, Ленинграде и других крупных городах массово разворачивались всевозможные махинации с жильем: ради прописки – фиктивные браки и разводы (при этом реально разведенным супругам приходилось продолжать жить в одной комнате), «оперативная» (быстрая) прописка совершенно чужих людей в качестве родственников, подпольная («неучтенная») сдача внаем «коек и углов» по высоким ценам, в том числе сдача под жилье сторожек, подвалов, конюшен и кочегарок.

Погорелов Вячеслав Николаевич, специально для этой книги:

– Мои бабушка и дед жили в доме 22 на Кузнецком Мосту (дом 22, стр. 2) – там, где сейчас находится Управление ФСБ России, в 1930-х годах в этом здании были и жилые, и нежилые помещения. Полуподвальный и первый этажи занимали учреждения и организации, выше были квартиры и комнаты.

Наша семья жила в подъезде, где располагался вход в приемную КГБ. Планировка подъезда была довольно странной. Вход со стороны Кузнецкого Моста вел в практически квадратный, довольно большой парадный подъезд. Заходишь, и сразу налево – двери в приемную КГБ. По прямой – широкая лестница, ведущая на жилые этажи, и сквозной проход во двор. Под лестницей – принадлежащие нашей семье небольшая туалетная комната и чулан, вход т. д. был как раз из узкого сквозного коридора, напротив чулана – дверь в какую-то редакцию.

Скорее всего, раньше это был доходный дом, на этажах располагались большие квартиры, а между этажами – комнаты для прислуги. Поднимаешься на один лестничный пролет – там комната, где жили наши родственники. Поднимаешься дальше – там полноценный второй этаж, с переделанной под коммуналку коридорной системы бывшей большой квартирой. На площадке второго этажа, кстати, часто собирались филателисты и коллекционеры редких книг и открыток – неподалеку располагался очень хороший букинистический магазин, и, чтобы не толпиться возле него и не привлекать к себе внимания, они предпочитали собираться именно здесь, около широких окон, выходивших на Кузнецкий. Еще один пролет – и дверь ведет в комнату моей бабушки. Еще один – и там снова переделанная под коммунальную большая квартира.

Наша комната была небольшая, метров пятнадцать. Как там изначально размещалась семья из шести человек (у бабушки и деда было четверо детей), представить сложно. Я помню времена, когда деда и дяди уже не было в живых. Дед еще до войны погиб в автокатастрофе прямо рядом со своим домом – на Лубянской площади: выпал из кузова грузовика при столкновении с другим автомобилем и разбился насмерть; а дядя погиб на войне на Волховском фронте. К моменту моего рождения мой отец жил уже отдельно, но родители много работали, так что меня часто оставляли у бабушки. Рассказывали, что младенцем я спал в ванночке на подоконнике бабушкиной комнаты – места было совсем мало. Тем не менее в комнате стояли стол, диван, был выделен закуток для кухни – тогда готовили на керосинке – и умывальника. В широкой стене выдолбили нишу и поставили т. д. кровать. Окно выходило во двор. Туалет, как я уже говорил, располагался под лестницей на первом этаже – им пользовалась только наша семья, он закрывался на замок.

В конце двора стояли гаражи КГБ. Через двор можно было пройти к станции метро «Кузнецкий Мост» и к ЦДРИ, куда нас, детей, каждый год водили на Новогоднюю елку.

К этому времени отдельными квартирами в столице располагали лишь немногие – элита и близкие к ней люди, ценные специалисты, известные ученые, артисты, писатели и поэты, позже – спортсмены.

15 марта 1928 года было опубликовано постановление «О порядке самоуплотнения больших городских квартир», согласно которому сами жильцы должны были своевременно сообщать о свободных или освободившихся комнатах, а в случаях утаивания лишались жилья и всего имущества.

На душу московского жителя в среднем приходилось около 5,5 кв. м площади. Более двух миллионов москвичей обитали в небольших комнатках коммунальных квартир, без особых надежд на улучшение жилищных условий. Рождение детей не означало, что последует возможное улучшение жилищных условий – запросы и просьбы семей с детьми не игнорировали, но не всегда и не сразу исполняли. Для улучшения жизненных условий, как личных, так и семейных, было несколько вариантов. Самым надежным из них было сделать карьеру, причем неважно в какой области. Тому, кто становился заслуженным, известным деятелем (пусть общественным, в том же комсомоле) – давали отдельные квартиры. Но был и другой вариант – получить в придачу к своей жилплощади комнату соседа. Особенно если он (она) был «бывшим». Тогда можно было попробовать решить «квартирный вопрос» путем сочинения и отправки «сообщения» – доноса, что имярек такой-то регулярно выступает против советской власти, собирая в своей комнате подозрительных личностей, замышляющих недоброе против товарища Сталина и товарищей – далее следовал актуальный на тот момент список приближенных к вождю из центральной прессы.

Бдительные органы тоже выполняли свой план по искоренению вредных элементов, и в случаях с «бывшими», если у тех не было заступников, – уже не церемонились, арестовывали, судили, высылали. Когда сосед (соседка) бесследно исчезал, в освободившуюся комнату могли вселить семью «бдительного товарища». Но могли и дать новому жильцу. И если он перебирался из барака в коммуналку, то был счастлив – это уже был более высокий уровень жилищного комфорта.

Немаловажное значение в это время в жилых домах играли управдомы и дворники, ставшие воплощенным олицетворением охранительного начала (часто – благотворного для квартир) и активными помощниками местных властей и «компетентных органов».

Самые первые домовые комитеты (домкомы) – как органы нового революционного самоуправления – появились уже в последние два месяца 1917 года, а спустя десятилетие домкомы с их председателями были уже во всех домах. Их руководство не только осуществляло прописку и выписку, но и имело отношение к квартирному уплотнению. Да и временное отсутствие жильца на месте проживания – всего на полтора месяца – позволяло его выписать, даже если он находился в больнице, а домком «не был об этом оповещен» и вселил в комнату новых жильцов. А при отъезде в длительную командировку жилец обязан был представить в жилтоварищество свои официальные командировочные документы. При этом если непрерывный срок его командировки (то есть отсутствия в квартире) был свыше трех месяцев, то жилец терял право на жилье и мог быть принудительно выселен в его отсутствие, а комната – предоставлена нуждающимся в жилье. Жилец мог быть выселен за неуплату, причем минимальный срок задолженности, после которого жильца могли выселить из жилища по решению суда, которому представили «нужные» справки, был всего лишь два месяца. Это открывало простор новым махинациям и шантажу уже прописанных жильцов, которым угрожали выселением.

Когда в стране началась НЭП, в конце 1921 года был издан Декрет о демуниципализации (приватизации) небольших жилых зданий, в котором указывалось: «Обязать коммунальные отделы в двухмесячный срок пересмотреть списки муниципализированных домов и представить в Народный комиссариат внутренних дел утвержденные списки тех домов, которые могут быть переданы коллективам и отдельным лицам… Дома могут быть возвращены бывшим владельцам лишь при условии производства в годичный срок полного ремонта дома». Таким образом собирались решить вопрос с домами, пришедшими в негодность. В стране разрешили жилищно-строительные займы и создание кооперативов, но это не коснулось небогатого населения, обитавшего в коммуналках. Начались спекуляции с жильем, и при этом многие советские учреждения стали приобретать для своих руководителей и ценных специалистов квартиры с готовым ремонтом и даже обстановкой, мебелью и прочим.

Но через несколько лет, когда ресурсы уплотнения жилищ были исчерпаны, жилья не хватало, НЭП завершалась, во второй половине 1927 года снова началась муниципализация жилья, выселение очередных «нетрудовых элементов» из занимаемых строений и заселение в них нуждающихся в жилье рабочих и служащих. О том, как это происходило в столице, можно узнать из публикаций того времени. Так, в мае 1928 года в газете «Правда» была опубликована новость:

«На вчерашнем заседании президиума Моссовета был заслушан доклад о ходе выселения нэпманов и домовладельцев из муниципализированных домов. По последним данным, в Краснопресненском районе намечено к выселению 49 семей, в Сокольническом – 8, в Бауманском – 21, в Пролетарском – 49, в Замоскворецком – 2, в Хамовническом – 15. До настоящего времени в отдельных районах выселены одиночки.

Президиум Моссовета еще раз предложил усилить работу комиссий по выселению и закончить составление списков выселяемых к 15 июля».

Одновременно со столицей началась жилищная чистка и в других городах. Управление городского хозяйства в Смоленске докладывало, что поручило своим учреждениям отказывать в сдаче жилой площади в наем нетрудовым элементам и заселять только трудящихся.

К нетрудовым элементам в это время в СССР относили: служителей религиозных культов и, конечно, капиталистов, то есть обладателей капиталов – владельцев предприятий, магазинов, коммерческой недвижимости и прочего. То есть тех, кто финансово не зависел (или почти не зависел) от государства. Если ранним летом 1928 года в списки «нежелательных» включили зарегистрированных «нэпманов», то в течение двух лет включали новых и новых, изменяя критерии отбора нетрудовых элементов в нужные властям стороны. Тем более что задавать вопросы и требовать аргументов по включению в эти «черные» списки было бесполезно – развернулась национализация жилья «нэпманов» и стали освобождаться квадратные метры жилья, которое снова возвращалось под контроль властей.

Произошедшее в 1937 году упразднение жилищных кооперативов привело к тому, что весь жилой фонд перешел в управление местных советов, под полный контроль государства.

Квартирный вопрос был одной из самых острых проблем на протяжении всей советской истории. Впервые в мировой практике именно в СССР было законодательно закреплено право граждан на жилище. И государство рабочих и крестьян действительно старалось обеспечивать трудящихся хоть каким-то жильем. Вот только этих самых жилых площадей категорически не хватало. В первые годы Советской власти были плотно заселены бывшие доходные дома, просторные квартиры и особняки аристократов – те, в которых не разместились официальные учреждения. Эти жилища делили между нуждающимися, создавая знаменитые советские коммунальные квартиры.

Коммуналки воспринимались как временное явление, которое следует потерпеть, пока не наступит на всей земле коммунизм или хотя бы не будет построен социализм в отдельно взятой стране.

Конечно, прежние владельцы – те из них, кто уцелел в революционных потрясениях и не эмигрировал, – не радовались таким переменам. Достаточно вспомнить повесть Михаила Булгакова «Собачье сердце», в самом начале которой профессор Преображенский, возвращаясь домой с подобранным на улице псом, узнает, что теперь по соседству будут коммуналки:

«– За ширмами поехали и за кирпичом. Перегородки будут ставить.

– Черт знает, что такое!

– Во все квартиры, Филипп Филиппович, будут вселять, кроме вашей. Сейчас собрание было, постановление вынесли…»

Разумеется, те жильцы, кто подобно профессору Преображенскому имел связи в высших эшелонах новой власти или сам занимал заметную должность, могли избежать, говоря, опять же, словами Булгакова, «ужасов житья в совместной квартире».

Легко догадаться, что вынужденное существование в пределах одной квартиры разных, далеко не всегда благовоспитанных людей и целых семейств порождало проблемы. Ведь пользовались в коммуналках общим телефоном, санузлом и ванной, поэтому конфликты были обычным делом.

С коммуналками связано множество житейских историй, анекдотов и вымышленных сюжетов, советских бытовых ужастиков, наглядно демонстрирующих склоки и затяжные войны с соседями. Порой соседи вставали ни свет ни заря только с одной целью – насыпать пригоршню соли в чужую стоящую на кухне кастрюлю со свежесваренным компотом. В больших городах даже была возможность отнести образцы пищи в лабораторию, если возникало подозрение, что соседи подсыпали нечто более опасное, нежели соль.

Но были и коммуналки, в которых жильцы жили дружно, помогали друг другу и сохраняли теплые отношения, уже разъехавшись и получив отдельные квартиры, куда бывшие соседи приходили и приезжали друг к другу в гости.

Благополучные отношения между соседями чаще всего складывались, когда они были сослуживцами или хотя бы работали в одной сфере, находясь на примерно одинаковом социальном уровне.

В ходе «уплотнений» с первых же дней начались всевозможные перегибы, когда вооруженные «товарищи», а после – заслуженные ветераны Гражданской войны, к тому же награжденные именным оружием, с помощью «товарища маузера» не церемонились с юридическими документами и мнением уплотняемых.

Так, на сибирских просторах происходили внесудебные расправы с буржуями и священниками, обладателями желательной для революционных товарищей жилплощади. Это явление получило название «красного бандитизма», несколько самых известных эпизодов произошло в Петрограде (Ленинграде) и Москве.

В 1922 году в московском доме на Пречистенке, 33 обитало семейство Владимира Марца, известного педагога-подвижника, во время Гражданской войны – деятельного участника организации красноармейской артиллерии, затем – работника Наркомата просвещения.

Но квартира, в которой жила семья Марца – он с женой и ребенком, две его сестры и брат, – приглянулась сотруднику ГПУ Д.В. Волкову, заместителю начальника секретной части отдела ГПУ на Киево-Воронежской железной дороге.

Волков решил в эту квартиру вселиться, для чего сначала организовал «рабочую группу», с помощью которой получил в районной жилкомиссии бумагу с разрешением.

Но Марц пошел с ходатайством о сохранении своей жилплощади к своему руководству и к тем, с кем работал, – наркому просвещения Анатолию Луначарскому, наркому здравоохранения Николаю Семашко, начальнику Всеобуча и частей особого назначения Николаю Подвойскому и к самой Надежде Крупской. После того как ходатайство ими было подписано, жилкомиссия немедленно отменила свое решение и оставила квартиру Марцу.

Сразу после этого возмущенный Волков начал бегать по двору и дому с пистолетом в поисках Марца и кричать: «Дайте мне Марца, я его убью!» Все «перепугались и заперлись», а когда Марц пришел к секретарю райкома Мандельштаму с просьбой о защите, то, как говорилось в документах следствия, «тов. Мандельштам не придал этому заявлению особого значения, считая его обывательской трусостью».

Когда в конце октября 1922 года Марц уехал в Петроград готовить церемонию празднования пятой годовщины Октябрьской революции, Волков со своим сподвижником Наумовым и еще несколько жилтоварищей самовольно вскрыли дверь квартиры Марца и заняли в ней две комнаты, попутно захватив всю мебель и вещи.

Марц после возвращения снова пошел с ходатайством о возвращении жилплощади, все подписали, 13 ноября состоялся суд, который ему комнаты вернул.

Сразу после суда к Марцу в соседнем переулке подскочил Наумов и со словами: «Тебе нужна квартира – вот, получай» – выстрелил в него, и подойдя, выстрелил в него еще два раза. После этого Наумов побежал следом за бывшим членом правления дома Рыбаковым (выступавшим за Марца), догнал и выстрелил и в него в упор несколько раз. Рыбаков скончался на месте, Марц, которому было только двадцать восемь лет, – через несколько часов в больнице.

Тысячи людей участвовали в его похоронах на Новодевичьем кладбище. Выступала с речью Крупская.

На суде было зафиксировано, что «это убийство созрело на почве борьбы в недрах жилищного товарищества». Волков и Наумов были приговорены к десяти годам заключения со строгой изоляцией.

Вскоре начала формироваться характерная советская традиция, когда предприятия строили жилье для своих сотрудников. Около заводов появлялись рабочие поселки. Иногда они состояли из простых бараков с печным отоплением и удобствами на улице. Но и такое жилье в тот момент было все же лучше, теплее и чище убогих землянок или наспех приспособленных под жилье железнодорожных вагонов.

А в крупных городах проекты подобных поселков и кварталов разрабатывали ведущие архитекторы. Сами дома и их дизайнерское оформление активно обсуждались в прессе. Цветные стены, муралы, майоликовые панно и мозаики были призваны не только украсить дома, но и помочь жильцам ориентироваться. Ведь именно тогда закладывались основы типового массового домостроения, и многие граждане поначалу впадали в растерянность при виде одинаковых корпусов.

В Москве первым рабочим поселком и одновременно первым отдельным жилым кварталом стал жилмассив Дубровка из 25 домов по 4 этажа. Кроме него появились Дангауэровка, Усачёвка, Сущёвка, Будёновский поселок и еще ряд кварталов. Квартиры в таких домах были не очень просторными, но с максимумом полезной площади. Особое внимание уделялось естественному освещению и возможности проветривания.

Обеспечить всех квартирами за счет государства возможности не было. Поэтому активно развивалось кооперативное строительство жилых домов. Создавалось кооперативное товарищество жильцов, которые вносили свои паевые взносы – размер пая соответствовал площади будущей квартиры.

Кто не мог себе позволить оплатить отдельную квартиру, выкупал комнату в коммуналке или койку в «общежитской» части здания. На собранные средства строился дом, и пайщики заселялись в новое жилье. Оплачивали все расходы по содержанию дома от ремонта до уборки тоже сами жильцы. Земельный участок, занимаемый зданием, передавался кооперативу в долгосрочную аренду, оставаясь государственной собственностью.

Примером такого жилого дома может служить Дом Обрабстроя в Басманном районе Москвы, построенный в 1931 году. В нем были отдельные квартиры разной площади, коммуналки и рабочее общежитие.

А еще бак для сбора дождевой воды на крыше (экономия коммунальных ресурсов!) и в подвале маленькие кладовки для хранения картошки и кислой капусты. Большую часть жильцов составляли инженеры и административные работники с семьями. И поскольку обитатели в большинстве своем были люди с образованием и воспитанием или хотя бы представлением о необходимости культурного устройства быта, то в отличие от многих других построек того времени Дом Обрабстроя всегда находился в хорошем состоянии. Несмотря на различные переделки он дошел до наших дней, избежав ст. д.и аварийности.

Намерение изменить облик столицы первого в мире государства рабочих и крестьян до полной неузнаваемости поначалу вызывало горячий энтузиазм среди творческих людей и тех, кто принимал решения. Предполагалось не только создавать коммунальные квартиры из старого жилого фонда (это считалось временной мерой), но вообще строить дома-коммуны принципиально нового типа. Без отдельных помещений для семей, а со спальными кабинами. Они, кстати, могли быть на несколько человек. Без кухонь – неважно, отдельных или коммунальных, – а со столовыми и пищекомбинатами, где готовить еду для всех жителей будут профессиональные повара. Аналогичным образом был расписан весь прочий быт. Проводить свободное время жильцы таких домов должны были не у себя на диване, а в общественном спортзале, библиотеке, специальных помещениях для учебы и других необходимых занятий.

Подобные проекты противопоставлялись и отдельному старорежимному жилью, и тем самым коммуналкам. Но в итоге дома-коммуны, которые успели построить, превратились в ст. д.нческие и рабочие общежития.

Погорелов Вячеслав Николаевич, специально для этой книги:

– Примерно в 1940 году моему отцу от ЗИС, где они с моей мамой работали, выделили комнату в коммунальной квартире в доме на 1-й улице Машиностроения (сейчас это дом 4, корпус 2). Этот. д.м был построен в 1937 году в стиле конструктивизм – большой, кирпичный, пятиэтажный, буквой «Г», на семь подъездов. Он и сейчас стоит в полной целости и сохранности, недавно сделали капитальный ремонт – я живу неподалеку и часто прогуливаюсь во дворе своего детства с собакой. Со стороны двора там имелись огромные сплошные балконы-лоджии вдоль каждого этажа, на внешнем фасаде – маленькие редкие балкончики. Лифта в доме не было. На каждом этаже располагалось по четыре квартиры.

Мы жили на третьем этаже в просторной четырехкомнатной квартире, всего три семьи. Планировка была очень удобной: достаточно большой коридор, как войдешь – налево кухня, потом раздельный санузел, потом небольшая – около 8–10 квадратных метров – комната. Справа – две комнаты площадью метров по 19, и еще одна большая комната по прямой, как бы в торце, вот отт. д. можно было выйти на лоджию. Наша семья из трех человек занимала вторую справа 19-метровую комнату с маленьким балкончиком. Бытовых подробностей не помню, но в целом – жили дружно. На кухне готовили, по-моему, на керосинках, а из интересного – там были предусмотрены шкафы-холодильники, с дыркой, выходящей на улицу, зимой можно было хранить продукты.

Напротив – зеркально – располагался похожий дом. Еще в нашем микрорайончике, в самом начале нынешней Велозаводской улицы, на пересечении с Новоостаповской, тоже где-то в 1936–1937 годах были построены два конструктивистских жилых дома для работников Автозавода имени Сталина, позднее, в 1950-х годах, мы т. д. и переехали. Там вообще планировали возвести целый комплекс домов, волейбольную площадку, школы, ясли, детские сады, но не сложилось, война помешала… И еще на пересечении Велозаводской и улицы Машиностроения был огромный девятиэтажный дом на 14 подъездов, в его дворе во время войны стоял аэростат. А рядом с этим домом – здоровый пустырь, частично засаженный в военное время картошкой. Через улицу находилось здание школы № 510 – там я и проучился все десять лет. Вообще, в районе метро «Автозаводская» было много конструктивистских строений – это и ДК ЗиЛ, и фабрика-кухня на улице Мастеркова, и комплексы домов на улице Мельникова… Вот вся эта территория и считалась огромным двором, где протекала наша насыщенная мальчишеская жизнь.

Помню, как мы с пацанами собирали бычки, чтобы покурить, ну и, понятно, взрывали все, что могли. На трамвайных путях на Восточной улице плющили мелкие медные монетки. На Угрешке, на складах, умыкали ртуть, натирали ею медяки – они становились похожи на «серебряные» деньги – и подсовывали их подслеповатым бабкам на старом Велозаводском рынке взамен на семечки… Когда пустырь начали застраивать, бегали смотреть, как работают пленные немцы. Мальчишкой я видел, как они строили дом, в котором живу сейчас.

Еще одним центром притяжения нашей ватаги, конечно, была железная дорога – в нескольких шагах от. д.ма проходило Малое московское кольцо. Пути располагались в низине, к ней вели крутые горки, так что зимой мастерили себе из старых бочек так называемые горбыли и летали с этих гор. Позднее уже катались там на лыжах.

Летом бегали за железку купаться на Москву-реку, чаще в Кожуховский затон, и от. д.ши плескались в воде, отдававшей мазутом. Если удавалось накопить денег, или просто с оказией, переправлялись на катере в Нагатино – все-таки река почище, подальше от завода. Там в послевоенные годы еще сохранились частные дома с огородами и можно было поживиться морковкой или яблоком.

Когда стали постарше – наш мир расширился до Шуховской башни, до Таганки, до площади Ильича. Появился ст. д.он «Торпедо». Любимым кинотеатром была «Победа» на Абельмановской…

Когда мне исполнилось 14 лет, наверное, классе в 7-м, как я уже упоминал, мы с родителями переехали в дом на Велозаводской улице. Там у нашей семьи было две комнаты и собственная кладовка в большой трехкомнатной квартире. Наши окна выходили непосредственно на Велозаводскую, а окна кухни и соседей – во двор. Планировка была отличная – все комнаты изолированные, кухня достаточно большая и просторный холл. В небольшом скверике напротив стояла замечательная шашлычная, куда мы захаживали, будучи ст. д.нтами, – там начался наш роман с моей будущей женой. Шашлычная эта простояла вплоть до середины 2000-х годов – там успели побывать мои дети и внуки…

Моя коммунальная жизнь окончилась в конце 1960-х, когда мы переехали в отдельную квартиру в сталинском доме 1953 года постройки все на той же Велозаводской улице (дом 9), где живем по сей день.

Радикальной идеей обновления быта трудящихся после Октябрьской революции была ликвидация кухонь вообще. Это достаточно хорошо известно, но следует учитывать, что в городской пролетарской среде жилище на одну семью с собственной кухней было не самым распространенным явлением и до революции.

Конечно, высококвалифицированный заводской рабочий, мастер или тем более инженер могли позволить себе снять (или, как тогда говорили, нанять) для своей семьи отдельную квартиру или домик в пригороде. Там могла быть и кухня, да и хозяйство, если финансы позволяли, могли поручить прислуге. Кухарку-то обычно нанимали даже весьма небогатые люди.

Отказ от кухонь произошел с появлением доходных домов, рассчитанных на холостяков или, как принято говорить сейчас, синглов. Самое большее – на семьи из двух человек. В знаменитом московском доме Нирнзее в Гнездниковском переулке квартиры были небольшие и кухонь не имели совсем. Зато на первом этаже дома постоянно находился специальный служащий, который заказывал жильцам готовую еду из ближайших ресторанов и трактиров.

После революции в доме Нирнзее, который стал тогда называться «Четвертый дом Моссовета», появились общие кухни, которые существовали почти до конца советской эпохи. Только в постсоветское время обитатели дома Нирнзее стали обустраивать у себя в квартирах маленькие кухни и кухонные уголки.

Идея отказа от частных кухонь была характерна и для раннего советского домостроения.

«Замена индивидуальных кухонь коллективными освобождает не менее 2млн взрослых рабочих. Если перенести на коллективные начала стирку, то это освободило бы по крайней мере 1/2млн рабочих. Если организовать коллективный уход за детьми, это даст еще несколько миллионов свободных рабочих рук» (Гудков К., Дуднев А., Селиванова А. Дом Обрабстроя в Басманном тупике).

В знаменитом Доме Обрабстроя изначально планировалось организовать общественное питание, а также комбинат бытового обслуживания.

Общая кухня в доме с отдельными квартирами без кухонь, конечно, создавала бытовые сложности. Могло быть тесно, не хватать конфорок в кухонный «час пик». Часто приходилось следить за готовящимися блюдами непрерывно, поскольку недобросовестные соседи могли украсть, к примеру, мясо из супа или котлеты со сковородки.

Особенно богат такими историями ст. д.нческий фольклор. В них есть хитроумные персонажи, ставившие свою кастрюлю рядом с чужой и ловко перекладывавшие чужую же курицу к себе, пока законные владельцы суповой птички отсутствовали на кухне. Курицу не съесть, так хоть бульоном поживиться… Целый пласт историй посвящен изголодавшимся от безденежья ст. д.нтам, которые обнаруживали на общей кухне варящуюся чужую курицу и, сгорая от ст. д., похищали ее. А потом к таким бедолагам приходили сконфуженные друзья и сообщали, мол, у тебя же день рождения сегодня, мы скинулись и решили подарить тебе курицу. Но, пока варили, ее кто-то спер прям из кастрюли…

Но ст. д.нческие истории обычно окрашены юмором, даже если это рассказ о том, как пожарили последнюю картошку, разбили в нее последние три яйца, а потом парень, несший сковородку с кухни, ошибся дверью и влетел в комнату к девушкам. Плюхнул горячую сковородку прямо на пол и сообщил о прибытии кушанья в выражениях, предназначенных для дружков. То есть совсем не литературных. Осознав, что попал не т. д., вконец смутился и убежал. Устоять перед картошкой с яичницей, так внезапно свалившейся им почти с неба, девушки – тоже изрядно голодные – не смогли, но потом собрали скудные финансы и купили парням что-то в качестве компенсации. И сковородку помыли.

Гази Масри, уроженец Ливана, учившийся в СССР в 1980-х годах, специально для этой книги:

– Воспоминания о ст. д.нческих годах всегда вызывают ностальгические чувства. Время, проведенное в вузе, для многих было наполнено не только учебой, но и первыми серьезными жизненными уроками. Советские ст. д.нты чаще всего были активными и любознательными.

Общежития, предоставляемые ст. д.нтам, объединяют советских и современных учащихся. Условия проживания в «общагах» СССР редко можно было назвать идеальными. Существовали два типа общежитий: коридорного и блочного типа. В коридорных общежитиях пространство напоминало вагон поезда: длинный коридор и двери в комнаты. Удобства – на этаже. Блочные общежития предлагали более частное пространство, то есть блоки на несколько комнат с собственной прихожей и санузлом.

Жизнь в общежитии – это незабываемо. Это когда много народу и мало места. Когда твоя кастрюля всегда занята чужим рисом. Когда учишься засыпать под дикие крики и громкие звуки. По дороге в умывальник можно попасть на чей-нибудь день рождения, а ошибившись дверью – завести новых друзей.

Это первый опыт проживания в общежитии с ровесниками. Железные кровати с растянутыми сетками и одеяла в клетку. Казенное постельное белье и вафельные полотенца. Часто не работающий душ в подвале. Общая кухня и дежурство по ней. Общие продукты в комнате. Общие секреты…

Строгий комендант и добрая кастелянша. Ворчливый, но сердобольный вахтер, благодаря которому удавалось сходить в кино на последний сеанс и не остаться ночевать на улице.

Я в 1983 году приехал в СССР и попал в столицу, Москву, по распределению, и первый вопрос, с которым столкнулся, это как мыться и где душ, и, к сожалению, в моем первом общежитии не было душа в подвале. Это было общежитие подготовительного факультета иностранных ст. д.нтов. Но один старшекурсник, земляк, рассказал, что можно в умывальнике, только надо иметь тазик и маленькую лейку. Я зашел т. д., посмотрел: 6 раковин рядом, и проверил – там горячая и холодная вода с хорошим напором. Взял у него лейку и пошел в умывальник, но там были африканцы, которых почему-то я боялся, так как не общался с ними в моей стране. И так ходил несколько раз, но всегда был в умывальнике кто-то из африканцев. Потом решил пойти мыться у моих друзей, земляков, которые жили недалеко в общежитии блочного типа. И так первый месяц, пока не познакомился с африканцами и понял, что они такие же люди, как мы, не то, что показывают в американских фильмах, где они бандиты и агрессивные.

Потом смотрю: у одного шланг – душ, он присоединяет его к смесителю и моется, я его спросил, где купил, и он объяснил. Я в магазин пошел, но не было, и стал каждый день ходить в тот хозяйственный, пока не появились в продаже, и я купил 3 или 5 и давал самым близким друзьям, и остальные брали у нас, чтобы мыться, и мы дрожали над ними, как над чем-то драгоценным. Если кто-то взял у нас, мы договаривались, что через час максимум должен вернуть. Жить в общежитии было весело, несмотря на все неудобства. Мы познакомились друг с другом – ст. д.нтами из разных стран Востока и Восточной Европы, и с Кубы, и из других стран. Стали отмечать события вместе, и организовывать спортивные мероприятия, и гулять вместе, как будто мы из одной страны.

Мне было непонятно, почему в магазинах такая очередь. Но в первое время я как-то не стоял в очереди долго, подходил к продавцу и делал вид, что вообще не понимаю по-русски. Они давали нам покупку, и я расплачивался. Часто те, кто стоял в очереди, кричали за нарушение, но продавцы или кассиры говорили, что это иностранцы и не понимают, в чем дело, и жалко, что они голодные. То есть было какое-то любовное или уважительное отношение к иностранцам.

Помню, один раз одна бабушка уперлась и не хотела пропустить меня. Я пошел, как будто нога сломанная. Она звала и говорила: «Давай, сынок, бери быстренько, что надо!».

Первый раз когда приехали родственники из Киева в гости ко мне, и мы уже были на первом курсе, гуляли по Москве и при возвращении в общежитие, возле магазина увидели большую очередь за овощами и фруктами. Как у всех местных. При виде очереди, мы заняли место и стали наблюдать, за чем очередь. Оказалось, продаются зеленые, то есть неспелые, бананы. Решил купить и отправить своей девушке, которая на выходные уехала к маме в деревню. Купили и пошли на почту оформить отправление. Обратно в общежитие. Он долго думал и сказал: «Надо отправить телеграмму моей девушке, чтобы она предупредила свою бабушку о том, что бананы нужно будет получить, а то вдруг увидит, и с сердцем что-то случится». Так мы снова пошли на почту и отправили телеграмму.

В Москве были магазины «Березка». Там можно было купить импортные сигареты. Я пошел т. д. купить женские тонкие сигареты, чтобы угощать девушек, но и увидел ананас, еще зеленоватый. Купил один и пришел в общежитие, поставил его на книжную полку на стене. Все знакомые в общежитии заходили смотреть на него. Через два дня пришел вечером, достаю ананас и увидел там дырку круглую, размером с глаз человека. Я думал, что кто-то сглазил, хотя не очень верю в это, но начал думать, кто может сглазить. Мне помог один сожитель по комнате угадать, кто «сглазил». Потом пришел второй сожитель, который долго молчал, а потом признался, что зашла его девушка, увидела и очень просила попробовать. Он сделал дырку и немножко дал ей. Но все равно остальные, наверное, думают, что кто-то «сглазил». Я же не всем объяснил, в чем дело, но все равно перестал покупать ананасы и ходил в «Березку» раза два в год за сигаретами. Финансы не позволяли баловаться.

А вот истории о кухнях коммунальных квартир намного чаще имеют мрачный оттенок. Ст. д.нческая бедность и неустроенность – конечны. Несколько лет, потом диплом, потом работа и карьерный рост. Да, было голодно, но ст. д.нтам вроде так и положено, потом будет что вспомнить. Голод и необходимость сторожить на общей кухне свою драгоценную курицу останутся в прошлом.

Настроение жителей коммуналок могло быть совсем другим. Те, кто лишился своей отдельной и просторной квартиры, оставшись в одной комнате, редко испытывал по этому поводу положительные чувства. Конечно, те, кто переселялся в коммуналку из подвалов или землянок, радовались намного больше. Но если не сложились отношения с соседями, то с каждым днем могло нарастать ощущение безнадежности, а перспектива переселения маячила где-то очень далеко. Именно поэтому хрущевки стали для многих и многих воплощением сбывшейся мечты – квартира отдельная! С удобствами! Кухня маленькая, но своя!

Тем более что маленькие кухни в первой половине ХХ века были прогрессивным явлением, облегчавшим труд хозяйки. Это уже после кухня стала восприниматься как еще одна комната. И возник настоящий культ больших кухонь, в значительной степени сохраняющийся и сейчас. С другой стороны, современная тенденция близка к той, что господствовала сто лет назад и даже раньше. Наши современники заказывают готовую еду, как в доме Нирнзее, и часто обустраивают в своих небольших квартирах, тех самых евродвушках, только кухонный уголок в гостиной. Кстати, по документам современные евродвушки проходят как однокомнатные с кухней – большой, словно заветная мечта тех, кто жил в хрущевках уже при Брежневе.

Дмитрий Квачев, Клуб инвесторов Москвы, директор аналитического департамента, специально для этой книги:

– Рассматривая явление коммунальных квартир и совместное проживание не связанных между собой людей под одной крышей, можно подумать, что оно тесно связано исключительно с советским периодом в жизни страны. Все это прекрасно помнят, как это было распространено в СССР, но мало кто знает, что коммуналки – универсальное явление и есть в любом обществе. Правда, проявляется несколько по-разному как в историческом плане, так и в плане практического использования.

Конечно, подобный формат был и до образования СССР, причем нравы были еще более драматическими. Достаточно вспомнить про «собственный угол». А ведь практика взять в аренду «угол» была весьма распространенной в царской России. Как и в дальнейшем, в дореволюционные времена в городах требовалось огромное количество разнообразных низкоквалифицированных работников, чернорабочих и т. д., ряды которых пополняла провинция, как правило, деревня. Разумеется, никто не предоставлял им жилье, а невысокие заработки заставляли их ютиться в, мягко говоря, скромных условиях.

Что же изменилось с приходом советской власти? Жилищная проблема усугубилась еще сильнее. Но в начале была упразднена частная собственность на недвижимость, и она вся перешла в собственность государства. Понятно, что решение грандиозных задач индустриализации потребовало перемещать и концентрировать большое количество населения, причем в городах, где можно было развернуть промышленное производство. Для начала была проведена программа уплотнения, когда были реквизированы «излишки» жилплощади у обеспеченных граждан. В ряде случаев бывшие домовладельцы довольствовались одной или несколькими комнатами в своих же домах, а все остальное перешло в распределяемый жилой фонд. С момента, когда пришла эра распределения, а рыночные механизмы, по сути, ушли из практики, жилье стало больше привилегией, получаемой за заслуги, а не товаром, покупаемым за счет получаемого дохода. Жизнь людей в первой половине XX века в СССР была непростой, поэтому даже такое решение жилищной проблемы было востребовано, а страна получила возможность развивать промышленность.

Конечно, все, что связано с жильем, а тем более коммунальным, обрастало огромным количеством бытовых проблем, конфликтами между проживающими, массой смешных и драматических ситуаций, описанных в литературе. Тем не менее люди были готовы принимать подобную ситуацию, поскольку лучше что-то, чем ничего. В дальнейшем была самая разрушительная война и тоже было не до жилищных дел. Когда наконец появилась возможность мирного развития, остро стал вопрос, что подобный формат проживания в коммунальных квартирах не только устарел, а еще недостоин советского человека. Принято было решение строить массово, переселить людей из коммуналок в новое комфортное, удобное жилье. Тем не менее коммуналки дожили до развала СССР и продолжили существование в современной России.

Следует отметить, как бы ни менялись времена, недвижимость всегда была и остается универсальной ценностью и неважно – отдельная квартира или комната в коммунальной квартире. В советские времена приходилось идти на ряд ухищрений, поскольку не было права частной собственности, а механизм наследования был в формате прописки родственников, чтобы жилье не «ушло». Если нельзя было купить/продать впрямую, то можно поменять. Государство в этот процесс особенно не вмешивалось, а возникший квазирынок расставил все на свои места. Всем хорошо было понятно, что даже коммуналка в Москве является большей ценностью, чем роскошная отдельная квартира где-нибудь в поселке городского типа. В ход пошли хитроумные комбинации обменов, после которых люди получали вожделенные столичные метры. Также ценились курортные города, при этом можно вспомнить из личного опыта, как люди меняли квартиру в Ялте на коммуналку в Москве.

С началом нового/старого этапа, когда вернулась полноценная собственность на жилье, то все перешло в рыночные отношения, хотя не быстро и не без недостатков. В эпоху девяностых большое количество коммунальных квартир в центре Москвы было расселено. По ряду оценок, это коснулось примерно миллиона человек Центрального округа столицы. Появился востребованный рынок больших «купеческих» квартир, отремонтированных и приведенных в порядок на основе доступных тогда технологий. К тому же в центре всегда было и остается престижно жить. В дальнейшем интерес к данной недвижимости угас, так как сами дома, инфраструктура, материалы, планировки и т. д. морально устарели. Старые дома рассматриваются больше не в качестве места для престижных квартир, а как престижные земельные участки, где можно построить современное жилье. Сейчас это делается цивилизованно, в отличие от. д.вяностых. Жители коммуналок получают возможность получить отдельное жилье, пусть не в самом престижном месте.

Что же касается коммуналок, то они никуда не делись, хотя их количество уменьшилось. Проблема состоит в том, что не все жилье может быть расселено, а собственность на комнаты остается у владельцев, а сам формат будет востребован рынком. Коммуналки возникают, например, когда люди разводятся и делят квартиру между собой. Но от таких жизненных ситуаций никуда не денешься.

Стоит обратить внимание на то, почему комната в коммунальной квартире будет интересна для покупателей, независимо ни от чего. В эпоху, когда недвижимость стала чрезвычайно дорогой и когда собственных средств мало, у покупателя появился выбор: (1) либо брать ипотеку и покупать дорогое удобное большое жилье; (2) либо максимально экономить и купить комнату, пусть и не престижную, не очень удобную. Поскольку это собственное жилье, не зависящее от арендодателя, который может попросить освободить арендуемую квартиру. В случае с комнатой в коммуналке получается более длительный забег с постепенным улучшением жилищных условий, а в случае ипотеки и покупки сразу «квартиры мечты» можно попасть в многолетнюю кабалу банка и переплатить втридорога. Здесь каждый для себя решает сам, как ему лучше поступить.

Нельзя сказать, что такое проживание разных людей под одной крышей только советское изобретение. Совместная аренда недвижимости распространена по всему миру. Сейчас пошли дальше, назвав такой формат коливингом. В этом случае владелец квартиры/дома специально готовит недвижимость большой площади для совместного проживания большого количества арендаторов и, кроме того, занимается управлением данным бизнесом, а также уборкой общих помещений и ремонтом. Сам формат набирает популярность у молодежи, так как позволяет без большого напряжения поддерживать социальное взаимодействие со сверстниками и уйти от ощущения одиночества. Трудно сказать, насколько это станет массовым явлением, но в эпоху гаджетов и отчужденности выглядит не таким и плохим явлением.

Конфликты на кухнях коммунальных квартир были обычным делом. И именно они вошли в фольклор, став одной из характерных примет подобного образа жизни.

«Хозяйки ссорились из-за плиты, продуктов, дежурств или непогашенной лампочки в помещениях общего пользования; все сплетничали друг о друге, ведь вся жизнь была на виду – понятия „личное пространство“ не существовало. Однако были в этой прошлой коммунальной жизни и светлые моменты: некоторые представители старшего поколения (особенно ленинградцы) до сих пор с ностальгией вспоминают совместные встречи Нового года и взаимную выручку соседей» (Мы жили в СССР. Авторы-составители Ольга Дыдыкина, Светлана Ермакова, Вера Куликова).

Конечно, кухонные скандалы не происходили в обязательном порядке в каждой коммунальной квартире. Достаточно и примеров, когда хозяйки вполне адекватно договаривались, как использовать плиту и мойку, наводить порядок. Иногда даже устанавливали дежурство по кухне и продукты покупали вскладчину.

Кстати, о продуктах. В холодное время года граждане обычно хранили запасы скоропортящихся продуктов за окном в авоське или в специально сделанном ящике. Сначала ящики были кустарные, но потом, когда эпоха коммуналок начала медленно клониться к закату, а граждане получали отдельные квартиры в пятиэтажках, там эти ящики в кухонных окнах устанавливали сразу. Их немедленно прозвали «хрущевскими холодильниками».

К слову, у знаменитых холодильников ЗИЛ, которые теперь относятся к числу ярких символов советского прошлого, а у кого-то еще и работают, дверца запиралась на ключ. И эта маленькая деталь наглядно свидетельствует, что покупали эти холодильники и те, кто жил в коммуналках. И таких было настолько много, что самые массовые модели разрабатывались именно для них. Ведь на коммунальной кухне никто не мог гарантировать сохранность продуктов, если их не запереть на замок.

На коммунальных кухнях разворачивались «сражения», в ходе которых массово подсыпали, подливали, подбрасывали всякое несъедобное в кастрюли соседей, с которыми сводили счеты. Подсыпали стиральный порошок, от которого соседский суп начинал пузыриться и быть противным на вкус. Другой вариант – плескали в суп керосина, а в ответ – в керосинку наливали суп и она выходила из строя. Соседский варившийся компот изрядно солили, а в чужой суп тайком клали сахар.

В ранние довоенные годы жильцы готовили еду на своих персональных керосинках, а позже, в 1940–1960-х годах, во многих домах появились газовые плиты, большинство которых – четырехконфорочные. И каждой семье в коммуналке доставалось свое «газоместо».

«В последние десятилетия теснота стала менее заметна и одна семья может владеть несколькими кухонными столами и шкафами. Последние используются для хранения кухонной посуды и продуктов, в основном бакалейных. Кухонные столы используются для разделывания пищи, на них же выставляется и ожидает там помывки грязная посуда. В некоторых квартирах в кухне установлены холодильники, но жильцы обычно не доверяют соседям и опасаются за сохранность продуктов и самого холодильника, поэтому при первой же возможности освобождают место в комнате и переносят холодильник т. д. (сложность содержания холодильника на кухне заключается еще и в необходимости установки специальной электрической розетки, которая должна быть проведена от комнаты жильца). Обычно кастрюли и сковородки с едой не оставляют на кухне на ночь (днем они могут оставаться на столах или плитах); их либо забирают в комнату, либо ставят в специально оборудованные места, например в импровизированные холодильники между оконными рамами; полки распределены между жильцами» (Илья Утехин. Очерки коммунального быта).

В 1957 году на экраны вышел фильм «Ночной патруль», снятый режиссером Владимиром Сухобоковым, среди авторов сценария был Лев Шейнин. Одну из главных ролей сыграл Марк Бернес. Картина рассказывала о борьбе с подпольными делягами и теневой экономикой. Актер Сергей Филиппов сыграл директора магазина «Ткани», матерого спекулянта, который жил в коммуналке и жаловался на коммунальный быт: «Дома из-за проклятых соседей готовим два обеда! Один из расчета получаемой зарплаты – на виду. А настоящий обед – на керосинке в комнате, при закрытых дверях!»

Коммунальные кухни были центром квартир, здесь не только готовили еду и скандалили, но и проводили общие собрания жильцов, отмечали общие праздники: День Победы, Первомай, День Октябрьской революции. На кухнях вместе садились за столы, вместе ели и выпивали, потом пели и дрались, мирились и обнимались, порой – праздновали свадьбы и устраивали поминки, воспитывали чужих и своих детей.

На кухнях вешали портреты вождей и красочные патриотические плакаты, и случалось – иконы и распятия, что вызывало споры с коммунистами и комсомольцами, требовавшими убрать предметы культа из «общественного места». На самом деле, эти предметы культа на кухне могли увидеть гости, приходившие к тем коммунистам и комсомольцам, и после рассказать другим о том, что «в их квартире, прямо на кухне иконы висят!».

Одним из самых запоминающихся и массовых праздников в коммуналках было 12 апреля 1961 года, когда объявили, что советский человек полетел в космос. Все, от подростков до стариков, слушали новости, были счастливы, радостно кричали и обнимали друг друга. Было настоящее возвышенное чувство гордости за свою страну и ее достижения.

На многих кухнях накрыли праздничные столы и достали запрятанные алкогольные напитки. Рассказывали анекдоты и придуманные истории, читали опубликованные в газетах посвященные первому полету в космос стихотворения, сочиняли и читали свои.

Среди них был и этот стишок:

Дети в коммуналках рисовали космические ракеты и портреты Гагарина, которые взрослые бережно развешивали на кухнях, в коридорах и комнатах.

Обычно на кухнях держали подвешенные над столами ножи, которые своевременно точили, сами или у ходивших по дворам точильщиков, привлекавших внимание хозяек громким криком: «Ножи точить!».

Не раз случались конфликты из-за того, что кто-то из соседей воспользовался чужим ножом. Порой ножи, среди которых было много самодельных, воровали, в том числе подростки, использовавшие ножики в своих игрищах.

Незаменимы были на кухнях ручные чугунные мясорубки, которые тоже были источником множества конфликтов – когда без спросу пытались воспользоваться чужой. При этом в зрелые советские годы мясорубки в стране производили более 60 заводов. Потом об этих мясорубках сложили известный мем: «Все, что могло сломаться в советской мясорубке, – стол, к которому она крепилась».

Одним из атрибутов коммунальной кухни были разнообразные утюги. Без них никак нельзя было решить проблему глажки белья. Гладить огромные покрывала и простыни было непросто, особенно если не имелось гладильной доски.

Обычно в коммунальной кухне нагревали чугунный утюг и после того, как его использовали (а он быстро остывал), приходилось его снова ставить на примус или керосинку. А вот. д.я того, чтобы проверить, нагрелся утюг или нет, самым простым и надежным способом было на его рабочую гладящую поверхность смачно плюнуть – если плевок сразу начинал шипеть и испаряться, значит, утюг уже достаточно нагрелся.

Жить в коммуналке – это было умение, причем не только участвовать в уборке и праздниках, но и уметь общаться с разнообразными людьми с разными привычками и образованием. И договариваться об использовании общих мест и ресурсов.

Число раковин в коммунальных кухнях было ограничено количеством водных стояков. Раковин всегда не хватало.

В советских коммуналках во второй половине 1950-х годов появился проточный газовый водонагреватель, здоровый агрегат, который висел в ванной или на кухне. Сначала открывалась вода, потом в обогревателе поворачивался рычаг, и надо было внутрь засунуть зажженную спичку (или свернутый кусок бумаги), после чего вспыхивало синее пламя – и нагревательная колонка начинала бурно гудеть, а из кранов – течь теплая вода.

Схватки за туалет не миновали даже самых маленьких жильцов коммуналки – счастливых обладателей личных ночных горшков. Ведь все равно их после использования необходимо было выливать в ту самую общую канализацию.

В больших коммунальных квартирах на стенах туалета висели стульчаки для унитаза каждой семьи, которые были самых разных цветов и конфигураций. Если же уборная была небольшой и все стульчаки там не помещались, то их приходилось держать в комнатах и при необходимости посетить туалет шествовать со своим стульчаком на плечах или бережно нести его в руках.

В первые советские времена они изготавливались из дерева (фанеры), а Н.С. Хрущев после визита в Америку поручил руководителю московской партийной организации (1962–1967) Н.Г. Егорычеву наладить производство пластмассовых стульчаков. По другой версии, это произошло после визита советского вождя в Венгрию.

Разумеется, бумага для вытирания была у каждого своя. Поскольку массовое производство туалетной бумаги в привычных рулонах в СССР началось лишь в 1966 году в Сясьстрое в Ленинградской области (небольшой объем серой неказистой туалетной бумаги с 1939 года выпускала фабрика в Кондрово в Калужской области и в Литовской ССР на Григишкской фабрике), то те, кто был поинтеллигентнее и обеспеченней, пользовались туалетной бумагой в виде листовых салфеток.

А на закате СССР уже привыкшее к рулонам туалетной бумаги (которую в 1970-х годах рекламировали в газетах и в коротких рекламных роликах в кинотеатрах перед показом популярных фильмов, и даже выпускались инструкции по пользованию туалетной бумагой, где указывалось, что «не рекомендуется повторное использование ИЗДЕЛИЯ») население обнаружило, что туалетная бумага стала дефицитом и ее отпускали в продаже максимум по пять рулонов в одни руки. Купившие ее счастливчики нанизывали рулоны на прочную веревку и надевали на шею, как большое ожерелье! В 1970–1980-е годы в стране шутили, что в СССР не добавляли туалетную бумагу в колбасу потому, что бумага была дефицитной.

На эту тему шутили даже во всесоюзном сатирическом журнале «Крокодил».

Поскольку с туалетной бумагой до начала 1970-х годов были проблемы, то пользовались газетами. Но до весны 1953 года опасность подстерегала тех, кто использовал в туалете газеты «без специальной подготовки»! Если в использованной для туалетных нужд газете оказывались фотографии вождя и его соратников, а также их тексты, то это могли расценить (да и так делали) как демонстративное «покушение» на советскую власть. И этим могли воспользоваться бдительные соседи, быстренько написав донос, что «гражданин … специально вытирал свою задницу портретом товарища Сталина и еще похвалялся этим, шокируя детей-пионеров на коммунальной кухне».

Но помимо конфликтов на идейные и эмоциональные темы, в коммуналках были конфликты на предметные, то есть соседей обвиняли в жульничестве, воровстве разных конкретных бытовых предметов.

Что еще подлежало контролю в коммуналках? Электричество! У каждой семьи и одиночного жильца был свой электросчетчик. Но контролировать электричество было непросто – неслучайно во многих коммунальных квартирах на кухнях у каждой семьи (жильца) были своя лампочка и свой выключатель. Но в коридоре лампочка была одна на всех, и за нее нужно было платить – свою долю – каждому.

В коммунальных квартирах было придумано и испробовано множество вариантов мелких жульничеств с оплатой «за свет». Это были вставленные в электросчетчики спички, протянутые нелегально к себе в комнату электрические провода, присоединенные к общим разъемам, или даже к соседней организации, или просто и «неброско» (замаскированно) к соседям! Во втором случае воровство электроэнергии замечали быстрей и беспощадней расправлялись, активно используя рукоприкладство. Кроме этого были легендарные истории о том, как кто-то удачно переделал электрический счетчик так, что часть времени он крутился в обратную сторону, – и тогда государство должно было жильцу, но после этого переключали счетчик обратно и оказывалось, что житель коммуналки должен государству за свет совсем небольшие деньги. А вот так, чтобы вообще не был должен, – не делали, чтобы не вызвать у властей и соседей подозрений. И во времена позднего СССР среди народа бережно передавались домашние или рабочие телефоны неких умельцев, которым можно было позвонить и, сказав, от кого, договориться, чтобы приехал и за «небольшую денежку» сделал так, чтобы оказаться за электричество государству почти ничего не должным.

Анекдот 1935 года:

«Молодая симпатичная девушка принимает. д.ш, а сосед по коммуналке подглядывает в дверную щель.

– Как вам не ст. д.о, Иван Петрович, вы же немолодой женатик!

– Да нужна ты мне, дуреха, со своими прелестями! Я смотрю, не нашим ли ты мылом моешься! А то оно быстро кончается!»

Какие еще были проблемы у жителей коммуналок? Шум! В коммуналках обитали люди разных профессий и привычек, да еще с различными распорядками дня, так что неизбежно было, что, когда одни хотели тихо отдыхать и спать, другие предпочитали веселиться. В том числе – слушать граммофон, петь самим, да и просто вести себя бесцеремонно и громко. Учитывать интересы соседей по коммуналке редко где соглашались и тем более выдерживали дальше.

Обычно с грохотом в туалете происходил спуск воды, и поэтому ночные хождения в это место и последующие громкие звуки у жильцов вовсе не вызывали энтузиазма.

Порой в московских коммунальных квартирах – в ванне или кухонной раковине – плавали живые щуки и другие рыбы, чаще всего карпы. Просто взрослые покупали в магазине больших живых рыб и, договорившись с соседями, набрав воды, выпускали в общую ванну, на радость всем детям, которые собирались смотреть на плескающуюся рыбину, из которой потом готовили вкусную еду, хотя дети первоначально расстраивались, вспоминая, как она плавала. Но всех, даже соседских детей, чьи родители не имели к покупке рыбины никакого отношения и не участвовали финансово в ней, обычно угощали небольшими кусочками рыбки.

Рыбные магазины, как и другие предприятия розничной торговли в сталинских домах, обычно были отделаны с роскошью и размахом. Для живой рыбы предназначались небольшие мраморные бассейны с бронзовыми кранами. Чаще всего продавали карпов, зеркальных (у которых был только один ряд крупной чешуи, поэтому их было легко чистить) или обычных. Карпы считались вкусной, хотя и костлявой рыбой. Но зато это была очень свежая рыба! А те хозяйки, которые унаследовали от своих мам и бабушек рецепт легендарной гефилте фиш – фаршированной рыбы, где использовался именно карп, могли блеснуть им перед гостями и соседями.

Виктор Драгунский – автор не только цикла «Денискины рассказы», по мотивам которых были сняты многие фильмы, но и других произведений. В начале 1960-х годов он создал рассказ «Волшебная сила искусства», который и стал названием соответствующего авторского сборника. В 1970 году Виктор Драгунский написал по собственным произведениям сценарий лирической комедии «Волшебная сила искусства», состоявшей из трех новелл, снятых режиссером Н. Бирманом.

В одноименной новелле главную роль сыграл Аркадий Райкин. На улице встречаются пожилая школьная учительница Елена Сергеевна и ее бывший ученик, ставший характерным актером.

Учительница говорит, что получила новое жилье – ей дали комнату в двухкомнатной квартире. Глядя на ее расстроенное лицо, актер спрашивает, в чем же дело. Оказывается – в соседях.

«– Соседи, да, – призналась Елена Сергеевна, – понимаешь, я живу как под тяжестью старого чугунного утюга. Мои соседи как-то сразу поставили себя хозяевами новой квартиры. Нет, они не скандалят, не кричат. Они действуют. Выкинули из кухни мой столик. В ванной заняли все вешалки и крючки, мне негде повесить полотенце. Газовые горелки всегда заняты их борщами, бывает, что жду по часу, чтобы вскипятить чай… Ах, милый, ты мужчина, ты не поймешь, это все мелочи. Тут все в атмосфере, в нюансах, не в милицию же идти? Не в суд же. Я не умею с ними справиться…»

И тогда артист предупреждает свою бывшую учительницу, что зайдет к ней на квартиру вечером, и просит, чтобы она ему подыграла. Вечером раздается звонок в дверь квартиры, хамоватая соседка, открыв, видит невысокого мужчину в кепочке. Вовсе не здорового детину, но зато – с манерами настоящего бесцеремонного хулигана. Он пришел «меняться» жилплощадью с учительницей и при этом сразу начинает устанавливать свои порядки:

«– Здесь сундук поставлю, – говорил он, любовно поглаживая ближний угол, – у моей мамы сундучок есть, тонны на полторы. Здесь мы его поставим, и пускай спит. Выпишу себе маму из Смоленской области. Что я, родной матери тарелку борща не налью? Налью! А она за детьми присмотрит. Тут вот ейный сундук вполне встанет. И ей спокойно, и мне хорошо. Ну, дальше показывай.

– Ну, что ж, ванна хорошая, емкая. Мы в ей огурцов насолим на зиму. Ничего, не дворяне. Умываться и на кухне можно, а под первый май – в баньку. Ну-ка, покажь-ка кухню. Игде тут твой столик-то?

– У меня нет своего стола, – внятно сказала Елена Сергеевна, – соседи его выставили. Говорят – два стола тесно.

– Что? – сказал мужчина в кепочке грозно. – Какие такие соседи? Эти, что ли?! – Он небрежно ткнул в сторону Мордатенковых. – Два стола им тесно? Ах, буржуи недорезанные! Ну, погоди, чертова кукла, дай Нюрка сюда приедет, она тебе глаза-то живо выцарапает, если ты только ей слово поперек пикнешь!

– Ну, вы тут не очень, – дрожащим голосом сказал Мордатенков, – я попросил бы соблюдать…

– Молчи, старый таракан, – прервал его человек в кепочке, – в лоб захотел, да? Так я брызну! Я могу! Пущай я в четвертый раз пятнадцать суток отсижу, а тебе брызну! А я-то еще сомневался, меняться или нет. Да я за твое нахальство из прынцыпа переменюсь!»

Фразы из этой телевизионной новеллы стали крылатыми. Но и сама обстановка в коммунальной квартире была вполне обычной, когда кто-то из соседей считал себя хозяином и притеснял и издевался над другими. Одним актерским визитом мнимого «простого» гражданина (с обещанием привезти с собой в коммунальную квартиру двух сыновей, беременную невестку, пожилых родителей и брата-алкоголика) отношения в сотнях тысяч коммуналок полностью было не наладить. Ведь дело не только в соседском хамстве и самоуправстве, а в скученности и неидеальных жизненных условиях, где люди вынуждены постоянно обитать рядом с посторонними.

Известный писатель и философ Александр Зиновьев в своем произведении «Катастройка, Повесть о перестройке в Партграде» тоже отдал дань теме коммуналок, тем более что он имел опыт жизни в них. «В Новых Липках в одной многосемейной квартире жили две старухи. Они ненавидели друг друга и всячески пакостили друг другу. И какие только пакости они ни измышляли! Бросить противнице кусок мыла в кастрюлю с супом было самым невинным делом для них. И вот одна старуха умерла. Другая злорадствовала: мол, покойную Бог наказал за ее пакости, а она еще поживет! – Зря радуешься, бабка, – сказал живой старухе сосед, которому в жилищном отделе районного Совета пообещали отдать комнату старух после их смерти. Покойная на том свете пожалуется на тебя Богу, расскажет, как ты ей в суп куски мыла бросала. И Бог пошлет ее за это в рай, а тебя – в ад. – Это не я ей, а она мне мыло в суп бросала! – завопила возмущенная старуха. – Ну, я этой стерве покажу! Я Богу всю правду о ней выложу!»

В коммуналках случались и тщательно запланированные преступления из-за желания завладеть жильем. Так, в 1935 году в ходе расследований московской милицией отравлений в коммунальной квартире в доме № 5 в Чистом переулке и смерти пожилой женщины была арестована и отдана под суд одна из жительниц квартиры – некая Немирова, требовавшая уступить ей одну комнату в квартире, в которую она хотела вселить прислугу, а соседи не соглашались. После чего она принялась украдкой травить их мышьяком, но была разоблачена и осуждена, так и не получив жилплощадь.

После того как эксперименты с организацией коллективного быта советских людей были объявлены утратившими актуальность, одной из приоритетных задач партии и правительства стало внедрение принципов социализма в частный быт граждан. Кулинарии в этом отводилось особое место. Одним из самых ярких явлений стала «Книга о вкусной и здоровой пище». Этот объемистый фолиант впервые увидел свет в 1939 году и впоследствии неоднократно переиздавался вплоть до наших дней. Кроме рецептов, руководствуясь которыми «городские женщины-работницы и труженицы наших социалистических полей» могли кормить семью разнообразными и полезными (книга готовилась под эгидой Института питания Академии медицинских наук СССР) блюдами, в тексте содержалась масса занимательной информации. Например, подробный перечень выпускаемых в стране консервов и полуфабрикатов, рассказы о том, что представляют собой различные напитки, виды промысловой рыбы, а также овощи и фрукты.

Для современного читателя это еще и подробная энциклопедия тогдашнего быта – уже имеются холодильники, но еще в ходу лари со льдом. В это время существовало несколько вариантов подобных устройств для сохранения продуктов от порчи, и самые простые из них были основаны на нехитром принципе, известном со времен Античности, – зимой или высоко в горах, где всегда холодно, для них запасали лед, который потом помещался в максимально изолированную от комнатного тепла емкость. Заготовка льда для таких «айс-боксов» к концу XIX века была в США процветающей отраслью промышленности. Но постепенно природный лед уступал место льду искусственному, получаемому на специальных заводах, а потом и на смену ящикам с двойными стенками (внутрь ради теплоизоляции помещали опилки или кроличьи шкурки) пришли прообразы современных холодильников, температура в которых понижалась благодаря циркуляции особых растворов-хладоагентов. Первый патент на подобный холодильник был получен еще в 1899 году, американский инженер Альберт Маршалл представил агрегат, в котором для охлаждения использовался соляной раствор.

Газовая плита многим советским людям казалась пределом совершенства на фоне печки, керосинки и примуса, а про электрические плиты в обиходе обычных людей пока и речи не было. Только на крупных предприятиях пищевой промышленности имелись электропечи. Газовые плиты появились в СССР уже в 1930-х годах, но в основном в элитных домах. Например, в Доме на набережной стояли дорогие американские газовые плиты. Но в большинстве советских квартир до середины 1950-х годов пищу готовили на керосинках (недорогих, шустрых, но требующих ухода), ставших «королевой советских кухонь». В воспоминаниях Даниила Гранина говорится, что керосинка «только виновато коптила и пахла керосином». К 1954 году лишь в 56 советских городах была подача газа из газовых сетей в квартиры.

В 1950-е годы одним из центров коммунальной квартиры, помимо кухни, стала комната с телевизором. Первые советские телевизоры были еще редкостью, доступной не всем обитателям коммуналок. Поначалу смотрели почти все подряд, тем более что были проблемы с телепрограммами.

Телевидение, как и радио, впервые появилось в Российской империи. Первый в истории патент на технологию электрической передачи изображения был выдан Борису Розингу, профессору Санкт-Петербургского технологического университета, в 1907 году. Изобретение значилось в документах как «Способ электрической передачи изображений на расстояние». Успешный опыт состоялся 9 мая 1911 года. Первая телепередача представляла собой демонстрацию светлых полосок на темном фоне. Но в то время удавалось передать только неподвижное изображение.

Первый успешный опыт передачи движущейся картинки состоялся уже в СССР. 26 июля 1928 года в Ташкенте на базе трамвайного треста изобретатели Борис Грабовский и Иван Белянский представили устройство, которое они назвали «радиотелефот». Первым героем телепередачи таким образом стал Белянский, чье изображение было передано при демонстрации изобретения. А первой в мире «телевизионной дивой» при следующем показе – супруга Грабовского. Специальная комиссия, присутствовавшая при опытах, составила протокол, где был зафиксировано, что эксперимент прошел успешно и на передаваемых изображениях можно было распознать лица, несмотря на помехи и пока еще невысокое качество изображения. По основным принципам действия «радиотелефот» был близок к современным телевизионным технологиям.

Экспериментальное телевещание в СССР началось в Ленинграде 1 сентября 1938 года. Там был создан Опытный ленинградский телецентр и изготовлено двадцать телевизоров ВРК (что означало «Всесоюзный радиокомитет»). Несколько из них использовались в ст. д.и как мониторы, а остальные были распределены по Домам культуры и рабочим клубам для коллективных просмотров. Передачи велись дважды в неделю.

10 марта 1939 года начались регулярные трансляции советского телевидения из Москвы. Они осуществлялись через передатчики Шуховской башни (до 1967 года у ее подножия размещалась штаб-квартира Гостелерадио СССР). Первой передачей был документальный фильм об открытии XVIII съезда ВКП(б). До этого почти год продолжались опытные трансляции, в том числе и художественных фильмов. Первоначально трансляция передач велась четыре раза в неделю и длилась по два часа каждая. Особо стоит отметить, что и количество телевизионных приемников (телевизоров ТК-1) в то время было невелико и составляло в столице порядка ста штук. Они тоже использовались для коллективных просмотров.

Первый массовый советский телевизор КВН-49 появился в 1949 году. Через несколько лет после этого начались опыты по внедрению цветного телевидения.

В начале 1950-х годов (уже после смерти Сталина) в СССР был популярен анекдот про появившиеся в продаже телевизоры КВН-49:

«– Как расшифровывается КВН-49?

– Включил, выключил, не работает, и так 49 раз!»

Весил этот телевизор 29 кг и мог – хотя и не всегда! – работать на трех каналах. Поэтому доставить такой телевизор в ремонт было совсем не просто. В «Крокодиле» за 1959 год (№ 35) был опубликован шутливый рисунок Н. Лисогорского «Новости техники – шагающий телевизор». Эта выдуманная чудо-машина должна была сама шагать вместе со своим владельцем в телевизионное ателье для настройки и починки.

В одном из забытых анекдотов того времени так описываются ставшие массовым явлением походы советских людей в гости «на телевизор»:

«Зашедший в коммунальную квартиру гость спрашивает открывшего дверь ребенка:

– Мама дома?

– Спит в ванной.

– А папа?

– Читает в уборной газету.

– Тогда я пойду в комнату.

– А там соседи смотрят телевизор».

Первый прямой телеэфир с Красной площади прошел в мае 1956 года и затем стал традиционным. Только 18 августа 1961 года было принято Постановление Совета министров СССР об отмене с 1 января 1962 года обязательной регистрации по месту жительства телевизоров и радиоприемников.

А уже в середине 1960-х годов перед прямыми трансляциями важных парадов и после них показывали кино, спектакли, футбольные и хоккейные матчи, юмористические передачи, телевизионные фильмы и концерты. «На выходные расписание составлялось так, чтобы отражать распорядок дня для зрителей, который, как предполагалось, вращается вокруг отдыха и влияет на восприимчивость к политическим сообщениям. Субботние вечера включали в себя два блока очень популярного развлекательного контента: эстрадные программы, юмор, популярная молодежная телеигра КВН, кино, музыка. По воскресеньям больше, чем по будням и субботам, выходило „культурно-просветительских“ и образовательных программ, поскольку „воскресенье – второй день отдыха, когда зрители имеют возможность после определенной разрядки посвятить большую часть своего досуга расширению кругозора, углублению знаний“… Субботние и воскресные образовательные и общественно-политические программы тоже разрабатывались таким образом, чтобы быть максимально привлекательными для всех зрителей… Большинство этих воскресных „образовательных“ программ были настолько увлекательными и затрагивали настолько интересные для зрителей темы, что стали одними из самых популярных передач советского телевидения». (Кристин Эванс. Между «Правдой» и «Временем»: история советского центрального телевидения)

«Голубой огонек», который транслировался с вершины Останкинской башни, должен был продемонстрировать не только появление нового телецентра, приуроченное к 50-летию Октябрьской революции, но и превращение Центрального телевидения во всесоюзную телевизионную службу, которая должна охватить всю страну.

Среди обитателей коммуналок было несколько самых распространенных типажей.

«Ответственный по квартире» – это, как правило, образцовый (с точки зрения советской биографии) жилец (мужского или женского пола), который «отвечал» за квартиру перед домоуправлением за образцовое (по возможности) состояние жилья, соблюдение правил прописки и прочих указаний властей. При этом «ответственные по квартире» сами обитали в тех же условиях, не пользовались никакими особыми льготами, не считая того, что могли безо всякой материальной выгоды для себя испоганить соседям жизнь своими сообщениями «наверх».

«Ответственных по квартире» в большинстве случаев не любили за их недобрый (если не сказать просто скверный) характер и частые мелочные придирки, в итоге оборачивавшиеся новыми жалобами вышестоящим лицам.

А еще они могли сообщить куда следует о возможных нарушителях паспортного режима. Даже если таким нарушителем был муж соседки, прописанный в другом районе, или чей-то родственник, только что приехавший из глубинки в столицу в поисках работы и счастья.

«Ответственные по квартире» играли свою роль в раннем советском бытии, а уже в позднем советском времени превратились в некую фикцию, совершенно неактуальную, так как жалобы от обычных жильцов коммуналки в соответствующие органы поступали при необходимости регулярно и самостоятельно.

Другой типаж – бесшабашный хулиган, мелкий и крупный пакостник, гроза соседей и головная боль местной милиции. Как правило, сей типаж был пролетарского, реже крестьянского происхождения. «Бывшие» (которых он искренне ненавидел) втихомолку называли его люмпеном и прочими неблагозвучными словами.

Обычно в большинстве коммунальных квартир встречался и другой типаж – «балагур-веселяка», любитель травить анекдоты и рассказывать забавные и «реальные истории», в которых он, бывало, сталкивался лично с вождями, наркомами и прочими ответственными лицами, известными артистами, певцами и музыкантами.

Большинство таких историй были сказочны – дело происходило в ресторанах («балагур» их любил, но не взаимно – денег обычно хватало лишь на недорогие кабаки), публичных местах (на Красной площади, в Кремле, который закрыли для свободного посещения гражданами еще в 1918 году, но «у него был пропуск!»), на «властных» дачах и квартирах.

Этот персонаж с воодушевлением рассказывал на коммунальной кухне, как сегодня встретил на бульваре (самого!) Максима Горького в сопровождении обильной свиты и поведал ему об интересной жизни и настоящем коммунальном братстве в их квартире. Писатель Горький все внимательно выслушал и даже кое-что зафиксировал в записной книжке, после чего обещал об этом написать в своей книге, и может быть – в журнале! «Теперича мы – в истории! Для детей и внуков!»

Конечно, никакой встречи не было, хотя на самом деле Горький с сопровождающими мог гулять по бульвару и даже поздороваться с нашим коммунальным бароном Мюнхгаузеном.

Поскольку таких «балагуров» было немало, то и разнообразие их встреч и бесед тоже было широким: одно из главных мест в них занимали встречи со Сталиным, Дзержинским, который после его смерти заменялся на «железного наркома» Ежова (Ягода в историях почти не встречался), а потом – Лаврентия Павловича Берию. А вот этот исторический персонаж обрел в коммунальных разговорах поначалу имидж блюстителя порядка, а позже – неутомимого сладострастника.

Впрочем, «балагур» действительно бывал на Красной площади на многотысячных парадах участников, и сам вождь народов приветственно махал им рукой. «Балагур» обычно с восторгом отзывался об «актуальных вождях» и с негодованием – о бывших, свергнутых и репрессированных, утративших свою роль во власти. На них обычно «балагур» и прочие «запасливые» обитатели оптом сваливали все недостатки, в том числе – квартирные. Хотя, конечно, троцкисты и левые уклонисты не имели к квартирным проблемам никакого отношения. Но не Хрущева и не Жданова, первых секретарей партийных организаций Москвы и Ленинграда, было винить в отсутствии ремонта, текущих кранах и даже капающей с потолка – из-за протекающей крыши дома – воде. Такое обвинение, критика в обычном разговоре на коммунальной кухне, могло иметь негативные последствия – донос, клевета на советскую власть и соответствующая статья в УК, и покидание – обычно безвозвратное – родной коммуналки.

Одним из не в каждой коммуналке встречавшихся персонажей был «герой» – этакий кумир мальчишек, молодых девиц и, как это ни странно, – многих бабушек. «Герой» встречался в основном в 1930–1950-х годах, он обычно жил в комнате один, порой исчезал, оправляясь в путешествия, командировки, дальние поездки. Это был такой романтичный мужчина, который никого не боялся и готов был заступиться за слабых и обездоленных.

Дело в том, что прежние коммуналки нуждались в таких защитниках, спасителях и героях. Но он должен был быть «своим» – для того, чтобы противостоять «своим» злодеям и негодяям, обитавшим в той самой коммуналке, где всё нехорошее и творилось. Но для настоящего эффекта «герой» должен был быть новым – новым жильцом коммуналки, или новым персонажем – другом жильца или жилички (молодой или старой женщины). Да и коммунальные злодеи должны были быть жильцами или неразлучными друзьями жильцов, что объясняет происходящее злодейство.

Как и в вестерне, бравом ковбойском фильме, появляется «герой» и вступает в схватку (в разных формах) с отрицательными персонажами и побеждает их. Причем это вовсе не обязательно драка. Наглядный пример – «настоящий антигерой» побеждает «ненастоящих антигероев» – Аркадий Райкин в теленовелле «Волшебная сила искусства», о которой шла речь раньше.

В реальной коммунальной жизни «герои» обычно мелькали и исчезали, поскольку в массе не годились для длительного героического проживания, теряя героический облик. Да и на самом деле часть этого облика была лишь выдумкой, часто детской, потому что детям 1920–1950-х годов хотелось героического. Поэтому среди тогдашних героев значились летчики, полярники, но они обычно не жили в коммуналках.

Но ведь хотелось, чтобы такие герои были рядом, и порой кто-то из жильцов примеривал на себя эту роль, по возможности не договаривая, кем был на самом деле. Потом неизбежно наступало подростковое разочарование.

Позже такой типаж перестал быть героическим и преобразовался в «милого и обаятельного». Наглядным примером служит Костик из «Покровских ворот», о котором речь пойдет чуть ниже.

Среди обитателей коммуналок (в первую очередь московских, многих питерских после убийства Кирова выслали) были и «бывшие», в том числе их бывшие владельцы. Можно представить себе их чувства, когда любимый дом загаживали и переделывали под свои обыденные потребности.

Среди «бывших» большой процент занимали интеллигенты, профессора и ученые, которые не смогли или не захотели устроиться лучше при советской власти.

Это были пожилые люди, большинство которых уже не дожили до 1960-х годов. Эти люди в своей основной массе неплохо относились к детям, проживающим в соседних комнатах, и даже чему-то неформально обучали их из своих областей знаний. Так, «бывшие» дамы обучали детей хорошим манерам, знакомили с эталонами былой дореволюционной культуры, в первую очередь – литературы. Эти «бывшие» не любили ни советскую власть, ни ее функционеров и даже тружеников, но с симпатией относились к детям. Но бывали случаи, когда родители пролетарских детей доносили на соседей из «бывших» потому, что считали, что их детей «учат не тому». Так, один из бывших офицеров был арестован по подозрению в создании из подростков боевой дружины «царской ориентации».

В первые годы советской власти среди обитателей были персонажи, словно законсервировавшиеся с прежних времен, как по причудливой одежде, так и по манерам. Часть коммунальных фриков появилась во времена НЭПа, но не исчезла с ним, а лишь слегка растворилась в молодежных комсомольских манерах и одеяниях.

«Бывшие» старались вести себя тихо и незаметно, лишь иногда в кухонных сварах защищая совсем безобидных и невинно пострадавших. «Бывшие» не были ангелами, но у них была одна особенность – они не доносили и не пытались биться за освободившиеся в квартире комнаты. Им бы все равно их не выделили, а могли, наоборот, арестовать и изгнать. А те, кто выжил к хрущевским временам, – видели возвращение новых бывших – тех, кого репрессировали при Сталине, а затем кому-то разрешили вернуться. Ведь были и те, кто остался жить рядом с местами отбытия наказания, на Крайнем Севере и в Сибири.

Среди обитателей коммуналок встречались и различные неформалы, в том числе художники, поэты и скульпторы. Большинство из них не входили в официальные советские творческие союзы и поэтому не имели мастерских. Эти творческие неформалы обычно трудились посменно во всяких мастерских, котельных (как через десятилетия Виктор Цой), но редко – дворниками, поскольку в дворники старались брать «идеологически близких», чтобы они своевременно сообщали о делах тех, кто проявил себя в быту и общении как «идеологически неблизкие».

Сами неформалы редко выставляли свои творения на коммунальных кухнях – это обычно заканчивалось оскорблениями в адрес «творцов», заявлениями про «пачкотню и мазню» и порой – оперативным и варварским уничтожением самих творений, подозреваемых в непатриотических проявлениях и даже каких-то извращениях. Модными – первоначально среди узкого круга эстетов – неформалы стали после 1970-х годов и ближе к распаду СССР. К поздним коммунальным неформалам можно отнести Алексея Дидурова с его столешниковской коммуналкой, ставшей полноценным эпизодом отечественной истории.

Среди коммунальных жильцов были и бывшие спортсмены, начинавшие карьеру еще до того, как спорт в СССР стал по-настоящему почетным и уважаемым, или не добившиеся в советском спорте больших успехов.

Были и просто советские любители поднимать одно- и двухпудовые гири и гантели меньшего веса. Вспомним, что в комнате подпольного миллионера Александра Корейко лежала на полу подобная и он собирался стукнуть ею пришедшего его шантажировать Остапа Бендера. Кстати, чемодан с деньгами Корейко в комнате не прятал. Да и вообще настоящие бдительные соседи могли разоблачить со временем любого матерого разведчика и богатея.

Доморощенные спортсмены предпочитали обливаться по утрам холодной водой и совершать прочие ритуалы из раннего советского ЗОЖа.

В коммуналках обитали и ст. д.нты (и ст. д.нческие семьи), которые потом рассчитывали стать молодыми специалистами и получить отдельное жилье. Но это быстрей происходило в новых строящихся советских городах, чем в Москве и Ленинграде.

Имелся в коммуналках и небольшой процент персонажей не в себе – как правило, одержимых какой-то завиральной идеей. Например, один питерский горе-изобретатель более чем полвека пытался смонтировать вечный двигатель. Прежние не работавшие модели он выставлял в общий коммунальный коридор, и в них увлеченно возились чужие дети. Большинство таких людей были в основном безобидны и требовали только внимания к своим идеям и предметам.

Больше всего негодования и презрения в коммуналках вызывали неформальные музыканты, которые пытались играть «не ту музыку». Это вовсе не были профессиональные и пьющие лабухи из ресторанов, которые могли сыграть что угодно для кого угодно, а творцы всякой экспериментальной музыки, непонятной простым народным массам. Таких музыкальных неформалов в коммуналках считали дармоедами.

Наибольшим уважением в коммуналках пользовался мужчина средних лет – мастер на все руки, готовый помочь соседям и полку повесить, и шкаф починить, ножи наточить, дверной замок отремонтировать (до металлических дверей было еще далеко), да и многое другое. Если такого персонажа не было в квартире, то его принимались искать в соседних и старались задружиться…

Одним из типажей послесталинской эпохи является типичный Костик из «Покровских ворот» – балагур и душа общества, симпатяга и отличный рассказчик, чаще – провинциал или выходец из небогатой и «незнатной» (с точки зрения связей) семьи, который не прочь добиться успеха, но при этом уважая других и не слишком распихивая их локтями. Отчасти – этакий советский продукт. д.йла Карнеги, о котором он, может, когда-нибудь и слышал, но точно не читал (книжка тогда лежала в спецхране или появлялась в виде выдержек в специальных изданиях для советских управленцев).

Потом этот персонаж взрослел, грустнел, отращивал животик и лысел, женился, разводился, воспитывал детей и обычно с тоской вспоминал о молодости, прежних надеждах и увлечениях.

В своей массе романтики в коммуналках закончились еще до Великой Отечественной войны, прагматики женились и получили отдельные небольшие квартиры, а мечтатели и прожектёры (как и городские сумасшедшие) так и оставались в коммуналках, лишь изменились увлечения.

Были в коммуналках алкоголики и любители прочих запрещенных веществ, бабники и люди с многими недостатками. Редко бывали бывшие советские чиновники – не часто подобных отправляли с олимпов в коммуналки, в низы жизни. Встречались в коммуналках и бессребреники, и мечтатели, любители восточной экзотики и явные графоманы. Самые разные советские люди, душевные и эгоисты, энтузиасты и труженики.

Психолог Карина Сарсенова, специально для этой книги:

– У физически полноценного человека одна голова, две руки и две ноги. Внешне каждый представитель вида homo sapiens вполне отчетливо узнаваем именно как видовой образец. Как индивид, относящийся к группе. Но вот что делает любого из толпы себе подобных уникальным и неповторимым – это личность. Именно личность творит историю и реализует перемены. А личность может сформироваться и расцвести в полной мере присущей только ей сотворяющей мощности исключительно в условиях сохранности личностных границ. И вот с этим у советских людей, проживавших в коммуналках, была особая проблема. Дети, рожденные в вынужденной тесноте общежитского быта, вырастали чаще всего во взрослых людей, не чувствующих границ между собой и другими. Таким людям всегда кажется, что если собственность – то бесхозная, если ресурсы – то тех, кто успел ухватить их первым. Такое отношение порождает, с одной стороны, легкое преступание закона у лиц с предрасположенностью к социопатии, а с другой – множит чувство зависти и ревности у более морально стойких граждан. Непонимание своих и чужих границ приводит также к неумению детей постоять за себя, к принятию насилия над собой, а потом и над другими, к пониманию его нормой социального поведения. Коммунальный быт сам и являлся грубой, но весьма эффективной формой насилия над людьми. Въехавшие в коммуналки взрослые тоже не были защищены. Их личные границы успешно ломались под прессингом коллективно-агрессивного бытия, которое активно насаждалось властями. Презрение к личному и превозношение общественного, главный принцип советского миропостроения, в условиях коммунальных квартир превращался в театр абсурда, в котором зависть и агрессия играли главные роли. Каждому виду живых существ, социальному виду, присуща строго определенная степень физической и психической близости. Теснота муравейника или пчелиного роя несоразмерима с таковой в стае дельфинов. Для людей существование на восьми метрах с катастрофично не совместимыми соседями являлось постоянным и устойчиво нарастающим стрессогенным фактором. Как итог формировалась мощная социальная масса индивидов с малоразвитым личностным самоопределением, в чье сознание, лишенное личностных границ, а потому и самоценности, и самокритики, и критического мышления в целом (для него необходимо большее дистанцирование личности от мира и последующий рост самосознания через саморефлексию), успешно внедрялись удобные властям ценности и модели поведения. В условиях бесчеловечного до карикатурности коммунального общежития лучшие человеческие качества девальвировались в своей ценности, теряясь на фоне животной агрессии и изощренной жестокости, необходимых для элементарного выживания.

В данных условиях остаться человеком и стать личностью, раскрыв в себе лучшие качества и созидающий, полезный обществу потенциал, могли лишь исключительные индивиды. В ту пору вместо личностей, неудобных и опасных для власти, активно множились их суррогаты, псевдоличности, чей ценностный и поведенческий паттерн являлся не более чем копией спущенных сверху предписаний. Трагикомедии, драмы и фарсы, щедро разыгрываемые на кухнях коммуналок, неизбежно отражались вверх по эшелонам социальных групп.

Быт во все времена влиял на личную жизнь. Знаменитый московский бытописатель Владимир Гиляровский, говоря о жизни дореволюционных актеров, с которой он был знаком не понаслышке, отмечал, что «керосинка не раз решала судьбу людей». И описывал случай, по его словам, вполне типичный. Время Великого поста, театры не работают, актеры живут в гостиницах или меблированных комнатах, которые имели немало общего с коммунальным жильем. И ждут приглашений от антрепренеров (говоря по-современному, продюсеров) на следующий сезон. Некий актер изрядно поиздержался, тратя заработанное за прошедший год на обеды и ужины в ресторане. В той же гостинице живет актриса, дама хозяйственная – у нее есть собственная керосинка, на которой она и готовит. Надо понимать, что в дореволюционное время в гостиницах еще не было строгих запретов на пользование в номерах такими бытовыми агрегатами.

И вот актер и актриса случайно заводят разговор, делятся своими проблемами, в результате она предлагает ему приготовить еду на ее керосинке. Через несколько дней он сообщает, что намерен тоже купить нагревательный прибор, поскольку это весьма удобно. Но дама возражает – зачем тратить деньги, у нее ведь керосинка уже есть. Проходит еще немного времени, и от актера следует предложение во всех смыслах этого слова: мол, зачем платить за две комнаты, если можно поселиться вместе в его комнате, благо она побольше, и керосинку, естественно, т. д. же перенести. «Счастливый брак на экономической почве состоялся», – резюмировал Гиляровский.

Легко догадаться, что в советское время квартирный вопрос стал одним из значимых факторов при устройстве личной жизни. Керосинки и примусы в коммуналках очень быстро запретили использовать где-то, кроме кухни. Хотя всегда находились желающие этот запрет проигнорировать.

Но главный фактор – наличие жилья – был серьезным аргументом в вопросах счастливого брака. А если наоборот, то появлялся повод не только для душевных страданий, но и для настоящих трагедий.

В «Записках следователя» Льва Шейнина есть рассказ, который начинается так:

«Выстрел раздался внезапно поздней ночью, около трех часов, когда в квартире все уже мирно спали. Это была обычная коммунальная квартира в новом военном доме, в Ростове-на-Дону. Выстрел раздался из комнаты, в которой жили лейтенант Реутов и его жена Анна Ильинична Кравченко. А через минуту из этой комнаты с криком выбежала в коридор, в одном белье, растерянная, насмерть испуганная женщина. Это была Кравченко. Бросившись на сундук, стоявший в коридоре, она долго кричала, плакала и билась…»

Соседи заглядывают в комнату и видят на кушетке мертвого лейтенанта с простреленным виском. Наган, выпавший из руки, лежит на полу. Конечно, начинается расследование, но картина вроде бы ясна. Молодая вдова рассказывает, что последнее время муж много пил и был беспокойным, нервным. Экспертиза показывает, что в момент выстрела он также был пьян. Дело прекращают, «принимая во внимание, что Реутов покончил жизнь самоубийством в силу его морально-бытового разложения».

Через полгода о лейтенанте практически забыли. Анна вышла замуж за работника военторга, который переехал к ней, бросив прежнюю жену с детьми. Но тут в город приезжает новый прокурор и начинает проверять закрытые дела. В том числе и дело о самоубийстве злополучного лейтенанта. Следователь, которому поручено разобраться с делом, эксгумирует череп, изучает след пули и приходит к выводу, что лейтенант в себя не стрелял…

Выясняется, что его жена уже тогда сошлась со своим нынешним мужем, но уйти к нему она не могла – не позволяли его жилищные условия.

«X. был согласен переехать ко мне. К тому времени мы сошлись, и я решила, что X. как муж устраивает меня больше, чем Реутов. Размышляя, как мне поступить, я постепенно пришла к решению убить Реутова, симулируя самоубийство…»

Те, кто мог похвастаться хотя бы отдельной комнатой в коммуналке, были завидными женихами и невестами. Обычно в единственной комнате обитали два-три поколения одной семьи с зятьями и невестками, а часто и с дальними родственниками. Потому что провинциалы, приехавшие на поиски удачи и счастья в крупные города или столицу, часто селились у родни, уже имевшей жилплощадь. А как иначе? Гостиниц не хватало, они вечно были переполнены, да и денег на гостиницу у приезжих обычно не было.

Но в такой обстановке роль супружеской спальни в лучшем случае мог выполнять закуток, отгороженный занавеской или шкафом. Многие не видели в этом ничего особенного – в дореволюционных рабочих казармах, фабричных бараках и крестьянских избах условия были примерно такие же. Слышимость была абсолютная, поэтому застенчивым людям не позавидуешь. Тем не менее жизнь шла, и страсти порой кипели по полной программе.

Супружеские измены с соседом или соседкой вполне могли быть, даром что абсолютно всё происходило на виду у всех. Но если герои очередной лав-стори были не обремененными воспитанием и пьющими, то вполне мог разворачиваться и полномасштабный свальный грех с участием малознакомых гостей. Вменяемые соседи, которым выпало жить рядом с такими кадрами, твердо знали – выходишь из комнаты хоть на несколько минут, запирай дверь, если не хочешь обнаружить в своей постели кого-то постороннего и невменяемого от возлияний.

При этом вполне традиционная история знакомства с человеком со стороны часто вызывала прямо-таки жадное внимание соседей. И дальше все зависело от их отношения как к коренному обитателю или обитательнице коммуналки, так и к его/ее потенциальной второй половине. Иногда соседи даже могли искренне радоваться, а потом сообща гулять на свадьбе. А порой были способны позавидовать и рассказать жениху или невесте такое о другой стороне, что отношения рушились, толком не начавшись.

В первые годы большевистского «квартирного передела» в благоустроенные квартиры переселялись не только жители городских трущоб и деревень со своим нехитрым скарбом, но и клопы и прочая живность. Менялись и нравы – новые жильцы не церемонились, считая себя хозяевами жизни, и забирали вещи, в том числе мебель, прежних владельцев. Одним из новых статусов новых жильцов было не только занятие спален, но и овладение «спальной мебелью», которой раньше у них не было и не могло быть.

В коммуналках не было места ни личному, ни сокровенному, не было места для уединенной семейной жизни. Но в 1936 году было принято постановление о запрете абортов – стране нужны были новые рабочие руки и защитники. Но в коммуналках не было спальни как изолированного пространства для секса. И первые эротические опыты советской молодежи случались на лестницах и в подъездах, в комнатах коммуналок во время отъездов и отсутствия других жильцов. Или – приходилось ждать, пока другие уснут.

Распространенным явлением в советское время был брак ради прописки. То есть в нем могли присутствовать и искренние чувства, но для приезжих найти себе мужа или жену со столичной пропиской – это было серьезным успехом. Отметка о прописке ставилась в паспортах.

По мере упорядочивания контроля над проживающими в квартирах жить не прописанным становилось непросто – бдительные соседи могли сообщить куда надо о подозрительном незарегистрированном жильце. Эта тенденция усилилась после ввода паспортов и более тщательного контроля за жильцами.

История советского паспорта – одна из самых динамичных и отражающих те главные изменения, которые проходили в стране на протяжении советских десятилетий. Началось все с отмены паспортов – прежние добольшевистские паспорта не годились, хотя их некоторое время и использовали. Сразу после Октябрьской революции был принят. д.крет «Об уничтожении сословий и гражданских чинов», а поскольку именно на сословном делении, разных «видах на жительство» основывалась отечественная паспортная система, то обычные внутренние паспорта отменили. Вместо них для контроля движения переселенцев и беженцев в 1918 году стали в милиции выдавать трудовые книжки. В стране шла Гражданская война, были голод и разруха, и поэтому советская власть в первую очередь была намерена контролировать не трудящихся, а «нетрудовые элементы», нелояльные к новой власти и не соблюдающие принцип всеобщности трудовой повинности.

Потом в стране начался НЭП, почти закончилась борьба с «трудовым дезертирством», и граждане РСФСР согласно декрету ВЦИК от 24 января 1922 года получили право свободного передвижения по всей территории РСФСР. Это право было также подтверждено в статье 5 Гражданского кодекса РСФСР. 20 июня 1923 года ВЦИК и СНК приняли декрет «Об удостоверении личности», отменявший паспорта и трудовые книжки. В 1923 году, после окончания Гражданской войны, в СССР были введены единые удостоверения личности, причем фото в них вклеивались по желанию владельца. И получать это удостоверение было необязательно.

Но НЭП кончился, в стране полным ходом шла индустриализация и коллективизация, люди из сельской местности уезжали в города в поисках заработка. Власть снова приняла решение о контроле миграций и рабочей силы, заодно проводя чистку населения крупных городов и их пригородных зон.

В декабре 1932 года в СССР было принято постановление о паспортах:

«В целях лучшего учета населения городов, рабочих поселков и новостроек и разгрузки этих населенных мест от лиц, не связанных с производством и работой в учреждениях или школах и не занятых общественно полезным трудом (за исключением инвалидов и пенсионеров), а также в целях очистки этих населенных мест от укрывающихся кулацких, уголовных и иных антиобщественных элементов Центральный исполнительный комитет и Совет народных комиссаров Союза ССР

постановляют:

1. Установить по Союзу ССР единую паспортную систему на основании положения о паспортах.

2. Ввести единую паспортную систему с обязательной пропиской по всему Союзу ССР в течение 1933 года, охватив в первую очередь население Москвы, Ленинграда, Харькова, Киева, Минска, Ростова-на-Дону и Владивостока.

Положение о паспортах

1. Все граждане Союза ССР в возрасте от 16 лет, постоянно проживающие в городах, рабочих поселках, работающие на транспорте, в совхозах и на новостройках, обязаны иметь паспорта.

2. В местностях, где введена паспортная система, паспорт является единственным документом, удостоверяющим личность владельца.

Все же прочие документы и удостоверения, служившие видом на жительство, отменяются, как недействительные».

В 1933 году в стране началось полномасштабное введение паспортной системы, причем самые первые сто советских паспортов были выданы особо важным персонам. Именно тогда паспорт стал единственным документом, удостоверяющим личность советского человека. Паспорт стал и самым главным, жизненно необходимым документом. Без паспорта нельзя было ни устроиться на постоянную работу, ни жениться, ни выйти замуж, ни зарегистрировать новорожденного ребенка, ни похоронить умершего, ни поселиться в гостинице и т. д

Первоначально паспорта получили москвичи и ленинградцы и жители 100-километровой (режимной) зоны вокруг этих городов. Затем стали выдавать паспорта в Минске, Ростове-на-Дону, Харькове, Киеве, Одессе, Владивостоке и других крупных городах.

Менялись и сами паспорта, причем первоначально образцом по заполнению был паспорт Российской империи, где неактуальная графа «вероисповедание» была заменена графой «национальность».

Первые советские паспорта образца 1933 года были без фотографий их владельцев – поскольку это было технически сложно обеспечить. Поэтому фото в паспортах появились лишь спустя четыре года. Но зато, опасаясь подделок, использовали специальные чернила для заполнения бланков паспортов и специальную мастику для печатей. В 1938 году был введен новый порядок определения национальности, связанный с проведением в СССР этнических операций НКВД. Если до этого, получая паспорт, гражданин сам мог назвать свою национальность, то по новому порядку она определялась только по национальности родителей, или одного из них, если у них были разные национальности.

К 1953 году в Советском Союзе насчитывалось 340 городов (Сталинград, Грозный, Одесса, Ростов-на-Дону, Горький, Магнитогорск, Челябинск…), считавшихся режимными, с окружающими их зонами.

Особое место в жизни советского человека занимала анкета, определявшая его статус и дальнейшие перспективы. Спутником гражданина СССР было его личное дело, в которое бережно вкладывались и регистрировались собственноручно заполняемые им анкеты. От сведений, сообщенных в анкете и проверяемых в органах, зависела судьба его заполнявшего.

Конечно, в личное дело могли попасть и «сигналы» от соседей по коммуналке, и сведения о дебошах, если персонаж был к ним склонен. Хотя главное внимание уделялось, конечно, трудовому образу жизни.

Так, в анкетах советских служащих в учреждениях до 1941 года к каверзным контролирующим вопросам было отнесено точное указание «трудовых занятий» с «1905 по март 1917 г., с марта 1917 по октябрь 1917 г. и с сего момента до настоящего времени», пребывание за границей, описание службы в Красной армии и сотрудничество с войсками белогвардейцев и интервентов. К ним добавились вопросы о том, «лишались ли прав», «состояли ли в антипартийных организациях»…

В случаях недоверия к людям (и к их анкетам) применялось их повторное анкетирование. Бывали и другие перегибы. Во второй половине 1930-х годов в Перми на заводе № 19 по производству авиамоторов Константин Алексеевич Морзо (бывший томский чекист), начальник отдела найма и увольнения, оборудовал специальное помещение – комнату № 2. В нее он вызывал подозрительных, со своей точки зрения, работников и проводил их повторное анкетирование (то есть допрашивание «член ли ты организации…»), через которое прошло более 400 работников. По словам К.А. Морзо, проведя в 1936 году уточнение анкет всех работников завода, он выявил «группировку троцкистов и правых на заводе». Морзо добивался анкетирования начальника планового отдела завода, который был офицером у Колчака, и, по мнению Морзо, высказанному на заседании VIII Пленума Городского комитета ВКП(б), бывший белый офицер «не только… не является незаменимым, но и он мешает работе». Поэтому нужно у него отобрать пропуск и на завод не пускать.

После нападения Третьего рейха на СССР в советских анкетах появились вопросы: «Был ли в плену», «Находился ли на территории, временно оккупированной немцами в период Отечественной войны».

Пункт «Проживал ли в коммуналке» в анкетах отсутствовал. Хотя, если вдуматься, для проверки психологической устойчивости и способности договариваться с самыми разными людьми этот пункт был бы нелишним.

Маргарита Юрьевна Хаханова, специально для этой книги:

– Мой дед в 1936 году приобрел двухкомнатную квартиру в кооперативном доме на Большой Филёвской улице. Этот кооперативный дом, деревянный сруб, стоявший практически в лесу, предназначался для работников искусств. Мой приемный дед был членом Союза художников СССР. К тому времени его семья состояла из него, жены и двоих сыновей. Ему выделили двухкомнатную квартиру на втором этаже – две комнаты, коридор, кухня – полноценная по тем временам отдельная квартира. Удобства – во дворе: колонка с водой и огромный сарай с нужниками – отдельно стоявшее здание, где у каждой квартиры была собственная дверь…

Я не могу вспомнить, два или три подъезда было в доме, мы жили во втором этаже. В каждом подъезде – по четыре квартиры, по две на этаже. Печное отопление: такая конструкция печи, с двумя заслонками, что можно было топить и на первом, и на втором, имелись такие специальные заглушки…

С началом войны дедов уплотнили – в маленькую комнату въехала жена репрессированного.

Рассказывали, что во время войны этот район подвергался сильным бомбежкам, потому что рядом был авиационный завод. Но дом устоял.

На каждом этаже – на две квартиры – имелся чулан для дров, шестиметровка, но там было большое окно и стояла небольшая печка. Когда мой отец женился – они с мамой жили в этом бывшем дровнике. т. д. же, спустя годы, я принесла из роддома мою первую дочь…

В повести Алексея Толстого «Гадюка», впервые напечатанной в журнале «Красная новь» в 1928 году с подзаголовком «Повесть об одной девушке», описано жилье в коммунальной квартире и отношения между соседями, и всевозможные слухи и мифы в 1920-е годы. Прообразом главной героини принято считать поэтессу Татьяну Сикорскую, с которой сам писатель был знаком.

Юная барышня-гимназистка по имени Ольга, дочь купца, жила в родной Казани и мечтала о счастливой жизни, которую она понимала очень нехитро: «Я так представляла себе: муж – приличный блондин, я – в розовом пеньюаре, сидим, оба отражаемся в никелированном кофейнике. И больше ничего!.. И это – счастье…». Но случилась революция, началась Гражданская война. Бандиты ворвались в дом, убили родителей Ольги, набросились на нее, но она чудом отбилась, а потом чуть не погибла в пожаре, устроенном преступниками.

В больнице она встречает красного командира Емельянова. Но это знакомство нельзя назвать романом, это какая-то странная смесь интереса и сочувствия. Потом город захватывают белочехи, и предводитель тех самых бандитов (когда-то – юноша из приличной семьи) доносит на Ольгу, что она сторонница большевиков. Ее держат в тюрьме, а перед приходом расстреливают вместе с остальными заключенными. Она ранена, но выжила – благодаря Емельянову, который приказал своим бойцам найти для нее «старорежимного» профессора медицины.

И Ольга уходит воевать вместе с Емельяновым, учится ездить верхом и стрелять. Все вокруг думают, что она жена командира, но их отношения остаются платоническими. А потом Емельянов гибнет… Ольга продолжает воевать вместе с прежними товарищами, доходит с ними до Владивостока… И вот – мир, советская власть, Ольге всего двадцать два года, но ей заново «нужно было начинать третью жизнь». Она добирается до Москвы, работает здесь «писчебумажной барышней», живет в коммуналке в Зарядье. Соседи ее дружно ненавидят, причем и бывший офицер, и «трудящаяся» портниха. «Портниха Марья Афанасьевна, всеми печенками ненавидевшая Ольгу Вячеславовну, называла ее „клейменая“. Роза Абрамовна Безикович, безработная, – муж ее проживал в сибирских тундрах – буквально чувствовала себя худо при виде Ольги Вячеславовны. Третья женщина, Соня Варенцова, или, как ее все звали, Лялечка, – премиленькая девица, служившая в Махорочном тресте, – уходила из кухни, заслышав шаги Ольги Вячеславовны, бросала гудевший примус…»

На работе над ней тоже насмехаются за убогую одежду и необщительность. Ольга влюбляется в директора махорочного треста, и даже внезапно преображается внешне, но тот предпочитает Лялечку-Сонечку, даже регистрирует с ней брак. Соседки, узнав о регистрации, убеждают ее сообщить Ольге об этом. Лялечка – закатывает ей скандал. Ольга стреляет в нее из маленького револьвера…

«В девять часов вечера в отделение милиции стремительно вошла женщина. Коричневая шапочка в виде шлема была надвинута у нее на глаза, высокий воротник пальто закрывал шею и подбородок; часть лица, которую можно было рассмотреть, казалась покрытой белой пудрой. Начальник отделения, вглядываясь, обнаружил, что это не пудра, а бледность – в лице ее не было ни кровинки. Прижав грудь к краю закапанного чернилами стола, женщина сказала тихо, с каким-то раздирающим отчаянием:

– Идите на Псковский переулок… Там я натворила, и сама не знаю что… Я сейчас должна умереть…»

Если вдуматься, то ненависть остальных жителей коммуналки к злополучной Ольге никак не объяснима логически. Никто не пытается наладить с ней контакт, раз уже выпало жить рядом, просто шипят вслед гадости. Например, обвиняют ее в наличии венерических заболеваний без всяких на то оснований. Понятно, что она не в лучшем душевном состоянии, и это не удивительно – семнадцатилетняя девушка дважды чудом не погибла, потеряла сначала родителей, а потом единственного человека, проявлявшего к ней сочувствие. Провоевала всю Гражданскую, но вот теперь попала снова в абсолютно непонятный, непривычный и не слишком добрый мир. Диагноза «посттравматическое стрессовое расстройство» тогда еще не существовало, конечно… А само состояние Алексей Толстой описал очень точно.

Директор махорочного треста привлек ее в первую очередь тем, что был из ее прежнего мира. Она не была с ним знакома на войне, но слышала там о нем, он был значимой фигурой. Однако он предпочел Сонечку, что автор объясняет тоже очень понятно – хорошенькая Сонечка выглядела инфантильно и вполне сознательно этот, говоря по-современному, имидж культивировала. В ней не было ничего общего с суровым миром борьбы, войны, построения нового общества… Кстати, и Сонечку-Лялечку те же «добрые» соседки подбивают на разговор с Ольгой тоже как-то нелогично и вряд ли из добрых побуждений. Возможно – от скуки, недаром автор замечает, что если бы не было ненависти к Ольге, этим женщинам было бы скучно жить.

О наличии у Ольги револьвера знали все, о ее неуравновешенности тоже – и убеждать Сонечку устроить ей скандал… вроде бы даже не очень умный человек мог сообразить, что это грозит трагедией. Отчасти случайной трагедией, потому что убить из револьвера «велодог» (в рассказе – «велодок») человека – должно было сильно не повезти. Это миниатюрное и слабое оружие вообще-то предназначалось для отпугивания бродячих собак.

После Великой Отечественной войны сходная тема снова возникла в литературе и публицистике. Правда, там авторы уже с недвусмысленным сочувствием писали о «подселенках», которые, пройдя всю войну и демобилизовавшись, вдруг попадали практически в ту же обстановку, которую описал Алексей Толстой. Немотивированная ненависть со стороны других женщин в квартире, наглые приставания пьющего соседа… Причем в одном из таких очерков героиня ведет себя любезно и миролюбиво, всячески старается договориться с соседями, но тщетно.

Были в коммуналках и такие люди, для которых вся жизнь превращалась в борьбу. Иногда за чье-то внимание, даром что предмет страсти давно состоял в браке и вовсе не испытывал желания к переменам и даже к мимолетным приключениям.

Часто боролись за улучшение жилищных условий, ну, это понятно. А иногда и «за правду», что порой превращалось в манию. Александр Зиновьев в романе «Катастройка, Повесть о перестройке в Партграде» описал такую историю в гиперболизированной форме, но понятную всякому, кто наблюдал подобное.

«Собственно говоря, о его личной жизни и писать не надо было бы, ее как таковой почти что не было. Достаточно было бы собрать письма, заявления, жалобы и просьбы, написанные им и с его участием в различные учреждения власти и различным должностным лицам, а также ответные бумаги. Это и было бы документально точным описанием его жизни.

А коротко говоря, история его такова. В 1939 году в многосемейной, коммунальной квартире, где жил тогда юный комсомолец, впоследствии прозванный Унитазом, окончательно вышел из строя унитаз. Он и раньше ломался, но после усилий всех сведущих в водопроводной и канализационной технике жильцов он приводился в относительный порядок. А тут поломался совсем. Жильцы обратились с просьбой в домоуправление. Не помогло. Обратились с жалобой в районный жилищный отдел. Не помогло. Написали письмо в „Партградскую правду“. Не помогло. Написали письма в центральную „Правду“, депутату Верховного Совета, Ворошилову, Буденному. И все равно никакого эффекта. В квартире не стало житья от зловония. Жильцы бегали справлять нужду по окрестным дворам, вызывая на себя злобу соседей. В этот критический момент комсомолец Унитаз подал идею написать письмо самому товарищу Сталину. Делать было нечего, и жильцы согласились с идеей Унитаза. Тот сочинил душераздирающее письмо о бездушных бюрократах, наносящих ущерб нашему обществу и строительству социализма в одной отдельно взятой стране (как раз в это время в школе изучали работы Сталина на этот счет). Жильцы подписали письмо и отослали. А на другой день Унитаза арестовали за антисоветскую пропаганду и организацию „коллективки“…».

В общем, вся дальнейшая жизнь этого бедолаги, сложная и причудливая, снова и снова приводит его в разные коммуналки со сломанной сантехникой. И везде он устраивает очередной сеанс борьбы «за правду» на фоне клозетной чаши. Даже приковывает себя к очередному неработающему унитазу… в отдельной квартире. Как же он об этом сообщил общественности, стримов-то еще не было?.. Но в итоге товарищ повредился рассудком. «Он оказался в психиатрической больнице. С началом перестройки его освободили. В районе к нему привыкли и потешались над ним. А он продолжал сочинять жалобы по поводу неработающего унитаза в ЦК КПСС, в ООН, президенту США, Римскому Папе, Тетчер, Солженицыну, Сахарову. Но, как это и было во все прошлые годы, на них никто не обращал внимания».

Одной из скромных, но приятных коммунальных радостей были духи, которыми пользовались обитатели коммуналок, покидая их и отправляясь в кино или театр, в гости и на прогулку. Духи давали возможность – по крайней мере для личного ощущения – перебить часто настойчивый и нерадостный коммунальный запах: не всегда приятно пахнущей еды, стирки, затхлости чужих вещей или плохо работающей канализации.

Подарить девушке флакончик духов было заметным свидетельством серьезности намерений. А главным среди советских парфюмов была, конечно, «Красная Москва», появившаяся в 1925 году. Она была создана на парфюмерной фабрике «Новая заря». Тогда еще не существовало градации – туалетная, парфюмированная вода и духи. Поэтому всё, что не одеколон, было духами. Для производства «Красной Москвы» применялось только отечественное сырье.

С происхождением «Красной Москвы» связан целый ряд легенд. Иногда эти духи связывают с «Шанель № 5», причем существуют. д.е противоположные версии. Одна гласит, что советские парфюмеры осознанно стремились создать свой вариант знаменитых французских духов, появившихся в 1921 году. Другая – что автор «Шанель № 5» Этьен Бо создал прототип «Красной Москвы» в России еще раньше, чем выполнил в Париже заказ Коко Шанель на официально признанный первым в мире синтетический аромат. До этого в качестве парфюма использовались натуральные ароматические вещества.

Этьен Бо, уроженец Москвы и потомственный парфюмер, действительно успел еще до революции создать две композиции – одеколон «Букет Наполеона» и женские духи «Букет Екатерины». Но подтверждений того, что он имел отношение к «Красной Москве», не найдено.

Еще одна легенда утверждает, что прообразом «Красной Москвы» послужили духи «Любимый букет императрицы», созданные Августом Мишелем, как и «Букет Екатерины» Этьена Бо, к 300-летию дома Романовых в 1913 году.

Есть и такая версия, что духи «Красная Москва» действительно были сугубо советским продуктом. А инициатива их создания принадлежала Полине Жемчужиной, супруге наркома Молотова, которая смогла убедить Сталина, что советским женщинам необходимы косметические товары, в том числе и хорошие духи.

Кандидат филологических наук Ольга Дыдыкина: «Незабываемый, насыщенный, чувственный, немного пьянящий аромат. д.хов „Красная Москва“ обожали наши бабушки, мамы, тети, учительницы. Флакончик в коробочке двух оттенков: темно- и светло-красного, – с буквой „М“ на границе, стилизованной под зубец кремлевской стены, стоял на комоде, трюмо, туалетном столике, либо дамы извлекали его из сумочки, две-три капельки – и этого было достаточно, чтобы благоухать весь день. Запах имел удивительную особенность: в первые минуты ощущался как жгуче-терпкий, но через несколько часов смягчался до нежно-сладковатого, так что аромат напоминал раскрывающийся цветок.

Об ароматической композиции „Красной Москвы“ спорят. д. сих пор, потому что полный купаж „Красной Москвы“ держится в строжайшей тайне представителями концерна „Новая заря“. Парфюмеры отмечают в этих духах несколько десятков компонентов. Начальные ноты купажа: бергамот и нероли – цветки горького апельсина (померанца), аромат которого получают путем паровой дистилляции. Средняя нота: иланг-иланг, роза и жасмин. Высокая нота: ирис, ваниль и бобы тонка, или диптерикса душистого – экзотического дерева семейства бобовых, произрастающего в тропиках Южной Америки.

„Красная Москва“ стала самым узнаваемым брендом СССР и, первоначально элитарная, в начале 1930-х годов распространявшаяся только по спискам – любимые духи Любови Орловой, Валентины Серовой и Екатерины Фурцевой, – после 1936 года быстро „пошла в массы“.

В годы Великой Отечественной войны этот аромат символизировал мирную жизнь: флакончик духов бережно хранили в комоде, и надушить ими платье, даже платочек было заветной мечтой многих женщин. В блокадную зиму ленинградцы записывали в дневниках: „В руках пустой флакон „Красная Москва“. Закрываю глаза и нюхаю. Как прекрасно! В памяти встает прежний, старый, сытный мир…“. „Флакончик стоит 120 рублей, но люди покупают. <…> Я так люблю духи! Я надушусь, и мне кажется, что я сыта, что я только вернулась из театра, с концерта или из кафе. В особенности это относится к духам „Красная Москва“…“»

Символ Советского Союза, аромат «Красная Москва» покорил не только нашу страну: в 1958 году эти духи получили мировое признание – золотую медаль на международной промышленной выставке в Брюсселе.

О мечте советских женщин поэт Роберт Рождественский написал такие строки:

После войны, когда большинство людей жили более чем скромно, преподнести «Красную Москву» родным и любимым считалось верхом шика, но на это не жалели денег.

В фильме «Большая семья» (1954) молодой рабочий, совсем не богатый человек, дарит эти духи младшей сестре-десятикласснице, которая упрекает его за чрезмерные траты: «60 рублей же!»

Тося Кислицына в фильме «Девчата» (1961), заселяясь в рабочее общежитие, первым делом «обследует» туалетный столик щеголихи Анфисы, где на зависть соседкам среди прочих парфюмов стоит высокий флакончик духов «Красная Москва» – презент от поклонника.

«– Эти духи ты подаришь моей маме – она обожает „Красную Москву“», – напутствует москвичка Рита своего жениха, провинциала Костика в фильме М. Козакова «Покровские ворота» (1982).

Юрий Божко, издатель, социолог, специально для этой книги:

– Для поколений, родившихся уже не в СССР, слово «коммуналки» может быть неизвестным. А если они что-то и слышали, но никогда в них не жили и в глаза не видели. Возможно, в кино. Как правило, «перестроечном» или антисоветском (часто это одно и то же), где коммуналки – это ужас, ужас, ужас…

Проведя небольшой контент-анализ (анализ текстов), обнаружил интересную закономерность – про «ужасы» коммуналок писали люди, которые в них не жили. Если же посмотреть в историческом срезе, то картина вырисовывается абсолютно противоположная.

Что какое «коммуналки»? Когда они появились? Где они появились? Ответы на эти вопросы могут. д.ть наиболее объективную картину.

Первое. Коммуналки – это явление городское. В основном – крупных городов, таких как Петроград-Ленинград, Москва. И немного в других – губернских городах, где были до революции «барские» квартиры.

Второе. Коммуналки – явление изначально советское. Появились при советской власти и в нашей стране. Упоминаний о существовании «коммуналок» в других странах мне не попадалось.

Третье. И самое главное. Коммуналки – это бывшие «буржуйские» хоромы с великолепной архитектурой, толстыми кирпичными стенами, с высокими (4–5 метров высоты) потолками, огромными окнами. И в эти хоромы переселили после Октябрьской революции простой народ, который до того ютился в подвалах, полуподвалах. В этих «жилищах» не было высоких потолков, т. д. не проникало солнце. В одной комнате подчас снимали «углы» по нескольку семей. «Углы» отделялись друг от. д.уга тряпочными занавесками, в лучшем случае – деревянными ширмами. Уборная (типа сортир) только на улице – во дворе. Говорить о какой-то элементарной «санитарии» в таких условиях не приходится. Как в таких условиях готовить пищу, хранить посуду для ее приготовления, хранить продукты – для меня загадка. Как рожать, воспитывать детей – тоже. Как отапливались? Ведь не было никакого центрального отопления даже в царском Зимнем дворце. Был ли электрический свет в этих подвалах?

Прошло с исторической точки зрения ничтожно мало времени. Мои деды и бабки родились и прожили еще при «царе батюшке», а наше поколение, наши дети и внуки уже ничего не знают о реалиях того времени.

И вот советская власть стала переселять простой народ из подвалов в квартиры, которые до того занимали крупные чиновники, дворяне, купцы. Эти квартиры имели много комнат, занимали иногда целые этажи. Квартиры поделили на комнаты и началось великое переселение. Именно комнаты в бывших барских квартирах и получили название «коммуналки», ибо имели все атрибуты коммуны – с единой на всех кухней, общим коридором, позже ванной или душем, туалетом.

Надо ли объяснять, какое это было счастье для бывших обитателей подвалов, для тех, кто мог позволить себе только «угол» в подвале. Социальный состав «коммуналок» был «демократическим». Здесь можно было встретить и «уплотненных» бывших хозяев квартиры (им оставляли одну-две комнаты в зависимости от количества жильцов), советские служащие, учителя, преподаватели вузов, врачи, рабочие, бывшие сельские жители, перебравшиеся в город. То есть все слои зарождающегося советского общества. Общества, в котором изначально формировалось не индивидуальное начало в человеке, а общественное. Выразившееся в концентрированном виде в словах песни: «Раньше думай о Родине, а потом – о себе». В коммуналке всегда можно было оставить детей на соседей, если родители были на работе или им надо было сходить в театр, в кино, на концерт, в гости. Да и среди дня, когда родители были на работе, соседи приглядывали за детьми. Здесь совместно встречали радости – рождение детей, свадьбы, юбилеи, праздники. Здесь совместно разделяли и горе утрат.

В первые годы советской власти и вновь построенные дома часто создавались по принципу коммуналок (дома коммуны, общежития): только комнаты и общественные пространства для проведения совместного отдыха, спорта, детские пространства. А внизу устраивалась общественная столовая. По такому принципу, например, была построена «Фабрика-кухня» в г. Самаре, уникальное здание советского конструктивизма, воплощение идеи «коммуны».

По задумке архитектора Е. Максимовой (одной из первых женщин-архитекторов), оно должно было освободить женщину от скучных домашних обязанностей. Фабрика-кухня – это общественная столовая, в которой можно было не только поесть, но купить готовую еду. Идею тогда не удалось воплотить до конца. Но! Ныне, в крупных городах России, все чаще и чаще (особенно молодое поколение) заказывает готовую еду на дом, воплощая идею двадцатых годов двадцатого столетия – «бомбы, брошенной в старый быт».

Домов с отдельными квартирами до Великой Отечественной войны и первое десятилетие после строилось недостаточно, чтобы успеть за бурным ростом городского населения. В сталинский период дома строились по индивидуальным проектам, с соблюдением самых строгих санитарных норм. Но и многие послевоенные дома, часто построенные немецкими военнопленными, вынуждены были использовать как коммуналки, потому что огромное количество жилого фонда было уничтожено в самых густонаселенных территориях страны. Потому в первые послевоенные годы приходилось возводить строения, которые в народе получили названия «барак» (это калька с французского, хижина, лачуга), – быстровозводимые из местного строительного материала временные здания. Но эти «времянки», рассчитанные на 10–20 лет службы, простояли значительно дольше, настолько добротными их строили.

И если «барак» пришло к нам из французского, то «коммуналка», «общежитие», «малосемейка» – чисто русское изобретение, как «колхоз» и «спутник».

Советский Союз породил коммуналки, но существуют они до сих пор. И несмотря на постановления об их ликвидации, расселении, запрете на продажу, приватизацию комнат в коммуналках, их жильцы упорно не желают из них выселяться. Посмотрев подборку материалов в интернете на слово «коммуналка», не обнаружил практически ни одного позитивного. Но если все так ужасно, как об этом пишут разные авторы, то почему люди не хотят расставаться с ними?! Вывод напрашивается сам: все описываемые «ужасы» коммуналок – бред тех, кто никогда в них не жил.

А я жил. И от коммуналок постройки еще дореволюционной, и от послевоенных, построенных немецкими военнопленными, у меня остались только теплые воспоминания.

Для детей коммуналка часто была прекрасным местом обитания. В силу юного возраста теснота и прочие неудобства не воспринимались остро, скорее принимались как данность. Зато в одной квартире могло быть много детей, а значит, была компания для игр и друзья. Зимой и в дождливую погоду территорией для игры становился коридор или прихожая. А летом большую часть времени дети проводили во дворе.

Юрий Визбор написал песню «Сретенский двор», где вспоминал об атмосфере былых времен, когда в лужах пускали бумажные кораблики «с парусами в косую линейку»:

В коммуналках дети забавлялись по-разному, хотя игр было немного. Те, кто помладше, играли в «секреты» и в прятки, причем в «секреты» (поиски спрятанного предмета, камешка, яркой бумажки) старались звать только своих, создавая таким образом не столько команду, сколько своеобразное братство, обладавшее «тайной», доступной только своим.

«„Секрет“ не превращался в индивидуальный сувенир, он служил коллективным талисманом, скреплявшим навеки (или, по крайней мере, на один дождливый осенний сезон) узы настоящей дружбы. Игра в „секреты“ не была индивидуалистической – скорее наоборот. В ответ на коллективность, утвержденную сверху, создавалось секретное общество друзей и подруг, и это начиналось с детства…» (Светлана Бойм. Общие места: мифология повседневной жизни)

Евгения Селедцова-Погорелова, специально для этой книги:

– Я родилась в победоносном 1945 году. Детство мое прошло в Нагатино. Бабушке и деду – служащим речного флота – еще в довоенное время выделили комнату в деревянном бараке неподалеку от Южного речного порта. Они приехали в Москву из села Ерахтур Касимовского района – там родились, там и обвенчались (Касимов – город в Рязанской области, расположенный на Оке).

Жили мы в двухэтажном деревянном доме на три подъезда. На каждом этаже – по две квартиры, то есть квартир всего было двенадцать.

Наша трехкомнатная квартира располагалась на первом этаже. Помимо жилых помещений, в ней имелись: небольшая кухня; холодный чулан, где хранились ведра, тряпки и некоторые заготовки на зиму; большая прихожая, в которой, собственно, дети и играли все вместе в зимние месяцы – летом нас, ребятню, невозможно было загнать домой.

Мы вшестером занимали 19-метровую комнату, мы – это бабушка, две моих тетки, дядя Николай, мама и я; дедушка умер до моего рождения.

В соседней комнате площадью 14 квадратных метров проживала семья из четырех человек – я помню бабушку, ее дочь средних лет и двоих внуков-подростков.

В шестиметровке, прилегавшей к нашей стене, жили пятеро: муж, жена и трое детей – моих больших приятелей. Помню, что у них была сложная система укладывания на ночь – кто-то на кровати, кто-то на столе, кто-то под столом…

Комнаты наши отапливались печами; только сейчас задалась вопросом – на втором этаже тоже были печи или у них проходили трубы от печей первого этажа?.. До начала 1950-х годов топили дровами, потом провели газовое отопление.

У нашей семьи имелось преимущество: в комнате был погреб, в котором в послевоенное время хранили картошку, морковь, квашеную капусту… Вообще, наша комната казалась мне большой и очень красивой – угловая, просторная. Заходишь, и сразу по правую руку – печь, потом враспорку между печью и стеной – бабушкина кровать, ее специально укорачивали, чтобы уместилась. На правой стене – окно, под окном, на софе, спали мои тетки. Зимой между бабушкиной и теткиными кроватями ставили елку – какая же она была красивая!.. По прямой – у противоположной от. д.ери стены – диван, покрытый ковром, там ночевал дядя Николай, и еще одно окно. По левой стене стояли наша с мамой кровать и шкаф. Посередине комнаты – стол, покрытый льняной скатертью.

Под одним окном – палисадник с яркими цветами; второе выходило в проулок – как раз там стояла колонка, из которой все набирали воду, – водопровода, конечно, у нас еще не было. Зимой мы, дети, взмыленные и всклокоченные, наигравшись в снежки и накатавшись на коньках, подбегали к этой колонке, чтобы напиться, и примерзали губами и языком…

За колонкой стояли сараи – у каждой семьи имелся свой. Как правило, там хранили дрова, но моя бабушка умудрялась выращивать в этом сарае кроликов. Для меня эти кролики были любимыми питомцами, каждый со своим именем, я их очень любила, поэтому, когда некоторых забивали и готовили на обед, я – согласно своим принципам – отказывалась садиться к столу.

Дома имелся умывальник и ведро под ним. Туалет – большой барак сбоку, с надписью «М» и «Ж» – просто дыры в полу. Мыться мы ходили в баню.

Точно такие же дома стояли перпендикулярно вдоль дороги (сейчас это Судостроительная улица, дома стояли параллельно современным трамвайным путям). Зимой трамвайные пути очищали от снега, который летел вихрем, а мы, маленькие дурачки, подставлялись под него…

А вот летом, во время дождя, текли ручейки, и мы пускали бумажные лодочки, бегали босиком…

В теплые ночи многие жители нашего «барачного микрорайона» спали на улице – выносили матрасы, одеяла, подушки, укладывали все это между домов и мирно почивали до утра.

У каждой семьи был и свой огород – недалеко, немного не доходя до шлюзов. Мы с бабушкой часто т. д. ходили – помню, как сажали картошку. И как чудесно было упасть меж душистых грядок и, глядя на высоко проплывающие облака, хрустеть только что прополощенной в Москве-реке мокрой молодой морковкой!..

Помимо новогодней елки, яркое воспоминание – это квашение капусты. Сейчас я понимаю, насколько это было важно в послевоенные годы – в капусте много витаминов, еда была скудной. Вот зачем нам тогда был холодильник? Что в нем хранить? Мясо? Ну разве что зимой… Так что квашение капусты – это целый ритуал в моем детстве: в обширном коридоре все наши мамы-хозяйки, поставив деревянные корыта, рубили капусту и морковь специальными ножами – томагавками с деревянными ручками, сейчас они называются «сечка». Если вовремя появиться в общем коридоре в это время – можно было получить морковку или пару капустных листов – как это было вкусно…

Сестра моей бабушки – Арина – жила с мужем и дочерью в районе нынешней 5-й Кожуховской улицы. Или улицы Трофимова – сейчас уже не вспомню… Зимой мы с бабушкой ходили к ним в гости прямо через Москву-реку – она везла меня на санках по толстенному льду. А летом из Нагатино в Кожухово можно было добраться на маленьком катере.

Их барак был устроен по другому принципу – комнаты располагались вдоль длинного коридора – справа и слева.

Одним из главных направлений реформ в первые же послереволюционные годы стало образование, и поэтому в СССР началось массовое строительство школ. Именно в этот период в Советском Союзе само понятие образования было заменено более соответствующим с «классовой» точки зрения термином «социальное воспитание».

Первые советские школы столицы – «фабрично-заводские семилетки» были открыты в 1927 году, а в 1929 году срок школьного обучения был увеличен до десяти лет, и в основу преподавания в отечественной школе был положен лабораторно-бригадный мет. д. Ряд занятий проходил в лабораториях, мастерских и кабинетах: энергетики, машиноведения, материаловедения, столярных и слесарных мастерских. Также в школе должны были быть музеи – учебный и политехнический, – клубно-кружковые комнаты, помещения общественных организаций, в которых участвовали школьники. Для этого началась разработка программы соответствующего этим требованиям школьного здания, получившего название «фабрично-заводская десятилетка».

«В дореволюционной России почти три четверти населения было неграмотным. Народы Крайнего Севера, Средней Азии и других окраин страны были почти сплошь неграмотными. Грамотность сельского населения, численность которого составляла более 80 % всего населения страны, была значительно ниже грамотности городского населения. Уровень грамотности среди мужчин был почти вдвое, а у женщин – в 3,7 раза ниже, чем в городе. В результате осуществления мероприятий по ликвидации неграмотности в первые годы Советской власти процент грамотного населения уже к концу 1926 г. увеличился почти вдвое. В СССР за минувшие 50 лет подготовлены многочисленные кадры научных и научно-педагогических работников. В 1914 г. численность научных работников составляла 11,6 тыс., в 1940 г. – 98,3 тыс.». (Расцвет социалистической культуры. Страна Советов за 50 лет (Сборник статистических материалов. «Статистика», Москва, 1967))

5 сентября 1931 года ЦК ВКП(б) принял постановление о начальной и средней школе, а через четыре месяца появились программы обучения. 22 февраля 1935 года Совнарком и ЦК ВКП(б), рассмотрев вопрос об организации школьного обучения в городах, приняли постановление о массовом строительстве школьных зданий в городах для прекращения тесноты и многосменности в школах и приеме в высшие учебные педагогические заведения.

Советская столица с каждым годом становилась все более современным городом, и при этом менялась и жизнь горожан. С 1936 года каждый юный москвич и москвичка обрели право и обязанность получить среднее образование. Многие после окончания школы поступили в московские вузы. В Москве постоянно строились новые школы: в пределах Бульварного кольца было построено шесть школ, а между Бульварным и Садовым кольцом – уже двадцать семь, в кольце Камер-Коллежского вала возведено шест. д.сят пять, а на самых окраинах тогдашней столицы было сдано в эксплуатацию пят. д.сят. д.е школы.

«Особенно быстрыми темпами строительство школ пошло в 1936 году, когда Московским Городским комитетом ВКП(б) и Московским Советом были даны указания об одновременной закладке 150 школьных зданий. Благодаря этому 1936 год стал поистине звездным часом школьного строительства Москвы. По своему значению для города это грандиозное созидание одновременно полутора сотен отличных зданий, предназначенных служению высочайшей цели – просвещению юных москвичей, можно сравнить разве что с возведением кирпичных стен Кремля в конце XV века или открытием канала Москва – Волга в следующем, 1937 году» (Рогачев А. Москва. Великие стройки социализма).

Но влияние улицы на воспитание в то время было еще очень сильным, часто превосходя роль школы. Вот, к примеру, обеспокоенное письмо подписчика «Крестьянской газеты» А.И. Пухова из деревни Бахарево Костромской губернии в редакцию издания:

«Читая в „Крестьянских газетах“, я не встречал специальных статей по воспитанью детей деревни, а главное – в этом вопросе деревня нуждается всего более в правильном воспитании детей. Дети деревни, особенно в летнее время, предоставлены самим себе. Отсутствие детских яслей в деревне заставляет матерей во время страдной поры оставлять грудных детей с детьми-малолетками от 5 до 12 лет. Ясно, что такие глупые няньки, которые еще сами требуют за собой присмотра, плохими являются няньками. Предоставленные самим себе, они и не думают смотреть за своими братишками или сестренками, им самим еще хочется поиграть, тем более, что за ними нет присмотра, а в играх их нет разумного руководителя, который бы показал забавные и полезные для развития детей игры. Ввиду этого дети в деревне ведут игры с хулиганскими наклонностями, а главное – война камнями, разухабистые песни, матершина и как заняты опустошением садов и огородов. В нашем месте абсолютно нельзя посеять гороха в отдельном хозяйстве или другие овощи, которые можно кушать в сыром виде, как то: репа, морковь, брюква, огурцы и т. д. Особенно страдают от. д.тских нашествий сады, в которых они уничтожают совершенно еще зеленые, никуда не годные плоды да и губят молодые побеги деревьев».

Легко догадаться, что, попадая в город, юные уроженцы деревни вели себя сходным образом. Если, конечно, их не осаживали резко городские родственники, перед которыми многие деревенские тогда еще робели.

Дети во дворах играли в классики (рисовали мелом клеточки с цифрами и прыгали), слона (куча-мала из участников двух команд) и, конечно, в две старинные игры: в царя горы и казаков-разбойников. Среди самых популярных подвижных командных игр были хоккей и футбол, о которых рассказывали разнообразные анекдоты. К примеру: «Мяч еще летел в окно директора, а дети уже играли в прятки». Ведь с одной стороны, новый строй обещал детям защиту от жестоких наказаний за провинности, а с другой – дети оставались детьми, склонными иногда и к баловству, и к неумеренной активности.

И дети, и их родители проявляли интерес к игре, называемой городки. Об этом увлечении писал даже журнал «Огонек», публиковавший интервью с городошниками-чемпионами: «Раньше, играя в городки, я думал, что это очень просто: размахнешься палкой – она и летит прямо в цель. А теперь знаю, что это сплошная математика и механика. Говорят, что какой-то профессор даже вывел формулу меткого удара!».

Герою той давней публикации от 1947 года было около 20 лет, он работал вальцовщиком на московском заводе «Серп и молот». На первенстве по городкам в Харькове обошел всех соперников. Городками чемпион увлекся с детства. «Огонек» передавал его воспоминания: «Петька, – только стукнет, бывало, в окно кто-то из мальчишек, – айда играть в клепьи! – так в родной рязанской деревне Давыдове звали городки, – как Петр, стуча босыми пятками, мчался на улицу. Отец не ругал его за это: он и сам был азартным городошником. Никто из мальчишек в деревне не мог соперничать в игре с Петрушей Строковым. У него был меткий глаз, сильная, уверенная рука. Березовая бита, брошенная им, плашмя ударяла в основание фигур – и они с треском, подпрыгивая и вертясь в воздухе, разлетались во все стороны… Перебравшись в Москву, Строков устроился на завод, где первое время забыл и думать о городках: к вечеру усталость сваливала его с ног. Но потом привык, огляделся, узнал, что при заводе есть физкультурные кружки, что многие молодые люди увлекаются не только футболом, волейболом, но и городками. На заводе в городки играли также, как и в деревне Давыдове. Только названия фигур были „индустриальные“: „коленчатый вал“, „паровоз“, „пулеметное гнездо“..».

Еще в советское время дети играли в испорченный телефон (две команды, слова передавались шепотом по цепочке и в конце нужно сказать правильное). Среди исключительно советских детских игр был пионербол, возникший и ставший популярным в 1930-е годы. Это был модифицированный вариант волейбола, в котором мячей могло быть несколько и их надо было ловить.

Во все времена люди рассказывали сказки – и не только детям. Неудивительно, что свой сказочно-легендарный фольклор сложился и в советских коммуналках. В таких квартирах жили миллионы людей, и их жизнь не могла обойтись без историй, которые они рассказывали и слушали на кухнях и в коридорах. Некоторые истории были анекдотичны, некоторые – трагичны, другие – лишь отражали те идеи и иллюзии, которыми в тот момент жила страна.

У этих историй были свои герои и злодеи; темы, понятные большинству окружающих; отражения надежд и страхов, разделяемых множеством людей.

Среди персонажей этих мифов были Сталин и Берия, Хрущев и Брежнев, проскальзывали известные актеры и певцы, законспирированные иностранцы и советские женщины, которые имели разные отношения с разными людьми…

«Каждая коммуналка имела свои мифы и свой фольклор. Рассказывали, например, о том, что у Гали были незаконные дети, которых она завела в молодости с главой одной из развивающихся стран (имя его всегда умалчивалось), говорили также, кто на кого стучал, и кто стучал на тех, кто стучал раньше, и на кого на самом деле следовало бы настучать» (Светлана Бойм. Общие места: мифология повседневной жизни).

Ходили слухи о настоящем Керенском, который тихо вернулся в СССР и поселился в одной из коммуналок на московской окраине (в районе Текстильщиков) – в Ленинграде ему не разрешили селиться, многие пожилые жители могли бы узнать.

А в Москве Керенского поселили в коммуналке, чтобы взять полностью под контроль его общение с другими, без всяких иностранных корреспондентов, которым при необходимости «бдительные соседи» по коммуналке объяснили бы, что «дедушка слегка заговаривается, он в Гражданскую контуженный…»

В отношении же жившего в Америке Керенского говорили, что это – ненастоящий, «ихний актер, которого наняли играть. А наш-то на родину вернулся, с ним даже Брежнев встречался, хотел орден дать. Но Керенский советский орден не захотел…». Отчасти это могло быть навеяно историями «бывших», которым удалось вернуться в родные столичные города.

«Но самая необыкновенная история, рассказанная мне Галиной Павловной, соседкой моей приятельницы в одной из коммуналок на Петроградской, особенно потрясла меня. В ней рассказывалась альтернативная советская история, героем которой были не Ленин и Сталин, а террористка Фанни Каплан.

Мне рассказали, что последние десять лет Галина Павловна твердила одну и ту же историю, но ни один из соседей не хотел ее слушать. „На это потребуется не любитель, а специалист“, – сказала мне моя подруга.

В 1938 году, работая буфетчицей на корабле, уезжавшем в Магадан, Галина увидела Фанни Каплан, через 20 лет после ее так называемого расстрела. „Я молодая была, а мне говорят, ты что, не знаешь, это же Капланка, та, что в Ленина стреляла“. На корабле эту женщину по фамилии Каплан изнасиловали. (Была ли она той самой Каплан, осталось загадкой.) „Вот вы мне не верите, мне никто не верит, а подумайте, убей она Ленина, все повернулось бы совсем иначе…

Да я видела ее прямо перед собой, так, как вижу вас“, – говорила мне Галина Павловна…» (Светлана Бойм. Общие места: мифология повседневной жизни)

В другой коммунальной легенде рассказывалось о, казалось бы, обычном телефоне. Только поставили его в квартире, где одним из жильцов был старый большевик, лично знавший Ленина и Сталина, и при последнем попавший в опалу и выселенный из персональной четырехкомнатной квартиры в коммуналку. Но вот по тому самому коммунальному телефону бывшему соратнику иногда звонил сам Сталин, и самое главное – по тому самому телефону в коммунальной прихожей можно было напрямую позвонить в Кремль! Если, конечно, знать как. И якобы тот самый старый большевик знал и мог позвонить самому Сталину. И, умирая в той обшарпанной коммуналке, он раскрыл секрет возможного звонка в Кремль одному из соседей.

Существовала легенда, что в старой питерской коммуналке обитала полупомешанная бабка, над которой надсмехались рабоче-крестьянские соседи. А была та бабка прежде со знанием европейских языков и великосветских традиций, потому как она все это видела и на балах в Зимнем дворце бывала. В одной версии ее называют фрейлиной императрицы Александры Федоровны (что вполне возможно), а в другой – чудом спасшейся дочерью императрицы (что невероятно). Были еще предания о бывшем белогвардейском генерале, который жил в одной из куйбышевских коммуналок, притворяясь больным и обездвиженным. Под этим предлогом он никуда не выходил, прося соседей принести ему съестное и что-то из одежды. Но все равно был найден и схвачен доблестными работниками НКВД и приговорен к смерти за свои былые преступления. Якобы предчувствуя свой арест (может, кто-то из соседей проговорился, что сообщил, куда надо), этот бывший накарябал на одной из стен своей коммунальной комнаты проклятие будущим советским жильцам и властям. Сперва на эту небольшую надпись не обращали внимания (или не хотели привлекать внимание местных властей), и лишь после необъяснимых загадочных смертей двух молодых жильцов, которые друг за другом занимали эту комнату, в ней был произведен ремонт и надпись была заштукатурена и закрашена, после чего жизнь в той комнате вроде наладилась.

Также были питерские предания о всегда запертой комнате в одной из коммуналок на Васильевском острове, которую, однако, никто из жаждущих ее занять соседей так и не смог получить. И каждую ночь в той самой комнате горел свет и за шторами мелькали силуэты людей в странных одеяниях. Тщетно пытались соседи ломиться в закрытую дверь комнаты. Обычная фанерная дверь оказалась крепка как бронированная дверь в хранилище банка.

Потом, когда уже делали в том доме капитальный ремонт, якобы комнату при помощи автогена вскрыли и нашли там груду вроде как масонских одеяний и каких-то загадочных предметов. И после ремонта несколько раз возле того дома появлялись странные английские туристы, которые что-то высматривали, фотографировали и выспрашивали, куда же уехали прежние жильцы из той квартиры с загадочной комнатой.

На самом деле на набережной реки Фонтанки в Северной столице стоит. д.м купца Мижуева, называемый также Домом масонских собраний. В начале XIX века в этом строении проходили масонские собрания. А жили в доме Николай Карамзин, князь Петр Вяземский и декабрист полковник Павел Пестель. После революции там устроили коммуналки.

Были ли многие из этих рассказанных историй специально придуманы и с какой целью? В 1980-е годы в СССР втихомолку, но настойчиво говорили о том, что в столичном и питерском городском транспорте ездят специальные люди, которые якобы говорят между собой, а на самом деле – распространяют нужные властям (или кому-то еще!) слухи. Трудно себе представить, как в конце 1930-х годов в специальную комнату домоуправления вызывают по одному ответственных по коммунальным квартирам, дают им прочесть в прошитой, пронумерованной и скрепленной печатью общей тетради очередной миф, который нужно внимательно прочесть и заучить если не наизусть, то близко к тексту – для последующего рассказа-трансляции остальным жителям квартиры.

С годами существования коммуналка стала одной из тем советского фольклора, одним из реальных символов советского общества, непростых отношений его членов между собой.

Именно на коммунальных кухнях постепенно оттачивались элементы «альтернативной памяти» – неофициальные мифы, хитроумное изложение «нежелательных» (замалчиваемых официальными властями и прессой) сюжетов и событий эзоповым языком, появление новых преданий, которые обычно не «стыковались» с официальным изложением прошлого и настоящего, а также будущего. В коммуналках обычно не было антисоветчины (зрелой), но и «советчины» (в парадном формате) тоже не было.

Во второй половине 1920-х годов во многих коммунальных квартирах Москвы и Ленинграда, где жили с родителями юные граждане страны Советов, появились на стенах комнат фотографии киноартистов, в основном – зарубежных: Дугласа Фербенкса, Чарли Чаплина, Гарри Пиля, Мэри Пикфорд и реже – Игоря Ильинского. В ходе развернувшейся в 1929 году горячей дискуссии на тему «Кем хочу быть» было напечатано послание пятнадцатилетней пионерки из Барнаула Шуры Климовой, которая на всю страну призналась в том, что хочет стать киноактрисой и, как Мэри Пикфорд, зарабатывать два миллиона долларов в год! Из них половину она готова отдать на советскую индустриализацию. А вот на остальное – купить себе отдельный дом, в котором будут ковры и камин и жить родители, которых она заберет к себе из коммуналки. Так возник социальный феномен, который советский агитпроп назвал «климовщина» и с которым начал бороться как с проявлением мещанства и пропаганды вредного буржуазного образа жизни. Поэтому вывешивание фотографий зарубежных кинодив и артистов не приветствовалось, а должно было вызывать осуждение. Но уже через несколько лет появились советские популярные фильмы и советские киногерои, чьи фотографии и заняли свои почетные места на стенах коммуналок, не вызывая при этом никакого осуждения бдительных товарищей.

Уже во второй половине 1920-х годов у части советской молодежи, обитавшей в бараках и коммуналках, появились мечты и бытовые претензии не только на свои отдельные комнаты (в идеале – квартиры), но и целый набор обстановки в них от обилия ковров и диванов, огромных кроватей с балдахинами до роялей и трюмо. То есть на то, что было до Октября 1917 года даже не у элиты, а у среднего класса, инженеров, профессоров, офицеров и чиновников невысоких рангов. И, ужас, как узнали советские пропагандисты из писем советских мальчиков и девочек в отечественные молодежные издания, представители подрастающего советского поколения мечтали и о личной прислуге! Таковы были реальные пожелания тех самых деток бараков и коммуналок, жаждущих личного благополучия. Тем более ходили слухи о небедной жизни советских наркомов и даже тех, кто занимал менее значимые посты, но уже имел квартиры и прислугу. Это всё явственно проявилось в социальной иерархии в Доме на набережной.

Но постепенно темпы жилищного строительства в Москве нарастали, стали появляться новые дома, с новыми коммуналками и отдельными квартирами. И об этом начала радостно сообщать советская пресса, в том числе – в изданиях, рассчитанных на зарубежного читателя. Неслучайно через несколько лет (но до 1937 года) в Европе Москву называли «Красной Меккой».

Немаловажное значение советская власть уделяла подрастающему поколению, его воспитанию и рассказам о предстоящем светлом будущем, в котором неизбежно будет положительно решен печальный «квартирный вопрос». В февральском номере журнала «Мурзилка» за 1929 год было опубликовано стихотворение отечественного сатирика, прозаика, поэта и переводчика Андрея (Адольфа) Шмульяна (автора стихов к песне «Дружба» – «Когда простым и нежным взором…»), написавшего для детей стихотворение «Кубики».

Мальчик принимается строить на сундуке дом из кубиков и других подручных средств, чтобы в нем было просторно и все расселились с комфортом. Но забывает, что в сундуке спит еще один родственник, который как раз решает вылезти – и дом мечты рушится. Ребенок плачет, опять все будет по-старому. Но дядя Митя утешает его:

В тексте стихотворения описан не только реальный коммунальный быт, в котором в перенаселенной семьями квартире негде спать и жить, но и перспективы жизни в новых строящихся домах. Подобных публикаций в советских детских изданиях было немало. Но в первую очередь возводились новые заводы, фабрики, домны и гидроэлектростанции. В Москве сносились церкви и старинные здания, памятники архитектуры, возникали новые площади и дворцы культуры, но жилых домов и квартир по-прежнему не хватало.

Людмила Александровна Жидкова:

– В 1956 году нам с родителями выделили комнату в новом доме сталинской постройки на улице 8 Марта. Это был шести- или восьмиэтажный кирпичный дом, состоявший из трех подъездов. Его строило Министерство обороны, и квартиры распределялись приблизительно так: одна треть – Министерству обороны, еще одна треть – Академии наук, остальные – на нужды города. Помню, что в нашем доме жили офицеры, научные работники, сотрудники милиции…

Точно такой же дом есть на Котельнической набережной, и моя подруга сейчас проживает в точно такой же квартире, как была у нас. Его строили для научных сотрудников, физиков-ядерщиков, если я не ошибаюсь.

Площадь нашей трехкомнатной квартиры составляла около 86 квадратных метров, высота потолков – около 3,5 метра. Дышалось там, конечно, очень хорошо… Небольшой холл, метра три, потом коридор метров 10 в длину, раздельный санузел, кухня около 10 квадратов. Все комнаты – изолированные: 14, 18 и 12 метров. Эта квартира предназначалась для двух семей – в самой большой 18-метровой комнате жили мы втроем, в двух других – муж с женой и четверо их детей. Причем комнаты располагались друг за другом, и мы жили в средней. Квартира располагалась на втором этаже, поэтому балкона в ней не было; у тех, кто жил выше, начиная с 4-го этажа, имелись балконы, на которые можно было выйти из кухни.

Дом был построен по тем временам по высоким стандартам – в ванной стояла газовая колонка, кухня была укомплектована четырехконфорочной газовой плитой, умывальником с холодной водой, в каждой квартире имелся свой мусоропровод. В коридоре было два встроенных шкафа.

В этот. д.м заселили в основном молодые семьи, разница между нами, детьми, была максимум четыре года. Все дети были дружны, родители – тоже.

С соседями мы ладили. Мой отец – капитан, стройбат, сосед – майор инженерных войск, оба фронтовики, им было о чем поговорить и что вспомнить. А вот мамы – хозяйки – были совсем разными.

Майор во время войны встретил в глухой деревне 16-летнюю красавицу. И, решив уйти из прежней семьи (у него в тылу оставались жена и ребенок), прямо там сыграл свадьбу с девятиклассницей. На следующий день Настена пошла в школу на уроки, но ее со скандалом отт. д. выгнали… К 1956 году, когда мы стали соседями, у них было уже четверо детей: две девочки постарше и два парня, почти моих ровесника.

Хозяйство Настя вела так: после того, как муж приносил зарплату (она выдавалась раз в месяц, 13-го числа), наступало несколько дней полного изобилия – дорогой шоколад, торты и прочее, после чего деньги резко заканчивались, и семья ходила полуголодная. Я сижу на кухне, ем, а ребята смотрят на меня голодными глазами. Конечно, моя мама их жалела и подкармливала.

Периодически Настена лупила детей. Мои родители вступались. Но спокойно и без агрессии. Весь дом знал, что она немного с прибабахом, но всегда давали ей денег в долг, жалея детей.

В общем, в нашей квартирной банде было трое – двое соседских пацанов и я. Помню такой аттракцион: мне лет пять, мы достали откуда-то мою сохранившуюся немецкую детскую коляску – они тогда были крепкими, металлическими, низкими – и по очереди со страшным грохотом, бегом, катали друг друга по коридору…

Само здание представляло собой букву «С», лежащую на боку. Напротив стояли довоенные деревянные оштукатуренные бараки. Так что образовался такой полузакрытый двор, где мы, дети, гуляли совершенно свободно, а приглядывали за нами бабушки на лавочках у подъездов.

В одном из бараков жила Ольга Георгиевна Лютикова, мать Героя Советского Союза Евгения Лютикова, героически погибшего командира батареи 66-го гвардейского минометного полка. Я училась в школе № 205, которую он окончил и которая носила его имя. Помню, как часто мы, пионеры, ходили ей помогать.

Вообще, еще раз повторюсь, что жили очень дружно, старались поддерживать друг друга. Никакого социального расслоения не было – никто никого не делил на богатых и бедных, на ученых и малообразованных. И пьянства никакого не было. Жили, так сказать, вместе: малыши качаются на качелях, девчонки прыгают в классики, мальчишки гоняют мяч, а мужики после работы играют в домино: за столом во дворе сидят заведующий магазином, мой папа-капитан, дядя Юра – милиционер… Я в третьем или четвертом классе ходила заниматься английским языком к своему однокласснику, сыну академика, у нас был один репетитор на двоих.

А машина у нас на весь дом была одна – как раз принадлежащая академику «Победа». И его шофер с удовольствием катал нас, всех ребят, по двору.

Несмотря на проводимые выселения и прочие карательные меры, жилья в городах не хватало и поэтому создавались проекты застройки столицы и других крупных городов новыми домами.

Алексей Иванович Мешков, градостроитель и архитектор одного из первых жилых массивов советского времени – Усачёвки, работавший в 1924–1925 годах в «Стандартстрое», первой советской организации, начавшей массовое стандартизированное жилищное строительство, и состоявший членом Технического совещания (архитектурного совета) и Центрального проектно-технического бюро Моссовета, в 1925 году озвучил лозунг московского муниципального строительства: «При минимуме затрат – максимальная жилая площадь».

В СССР растет новое поколение советских людей, уже родившихся при вождях – Ленине и Сталине. Им нужно жилище, при строительстве – простое и недорогое. Будущий прославленный архитектор, конструктивист Константин Мельников в 1930 году заявил: «В эпоху строительств социалистических городов, в эпоху рационализации быта и мощного развития всей нашей культуры на базе индустриального строительства – каждый архитектурный проект, всякий проект вообще, непосредственно относящийся к оборудованию нашей жизни в том или ином отношении, должен носить в себе принципы рационализации».

Во второй половине 1930-х годов завершается тренд строительства домов-коммун с общими туалетами, ванными и кухнями. Зато на состоявшемся в 1937 году I Всесоюзном съезде советских архитекторов была поставлена задача обеспечить каждую семью жильем, отдельной квартирой! Но задача, как и многие другие, оказалась невыполнимой – в новые построенные сталинки в первую очередь вселяли элиту, заслуженных товарищей и нужных стране специалистов.

Вспоминая пророческие стихи Владимира Маяковского («Мы разносчики новой веры, красоте задающей железный тон. Чтоб природами хилыми не сквернили скверы, в небеса шарахаем железобетон») в столице стали возводить 8- и 10-этажные дома, и появились даже 14-этажные. Но с начала 1940-х годов в массовом строительстве предпочтение отдавалось типовым проектам (с трендом на многокомнатность), при этом сократилось количество типов квартир и жилых домов, что давало существенную экономию.

В этих советских новостройках были коммуналки, но уже прежних безобразий первых послереволюционных лет со свинским отношением к жилплощади жильцам делать не позволяли. Но с другой стороны – и выселение из квартир происходило уже по воле не жилищных властей, а соответствующих органов. В первую очередь это касалось семей «врагов народа» (что было явно заметно для соседей в Доме на набережной и в других элитных местах) и также коммуналок.

Разумеется, это затрагивало и детей, чьи родители вдруг теряли право на жилплощадь или наоборот, переселялись в просторную квартиру или хотя бы хорошую комнату.

Подобный эпизод описан в тексте романа Эдварда Радзинского «Иосиф Сталин. Последняя загадка». В главе «Коммунальная квартира» по воле Сталина главного героя и его жену возвращают из мест заключения на новое место жительства, в коммуналку в центре столицы, где накануне арестовали часть прежних жильцов и теперь место освободилось. А жители той самой коммуналки «с пониманием» относятся к очередному обновлению состава соседей. Ведь эти самые жильцы коммуналки также были вселены сюда вместо прежних, арестованных и выписанных из квартиры. А герои романа – безо всякого права выбора – получили новое жилье.

«Мне приказано отвезти вас домой…

Нас доставили на Большую Бронную. Дом был старый, дореволюционный, и квартиры в нем – большие, барские. Теперь они преобразились в огромные коммуналки со множеством комнат и обитателей.

Жильцы в это время спали. В ночной тишине раздавался могучий храп.

В комнате, куда нас привели, постельное белье на двух кроватях не было убрано. Видно, хозяев забрали по правилам – ночью, тепленьких – из постели. Еще вчера здесь жили другие люди, которых отправили т. д., откуда приехали мы. Этакая рокировка… Но мы надеялись, что дочка не поняла, и продолжали весело смеяться.

– Здесь все есть! – закричала Сулико. – Как в сказке о коньке-горбунке.

Конечно, это была сказка! Совсем недавно она жила у тетки, мы спали на нарах… И вот – нормальное белье, правда, чужое, несчастных людей.

Но мы забыли, что такое брезгливость. Отец и Учитель нас отучил!

– Это Иосиф Виссарионович о нас позаботился, – сказала дочь. – Недаром я ему писала, папа.

И тут мы с женой узнали невероятное! Оказывается, все эти годы каждый день наша девочка упорно писала Кобе о том, что его верного друга, ее отца, и ее мать несправедливо посадили в тюрьму. И что наверняка это сделали враги народа. Она просила вернуть нас.

– И он вернул! Я знала! Знала, что так будет в конце концов! – она плакала от счастья, от любви к нам и к Кобе…

Мы с женой не посмели даже улыбнуться. Коба нас выучил на „отлично“. Мы просто поняли, что наша дочь, как и вся страна, боготворит Его.

В ту ночь мы крепко спали на белье неизвестных несчастных…

Я слишком устал для каких-то эмоций после лагерной жизни и этого сумасшедшего дня. Я был доволен, что буду спать свободным и что рядом со мной – жена и дочь…

– Я все думаю, как нас встретит завтра квартира, – проговорила она.

– Нормально, уверяю тебя. Сделают вид, что так и надо…

Встал я рано, мои еще не проснулись. Но очередь с семейными сиденьями для унитаза уже стояла в уборную (это была квартира интеллигентов, каждая семья имела собственное сиденье „из гигиенических соображений“). Двое, возглавлявшие очередь, читали газету, причем один через плечо другого… Юноша, стоявший третьим, переминался с ноги на ногу…

Все с любопытством уставились на меня.

– Здравствуйте, товарищи, я, моя жена и дочь… мы ваши новые соседи.

– Вы вместо Малышевых? – спросила словоохотливая дама, стоявшая передо мной. И предложила, пока двигалась очередь, показать малышевский стол, который стал теперь нашим. Это был самый большой стол на кухне. На нем стояли чашки и чайник с заваренным позавчерашним чаем.

– У меня остались две их чашки, я одолжила на свой день рождения для гостей, я вам отдам.

– Спасибо, не надо, мы купим другие.

– Да вы не брезгуйте. Эти чашки не их. Прежде здесь другой жил. Его… тоже! Мы все сюда так въехали…

За завтраком жена мне сказала:

– Надо срочно купить новые кровати, мы не можем спать… на этих.

– Обязательно, когда я получу зарплату. Где Сулико?

– В туалет стоит. Всю ночь просыпалась. Будила меня, боялась, что ей это снится. Ты ничего не слышал, страшно храпел.

Мы заварили чай в чайнике исчезнувших Малышевых, налили его в их чашки, в буфете нашли их бублики, варенье, сладкие сухари. Наевшись, по лагерной голодной привычке мы с женой начали сгребать ладонью крошки. И оба рассмеялись».

Большинство жильцов и их семей, оказавшихся «врагами народа» и «членами семей врагов народа», после завершения Большого террора в свои квартиры и коммуналки не вернулись, их место заняли новые жильцы.

Среди упоминаемых связанных с коммуналками сталинских преданий есть и такое, в котором рассказывается, как один профессор, написавший монографию, был предупрежден, что ему в семь часов вечера будет звонить сам Сталин.

Профессор жил в коммуналке и, придя домой, попросил всех соседей в семь часов вечера телефон не занимать, но не сообщил, кто ему будет звонить. Соседи выполнили его просьбу, Сталин позвонил и начал говорить профессору, что в четырнадцати пунктах он с ним не согласен. Через несколько минут разговора под критическими взорами соседей, нуждавшихся в телефоне, профессор объяснил Сталину, что телефон – в коммунальной квартире и больше он говорить с ним не может, после чего положил трубку. И буквально через полчаса в квартире появились три суровых работника органов, забрали профессора и отвезли его на черном воронке в какую-то квартиру, и там сказали, что это его квартира и сейчас ему позвонит Сталин. И Сталин позвонил и продолжил перечисление пунктов монографии профессора, с которыми он не согласен.

Сталин действительно звонил многим и любил беседовать с ними по телефону, причем так, что об этом потом ходили восхищенные слухи. Но эта история, как и оперативность заселения профессора в новую квартиру, выглядит сказочной. Но зато подчеркивает не отменяемые никем правила пользования общим телефоном в коммуналке, которым вынужден следовать сам вождь. Ну и то, что те, с кем беседовал вождь народов, обычно в коммуналках не жили. Кроме случаев, если перед ним провинились…

Телефоны в коммунальных квартирах находились обычно в коридоре и подвешивались на стенку. Аппараты были с круглым диском – номеронабирателем. Первым в номере была буква, а потом – пять цифр. Переход полностью только на цифры произошел в Москве в 1968 году, номера в столице и в Ленинграде были шестизначные, в областных центрах – пятизначные.

Телефон был не только символом прогресса и удобством, но источником множества коммунальных конфликтов – из-за того, что часто (а может – постоянно) был занят. д.угими. Обычно рядом размещали городской телефонный справочник с номерами организаций. Конечно, многие хотели провести отдельный телефонный провод к себе в комнату и там подключить еще один телефонный аппарат, чтобы можно было разговаривать без присутствия соседей. Но такие попытки в коммуналках удавались немногим. Хотя были в 1930-е годы редкие случаи, когда кто-то из жильцов коммуналки добивался установки себе личного телефона в комнату.

Жить в коммуналках доводилось многим из тех, чьи имена впоследствии заняли почетное место в советской истории. К примеру, после перевода в Москву будущему Маршалу Победы Георгию Жукову с семьей пришлось поселиться в коммунальной квартире, находившейся в деревянном бараке в Сокольниках. Впоследствии тогдашний сослуживец, сосед по дому и друг Жукова, тоже будущий маршал – Александр Василевский – рассказывал Константину Симонову, как он был разочарован условиями жизни в столице после повышения: «К тому времени командирам полков – а я был командиром полка в Твери – были созданы хорошие условия; было решение, по которому каждый командир полка имел машину „фордик“ тогдашнего выпуска, получали квартиры – в одних случаях отдельные квартиры, в других даже особняки, имели верховую лошадь, имели, кроме машины, выезд…»

А оказавшись весной 1931 года в столичном Управлении боевой подготовки, Василевский обнаружил, что жить придется весьма стесненно: «Поехал я в Сокольники, нашел этот. д.м – новые дома с тесными квартирами, нашел свой номер квартиры – квартира из нескольких комнат, мне отведена одна, а нас четверо: я, жена, теща, сын. Вот так мне предстояло жить после тех условий, в которых находился как командир полка. Такое же положение было и у Жукова, когда он был тоже назначен т. д., в это Управление…»

Стоит в который раз напомнить, что весь тогдашний советский быт был более чем скромным. Продукты и промтовары продавались по карточкам, мебель в квартирах военных стояла казенная, самая простая. И даже появление какого-нибудь элементарного предмета меблировки могло стать событием, сопровождавшимся всевозможными сложностями и приключениями. Возможно, поэтому каждое приобретение становилось событием и поводом для настоящей радости.

Василевский рассказывал Константину Симонову и такую историю:

«…однажды выхожу я из наркомата и вижу: на стоянке трамвая стоит Георгий с большой этажеркой для книг. Я говорю:

– Что ты тут стоишь?

– Да вот квартира-то пустая, в комнате ничего не стоит, хоть взял здесь, в АХО, выписал себе этажерку для книг, чтоб было, куда книги положить. Да уже стою полчаса – три трамвая или четыре пропустил, никак не могу ни в один из этих трамваев сесть, народу битком, видишь, висят.

– Ну, ладно, я подожду с тобой, вместе поедем.

Ждали, ждали, еще пять или шесть трамваев переждали, но ни в один не можем сесть. Тогда Жуков говорит.

– Ну, ты езжай, а я пойду пешком.

– Куда, в Сокольники?

– Ну да, в Сокольники, а что же делать с этой, с этажеркой, не обратно же ее нести.

Я тогда сказал ему, что уж раз такая судьба, давай пойдем пешком вместе, я тебе помогу ее тащить. Так мы и шли с Жуковым через весь город, до Сокольников, несли эту этажерку к месту его нового жительства».

Наталия Сидорова, специально для этой книги:

– Мой давний друг Алекс попросил меня поделиться воспоминаниями о жизни в коммуналке, что я с удовольствием и делаю. Первые семь лет своей жизни я провела в коммунальной квартире в самом центре Москвы. Дом, в котором жила моя семья, сейчас является памятником федерального значения. Конечно, мы знали, что живем в историческом здании, но тогда, 50 лет назад, почти все здания в центре города являлись таковыми. Во времена моего детства дом Долгоруковых, построенный в стиле елизаветинского барокко, еще сохранял налет старины и некой таинственности. В первую очередь потому, что его нижний этаж представлял собой подклет XVI века(!). Существовала легенда, что под домом находится подземный ход, ведущий в Кремль. Прекрасно помню, как мы, дворовая детвора 70-х, ломали голову над тем, как т. д. проникнуть, но, увы, вход был намертво замурован…

Наша коммунальная квартира располагалась на втором этаже. Для того, чтобы попасть т. д., нужно было подняться по наружной лестнице, которая вела с улицы прямо на второй этаж. Насколько я понимаю, лестница была пристроена к зданию в советское время и разобрана в 90-е, когда началась его реставрация.

Я не помню, сколько семей проживало в нашей коммуналке, кажется, что не более пяти. Моя семья находилась в привилегированном положении, так как у нас имелись отдельная кухня и свой туалет.

Поднявшись по наружной лестнице, вы оказывались в коридоре, вдоль которого располагались общая кухня и комнаты жильцов. Если память мне не изменяет, то коммунальная кухня представляла собой открытое помещение (без двери) наподобие современной ст. д.и. Там находились плиты и несколько столов, но на кухне только готовили, а ели всегда дома.

Местом притяжения для меня была та часть коридора, где находился телефон. По телефону нам часто звонил папин брат – мой любимый дядя Миша, которого судьба занесла в далекий Казахстан. Стена с телефонным аппаратом была исписана номерами телефонов с именами и пометками, как в культовом фильме Михаила Козакова «Покровские ворота».

Я хорошо помню только нескольких соседей по коммунальной квартире. В первую очередь, конечно, семью моей подружки Маши. Маша жила вместе с родителями и бабушкой в большой комнате с антресолью. Антресоль была личным Машиным пространством, где мы проводили много времени, играя в русское лото, морской бой и прочие игры советских детей. Отношения между соседями в нашей коммунальной квартире были вполне себе мирными и даже дружескими. Отчетливо помню, как мы с Машей (нам было тогда лет пять-шесть) решили поздравить всех обитателей коммуналки с Новым годом. Две маленькие девочки ходили по соседям, читали им стихи и желали счастливого Нового года, а растроганные взрослые одаривали их конфетами, абхазскими мандаринами и наливали по глоточку «Советского шампанского». В итоге девочки вернулись домой слегка подшофе (с тех самых пор я полюбила игристые вина).

В конце 70-х Маша вместе с родителями уехала на ПМЖ в Штаты, а ее бабушка, придерживающаяся ЗОЖ, умерла от онкологии, не дожив и до семидесяти лет…

Еще в нашей коммунальной квартире жила тихая городская сумасшедшая, баба Соня. Она всегда, даже летом, ходила в пальто и шляпке, кормила голубей и подбирала на улице бездомных кошек. Из-за кошек, которые жили у бабы Сони в огромном количестве, проходя мимо ее комнаты приходилось крепко зажимать нос. Соседи шептались, что когда-то, еще до революции, семья бабы Сони единолично проживала в нашей квартире, а потом их «уплотнили».

По соседству с бабой Соней проживала тетя Маруся, которая несколько раз в неделю устраивала в своей комнате пьяные кутежи и гордилась тем, что состояла на учете в туберкулезном диспансере. Последнее обстоятельство вызывало серьезное волнение у моей мамы, а также у мамы и у бабушки моей подружки Маши, опасавшихся за здоровье своих маленьких дочек.

Когда мне исполнилось семь лет, мы получили отдельную квартиру и уехали из коммуналки навсегда. У меня остались только самые теплые воспоминания о жизни в ней, возможно потому, что я была ребенком и какие-то сложные моменты, связанные с проживанием совершенно разных людей в одной коммунальной квартире, не оставили никакого следа в моей детской памяти.

Спустя много лет я решила показать мужу дом, в котором прожила первые семь лет своей жизни. Признаться, я была несколько разочарована. Тогда, во времена моего детства, дом внушал трепет и почтение как знаменитый «многоуважаемый шкаф». Глядя на него, можно было заглянуть в глубь веков и почувствовать дух ушедших столетий. Ведь в этом доме жил тесть Малюты Скуратова, а еще находился штаб французской полиции во время Отечественной войны 1812 года. Сейчас, после неудачной, на мой взгляд, реставрации, осуществленной в 90-е годы прошлого столетия, дом стал похож на новодел, образчики которого выросли словно грибы после дождя, изуродовав исторический центр Москвы и изменив облик города. В детстве мне посчастливилось увидеть уходящую натуру и почувствовать особую московскую атмосферу, которые, к сожалению, утрачены безвозвратно…

Известный писатель Владимир Войнович, автор знаменитой трилогии о солдате Иване Чонкине, рассказывал, что, когда в столице началось массовое строительство хрущевок и нужны были рабочие, устроился в Бауманский стройтрест плотником. Первоначально Войнович жил в общежитии в Доброслободском переулке. В комнате помимо него жили еще семь человек.

После того как Войнович женился, ему дали комнату в коммуналке на Новопереведенской улице. В этой коммунальной квартире находилось 25 комнат с одной кухней и одним туалетом, и, как говорил в своих интервью Войнович, «коммунальной жизни я вкусил в свое время по полной».

Космонавт Георгий Михайлович Гречко родился 25 мая 1931 года в Ленинграде в коммуналке, где жили девять семей, по словам самого Гречко, «в хороших условиях и в очень веселой квартире», и провел там первые годы.

Владимир Высоцкий жил в московской коммуналке: «…дом на Первой Мещанской, в конце… система коридорная, на тридцать восемь комнаток всего одна уборная». Его мама Нина Максимовна вспоминала: «Замечательный был этот. д.м 126… В доме была коридорная система, ранее это была гостиница „Наталис“. Коридоры широкие, светлые, большая кухня с газовыми плитами, где готовились обеды, общались друг с другом хозяйки, производились стирки, в коридоре играли дети. Народ в нашем доме был в основном хороший, отзывчивый, почти в каждой семье было несколько детей. Мы тесно общались семьями, устраивали совместные обеды и чаепития, в трудные моменты не оставляли человека без внимания, случалось, и ночами дежурили по очереди у постели больного».

Есть предание о том, что одна из любовниц Л.И. Брежнева, солистка сочинской филармонии Анна Шалфеева, позже вышла замуж за генерала, но потом развелась и была вынуждена переехать обратно в свою комнату в коммуналке. Тогда она написала Брежневу, который уже пришел к власти, письмо с просьбой улучшить жилищные условия. После этого она получила двухкомнатную квартиру в Сочи.

До 1964 года в коммуналке на улице Тимура Фрунзе в доме 13 (потом нумерация домов поменялась) жил демобилизованный капитан Владимир Богомолов, автор «Ивана» и «Момента истины». По его словам, в небольшой комнатке, перегороженной шкафом, были две кровати – одна у окна, для матери и сестры, а вторая, за шкафом, его, причем – «ногами к двери».

Алексей Васенов, сооснователь крупнейшей русскоязычной книжной социальной сети «Лайвлиб», специально для этой книги:

пел на рубеже девяностых годов свойского вида весельчак в телевизоре. И миллионы наших граждан подпевали ему, ни капли не сомневаясь в значении слов и образов, стоящих за этими незамысловатыми рифмами.

Феномен коммунальных квартир является неотъемлемой частью нашего общественного ДНК. След, оставленный этим явлением, – нечто среднее между рубцовой и соединительной тканью. От поломанных человеческих судеб и семейных трагедий бывших владельцев квартир и доходных домов и до потерянного ныне чувства единения, прекрасного начала нового общества шест. д.сятников – всё это стоит за широким термином «коммуналка». От Швондера до веселого балагура Костика – весь спектр типажей характеров советского гражданина так или иначе был пропущен через горн коммунальных квартир.

Нам, выходцам из бесконечных коридоров и общих кухонь, небезосновательно кажется, что коммуналки как социальное явление, нанизавшее на себя несколько поколений граждан Советского Союза, – явление в чем-то уникальное, характерное только для нашего мироустройства. И мы безусловно имеем право на такое, довольно эгоистичное, мнение. Ведь куда бы мы ни приехали после, ни в одном уголке мира мы не встречали ничего похожего. Да, трущобы Бангладеш, фавелы Рио-де-Жанейро, гетто Нью-Йорка, как и социальное жилье Берлина формально исполняют ту же роль, что и ранние коммуналки страны Советов. Правда, по-своему, со своим непередаваемым оттенком. Однако из коммуналок советского периода выходили заслуженные артисты, академики и космонавты, а из остальных мест кучного проживания граждан – в основном гангстеры и наркоторговцы.

Привычка жить кучно присуща практически любому обществу, от первобытнообщинного до неоимпериалистического. Свобода и личное пространство – прерогатива элиты и цель тех, кто стремится занять в ней место. Еще до тектонических изменений социальных отношений, произошедших после социалистической революции 1917 года, в Российской империи после отмены крепостного права наблюдались центростремительные силы урбанизации. Безземельные крестьяне, не нашедшие места в новых сельских общинах семьи, люди, по тем или иным причинам не имеющие возможности выживать в деревне, стремились предложить свои услуги в быстро набирающих население городах. Отсутствие доступного жилья приводило к появлению «жилых углов», где в тесных бараках, разделенных занавесочками из отслуживших свое простыней, жили целыми семьями. Однако такое бытие поразительно отличалось от общинного существования, где каждый знал свое место, свою задачу и свою ответственность. Городская жизнь при неимоверной скученности подразумевала атомизацию каждой ячейки общества, от одиночки, приехавшего на заработки, до семьи, жившей во враждебной обстановке соседей. Здесь ты сам за себя. Эту истину очень быстро узнавали все новички.

Революция и последовавшая за ней индустриализация превратили устоявшийся ручеек притока новых горожан в бурную реку. Реорганизация жизни в деревне, плановая индустриализация привели к лавинообразному притоку населения в крупные города. В совокупности с отменой частной собственности на дома и квартиры новая власть получила возможность и инструмент. д.я размещения свежеиспеченных пролетариев. Слово «уплотнение» прочно вошло в обиход горожан, а после НЭПа, давшего короткий всплеск саморегуляции в сфере сдачи жилых помещений в аренду, весь жилой фонд перешел в ведение коммунотделов, и термин «коммуналка» наконец-то обогатил нашу жизнь.

Коммуналки начального периода, от 1918 года до начала Великой Отечественной войны, являли собой совершенно отличную от более позднего времени форму сосуществования людей. Это был плавильный котел социальных слоев, где на одной жилплощади соседями по комнатам могли оказаться бывший владелец всего дома, рабочий нового сталеплавильного завода, работник торгового треста и неграмотный выходец из богом забытого села, попавший в город по разнарядке.

Именно тогда квартирный вопрос окончательно испортил москвичей, а «Воронья слободка» становится наиболее типичной формой существования и быта в общем жилищном пространстве. Но и именно тогда закладываются основы нового городского общества, где социальная дистанция максимально коротка, где через стенку живет профессор истории из университета, с которым по утрам за жаркой яичницей вполне естественно подискутировать об особенностях испанской поэзии времен реконкисты, а чуть дальше по коридору – дядя Слава, рукастый механик из мехстройотряда, с которым весело перебирать мотоцикл во дворе. Из таких коммуналок уезжали летом на дачу, всем двором загружая грузовик нехитрым скарбом. И из таких коммуналок все мужское население уходило на войну летом 1941 года. Смею предположить, что именно быт коммуналок, который не сильно отличался от быта в окопах, где все равны в утренней очереди в туалет (так же, как все равны перед вражеской пулей), выковал народ-победитель. Потому что нельзя победить людей, жизнь которых была войной задолго до 4 часов утра 22 июня.

После войны коммуналки перестали быть решающим инструментом обеспечения жилья новому городскому населению. В них вернулись далеко не все. В конце сороковых – начале пят. д.сятых жизнь в коммуналках имела еще и функцию социальной поддержки. Легче было выживать всем вместе. Легче было пережить боль, находясь непосредственно в кругу тех, кто ее разделяет. В это же время начинается восстановление страны. В планы развития и обустройства городов включается необходимость массового строительства жилья. Коммуналки всё еще являются основной средой существования городского населения, однако мало-помалу они перестают расти.

Период хрущевской «оттепели» и последовавшие за ним шест. д.сятые формируют удивительную среду социального оптимизма. Все больше людей получают отдельное жилье, их быт улучшается. Тем не менее юность и детство, проведенные в коммуналках, формируют чувство сопричастности у советских людей. Чувство, которое позволит в короткие сроки возродить индустриальную мощь страны, открыть дорогу в космос, приручить атом и мечтать о счастье для всех, даром.

Коммуналок становится все меньше. Нет, они не исчезли, даже сегодня их легко можно найти в самом центре огромных мегаполисов. Но улучшение условий жизни, переход от хрущевок к небоскребам удивительным образом возвращает нас в неблагополучное время разделения общества. Проживая в индивидуальных квартирах улучшенной планировки, в городах, построенных по последнему слову урбанистического представления о благе, мы становимся такими же разделенными, как одинокий бобыль, приехавший из родной деревни в город и не имеющий ничего, кроме лежанки за грязной занавеской в ночлежке. Парадоксально, но коммуналки были, возможно, тем клеем, который создал новую общность – советский народ. И то чувство единства, которое, возможно, мы сегодня потеряли.

Сегодняшние коммуналки – это либо реликт прошлого, из-за каких-то несуразных выкрутасов судьбы не объединенные, не выкупленные, не перестроенные. Либо новая реинкарнация удешевления способов проживания в городах. Хостелы заменили «жилые углы», а комнаты сдаются в аренду посуточно. В особо продвинутых случаях коммуналки служат пространством коливинга, местом, которое пытаются наполнить творческим содержимым, наподобие знаменитых TikTok хаусов. Однако как культурное явление коммуналки исчезли, утратив социальную основу, причину, а следом и то значение, которое имели в прошлом.

Кто знает, может это и к лучшему…

Поэт-песенник Александр Шаганов жил в столичной «шумной коммуналочке».

Писатель и драматург Юрий Поляков в детстве жил в густонаселенной московской коммуналке в старинном доме на улице Маросейка.

Писатель Борис Можаев, у которого в 1960-х годах бывал Валерий Золотухин и другие известные личности, обитал в коммуналке, где кухня служила ему кабинетом.

В доме на улице Грановского, где обитали советские маршалы и другие члены элиты, была коммуналка, в которой жили те, кто сам или чьи родные имели отношение к советским вождям по долгу службы – были их личными водителями или кем-то подобным…

В Камергерском переулке, дом 6/5, строение 3, в 1974–1977 годах в коммуналке, у второй жены Галины Носовой, обитал Венедикт Ерофеев. Затем дом расселили.

Легендарный фотограф Валерий Плотников жил в детстве в Ленинграде в коммунальной квартире на Невском проспекте, дом 54, и мечтал иметь собственную кухню, где можно было собираться с друзьями. В те времена друзьями были обитавшие в коммуналках самобытные поэты Лев Васильев и Олег Григорьев. Молодость приятеля Плотникова 1960-х – начала 1970-х годов гения балета Михаила Барышникова прошла в одной из больших коммунальных квартир в Риге.

В детстве в коммунальной квартире с родителями и бабушкой жила Анастасия Волочкова.

Актриса Алиса Фрейндлих когда-то обитала в огромной коммуналке на шесть семей на Исаакиевской площади Ленинграда. Ранние годы в коммуналке провел актер Олег Меньшиков. Довелось жить в коммуналке и молодой певице Алле Пугачевой.

В детстве в коммуналке жил с родными Иосиф Кобзон. В коммуналке прожил десятилетия Георгий Милляр, который в зрелом возрасте женился на своей коммунальной соседке.

Михаил Боярский с родными провел несколько юных лет в небольшой комнате коммунальной квартиры на питерской улице Гончарная.

Александр Блок жил в квартирах по улице Декабристов, в доме 57, с 1912 по 1921 год, здесь он написал свое прославленное стихотворение:

Здесь Блока и его семью уплотнили, подселив, как жаловалась жена поэта, двух матросов, которые пили самогон и играли на гармошке, весело проводя время с местными трудящимися женщинами. Вряд ли это радовало самого Блока, но деваться было некуда.

Родители Льва Лещенко жили в коммунальной квартире в старом еще дореволюционном деревянном двухэтажном доме в столичных Сокольниках.

Деду Олега Басилашвили принадлежала большая квартира на Покровке, потом его «уплотнили», семье осталось всего три комнаты. Но вот с новыми соседями прежние владельцы жили в мире и дружбе.

В московских коммуналках обитал Осип Мандельштам – зато в самом центре, на Тверском бульваре, 25, и на Якиманке. Владимир Маяковский жил в коммуналке на Лубянском проезде, получив отдельную квартиру в 1926 году.

Были коммуналки и на Старом Арбате – то самое «арбатское братство», о котором пел Булат Окуджава, было коммунальным.

Будущий прославленный актер Александр Ширвиндт еще ст. д.нтом женился. Новая семья поселилась в коммуналке у его родителей. А сын, появившийся на свет в ней, спустя десятилетия написал в своей книге «Мемуары двоечника», как выглядела эта коммуналка: «Огромная была квартира, 9-комнатная, где я гонял на велосипеде. Полное счастье. Единственный минус – в этой квартире жило еще 7 семей. Обычная московская коммуналка. Мы умещались в двух маленьких комнатках впятером: в одной – мои родители, в другой – бабушка с дедушкой… Остальной контингент – от милейших интеллигентных людей до законченных алкоголиков. Но я со всеми дружил…»

Отца клоуна Юрия Никулина, Владимира Андреевича, жившего в городе Демидове, пригласила к себе жить московская семья Холмогоровых, один из представителей которой раньше учился в гимназии с юным Владимиром и знал его как порядочного человека. А Холмогоровых, у которых было семь комнат, готовились «уплотнять», и им нужно было к себе поселить людей.

В своих мемуарах «Почти серьезно» Юрий Никулин рассказывал об этом жилье: «В коммунальной квартире под номером один на первом и единственном этаже деревянного, с облупившейся зеленой краской дома мы занимали девятиметровую комнату. Окно с занавесочкой, зеленые обои, небольшой квадратный обеденный стол в углу, за ним же занимался отец, а я умудрялся делать уроки. Рядом – кровать родителей, здесь же сундук, на котором спали часто гостившие у нас родственники. По всем углам комнаты лежали кипы газет и журналов (отец запрещал их выбрасывать). На ночь из коридора для меня приносили раскладушку. Это была деревянная походная кровать, проданная нам старушкой соседкой по двору. На ней во время Русско-японской войны спал в походах ее покойный муж, полковник русской армии. Кроватью я гордился. Мне даже казалось, что она до сих пор пахнет порохом. Правда, в первую же ночь я провалился на пол: гвоздики, державшие мешковину, проржавели, да и сам материал прогнил. Раскладушку полковника на другой день отремонтировали, прибив новый материал, и я спал на ней до окончания школы. Остальные шесть комнат в квартире занимала семья Холмогоровых. Старики Холмогоровы – в прошлом домовладельцы – жили вместе со своими взрослыми сыновьями Гавриилом Михайловичем и Виктором Михайловичем, с их женами (я их называл тетей Галей и тетей Калей) и их дочерьми Ниной и Таней. Всего в квартире жило одиннадцать человек.

К счастью, наша квартира не представляла собой типично коммунальную. Двери во всех комнатах не имели замков. На кухне, где с утра до вечера жужжали примусы и звякала посуда, никто никогда не ругался: наоборот, кухня в нашей квартире стала своеобразным клубом, где шли задушевные беседы женщин, обсуждались прочитанные нами книги или новый кинобоевик с Мэри Пикфорд в главной роли.

Наши семьи сближало то, что мой отец учился вместе с дядей Витей и дядей Ганей в одной гимназии».

Ольга Шатохина, писатель, специально для этой книги:

– Однажды довелось прочитать чей-то рассказ о том, как дедушка повествователя отличился при подготовке соглашения о продаже КВЖД Манчжоу-Го (точнее, японцам) и в награду получил не только солидную должность в Москве, но и просторную отдельную квартиру из пяти комнат. Однако многоопытный большевик с подпольным стажем почуял возможную опасность. Наличие хорошей квартиры могло легко спровоцировать тех, кто считал возможным решать свои проблемы доносами на посторонних. Времена были такие, что даже ничем не подкрепленное обвинение могло стать роковым. Могло и обойтись, но дедушка рассказчика решил не рисковать.

Он отправился в райком и написал заявление, в котором сообщал, что не считает возможным жить в такой большой квартире, когда множество людей обитает в крайне стесненных условиях. Поэтому «как коммунист» он настаивает, чтобы ему с женой и детьми оставили две комнаты из пяти, а в остальные поселили нуждающихся в жилье. Так и произошло. Поэтому или по каким-то другим причинам никаких проблем у старого большевика не возникло, и он благополучно дожил до эпохи Брежнева.

О достоверности именно этой истории судить не берусь, но в собственной родительской семье мне приходилось слышать аналогичную то ли легенду, то ли быль. Мой дедушка был директором обсерватории в подмосковной Красной Пахре. По должности ему полагалась даже служебная машина «эмка». Сохранилась фотография, на которой бабушка в модном тогда крепдешиновом платье стоит возле этого автомобиля. Но жилищные условия были очень сложными. По рассказу мамы, дедушке предложили квартиру в знаменитом Доме на набережной. Но он отказался со словами, что есть более достойные и более нуждающиеся люди. Реальные его соображения, как утверждала мама, были такие же, как у героя приведенной выше истории.

Доносы на дедушку все равно писали, и ему приходилось отбиваться от обвинений – все обошлось, его не преследовали. Но жил он с семьей до самой эпохи Хрущева в одном из бараков Астрадамского поселка. Так назывался квартал двухэтажных деревянных бараков, находившийся на том месте, где сейчас расположены здание префектуры Северного округа Москвы, сквер около него и ближайший многоэтажный дом. Дедушка с бабушкой и две их дочери (моя мама и тетя) жили в одной комнате, площадью около 20 метров. Кухня была общая на этаже, а удобства – на улице. Вокруг бараков всю свободную территорию занимали огороды.

Бабушка рассказывала, что если соседки поссорились, то одна другой могла в кастрюлю на общей кухне что-то подсыпать – чуть ли не каустическую соду. Кто-то вроде бы носил образцы своего супа в лабораторию на проверку и там сказали, что да, это каустическая сода. Интересно, в какую лабораторию? Может, в санэпидстанцию? И насколько легко было провернуть злодейство, если на кухне практически все время кто-то был?

Вся жизнь протекала на виду у соседей. Хотя об этом вспоминали без особых переживаний. Часто – со смехом, припоминая разные истории, не всегда приличные. Вроде той, где сосед отправился в те самые удобства во дворе, и там ему в спущенные штаны запрыгнула крыса. Бедный мужик пулей вылетел наружу и, спотыкаясь, с криками метался по двору между двух бараков, сверкая «пятой точкой». Вытряхнуть наглую тварь у него не получалось, натянуть штаны, естественно, тоже было невозможно. Криками он призывал на помощь жену: «Натаня!!! Она!.. В штанах!..» Услышали и сбежались все, кто оказался в тот момент. д.ма. Бедняга вроде бы не был покусан, но всеобщим посмешищем стал.

Кстати, в одной из соседних комнат жила семья Харламовых, с которыми мои родственники постоянно общались. Бабушка вспоминала, что в сентябре мальчик Валера (будущий знаменитый хоккеист Валерий Харламов) в погожие дни порой прогуливал школу, а портфель прятал как раз на огороде в картофельной ботве. Но однажды был разоблачен, поскольку его мама – испанка Бегония – в тот. д.нь отправилась копать картошку и этот портфель нашла. Бегония была из детей испанских республиканцев, эвакуированных в Советский Союз после победы войск генерала Франко. Детский дом, где жили испанские дети и подростки, находился недалеко от Астрадамского поселка. Многие из выросших испанцев потом поселились в этом районе, поэтому обладатели фамилий Гарсия или Лопес там ни у кого не вызывали удивления. Их потомки учились в школе уже вместе со мной.

Расселили бараки Астрадамского поселка уже в 1960-х годах. Как утверждали мои родственники, это произошло после коллективного письма жителей лично Никите Хрущеву. Мама вспоминала, что, когда началась выдача ордеров, ее сначала пугали, мол, дадут комнату в коммуналке. Но нет, семье дедушки выделили двухкомнатную квартиру в кирпичной пятиэтажке по другую сторону Тимирязевского лесопарка, недалеко от завода «Пластик».

Самое удивительное совпадение было в том, что много позже, когда наше семейство с первого этажа «хрущевки» переехало в новый дом, он оказался в нескольких минутах ходьбы от места, где когда-то стоял Астрадамский поселок. Мама даже показывала мне уцелевшие деревья, между которыми в ее детские годы были подвешены качели, и газон с красивыми цветочными клумбами на месте огородов, где юный Валерий Харламов прятал в картошке свой портфель.

Коммуналки были запечатлены во множестве произведений самых разных видов искусства. Но эта тема делилась на два основных направления. В одном из них коммунальная жизнь была просто фоном или одним из аспектов жизни действующих лиц. Как, например, в романе братьев Вайнеров «Эра милосердия», по которому был снят знаменитый многосерийный фильм «Место встречи изменить нельзя». В другом – весь сюжет или большая его часть строились вокруг коммунальных дрязг.

Коммуналки достаточно подробно отражены также и в ранней советской художественной литературе, как с юмором, так и слегка философски. Тот же самый Булгаков и Зощенко, Леонид Зорин («Покровские ворота»), Юрий Трифонов («Обмен»), «Баллада о детстве» Высоцкого.

Советские коммуналки показаны в фильмах «Осенний марафон» и «Забытая мелодия для флейты», колоритная и забавная ялтинская коммуналка – в картине «Асса».

Одна из пьес, посвященных событиям в московской коммуналке в середине 1920-х годов, была написана Михаилом Афанасьевичем Булгаковым. Девять десятилетий назад он, тогда еще не классик отечественной литературы, начал работу над пьесой «Иван Васильевич», где были советский инженер-изобретатель, управдом и жулик (напоминающий манерами Коровьева из «Мастера и Маргариты»), попавшие вдвоем в прошлое.

Но до этого Булгаков начал писать пьесу-антиутопию «Блаженство», которую собирались поставить в мюзик-холле, а после того, как его начальство отказалось, писатель отнес комедию в Театр сатиры. В булгаковском тексте персонажи из сталинской довоенной столицы попадали в будущее, через триста лет. Но и руководству театра пьеса о грядущем не понравилась, и они захотели прошлое с Иваном Грозным, но так, чтобы было политически верно и смешно. Тогда-то Булгаков и написал «Ивана Васильевича».

Через несколько месяцев в Московском Театре сатиры началась репетиция одноименного спектакля, который и был показан на генеральной репетиции советским вождям. То, что они увидели, пришлось им не по вкусу, и пьесу сняли и не стали печатать.

В «Иване Васильевиче» описана коммунальная квартира. Итак, первое действие.

«Комната Тимофеева, рядом – комната Шпака, запертая на замок. Кроме того, передняя, в которой радиорупор. В комнате Тимофеева беспорядок. Ширмы. Громадных размеров и необычной конструкции аппарат, по-видимому, радиоприемник, над которым работает Т и м о ф е е в. Множество ламп в аппарате, в которых то появляется, то гаснет свет. Волосы у Тимофеева всклоченные, глаза от бессонницы красные».

От изобретателя Тимофеева уходит жена Зинаида, которая ему говорит: «Ну, поцелуй меня. Прощай, Кока. Все-таки как-то грустно… Ведь мы прожили с тобой целых одиннадцать месяцев!.. Поражаюсь, решительно поражаюсь!

Но ты пока не выписывай меня все-таки. Мало ли что может случиться. Впрочем, ты такой подлости никогда не сделаешь. (Выходит в переднюю, закрывает за собой парадную дверь.)»

И тут в квартире появляется жулик Жорж Милославский: «Весь мир на службе, а этот. д.ма. Патефон починяет. (У дверей Шпака читает надпись.) Шпак Антон Семенович. Ну что же, зайдем к Шпаку… Какой замок комичный. Мне что-то давно такой не попадался. Ах нет, у вдовы на Мясницкой такой был. Его надо брать шестым номером. (Вынимает отмычки.) Наверно, сидит в учреждении и думает: ах, какой чудный замок я повесил на свою дверь! Но на самом деле замок служит только для одной цели: показать, что хозяина дома нет… (Открывает замок, входит в комнату Шпака, закрывает за собой дверь так, что замок остается на месте.) Э, какая прекрасная обстановка!.. Это я удачно зашел… Э, да у него и телефон отдельный.

Большое удобство! И какой аккуратный, даже свой служебный номер записал. А раз записал, первым долгом нужно ему позвонить, чтобы не было никаких недоразумений». Таким образом, в этой коммунальной квартире, оказывается, проживает небедный гражданин и вовсе не простой рабочий.

А далее следует беседа Тимофеева с управдомом Буншей-Корецким:

«Тимофеев. Я вижу, Иван Васильевич. Удивляюсь я вам, Иван Васильевич! В ваши годы вам бы дома сидеть, внуков нянчить, а вы целый день бродите по дому с засаленной книгой… Я занят, Иван Васильевич, простите.

Бунша. Это домовая книга. У меня нет внуков. И если я перестану ходить, то произойдет ужас.

Тимофеев. Государство рухнет?

Бунша. Рухнет, если за квартиру не будут платить. У нас в доме думают, что можно не платить, а на самом деле нельзя. Вообще наш дом удивительный. Я по двору прохожу и содрогаюсь. Все окна раскрыты, все на подоконниках лежат и рассказывают такую ерунду, которую рассказывать неудобно».

В 1970-е начались сьемки по нескольким произведениям Булгакова и в том числе – фильма «Иван Васильевич меняет профессию» режиссера Леонида Гайдая по мотивам пьесы Булгакова. В зарубежном прокате в 1970-е годы шел фильм «Иван Грозный: Назад в будущее». Да, тот самый «Иван Васильевич меняет профессию».

В фильме действие происходит уже в позднем СССР со всеми его узнаваемыми атрибутами и Москвой начала 1970-х годов, и коммуналки уже в советском кино были неактуальны. Изобретатель живет в квартире тринадцатиэтажного дома по Новокузнецкой улице. А вот царь Иван Васильевич, выйдя там же на балкон, при виде гостиницы «Украина», проспекта Калинина (Нового Арбата) и Кутузовского проспекта произносит знаменитое «Лепота-а-а!». До сих пор продолжаются споры, как же царь смог отт. д. все это увидеть.

Зато в народе остались фразы:

«Царские шмотки! Одевайся – царем будешь».

«Попрошу очистить царский кабинет».

«Здравствуйте, царь, очень приятно. Царь, очень приятно. Царь».

«Да, хоромы-то тесные».

«Оставь меня, старушка, я в печали…»

Пьеса Булгакова стала полузабытой историей о коммуналках, в которых нашлось место Шпакам – небедным жильцам-непролетариям – и жуликам, от которых часто спасали не примитивные дверные замки, а то, что в больших коммуналках всегда кто-то из соседей был дома и поэтому обчистить чужую комнату посторонним было непросто.

Написанная сто лет назад, повесть до сих пор с увлечением читается и обсуждается. Профессор Преображенский превращает в ходе эксперимента уличного пса в человека – хама и маргинала, оказавшегося вполне способным вписаться в послереволюционное общество. Но одна из главных тем «Собачьего сердца» – проблема «уплотнения», актуальная в стране уже с 1918 и в следующие годы. Профессор Преображенский пока еще живет в своей большой квартире по прежним порядкам, как будто не было Октябрьской революции и для него ничего в мире не изменилось. Пока. Потому что он нужен – как врач – представителям советской элиты. Какие именно медицинские услуги он оказывает, это отдельный вопрос…

Булгаков детально описывает, как происходила попытка уплотнения и превращения квартиры профессора Преображенского в коммунальную. К нему заявляется местное начальство. «– Мы, управление дома, – с ненавистью заговорил Швондер, – пришли к вам после общего собрания жильцов дома, на котором стоял вопрос об уплотнении квартир дома…» Профессор звонит одному из своих важных пациентов, который приказывает Швондеру прекратить и убираться прочь. Казалось бы, профессор Преображенский отстоял свою квартиру. Но наверняка – это лишь временно, пока не появились новые советские ст. д.нты, а потом – врачи, которым и предстоит стать не только настоящими мастерами медицины, но и советскими людьми, за заслуги удостоенными орденов и отдельных замечательных квартир в сталинках.

А у профессора Преображенского, лишенного покровительства советской элиты, отберут сначала ту самую «окончательную бумажку»… Рано или поздно большинство квартир «профессоров Преображенских» становилось коммунальными, и в них заселялись Швондеры. И для Шариковых коммуналки – это удобное и родное место. А люди наподобие Преображенского станут типажами забавных старичков-профессоров в советских кинофильмах.

В самом знаменитом произведении Михаила Булгакова тема коммуналок присутствует постоянно. Именно в коммуналке, хотя и привилегированной, всего на две семьи (изначально оба персонажа были женаты), обитают Лиходеев, который будет выброшен в Ялту после появления в жилище Воланда, и Берлиоз, которому в самом начале романа отрезал голову трамвай. А потом в той самой квартире окончательно воцаряется Воланд со свитой. Он будет рассуждать о «квартирном вопросе», который испортил москвичей. А один из его приближенных – Коровьев-Фагот – станет рассказывать Маргарите во время бала об удивительных махинациях на рынке национализированной вроде бы недвижимости: «Так, например, один горожанин, как мне рассказывали, получив трехкомнатную квартиру на Земляном Валу, без всякого пятого измерения и прочих вещей, от которых ум заходит за разум, мгновенно превратил ее в четырехкомнатную, разделив одну из комнат пополам перегородкой. Засим эту он обменял на две отдельных квартиры в разных районах Москвы – одну в три и другую в две комнаты. Согласитесь, что их стало пять. Трехкомнатную он обменял на две отдельных по две комнаты и стал обладателем, как вы сами видите, шести комнат, правда рассеянных в полном беспорядке по всей Москве. Он уже собирался произвести последний и самый блистательный вольт, поместив в газете объявление, что меняет шесть комнат в разных районах Москвы на одну пятикомнатную квартиру на Земляном Валу, как его деятельность, по не зависящим от него причинам, прекратилась».

О главной героине автор говорит, что она никогда не знала «ужасов житья в совместной квартире», и как бы даже непонятно, почему она несчастна при таком благополучном существовании… И во время своего полета над Москвой Маргарита, заглянув в одно из окон, оказывается свидетельницей скандала на коммунальной кухне.

Наглядным примером, как жили в сталинские времена представители разных социальных слоев советского общества, может служить история одного из московских домов, вошедших в историю как «Дом Булгакова» или «Булгаковский дом». Именно в этом (вовсе не рассчитанном на новую элиту) доме происходили разнообразные события (характерные для сталинской эпохи), отчасти отраженные в прославленном романе «Мастер и Маргарита» и вызывающие ассоциации с ним и его автором, который здесь жил. С домом связано множество известных имен и интересных событий. Так, в 1920-е годы здесь в мастерской видного художника-конструктивиста Георгия Якулова собирались живописцы, театральные деятели и литераторы. Происходили в доме и другие события, заставляющие вспомнить легендарный роман Булгакова. История несчастного управдома Никанора Ивановича Босого из романа «Мастер и Маргарита», у которого при обыске по доносу Коровьева обнаружили валюту в вентиляции, вероятно, как это часто бывает у Булгакова, вдохновлена реальными событиями.

В 1925 году арестовали и судили председателя правления жилищного товарищества дома № 10 по Большой Садовой, тридцатилетнего Николая Зотиковича Раева, члена партии, служащего, заведующего складом Госбанка. В 1924 году он жил в квартире № 33 с женой Пелагеей Ивановной Раевой – тезкой супруги Никанора Ивановича в романе… В апреле 1924 года Николай Зотикович Раев был избран председателем правления. Секретарем стал 19-летний Александр Павлович Хрынин из квартиры № 29. Но уже в следующем году Раев был смещен с должности в результате скандала и последовавшего за ним уголовного дела. Председателя пытались уличить в растрате. Ревизионная комиссия нашла несоответствия в расходовании собранных денег на сироту Шукаева из квартиры № 3, на гонорар артистам, выступавшим на «комсомольской пасхе» в клубе, на похороны жителя дома Кузнецова, на установку радио для клуба и прокат пианино, а также на приобретение собрания сочинений Ленина.

Одной из самых известных коммуналок в советской литературе стала, конечно, «Воронья слободка» из романа Ильи Ильфа и Евгения Петрова. Это обиталище было переполнено колоритными обитателями из категории «не дай Бог таких соседей» и регулярно сотрясалось скандалами и склоками. «Продолжительная совместная жизнь закалила этих людей, и они не знали страха. Квартирное равновесие поддерживалось блоками между отдельными жильцами. Иногда обитатели „Вороньей слободки“ объединялись все вместе против какого-либо одного квартиранта, и плохо приходилось такому квартиранту…» Ильф и Петров пишут о квартире номер три, но не уточняют, были ли в доме еще квартиры или власти Черноморска каждое строение пронумеровали как квартиру.

В «Вороньей слободке» довелось жить и летчику-герою, то есть одной из знаковых фигур довоенного СССР. И новость о крушении его самолета в Арктике вызывает у соседей вовсе не сочувствие, а нездоровый интерес к жилплощади храброго авиатора.

«– Что ж, – сказал Митрич, поправляя золотые очки, когда кухня наполнилась жильцами, – раз товарищ исчез, надо делить. Я, например, давно имею право на дополнительную площадь.

– Почему ж мужчине площадь? – возразила коечница Дуня. – Надо женщине. У меня, может, другого такого случая в жизни не будет, чтоб мужчина вдруг пропал».

В «Золотом теленке» авторы неоднократно подчеркивают контраст между большим миром, где творятся великие дела и происходят грандиозные события, и малым с его мелкими интересами. Вот и в истории с летчиком это показано. Пока в большом мире ищут Севрюгова, а потом снаряжают помощь («Семь ледоколов вышли на помощь Севрюгову и обнаруженной им экспедиции»), в «Вороньей слободке» ломают. д.ерь его комнаты.

«В тот великий день, когда ледоколы достигли, наконец, палатки Севрюгова, гражданин Гигиенишвили взломал замок на севрюговской двери и выбросил в коридор все имущество героя, в том числе висевший на стене красный пропеллер. В комнату вселилась Дуня, немедленно впустившая к себе за плату шестерых коечников. На завоеванной площади всю ночь длился пир. Никита Пряхин играл на гармонии, и камергер Митрич плясал „русскую“ с пьяной тетей Пашей».

Летчику повезло – он был теперь очень известным человеком и мог рассчитывать на быстрое решение возникшей проблемы, а потом и на новую квартиру.

«На этот раз „Воронью слободку“ основательно прищемили. Комнату вернули (Севрюгов вскоре переехал в новый дом), а бравый Гигиенишвили за самоуправство просидел в тюрьме четыре месяца и вернулся отт. д. злой, как черт».

Потом всё в той же квартире разыгрывается описанная с блестящим сарказмом личная драма Васисуалия Лоханкина – кстати, жена от него уходит к инженеру, живущему тоже в коммуналке. А дальше Лоханкин начинает искать квартиранта, поскольку рассчитывать на зарплату жены не приходится. Тут появляется великий комбинатор товарищ Бендер и его «антилоповцы», и эта компания без проблем вписывается в реальность «Вороньей слободки», не испытывая даже тени страха перед старожилами.

«Паниковский и Балаганов отлично ужились в „Вороньей слободке“, и их голоса уверенно звучали в общем квартирном хоре. Паниковского успели даже обвинить в том, что он по ночам отливает керосин из чужих примусов, Митрич не преминул сделать Остапу какое-то въедливое замечание, на что великий комбинатор молча толкнул его в грудь».

А потом дружный гадюшник соседей сжигает «Воронью слободку», польстившись на страховые выплаты…

В коммуналке живет и герой фильма «Место встречи изменить нельзя» вчерашний фронтовик, а ныне борец с преступностью Володя Шарапов. Жизнь квартиры в фильме показана близко к тексту романа «Эра милосердия», по которому он снят. Но здесь совсем другая обстановка, ничего похожего на «Воронью слободку» и прочие несимпатичные места проживания.

«На кухне огромной коммунальной квартиры оказался только один человек – Михаил Михайлович Бомзе. Он сидел на колченогом табурете у своего стола – а на кухне их было девять – и ел вареную картошку с луком… Он взглянул на меня так же рассеянно-задумчиво, как смотрел на лук, и предложил:

– Володя, если хотите, я угощу вас луком – в нем есть витамины, фитонциды, острота и общественный вызов, то есть все, чего нет в моей жизни…

– В нем полно горечи, Михал Михалыч, – сказал я, усаживаясь напротив. – Так что давайте я лучше угощу вас омлетом из яичного порошка!

– Спасибо, друг мой, вам надо самому много есть – вы еще мальчик, у вас всегда должно быть чувство голода».

Вот такая взаимная забота, ничего похожего на разборки и склоки. Притом что квартира и правда велика, должна быть густонаселенной – если там на кухне девять столов, но героям никто не мешает вкушать пищу.

«Я бросил на сковороду комок белого свиного лярда, разболтал в чашке яичный порошок – желтая жижа с бульканьем и шипением разлилась на черном чугуне, – потом принес из комнаты буханку черного хлеба и сохранившиеся шесть кусков сахару, а у Бомзе был чай на заварку. Так что завтрак у нас получился замечательный».

Появляется многодетная соседка Шурка со всеми своими мальчишками, но шум и суета, которую на кухне устраивают. д.ти, никого не раздражают. Впору поверить, что «эра милосердия», о которой потом будет рассуждать Бомзе, уже наступила, хотя бы в пределах этой коммуналки. Даже притом что Шуркин муж – пьяница и дебошир. Но его «сольное выступление» несколькими днями позже будет резко остановлено, к тому времени в квартире на правах постоянного гостя Володи появится суровый капитан Жеглов. Он-то и угомонит безобразника, с ходу пообещав ему большие неприятности, если тот еще раз попробует хоть пикнуть.

А когда у Шурки в трамвае украдут продовольственные карточки, Жеглов не задумываясь отдаст ей и свои, и карточки Шарапова, и еще какие-то продукты, которые нашлись: «Корми ребят, нам еще солдаты понадобятся. Эра Милосердия, она ведь не скоро наступит…». И старик Бомзе принесет злосчастной матери свою сетку с картошкой.

Всех прочих соседей Шарапова ни читатели, ни зрители так и не увидят. Они только упоминаются в рассказе о покойной жене Михал Михалыча и его сыне, погибшем под Москвой в сорок первом. Ст. д.нт консерватории, с каждой стипендии покупал матери цветы. «В нашей квартире никто никому никогда не дарил цветов, и эти букетики пробуждали к юноше чувство одновременно жалостливое и почтительное, ибо при всей очевидной нелепости траты денег на цветы, когда их за городом можно нарвать сколько угодно, соседи ощущали именно в этих цветочках нечто возвышенное и трогательное». Мать не переживет известия о гибели сына, и на ее похоронах соседи будут все время вспоминать о тех цветах…

Михаил Анчаров – бард, писатель (в том числе замечательных фантастических произведений) и сценарист. Он написал пьесу, которая вошла в антологию «День за днем».

По сценарию Анчарова был снят телеспектакль «День за днем» из двух частей (по 9 и 8 глав соответственно), вышедший в 1971 году и ставший первым советским телевизионным сериалом.

Действие этой телеповести (в которой снялись 144 артиста) разворачивается в Москве в начале 1970-х годов. В большой коммунальной квартире на Благуше живут разные семьи (полтора десятка главных персонажей), члены которых помогают. д.уг другу и становятся почти что родственниками. Но вот ветхий старый дом, в котором они обитают, идет под снос, и теперь жильцам предстоит получить отдельные квартиры и разъехаться, расставшись со ставшими им близкими соседями. Да, в новых многоэтажках такого уже не было…

В телесериале впервые прозвучали песни, ставшие популярными: «Песня о России» в исполнении начинающей певицы Валентины Толкуновой и песня «Стою на полустаночке» в исполнении актрисы Нины Сазоновой.

В 1978 году режиссер Никита Михалков снял фильм «Пять вечеров», в котором снимались Людмила Гурченко, Станислав Любшин, Валентина Теличкина, Александр Адабашьян. Запечатлены коммунальные разборки и жилищные тяготы 1950-х годов.

В 1965 году по одноименной повести Алексея Толстого режиссером Виктором Ивченко был снят фильм «Гадюка», в котором снимались Нинель Мышкова, Борис Зайденберг, Александр Мовчан, Сергей Ляхницкий.

В 1982 году режиссер Михаил Козаков снял один из главных и лиричных фильмов о коммуналках и жизни советской интеллигенции в них – «Покровские ворота».

В картине снимались Олег Меньшиков, Леонид Броневой, Инна Ульянова, Виктор Борцов, Анатолий Равикович.

Режиссер Алексей Герман снял в 1998 году фильм «Хрусталев, машину!» с трагическими коммунальными эпизодами сталинской эпохи. В фильме снялись: Юрий Цурило, Нина Русланова, Юри Ярвет – младший, Александр Баширов, Генриетта Яновская.

В 1957 году на экраны вышел художественный фильм «Дом, в котором я живу», снятый Львом Кулиджановым и Яковом Сегелем, где рассказывалось о судьбах людей, живших в коммунальной квартире до лета 1941 года. В той коммунальной квартире живет. д.е семьи, но при этом нет ванной комнаты, поэтому приходится умываться на кухне, а мыться – идти в баню.

Первой и единственной опереттой в творчестве Дмитрия Шостаковича была написанная в 1958 году «Москва, Черемушки». В этой музыкальной комедии рассказывалось о том, как влюбленные впервые переезжают из коммуналки, где нет условий для семьи, в отдельную квартиру. Среди переселенцев в другие квартиры – разнообразие типов советских граждан, не всегда привлекательных.

Снятый в 1999 году французским режиссером Режисом Варнье «Восток – Запад» показывает, как люди меняются в сталинских коммуналках. В фильме снимались Олег Меньшиков, Сандрин Боннэр, Сергей Бодров – младший, Татьяна Догилева, Катрин Денёв, Богдан Ступка.

Среди романов, где описаны коммуналки, можно упомянуть книгу Елены Чижовой «Время женщин», в которой рассказывается о судьбах женщин и девочки, живших в коммуналке в непростое время. Книга была удостоена премии Русского Букера в 2009 году. В романе Ирины Грековой «Вдовий пароход» описана жизнь пятерых женщин, проживающих в одной коммунальной квартире в 1930–1940-е годы. Одинокие героини называют свою коммуналку «вдовьим пароходом»…

В 2008 году на экраны вышел фильм «Стиляги», снятый режиссером Валерием т. д.ровским. Главный герой – простой советский парень, обитающий в середине 1950-х годов в коммуналке.

Елена Попова, журналист, специально для этой книги:

– Мои родители начинали семейную жизнь с коммуналки. 25-летний папа привел 20-летнюю маму в 16-метровую комнату, где были кровать, стол, два стула, две вилки, две ложки.

Таких квартир с общим коридором на этаже в двухподъездном 4-этажном доме было 5 – четыре комнаты на одной стороне коридора, две комнаты, кухня, душ, туалет – на другой.

Папа приглядел это жилье для семьи, приходя в гости к коллеге по работе. Когда тот подал заявление об уходе, он пошел к начальнику и попросил освобождающуюся жилплощадь, заявив, что женится и ему нужна комната побольше.

Получить жилье не означало въехать в отдельную квартиру. Скорее получить угол, где вы могли жить за закрытой дверью, а места общего пользования делить с другими такими же советскими людьми.

Обеспечением жильем занимались предприятия, поэтому в каждом ведомстве была своя очередь на жилье. Оно так и называлось «ведомственное»: пока работаешь – живешь в нем, уволился – освобождаешь жилплощадь. Так как папа был бригадиром и на хорошем счету, начальник подписал ему ордер на комнату.

Жилье в таких домах давали холостым рабочим или молодым семьям для ожидания очереди на квартиру. За шумные веселые компании, собирающиеся на общих кухнях, их прозвали «хе-хе».

В дом был проведен газ и холодная вода. На кухне были две газовые 4-комфорочные плиты, кран с раковиной для мытья посуды. Стирали на кухне в тазах, предварительно нагрев воду в ведре на газовой плите. Сушили белье на веревках, натягивая их на кухне.

Чтобы помыться в душе, грели воду в ведре, несли в душевую, разбавляли воду в тазу и поливали себя из ковша. По выходным ходили в городскую баню.

Мои родители чувствовали себя зажиточно, имея 16 квадратных метров в конце коридора рядом с общим шкафом, где одна полка для кастрюль принадлежала им. В комнате была своя раковина и маленький балкончик, где хранили продукты до покупки холодильника и сушили чистое белье. В комнате стояли платяной шкаф, кровать и детская кроватка. Когда в поисках работы к ним приехала мамина сестра с мужем и полуторалетним сыном, им стелили на полу, а потом приобрели диван.

По воспоминаниям мамы, самое сложное для нее было переносить запах еды. Она ходила беременной моей сестрой и ее мутило от запаха камбалы, которую постоянно жарили на общей кухне, потому что это была самая дешевая рыба. Жизнь в «хе-хе», как и во всех коммуналках, была у всех на виду – все знали, кто в запое, кто лечит ребенка, у кого командировка и по какому поводу пекут пироги.

Мои родители прожили в этой квартире два года и первыми из соседей уехали в освободившуюся 1-комнатную ведомственную квартиру. Встречая на улице бывших соседей по «хе-хе», они обнимались, как родственники, и обменивались новостями о жильцах, как прежде.

С коммуналками связано множество житейских историй, анекдотов и вымышленных сюжетов, советских бытовых ужастиков, наглядно демонстрирующих склоки и затяжные войны с соседями. От вполне реальных эпизодов, когда соседи вставали ни свет ни заря только с одной целью – насыпать соли в чужую стоящую на кухне кастрюлю со свежесваренным компотом, до руки из супа. В этом раннем советском хоррор-сюжете рассказывалось (с вариациями) о мальчике, который решил поздно ночью стащить и съесть мясо из соседского борща, стоящего на коммунальной кухне. Только мальчик в темноте, чтобы не привлекать внимания соседей, успел вытащить на ощупь первый кусок мяса, как из той кастрюли высунулась рука, которая схватила его за шиворот и затащила в кастрюлю. Рано утром на той коммунальной кухне нашли лишь валявшуюся на полу одинокую детскую сандалию. А та кастрюля из небольшой стала огромной, увеличившись раза в 3–4. Больше никаких следов мальчика даже бдительная милиция не нашла. Зато в кастрюле оказалось очень много мяса.

Встречались и сюжеты, в которых описывалось, как из вроде бы обычных куриных яиц у недобрых странных соседей вылуплялись ядовитые змеи, которые пытались пролезть в другие комнаты и туалет, чтобы укусить детей и взрослых. Другой зловещей коммунальной историей было бесследное исчезновение мальчика в чужой комнате. Странные соседи иногда не закрывали дверь в свою комнату до конца, и любопытный мальчик видел в щель всякие красивые игрушки, большие фигуры солдатиков в непонятной форме, невиданную игрушечную военную технику и многое другое. Мальчик очень хотел все это посмотреть, потрогать, поиграть, но угрюмые соседи с ним даже не здоровались и не приглашали к себе в гости. Их было двое – муж и жена, и никаких детей. Зачем им тогда игрушки? И когда однажды соседи ушли днем из квартиры и не закрыли дверь в свою комнату, то мальчик решился и без спросу зашел на чужую территорию. Дверь за ним захлопнулась. Он исчез. Верхняя одежда и валенки – на дворе была холодная зима – остались дома. Тщетно пытались родные и милиция найти мальчика. Когда один из его друзей рассказал, как тот поведал, что именно видел в соседской комнате и что хотел там побывать, то зашли с милиционером в ту комнату. Она была совершенно пустой, а странные соседи бесследно исчезли.

В другой истории говорилось, что из комнаты коммунальной квартиры старого дома, расположенной на первом этаже на окраине провинциального города, вел подземный ход в овраг (а может – дальше), где прятался прибывший из-за границы враг народа, агент иностранных разведок. С одной стороны, это напоминает судебные процессы 1930-х годов, в некоторых из которых упоминалось как раз рытье подземных ходов на чужую территорию. С другой стороны – историю холста, который висел в каморке Папы Карло в «Золотом ключике» и вел персонажей-тружеников к новой счастливой жизни.

Были и истории, в которых бдительные мальчики выслеживали таинственных пришельцев из чужой коммунальной квартиры. Сначала это были шпионы, диверсанты и вредители, потом просто странные пришельцы. Позже появились истории и об обитавших в коммуналках инопланетянах – дескать, не все инопланетяне могли сразу на Земле хорошо устроиться. А может, инопланетянам было удобнее скрываться в коммуналках от земных властей – мало ли какие странности в коммуналках происходят и на что откровенно странное только ни жалуются напрасно соседи…

После окончания Великой Отечественной войны в столице и других городах возникла нехватка жилья и снова началось переоборудование прежде нежилых помещений в коммуналки. Представители крупных московских заводов («Богатырь», «Буревестник» и др.) призывали молодых жителей сел устроиться к ним на работу, первоначально заселяя в общежития и обещая потом, в случае появления семьи и ударного труда, комнаты в коммуналках. К тому же в столицу вернулись демобилизованные воины, которых теперь нужно было снова обеспечить жилплощадью. Многие дома с коммуналками нуждались в ремонте, так как старые жилища приходили в негодность.

В коммуналках были не только склоки, но и дружеское отношение к гостям, которых часто оставляли в своей тесноте ночевать, и даже романтические устремления в светлое советское будущее. На майские праздники украшали дома, на субботниках убирались во дворах. Устраивались самодеятельные концерты, помогали при переездах и похоронах. Особенное ярко коммунальное братство проявилось в первые годы Великой Отечественной войны в Москве и Ленинграде, когда вместе дежурили на крыше, следили за воздушной обстановкой, таскали на чердаки песок. Для борьбы с фашистскими зажигательными бомбами, чтобы не было пожаров, использовались бочки с водой и ящики с песком.

В коммуналках, как позже и в малометражных квартирах, держали осенью и зимой часть продуктов подвешенными за окнами (так подвешивали купленную замороженную курицу и колбасу, и часто пронырливые мальчишки с помощью раздвижных лестниц их снимали), а позже использовали «шкаф холодный встроенный» – кухонное приспособление взамен заоконных «холодильников».

В первоначальных проектах знаменитых сталинских высоток, наглядных символах воплощенной советской мечты, тоже были предусмотрены коммунальные квартиры. А в гостинице «Украина» новый советский вождь Хрущев повелел переоборудовать боковые флигели под обычные квартиры, которые достались творческой и спортивной элите. Но среди этих квартир были и коммуналки.

К моменту массового появления хрущевок в СССР уже появилось два новых поколения советских людей, большинство которых в городах жили в бараках и коммуналках. А среди сталинских коммуналок были огромные, с общими площадями более 200 квадратных метров и 30 комнатами! В них обитало несколько десятков человек, и на больших кухнях сразу готовили и мыли посуду.

Эти коммуналки возникли еще в дореволюционных домах – как прежних особняках (причем особо неудобными для новых жильцов были прежние приличные апартаменты, поскольку комнаты в них располагались анфиладами и после «уплотнения» стали проходными), так и в бывших «меблирашках» с коридорной системой – заранее задуманной еще прежними владельцами, которые скудно и жадно выделяли беднякам жилые площади за их же небольшие деньги. Эти коммуналки были итогом раннего «жилищного передела».

Те коммуналки, которые были устроены в сталинское время, были скромнее как по объемам, так и по остаткам интерьеров – все лучшее из прежних строений было уже поделено и заселено.

Само слово «хрущевка» возникло не в конце 1950-х годов, а позже. Да и сама критика, злословие по поводу простого массового жилья возникли позже, уже после падения Хрущева. В первые годы возведения хрущевок переселенцами из бараков и коммуналок владела истинная радость обретения отдельного жилья.

«Дома по типовым проектам для своеобразного обезличенного потребителя в странах Запада появились еще во второй половине XIX века и достаточно активно продолжали строиться в 1920–1930-х годах. Потребность в дешевом жилье обострилась после Второй мировой войны в Германии, Великобритании, Франции и других странах Европы. Для ускоренного возведения пригодных для жизни, но недорогих зданий требовались материалы, альтернативные кирпичу, легкие и дешевые одновременно. Так появились крупные блоки, каркасные конструкции с облегченными заполнителями. Но не только нечто физически осязаемое, из чего можно и нужно создавать массовое экономичное жилье, интересовало новое поколение зодчих. Архитекторы и проектировщики формировали специфические каноны обитания обычного человека в условиях особого жилого пространства. Оно должно было обладать „открытостью“, что отвечало новым представлениям о мировом локусе как „большом доме“ всего человечества. Одновременно в систему архитектурно-строительного формотворчества входило понятие „среды“ и ее границ» (Наталия Лебина. Хрущевка. Советское и несоветское в пространстве повседневности).

В большинстве коммуналок семьи ютились в единственной комнате, которая была и домашним очагом, где по мере возможностей пытались создать уют. Но именно находившиеся в комнатах предметы определяли настоящий, а не приукрашенный статус владельцев, не их претензии на достаток и тем более – так называемую элитарность.

Так в некоторых коммунальных квартирах бережно хранились разные вещи царского времени, когда оказавшиеся в стесненных жилищных условиях «бывшие» пытались сохранить память о былом, в том числе – своем и семейном. Такие предметы обычно не выставляли в общее пространство квартиры из-за боязни как символического или натурального «осквернения», так и доносов с обвинениями в стремлении реставрировать прежний эксплуататорский строй.

Но уже в это время многим советским гражданам хотелось перебраться в отдельные квартиры. Прежнее покомнатное распределение, когда одна комната доставалась одной семье, а остальные комнаты – другим семьям простых людей, с появлением хрущевок стало постепенно уходить в прошлое. Переезд из бараков и коммуналок в отдельные квартиры, даже крошечные, воспринимали как настоящее счастье.

Одним из объяснений этого было то, что в прошлое канули как туалеты во дворе, так и очереди ожидания – как в туалет, так и в ванные в коммунальных квартирах, с настойчиво подгоняющим стуком в дверь и криками: «Чего там заснул(а)?». Теперь можно было мыться и просто полежать, посидеть в своей ванне. В своих дневниковых записях прежде живший в коммуналке известный актер Валерий Золотухин так пишет о ванной в своей квартире: «А уж какое блаженство, когда свое, и хоть спи в ванне, никто не имеет права тебя беспокоить». Так в советских городах появлялись новые бытовые привычки и традиции. Затем в городских дворах перестали вывешивать на веревках сушиться белье, в том числе – нижнее. Процесс сушки стал постепенно перемещаться на балконы отдельных квартир.

«Достойным дополнением картины быта в новом жилом пространстве является и советская живопись, прежде всего, картины Юрия Пименова. Особую ценность для визуализации специфики жизни в новом жилом пространстве представляют следующие полотна художника: „Район завтрашнего дня“ (1957), „Франтихи“ (1958), „Свадьба на завтрашней улице“ (1962), „Первые модницы нового квартала“ (1961–1963), „Движущиеся границы города“ (1963–1964), „Утро в городе“ (1964), „Лирическое новоселье“ (1965), „Тропинка к автобусам“ (1966), „Перед танцами“ (1966).»

(Наталия Лебина. Хрущевка. Советское и несоветское в пространстве повседневности)

Ближе к концу советской эпохи, после начала массового строительства многоквартирных домов, особенно высотных и вместительных «брежневок», контингент в коммуналках стал меняться, часто в худшую сторону. Время, когда в таких условиях жили не только рабочие, но герои-полярники, ученые, государственные служащие не самого низкого ранга, уходило. Люди, имевшие приличную работу и статус, разъезжались по отдельным квартирам. Рабочие – часто в первую очередь, большие промышленные предприятия могли себе позволить вести серьезное жилищное строительство.

Оставались в коммуналках те, кому даже советская власть не спешила дать квартиру, впрочем, их самих грязные полы, протекающие трубы и прочие бытовые неурядицы мало волновали. Исключения по-прежнему были – жители некоторых коммуналок в центре Москвы и Ленинграда поддерживали свое жилье в приличном виде и не стремились отравить жизнь ближним. Но эти исключения лишь подтверждали преобладающую тенденцию.

Классических коммуналок становилось меньше, хотя и в наши дни они еще не исчезли. Но зато отдельные квартиры часто превращались в то, что специалисты по недвижимости называют «родственными коммуналками». Родители и выросшие дети оставались жить под одной крышей, потому что молодому специалисту получить квартиру или «купить кооператив» было чрезвычайно трудно, если речь не шла о так называемых мажорах, то есть отпрысках влиятельных людей или деятелей теневой экономики. Был шанс получить хотя бы служебное жилье, уехав работать в другой регион, но это означало потерять столичную прописку.

И у нового поколения советских людей с личной жизнью могли возникнуть те же трудности, что у предшествующих. Вроде бы не чужие люди отравляли друг другу существование столь же успешно, как и спрессованные в довоенных коммуналках городские пролетарии, вчерашние крестьяне, интеллигенты и «бывшие».

Иногда родственные коммуналки становились почти неотличимы от обычных. Особенно ярко это могло выглядеть в квартирах, которые выделялись многодетным семьям.

По воспоминаниям школьного друга Виктора Дмитрия Белова, Цой жил «на втором этаже, в невзрачной коммуналке, там и сейчас под окошками остановка 63-го и 13-го автобусов». На самом деле в квартире жили многочисленные родственники и поэтому для непосвященных она производила впечатление коммуналки. Такие жилища были многокомнатными, но чаще всего с длинными коридорами, куда выходили двери всех этих комнат. То есть та же «система коридорная» с единственным санузлом на всех. И вот уже в наше время в такой квартире могут обитать те самые выросшие дети, а возможно, уже и их размножившиеся потомки. Дружно или не очень, это уже как повезет. Ведь не только от количества комнат, но и от самих людей тоже зависит многое.