— Разведись со мной.

С этими словами я вхожу комнату, где только что стояли экстатичные женские стоны. Наступаю на мягкий ковер просторной спальни своего мужа и смело иду вперед, к смятой постели размера кингсайз.

Смелость напускная. Внутри я умираю, словно в режиме реального времени по венам бежит смертельный яд, отравляя каждую клеточку.

Изголовье из темного дерева совсем недавно поскрипывало в ритм движений сильного тела моего мужа, которым он накрывал другую.

Свет притушен для располагающей к близости атмосферы.

На огромной кровати, застеленной отутюженным белоснежным постельным бельем — двое.

Мой муж и его любовница.

Красивая, фигуристая, длинноногая. И очередная.

Вкус на женщин у него не меняются, они все между собой похожи. Блондинки со светлыми глазами, выдающимися формами, подиумным ростом.

И ничего общего со мной — брюнеткой ростом метр шестьдесят пять, не имеющие.

Из груди вырывается горький смех, который так и норовит превратиться в истерику, что уже клокочет внутри, разрывая горло.

— Вижу, тебе и без меня прекрасно живется, — только бог знает, как у меня хватает сил стоять перед ними.

Спрятанные в карманах пальто руки дрожат, словно я на морозе, хотя в этой комнате тепло.

Даже «жарко», учитывая испарину на лбу новой пассии Артура, и то, как быстро вздымается его накачанные железом грудные мышцы.

Хорошо, что я постучалась, прежде чем войти.

Каким бы подлецом он ни был, и сколько бы боли он ни принес в мою жизнь, сердце при виде него бьется как ненормальное.

Артур Грозовой — моя первая, единственная и неправильная любовь, мой муж, смотрит на меня как на случайно забредшую в хозяйские покои служанку.

— Ну? — нервы у меня далеко не железные, а он все молчит. — Я что, невидимая?

— Котик, а что происходит? — ласково и томно спрашивает его девушка, при этом натягивая на свою твердую тройку одеяло. Не стесняясь меня, она ласнится к голому торсу мужа. — Кто это?

Вскидываю подборок и стараюсь не дышать одним воздухом с ними.

Вопрос своей любовницы, что красными длинными ноготками рисует у него на груди кружева, Артур игнорирует.

— Марьяна, — он расслабленно сидит, откинув затылок на изголовье постели, и смотрит мне прямо в душу. Грозовой умеет смотреть именно так. — Жена моя, — с издевкой произносит он, — какого хрена ты здесь делаешь?

Вот же подлец.

Наглый.

Еще и лощеное лицо свое вскинул так, словно я тут должна перед ним пасть ниц.

— Как что делаю? — не уступаю ему в схватке взглядов. — Ты сам настаивал, чтобы Сара вернулась в Россию и пошла в школу здесь. Вот мы и приехали. Прости, что не вовремя, — ядовитый сарказм сам срывается с губ.

Сара — наша шестилетняя дочь, для которой папа — это супергерой. Она его обожает. Он для нее идол.

А для меня Артур Грозовой — это дьявол, который много лет назад украл у меня душу и сердце. Позже он благополучно об мою душу вытер ноги, и ничего ему за это не было.

— Вон пошла, — его рокочущий голос моментально облетает комнату, а сам он ловко поднимается с кровати, ни капли, не стесняясь своей наготы.

Причем какой наготы. Такого точно не стесняются.

Даже его любовница, с которой несколько мгновений назад придавался утехам и та смотрит на него как кошка на сметану.

Ее не смущает, что перед ней стою я — законная жена. Она завороженным и просящим взглядом смотрит на своего любовника, в котором просто все так.

Широкий разворот мускулистых плеч, выпуклые пластины грудных мышц, пресс как у спортсмена, длинные атлетичные ноги. Даже если бы он не был так баснословно богат, девушки бы все равно на него липли.

Я отворачиваюсь, стискивая веки до белых звёздочек перед глазами, потому что мне дико больно видеть явные следы возбуждения.

Возбуждения на другую — не меня.

— Ты еще здесь? — грозно бросает он, и я подбираюсь, чтобы рявкнуть на него в ответ, как: — Алекса!

Алекса?

Я моргаю. Он что, забыл мое имя?

И только по копошению в белых простынях понимаю, кому на самом деле был адресован приказ.

Покорно и тихо, словно мышка, любовница Артура собирает по кровати и полу лоскутки — свое нижнее белье и прочие атрибуты вроде чулок и пояса.

Понимаю, что это неправильно, но внутри поднимается такая буря ревности, что хочется саму себя отхлестать по щекам.

«Не ревнуй его» — говорю себе.

«Не сравнивай себя с его женщинами!».

— Оденешься за дверью, — вслед бросает ей мой муж, поднимая с матовой прикроватной тумбочки из темного дерева свой смартфон. — Так стоп! Марьяна, — он переводит на меня внимательный взгляд, — где Сара? Она не может видеть Алексу.

Я прыскаю. Сначала совсем тихо, что заставляет Грозового нахмурить свои темные брови.

А потом от смеха я сгибаюсь пополам. Смех истерический, за ним скрывается моя боль и реакция на абсурдные речи моего мужа.

— Марьяна? — он смотрит на меня брезгливо, но все-таки подходит ближе. — Рехнулась?

Прикосновение его горячей ладони к моему подбородку ошпаривает. Я вскидываю голову, и наши глаза встречаются.

Впервые за долгое время мы так близко.

Артур делает глубокой вдох и принимается ощупывать мое лицо взглядом.

— Не трогай меня своими погаными руками! — обхватываю его широкое запястье обеими руками и буквально срываю со своего лица. — И нет, зная то, как Саре не повезло с папашей и его любовью к беспорядочным половым связям, я не привезла ее сюда.

— Умница, Марьяна, — Грозовой усмехается мне прямо в лицо. — Алекса, свободна. Я завтра заеду.

От того, насколько свободно он при мне обещает завтра же навестить свою любовницу на «ее территории», у меня внутри снова начинает клокотать.

Когда дверь закрывается, и в спальне остаемся только мы с мужем, он лениво потягивается, как большой дикий зверь, и во второй раз подходит ко мне вплотную.

— Добро пожаловать на родину, Марьяна. Этому дому как раз нужна хозяйка, — он обводит руками безумно стильную и пропитанную мужской энергией спальню.

Здесь все строго, выдержанно. Дико дорого. Прямо в стиле Грозового.

— Артур, — когда я произношу его имя, его глаза вспыхивают. — Пока ты путался в простынях с… Алексой, наверное, не услышал, о чем я попросила.

— Ты про развод? — он подхватывает мои слова и впивается в лицо хищным взглядом. — Слышал, конечно.

— И? — облизываю пересохшие губы.

Сердце бьется в груди загнанной птицей, которой нужна свобода от любви, которая уже семь лет только и делает, что отравляет.

— Я же сказал: добро пожаловать домой, Марьяна, — звук моего имени из его уст сшибает меня с ног. — Развода не будет.

Сказал как отрезал и молчит, сомкнув губы в твердую линию.

И снова своими черными глазами гуляет по моему лицу без капли стеснения.

Как будто я не застала его прямо в момент секса с другой.

Он так давно и так много делал мне больно, я, что я срослась с этой агонией, и единственное, что держит меня на плаву это наша дочь.

— Тогда я требую раздельного проживания, — это необходимый мне минимум, чтобы не сойти с ума. — Чтобы мы с тобой пересекались как можно реже.

— Нет.

— Но почему? — я задаю риторический вопрос, в ответ на который, Артур криво усмехается.

— Хватит. Строить. Из себя. Жертву.

По словам произносит он и пробегает по черным, словно крыло ворона, волосам рукой.

— Почему не предупредила, что прилетаете? — он впивается в меня взглядом, опасно щуря веки. — Я бы встретил дочь.

— Мелочи, — отмахиваюсь. — Не хотела отрывать тебя от… дел, — бросаю взгляд на не заправленную постель, а у самой скулы сводит от тошнотворного чувства.

— Марьяна, — рявкает он, возвышаясь надо мной.

Широкие плечи быстро вздымаются и опускаются, ноздри трепещут. Он вне себя от злости.

Что ж, Грозовой, добро пожаловать в мою шкуру.

— Что?

— Нам с тобой еще долго, — он выделяет это слово, — жить вместе. Дочь воспитывать, как подобает. Играть в приличную, мать его семью. Так, может, перестанешь уже меня бесить?

— Артур, — я все-таки делаю шаг назад, чтобы не чувствовать жара, исходящего от его обнаженного торса. Хорошо хоть пижамные штаны надел. — Я тебя застала на измене, и я же тебя, извиняюсь, бешу?! — мой голос переходит на отчаянный шепот. — Ты что, совсем…

Я замолкаю, потому что он начинает переть на меня тараном, и мне остается только пятиться.

В какой-то момент я разворачиваюсь и убегаю к двери. Черт бы побрал этот гребаный особняк, где каждая комната размером с однушку!

Это был свадебный подарок Грозового старшего, который, к слову, поколачивал свою жену — мать Артура, и я не знаю, впитал сын с материнским молоком идею о том, что домашнее насилие — это норма, или нет.

Но проверять на своей шкуре точно не собираюсь!

Мне почти удается юркнуть в коридор, но Артур успевает схватить меня за рукав пальто и со всей силы дернуть на себя.

Я лечу на него по инерции, ударяюсь о мужскую каменную грудь словно марионетка, ниточки которой вдруг отпустил кукловод.

— Ай, — на глаза наворачиваются слезы, а нос закладывает, потому что именно им я ударилась в его торс. — Больно…

— Больно? — глумливо переспрашивает он и стискивает меня в своих объятиях. — Привыкай. Или учись быть умнее и не тупить, — прямо мне в лицо говорит Артур. — Я больше всего на свете не выношу бабскую тупость, Марьяна.

От того, как сильно он стискивает мои ребра, говорить тяжело, но я стараюсь:

— За-бавно, — рвано говорю я.

— Забавно? — он резко выдыхает, видимо, не ожидал от меня такой «наглости», как несогласие с его авторитарными условиями.

Но свою хватку слегка ослабляет, видимо, ему все-таки интересно, что там я шепчу сиплым голосом.

— Да, Грозовой. Забавно. Ведь ты говоришь, что не выносишь бабскую тупость, а сам спишь с барышнями, у которых интеллекта хватает только на покупку новых туфелек. И Алекса твоя, бежала из спальни голой задницей, стоило тебе на нее гаркнуть. Пик интеллектуального развития прямо налицо.

Стоит мне договорить, как я понимаю, что зря дала эмоциям выход и проговорилась.

— Откуда ты знаешь, с кем я сплю? — вопрос Грозового заставляет меня стиснуть веки от сожаления.

Проболталась, дура.

Проболталась тому, кому нельзя показывать свои слабости.

Откуда я знаю, Артур? Да так. Птичка на хвосте принесла новости о веренице твоих измен, которые начались, как только ты выдворил меня в другую страну и отгородился от беременной меня Северным Морем.

Сколько слез я пролила, обнимая свой живот. Сколько просила у Сары прощения за то, что расстраиваюсь и рыдаю по ночам в подушку, вместо того, чтобы готовиться к ее появлению на свет.

Я следила за любовницами мужа в соцсетях постоянно — это стало моей рутиной и самой постыдной привычкой.

Как одержимая, я следила за их новыми фотографиями. Локациями. Подарками, которые они с визгом счастья публиковали у себя на страничках.

И на каждом снимке искала «кусочки» мужа.

Вот его ладонь лежит на голой девичьей ноге, пока они в его машине куда-то едут поздно ночью.

Вот она позирует у зеркала в ванной, в которой когда-то мылась и чистила зубы я.

Вот она голая, прикрывается одним только огромным букетом роз. А под снимком высокопарная фраза о бесконечной любви.

Артур никогда не афишировал своих женщин, и сам не светился на их фотках, но я все равно всегда знала, что вот с этой модели он переключился на вон ту.

Спасибо логике и женской интуиции.

Жаль, что они подвели меня сейчас, в самый важный момент стычки с мужем.

— Марьяна, — он встряхивает меня. — Ты что, за мной шпионила из Англии?

— Я не шпионила, — защищаюсь.

— Но? — в его голосе азарт. — Договаривай.

— Любую женщину волнует, с кем ей изменяет муж.

Как бы я ни старалась прозвучать гордо, чтобы не потерять крупицы своего достоинства, мои слова Артура только рассмешили.

— А я тебе не изменял, Марьяна, — обманчиво ласково говорит он, словно ему доставляет удовольствие надо мной издевается. — У нас не тот формат отношений, чтобы ты могла предъявлять на меня права.

— Я не предъявляю на тебя права, — бормочу и обеими руками упираюсь в его грудь, чтобы оттолкнуть его от себя.

Достал.

Довел.

Ненавижу.

Зачем я приехала сюда ночью, одна? Совсем, что ли, мозгов нет?

— Раз следишь за мной, значит ревнуешь, — с отчетливым удовольствием в голосе произносит он. — А раз ревнуешь, значит, предъявляешь на меня права.

— Замолчи…

— Если ты забыла, то я напомню, Марьяна, — он обхватывает мой подбородок горячей ладонью, чтобы я не могла отвернуться от его глаз-омутов. — Мы женаты на бумажке, — пренебрежительно говорит он. — Брак у нас фиктивный, но очень, сука, важный. И я буду спать с тем, с кем захочу, а ты будешь с этим мириться. Мы друг друга поняли?

Какое он все-таки бессердечное чудовище.

— Что же тут непонятного? — говорю убийственно спокойно, а у само́й из уголков глаз текут слезы.

— Вот и умница.

— Руководствуясь твоими словами, я тоже могу спать с кем хочу. Ведь так? — Грозовой весь подбирается и за секунду звереет от ярости, а в этот момент решаю вернуть ему его же слова. — Или ты вдруг решил предъявить на меня права?

Все началось с момента, когда в моей жизни впервые появился мой биологический отец.

Мне было девятнадцать.

Мама никогда о нем не говорила, и я знала только одно: как только она забеременела, он от нее отказался, швырнув в нее несколько купюр на аборт.

Мать у меня гордая. Настоящая русская женщина, которая все взвалила на свои плечи, и не жалуясь растила меня в одиночку.

Мы не шиковали, но и не бедствовали. Жили как все, правда, только на одну мамину зарплату. Мне хотелось ей помочь, поэтому когда я устроилась на первую подработку во время летних каникул, то все накопленные деньги в конце лета отдала ей.

Мама тогда заплакала и вложила тонкую пачку денег обратно в мои руки, сказав, что деньги, заработанные трудом, я должна потратить на себя.

Я много раз думала, но все никак не могла найти ответа на вопрос, почему мой папа ее бросил? Ведь она замечательная, добрая, порядочная.

Что еще может хотеть мужчина?

И только когда Всеволод Молчанов, бизнесмен с громким именем, и по совместительству мой отец, оказался на пороге нашей скромной двушки со старым ремонтом, я поняла в чем дело.

Мужчине его статуса женщина с завода не нужна. Более того, плевал он на ее разбитое сердце и женскую обиду. Такие, как Молчанов добиваются высот именно потому что умеют идти по головам.

Ну или в случае моей мамы — по разбитым сердцам.

— Марьяна, здравствуй, — как только я открыла дверь, высокий, ухоженный, и крепкий мужчина средних лет в дорогом костюме сам впустил себя в нашу квартиру. Я опешила и уже хотела позвать на помощь, как: — Давай я сэкономлю время нам обоим и сразу перейду к делу. Я твой отец.

И тогда я обомлела, причем настолько, что упала попой на обувную полку, с которой посыпались сапоги, кроссовки, домашние тапочки.

— Я вас не знаю. Уходите! — я указала рукой на дверь, но тогда я еще не понимала, что Молчанов не тот, кто принимает указания. Он тот, кто их раздает.

— Посмотри на меня, — он поправил костюм и присел на корточки прямо напротив меня. — Похожи? — спросив это, он улыбнулся… моей улыбкой.

Сердце билось в груди часто-часто, пока я рассматривала черты его лица, убеждаясь, что я точная его копия.

— Похожи, — удовлетворенно и с гордостью в голосе сказал он после того, как сам несколько мгновений рассматривал мои черты. — Хорошо, что я оставил набор для ДНК теста в машине. Он нам не нужен, — Молчанов отрицательно покачал головой и гордо произнес: — Ты — моя кровь.

Меня царапнуло, что он привез с собой тест на отцовство. Моя мать точно не давала ему и шанса усомниться в ее верности.

— Не ваша, — ощетинилась тогда я. — Мамина.

— Люда не дома, да? — когда он произнес имя моей мамы, его лицо поменялось, словно он окунулся в их историю.

— Уходите.

— Марьяна, — он ласково улыбнулся, словно хотел что-то такое мне сказать. — Хорошо, я уйду, но пообещай мне хотя бы одну встречу.

— Зачем? — меня хватило только на шепот.

В голове гремел пульс. Громко-громко. Я не понимала, как моим отцом мог оказаться второй по влиянию человек в нашем городе-миллионнике?

И почему он почти на двадцать лет вычеркнул меня и маму из своей жизни?

— Я хочу искупить свою вину перед тобой в полном объёме, моя девочка.

Зря я тогда не прогнала отца.

Зря купилась на «моя девочка».

Зря поверила, что чудеса случаются, и родители вспоминают ненужных детей, потому что вдруг осознали свою чудовищную ошибку.

Но мне так хотелось испытать отцовскую любовь, что я повелась.

Не послушала свои инстинкты, проигнорировала мать, которая испугалась внезапного появления моего биологического отца. И повелась, как самая обыкновенная, недолюбленная девятнадцатилетняя девчонка.

Тогда-то он и познакомил меня с первым по влиянию бизнесменом в наших краях.

Это был Андрей Грозовой, отец Артура Грозового.

Того самого, что прямо сейчас до треска моих костей держит меня в тисках своих рук.

— Да, Марьяна, — цедит сквозь зубы Артур. Наши лица так близко, что я чувствую его обжигающее дыхание на своих губах. — Я предъявляю на тебя права. И другого мужчины, кроме меня, в твоей жизни не будет. Усекла?

Это он, конечно, замахнулся. Слава богу, контракт у нас не навечно, а на десять лет, если я правильно помню.

Но в этом и загвоздка. Чертову бумагу я подписывала, будучи влюбленной по уши, и тогда я еще не знала, насколько любовь у нас будет невзаимная.

— Получается, я умру старой девой, — горько смеюсь ему прямо в лицо. — Если не считать тех ночей, когда ты ложился со мной в постель, исключительно для того, чтобы я забеременела.

Грозовой мрачнеет, испепеляет меня взглядом.

Но ответить ему на мои слова нечего. Ведь это правда — наша дочь родилась не от любви, а потому что так было «надо».

Вернее, я Артура любила. Тайно, болезненно, сильно. Причем это была любовь с первого взгляда, и я ничего не могла с собой поделать.

Сын Грозового старшего, а тогда моему мужу было двадцать четыре, был тем самым плохим парнем, с мужественной, но беспощадно красивой внешностью.

Стильный, остроумный и сексуальный настолько, что мой неискушенная девичья фантазия вдруг сама начала выдавать картинки, от которых я краснела до кончиков ушей.

Я была наивна и думала, что отец просто познакомил меня со своим приятелем и его сыном.

Оказалось, что это были смотрины невесты. То есть девятнадцатилетней, наивной и неопытной меня.

— Ты на таблетках? — неожиданный вопрос Артура вышибает у меня почву из-под ног.

— В смысле? — дергаюсь, потому что инстинкты вопят о надвигающейся опасности.

— В прямом. Сару я люблю, но пацан бы тоже не помешал.

Твою ж…

Я туго сглатываю, прикидывая уготовленную мне судьбу.

— Договор не подразумевает рождение еще одного ребенка! — блефую, потому что не вчитывалась в ту унизительную бумагу.

Купится ли на это Артур?

— Тогда больше не жалуйся, что умрешь старой девой, если не хочешь оказаться в моей постели.

— Подлец! — повышаю на него голос.

— Возможно, — скалится он самодовольной улыбкой, правда, недолго.

Его кое-что отвлекает.

В спальню входит огромный темно-коричневый лабрадор-ретривер. И он рычит. На меня!

— Джек, спокойно, — тихо, но резко приказывает Артур, и пес успокаивается.

— Отпусти меня, животное, — пытаюсь выпутаться из объятий мужа, но он не отпускает. — Артур, отпусти я сказала!

Сил моих нет больше терпеть этот балаган.

Пес реагирует на мой крик и начинает лаять, подходя все ближе к нам.

— Дура, — бросает мне Грозовой и наконец-то убирает от меня свои руки.

Я пячусь. На шагов десять, не меньше. Мне нужно прийти в себя. Руки дрожат, по лицу снова текут слезы, размазывая тушь.

— Джек, место, — командует Артур, и жестом показывает на дверь, чтобы пес ушел прочь.

Но животное минует его и уверенно идет ко мне.

— Что происходит? — мне страшно. Собака меня не знает, и мало ли что может взбрести псу в голову. — Артур! — зову мужа.

— Не ори и не двигайся, — слишком спокойно говорит он, словно уверен, что его громадный питомец меня не тронет.

Но я все-таки взвизгиваю, когда пес начинает нюхать мои ноги. Мне кажется, что он вот-вот меня цапнет.

— Не ори, твою мать, — Артур слегка поднимает на меня голос и тут случается неожиданное.

Пес Грозового, огромный шоколадный лабрадор, поднимает голову, разворачивается к хозяину и начинает рычать на него.

Словно защищает меня.

— Какого хрена? — Артур делает к нам шаг, а пес начинает рычать еще сильнее. — Джек, сидеть!

И снова мимо. Пес встал на мою сторону. Во всех смыслах.

— Хороший мальчик, — хвалю Джека, глядя в глаза мужу. — Жаль, что с хозяином не повезло.

Чуть повременив с ответом, Артур озвучивает мне свое желание, которое по сути, является смертным приговором для меня.

— Вы с Сарой переезжаете жить сюда, в этот дом. Ее комната готова и ждет ее. А твоя будет вот здесь, — он обрисовывает руками спальню, в которой я застала его с любовницей. — Не смотри на меня так, Марьяна, твое положение не подразумевает отказа. И я рад, что вы с Джеком нашли общий язык. А то он, никого кроме меня, к себе не подпускает. Вопросы?

— Я поеду.

Это совсем не то, что я хочу сказать своему мужу. Но злить его чревато. Между нами не только болезненное прошлое, но и годы поверхностного общения чисто про Сару.

Грозовой возмужал, стал матерее, и что если опаснее он тоже стал?

Проверять это на собственной шкуре я не хочу. Мне и так хватило того, как развернулся этот вечер.

— Куда? — он впивается в меня этим вопросом.

— К дочери, — иду наименее рисковым путем. Не могу же я ему сказать, что хочу как можно быстрее оказаться подальше от него.

— С кем Сара?

— С моей мамой.

— Я так и думал, — кивает он. — Это хорошо. Людмила Викторовна позаботится о внучке. Джек, ко мне, — зовет он лабрадора, что уже успокоился и сидит рядом со мной как защитник.

— Не понимаю, — сердце начинает биться в горле.

На самом деле все я понимаю. Он хочет, чтобы я сегодня осталась здесь. В его доме. После того как до меня здесь свободно располагалась его любовница.

— Что ты не понимаешь?

— Ты сказал, что моя мама позаботится о Саре… — мой голос начинает выдавать волнение.

Я проигрывала в голове миллион возможных сценариев того, как пройдет наша встреча. И ни в одном из них у Артура не было ко мне такого странного интереса.

Я не обманываюсь и понимаю, что дело тут не в симпатии и не в большой и чистой любви.

Но что именно чувствует ко мне Грозовой, я не понимаю. Ненависть? Так я ничего не делала для того, чтобы стать его врагом. Желание полного контроля? Тогда он бы не держал меня за тысячи километров от себя столько лет.

— Ты останешься здесь, со мной, пока моя свекровь заботится о Саре. Уверен, она тоже по ней скучала. Завтра утром мы вместе поедем за дочкой. Хочу, чтобы она увидела родителей вместе. Это важно для ребенка.

Я цепенею.

Пес Грозового тем временем охотно перемещается от меня к своему хозяину.

— То есть, ты готов дать дочери видимость того, что мы семья. Но сам и не хочешь проявить и каплю уважения ко мне? Как это, Артур? Ты меня запутал.

Зря я, наверное, поднимаю такие темы. Но как я могу молчать, когда на кону наша с ним дочь и ее будущее?

— С чего ты решила, что я тебя не уважаю? — погладив пса, он выпрямляется, представая передо мной в своей жесткой мужской красоте.

У меня внутри все заклокотало от его вопроса.

— Потому что с первого дня я не видела от тебя ни одного хорошего поступка, — говорю как есть, на что муж вдруг хмурится, словно мои слова его удивили.

— Ты сказала, что я тебя запутал, Марьяна. Это не так. Ты сама себя путаешь. Я не отношусь к тебе плохо. Я отношусь к тебе честно.

У меня снова наступает ступор. Я часто моргаю, чтобы отогнать слезы, которые нельзя показывать такому, как он.

— Честно? — переносица начинает гореть, а в уголках глаз всё-таки скапливаются предательские слезы.

— Да, честно. Вижу, что тебе это не нравится. Но ты уже взрослая девочка, должна знать, как работают вещи. Я не буду ездить тебе по ушам, чтобы только ты не ревела.

— Я не реву, — выходит зло и обиженно.

— Я не дебил, Марьяна.

Прикусываю губу, чтобы не огрызнуться. Он не дебил, он кое-кто намного хуже.

Если раньше Артур с горем пополам, но иногда проявлял себя как настоящий человек с эмоциями и чувствами, то возраст превратил его в отца.

От него веет холодом за километр. Не представляю, как с ним можно заниматься любовью, когда ему не знакомо само понятие любви. Но судя по его бурной личной жизни, всех все устраивает.

Артур уходит вместе с Джеком. Из коридора доносится звук его голоса, словно он отдает псу какие-то команды.

А я стою ни живая, ни мертвая.

Грозовой прямо сказал, что сегодня я остаюсь здесь.

Проблема в том, что «здесь» — это самое последнее место на земле, где я хочу быть.

И ослушаться его рисковое дело, ведь он потом припомнит.

Хлопает дверь, я выглядываю в окно и вижу, как Артур повел Джека во двор. С губ срывает выдох облегчения.

Не тратя время, я выхожу из спальни и принимаюсь исследовать этаж. Меня волнует одно: найти комнату, в которой я смогу переночевать.

Правда, за первой дверью оказывается кабинет Грозового. Сначала мне даже кажется, что мне это чудится, потому что когда мы женились, у Артура не было никаких дел, для которых ему бы понадобился кабинет.

Напоминаю себе, что прошло много лет. И вполне возможно, он либо перенял часть бизнеса отца, либо создал что-то свое. Почему нет?

В любом случае долго на пороге я не стою, и, поддавшись любопытству, захожу вовнутрь.

Направляюсь к его рабочему столу, чувствуя нарастающее в груди сердцебиение.

В полумраке на отполированной поверхности вижу рамку с фотографией. Подношу к лицу, так чтобы на снимок падал свет из коридора.

Горло тут же обхватывает когтистая лапа агонии, которую я еще никогда не испытывала.

Зачем? Зачем ему именно это фото?

Я забываю о времени, и о том, кто в любой момент может заметить мое присутствие в своем кабинете. Я почти уверена, что мне сюда вход воспрещен.

Ведь кто я в его судьбе? Так, недоразумение.

Наивная дурочка, которую ему подсунул отец, а Грозовой младший, уж не знаю в силу каких причин, не смог остановить нашу свадьбу.

Годы жизни за границей, новая страна, другая культура и воспитание дочери в незнакомой среде — все это, как ни странно, помогало отвлечься. Я огромными усилиями загнала мысли про свой несчастливый брак далеко-далеко. В самый потаенный уголок души.

Чтобы никто не узнал правду о том, как именно на свет появилась моя любимая Сара.

И о том, что я была нежеланной невестой, нелюбимой женой, и в итоге стала изгнанной матерью с младенцем на руках.

Впроголодь я не жила. Деньги у меня были. Но кроме них — больше ничего.

Оказалось, что когда рядом нет мужа, который тебя не любит и открыто это показывает — жить легче. И дышать тоже — легче.

Теперь же, когда я в России, и Артур решил вывести наш фиктивный брак на новый виток, я не понимаю, откуда мне брать силы продолжать.

А продолжать надо.

Через боль. Через ссоры. Через «не могу».

Отец мне так и сказал, что браков по любви не существует, потому что рано или поздно недостаток денег все убивает. А вот когда сходятся такие молодые люди вроде меня и Артура — это другое дело.

Ведь за нами стоят две империи. Два мастодонта бизнеса — Грозовой старший и Молчанов.

И да, мне было сказано засунуть свое мнение в то самое место. А еще не пикать и не показывать характер.

Отец гордо говорил мне, что я еще буду его благодарить.

Интересно, когда настанет этот день? Я до него вообще доживу?

Сердце больно-больно бьется о ребра, не давая толком вдохнуть. А я все не могу отвести взгляда от снимка, о существовании которого я не подозревала.

До меня долетает, как хлопает входная дверь.

Я слышу, как Грозовой медленно поднимается по лестнице. Его твердые шаги отдают в теле ударами.

Твою ж…

Кажется, я его отторгаю на молекулярном уровне.

— Марьяна? — он зовет меня, стоит ему вернуться в спальню, где меня уже нет.

Секунда. Две. Три.

Грозовой отправляется на мои поиски.

— Чем ты здесь занимаешься? — он появляется на пороге, погружая помещение в почти полную темноту.

Своей выдающийся фигурой он заслоняет света из коридора и, скрестив руки на груди, ждет ответа.

Ведь кто я такая, чтобы вторгаться в его личное пространство? Ему даже не нужно произносить этих слов. Я знаю, что это именно то, о чем он думает.

Ответ ему может быть и нужен, а у меня язык к нёбу прилип. Говорить не могу.

Выждав в пару мгновений и качнувшись с носка на пятку, он ныряет вглубь кабинета.

Отворачиваюсь и прижимаю фотографию к груди.

— Не подходи, — пячусь, автоматически заворачивая за огромный, идеально чистый стол.

— Что еще за фокусы? — он следует за мной и тянет руку к снимку. — Крыша поехала совсем?

— Есть такое, — сдуваю прядь волос, что упала на лицо, пока я, спотыкаясь о мебель, пытаюсь ускользнуть от Артура. — Остановись и не приближайся.

— Черта с два ты будешь мне говорить, что делать.

Его взгляд, метающий искры, цепляется за стол, как только он замечает, что что-то не так. Артур быстро понимает, какую фотографию я взяла.

— Поставь на место, — он пальцем тычет туда, где стояла рамка.

— Нафига? — я не подбираю выражений.

— Марьяна, — давит он. — Привычка трогать мои вещи создаст тебе целую кучу проблем. Лучше сразу бросай.

— Нафига тебе фотография меня и Сары? — в горле клокочет подступающая истерика. — И при чем… такая?

Меня начинает колотить, потому что не может, ну не может рамка с таким снимком стоять на рабочем столе моего ненастоящего мужа.

Это сбой.

Гребаный сбой в матрице.

— Сара — моя дочь. Конечно, на моем столе ее снимок.

— Хм, — горло распирает от огромного кома. — То есть, глядя на него, ты не замечаешь, что к фотографии прилагаюсь и я тоже?

Вот что на самом деле меня волнует.

— Замечаю, — зло бросает он. — Я не слепой.

— И?

— Ты родила мне дочь. Мне что тебя нужно было с фотографии вырезать? — он еще и усмехается. — Марьяна, тебе нужно подлечить голову, серьезно.

— Это нелогично, Артур, — мотаю головой. — Нелогично. Ты же меня…

— Что я тебя? — он сокращает расстояние до опасно близкого. — М? По-твоему, я тебя не перевариваю? Недолюбливаю? А может, ненавижу? Говори.

— Мы с тобой не пара. Не муж и жена. И даже не родители в нормальном понимании, — сокрушаюсь я.

— К чему ты ведешь, твою мать?

— Зачем каждый день смотреть на женщину, до которой тебе нет дела?

А еще таскать сюда девок и прямо за стеной их…

— Это первая фотография Сары, — он смотрит мне не в глаза, в прямо в душу. — И этим она особенна. А то, что на снимке ты, — он слегка приподнимает и опускает плечи, — ну что теперь? И еще прекрати скулить на тему того, что я тебя гноблю и ненавижу. Это не так.

— А как?

Он накрывает мои ледяные пальцы своими пылающими и обхватывает ими фотографию, о существовании которой я не подозревала.

Это снимок из больницы Лондона, где я рожала. Артур тогда прилетел, и что удивительно успел на роды, хотя я была безумно, вот просто невероятно против.

Он держал меня за руку.

Откуда-то знал, как нужно правильно дышать при родах, и помогал мне.

Подавал воду и подкладывал под спину подушки при схватках.

Медсестры потом наперебой говорили мне о том, какая я «lucky». Ведь мне повезло с мужем. А я про себя думала: если бы вы только знали...

На фотографии я держу Сару на руках, а она своей крохотной ручкой сжимает мой указательный палец.

Такой теплый, душевный и интимный снимок — это не то, что должно быть у Грозового на столе.

— Марьяна, — он все-таки отбирает у меня фото и возвращает рамку на место. — Ненависть не может появиться на пустом месте. Для нее нужны хоть какие-то мизерные чувства, а у меня к тебе нет ничего. Ты просто мама моей дочери. С прибабахом, но это мы поправим. Больше не ползай по моим вещам. И вообще, завтра ранний подъем, — он берет меня за локоть и тащит прочь из кабинета, — значит, пора спать.

— Не хочу? — я останавливаюсь посередине спальни, куда Артур привел меня против воли. — Не буду! — смотрю на кровать, и все еще вижу на ней другую. — Слышишь меня?

— А в чем, собственно проблема? — от отпускает мою руку, чуть проходит вперед и смотрит на меня через мускулистое плечо. — У меня был долгий день, я замахался и мне нужен сон. Так что очень советую не орать, и не повышать голос. У меня башка гудит. Мы друг друга поняли? Хорошо. Я в душ.

Наплевать ему на то, поняла я его или нет. Здесь все решает он и не стесняется лишний раз указать мне на мое место фиктивной жены.

А в нашем случае это означает роль терпилы.

Он не думает два раза, прежде чем вытереть об меня ноги.

— Я не буду спать с тобой в одной кровати, — от беспомощности стискиваю ладони в кулаки. — Как тебе неясно, Артур?

— Мне насрать, Марьяна. Хочешь, можешь поменять постельное белье, пока я моюсь.

И все.

Сказав это, он уходит в душ, а я так и стою на месте, пока до меня не доносится тихий шелест воды, доносящийся из ванной.

— Урод, — шепчу сквозь зубы. — Как же я тебя ненавижу.

Причем ненавижу его соразмерно той любви, которая когда-то свела меня с ума.

От беспомощности у меня из глаз брызгают слезы, и я даю им выход, потому что никто меня сейчас не видит.

В голове вереница вариантов того, как мы можем продолжить воевать с Грозовым. Одна только проблема: что бы я ни делала, он победит, согнет меня в бараний рог и сделает так, как ему надо.

Я даже открыла приложение, чтобы вызвать такси, но…

Если не эта ночь, то будет другая, когда он все-таки принудит меня подчиниться. Более того, каждый новый раз будет приводить к более обостренным ссорам. Но уже при нашей маленькой дочери.

Которая, конечно, еще совсем ребенок, но она смышленая и добрая девочка, а еще эмоциональная. И этим она вся в меня. Я все детство провела, жалея свою мать за то, как ей не повезло растить меня одной.

Могу ли я допустить, чтобы моя дочь тоже испытала жалось к матери?

Никогда и ни за что.

Грозовой вместе со своими любовницами, мой отец и свекор, никто из них не сломает меня, как бы сильно они не старались слепить из меня удобную жену.

Я не дам угробить свою дочь и ее психику, а значит, не позволю угробить и себя.

К тому же Артуру я интересна, только пока сопротивляюсь. Такие, как он любят ломать и подчинять, причем идут до конца. Значит, единственный способ уцелеть — это как можно скорее ему наскучить.

Легко не будет, в этом плане я не обманываюсь. Поэтому действовать придется, сжав волю в кулак и стиснув зубы.

Поборов тошнотворное чувство, я снимаю пальто, складываю его и оставляю на спинке кресла.

Закатав рукава, я принимаюсь за постель. У меня хватает внутренней ярости, чтобы даже с такой громадиной управится в два счета. И новое постельное белье я нахожу быстро, но вместо белого цвета, который теперь вызывает негативные чувства, беру мокрый асфальт.

— Вау, — Артур тихо вернулся в спальню, и от его голоса я едва не подпрыгнула. — Это все, конечно, отлично, — он подходит к краю постели, рукой пробегает по мокрым волосам, — но почему ты еще стоишь?

— Потому что не тебе одному нужно смыть с себя пот и грязь, — скрестив руки на груди, я прохожу мимо него, прямиком в ванную, которая не изменилась с моего последнего раза в этом доме.

Зайдя вовнутрь я зачем-то прохожусь взглядом по полкам и даже заглядываю в ящики. Стыдно, но я ищу следы присутствия другой женщины, или женщин, которые бывают тут на постоянной основе.

И ничего.

В душе я провожу много времени. Специально, чтобы по его же словам, уставший Грозовой заснул, и больше со мной не говорил.

Подсушив волосы полотенцем, я сталкиваюсь с дилеммой. В чем спать? Нижнее белье — это слишком откровенно. А надеть мне кроме своей же одежды нечего, только вот она не для сна.

Вздохнув, я не без труда прихожу к компромиссу, и в итоге одалживаю одну из футболок Артура. Хорошо, что его гардеробная была по пути.

В спальню я возвращаюсь на цыпочках. Потушенный свет намекает, что Грозовой точно решил спать.

Облегченно выдыхаю через нос и подхожу к своему краю кровати.

Артур спит, лежа на спине. Причем, я точно знаю, что спит, потому что помню, как звучит во сне его дыхание.

Сама я на кровать опускаюсь медленно, чтобы не дай бог не разбудить его. Также тихо ложусь с краю и накрываюсь уголочком одеяла. Опять же, чтобы остаться незамеченной.

И только когда голова касается подушки, я понимаю, сколько усталости на самом деле скопилось во мне самой.

Ну вот, а думала, что проворочаюсь полночи.

— Марьяна? — голос Артура, тихий и хриплый, касается моего слуха, в момент, когда я почти заснула.

Молчу, а сердце бьется как дикое.

— Марьяна? — снова зовет он, а я от досады прикусываю губу.

Чего ему надо, а?

Ответ последовал практически молниеносно. Сначала зашуршали простыни, слегка прогнулся матрас.

А потом Грозовой обхватывает меня под грудью своей огромной рукой и легко, словно я ничего не вешу, привлекает к себе под бок.

И…

Ничего больше не происходит. Вот вообще ничего. Не убирая своей тяжелой руки, он засыпает.

А я теперь как должна уснуть?

И что, черт возьми, все это значит?

На удивление я проспала как убитая. Наверное, сказалась длинная дорога на родину и принесший немало стресса разговор с моим фиктивным мужем.

Стоит мне только подумать про Артура, как я распахиваю глаза. В глаза бьёт тусклый свет из-за плотных штор, и нет ни одного звука, кроме моего бешено бьющегося сердца.

Кошмар вчерашнего дня возвращается ко мне постепенно. А какой кошмар ждёт меня впереди — даже думать не хочется.

Ведь всё это только начало. Так, репетиция.

Грозовой без зазрения совести обращается со мной как с неодушевлённым предметом. И это учитывая, что он меня практически не знает.

Я ничего ему не сделала, а он уже меня ненавидит.

— Вот урод, — хрипло ругаюсь себе под нос и с бока поворачиваюсь на спину.

Неожиданно я чувствую шевеление сбоку. Шорох пододеяльника.

— И тебе доброе утро.

Не знаю, как я не подскочила на месте от шока, потому что была уверена в том, что его в спальне нет.

А он здесь. Так же, как и я, лежит на спине, только поза у него более раскованная. Если я лежу, подтянув одеяло к подбородку, то он чувствует себя хозяином положения.

Руки забросил за голову. Торс оголён по пояс. И смотрит нагло-нагло.

Я правда не знаю, как это выдержу. Потому что когда я возвращалась, в моей голове было два варианта развития событий.

Я думала, что он либо даст мне развод и найдёт в нашем контракте какую-то магическую лазейку. Либо я рассчитывала, что он не будет обращать на меня никакого внимания.

Мы ведь жили порознь много лет, почему бы дальше не продолжать в том же духе:

— Что ты тут делаешь? — вопрос машинально слетает с губ.

— Это моя спальня. Где ещё я должен быть?

И ни одной эмоции на лице, кроме, пожалуй, внимательного взгляда, который не отрывается от моего лица.

Не знай я его, то подумала бы, что он рассматривает мои черты.

— В спортзале. На работе. Со своей девушкой, — перечисляю все варианты, которые приходят на ум. — Алекса, кажется, да?

— Она мне не девушка, — спокойно отвечает он, не меняя позы и не переставая на меня смотреть.

Это начинает напрягать. У меня что, лицо грязное? Или за ночь третий глаз вырос?

Пока я молчу, Грозовой решает эту паузу заполнить.

— Мы просто трахаемся.

Да я как бы помню, Артур. Мог не объяснять.

Его слова поднимают внутри новую, сильную волну гнева. И, к моему огромному сожалению, частично я так реагирую из-за ревности.

И только подумать, кого именно я ревную?! Глаза бы мои его не видели.

Но это я в уме у себя такая смелая. На деле мне лучше молчать и не злить его.

— Я должна была догадаться.

— Действительно, — кивает моим словам он. — Ты, кстати, изменилась.

В этот момент я себя ненавижу, потому что он ещё ничего не сказал, а у меня уже щёки зарделись.

— Возраст тебе к лицу, — бьёт меня словами он, и я прихожу в себя.

Неужели я рассчитывала на комплимент от мужчины, который при мне валялся в постели с другой женщиной?

— Тебе тоже, — сухо отвечаю я и глазами ищу свою одежду.

— Нет, я серьёзно, — он щурит веки и не жалеет времени на то, чтобы изучить моё лицо полностью. — А может, я устал от переделанных лиц, и поэтому твоё мне вдруг кажется красивым, — вслух рассуждает он.

И снова отношение ко мне такое, словно я не живая, а предмет, вид которого оценивается вслух.— Да нет, — машу ладонью, чтобы отвлечь его. В голове гудят его слова про второго ребёнка. — Тебе показалось. Я действительно сильно постарела, мне многие об этом говорят, — блефую, чтобы он перестал поднимать щекотливые темы.

— Пока ты была в Англии, у тебя были мужики? — он сощуривает свой и без того хищный взгляд. — Говори, — подталкивает меня он, а у меня язык к небу прилип.

Было странно и дико ощущать на себе прикосновения мужа, который, я знаю точно, не испытывает ко мне и капли симпатии.

Зато на мою маму и на Сару это оказало эффект. Наша малышка смущенно косилась в нашу сторону, потому что никогда не видела нас… такими.

Под «такими» я подразумеваю, как пару. Ведь ее мама и папа в ее жизни практически всегда присутствовали по отдельности.

Мама сначала удивилась, когда заметила нас вместе, а потом заметно расслабилась, хотя мне все равно было легко прочитать грусть в ее глазах.

Конечно же, она хотела, чтобы я вышла замуж по любви, за надежного человека. Особенно после истории с моим отцом.

А вышло вот как.

Но я запрещаю ей унывать и пытаюсь выставить свой брак в лучшем свете. Мол, да, договор, но зато Сара никогда ни в чем не будет нуждаться. И сама я, тоже, живу без забот, ведь деньги у меня есть…

Умалчиваю я о другом. Деньги — это, пожалуй, единственное, что у меня есть, помимо дочери. Последние годы в изгнании на чужбине, я думала, что сойду с ума от душевной пустоты.

Я иногда листала соцсети и смотрела на девушек, чьи глаза светились от брендовых сумочек и жизни без забот. Я завидовала им, потому что я бы очень хотела смотреть на мир через призму денег.

А выходило, что смотрела я на него через призму боли одиночества.

Я знаю, что говорят люди. Мол, с милым рай в шалаше до первого дождичка. Да вот только я бы лучше в шалаше, рядом с надежным мужчиной, который меня любит, преодолевала удары судьбы, чем так.

— Ты постоянно о чем-то думаешь, — неожиданно обращается Артур ко мне за ужином.

Сара уже спит. Набегалась у бабушки во дворе, кое-как поужинала, и Грозовой уложил ее буквально за две минуты.

Я не успела доесть до его возвращения, а пыталась.

— Не знаю, — пожимаю в ответ на его вопрос. — Разве думать — это плохо?

Из-за выпитого во время ужина бокала вина, а я человек с нулевой толерантностью даже легкому алкоголю, у меня буквально толкает подначить Артура.

Ведь те девушки, с которыми он регулярно проводят время, не применяют себя такими мелочами, как «думать».

Молчу, накалывая на вилку листья салата.

— Обо мне думаешь, а, Марьян? — муж откидывается на спинку стула, а меня прошибает потом.

Вообще-то, я всегда о тебе думаю, дорогой мой фиктивный муж. И о том, как моя жизнь покатилось по наклонной с момента встречи с тобой.

— С чего ты взял?

— С того, что я мудак, который испортил тебе жизнь, — он произносит это практически безэмоционально.

Как данность. Ну испортил кому-то жизнь и испортил. С одной стороны я безумно на него злюсь, а с другой, понимаю, что мужчина вроде его отца не мог вырастить другого сына.

— Так это факт, Артур, — копирую его позы и тоже откидываюсь на спинку стула. — Зачем мне об этом лишний раз думать?

— Красиво ответила, — он даже усмехается так, словно правда оценил мою реплику. — Но к сожалению, это совершенно ничего не меняет, — загадочно произносит Грозовой, и я замираю в ожидании продолжения.

— К чему ты это говоришь?

— Чем скорее ты смиришься с положением вещей. Тем лучше будет для тебя самой. Я хочу, чтобы мою дочь растила довольная жизнью, самодостаточная и уверенная в себе женщина, а не вечно задумчивая депрессивная моль.

Его хамский упрек я улавливаю, но с ответом не спешу, и сначала отправляю в рот кусочек мяса.

Пережёвываю.

Запиваю вином.

Да пошел он!

— Я бы тоже хотела, чтобы у моей дочери был достойный, зрелый и уважающий окружающих отец. Желательно с мозгами в черепной коробке, а не болтающимися между ног. У которого любовницы не меняются каждые две недели или в зависимости от настроения. Но, как видишь, в мужья мне достался ты.

— Смотрю, вино развязало тебе язык, — он бросает на меня темный взгляд. — Мне нравится.

— Нет. Как раз таки тебе Грозовой, этого стоит опасаться, потому что чем-чем, а комплиментами я тебя одаривать точно не буду.

— Они мне и не нужны. Я совершенно о другом, — загадочно говорит он, встает из-за стола и выходя из обеденной, бросает мне через плечо: — Доедай и поднимайся. Посмотрим, на что хватит твоей раскованности.

Но планам Артура на меня, его нелюбимую жену, сбыться было не дано.

В дверь звонят. Несколько раз. Настойчиво.

А я, в очередной раз осознав безнадежность своего положения, колко бросаю мужу:

— Иди. Открывай. Может, Алекса тебя разыскивает, ведь ты обещал с ней связаться, а сам весь день провел с нами.

Скрипнув зубами, но ничего не ответив, Артур идет открывать дверь. С меня моментально слетает напускная смелость.

Что я буду делать, когда сюда действительно войдет его любовница? Сидеть в гостиной и ждать, пока они «закончат»?

Без сомнения, Грозовой именно такого поведения от меня и ожидает. Ведь моя работа — терпеть.

Царапнув вилкой по тарелке, я бросаю ее. Залпом опустошаю бокал, и, промокнув уголки губ салфеткой, направляюсь в прихожую.

Патлы любовнице Артура я выдергивать не буду, не мой уровень. А вот показать ей, что я здесь хозяйка — не помешает.

Если Грозовому так горит и чешется, то он может заниматься своей личной жизнью подальше от моих глаз.

— Невестушка моя! — на пороге у нас, к сожалению, не любовница Артура, а его отец. — Как ты похорошела! Стала женственнее, породистее. Не то что раньше, — в своей обычно пассивно агрессивной манере говорит он, пусть и с улыбкой во все тридцать два.

Я не принимаю близко к сердцу его слова.

Но причина, по которой я пропускаю его завуалированное оскорбление, заключается еще и в том, что Григорий Антонович сильно изменился с нашей последней встречи.

Говоря простым языком — сдал.

Свекор заходит в наш дом, опираясь на трость. Причем я даже на расстоянии вижу, как он дрожит, делая мелкие шаги, а ведь ему чуть больше шестидесяти.

Он всегда молодился, сколько помню. Ел только здоровую пищу, покупал фермерские продукты и органические овощи.

Никаких вредных привычек, наоборот, силовые тренировки через день, закаливание, массажи.

Так что же с ним случилось? Болезнь?

— Ну не смотри ты так на меня, Марьяна. Никто не вечен, я в том числе, — язвит он, потому что я засмотрелась на то, как ему тяжело передвигаться. — Поздоровайся хоть.

— Добрый вечер, Григорий Антонович, — язык прилипает к небу. — Я очень рада вас видеть, — преодолеваю внутренний барьер.

— Ой, да ладно, — он машет ладонью и проходит мимо меня. — Рада она. Была бы та рада, что сама бы меня навестила. Внучку бы привезла в гости. Кстати, где моя Сара?

Как только свекор свободно проходит внутрь дома, мой нос улавливает стойкий запах лекарств. И снова у меня в голове диссонанс.

Раньше он демонстративно отказывался от таблеток и употреблял только дорогие импортные бады. Теперь же от него пахнет как от больного старика.

— Сара спит, — твердо отвечает на вопрос отца Грозовой, и что удивительно, жестом показывает мне, чтобы я шла за ним.

А сам равняется с отцом.

Если бы я не знала своего мужа настолько хорошо, я бы подумала, что он меня ограждает. Но этого просто не может быть. Уверена, он бы в любой день недели свободно бросил меня под поезд.

— Ну так разбуди внучку, — требует свекор, отчего у меня кровь закипает. Время позднее, малышка крепко спит.

Я уже открываю рот, чтобы отказать ему, как снова вмешивается Артур.

— Никто не будет будить Сару. Ей нужен отдых. Смена обстановки это стресс для ребёнка, — с нажимом говорит он, причем тон его вовсе не подразумевает компромисса. — Приезжай завтра. Или мы сами тебя навестим.

У свёкра есть такая черта — унижать надменным смехом. И сейчас он тоже попытался прибегнуть к этому инструменту управления людьми, но не смог.

Из глубокого, уверенного властного смеха хозяина этой жизни, нашу гостиную наполнил сиплый скрежет, в который скоро превратился его глубокий и страшный кашель.

— Так я, может, до завтра и не доживу! — между приступами кашля бросает он сыну.

Смысл его слов доходит до меня сразу же. Ладони намокают, пульс подскакивает.

Неужели он…

— Умираю я, невестушка, — он как будто прочитал мои мысли и решил устранить непонятки. — Рак, — его губы дрожат. — Сжирает меня эта зараза и ничего не помогает. Вот так. Работал всю жизнь, пытался там урвать и тут. Думал, что никто и ничто меня не сломит, — он усмехается и снова начинает кашлять. — Забыл, что я всего лишь человек. Хрупкое существо.

У меня внутри все переворачивается, потому что такого я не ожидала. Я была уверена, что свекор нас всех переживет уж с его-то характером и рвением к жизни.

— Мне очень жаль, Григорий Анатольевич, — говорю искренне. — Проходите в обеденную, я подогрею вам ужин. Посидим, поговорим.

— Спасибо, — отвечает он дрожащими губами. — Я же говорил, что ты изменилась. Даже звучишь как хозяйка. Молодец!

Пропускаю его комплимент и, когда свекор шоркающими шагами удаляется в обеденную, поворачиваюсь к Артуру.

— Разбуди Сару, — киваю на второй этаж, где находится ее розовая комната.

— Нет, — он непреклонен.

— Твой отец болен, — привожу кажущийся логичным довод. — Для него каждая встреча с внучкой — событие.

К тому же, я правда верю в то, что надвигающаяся смерть способна поставить приоритеты на правильные места. К тому же Сара — единственная внучка.

— Я сказал — нет.

— Почему? Это важно…

— Потому что я так решил, Марьяна, — он перебивает меня, не дав договорить, и проходит мимо.

Артур выставляет меня за дверь почти сразу же, как я успеваю накрыть на стол его отцу.

— Ты чего? — смотрю на него растерянно.

Мне, вообще-то, хочется, исходя из простого человеческого уважения, пообщаться со свекром.

Старик всё-таки, и тем более больной. Но Артур ведет себя так, словно любой ценой хочет отвадить меня прочь.

Ничего не понимаю.

— Тебя нечего здесь делать, — только подтверждает мои догадки он. — Это мужской разговор. Иди спать, — строго отчеканивает муж, и почти закрывает у меня перед лицом дверь, но решает напоследок сказать: — И даже не вздумай подслушивать. Поняла меня?

— За кого ты меня считаешь? За дуру? — краснею от негодования, потому что заниматься такими мелочными пакостями, как подслушивание точно не про меня.

— Свободна, Марьяна.

Дверь закрывается. Щелкает замок. Я в шоке от его грубости, отшатываюсь от дверей.

— Гад надменный! Да кому ты нужен со своими секретами разговорами! — шепотом ругаюсь я, разворачиваюсь и, сжав кулаки, быстрыми шагами поднимаюсь на второй этаж.

Вот уж, правда, утро вечера мудренее. Тем более я выпила вина, что развязало мне язык. Так что лучше уж точно держаться подальше от семьи Грозовых. А то еще начну резать правду-матку.

Вообще, конечно, у богатых свои причуды. Мама растила меня с понятием, что такое честность и как важно быть порядочным человеком. И только выйдя замуж за Артура, я поняла, что правда никому не нужна, как и честность.

В мире богатых нужно отыгрывать роль. И на этом все.

Поэтому Артур и отослал меня в Туманный Альбион. Потому что я не принимала роль инкубатора на ножках, отказывалась мириться с положением нелюбимой жены и продолжала задавать ему один и тот же вопрос, который вводил его в бешенство.

«Зачем ты притворялся, что наша любовь взаимна?»

Ведь он притворялся. Я это знаю и хорошо помню. Каким методичным обманщиком он был ровно до наступления моей беременности.

А когда цель нашего брака была достигнута, настало моё время быть сосланной.

Ей-богу, Средние века какие-то, где неугодную жену ссылали в дальний монастырь, чтобы глаза не мозолила.

Захожу в спальню злая и взмыленная. Голова гудит, а сердце разрывается от боли бессилия. Не прошло и двух дней с моего возвращения на родину, а я уже схожу с ума.

— Как мне играть роль счастливой жены до окончания контракта? — шепчу в темноту. — Боже, как?..

И ответа на мой вопрос является вибрация. Трогаю карманы джинсов, проверяю телефон. На экране уведомлений нет.

Снова вибрация.

Прохожу вперед к заправленной постели и вижу телефон мужа. Экран горит, а на заставке фотография Сары, которую он сделал в саду моей матери сегодня днем.

Угораздило же меня родить полную его копию, даже цвет глаз и тот его.

Телефон снова вибрирует, но уже в моей руке. Я вижу, что это уведомление мессенджера, но чтобы его открыть нужен пароль.

Завожу пальцы над экраном и вожу дату рождения дочери. Но не то что у нее в свидетельстве рождения, а ту, что знаем только мы с мужем.

Дело в том, что в роддоме произошла бюрократическая ошибка, и по документам Сара родилась на день раньше, чем на самом деле. Мы заметили слишком поздно, поэтому пришлось оставлять так.

Бинго. Экран разблокирован, и пишет Артуру не кто иной, как Алекса. Чувствую невидимый удар под дых.

Глаза сразу же режут десятки сердечек. Ничего не стесняясь, сажусь на кровать, закидываю ногу на ногу и начинаю листать их переписку. Помирать так с музыкой

«Обожаю тебя, мой лев!» — вслух читаю я.

«Скучаю по твоему большому…» — тут мне остается только закатывать глаза, и испытывать неконтролируемую ревность, за которую мне сразу же становится стыдно.

Вся их переписка проходит примерно в таком же духе, где любовница, что-то пишет моему мужу, заваливает признаниями в чувствах и сексапильными форточками.

А он практически ничего ей не отвечает и даже не ставит на ее сообщения никаких реакций. Алекса от него получает только два вида сообщений.

«Выезжаю» — видимо, это значит, что секс будет на ее территории.

«Будь готова» — а это, что он ее заберет и приедут они сюда. На эту постель.

Как бы я ни храбрилась, и сколько бы смелости мне ни придало вино, боль разбитого сердца она и в Африке боль разбитого сердца.

Сколько бы я ни убеждалась в том, что он бессердечное чудовище, таскающее любовниц, я так и не смогла окончательно его возненавидеть.

Блокирую телефон и возвращаю его на постель. Меня аж подбрасывает от агонии, что разливается по венам.

Бросаю взгляд в сторону ванной, где собиралась принять остужающий душ, потом на выход, и тут у меня в голове что-то щелкает. Раз Артур предупредил меня, чтобы я не подслушивала, значит, я должна сделать именно это.

Спускаюсь по лестнице на носочках, и уже издалека слышу резкие звуки оживленной беседы.

Подхожу ближе и понимаю, что беседа не оживленная — она на повышенных тонах.

— Ты должен меня благородить! — вопит Грозовой старший так громко, что подрагивает дверь. — Я тебе дал все, щенок!

Слова старика окатили меня кипятком. Зачем такое говорить сыну? И уж кто-кто, но Артур, даже несмотря на нашу с ним сложную историю уж точно не тот, кого можно назвать щенком.

Впрочем, он и сам это знает, раз никак не отреагировал на оскорбление отца.

— Я тебя просил? — а нет, муж ответил, как бензина в костер подлил. — Просил лезть в мою жизнь? Не припомню, — тон у Артура мертвецки ледяной.

— А что именно тебя не устраивает? Кресло гендира? Особняк? Или, может, тебя не устраивает, что я тебе выбрал чистую, правильную жену, которая тебе красавицу-дочь родила?

Наступает такая тишина, что самый громкий звук — это биение моего сердца. Я рассчитывала из вредности подслушать семейные тайны Грозовых, а не напороться на разговор про меня же.

— Или ты хотел пережениться на своих шлюшках? — надменно смеется свекор. — От каждой нарожать по парочке тупых детей, да? Потому что тупые шлюхи рожают тупых детей, если ты не знал. А тупые дети вырастают в тупых взрослых, которые потом как по щелчку разбазаривают то, что было заработано тяжелым трудом.

— Хватит выставлять ваш уговор с Молчановым как нечто, что было нужно мне. Смешно.

— Артур! — после короткой паузы, во время которой у меня от нервов подкосились ноги, свекор наконец-то продолжает: — Я же помню все, — ядовито произносит старик, я прямо вижу улыбку на его губах.

— Что, тебе кажется, ты помнишь? — Артур цепляет за приманку отца.

— Как ты на Марьяну смотрел в первый раз.

— Батя, завали, — спешит перебить его муж. — Не ведаешь, что несешь.

Ох. Сердце пускается в бешеную скачку. Это что такое я только что услышала?

— Я не ведаю? Ты что думаешь, я старым пердуном родился? — хрипло смеется свекор, в перерывах покашливая. — Мужик всегда видит другого влюбленного мужика. Знаешь почему?

— Почему? — "на отвали" продолжает беседу Грозовой младший.

— Потому что влюбленный мужик всегда выглядит как дурак. И твою дебильную рожу и с блестящими глазами я помню тогда в ресторане. Марьяна еще такая скромная пришла, как мышка. Сидела рядом с Молчановым, глаза в пол, видно, что неискушенная в отличие от прошаренных девок ее возраста. Тогда-то ты на нее и запал.

Меня буквально уводит в сторону от двери. Я пялюсь в пустоту не моргая, как будто увидела приведение. Дрожащие пальцы касаются губ.

Запал? На меня? Артур?

— Нет, — шепчу и мотаю головой до первых звездочек перед глазами. — Свекру просто плохо, вот они придумывает то, чего не было.

Крадусь к двери, несмотря на зашкаливающий уровень адреналина в крови. Сама не знаю, что еще хочу услышать.

— Люби жену, сын, — и все-таки свекру снова удается меня удивить. — Она у тебя заслуживает этого.

— Заслуживает. Кто ж спорит? — голос Артура звенит металлом, словно эта тема его коробит. — Только я ее не люблю, батя.

И почему боже, почему мне больно слышать его откровение? Спросили бы меня пять минут назад, любит он или нет, я бы уверенно сказала, что нет. Так почему в груди печет до слез?

— А она тебя — да, — продолжает свекор.

— Не думаю, — настаивает муж, а я понимаю, что пора валить по-хорошему, потому что разговора Грозовых я не выдержу. — Ей не за что меня любить.

А вот это правда. Любить мне его не за что, только это никак не облегчает моего положения.

— Я за телефоном. Сейчас вернусь.

Как только Артур это произносит, я стрелой лечу наверх. Наверное, мне помогли высшие силы, потому что отец отвлек мужа еще на пару секунд и я сумела остаться незамеченной.

Залетаю в спальню, на ходу стягивая с себя одежду, и в одном белье юркаю под одеяло. Теперь надо дыхание замедлить каким-то чудом, чтобы он, не дай бог, ничего не заподозрил.

Слова свекра взбередили душу, но о них я подумаю позже. А лучше — никогда.

Шаги Артура я слышу издалека. Натягиваю одеяло на губы и нос, чтобы заглушить шумное дыхание, и поворачиваюсь набок, чтобы быть к нему спиной, когда зайдет.

Вот он входит. Шаги тихие, осторожные. Он что, боится разбудить? Меня?!

Да нет, мне, наверное, что-то подсыпали в вино, вот и чудится всякое.

Он берет с кровати телефон и вот-вот должен уйти. Но матрас за спиной вдруг прогибается...

Грозовой не просто пододвигается ко мне. В один момент я ощущаю, как его дыхание колышет прядь моих волос у лица.

Хорошо, что я накрылась одеялом по самое не хочу, и он не узнает о том, что его близость вынуждает меня дрожать.

От страха разоблачения в том числе, но есть и кое-что ещё.

Он задерживается около меня совсем недолго и уходит, оставляя меня в полной растерянности. Но длится она недолго, потому что я, о, удача, засыпаю.

Всю ночь мне снятся кошмары, от которых я просыпаюсь бесконечное количество раз. В короткие секунды пробуждения я даже себя ругаю за то, что пила вино. Ведь кошмары у меня сто процентов от него.

Момент, когда в постель приходит Артур, я пропускаю.

Зато, когда я подрываюсь и в очередной раз вскрикиваю от кошмара, слышу его ворчание:

— Марьяна, блин! — сонным голосом ругается он, причём слышу я его так отчётливо, словно он у меня за спиной. — Поспать дай, а то всю ночь скулишь.

— Я не виновата, — бурчу в ответ. — Это всё кошмары! Если тебе что-то не нравится — возьми беруши… Что ты делаешь?!

Мой голос превращается в писк, когда Грозовой, который, как оказалось, правда лежал прямо за мной, обхватывает меня своей большой медвежьей лапой и одним движением притягивает к себе.

А если быть точнее — к своей горячей, голой груди.

— Лучше-ка я отодвинусь, — пытаюсь отползти, но он не даёт. — Артур! — кричу шёпотом.

— Спи, Марьяна, — отплывая, говорит он, и совсем скоро его дыхание выравнивается, сигнализируя, что мой фиктивный муж благополучно уснул, стоило ему меня отчитать.

Не знаю, как это работает и почему моему организму кажется безопасной идеей засыпать рядом с врагом, но я тоже засыпаю. Причём крепко и до самого утра.

А утром…

— Мааам, пааап, я пришла! — шепчет стоящая на пороге спальни Сара, но её прекрасно слышат все.

У неё в руках её неизменный лисёнок, однажды подаренный Артуром.

— Доброе утро, зайка, — Грозовой выходит из ванной в пижаме и с распахнутыми объятиями зовёт к себе дочь.

Но она не слушается и, хихикая, проносится розовым ураганом мимо отца.

Она подбегает к кровати, карабкается, запыхавшись, и прижимается ко мне.

— Папа, а ты иди сюда, — она похлопывает по месту рядом, с другой стороны от себя. — Так надо! — настаивает она.

— Ну раз надо, то надо, — соглашается на правила её игры Артур и ложится рядом с ней, тут же сгребая её в объятия.

У меня сердце щемит. Он ведь правда обожает Сару.

— Я всегда мечтала просыпаться вот так. Между вами, — сообщает она, глядя искрящимися глазами то на меня, то на мужа.

Наши с ним взгляды пересекаются на короткую секунду. Мой — встревоженный, его — уверенный.

— Тебе больше не нужно об этом мечтать, — он гладит взъерошенные волосы дочери. — Ты можешь приходить к нам вот так каждое утро.

— Ура! — хлопает в ладоши она. — А завтрак в постель мне тоже можно?

Это было самое приятное и, не побоюсь этого слова, счастливое утро за многие годы. Сара прыгала у нас на постели, что-то рассказывала, кувыркалась и пела.

А когда она убежала чистить зубы, я, наконец, поднялась с кровати, чтобы её застелить.

Артур как раз проходил мимо со своим проклятым телефоном в руках, и мне сильно-сильно захотелось его уколоть.

— Если ты хочешь, чтобы я разрешала нашей дочери ложиться в эту постель, то у меня к тебе есть два условия, которые ты обязан выполнить.

Он нехотя поднимает на меня свой тёмный взгляд.

— Условия? — он вскидывает чёрную бровь. — Смешно. Но ты расскажи, я послушаю.

— Во-первых, ты меняешь эту постель на новую, потому что одному Богу известно, что на ней происходило.

— Марьяна, ты совсем офигела? — насмехается он. — Что за глупости?

— А во-вторых, чтобы ты больше в этот дом никого не водил. Ровно как и в эту постель, — поднимаю на него глаза. — Так что выбирай. Либо в этой кровати будут отдыхать твои шлюхи, либо по утрам баловаться наша дочь.

Говорю — и чувствую, что у меня как будто нарыв прорвало.

И вообще, почему нам должно быть стыдно за то, что я заступаюсь за интересы своей дочери?

Да, она не знает ничего о личной жизни своего папаши, зато знаю я.

— Это всё? — лениво интересуется Артур. — Владычицей морской ты быть не хочешь?

— Нет, — мотаю головой, обхожу постель и огибаю мужа по широкой дуге. — Я просто не хочу спать на тех же простынях, на которых спали женщины с пониженной социальной ответственностью.

Слышу, как в ответ Грозовой мне усмехается, чем показывает, что ни в грош не ставит мои слова.

Но уже к вечеру этого дня, когда мы с Сарой на кухне стряпаем ужин, во двор дома вдруг заезжает огромный фургон с логотипом мебельной компании.

Машина останавливается, из неё вылезают грузчики.

— Чудеса, — шепчу себе под нос, и сердце ёкает.

Выходит, Артур всё-таки исполнил мою спонтанную просьбу, которая была криком души.

Но зачем?

Зачем ему меня радовать?

Ком стоит в горле всё то время, пока я жду своего отца. Он позвал меня на обед в ресторан. Тот самый, где когда-то произошла наша первая встреча, или, вернее сказать, судьбоносное знакомство с Артуром.

Я пришла рано, нервничала, и вот отсчитываю минуты.

Сару с собой не взяла, хотя отец настаивал, что скучает по внучке. И поступила я так вовсе не из-за вредности, просто не хотела, чтобы он при дочери сказал лишнего.

А он скажет. Между строк, с улыбкой на холёном лице. И что-нибудь непременно ранящее.

Создавая мой союз с Грозовым — младшим, он упустил тот момент, что наш фиктивный брак обернулся для меня роковой и болезненной любовью, которую даже годы в забвении не сумели выкорчевать из моего сердца.

Молчанов приходит вовремя, замечает меня и широко улыбается тёплой отцовской улыбкой. Но так кажется только на первый взгляд.

Мой отец мягок и вежлив, пока всё идёт так, как надо ему. Но стоит показать ему зубы...

— Здравствуй, милая. Как ты расцвела! — торжественно говорит он, придерживая меня за плечи. — Даже не знаю, на кого ты больше похожа, на меня или на свою мать, — он бархатно смеётся.

Примечательно, что никакой вины за то, что бросил мою мать с ребёнком, он не чувствует. Именно поэтому у него однажды и хватило совести объявиться у нас на пороге.

— Рассказывай мне, как твои дела. Мне не терпится услышать, чем живёт моя дочь.

От его лицемерия меня потряхивает, но я держусь. Ссорами с ним я ничего не улажу, и в жизни моей тоже ничего не улучшится.

— Твоя дочь живёт своей дочерью, — отвечаю с ненастоящей улыбкой. — Вот вернулись из-за границы.

— И как, вам понравилось? Где вы там были, — разводит руками он, — не помню.

А не помнит он потому, что ни разу не навестил ни меня, ни свою внучку. Видел он её только по веб-камере, и его это полностью устраивало.

Его слова — это лишнее напоминание: я никогда не была ему дочкой, зато стала бизнес-проектом, который помог ему обезопасить свой капитал.

— Мы жили в Англии, пап, — делаю глоток воды из бокала. — И нет, нам там не нравилось, поэтому мы и вернулись. Только, пожалуйста, не притворяйся, что тебя это волнует. Мне оскомину набили твои фальшивые слова и улыбки.

Сама не понимаю, как меня начинает нести. Видимо, все эти чувства, что бурлили во мне, пока я страдала из-за своего неудачного брака, не прошли для меня незаметно.

Я живой человек и не могу постоянно только и делать, что хоронить свои эмоции. И, кажется, в этот момент они окончательно берут надо мной верх.

Отец молча меня слушает и смотрит так, будто я неблагодарная. Будто я только что сильнейшим образом оскорбила его достоинство.

Ничего, переживёт. Он моей матери всю жизнь угробил, своим побегом от ответственности. Так что пусть терпит.

— Я устроил тебе жизнь, — говорит он спокойно, но каждый звук голоса Молчанова — это упрёк, завернутый в бархат.

— Я подумал о твоём будущем, когда ты была глупой девчонкой на пороге жизни. Могла стать никем. Родить от алкаша или наркомана. Помирать от нищеты в декрете. А потом пойти на завод, как и твоя мама. Прежде чем драть горло, отстаивая «правду», на секунду представь всё то, что я только что тебе обрисовал.

Я сжимаю ладони в кулаки и смотрю на него исподлобья не моргая.

— Не смей даже упоминать её имени.

— Хорошо, Марьяна. Не буду, — он действительно осекается. — Не имею права. Потому что понимаю, что это из-за меня твоей маме пришлось нелегко.

Наступает недлинная пауза, во время которой глаза Молчанова мечутся, словно он о чём-то крепко думает.

— Вообще-то, я из-за чувства вины к твоей матери решил позаботиться о твоём будущем. Чтобы у тебя был другой опыт. Не такой, как у неё.

— Всё, хватит, — зажмуриваю веки. — Не говори со мной про неё. Потому что я не могу воспринимать твои слова после того, как ты бросил её с маленьким ребёнком на руках. Вернёмся к твоему решению «позаботиться» обо мне, — говорю это со щедрой долей сарказма. — То есть, если бы не фиктивный брак, всё, чего я могла бы достигнуть — это брак с алкоголиком или наркоманом? Ты так обо мне думаешь?

— Дело не в том, что я о тебе думаю, дорогая, — Молчанов склоняется над столом. — Оглянись. Посмотри, за кого повыскáкивали замуж твои подружки, одноклассницы, знакомые. Толковых мужиков мало, — жёстко подчёркивает он. — А толковых мужиков с деньгами и подавно.

— Я не просила устраивать мою жизнь, — цежу сквозь зубы.

Он снисходительно усмехается, как будто считает меня наивной дурочкой, устраивающей скандал на пустом месте.

— Ты была ребёнком. Без царя в голове, живущая мечтами. А я обеспечил тебе крышу над головой, статус и защиту. Разве это плохо?

— Статус, защита и крыша над головой — это не любовь, — говорю я предательски дрожащим голосом. — Это сделка. Ты отдал меня Грозовым, потому что так было выгодно. В первую очередь тебе самому. Не лги, что ты думал о моих интересах.

Он качает головой. Устало, раздражённо.

— Конечно, я думал именно о них. А любовь, дорогая моя, если она не подкреплена обязательствами вроде того же контракта, который, я вижу, тебе так не нравится, заканчивается очень быстро. Причём в девяноста десяти процентах случаев бабскими слезами. Потому что угадай, что делают молодые мужики? Правильно. Перебегают от юбки к юбке. Мотают нервы. Оставляют без денег. Тебе же всё это не грозит, — он пальцем упирается в стол. — Я обезопасил тебя от огромного количества боли. Как же ты этого не видишь?

— Я могла сама за себя решить. Выбрать себе мужа. В конце концов — набить свои шишки. Но два взрослых мужика вдруг решили, что у них есть право лишить меня выбора.

— Ты драматизируешь, — жёстко обрубает меня Молчанов. — Живёшь в доме, на который сама бы в жизни не заработала. Воспитываешь ребёнка с человеком, который никогда тебя не бросит, потому что за это ему грозят последствия. И ты, и дочка полностью обеспечены. Хотя бы ради вида могла проявить благодарность, Марьяна.

Смотрю на своего биологического отца и понимаю, что между нами огромная стена. Толстая, глухая и несокрушимая.

— Благодарна за что? За то, что каждый раз, когда я слышу его голос, я вспоминаю, как мне сказали: «Это лучший выбор — и всё»? Благодарна за то, что, когда я узнала, что у него есть другая, мне даже нельзя было устроить скандал, потому что он меня не выбирал, и я ему даже ненастоящая жена?!

Молчанов резко встаёт со стула, бросает на стол несколько крупных купюр, чтобы заплатить за наш несостоявшийся обед, и отчеканивает:

— Я думал, ты умнее, — поправляет свой безупречно сидящий костюм отец. — А ты просто неблагодарная, капризная дура.

Я реву.

Так и знала, что разговор с биологическим отцом оставит во мне дыру.

Просто не ожидала, что настолько огромную и зияющую.

Даже не представляю, как счастливы те девушки, которых любят их отцы. А вот насколько несчастной можно быть, когда отец видит в тебе кусок мяса на продажу — я про это хоть целую книгу написать могу.

Надо привести себя в порядок, прежде чем возвращаться домой к дочери и мужу, которому на меня плевать. А я не могу.

Вспоминаю слова Молчанова и раз за разом обливаюсь слезами. Хорошо, что столик припрятан в укромном месте, мимо которого редко кто-то ходит. Так, я остаюсь незамеченной для большинства посетителей одного из самых престижных ресторанов.

Когда на телефон поступает вызов от мужа, мне просто хочется закатить глаза к небу и взвыть. Но я выработала в себе привычку терпеть, так что...

— Алло, — предварительно прочистив горло, говорю, чтобы не выдать чувств.

— Ты где?

— В ресторане. С отцом встречалась. Ты же помнишь, я тебе об этом говорила.

— Помню, — со странной интонацией отвечает он, словно не одобряет. — Вы уже закончили?

— Д-да, — и вот тут мой голос срывается. На одном слове из двух букв ломается и выдаёт меня с потрохами.

— Что он сделал? — Грозовой попадает прямо в точку.

Я вздыхаю и изо всех сил пытаюсь привести своё эмоциональное состояние в порядок.

— Марьяна?

— Мы поругались. Я сказала ему, что думаю о нём, он, в свою очередь, тоже высказал мне пару ласковых, — я вовсю шмыгаю носом. — Впрочем, это не телефонный разговор. Да и я понимаю, что тебе это неинтересно. Ещё немного посижу в ресторане, успокоюсь и тогда вызову такси.

— Не надо такси, — обрывает меня Артур. — Я сам приеду.

И всё. На этом вызов заканчивается. Я остаюсь сидеть абсолютно растерянная. Обещание мужа заехать встряхивает меня. Я словно сбрасываю с себя морок и уже хочу пойти в уборную, чтобы слегка поправить макияж.

А потом решаю, что нет. Какая есть — такая есть.

Тем более, он вряд ли будет смотреть на моё лицо, пока за рулём. Я та самая жена, которая совершенно неинтересна своему мужу.

Проходит где-то двадцать минут, погода резко портится, и в большие окна ресторана начинает барабанить ливень.

В один момент я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на непогоду, и как раз замечаю приближающегося к ресторану Грозового.

Поднимаюсь на ноги, быстро вытираю со щёк влагу.

Почему он не сказал, что зайдёт? Я думала, он подъедет и напишет мне.

— Привет, — когда он находит меня, я первой здороваюсь, чтобы снизить градус неловкости. — Я готова, — поправляю ремешок сумки на плече.

Мрачный взгляд Артура весит тонну. Он кладёт руку на спинку стула, отодвигает его и садится.

— Присядь, Марьяна, — говорит он, и я, подобно тряпичной кукле, тут же оседаю. — Ты голодна?

— Нет.

— Ты что-то ела?

— Нет.

— Ясно, — он подзывает к себе официанта, берёт меню. Делает короткий заказ для нас обоих и возвращается ко мне, как только мы остаёмся наедине. — Что Молчанов тебе говорил?

— Ничего нового, — стараюсь держаться, но чувствую, как горло дерут слёзы.

— Оскорблял?

— Какое это имеет значение? — с дрогнувших губ срывается неловкая усмешка.

— Огромное, — Грозовой смотрит на меня прямо, без тени шутки на волевом лице. — Ты моя жена.

Я не знаю, как реагировать на его слова, и в итоге просто прячу взгляд в пол.

— Ненастоящая, — тихо произношу я.

— И всё-таки жена. А значит, ни один другой мужик не имеет права безнаказанно доводить тебя до слёз.

В этот момент нас прерывает официант, принесший напитки. Как только он уходит, я беру инициативу на себя:

— Артур, ты хорошо знаешь моего отца. Возможно, даже лучше, чем я. Уверена, у него не было цели довести меня до слёз или вообще каким-либо образом расстроить, просто…

— Просто что?

— Я высказала ему всё, что думаю о нашем с тобой браке, — поднимаю на мужа глаза.

Артур делает глоток из бокала и медленно откидывается на спинку стула, не сводя с меня мрачного взгляда.

Затем он ставит бокал на стол, поправляет его ножку пальцами и говорит:

— Выскажи мне тоже. Я хочу знать, что ты думаешь, — после небольшой паузы он добавляет: — Что ты чувствуешь. Можешь быть максимально откровенна.

— Я не уверена… — мне хочется под землю провалиться в этот момент. — Я не уверена, что это хорошая идея.

— Зато я уверен. Не забывай, что мы оба находимся в браке, который нам навязали. Так что немного взаимной откровенности нам не помешает.

— Вот как, — ёрзаю на месте, чувствую, как по спине пробегает горячая волна. — Выходит, и ты тоже планируешь открыться мне?

Он усмехается, словно моя формулировка его развеселила.

— Именно так, Марьяна, — улыбка исчезает с его губ. — Именно так.

Я не понимаю правил его игры, поэтому говорю прямо:

— Ты меня пугаешь.

В ответ он окутывает меня нечитаемым взглядом, а потом ещё более загадочно говорит:

— Ты — последний человек, которому стоит меня бояться.

— Как это? Я думала, ты меня ненавидишь.

— Ты мать моей дочери.

— Ну, пожалуй, это всё объясняет, — прячу лицо за бокалом, чтобы заодно смочить сухое горло.

— А ещё ты… — тут Артур себя останавливает, словно не хочет взболтнуть лишнего. — В тебя нет дерьма, Марьяна. И даже когда ты злишься, всё равно как открытая книга.

— Не понимаю… Ты меня сейчас оскорбить хотел или?..

— Нет, почему оскорбить? Это комплимент.

Комплимент. Это слово взмывает в воздух и окутывает меня тёплым пологом. Мягкие, даже ласковые слова я в последний раз слышала от Артура много лет назад, когда наши отцы только планировали нас свести.

С наступления беременности я не слышала от него ничего хорошего. Более того, хорошим стало нейтральное. Я была рада, когда наше общение не скатывалось к прямому конфликту.

Пауза, во время которой мысли в моей голове несутся со сверхзвуковой скоростью, наталкивает Артура на продолжение монолога:

— Ума не приложу, как у Молчанова могла родиться такая дочь, — он склоняет голову набок, словно разглядывает меня с интересом. А я под его взглядом горю. — Разве что ты пошла в мать.

«Такая дочь» — меня прошибает горячей испариной, когда я думаю о значении этого словосочетания и смысле, который в него вложил Грозовой.

— Я в маму, да, — еле выталкиваю.

— Получается, я единственный мужик на этом свете, которому повезло с тёщей, — пока говорит одно, Артур выглядит так, словно думает о совсем другом.

Словно в его мыслях мы сейчас не в ресторане и вовсе не говорим про мою мать.

— Получается, что так. Моя мать замечательная женщина, которой не повезло родить от такого урода, как мой отец, — слова сами срываются с языка. — Извиняюсь за свой французский.

— Не извиняйся, — Грозовой наклоняет свой корпус ближе к столу, сокращая этим расстояние между нами. — Мой отец тоже урод, — спокойно произносит он. — И знаешь... — вдруг говорит Артур, и я понимаю, что сейчас настанет откровение, — даже то, что он умирает, не изменило моего мнения.

Безумно мрачно подытоживает он. У меня от его слов мурашки по спине бегут табуном.

— Судя по выражению твоего лица, теперь ты и меня считаешь уродом, — он усмехается без смеха. Жутко. Холодно. — Или всегда меня таким считала?

— Не всегда. Только с момента наступления беременности, когда…

И всё — тут мои слова обрываются, падают в пропасть. Не считаю нужным что-либо говорить, потому что Артур сам всё помнит.

Я вижу это по выражению его лица, по тому, как на скулах начинают ходить желваки.

Тёмный взгляд вдруг становится острее лезвия, по краю которого я хожу.

Но мне не страшно. Больше не страшно. Стоило приоткрыть сосуд моей души, который уже давным-давно переполнен эмоциями — и оттуда полилась правда.

— Когда я отправил тебя в Англию? — он подхватывает мою мысль и заканчивает её.

— Да.

— Хм, — он на мгновение отводит взгляд в сторону, а потом снова обрушивает его на меня.

— А давай прогуляемся?

Прежде чем прогуляться, мы прокатились. Причём нехилый такой отрезок, пока машина Грозового не остановилась на пригорке за чертой города. В безлюдном месте — в это время и в такую погоду.

Я давно не слышала такой тишины. И Артур, думаю, тоже. Ведь не случайно получается, что какое-то время ни один из нас её не нарушает.

Мы выходим на мокрую тропинку с частыми лужицами и продолжаем молчать, каждый думая о своём.

А потом я поскальзываюсь на мокром камешке, и Грозовой мягко меня подхватывает, с опозданием убирая горячие ладони с моих ослабевших от его прикосновений плеч.

— Спасибо, — хрипло произношу я и спешу возобновить дистанцию.

Я привыкла, находясь рядом с мужем, забиваться под толстую скорлупу, которую мне ни в коем случае нельзя снимать, потому что как только я обнажу свои чувства — мне в спину прилетит кинжал, которым Артур распорит меня до души.

— Ты прямо как ошпаренная от меня отскочила, — замечает он, идя рядом. Руки в карманах брюк. Взгляд устремлен строго на меня.

— А что я должна была делать? — бросаю на него хмурый взгляд.

— Не знаю. Использовать возможность.

— Использовать возможность?

Видно, у меня на лице написано изумление такой силы, что Артур решает пояснить:

— От меня обычно женщины не шарахаются.

— Ах вот оно в чём дело, — шутливо бью себя ладонью по лбу. — Прости, что задела твою самооценку. Но дело в том, что я не все женщины. Над моей головой висит проклятие фиктивной жены. А это, знаешь, такое место, как Бермудский треугольник. Ни черта непонятно, и всё безумно сложно. Вот просто безумно, Артур, — поворачиваюсь к мужу. — У меня иногда голова пухнет, когда я думаю о своём положении.

— Не надо прибедняться. Ты не в таком уж прям дерьме живёшь.

Его слова взметают внутри меня бурю. Причём настолько сильную, что я перегораживаю ему дорогу, от гнева стискивая кулаки.

— А я не про внешнюю атрибутику, — смотрю прямо в глаза напротив и даже не надеюсь пробиться через толстую стену непонимания. — Я про то, что у меня внутри. А там у меня, как ты выразился, дерьма столько, что не выплыть! Конца и края этому дерьму нет. Но ведь откуда тебе это знать? — тут в моём голосе проскакивает ирония, которая гладит Грозового против шерсти. — Вокруг тебя же крутятся другие женщины. Те, что, пользуясь возможностью, спотыкаются на мокрых тропинках и падают тебе прямо в объятия. А потом ждут, когда ты их поцелуешь и утащишь на заднее сиденье своей тачки, чтобы там поиметь. Только мне другое надо, а не эффективный брак с кучей денег, которые не приносят мне ни крупицы счастья! У меня его нет. Ноль. Так что когда ты говоришь мне не прибедняться на будущее держи в уме то, что твою дочь воспитывает глубоко несчастливая мать.

— Всё сказала? — и опять слова лезвия.

— Нет. Но на ум сейчас больше ничего не приходит…

— Я был против того, чтобы ты уезжала, — вдруг говорит он, и я останавливаюсь как вкопанная.

— Да-да, ты правильно расслышала, Марьяна, — теперь наступает Грозовой, впиваясь в меня бешеными глазами.— Я не хотел, чтобы ты беременная уезжала.

Мне хочется отступить от него подальше. Закрыть руками уши и убежать.

Его слова будоражат — в самом плохом смысле этого слова. Смотрю на него и чувствую, что задыхаюсь от нехватки кислорода.

Зачем он мне это говорит? Зачем лжёт, если я досконально помню тот день, когда мне было в лицо сказано, чтобы я убиралась подальше?

— Зачем лжёшь? — наконец-то спрашиваю его вслух.

— У меня нулевой мотив тебе лгать, Марьяна, — он говорит мне так, что я верю.

Не хочу, но верю. Потому что есть в его интонации что-то такое… задевающее за душу.

— Хорошо, допустим, твои слова правда, — голос дрожит. — Какой в них сейчас смысл?

— У тебя намного меньше причин быть несчастной, чем ты думаешь.

Я прыскаю. Но не от неистового желания рассмеяться, а потому что психика не выдерживает. Грозовой не понимает, насколько сильным надрывом в моей жизни стало знакомство с ним.

— Это больше похоже на сделку с совестью, Артур, — обнимаю себя руками. — Ты не мне эти слова сейчас говоришь, а себе.

— Ты забавная, — а вот он смеётся по-настоящему. Коротко, сдержанно и цепляюще красиво. Но я не обманываюсь.

— Мне не нужна никакая сделка с совестью. Знаешь почему?

— Просвети.

— У меня нет иллюзий насчёт нашего брака. Я вижу всё именно так, как оно есть. И в отличие от тебя не драматизирую. Поэтому и сплю я спокойно, без мук совести.

— А ещё с другими бабами, — выплёвываю эти слова с презрением. — Но вернёмся к сути. Я, кстати, верю, что совести у тебя нет, потому что совесть никогда не позволит отцу допустить, чтобы ребёнок шесть лет рос без него!

Слова вырываются из меня взрывами лавы из жерла вулкана. Я дышу быстро, отрывисто и смотрю на своего фиктивного мужа исподлобья.

Артур выглядит настолько мрачно, что я туго сглатываю и едва сдерживаю порыв развернуться и убежать в лесную чащу. Есть в его взгляде что-то тяжёлое, но я пока не пойму что.

Неужели я попала в нерв и сумела достать его эгоистичную натуру?

— Не хотел, чтобы я уезжала с Сарой под сердцем?! — продолжаю. — Так сильно не хотел, что целых шесть лет держался от неё и меня в стороне, при этом активно выстраивая свою личную жизнь? И я должна в это поверить? Ты в себе, Грозовой? Может, другие люди перед тобой и пресмыкаются, проглатывая твою ложь. Но я не дура. И тебя не боюсь. Поэтому стелиться и притворяться не буду! — сама не замечаю, как, проговаривая всё это, я делаю навстречу ему шаги.

И так получается, что, договорив, я стою от него на расстоянии вытянутой руки. Щёки пылают, кожа горит. Я бы скинула с себя пальто, чтобы остудиться, но не буду.

— Марьяна, — его губ касается насмешка. — А ты чего разоралась?

— Захотела и разоралась.

— А не потому ли, что ты всё ещё меня любишь? — спрашивает он и ловит меня, когда я инстинктивно отшатываюсь подальше от его слов. — Ну и чего замолчала?

— Воспитание у меня такое: на глупости не реагировать.

— Как же это глупости? Я видел, как заблестели твои глаза, когда я сказал, что не хотел твоего отъезда. Это правда. Я не хотел терять тебя и ребёнка. Не хотел, — нажимает он. — Потому что даже несмотря на наши с тобой взаимоотношения и фарс с фиктивным браком…

— Артур, замолчи, ради всего святого! Ничего мне больше не говори. Потому что, во-первых, я тебе не верю, а во-вторых, ничего уже не изменить. У Сары шесть лет не было отца, у меня — шесть лет не было жизни…

— Так и у меня шесть лет ничего этого не было! — этой резкой фразой он не просто меня перебивает — я дышать перестаю.

Наступает такая тишина, что даже звуки окружающей природы словно вымерли. Есть только ненормальный взгляд мужа, направленный на меня, и его горячие руки, сжимающие мои плечи.

Мне хочется задать ему тысячу вопросов, но я не спрашиваю ничего. Ни-че-го.

А потом Артуру на телефон поступает звонок, и происходят события, которые в корне переворачивают нашу жизнь.

— Отец умирает, — это единственное, что говорит мне Грозовой после короткого звонка. — Надо ехать.

Мы возвращаемся в город, где всё ещё бушует непогода. Я понимаю, что свёкор вот-вот умрёт, и мне что-то нужно сделать. Попрощаться с ним, сделать что-то хорошее. Но что?

— Ты повезёшь к отцу Сару? — поворачиваюсь к Артуру, который больше ни слова так и не сказал.

Он где-то далеко в своих мыслях, и я ему не завидую, потому что каким бы человеком ни был Грозовой-старший — он его отец. А даже плохих родителей любят.

— Зачем?

— Он хотел увидеть внучку.

— Ты права, — подумав, кивает он. — Тогда собери её и собирайся сама. Времени у нас немного.

Делаю всё, как и договаривались. Сара — послушная девочка и без проблем соглашается поехать проведать дедушку, которого никогда не видела.

Время тянется непозволительно медленно, словно пытка. Врачи, ухаживающие за свёкром, регулярно звонят Артуру, отчитываясь о состоянии отца.

Время у нас ещё есть, но немного, потому что он увядает на глазах.

Подойдя к кровати дедушки — а свои последние минуты он проводит дома, в своей спальне, которая пусть отдалённо, но напоминает медицинскую палату, — Сара вручает дедушке рисунок, который нарисовала, сидя на заднем сиденье машины.

Старик принимает у неё картинку, гладит внучку по голове. А потом переводит взгляд на меня.

Причём какой. По силе ничем не уступающий взгляду Артура в лесу. Если глубоко больной человек может смотреть на тебя с такой силой, то его внутренней энергии можно только позавидовать.

Грозового-старшего подводит больное тело, но никак не разум.

Ласково поговорив с Сарой, он отпускает её и подзывает к своей постели меня. Артур выводит дочь за двери, проводив меня долгим взглядом. Мол, если что он рядом.

— Марьяна, подойди ко мне, — слабой рукой свёкор подзывает меня, и я подчиняюсь.

В это мгновение собственные проблемы кажутся какими-то мелочными — ведь пока ты жив, можно исправить всё. Ну или почти всё.

— Я…

— Ничего не говори мне, дочка, — свёкор прикрывает веки. — Говорить буду я. Скажу коротко.

Его губы дрожат, как у столетнего старика, он медленно и шумно дышит.

— Бумаги в сейфе. Код от замка — день рождения Сары. Прости меня.

Похороны Грозового-старшего и траур повлияли на меня сильнее, чем я думала. Какой бы ни была моя с ним история — умер больной, немощный старик.

И, возможно, это прозвучит старомодно — но я верю в уважение к старшим (воспитана так), особенно к тем, кто прожил долгую жизнь и ушёл в почтенном возрасте.

И вот пока я слонялась за Артуром словно тень — ведь статус жены обязывал — он, несмотря на то что тяжёлая потеря легла именно на его плечи, вёл себя как подобает.

Не подберу лучшего сравнения. Он организовал всё от и до и сделал это качественно, отдав усопшему отцу должное уважение.

Правда, вместе с произошедшим он окончательно лишился сна. Я знала об этом, потому что всю ночь он вертелся в постели, окружающие могли это заметить по залёгшим под глазами чёрным кругам.

Сегодня мы находимся в доме покойного свёкра. Артур попросил меня вместе с ним собрать некоторые вещи, а я настолько растерялась от его предложения, что даже не помню, зачем именно мы здесь.

— Держи, — протягиваю ему сэндвич, на который он смотрит без малейшего интереса. — Я знаю, что ты ничего не ел. Причём давно.

Ещё дома я быстро собрала нам еды с собой.

— Спасибо, Марьяна, — мазнув по мне незаинтересованным взглядом, он отворачивается обратно к рабочему столу своего отца. — Я не голоден.

— Верю. Но поесть надо, даже если ты будешь делать это через силу, — не отстаю.

— Что ты делаешь? — устало спрашивает он и трёт красные от отсутствия сна на протяжении нескольких дней глаза

— Отрабатываю зарплату жены, — не знаю, что толкает меня на эту шутку.

И она оказывается удачной, потому что вызывает не только мой тихий смех, но и призрак улыбки на губах Грозового.

— И ещё: я хотела сказать спасибо, — втягиваю воздух, что кажется морозным, потому что я никогда и ни за что не благодарю мужа.

На похоронах ко мне через толпу подошёл Молчанов. Артур молча заслонил меня собой, так и не дав отцу со мной заговорить. А тот хотел, я видела, какой взгляд он бросил на Грозового, когда тот задвинул меня себе за спину, а потом опекающе приобнял.

Я запомнила этот его поступок с благодарностью, правда, так и не поняла, как его интерпретировать.

— За то, что не дал Молчанову подойти ко мне.

Когда я говорю это, лицо Артура немного разглаживается, словно ему приятно слышать мои слова. Но я от этих мыслей моментально отмахиваюсь.

— Ты планируешь дальше с ним общаться? — глядя на меня внимательным взглядом исподлобья, спрашивает Артур.

Немного поразмыслив и шумно вздохнув, отвечаю:

— Что касается моего биологического отца, я никаких иллюзий не питаю, и в моих планах — окончательно разорвать с ним отношения. Люди не меняются, — когда я говорю это, взгляд Грозового, что и так был сфокусирован на мне, меняется, словно мои слова произвели эффект.

Впрочем, мне не до этого.

Во время недолгого перекуса приготовленными мною сэндвичами мы молчим. Артур находится у стола своего отца, я же обхаживаю кабинет Грозового-старшего.

Не зря говорят, что место хранит энергетику своего хозяина. Интересно, каково находиться здесь Артуру, ведь если энергию его отца ощущаю я — то он должен чувствовать её и подавно.

Из-за этого мне хочется поторопить его, а потом я понимаю, что это вполне, возможно, ценные моменты для него.

Я убеждаюсь в своей догадке, когда он достаёт из ящика фотоальбом и начинает медленно его пролистывать. На снимках — сам маленький Артур и Сара. Я замечаю, насколько он задерживает взгляд на каждой фотографии, и, видимо, глубоко о чём-то думает.

Я подхожу к нему сзади, когда он сидит на стуле. Руки сами тянутся к его широким, напряжённым до невозможного плечам.

И я делаю это — медленно опускаю на них свои ладони, слегка надавливая кончиками пальцев.

Грозовой моментально напрягается, но не оборачивается:

— Что ты делаешь?

У меня нет ответа на этот вопрос, и быструю ложь придумать мне не удаётся. Соответственно, настало время правды:

— Я хочу тебе помочь, но не знаю как.

— Мне не нужна помощь. И жалость тоже не нужна, — жёстко и в некоторой мере грубо отвечает он.

Но я не обижаюсь. Мне понятно, почему он реагирует именно так. Я не слишком хорошо знаю своего мужа, но одно мне известно точно — он не принимает жалость ни в какой форме, и вообще к жалости как к явлению относится крайне негативно.

— Наверное, я не так выразилась, — не убирая ладоней с широкого разворота его плеч, говорю я. — Я хочу помочь тебе быстрее избавиться от боли. Обычно люди справляются с ней быстрее, когда у них есть собеседник.

Либо моя эмпатия сделала мне медвежью услугу, либо…

— Ты хочешь, чтобы я излил тебе свою душу? — спрашивает он, поворачиваясь ко мне вполоборота, но в глаза не смотрит.

— Не обязательно. Можно просто поговорить.

— Я не хочу говорить.

С этими словами он отворачивается, возвращая взгляд к альбому. Я уже собираюсь отойти, как пальцы правой руки вдруг накрывает его горячая ладонь.

Это безумно странно, и у меня сердце подскакивает до самого горла. Но я не двигаюсь и остаюсь стоять у него за спиной, пока он вот так странно касается моих пальцев.

В один момент он возвращается на одну из первых страниц фотоальбома, где находится фотография Сары, когда ей было несколько дней от роду.

Смотрит на крохотную, розовощёкую малышку, что морщила носик, и…

подносит мою ладонь к своим губам, чтобы оставить на ней поцелуй.

Меня прошибает электричеством, а ноги подкашиваются, словно во мне не осталось сил, и всё, на что меня хватит — это с грохотом упасть на пол.

Я понимаю, что мы подошли к какому-то важному моменту, и сейчас — вот прямо сейчас — что-то произойдёт…

И оно происходит. Артуру звонят. На экране его смартфона появляется фотография Алексы. Соблазнительная и горячая.

Грозовой сразу же отпускает мою руку, встаёт с места, подхватив телефон, и молча уходит с ним за дверь.

Я хватаюсь за спинку кожаного кресла — ни живая, ни мёртвая. Тяжело описать словами своё состояние. Наверное, лучше всего подойдёт «спуститься с небес на землю».

Ведь именно это Артур и сделал, приняв звонок от своей любовницы в моём присутствии — показал мне, где моё место.

Я злюсь и хочу плакать. Но слезами горю не поможешь, и поэтому я решаю с толком использовать доставшиеся мне минуты наедине в кабинете свёкра.

Мне нужно найти его сейф…

Пока Артур никак не может договориться со своей любовницей — я, кстати, отдаю себе отчёт в том, что не имею права ревновать — я нахожу и сейф Грозового старшего и даже открываю его, чувствуя себя последней преступницей.

В нём нет ничего. На меня смотрит пустая железная коробка, посередине которой лежит плотный конверт формата А4.

Я хватаю его, нетерпеливо открываю и вчитываюсь. Ведь не просто так свёкор на смертном одре решил передо мной извиниться.

Здесь документы — с именами, фамилиями, штампами. Я пробегаю по тексту взглядом и стараюсь выцепить самое важное.

Документ составлен нотариусом, но я не понимаю его сути, пока глазами не натыкаюсь на следующие слова:

«Признаю́, что условия контракта брака были навязаны. Прошу признать его недействительным по причине отсутствия добровольного согласия сторон».

Дверь в кабинет открывается, заходит Артур.

— Марьяна? — в его голосе слышится вопрос, требующий немедленного ответа.

И это неудивительно, ведь я стою у распахнутого сейфа его отца, а у меня в руках бумаги.

— Что ты делаешь? И как, чёрт подери, тебе удалось влезть в сейф отца? — задаёт он мне эти вопросы, быстро сокращает расстояние и выхватывает у меня бумаги.

— Верни! — тут же требую я. — Это не твоё.

В ответ он вскидывает бровь.

— Вообще-то, я — единственный наследник, так что ещё как моё. Что ты тут делаешь? — он снова требует от меня ответа.

Я облизываю губы, чувствуя, как от нервов начинает колотить в висках.

— Я скажу тебе правду в обмен на эти документы.

— Что это ещё за документы и зачем они тебе? — он становится всё враждебнее.

И это неудивительно, потому что он только что потерял отца и теперь думает, что я копаюсь в личных вещах усопшего человека.

— Перед смертью твой отец попросил у меня прощения, — стараюсь говорить спокойно, но голос всё равно дрожит. — Он сказал мне код от своего сейфа, а внутри я нашла…

Грозовой внимательно меня выслушивает и опускает взгляд на документы, которые начинает довольно быстро листать. У него в юридическом плане больше подкованности, чем у меня, поэтому нужную строку он находит намного быстрее.

— Что это? — в его голосе смешались гнев, непонимание и изумление.

— Это заверенное нотариусом заявление твоего отца о том, что он принудил нас к этому браку.

Произнося это, я испытываю облегчение. У меня даже плечи расправляются, ведь фиктивный брак, который дамокловым мечом много лет висел у меня над головой…

— Мы можем взять эти бумаги и пойти в суд, чтобы...

Меня прерывает обрушившийся лавиной резкий взгляд Грозового.

— Чтобы что?

— Аннулировать брак, который не нужен ни тебе, ни мне, — я говорю это и развожу руками в ожидании ответа Артура. — Мы оба можем перечеркнуть свой прошлый опыт и начать заново. У тебя уже есть своё счастье, — клянусь, я даже стараюсь не язвить, упоминая его любовницу. — А я могу встретить своё…

— Марьяна… — он с такой жестокостью произносит моё имя, что я делаю инстинктивный шаг назад. — И давно у тебя появились мечты встретить кого-то? — спрашивает Артур и сминает документы, оставленные его отцом в сейфе.

Клочок бросает на пол, к своим ногам, словно это мусор, а не шанс на моё спасение.

— Что ты делаешь? Это же… — я наклоняюсь, чтобы поднять документ, и тогда Артур на него наступает.

Я выпрямляюсь, глядя на него в тотальном шоке.

— Артур?!

— Ты не ответила на мой вопрос.

— И не собираюсь! Я тебе жена ненастоящая, так что переставай играть в ревнивого мужа. Тебе не к лицу. И уж особенно после долгого разговора с любовницей. Не будь собакой на сене, пожалуйста. Раз ты сам претендуешь на счастье в личной жизни, то будь добр и мне такую возможность предоставь. К слову, именно это и сделал перед смертью твой отец, за что я ему очень благодарна. Он этим документом меня освободил, понимаешь? А ты на мою свободу взял и наступил грязной подошвой!

Внимательно меня выслушав, Артур вскидывает подбородок и… начинает идти прямо на меня.

Я пячусь. Правда, недолго, потому что запинаюсь о мебель в кабинете, спотыкаюсь и спиной падаю на диван.

Сначала я чувствую себя неловко — надо же было так грохнуться. Но потом мою неловкость как рукой снимает, и на её место приходят паника, перемешанная со стыдом.

Потому что я не успеваю подняться с дивана, как меня практически накрывает собой мой муж.

Выставив руки по обе стороны от моей головы, он смотрит на меня сверху вниз.

— Я послал Алексу на хрен. Вернее, не так. Я долго и грубо посылал её туда, в течение нескольких минут, чтобы она наверняка поняла. Так что, как ты сама теперь понимаешь, — он делает паузу, во время которой взглядом гуляет по моему лицу — красному и зардевшемуся, — моя личная жизнь заключается только в тебе.

Он говорит это таким тоном, что у меня по венам растекается тепло. Конечно же, обманчивое, потому что мне прекрасно известно, насколько нежным умеет быть Грозовой, когда ему что-то нужно.

И как резко и жестоко он потом умеет отталкивать. Взять в пример его любовницу, которую мне, чисто по-женски, даже немного жаль. Он открестился от неё и выбросил на помойку с лёгким сердцем. А теперь, непонятно зачем, хочет переключиться на меня.

— Не смеши меня, — твёрдо говорю. — Мы с тобой женаты фиктивно. Для нас обоих это бремя. Я хочу воспользоваться лазейкой, оставленной твоим отцом.

— И сделать, что именно? — Артур смотрит на меня с прищуром, словно не одобряет моих слов.

— Развестись.

— Прикольно, — жестко дразнит меня он.

— Значит, ты не против? — внутри вспыхивает надежда с горьким оттенком, но я не даю себе думать, откуда в ней набирается горечь.

— Я не просто против, Марьяна, — его голос сочится яростью. — Я в бешенстве. И не собираюсь тебя никуда отпускать.

— Это не те слова, которые должен говорить муж своей фиктивной жене, — слова царапают пересохшее горло.

— Помнишь, я говорил тебе, что не хотел, чтобы ты беременная уезжала?

— Помню, — сердце предательски подскакивает в груди.

— Спроси меня почему, Марьяна.

Артур склоняется надо мной, и я чувствую, как жар его тела обжигает мою кожу. В последний раз мы были так близко накануне того, как я забеременела Сарой. В моменты нашей близости я была самой счастливой женщиной на свете. А с наступлением беременности — самой несчастной.

— Почему? — спрашиваю я, стараясь не смотреть ему в глаза.

— Я с нашей первой встречи чувствовал к тебе намного больше, чем позволял себе.

Его слова переворачивают мой мир с ног на голову, но я до последнего не разрешаю себе в них верить.

— Это не может быть правдой, — зажмурив веки, говорю. — Но даже если это так, то ведь ты всё равно отправил нас с Сарой за тридевять земель, а сам развлекался со шлюхами.

— Я понимаю, что ты думаешь, — со скрипом признаёт он. — Но вспомни себя семь лет назад. Подумай, насколько правильными были твои решения. Разве ты, глядя назад, ни о чём не жалеешь?

Ох, ну он и завернул, чтобы выйти сухим из воды.

— Я много о чём жалею, Артур, поверь мне.

— Я тоже, Марьяна, — я чувствую горячее дыхание на своих губах. — Я тоже.

В этот момент он пытается поцеловать меня. Я тоже чувствую, как его губы скользят по моей щеке в тот момент, когда я отворачиваюсь от него.

— Что это значит? — притворно спокойно спрашивает он.

— Я тебе уже сказала, — тихо отвечаю. — Я хочу развода.

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понимать: мои слова выбили у него почву из-под ног. Подозреваю, это первый отказ от женщины в жизни Артура. Но для меня на кону слишком много, чтобы я могла дать эмоциям победить. И неважно, как сильно мне хотелось этого поцелуя.

Решение принято, и я не собираюсь от него отступать.

Осталось только завершить ещё одно дело...

Поставить точку не только в моём браке, но и в отношениях с человеком, который в этом браке сыграл едва ли не самую большую роль.

*

— Марьяна, девочка! — отец приближается ко мне с распахнутыми объятиями. Я позвала его на встречу в кафе, на чашечку кофе и разговор. — Как ты? Одумалась, да? Ну и прекрасно!

Останавливаю его, не давая себя обнять.

— Я не одумалась, — мотаю головой и смотрю на него прямо. — Я пришла поговорить с тобой и поставить в наших с тобой отношениях точку.

Смотрю отцу прямо в глаза. Он опускается на стул напротив меня. Сидит, как всегда, в своём дорогом костюме, с выражением человека, уверенного, что всё в мире под его контролем.

Только кое-что изменилось…

— Поставить точку? — усмехается. — Удиви меня. Что там твоя светлая головка опять придумала?

— Я больше не хочу с тобой никаких отношений, — говорю и чувствую, как с моих плеч испаряется просто неимоверный вес. — Вернёмся к тому времени, когда я тебя не знала, а ты не знал меня.

— Дурочка? — он прыскает, а глаза злые-злые. — На чём ты там решила точку поставить, а? Ребёнок, ты мой несмышленый.

— На твоей власти надо мной, — принимаю нарочито расслабленную позу. — На манипуляциях, которые ты называешь заботой. На контракте, которым ты приковал меня к чужому человеку.

— Ради твоего же блага и защиты!

— Ты это называешь защитой, а я клеткой. Я много лет жила в аду, а ты этого даже не понял.

Он смотрит на меня, чуть склонив голову, как будто я — глупый ребёнок, который не понимает, от чего отказывается.

— Дай угадаю… Артур, тебя накрутил? — произносит он холодно. — Не ожидал, что ты окажешься такой слабой. Думал, моя кровь победит.

— Слава богу, что во мне нет ничего твоего! — говорю это громко и с облегчением. — Я мамина, чем бесконечно горжусь. И нет. Это не Артур. Это я. И, кстати, — про предсмертный подарок Грозового старшего я решаю промолчать, но ставлю биологического отца в известность: — с мужем я развожусь. Наш брак будет аннулирован, так что…

Я победно улыбаюсь, чувствуя, как за спиной раскрываются крылья.

Он откидывается на спинку стула, прищуривается:

— Ты дура? Аннулировать такой брак может только дура, Марьяна. И как ты вообще собралась это делать, родная? — он хочет запустить свои загребущие руки в мою жизнь снова, но я не даю.

— Будь я дурой, я бы и дальше верила, что ты желаешь мне добра.

— Точно дура! Так а на кой ты мне нужна после развода? А? Толк с тебя какой? — вот так на поверхность и выходит настоящая личина моего биологического отца. — У тебя была одна задача: обезопасить мои деньги, заработанные потом, кровью и горбом. Одна, чёрт тебя побери! Куда пошла, клоунесса? — орёт он мне вслед, когда я прохожу мимо него к выходу. — Марьяна! Если ты сейчас же не вернёшься, то ты мне не дочь!

— Большего мне и не надо, — говорю себе под нос и навсегда обрываю отношения с отцом.

Вот бы ещё и поставить точку в нашем браке с Артуром было также просто…

Но просто с таким, как он, быть просто не может. Меня каждое мгновение провожают его долгие мрачные взгляды. И ни одна из моих попыток поднять тему развода не увенчивается успехом в течение нескольких недель.

Артур, видимо, планирует взять меня измором, но я слишком хорошо себя знаю. У него не выйдет.

Поздно ночью Артур вдруг пододвигается ко мне, словно знает, что я не сплю. Но знать он этого не может, потому что я лежу к нему спиной.

Значит, он обнимает меня и лицом зарывается в мой затылок, потому что… ему этого хочется?

На объятиях всё не останавливается. Я чувствую, как мой всё ещё муж ныряет руками под одеяло и подминает меня под себя таким образом, что наши тела повторяют форму друг друга.

Это поднимает во мне волну давно забытого чувства. Этакого предвкушения интимной близости, о которой, конечно же, не идёт и речи. Просто…

Просто женщина во мне умерла много лет назад, а тело моё настолько привыкло быть замороженным, что его «оттаивание» рядом с Артуром чувствуется особенно ярко.

Пульс подскакивает, а ведь он не сделал ничего такого. Просто прижался ко мне со спины.

Я не выдерживаю.

— Артур, — поворачиваюсь к нему полубоком и чувствую, как мне в бедро упирается его эрекция. Мне становится безумно неловко. Я горю. — Что ты делаешь?

Он не спешит отвечать. И отодвинуться, чтобы скрыть своё возбуждение — тоже.

— Когда я думал, что ты спишь, то просто хотел вдыхать твой запах и чувствовать тебя рядом. Но теперь, когда я вижу, что ты не спишь, я хочу… — его взгляд мечется между моими глазами и губами.

С этими словами он спешит накрыть меня собой, но куда более интимно, чем тогда на диване в кабинете его отца.

— Артур, — я упираюсь руками в его могучие плечи.

— Нам не обязательно заниматься сексом, — спокойно говорит он и губами касается моего запястья, что около его лица. — Если что, я вообще не об этом. Не о физике, — продолжает он. — Я о совсем другом, — он наклоняется к моим губам, и в этот раз я даю поцелую случиться.

Недолгому, выстраданному, болезненному.

А потом разрываю его и говорю то, о чём думала много дней:

— Я хочу съехать.

Следующие несколько дней все домашние хлопоты, для которых нужна грубая мужская сила, ложатся на плечи Артура.

Я не понимаю его мотивацию. Или скорее — не хочу понимать. Ладони каждый раз потеют, когда я вижу его. А сердце болезненно бьётся в груди, пока я тайком наблюдаю за тем, как он выполняет мамины поручения.

Я же съехала для чего? Чтобы — с глаз долой, из сердца вон! Побыть наедине со своими мыслями, сейчас, когда я понимаю, что наш контракт можно аннулировать.

Потому что, несмотря на то, что логика говорит: надо идти к нотариусу, у которого точно есть копия оставленного свёкром документа, моё сердце ушло в глухую защиту.

Я как будто сама себя связываю по рукам — ведь сейчас самое время действовать, а я почему-то отсиживаюсь и никак не могу собраться с мыслями.

— Марьяна? — Артур заходит на кухню в одних штанах, без футболки.

И застает меня врасплох.

— Тебе воды? — туго сглатываю и сразу же набираю стакан. — Держи.

Поворачиваюсь к нему и подаю воду. Он перенимает у меня стакан, и я чувствую, что смотрит, но сама найти в себе сил поднять взгляд к его лицу не могу.

Зато вижу, что под солнцем у него обгорели плечи. Подхожу к ящику с аптечкой, достаю оттуда заживляющий крем, молча обхожу Грозового со спины и аккуратно наношу крем ему на плечи и спину, которая тоже выглядит обгоревшей.

Проходит год.

Ровно двенадцать месяцев нашего копарентинга Сары, а также нашего с Артуром оттачивания навыка общения.

И у нас получается. Нейтрально, уважительно и соблюдая меры приличия, мы с ним общаемся каждый день. Строго об интересах нашей дочери и связанных с родительством моментах.

Дочь идёт в школу, я на работу, а Грозовой принимает в свои руки бразды правления бизнеса, выстроенного ещё его отцом.

И жизнь продолжается, вернее, в моём случае — начинается. Потому что я больше не на чужбине с младенцем на руках, а рядом с матерью в родном городе, и карьерные перспективы начинают наклёвываться.

В общем, всё хорошо.

Хорошо же, правда?..

Особенно если не думать про Артура. И про наш последний с ним разговор, который, несмотря на время, сохранился в моей памяти как ярчайшее воспоминание.

Сердце сжимается каждый раз, когда я думаю о нём. И расцветает, когда я его вижу.

Я понимаю, что с этим надо что-то делать… Но что?

Что делать, если сердце любит?

И сопротивляться этим чувствам становится всё тяжелее, потому что, без преувеличения, Грозовой стал другим человеком.

Хотя, казалось бы, перемены — это не то, что может случиться со зрелым мужчиной. Личность уже сформировалась, как и моральный компас.

А потом я смотрю на себя и понимаю, что сама за последний год сильно выросла, стала мудрее, а главное — спокойнее. Намного спокойнее.

Мной больше не командует тот эмоциональный раздрай, с которым я жила много лет. Я больше не рабыня своих разрушительных эмоций.

Но даже это всё равно не заполнило зияющую дыру в моём сердце. Сколько бы я ни пыталась себя занимать семьёй, работой, хобби… дошло даже до того, что я в спортзал стала ходить по вечерам — ничего из этого не помогает.

Я всё отгоняю от себя ответ на вопрос, в чём именно моя проблема…

А потом Артур подъезжает к дому, выходит из машины и с Сарой за руку заходит во двор.

Только в такие моменты я чувствую, как пустота внутри меня исчезает, и мне хочется жить, дышать полной грудью, петь и танцевать от счастья.

В один из таких дней Грозовой привозит домой дочь и задерживается на пороге.

Внешне я сохраняю спокойствие, но внутри сгораю. Мне кажется, что он сейчас скажет что-то важное, либо я сама сорвусь и скажу ему о том, что чувствую.

— Марьяна, я хотел с тобой поговорить.

Он вроде бы спокоен, а глаза горят, блуждая по моему лицу.

— Я тебя слушаю.

— У меня намечается рабочая поездка, — нехотя произносит он. — И какое-то время я не смогу видеть Сару.

— Поняла, — киваю. — А долго — это сколько?

— Месяцев восемь-десять, — на этих словах у меня внутри что-то ломается, и я естественным жестом (не знаю, откуда у меня на это взялись силы) упираюсь в косяк рукой. — Но это только прогноз, в случае, если проект пойдёт по плану.

— А если не по плану? — вроде бы между строк интересуюсь я, а у самой внутри всё дрожит. А может, даже и не только внутри.

— Примерно год, не больше.

— Хорошо, что не больше, — выталкиваю из себя улыбку, хотя на самом деле меня сбивает с ног всеобъемлющая грусть.

Я пока не хочу думать о том, почему эта новость настолько сильно повлияла. Ведь нормально, когда твой бывший по работе уезжает по делам.

В этом должно быть ничего такого. А у меня — ощущение надвигающегося конца света, очень напоминающее то, когда меня, беременную, выслали из страны.

Я заранее чувствую себя оторванной от Артура, и это ужасно…

— Я буду стараться прилетать, — говорит он. — Но обещать не могу, поэтому…

— Я понимаю. Работа, — снова пытаюсь улыбнуться, получается криво. — И когда ты улетаешь?

— Сегодня, — со странной интонацией в голосе говорит он. — У меня ночной рейс. Расстояние неблизкое, заодно и высплюсь.

Как сегодня? Это слишком скоро. Чувствую, как в горле появляется огромный ком, который, как ни пытаюсь, а проглотить не могу.

Переминаясь с ноги на ногу, я скрещиваю руки на груди. Мне одновременно хочется убежать от этой беседы и остаться здесь с ним на многие часы, чтобы насытиться его присутствием и не тосковать по нему, пока он будет в отъезде.

— Саре я уже обо всём рассказал. Пообещал, что привезу подарки, — тут Грозовой обезоруживающе улыбается, и это ощущается как контрольный выстрел в голову.

А дальше мы с ним прощаемся. Я желаю ему мягкой посадки, и чувствую, как на глаза всё-таки накатываются слёзы.

Наступает тишина.

Он всё стоит на пороге, а я всё никак не могу закрыть дверь.

И тут он тянет ко мне руку, которой обхватывает талию и прижимает меня к себе.

— На прощание, — поясняет он и обнимает меня второй рукой.

Я отвечаю ему, и, вжав голову в его грудь, тоже обнимаю.

Не знаю, сколько мы так стоим, но нам обоим тяжело разрывать объятия.

Шмыгнув носом, я рукавом спешно вытираю слёзы и снова желаю ему, чтобы и проект, и поездка прошли удачно.

А потом закрываю дверь, и мне хочется прямо как в любовных романах, скатиться по ней вниз, обливаясь слезами.

Руки сжимаются в кулаки от бессилия, и весь остаток дня я мечусь из угла в угол, как загнанный зверь. Эмоции окончательно побеждают, буквально заваливают меня на лопатки, и…

Вот я уже в такси еду в аэропорт, потому что если я нашла правильную информацию, то именно оттуда через несколько часов должен вылететь самолёт Грозового.

Меня поражает собственная решительность, когда я подхожу к девушке у стойки бизнес-лаунджа и требую, чтобы она меня впустила, пригрожая ей фамилией мужа.

Да, именно так. Мужа.

За двенадцать месяцев ни один из нас так и не подал на развод.

Вхожу в бизнес-лаундж и сразу же теряюсь, так как ещё и сердце бьётся так отчаянно и громко, что я даже окружающего меня шума не слышу.

Блуждая среди островков мягких кресел, я взглядом выискиваю Артура. Правда, я не знаю, что буду ему говорить, когда отыщу.

Но по канону жанра не я его нахожу первой, а он меня.

И, кажется, сначала он не верит своим глазам. Собранный, в чёрном, мягком на ощупь спортивном костюме — видимо, для комфорта во время долгого перелёта.

— Марьяна? — он впивается в меня взглядом и подходит ко мне так близко, что едва не сшибает меня с ног. — Что ты здесь делаешь? Что-то случилось с Сарой?

— Нет, нет, — сразу же успокаиваю его.

Логично, что он подумал, что я здесь по какому-то экстренному делу.

— Тогда… — он смотрит на меня вопросительно и немного расслабляется.

Совсем немного, в остальном он так же сильно напряжён, как и я. Стою перед ним, проглотив язык, я чувствую, как спрятанные в кармане пальто руки дрожат.

— Зачем ты меня здесь искала, Марьяна? — постановкой своего вопроса он толкает меня в пучину стыда.

Потому что так и есть, и отпираться нет смысла.

— Да, я тебя искала, — туго сглатываю.

— Зачем? — резко и быстро задаёт вопрос он, словно ему важно узнать причину.

— Я… я не знаю зачем, — прячу взгляд в пол. — У меня нет слов, чтобы объяснить причину.

Какое-то время мы молчим, а я всё надеюсь, что Грозовой сделает первый шаг. Словом, действием, чем угодно.

— Марьяна, — он кладёт руку мне на подбородок и вынуждает посмотреть ему в глаза. — Ты же зачем-то сюда примчалась, — его взгляд околдовывает меня. — Я хочу слышать, что ты хочешь мне сказать.

В этот момент мне хочется провалиться сквозь землю, раствориться и исчезнуть. Я не думала, что открывать свою душу и сердце будет так тяжело.

Да и, положа руку на сердце, я надеялась, что он выручит меня, сам произнесёт нужные слова и… и начнётся новая эра.

Но он молчит. Ждёт слов от меня. А я понимаю, что не могу. Не могу — и всё тут, хоть убейте.

— Я просто хотела пожелать тебе мягкой посадки, — убираю его руку со своего лица и отступаю на шаг назад.

Он смотрит на меня в неверии и широко распахивает глаза.

— В очередной раз? — укалывает меня он. — Желаешь мне мягкой посадки?

— Ну вот такое глупое было у меня желание, — с губ срывается нервный смех.

— Я знаю, что ты не этого хотела, — наступает Грозовой, а я начинаю пятиться, то и дело запинаясь за роскошные кресла бизнес-лаунджа.

— Тебе показалось…

— Чёрта с два мне показалось, — он берёт меня за руку, притягивает к себе, заставляет вдохнуть его запах, от которого подкашиваются ноги. — Просто скажи, зачем пришла. Правду, Марьяна. Я хочу слышать правду.

— А я тебе и сказала, — выдёргиваю руку и, как ошпаренная, отшатываюсь от него, несмотря на то, что даётся мне это безумно тяжело. Впрочем, как и моя ложь. — Дай знать, когда приземлишься. Я передам Саре от тебя привет.

Хорошо, что когда я возвращаюсь домой, мама и Сара уже спят.

В шкафу аккуратно лежат крошечные бодики, я уже третий день выбираю между двумя мобильными на кроватку.

Один с облаками, второй с пандами.

Артур смеётся, мол, малышу всё равно. Но мне — не всё равно. В свою первую беременность я не наблюдала столько капризов, как сейчас, во вторую (которая к слову наступила быстро, только мы с Артуром решили, что пора пойти за вторым, как тест показал две полоски), а теперь мне надо, чтобы прям все было идеально.

Сара с нетерпением ждет братика или сестричку и доканывает нас вопросами об этом. Но ответить ей нечего, мы как-то с Артуром на берегу договорились, что не будем узнавать пол. Пусть это будет сюрпризом.

Однако Сара все равно не отступает и бомбардирует нас вопросами денно и нощно. Дошло даже до вопроса, откуда берутся дети, и, заикаясь нам с мужем попеременно, пришлось ей объяснять, что к чему.

Сошлись на том, что купим ей книжку, в которой простыми словами будет описан этот сложный процесс.

Мы с Сарой переехали к ее папе не сразу. Он не хотел, чтобы мы возвращались в дом, с которым связаны не самые счастливые воспоминания, и заодно решил устроить сюрприз, подыскав нам просторную квартиру в новостройке, которая находится недалеко от дома мамы.

Для меня это было решающим фактором, потому что поддержку мамы не заменит ничто, да и для нее внуки — это смысл жизни.

Сара, когда мы только пришли смотреть квартиру, сразу же выбрала себе самую большую комнату, чем заставила нас с Артуром улыбнуться. Смышленая.

Он тогда взял ее на руки и сказал, что она может взять себе хоть две комнаты, и эта идея ей всерьез понравилась.

— ПДР выпадает прямо на день рождения Сары, — верно подмечает Артур, а я удивляюсь.

И правда ведь. Врач узист сегодня назвала примерную дату родов, а у меня из головы вылетело совсем. Вот и не верь в мифы про беременный мозг.

— Ого, — глядя живот, я сажусь рядом с ним на диван.

На дворе уже вечер, Сара только что уснула, и теперь у нас с мужем есть время, чтобы побыть вдвоем.

Он обнимает меня, как будто хочет привлечь под свое большое и надежное крыло.

— Вдруг, правда, в один день родятся? — он сначала шутит, а потом мы задерживаем друг на друге долгий взгляд.

Потому что становится как-то не до шуток. Словно сама судьба решила вмешаться и сделать так, чтобы история рождения Сары могла быть переписана рождением второго ребенка в полной и любящей семье. Когда все испытания остались позади.

По глазам Артура вижу, что он тоже про это думает.

— Поразительно, — он привлекает меня к себе еще ближе, мягко целует в губы и бережно гладит живот, что растет не по дням, а по часам. — Знаешь, а ведь я боялся, — вдруг говорит он, тихо, но уверенно приоткрывая завесу души. — Боялся, что навсегда потерял тебя и не смогу вернуть твоего доверия. А для меня это было очень важно, поверь, — он целует мою руку.

Я поворачиваю к нему лицо. Его взгляд цепляется за мой, и в нем я вижу грусть, которую он еще никогда мне не показывал.

— Я рад, что у нас будет маленький. Или маленькая.

Я улыбаюсь.

— Я тоже боялась тебя потерять, — признаюсь. — Пряталась за обиду, за упрёки, не признавалась самой себе в правде. Но каждый раз, когда ты уходил, мне казалось, будто из меня вырывают сердце.

Его губы замирают на тыльной стороне моей ладони.

— Я каждый день думал о тебе, о том, как ты, — произносит он. — Моим страхом было, что пока я мучаюсь, ты научишься жить без меня. Я с ума сходил, — он усмехается, — на стену лез, когда думал о тебе. А ты молодец, держала осаду.

— Ну как тебе сказать.

Мы тихо смеемся, так и сидя в обнимку.

— Я люблю тебя, Марьяна, — искренне говорит он, а у меня от звука этих слов внутри распускаются цветы. — И люблю наших детей, — он накрывает своей ладонью мой живот.

Малыш в ответ пинается.

— Я тоже тебя люблю, — отвечаю. — И наши дети, уверена – тоже.