— Петро Василич! Господин сотник! Просыпайтесь! Фурьер прискакал — срочно во дворец зовут!

Голос Мусы звучал сдавленно, почти испуганно. Я продрал глаза, вскочил на ноги, на ходу натягивая черкеску. Темнота за окном уже начинала сереть — совсем скоро начнется восход. Очередной жаркий, душный день. А других тут, в Хиве, летом и не бывает.

— Что случилось? — персиянка Зара, смешно выговаривая русские слова, села в постель, испуганно подтянула одеяла, закрывая грудь

— Спи! — коротко ответил я.

Пригладил рукой волосы, повесил шашку на бок, тальвар на пояс. Заряженные пистолеты лежали рядом на кошме. Только затравочный порох обновить… Вышел из спальни, прикрыл циновку, заменяющую дверь. Кивнул Мусе:

— Ну что там?

— Беда, Петро Васильевич! Атаман Орлов преставился ночью!

Меня как пыльным мешком ударили по голове. Я даже замер, пытаясь осознать случившееся. Войсковой атаман Василий Орлов был главным мотором всей нашей экспедиции — его уважали все казаки, слушались, как отца родного. Доконала Азия батьку!

— Как умер⁈ Точно⁈ — я отмер и схватил Мусу за грудки точно такой же черкески, как у меня.

Денщик, хлопая единственным глазом, затараторил:

— Сказывают, удар с ним случился. Вечером жаловался на головные боли, на слабость. Как нашли — уже и остыл.

Я матерно выругался. От инсульта нет лекарств и в будущем. Или это инфаркт? Нет если головные боли, то скорее всего геморрагический инсульт… И что теперь делать⁈

— Седлай коня, Тахтаров. Быстро. Десять казаков в сопровождение.

Через несколько минут мы уже скакали по ночным улицам нашего махалли в направлении Куни-Арк, внутренней крепости столичной цитадели, превращенной в главную армейскую квартиру. Хива выглядела призрачно и безлико в свете редких факелов — глиняные глухие стены, узкие проулки, запах гари и пыли, редкие патрули, которые нас сразу узнавали по приметным белым повязкам на рукавах и пропускали. Спустя четверть часа мы уже были во дворце.

Началось мельтешение лиц. Генералы, полковники, адъютанты, офицеры-ординарцы. Все собрались, перемешались в зале для официальных приемов, на открытой площади куринишханы, освещенной расставленными по периметру фонарями в тяжелых медных узорчатых колпаках. У многих глаза блестели от слез и у всех — от пота, покрывавшего лица. Душно, несмотря на ночное время — каменные плиты двора, раскалившиеся за прошедший день, работали как печка, продолжая отдавать тепло.

— Черехов! Наконец-то! — окликнул меня Астахов, мой бывший полковник. — Матвей Иванович тебя спрашивал. Беги в комнату походного атамана… — Емельян Никитич замялся и с трудом выговорил, перекрестившись. — Покойного. Прими, Господь, его душу.

Поспешил в помещение ханского гарема, придерживая на боку тяжелую шашку. Женщин убитого горожанами Аваз-инака оттуда выселили, личные покои бывшего повелителя заняли Орлов и Платов, придав им подобие привычного европейцу вида в виде с превеликим трудом разысканных в Хиве столов и стульев, а специально для походного атамана — еще и секретера, за которым можно было стоя работать с бумагами. Его умудрились приволочь с самого Дона.

Воздух в комнате был тяжелым и спертым. В тяжелых подсвечниках, слегка потрескивая, горели толстые свечи. У маленькой иконки тлела лампадка.

Орлов лежал на кошмах в углу, накрытый буркой. Я подошел, приподнял ее. Лицо его было спокойным, мертвенно-бледным, глаза кто-то уже закрыл.

Генералы — только они находились в комнате — сидели вокруг пустого длинного стола, Платов выглядел изможденным, но в его глазах горел жесткий огонек. Он был главным — это чувствовалось сразу.

Я подошел к столу.

— Господа генералы… — начал я, но Платов меня остановил.

— Потом, Петро. Видишь, какая беда стряслась. Отошел ко Господу наш атаман. Царствие ему небесное!

Все перекрестились.

— Что ж… так угодно Всевышнему, — сказал Денисов, его пышная борода тяжело опустилась на грудь. — Кто ж теперь…

— Теперь я, — жестко перебил Платов. Его голос не допускал возражений. — Я принимаю командование всем Войском. Будут вопросы? Возражения?

Никто не ответил. Вопросов и возражений не последовало. В такой момент, в походе, в чужой враждебной стороне, не до споров о субординации. Нужен лидер. Платов им был. Еще при жизни походного атамана. И никому не приходило в голову это оспорить.

Вошедший в ту же секунду в комнату войсковой протоиерей отец Варсонофий, глава полковых священников, по чину равный полковнику, осенил его крестом, переложив на время кадило с ладаном в другую руку. Словно скрепил Божьим позволением выбор генералов. А на меня почему-то сверкнул сердито глазами, но ничего не сказал.

Матвей Иванович тяжело поднялся, поцеловал крест, молча развернулся, подошел к походному секретеру Орлова, стоявшему в углу. Внизу находился небольшой, окованный металлом ларец. Атаман подхватил его подмышку.

— Пойдемте, братья, в мой курень, не будем батюшке мешать отпеть нашего товарища.

Генералы дружно встали и последовали за Платовым. Мы прошли в соседние покои, миновав несколько пустых комнат, где обычно сидели ординарцы. Матвей Иванович поставил ларец на стол, накрытый дорогой парчовой тканью и заставленный чашами и бутылками. Открыл его ключом, который, видимо, забрал у Орловского адъютанта или с шеи самого походного атамана. Начал перебирать бумаги при свете от горевших свечей в тяжелых персидских шандалах. Все молчали.

— Петр! — окликнул меня не терпящим пререканий тоном. — Встань в двери и никого сюда не пропускай, даже ангела с хоругвью.

Я молча кивнул, твердым шагом вышел из комнаты, встал в дверном проеме, обнажил шашку, приставил к плечу и… превратил уши в локаторы.

— Вам всем кое-что нужно знать, — послышался за спиной твердый голос Платова. — Это приказ покойному атаману от императора.

Мое сердце екнуло.

— Как на Индию⁈

Возглас генерал-майора Адриана Карповича Денисова еще больше наэлектризовал атмосферу полутемной комнаты. Она сгущалась постепенно, подходила к точке кипения с каждым словом нового походного атамана — сперва, когда он зачитывал приказы, потом — когда их комментировал. Даже не видя лиц собравшихся, я понимал, что услышанное для них было шоком. У самого волосы на затылке шевелились при мысли о том, как многого станичников, если не все, не увидят родного куреня, женок, детей, Дона. А если к этому добавить, что во всем виноват один я… Нет, об этом я никогда никому ничего не скажу!

— Слухи, конечно, ходили, — задумчиво произнес Боков. — Но одно дело слухи, и другое…

— Я вам скажу, — произнес Платов свою любимую фразу. — Сам не верил, что такое возможно. Но теперь, когда мы Хиву взяли… Когда до Бухары можно недели за две дотянуться…

— Матвей! Ты в своем уме⁈ — взвился Андриан Карпович. — Какая Индия? Сколько до нее добираться?

— Генерал Денисов! — построжал Платов. — Приказ есть приказ! — он вздохнул и добавил уже спокойно. — Волков, наш «звездочет», доложил, что полгода идет караван до Калькутта. Только нам еще дальше. Задача — выкинуть англичан с реки Индус.

Я с трудом сдержался, чтобы не брякнуть: река Индус — если, конечно, речь идет об Инде — это далеко не конечная точка маршрута. Если уж ставить задачу лишить британскую корону индийских владений, то нужно замахиваться на поход до самой южной точки индийского полуострова, даже дальше. До Цейлона. Вопрос лишь в том, по силам ли уже понесшему серьезные потери Войску совершить столь невероятное? Как прорваться через Афганистан? Что делать с тылом?

— Никто не верил, — раздался хриплый голос все еще страдавшего от ран генерал-майора Бузина, крепчавший с каждым новым словом, — что можно на пороге зимы перейти Альпы целым корпусом. Но мы сделали это. Никто не верил, что можно добраться до Хивы через безводные степи и пустыню, но мы сделали это. Хивинцы мне сказали, что Аваз-инак был уверен: только дурак сунется туда, откуда никто не возвращается, и не готовился серьезно к войне. Но мы — СМОГЛИ! — почти выкрикнул генерал и тихо заключил. — Надо в Индии англичанку за сиську прихватить, прихватим. Со всем нашим превеликим удовольствием.

Атаманы рассмеялись, атмосфера немного разрядилась. Забулькали бутылки.

— Говорят, англичанки эти плоские как доски, — хохотнул Платов.

Скрипнули отодвигаемые стулья.

— Помянем, братья, нашего атамана! Над телом его поклянемся, что выполним ему порученное, не посрамим его памяти.

Никто не посмел возразить. Судя по долетевшему до моих ноздрей сивушному духу, выпили беспрекословно.

Я восхитился: ох и хитер новый походный атаман! Как он ловко на клятву соратников развел! Посмеет ли теперь кто-то из генералов заднюю включить?

Платов продолжил ковать железо, пока горячо.

— Что с Хивой будем делать, господа генералы? Какие будут предложения?

— Нельзя этот рассадник зла оставлять на волю случая, — тут же отозвался Денисов. — Видится мне это дело так…

Не знаю, показалось мне или нет, но он явно нацелился занять место Платова при Орлове, то есть стать его правой рукой, возможным кандидатом на роль походного атамана в случае гибели Матвея Ивановича. Ох уж эти политические игры! Тело Орлова еще не остыло, а кое-кто решил свои позиции укрепить. Так и до оппозиции генеральской недалеко — уж больно шаткое положение сложилось. Что будет, если дойдет до Войска весточка о смене императора на троне?

— В городах сидеть хивинских — повторим судьбу отряда Бековича. Нарвемся на засаду, всех вырежут. Свои стены потребны и силы, собранные в кулак. В Кунграде форт уже слаженный укрепить, но этого мало. У Арала народ смирный, с нами дружить хочет. Здесь, в самой Хиве, другое дело. Муллы могут умы смутить, на бунт подбить. Нужно у Аму-Дарьи ставить нашу крепость и оставлять в ней сильный гарнизон, — развил свою мысль Денисов. — Иначе все в скором времени вернется на круги своя. Снова туркмены вылезут, рынок невольничий восстановят. Опять же — контроль судоходства, потока караванов, даже местной торговли…

— И пошлины, — поддакнул хозяйственный Боков. — Денежку в казну собирать там сподручно выйдет. А буде хивинцы рыпнутся, канал им перекроем. Крепость у канала — им как кость в горло встанет. Вот только пушки… Чем крепость защищать?

— Придется одну артиллерийскую роту из двух здесь оставлять, — тут же резюмировал Платов. — С головы костисто, а с жопы говнисто: и в Бухаре нам пушки пригодятся, и здесь. Ничо, Бог даст, из России крепкий сикурс пришлют — с правильной крепостной артиллерией.

— Когда это будет? — вздохнул Бузин.

— Когда будет, то не нашего ума дело, — отрубил Матвей Иванович.

— А местные орудия? Те, что в цитадели захватили? — хмуро буркнул Боков, главный заинтересант в крепостном вопросе — его прочили в хивинские генерал-губернаторы, такие разговоры среди казаков ходили.

— Мы нашли в замке 12 медных и чугунных пушек отряда Бековича, они почти век тут без дела провалялись. Карпов ими занимается, но кто знает, получится ли их в порядок привести. И лафетов у них нет, а новые сладить — то не быстро, — сообщил Денисов (1).

— Балалаечка без струн, балалаечка дристун: вот что за пушки были у хана, все никудышные! — откликнулся в своей грубой манере наш походный атаман.

Генералы рассмеялись — такой Платов им нравился больше. Но он в роль походного атамана вошел уже плотно и начал четко ставить задачи.

— Генерал-майор Боков! Тебе поручаю! Место под новую крепость выбери лично. Персам из таборов, бывшим невольникам-догма — стены копать, ров и волчьи ямы — хай свободу свою отрабатывают. Пороховой погреб ладить крепкий, с каменным перекрытием. Фасы с фланкирующими огнем возводить по науке. Бастионы с банкетами. Верки укрепить кирпичом. Магазины с продовольствием для гарнизона не меньше чем на полгода. Казармы-землянки. Баня. Госпиталь. Огороды, чтоб зеленушка под рукой была на случай цинги. В Кунграде из инвалидов и выздоравливающих составить гарнизон. Новый форт защитить полком-двумя из твоего корпуса. Назвать новую крепость российскую Орловской!

— Слушаюсь, господин походный атаман!

У меня мороз прошел по коже. Вот, вот оно мое воздействие на историю! Значит, я все же Игрок? Не было такого, чтобы Россия плотно встала на берегу Аму-Дарьи и на три четверти века раньше перекрыла кислород невольничьему среднеазиатскому мерзкому бизнесу! Сколько жизней русских сохраним! Скольких сломанных судеб избежим! Сотни тысяч!

А какая заварушка сейчас начнется в Азии, в европейских кабинетах с важными господами в париках! Это же перекройка политической карты мира!

Лишь бы удержать Хиву, лишь бы все получилось!

Шансы есть и неплохие. Главным людоловам, туркменам, хорошо по хребтине врезали. Три полка — Астаховский, Атаманский и Мироновский — железной метлой прошлись по зимовкам йомутов. Да так, что те бросились на откочевку в пустыню, в сторону Персии. Вот только отпустили их с голым задом — почти весь скот и скарб потеряли, хотя за свое дрались отчаянно, отважно и до последнего. Но не сдюжили…

— Что с Бухарой, Матвей Иванович? — вернул меня к действительности голос Андриана Карповича. — Когда в поход, как с эмиром поступим?

В Бухаре давно не было хана. Власть в ней у чингизидов перехватил узбекский род Мангитов. Потому и называли свое царство эмиратом.

— С Бухарой все сложнее, — начал Платов непростой рассказ. — Царь-батюшка повелел и Хиву, и бухарцев наказать. Да только политическая экспедиция, к походу прикрепленная, внесла поправочку. Если с ханом у нас отношения не ладились, если должок за ним, за псом шелудивым, имелся за Бековича, то Бухара к нам постоянно отправляла свои посольства, да и торговля наша с Азией через бухарцев идет. Сложно с Бухарой. И в жузах киргизских ее влияние велико. Мутил турецкий султан, когда мы его воевали, воду в Бухаре, на нас науськивал, а чрез нее — и киргизов. А эмир у нас помощи просил против персов, послов присылал. Нырнул, а зад видать: хотел, чтоб мы за него угольки из костра потягали…

— И что же будем делать? Ручкой им помашем из-за реки? Аль ждать, пока бухарцы сами прибегут пардону просить? — задал вопрос Денисов.

— Может, и прибегут. А может, и нет. Что-то слабо мне верится, чтобы они по доброй воле наших пленников освободили. Просили их, и не раз, а все без толку.

— Так, может, в рожу им дать? — по-простецки высказался Бузин, не отвыкший от вешенских станичных манер.

— Время нам выпало больно подходящее! Папаша нынешнего эмира всего ничего как копыта отбросил, свара у бухарцев из-за власти, нету промеж них согласия. Готовиться к драке нужно. Но! — поднял палец атаман. — По пескам бегать — для нас в новинку. Вот ты, Дрюня, и займись — каюки, чтобы тяжести по Аму-Дарье поднять, разведка колодцев, верблюды с лаучами опытными, бунты с провиантом по пути следования… Сам сообразишь, не дитятя.

— Понял! — кивнул головой Денисов. — Время, я так понимаю, у нас есть до осени? По жаре не попрем?

— Бой в степи вести, не на Москве портками трясти. И поспешать не след, и сиднем сидеть, — уклонился Платов от прямого ответа.

— А мне что делать? — спросил у него Бузов.

— А ты, казаче, раны свои лечи!

Генерал-майор промолчал, а Денисов не удержался от попытки вернуться к старой теме. Видно, зацепила она его крепко.

— Бухара Бухарой, но что с Индией?

— Будет день, будет пища. Придет время, и об Индии подробно поговорим, — грамотно свернул Платов сложный разговор. — Ну что? Всё обсудили? Тогда еще раз помянем нашего атамана. Петро, хорош уши греть, топай до стола, налей-ка генералам, — гаркнул Платов.

Я развернулся, изобразил всем своим видом полнейшую невиновности и образец добродетели, убрал шашку в ножны и прошел к столу. Подхватив бутылку и выдернув зубами пробку, плеснул в чаши, стараясь не морщиться — водка воняла мочой, ее покупали у заезжих бухарских евреев.

— Дай Бог генералу от кавалерии, Василию Петровичу Орлову, легко в земле лежать, да в очи Христа видать! — строго произнес Денисов.

Все выпили.

Платов пригорюнился.

Навалился грудью на стол и тихо запел:

Ай-и, в зголовье вы поставьте всё животворящий крест,

Ай-и, во резвы-то ноги да всё мине поставьте коня доброго,

Ай-и, во праву-ту руку мне поставьте саблю вострую,

Ай-и, во леву-то руку мине поставьте-тко мине копье долгое;

Ай, кто да пойдет, кто всё мимо поедет, всё кресту помолится,

На добра-та коня всяк посмотрят, всяк обзарятся,

Ай на востру саблю посмотрят, все они устрашатся…

— Ну что, Петро, все слышал? Смотри мне, не болтай! — погрозил мне пальцем Платов, когда мы остались в комнате одни.

Я позволил себе легкую усмешку:

— Давно помалкиваю, Матвей Иванович.

Атаман склонил голову и прищурился, будто целился в меня из мушкета.

— Откель ты такой умный взялся? Как догадался?

— Еще в марте, когда впервые караван увидел, из Оренбурга прибывший, а в нем — индуса-толмача. Зачем индус в походе на бухарскую сторону? Потом вы мне сами карту показали государеву. А в ней линия красная, в Индию ведущая…

— Было дело, припоминаю. И все?

— Недавно Волкова встретил у оружейного мастера. Он выспрашивал дорогу до Калькутта. Ну и сложил один к одному.

Платов развеселился.

— Объехал старика на вороных!

— Ну как же вы старик, Матвей Иванович!

— Кончай мне сраку под хвостом лизать! — продолжал веселиться атаман. И разом прекратил, посерьезнел, видимо. вспомнив, что в доме покойник. — Присядь-ка!

Он, дождавшись, когда я примощусь рядом, встал из-за стола, подошел к своей постели и из-под шинели в ногах вытащил саквояж. Извлек из него несколько листов скрученной в трубочку бумаги, вернулся на свое место, расстелил их, придавив углы чашами и буркнув:

— До чего ж дурна тут водка!

Я узнал почерк, видел его не раз — это были записки Волкова.

— Раз слыхал, что индусы сказывают, значит, знаешь про караванные тропы. Что думаешь, какой путь выбрать? — раздумчиво вопросил генерал-майор.

— Через Герат, вроде, легче.

— Забудь! — отрезал Платов. — Там персидские владения. С ихним шахом долго придется договариваться о проходе отряда, да и вряд ли он согласием ответит. Несмотря на все наши подвиги. Скорее дождется, когда мы из Хивы уйдет, и попытается ее к рукам прибрать. Но это опять же таки вряд ли, если мы свои гарнизоны оставим и вассальную клятву у хана примем. Даст клятву твой Мамаш?

— Куда ему деваться⁈

— Кудой, кудой — тудой! Азиатец! Пойди пойми, что на уме, — хмыкнул атаман, но развивать тему сомнений не стал.

Я развел руками: чем богаты, тем и рады.

— Ладушки, возвращаемся к караванным путям, — Матвей Иванович вытащил из-под низа пачки новый лист с примитивным планом-схемой и тремя пунктирными линиями. Ткнул пальцем в правую. — Путь через восточную Бухару нам не подходит, слишком большой крюк. Остаётся только один. Через отроги Гиндукуша в Кабул.

Саланг, «суровый перевал»! Я это местечко никогда не забуду. И соваться туда не хотелось. Да только кто меня спрашивал.

— Поговорил я со знающими людьми, — сообщил мне Платов. — Трудности перехода сильно преувеличены. Да, горы, много перевалов, ущелий и троп по руслу речек. Но даже зимой проходимы большой партией. Вопрос лишь в том, протащим ли пушки…

— А афганцы? Воинственный народ, особенно горцы.

— Разбойники! — отмахнулся атаман. — А ханства их во вражде пребывают. Им лишь бы нас в свару свою затянуть. Так на это пока смотрю.

Сказал бы я, какие афганские горцы «разбойники». Да, они шерстили караваны, стригли торговцев как овец, но они же так вломят через короткое время хваленым лаймам-красномундирникам, что тем мало не покажется. А их потомки и нам, советским, хорошего ежа под хвост запустят… На счастье казаков, у Платова в планах — быстрый проход через отроги Гиндукуша, а не строительство там фортов или постов. Авось, пронесет!

Матвей Иванович пристально посмотрел на меня, как будто колебался озадачить меня или нет. Не понравился мне этот взгляд. А ну как сейчас скажет: «собирайся-ка ты, Петя, в новый поход. Сбегаешь в Афганистан, перевалы посмотришь, на карту все занесешь. Тебе, парень, не привыкать разведкой для корпуса заниматься, жизнью рисковать и совершать то, что другим не под силу. За то и ценю».

Озадачил меня Матвей Иванович, к счастью, куда более простыми делами. Ничего героического, никакого превозмогания, условный дворец Амина штурмовать не придется. С первой задачей справился почти играючи, благо все было заранее подготовлено, оставалось лишь проконтролировать, чтобы не сорвалось в последний момент. Мамаш из рода торе был провозглашен хивинским ханом под именем Мамаш-хан и принес на Коране клятву верности Ак-Падишаху, то бишь белому царю.

Случилось это на следующий день после того, как мы похоронили генерала от кавалерии и войскового атамана Орлова, а подле него нашего скончавшегося от ран подхорунжего Богатыршина, бросив им на гроб по горсти привезенной с Дона земли. После третьей мусульманской молитвы, на площади перед входом в Куня-Арк, при скоплении большого количества хивинцев, сдерживаемых конными и пешими казаками, еле живой накиб Юсуф-Ага, как глава священнослужителей и улемов, и кази-келян, как верховный судья, подтвердили выбор Дивана. Мамаш-хан, за спиной которого толпились улемы и знатные чиновники ханства в высоких бараньих шапках и с саблями на боку, клятвенно пообещал, удерживая руку на священной книге:

— В делах внешних слушаться во всем советов царя урусов, переданных через его верных слуг, войны соседям не объявлять, невольников освободить и рабство в ханстве на веки вечные отменить, равно как запретить постыдный торг людьми, противный человеколюбию, туркменов-разбойников на службу не звать, русским купцам обид не чинить, имущество их не разорять и предоставить казакам землю у Аму-Дарьи для строительства двух крепостей.

Он передал Платову большой свиток с текстом подписанного договора. Документ был торжественно зашит в шелковую ткань вместо конверта и скреплен ханской печатью. Доставку договора в Петербург взял на себя новый походный атаман. Он же подписал трактата о вассалитете с российской стороны.

Когда торжественная часть завершилась, казаки из Атаманского полка изобразили нечто вроде парада, салютом громыхнули наши пушки, изрядно всполошив горожан. Вечером начался пир, длившийся до полуночи.

А под утро, когда я собирался отправиться выполнять второе поручение, из пустыни Кызылкум в город пришла пыльная буря. Словно сама природа решила разделить скорбь тех хивинцев, кто плакал по былой славе своего ханства, или, наоборот, разогнала их по домам, чтобы особо не рыпались.

После нескольких безветренных дней налетел горячий ветер. Усиливаясь с каждым часом, он засвистел среди столетних фруктовых деревьев и принес с собой песчаные тучи. Сперва свинцовое, рассветное небо вдруг пожелтело, воздух наполнился странным зеленоватым свечением, мелкие смерчи закружились, то превращаясь в пыльные столпы, то внезапно рассеиваясь. Стало нечем дышать — каково оказаться в такой момент в Кызылкуме, как выдержать путнику дыхание пустыни, если даже внутри помещения нам не хватало воздуха? Я прямо порадовался, что мы в Хиве, в комфортном, большом доме с запасенной в кувшинах водой, а не среди барханов. И лежу я на удобных подушках, попиваю зеленый чай, который мне, наклоняясь вперед обширной грудью, подает Зара. Ну чем не падишах, хоть и потный⁇ «И двойной красотой, был он окружен…»

Пыльная буря длилась несколько часов, совершенно преобразив город. Но ветер стих — мы облегченно вздохнули, спало давление и непроходящее чувство тревоги, которое не оставляло нас все время, пока длилось это безумство.

Пыль, цеплявшаяся за все в Хиве, наконец начала оседать, причем не только на опустошенных улицах, но и в умах донских казаков. Первоначальный хаос штурма, жестокие стычки в лабиринте переулков и мрачная задача по установлению контроля над городом, стоявшим на грани анархии, буйство вдруг рассвирепевшей природы уступили место подобию порядка. Платов взял контроль над войсками в свои руки, из дворца посыпались указания всем и вся. Мне в том числе.

— Буря эта перемешала нам планы. Сегодня уже поздно, завтра поедешь, куда я велел.

Путь мой лежал в Янги-Ургенч, главный центр торговли промышленности Хивинского ханства, менее чем в тридцати верстах к северо-востоку от столицы. Его считали соперником самой Хивы по своему процветанию. Когда-то он был окружен внушительной глиняной стеной, свидетельством давно забытой эпохи конфликтов, но эта стена по неизвестным причинам давно превратилась в руины, оставив город практически беззащитным перед внешними угрозами. Его богатство, накопленное за столетия торговли по древним маршрутам, делало его заманчивой добычей, но он, по-видимому, решил избежать кровопролития, охватившего Хиву, смиренно сдавшись приближающимся казачьим силам. Командир отряда привез обратно специальное письмо, написанное местным биим, ханским наместником в Янги-Ургенчском бекстве. В восточной, цветистой форме, с кучей лести.

Вместе с письмом прилагался шикарный подарок. Нет, не деньги, хотя их тоже прислали. Бий сообщил, что в забытом подвале угловой башни, сохранившейся от цитадели, находилось странное хранилище: груда старых, ржавых и, казалось бы, бесполезных медных не то круглых слитков, не то орудийных стволов. Они описывались как древние, возможно, датируемые временем разрушительного вторжения Надир-шаха или даже более ранним периодом. Платов захотел, чтобы я лично исследовал эту странную находку.

— Медные слитки нам не помешают, из них в России монету чеканят, — объяснил мне атаман. — Но кто знает? Ты там поосторожнее, всю сотню с собой возьми. Вдруг там что-то особо ценное обнаружишь.

Это была миссия, требовавшая не только острого глаза, но и понимания местной специфики — с биим ссорится было нельзя, разве что требовалось его привести к присяге, также как и нового хана —на Коране. Для мусульман это весьма серьезно, а если уж клятва публичная, при свидетелях…

Мой отъезд был назначен на следующее утро.

Солнце, неумолимый летний диск на безоблачном небе, еще не начало выжаривать пыль на дорогах, когда я вывел небольшой отряд моей Особой сотни из северных ворот Хивы. Город, хотя и номинально принадлежавший нам, все еще ощущался как запертый зверь, его узкие улицы эхом отзывались на далекие крики стычек между враждующими местными фракциями и случайную, тревожную тишину, наступившую после выкриков казаков. От обжигающих взглядов прохожих иногда хотелось взяться за нагайку. Перспектива покинуть этот кипящий котел, даже для краткой разведки, была желанной.

Нас узнавали, встречные казаки радостно окликали. И не только по нашим фирменных повязкам, но и по униформе, постепенно входившей в моду в моем отряде. Я таки пошил себе черкеску, оставалось лишь поставить последнюю точку в виде заказанного булатного кинжала кавказского образца.

Сперва в сотне хмыкали от ее вида, шутили, что, мол, мало командиру ясырьки, ради Марьяны вырядился, внимание ее захотел привлечь (1). Но потом, гляжу, многие себе такие же наряды заказали — особенно после того, как я показал пользу от деревянных газырей как от патронташа на ежедневных тренировках. Да и нарядный вид черкески оценили — еще до меня насмотрелись на гребенчиков, на то, как они всем на загляденье, подбоченившись, гордо восседают в седлах. Первыми, кто сменил облик, были мой денщик и принятые в сотню бывшие ханские урус-сардары. Старые кафтаны — из тех, что еще на что-то годились — не выбрасывали, а оставили в качестве тренировочных для утренних занятий по рукопашке. Ее я не только не забыл, а еще и усилил разного рода физо — кроссы, отжимания и прочая растяжка.

Путь в Янги-Ургенч был ничем не примечательным, одвуконь домчали за полдня по плоской, безликой равнине, прерываемой лишь редкими ирригационными канавами или скупыми зарослями тамариска. Сам город, когда он наконец выплыл из марева, представлял собой обширное пространство из глины и кирпича, его плоские крыши, казалось, тянулись до самого горизонта. Ему не хватало внушительных стен Хивы, но его улицы и рынки бурлили жизнью — яркий гобелен красок и звуков, щедрая выставка даров Востока, резкий контраст с мрачной, израненной битвами столицей, которую мы оставили позади. Доклады были точны: Янги-Ургенч действительно сдался авангарду без боя, его ворота были распахнуты в знак подчинения.

Сразу отправился к бию. Тот рассыпался бисером, пытался навязать мне богатый дастархан, ну и разумеется, взятку-подарок. Куда без бакшиша на востоке…

— Все потом, уважаемый наместник. Сперва дело, сопроводите меня к башне.

Именно там я нашел свое сокровище. Можно сказать, толкиеновскую «прелесть». Нет, не клад, как предполагал мой атаман — всего лишь слежавшийся окислившийся цветмет. И, нет, я не сошел с ума, как мог подумать ургенчский наместник, когда увидел, как мои губы растянулись в хищной довольной улыбке.

Воздух в подвале был прохладным и влажным, тяжелым от запаха земли, разложения и металлического привкуса ржавчины. В мерцающем свете масляного фонаря глаза, быстро привыкнув к полумраку, разглядели в подробностях груду металла в углу. Это действительно была беспорядочная куча мелких пушечных стволов, слипшихся, покрытых «малахитовой» зеленью и черной патиной, а также толстым слоем пыли и грязи.

Более тщательный осмотр подтвердил мои первоначальные подозрения, и меня пронзила волна узнавания, рожденная моим давним академическим интересом к исторической артиллерии. Это были не просто остатки забытых орудий. Их характерные расширенные дула, относительно малые калибры и необычные кольцевые крепления у казенной части были безошибочны. Это были фальконеты — небольшие, легкие мелкокалиберные пушки азиатского типа, предназначенные для установки на вертлюгах. И их возраст, как смутно предполагал Платов, был действительно примечателен; некоторые, по-видимому, относились к началу XVIII века, возможно, даже предшествуя опустошительному походу Надир-шаха по Средней Азии в 1740-х годах. Несколько экземпляров, возможно, являлись частицей арсеналов Моголов или Сефевидов, свидетелями еще более древних конфликтов, судя по характерному отсутствию винграда (2). Этот склад здесь, вдали от полей сражений, красноречиво говорил о крушениях восточных империй и, возможно, о смене тактики или о разочаровании в малом калибре. Когда роль пушки сводится к тому, чтобы напугать, фальконет явно меркнет на фоне своих крупных собратьев.

Рядом с грудой металла валялись остатки того, что когда-то было кожей. Теперь это были не более чем бесформенные массы гнилой, изъеденной червями выделанной шкуры, их швы давно разошлись, цвет исчез. Однако, несмотря на разложение, можно было различить намек на их первоначальную форму: остатки жестких деревянных каркасов, следы набивки. Седла. Но не обычные седла. Их уникальная конструкция, предназначенная для распределения веса между горбов бактриана, и небольшие, усиленные гнезда для вертлюжного крепления дали недостающую часть головоломки. Это были зембуреки — верблюжьи поворотные или статичные орудия, любимая персами легкая артиллерия, обеспечивающая высокую мобильную огневую поддержку в открытой степи. Осознание этого стало откровением, слабым проблеском возможности перед лицом насущных артиллерийских проблем донского Войска.

Наша собственная, легкая по меркам русской армии, но тяжелая для степей и пустыни артиллерия, как жаловался Карпов, прошла суровой испытание Усть-Юртом, и сложно сказать, кто победил. То немногое, что мы привезли в Хиву, состояло в основном из трехфунтовых пушек и нескольких единорогов, эффективных против пехоты и укрепленных позиций, но совершенно бесполезных в пустыне. А эти фальконеты, если их удастся восстановить, давали шанс, пусть и небольшой, усилить нашу огневую мощь, возможно, даже обеспечить психологическое преимущество в будущих столкновениях с проворными кочевыми племенами.

Генерал Ермолов, лев Кавказа, смеялся над зембуреками, говорил, что европейские пушки разделаются с ними в два счета. Вопрос лишь в том, чтобы «правильная артиллерия» оказалась в нужное время и в нужном месте, а вот с этим была проблема. Поди потаскай нынешние пушки лошадьми по барханам. Они увязнут, еще не дойдя до поля сражения. И еще… А кто сказал, что из фальконетов можно стрелять только мелкими ядрами⁈

Я расхаживал по подвалу, не обращая внимания на замершего в испуге бия, и думал. Идея, однажды родившись, быстро закрепилась в моем сознании. Задача была огромной, но потенциальная награда, особенно для армии, страдающей от нехватки тяжелых орудий, стоила любых усилий.

— Скажите мне, любезный бий, найдется ли в вашем славном городе опытный орудийный мастер? Желательно из урусов?

Наместник смутился, заюлил, до него, наверняка, дошла весть об отмене рабства в ханстве, но далеко не все владельцы мастерских в Ургенче рвались выполнять указ Мамаш-хана. Что ж, не беда: моей ближайшей задачей станет поиск умелых рук. Такая кропотливая работа по реставрации старинных пушек требовала не только силы, но и специальных знаний в области металлургии и оружейного дела.

По возвращению в Хиву я начал обход различных мастерских и кузен. В одной из них я наткнулся на него. В тесном, закопченном углу небольшой кузницы, сгорбившись над примитивным горном, молча трудясь бок о бок с несколькими хивинскими ремесленниками, сидел человек, чья внешность сразу выдавала в нем русского. Его борода была неухоженной, лицо в копоти, но его глаза, хотя и настороженные, содержали искру интеллекта и глубокую, укоренившуюся обреченность. Как я вскоре узнал, он был мастером-оружейником, приписным крепостным с далекого завода на Южном Урале, захваченным много лет назад хивинскими налетчиками и принужденным к рабству.

Сначала я поговорил с хозяином мастерской. Хивинец честно ответил, что сразу после прихода русских, расковал Ефрема и объявил ему свободу. Но идти тому было некуда, дома его уже давно забыли, да и не надеялся он перейти степь летом.

Я искал подходы к Ефрему осторожно, говоря низким, успокаивающим тоном, объясняя свою миссию. Сначала он был подозрителен, его ответы были отрывистыми и уклончивыми, но по мере того, как я обрисовывал задачу, перспектива работы над настоящими пушками, применения его мастерства, казалось, возродила в нем искру. Он был мастером своего дела, его опыт насчитывал десятилетия, и вызов явно пришелся ему по душе. Ефрем согласился взяться за кропотливую работу по реставрации, но с одним единственным, решающим условием: ему потребуется помощь местных хивинских мастеров, людей, понимавших уникальные свойства местного железа и особенности региональных традиций оружейного дела. Ему также требовались инструменты, материалы и рабочее пространство.

Я не терял времени даром. Мой новый чин сотника, вкупе с неофициальным положением личного помощника Платова, давал мне значительную свободу действий. В штабе я взял денег под отчет, привлек Кузьму к выбору лучших из захваченных верблюдов и поиску местных шорников, которые могли бы заняться реставрацией седел-зембуреков. Напряг и оружейников Карпова. Мне нужно было решить вопрос с боеприпасами — картечные заряды были логичным выбором. Представляли они собой множество мелких свинцовых шариков, заключенных в бумажный цилиндр, превращавшие легкое орудие в гигантский дробовик, разрушительно эффективный против конной толпы. То, что надо для похода на Бухару и далее в Индию.

Судьба нашей дальнейшей экспедиции, я знал, зависела от таких маленьких, казалось бы, незначительных деталей, превращенных чистой волей и изобретательностью в инструменты войны. Еще один подобный экземпляр, совсем крохотный, я нашел в мастерской булатника, когда явился к нему за своим кинжалом-камой.

— Готов ли мой заказ, уважаемый мастер?

Оружейник утвердительно кивнул, тряхнув своей ярко-рыжей крашеной бородой.

— Прошу в мою кузню, сахиб. Ваш кинжал ждет не дождется, когда окажется в ваших мужественных руках.

Мы прошли в святая святых любого мастера, в место, где создавались шедевры. Здесь не было привычного мне большого стола — мастер буквально творил на коленке. Небольшой каменный помост, незначительно возвышающийся над песчаным полом, служил ему рабочим местом. Тиски на тяжелом чурбачке, точильные камни, молоточки, зубила, напильники — всем этим немудреным инструментом булатник пользовался, усевшись на колени, предварительно сняв обувь. Удивительно, но из-под его руки действительно выходили удивительные вещи, причем, как настоящий кустарь, он выполнял все необходимые операции, не обращаясь за помощью к другим специалистам.

На расстеленном куске плотной ткани меня ждал полностью готовый кинжал в ножнах — все, как я просил, до предела минималистично. Никакой серебряной или золотой проволоки, сложной чеканки в отделке ножен или рукояти из буйволиного рога. Только латунные, чтобы не ржавели, накладки на ножнах — нижняя с шариком, — и единственное украшение из рубина в массивном навершии, моя маленькая слабость, мое воспоминание. Под ножнами прятались вторые, маленькие — для подкинжального ножика из простой стали. Такой горцу заменяет вилку.

Я обнажил кинжал, полюбовался игрой узоров на стали, совершенством хищной формы обоюдоострого клинка с одним прямым долом, почувствовал его отличный баланс, проделав несколько знакомых с детства упражнений.

— «Клинок надежный, без порока; булат его хранит таинственный закал — наследье бранного востока», — процитировал по памяти я строчки Лермонтова, чувствуя переполнявший меня восторг.

Булатник, хоть и не понял ни слова, одобрительно качал головой, довольный произведенным эффектом. Протянул мне гвоздь и полоску шелковой ткани, показав одновременно на индийский меч-кинжал на моем боку.

— Попробуй! Маленькая рукоять твоего тальвара придает жесткость твоему запястью, усиливая рез и силу удара. Им ты легко разрубишь ленту, но не новым кинжалом. Зато с гвоздем он справится без проблем.

С лентой я даже связываться не стал — зачем мне в бою рубить шелковые платки? Вернул ее мастеру, положил гвоздь на колоду, примирился и сильным ударом рассек мягкое железо. Кинжал легко прошел проверку, удар не оставил ни малейшей выщербленки на лезвии.

— Дай мне, уберу появившееся пятнышко, чтобы выглядел как новый, и свой поясной ремень — поставлю колечко на ножны, чтобы носить было удобно, — протянул руку мастер.

Пока он заканчивал работу, прошелся по его мастерской. Около примитивного горна обнаружил нечто странное: на привычной холстине лежали пулелейка, кусочки свинца, несколько готовых пуль и — совершенно непонятно зачем — толченое стекло в старой треснувшей пиале из Китая с выпуклыми узорами в форме цветов.

— Мастер, ты и пулями занимаешься?

Оружейник неожиданно смутился.

— Попросили. Не мог отказать.

— А зачем стекло?

— О, в нем-то вся тонкость. Я помещаю его внутрь пули! (3)

Я уже было хотел задать вопрос «зачем?», но тут же сообразил и сам. Ведь передо мной ни много ни мало спецбоеприпас — средневековый аналог пули «дум-дум». Такой «гостинчик» наделает страшные раны, попади он в человеческое тело.

Воображение включилось. Я тут же представил себе своих бойцов, штурмующих, к примеру, укрепление с бойницами. Удар пули в ее створ, разлетающиеся мелкие осколки, вопли врагов, чьи глаза серьезно пострадали… Непременно, просто архиважно сделать мастеру заказ на несколько сотен, а то и тысячу таких пуль нужного калибра…

Мысли мои вдруг приняли неожиданный оборот. А для кого, собственно, предназначена эта разрывная пуля, которую вижу перед собой? У нас вроде мир теперь в ханстве хивинском, уж не зреет ли в городе заговор, не успел Мамаш-хан подписать с нами договор о вассалитете? И кто или что тогда его цель? Это требовалось непременно установить.

Царское Село, 11 июня 1801 года.

Лето в Петербурге и его окрестностях в одна тысяча восемьсот первом году выдалось переменчивым, точно капризный нрав молодого императора. То жара, то быстрые грозы. Случился даже град. Сырость периодически пробирала до костей, влага с Финского залива оседала на окнах Большого дворца Царского села, стирая с них очертания пейзажа парка. Внутренние покои, однако, дышали теплом, пропитанным ароматом свежего воска, которым натирали паркет и, едва уловимым, запахом фиалок — любимых цветов государыни.

В одном из кабинетов, отделанном строго, без лишней позолоты, что подходило отцу, покойному Павлу Петровичу, но с явным стремлением к простоте и функциональности, сидел молодой император Александр. Его лицо, обычно такое бледное, с застывшей на нем маской спокойствия, сейчас было сосредоточено и даже немного напряжено. Он слушал докладчика — военного министра Вязмитинова. Сергей Кузьмич был человеком новым на этом посту, которому только предстояло вдохнуть жизнь в министерство, созданное вместо Военной коллегии.

Вязмитинов стоял прямо, держа в руке несколько бумаг, его взгляд был прикован к лицу императора, словно он искал там подсказку, как лучше преподнести дурные вести. В кабинете было тихо, лишь негромко тикали настольные часы.

— Ваше Императорское Величество… поступили новые сообщения от генерал-губернатора Оренбурга, Бахметьева, — начал Вязмитинов, его голос был ровным, официальным, но в нем чувствовалась легкая, едва заметная дрожь. — Они… весьма тревожны.

Александр поднял голову, его голубые глаза, всегда казавшиеся такими спокойными, сделались настороженными.

— Говорите, Сергей Кузьмич. Что там? Есть вести от Орлова?

С момента отправки корпуса генерал-лейтенанта Орлова в этот… странный, необъяснимый поход, прошло уже несколько месяцев. Приказ об его остановке и возвращении был отправлен сразу после восшествия на престол Александра. Курьеры, самые быстрые и надежные, должны были нагнать войско еще в Оренбурге или сразу за Волгой. И с тех пор — ни слова. Ни от курьеров, ни от самого Орлова. Отсутствие вестей стало тяготить.

— Вот в том-то и дело, Ваше Императорское Величество… Вестей от самого генерала от кавалерии по-прежнему нет. Последнее донесение датировано серединой марта… когда корпус только, миновав Волгу, добрался до слободы Мечетной, — Вязмитинов сделал паузу, словно собираясь с силами. — А главный начальник Оренбургского края сообщает… по словам яицких казаков, вернувшихся с кордонной линии, и некоторых торговых людей из Гурьева городка… армия Орлова не вернулась на Дон, а наоборот, переправилась через Урал.

Лицо Александра оставалось спокойным, но в его глазах промелькнуло нечто, похожее на непонимание.

— Не вернулась? Но куда же она… двинулась?

— Насколько известно… — Вязмитинов перевел взгляд на бумаги, словно читая приговор. — Они… ушли в степь. В глубь киргиз-кайсацких земель. По направлению… к Хиве.

Тишина в кабинете сделалась давящей. Александр сидел совершенно неподвижно, его лицо застыло, словно высеченное из мрамора. Только глаза… они широко распахнулись, и в них отразился не просто шок, а… гнев.

— В Хиву⁈ — Голос Александра был низким, шипящим голосом. Вязмитинов инстинктивно отступил на полшага. — В Хиву⁈ Я приказывал им вернуться! Приказывал развернуть войска! Курьеры должны были их нагнать! Должны были донести мою волю! Почему⁈ Почему они пошли в Хиву⁈

Он вскочил с кресла так резко, что оно со стуком упало, ударившись о стол. В кабинет заглянули гвардейцы и камер-лакей, император махнул рукой, лица тут же пропали. Александр… сейчас был похож на сжатую пружину, готовую распрямиться с сокрушительной силой.

— Я требую объяснений! Что это за своеволие⁈ — Голос его постепенно набирал силу, становясь громче, резче. — Кто смел ослушаться моего приказа⁈ Армия… двадцать тысяч человек… ушла в степь… к Хиве⁈ С которой у нас мир! Это… это измена!

Последнее слово он почти выкрикнул, ударив кулаком по столу. От удара подскочила чернильница, едва не опрокинувшись. Вязмитинов стоял, как громом пораженный. Он не ожидал такой реакции. Гнев императора Павла был привычен, порой даже предсказуем. Но этот… этот был страшнее. Первый раз министр видел таким Александра — обычно мягкого, милого, желающего всем нравиться, о котором все говорили только одно: «шарман!»

— Ваше… Ваше Императорское Величество… — пролепетал Вязмитинов, совершенно сбитый с толку и, вдобавок, не понимающий, отчего у империи мир с этими разбойниками-хивинцами. — Я… мы не знаем. Я признаюсь, занимаясь делами нового министерства, упустил этот вопрос. Сейчас же подам прошение об отставке!

Внезапно дверь в кабинет тихо отворилась. На пороге показалась фигура в светлом домашнем платье. Императрица Елизавета Алексеевна. Ее лицо, тонкое, бледное, с большими выразительными глазами, выражало тревогу. Ей явно доложил дворецкий о крике в рабочем кабинете.

— Саша… — Ее голос был тихим, мягким, спокойным. — Успокойся, пожалуйста!

Александр резко обернулся к ней, его гнев все еще клокотал, но при виде жены он, казалось, на мгновение сдержался.

— Лиза… — выдохнул он, его голос еще дрожал от пережитого.

Императрица подошла к нему осторожно, не торопясь. В ее движениях чувствовалась сила, но сила иная — не властная, а успокаивающая, поддерживающая. Она подошла совсем близко, положила тонкую руку на его предплечье.

— Что случилось? Почему ты так… волнуешься? — Ее взгляд был полон участия. Она посмотрела на Вязмитинова, потом снова на мужа.

Александр глубоко вздохнул, пытаясь взять себя в руки. Ее присутствие, ее спокойный голос, прикосновение ее руки — все это действовало на него, как бальзам. В ее нравственной чистоте и твердости он черпал моральную поддержку — особенно, после мартовских трагических событий. Ярость отступала, оставляя лишь горький осадок.

— Ужасные новости, Лиза… Армия Орлова… она не вернулась. Ушла в степь. Пренебрегла моим приказом. У нас, кажется, война с Хивой.

— Где это?

Император заглянут в шкаф, достал карту. Расстелил ее на столе, неуверенно ткнул гусиным пером. Потом посмотрел на министра:

— Сергей Кузьмич! Об отставке не может быть и речи. Не усматриваю вашей вины — это все Салтыков! Его ошибки, — Голос Александра стал ровным, официальным. — Ситуация… требует немедленных действий. Мы не можем позволить этому войску идти на Хиву. И я не могу допустить, чтобы казаки перевернули вверх тормашками Среднюю Азию… или, не дай Бог… как-то нарушили английские интересы в Индии.

Он сделал паузу, взял супругу за руку, будто питаясь ее спокойствием. Но волнение осталось столь велико, что продолжил говорить, запинаясь, рваными фразами:

— Если же они дойдут, если хивинцев приструнят… Что ж — в этом есть свои плюсы. Но дальше… Бухара… Они же погубят нам всю азиатскую торговлю! Приказываю… немедленно… подготовить и отправить новых курьеров. Несколько групп. Разными путями. С новым, повторным приказом — остановить поход. Любой ценой.

Вязмитинов, оправившись от шока, обрел дар речи.

— Ваше Императорское Величество, сейчас лето в степи. Жара. Безводье. Курьеры не доберутся! Надо отправлять фельдегеря с бухарскими караванами. Из Оренбурга.

— И когда эти приказы дойдут до Орлова⁈

— Месяца через два… От Оренбурга до Бухары полторы тысячи верст.

Александр выдернул руку из ладони императрицы, опять начал говорить в повышенном тоне:

— Совершенно невозможно! Два месяц… Да вы в своем уме⁇ Немедленно отправить столько, сколько понадобится! Крупный отряд. Кто-нибудь да доберется! Это вопрос… государственной важности!

Он остановился, тяжело дыша. Вязмитинов понял — возражать бесполезно. Приказ был ультимативным, не подлежащим обсуждению. Император требовал невозможного или почти невозможного, но требовал сейчас.

— Слушаюсь, Ваше Императорское Величество, — произнес министр, склонив голову. — Будет исполнено.

Он сделал еще один глубокий поклон и, пятясь, направился к двери, чувствуя себя совершенно опустошенным, словно прошел через серьезное испытание. У порога Сергей Кузьмич задержался на мгновение, как будто ему срочно потребовалось собраться с мыслями, и вышел из кабинета. Последнее, что он услышал, было:

— Лиза… что теперь я скажу британскому посланнику лорду Фитцгерберту? Я же… я ему уже сообщил, когда он представлялся в мае… что армия Орлова… идет обратно на Дон.

Не успел я войти в наш двор, как меня окликнул задорный молодой девичий голос, от которого у меня всегда пробегали мурашки по спине:

— А кинжал-то, кинжал, яхонт так и играт!.. Наш юзбаши теперь настоящий джигит!

Я устало вздохнул, хоть невольно и глянул на рукоять камы:

— Марьяна, кончай до меня цепляться, как репейник. Я не юзбаши, а сотник, не джигит, а донской казак. Если ты плохо знаешь предания Терского войска, напомню, что оно пошло от донцов, в отличие от гребенских казаков.

— Ничего такого и не сказала. Экий вы нежная поросятка, вашбродь, — притворно удивилась девушка. — Всего-то и хотела в гости зазвать. Праздник у нас бабский, «наурские щи».

Опять шуткует, зараза? Серьезно посмотрел в глаза. Вроде чертенята не пляшут. А еще приоделась как щеголиха: и бемшет на ней шелковый, на черкеску похожий — приталенный, с треугольным вырезом на высокой груди, спрятанной за канаусовой розовой рубахой, — и юбка длинная из ткани переливчатой, со складками и лентами, нашитыми для красоты, и платок белоснежный из атласа, и бусы с припойкой из монет. Балуют ее казачки!

Марьяна, заметив мои колебания, тут же растолковала. Сегодня 11 июня — день, когда на Тереке действительно отмечается «бабский праздник». Четверть века назад казаки ушли в поход, а на станицу Наурскую напали кабардинцы и закубанские татары. На валы встали старики и женщины и мужественно отразили все атаки, отбиваясь всем, чем можно. Во время последней, самой яростной, казачки окатили нападавших только что сваренными щами. Случилось это в духов день, 11 июня. С тех пор и повелось на Тереке вспоминать за чаркой чихиря, как казацкие жонки да дочки кабардинцу дали укорот.

— В соседнем дворе, где дядька Зачетов квартирует, столы накрыли. Без вас, вашбродь, решили не начинать. Уважьте честную казачью компанию!

— Ну что с вами поделать! Мусе распоряжение дам и подойду.

Насчет накрытого стола Марьяна несколько погорячилась. Казаки сидели рядком, сложив ноги по-татарски, в тенечке под айваном вдоль стеночки, перед ними была расстелена широкая полоса набивной хлопчатобумажной ткани, заставленной тарелками с пловом. Имелась и культурная программа: оркестр из узбеков в чалмах и халатах аккомпанировал мальчикам-певцам и танцорам, «бачи-бази», выводившим тонкими голосами пронзительные напевы или плясавшим босиком под завывание труб, рожков и ритмичный стук бубнов. Я слышал, что такие выступления были очень популярны среди сартов, а владельцы таких коллективов, бачабозы, неплохо зарабатывали. Мне же были неприятны вихляния юного танцора лет девяти, в одной канаусовой рубашке до колен, с подведенными, как у женщины, глазами и браслетами на стройных щиколотках. Было что-то порочное в его томных взглядах, которые он бросал на сидевших казаков, жалевших ладони. Не получив от нас ожидаемого отклика, мальчишка рассвирепел, его глаза, как у дикого кота, налились яростью, он что-то обвиняюще нам крикнул.

— Есенька! — окликнул Лукашка нашего проводника, Есентимира, — Чего пацан хочет?

Гребенцы пригласили киргиза на праздник и, возможно, использовали как организатора-доставалу — пойди-найди вино в Хиве с ее строгими шариатскими нравами. Результат? Вино стояло на дастархане.

— Злится, что мы не впадаем в экстаз от его танца, не угощаем его сладостями и не кладем за щеку золотую монету (1).

— Гоните их к черту, — вмешался я, отмахиваясь от надоедливых мух. — От их нытья с вихляниями под названием песни и танцы народов мира на стенку хочется лезть!

Казаки засмеялись, а Есентимир с сожалением выполз из-за дастархана и пошел рассчитываться с хивинскими «лабухами». Мальчики-танцоры потянулись со двора, бросая на нас гневные взгляды. Что поделать — столкновение цивилизаций. Восток и Запад — никогда им не сойтись, кажется так сказал Киплинг?

Я, прихватив сверху кусочек мяса, аккуратно соскреб с пловной горки рис, в последний момент вывернув пальцы лодочкой — пальцы внутрь пусть дураки втыкают. Отправил в рот и замер. Что-то не то! Столько пловов за свою жизнь переел — не суперспец, но кое-что понимаю. Морковь желтая — ладно, переживем, тем более, не раз пробовал со смесью желтой и оранжевой. Но где чеснок, где специи? Где рюмка под горячее?

— Гавриил, — окликнул я Зачетова, — чего это вы вино пьете, а не водку?

— Петр Василич! А на Тереке водка не в почете. Мы больше винцом чихиряем (2), а кабаки царские для приезжих.

— Сотник молодой! — дерзко окликнула меня Марьяна, появившаяся во дворе с тарелками дымящихся кебабов, как только исчезли азиатцы. — Угостили бы девушку стаканчиком!

— Марьяша! — сердито гаркнул урядник. — Тут тебе не хороводы станичные! Балуешь!

Казачка быстро поставила тарелку на землю, показала нам язык и упрыгала куда-то подтаскивать новое угощение. Молодые гребенцы проводили ее восхищенными взглядами. А еще они завистливо посматривали на меня тайком. Думали, что у меня с ней «право первой ночи».

— Эх, вот бы мне такая краля на поход чепурку вина поднесла бы! — вздохнул самый бойкий.

— И что бы было? — заинтересовался я.

— Как что⁈ На стремя ее ставь да в рощу миловаться!

Гребенцы дружно засмеялись, потом увидели Зару, которая выглянула из летней кухни, увидела наши посиделки, тут же закрыла пунцовое лицо платком. Сразу же исчезла из поле зрения. Разговор казаков перешел на достоинства персиянок. И у каждого без исключения оказались аргументы за и против. Причем обсуждали не только женские стати, но и характер, обычаи, по которым местные женщины ухаживали за мужчинами.

Закончив с дамами, выпили вина — каждый строго из своей чашки, за которой следили в оба глаза — и дружно затянули песню на мотив лезгинки. Один вскочил и начал выделывать коленца ногами. Дружки, тут же образовав круг, поддержали ритм хлопками в ладоши. Снова выскочившая во двор Марьяна поплыла вокруг плясуна лебедем, закружилась, плавно поводя руками и сверкая на меня глазами.

— Петр Василич! — отвлек меня Зачетов. — Тут такое дело…

— Что случилось?

— Поп приходил, наш, полковой. Из Атаманского.

— Чего хотел? — машинально отозвался я, не отводя взора от танцующей Марьяны и прикидывая, уместно ли выскочить в круг. Давненько я лезгинку казачью не отплясывал! Эх, раззудись плечо…

— Ругался!

Я отвлекся от танцующих, задумался, когда последний раз причащался. Выходит, что через два с лишним века. Непорядок. Хотя в походе, вроде, послабления дает церковь.

— Что случилось? Чем мы батюшке не угодили? Неужто за двуперстие вас корил?

Зачетов помотал головой.

— Неее, к нам, староверам, давно привыкли. Мы всегда говорили: «как отцы наши и деды жили в православной вере, так и мы в том же стоим, не прибавливаем и не убавливаем». Не трогают нас, даже церкву не заставляют ставить. Он насчет новеньких. Ну, тех, кто к нам здесь прибился. Вы их урус-сардарами прозвали.

Я вытер жирные руки приготовленной чистой тряпицей. Сосредоточился на разговоре — религиозные распри нам даже рядом тут не нужны.

— Выкладывай, что он хотел. Чем ему хлопцы насолили? Иван Григорьевич, их старший, мужчина серьезный, у него не забалуешь.

— Недоволен, что свежее пополнение Аллаху молится.

Может, и показалось мне, да только я не юный Черехов, а много поживший на свете дядька: в голосе Зачетова мне послышались отзвуки слабой ревности. Чем ему Ступин не угодил? Опасается конкуренции среди унтер-офицерского состава сотни? Иван Григорьевич у нас на испытательном сроке, но я держал в уме его звание младшего унтер-офицера линейного батальона. После смерти от ран Богатыршина открылись, скажем так, карьерные перспективы. Пока Козин и Зачетов, как урядники, наравне управлялись с сотней. Но кто-то из них рано или поздно займет место подхорунжего и моего зама. Автоматически сотне потребуется еще один урядник, и Ступин вполне мог им стать. Кстати, Козина на праздник не позвали — звоночек, однако, надо момент улучить и провести разъяснительную работу.

— Чего ж дьяк к Мусе не цепляется? — решил я не отвлекаться от канвы разговора и разобраться в сути проблемы.

— Муса, говорит, татарин, ему можно — дескать, на то было особое распоряжение царей. А русскому человеку негоже быть вероотступником. Настаивает, чтобы обратно перекрестились.

Не было печали, так черти накачали! Я почесал в затылке, пытаясь сообразить, как правильно поступить. Наличие в отряде людей, не понаслышке знакомых с среднеазиатскими нравами и обычаями, умеющих совершать намаз, мне казалось плюсом, а не минусом. Недаром мы прозываемся Особой сотней — будут на нашем веку спецоперации, в которых урус-сардары с их знаниями окажутся незаменимы. Другое дело, если люди Григорича сами захотят в лоно родительской веры вернуться. Ни давить, ни отговаривать точно не стану.

— Я подумаю, Гавриил, — успокоил я урядника и встал. — Пойду ноги разомну.

— Никак сплясать собрались, вашбродь? — тут же окликнула меня Марьяна, сверкая глазами. — А ну, ребята, задайте нашему юзбаши пожарче песню!

— Марьяна! — пальцем погрозил девушке Зачетов. — Я тебя предупреждал!

— Можно и пожарче! — отозвался я, принимая вызов.

Но не тут-то было. Стоило мне выйти в круг, во двор ворвался запыхавшийся Муса.

— Вашбродь! Был у мастера человек! Забрал заказ! Айда проследим, куда двинул.

Мы бросились со всех ног на улицу под разочарованным взглядом казачки.

— Не упустим? — поспешая рядом с денщиком, беспокоился я, проталкиваясь сквозь толпу хивинцев, запрудивших улицы по случаю вечерней прохлады.

Горожане нас уже узнавали, перед нами расступались — мы, казаки, вызывали у них страх. Но не у всех. Бывало и так, что из-под длинной бараньей шапки или пышной чалмы сверкал взгляд, полный ненависти, и тогда моя рука сама собой опускалась на рукоять нового кинжала. Кем были эти смельчаки — фанатиками, рассвирепевшими от присутствия в махалле кафиров, бывшими рабовладельцами, лишившимися доходов, местными, случайно пострадавшие во время городских боев? Вариантов было множество, а вот время их проверять у меня отсутствовало. Как и желание.

— Не упустим! — успокоил меня Муса. — За ним Хамза пошел — ну, Павел наш, из яицких казаков. Он тут как рыба в воде, его никто не заподозрит.

— В черкеске⁈

Муса глянул на меня своим единственным глазом, точь-в-точь как ворон на неразумного вороненка. Я примиряюще поднял руку: понял — не дурак, дурак бы не понял!

— Вот он, на перекрестке!

Глазастый черт! Я не разглядел Павла и даже не узнал — он нацепил на себя халат до пола с несуразно большими рукавами, на затылке истрепанная тюбетейка, в руке — свежая тандырная лепешка, сгрызенная наполовину. Ну просто ни дать ни взять простой поденщик в конце рабочего дня — таких в Хиве море разливанное. Не парень, а золото: и сабельщик отменный, и конспиратор, каких поискать!

Сверху зазвучал призыв муэдзина на вечернюю молитву. Люди заторопились — многие поспешили к большой пятничной мечети неподалеку, но были и такие, кто предпочел скрыться в дверях своих домов. Пользуясь толчеёй, мы сблизились с бывшим урус-сардаром, и он показал нам глазами на дом. Вероятно, именно там скрылся посыльный, забравший странный заказ у мастера-оружейника.

Дом как дом, в среднеазиатских городах крайне сложно определить статус его владельца. Глухой фасад, все красоты внутри, а застройка настолько плотная, что понять размеры здания весьма затруднительно. Единственное, что его выделяло среди прочих — богатый вход с навесом-айваном и довольно протяженный высокий дувал. Дом явно принадлежал очень состоятельному человеку.

— Знаешь, чей дом? — тихо закинул я удочку — вдруг Павлу уже все известно, и все тайное тут же станет явным.

Где там! Казак, слегка извиняясь, ответил:

— Вашбродь, мы же все время в Коня-Арке сидели или сопровождали хана на выездах. Он по местным домам не шлялся. Не по чину.

— Тогда ждем, как стемнеет, и попробую туда пробраться. Очень мне интересно, что тут затевается.

Чтобы не отсвечивать на перекрестке, мы отошли к Палван-каналу, протекавшему в двух шагах, и укрылись в густой зелени, высаженной вдоль его берега. Потекли минуты ожидания. В арыке плескала вода. Быстро темнело. В черном небе вспыхивали звезды, растущая луна обещала торжество ислама, ибо улемы в мечетях обещали: по мере роста серпа возвысится учение Магомета! Улица стремительно пустела, вот-вот должна была появиться ночная стража.

— Пора! — решился я на небольшое сумасбродство. — Муса, подбегаешь к дувалу, опираешься на него руками. Я вскочу тебе на плечи и вскарабкаюсь на стену дома. Павел, ты сторожишь, в случае опасности подашь сигнал, — предупреждая его вопрос, быстро добавил. — Заори как павлин, тут этих крикливых чудес в перьях хватает. Работаем!

Муса выбрался из-за ствола векового карагача и устремился к стене. Я, выждав немного, неспешно устремился за ним, постепенно набирая скорость. Луна спряталась за облаками, темнота резко сгустилась, но очертания моего денщика были видны достаточно отчетливо.

Не добежал до уже стоявшего у стены Тахтарова буквально метр. Сбоку мелькнула тень. На меня обрушился удар, и я, не удержавшись на ногах, полетел в сторону под пронзительный звук, мало похожий на противный крик павлина.

Полет продолжался недолго. Если атаковавший меня рассчитывал, что я врежусь в стену, он просчитался. Моментально сгруппировавшись, я использовал дувал, чтобы, оттолкнувшись, утвердиться на ногах и тут же контратаковать. Резкая подсечка, удар ребром ладони по предплечью — и сразу отступление в тень. Уши уловили приближающееся прерывистое дыхание, исходящее от нескольких человек.

— Муса, опасность слева! — громко предупредил я денщика и тут же сместился в сторону, беззвучно извлекая из ножен кинжал.

В ответ прозвучал шорох, с каким сабли покидают ножны, выдав мне положение потенциальных противников и дистанцию, нас разделявшую. Я резко отвел руку с камой назад, решив больше не сдерживаться.

— Стоять! — бросил вызов темноте и предстоящей схватке знакомый до боли негромкий голос.

— Дюжа, ты что ль? — удивился я не на шутку и сунул кинжал обратно в ножны.

— Черехов?

Полковник приблизился ко мне почти вплотную, чтобы точно удостовериться в своей отгадке.

— Ну и здоров ты драться, сотник! — пожаловался кто-то, с кряхтением поднимаясь с земли.

— Вы что тут позабыли? — спросил я полковника, наблюдая, как вокруг нас сгущаются тени, но нисколько уже не волнуясь: нетрудно было догадаться, что эти сгустки тьмы — разведчики Дюжи, и многих я знал лично по опасному подземному переходу и последующему штурму Коня-Арк.

— Тот же вопрос хотел тебе задать, — ответил полковник после секундной заминки.

Я быстро ввел его в курс дело. Дюжа в молчанку играть не стал и поведал мне, что в интересующем меня доме, по его сведениям, скрываются люди из Бухары.

Не сказать, что я удивился — нечто подобное мне казалось вполне допустимым и даже логичным, когда еще обнаружил спецбоеприпас в мастерской булатника, заказанный кем-то со стороны.

— Чей хоть это дом? — осведомился я невозмутимо.

— Ты не знаешь? — возбужденно переспросил Дюжа. — Это же владение накиба, Юсуф-Аги.

Моя невозмутимость дала трещину: пустячная история, начавшаяся как второсортный шпионский боевичок, тут же разрослась до размеров серьезного политического заговора со следами, ведущими в соседнюю страну. Второй человек в ханстве, тот, кого прочили в инаки Мамаш-хана, энергично плел паутину переворота. Видимо, оклемался после ранения во время штурма внутренней крепости.

— Нам нужно все выяснить, — продолжил свою эмоциональную речь начальник разведки походного атамана.

— Так за чем дело стало? — удивился я. — Давай зайдем внутрь и все узнаем.

— Вот так просто? — задумчиво отозвался полковник.

— Ну, конечно, — пожал я плечами. — Какой толк следить за домом и хватать тех, кто хочет сюда тайно проникнуть? Зайдем и начнем задавать вопросы, раз у нас есть повод. Поверь, никто не станет тайком заказывать хитрые пули и потом приносить их верховному священнослужителю.

— Он отопрется, — неуверенно парировал Дюжа.

— Начнет юлить, найдем посыльного, он укажет на заказчика, ну а далее по цепочке. Если след выведет на бухарцев, тебе легче будет узнать об их планах. Если тут замешан накиб, значит, все куда гораздо серьезнее…

— Нужно тогда брать всю верхушку ханства, всех, кто замешан, — подхватил мою мысль полковник и тут же принял решение. — Как предлагаешь проникнуть в дом?

— Закиньте меня наверх рядом с калиткой, ведущей во двор, я ее открою изнутри, и вы зайдете.

— Вот так просто? — повторил Дюжа собственные слова, прозвучавшие минуту назад, впечатленный моей скорость принятия решений.

— А чего огород городить?

Выглянувшая из-за облаков луна нам неплохо помогла — видимо, не такой уж праведник накиб, раз полумесяц, символ ислама, на нашей стороне и подсвечивает нам путь. Ребята Дюжи, кроме хромающего в арьергарде терпилы, охватившего от меня люлей, бодренько проводили к нужному месту мою группу, включая взъерошенного и лишившегося халата Павла — его, бедолагу, оказывается, тоже прихватили и довольно жестко. Двое казаков подставили мне ладони и лихо подкинули вверх. Я взлетел, как ангел мщения, зацепился за край дувала, подтянулся, утвердился на закругленной верхушке (хорошо, что без стеклянных осколков!), свесился вниз на руках и спрыгнул. Приземлился, как учили, на слегка согнутые в коленях и полунапружиненные ноги и оказался лицом к лицу с охранником.

Свирепого вида нукер замер, вытаращил на меня глаза. Когда мой кинжал уперся ему под подбородок, он и вовсе превратился в соляной столп, напрочь позабыв о висящем на боку шамшире. Я приложил пальцем к губам, легким движением головы показал на калитку.

— Не говори никому. Не надо, — не удержался от шутки, уж больно момент выдался подходящим.

Нукер накиба меня понял по-своему. Он отмер и суетливо завозился с засовом. Через мгновение в калитку проникла штурмовая группа с обнаженными клинками и рассыпалась по владению. Мы с Дюжей, прям шерочка с машерочкой, двинулись в главный двор. Несколько бойцов поспешили вслед за нами.

Здесь, под одним из двух айванов, расположилась внушительная компания чаёвничавших знатных хивинцев в окружении хорошеньких мальчиков, державших в руках чиллумы и готовых по первому знаку подать гостям эти странные трубки. Персидские масляные фонари разбрасывали уютные полутени. Азиатское великолепие во всей красе выглядело бы подобно восточным сказкам, если бы наше появление не вызвало нездоровую суету среди кайфующих гостей. Покатились опрокинутые дрогнувшей рукой пиалы, полетели на землю высокие шапки, обнажая бритые налысо головы, раздались панические возгласы. «Вот тебе и крюк на тюк, Меланья Карповна!» — сказал бы сейчас Платов, я от него уже понахватался образных донских словечек (1).

Хозяин дома, Юсуф-Ага, проявил редкое негостеприимство. Вместо того, чтобы предложить нам чаю или трубки с табаком, он вскочил на ноги и разразился гневной речью. Вдруг в его глазах заплескался ужас, слова сменились хрипом. Не удивление, не возмущение, не гнев, нет — подлинная паническая реакция. Я проследил, на кого он смотрел. К моему удивлению, он уставился на моего Павла, как кролик на удава, на самого среди нас замухрышистого, после того как его поваляли люди Дюжи на берегу городского канала. Вспомнил, как урус-сардары требовали его голову взамен доступа к подземному ходу?

— Павло! А с чего это сей важный дядя так неровно к тебе дышит?

— А он про кол вспомнил, вашбродь. Я, когда у хана служил, многих его дружков туда определил по приказу Аваз-инака. Последним был куш-беги, правитель севера.

Хмм! Свой палач — а это тема! Можно сказать, новое для меня слово в методах оперативного давления на подследственного…

— Мы посланники бухарского хана! — подключились новые актеры в богатых чалмах к непростой мизансцене во дворе второго лица в государстве. — У нас с собой важные известия к парванчи Ак-Падишаха от нашего эмира! (2)

Ну вот! Пошли вопли о дипломатической неприкосновенности! Дюжа, к примеру, ситуацию мгновенно просчитал и явно остался ею недоволен. Посланников, если они реально подтвердят свои полномочия, на дыбу не потащишь. По крайней мере, пока походный атаман не прикажет.

Я толкнул его в бок.

— Полковник, пора искать заказчика хитрой пули!

Моему предложению вторили крики челяди накиба, понесшиеся со всех сторон, даже из гарема. Слабенький после ранения и захлопнувший рот Юсуф-Ага опустился на циновку — в его доме начинался второй акт Марлезонского балета под названием «А кто тут у нас заговорщики? Огласите весь список, пожалуйста!»

Мамаш-хан сидел на знакомом моему седалищу жестком ханском кресле и негодовал. Не монаршая суровая доля его тяготила, не дискомфорт собственного зада, привыкшего к мягким кошмам и совсем иному размещению афедрона — с этим неудобством он примирился сразу, подтвердив истинность поговорки про ноблес оближ. Его ярость питала стоявшая напротив него толпа на коленях — все те, за редким исключением, кто за треть месяца успели его не только возвысить, но и предать.

Хива не Бухара, здесь система государственного управления была попроще, многие должности были наследственными или опирались на традицию, на семейные связи. Например, Юсуф-Ага был родом из Ходжейли, священного города, ибо накиб выбирался только из сеидов, то есть из потомков Магомета. А такие важные для ханства должности, как мехтер, правитель юга, или девон-беги, сборщик налогов, были отданы на откуп выходцам из племени конграт, то есть близким родственникам покойного Аваз-инака. Русское нашествие больнее всего ударило именно по ним — по сеидам Ходжейли, чьи дома были разграблены казаками, и по конгратам, чье привилегированное положение было связано с уничтоженным во время городского мятежа семейством потомков Мухаммада Амин-бия, узурпировавших власть в ханстве. Именно эти обиженки стали костяком заговора, вскрытым всего за одну ночь с той же легкостью, с какой опытный хирург убирает небольшой фурункул.

Застигнутые в доме Юсуф-Аги гости запели как мальчики-бача, стоило Павлу по моему указанию начать устанавливать кол прямо посредине внутреннего двора дома накиба. Люди Дюжи разбежались по городу, и вскоре арестованные начали прибывать в большом числе — аталыки, везиры, есаулбаши, верхушка духовенства. На что они только надеялись, решившись на столь безрассудное предприятие? Почему не стали дожидаться, пока мы покинем Хиву — они такой вариант даже не предвидели? План их заговора был прост: уничтожить Мамаша и продвинуть в ханы кого-нибудь из своих, а после тихой сапой все вернуть на круги своя, откупаясь от урусов малой долей и постаравшись их спровадить восвояси.

— Вероломство у них в крови, обман не постыден, корыстолюбие безмерно, и ничего нет священного. На Коране клялись! Как с ними дальше управляться? — грустно подытожил Дюжа результаты своего расследования.

«Если бы этого заговора не было, — подумал я, — его нужно было бы выдумать. Перед нашим уходом из Хивы такая чистка будет очень кстати!»

Прибыл разбуженный Платов, оценил масштаб бедствия, тут же сообразив, что произведенные аресты создадут вакуум власти, который непонятно кем заполнять. Распорядился отделить духовенство от светских чиновников и уединился с верхушкой улемов в одной из комнат дома Юсуф-Аги. Результат его ночных бдений я мог сейчас наблюдать в куринишханы — на плитах перед ханским троном валялись преимущественно военные и гражданские чины. Всех их ждали мучительная смерть и конфискация имущества, высылка семей в горы на рудники и полное забвение рода конграт, а нашего войскового казначея — несколько дней напряженной работы по описи и распределению отнятого добра. Только у одного девон-беги, сборщика налогов, обнаружилось ценностей на почти миллион бухарских танга (2).

Пока Мамаш-хан, нещадно потея под пятью халатами, творил свое немудрящее правосудие с единственно возможным приговором — на кол, на кол, на кол, — Платов продолжал обрабатывать хивинских улемов. Они не отличались ученостью, как бухарские, но и не были заносчивы и надменны. Многие из них от всей души стремились, насколько возможно, просветить своих соотечественников и смягчить грубость их воинственного нрава. В общем, наш атаман решил сформировать новое правительство из тех, кто раньше стоял на низшей ступеньке государственного аппарата — из ахундов, профессоров и учителей начальных школ. Никто не брался предсказать, и я в том числе, выйдет ли из этого какой-то толк или нас ждет новый заговор. Только уже похитрее первого.

К полудню все закончилось, государственный переворот состоялся, но вовсе не тот, на который рассчитывали заговорщики. Как по мне, воздух в Хиве стал заметно чище — в переносном смысле, конечно, ибо на улицах как пованивало, так и продолжало смердить.

— Мамаш-хан, — улучил я минуту для совета своему бывшему проводнику, — ты бы назначил какого-нибудь визира следить за городской чистотой.

— Мой лучший друг, вашбродь, — ответствовал мне хан, хитро щуря по привычке глаза, — ценю твой совет, как от ата. Вонять плохо, умирать мне совсем худо. Зачем урус-сардар себе забрал?

Киргиз матерел на глазах — куда только девался скромный бек с непомерными амбициями? И вопрос он задал не в бровь, а в глаз: с его охраной нужно было срочно что-то придумать, приданный ему конвой из казаков — скорее для форса, чем толковые бодигарды. Между прочим, пулю со стеклом мы так и не нашли, куда подевалась, так и не выяснили. Но ребят, уже прижившихся в моей сотне, я никому не отдам.

— Эээ… Кажется меня атаман зовет, — поспешил я свернуть разговор и ретироваться.

Оказалось, сам того не подозревая, угадал. Не успел заглянуть в комнаты атамана, из которых выходили озабоченные муфтии и улемы, как получил поручение.

— После обеда прием бухарских послов устроим. Подготовь там все, что нужно.

Кто бы мне рассказал, как нужно принимать послов, тем более при восточном дворе. Обязанности местного министра иностранных дел выполнял по совместительству мехтер, которого уже определили на кол. Как-то мне было не комильфо подходить к страдающему от боли человеку и расспрашивать его о тонкостях дипломатического протокола. Честно сказать, я даже уже пожалел, что не выбил у Платова решения ограничиться арестом заговорщиков и помещением их в местную тюрьму. Восточные нравы с колами надо смягчать — наблюдать жестокие мучения мехтера и других заговорщиков было тяжело.

Пришлось возвращаться к Мамаш-хану в надежде, что он хоть что-то знает.

— Если бы послы были от туркемнов или киргизов, — задумался повелитель Хивы, — можно было бы их в юрте принять. Ее для такого случая и держат в куринишханы. Но бухарцы другое дело. Эх, знал бы заранее, лучше бы эту отрыжку старого верблюда, мехтера, в землю закопал. Могли бы расспросить…

Примерно так мне изложил хан на ломанном русском языке наше затруднение. К моему облегчению, тут же нашелся выход. Мы сидели с ним в его покоях и лакомились домлямой — томленой в собственном соку бараниной с большим количеством овощей, запивая ее образовавшимся в процессе тушения бульоном. Блюдо было поистине ханским, отрываться от еды не очень-то и хотелось, но тут нам на помощь пришел ошпаз, гаремный «официант». Он нам присоветовал расспросить эшик огаси или «привратника» ханских покоев. Слугу призвали к ответу.

Как я и ожидал, на нас вывалили кучу мелких подробностей, да вот незадача: все опять сводилось к мехтеру. Он должен был проверить указ с печатью от эмира, подтверждающего полномочия посольства, потом ввести гостей в зал приемов, доложив о цели их прибытия. Затем приходил черед подарков. Если хан был доволен, он отвечал: «Посол, ты жив и здоров? Твой приход честь для меня». Такая формулировка служила сигналом для начала переговоров.

— Полковник Дюжа нам мехтером послужит, — рассмеялся я. — Послы у него как бы под арестом. Вот он их и приведет.

Примерно так все и вышло.

Хан вновь восседал на своем «троне» перед куринишханы, выполнявшего теперь роль не зала судебных заседаний, а зала приемов. По периметру площади выстроились казаки с обнаженными саблями и десяток киргизов, где-то набранных Мамашем. Справа от кресла стояли Платов при всех регалиях и генералы, слева — уцелевшие после разгрома заговора верховные улемы. Где-то неподалеку орали посаженные на кол заговорщики — этакий средневековый вариант оркестра Почетного караула (3).

Появился Дюжа и, слегка дурачась, объявил:

— Послы бухарские!

— Проси! — буркнул Платов, не обращая внимания на Мамаш-хана.

Привели троицу посланников.

Ночью я не особо их разглядывал, теперь же мог рассмотреть в подробностях. Парочка в расшитых шелковых халатах походила на смесков, результат смешения татарской и персидской крови. Широкоскулые, жидкобородые, они обладали одновременно чувственными губами и выразительными глазами навыкат. Третий был другим. С густой черной бородой и хищным носом-клювом, смуглый, он скорее походил на пуштуна, на которых я в свое время насмотрелся. Такой же колючий взгляд из-под бровей — опасный тип, старавшийся держаться в тени остальных бухарцев. Но без особого успеха. Он даже чалму носил иную, не говоря уже о его выправке и несуетливых движениях, выдававших в нем бойца. Его представили как Медраим-Агу.

Послы передали подарки для хана — пачки халатов, шелковые ковры и несколько седел с богатой отделкой.

— Пусть говорят, чо надо! — махнул Платов рукой.

Бухарец — не Медраим-Ага, а другой — завел цветастую речь о вечной дружбе между ханством и эмиратом, о замечательных изменениях в политическом устройстве Хивы, которое поспособствует пресечению хищничества на караванных путях, о пользе от изгнания туркменов-разбойников, о долгих традициях добрососедства урусов и Бухары…

Атаман, постепенно наливаясь кровью, внимательно слушал это долгое выступление с множеством витиеватых выражений восторга, с экскурсами в историю, ссылками на священные тексты. Мне показалось, что он не только раздражен, но и порядком устал — давала себя знать бессонная ночь. Я быстро сбегал в его покои и притащил ему табурет. Глаза послов превратились в квадратные, когда рядом с «троном» появился стул без спинки и когда наш атаман, благодарно мне кивнув, на него уселся.

— Почему вас застигли в доме мятежника? — прервал бухарца Матвей Иванович, когда тот завел свою шарманку по второму кругу.

Посол не смутился. Он многозначительно улыбнулся, будто урус задал странный вопрос, ответ на который известен каждому.

— По заведенному церемониалу посланники, явившись в столицу сиятельного хана, прежде чем быть ему представлены, должны посетить первых лиц государства. Мехтер и накиб относятся к их числу. Мы вручили им подарки и свои грамоты.

Платов кивнул, принимая ответ, и задал новый вопрос:

— До нас доходят слухи, что в эмирстве жестоко притесняют русских рабов, заставляют их менять веру, но не освобождают, как положено по шариатским законам, по прошествии семи лет. Так посоветовал еще тысячу лет назад почитаемый всеми правоверными имам Джафар ас-Садык. Бухара славится своими учеными богословами, но не пытается покончить с несправедливостью. Почему?

Ого! Видимо, о многом успел атаман поговорить с улемами, вплоть до богословского обоснования правильности отмены рабства. Ладно я, даже у бухарцев глаза полезли на лоб после ссылки Платовым на мнение древнего хадисоведа.

— Глубина познаний русского генерала поражает в самое сердце, — попытался выкрутиться посол. — Мы считаем так: освобожденный раб не имеет личного достоинства и средств к пропитанию, чтобы вести достойный образ жизни, подобающий правоверному мусульманину. Что же касается урусов-рабов в Бухаре, то их единицы…

— А не врешь? А если приду и проверю, как только жара по осени спадет? — ощерился Платов, заставив всех троих послов побледнеть. — Наш великий Белый Царь Павел Первый поручил нам облегчить участь и освободить его подданных, томящихся в неволе у почитателей Магомета.

— Славный генерал! Почему Павел? У вас же новый падишах Искандер! — ликующе провозгласил посол.

В преддверие столь интригующего продолжения, почему бы не наградить авторов лайком и добавлением книги в библиотеку? Вам не сложно, а нам приятно.

Бомба! В приемном дворе взорвалась бомба — только так можно было оценить реакцию наших генералов на известие о смене монарха на российском престоле. Быстренько свернув переговоры, Платов поспешил в свои покои, позвав за собой генералов.

— Башка-генерал, мне что с посол делать? — заволновался Мамаш-хан.

— Подари ему что-нибудь! — буркнул походный атаман на ходу. — Вон, юрту ему отдай!

— Зачем юрта отдай? Юрта мне самому нужна, спать буду, когда жарко!

Матвей Иванович только отмахнулся, а я, подхватив табурет, шепнул своему протеже:

— Войскового казначея попроси, у него разного барахла столько — не знает куда деть.

Мамаш-хан сверкнул узкими глазами, потер руки, не иначе как решил, что я ему открыл доступ к рогу изобилия. Не став его разочаровывать, что у казначея где сядешь, там и слезешь, побежал догонять генералов.

Платов был мрачнее тучи, глубокая морщина прорезала лоб, генерал-майоры имели вид скорее озабоченный, чем расстроенный. Солировал Денисов, втолковывая всем, что поход нужно сворачивать, про Бухару забыть и срочно отправлять через Усть-Юрт нарочных с запросом о новых указаниях.

— Скажи, Андриан, ты же в Альпийском походе участвовал… — начал сложный разговор атаман.

Денисов его перебил:

— А то как же! Все восемь полков из моего нынешнего корпуса. Греков, Курнаков, Молчанов, Сычов…

Атаман раздраженно отмахнулся:

— Не об этом вопрос, Дрюня! Вот ты нам растолкуй, как бы поступил Суворов, если на подходе к Сен-Готарду получил бы подобное известие?

Денисов задумался:

— Вона куда ты клонишь, Матюша…

— Туда и клоню. Вот в какую западню мы с вами втюрились!

— Да кто сказал, что это правда⁈ — вдруг взорвался Бузин, замахал руками, треснул в сердцах кулаком по столу. — Подумаешь, бухарец ляпнул. Можа то хитрость военная. Можа хотят нас в смущение привести. Чтобы мы востру саблю да в ножны. Время выиграть хотят.

— Оно и так у них есть, — резонно поправил боевого товарища Денисов. — Нам все равно до осени тут куковать. Глядишь, прискачет какой курьер с Петербурха. Интересно мне, коль то правда про царя, а какой он, этот Александр?

На него зашикали: решили, что враки — значит, враки, не дай Боже, в Войске разговоры пойдут…

Платов хитро прищелкнул языком, выражая несогласие с Денисовым.

— С чего решил, что до осени?

Андриан Карпович недоумевающе повел глазами.

— А кто на приеме только-только послам сказал?

— Дрюня! Ты ж генерал! И легковер! Послы сказали — поверил, я им лапши на уши навесил — поверил!

— Лапши… — Денисов явно был обескуражен. — Но ведь лето же, жара… Через Усть-Юрт по весне еле-еле протолкнулись, чуть кости там свои не бросили…

— Ты же любимец Суворов, Андриан. Как он заповедовал, напомнить? «Делай на войне то, что противник почитает за невозможное».

Бузин улыбнулся и процитировал:

— «Удивить — победить!»

— Петр! — окликнул меня атаман. — Карту принеси да покажи генералам.

Я зашел в комнату, у порога которой отирался, охраняя генеральский совет от посторонних ушей, вытащил карту из доставшегося Платову по наследству орловского секретера. Отнес ее к столу, расстелил. И тут же начал комментировать, не дожидаясь отдельного указания.

— Нам в помощь то, что имеем под рукой обилие воды — Аму-Дарью. Вдоль ее русла до оазиса Чарджуй — 400 верст, десять переходов. Можно двигаться хоть ночью — местность равнинная, песок, барханы, ни лошадям, ни верблюдам убытка не причиним. Тяжести, провизию поднимем по реке на каюках бурлацким способом. Есть места с сужениями, там придется попотеть, но местные справляются.

— Из Аму-Дарьи предлагаешь воду пить? — сердито воскликнул Денисов.

Имел право возмущаться. На его корпус легла вся тяжесть заботы о дизентерийных больных. Арьергард даже в шутку прозвали дристун-отрядом.

— На пути есть городки, колодцы и есть идеи, как мутные воды Аму-Дарьи сделать пригодными для человеческого питья, — пришел мне на помощь Платов. — Продолжай, Петя!

— Мы будем двигаться по левому берегу. У Чарджуя нам предстоит переправа… — я специально замолчал, держа паузу, — … и через два дневных перехода мы у стен Бухары.

— Так просто? — ахнул Бузин. — Всего две недели, считая день-другой на дневку?

— На словах всегда просто, — проворчал Денисов. — Вот чует мое сердце, Платов, ты и на этом не остановишься. Обязательно нас в Индию потащишь, атаман Пройди-свет!

Генералы подняли шум, обсуждая мой доклад. Бузин возил пальцем по карте и что-то себе нашептывал под нос. Боков принялся рассуждать вслух, сколько потребуется каюков для перевозки провианта. А Платов с Денисовым мерились взглядами и обменивались отрывочными репликами, по котором можно было понять, что между этой парочкой есть много недосказанного — то ли конкуренция, то ли дивчину в юности не поделили, то ли подход у них разный к армейским делам, к казачьему устройству.

Я же не мог избавиться от всего лишь одной мысли: между Бухарой и Оренбургом налажено караванное сообщение. Новость об Александре Первом, которую в этой комнате, не говоря об этом прямо вслух, решили пока считать сомнительной, просочится в Войско, вызовет кривотолки, а то и пуще того: явиться настоящий фельдкурьер с бумагой о присяге новому царю и приказом об остановке похода. И что тогда? Прощай Индия?

— Господа генералы! — отвлек меня Платов от мрачных предчувствий. — Пять дней на сборы и вперед, на Бухару!

Воздух над предместьями Хивы, несмотря на ранний час, уже начинал разогреваться, предвещая очередной испепеляющий день. Он был плотным, влажным, с резким, сладковатым привкусом сушеного абрикоса и пряностей, смешанным с вездесущим запахом глины, свежего навоза и далекого дымка, тянувшегося от городских очагов. Солнце, только-только выкатившееся из-за горизонта, еще не набрало полной силы, но его лучи уже золотили пыльные вершины минаретов на горизонте и отбрасывали длинные, причудливые тени, похожие на огромные грибы, от редких карагачей, росших вдоль высохших арыков. За мной, неспешно шагая, следовала Особая сотня, та часть, которая не была занята по службе и в караулах. Отряд насчитывал уже без малого восемьдесят восемь человек, включая пополнивших ее урус-сардаров и прочих охотников до ратных дел. После штурма Куня-Арка многие стремились влиться под мое начало. Вышли поутру из города таясь, без лошадей и шумных скачек — в спину нам хлестнул, как удар бича, первый в этот день азан.

— Ну что, господа станичники, не привыкли к утренним прогулкам? — поддразнил я, обернувшись к Козину, который бодро нес на плече свернутую в рулон плетеную фигуру, изображавшую человека, как и каждый из его двух десятков бойцов. Рядом с ними, пыхтя, шагал Кузьма, взвалив на себя целую охапку освежеванных бараньих туш. Его мощные плечи, казалось, готовы были нести хоть слона.

— Привычны, Петр Василич, — ответил Никита, легко перекладывая ношу. — Только не к этим пляскам на заре, да еще с чучелами. Вроде, мы не басурмане, чтобы идолов лепить.

Я лишь хмыкнул от несуразности сказанного — и в отряде хватало почитателей Магомета, и ислам запрещает человеческие изображения. Пусть смеются. Им пока невдомек, для чего мы тащим эти незамысловатые фигуры из переплетенного хвороста и камыша. С самого утра, едва забрезжил рассвет, я поднял свою сотню, не дав им даже чаю попить.

— Сухарей дорогой погрызете.

Мы двигались по узким, заросшим сухой травой тропам, обходя редкие поля, уже начинавшие желтеть под безжалостным солнцем. Наш путь лежал к одному пересохшему арыку, чтобы скрыть наши опыты и не привлечь лишнего внимания. Выбрав подходящее место, я остановил отряд.

— Здесь! — скомандовал я. — Урядники, ко мне!

Козин и Зачетов, а также Иван Григорьевич Ступин, которого я временно поставил над урус-сардарами, подошли ко мне. Их лица, обветренные и загорелые, выражали привычную готовность к делу.

— Что прикажете, господин сотник? — спросил Козин, поглаживая бороду. В его глазах читалось легкое любопытство.

— Смирно! — одернул его я, давая понять, что разговор будет серьезным. — Сейчас мы приступим к занятиям, которые, я уверен, сильно удивят наших бухарских и иных неприятелей. Про поход на Бухару слышали? Ну вот, надо готовится! Муса, Кузьма, ставьте чучела. Остальные — лопаты в руки! Размещаем «идолов» по всей ширине канала, на разных дистанциях. От тридцати до ста шагов. Иван Григорьевич, ваша задача — обеспечить наполнение их глиной. Плотнее!

Казаки, хоть и с недоумением, принялись за работу. Зачавкали лопаты о грязь на дне канала. Муса с Кузьмой, крякая, разворачивали ростовые фигуры, устанавливая их в ряд.

Через час все было готово. Плетеные манекены, поначалу полые и легкие, теперь, набитые вязкой глиной, приобрели нужную тяжесть. Они стояли в ряд, молчаливые силуэты, напоминающие людей, или, скорее, их жалкие подобия. Натуральные големы… Я обошел их, проверяя плотность набивки. Убедился, что фигуры достаточно прочны, чтобы выдержать удар и показать эффект нового оружия.

— Всем слушать мою команду! — крикнул я. — Урядникам — взять по десятку человек. Выйти вперед. Карабины зарядить.

Я раздал казакам новые патроны с начинкой из пуль с толченым стеклом. Засек время заряжания. Почти полминуты провозились.

— С пятидесяти шагов! Приготовиться! — скомандовал я, и казаки, сжимая в руках карабины, заняли позиции.

— Пли!

Первый залп прогремел, разрывая утреннюю тишину. Белый пороховой дым заполнил широкий арык, на мгновение скрыв манекены. Когда ветер его развеял, моим глазам открылась шокировавшая меня картина. Ничего ровным счетом не изменилось.

— Странно… — непроизвольно вырвалось у меня.

Стоявший рядом Зачетов покосился, но промолчал. Я потопал к мишеням, пытаясь понять, что же ожидал увидеть. Превращение чучел, стоявших в пятидесяти шагах, в бесформенные кучи хвороста и глины? Хивинский мечтатель, возомнивший, что ему в руки попалось убойное оружие! «Дум-дум» ему подавай!

В первой, второй и всех последующих манекенах обнаружились аккуратные пулевые отверстия. Я вытащил из ножен кинжал и расковырял дыру — пуля тупо застряла во влажной глине, даже не думая раскрываться и выпускать на волю свою мерзкую начинку.

— Кузьма! Развесь туши на каждом манекене.

Назаров бросился исполнять, Муса ему помогал.

Раздал еще по патрону новому десятку.

— Заряжай! Пли!

Ба-бах!

Снова дым, потом… странное. Я бросился к тушам с тревогой в душе, мое смятение непонятным образом передалось спешившим за мной Козину и Зачетову.

— Вот те на! — вырвалось урядника гребенцов, его глаза округлились.

— Не хотел бы я, чтобы меня такой пулей угостили! — добавил Козин, покачав головой.

Суть заключалась в том, что при ударе о ребра туши пули не только их пробивали, но и, так сказать, раскрываясь, поражали прилегающие участки чистого мяса множеством мелких осколков. И многие из них просто застряли. Выковыривать такие замучаешься!

— Костей в человеческом теле хватает, — задумчиво произнес я. — А если в чистое мясо? Пшик? Чего размечтался Гавриил?

Зачетов, невидяще рассматривавший баранью тушу, очнулся и заговорил вполголоса:

— На Сунже это было, река такая за Тереком. Пошли мы в набег чечена пощипать. Столкнулись с кабардинцами на свою беду. В гости те приезжали к кунакам. А кабардинец, я вам доложу, противник сурьезный. Многие князья ихние ездят в кольчугах да бронях. Так вот — простая пуля такого не берет!

— Серебряная нужна, заговоренная? — развеселился Козин.

Зачетову было совсем не смешно. С совершенно серьезным видом он ответил замогильным голосом:

— Иголка!

— Причем тут иголка? — не сговариваясь, хором переспросили я и Никита.

— Уж больно наш сотник на одного удальца осерчал, ружо иголкой зарядил, да и стрельнул.

— И?

— Пробил кольчугу! Орал тот князь как оглашенный. И вот что я вам доложу, односумы: патрон ваш, Петр Василич, супротив доспешного — самое то!

Я удовлетворенно кивнул и улыбнулся, предвкушая их реакцию.

— А теперь представьте: у нас городской бой. В комнате или башне засел противник и не высовывается. Как его выковырять?

Козин задумался.

— Рикошет! Свинец плохо рикошетит, а тут облако стеклянное во все стороны полетит, ежели, к примеру, в створ бойницы попасть али в стену!

Зачетов загорелся.

— Давайте попробуем!

— Где же мы тебе окно найдем?

Он отмахнулся. Бросился к краю арыка и постучал по самому его верху — по валу, который когда-то не давал воде разлиться. Под действием солнца глина запеклась до состояния камня.

Позабыв про бойцов, мы с Козиным подхватили две висевшие на манекенах наименее пострадавшие туши и с грехом пополам пристроили их на том месте, на которое указал гребенский казак.

— Остались еще патроны, вашбродь? Дайте мне, испытаю, — попросил Зачетов.

Козин тоже протянул руку. Увлеклись, как юнцы, мужики, но и меня охватил азарт. Зарядили три ружья, отбежали в сторону, оценили позицию.

— Не годится! Давай с другой стороны арыка, — предложил я.

Подсаживая друг друга, под удивленные взгляды сотни, замершей в пятидесяти шагах и не понимающей, с чего бы начальство вдруг забегало, мы взобрались на противоположный мишеням край арыка. Не сговариваясь, распределились на разном расстоянии и под разным углом.

— Огонь!

Три ружья ухнули вразнобой. Мы подхватились и побежали к мишеням.

— Это… это не пули, это нечистая сила! — прошептал Зачетов, его голос был полон суеверного ужаса: на тушах виднелись многочисленные, мелкие отверстия, словно в них долго тыкали острым шилом.

— Чума! — выдохнул Козин. В его голосе не было страха, лишь глубокое, профессиональное изумление. — Милосердия от нее не жди.

— Мы сюда не милосердие нести пришли. Мы пришли вернуть свое и отомстить за тех, кто годами гнил в зинданах. Пусть местные знают, что такое настоящий русский гнев, — сказал я, глядя на результаты наших стараний. — Подведем итоги. У сотни есть на вооружении уникальный патрон. Его применяем по противнику в доспехах или засевшему в укрытии. В редких случаях можно и по обычному халатнику, если иного выбора нет. Пули у нас наперечет, их нужно беречь. Крупный заказ я разместил, но насколько его хватит? Так что людей своих обучить, все-все растолковать. Задача ясна?

Урядники машинально кивнули, продолжая не отрываясь разглядывать полученные результаты. Интересно, а что они скажут, когда увидеть в действии зембуреки?

— Это тебе. На непредвиденные расходы.

Я удивленно посмотрел на мешок. Мой взгляд скользнул по его поверхности, невольно отмечая характерный звон, доносящийся изнутри. Это были монеты. Много монет. Сидели мы в кабинете Платова во дворце, я запоминал последние инструкции перед рейдом на Бухару. Кто за что отвечает, кому слать депеши и так далее.

— А… это… Матвей Иванович, а документы? Расписки? — я запнулся, пытаясь подобрать слова, встряхнул мешок. Тяжелый! — Сколько тут?

Глаза Платова сверкнули. На лице расцвела широкая, почти хищная улыбка, а в ней мелькнула толика чего-то, похожего на старую, затаенную горечь. Он громко, раскатисто расхохотался.

— Документы? Расписки? — он покачал головой, и смех, казалось, вырвался из его груди вместе с клубами дыма от угасающей трубки.

— Пойдем, покажу тебе, откуда эти «непредвиденные расходы» берутся. И доходы заодно.

Платов не дожидался моего согласия, быстро вышел из кабинета, я поспешил следом. Двор был пуст, лишь редкие фигуры часовых мелькали в тенях, да гремели в кромешной темноте ступы на пороховом заводе — работа не прекращалась даже ночью, дабы восполнить изрядно растраченные запасы. Мы прошли через несколько темных галерей, миновали куринишханы, где еще недавно разыгрывалась кровавая драма, и остановились у массивной деревянной двери, притулившейся в самом углу цитадели, за заброшенной конюшней. Два казака из личной гвардии Платова, стоявшие на часах, молча отсалютовали, ни на мгновение не отрывая взгляда от нас, словно мы были частью этого же привычного, но не для чужих глаз, ритуала.

Платов достал из-за пояса массивный кованый ключ, звякнувший в тишине. Скрежет металла, звук отодвигаемого засова, и дверь с легким стоном отворилась, выпуская волну холодного, затхлого воздуха, смешанного с запахом плесени и тлена.

— Сюда, Петро, сюда, — пробасил атаман, сделав широкий, приглашающий жест.

Я шагнул вслед за ним. Внутри было совершенно темно. Платов чиркнул огнивом, и крохотный огонёк лампы, зажжённой им, заплясал, отбрасывая причудливые тени на стены. С каждым шагом свет лампы расширялся, выхватывая из тьмы то, что заставило меня замереть на месте.

Это была пещера Аладдина. Подземная сокровищница хана. Огромное, просторное помещение, выложенное грубо обработанным камнем, уходило куда-то вглубь, теряясь в полумраке. Вдоль стен, на деревянных стеллажах, покоились сотни, тысячи слитков. Золото и серебро, сложенное аккуратными, тускло поблескивающими штабелями. Их вид, их кажущаяся бесконечность заставляли замирать дыхание. Рядом с красно-желтыми слитками стояли массивные сундуки, открытые, доверху набитые драгоценными камнями и монетами разных чеканок: бухарские танга и тилла, персидские аббасы, афганские мохуры… Все-все, что ходило по рукам на хивинских рынках, включая индийскую экзотику. И тут, среди этого восточного великолепия, мой взгляд зацепился за знакомый профиль. Рубли. Золотые рубли Российской империи с профилем Екатерины Великой. Лежали в отдельном сундуке, словно чужеродные вкрапления в этой азиатской сокровищнице.

Платов засмеялся, заметив мой взгляд.

— Ишь ты, какой внимательный!

Я лишь покачал головой. Мой разум лихорадочно подсчитывал, прикидывал, сколько тут богатства. Сотни килограмм, судя по всему. Или тонны???

Атаман, словно читая мои мысли, кивнул в сторону. В углу, на деревянном помосте, стояли массивные весы с одной чашей, огромные, грубо сделанные, но явно предназначенные для точного взвешивания. Рядом с ними, на земле, лежали несколько пар странных, громоздких железных тапок.

Платов наклонился, взял одну пару, крякнул и натянул их на свои сапоги. Теперь он выглядел приземистым и неуклюжим, его шаги стали тяжелыми, глухо отдавались в тишине сокровищницы. Он зашагал вдоль стеллажей со слитками, его глаза горели каким-то нездоровым, лихорадочным блеском. Он брал в руки золотые кирпичи — не аккуратные гладкие брусочки, какие я видел в будущем, а слегка закругленные, неровные и пористые, — подкидывал их, взвешивал, словно оценивая каждый грамм, и на его лице проступала неприкрытая жадность. Как говорилось в одном фильме: «да ты азартен, Парамоша!» Это было нечто большее, чем просто восхищение богатством — это было наслаждение обладания, хищная радость волка, нашедшего свою добычу.

Я смотрел на него и не мог понять. Зачем эти тапки? Они выглядели совершенно нелепо.

— Матвей Иванович, — не удержался я. — А что это за… приспособление на ваших ногах? Для чего оно?

Платов, оторвавшись от созерцания золота, повернулся ко мне. Его улыбка была широкой, но в глазах мелькнула хитринка.

— А ну-ка, Петро, угадай. Коли отгадаешь, отдам тебе вот этот слиток, — Он указал на золотой брусок, лежавший на краю стеллажа. — Весом в три тысячи золотников.

Три тысячи золотников… Я попытался посчитать и сходу не получилось. Золотник — это где-то пять грамм. Три тысячи умножить на 5 и разделить обратно на тысячу… Черт! Двенадцать килограммов? Тринадцать? Мне было трудно перевести это в привычные мне единицы измерения, но я понимал: это огромный кусок золота, целое состояние. Сколько же здесь всего? Это ведь не только богатства хана. Тут похоже и реквизированные в городе у баев сокровища.

Пока я мучительно пытался пересчитать, мой взгляд скользнул по его ногам, по массивным железным тапкам. И вдруг, словно вспышка молнии, пришло озарение.

— Если уронишь слиток, — произнес я медленно, — то сломаешь все кости на стопе. Эти тапки… они защищают ноги.

Платов замер. Его улыбка исчезла. На лице появилось выражение глубокого, почти задумчивого удивления. Он смотрел на меня, не мигая, его глаза сверкали в свете лампы.

— Ишь ты, какой умник! — произнес он, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на искреннее восхищение. — Такого Петра бояться надо. Прямо вот так, без утайки, в душу лезет!

Он подошел к указанному слитку, легко поднял его, словно это был обычный булыжник, и протянул мне. Тяжесть золота приятно оттянула руку. Я, конечно, не ожидал, что он так легко отдаст такую ценность. Платов умел удивлять.

— Ну так что, умник? Раз ты такой прозорливый, скажи мне, что же нам теперь со всем этим добром делать? — Атаман обвел рукой сокровищницу, словно это было не ханское богатство, а куча бесполезного хлама. Его взгляд, кажется, померк. — Неужто Александру все отдать? Думаешь, он оценит?

— Вы все-таки поверили бухарским послам? — задал я встречный вопрос, пытаясь отвлечь его от скользкой темы.

Платов тяжело вздохнул.

— Поверил. Ходили слухи в столице. Еще до похода. Что Павла могут того… — Он поднял руку, провел указательным пальцем по горлу, имитируя перерезание. Жест был до того выразительным и страшным, что я почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Так что же мне теперь делать, Петро? Посылал нас сюда Павел. А Александр, к бабке не ходи, развернёт обратно. Он известный англофил.

— Не просто развернет, а еще и за самоуправство посадит обратно в Петропавловскую крепость… — ляпнул я не подумав. И увидел, как лицо атамана, до этого освещенное жадностью и авантюризмом, вдруг побледнело, стало почти пепельным. На нем проступили резкие, глубокие морщины. В его глазах отразилась такая тоска и боль, что я невольно сжал слиток крепче.

Платов даже не смотрел на меня, его глаза были устремлены куда-то вдаль, в пустоту.

Наступила звенящая тишина. Только слабый отсвет лампы отбрасывал зловещие тени на его застывшее лицо. Я понял, что совершил непростительную ошибку. Слишком много выдал, слишком близко подобрался к его болевой точке.

Платов медленно повернул голову, его взгляд был тяжелым, словно свинцовым. В нем не было ни гнева, ни страха, только холодная, отстраненная усталость.

— Иди уже, Петро, — произнес он, его голос был глухим и безжизненным. — Тебе поутру выезжать. Выспись.

Длинные казацкие пики царапали небо, алые шлыки на папахах кострами горели на тенистой улочке, ставшей нам временным домом — сотня покидала Хиву, уходила в поход на Бухару. Вперед ушли верблюды Назарова, навьюченные тюками, бочонками и… фальконетами, пока скрытыми от посторонних глаз намотанной тканью — целый караван с сотней лаучей-персов. Следом за ними потянулся мой конный спецназ, натренированный, обученный многим навыкам, прочим донцам неизвестным, спаянный в единое целое тяжелыми боями, потерей товарищей, долгими посиделками за чашей и моей волей — волей командира, имевшего за плечами колоссальный опыт как воспитания коллектива, так и оперативно-тактического управления боевым подразделением. Казаков учить — только портить? Как бы не так! На многое удалось мне открыть глаза моим бойцам, показать и хитрые приемы, и методы подстраховки, и способы ориентирования на местности, незаметной подачи сигналов, грамотной организации засад… И меня учили многому: Ступин и Павло ежедневно занимались со мной сабельным боем, Козин показывал, как работать пикой, Муса — как ухаживать за огнестрелом. Я не отлеживал бока во время короткой хивинской передышки в объятьях Зары, каждую свободную минуту тратил на экзерциции. И видя мое упорство, мою настойчивость, сотня старалась не отставать, занималась увлеченно. И росла как боевая единица!

Вся да не вся. Раненых, больных у нас хватало, и, скрепя сердце, я был вынужден оставить их в Хиве с небольшой охраной. Как и девушек. Не тащить же их в боевой поход! Соединятся с нами, когда все закончится, когда в Бухару прибудет второй эшелон. Сколько слез от Зары, сколько попреков от Марьяны пришлось мне вытерпеть — словами не передать!

В успехе новой экспедиции я не сомневался. Данные разведки, предоставленные Дюжей, не просто обнадеживали — окрыляли! Бухарцы нам не противник, зажрались ребята, погрязли в удовольствиях и в зарабатывании денег. Постоянной армии нет, гвардия эмира смех один — «махрамы», 220 человек, выполняли пажеские функции, а второе подразделение, «касса-бардар», насчитывало 500 человек и занималось охраной эмирского дворца. Вся остальная армия, наукары и кара-чирики — это ополчение, обязанное собираться по призыву эмира со своими лошадьми и оружием. От 30 до 50 тысяч и еще до 15–20 тысяч могли предоставить наместники и правители Самарканда, Худжанда, Каратегина, Гиссара и Истаравшана. Вроде бы много, но, во-первых, поди собери, когда местные беки не горят желанием покидать родные кишлаки, а во-вторых, порядком, организацией там и не пахло. Сброд! Артиллерия? Пять девятифунтовых пушек, две пятифунтовых, восемь трехфунтовых и пять мортир. Пушки держат для славы на площади в сердце столицы, а стрелять из них не умеют — ни в стены, ни в город попасть не могут и считают, что враги одного звука выстрела устрашатся и разбегутся. Единственное, что смущало — это цитадель Бухары, стоявшая на высоком рукотворном холме. Мощное сооружение, такое нахрапом не возьмешь.

— Пора, Зара! — окликнул я девушку, ведущую под уздцы моего коня. Договаривались, что провожает до ворот, до тех самых Пахлаван-Дарваза, створки которых так и не восстановили после нашей хулиганской выходки месячной давности.

Девушка остановилась, понурив голову. Страшно ей оставаться одной. Я наклонился, перевесился в седле и поцеловал ее сквозь скрывающую лицо кисею.

Зара всхлипнула и уткнулась головой в мою ногу. Вдруг другую кто-то тронул. Я распрямился. Марьяна! Стояла скрытая от персиянки моим конем и внимательно, неотрывно на меня смотрела. Потом стянула с головы белый платок, сунула мне под луку седла и убежала.

Что это было? На Дону, я знал, казаки брали с собой белый платок жены, чтобы, когда вернуться, могли у плетня родного куреня покрыть им голову неверной жены со словами "Нет прошлому помина. Позор покрыт моим прощением!' А у терцев как? Я не знал, мог лишь догадываться, что мне пообещали хранить верность.

Вот ведь неугомонная!

— Пора! — повторил я.

Зара отстранилась, дорога открылась. Я тронул коленями коня, и послушный ахалтекинец, гордо переступая тонкими ногами, вынес меня за городские стены Хивы.

Хлопнул в воздухе плетью, не желая обижать коня ударом. Он ускорил свой бег, жаркий ветер ударил в лицо, Хива осталась за спиной, покоренная, но все еще опасная.

Кто сказал, что казаки — это легкая кавалерия? Взять бы такого грамотея и подвесить за шиворот на гвоздик, чтобы соображалку включил. Легкая конница атакует крепости? Однако казаки сыграли выдающуюся роль в штурме Измаила. Легкая конница проводит десантные операции? А кто на своих «чайках» ходил воевать и Персию и Царьград? Было время, у казаков даже своя флотилия появилась, занимавшаяся крейсерством у берегов Кавказа. А оборона Терека и Кубани — тоже скажете легкая кавалерия, засевшая в секретах да в крепостицах и отбивающая атаки горцев? А пластунские сотни? А Первая Конная? Казак — это не легкий кавалерист, а универсальный солдат, спецназовец. Так я считаю!

Лишний раз в этом убедился на первом же привале после ночного и утреннего перехода в сторону Аму-Дарьи, когда мы добрались до городка и цитадели Хазар-Аспа. Последняя ничего особенно из себя не представляла, разве что была окружена озером, сдалась нашим войскам без боя, и единственное, что заинтересовало полковое начальство, так это 43 медных фальконета в рабочем состоянии, на лафетах, а не в том убитом виде, в каком я нашел свой «клад» в Янги-Ургенч. Командовавший авангардом генерал-майор Бузин, несмотря на мои уговоры, распорядился отправить мелкие пушечки в будущий форт Орловский. Хорошо хоть мы под шумок смогли заменить несколько орудий на своих верблюдах. Ну а потом приступили к первой тренировке зембуреков в условиях, приближенных к боевым. И сразу столкнулись с непредвиденной проблемой, которую мне удалось решить только потому, что, как я уже сказал, казак как боец универсален.

В нашем распоряжении имелось ровно сорок верблюдов с установленными на их горбах фальконетами. К каждому бактриану прилагался свой лауч. Именно, прилагался, ибо эти специально отобранные люди из числа персов-рабов должны были не просто управлять двугорбой скотиной, но и еще вести огонь из пушек под руководством Назарова — но не тут-то было. Все было отлично, теоретическую часть они освоили без труда, но, когда дошло до дела, выяснилось, что орудий они боятся как огня и готовы их заряжать, но не стрелять. Попадали ниц, закрыли голову руками, и никакие пендюли не могли их стронуть с места. Несчастный Кузьма метался между улегшихся на песок бактрианов, костерил догму почем свет — вздернет одного на ноги, толкнет к орудию, а его сосед уже зарывается в песок, хотя минуту назад божился, что все осознал.

Собравшиеся казаки, похохатывая, наслаждались редким зрелищем и даже перестали на меня ворчать, что я погнал их в барханы, в то время как полки пережидали жару под натянутыми тентами. Бледный потный Назаров, тяжело дыша, подбежал ко мне с выражением полного фиаско на лице.

— Отставить панику, казак! Сотня! Слушай мой приказ! Распределиться по орудиям. Заряжены они холостыми, но вы считайте, что у вас под рукой картечь. На вас несется конная лава. Задача: подпустить ее на двойное расстояние ружейного выстрела и выдать одновременный залп. Следом вооружиться винтовкой и открыть огонь на добивание. Условно. Порох на ружейный огонь тратить не будем. Все понятно? Урядникам и старшим проследить за точностью исполнения приказа.

Через несколько минут окрестности Хазар-Аспа огласила нестройная трескотня почти полсотни мелких пушек, недовольный рев верблюдов, визги персов и радостные матюки казаков. Я вздохнул: слаженности как не бывало, учиться нам еще и учиться.

После нескольких повторных залпов я дал команду отбой и разрешил казакам идти отдыхать. А мне же пришлось порваться на сотню маленьких петрушей, чтобы везде успеть. С водой, с тентами, с бечевой на каюках… Здоровенные лодки с загнутыми кверху носами, рассчитанные на перевозку 50–75 человек, приходилось тащить с помощью все тех же верблюдов или пары десятков мускулистых голых казаков, менявшихся по очереди. На утлых суденышках везли как провиант, так и свежую воду — в каждую бочку, по моему совету, положили по пластинке серебра. Кроме того, была придумана система примитивной фильтрации с помощью песка — но это на крайний случай, мутная вода Аму-Дарьи, преодолевая сотни верст лессовых долин, каких только частиц с собой приносила. Нам только не хватало какую-то серьезную заразу подцепить.

А тенты? Я предложил атаману эти примитивные навесы, чтобы полки могли в тенечке пережить самые жаркие часы, и это реально работало. Как и простейшие мини-навесы, которые мои казаки кое-как приладили к седлам и установили так, чтобы голову не пекло. А коль совсем невтерпеж, если тебя окончательно допекла жара, можно было отъехать освежиться в реке.

После Усть-Юрта не поход, а выезд на пикник. Местное население — угрюмые босоногие узбеки в мрачных халатах, подбитых ватой — тащило на бивуак дары своих садов и огородов, как только поняло, что мы не отнимаем бесплатно, а расплачиваемся звонкой монетой. Может, мы и кафиры, но мелкое серебро в карманах у казаков водилось, и тут же возник оживленный торг. Горячие лепешки, спелые абрикосы, белые тутовые ягоды, бухарский мед, цыплята, домашний скот шли нарасхват — мои ухари тут же прикупили теленка, освежевали и затеяли варить шулюм. И про коней не забыли, отогнали своих красавцев к Аму-Дарье, искупали, отправили кормиться богатым подножным кормом. А могли и в лагере оставить — все те же узбеки пригнали караван длинных тяжелых телег, доверху забитых клевером и джугурой. И так им понравилась роль маркитантов, что, когда мы ближе к закату двинулись дальше, поднимая столбы густой пыли, за нами потащился арбяной обоз азиатской сметливости.

Летняя резиденция эмира Бухары, Ситораи Мохи-хоса, 28 июня 1801 года.

С приходом жары эмир Хайдар покидал Бухару и перебирался в загородную резиденцию, построенную его великим отцом, эмиром Шахмурадом. Место для нее подобрали просто: в разных местах окрестностей столицы разложили туши баранов и смотрели, какая дольше не протухнет. Так появился дворец Ситораи Мохи-хоса (1). Именно сюда собрались многочисленные представители феодальной знати бухарского эмирата. Те, кто имел право въехать в дворец верхом, прибыли на лошадях. Те, кто такого права не получил, но по своему рангу обязан был присутствовать на заседании Дивана, зашли на территорию пешком. В полном соответствии с рангами расселись и на специальном помосте — кто выше, кто ниже.

Эмир восседал на мраморном троне, обращенным к Мекке, держа на коленях своего старшего четырехлетнего сына Хуссейна, поглаживая его по плечу. Мальчик почти дремал, прижимаясь головой к груди отца — его совсем не интересовали собравшиеся люди. Был бы он капельку прозорливее, быть может, вел бы себя иначе — среди собравшихся присутствовали те, от кого в будущем могла зависеть его жизнь. Но откуда взяться мудрости в том, кто лишь недавно оторвался от груди матери? Хайдар вздохнул и окинул взглядом зал.

Как сидели две партии на его коронации, так и сейчас разделились: по правую руку сеиды и улемы — накиб, фейзы, ураки-келан, кази-келан, шейх-уль-ислам и прочие достойные, а по левую первые лица государства — аталык, парванчи, главный визирь кушбеги, диванбеги, инак хранитель печати, мирахур (2). За последним стояли те, кому сидеть не полагалось.

«А реис-то Бухары перебрался в лагерь Уткурбия-кушбеги, и сторонников у него в два раза больше», — с удовлетворением отметил про себя эмир и начал собрание, посвященное судьбоносному вопросу — падению Хивы и непонятным намерениям урусов.

— Сказано в двустишии:

'Все, чего ни желаешь, все то получишь,

если только будешь стремиться постоянно к достижению желаемого'.

— Золотые слова, повелитель! — закивали все с благостным выражением на лице.

— Что только было у меня на уме и чего ни желал, всего достиг по милости Аллаха. Богопротивная Хива пала и больше ей не подняться!

— Пала-то пала, но в чьи руки? Кафиров! С этим мириться невместно! — вскинулся шейх-уль-ислам.

Этот почтенный ходжа Яхья из Джуйбарского рода вечно мутил воду с тех пор, как год назад короновали эмира. Тогда белую кошму с сидящим на ней Хайдаром в драгоценном венце подняли старейшина-накиб, аталык, парванчи и диванбеги. Шейх-уль-ислам почувствовал себя глубоко оскорбленным, тут же составил партию недовольных и прилагал все силы к тому, чтобы разделаться с соперниками, сплотившимися вокруг главного визиря.

— Воевать с урусами предлагаешь? — сказал, как плюнул, Уткурбий-кушбеги. — Сейчас, когда у нас на носу поход на Мерв?

Он ненавидел Яхья-ходжу как своего главного соперника, но всерьез опасался. Сейчас, казалось, вся сила была у главного визиря. Но как сказано мудрейшими:

'Воду ручья при истоке его можно руками вычерпать,

в половодье же и на слоне через него не перейдешь'.

Никогда нельзя рассчитывать на то, что противник слаб, что он не сможет усилиться. Первым, кого Яхья смог перетянуть на свою сторону, стал накиб. Кто на очереди?

— Да, сейчас не время для братоубийственной войны, — поддержал Яхью-ходжу Сайд Ахмед-накиб.

Когда умер отец и Хайдара короновали, он отправил в Самарканд и Мерв грамоты, призывая жителей этих двух городов выдать ему его братьев Хуссейн-Бика и Дин-Насир-Бика, правивших этими важнейшими областями. Первый бежал, но второй поднял знамя мятежа. В этом году с ним решили воевать, хорошо понимая: 92 узбекских рода, железной рукой эмира Шахмурада подчиненных центральной власти, спят и видят, как разобрать области бухарские по рукам. Уступи Хайдар брату, завтра свободы захотят кенегасы, а за ними голову поднимут китай-кипчаки или таджики. Велика и могуча просвещенная Бухара, но ее основание столь шатко, что приходилось все время крутиться.

— Убежище саидского достоинства и власти, заклинание благородства, сведущий во всех делах, Ахмед-накиб, — медоточивым голосом произнес аталык Амин-ходжи, лучший друг и союзник кушбеги, — не потому ли ты противишься походу на Мерв, что на военный сбор три тысячи кара-чириков явились на ослах и нам пришлось отложить поход?

Большинство присутствующих громко захохотало. Анекдот вышел знатным. Ополченцы должны были являться конно и оружно, но у многих попросту не было денег на лошадь. А отвечал за все накиб — именно он ведал устройством, снаряжением и расположением войск во время походов, передвижений и войн.

— Достопочтенный Сайд Ахмед не раз проявлял образцы преданности и самоотверженности, — поспешил вмешаться эмир. — Что было, то прошло. Давайте решим, отправлять ли нам армию, собранную таким трудом, или будем ждать, когда прояснятся планы урусов. Что нам поведает кукальташ?

Кукальташ или «кормленный грудью одной матери» ведал делами разведки, состоя в прямом подчинении эмиру. Правда, Хайдар был лишен темперамента военачальника и правителя, все вопросы стремился скинуть на кушбеги, а сам углубленно изучал богословие, рассчитывая в скором времени превратиться в учителя, чтобы совмещать тяжкие обязанности монарха с радостями ученого-богослова (3). По этой причине повелителю Бухары потребовался доклад.

Начальник разведки права сидеть при эмире не имел. Он вышел из толпы придворных, поклонился и коротко доложил:

— Наши послы, прибывшие из Хивы, утверждают, что казаки могут вторгнуться к нам осенью, если мы не освободим урусов-рабов. Но нами замечены плавающие туда-сюда грузовые каюки, появление малых отрядов на юге ханства, устройство ими магазинов с продовольствием. Есть основания полагать, что готовится вторжение прямо сейчас.

Собравшиеся чиновники и улемы возбужденно зашумели. У каждого из присутствующих имелось в собственности несколько сот рабов, включая русских. Никто их не готов был отдавать. Первым, как ожидалось, высказался шейх-уль-ислам:

— Не о Мерве нужно думать сейчас, а о защите священных могил в Бухаре, наших мечетей и медресе! Парванчи! У тебя есть войско. Поступи так, как мы всегда действовали, когда воевали с хивинцами — выступи к Аму-Дарье и обороняй переправы у Чарджуя.

Все одобрительно закивали — не только сторонники Яхья-ходжи из религиозной партии, но и «государственники» Уткурбия-кушбеги. Редкий случай единомыслия огорчил эмира. Несмотря на то, что он был прямым наследником рода Мангитов и даже внуком чингизида по матери, его положение на троне было неустойчивым настолько, что приходилось играть на противоречиях в верхах. Конфликт шейх-уль-ислама и кушбеки Хайдар поддерживал искусственно, действуя в лучших традициях политики «разделяй и властвуй». Он тут же нанес удар по «исламистам», дабы не создалось впечатление, что Диван поступает только по их подсказкам.

— Армия у переправ — это мудрый совет. Но этого мало! Ишмухаммад-диванбеги! Ты оказал моему отцу неоценимую услугу, отправившись к Ак-Падишаху и доставив ему слона! Купил для нас медь и хорошее железо. Повтори свой подвиг — отправляйся на север и постарайся уговорить Искандера Первого, повелителя урусов, остановить своих людей. Мы подарим ему пять самых лучших чистокровных лошадей из нашей конюшни (4), — эмир задумался и решил проявить больше щедрости. — Нет! Пять будет мало, пусть будет пятнадцать. Да будет так!

Хайдар окинул быстрым взглядом недоверчивые лица своих вельмож и погладил сына по голове.

— Мальчик мой, просыпайся! Пришло время молитвы!

Оставив позади цветущие окрестности Хазар-Аспа, миновав несколько урочищ и кишлаков, войско двигалось вдоль Аму-Дарьи, разбивая в пыль мягкую сухую землю на берегах высохших арыков. Лишь они нас немного задерживали, в остальном мы ни в чем не терпели недостатка. Хивинцы все также продолжали снабжать нас свежими продуктами и отстали, когда потянулись уж совсем безлюдные места — песчаная пустыня без конца и без края, что на нашем, левом, что на бухарском, правом берегу.

Через девять дней марша, в дневном переходе от Амульской переправы, встали на дневку, поджидая отставшие полки. Здесь Платов после недолгого раздумья неожиданно переменил планы. Моя сотня, выступая впереди авангарда, обнаружила в конечной точки нашего похода вдоль Аму-Дарьи, в районе паромной пристани, на противоположном берегу, большое скопление вражеской конницы. На всякий случай я подобрал — в пяти верстах ниже по течению от Чарджуя — место, где река сужалась, имелся удобный спуск с нашего берега к воде и не менее подходящее мелководье на противоположном.

— Козин, Зачетов! Отправьте парочку ребят вплавь на ту сторону. Вроде бы, тишина там, никого не видать.

Выбранные урядниками казаки разделись догола, расседлали коней и приступили к водным процедурам. Переправа и возвращение прошли успешно, хотя коням пришлось дать долгий отдых перед обратным заплывом. Теперь можно было докладывать атаману.

Немного поколебавшись, Платов одобрил мою идею, и войско, добравшись до выбранного мною места, начало переправу, не обращая внимания на приличную глубину. Имея под рукой десятки больших каюков, не составило особых проблем перебросить обозы, артиллерию, боеприпасы и людей. Лошади переплыли сами — трудная, но выполнимая задача пересечь расстояние в пятьсот саженей. Главная трудность заключалась в течении: река, сужаясь, ускорялась так сильно, до пяти футов в секунду, что лодки и коней сносило почти на версту. Приходилось тратить много времени, чтобы дотащить вернувшиеся на наш берег каюки до места посадки.

Оба берега в скором времени превратились в бурлящий котел. На правом, в квадратной песчаной котловине, ржали мокрые усталые кони, бегали голые казаки, разбирая из каюков седла и прочую амуницию, на верхушки барханов на руках закатывали немногочисленные переправленные пушки. Пространство мутной, пожелтевшей реки заполнили снующие лодки и головы плывущих лошадей. А на левом, более высоком берегу царила суета, неизбежная при всякой десантной операции. Генеральские ординарцы сбивались с ног, чтобы добиться подобия порядка при погрузке. Спуск с кряжа совершенно скрылся в гигантском пыльном облаке, поднятом тысячами ног и копыт.

— Как бы мы не выдали место переправы этой рукотворной песчаной бурей, — волновался Платов. — А ну как начнут бухарцы нас жарить со всех сторон, пока мы распределились таким глупым порядком.

Но противник не показывался и совершенно нас не беспокоил ни на земле, ни на воде. Несколько приплывших сверху лодок принадлежали хивинцам. Их перехватили, допросили — они ничем не могли нам помочь, сообщив, что и без них было известно: бухарцы толпятся на своем берегу, чарджуйские туркмены, опасаясь их нападения, заперлись в городской цитадели.

— Нужен отвлекающий маневр, — заключил Платов. — Ты вот что, Петро, сделай: возьми своих людей и эти, твои зембуреки, немножко пошуми у переправы. Если бухарцы кинуться тебе преследовать и перейдут реку, лучше не придумаешь. Мы их потом обвиним в том, что они первые напали на земли нашего союзника и вассала Мамаш-хана. В общем, действуй!

Мы выступили немедленно.

Чарджуй, Чахар-Джуй по-персидски значит «четыре русла». Давным-давно тимурид Бабур, основатель империи Великих Моголов, так назвал это место, когда решил посетить древнюю цитадель Амуль. Важная точка на Великом Шелковом пути, защита одной из главных переправ через Аму-Дарью, она не устояла перед напором времени и азиатским катаклизмами. Но переправа сохранилась, пережив всех, кто проходил в пустыню с огнем и мечом — сельджуков, монголов, Тамерлана…

Почему в древности решили именно здесь устроить переправу? Я не находил ответа — Аму-Дарья здесь была довольно широка, противоположный берег разглядеть непросто. Километра полтора, если использовать привычную мне метрическую систему. Течение быстрое, большие паромы, курсировавшие между берегами, прилично сносило вниз по реке. Потом их подтягивали к пристани лошадьми и с помощью багров.

Напрягая зрение, рассмотрел, как на бухарской стороне, сплошь утопающей в песках и плоской как блин, носятся отряды всадников в разноцветных халатах, то съезжаясь в большие группы, то распадаясь на одиночек. За ними в мутном воздухе пустыни можно было разглядеть почти мираж, контуры небольшой крепости, давно пережившей свои лучшие дни. Может быть, чуть лучше, но ненамного выглядели небольшой крытой базар в городе на нашей стороне и обветшалые, когда-то высокие глинобитные стены местной цитадели, покрытые трещинами, и с амбразурами, похожими на дырявый рот старца. А неподалеку возвышалась еще более древняя крепость — тот самый Амуль, подаривший название переправе. Бури и ветры пустыни ее давным-давно доконали.

Н-да… задача… Атаман поручил мне пошуметь, выманить на хивинский берег бухарцев. И как это сделать?

Я подъехал к пристани. У единственной барки-парома толкался небольшой караван, не решаясь на переправу. Паромщик, довольный жизнью туркмен, не обращая внимания на трусливого караванбаши, валялся на лавке и напевал с серьезным видом заунывный мотив, способный разогнать всех потенциальных клиентов. Со мной был Есентимир, и это облегчало дело.

— Есенька, — по-свойски обратился я нашему толмачу, — передай перевозчику мой приказ. Пусть отправится на тот берег и передаст командиру джигитов, что так гордо раскатывают на другой стороне, что Чарджуй отныне под охраной урус-казаков. Любой, кто сунется на этот берег, останется без головы. Нас всего сотня, но мы их не боимся. Пусть хоть тысячу сюда пришлют — всех покрошим!

— Тысячу не пришлют, — задумчиво ответил Есентимир. — Тут всего шесть каюков плавает. Пять на той стороне, один на этой. Если пошлешь паромщика, у них будет шесть, в каждом можно перевезти 80 воинов… Это будет… Это будет…

— Немного меньше, чем пять сотен, — подсказал я. — Отличный расклад! Для нас — самое то!

Киргиз неверяще покачал головой. Посмотрел на паромщика. Что его смутило — моя бравада или собственные навыки переговорщика?

Оказалось — второе.

— Не поплывет. Забоится.

— Тогда я ему паром сожгу, так и объясни. И еще скажи, чтобы был крайне убедителен. Пусть передаст бухарцам, что их сестры скоро будут греть мою постель, а матери… Ну, не знаю. Придумай что-нибудь убойное. Чтобы их аж от злобы расперло.

Есентимир цокнул языком.

— Если паромщику пригрозить, что паром сожжем, он все за нас сам сделает. Отомстить захочет. Он тысячу танга в год платит за право перевозки, любой на его месте разозлится.

— Ну так действуй, — я с удовольствием потянулся.

Наш толмач зашагал к перевозчику с решительным видом — уже привык, что я слов на ветер не бросаю. Через минуту с берега понеслись яростные крики. Чтобы придать ускорения процессу, вытащил из седельной кобуры пистолет, проверил затравочный порох и выстрелил в сторону реки над головами спорщиков. Вернее, попытался выстрелить. Пистолет позорно дал осечку. Ну до чего ненадежное оружие, эти кремневые пиф-паф! То кремень подведет, то порох, то вообще не пойми что… Не пистолет, а упертый ишак!

Пока возился с ним, паром отчалил и бодро двинулся к противоположному берегу, сносимый течением. У меня не было уверенности, что его владелец выполнит порученное, но, как говорится, попытка не пытка. Все равно ничего иного, кроме как бросить вызов бухарцам, мне в голову не пришло. На месте их командира я скорее заподозрил бы засаду, но кто знает, какие демоны завладели его душой? Быть может, найдется в войске смельчак, возжелавший лично пролить первую кровь урусов?

— Муса! — окликнул я денщика. — Поспрашивай местных: в какое место паром с того берега сносит? Наверняка, они точно знают.

Все сложилось: нам и место показали, и паромы, набитые людьми, с того берега отчалили. Осталось приготовить все по первому разряду, чтобы встретить «гостей» со всем нашим донским радушием.

Обычно паромы прибивало к мелководью, отделенного от берега неглубокой протокой. Там в них запрягали лошадей, и они тянули барки почти две версты до пристани, неглубоко увязая в песчаной косе, тянувшейся до самого Чарджуя. Как по мне, супервариант для того, что я придумал.

— Урядники! Раскладывайте в линию верблюдов под углом к реке. Пришла пора испытать наши зембуреки в бою!

Помнится, я сетовал на отсутствие пулемета. А зачем мне пулемет, когда у меня в распоряжении сорок фальконетов, заряженных картечью? Сорок! Площадь накрытия, плотность огня даже одного залпа — прелесть! Да мы превратим паромы с их злобной, жаждущей нашей крови бухарской начинкой в дуршлаг. Так и объяснил свою задумку унтер-офицерам, а те передали казакам. По-моему, все так возбудились от перспектив, что с трудом дождались, пока барки до нас добрались — разве что не приплясывали на месте от возбуждения.

Паромы подходили к берегу, вихляя кармой от толчков багров, как портовая девка перед матросской таверной. Не сказал бы, что слажено, и это представляло собой проблему. Если задние увидят, что случилось с передними, могут попытаться сбежать вниз по течению.

— Ждать, пока все не причалят! — громко оповестил я весь отряд, урядники повторили мое указание.

Паромы все ближе, волнение росло. Вот ткнулся носом первый, туркмен-перевозчик замахал руками, вызывая своих помощников с лошадьми, догадавшихся задержаться вдали и не лезть под огонь. Но и предупреждать об опасности не стали — когда тебя держат на мушке несколько казаков во главе со страшным одноглазым Мусой, желание геройствовать моментально проходит.

Сидевшие на первом пароме бухарцы глухо гомонили, но отчего-то в воду лезть не спешили. Халаты что ли боялись замочить? Или к воде у них, детей пустыни, боязливое отношение?

Причалили второй, третий паромы, последние барки пытались сцепиться бортами с соседями.

Пора?

— Огонь!

Фальконеты плюнули картечью, как верблюд из «Джентльменов удачи» в лицо Крамарову — густо и безжалостно. Вот только эффект вышел помощнее. Но сразу мы его оценить не смогли — дистанция в полтора ружейных выстрела позволяла нам безответно продолжать огонь. Персы-лаучи, вполне освоившись как заряжающие, бросились помогать казакам.

— Огонь!

Второй залп!

В каждом картечном снаряде содержалось 42 пули. Пусть треть улетела в молоко, но пара тысяч точно бухарцам досталась. Причем скученным на ограниченном пространстве. Там остался кто-то живой?

Сквозь вату в ушах до нас доносились пронзительные крики. Мне страшно было вообразить, что сейчас творилось на мелководье. Но когда ветер отогнал пороховой дым, мы увидели, что действительность превзошла все наши ожидания. Берег и мелководье были буквально завалены трупами, вода Аму-Дарьи из желто-зеленой превратилась в красную, течение растягивало кровь, льющуюся ручьями из дырок в бортах, в уродливые вытянутые кляксы. Сквозь мучительные стоны и крики слышалось «Аман! Аман!» Бухарцы взывали только о пощаде. Уцелевшие, не помышляя о сопротивлении, были готовы сдаваться.

«Елки-палки! — только дошло до меня. — Как же мы будем всех верблюдов войска на тот берег переправлять⁈ Меня же паромщики Аму-Дарьи проклянут на веки вечные!»

Песчаная пустыня на бухарской стороне в районе заброшенной крепости Фараб, 3 июля 1801 года.

Если Хива закрепилась в мировой исторической памяти как разбойничье кубло, как язва на теле Средней Азии, то Бухара — как город-сказка из «Тысячи и одной ночи», хоть азиатских мерзостей в ней хватало. «Я Ходжа Насреддин, сам себе господин… Кто умрет первым — я или падишах?» И тут же зинданы, гниющие трупы на колах и весьма специфический обычай награждать почетными одеждами за доставленную голову врага.

Столица эмирата возникла перед моими глазами в туманном мареве и заставила серьезно напрячься. Передо мной лежал город, не просто древнейший, не просто прошедший огонь, воду и медные трубы — в первую очередь, он пугал своими размерами, количеством своего населения. Шестьдесят тысяч жителей против десяти тысяч казаков, ровно столько нас осталось, плюс тысяч пять во втором эшелоне. Против нас — не менее двадцати пяти тысяч фанатично настроенных улемами и муллами мужчин, а, быть может, и больше, с учетом постоянно подходивших из провинции пополнений. По-моему, у моего атамана немного снесло крышу от успехов. Он съел пахлаву из рук бухарца Ишмахаммада, не различая мерзкого вкуса предательства или, что еще хуже, заблуждения.

— Слава золотой Бухары осталась в прошлом, — откровенничал посол эмира на вчерашней встрече. — Открытие кафирами пути в Индию вокруг Африки с каждым годом роняло нашу роль в торговле с Европой. Все меньше золотых мискалей — все больше засыпанных арыков, разрушающихся стен, рабов и влияния улемов. Мы оказались в порочном круге: наш единственный покупатель — это Россия, а между тем, в медресе богословы учат ее ненавидеть! Они тратят уйму времени, обсуждая, как надо мыть руки, ноги, лоб и затылок, как по заповедям религии надо сидеть, ходить, лежать, спать и т.д., в то время как страна клонится к упадку. Что дальше? Мой эмир очень просвещенный человек. Его отец восхищался вашим падишахом, великим Пьётром, тоже проводил реформы. Его сын, Хайдар, мой повелитель, точно такой же. Давайте станем союзниками — вы поможете нам, мы поможем вам. Эмир не станет убегать в Самарканд, как ему советуют люди шейх-уль-ислама. Он останется в своей летней резиденции в надежде на ваш сердечный визит, генерал.

По моему мнению, нам продавали дерьмо в золотой обертке. Но Платов думал иначе. Он потребовал от диванбеги, чтобы Бухара встретила нас открытыми воротами, и Ишмухаммад не возражал.

— Город вас ждет, генерал, — уверил атамана посланец эмира.

Атаман отозвался с едкой иронией:

— То-то вы мира захотели, стоило моим молодцам вас картечью с верблюдов причесать! Что сардары эмира позабыли на хивинском берегу? — он кивнул на меня. — Сотник мой штабелями покойничков у Чарджуя складывал.

— Это была ошибка, Матвей Иванович, — прижал посол руки к груди. — Наша армия не против вас выступила, против Мерва. Все вышло случайно… Как говорят русские, худой мир лучше доброй ссоры.

— Мир — это хорошо, — кивнул Платов. — Цитадель вашу, Арк, сдадите?

Ишмухаммад замялся, стрельнул глазами направо-налево. После чего рассыпался в заверениях в полной покорности. Но все поняли правильно. Полномочий сдавать внутреннюю цитадель ему никто не давал.

Эти воспоминания промелькнули передо мной рваными кадрами, когда я мрачно разглядывал город. Не знаю, что было на уме у нашего командира. Быть может, он нарисовал себе картину, как мы победоносно вступаем в столицу очередного азиатского ханства-эмиратства, но, когда я со своей сотней оказался перед входом в город, перед изрядно траченными временем воротами с двумя фланкирующими башнями, когда я увидел темный крепостной коридор с уходящим к сердцу города ущельем улицы, рука сама собой затормозила коня. Ворота были открыты — заходи не хочу. Из толстых стен, окружавших шахристан, торчали, как иголки ежика, толстые бревна, вскарабкаться по которым наверх не составило бы труда. Но что нас ждет внутри этого прожорливого чудовища по имени Бухара?

— Атаман спрашивает, почему вы стоите, как идолы, перед открытыми воротами? — примчался ко мне платовский ординарец.

Как ему объяснить, что я чувствую себя креветкой-криль, которую готов всосать гигантский кит? Чувство тревоги не просто било в набат — оно взбесилось, схватило под уздцы моего коня и потащило назад.

— Вперед! — через силу отдал команду я своей сотне.

Мы въехали в город как похоронная процессия.

Подковы цокали по булыжнику, высекая искры, лошади оскальзывались на мостовой — настолько неровной, что, наверное, возницам, проезжавшим здесь на арбах приходилось крепко стискивать зубы, чтобы не лишиться языка. Галечный черноморский пляж казался мне ровнее, чем это недоразумение от местных дорожников.

Миновав пару кварталов, мы очутились в районе мусульманского кладбища, прижавшегося к фрагментам полуразобранной внутренней стены, уже второй по счету. То ли мое мрачное настроение, то ли вид захоронений, то ли абсолютное безлюдье, давящее на психику, вызвали у казаков нехорошие разговоры. «Попрятались, гады, жди беды», — такие мысли лезли в голову у всех.

— Придет пора — туркнёт курносая со двора, — угрюмо буркнул Козин, ехавший рядом со мной.

— Смерть — душе простор, — тут же откликнулся юный Степан. Тот самый казак, кого цапнула змея еще в кайсацкой степи, он поправился и присоединился к сотне в Хиве.

— Отставить глупую болтовню! — резко одернул их я. — В оба глядите, неспокойно мне!

Казаки замолчали, завертели по сторонам головами. Но все было тихо. Как там пел Михаил Ножкин? «А на кладбище всё спокойненько, ни друзей ни врагов не видать»…

Мы снова очутились в городском квартале — высокие светло-бежевые кирпичные стены, минареты, мечети с синими куполами, медресе, украшенные изящными арками, голубой плиткой с желтыми цветочками и панно с изречениями из Корана. И снова пустота, люди исчезли, будто унесенные джином в пустыню. Выехали на небольшую площадь, в центре — аккуратно обложенный камнями источник, такие в Бухаре назывались хаузами, справа громоздилась огромная баррикада из десятков сваленных друг на друга грубых повозок.

«Баррикада? Это похоже на засаду», — не на шутку встревожился я, но тут же отвлекся, ибо моему взору открылась внутренняя крепость, Арк. Ее было трудно не заметить, даже из узкой улочки, по которой мы проезжали. Она стояла на большом холме — рукотворном, как рассказал Ишмухаммад, — ее бледно-серые стены внушали уважение, на них было полно народу, и я разглядел зажженные фитили в руках у людей, стоящих у орудий. Перед воротами раскинулась большая площадь, Регистан. Прямо по ее центру полоскалось на ветру большое зеленое знамя.

«Джихад! Они объявили священную войну! Никакой сдачи не будет, а будет кровавая баня!», — сразу пришло мне в голову.

Стоило нам показаться на площади, со стен Арка по нам открыли огонь из 4 орудий и крепостных фальконетов. Хотя направление этого огня было выбрано правильно, и ядра ложились поблизости от моего отряда, но из 20 с лишком брошенных снарядов ни один никого не задел. Бухарцы пукали и из своих фитильных ружей — совершенно безвредно, пули даже не долетали, я видел, как они падали на утоптанную землю Регистана.

— Отходим! — тут же приказал я, разворачивая коня. Вот и «сдали» нам цитадель…

Мы потянулись на площадь с хаузом, я планировал занять там круговую оборону, воспользовавшись любезностью хозяев города в виде оставленной баррикады. Не тут-то было — городскую тишину разорвали звуки выстрелов, на вытянутый в длинную змею отряд пролился свинцовый дождь с крыш двухэтажных домов. Совершенно безвредный, слава богу, залп был дан скорее для острастки: чтобы выстрелить с крыши и попасть, бухарцам требовалось высунуться на полкорпуса, на это они не решились. Пули били в стены, заставляя всхрапывать лошадей, а людей втягивать головы в плечи.

— Спешиться! — заорал я во всю ивановскую. — Кто-нибудь, уводите коней на пройденное нами кладбище. Остальные отходят на площадь, где источник.

Мы распределились вдоль глухих фасадов, держа под контролем края крыш. Как-только там появлялась башка в чалме, следовал выстрел, а то и два. Первая кровь в Бухаре пролилась.

Огрызаясь огнем, отряд выбрался на площадь. Тут же на нас накинулась визжащая толпа, вооруженная чем попало — не только саблями, мясницкими тесками и кухонными ножами, но и чеканами, топориками на длинной ручке и особо противной штукой в виде гибкой камышевой палки в рост человека с железной шишкой на конце. При замахе и последующем ударе эта шишка издавала звук, похожий на свист, и горе тому, кто под нее подставится. Мы и не рисковали — инсургентов встретил плотный огонь из ружей и пистолетов, далее пришел черед благородным клинкам. Солировали, как обычно, бывшие урус-сардары, но и гребенцы с донцами не плошали — под звон клинков, под гадкий чавкающий звук рассекаемой плоти, сопровождаемый горестным криком боли, под вопли «алла!» и «аман!», под грохот выстрелов мы вытеснили противника в узкие кривые улочки и преследовали его во дворах, комнатах и кухнях частных домов, в помещениях ближайшего медресе.

У входа в это учебное заведение Муса столкнулся с здоровенным узбеком в огромном тюрбане, замахнувшимся кривой бухарской саблей. Татарин явно не успевал защититься — клинок падал на его голову и… зацепился за притолоку. Тахтаров злобно взвизгнул и полоснул своим любимым ятаганом бухарца по внушительному брюху. Из косого разреза вывалились сизые кишки, их владелец бросил саблю, схватился за живот, будто пытался не дать потрохам сбежать. Муса милосердно ткнул острием ятагана ему под подбородок. Узбек завалился набок, его сабля так крепко застряла, что продолжала качаться.

— Не зевай-догоняй! — крикнул я денщику, перепрыгивая через дергающееся в агонии тело и врываясь во внутренний дворик медресе.

В одной руке у меня был кинжал, от которого уже прилично досталось не одному бухарцу, а в другой — бесполезный, разряженный пистолет. Сменить его времени не было — только успевай поворачиваться! Из расположенных по периметру двора жилых комнат бурсаков повалили озверевшие семинаристы исламских курсов, книжники с острым железом в руках.

— Уходим! — крикнул я немногим проникшим в медресе вместе со мной. Мгновенно оценив обстановку, понял, что надо уносить ноги и воссоединиться с большей частью отряда — с такой толпой нам в рукопашной не совладать.

Что-то будто стегнуло меня бичом по икре правой ноги и точно ударило палкой чуть ниже подколенной чашечки правой. Я закачался и мог бы упасть, если бы меня не подхватил Муса, в один прыжок оказавшись рядом со мной.

— Сотник ранен! — заорал он что есть мочи.

На его крик откликнулась чуть ли не вся Особая сотня. Теперь уже пришел черед студентов спасаться кто может — через разбитую дверь во двор забегали с жутким гиком все новые и новые казаки и, выкрикивая «за Василича!», не щадили никого. В воздухе замелькали клинки, брызги крови разлетелись во все стороны, снова загремели выстрелы…

— Что там с ногами, Муса? — окликнул я денщика, не решаясь самому взглянуть на раны.

Татарин, продолжая удерживать меня за пояс, склонился.

— Пуля, — удивленно выкрикнул он. — Вскользь прошла, бинтовать надо, кровища так и хлещет!

Я почувствовал, как закружилась голова, но взял себя в руки.

— Надо — значит, бинтуй! Я зачем вам сумочки с набором для первой помощи придумал?

Муса осторожно меня отпустил, я покачнулся, но устоял на ногах. И сразу почувствовал, как крепко охватывает икру повязка из ткани.

— Надо отступать обратно на площадь, — решил я и, хлюпая набежавшей в сапоги кровью, двинулся не торопясь на выход.

Первый раунд городских боев мы не то чтобы проиграли, но точно не выиграли.

Раны оказались пустяковыми, но доставляли неудобство. Я ходил теперь прихрамывая на обе ноги и опирался на свою шашку-бухарку вместо костыля. Увидев мою ковыляющую походку, бывший командир, полковник Астахов, не удержался от подколки:

— Ходишь как утка!

Командный состав собирался на большой совет, затеянный Платовым, в пригороде Бухары, в тенечке от купы огромных чинар, чьи ветки и листва образовывали нечто вроде гигантского шатра. Кто-то из атаманских денщиков сообразил расставить грубо сколоченные скамейки, чтобы полковники могли присесть. Не один и не два заявились на совет ранеными. В том числе и Астахов.

— Корежит, — согласился я. — Тебе тоже, Емельян Никитич, смотрю, досталось⁈

У начальника 4-го Донского плечо было плотно замотано бинтом с бурыми пятнами, рука висела на перевязи, а распухшая кисть хранила следы сильного ушиба — не иначе как досталось железной шишкой на гибкой рукояти, опасного оружия, которое местные называли батик, или нагайкой со свинцовым шариком. За два дня жестоких городских боев мы хорошо познакомились с бухарским арсеналом колюще-режуще-рубяще-ударного. Например, с топориками-балта, которые, вроде как, носят за поясом и служат для указания на сан и звание, но, если их бросить умелой рукой, могут только так вышибить мозги. Что и случилось со молодым Степаном, погибшим вчера, когда мы защищали занятый квартал вокруг хауза. Мне невольно на ум приходила мысль: не стоит поминать Смерть, бледная с косой такого не спустит. Парень выжил после укуса гадюки, чтобы сложить голову на улице Бухары, которая и не думала сдаваться, но медленно, но верно склонялась перед силой русского оружия. Еще день, и мы приступим к осаде или штурму Арка. В этой драчке многие отличились, и моя сотня была не на последнем месте.

— Досталось — не то слово, Петр Василич, — в тоне Астахова слышалось уважение, и это было приятно, в отличие от его рассказа. — Натолкнулись на закрытые ворота внутри города — какой-то караван-сарай, чтобы ему пусто было. Пушку подтащили, вышибли, а за ней все арбами забито. Ну, повозки нам только в помощь — из-за них отлично вышло пулять по толпе. Еще единорогом гранату бросили, улицу расчистили от бесноватых. Пошли дальше и попали в квартал к жидовинам…

— К иудеям? — удивился я, но потом вспомнил про бухарских евреев, отлично себя чувствовавших при советской власти в Узбекистане, а потом, с распадом СССР, разбежавшихся кто куда.

— К ним самым! От местных хрен отличишь, разве что подпоясываются веревкой и тюбетейка вместо чалмы на башке. Смирными оказались, на рожон не лезли. Наоборот, не знали, как нам услужить… А далее вперлись мы в рабад, в ремесленный квартал. Вот тут завертелось. Пару улиц взяли, три потеряли, крытый рынок наш — а кругом враги. Помнишь, набрали персов в пехоту? Подчистую всех вырезали, не умели они штыком обороняться…

Я печально вздохнул. Те же проблемы! В сотне мало кто остался без порезов и ран. Хорошо хоть «двухсотых» всего трое.

— Вам еще повезло, господин полковник, что на вас слонов не пускали!

Астахов растерянно заморгал.

— Слоны? Откуда здесь взяться слонам? Чай не в Индиях!

— Не знаю, откуда, да только пустили на нас одного. Верблюда с фальконетом поставили, так он его снес, как пушинку. У меня фурлейт есть, Кузьма, знаешь такого?..

— Кто ж не знает твоего великана⁈ — хмыкнул Астахов.

— А про то, что он в верблюдах души не чает, слышал?

Полковник помотал головой и подался ко мне, предчувствуя интересный рассказ.

— Нешто элефанта скрутил в бараний рог⁈ Хобот ему оторвал?

Я рассмеялся: Назаров, конечно, крут, но супротив слона все ж хлипковат. Тут же мелькнула мысль о том, что, если такую живую махину в доспехи облачить, защиту для ног придумать, а сверху еще пушку водрузить, получится настоящий танк.

— Не-а. Он фальконет подтащил и в заднюю ногу слону картечью засадил. Прям в изгиб, сзади колена. Слышал бы ты, как слон орал!

— И чо со слоном? Добили?

— А то как же! Добили и сожрали! Не сразу. По кусочками.

Пришел черед заливаться смехом полковнику. Видимо, он нарисовал себе сцену, как казачки на ломтики кинжалами да шашками попластали слоновью тушу. Его, наверное, весьма заинтересовало, какие слоновьи части вышли на поверку самыми вкусными, но я не успел ему рассказать.

— Черехов, к атаману! — раздался резкий, как удар хлыста, окрик Василя Кирсанова, ординарца и и платовского сродственника по второй жене.

Я, кряхтя, поднялся со скамейки и отправился к маленькой кибитке в глубине сада, где квартировал наш генерал. Сунул туда нос. Злой как черт атаман посмотрел на меня неодобрительно, будто я сам виноват, что подставился под пулю.

— Собирай свою сотню, Петро. После совета отправимся к эмиру. Вопросики к нему у меня появились, к морде басурманской, ни дна ему, ни покрышки!

Первое, что меня поразило в летней резиденции эмира в нескольких верстах от города — это пруд, которому попытались придать более-менее правильную форму. Не бассейн, конечно, но с проточной водой, поступавшей по каналу от Зеравшана. Страшно вообразить, сколько кишлаков без нее осталось, и все для того, чтобы жены Хайдара в ночной темноте могли освежиться, не снимая халатов. Восток — дело тонкое, Петруха…

Эмир был молод, доброжелателен и лез из кожи вон, чтобы умилостивить атамана. Для Платова поставили настоящий стул, на столике расставили европейский серебряный чайный набор.

— Я лично из Петербурга привез, подарок императора, — шепнул нам Ишмухаммад, выступавший в роли переводчика и гида. — Все для дорогих гостей!

Взгляд его тревожно бегал. Он не знал, чем закончился наша встреча. Моя сотня довольно грубо вытеснила за пределы резиденции дворцовую охрану. Пытавшемуся качать права их командиру, караул-беги, я без долгих разговоров треснул в лоб рукоятью кинжала. Его, залитого кровью и лишившегося сознания, унесли испуганные подчиненные. Их набирали из знатных узбекских семей — избалованные сыночки, а не бойцы.

Платов не вмешивался. Даже похохатывал, глядя на наше самоуправство. И ждал реакции эмира. Но повелитель Бухары был само спокойствие. И радушие. Словно давно для себя решил сдаться на милость победителей, не волнуясь о своей судьбе. Исламский фатализм во всей красе. Иншалла! Что предначертано Аллахом, то и сбудется.

Но, быть может, эмир все заранее просчитал: и «восстание» в Бухаре, как нам объяснили городские события, и гнев парванчи урусов, и осознание русскими завоевателями того факта, что эмират не Хива, что почти миллион ее жителей — это такой фактор, с которым нельзя не считаться. И что с ним, с Хайдаром, придется договариваться, хотим мы того или нет. А если попытаемся, как в Хиве, поставить на его место зиц-председателя, то вряд ли выберемся отсюда живыми. В его вежливой улыбке, томных жестах, изысканных фразах с использованием стихотворных двустиший проскальзывал жирный, как узбекский плов, намек: мы нуждаемся друг в друге!

Беседа атамана с эмиром текла совсем не по тому сценарию, который, я уверен, наметил себе Платов. Очень быстро стихли гневные нотки в речи атамана, пришел черед неторопливой беседе. Мы прибыли под самый вечер, солнце давно закатилась за горизонт, в темно-синем ночном небе Бухары ярко сверкали звезды и созвездия — такие близкие, такие непохожие на те, что светят на Дону. Яркий свет полумесяца спорил со светильниками, расставленными слугами по углам, и пытался ворваться в комнату, где тихо беседовали эмир и атаман, попивая чаек из красивых, надраенных мельчайшим песком чашек. Чашка за чашкой — счет им уже перевалил за десяток.

Я не особо прислушивался, ибо Платов приказал постоять в сторонке, у окна. Хотя, конечно, любопытство меня распирало. О чем они договариваются? Чего хочет добиться генерал-майор русской службы? Или уже не генерал, а некто больший? Что у него в голове, у моего любимого, чего греха таить, командира? Каким он видит будущее? Свое, наше, похода… Сейчас, я уверен, оно решалось.

Задумавшись, я отвернулся к окну и почувствовал, как по спине пробежал холодок. Буквально в сотне метров от дворца, скорее похожего на большой сарай, рос большой карагач, на его ветке сидел бородатый человек в чалме и прямо на моих глазах прилаживался к ружью, направив его в нашу сторону.

(схема старой Бухары. Под цифрой 5 крепость Арк. Пунктирные и сплошные линии — это городские стены разных веков, правее Арка выделен шахристан, включая ремесленный квартал рабад, с юга к нему примыкает еврейский квартал)

(гравюра 1840-х годов. Как видно, в те годы Арк выглядел совсем не так презентабельно, как в нынешнее время после многочисленных реставраций. Нужно также иметь в виду, что во время захвата Бухары войсками М. Фрунзе в 1920 г. Арк подвергся жестокой бомбардировке, включая воздушную, и многие здания были уничтожены, а старинные здания на Регистане были снесены в ходе реконструкции)

(современный вид Арка сверху для общего понимания)

Бухара, караван-сарай Ахмаджон, 5 июля 1801 года, за два дня до прихода русских.

В столице эмирата, под извечно серым от пыли небом, любой день мог обернуться либо благословением, либо проклятием, и эта неопределенность витала в воздухе плотнее, чем запах пережаренных кебабов. А сейчас, когда стала известна новость о приближающихся урусах, и подавно все пребывало в смятении. Дневная суматоха, что бурлила на узких, кривых улочках, к вечеру стихала, уступая место осторожным шагам случайных прохожих и тревожной тишине, нарушаемой лишь далеким лаем собак да редкими возгласами торговцев, спешивших распродать остатки товара. Медраим-Ага из Кундуза, давний гость этих земель, предпочитал сумрак, где тени играли в свои собственные игры, скрывая истинные намерения и лица.

Чайхана в недавно возведенном караван-сарае, которую Медраим избрал для встречи, была одной из сотен подобных заведений, приютившихся в лабиринте древнего города. Она не выделялась ничем особенным — низкие потолки, закопченные стены, продавленные подушки, разбросанные по циновкам на полу, и вечно бурлящий самовар, извергающий облака пара, смешанного с ароматом чая. Тем не менее, здесь царила атмосфера, которую не купить ни за какие деньги — чувство уединенности. Его требуют торговые дела, и в чайхане хватало ниш-келий, где можно было укрыться.

Медраим сидел со своим гостем в самом дальнем углу, куда почти не достигал свет от единственного масляного светильника, подвешенного к потолку, растворяясь в плотной дымке. Ему было важно, чтобы их не видели, не слышали, чтобы даже мысли, казалось, потонули в этой вязкой полутьме. Город был неспокоен, и это ему нравилось. Улемы мутили народ, пятничная молитва так и вовсе чуть не превратилась в городской бунт. И это было хорошо! Тревожность — благодатная почва для тех, кто сеет ветер, ожидая бури.

Его собеседник, невзрачный человечек в поношенном халате и потрепанной чалме, сидел напротив, ссутулившись, словно стремясь стать еще меньше. Его лицо было изрезано морщинами, словно древняя карта изрытых арыками земель, а глаза, казалось, никогда не видели яркого света, привыкшие к сумеркам. На таком лице трудно было прочесть что-либо, кроме вечной усталости и готовности слиться с любой стеной. Подобные люди, неприметные, словно камни под ногами, были идеальными инструментами. Они не привлекали внимания, не вызывали подозрений и растворялись в толпе так же легко, как капля воды в песке. Медраим-Ага знал репутацию этого наемного убийцы, слышал истории о его бесшумности и меткости, потому выбрал именно его.

— Город затих, словно приготовился к чему-то великому, не так ли? — нарушил Медраим-Ага тишину, его голос был едва слышен, как шелест сухих листьев под неторопливыми ногами. Слова эти были скорее данью протоколу, нежели искренним вопросом. Он никогда не любил пустословия, но в их кругах всегда существовали свои негласные ритуалы, позволяющие оценить степень готовности собеседника.

Ассасин поднял на него свои тусклые глаза, в которых на мгновение вспыхнул огонек понимания. Он кивнул, его голова едва заметно качнулась.

— Ветер перемен всегда сначала шепчет, господин, прежде чем завыть в пустыне, — ответил он, его голос был сухим и шуршащим, как песок в барханах, но слова были полны скрытого смысла.

Медраим-Ага все понял, перешел к делу, не теряя более ни мгновения.

— Мои господа в Кабуле, индусы-мусульмане из почтенной Ост-Индской компании, весьма обеспокоены, — начал он, понизив голос до едва слышного шепота, который, казалось, растворялся в запахах чая и дыма. — Продвижение русских войск в направлении Индии… оно вызывает у них серьезную тревогу. Эти варвары приближаются, словно саранча, угрожая торговым путям и интересам инглезов. Они не понимают ни языка торговли, ни языка дипломатии. Единственный язык, который им знаком, — это язык силы.

Ассасин молчал, внимательно слушая, его лицо оставалось непроницаемым. Он был опытным человеком, и кундузец это ценил.

— Они готовы заплатить, и заплатить щедро, чтобы устранить одного из главных вождей русской армии, — Медраим-Ага сделал паузу, позволяя своим словам повиснуть в воздухе, давая им вес, которого они заслуживали. — Двадцать тысяч танга золотом. За голову Платова.

Кундузец ожидал реакции. Возможно, легкого дрожания руки или едва заметного расширения зрачков. И он не ошибся. Ассасин, до этого момента абсолютно неподвижный, словно статуя из глины, вздрогнул. Его глаза, втяжные, как когти сокола, расширились, из его груди вырвался тихий, но отчетливый клекот. Это был звук, который Медраим-Ага слышал много раз — звук, издаваемый человеком, столкнувшимся с непомерной, почти нереальной суммой.

— Двадцать тысяч танга, — повторил он, словно проверяя на вкус каждое слово. — Это… это большие деньги, сахиб. Очень большие.

Его голос стал чуть менее хриплым, в нем проскользнула нотка трепета. Он был невозмутим, но перед лицом такого богатства даже самые стойкие духом испытывали искушение.

— Но убить его будет непросто, — продолжил он, голос его обрел привычную сухость. — Его хорошо охраняют. Он не из тех, кто ходит в одиночку, упиваясь своим величием. У него всегда при себе верные псы. Так было в Хиве, мне говорили.

Он сделал паузу, а затем добавил с оттенком, который мог быть либо уважением, либо глубокой ненавистью, либо и тем, и другим одновременно:

— Его охраняет особая сотня казаков. И их юзбаши… Пьётр, — его голос стал чуть ниже, почти интимным, словно он делился страшной тайной, — он настоящий шайтан. Он убил очень многих правоверных, и не просто убил, а заставил их кровь литься рекой. Он не знает ни страха, ни пощады. Я слышал истории о нем, он будто рожден для войны.

Медраим-Ага кивнул, подтверждая его слова. Он помнил этого Петра. Видел его во время визита бухарского посольства, в которое попал, отдав немало золота. Молодой юзбаши, но с глазами, в которых горел непонятный и страшный огонь. И движения его были резки, точны, словно у хищника. Сперва он показался Медраиму-Аге всего лишь одним из тысяч русских, но позднее до него доходили слухи о его отчаянной храбрости, зембуреках, что применили на поле боя по его совету. Такие люди были опасны, но их можно было использовать, если знать, как подбросить им правильную наживку.

— Я видел его, — согласился Медраим-Ага, вспоминая момент встречи в доме глупого накиба Юусфа и во дворе Куня-Арк. — Во время визита в Хиву. Он действительно производит впечатление дикого зверя, скрывающегося под маской человека. Но у каждого шайтана есть своя цена, не так ли? И каждый демон имеет свои слабости.

Кундузец снова выдержал паузу, позволяя своим словам оказать необходимое давление. Ему нужно было убедиться, что ассасин понимает всю серьезность задачи.

— Мои господа готовы поднять ставку, — произнес Медраим-Ага, наблюдая за реакцией ассасина. — До двадцати пяти тысяч танга. За голову Платова. Это более чем достаточно, чтобы обеспечить вам безбедную старость или даже две. Вы сможете уехать далеко, куда пожелаете. В Константинополь, город райских наслаждений под сенью повелителя всех мусульман.

На лице ассасина промелькнуло нечто, похожее на сомнение, а может, и на алчность, борющуюся с осторожностью. Наконец, после долгого, тягучего молчания, которое казалось бесконечным, ассасин едва заметно кивнул. Согласие было выражено без слов, лишь кивком, который тем не менее имел вес нерушимой клятвы. У него не было выбора. Такие деньги предлагаются не каждый день, и не каждый день судьба предоставляет возможность изменить свою жизнь одним ударом кинжала или одним выстрелом.

— Когда придут урусы, найдите этого Петра. Где будет он вне боя, там будет атаман. Он ваш маяк в ночи, — голос Медраима-Аги вновь обрел твердость, не допуская никаких возражений. — Но медлить нельзя. Два дня, ни днем больше. Иначе заказ будет передан другим. Поверьте, желающих найдется немало, и они будут готовы работать и за меньшую плату. Но я доверяю вам, а чтобы все прошло безупречно, воспользуйтесь этим.

Заказчик положил на колени ассасину пулю и звякнувший мешочек с монетами. Наемник понимающе кивнул.

— Тревога! — заорал я что есть мочи.

Платов мигом все сообразил, плюхнулся на пол, успев толкнуть в мою сторону тяжеленный поднос с фруктами, весь покрытый чеканным узором. Яблоки, груши, абрикосы и прочие дары Востока раскатились по комнате. Ишмухаммад оказался не менее проворен, а вот эмир от этой картины явно затупил, принялся хлопать челюстью — ну и хрен с ним.

Я схватил золотое блюдо и попытался закрыть им оконный проем. Во дворе грохнул выстрел. В блюдо как кувалдой саданули, во все стороны со странным звоном разлетелись осколки.

Осколки⁈ Стекло! Уж не пропавшая ли это пуля с начинкой, которую мы так и не нашли в доме хивинского накиба Юсуф-Аги?

— Сотня! Лови гада! — мой крик мог поспорить с воплями местных павлинов, разгуливающих среди деревьев так называемого дворцового сада, похожего скорее на подворье зажиточного сельского бая.

Послышался топот, лязг стали. По двору заметались тени. Появились факелы.

Отбросил в сторону драгоценный во всех смыслах поднос и выпрыгнул через окно, благо дворец был одноэтажным. Понесся к дереву, с которого стрелял убивец.

Ожидаемо никого!

— Доклад! — рявкнул я в лицо прибежавшим Зачетову и Козину.

— Двое наших без сознания. Один ранен, но жив будет, другой просто оглушен, — отрапортовал старый урядник. — Нашли аккуратно сложенный халат и туфли без задников.

— Конный десяток послал вокруг забора, коим «дворец» окружен — мышь не проскочит. Тут пустошь кругом, куда он мог деться? — Гавриил чувствовал себя виноватым и не знал, как оправдаться.

«Куда он мог деться? — задал я себе тот же вопрос. — Куда-куда? Думай как спецназер, тебя же этому учили. Где лучше всего спрятать лист? В лесу. А здесь? Верхушки деревьев? Нет, предсказуемо и будет проверено в первую очередь. Сам бы я — куда рванул? В строения? Там полно народу, да и подходы на виду. Опять же следы — они могут выдать. Что не оставляет следов?»

— А ну пошли за мной! — махнул я рукой и зашагал к пруду.

Вода не оставляет следов! И к воде здесь особое отношение. И я отлично знаю, как спрятаться в воде.

— Смотрим торчащую тростинку, — приказал я урядникам, когда мы подошли к берегу пруда.

Зачетов и Козин понимающе кивнули — какой казак, живущий на берегу Дона, Кубани или Терека не знает этой проделки горцев?

Луна светила нам так ярко, что дополнительного освещения не требовалось. К нам бежали казаки с факелами в руках, но и без них опытный Зачетов разглядел, что нужно.

— Там!

Я тут же наклонился, подобрал несколько камней и принялся бросать их в то место, где из воды виднелась тонкая трубочка. На четвертом камне ассасин сдался, поняв, что его раскусили. Или водяной круг от камня захлестнул ненадежное средство для дыхания. Он встал — черная фигура, почти неразличимая на фоне темной глади с лунной дорожкой слегка в стороне.

— Лучше выйди, как подобает мужчине, или я отправлю своих людей, а потом отрежу тебе уши и мужское достоинство. Даже если как-то исхитришься и попадешь в рай, нечем будет приласкать гурий.

Мой арабский желал лучшего, да и не уверен я был, что он его знает. К моему удивлению, ассасин меня понял.

— Обещай, что подаришь мне легкую смерть. Возьми сам мою жизнь, не отдавай палачам эмира, чтобы они содрали с меня кожу заживо.

— Иди сюда, оставь торговлю купцам на базаре.

— Кисмет, — грустно проронил несостоявшийся убийца. — Ты барс пустыни, с тобой мне не совладать.

Он двинулся в мою сторону, урядники ощетинились сталью, ловя каждое его движение. Вышел на берег, вода ручьями стекала с его просторной рубахи. Бросившиеся на него казаки схватили его за руки, кинули на колени к моим ногам.

Я покачал головой.

— Положите его на спину и крепко держите. Очень крепко, особенно голову.

Мое приказание было тут же исполнено. Я вытащил из ножен кинжал. Глаза ассасина радостно сверкнули — наивный, он решил, что я просто перережу ему горло. Но очень быстро он понял свою ошибку — камой я всего лишь раздвинул ему зубы и не позволил им сомкнуться. Подкинжальный ножик — отличная штука для игры в стоматолога. Через минуту над черным прудом, из которого сбежала от страха луна, пронесся дикий, леденящий душу крик-мычание…

— Передайте, пожалуйста, эмиру, достопочтенный диванбеги, что ассасин приходил за его жизнью.

Я нахально врал, стоя перед первым лицом бухарского государства. Наемник мне толком ничего не сказал. Лишь признался, что получил деньги за свою работу, назвал одно имя, а потом изловчился и сам наделся на мой ножик, которым я его мучал, захлебнулся кровью. Крепкий мужик попался.

Так зачем я врал? О, крутить оперативные комбинации — это когда-то было моей работой. Меня тошнило от лицемерия эмира, от его азиатской хитрости. Но в эту игру можно играть в четыре руки — пусть теперь подергается.

И он задергался. Побледнел, принялся оттирать лицо платком, что-то завизжал пронзительным голосом. Бледные как мел слуги забегали, в «дворце» поднялась суета.

— Эмир приказал казнить караул-беги и десяток гвардейцев, — взволнованно пояснил мне и Платову Ишмухаммад. — Удалось ли узнать имя заказчика?

Мне пришлось испытать нечто вроде когнитивного диссонанса. Молодой эмир представлялся книгочеем, любил цитировать стихи и, возможно, сам баловался на досуге игрой в рифмы, говорили, что он мечтает преподавать в медресе. А тут такая жестокость — Хайдар показал свое истинное лицо, лицо слабого, глупого, испуганного и злобного тирана. Чем ему не угодил начальник охраны, который лежал где-то во дворце с сотрясением мозга? Он-то чем мог помочь? Но, как говориться, со своим уставом… Вот я и ответил в полном соответствии с местными традициями.

— Ассасин назвал человека, который в эмирате отвечает за сбор сведений, — сыпанул я немного перца в местные политические расклады. Выключить из игры начальника разведки эмира — по-моему, это была отличная идея.

— Кукальташ? — ахнул Ишмухаммад. — Он же был молочным братом покойного эмира! И он остался в Арке…

Я пожал плечами, демонстрируя полную нейтральность. Платов не вмешивался. Наблюдал с индифферентным видом за комедией, что творилась на его глазах. Сидел на стуле и, казалось, дремал.

Диванбеги начал быстро переводить эмиру мои слова. Хайдара проняло, он скривился, будто лимон надкусил, и разразился длинной речью.

Ишмухаммад тут же нам перевел:

— Наш повелитель говорит: «сердце мятежа в Арке. Его предали люди шейх-уль-ислама и люди пера. Какульташ с ними заодно. Это гнилое сердце нужно вырвать с корнем. Если урус парванчи разделяется с мятежниками, эмир готов на большие уступки. Очень большие».

— Не знаю, кто такие «люди пера», — вдруг «проснулся» Платов, — но я не вчера родился. Оказанная услуга ничего не стоит. Прежде чем мы начнем штурмовать цитадель, хотелось бы договориться об основных пунктах нашего нового договора.

Диванбеги тяжело вздохнул:

— Люди пера — это, как у вас в России, гражданские чины по Табелю о рангах. Чернильные души — кажется так их принято у вас называть. Давайте обсуждать условия будущего договора.

Глаза атамана радостно блеснули.

— Разговор нам предстоит долгий, так что запас чая на столе нам не помешает.

— Я немедленно прикажу его подать, — поклонился Ишмахаммад. — И еще. Его величество эмир жалует своему спасителю, юзбаши, пять халатов.

Ну зашибись! Бегаешь тут, жизни эмирские спасаешь, и вот вам наше с кисточкой — получай, Петруша, халаты с царского плеча. А зачем мне халаты? Где мне носить хоть один? Можно подумать, у меня есть загородная вилла, на которой я в этом халате буду кофий по утрам трескать. Нет чтобы коня мне удалого презентовать или саблю бухарскую, цены неимоверной… Так ведь нет — вот тебе наш государев дар!

Город смирился с неизбежным. Подергался, пролил немало своей кровушки и затих, как взбесившийся тигр, сжался в углу своей клетки, после того как дрессировщик пощелкал своим кнутом и для острастки бабахнул из пистолета. Зверю выбили его зубы — таковыми при всяком мятеже являются вожди и бузотеры, их не так много, и они гибнут в первых рядах. «Настоящих буйных мало — вот и нету вожаков».

Приведя в чувство гузары-махалля, мы приступили к правильной осаде цитадели. Арк занимал огромную площадь, и она использовалась лишь частично. Приличный кусок вершины рукотворного холма был покрыт развалинами или брошенными домами. Набившиеся в крепость фанатики устроили там временное жилье, но на организацию обороны всего периметра силенок не хватало. Их вожди думали отсидеться в осаде не меньше полугода, уверили себя, что 16−20-ти метровые стены их защитят. Стены Измаила были не меньше, но это его не спасло. Валы Перекопа имели десятитсаженную высоту — но они не остановили русских.

Удобство для прямого штурма Арка заключалось в том, что многие его стены были не вертикальными, а имели приличный уклон в основании — с трещинами, выбоинами, остатками от бревен, которые когда-то вмуровывали в глинобитную массу, чтобы ее можно было штукатурить — без такой защиты она очень быстро могла разрушиться. Она и разрушалась — казалось, что стены стоят на диких холмах, созданных самой природой. Здесь и решили штурмовать, а со стороны главных ворот провести отвлекающую атаку. Туда отправили всю артиллерию.

Бреш-батарею плотно обставили турами, от Арка не ждали, что начнет огрызаться, но кто знает — береженого бог бережет, а ну как сообразят чем пальнуть дальнобойным, а не тем убожеством, с которым встретили мой отряд. Откопают какой-нибудь раритет, найдется местный Кулибин — и как жахнут! И все, привет родителям, была батарея единорогов, да вся вышла! Под непростыми, скорее злобными, полными презрения взглядами горожан, рассевшихся, как в театре, на плоских крышах, выкатили пушки на позицию. Аким Акакиевич Карпов, мокрый как кот, угодивший в ведро, злой, напряженный, распоряжался орудийной обслугой. А та и в ус не дула на начальственные матюги — знай себе наводи, да и делай все по собственному ранжиру. Полковник, замаевшись вгонять казаков в рамки артиллерийского устава, махнув рукой на творящийся беспорядок, подлетел к Денисову.

— Разрешите начать обстрел, господин генерал?

В его голосе чувствовалась мука — злость, обида, непонимание: как так можно — долбить пушечным слабосилком в многосаженные стены.

— Походный атаман приказал! — отрезал я, как представитель ставки главного командования, на корню выжигая пораженческий настрой. И добавил с просительной интонацией. — Аким Акакиевич, нам бы ворота вынести к едрене-фене.

Карпов чертыхнулся, отмахнулся, выпрямился во фрунт:

— Батарея! Приготовить фитили! Пали!

— Жги, жги, ребята! — тут же закричали стоявшие рядом казаки.

Ядра полетели в Арк. После первого десятка снарядов пушкари пристрелялись. Чугунные шары принялись долбить в ворота. На то, чтобы их разрушить, ушло полдня. В образовавшиеся бреши мог пролезть один-два человека. Под свинцовым ливнем с широкого балкона между двух воротных башен к крепости бросились смельчаки с топорами в руках и несколько человек огневой поддержки. Внутрь цитадели вел довольно длинный коридор, вдоль которого располагались тюремные камеры — весьма наглядный способ напомнить подданным, решившим побеспокоить эмира своим посещением, о том, что ждет некоторых из них. Заключенные принялись громко орать, требуя их освободить. Несчастные, они не понимали, что происходит. Возможно, город восстал, думали они, но, прилипая лицами к решеткам, видели людей в странной одежде, рубивших створки и посылавших пулю за пулей внутрь цитадели. Обороняющиеся толкали им навстречу повозки в надежде загородить вход…

Главная атака началась с южной стороны — тихо и почти незаметно. Множество приставных лестниц уперлись в неровные склоны основания цитадели, вперед пошли охотники с канатами в руках. На определённой высоте они забивали железные костыли в найденные щели, привязывали к ним крепкие веревки, укрепляли лестницы — в скором времени почти вся южная сторона Арка превратилась в нечто вроде огромного корабля, окутанного невиданным в мире такелажем. По нему взбирались сотни казаков, бой начался внутри старинного пристанища бухарских правителей, распался на множество схваток в двориках-хавличи.

Фанатики гибли пачками, они умирали со смятенной душой, глубоко оскорбленными появлением кафиров в священном для каждого бухарца месте. Их безупречность была поставлена под сомнение, нетерпимость не спасла от ярости урусов, призывы к Аллаху не были услышаны на небесах. Мягкое железо сабель спасовало против стальных казачьих клинков, вилкообразные штыки фитильных ружей с гнутыми неудобными прикладами не смогли справиться с этими вертлявыми шайтанами-красношлычниками, длинные камышовые тонкие пики с остриями, похожими на иголки, такие страшные в руках наездника, оказались бесполезны в рукопашной. Арк пал, сдавшись на милость победителей.

Быть может, она и была бы проявлена, но, когда все закончилось, на сцене появился эмир в своих роскошных халатах, окруженный толпой нукеров-гвардейцев. И тут же открылся последний акт кровавой драмы гибели старой Бухары.

Я стал свидетелем жуткой сцены, все детали которой мне объяснил Есентимир. Он же перевел фразы участников.

Эмир долго не раздумывал и сразу крепко заварил расправу.

— Всех, кто был захвачен в крепости, казнить!

— Всех-всех? Или только тех, кто захвачен с оружием в руках? — осмелился уточнить новый караул-беги.

Эмир поморщился. Этот не годится — плохой выбор.

— Ты не понимаешь слова «всех»?

Начальник стражи побледнел, но нашел в себе силы уточнить:

— Заключенные зиндана относятся ко «всем»?

— И ты относишься! — рассвирепел эмир. — Взять его и казнить с остальными!

Гвардейцы были настолько напуганы происходящим, что исполнили приказ беспрекословно. Не пробывший и дня на должности караул-беги был немедленно обезглавлен. Потом пришел черед пленных. Пять сотен касса-бардар тут же превратились в палачей. Они выводили сразу по несколько десятков мятежников на Регистан, ставили их на колени, рубили головы. Из голов сооружали, как приказал эмир, большую пирамиду, а обезглавленные тела оттаскивали в сторону и складывали штабелями. Площадь перед Арком, любимое место горожан, всегда оживленная, с главным городским торгом, украсилась жуткой инсталляцией.

Палачи работали без устали. Время от времени им приходилось прерываться, чтобы наточить затупившиеся сабли. Взбесившиеся от запаха крови мухи полчищами носились по воздуху, их становилось все больше и больше. Кровь ручьями стекала в углубления, под ногами чавкала раскисшая ало-бурая земля.

Головы отрубали не всем. Главным мятежникам из числа улемов и важных сановников была оказана особая милость. Во внутренних двориках Арка вырыли глубокие траншеи. Приговоренных подводили к ним, укладывали на землю так, чтобы голова свешивалась над ямой. Палачи деловито резали несчастным горло, оттаскивали трупы в сторону.

Так продолжалось в течение нескольких долгих часов. Эмир немного успокоился и возжелал осмотреть сокровищницу. И вот тут его ждал неприятный сюрприз. Казна эмирата находилась под охраной казаков, отказавшихся пропускать кого-либо внутрь.

Появившийся Платов объявил Хайдару:

— Отправляйтесь в свою летнюю резиденцию, ваше величество. Здесь невозможно дышать, можно заразиться дурной болезнью от миазмов, а нам дорого ваше здоровье. У нас осталось много нерешенных вопросов. Мои люди вас проводят. Сотник Черехов выказал усердие в вашей защите, вот пусть он за вами и присмотрит.

Эмир надулся, ему стало ясно, что он чуть ли не под домашним арестом. Но разве можно спорить с тем, кто только что совершил, казалось, невозможное — захватил неприступную цитадель?

— Я и мои люди в вашем распоряжении, ваше величество! — обратился я к эмиру, демонстративно держа руки на рукоятках кинжала и пистолета, засунутого за пояс.

Мы верхом, большой кавалькадой, отправились в Ситораи Мохи-хоса, оставив гвардейцев заниматься их грязной работенкой. Эмир по прибытию тут же удалился в гарем. Не знаю, искал ли он утешения в объятьях любимых жен или решил от меня спрятаться — мне было по барабану, куда больше меня волновало размещение моих людей и устройство апартаментов для атамана. Он собирался вскоре сюда вернуться и приступить к оформлению договора с эмиром. Казна в наших руках — это был мощный инструмент для выбивания уступок.

День клонился к вечеру, организационные хлопоты подходили к концу, мы обустраивались на новом месте. Я мечтал искупаться в пруду, когда стемнеет.

— Вашбродь! — окликнул меня Зачетов. — Тут посетитель странный появился, атамана спрашивает. Или вас.

— Чем он такой странный?

— Так по-русски разговаривает и держит себя как важная птица, хотя одет чудно, как бухарский купец.

— Проводи!

Мы подошли к визитеру. Наряженный в неплохой халат и чалму, на вид совершенный туземец, он держался спокойно, не дергался, в нем чувствовалась военная выправка. Высокий, лицо загорелое до черноты, усы густые, но без бороды. Сделал мне знак, чтобы мы могли поговорить без посторонних ушей.

Отошли в сторону.

— Кто вы? — с тревогой спросил я, уже догадываясь о личности прибывшего.

— Фельдкурьер его Императорского Величества Александра Первого! Прямо из Петербурга. Имею с собой важные бумаги для его превосходительства атамана Платова!

Приговор или награда? Что привез нам курьер? Наверное, что-то такое страшное проскользнуло в моем взгляде, отчего царский человек слегка вздрогнул и сделал над собой усилие, чтобы не отступить, не отвести в сторону глаза.

— Почему вы так одеты? Где ваш зеленый мундир?

Фельдкурьер усмехнулся:

— Вижу, вам знакома наша форма. Тем проще, — он распахнул на груди халат и показал мне кожаную сумочку, точно такую же, какую я в марте закопал в степи под Калмыковской крепостью. — Такой предмет нашей экипировки вас устроит? По глазам вижу, что вы его уже видели…

Я нахмурил брови и перебил его:

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Насчет формы? Боже, а как по-вашему я должен был в одиночку пересечь с бухарским караваном кайсацкую степь и пустыню Каракумы? В мундире русского офицера?

— Любой может попытаться выдать себя за государева посланца!

— Владимир Пономарев, к вашим услугам. Не волнуйтесь. Я лично знаком с генерал-майором Платовым. Он знает меня в лицо. Поэтому меня и выбрали.

Шах и мат, Петя! Шах и мат. Отчего-то меня не оставляла уверенность в том, что фельдкурьер привез приказ о возвращении полков домой. И все надежды, планы, расчеты можно засунуть псу под хвост…

— Ступайте за мной, офицер, — сказал я как можно строже, постаравшись не выдать волнения. — Я покажу вам место, где можно подождать атамана. Его уведомят о вашем прибытии.

Отвел посланца далекого Севера в уже выбранный для атамана флигель, местные слуги спешно приводили его в порядок. Сдал им на руки расслабившегося Пономарева, подсознательно чувствовавшего себя в моем обществе дискомфортно.

Мне же оставалось одно: изводя себя мрачными мыслями, ходить кругами вокруг дворца и казарм гвардейцев, из которых мои молодцы выбросили все чужое барахло, решив, что место для квартирования им вполне подходит. Мне определили домик дважды покойных караул-беги — я не суеверен, меня тоже все устроило: нормальное, большое помещение со спальней, столовой… И пруд рядом, прохладой от него веет. В доме уже хлопотал Муса, добиваясь милого моему сердцу достойного минимализма, и даже пытался меня зазывать, чтобы оценил его усилия.

Я лишь мотал головой, двигаясь по кругу как заведенный. Ждал Платова, и это ожидание было сродни пытке.

Наконец, атаман приехал, уставший после тяжелейшего дня. Хмуро выслушал мой доклад. Не сказав ни слова, он скрылся в своем флигеле, плотно прикрыв за собой дверь.

Прошел день, другой… третий подходил к концу — Платов и царский посланник как сквозь землю провалились, во флигеле заперлись. Измученный дурными предчувствиями, не смея отлучиться из летней резиденции эмира хоть на час, я маялся дурью, цепляясь к своим казакам, всем, кому нужен был Платов, давал от ворот поворот, а потом плюнул на все и предался неге. Дождался ночи и отправился купаться на пруд голышом. Муса расстелил мне на берегу трофейный ковер, на который я и завалился после водных процедур, укутавшись в подаренный эмиром халат — нашел-таки ему применение.

Кайф! Жара немного отступила, звезды над головой, павлины не орут…

Все было бы отлично, но задергали придворные бездельники, пытавшиеся меня прогнать. Сперва заявился малый урак, следивший за честностью и благочинием слуг, потом прибежал «великий евнух», мухрамбаши, и оба пытались мне втолковать, что я оскверняю своим прикосновением кафира благословенный источник омовения гарема, что мое поведение недостойно гостя.

— Муса, спроси этих оболтусов, они водку пьют? Или вино? Что они мне тут заливают про мусульманские приличия? — лениво поинтересовался я, не повернув в их сторону даже головы — лежал лицом к небу, заложив руки за голову, любуясь созвездием Ориона.

Узбеки возмущенно что-то залопотали в ответ, явно отрицательное.

— Все вы врете! Пьют ваши, да еще как! Мне диванбеги рассказал. Уйдите прочь, надоели! Гостя, понимаешь, нашли…

«Великий евнух» вздумал возражать.

— Если ты думаешь, кастрат, что у тебя нечего больше отрезать, то ошибся. Вот я сейчас встану и как докажу…

Придворных как ветром сдуло.

Грубо? Представляю, какой визг подняли бы начитанные барышни из любого века, мнящие себя столпами общественного мнения, если бы прознали про мои проделки. Как вам не стыдно, как вам не стыдно… Как так можно, мы же цивилизованные люди⁈ Взять бы такую дамочку, отвести на Регистан и ткнуть носом в вонючую кучу отрубленных голов. «Вы не понимаете, это другое», — так мне ответят? Больше сказать ведь нечего. Тьфу…

У берега снова раздались крики. Ну не минуты покоя! Чувствуя, что начал закипать, приподнялся на локте и всмотрелся в темноту. Кому там неймется?

Вопли приближались. Почему-то в этих неразборчивых, пьяных интонациях мне послышалось что-то знакомое. Неужто кто-то из моих напился? Ну я им сейчас пропишу! Пятикилометровым маршем в полной выкладке не отделаются…

Кто-то с шумом хлопнулся в воду.

Я вскочил и бросился в направлении падения тела, накручивая в себе злость. Подбежал и…

В пруду стоял мокрый и пьяный в дымину Платов. С него, не снявшего генеральский мундир, ручьям стекала вода. Если бы не удерживавший его, чуть более трезвый фельдкурьер, атаман завалился бы на бок.

Они что, три дня бухали как не в себя⁈ Запашком так и несет…

— Петруууша, — протянул Матвей Иванович. — Гляди, Володенька, на геройского парня маво…

— Господин генерал, вам помочь? — осторожно осведомился я.

Атаман сконцентрировал на мне разбегающиеся глаза.

— По-о-очему не по форме одет, сотник? Уж я тебе батогов…

— Купался, ваше превосходительство, — оправдался я.

— А коня тыыыы искупал? — подбавил грозы в голос Платов, покачиваясь, нелепо всплёскивая водой болтающимися, как плети, руками.

— Матвей, ты чего к парню пристал? Освежились? Пойдем еще по чарке двинем, — вмешался фельдкурьер Володя.

— По чарке — это я завсегда!

Я спрыгнул в воду и помог выбраться на берег подгулявшей парочке. Пока царский гонец пытался выжать из своей одежды лишнюю воду, отряхнул, как мог, атамана и, наклонившись к нему поближе, тихо спросил:

— Матвей Иванович, ну как…

— Позже, Петро, позже… На этом же месте, через два часа, — шепнул мне в ответ генерал неожиданно трезвым голосом.

Потревоженные лягушки эмирского пруда гневно заквакали — кто-то приближался.

Платов! Он все-таки пришел, собранный, сбросивший с себя, как змеиную кожу, пьяный вид, а вместо него появилась озабоченность, тревога во взгляде и какая-то тоска — не то похмельная, не то более глубокая, как от душевного раздрая.

Я подготовился. Муса притащил на берег пруда стулья, низкий столик, расставил на нем водку и холодный айран в кувшине — отличное средство от похмелья. Атаман оценил. Даже не глянув на водку, вцепился в кувшин и выпил залпом чуть не половину.

— Хорошо!

Он стряхнул с редких усов белые капли, вернул сосуд на место и уселся на стул, уставившись на отблески луны на озерной глади.

Я присел рядом. Атаман тут же заговорил, подняв глаза к небу, но совсем не о том, чего я ожидал.

— В бытность мою в ссылке в Костроме, познакомился я с молодым ссыльным офицером, Алешкой Ермоловым. По сердцу мне он пришелся, мы с ним все время проводили вместе. Однажды ночью мы смотрели на звезды — вот как сейчас с тобой. И я сказал: "Вот эта звезда находится над поворотом Волги к югу, эта — над Кавказом, куда мы бы с тобой бежали, если бы у меня не было столько детей!' (1)

— У вас их много, Матвей Иванович?

— Хватает. От первого брака сын Иван, он уже полковник, несмотря на молодые годы. От второго — три сына и три дочери, а еще двое приемных. И все нынче в заложниках!

Атаман тяжело вздохнул и снова принялся смотреть на отражение луны на водной глади.

— Ждут меня в Петербурге. Не с гостинцами, не с наградами — с железом. Всё я у Володьки вызнал в подробностях. Мы с ним давно знакомы. Он меня из ссылки в столицу вез и раньше ко мне приезжал, в персидскую армию. Жадный он, аж жуть…

Я тоже выпил айрана, посмотрел на звезды.

— Но как же так⁈ Ведь победителей не судят! Неужели Его Величество не оценит богатств, кои мы захватили и в казну сдадим? А Хива с Бухарой? Ведь это же царский подарок империи! Не будут больше нехристи русских людей воровать, жузы киргизские присмиреют, торговля начнет процветать! Наладим судоходство по Аму-Дарье, Кокандскому ханству кузькину мать покажем…

Я мог многое еще добавить. Например, про то, что территория страны, население вырастут в полтора раза! Экономическая мощь тоже. Бухара — это хлопок. Стратегический материал. Стоит изобрести бездымный порох, в хлопке во всем мире возникнет огромная нужда. Но такие рассуждения простому сотнику не по чину.

— Император может и оценит, — прервал меня Платов со вздохом, — да только хватает недругов у меня, наветчиков да завистников. Английский посол требует моей головы, военный министр — живота. А как прознают про золото, что мы захватили, тут все как с цепи сорвутся — вцепятся как волкодавы и начнут меня рвать. Ты думаешь, кто на меня первым донос написал, когда я из Персии вернулся? Орлов!

Я вытаращил на Платова глаза:

— Василь Петрович⁈ Покойный?

— Он самый. Зато потом, когда меня по навету уже других в крепость посадили, он меня вытащил.

— А кто были эти другие?

— Кто-кто! Старшина наша донская — вот кто! Позавидовали моему персидскому дувану. Детки ихние нынче полковниками у меня служат…

Вот так-так! Не все ладно в казачьем датском королевстве! Это только с виду кажется, что казаки все заодно. А тут вона какой кунштючок вылез!

— Что же делать, Матвей Иванович?

Платов перестал вздыхать и, внимательно посмотрев мне в глаза, тихо произнес:

— На Индию надо идти! Коли сладится у нас на реке Индус, стану я Фигурой! Не просто казачьим атаманом, которого можно под лавку загнать, но равным властителям Игроком! С которым надо считаться! Просить, задабривать, пылинки сдувать — и семью хранить как зеницу ока! Только так я и себя, и своих спасу! Иначе мне и Хиву, и Бухару в укор поставят со всеми втыкающими. Нашепчет английский посол, и всё — поезжай хоть куда, везде доля худа… Да и ты тоже, кстати, не отвертишься. Возьмут в оборот как ближника моего.

Меня как током шибануло: ведь Платов буквально мои мысли повторил и слово, которое мне на ум пришло, когда я решал, что мне делать в новом мире. Игрок! Я тоже думал о себе как об Игроке. Но если я пешка, которой еще идти и идти до превращения в ферзя, то Матвей Иванович уже туз! А с покорением Индии и вовсе станет тузом козырным!

— Фигура — это верная мысль! Как первый консул Франции, — поддержал я атамана.

— Ты про Бонапарта? Думал о нем, действительно схоже. Он после Египта бодро голову поднял, хотя толку от его похода особого я не заметил.

— Репутацию себе заработал. А что с фельдкурьером? Не мог же он привезти приказ о продолжении похода…

— Какого курьера, Петруша? Поблазнилось тебе… — атаман пронзительно, со значением на меня уставился, разве что руку на пистолет не положил.

Вот оно как! Договорился! Платов с курьером договорился!!! Чем он его купил? Какими богатствами?

— Матвей Иванович! Я с вами! — быстро зашептал с максимально возможной искренностью. — Вы можете полностью мной располагать! Во всех ваших начинаниях, связанных с походом, буду на острие, наипервейшим вам помощником, только прикажите! Если что, я могила! Могу и Володьку этого, которого не было, в пустыню — и нож под ребро…

Атаман заметно расслабился. Даже повеселел. От моей идеи насчет ножичка отмахнулся. Уже не нужно. С нами он теперь, Володька этот. Был фельдегерь Пономарев, а нынче вышел атаманский дальний сродственник. С войском дальше в Индию пойдет, бренча за пазухой мешочком с рубинами из хивинской добычи. Ну а потом… Вроде, во Францию навострился.

— Не ошибся я в тебе, Петро! Правильный ты казак, надежный. Были бы на Дону, дочку свою, Марфу, за тебя бы выдал. Ей пятнадцать годков, замуж пора. Что, Петро, хочешь с атаманской семьей породниться? Или у тебя тут уже свой гарем, походный? Ну так возьми персиянку свою во временные жены, их религия позволяет. Брак у них есть такой… Забыл слово.

— Никах-мута, — подсказал я. — Персы его уважают.

— Все-то ты знаешь! — порадовался атаман. — И по-арабски говорить можешь, мне сказали. Откуда дровишки?

— Пока ехали сюда, учил, — не соврал я, ибо действительно усиленно подтягивал свой арабский, а еще с помощью Зары хотел персидский освоить. – Есть у меня в отряде навтыкавшиеся. Из новичков.

— Так может, и намаз тебе по плечу?

Я серьезно кивнул.

— Если будет нужно, могу и помолиться по-восточному. И про афганские нравы мне известно. Я готовился, Матвей Иванович. До Индии, правда, руки пока не дотянулись.

Платов крякнул и приложился снова к кувшину с айраном.

— Душа еще водки просит, но нужно остановиться. Дел невпроворот. Про Индию ты правильно напомнил, надо поход туда собирать, и вот тебе мое новое задание. Раз готовился… Снова со своей сотней вперед пойдешь. Но не просто в разведку. Все сложности, конечно, узнаешь, удобные тропы для прохода артиллерии найдешь, источники воды, места для дневок, но не это главное…

Платов замолчал, собираясь с мыслями. Что-то его явно глодало.

— С собой возьму не меньше десяти тысяч. Остальные пойдут обратно в Россию дуван вывозить-охранять и рабов освобожденных. По осени. С ними отправлю Денисова и ненадежных полковников, чтобы воду не мутили. Бузин здесь останется за эмиром приглядывать. Может, на Коканд и Самарканд сходит, если подкрепление пришлют — показать нашу власть здесь. Пусть басурмане поймут, что мы тут навсегда. В общем, войско у меня ополовинится, каждый человек будет на счету. Ни к чему мне с горцами на Гиндукуше силами меряться, ни с афганским шахом — не они наша цель, а англичане в Индии. Так что миссия твоя — дипломатическая. Договорись, чтобы пропустили нас, а потом чтобы в загривок не вцепились. Продумай все: как пойдешь, кем прикинешься, кого с собой возьмешь. Все! Чтобы комар носа не подточил. Хоть мусульманином нарядись и обрезание сделай, главное — до Кабула добраться и в доверие к шаху войти. Два дня тебе на раздумья — придешь и доложишь.

Я, нисколько не удивленный заданием, бодро ответил:

— Слушаюсь! Есть подготовить предложения!

— Справишься? — с надеждой спросил Платов.

— Придумаю, Матвей Иванович. Можно совет?

— Валяй!

Атаман явно пришел в более благодушное настроение.

— Форма! Нужно что-то делать с формой. Мало того, что мы изначально выглядели как банда разношерстная, так за время похода поизносились, от местных дервишей не отличить. Легкая одежда для Индии нужна, рубахи белые, шляпы с козырьком, чтобы шею закрывали и лоб, накидки от дождя. Бухара славится своими тканями и мастерами-портными, быстро заказ могут выполнить.

— В белой рубахе, какой же то казак? Хотя… Можно и рубахи, но тогда на штаны обязательно лампасы красные нашить. Князь Потемкин-Таврический их для офицеров ввел, а мы каждого казака за поход наградим (2)…

Я чуть не ляпнул «наградим красными революционными шароварами», но успел прикусить язык.

— Какие еще у тебя есть идеи, светлая ты голова? — добродушно спросил Платов.

— Зембуреки, Матвей Иванович. Во-первых, хотелось бы их оставить в надежных руках, когда мы уйдем. Во-вторых, не только сохранить нашу полусотню, но и увеличить вдвое-второе. Вы только представьте: если мы до англов доберемся, они нас встретят правильно организованным строем — линией или каре. Как бороться с легкой конницей, они знают назубок. А тут наши верблюды… Да, пусть у фальконета дальность ненамного больше ружья, но она…

— Но она больше, — подхватил мою мысль Платов, — и это может стать решающим козырем на поле боя. Принимается! Заберем у бухарцев все их крепостные ружья. Я Карпову скажу, чтобы нос не воротил, а занялся. Какие еще есть идеи?

В голове вертелась идея насчет джина или той же горчичной водки как важнейшего средства дезинфекции на просторах Индостана, но после атаманского трехдневного загула… Я развел руками.

— Больше пока ничего не придумал. Разве что привлечь в наши ряды афганских горцев. Сильные духом воины.

— Разбойники, — отмахнулся Платов. — Сбегут, как жареным запахнет. Впрочем, поступай, как считаешь нужным. Будешь моим чрезвычайным посланником и полномочным министром! Дам тебе особую грамоту.

Он хохотнул, но как-то неуверенно, словно с затаенной печалью.

Пользуясь установившимся между нами доверием, я с участием спросил:

— Матвей Иванович, вижу, что-то вас гложет.

— Эх, Петя, Петя… Все правильно, все я верно решил. Да только приходится идти на подлог. Пономарев приказ о присяге новому царю привез, а мне придется его утаить.

— Раз вы не присягнули еще Александру, значит, и спроса с вас нету, — привел я сомнительный довод и тут же добавил. — Если все у нас получится, слава России воссияет на небесах! Всему миру покажем, на что способны Донцы!

— Думаешь? — неуверенно переспросил атаман. В его глазах заплескала надежда. — Победим, тогда уже мы будем диктовать условия. Торговля с Индией, несметные богатства, которые англичане отняли…

Я хмыкнул про себя. Сколько еще не отняли! Сколько золота да алмазов с рубинами лежат по подвалам храмов и дворцов раджей…

— … это же совсем другие гроши для казны! — продолжал размышлять Платов. — И новые возможности для Войска, настоящий древнеримский триумф. А триумфаторов трогать — себе дороже…

Он посмотрел на светлеющий горизонт. Ночь потихоньку сдавала свои позиции. О чем он думал? О том, что придется казаков обмануть, использовать втемную? Или о славе, которая ждет его там, на юго-востоке, где светил Сириус, звезда Востока, указывающий путь в далекую Индию?

Солнце заливало золотом роскошные дворики летней резиденции эмира Бухары. Я проснулся не от привычного крика дежурного, не от ржания лошадей или приказов урядников, а от пронзительного, совсем не царственного визга павлина, что важно расхаживал по галерее, веером распуская радужный хвост. Этот крик, похожий на скрип телеги или кошачье мяуканье, создавал странный аккорд, сливаясь с тихим журчанием фонтана, что бил прозрачными струями посреди внутреннего двора стоявшего неподалеку гарема.

Я лежал на мягкой кошме, укрывшись тонким шелковым одеялом, и смотрел на узорчатые росписи потолка, где золотые листья переплетались с синими цветами. В воздухе витало благоухание апельсиновых деревьев и роз, смешанное с тонким ароматом благовоний. По сравнению с полевыми стоянками и лагерями — это был просто рай.

Встав, начал одеваться. Утренней зарядки сегодня не было — сотне перед сложным походом полагался законный отдых. Да и мне тоже. Накинув тонкий прохладный шелковый халат, босой, я подошел к большому зеркалу. Мои щеки, покрытые загаром и огрубевшие от степных ветров, заметно лоснились. Не от вчерашнего необычного бухарско-еврейского плова в мешочек — ум отъешь, какая вкуснотища! Нет, я еще не успел набрать вес, после того как хорошо прокачал тело ежедневными тренировками и суровым походным бытом, немного лишнего мяса на костях мне бы не повредило. Морда лица блестела от утреннего пота. Жара, хоть и утро, уже стояла невыносимая. Но я не жаловался — я кайфовал. В молодом теле, посреди восточной роскоши, в расшитым золотом халате от эмира. Если это сон, пусть он длится как можно дольше. Увы, скоро все закончится: меня ждали холодные перевалы Саланга — место, куда я хотел бы попасть в последнюю очередь, да еще и свою сотню за компанию туда притащить.

«Нужно ребятам напомнить, чтобы проверили бурки и войлочные подстилки», — сделал я себе зарубку в памяти.

Прошелся босиком по прохладному полу — глинобитному, но ровному как стекло, очень приятно охлаждающему стопы и исполненному мастерски — ни трещин, ни сколов. Я коренным образом пересмотрел свое отношение к земляным полам.

Потянулся. Все тело отзывалось приятной силой, но без той привычной ломоты, которая возникает в спине после недели в седле.

Выглянул в комнату, названную мной столовой. Там Марьяна и Зара, уже хлопотали у низкого столика, накрытого тонкими тканями. На нем стояли пузатые кувшины с розовой водой и подносы со сладостями, от которых, казалось, слипались зубы.

— Господин сотник, зеленый чай со льдом, — прошелестела Марьяна, ее голос был нежным, как щебетание птиц. Она протянула мне пиалу, от которого исходил тонкий аромат горных трав.

Зара тем временем ловко принялась заваривать мне кофе на небольшой жаровне. Я после завтрака всегда теперь пил бодрящий напиток. Вот такое правило себе завел, пока есть возможность — утро, кофе, халат. Еле-еле Муса нашел на базаре кофейные зерна у приезжих арабов.

Нет, Зара с Марьяной — то был не мираж. Прибыли девушки вчера в Бухару с вечерним караваном второго эшелона, наконец, до нас добравшегося…

Взгляд мой скользнул по обнаженным плечам персиянки. Ее пышные волосы, распущенные по плечам, казались атласным водопадом, а глаза, томные и глубокие, обещали райское наслаждение. Которого, увы, вчера вечером не случилось. Девушки прибыли уставшие с дороги, а у Зары, как я понял по смутным намекам, еще и начались женские дни. Мои же рассуждения, что правильная наложница найдет способ порадовать своего господина, отклика не нашли. Я еще и нарвался на гневную отповедь Марьяны, которая обрушила на меня водопад возгласов о трудностях, с которым пришлось столкнуться путешественницам по дороге из Хивы. Надо мной пролетела огромная птица «Обломинго».

— Муса! — крикнул я, и мой денщик, словно джинн из лампы, тут же появился из-за циновки. Его единственный глаз, не прикрытый черной повязкой, выражал привычное служебное рвение. Он даже не смотрел в сторону девушек — вот так я его выдрессировал.

— Да, вашбродь?

Я сказал подавать завтрак, и на столе появились свежие, ароматные лепешки из тандыра, густой катык, зеленый нут с сухофруктами.

— Чашник все пробовал? — уточнил я у Мусы.

— Так точно! Лично следил. Прошел уже час.

Как я ни наслаждался роскошью, осторожность была моим вторым именем. Мы были в Бухаре. Сколько ханов и эмиров погибло от отравленной пиалы! Хайдару даже воду приносили в двух запечатанных мехах, а проверенную еду передавали в запечатанном ящике. Я не собирался стать одним из неосторожных. Поэтому нахально пользовался услугами эмирского чашника — он пробовал всю еду и напитки не только для Хайдара, но и для Платова и меня. Шпион-заказчик, о котором поведал ассасин, не выходил у меня из головы.

Только имя, Медраим-Ага — большего покойный ассасин ничего мне не сообщил. Негусто, Дюжа носом рыл землю в Бухаре, но ничего про этого «перца» не вызнал.

После завтрака оделся по всей форме, несмотря на летнюю жару. Черкеска, папаха, кама на поясе, бухарская шашка на боку, мягкие кавказские сапоги — меня ждала встреча с Платовым. И, если можно так выразиться, презентация. Сегодня мне не до рабочих вопросов — не до снабжения сотни, обучения стрельбе модифицированными «стеклянными» пулями (Зачетов по моей просьбе нашел в Бухаре умельцев, которые залили внутрь свинца не осколки, а жидкое стекло), различных конфликтов, прошений…

В тени вековых карагачей, у заросшего пруда, где лениво плескались жирные карпы, сидел Платов. Полюбилось ему это место, мы даже раздобыли ему каменную скамейку. Он курил трубку, и клубы едкого табачного дыма вились вокруг его головы, словно тучи. Его фигура, обычно такая мощная и решительная, сейчас казалась ссутулившейся, поникшей. На его лице легли тени глубоких раздумий.

Я подошел тихо, стараясь не нарушить его уединения. Платов поднял голову, его глаза, обычно острые, сейчас были потухшими.

— А, Петро… — голос его был глухим, с нотками усталости. — Что бродишь, как неприкаянный?

Я присел рядом, на холодный камень скамейки, опершись локтями о колени.

— Готов доложить про миссию в Кабул, как все обставить.

Атаман еще сильнее скукожился, словно не желал взваливать себе на плечи новый груз.

— Сейчас, Петя, минуту дай… Мыслями соберусь. Твое дело крайне важное, а тут этот эмир… Все жилы из меня вытянул, все ему не так. И протекторат его не мил, и армию сокращать не хочет, и пару крепостей нам на севере перед пустыней отдать, и зверства свои обуздать, и запретить муллам на царя русского бочку катить… Душный! Зато, как узнал, что я в Индию в поход собрался, так возбудился — с три короба мне наобещал. И полную поддержку всех его подданных на пути к Аму-Дарье, и фураж, и продовольствие, и полное благорасположение кундузского хана… Слышал про такого?

— Да, Матвей Иванович. Уже все знаю. Волков мне растолковал в подробностях. Про осколок афганской империи на северных отрогах Гиндукуша, населенных узбеками и туркменами. Это ханство, вроде, как ворота к перевалам.

Платов вытер платком высокий лоб и вдруг сбросил с себя усталость, как не было. Стал собранным, настоящим походным атаманом, не упускающим из виду любую мелочь.

— Молодец, что время даром не теряешь. Ну и я не плошал. Хайдару не терпится нам платочком на прощание помахать… С твоим отрядом пойдет эмирская гвардия, две сотни. До границы эмирата и даже чуть дальше. Проверять все вместе с тобой, как оно выйдет на марше всего Войска. Будешь с ними эстафеты слать. И помогут тебе с кундузским ханом. Но дальше… В горах… Там тебе уже одному придется вертеться. И в Кабуле. Придумал, как?

Я кивнул атаману как единомышленнику-подельнику:

— Продумал! Пойдем как посольство шамхала Тарковского к афганскому шаху!

Платов долго смотрел на меня. В его глазах медленно, но верно разгорался тот самый огонек, который я так хорошо знал — огонек авантюры, риска и несгибаемой воли. Он глубоко, до дна, затянулся своей трубкой, выпустил дым, и на его лице, которое несколько минут назад было так измождено, появилась легкая, горькая усмешка.

— Ну ты даёшь, Петро… — он покачал головой. — Пора тебя, сотник, делать походным атаманом. У тебя не голова… — он легонько хлопнул меня по плечу, — а целый бухарский диван со всеми визирями и советниками. Да ещё и с хивинскими муллами в придачу.

Добраться до Кабула через мусульманские земли — миссия почти невыполнима. Но куда сложнее решить вопрос с девушками, с Зарой и Марьяной.

По крайней мере, я так думал. И ошибся. Мне и делать ничего не пришлось, за меня все решили. Как только я объявил в сотне о предстоящем походе, о его сложностях и важности, ко мне набился на разговор урядник Зачетов и с порога взмолился:

— Вашбродь! Марьяну надоть с собой брать. Оставлять ее здесь одну никак нельзя. Еще в Хиве всякие к ней клинья подбивали — особливо один, рябой сотник Нестреляев. И с Зарой вашей та же история.

— Раз просишь, возьмем, — согласился я, сразив урядника наповал.

Он настроился на долгие уговоры и никак не ожидал, что я уступлю буквально с порога. Вот только одну деталь я ему не сообщил — под каким соусом девушки будут путешествовать с нами…

Когда я поведал Платову о своей плане, он без раздумий признал его годным. Тарковское шамхальство, кумыкское государство в Дагестане, называли прибежищем и пристанищем для правоверных на Кавказе, и оно было хорошо известно на мусульманском Востоке. В бухарских медресе, особенно в накшбандийских общинах, учились многие улемы из северокавказских общин (1). Поэтому черкески, в которые нарядилась почти вся моя сотня, выступали как своего рода опознавательный знак, даже религиозные фанатики смотрели на моих людей совсем не так, как на остальных казаков. Мы, конечно, кое в чем отличались от кавказцев — например, не могли похвастать мягкими ичигами из красной сафьяновой кожи, в которых щеголяли знатные уздени. Но это мелочь, главное, чтобы отряд не объявили кафирами. Маскировка — наше все!

Идея была богатой, Платов это признал. Но с ходу внес коррективы, моментально найдя в моем предложении один недостаток.

— Нельзя с пустыми руками посольству ехать. С вами должны быть дары. Причем непростые. Кавказских лошадей мы здесь не найдем, как и подходящего оружия кубачинской работы. Золото, драгоценности? Что-нибудь подберем, но этого мало. Женщины — вот что вам нужно.

— Женщины?

— Да, именно подарок в виде наложниц не вызовет подозрений и объяснит, почему его сопровождает такой сильный отряд.

— Может, борец сойдет? Кузьму уже один раз с успехом выдали за пахлевана.

Атаман посмотрел на меня как на несмышленыша.

— Вооруженная до зубов сотня охраняет борца-великана?

Я почесал в затылке, не зная, что придумать. Платов смотрел на меня с легкой насмешкой: садитесь, ученик Черехов, двойка!

— Гарем свой возьми в поход.

— Зару с Марьяной⁈ — чуть на лавке не подпрыгнул от столь нелепого, как мне показалось, предложения. — Казачку отдать? Она вообще не моя, постель мне не греет…

— Ты чего перепугался, будто я тебе предлагаю девок шаху афганскому подарить? Ему, если он тебя примет, шкатулочки с рубинами хватит. Зато по дороге, в любом караван-сарае сможете толково объяснить, отчего вы в таком числе. За торговцев, уж прости, вы никак не сойдете, посольство — это ты верно придумал, так что остается только одно: везем ценный дар. Вопросы есть? Вопросов нет!

— А без Марьяны никак? — скривился я как от зубной боли, предчувствуя нешуточный геморрой.

— Одной персиянки мало, — с видом бывалого знатока Востока отрезал Платов.

Умом понимая справедливость его слов, я противился этой идее всеми фибрами души. Подвергать женщин риску сложнейшего похода? А еще Марьяна… Как гребенцам, ее защитникам, объяснить, что надо — значит, надо?

А оказалось, что и объяснять ничего не надо, сами просят. Правда, потом, когда мы будем уже в пути, придется карты приоткрыть. И если от казаков я не ждал особого возмущения, то от наших красавиц я точно огребу по полной.

Бухара провожала нас плохо. Буквально за ее воротами земля под ногами нам популярно объяснила: легкой прогулки не ждите. Первый перегон в двадцать верст шел по такому «автодрому», что на нем лишь танки испытывать. Зимой этот пригород эмиратской столицы утопал в жидкой грязи, а сейчас, под раскаленным летним солнцем он превратился в мучительную полосу препятствий с окаменевшими мелкими надолбами. В результате, вдруг резко охромел один из верблюдов, которых мы взяли с собой по минимуму. Пришлось отцеплять его от связки и отправлять обратно на базу.

Потом небо заволокло облаками, задул юго-западный ветер, на нас пошла красная стена песчаной бури. Наши проводники тревожно закричали. Мы, безжалостно нахлёстывая коней, еле-еле успели добраться до ближайшего небольшого караван-сарая. Укрылись — и потеряли два дня, отчего я пришел в ярость. Нам следовало не ждать у пустыни погоды, а мчаться вперед — Платов меня предупредил, чтобы мы поторапливались.

— К нам не только Володьку Пименова отправили, есть и другие, — напутствовал он меня перед отъездом. — Большой отряд отправили за нами через Усть-Юрт. Глупость, конечно, людей только потеряют, летом по нашим следам не пройти. Но отдельная группа может прорваться. Так что, Петя, поспешай. Я выйду за тобой следом со всем Войском недели через две.

И вот задержка, не успели удалиться от Бухары, как потеряли двое суток. В ходе которых мы, во-первых, ютились «на головах» — какой контраст с моим недавним райским житьем в летней резиденции эмира! А во-вторых, я был вынужден не развлекаться с Зарой и миловаться с Марьяной, а выслушивать их упреки в погубленной молодости. Им совсем не улыбалось ехать в качестве живого реквизита фиктивного посольства, и сорок часов они выпиливали мне мозг, высказывая свои «фи».

Как только погода наладилась, я чуть ли не бегом поднял сотню, заставил всех ускориться и выезжать почти галопом. Рядом с нами, словно тени, двигались две сотни нукеров эмира, их лица были скрыты плотными вуалями, а взгляды, казалось, скользили по каждому камню и каждой душе на нашем пути. Задача у телохранителей была проста и важна: обеспечить бесперебойную связь с Войском, оставшимся позади, и проконтролировать, чтобы наше снабжение не прерывалось ни на миг. Эмир был заинтересован в успехе миссии, ведь его будущее зависело от того, как мы сумеем проложить этот путь в неведомое.

Мы двинулись к Аму-Дарье — не по знакомой дороге, откуда пришли, а повернули на юго-восток, держа курс на Мазар-и-Шариф. Это был путь в неизведанное, в земли, которые лишь изредка мелькали на старинных картах и о которых ходили лишь туманные слухи. Сначала путь пролегал по безжизненной, на первый взгляд, равнине. Это была не та пустыня с величественными, вечно движущимися барханами, что так часто рисуют в воображении европейцы. Нет, это была плоская, выжженная солнцем земля, усыпанная мелкой галькой и редкими, чахлыми кустиками верблюжьей колючки. Горизонт здесь расплывался в мареве, дрожал, обещая оазисы, которых на самом деле не существовало.

Я смотрел на эту бескрайнюю пустошь из лесса, и в памяти невольно всплывали картины из моего, будущего, мира. Я вспоминал, как в советском Узбекистане инженеры и агрономы пытались вдохнуть жизнь в подобные равнины, прокладывая каналы, орошая поля. Они добились своего, превратив эти безводные земли в хлопковые плантации, но ценой этому стала трагедия Арала, умирающего моря, которого лишили амударьинской воды, бездумно высосанной для нужд сельского хозяйства. Тогда мы покорили природу, но какова была цена? Здесь же, в девятнадцатом веке, земля оставалась такой, какой ее сотворил Бог, и человек лишь учился подчиняться ее суровым законам.

Вдоль древних караванных путей, что некогда связывали великие империи, мы встречали старинные караван-сараи. Не современные, бухарские, а почти монументальные постройки, сложенные из жженого кирпича или камня, с толстыми стенами и просторными дворами, способными вместить сотни верблюдов и их погонщиков. В их очертаниях чувствовалась мощь и продуманность, они были свидетелями былого величия, когда торговые караваны нескончаемым потоком тянулись через эти земли, принося богатство и процветание. Именно тут проходил Великий Шелковый путь из Китая в Византию и дальше. Но теперь эти гигантские сооружения, раббат, стояли опустошенными, их резные ворота были разбиты, крыши частью обвалились, а во дворах гулял лишь ветер, поднимая клубы пыли. Никто не следил за ними, не ремонтировал, не восстанавливал. Больше всего расстраивало плачевное состояние каменных цистерн-сердоба, назначение которых заключалось в сборе дождевой воды. Они были полупусты — наглядный и красноречивый признак упадка, что медленно, но верно охватывал Бухару и ее владения. Мне это не нравилось. Упадок означал слабость, а слабость — благодатную почву для интриг и внешнего вмешательства. Впрочем, если бы Бухара не была слаба — получилось ли бы у нас так легко ее взять двенадцатитысячным войском?

Я ежедневно отправлял гонца-бухарца с отчетом об очередном запущенном раббате, советуя атаману выслать вперед команды, которые смогут подготовить помещения для ночевок войска. И, конечно, вставить пистон эмиру, обещавшему нам «зеленый» коридор до Аму-Дарьи, но что-то не было заметно, чтобы кто-то напрягался в его подготовке. «Вода, Матвей Иванович! Заставьте эмира отправить вперед вас большие караваны с запасами воды! Пусть они заранее наполнят цистерны. Встречаются переходы, когда кругом ни былинки — только одна смерть: пески, барханы, на которых не растет даже саксаул. Ранняя осень, по мнению аборигенов — не лучшее время для прохода войска, мало выпадает дождей. Но что же нам делать? Нужно спешить, пока снега на закроют перевалы Гиндукуша», — писал я атаману с очередной стоянки.

Вместе с моим отчетом в Бухару везли топографические съемки от Жени Рерберга. Прапорщик буквально на коленях упросил меня взять его с собой.

— Когда мы встретились, Петр Васильевич, мы были в одинаковых чинах, и вот вы уже поручик, а я все в прежнем звании. Душа жаждет подвига, не откажите! Волков считает, что вас ведет счастливая звезда, и я склонен ему доверять. Он же меня многому научил — я буду полезен для вашей экспедиции.

Ну что с ним поделать? После первой нашей стычки, он показал себя хорошим товарищем, принимал с нами участие в вылазке против киргизов-разбойников. Я согласился, и пока повода пожалеть о своем решении прапорщик мне не дал.

Каждый день мы проезжали по сорок-шестьдесят верст, пережидая дневную жару в первом попавшемся укрытии. Иногда в жалких кишлаках, иногда в городках-селениях, еле выживавших в этой негостеприимной местности. Пустыня наступала — нам попадались возделанные поля, отвоеванные у песка, убогие хижины оседлых кочевников и даже городки с приличным количеством населения, но казалось, местным жителям уже не хватало сил бороться с природой. Города Кирчи, Гузар уцелели лишь благодаря своим речкам. Нас встречали правители эмира, беки, подносили дары, с волнением заглядывали в глаза — слухи о грядущем пришествии армии урус-казак летели впереди нас, и это меня не на шутку напрягало. Но, по крайней мере, радовало уже то, что они собирали для Войска фураж и продукты — в этом они меня заверили сразу по прибытии. Быть может, мое сопровождение и слухи о кровавых расправах в Бухаре побудили их серьезнее отнестись к поручению эмира?

— Обязательно укажите в своем отчете, юзбаши, что мы не сидим сложа руки, — просили они и пытались всучить мешочек с танга.

Постепенно, по мере продвижения на юго-восток, пейзаж начал меняться. Выжженная равнина уступила место пологим холмам, которые начали переходить в невысокие горы. Это были еще не те величественные пики Гиндукуша, что маячили смутно вдали, словно синие призраки, а лишь Ширабадский горный кряж на бухарской стороне Аму-Дарьи.

Прерванная монотонность нашего похода взбодрила людей. Они, даже женщины, мужественно терпели все невзгоды перехода через пустыню. Теперь же, когда в воздухе повеяло прохладой, когда на ночевках пришла пора вспомнить о наших бурках, на лицах расцвели улыбки. «Здесь войско сможет восстановить силы после трудного перехода», — тут же подумал я.

В горах перед нами, словно рассеченная саблей трещина в высоких скальных стенах, притаились так называемые «Железные ворота». Это был не просто проход, а настоящий символ, дикие обнаженные скалы, кое-где украшенные фисташковыми и миндальными деревьями и образующие ущелье, через которое, казалось, проходили все завоеватели, направлявшиеся на юг, в Индию. Здесь ступала нога Александра Великого, здесь гремели копыта конницы Чингисхана, здесь проносились полчища Тамерлана. Я чувствовал дыхание истории, проходя через это узкое, тесное холодное горло, и понимал, что мы идем по стопам великих предков, прокладывая наш собственный путь в историю. Можно считать, что про нас уже написали в будущих учебниках.

Это чувство еще больше окрепло, когда, миновав перевал, мы увидели вдали синюю ленту Аму-Дарьи, а за ней прятавшиеся в тени темно-серые предгорья. За и над ними, подобно небрежно сложенным грудам золотых монет, ярко горели на фоне голубого неба красно-желтые горные пики, образующие неровную линию, уходящую вдаль. Гиндукуш. Мы достигли порога Афганистана.

Сквозь подошвы ичигов проник холод от металла стремян, я зябко повел плечами. Такого быть не могло: возможно, зимой, когда «Железные ворота» укутают снега — тогда да, но не сейчас, в конце лета… «Это у вас нервное, товарищ сотник», — укорил я себя в непростительных эмоциях и тронул коня. Начался спуск, нужно было следить за дорогой, а не отвлекаться на разную ерунду.

Нам предстоял последний визит на бухарской территории — к беку Ширабада, в двух днях пути от места нашей ночевки в горах. Дорога петляла через горную лощину, мы миновали еще одно, не менее грандиозное, чем «Железные ворота», ущелье, два перевала, кишлак с парой чинар исполинского роста — одному дереву по преданию насчитывалось более тысячи лет! Прямо Неопалимая Купина, которая, согласно Библии, росла на горе Синай. Теплые ручьи за кишлаком, бегущие вдоль очаровательных зеленых берегов, манили нас как змеи-искусители, обещая смыть пыль пустыни и воспоминания о ней — я поддался соблазну и объявил о дневке. Рано утром мы оставили этот райский уголок и к обеду достигли садов Ширабада.

Бек, сухой жилистый старик с добрыми печальными глазами, обитал на высокой скале, которую никогда не покидал.

— Всякий властитель по закону должен жить в крепости, — так объяснил мне свое затворничество в раскаленных каменных стенах этот формалист и служака до кончиков пальцев.

Его отношение к своим обязанностям, а скорее всего, нескрываемое желание поскорее от нас отделаться, оказалось нам на руку. Он без лишних проволочек организовал очередную переправу отряда через Аму-Дарью, широкую, полноводную в это время года, несущую в себе песок и ил с далеких гор. Ее воды казались тяжелыми, как жирная эмульсия, и неспокойными, словно древний, беспокойный зверь.

Так называемые «паромы», предоставленные беком, вызвали у меня лишь смесь недоумения и ужаса. Это были не корабли и даже не лодки в привычном понимании, а скорее огромные, плоские корыта, сделанные из грубых досок, сбитые наспех, без палубы, весел, мачт и даже без руля. Они были залиты до колена мутной водой, и казалось, держались на плаву исключительно по воле Аллаха и местных святых. Лошади, чуя неладное, отказывались заходить на эти плавучие гробы, шарахались, фыркали, рвали поводья. Пришлось отправлять их вплавь, что было рискованно, учитывая сильное течение, но другого выхода не было. Лишь верблюды, эти удивительные корабли пустыни, казалось, были совершенно безразличны к происходящему. Для них любая вода была лишь досадной помехой, которую следовало преодолеть с присущим им флегматизмом.

Переправа заняла долгие часы. Тягловой силой служили местные лошади — привязанные за хвосты и гривы впереди «паромов», они медленно, с огромным трудом, но безропотно тянули эти неповоротливые плоты через широкую реку. Течение было сильным, и порой казалось, что оно просто унесет нас вниз по реке, к черту на кулички.

Болотистая малярийная местность на афганском берегу, куда мы наконец-то высадились, была не менее удручающей. Воздух здесь был влажным и тяжелым, наполненным запахом гнилой травы и застоявшейся воды, кишащим мириадами насекомых. От него веяло нездоровьем, и я чувствовал, как эта сырость проникает в кости. Я сразу начал скучать по пустыне.

С нами переправилась сотня бухарских гвардейцев. Остальные небольшими группами постепенно рассосались, исполняя обязанность курьеров. Почетный эскорт сопроводил нас в Мазар-и-Шариф.

— Прапорщик, — серьезно предупредил я Рерберга, наряженного под хивинца, — не вздумайте доставать на людях свои письменные принадлежности и тем более что-то зарисовывать. Афганцы крайне подозрительны. Если они примут вас за шпиона, нам несдобровать.

Обер-офицер ничуть не расстроился.

— Я первый русский, чья нога оказалась на афганской земле!

Я не стал его расстраивать. Мало того, что фамилия у него подкачала, так еще, как я знал, четверть века назад через Афганистан в Индию, правда, значительно восточнее, проехал некий коллежский асессор Ефремов, выбираясь из рабского плена. Он опубликовал записки о своих приключениях, отрывок из них с загадочным видом зачитал мне Волков перед нашим отъездом: «бухарцы примечают, что уж быть им в русском владении — когда не было русских, то не видели снегу и холоду». Не знаю, как бухарцы, а я бы сейчас от снега не отказался, в этом влажном краю раскаленный летний зной ощущался куда более острее, чем в пройденной нами пустыне (1).

Пустыня ждать себя долго не заставила. Ей нашлось место и в афганском Туркестане. Я решил двигаться ночью, чтобы избежать мучительного зноя. В кромешной темноте под негромкое звяканье сбруи, глухой топот копыт, изредка прерываемый резким ржанием испугавшегося коня мы ехали то медленно, когда попадали на рыхлый песок, то быстро, когда выбирались на твердый грунт. Всем приходилось бороться с усталостью и сном, в который вгоняли заунывные напевы наших бухарских сопровождающих.

Утро началось с кровавого рассвета — предвестника хорошей погоды — и с зелени впереди прямо по курсу. Кишлак Майдан! Там нас уже ждали. От кундузского хана прибыли встречающие, сам смотрящий за Мазар-и-Шарифом — бек Абдул Хош-Диль-хан. Для нас приготовили палатки, чтобы мы могли отдохнуть. Квадратные, с коническим верхом, они состояли как бы из двух частей, расстояние между внутренней стеной и внешней составляло полтора аршина. Конус опирался на столб, стены растягивали веревки, полы покрыты коврами, а к лагерю подведен небольшой наскоро вырытый арык. Бек явно старался нам угодить, но в его глазах читалась тревога:

— В городе неспокойно. Кто-то распускает слухи о прибытии кафиров. Нужно соблюдать крайнюю осторожность, в случае осложнений я попытаюсь вас защитить, — предупредил он меня.

Опасность! Полагаться на его охрану? Я скептически посмотрел на ружья сарбазов-кундузцев. Давно нечищеные, с разболтанными кремневыми замками, с прикладами в виде круглой палки или рогульки, как у «Шмайссера», только в примитивном исполнении из коряги — из них вообще можно стрелять?

Бек больше полагался на хитрость. Наверное, с целью ввести горожан в заблуждение, он повел кавалькаду в обход города по сжатым полям, и мы попали в Мазар-и-Шариф со стороны древнего Балха. Нас разместили в небольшом форте в черте города, если таковым можно назвать большой кишлак с круглыми мазанками туркменов и плоскими глинобитные строениями узбеков, составлявших большинство населения. Тем не менее, Мазар-и-Шариф считался очень важным городом в мусульманском мире. Здесь была обнаружена якобы могила четвертого праведного пророка Али, и множество паломников прибывали сюда, чтобы поклониться святому.

Сразу по прибытии я в сопровождении Мусы, Ступина и нескольких урус-сардаров пошел совершать намаз в самую крупную местную мечеть. Благо за последние месяцы насмотрелся на молитву мусульман и представлял себе всю процедуру. Это было частью нашей маскировки, частью легенды посольства, которая должна была быть безупречной. Мой арабский, конечно, не был идеален, но его было достаточно, чтобы создать видимость набожности и искренности, которая могла обмануть афганцев. Мой внутренний, рациональный ум полковника из будущего иронично улыбался над этим фарсом, но я знал, что в этих землях вера значила больше, чем любые слова и документы. Нас могли объявить урусами, но это не являлось проблемой. Куда больший грех в глазах местных — это оказаться неверным. Знаешь «Аллаху алим» и «Аллаху акбар»? Ты свой. Так что немного обмана нам не избежать.

Я рассчитывал, закупившись продовольствием и вьючными лошадьми, убраться отсюда на следующий день, но непредвиденное событие разрушило мои планы — в отряде началась лихорадка. Когда вернулся в отведенное нам укрепление, меня встретил обеспокоенный Рерберг.

— Уже больше десятка человек жалуются на сильный жар. Я плохо понимаю, как люди выдержат конную поездку, а еще боюсь, что это только начало. Миазмы амударьинских болот нас доконали.

Не вступая в дискуссию с этим носителем медицинских заблуждений галантного века, отправился проверить больных, незаметно скрещивая пальцы. Мне оставалось лишь молиться всем богам, что мы не столкнулись с малярией. Если людей покусали малярийные комары, то к нам придет в гости северный пушистый зверек — экспедиция будет сорвана, не успев толком начаться.

«Слишком мало прошло времени с момента нашего пребывания в болотах, — успокаивал я себя, мучительно вспоминая медицинские методички спецназа. — Так быстро симптомы проявиться не могли».

Осмотр «доктора» Черехова показал, что мы имеем дело предположительно с гриппом.

— Больных отделить от здоровых. Давать обильное питье. Пусть Муса раздобудет куриц, нужно сварить на медленном огне хороший бульон, и им поить заболевших, — раздавал я указания урядникам. — Девок к больным не пускать. Никого не пускать!

— Марьяна уже хлопочет, — испуганно объяснился Зачетов.

Я закатил глаза к потолку: кто бы сомневался!

— Караулы усиленные держите на стенах и у ворот. Неспокойно мне.

Пришло время ночной молитвы иша, и город заворочался, как старый медведь, поднятый во время зимней спячки. Он не бросился сразу на предполагаемого обидчика, но рев в виде то грозного гула, то пронзительных криков охватил наш форт с трех сторон, постепенно приближаясь. Что происходило, было совершенно непонятно. Ночную темень временами разрывали огни факелов или вспышки далеких пожаров. Бухарцы из нашего конвоя внезапно будто растворились, и мне стало понятно, что дело худо. Не сработала наша «маскировка»? Или быть может, в Мазар-и-Шариф вспыхнул мятеж? Его жители отличались, как мне поведал Хош-Диль-хан, отличались буйным и своенравный характером. Но я также не исключал, что где-то завелся режиссер, управляющий толпой, подбивая ее напасть на нас. Фанатичных улемов в священном городе хватало с избытком, порядком тут и не пахло, власть кундузского хана было номинальной, а межплеменные тёрки — вообще классическое явление в многонациональном Афганистане.

Я взошел на стены. Наш форт представлял собой традиционный квадрат, образуемый глинобитным валом. Его расчерчивали на меньшие квадраты прямоугольные мазанки. Перед единственным входом — примитивными воротами с калиткой — находилась небольшая площадка, забитая нашими лошадьми и десятком уцелевших верблюдов.

— Выставить вооруженную охрану на валах, — крикнул я поручения своим командирам, — всех животных с площади убрать и держать там под ружьем отдельный отряд.

Все бросились выполнять мои указания, не помышляя обо сне.

Крики и факелы приближались к нашему укреплению. Вскоре в калитку застучали нетерпеливые руки. Я оценил ситуацию с вала: несколько сотен возбужденных халатников в чалмах приближались к форту, первые уже ломились в ворота. Вся эта шушера нам на один зубок.

— Гавриил, — окликнул я Зачетова. — Предупреди всех, чтобы не стреляли. Начнем пальбу, сбежится весь город. Будет жарко — возьмем нападавших холодным оружием.

— Слушаюсь, вашбродь!

Я подошел к воротам, кликнул Есентимира, продолжавшего служить в нашем отряде проводником и переводчиком. Узбекским он владел, дари — серединка на половинку, объясниться при случае может.

— Узнай у них, чего они хотят, — приказал киргизу.

— Они утверждают, что мы отряд кафиров, — сообщил мне капитан Очевидность с узкими глазами после недолгого общения через грубую воротину. Именно это я и предполагал.

— Зачетов! Быстро на площадку людей Ступина с молитвенными ковриками!

Урядник удивился, пожал плечами и побежал выполнять указание. Бывшие урус-сардары прибежали, построились, зажимая подмышкой саджаады. При взгляде на их непонимающие лица мне припомнился разговор с войсковым протоиереем незадолго до нашего отправления. Он упрекал меня, что я потворствую предавшим истинную веру.

— Батюшка, — сказал я. — Если бы мне сказал об этом обычный приходский поп, я бы понял. Но вы же полковой священник! И должны сообразить, что у Особой сотни постоянно возникают Особые задания. Нам притворяться иной раз приходится басурманами. В ближайшее время вообще полезем в самое пекло.

Отец Варсонофий недолгое время меня разглядывал. Потом улыбнулся и тихо сказал:

— Смотрю я на тебя, Петр, и глазам своим не верю. Вижу парня молодого, но в речах твоих, в лице читаю старца, умудренного опытом. Целуй крест! Благословляю вас на подвиг ратный. А грехи ваши я лично отмолю…

В ворота колотили все сильнее. Я подошел к ним и громко крикнул по-арабски:

— Кто тут мешает нам молиться Аллаху?

В ответ заголосили еще сильнее. Среди бессмысленных выкриков раздался более-менее вменяемый ответ:

— Пророк сказал: совершай ночную молитву в первой трети ночи или до середины ночи.

— Неправда! — ответил я по подсказке приблизившегося Ступина. — Хадис Джабир передал, что пророк мог отложить молитву и на более позднее время. Вы называете нас кафирами. Я же скажу так: неверные те, кто толкает «верные» головы на неверный путь.

— Мудрый ответ, неизвестный мне воин. Но как мы можем убедиться, что вы не врете?

— Выберете из ваших рядов самых достойных людей, не подверженных приступам безумия. Мы пропустим их в крепость и вместе с ними помолимся.

Через пять-шесть минут в ворота снова постучали.

— Мы готовы!

— Заходите, только медленно!

В крепость пропустили группу из двенадцати человек. Казаки из караула держали их на мушке. Я же и урус-сардары спокойно расстели молитвенные коврики, примерно предположив, где находится Мекка, и приступили к молитве. Вроде нигде не налажали, но сработает ли?

Закончив, я обратился к мулле, входившего в группу наблюдателей.

— Вы свидетельствуете?

«Проверяющие» переглянулись. Прямо видел, как у них в головах ворочаются шестеренки. Вперед вышел самый почтенный — весь в сединах, с длинной бородой.

— Я видел тебя, незнакомец, на молитве в мечети днем. Ты не кафир. Но что с остальными? Вас намного больше совершивших намаз.

— Люди болеют. Пройди в ближайшим домик и сам убедись.

Мятежники заколебались, болезней всегда опасались в городах Востока, слишком много жизней уносили постоянные эпидемии. Лишь седой мулла решился. Его проводили. Он вышел обратно очень быстро.

— Лихорадка!

Пришедшие с ним в крепость трусливо отпрянули и потянулись на выход. Кризис был преодолен — кровь не пролилась. Так нам казалось. Но утром все снова изменилось.

На рассвете бесноватая толпа, почти разбежавшаяся после «инспекции», снова стала собираться перед фортом. Да не одна — они притащили с собой ишака, на котором сидел избитый в кровь и лишенный бороды Хош-Диль-хан. Сбрить мусульманину бороду — высшая степень бесчестия. Но это было еще не все. Ему была уготована адская участь.

— Кричат, что бросят бека живьем в котел с расплавленным салом, — испуганно сообщил мне Есентимир.

Жуть… Не видать местному царьку исламского рая с гуриями.

— Ну всё! Сами напросились! — разозлился я не на шутку. — Подняли руку на властителя, пусть пеняют на себя. Теперь я в законном праве. Сотня! Слушай мою команду! Собраться у ворот, сабли наголо и атаковать! Пощады не давать. Разогнать мятежников и освободить бека.

С диким гиканьем мы вырвались из ворот крепости и научили мазаршарифцев закону и порядку. Бросившиеся в шашки казаки — страшная сила, никто не мог им противостоять — ни горцы Кавказа, ни янычары султана, ни, тем более, городское отребье, вообразившее себя хозяевами города. Открытая пустошь перед фортом быстро заполнилась телами. Мятежники бросились врассыпную. Неожиданно им отрезал путь отряд всадников — наконец-то, заявились бухарцы. Очнулись. Резня вышла дикой и беспощадной, бек Абдул был спасен.

Как только с беспорядками около форта было покончено, я приказал седлать коней, больных привязывать к лошадям и срочно уезжать. Даже глава бухарских гвардейцев не смог меня остановить. А у как местные соберутся с новыми силами? Нет уж… Пусть Платов разбирается дальше.

Двигались быстро, не заезжая в города. Могли бы и быстрее, но нас сдерживали верблюды, которые везли наших женщин. Несчастный Хош-Диль-хан помогал нам, чем мог, и не переставая плакал:

— Они пришли за мной ночью. Мои люди разбежались. Я говорил им: все ваше добро и вы сами погибнете, если последуете желанию глупой толпы и безрассудных голов. Но кто бы меня слушал?

Мне нечего ему было ответить. Меньше всего мне хотелось вникать в местные расклады. Оказалось, что напрасно. Перед началом подъема в горы, на самой границы ханства в городке Таш-Курган, прозванного воротами Гиндукуша, нас поджидал сам хан. С извинениями, а не с претензиями.

— Мне нет оправдания, юзбаши атамана Платова. Я не выполнил обещанного эмиру Бухары, — бил себя в грудь, сидя за щедро накрытым столом с множеством разновидностей кебабов и маринадов, этот испуганный властитель северного Афганистана, Нарыт Куват-хан.

В его глазах металась тревога, богатый халат, фасонистая борода, попытки выглядеть солидно не могли скрыть, что он явно боялся. Просчитать его страхи было несложно: когда на подходе тумен ужасных урусов, сокрушивших уже два не самых последних государства Средней Азии, невольно начнешь психовать, если рыльце в пушку. А еще когда узнаешь, что сотня казаков вырезала чуть ли не половину Мазари-Шарифа.

— Я провел расследование. Увы, вина лежит на моем подданном по имени Медриам-Ага.

На это имя я сделал стойку как охотничья гончая, отставив в сторону стакан с лимонной водой.

— Меня интересует этот человек. Расскажи все, что о нем знаешь.

— О нем известно немногое, но мне понятно, на кого он работает.

— И кто же наш враг? Кокандцы?

— Нет, — покачал головой Куват-хан. — Кокандцы вам точно не друзья, но зайти так далеко они бы не посмели. Медриам-Ага связан с людьми, работающими в Кабуле на инглезов.

Бинго! Мне все сразу стало понятно. Это Ост-Индская компания — только они могли провернуть такие трюки, как организация покушения на Платова в Бухаре и религиозные беспорядки в Мазар-Шарифе. Вечно эти островитяне действуют золотом, ядом и кинжалом! У небезызвестной МИ-6 были достойные предки.

Мне срочно требовалось уведомить о таком чрезвычайном обстоятельстве Платова и Дюжу. Я засел за очередное послание, радуясь, что мы догадались установить более-менее надежную связь, пусть и одностороннюю.

Немного передохнув в Таш-Кургане, получив от хана в подарок свежих вьючных лошадей и продовольствие, мы снова тронулись в путь. Поход продолжался, хотя казаки продолжали заболевать. Меня крайне беспокоили наши девушки, сидевшие на верблюдах под чадрами — особенно, Марьяна, покрутившаяся среди больных, — но они, слава богу, пока не жаловались на жар.

Люди слабели на глазах, но я не мог позволить себе остановиться. Приказ был ясен: двигаться вперед. Я повел отряд дальше, сцепив зубы, понимая, что каждый шаг вперед дается нам ценой огромных усилий и даже смертей — умерло двое казаков из гребенцов.

Когда мы начали подъем в горы, большинство заболевших, к моему облегчению, начали быстро поправляться. Чем выше мы поднимались, тем свежее и прохладнее становился воздух. Сырость болот осталась позади, и холод, который по ночам пронизывал до костей, казался целительным после липкого зноя равнин. В ход пошли забытые бурки, которые мы берегли для высокогорья. Я сразу же сел писать новое письмо Платову. В нем я подробно описывал симптомы лихорадки, отмечая, что это, по всей видимости, ни что иное, как обычная болотная хворь, и давал рекомендации, как минимизировать последствия подобных заболеваний. Просил, чтобы он уделил особое внимание чистоте воды, прожарке пищи и поддержанию личной гигиены в полках. Возможно, мои слова спасут несколько жизней, если он прислушается к ним.

Дальнейший путь через горы был изнурительным, но по-своему завораживающим. Мы преодолевали перевалы, с которых открывались захватывающие дух виды на возделанные долины, стесненные отвесными скалами, и миниатюрные луга, на прозрачные, как бриллиант, ручьи, сменяющиеся водопадами, на кишлаки с редкими караван-сараями, укрывшиеся в тени садов, и лощины, глубокие настолько, что туда не проникал солнечный свет. Навьюченные верблюды, хотя и были выносливыми, не везде могли пройти по узким, каменистым тропам или через проходы в скалах, настолько тесным, что два всадника не могли проехать бок о бок, и нам приходилось искать обходные пути, порой затрачивая на это немалое время. Местное население встречало нас доброжелательно, но всегда держалось настороже. Их лица выражали смесь любопытства и опаски, словно они не совсем понимали, кто мы и зачем пришли в их уединенные края. Они предлагали нам воду, еду, но их глаза всегда следили за каждым нашим движением.

Рерберг, не смотря на все трудности, усердно вел съемку местности. С массой предосторожностей, спрятавшись за бурками, он по памяти восстанавливал пройденный за день маршрут, фиксируя каждый поворот тропы, каждый горный пик, каждый источник воды. Его послания, содержащие ценные сведения о рельефе, о населении, каждые два-три дня забирали люди эмира. Они отъезжали по двое-трое, чтобы максимально быстро доставить эти сведения Платову. Я знал, что эти карты станут бесценным подспорьем для основного Войска, которое пойдет по нашим следам. А может и для генерального штаба, что будет создан в будущем при военном министерстве.

Кое-где нам приходилось идти прямо по руслу речушек. В весеннее время, когда тает снег, эти русла превращались в бурлящие, непроходимые потоки, сметающие все на своем пути. Но сейчас приближалась осень, и вода спала, обнажая каменистое дно. Это было отличное время для похода. Не жарко, вода есть и она не заражена…

Я часто думал о пушках. В это время года они смогут пройти — артиллерия не телеги, ее при желании много где можно протащить. А это важно: единороги станут нам в Индии большим подспорьем.

Мы поднимались все выше и выше, и наконец, приблизились к особо трудному перевалу. Его охраняли каменные башни, грубо сложенные из камня, мрачные и молчаливые, словно древние стражи. Перед тем, как их увидели, мы распрощались с последними бухарцами. Дальше они идти отказались, да и осталось их всего десяток.

— Здесь живет племя, люди которого называют себя «суровые», — сообщил мне перед отъездом гвардеец эмира. — Они живут одним разбоем или платой за проход через их перевалы. Мы боимся. Дальше не пойдем.

Я понял, что мы добрались до точки, встречи с которой подсознательно и ждал, и боялся. «Суровые» на одном из диалектов дари звучит как «саланг». Ну здравствуй, забытый друг-враг! Я вернулся.

Калькутта, резиденция генерал-губернатора, 11 августа 1801 года.

Солнце только начало подниматься над Форт-Уильямом в Калькутте, а директор Дома писцов, Джеймс Брэддок, уже сидел в Букингем-хаусе, в кабинете своего начальника — сэра Ричарда, 1-го маркиза Уэлсли, генерал-губернатора Бенгалии и некоронованного вице-короля всей Индии. Оба были, что называется, «жаворонками» и предпочитали решать все деловые вопросы с раннего утра, пока не наступила жара и можно было говорить о секретных делах без посторонних ушей — позже, когда зной станет нестерпимым, никак не обойтись без слуги-панкхвала (1).

Сэр Ричард, несмотря на свои сорок лет, уже носил на интеллигентном лице отпечаток напряженной умственной работы — тонкие морщинки пролегли у уголков проницательных серых глаз, а привычная сосредоточенность придавала его обычному выражению легкую строгость. Его темно-синий сюртук безупречно сидел на подтянутой фигуре, а руки с артистическими пальцами, нервно, но уверенно перебирали кипу документов на полированном столе из красного дерева.

Он был воплощением нового поколения управленцев Ост-Индской Компании — прагматичным, расчетливым, лишенным той пафосной надменности, склонности к коррупции и тяги к показной роскоши, что порой отличала его предшественников. Правда, одну слабость он себе позволил — величественный особняк Радж-Бхвана, Правительственный дом. На его строительство требовались безумные 60 тысяч фунтов. Дорого? Уэлсли объяснился просто: «Индией нужно управлять из дворца, а не из загородного дома».

Напротив него в массивном кресле, отделанном золотистой парчой, восседал директор Брэддок. Его широкие плечи, несмотря на солидный возраст, сохраняли остатки былой мощи, а тяжелый, обрюзгший подбородок лишь подчеркивал властность натуры. Лицо Брэддока, испещренное сетью красных капилляров, говорило о долгих годах, проведенных под палящим индийским солнцем и, возможно, о не менее долгих вечерах с крепким бренди. Он держал в руке серебряную табакерку, периодически занюхивая содержимое с видом глубокого удовлетворения, словно вдыхая не только табак, но и сам дух Востока, покоренный и покоряющий.

Джеймс был «набобом» до мозга костей: внешне — британский администратор, отличающийся самодисциплиной, достоинством и высокими моральными качества, внутренне — порочный тип, занимающийся темными делишками, привыкший к взяткам и неограниченной власти. Истинный колонизатор, из таких, как он, вырастали управляющие Ост-Индской компании, купающиеся в роскоши и окруженные огромной толпой слуг. Вспомнить хотя бы Уоррена Гастингса, первого губернатора Форт-Уильяма, поднявшегося к вершинам власти из простых писцов.

— Сэр Ричард, я принес тревожные вести, — начал Брэддок, его голос был ровным, лишенным излишней эмоциональности. — Наши планы в северной Индии под угрозой.

Уэлсли медленно поднял красивую голову, его взгляд, до сих пор витавший где-то за пределами комнаты, сфокусировался на директоре. Он молча кивнул, ожидая продолжения. Джеймс перелистнул страницу в своих бумагах.

— Только что прилетел голубь из Кабула — русские взяли Бухару. Перед этим хивинский хан подписал вассальный договор и присягнул на Коране русскому императору.

Сэр Ричард нахмурился, его тонкие брови сошлись на переносице.

— Какому именно? — голос маркиза был низким, чуть хрипловатым, но в нем слышалась стальная нотка. — Павлу? Или новому… Как его там?

Директор чихнул табаком, вытер лицо платком.

— Наверное, новому, сэр. Александру. Павел скончался четыре месяца назад, и трон занял его сын. Но насчет присяги я не уверен. В отчетах точно не указано.

Пальцы генерал-губернатора отстучали дробь по поверхности стола, его взгляд скользнул вдаль, полный раздумий. На мгновение его лицо утратило свою обычную невозмутимость, промелькнула тень обеспокоенности. Это было редкое проявление эмоций со стороны обычно хладнокровного Уэлсли.

— Что будем делать? Лондон нас, как всегда, подвел, наобещал с три короба, а на деле… — наконец произнес сэр Ричард, его взгляд снова сфокусировался на Брэддоке. — Сначала Хива, теперь Бухара. Конечная цель похода понятна. Нельзя допустить русских в Индию. Это будет катастрофа, мистер Джеймс. Катастрофа, чреватая непредсказуемыми последствиями для всех наших начинаний на этом континенте. Особенно сейчас, когда от полного успеха нас отделяет не более шага.

Директор слегка наклонил голову, признавая серьезность ситуации. Он уже предвидел этот вопрос и подготовил свой ответ. Его ум, словно хорошо смазанный механизм, быстро прокручивал возможные сценарии и контрмеры.

— Я полностью согласен, сэр. Мы не можем позволить им проникнуть в Индостан. Это подорвет все, что мы строили десятилетиями. Предлагаю немедленно усилить наши войска в Мальве и Раджпутане и, насколько возможно, ускорить решение вопроса с Дели, с маратхскими княжествами с последним вопросом нам, надеюсь, поможет Перрон (2).

При упоминании француза Уэлсли закатил глаза и произнес нечто вроде «Ох уж этот Перрон!». Реакция была естественной, Брэддока она не смутила, и он продолжил свой доклад:

— Упомянутые мною регионы являются нашим буфером, и их обороноспособность должна быть вне всяких сомнений. Помимо этого, необходимо обеспечить лояльность местных правителей, укрепив их зависимость от Компании через торговые привилегии и, если потребуется, военную помощь.

Сэр Ричард молча слушал, его глаза следили за каждым движением пухлых губ Брэддока, словно пытаясь прочесть между строк его слова. Он ценил хладнокровие и аналитический склад ума директора — качества, которых, как он считал, ему порой изменяли из-за врожденной импульсивности.

— Это лишь тактические шаги, мистер Джеймс. А что насчет основной угрозы? Что насчет казаков, уже закрепившихся в Бухаре? Мы не можем просто ждать, пока они подойдут к нашим границам.

Брэддок чуть подался вперед и заговорил тихо, но уверенно:

— Сэр, мое мнение следующее. Хива не Бухара. Да, оба этих пережитка нашествий варваров из далекой Татарии скреплены традиционной жестокостью восточных деспотий. Но! Хива стояла на разбое, возведенным в ранг государственной политики. Лиши ее этой возможности, и она упадет в руки русских как созревший плод. Бухария — нечто иное. Ее основание — религиозный фанатизм. Не мне вам объяснять трудности любой колониальной администрации, столкнувшейся с такой проблемой. Годы работы, тонкое искусство управления, игры на племенных противоречиях — все это требует серьезного опыта, недюжинного ума, виртуозного владения политическими манипуляциями. Русским это недоступно, они привыкли решать все с помощью грубой силы. Мой вывод: казаки ограбят эмира до нитки и уйдут!

Брэддок откинулся обратно на спинку кресла с видом триумфатора. Уэлсли внимательно его слушал и даже кивал головой, соглашаясь с отдельными доводами, но он не был столь оптимистичен.

— Вопрос, Джеймс, не в том, смогут ли русские удержать Бухару. Вопрос в том, куда они двинутся дальше!

Директор растерянно моргнул.

— Неужели, сэр, вы допускаете, что они настолько безумны, что решатся отправится на юг, не обеспечив себе тылы?

Уэлсли промолчал, лишь искривил губы в ироничной усмешке. Брэддок дрогнул.

— Вы готовы, сэр, к тому, что они…

— От русских, мистер Джеймс, можно ожидать чего угодно!

Директор тут же взял себя в руки и даже позволил себе легкую улыбку. Именно этот момент он и ждал, чтобы представить свой козырь.

— У нас в Бухаре действует опытный агент. Он имеет обширные связи, вплоть до Кабула, дождемся вестей от него. Я полагаю, он сможет решить это затруднение с русскими без прямого военного вмешательства с нашей стороны. Если казаки двинутся на юг, если решатся на авантюру, земля запылает у них под ногами. Дипломатия, подкрепленная определенными… стимулами, порой творит чудеса.

Сэр Ричард задумчиво кивнул, его взгляд смягчился. Идея использования агентов всегда нравилась ему больше, чем прямое столкновение, хотя он и не был чужд решительных действий, как показали события с Майсуром и султаном Типу.

— Вы верите в его способности? Насколько он надежен?

— Настолько, насколько это вообще возможно в этих краях, сэр, — ответил директор. — Его послужной список безупречен. Он уже не раз доказывал свою эффективность в самых сложных ситуациях. Его методы, возможно, не всегда соответствуют джентльменским нормам, но результат всегда налицо.

Брэддок сделал паузу, обдумывая следующую часть своего плана, тщательно взвешивая каждое слово. Он подошел к большой карте, висевшей на стене, и указал на регион Пенджаба.

— Ну а если что, у нас есть свои люди при Ранджите Сингхе. Дальше Лахора этот атаман-генерал Платов не пройдет.

Генерал-губернатор с одобрением взглянул на Брэддока, его голос стал чуть более расслабленным, словно часть напряжения отступила, когда он представил дальнейшие, более выгодные для Компании, сценарии.

— А скорее всего, он там и сложит свою голову — сикхи очень не любят чужаков. Особенно тех, что приходят к ним с оружием.

Дорога, сперва пологая и удобная перед подъемом к перевалу, превратилась в тропу, круто вьющуюся по сумеречному ущелью, заваленную обломками скал и кажущейся бесконечной. Невысокие башни — мини-крепости без входных дверей, но с бойницами, созданные для контроля прохода по тропе и стоявшие друг от друга на расстоянии с четверть версты — казались брошенными. Мы прошли первую, затем вторую, и ничто не предвещало беды. Однако, когда мы, растянувшись длинной цепочкой, миновали третью башню, из-за скал, словно из ниоткуда, полетели стрелы, а из амбразуры укрепления раздался выстрел — не в нас, всего лишь как предупреждение. Казаки тут же спешились, замерли, ожидая моего указания.

— Стеклянные пули №2, — тут же отдал я приказ, напряженно рассматривая пройденные башни. В узком оконном проеме ближайшей мелькнула тень. Именно этого и ожидал. — Беглый огонь по скалам над тропой! Зачетов! Первому десятку открыть одиночную стрельбу пулей №1 по амбразурам башен.

В горах загрохотала ружейная трескотня. Эхо подхватило крики из-за скал — мы явно зацепили стеклянными рикошетами нападавших. Из башен нам попытались ответить. Заражали раненые кони, вскрикнули испуганные девушки, им вторил боевой клич, заметавшийся по ущелью — откуда он донесся, было совершенно непонятно.

Точные попадания по амбразурам дали свой результат. Из башен больше не стреляли. По моей команде казаки бросились на их штурм. Подсаживая друг друга, смогли протиснуться в узкие окошки на двухсаженной высоте. Быстрее всех справились те, кого буквально закидывал наверх Назаров.

— Тут мальчишки и древний старик с карамультуком, — крикнул один из казаков. — Пацаны плачут, дед ругается — морды им стеклом хорошо поцарапало.

— Никого не убивать! — тут же предупредил я. — Козин! Отправь вперед двоих, пусть посмотрят, что нас ждет дальше за последней башней.

***.

Караванная тропа в двухстах саженях от нас делала крутой поворот. Что за ним скрывалось, мы разглядеть не могли. Перед глазами — лишь глухая отвесная гора, каменные плиты, спрессованные между собой, и эхо, гулявшее посреди монументальных отрогов. И пыль, поднятая копытами лошадей, отправившихся в разведку казаков. Сколько же здесь, в окрестных горах, полегло парней в 80-х… Особенно, когда афганцы получили стингеры от американцев. Воздушное сопровождение вертолетами сразу отменили, участились засады. РПГ в головную машину, замыкающую… Самая страшная судьба ждала водителей бензовозов. Натуральные смертники.

— Крепостица дырявая, вашбродь, — доложили мне отправленные вперед казаки. — Стены саженные, по углам подразвалившиеся башни. Узкий проход для караванов. Засада! С полверсты до нее. Всадников видать. Похоже, нас поджидают.

Доехал до поворота, осмотрелся. При первом же взгляде на «крепостицу» у меня возникло дежавю — десятки раз виденный мини-караван-сарай. Эти гады оседлали старую караванную тропу, воспользовавшись трудами древних. Красавчики — сам бы так поступил.

— Всем отдыхать, только скалы выше осмотреть. Скорее всего лихие братья оттуда успели свалить, но чем черт горный не шутит.

Осмотр показал брошенные позиции, осколки стекла и пятна крови. И тропы, уходящие вверх — почти незаметные, пробитые скорее всего козлами, но доступные горцам. Моджахеды, алле, Кремль на проводе!

— «Духов» будем ждать, — неосторожно буркнул я, слезая с коня.

— Духов? — удивились унтер-офицеры с Рербергом в придачу. — А ведь похоже! Вон как нарисовались вдали.

Группа всадников отделилась от крепости темными тенями и направилась в нашу сторону.

— Одного меня оставьте, — сказал я, передавая поводья Мусе и усаживаясь на корточки.

Казаки переглянулись, Рерберг вскинулся, его потянули за рукав. Я остался один посреди пыльной тропы, набитой за века вьючными лошадьми. Справа виднелся огромный провал — вроде пологий, но начни сползать лошадь, костей не соберешь, когда до дна доберешься. Внизу, практически под ногами, плавал туман.

Всадники остановились от меня в метрах ста, лишь один продолжил движение. Подъехал ко мне на дрянной лошаденке с побитой спиной. Худая, горбатая, вислоухая, она выглядела заморенной клячей.

— Тебе бы, ходжа, лошадь сменить, — встретил я насмешкой по-арабски горбоносого горца с пронзительными умными глазами и в зеленой чалме, недвусмысленно свидетельствующей, что ее носитель побывал в Мекке. Бородой зарос по самых глаз, но вроде ухоженная.

— Азмуддин-ходжа, — представился горец, привычно усаживаясь на корточки рядом со мной, с одобрением оценив мою позу.

— Пьётр-юзбаши,– представился я.

— За своего аргамака, иноземец, ты возьмешь 70–100 золотых тилле на кабульском базаре, а за моего «кадагани» не заплатишь и танга. Не найдешь, его продают исключительно в горы. Только с четырех лет приучают ходить по вершинам. Зато потом лучшего ходока для наших перевалов не найдешь. Ему не нужна тропа — было бы куда ногу поставить, — легко изъясняясь по-арабски, поведал мне горец. — Как я понимаю, ты за проход платить не будешь?

Афганец правильно оценил мой критический взгляд в сторону его лошади.

— Есть те, ходжа, кто привык расставаться с деньгами, а есть те, кто их только берет. Мы платим одной лишь кровью и сталью, вождь.

— Называй меня маликом, чужестранец (3), — нахмурился ходжа. — Я догадался, что золота от тебя не дождешься. Что скажешь о плате за кровь? Ты ее взял — по законам шариата надо заплатить.

— Ты называешь кровью пару царапин? — почти нагло, с точки зрения местных нравов, усмехнулся я.

Ходжа сердито засопел.

Пришло время прийти ему на выручку, спасти лицо, не пролив ни капли крови.

— Как смотришь, малик, на состязание? Я выставлю бойца, ты — своего. Если победит мой, мы проходим. Если победит твой, обсуждаем твои условия. Нам нет нужды брать жизни друг у друга, согласен?

Пока мы беседовали, к нам подтянулись и мои казаки, и воины-горцы. Они подъезжали по двое на одной лошади. Тот, кто ей не правил, имел за плечами два-три фитильных ружья. И у всех за плясами торчали клинки разной длины. Наряженные в высокие бараньи шапки, саланги не особо отличались от обитателей пустынь Аму-Дарьи — схожие кафтаны, широкие брюки, единственное отличие — сдвижные козырьки из жесткой кожи, которыми они закрывали лицо от косых лучей солнца. Между прочим, удобная штука, я бы Платову сообщил, да уже не с кем.

— Покажи своего бойца, — с нескрываемым интересом попросил малик.

— Кузьма, подойди!

Появление Назарова проняло даже невозмутимого ходжу.

— Где я найду такого огромного пахлавана? Давай ты сам, юзбаши, посмотрим на твой корень.

Хитрый заход…

— Признаться, я терпеть не могу дешевых представлений, — с некой толикой укоризны в голосе покачал я головой, расстегивая пояс с кинжалом и избавляясь от шашки. — Но сегодня особый случай, да?

Азмуддин-ходжа удовлетворенно кхекнул и даже потер руки, предвкушая редкое зрелище. Мое каменное спокойствие, уверенность произвели на него впечатление. Оглядев своих бойцов и явно оставшись неудовлетворенным, что-то приказал на неизвестном мне языке — это точно был ни дари-фарси, ни пушту-урду, знакомые мне по прошлой жизни. Тем не менее, я догадался, что он кого-то призывает. В местных горах, судя по всему, собрались все кому ни лень из тех, кто предпочел разбойничий промысел честному труду — хазрейцы, похожие на калмыков, потомки орд Чингиза, отчаянные белуджи, отщепенцы-узбеки, неистовые туркмены. Не самый простой выбор для Азумддина: жизнь здесь, на перевалах, не сахар, и сама природа выступала отличным тренером для поддержания отменной физической формы, для создания чемпионов-борцов. Короче, среди этих ребят, наверняка, имелись достойные, и, если ходжа решил вызвать кого-то еще, значит, он отнесся ко мне со всей серьезностью и даже с уважением.

Прибежавший парень внушал — не выше меня, он будто канатами был перевит. Зрители, включая моих ребят, возбужденно загомонили, когда он избавился от рубашки с широкими рукавами. Малик остался доволен произведенным его бойцом впечатлением, но недолго: от его цепкого взгляда не укрылась реакция Кузьмы, ведь он смотрел на прибывшего с выражением сочувствия! Азумддин нахмурился, не понимая, в чем подвох.

Я тоже разделся, передав черкеску и бешмет Мусе. Быстро проделал разминочный комплекс — не глупое демонстративное щелканье позвонками шеи, а разогрев внутренних мышц бедер.

— Готов? — крикнул Азмуддин, невозмутимый как капля воды.

Кивнул ему в ответ и посмотрел вокруг.

Сюр! Такого зала для спарринга у меня еще не было: отвесные скалы, мглистое ущелье, вьющаяся в воздухе пыль, поднятая переминавшимися с ноги на ногу горцами и моими казаками — и те, и другие увешаны смертоносным железом, — лошади и верблюды, выстроенные в цепочку под присмотром коневодов и лаучей. Для полноты картина разве что не хватало орущих ишаков…

Я сделал шаг навстречу сопернику. Он затеял традиционную игру в хождение по кругу, но меня это не устраивало. Стремительное сближение, прыжок, вертушка — бац! Моя нога врезалась в его голову, и парень неловко повалился набок, наверное, решив, что его лягнула лошадь.

Мне была знакома афганская борьба «пахлавани» — она полностью соответствовала духу афганцев и, в особенности, горцев. К черту правила, главное — эффективность! Подсечки, удушение, броски через бедро — этакая смесь дзюдо с вольной борьбой. Позволено почти все — хоть голову оторви! Вывод? Только мгновенная атака ногой — с этим приемом афганцы не знакомы, можно сходу ошеломить или наглухо вырубить. Я вполне сносно успел растянуться за время похода в почти ежедневных тренировках. Имея в качестве мальчика для битья такого дылду, как Назар, сумел неплохо поставить удар.

— Ох и врезал! — разразились казаки восторженным воплем.

Горцы расстроено переговаривались. Мой противник сделал неловкую попытку приподняться, его руки подломились, и он упал лицом в дорожную пыль.

— Ему нужно несколько дней полежать в прохладном тенистом месте, — оповестил я ходжу, хранившему, к моему уважению к нему, каменный покер-фейс. Сфинкс, а не человек!

Надел черкеску, перепоясался поясом с камой и присел рядом с ним на корточки.

— Ты быстрый, как бенгальский тигр, — бесстрастно заметил Азмуддин, умело скрывая переполнявшие его чувства. — Ногами бить не договаривались!

— Ты сам не оговорил правила, — пожал плечами я.

— Столь же ты искусен с железом?

Это был новый вызов — где-то на грани фола. Обнажим оружие, и кто знает, чем все закончится? Я посмотрел на его бойцов, на их простоватые на вид клинки-кхайберы. Не изящные клинки-бухарки, но вдоводелы в умелых руках. Уж я-то знал!

— Выбери бойца, — последовал мной скупой ответ, в то время как пальцы освобождали подкинжальный ножик моей камы.

— Бабрак! — выкрикнул ходжа.

Высокий, с шрамом через все лицо воин кивнул, сделал шаг вперед, обнажая слегка искривленную полоску острозаточенной стали и… захрипел, схватился за горло. В нем уже торчал брошенный мною нож.

— Зачем⁈ — взвился Азмуддин. — Уговора убивать не было!

Афганцы вытащили оружие, казаки тоже. Сейчас начнется резня? Или нет?

— От дырки в горле еще никто не умирал, — ответил я, вставая в полный рост.

Я подошел к несчастному горцу. Достал из сумочки на боку шелковую ленту и пучок корпии. Прижал ее к ране, наложил повязку., как только вытащил нож.

— Пару дней покашляет, потом пойдет на поправку, — объявил я обомлевшей патентованной компании горлорезов. — Я кидал мимо кровяной жилы.

— Ты тигр, и когти твои подобны молниям! — объявил всем собравшимся восхищенный ходжа. — Добро пожаловать в наш кишлак! Будь моим гостем.

Никто из горцев не проронил и слова возражения.

За старой крепостью, усталые башни которой, наверное, помнил еще жестокого Тимура или поэтичного Бабура, скрывалась тропа, ведущая в уютную долину. Каждый ее метр был заботливо обихожен, колосилась золотистая пшеница, ореховые и абрикосовые деревья служили символом достатка и миролюбия. Я закатил удивленно глаза — малик меня понял.

— Нам не хватает еды, барс, — грустно пояснил мне Азмуддин. — Племя растет, доходы падают. Мы зависим от караванов, но их все меньше и меньше. Горцы не от хорошей жизни выходят на разбойную тропу.

Мой отряд двинулся дальше, мы договорились встретиться у бамианских гигантских идолов. Несмотря на все возражения подчиненных, я принял приглашение ходжи. Откуда моим бойцам знать, что в афганских горах, на южном склоне Гиндукуша, гость является священной фигурой, его жизнь равна жизни всего кишлака, его принимающего? Как высоко оценил Азмуддин мое знание нюансов горской жизни, так и я многое понимал в мировоззрении салангов, — мне в помощь мое послезнание. Правда, сам ходжа называл свой народ гизарейцами — прозвание, канувшее вглубь веков. Насколько я помнил, мы называли горцев просто моджахедами, душманами, а приходившим на перевалы из Панджшера — «гостями».

Аул, кишлак — как хочешь назови это горное селение — мог бы поспорить по части маскировки с рекомендациями по устройству лагеря для сил специального назначения. В этом мире еще не изобрели вертолетов, но эти худощавые парни с лицами деревенщины могли бы читать курсы об устройстве полевых укрытий в моей алма-матер, в Краснознаменном институте имени Андропова.

— Впечатлен вашим селением, малик-ходжа, — без тени неискренности признался я, поедая мелкие афганские шашлычки и теплую пшеничную лепешку.

— Мы ждали тебя, барс-юзбаши, твой отряд, — удивил меня Азмуддин. — Проезжал по тропе один кундузец, плохо о вас говорил. Но я вижу, что ты берешь пищу только правой рукой, и еще тьму мелочей замечаю — ты не чужак в наших горах.

— Полагаю, имя этого человека Медраим-Ага?

— Ты прав, чужеземец. Это был именно он. Много золота обещал, кричал, что придут кафиры. И вот я вижу человека, знакомого с нашими обычаями. Как мне понять эту головоломку?

В «дворце»-хижине главбандоса, сложенной из здоровенных камней, было нестерпимо жарко. Призванные хранить прохладу массивные камни отступили перед летним зноем, и теперь скорее нас изнуряли, чем защищали. Но я мужественно терпел, заметив, что и ходжа чувствовал себя не в своей тарелке — идеальное время, чтобы настоять на своем.

Я честно рассказал малику о том, что не поклоняюсь Аллаху — с этим человеком нельзя было играть, он заслуживал полной откровенности. Поведал и о роли Медраим-Аги, о том, на кого он работал. И о грозящим беззаботной жизни горцев приходе армии атамана Платова. О нежелании казаков принести им вред, так и жителям равнин, примыкающим к Кабулу. И о конечной цели похода.

— Когда Чингисхан хотел перейти наши горы, он не стал с нами договариваться. Думал, что нет ему равных. Его армию гизарейцы пропустили, но он оставил свой обоз на северных склонах, вот этим добром наши предки и поживились, — рассмеялся Азмуддин-ходжа.

— Я ни секунды не сомневаюсь, почтенный ходжа, в способности горцев крепко насолить любым пришельцам в своих горах. Но зачем? Между афганцами и урусами нет пролитой крови. Ак-Падишах далекого Севера равно заботится как о христианах, так и о мусульманах. Татары давно приняли его подданство и нисколько об этом не жалеют — никакого ущерба вашей вере нет. Киргиз-кайсаки стали его вассалами. Ты мог увидеть в моем отряде двух мусульман, Мусу и Есентимира — они оба с рождения молятся Аллаху. Шамхал Тарковский принял покровительство русских почти сто лет назад. Да что там говорить — сам Хивинский хан недавно принес присягу на верность. И что еще важнее, мы идем с целью наказать инглезов в Индии за те несправедливости, кои они творят с правоверными.

Откровенно говоря, нарисованную мной картину доблестного и справедливого правления русских императоров сильно портил тот факт, что буквально не так давно урусы в очередной раз крепко наваляли хранителю истиной веры — турецкому султану. Но горцы Саланга были прагматиками, а не догматиками. Глаза малика сверкнули, он издал короткий смешок.

— Не рассказывай мне сказки. Вы идете за золотом и алмазами! Хотя проучить поедателей кабанов было бы неплохо.

Я поддержал смех ходжи.

— От твоей проницательности, Азмуддин-ходжа, никому не укрыться. Конечно, богатства Индии нас манят. И вы можете попытать вместе с нами удачу, присоединившись к нашему походу.

Малик тут же стал серьезным, изгнав из глаз улыбку.

— Это очень серьезное предложение, барс, чтобы сразу на него отвечать. Мне нужно собрать других старейшин и все с ними обсудить.

— Решайте, время у вас есть. Я оставлю тебе письмо, ходжа, его нужно передать в руки нашему атаману. В этом письме укажу, что с вами нужно рассчитаться как с друзьями. И не отмахиваться от вашей помощи, если надумаете пойти с нами.

— Если все будет так, как ты говоришь, мы не только пропустим вас, но и укажем разные дороги. Та, которую ты выбрал, не самая удобная, и большая армия будет долго через нее протискиваться. Вы шли тропой через Красный и Черный перевалы — Кизыл-Котель и Кара-Котель. Есть хорошая дорога на Мур-и-Мар, выходящая на обычную караванную тропу у Гейбека, и через ущелье Юсуф-дере, сливающаяся с той же дорогой, минуя перевал Кара-Котель. Этот короткий путь используют верховые гонцы без грузов, и открыт он только тогда, когда не тает снег.

Я удовлетворенно кивнул: нисколечко не сомневался в знаниях горцев, и перетянуть их на свою сторону — это дорогого стоит. Советской армии не удалось, и за это пришлось заплатить чудовищную цену. Теперь же у меня появилась надежда, что на перевалах Гиндукуша сохранится добрая память о русских. Кто знает, быть может, в будущем она спасет немало жизней простых Иванов и Петров, шурави, одетых в хаки.

— Почему ты сказал, ходжа, — спросил я, слегка покривив душой, когда мы миновали самый трудный участок нашей беседы, — что караванов стало мало? Я бы сказал, что они совершенно исчезли. Мы не встретили ни одного, чему я был крайне удивлен.

Азмуддин недоверчиво на меня посмотрел.

— Ты не знаешь?

— Я что-то упустил из виду?

Мне казалось, что причиной прекращения караванной торговли являлось наше нашествие на Хиву и Бухару, но проблема была в ином и куда более весомой для моих дальнейших планов.

— Да, ты не учел кое-что, — ходжа не упустил случая немного надо мной поиздеваться. — Ты сказал, что едешь в Кабул договариваться с шахом. Хотелось бы понять, с каким?

— Вот тут не понял! — растерялся я.

— Мы высоко в горах сидим, но это не значит, что новости до нас не доходят. Дурраниды переживают не лучшие дни (1). Прежнего шаха, Земана, схватили люди его брата Махмуда, ослепили и бросили в темницу. Махмуд хотел стать шахом, но вмешался еще один брат — Шуджа-уль-Мульк. Вот они и не могут трон поделить, каждый в свою сторону тянет.

— А причем тут караваны? — расстроенно спросил я, уже догадываясь, насколько усложнилась моя задача.

— Пуштуны между собой передрались. Одни роды за Махмуда, другие — за Шуджу. Сам понимаешь: когда брат на брата, тут не до торговли. В начале июля не пришел даже традиционный караван логанийцев. Эти разжиревшие на торговле афганцы-скотоводы, живущие между Индом и Газни, ежегодно везут хлопчатую бумагу, сахар и индиго, а обратно — аргамаков. Меняют траву на золото — так они говорят.

Я почесал в затылке — мы, весь мой отряд, включая Рерберга, побрились наголо еще на правом берегу Аму-Дарьи, и голова продолжала отчаянно колоться, но не в этом была причина. Меня поразили не знания Азмуддина-ходжи о номенклатуре товаров торгового транзита, нет — это, как раз, было понятно: разбойники, оседлавшие караванные тропы, разбирались в азиатской торговле не хуже купцов. Другое, как раскаленный шип, впилось в голову. Моя миссия с самого начала не обещала превратиться в легкую прогулку, а теперь и вовсе выглядела чем-то запредельным. Вляпаться в афганскую гражданскую войну — ох-хо-хонюшки-хо-хо! А еще я понял, что легенда о посольстве может больше не сработать. Проклятый ага…

Мой отряд достиг границ шахской столицы через 32 дня после выхода из Бухары, выиграв у караванов целую неделю и вызвав своим появлением небольшое волнение. По моим прикидкам, Платов должен был уже приближаться к Аму-Дарье, но афганцы об этом пока не ведали. О нем, даже как об экзистенциальной угрозе, пока не подозревали — всех, кто жил южнее отрогов Гиндукуша, слишком занимали внутренние проблемы. Бронзоволикие черноволосые жители Кабула с большим интересом наблюдали с городских стен из жженого кирпича необычное явление суровых воинов в черкесках и папахах, гадая, кто перед ними — фириджисы или правоверные (2). Зато таможенникам при воротах в город, к которым мы попали в цепкие лапы, было на это наплевать. Они потрошили наш багаж с той же ожесточенностью, что и их коллеги в СССР, вооруженных не Кораном, но знанием марксизма-ленинизма. Посольство? Кавказ? Да наплевать! Нам поручено собрать мзду в пользу шаха — и точка! Нет шаха? А какая разница? Налоги столь же неотвратимы, как смерть или муки в посмертии, ожидающие тех, кто нарушает законы Аллаха, и особенно тех, кто вешает лапшу на уши честным мытарям. Правда, афганцы, в отличие от «советиков» в будущем, искали не порножурналы и лишнюю пару колготок, а товары на продажу. За них полагалось заплатить одну десятую их стоимости, а на транзит действовал щадящий двухпроцентный налог.

— Кто эти женщины? — спросили меня, указав на закутанных в темные покрывала Зару и Марьяну. — Если наложницы на продажу, то нужно за них платить пошлину. И не забудь про зякат, чужестранец, если ты поклоняешься Аллаху.

Вот и настал момент, когда нужно что-то решать с девушками.

Я соединился с отрядом в небольшой тополиной рощице перед входом в Бамианской долину, у хижины с целым ворохом бараньих рогов на крыше. В этом, вероятно, святом месте начиналась собственно империя шахов Дуррани — небольшой гарнизон зачуханных сардаров, не знавших, как выжить, олицетворял власть афганских правителей. С момента встречи с ними и до Кабула я, как было условлено еще в Бухаре, втирал всем и каждому, что мы являемся посольством шамхала Тарковского и везем ему особые дары. Бог мне свидетель и огромные высеченные в скалах Бамиана статуи Будды, впоследствии взорванные талибами, я был сама искренность. Быть может, коменданты гарнизонов не шибко мне верили, но что им было делать? Они считали себя смертниками, ожидая каждую минуту, что придут мои друзья, гизарейцы, и вырежут их до единого. Или мои казаки исполнят то же самое — как только мы покидали расположение очередного гарнизона, набранного из местных таджиков, их командиры переводили дух. Гордая империя Дуррани трещала по швам, и эта атмосфера всеобщего упадка преследовал нас до самых границ Кабула.

Но таможня есть таможня! Пусть страна на краю гибели, но мытари будут рвать пришельцев до последнего!

— Это мои женщины, офицер! — надменно молвил я в ответ на вопрос таможенника.

Этот гад прищурил глаза и сказал:

— Имей в виду, незнакомец, в Кабуле не одобряют ни временных браков, как у персов, ни обычая продавать свою жену, если она надоела, как принято у узбеков. Раз ты назвал этих женщин своими, ты отвечаешь за их нравственность и достойное поведение.

Кажется, это объявление и особенно мое признание очень развеселило девушек. Мне показалось, что из-под чадры Марьяны раздался смешок — ей Зара могла передать мой диалог с таможенником, вещавшего на фарси (мне переводил Есентимир).

Мне же было не до смеха. Я надеялся, поверив Волкову, что оставил в Бухаре религиозный фанатизм, где даже заставляли персов-шиитов, попавших в рабство, менять веру, не говоря уже о русских. Что Кабул, бывший не так давно, во времена Бабура, культурной мировой столицей, более веротерпим. Напрасные надежды! «Пей вино в кабульском замке», — написал Бабур три века назад, сейчас эти строки звучали как святотатство. Политические неурядицы, закат торговли по Великому шелковому пути, переход власти в руки малообразованных племенных вождей, к каковыми относились и Дуррани — все это способствовало росту влияния улемов, мечетей и медресе со всеми вытекающими последствиями. По сути, я мог наблюдать в Центральной Азии уже во всю идущий процесс перерождения ислама из религии, несущей прогресс, в реакционную, крайне ограниченную и создающую цивилизационный конфликт — то, что в моем будущем превратится в кровоточащую мировую язву (3).

— Вот как в Кабуле относятся к посланцам хранителя веры на Кавказе! — ответил я, злобно ощерившись и даже погладил рукоять своего кинжала.

Таможенника моя эскапада не проняла — привык, выходит, к злобным визитерам столицы.

— Я сказал, незнакомец, ты услышал. Добро пожаловать в славный город Кабул! — ответил он, внимательно изучая рубин в навершии моей камы.

— Где нам найти себе пристанище? — смирился я с наглостью офицера, незаметно кивая Есинтимиру. Тот ловко проделал то, с чего следовало бы начинать — передал таможеннику небольшой, но тяжелый позвякивающий мешочек.

— Попытайте счастья в караван-сараях вокруг базара, уважаемый. Лучше в тех, что примыкают к садам Бабура, — тут же подобрел таможенник и подробно объяснил нам дорогу сквозь запутанный серпантин городских улиц.

Позвякивая уздечками, гордо подбоченившись, заломив папахи на бритые затылки, мой отряд въехал в Кабул. Руки каждого казака лежали на рукоятках шашек и сабель — мы пришли с миром, но не забывали о войне.

Торжественность нашего въезда испортил ветер. Сначала слабый, он усиливался с каждой секундой, заставляя стонать и качаться редкие чинары, украшавшие въездную улицу. Постепенно он перерос в настоящую бурю, разогнав зевак и накрыв Кабул облаками пыли. На наше счастье нам встретился вход в огромный караван-сарай, куда мы и въехали всей толпой.

Окрестности Парижа, замок Мальмезон, 22 августа 1801 года.

В этот не по-летнему хмурый день генерал Наполеон Бонапарт работал в одном из дальних и уединённых кабинетов Мальмезонского замка. Он мог бы заниматься государственными делами и в Тюильри, но в этом дворце, как ему казалось, еще витала тень казненного короля, а столица за окнами жила своей обычной беспокойной жизнью. Здесь же, в замке, в четырех лье от столицы, работалось спокойнее, и ничто не мешало разбираться с важными, порой тревожными новостями, приносимыми быстрыми курьерами. Окна кабинета, высокие и узкие, пропускали лишь рассеянный свет августовского пасмурного утра, и казалось, даже само время замирало, подчиняясь воле первого консула. Талейран, привыкший к прихотям своего повелителя, поедал его влюбленными глазами и с невозмутимым спокойствием ждал, пока тот обратит на него внимание, едва заметным движением разглаживая складки на своём безупречно сшитом сюртуке.

Наполеон, прохаживаясь по кабинету с видом хищника, заключённого в клетку, внезапно остановился перед большим глобусом, стоявшим на резном столике. Его палец, словно ища что-то, скользнул по его поверхности, замер где-то на востоке. Где-то очень далеко даже от египетских пирамид, к которым судьба однажды забросила этого непоседливого коротышку.

— Что там, Талейран? — Голос первого консула, обычно низкий и властный, сейчас был пропитан нетерпением. — Наши агенты в Петербурге сообщают о большом переполохе. Что случилось на этот раз?

Дипломат, не меняя выражения лица, медленно приблизился, держа в руке тонкую папку с донесениями.

— Генерал, армия казаков, — проникновенным голосом начал вещать Талейран, едва заметно склонив голову, — та самая, что была отправлена покойным императором Павлом Первым в Индию… до сих пор не вернулась. И, что самое любопытное, по слухам, она захватила Хивинское ханство.

Лицо Наполеона изменилось. Раздражение уступило место изумлению, затем — живому, почти лихорадочному интересу. Он шагнул к столу, его палец снова скользнул по глобусу.

— Хивинское ханство? — повторил он, словно проверяя на вкус каждое слово. — Где это? Мне нужна карта! Немедленно!

Его голос наполнился требовательностью, он уже не ждал, а приказывал. Талейран, предвидя подобную реакцию, уже достал из папки свёрнутую карту. Он развернул её на столе, приглаживая рукой, пока Наполеон склонился над ней, его взгляд лихорадочно скользил по тонким линиям и размытым очертаниям.

— Хивинское ханство… — бормотал Бонапарт, его палец неуверенно скользил по пустынным областям Азии. — Здесь? Или здесь? Сходу не получается найти.

Талейран, сохраняя невозмутимость, взял в руки длинную линейку из слоновой кости, которую прихватил с собой на всякий случай. Он аккуратно приложил её к карте, соединяя точки.

— От Парижа до Петербурга… — произнёс он, его голос был спокоен и точен, — порядка пятисот лье. От Петербурга до Хивы… это ещё около семисот, если верить самым приблизительным расчётам. А до Индии… — он передвинул линейку, его палец замер на южной оконечности полуострова. — Очень далеко, Ваше Величество. Поистине, Великая Азия.

— Индия? Шарль, вы говорите об Индии на полном серьезе? Думаете, мой план, мой великий проект грандиозного похода еще жив? Когда убили русского царя, я сказал: «Англичане промахнулись по мне в Париже, но они не промахнулись по мне в Петербурге!» Неужели еще не все потеряно? Ха-ха-ха, рука покойного императора дотянулась из гроба до горла короля Великобритании!

Наполеон выпрямился, его взгляд, до этого прикованный к карте, теперь устремился в пространство, словно он уже видел эти бескрайние степи, эти далёкие горы. В его глазах читалась смесь задумчивости и беспокойства. Он медленно обернулся к Талейрану, его голос стал ниже, почти интимным, как будто он делился тайной.

— И как это событие, мой друг, отразится на русско-французских отношениях? — В его тоне не было прежнего нетерпения, лишь глубокий, почти философский интерес. — Александр, этот юнец… он ведь не забыл, как умер его отец?

Талейран пожал плечами, его жест был едва заметен, но в нём читалось глубокое знание придворных интриг и человеческой психологии.

— Вряд ли Александр будет рад самоуправству своих казаков, Ваше Величество. Ему, безусловно, не по душе, что армия его отца, посланная с весьма… неоднозначной целью, теперь занимается подобными вещами. И он, конечно, не забыл, что первоначальный проект похода в Индию был предложен нами. А раз новый император старается всячески дистанцироваться от политики своего отца, от всего, что связано с его правлением…

Талейран сделал паузу, позволяя своим словам повиснуть в воздухе. Он видел, как меняется выражение лица Наполеона.

— Понятно, — резюмировал первый консул, и в его голосе прозвучала нотка усталости, смешанная с лёгким раздражением. — Вы не знаете. Вы, как всегда, говорите много, но не говорите ничего.

Он снова подошёл к окну, его взгляд был устремлён в сторону столицы, на серый парижский небосвод, но его мысли, несомненно, были далеко, в бескрайних степях Азии.

— Зато эта история явно положительно скажется на наших отношениях с Англией, сделает их более уступчивыми на переговорах в Амьене, — продолжил Наполеон, и в его голосе появилась едва заметная смешинка.

— Мы сейчас работаем над проектом мирного договора с британской короной. Любые трудности, которые возникают у островитян… нам на руку. Подписание мирного договора явно ускорится, — тут же доложил Талейран. — Сказать по правде, я не верю в то, что казаки смогут дойти до Индии. Персы их не пропустят, а перевалы Гималаев… Нет, это решительно невозможно.

Наполеон посмотрел на министра иностранных дел республики с оттенком укоризны.

— Верю, не верю — мы не девицы, гадающие на ромашке. Главное, чтобы забеспокоились англичане. Их тревожность будет нам на руку. А чтобы ее усилить, добавьте в список наших желаний возврат французских владений в Индии, в Пондишери (4).

В его словах читалось холодное, циничное предвкушение выгоды, которое так часто сопровождало его политические решения. Талейран, конечно, прекрасно это понимал. Он лишь молча кивнул, соглашаясь с последними словами первого консула. В шахматной партии великой политики любое движение противника, каким бы непредсказуемым оно ни было, всегда можно обернуть в свою пользу.

Но он недооценил человека, которому вскоре будет суждено стать императором. Шарль-Морис был проницателен, очень умен, но все же часто не поспевал за скоростью мыслей и планов Бонапарта. Генерал в эту секунду уже все для себя решил. Да, мир с Англией нужно заключить, чтобы поставить точку в истории со второй антифранцузской коалицией и подарить нации минуту триумфа. Но как только умолкнут пушки, в далекую Индию отправится небольшая эскадра с грузом в виде орудий и боеприпасов.

Еще не так давно Кабул был лучшим городом Центральной Азии — чистым и весьма приятным как для жителей, так и для гостей столицы. Великолепные сады Бабура услаждали горожан своей прохладой, видом фруктовых деревьев, увешанных плодами, и соловьиным пением. Новый город за Кабул-дарьей радовал глаз широкими улицами и виллами знати. Старый город с его извилистыми узкими улочками и двухэтажными домиками, фасады которых украшали окна с резными деревянными ставнями, с ордами ослов и толпами зевак славился огромным крытым базаром, который мог удовлетворить прихоти самого взыскательного покупателя. Беленые стены гигантской, раскинувшейся на высоком холме Бала-Хиссар цитадели-Арка, где размещался дворец шаха, внушали всем чувство безопасности.

— Так было! — уверяли меня купцы, с которыми я познакомился в караван-сарае, выбранным нами для постоя.

В этом здании размером с футбольное поле, укрытом за крепкими стенами, мой отряд легко разместился в полном составе — даже не пришлось никого выселять. Торговля в Кабуле переживала не лучшие дни. Полупустые караван-сараи, напоминавшие маленькие форты, были разбросаны по всему Кабулу.

— Беззаботная жизнь в прошлом, — печалились мои собеседники, которых я попросил просветить меня о столичных раскладах за чашкой чая.

Все изменилось в одночасье, рассказали они, когда Земан-шах, успешный правитель Дурранийской империи, грозивший даже далекому Дели, умудрился рассориться с вождями пуштунского племени баракзаев, позабыв о том, что именно они привели его к власти, и даже казнить их вождя. Он явно переоценил свои силы — в начавшейся войне его армия потерпела поражение, шах бежал, был схвачен и брошен в темницу. Баракзаи хотели видеть на троне его сводного брата Махмуда, но тут вмешался другой брат, Шуджа, которого поддерживали гильзаи, второе по численности объединение пуштунских племен. Архетип идеального правителя Афганистана — это тот, кто владеет Кабулом. Оба брата умудрились одновременно ворваться в Бала-Хиссар, каждый занял башню цитадели и делал все возможное, чтобы не допустить соперника во дворец. Двоевластие и хрупкое равновесие, готовое в любую секунду взорваться вспышкой насилия — вот во что превратилась жизнь когда-то процветавшей империи. Они крепко осложнили мою задачу: стража Бала-Хиссар отказалась пропускать меня во дворец или в башню к любому из братьев Дуррани, даже не приняли мои верительные грамоты, включая письмо от эмира Бухары. Черт побери, Платов все ближе, и у меня нет времени ждать, когда Махмуд разберется с Шуджей или, наоборот, Шуджа с Махмудом! Эта «Игра престолов» на минималках может длиться еще месяцами.

В эту печальную ситуацию оказались замешаны два драгоценных камня, вырванных из Павлиньего трона — Кохинур и рубин Тимура. Еще одна фантастическая история, на которую была так богата Азия, где политическая нестабильность являлась скорее нормой, чем исключением. Ограненный алмаз «Гора света» весом в 191 карат и гигантский лал из Бадахшана украшали трон индийских владетелей и были вывезены удачливым завоевателем-персом, Надир-шахом. После его смерти они достались афганским вождям и вскоре превратились в сакральный символ шахской власти.

— Кому из братьев достанутся эти камни, тот и станет повелителем Афганистана, — на полном серьезе уверял меня один из купцов, с большим удовольствием посвящавших меня в тонкости местной политической ситуации.

Сакральность власти, обеспеченная двумя драгоценными булыжниками? Каких только чудес ни преподнесет мне Восток!

— Такие священные и немалых размеров камни — прямо скажем, не иголка, куда же они делись? — спросил я у своих собеседников, прихлебывая поданный слугой караван-сарая чай из одноразовой чашечки-кулхара без ручки. Простой глиняный неглазурованный сосуд, он придавал напитку своеобразный землистый оттенок.

Показания в отношении владельца камней сильно разошлись. Все сходились на том, что камни должны быть у Земан-шаха, который уже не шах, а заключенный кабульского зиндана. Но как могут быть камни у слепого пленника, находившегося в руках его врагов? Как он попал в плен? То ли когда он проиграл битву баракзаям, то ли был схвачен в результате предательства. Как потерял глаза? То ли его ослепил сын казненного им пуштунского хана, то ли его пытали, чтобы он выдал камни, и уже в процессе он потерял глаза…

— Где-то спрятал, и будет держаться до последнего, веря, что камни вернут ему власть, — уверил меня торговец пряностями из Чар Чата Базара.

— Нет, — возразил ему барышник из Газни. — Как только он отдаст камни, его немедленно прикончат.

В общем, запутанная история, и нисколько меня не касающаяся. Я ломал голову, не понимая, кому из братьев вручить свои верительные грамоты и начать переговоры о свободном проходе армии Платова. Хорошо помня поговорку, что в Афганистан легко войти, но трудно выйти, искал и не находил решения. Еще эти камни… Боже, как я ошибался на их счет!

— Ааааа!

Пронзительный крик Зары заставил меня подпрыгнуть на широкой кровати, состоявшей из широкой рамы и мелкоячеистой сети из густо переплетенных веревок, накрытых периной и круглыми подушками в бархатных наволочках. После нашего похода девушке сильно нездоровилось, и она уклонялась от своих обязанностей дарить ласки мне, ее повелителю. Но сегодня она смилостивилась, пришла в мою комнату, и мы славно провели половину ночи. Потом я крепко заснул, но был грубо выдернут из сна истошный криком.

Что ее так напугало? Змея? Паук? Мышь?

Крыса! Здоровенная «крыса» на двух ногах — в комнате находился вор, и в руках он держал бумаги из моего саквояжа! Мои верительные грамоты!

Я заворочался в постели, проклиная мягкую перину, на которой так было здорово заниматься сексом и спать, но которая мешала мне вскочить и быстро сблизиться с противником. Не подушкой же в него бросаться!

Вор сориентировался быстро. Моя немалых размеров комната, восемь на четыре метра, скудно освещалась восковыми свечами в подсвечнике, стоящим в стенной нише. Пришелец отпрыгнул в ее сторону и быстрым движением потушил огонь тонким клинком. Помещение погрузилось в темноту, и я понял, что все усложнилось. Задвинул Зару себе за спину, прикрыв на мгновение ей рот, чтобы прекратила пищать, и зашарил рукой, пытаясь найти кинжал.

Что-то пролетело над головой и с металлическим звоном врезалось в стенку за моей спиной.

— Сюда! — заорал я что есть силы, призывая на помощь казаков.

Неспортивно? Плевать, зато действенно.

На всякий случай я скатился на пол, прикрытый простыми ткаными дорожками. И, похоже, сделал это очень вовремя. Снова что-то звякнуло об стену — эта сука явно швырялся мелкими ножами. Хренов ниндзя, не сюрикенами же он бросался? Как бы в Зару не попал…

Я замер, ожидая новой атаки и прислушиваясь к чужому дыханию. Вор был опытен, он профессионально скрывал свое местоположение, но в любом случае ему нужно было двигаться в сторону выхода.

— Держи вора! — повторил я свой призыв и в то же мгновение резко дернул дорожку, ведущую к дверному проему.

Вышло удачно, я сумел подловить вторженца. Уронить не уронил, но, вероятно, заставил покачнуться — теперь мне было известно, где он стоит. Сместился снова в сторону — туда, где было сложено мое оружие.

Циновка, выполнявшая роль двери-занавеса, закачалась, в комнату проник слабый тонкий луч света от светильника в предбаннике в виде арочного проема перед входом в комнату.

— Вашбродь! — раздался полный тревоги голос Мусы, тут же сменившийся криком боли.

Сердце пропустило удар: мой денщик ранен! Но зато я видел противника, его щуплую фигуру, пытавшуюся выскользнуть во двор караван-сарая. Мне уже не приходилось действовать вслепую. Бросил тело вперед и с размаха ударил кулаком в затылок вору. Под костяшками хрустнула кость, вторженец упал на колени, а затем и вовсе рухнул лицом в пол.

Черт! Я, похоже, перестарался.

— Муса, ты ранен? — окликнул денщика. — Если можешь, убери циновку, чтобы подсветить. Нападавшего я вырубил.

Тахтаров исполнил мое приказание, света стало больше, общая картина окончательно прояснилась. Татарин тяжело дышал, зажимая рану в плече, кровь тонкой струйкой стекала по его черкеске. В одежде что ли спал?

«О чем я только думаю!», — одернул я себя.

Наклонился, чтобы проверить пульс у вора. Он был однозначно мертв. Можно было заняться Мусой.

— Зара! Найди кресало и зажги свет!

В ответ раздались сдавленные истеричные рыдания. На помощь девушки можно было не рассчитывать.

«Твою мать! Только соплей мне не хватало!»

— Муса, ты как? Сильно досталось?

— Плечо мне пробили, вашбродь.

— Скидывай черкеску, сейчас перебинтую. Где ножик? Сам вынул?

— Ага!

— Тогда чуть потерпи.

Почти наощупь добрался до нищи со светильником, зажег свечу, подобрал с пола сумочку первой помощи. Бесстрастно переступив тело с расплывающейся лужей крови вокруг пробитой головы и занялся Мусой. Девушка продолжала всхлипывать, не замечая, что красуется почти голой.

— Зара! Прикройся! И хватит хныкать, все закончилось!

— Я устать! — взвизгнула она, натягивая на себя одеяло. — Устать от все время опасность, которая есть вокруг тебя!

Начиная волноваться, Зара могла перейти вообще на персидский.

— Давай потом?

Муса морщился, но мужественно терпел, пока я перебинтовывал ему плечо. Появились первые казаки, перевернули труп вора. Ничего необычного, какой-то хазареец… Спросили, звать ли стражу? Я кивнул. Делу нужно было дать официальный ход.

— Что он хотел? — бесстрастно спросил Муса, кивая на труп.

— Известно, что! Бумаги мои выкрасть пытался. И у него почти получилось. Хорошо, что Зара проснулась и спугнула вора.

Я прекрасно знал, кто выступал заказчиком этого преступления. Медраим-ага, больше некому. Найти бы его и голову открутить. У меня было его словесное описание от Азмуддина-ходжи, но что от него толку? Мускулистых бородачей среднего роста с горбинкой на носу в Кабуле пруд пруди. Маленькая деталь в виде шрама на кисти левой руки? Не сильно мне это поможет, как и понимание, что скорее всего шпион англичан должен скрываться в индийском квартале, где проживали купцы с юга. Надо же было мне прикончить вора! Вот он-то точно меня бы привел по нужному адресу! А теперь еще со стражей разбираться, к судье наверняка потащат!

Котваль, начальник полиции, мог выносить решения, не обращаясь к помощи шариатского суда. Правда, чтобы все упростить, я скрыл, что не являюсь мусульманином, ибо в противном случае все серьезно бы осложнилось. Убийство правоверного христианином — такое дело могли передать на рассмотрение шаху, если бы он был, или кази с муллой. Ранение Мусы тоже пригодилось в качестве смягчающего обстоятельства. В общем, разбирательство завершилось благополучно, отделались легким испугом, и я даже остался с профитом — вечером того же дня за мной пришли люди одного из претендентов на шахский престол, от Махмуда. По-видимому, главный полицай ему докладывал сложные случаи — к таковым были отнесены нападение и попытка кражи у человека, представившегося послом. Получается, шансы у Махмуда выше, чем у Шуджи? Ответа я не знал, но рассчитывал выяснить.

В сумерках меня проводили в Бала-Хиссар, тайно, не через главный вход, а через незаметную калитку в толстой крепостной стене, до которой пришлось долго взбираться по ступеням, вырубленным в крутом холме. Пока меня вели к башне, где обитал Махмуд, успел краешком глаза взглянуть на обиталище афганских шахов. Четырехэтажный дворец напоминал здоровенный квадратный ящик и в архитектурном смысле ничего из себя не представлял. К нему была пристроена большая терраса на уровне третьего этажа. Фасад был украшен резным деревом, балкончиками и ставнями. Если бы не плоская крыша, я бы назвал его похожим на боярские хоромы допетровского времени. Окружающий двор был усеян чистым, аккуратно разровненным песком — уверен, у слуг много хлопот по уборке внутренних помещений. Зато кровь хорошо впитывает… Что-то меня не в ту степь несет — это нервное.

Махмуд ждал меня не в башне, а в скромном одноэтажном флигеле, в ничем не примечательной полутемной комнате, полы которой укрывали ковры. На одном из них сидел чернобородый мужчина средних лет с мужественным приятным лицом в забавной шапке со страусиным пером, усыпанной полудрагоценными камнями. По нему и не скажешь, что он способен на предательство брата. Скорее он напоминал воина, каковым, вероятно, и являлся. Рядом с ним лежала сабля в дорогой оправе. Он чистил ножиком гранат и с моим появлением не прервал своего занятия. Махмуд разделил плод на несколько частей и протянул мне одну.

— Положи свои бумаги на ковер, присаживайся и угощайся, — обратился ко мне на арабском претендент на шахский престол.

Я беспрекословно выполнил его указание и даже позволил себе отправить в рот несколько зернышек граната. Как же хорошо, что не пришлось унижаться с этими подползаниями и поклонами…

— Бумаги твои потом просмотрю. Расскажи своими словами, что привело тебя в Кабул.

Как что? Приближающаяся армия казаков. Когда объяснил это Махмуду, он почему-то нисколько не удивился. Вероятнее всего, как у всякого дальновидного правителя, у него была своя разведка. Если он знал, то какое решение уже принял в отношении моей просьбы?

— Тебе повезло, посланник, что тебя привели ко мне, а не к Шудже. Он предатель. За его спиной стоят англичане. Он думает, что я этого не знаю, но это не так. Когда урус-казаки перейдут перевалы, они помогут мне расправиться с гильзаями?

Прозвучало то, чего я больше всего боялся. Махмуд хотел втянуть нас в свои игры, нашими руками проложить себе путь к трону.

— Боюсь, ваше величество, мы не станем вмешиваться во внутренние дела афганской империи, если только на нас не нападут сторонники Шуджи.

Я пытался подсластить отказ почетным титулом, но Махмуд не купился.

— Тогда зачем вы нужны? Вы, те кто не одной с нами веры. Мои люди следили за тобой, посол, ты только притворяешься правоверным.

В его голосе слышался гнев. Гранат и ножик были отставлены в сторону. Сильные пальцы легли на саблю. Мощный мужик — такой может и лично рубануть.

Мои ладони вспотели, сердце учащенно забилось. Стараясь не выдать своего волнения, возразил самым убедительным тоном:

— Я совершаю намаз внутри караван-сарая, не решаясь без нужды покинуть его стены и посетить мечеть. Но если так будет угодно Вашему Величеству, я отправлюсь туда, как только покину дворец.

— Дворец? — хмыкнул афганец, столь же быстро остывая, как только что закипел. — Ты называешь дворцом эту халупу? Дворец рядом, но я не могу там устроиться со всем полагающимся мне достоинством из-за происков сводного брата и из-за упрямства Земана.

— Он не отдает вам камни?

— Не отдает, — подтвердил общеизвестную версию Махмуд, но потом рассказал кое-что интересное.

Оказывается, Земан-шах, проиграв несколько сражений подряд и поняв, что ему не победить, попытался убежать в Пенджаб к местному властителю — Ранджиту Сингху. Хотел купить с помощью одного из камней помощь предводителя сикхов. По пути к Хайберским перевалам он остановился в крепости одного из своих приближенных по имени Ашик, которого ранее осыпал милостями. Этот Иуда принял шаха с почетом, но отправил тайного гонца к баракзаям. Их предводитель примчался с сильным отрядом. Его пропустили в крепость. Земан был схвачен, и прямо во дворе крепости был ослеплен — пуштунский хан жаждал поскорее удовлетворить свою жажду мести.

— Драгоценностей при нем не нашли, куда они делись, никто не знает, — грустно поведал мне Махмуд. — Но хуже всего то, что Ранджит Сингх, уже считавший, что камни у него в кармане, прислал нам ультиматум. Или мы отдаем ему Кохинур, или его армия вторгнется в наши пределы и разрушит Кабул до основания. Единства среди нас нет, как и камней — мы обречены. Если только чудо нас не спасет.

Я напряженно размышлял. К чему такая откровенность? Эти шахи, принцы-претенденты и даже обычные пуштунские ханы, предводители племен, они с детства впитали в себя искусство политической интриги. Что задумал Махмуд, какое коварство? Ведь он только что признался мне, что у некоронованных правителей Кабула недостаточно сил, чтобы встретить нашу армию.

— Вы полагаете, Ваше Величество, что появление армии моего атамана Платова настолько сильно изменит баланс сил между Гиндукушем и Пенджабом, что повелитель сикхов не осмелится нападать? — осторожно спросил я.

— Кто знает, что в голове у этого язычника⁈ — сердито выкрикнул Махмуд.

— А если все же камни найдутся? Вы отдадите их Ранджиту?

— Перво-наперво, я надену, как положено, Кохинур на правое предплечье и коронуюсь на шахский престол. Этой собаке Шудже придется убраться, поджав хвост, из Кабула в свои владения.

— А Ранджит?

— А твой Платов? — хитро усмехнулся Махмуд, блеснув жемчужными зубами.

Пошла торговля. Рубить меня саблей не будут.

— Полагаю, он предложит сикхам совместный поход против англичан. Они естественные враги Пенджаба, угроза его южным границам. Рано или поздно они придут, и Сингх разделит участь других индийских махараджей. Лишенный реальной власти, будет в ярости наблюдать, как в его стране хозяйничают чужеземцы.

Махмуд задумался. Его рука уже давно убралась от сабли, и сейчас он ею поглаживал свою аккуратно стриженую бороду.

— Все слишком быстро меняется. Я словно вернулся в детство и занимаюсь математикой со своим учителем. И он подбросил мне задачку со множеством неизвестных. Откуда мне доподлинно знать планы твоего сипахсалара Платова (1)? Быть может, он хочет захватить Кабул и разграбить, как проделал в Хиве и Бухаре? В столице есть чем поживиться, многие его жители богаче меня, а я не самый бедный человек.

— Наша цель — Индия, повелитель. В документах, которые я оставил на вашем ковре, есть письмо бухарского эмира Хайдара. Он свидетельствует, что наши намерения честны…

Махмуд отмахнулся от моих слов, как от мухи. Лицо его выражало как недоверие, так и решимость. Что он задумал? Я снова почувствовал напряжение, которое осязаемо сгущалось в воздухе. Казалось, еще секунда, и затрещать электрические разряды. Ничего себе! Ну и техника, я тоже хочу так давить на собеседника. Но кто бы меня такому научил? Мне оставалось лишь держаться и еще раз держаться.

— Ты крепкий, — вдруг хмыкнул Махмуд, и напряжение сразу спало. — Ступай, я обдумаю свое решение и тебе сообщу.

— Позволено ли мне обратиться с просьбой?

Афганский принц милостиво кивнул.

— Здесь, в Кабуле, скрывается человек из Кундуза по имени Медраим-Ага. Он интригует против меня, против моего атамана, потому что работает на англичан, ваших и наших врагов. Покушался на меня, нанял вора, который попытался украсть эти документы, — я кивнул в сторону платовских грамот и письма эмира. — Мне трудно его разыскать, а у вас в руках реальная власть…

— Шпион инглисов в Кабуле? Если все так, как ты говоришь, считай, что он уже сидит в зиндане.

— Благодарю! — поклонился я, прижав руку к сердцу.

Это было непросто!

Я выходил из флигеля с гудящей головой, не видя ничего вокруг, настолько меня вымотал разговор с Махмудом. Чего добился? Сложно сказать. Однозначного ответа у меня не было. Как встретят нашу армию? Что писать Платову?

Внезапно, меня осенила простая мысль, которая почему-то раньше меня не посетила: а насколько принц или даже шах в состоянии контролировать своих подданных? Что, если они сразу возьмутся за оружие, как только появятся казаки? Афганцы очень свободолюбивы, на войне они лютые звери, а в частной жизни — милейшие люди, очень открытые, гостеприимные и по-своему честные. Порой складывалось ощущение, что многих из них миновали пороки цивилизации, родоплеменные отношения хоть и архаика, но зато…

— Стой! Ни с места!

Я узнал этот возглас на пушту-дари и замер, поднял голову и обомлел. На меня был нацелен десяток острейших клинков-пешкабзов. Не самые длинные, примитивные на вид, в умелых руках они были страшным оружием, способным пробить кольчугу. Пуштуны с ними не расставались, как кавказцы с кинжалами. Обычно они были засунуты за пояс, но только не сейчас. Моих сопровождающих, косматых и бородатых белуджей в огромных белых тюрбанах, доставивших меня во дворец, а сейчас из него выводивших, оттеснили, не дав им схватиться за сабли. Такие же бородачи, только бритые наголо, в сине-красных тюрбанах попроще, в белых рубахах с широкими рукавами, перехваченных в поясе синими кушаками, были настроены весьма воинственно. Помимо тридцатисантиметровых ножей они держали в руках небольшие круглые щиты, за плечом у каждого болталось ружье с изогнутым прикладом.

— Идешь с нами! — приказал пуштун.

Вступать в пререкания не хотелось — когда тебе в почку тычут острым клинком, не то что дергаться не захочешь — пойдешь как миленький, куда скажут. Я уже догадался, кто меня ждет. Второй претендент, Шуджа-уль-Мульк. Наверное, решил уравновесить шансы с братом, отправив за мной своих гильзаев. Те решили не церемониться, применили жесткий вариант захвата. Часть их осталась контролировать белуджей, а пятерка самых звероподобных поволокла меня под руки через двор к высокой башне, являвшейся частью крепостной стены. Внутрь меня не заводили. Подвели к богато одетому афганцу в простом белом тюрбане.

Мне он сразу не понравился, и не только из-за невежливого приглашения. Длиннобородый, с низким лбом и большими надбровными дугами а-ля боксер Валуев, он имел несколько глуповатый вид. Наверное, всю жизнь из-за этого комплексовал. Ему бы не помешали уроки хороших манер. Фруктами он меня не угощал. Сразу накинулся с вопросами, суть которых сводилась к одному: что я делал у Махмуда?

— Я посол бухарского эмира!

Моя попытка выкрутиться не увенчалась успехом.

— Ты самозванец! — заверещал принц писклявым голосом. — Меня о тебе предупреждали.

Вот это засада! Выходит, прав был Махмуд, когда сообщил мне о связях брата с англичанами.

— Убейте его! — вдруг приказал претендент на трон.

В воздух взметнулись пешкабзы. С виду обычные ножи с простыми рукоятями, только очень большие, они были способны перерубить руку как кусок мыла или раскроить череп сверху вниз так, что клинок застревал в нижней челюсти.

— Стойте! Я могу узнать у Земан-шаха, где он спрятал драгоценные камни! — закричал я, не видя иной возможности спастись.

Базары Кабула — суть его процветания, здесь соединились торговые пути с Севера на Юг и с Юга на Север. Эти рынки — не просто транзитный склад, здесь делаются состояния.

Вы ныряете в паутину извилистых улочек, на которые выходят лавки кузнецов, серебряных и бронзовых дел мастеров или медников, — их рабочие работают в низких подвалах, стоя на коленях, а покупатели и заказчики ждут на улице под нескончаемый стук молотков. Протиснуться между ними — еще та задача, конному она не по силам, только ишаку, которых тысячи в столице. Приложив известное усилие, вы вырываетесь на больший простор — неправильными параллелями от нижней части Бела-Хуссар тянутся несколько рынков — Шор-Базар, Орг-Базар и Дерваза-Лагори-Базар. Западная часть последнего, Чар-Чата — самый красивый рынок в Афганистане. Сто саженей в длину разделяют четыре одинакового размера арки, отделанные зеркальными вкраплениями и частицами слюды, вмазанной в отделочный раствор. Скверы с бассейнами и фонтанами делят торговые аркады (1).

Здесь только ночью все успокаивается, при свете дня же крутится бесконечный калейдоскоп человеческих характеров, пестрых одеяний, разными путями попавших сюда животных и, конечно, товаров со всего мира. Тут продают кашемировые шали, там — индийские парчи, муслин и атлас, чуть дальше — кабульские шубы с затейливыми узорами и с фестонами из кожи, отдельные ряды занимали шорники. Фарфор из Китая радует глаз изящным голубым рисунком, встречается немало и русских изделий — железная и медная проволока, кремни для ружей, китовый ус, табакерки, очки, зеркала, ситцы и меха… За каждым привезенным товаром — своя история, подчас трагическая, полная слез и крови. Чтобы попасть на местный прилавок, моржовый клык с далекого Севера, например, должен миновать бескрайние снежные равнины, безводные степи и барханы пустынь, избежать жадных рук туркменов и не достаться на последнем участке пути горцам Саланга. А бронзовому венецианскому зеркалу придется проделать долгий путь сквозь бушующие океаны, объятый сражениями Индостан и как-то объехать безжалостных хайберцев, раздевающих купцов до последней нитки…

Здесь принято долго торговаться, тратить уйму времени на разговоры — порядочный покупатель сядет рядом с владельцем лавки, заведет разговор ни о чем, просмотрит десяток товаров, пока доберется до нужного. Только тогда начнется настоящий торг, опытный клиент может и не купить сегодня то, что ему приглянулось, и вернется завтра. Я такой возможности был лишен — мне дали всего день на подготовку. Поэтому я торопился, забирая почти без торга курильницы, лучшее на рынке пахучее мыло, клетки с соловьями, мускус, большую жестяную трубу, наркотические и ароматические травы, мягкую кошму, в ворсе которой тонула рука, и желоба для садового полива.

Нужно журчание воды, отчетливое, однозначное, но как его добиться за выделенные мне сутки? Фонтан за такое время не соорудишь. Решение нашлось, и предложил его садовник уединенной виллы, предоставленной по моему требованию. Он ухаживал за деревьями, ежедневно поливая их с помощью так называемого «чигирим», примитивного устройства в виде длинного вытянутого кольца из веревки с кувшинами, перекинутого через колесо, насаженное на вал. Этот вал вращал обыкновенный ослик, вода подавалась из колодца, кувшины, двигаясь один за другим, опрокидывались в желоб. Этот самопальный водопровод продлили до окна дома и устроили нечто вроде каскада. Рачительный садовник постарался отвести воду обратно, чтобы она все же добралась по назначению и напоила деревья.

Виллу — скорее пустой дом, обнесенный стеной из битой глины — мне выделил принц Мустафа, а не Шуджа. Когда я закричал, что знаю, как найти драгоценности, думал, что пришел мой последний час, и воспользовался крайним средством. И, как выяснилось, немного поторопился. Загремели выстрелы, пули засвистели над головами гильзаев — не на поражение, а как предупредительные, — в игру вступил тот, кто меня пригласил в Бела-Хуссар. Принц Шуджа быстро оценил как возможную угрозу, так и желание сводного брата окончательно не обострять.

— Стоять! — рявкнул он своим людям. Страшные ножи опустились, не причинив мне вреда.

Я бы назвал появление баракзаев Махмуда классическим термином «кавалерия из-за холмов», но, когда все успокоилось, противники сумели, не пролив крови, договориться, пришло время «отвечать за базар». Принц Шуджа сообщил сводному брату, о чем я имел неосторожность крикнуть во всеуслышание.

— Это правда, посланец сипахсалара Платова? — строго спросил меня Махмуд.

Довольно глупо было бы колебаться и отмалчиваться, стоя перед большой возбужденной толпой афганцев. А они ведь еще трясли в воздухе разной длины и качества, но одинаково смертельно опасным холодным оружием.

— Да, ваши высочества! — твердо ответил я, побоявшись играть с титулами «величества». — У меня есть одна идея, но она требует подготовки.

— Расскажи, что придумал, — не терпящим возражения голосом потребовал Шуджа.

— Здесь? Всех и каждого оповестить о столь деликатном деле? — не удержался я от возмущенного возгласа — уж больно бесил меня этот претендент.

— Отойдите! — тут же приказал Махмуд неотличимым с виду гильзаям и баракзаям, мерявшимся грозными взглядами. В свое время последние поселились на землях, захваченных у первых, и давние обиды не были забыты. Насколько я помнил, племенные распри доживут и до XXI века.

Воины отошли подальше, образовав плотный круг.

— Говори! — взревел теряющий терпение принц Шуджа.

Я рассказал.

— Может и сработать! — задумчиво произнес Махмуд.

— Сутки! Даем тебе сутки на подготовку и не часом больше! — подвел итог прениям его сводный брат.

Собственно, этим я сейчас и занимался, шастая по Чар-Чата-Базару.

Фонтан моих идей строился на одном допущении, на столь шатком фундаменте, что весь план мог погибнуть в зародыше. На невысказанном вслух предположении, что бывший шах Земан сломлен выпавшими на его долю ужасными испытаниями. Стремительное падение, предательства, пытки, лишение зрения, заключение в кабульский зиндан, который точно не курорт с спа-процедурами, — и все это случилось за год. Любой бы на его месте сломался. Но точно я не знал — уже тот факт, что он до сих пор не выдал место, где спрятаны Кохинур и рубин Тимура, о многом говорил. Да, он был шахом, причем не один год — но он был пуштуном, сильным духом, почти несгибаемым афганцем, закалившим характер в постоянной борьбе и получившим соответствующее воспитание. Говорят, то ли он, то ли кто-то из его братьев для проверки готовности к трону отрезал своему девятилетнему сыну палец, потребовав хранить абсолютное молчание, не сметь кричать — вот такие тут царили нравы. И вместе с тем, история учит, что самых твердых ломает абсолютная власть, вседозволенность развращает. Короче, все было шатко в моей конструкции, но отступать некуда — позади маячил эшафот.

Я не собирался изобретать на коленке сыворотку правды, нет. Это мне не по силам. Не собирался и прибегать к пыткам — мне этот человек не сделал ничего плохого, мне было его по-человечески жаль, и в каком-то смысле я надеялся спасти его от самого себя.

Из зиндана прибыл паланкин.

— Заносите! — приказал я своим людям.

Казаки подняли на руки усыпленного подмешенным в тюремную еду снотворным человека и понесли в дом. Там его раздели догола и принялись отмывать, используя ароматное мыло, а я смог внимательно его осмотреть. Он был молод, лет тридцати с хвостиком, но суровая жизнь наложила отпечаток на его лицо и тело. До своего падения Земан-шах провел все время своего правления в бесконечных походах — то вторгаясь в Пенджаб, то усмиряя мятежных братьев, то отправляясь на выручку своим вассалам на западе. Империя Дуррани трещала по швам, отваливалась область за областью, Герат и Пешавар не признавали власть Кабула — Земан сражался и терроризировал страну, безжалостно расправляясь с вождями племен. Потом пленение, пытки… Его густая черная борода украсилась серебряным прядями, у крупного носа залегли глубокие складки, сетка морщин у пустых глазниц недвусмысленно свидетельствовала о пережитых испытаниях.

Узника тщательно вытерли, умаслили кожу благовониями и занесли в комнату, уложив на мягкую кошму, когда он был готов вот-вот проснуться. По моему приказу, зажгли курильницы, расставленный по четырем углам. Характерный сладковатый запах гашиша перебивался ароматическими травами. С клеток с соловьями сняли платки, птичьи трели мне показались слишком громкими, и я попросил отнести птиц немного подальше. Зажурчала вода, падающая из желоба и стекающая по другому за пределы дома — приятный успокаивающий звук, который, к счастью, не перебивал скрип вала чигирима. В соседней комнате, где сложили дорогущие куски льда, укутанные соломой, под потолком заработала панхва, наполняя комнату с просыпающимся экс-шахом приятной прохладой.

К чему весь этот концерт? Мой расчет строился на том, что у слепца невероятно обостряется осязание и обоняние, а под воздействием дымящихся курительниц сознание будет замутнено. Можно сказать, что я усовершенствовал метод Старца Горы, причем моя задача была проще: я не собирался превращать Земана в федая-терминатора, мне было нужно только признание.

Экс-шах очнулся. Его руки беспокойно прошлись по обнаженному телу, по мягкому ворсу кошмы. Он приподнялся на локте, напряженно прислушиваясь. Я махнул рукой девушкам: раздался мелодичный смех от Зары и Марьяны — то приближающийся, то удаляющийся.

— Где я? — прохрипел узник. — Теперь вы решили мучить меня соблазнами, коих меня лишили?

Он рухнул обратно на кошму — похоже, слишком глубоко вдохнул дым от курильниц, от него могла закружиться голова.

— Пахнет розами, — вдруг мечтательно произнес Земан, поднося свои ладони к носу. — Соловьи! Как давно я не слышал их трелей! Девичий смех…

Он замолчал и принялся ощупывать своего тело.

— О, Аллах! Как здесь прохладно… Это так приятно. Я изнывал от зноя или трясся от холода в каменном мешке, куда меня засунули.

Узник растянулся на кошме, расслабив тело, предаваясь неге.

Настал момент моего выхода.

— Ты праведник? — загремел мой усиленный большим рупором голос.

Земан подскочил, уселся, завертел головой.

— Кто здесь? Кто говорит? — спросил он с испугом.

— Сам знаешь! Ты праведник? — замогильным голосом повторил я вопрос. — Каковы твои прегрешения?

Экс-шах поводил перед собой руками, но ничего, разумеется, не обнаружил. Не смутил его и мой арабский со странным для него акцентом. Его вообще уже мало что смущало, он не искал подвохов, ловушки, ему хотелось верить…

— Я попал в рай? Прохлада, вода, ароматы, девичий смех… Гурии? Меня отдадут в руки гурий?

— Гурии? Нет! Тебя ждут клейма на лбу, боках и хребте! Ты почувствовал запах рая, но он будет впредь тебе недоступен.

Земан упал на кошму и заплакал.

— Скажи, что я сделал не так⁈

— Зякат! Ты был честен со мной?

— Ежегодное пожертвование в пользу бедных? — удивился экс-шах. — Я делал его, не уклонялся, быть может, ошибался в подсчетах…

— Тебя ждет Ад, а в нем две огромные скалы. Одна прозрачная, как слеза, другая, еще большая, цвета крови. Они будут давить тебя. Давить, давить… Утаенный ишак превращается в слона, а драгоценные камни — в гигантские булыжники, падающие на спину грешнику!

— Кохинур и рубин Тимура? В них все дело?

— Конечно, грешник, именно в них! Ты же хотел купить себе с их помощью жизнь!

— Но у меня не вышло! — извиваясь на кошме как змея, взвизгнул Земан, рыдая и размазывая по лицу слезы.

— Не имеет значения. Было намерение! Верни их — и тогда ворота Рая для тебя распахнуться.

— Как же я могу их вернуть, если я умер?

Логичный вопрос, даже слишком — для одурманенного человека. Но у меня была заготовка ответа.

— Скажи мне, где они, и я найду выход.

Земан ответил без малейшей запинки:

— Я спрятал их в ручье на подъезде к крепости Ашика!

Фортуна мне улыбнулась! Джекпот!

Нетрудно себе представить, как все было.

Земан-шах потерпел страшное поражение от баракзаев в ущельях к северу от Кабула. Он отступает в столицу, но задерживается там ненадолго — надежды на продолжение борьбы нет, от него все отвернулись. Он берет самые ценные драгоценности и бежит на восток в сторону Джелалабада, чтобы через Хайберский проход и Пешавар, где его не ждет ничего хорошего, пробраться в Пенджаб, к Ранджиту Сингху. По пути заезжает в крепость своего подданного. Этот Ашик, местный владетель, обязан шаху жизнью и имуществом, он не откажет в приюте. Но привычка всем не доверять столь сильна в беглеце, что он решает припрятать алмаз и рубин поблизости от дома Ашика, чтобы наутро забрать, когда продолжит путь. У дороги бежит ручей, шах спешивается, говорит своим телохранителям, что хочет испить воды. Подходит к воде, пьет и незаметно укрывает оба камня на дне ручья. Алмаз словно растворяется, рубин послужит якорем, приметой, чтобы позже найти Кохинур. Никто даже вообразить себе не может, что две драгоценности, способные изменить судьбу династии Дуррани, две драгоценности баснословной стоимости, две драгоценности, несущие по преданию горе и несчастье их владельцам, уже больше года преспокойно себе притворяются обычной разноцветной галькой в ручье…

С тяжелым сердцем я разделил свой отряд на две неравные части. Меньшая, гребенцы с Зачетовым во главе, осталась охранять девушек и наш немудрящий обоз — участие милых дам в походе впервые вылезло в настоящую проблему. Большая под моим командованием отправлялась в короткую вылазку. И в мыслях не допускал броситься малыми силами и очертя голову на поиски шайтански дорогущих бульников. Сам уже был не рад, что влез в эту историю. И ведь не доверишь никому — пойди потом докажи, что камни были, если посланные Махмудом и Шуджей искатели решат их прикарманить! Пришлось самому. Естественно, поставив в известность обоих принцев — мол, забрезжил свет в конце туннеля. И чтобы у них не возникло желания навязать нам сопровождающих, поднял свою сотню в ружье, как только Земан проболтался и забылся в тяжелом наркоманском сне.

Отряд удачно вырвался из Кабула, никем не задержанный, и устремился на Восток. Пересекли долину, изрезанную тысячью каналов и арыков, частично подземных. Шли ходко, одвуконь, в давно уже отработанном ритме. Лошади за проведенные в столице дни хорошо отдохнули, отъелись. Они мчали нас снова в горы, и казалось, им передалось наше настроение, это чувство легкости и полета, когда ветер в лицо, и плевать на то, что будет дальше…

До крепости Ашика добрались через сутки, дорога одна, заблудиться невозможно, искомый ручей нашелся как по заказу — в единственном числе, с немногими удобными спусками. Быстро поделил отряд на охранников и глазастых, приступил к планомерному поиску.

Удача выпала Рербергу. Именно Женя рассмотрел на дне красный камень, покрытый арабскими надписями.

— Это на самом деле не рубин, Петр Василич! — авторитетно заявил обер-офицер. — Этот лал или благородная шпинель.

Лал, рубин, шпинель… Какая разница? Необработанный камень производил впечатление. И своей историей, и понакрученными вокруг него легендами, и своим весом примерно в грамм 70, и размером.

— Хороша Маша, да не наша! Ищи алмаз!

— А что его искать? Вот же он, рядышком!

Снова я ошибся. Втемяшил себе в голову благодаря просмотренным фильмам, что бриллианты становятся невидимыми в воде. Алмаз был в два раза меньше, имел желтоватый оттенок и весьма своеобразную огранку, непохожую на европейскую бриллиантовую. Я разглядел искомое, наклонился, погрузил пальцы в прозрачную воду и выудил камень, испытывая лихорадочное волнение. Подкинул его на ладони, стряхивая капли, — с куполообразной верхушки Кохинора на меня смотрели века истории точно так же, как они взирали на наполеоновских солдат с вершин египетских пирамид. Как много рук выдающихся исторических личностей — великих ханов, шахов, императоров, королей — держали его в руках! Сколько крови, пота и слез из-за него было пролито, сожжено нервов, разбито сердец и надежд! И сколько еще всего будет! Интересненько, после того, как я столь бесцеремонно помацал Кохинор, он достанется британской короне, или я круто изменил его судьбу?

Меня пробило на нервный смешок, и от него вдруг стало зябко. Воровато оглянувшись, я спрятал оба камня в приготовленный мешочек, повесил его на шею.

— Поехали отсюда поскорее! Неспокойно мне с таким-то грузом.

Как в воду глядел.

Не успел я подняться к лошади, раздался тревожный крик Козина:

— Всадники!

От крепости, чьи неясные очертания проглядывали сквозь тополиную листву, к нам приближалась небольшая конная группа, человек двадцать пять. Наверняка, это местный лендлорд Ашик, тот самый предатель, выдавший Земан-шаха баракзаям. Углядел нечто странное в своих владениях и решил разобраться с пришельцами?

Положение осложнялось тем, что мои казаки все еще оставались большей частью спешенными и растянутыми вдоль ручья. Козин уже начал их собирать, они подтягивались друг за дружкой — отчасти расслабленные, отчасти уставшие после дороги. Размяли ноги, напились и умылись чистейшей прохладной водичкой, может, кого и в сон потянуло…

Не знаю, что тому послужило причиной, но события сразу понеслись вскачь, стремительно, без приветственных речей и пауз. Нас атаковали сразу, словно Ашик знал, зачем мы здесь и что нашли, ничуть не смущенный нашей численностью, необычностью нарядов или нехарактерной для Афганистана внешностью. То ли проклятье Кохинура, то ли преимущество конного над пешим, то ли злодейство было у него в крови наравне с предательством — он ни секунды не колебался. Нападавшие выхватили из узких ножен изящные бухарские клинки, которыми в равной степени легко рубить на скаку и колоть, и с гиком пришпорили коней.

Напрасно я сомневался в своих людях. Те немногие, кто охранял тропу, встретили нападавших слаженным залпом. В грязно-сером пороховом дыму смешались кони афганцев, их наступательный порыв был сразу сбит, а казаки, выхватывая на бегу шашки, бросились пешие на конных без раздумий. Пока я тупил на берегу ручья, они сблизились с противником, бестолково толкавшимся на неширокой дороге, ограниченной с одной стороны небольшим обрывом, а с другой — кустами и деревьями. Сразу же преимущество нападавших превратилось в слабость. Казаки рубли их по ногам или резали кинжалами подпруги и стаскивали на землю, чтобы добить.

Прозвучало еще несколько выстрелов. Всадник, одетый богаче остальных в расшитый халат, отчаянно крутя шашкой, как мельницей, под звон клинков кого-то из наших задел, кого-то сбил конем — сумел прорваться. И вылетел к ручью. Меня спасла реакция и умение задавить в себе в момент боя сантименты. Бухарка уже в руке — отпрянул в сторону и нанес удар, проклиная себя, по опорной ноге несущегося к воде коня.

Несчастное животное громко вскрикнуло «ИААА-ааа» и почти с человеческим стоном кувыркнулось через голову. Его наездник полетел вперед, широко разведя руки. Врезался в воду, подняв облако из брызг. Он даже не успел подняться, как моя шашка снесла ему голову. Рубиновые пятна поплыли по воде.

Огляделся, выбираясь из ручья. К нему больше никто не прорывался. На дороге добивали последних противников.

— Пленных не брать! Никого в живых не оставлять! — впервые с момента сшибки нервно заорал я, внутренне восхищаясь действиями казаков, тому, как они все четко проделали без моих руководящих указивок.

«Видит бог, эти сокровища мне мозги свернули набекрень, совсем голову потерял, лишенец!» — ругал я себя по чем свет, выходя на истоптанную копытами дорогу с лужами крови.

— Трое раненых, вашбродь, в седле держаться смогут. Из супостатов никто не ушел, — спокойно доложил мне Козин и поправился извиняющимся тоном. — Еще господин прапорщик, его конем стоптал тот, кого вы в ручье головы лишили.

— Жить буду, — кряхтя сообщил Рерберг с кислой миной, выбираясь из кустов и отряхивая изгвазданную в глине черкеску.

— Что за люди, не пойму? — полюбопытствовал старый урядник, не скрывая презрения. — На афганцев не похожи. Халатники, как по ту сторону гор, дуван с них — с козла молока. И кони,не приведи господи, клячи деревенские. Разве что шашки неплохие.

— Местное отребье из узбеков или таджиков, набранных по дальним кишлакам, — отмахнулся я. — Повезло нам, что не пуштуны.

— Что с конями ихними будем делать?

— Все бросайте и быстро уходим!

Казаки безропотно начали седлать коней. Бросив последний взгляд вокруг и чувствуя, что нервы все также натянуты в струну, последовал их примеру.

Волнение не отпускало меня всю обратную дорогу, каждую секунду ждал повторного нападения. Но я снова ошибся. Проблемы нарисовались перед нами в полный рост при въезде в наш караван-сарай.

Усталые, вымотанные дорогой и жарой до предела, на изрядно заморенных конях, мы преодолевали последние сотни саженей нашего марш-броска за бриллиантовой дымкой, мечтая лишь об одном — ополоснуться и принять горизонтальное положение. Ребята, конечно, старались выглядеть молодецки — смотри, Кабул, Дон едет! Но все это было не нужно. Мы уже примелькались своим необычным видом, черкески не вызывали такого ажиотажа, как в наш первый день в столице. Городские ворота миновали беспрепятственно, таможенники и стражники к нам не цеплялись, многочисленные седоки ишаков, трусивших в обоих направлениях, провожали нас безразличными взглядами…

Нас ждали перед самым караван-сараем. Большая группа афганцев, вооруженных до зубов, но не сказать, чтобы численно нас превосходящая. Впереди на лошади местной породы, явно проигрывавшей моему ахалтекинцу, сидел их предводитель. Я узнал его — один из пятерки тех, кто схватил и доставил меня к принцу Шудже. Претендент на трон решил сделать свой ход, за нами пришли преданные ему гильзаи?

— Фириджис! Остановись! Отдай мне камни, и никто не пострадает!

Вожака не смутил мой насмешливый взгляд. Настолько уверен в себе и своих людях? Пусть у нас нет с собой пик, но заряженных винтовок и пистолетов ничуть не меньше. И как я успел заметить, из ворот караван-сарая начали выбегать встревоженные гребенцы. Наверняка, высмотрели нас с высоких стен этого крепкого форта, по ошибке названного пристанищем для торговых поездов. Атаки с тыла не хотите, шуджевские прихвостни⁈

Так, стопэ! С чего я взял, что тут имеет место паритет? У них же фитильные ружья! Которым требуется зажженный фитиль! То есть нужно слезть с лошади, разложить сошки, установить ствол, высечь кресалом искры, раздуть фитиль… Да они уже будут мертвы к тому моменту, когда придет время нажать на спусковой крючок! То-то я смотрю, люди Махмуда в цитадели не сразу пришли мне на помощь с предупредительным огнем!

Черт, черт, черт! Этот наглец прав в одном: нам никак нельзя проливать с ними кровь, иначе вся моя миссия пойдет насмарку. Одно дело мелкая шпана малика Ашика, которую мы покрошили у ручья, и совсем другое воины-гильзаи. Как у горцев Кавказа «канла», так и у пуштунов «бадал», то есть кровная месть, является сверхпопулярным народным обычаем. Мы можем их порвать с победным счетом — в этом я был почти уверен, — но что будет потом? Второе по численности племенное объединение Афганистана объявит бадал всеми урусами?

И, тем не менее, мне вся эта сцена надоела, осточертели эти надменные гильзаи — ну дайте же умыться! Я приблизил коня вплотную к более низкой лошади их предводителя, отчетливо сознавая, что сейчас не время выказывать слабость или нерешительность. Наклонился, будто собрался что-то поведать, и, пользуясь преимуществом в высоте, схватил его за предплечье. С силой надавил на болевую точку. Лицо пуштуна исказила гримаса боли, но он терпел, только дергал рукой, пытаясь освободиться.

— Я знаю, что такие, как вы, никогда не отступают. Умрут, но выполнять приказ. Но вот беда — мы сделаны из того же теста. И у нас кремневые ружья!

Я давил все сильнее. Наконец он не выдержал и закричал. Отпустил руку и сильно толкнул его в грудь — пуштун чуть не вылетел из седла и был вынужден схватиться непострадавшей рукой за лошадиную гриву, онемевшая правая болталась как тряпка. Теперь мне ничто не мешало его разоружить. Лишиться на глазах у товарищей своего пешкабза, затем кхайбера — позор и страшное оскорбление! Я бросил отнятое оружие на землю и сделал вид, что хочу забрать его ружье. Предводитель сполз на лошадиный бок, отгородится от меня седлом. Сам напросился: рука метнулась сама собой, чтобы столкнуть афганца на землю. Он полетел в дорожную пыль.

Гильзаи гневно закричали и схватились за рукояти своих мечей. Мой аргамак, повинуясь командам коленями, совершил прыжок вперед и ударил грудью в морду следующую лошадь, и ее наездник грохнулся оземь. Я выхватил из седельной кобуры пистолет и навел на следующего. Щелчок взводимого курка заставил его побледнеть — ему явно было знакомо мое оружие.

«Не такие уж они каменные, какими стараются выглядеть», — мелькнула задиристая мысль.

Пуштуны онемели, а их предводитель вдруг закричал мне в спину с оттенком отчаяния:

— Колдун! Верни мне руку!

Колдун? Он назвал меня колдуном?

В голове словно щелкнуло, фрагменты целого сложились воедино. Гильзаи прослышали от своего хозяина о необъяснимом для их разума моем трюке с Земан-шахом: устроил ему немного-немало экскурсию в райские кущи. Теперь рука вожака — я коснулся ее, и она онемела (да еще к тому же правая, самая важная!). Горцы-афганцы очень суеверны. Сталкиваясь с непонятным, тут же пытаются найти объяснение в сверхъестественном. Кто в здравом уме полезет сражаться с колдуном? Они расступились, открывая нам дорогу, градус агрессии понижался с каждой секундой.

Или все проще? Откуда им знать, что камни у меня? Быть может, принц Шуджа дал им команду нас попугать, но не переходить черту? Не сложилось? Тогда не нужно обострять. Предводитель его людей запросто мог, называя меня колдуном, просто пытаться спасти лицо. Вечно с этими горцами так — никогда не поймешь, что у них на уме.

Я спрятал пистолет обратно в кобуру, развернулся в седле:

— Часа не пройдет, и твоя рука к тебе вернется! Передай во дворец: завтра утром я готов встретиться с обоими принцами.

Гильзай сверкнул глазами — не сказал бы, что гневно. Что-то прокричал своим людям. Афганцы начали разъезжаться в стороны, не спуская с нас настороженных глаз.

— Камни! Они с тобой? Ты нашел их? — в его голосе послышались просительные нотки.

— Завтра! Все завтра, — ответил я и скомандовал своим людям. — Держать строй! Руки на ружьях, но первыми огонь не открываем!

Снова приняв гордый вид, возбужденный новой легкой победой отряд двинулся за моим конем в сторону ворот в караван-сарай. Люди Зачетова приветствовали нас криками, но продолжали держать карабины, направленными в сторону афганцев.

— Что тут у вас, Гавриил?

Урядник поморщился, как от зубной боли.

— Да приехали, нехристи, сперва зубы нам заговаривали облыжно: дескать, чувствуем к урус-казак неизъяснимую любовь. А потом как давай стращать. Пытались нас в комнаты загнать, пришлось малеха во дворе потолкаться. За грудки хватались, но до стрельбы дело не дошло. Тут Кузьма зембуреку свою как положит прямо перед ними. «Выметайтесь, говорит, а не то всех тут положу, у меня тута картечь, хоронить неча будет!» Фитиль зажег, уже почти поднес к пушке. Ну те и сдулись — очень уж они орудию уважают…

Я устало рассмеялся. Идея взять в поход один единственный зембурек мне до последнего момента казалась перебором, а вот поди ж ты — пригодился фальконет.

— Что с девушками?

— Спужались малость, особливо персиянка твоя. В комнатах ждут, с ними Кузьма теперь. Охраняет.

— Лошадь мою обиходьте! — попросил я, спрыгивая с аргамака.

Туркмены давно нас научили, как поить ахалтекинца в горячем его состоянии: воды дать вволю, но всегда после этого скакать на нем во весь опор, для того чтобы «смешать воду с кровью и возвести ее до температуры животного тела». Верно сие или нет, мы не знали, но много раз имели случай убедиться, что при правильном уходе мышцы и дыхалка коня остаются в прекрасной форме.

— Сделаем, вашбродь!

— Не забудь о постах. Сегодня усиленная стража. Раз фальконет засветили, пусть его жерло смотрит на улицу прямо через ворота.

Зачетов внимательно вгляделся в мое лицо, словно рассчитывал найти в нем ответ на загадки царицы Савской.

— Все так серьезно, Петр Василич?

Я страдальчески вздохнул.

— Сделаем, — повторил он и весело добавил. — Этот караван-сарай на совесть укреплен. От полка смогем отбиться. На башни по углами и по периметру крыши людей расставлю.

Подъехавший к нам поближе Козин внимательно прислушался к моим распоряжениям — он-то был в курсе, с какими гостинцами мы вернулись — и не удержался от вопроса:

— А чего, Вашбродь, верховые, что нам по пути попались, глазенапы свои повылупляли, да и сбегли? Думал, заварушка буде…

— Сбегли и сбегли, — отмахнулся я. — Баба с возу, кобыле легче! Людям отдыхать.

Отдал поводья аргамака подскочившему Мусе и отправился в свою комнату. В арочной нише, за которой скрывалась дверь в девичью обитель, отирался Кузьма. Махнул ему рукой, призывая к колодцу в центре двора караван-сарая, скидывая на ходу черкеску, насквозь пропотевший бешмет и еще более потную нижнюю рубаху.

— Слей мне!

Назаров, ни слова не говоря, набрал воды и помог мне ополоснуться по пояс.

— Ух, хорошо!

Я растерся рубахой, скинул ее и бешмет на руки Кузьме, надел черкеску на голое тело и вернул на место снятый на время мешочек с бесценным грузом. Туда, где висел ранее снятый на время крест и оставленный на месте кисет с донской землей.

— Слугам отдай, чтоб постирали. Утром чтоб все было как новое, — великан послушно, по-совиному угукнул. Я кивнул на арку, где он караулил. — Что там? Слезы-сопли?

— Не! Ругаются.

— С чего б им ругаться?

— Бабы! — как о чем-то само собой разумеющимся прогудел Кузьма.

Я досадливо крякнул и направился в девичью комнату.

Из-за деревянной двери доносились спорящие голоса на повышенным тонах.

Зашел, не утруждая себя предупреждающим стуком.

— Что за спор, а драки нет? — окликнул девушек с порога, удивленный, что в меня не полетели подушки.

Раскрасневшаяся Марьяна сдунула с лица мешающую прядь и, нисколько не удивленная моим появлением, обвиняюще ткнула пальцем в Зару.

— Вот!

Что означало ее «вот!», понять было непросто. Персиянка совершенно утратила свой прежний вид шамаханской царицы. Лицо заплаканное, опухшее, но в глазах поселилась какая-то решимость вместо привычной ласки взора.

Да, персиянка превратилась в натуральное пламя. Стенала, жаловалась на жизнь и… обвиняла. Не так она себе представляла судьбу наложницы геройского юзбаши.

— Где роскошь гарема? — возмущалась она, подтверждая аксиому, что женщина всегда способна соорудить из ничего шляпку или скандал.

— Эээ…

— Где фонтаны с банями? — последовали новые обвинения. — А чернокожие слуги с опахалами? Ларцы с драгоценностями⁈

При этих резких, брошенных мне в лицо словах я вздрогнул и тронул рукой мешочек на шее. Не дай бог прознает…

— Марьяна! Разве таким, как мы, не нужен свой дом, где можно свить гнездо? — апеллировала к подруге персиянка, заламывая руки как дешевая актрисулька. — Походная жизнь не для меня!

Казачка с ней была целиком согласна, во всем поддерживала, плескала, так сказать, бензинчику в костер. Женская солидарность она такая… Одинаковая во все века.

— Зара, чего же ты хочешь? — устало спросил я, поверженный на лопатки совместными усилиями. Толку спорить: гарема точно обеспечить не смогу, вместо хамама могу предложить лишь колодец во дворе караван-сарая, что касается негров-рабов, то тут уж точно извиняйте — я за свободу и дружбу народов. Что ж тут поделать — идеалы юности не вытравить никаким попаданством!

— Пристрой меня наложницей в гарем местного хана или важного кази. В крайнем случае, в дом богатого купца, — виновато попросила меня Зара с щемящей тоской в прекрасных глазах. — Дай за мной приданое. Я не хочу в Индию. Хочу остаться в Кабуле.

Мысли заметались. Что-то многовато сразу на меня навалилось.

Вот это номер… Было обидно. Только недавно кувыркались в постели, и тут такое… Наложницей⁈ На лицо — цивилизационный конфликт. Если девушка просит… А вдруг она беременна? Я конечно, был опытным в любовных делах — все-таки целая жизнь прожита. Но и тут бывают осечки.

Посмотрел на Марьяну, кивнул ей в сторону выхода.

— Что думаешь? — поинтересовался я, когда мы вышли во двор. — Не обидят тут девушку? Мы уйдем, а вдруг у нее семейная жизнь не задастся?

— И что? — пожала плечами казачка. — В муслимской вере жене очень легко довести мужа. Скажет ей три раза «ты разведена» — и все, свободна. Приданое остается ей, калым тоже. Советую дать три тысячи тилла золотом. Заберет их и уедет домой.

Нефига тут себе правила… И расценки. Да на три тысячи тилла можно несколько лет со всей семьей жить припеваючи. Но в целом ислам оказался, очень продуманным на предмет будущих алиментов. Никто их тут взыскивать не собирался — плати сразу вперед, детям есть на что жить.

Я тяжело вздохнул. Не денег жалко, жалко расставаться с Зарой. Привык уже к ней.

— Я подумаю, как все устроить…

Сказал и насторожился: а отчего это вдруг у Марьяны такой вид довольный?

— А ну-ка, краса-девица, отвечай как на духу: сама-то ты зачем в поход напросилась? Смотрю, не шибко ты расстроилась от случившегося. Зару подзуживала… На трудности не жалуешься, в гаремы богатые не просишься… От супротивницы-конкурентки решила избавиться?

У девушки тут же сменилось настроение. Покраснела, топнула ножкой:

— Дурак!

— Марьяна! — возвысил я голос.

— Извиняйте, ваше благородие, — девушка съежила плечи и отвела глаза.

— Я жду ответа!

— О чем? — глухо спросила.

— Зачем с нами в поход отправилась? Думаешь, я не понял, что это ты урядника Зачетова подговорила, чтобы он за вас попросил?

Марьяна вздернула голову, на длинных ресницах блеснула слезинка.

— А куда мне, сироте, податься, Петро⁈ Думаешь, меня дома с пирогами ждут? Сродственники приживалой, может, и возьмут, а дальше? Хорошо если скинут замуж, чтоб соседи рты прихлопнули и гутарить перестали про странствия мои в мужской компании да про плен-позор басурманский…

Она всхлипнула и снова повесила голову.

— Марьяна…

Вдруг она прильнула ко мне, ткнулась шмыгающим носом в голую грудь в разрезе черкески.

— Петро! — зашептала жарко. — Люб ты мне! Выведи меня на круг казачий, накрой полой зипуна да скажи всем: «Беру эту женщину в жены!» Не пожалеешь! Мы, червленички, жаркие, уж поверь! Сразу про Зару свою позабудешь!

Я осторожно взял девушку за плечи и отстранил от себя.

— Марьяша! Какая жена⁈ У нас тут война, мы каждый день как на пороховой бочке! Я и погибнуть завтра могу. А еще вас с собой в могилу утянуть! Небось сегодня напужались афганцев?

Казачка полыхнула глазами, резко дернулась, высвобождаясь.

— В полюбовницы не пойду, так и знай!

Она развернулась и бросилась со двора быстрым шагом, виляя бедрами на ходу.

Новый день, условно говоря, начался со… слонов!

Ночь превратилась для нас в кромешный ад, наполненный звуками собиравшегося с непонятными намерениями вокруг караван-сарая войска. Рассвет напряг зрелищем стоявшей в двухстах шагах от нашего временного дома многочисленной конницы в шлемах и со щитами. Утро порадовало визитом двух важных персон из Бела-Хиссар — одна штука в большом тюрбане от каждого брата. Получив от меня заверение, что камни при мне, они сообщили следующие важные новости: во-первых, выстроенная кавалерия так называемых дастха-и-гуляман — это гвардия из цитадели, которой поставлена задача нас защищать (1). Во-вторых, в полдень к караван-сараю прибудет торжественная процессия для препровождения меня на большое сборище во Дворце — мне, как послу, будут оказаны положенные почести, и я имею право взять с собой конвой в любом количестве. В общем, что-то случилось в царстве афганском, мои акции резко рванули вверх, а ночные страхи — вниз. Родилась надежда на благоприятный исход посольства и авантюры с драгоценностями.

Конечно, умом я понимал, что вся обещанная помпа затеяна не для меня, что под ковром идут какие-то сложные игры, но зачем отказываться от дареного коня? Гулять так гулять!

«Гульбище» вышло с размахом — за мной прибыл караван аж из трех слонов — самца и двух самок. Самец оказался похлипче своих «бибби» (2), всего полутора саженным, зато имел впечатляющие, хоть и подпиленные, позолоченные бивни. Спины всех трех особей были покрыты попонами, поверх нее установили деревянную платформу, а к ней прикрепили вместительную, отделанную снаружи серебром корзину, в которой один человек мог ехать лежа, вытянувшись во весь рост, а двое — сидя на корточках.

Слон опустился на колени, из корзины по веревочной лестнице на землю слез бородатый афганец в нарядных одеждах. Мне он представился распорядителем Дворца, отправленным, чтобы со всей возможной честью доставить меня на церемониальный прием.

Я встречал его у входа в караван-сарай. Моя черкеска, несмотря на все усилия Мусы и местных слуг, мало походила на парадную форму. Папаха давно просилась на замену, сапоги знавали лучшие дни, ножны оружия хранили следы перипетий походной жизни. Единственным достойным элементом одежды был алый бешмет, да и то, если верхний кафтан не снимать, чтобы не выставить на всеобщее обозрение следы многочисленной штопки. Одним словом, я выглядел бывалым воином, что меня отнюдь не смущало и было скорее плюсом, чем минусом. Я представлял войско, а не государство — армию казаков, прошедшую победоносным маршем через половину Азии. Знай наших!

Я разместился в выделенном мне «самобеглом экипаже», сотня в половинном составе выстроилась в колонну, сверкая надраенными наконечниками пик, их древки, натертые маслом, матово поблескивали в лучах кабульского солнца. Кони были вычищены и украшены со всей варварской фантазией донцов, с помощью добычи, захваченной в разных ханствах-эмирствах. Подумаешь, черкески драные. Красные шлыки на папахах, закрученные с помощью воска усы, дорогое оружие и зверские, прокаленные солнцем рожи казаков, прошедших огонь, воду и медные трубы — мне нравился вид моего почетного эскорта. Эффектно, черт побери!

Тронулись.

Мне досталась слониха, о чем я очень быстро пожалел. В отличие от ее «возлюбленного», «красотка», хлопая большими ушами, шла очень нервно — корзину, выстланную изнутри дорогими тканями, мотыляло вперед и назад, и очень скоро я взмолился, чтобы наш парад побыстрее закончился и чтобы «слоновая качка» мне не наделала беды, как брусничная вода — Евгению Онегину.

Сперва, чтобы отвлечься, разглядывал афганских конных гвардейцев, выстроенных шпалерами вдоль дороги и производивших вид армии из средних веков с их шлемами-таджами, кольчугами и щитами. Зрелище, безусловно, впечатляло, но не оставляла мысль, что эта гвардия сражалась на стороне Земан-шаха, и, насколько я знал, баракзаи раскатали ее как бог черепаху. Не помогли ему и зембуреки, присутствовавшие в большом числе, и артиллерия самых разных калибров и эпох. В общем, если принцы хотели меня напугать видом своих гвардейцев, то у них не получилось.

— Скажи, любезный, — обратился я к вожатому слонихи, который был мне предоставлен, ибо знал арабский, — ставят ли пушки на слонов?

Вертлявый сухенький индус сидел в специальном седле на затылке животного. Им он управлял, не прибегая к палке, а склоняясь к огромному уху, что-то громко нашептывал, будто уговаривал. Лишь в редких случаях, когда слониха проявляла непослушание, он прибегал к ударам незаостренного молотка — по его словам, слонихи всегда следуют за самцом — их даже на ночь нет нужды приковывать — и шалят, когда хотят привлечь его внимание.

Мой вопрос поставил его в тупик. Сперва индус рассмеялся, но потом задумался. Что-то припомнив, он меня уверил, что небольшие пушки на слонов ставили, но очень-очень давно. До того, как англичане появились в Индостане.

— Таких слонов называли ганджал, сахиб, «слоновий ствол», — разъяснил он. — Инглизи привезли свои орудия, и тогда выяснилось, что всего лишь 4-х фунтовое ядро может убить слона. Слон — не конь с наездником, попасть в него все ж таки куда проще. Зато для перевозки тяжелых пушек слоны очень удобны, коварный Лев Пенджаба любит их использовать.

Разговор увял сам собой, тем более что мы достигли Кабул-дарьи. На мост вожатые побоялись заводить такие махины — пошли вброд. Тут-то слон-самец, здоровенная животина, но с сознанием подростка-шалуна, и показал себя во всей красе. Он встал посредине реки и погрузил хобот в воду. Вожатые всполошились. Как я понял, слон, а за ним и его бибби могли запросто устроить свой коронный номер — облить из хобота, как из шланга, всю процессию водой. С большим трудом погонщики уговорили — именно, уговорили — своих подопечных не задирать хоботы вверх и не пародировать общественные фонтаны. Слоны выпустили воду обратно в реку, никого не задев, и продолжили свой путь.

За Кабул-дарьей, при входе в нижнюю часть Бала-Хиссар нас встретили артиллерийским салютом. Я дернулся, меня испугали не звуки выстрелов, а возможная реакция живых «экипажей». Но слоны на удивление спокойно отреагировали на пальбу — лишь прядали ушами, размахивая ими как огромными вентиляторами, не меняя ритма движения.

Через десять минут мы добрались до точки назначения — до небольшой площади перед лестницей, ведущей к парадным воротам шахского Дворца. Мне помогли спуститься на землю. Я распрощался со своим конвоем и в одиночестве начал восхождение — в каком-то смысле к финалу своих кабульских каникул.

(воин из племени белуджей)

(афганский воин)

(1) Гвардия дастха-и-гуляман состояла из пожизненно нанятых рабов-гулямов, преимущественно персидского происхождения — шахи не особо доверяли афганцам. Тактика напоминала драгунскую, то есть поэскадронное ведение залпового огня в конном строю.

(2) Бибби — так в мусульманском мире называли женщин, жен, королев. В время индийских войн «бибби» начали называть и шлюх, которые жили с солдатами.

Изнутри шахский дворец производил не менее слабое впечатление, чем снаружи. Меня быстро провели на третий этаж, и те комнаты, что я успел мельком осмотреть, не заставили ахать от восторга. Небольшие помещения с голыми стенами, никакой позолоты и паркетов, на полах — ковры и дешевые половички-дорожки, на потолках циновки, кое-как обитые тканью. Почти полное отсутствие мебели, картин, гобеленов — лишь изредка встречались орнаменты из алебастра, да в толще стен были прорезаны ниши, где стояла дорогая посуда или подсвечники с горящими свечами. Минималистично и в духе мусульманских традиций, проповедуемой исламом скромности. В Индии, как я полагал, раджи следовали совсем иным эстетическим нормам и не в чем себя не ограничивали. Словно говорили всему миру своими дворцами, полными роскоши и неги: нате, берите нас тепленькими! И часть нашего мира, включая моих афганских друзей, на эти призывы реагировала с большим энтузиазмом…

Я поднялся, следуя указаниям проводников, на третий этаж, вышел на большую открытую террасу. Вид с нее открывался сумасшедший, с учетом того, что сам дворец стоял на высоченном холме — вся кабульская равнина была как на ладони, горы вдали тонули в полупрозрачных облаках.

Не менее впечатляющим оказалось и собравшееся на террасе общество, состоявшее из ханов, предводителей племен, и наиболее уважаемых маликов, глав чем-то выдающихся родов. Преимущественно пуштунских, хотя были представлены и белуджи, хазарейцы и таджики. Пестрота нарядов поражала, как и бандитские рожи увешанных оружием делегатов местного курултая — насколько я понял, здесь была не просто сходка, а так называемая лойа-джирга, собрание вождей для выборов шаха (1). Большинство сидело прямо на полу, постелив под себя тонкие куски материи и избавившись от обуви.

— Посол урус-сипахсалара Платова просит милости у высокого собрания и имеет, что ему сообщить! — громко объявил распорядитель церемонии.

— Не станем откладывать, — милостиво мне кивнув, объявил принц Махмуд.

Он стоял рядом с братом. Оба были в расшитых разноцветными блестками кафтанах, перехваченных в талии широкими поясами с пряжками из золота и серебра. Из-под них торчали рукояти с клювом церемониальных кинжалов чура — из моржовой кости и с узорчатым чеканным серебряным окладом. Чтобы подчеркнуть их парадно-выходное назначение, ножны были пристроены справа, а рукояти торчали строго вверх. Головы братьев украшали высокие шапки с пером и с большим изумрудом цвета индиго.

При моем появлении принц Шуджа повернулся с видом человека, которому мое общество глубоко противопоказано. Гримасничал он недолго — ровно до той минуты, когда я осведомился у высокого собрания, желает ли оно осмотреть найденные мною драгоценные камни.

Общество желало, да еще как, а Шуджа-уль-Мульк больше всех.

— Выкладывай! — сухо бросил он, указав на точку у своих ног.

У принца Махмуда было свое мнение, как нужно все обставить.

— Немного торжественности, брат! — укорил он соперника.

Довольно любезно принц пригласил меня пройти вперед к небольшому резному столику, застеленному зеленой тканью. Мне приготовили нечто вроде мини-сцены у края каменной резной балюстрады, охватывающей террасу по ее периметру.

Шуджа заводился с каждой секундой. Глаза загорелись хищным блеском, он стискивал руки от нетерпения. Чтобы его позлить, я нарочно медлил — неторопливо приблизился к столу, встал лицом к собранию, расправил ткань, хотя придраться было не к чему, освободил мешочек, аккуратно перекинув веревку через голову, развязал тесемки… Каждый этап моего представления был исполнен с изрядной толикой пафоса, встретившего полное одобрение у Махмуда и доведшего его брата до белого каления.

— Алмаз Кохинор и рубин Тимура! — громко объявил я, и вся лойа-джирга отозвалась радостными криками.

Легким движением заставил камни выкатиться из мешочка — крики усилились, теперь радость соседствовала с восторгом. Большинство стоявших и сидевших на террасе не могло и помыслить обладать подобными сокровищами, но любоваться — почему бы и нет?

Шуджа бросился вперед, к столику, объявив на ходу брату:

— Все, как договаривались! Мне рубин, тебе — алмаз. Как ты решишь с его помощью трудности с сикхами — это твое, а не мое дело. Но сейчас ты перед всеми поклянешься, что сделаешь это, пусть даже ценой камня!

— Как скажешь, брат! — на удивление покладисто согласился Махмуд.

Он сделал несколько шагов, поспешая за Шуджей, его рука обнажила парадно-выходной кинжал — неудобное расположение рукояти справа ему ничуть не помешало. Короткая полоска стали сверкнула на солнце, заставив меня отпрянуть в сторону. Хоть и с шикарной рукоятью, чура точь-в-точь повторяла в сильно уменьшенном варианте пешкабз, а потому была не менее опасна. Но клинок предназначался не мне: в ту же секунду, когда рука принца Шуджи накрыла рубин, Махмуд догнал сводного брата и отточенным движением всадил церемониальный нож ему в спину в районе сердца.

Бухара-Гиндукуш, армия Платова, август 1801 года.

Эмир вел тонкую и расчетливую игру. Платов понял ее не сразу — очень непросто было разглядеть за хитросплетениями словесных кружев, фальшивых улыбок и раболепных жестов коварные замыслы. Извиняло атамана то, что казацкое войско не было целью Хайдара. Наоборот, донцы, их присутствие в Бухаре стало оружием эмира, его архимедовым рычагом, с помощью которого он рассчитывал перевернуть свою землю, укрепить личную власть, прочно утвердиться на троне и продолжить реформы отца.

Казалось бы, вторжение урусов не могло не вызвать утрату веры в своего властителя у его подданных. Реки крови, пролитой на улочках шахристана, смерть улемов, диктат завоевателей, грабеж обывателей… да только одно появление кафира верхом в черте города могло вызвать мощнейшую бурю негодования. Да что там наездник — закон требовал, чтобы немусульманин пребывал в черте города только в разрешенной одежде, а казаки нагло разъезжали в своих варварских нарядах, заставляя плакать сердце каждого правоверного. Плакать и проклинать своего эмира, вместо того чтобы возносить молитвы о его здравии в мечетях.

И, тем не менее, не проклинали. Более того, у бухарцев с каждым днем крепла надежда, что все образуется, что возлюбленный падишах Хайдар спасет и город, и страну, что страшный урус-казак исчезнет, развеется как дурной сон. Удивительно и достойно уважения — Платов не мог не признать, что этот почти пацан, которому было вдвое меньше лет, чем атаману, крутоверченный тип, способный. Про таких на Дону говорят: были бы кости, а мясо нарастет.

23 июля начался праздник Мавлид, бухарцы праздновали день рождения пророка — не один день, а целый месяц имамы славили Магомета и… мудрость эмира!

— Внемлите, неверующие! Осененный мудростью Аллаха наш повелитель лишь один ведает, как спасти Бухару! Не успеет закончится Мавлид, как исчезнет урус-казак, и заживем, как прежде!

Исчезнет? В такое верилось с трудом, а между тем каждый прожитый день подтверждал слова улемов — русские массово готовились с вещами на выход. Ради такого счастья можно было не только дать волю рабам-урусам, но и на время прекратить работу субботнего невольничьего базара. И ревностно выполнять все указания из Ситораи Мохи-хоса, подготавливая все этапы перехода платовской армии с несвойственной бухарцем энергией. Отправка в пустыню запасов воды и фуража, ремонт экипировки, пошив белых рубах всему войску, бесперебойное снабжение его провиантом и порохом — город, весь эмират принялись трудиться как проклятые, вдохновленные пламенными речами в мечетях. Даже отправленные с Особой сотней гвардейцы — ни один человек — не посмели уклониться от приказа доставлять эстафеты от юзбаши Черехова.

Этот трюк эмиру удалось провернуть благодаря тому, что в Арке были вырезаны казаками или обезглавлены на регистане самые фанатичные улемы и чиновники. Не осталось тех, кто мог взывать к джихаду вопреки воле Хайдара. Уцелевшие поджали хвосты, тут же позабыли о религиозной непримиримости и славили эмира на все лады. Паиньки, а не фанатики!

— Как только мы уйдем, ни одна собака не посмеет тявкнуть на бухарского монарха, — со смехом рассказывал Платов своим генералам и полковникам. — Ему осталось лишь Мерв к ногтю прибрать, с братишкой разобраться. «Если бы не семейная война, пошел бы с тобой на Индию», — чешет мне Хайдарка по ушам. Ну да ладно, делаю вид, что верю. Вам, братья — тем, кто остается — нужно наше дело здесь до конца довести. Тебе, Андриан, вывести в Расею весь наш дуван и людей освобожденных. А тебе, генерал Бузов, — заложить нашу крепость в низовьях Сыр-Дарьи. Коли оседлаем караванный путь из Бухары в Оренбург, накинем эмиру удавку на шею — никуда он теперь не денется, станет верным вассалом нашей Империи. По осени пойдете, когда жара поутихнет.

— А ты, Матвей, зачем спешишь? — спросил Денисов, не понимая платовского рвения, но радуясь, что на его долю выпадет сообщить в Петербург об удаче донцов, что ему достанутся первые награды.

— Тяжел крест атаманский, да надо несть. Выйду позже, на перевалах могу застрять. Так знающие люди говорят, — на голубом глазу соврал атаман. — Но и вы мне пока тылы прикроете.

Пришло время расставаться. Для продолжения похода на юг атаман еле-еле наскреб десять тысяч казаков и полуроту артиллерии с одними лишь единорогами — забрать больше означало бы очень сильно рисковать итогами сражений за Хиву и Бухару. Слишком мало осталось бойцов, в боях и в тяжелейших переходах через степи и пустыни сгинула если не треть, то точно четверть всего Войска, собранного на Дону в начале года.

Выступили 9-го августа, на следующий день после того, как отпраздновали день рождения Платова. Шутка ли сказать: полтинник стукнул геройскому атаману, а он все такой же шустрик, рвется в дальние страны, будто молодой полковник. Отслужили молебен, расцеловались с остающимися, и марш-марш, конечная точка — таинственная Индия с ее полными золота и алмазов закромами и со страстными женщинами. Неизвестно кто пустил слушок про баядерок-танцовщиц, да только в полках лишь о них и говорили, выбросив из головы последнюю мысль о грядущих трудностях (2).

Вопреки внутренним опасениям атамана переход до Аму-Дарьи вышел на загляденье толковым. Все сыграло свою роль — и подготовленные к прибытию казаков караван-сараи в барханах, и помощь местных жителей, коим серьезно пригрозил эмир, и то, что пик жары был пройден в июле, и то, что казаки попривыкли уже к пустыне. И, конечно, очень помогли рекомендации передового отряда — карты Рерберга и практические советы Черехова. За Железными воротами встали на полноценную дневку — и дух перевести, и деревом запастись. Сотник предупреждал о сложностях переправы через Аму-Дарью, хотя ближе к концу августа вода должна была начать спадать. На другом берегу, ближе к отрогам, нужно не забыть запастись дровами — выше, на перевалах, встретятся такие места, где не то что кустика, сухой былинки не найдешь.

«Золото, а не парень, этот Петр, пожалую его есаулом, коль голову в землях авганских сохранит», — сделал вывод Платов, когда отдохнувшее в Ширабадских горах войско единым рывком пересекло Аму-Дарью (3).

Его намерение еще больше укрепилось, когда страдавшие от лихорадки донцы подошли к подъему на Гиндукушские перевалы, туда, где по заверениям Волкова, вышли фаланги Александра Македонского. Казаков ждали. Большой отряд горцев, называвших себя гизарейцами, вызвались послужить проводниками. Их вожак Азмуддин-ходжа передал атаману письмо от Черехова.

— Будет вам золото, коль не обманете, — не стал кочевряжиться Платов. — Рассчитаюсь с вами честь по чести.

— Мы хотим пойти с вами дальше на Индию, — смутил атамана горский вожак. — Под тысячу бойцов собрали.

Матвей Иванович вида не подал, но имел большие сомнения насчет участия в походе этих шаек бандитов. Лошаденьки у них плохенькие, вооружение от царя Гороха, в глазах полное отсутствие дисциплины. Атаман и так буквально через себя переступил, когда прибыли еще на правом берегу туркмены-текинцы и попросились в поход.

— Между нами, слуга Ак-Падишаха, нету крови. То, что вы йомутам хребет сломали, нас не касается. Будем тебе верно служить, если не обидишь нас с добычей. Мы всегда ведем дела честно: если захватим караван или какое селение, все делим поровну, без обмана.

Эти текинцы на вид — чистые головорезы и разбойники. Но уж больно лошади у них были хороши. «Такие иррегуляры могут мне пригодится, калмыков же и башкир мы брали с собой в походы, может, и туркмены на что сгодятся», — решил атаман и дал согласие на их участие в походе. Но горцы-гизарейцы? На кой черт Петр им обещал, что можно к нам присоединиться? Да только как теперь отказать, они же через горы обещали провести так, будто к теще на блины поедем? А ну как обидятся?

Азмуддин-ходжа заметил сомнение и колебания в глазах Платова.

— Мы с радостью вольемся в ряды отряда Пьётра-юзбаши, если ты позволишь, великий сипахсалар.

Матвей Иванович удивился и даже испытал нечто вроде укола ревности. «Этак мне не есаулом нужно будет Черехова назначать, а полковником. А там, глядишь, он меня в атаманстве обскачет!»

— Вы нас главное через горы проведите, а там посмотрим, — уклончиво ответил он.

Не успел сраженный рукой брата Шуджа-уль-Мульк повалиться на пол террасы, как его люди набросились на сторонников претендента. Замелькали ножи, кинжалы, сабли… Я прямо оторопел. Кровь рекой, кое-где фонтаном из отрубленных голов или обрубков рук. Хоть антураж сильно отличался, но на ум немедленно пришла Красная свадьба из «Игры Престолов». Каюсь, грешен, смотрел этот сериальчик.

Пальцы Шуджи соскользнули с рубина Тимура, так и не успев его сцапать. Махмуд спокойно вытащил чуру из поверженного тела, вставил ее обратно в ножны и, хладнокровно переступив через мертвеца, забрал драгоценности со столика, спрятав их в ладонях. Развернулся лицом к ошеломленному собранию — самые преданные люди Шуджи уже были перебиты, валялись кучками здесь и там. Все было проделано настолько стремительно, что никто не смог оказать сопротивления, многие погибшие даже не успели вскочить с подстилок, на которых сидели. Появившиеся белуджи принялись вытаскивать с террасы трупы и засыпать песком лужи крови.

Предваряя усиление глухого ропота и даже крики, Махмуд громко объявил:

— Пуштунвалай, наш кодекс чести, не только дарует нам право на бадал, но и предписывает соблюдать договоренности, а также оказывать гостеприимство и заботу о чужестранцах, оказавшихся в наших краях. Так?

— Так! — раздался нестройный ответ шокированного собрания, уже поголовно стоявшего на ногах.

Махмуд ткнул правой рукой с зажатым в ней Кохинором в труп сводного брата.

— Этот человек, позабыв о наших правилах, решил нарушить договор, который мы вместе с ним заключили с послом, прибывшим к нам из далеких краев. Вот он, юзбаши Пьётр, — принц показал на меня левой рукой с зажатым в нем рубином Тимура, — тот, кто нашел пропавшие сокровища моей семьи. Тот, кто выполнил уговор и, не поддавшись соблазнам, доставил к нам драгоценности. Вы видите их, ханы?

Претендент на трон протянул вперед обе руки и раскрыл ладони. Камни засверкали на солнце.

— Видим! — вразнобой ответили вожди племен, завороженно уставившись на искрящиеся грани.

— Скажи нам, фириджис, пытались ли тебе помешать люди Шуджи-уль-Мулька принести камни в Бала-Хиссар, силой отнять их у тебя?

Мне ничего не оставалось другого, как ответить правду:

— Свидетельствую, так все и было.

А он красавчик. Не просто прирезал, как баранов, брата и его людей, но еще и философско-политическое обоснование этому дал. Не убил претендента на престол, а дает народу справедливость!

Махмуд потряс руками в воздухе, снова зажав камни в ладонях.

— Кто меня упрекнет, что я поступил неправильно, защищая честь семьи Дуррани?

Баракзаи, белуджи и многие другие ханы его поддержали, уцелевшие гильзаи не посмели оспорить слова принца.

Он решил ковать железо, не отходя от трупа соперника.

— Священные драгоценности у нас, из двух претендентов остался один — ничто не мешает нам провести наше главное собрание племенных вождей, лойа-джирга, и выбрать наконец шаха Дурранийской империи!

Это было мощно проделано, эффектно и результативно — не поспоришь! Махмуд-шах разыграл все как по нотам, использовал малейшие возможности, кое-какие из них искусственно подстроив. Как азартный, но опытный игрок, он нанес удар тогда, когда соперник его не ждал, но при этом находился в самой уязвимой позиции — как в физическом плане, так и с точки зрения психологии толпы. Совет старейшин племен выбрал нового шаха не только как имеющего право по рождению, но и как воина, сильного лидера, искусного политика — как того, кто может спасти Афганистан от межфеодальных и межплеменных распрей.

Получится у него? Кто знает? Народ Махмуду достался беспокойный — этакая шляхта Центральной Азии, которой сам шайтан не указ. Для меня же он как потенциальный союзник выглядел самым перспективным, если сравнивать с Шуджей-уль-Мульком — да прими его Аллах в райские кущи! Да, Махмуд братоубийца и истязатель Земана. Да, он, плоть от плоти своей семейки Дуррани, готов идти по головам. Но новый шах в первую очередь воин со своим своеобразным кодексом чести, и Платов с ним обязательно найдет общий язык.

Махмуд дал мне аудиенцию сразу после завершения лойа-джирги — не в флигеле, а уже во дворце, как его полноправный хозяин. Принял на себя обязательства помочь казакам пересечь Афганистан без серьезных конфликтов, хотя за всех вождей он не ручался, особенно, за гильзаев. Если урус-сипахсалару удастся немного пощипать это беспокойное племя, шах возражать не будет — послушнее будут в будущем.

«Все ж таки ты редкий засранец, Махмуд, своего ни за что не упустишь, готов чужими руками жар загребать — настоящий политик», — не мог не восхититься я.

Он тут же подтвердил мою оценку, решив нагрузить меня предложением, от которого нельзя отказаться. Оно было выставлено как одно из условий афганской доброжелательности к урус-казакам.

— Я хочу, Пьётр-юзбаши, чтобы ты отправился к Ранджиту Сингху и доставил ему Кохинур, — огорошил меня шах, заставив вздрогнуть.

Он с сожалением покрутил в руках бриллиант, словно прощался со старым другом.

— Почему я, ваше величество? Как-то странно отправлять в такое посольство чужеземца, — попытался отвертеться я. — Признаться честно, я был даже удивлен, что меня выпустили из Кабула на поиск драгоценностей…

Махмуд добродушно усмехнулся, заглянул мне в лицо, будто стараясь прочесть мои мысли.

— Кто тебе, посол, сказал, что за твоим отрядом не приглядывали?

Неожиданно. Полагал, что братишки так крепко друг в друга вцепились, что им было не до меня. Ошибся. Слежки я не заметил, но это не означает, что ее не было. Шах тут же мне это доказал.

— Твой отряд избавил меня от этого предателя, Ашика. Тебя стоит поблагодарить еще и за это.

Он положил к моим ногам небольшой мешочек.

— Там изумруды из Панджшера. Моя награда тебе за помощь с камнями и знак благодарности. А также небольшой аванс за будущие услуги с Ранджитом Сингхом.

— Почему же все-таки я, ваше величество?

Махмуд щелкнул пальцами, нам принесли разожжённые кальяны. Мы закурили.

— Ну сам подумай: лучше тебя у меня кандидатуры нет. Ты доказал свою честность, вернув нам наши камни. Любой, кого бы мы ни отправили на поиски, мог поддаться соблазну. Любой! Ты — нет. У тебя есть своя цель, ты к ней идешь с гордо поднятой головой. Мне это нравится, я могу снова доверить тебе камень, ты доставишь его по назначению — естественно, под присмотром моих людей — и не сбежишь по дороге. Ведь у тебя есть еще один мотив, тебе не помешает рассказать Сингху про урус-казаков, не так ли? Если твоему сипахсалару хочется добраться до инглезов, ему так или иначе придется пройти сквозь земли сикхов.

Я мысленно от души поржал. Честный? Да что простому человеку делать с таким камнем, куда его пристроить⁈ Разве что разбить на несколько кусочков и попытаться продать, в то время как на него будут охотиться все кому не лень. Мне совсем не улыбалось стать дичью. Мне также понятны политические резоны, которыми руководствуется Махмуд, выставляя меня своим послом. Жирный такой намек Льву Пенджаба, что у афганцев появился новый мощный союзник в лице урусов. Мол, забудь, Ранджит, про Кабул и Пешавар, получи камень — и проваливай в свою столицу, в Лахор.

Махмуд бесспорно прав в одном. Несмотря на то, что Платов меня не уполномочивал на переговоры с Сингхом, такую удачную возможность никак нельзя упускать. Я обеспечил Войску зеленую улицу от Аму-Дарьи до Хайберского перехода, но что его ждет дальше? От Кабула до Калькутты две с половиной тысячи километров — еще одна невообразимая дистанция, которую предстоит пройти донцам. Поход облегчался не только моими договоренностями с афганским шахом, но и приличной по сегодняшним временам дорогой — Кабул и Калькутту связывал Великий колесный путь. Но сколько противников мы встретим на этой дороге? Насколько я знал, Северную Индию раздирала гражданская война. Маратхские княжества воевали с афганцами и сикхами, а также между собой за право обладать Дели и контролировать Великого Могола, последнего императора и падишаха, мусульмане боролись с индуистами, а над схваткой стояли англичане, искусно манипулируя, стравливая и порой вмешиваясь вооруженной рукой. Там такая каша заварилась, что сам черт не разберет. Иметь такого союзника, как Ранджит Сингх, — это дорогого стоило. Если Махмуд хотел видеть во мне только рычаг давления на сикхов, то он серьезно просчитался — я не упущу случая все устроить к нашей пользе.

Но оставалась одна проблемка.

— Ваше величество, если отправлюсь на восток, как я смогу организовать прохождение армии через Афганистан?

— Разве у тебя мало людей? — удивился шах, попыхивая кальяном. — Разделитесь. Большую часть оставь в Кабуле — она послужит в роли связного с твоим атаманом. С собой возьми только телохранителей, ведь я дам тебе надежную охрану — тысячу гвардейцев и сотню отборных баракзаев. Против такого эскорта не посмеют пикнуть даже афридии, контролирующие хайберский проход. Жуткие разбойники!

Неужели страшнее салангов-гизарейцев? Веселая мне предстоит поездочка.

— Хорошо, я согласен, — все-таки решился я, преодолевая последние колебания.

— Есть ли у тебя какие-то просьбы? — милостиво спросил шах.

— Есть! Прошу вас, ваше величество, освободить вашего брата Земана и позволить мне вывезти его в Пенджаб. Угрозы он вам не представляет, драгоценности отдал, зачем вам его жизнь?

Махмуд не скрыл своего удивления.

— Ты странный, Пьётр-юзбаши. Другой бы просил для себя, ты же просишь за человека, до которого тебе нет дела.

Я пожал плечами.

— Не хотел бы, чтобы из-за меня расстался с жизнью слепец. Я обманул его, поступил нечестно — нужно возвращать долги.

Шах улыбнулся.

— У тебя душа настоящего батыра, посол. Я не ошибся, когда решил тебе довериться. Решено: можешь забрать Земана из зиндана. Но если он в будущем попытается вступить в борьбу за трон, тебе придется за него отвечать. Согласен?

— Согласен! — без тени сомнения ответил я.

Чего мне бояться? Пройдет немного времени, и все афганские заморочки станут мне глубоко фиолетовы. Другие проблемы будут меня волновать, другие игры вокруг иных тронов.

— Я дам приказ тюремщикам. Можешь ехать прямо сейчас. И тебя там будет ждать подарок.

— Какой⁇

Сюрпризы в тюрьме? Спасибо, не надо.

— Увидишь, –лукаво улыбнулся шах, довольный моим смятением.

Я тяжело вздохнул, произнес:

— Есть еще одна просьба, ваше величество.

Махмуд смотрел на меня как на человека, способного его повеселить.

— Выкладывай! Снова меня удивишь?

Я не подвел его ожиданий.

— Ваше величество, при мне есть одна девушка, прекрасная персиянка, подобная утренней розе. Прежде чем покинуть Кабул, мне нужно устроить ее судьбу. Быть может, вы могли бы мне с этим помочь?

— Прекрасная, говоришь? — шах уже смеялся в полный голос. — Если все так, возьму ее в свой гарем. Надо же! Ты решил мне подарок сделать вместо того, чтобы клянчить золото!

(1) Лойа-джирга — существующий и поныне политический институт народного представительства, всеафганский совет старейшин этнических групп-племен. В 1747 г. впервые выбрал главу Афганистана, Ахмад-шаха Дуррани.

(2) Баядерками в Европе называли храмовых танцовщиц девадаси, поклонявшихся индуистским божествам. Они запрещены по соображениям морали в современной Индии.

(3) Звание «есаул» в казачьих войсках по указу Павла I было приравнено к капитанскому. Афганистан в русских источниках вплоть до конца XIX века называли Авганистаном.

(церемониальная чура)

Деньги для Зары — этот вопрос следовало срочно решить. Можно, конечно, оставить ей только что полученные изумруды, но может получиться неловкость с шахом. Впрочем, у меня имелось средство для решения проблемы — сакк из Бухары. Так назывались гарантийные чеки-векселя, старинный финансовый инструмент исламского банкинга. Собственно, само европейское слово чек появилось от сакка. Вексель мне вручил платовский казначей на непредвиденные расходы перед нашим выходом в поход. Я поразмыслил, что сейчас именно такой случай, и вовсе не считал, что поступаю дурно. Зара была равноправным членом нашей миссии, сыграла свою роль нашего прикрытия и даже больше — пусть и криво, но она-таки станет подарком для шаха, как мы объявляли во время перехода до Кабула.

Банкиры обитали в индийском квартале — поближе к тем, через кого проворачивались наиболее мощные торговые и финансовые операции транзитной торговли. Нужного человека нашел быстро, мне и моему эскорту из казаков легко указали на его дом, затерявшийся в хитросплетениях переулков недалеко от базаров. Им оказался седобородый финансист совершенно европейской внешности, не пойми какой национальности — даже в его одежде не было ничего примечательного. Белые рубаха и свободные штаны, на плечи наброшена безрукавка со светлыми продольными полосами, на голове скромная темная чалма — он мог запросто оказаться как бухарцем или горцем, так и выходцем из далекой Индии.

В его конторе все было устроено по-простому. Небольшая охрана, офис в виде обычной комнаты, никаких решеток, стоек, сейфов. Почти частная квартира, ее хозяин будто не клиентов принимал, а гостей. Чек мне обналичил без вопросов. Банкир предложил попить чаю и немного поболтать. Я не возражал. Он засыпал меня вопросами о приближающейся армии урус-казаков, о том, какое влияние на торговлю она окажет своим появлением. Не стал скрывать, что нашей конечной остановкой может стать Калькутта.

— Значит, караванная торговля надолго замрет, в Индию вернется голод, как было тридцать лет назад, — без малейшего осуждения констатировал банкир. Наверное, с таким выражением лица он щелкал костяшками на абаке, и сейчас, скалькулировав все в голове, задал странный вопрос. — Ты думаешь, главным вашим противником будут инглиси?

— А кто же еще? Не раджи же? Они слабы, погрязли в грызне, ослабели благодаря проискам Ост-Индской компании…

— Все так! — кивнул со скупой улыбкой банкир и пригубил свой чай. — Но есть фигуры посерьезнее.

— И кто же они?

— Бенгальские купцы. Эти паразиты на теле Индостана.

— Купцы не имеют пушек и ружей, — отмахнулся я.

— Пусть так, хотя в Калькутте работает фабрика по производству фитильных ружей, — согласился банкир, но, изобразив на лице таинственную мину, наклонился ко мне и тихо добавил. — У них есть деньги!

То же мне секрет Полишинеля! Странно, если бы у купца, торгующего со всем миром не было бы золота и серебра. Еще чудесатее, когда об этом сообщает финансист.

— Как ты думаешь, почему ингилси малым числом побеждали армии маратхов, впятеро, вдесятеро их превосходящие? Или весьма современную армию покойного Типу Султана, майсурского князя? Наверное, ты думаешь про то, какие хорошие пушки привезли с собой полки Уэлсли-сахиба? Или про то, как они ловко маршируют на поле боя, а туземцы бегают толпой как варвары из прошлых веков?

Разговор становился все более и более интригующим. Я быстро спросил, выдавая свою заинтересованность:

— Кто же тот демон, что всех побеждает?

— Золото! — пожал плечами банкир. — Деньги в руках бенгальских купцов. Они скупают задарма товары от миллионов крестьян-надомников и продают ее на север или англичанам. С ними бенгальцы создали как бы союз, как два соседних плюща, обвивающего один плодоносного ствол и сосущего из него соки. Они друг дружке помогают, нисколько не конфликтуя. И поэтому в распоряжении инглиси всегда полно золота для подкупа, а у противостоящих им раджей не хватает рупий на содержание большой армии. Именно покупая своих противников, командиров индийских армий или отрядов, инглиси вместе с калькуттскими купцами побеждают, чтобы творить зло с народом Бенгалии, да и всей Индии.

Я все понял. Этот термин еще не изобрели, но компрадорство давно пустило корни по всей Индии, где разграбление страны шло полных ходом, где новоявленные бенгальские буржуа с легкостью предавали национальные интересы ради барыша. Они еще не поняли, с кем связались, им пока и невдомек, что пройдет всего ничего, и в Индию хлынет поток дешевых тканей фабричного производства — механический ткацкий станок Картрайта уже изобретен. И закончится лафа у бенгальских торговцев, а миллионы мелких ремесленников окажутся выброшенными на обочину дороги собирать милостыню и умирать от голода.

— У них есть главный? Есть тот, на ком все держится? — спросил я банкира, не понимая, зачем он со мной так откровенничает.

— Бабу Рамдулал Дей, запомни это имя!

— Кто это?

— Все торговцы, ростовщики, банкиры и финансисты Бенгалии объединены в банию, в одно общество вне зависимости от касты. Он ее глава.

— Благодарю. Позволено ли мне узнать, что вызвало твою откровенность, уважаемый хозяин?

Банкир спрятал лицо за чашкой чая. Долго молчал.

— 30 лет назад, — глухо, бесцветным голосом, не поднимая глаз, начал он рассказ, — голод, вызванный алчностью англичан и бании Калькутта, заставил людей бежать куда глаза глядят. Те, кто остался, погибли. Миллионы! Многие районы обезлюдели, пашня была заброшена и превратилась в непроходимые джунгли. Потом голод возвращался снова и снова, потому что Калькутт требовал сажать индиго, а не рис, а вместо зерна — опийный мак. Моя семья вымерла подчистую — большой древний род из Бирбхума. Когда вы появитесь в Бенгалии, вы найдете многих, кто пожелает отомстить.

Банкир поставил со стуком на пол чашку со своим чаем и с вызовом уставился в мое лицо. Что ж, у меня появились новые вопросы.

Зиндан Кабула после бухарского меня, признаться, удивил в лучшую сторону. В столице эмирата людей засовывали в глубокий каменный колодец, забранный сверху решеткой, сквозь которую спускали вниз пищу и воду. Врагу не пожелаешь такого заключения — снег и дождь свободно проникали в узилище, там же приходилось справлять естественные надобности. Долго выдержать подобное заключение было непросто. В кабульском же зиндане большая часть арестантов по четыре-пять человек содержалась в больших квадратных залах с широким проемом под потолком, прикрытым от солнца тканевой шторой, в стенах сохранилось множество оконных проемов, заложенных кирпичом — складывалось впечатление, что изначально здание предназначалось для иного, чем служить тюрьмой. Но даже такая, тюрьма есть тюрьма — здесь царили безысходность и страх. Наверное, были и каменные мешки, но я их не увидел. Меня вели в комнату Земана, которого я мог забрать по приказу нового шаха.

Не успел я дойти до нужной мне камеры, как мое внимание привлек рык человека, вцепившегося пальцами в решетку из широких металлических полос. Я среагировал не только на странный возглас — что-то мне показалось знакомым в облике бородача-пленника. Остановился, всмотрелся в горевшие гневом глаза, в ястребиный нос, смолистую бороду и крепкую фигуру воина. Я узнал его — с этим человеком встречался во дворце хивинского хана на приеме бухарских послов. Ну здравствуй, Медриам-Ага, тебя все же сцапали люди Махмуд-шаха! Вот о каком сюрпризе говорил новый властитель Кабула…

— Я сбегу отсюда, и мы еще увидимся! — крикнул мне кундузец на арабском.

— Трудно бегать без головы, — пожал плечами я. Почему-то был уверен, что британского шпиона Махмуд казнит быстро, не затягивая.

Медраим затряс решетку, а я не стал задерживаться около клетки. Поделом тебе, сиди теперь в зиндане, жди казни.

Я не любитель дешевых понтов и глупых обличительных речей в подобных ситуациях. Быть может, в какой-нибудь фильме актер, играющий главного героя, выдал бы нечто пафосное вроде «ты сам выбрал свою участь!» или «будешь знать, как вставать у меня на дороге». Нет, ничего подобного я делать не собирался. Просто отвернулся и пошел дальше — будем считать, что эта страница моей азиатской эпопеи перевернута полностью и окончательно.

— Мне знаком твой голос, незнакомец! — с волнением произнес Земан, когда я объявил ему, что он свободен и завтра мы отправимся с ним в сторону Пенджаба.

Слепец, пребывая в своем погасшем мире и впав в какое-то оцепенение, он ни словом не возразил на мое сообщение, ни обрадовался, не огорчился. Его волновало только одно — мой голос. Надеюсь, он не вообразил себе, что снова отправляется в райские кущи. Не стал ему объяснять про нашу предыдущую встречу. Он и так выглядел краше в гроб кладут, видимо, моя проделка не прошла для него бесследно.

— Ваше величество, — спокойно ответил я, награждая экс-шаха утерянным титулом. — У нас мало времени. Пойдемте, нам нужно успеть до отъезда привести вас в порядок, да и у меня хлопот выше крыши.

Я не кривил душой. За оставшееся время до новой встречи с Махмуд-шахом, на которой он передаст мне алмаз, оставались считанные часы. Слишком много всего нужно было успеть, обсудить, подготовить, выслушать упреки. Меня ждали непростые полсуток.

Она проскользнула ко мне в спальню в самый неподходящий момент, ближе к полуночи. Неподходящий не потому, что я спал или собирался спать. Наоборот, сна не было ни в одном глазу. И все из-за предстоящей поездки. Как раз думал о ней, весь извелся. Поэтому, считай, застала врасплох. Лихорадочный блеск в глазах, которого хватило бы, чтобы осветить небольшой аул, дрожащие руки. Или…

«Неужели решила пойти ва-банк? Взять меня в оборот тепленьким-голеньким своими красивыми руками? Начнет гонять по татами, пока не уложит на лопатки, пока я не взвою и не запрошу пощады?»

— Чего испужался? — думала, что читает меня, как открытую книгу.

Еще и ручку крендельком на бедро. И бедром этим чуть вбок качнула. А сама-то продолжала дрожать — это выглядело одновременно и трогательно-наивно, и как-то по-гребенски с их станичными, довольно-таки свободными нравами.

Мысленно я застонал. И что ей ответить? Промямлить детское: «ничего я не испуЖался⁈» Курям на смех! Сделать морду кирпичом и поощрительно буркнуть" не дождеССя!«? Или: "Вот еще!»⁈ Все — наивно, будто не мужик отвечает, а пионер в коротких штанишках. Или выбрать грубый, но действенный вариант — «развертай оглобли!»?

— Что молчишь?

А и вправду, чего это я? Время для ответа упущено. И так никакой инициативы, а тут еще и торможу.

— Чего надо? — сподобился, наконец!

— Мне⁈ — выпустила ироничную вспышку из глаз. — Ничего.

Качнула вторым бедром, делая шаг ко мне. Я нашел в себе силы из лежачего положения перейти в полулежачее.

— А вот тебеее…!

"Ну, не…! Тянет она еще! Так никаких мужских сил моих не хватит. Так она последние запасы выгребет своим тягучим и низким, вибрирующим голосом'.

— Никак не заснешь? — спросила не участливо, а с той же иронией в голосе, будто точно знала причину моей бессонницы. Уверила себя, что я должен страдать перед разлукой. Значит, страдаю! Места себе не нахожу!

— Да… — пожал плечами. Мол, ничего необычного и ничего такого, что она могла бы подумать. Или в чем была уверена.

— Обо мнеее думаешь…

И ведь не спросила. А вот так вот рубанула.

С трудом, но изобразил подобие возмущения. Подобие это выразилось в надутых щеках и выпущенном воздухе. Звук напомнил лошадиное фырканье.

— Не думаешь⁈ — глазки наивно округлила.

Это-то ладно. Она, спрашивая, оседлала меня. И юбку предварительно подтянула повыше, чтобы я почувствовал — нет уже преград!

— Аааа? — наклонилась.

«Да, что она творит⁈» — дышать стало совсем трудно. И дело не в жарком кабульском воздухе.

Её глаза были в нескольких сантиметрах от моих. Её губы были уже в нескольких миллиметрах от моих. Её ноги продолжали сжиматься вокруг моих бедер. А в глазах паника, испуг…

— Думаю, но не о тебе! — выпалил как из фальконета с зембурека.

Кажется, она не поняла, что я сказал. Она была целиком в своем воображаемом мире, наполненным надеждами и страхом.

— И что думаешь?

— Марьяна! — прошептал я строго, чуть сморщившись, давая понять, что мне не нужны ее игры.

— Нет! Говори! — потребовала она, чуть коснувшись своими губами моих. Тут же, правда, опять отвела голову назад и сама отстранилась.

— Марьяна! — сделал еще одну попытку.

— Говори!

— Ты же сказала, что в полюбовницы не пойдешь!

Тут же мою щеку ожег удар открытой ладонью. Девушка вскочила и пулей вылетела из комнаты.

«Детский сад, штаны на лямках!» — так и хотелось мне ей вслед, но я воздержался. Как и объяснять, что я в ней вижу чуть ли не внучку или младшую сестренку? Ее мне хотелось не покрывать поцелуями, жадно срывая платье, а приголубить, погладить по голове, пожалеть, защитить…

Рассвет нового дня я встретил на крыше караван-сарая. Смотрел, как солнце поднимается над горами, как с гор разбегается утренний туман. Поспать удалось всего ничего. Не из-за Марьяны и не из-за мыслей, правильно ли я поступил, согласившись стать послом Махмуд-шаха перед Сингхом. Конечно, правильно, тут и думать нечего. Куда более меня тревожила судьба моей сотни. Ее завтрашний день был шатким, словно гнилая доска, перекинутая через пропасть. Я уезжал. Оставлял своих бойцов, к которым так прикипел, оставлял Марьяну, оставлял весь свой новый, привычный уже мир. Здесь, во враждебном Кабуле. Который обещал стать дружеским. Для меня, для войск Платова… Если я выполню свою миссию и Сингх уйдет из Афганистана.

Солнце встало, я пошел вниз, туда, где уже собиралась сотня. Казаки, урядники — все были при деле. Я обходил их, пожимал руки, каждому говорил какое-то слово. Кто-то улыбался, кто-то хмурился, кто-то просто молчал, глядя мне в глаза.

В сторонке ждала Зара, уже собранная, напряженная, спрятавшая свою красоту под черным покрывалом.

Вчера мы поговорили.

— Зара, — тихо сказал я, стараясь говорить спокойно, чтобы не выдать своего волнения, когда она пришла ко мне все с той же тоской в прекрасных глазах. — Мне удалось договориться с Махмудом-шахом.

Зарино лицо исказила смесь тревоги, страха и надежды.

— Говорил… о тебе. Он готов взять тебя в свой гарем. Естественно, после смотрин. Но ты их, уверен, пройдешь с блеском. Нужно быть редким болваном, чтобы устоять перед твоей красотой.

Девушка молчала, только ее губы дрожали. Я знал, что она думает, что чувствует. Хотела перемен в жизни? Получи и распишись.

— Махмуд… он хороший человек. Насколько может быть хорош эмир или шах, — я говорил, а в голове стучала одна мысль: лжешь, старый хрен, лжешь. Он не хороший, он сильный. А в этом мире это, пожалуй, единственное, что имеет значение.

Правда, было одно «но», которое глодало меня, заставляя сомневаться в верности моего решения. Как показала судьба жен хивинского хана, женщин гарема ждала незавидная судьба в случае насильственного свержения их повелителя. Они стали проститутками, когда вернулись в Хиву из гор, их приводили к нашим полковникам и сотникам сводники, специализирующиеся на таких делах. Мне об этом рассказали офицеры из второго эшелона, когда добрались до Бухары. Хвастали, что поимели ханских жен за горсточку серебра. Бррр… Чтобы этого не случилось с Зарой, я передал ей мешочек с золотом — ровно три тысячи тилля, как советовала Марьяна.

— Это на крайний случай, Зара. Надеюсь, не понадобится. Махмуд будет о тебе заботится. Прощай. И не поминай лихом.

Сейчас я ободряюще кивнул Заре и пошел к урядникам. Каждый из них был мне как брат. С каждым я прошел через степи, через горы, через болота, барханы пустынь и пыль дорог. Я знал про их семьи, болячки, их чаяния, их горести и радости. Они были моим сердцем, моей душой, настоящими братанами. Пусть мы прятали эти отношения под маской субординации, но так было!

— Гаврила, Никита, — обратился я к ним. — Берегите сотню. Берегите Марьяну. Как придет Платов — передайте ему письмо.

Я вложил в руку Козина послание генералу, в котором расписывал весь кабульский расклад и свои решения. Наш ветеран с серебряной медалью за Измаил, суровый, но справедливый. На него всегда можно было положиться.

— Понял, Петро Васильевич, — Козин кивнул, его глаза были наполнены той же невысказанной грустью, что и мои. — Все исполню.

— Вот тебе еще донесение для полковника Дюжи. Там описаны проделки томящегося ныне в зиндане конфидента Ост-Индской компании Медраим-Аги, а также данные на одного человека из индийского квартала, который может нам пригодиться. Это важно, Никита. Береги письма.

Козин забавно встопорщил усы, всем своим видом репрезентируя верность службе. Я в нем был уверен больше, чем в себе.

— Рерберга береги, он, вроде как, за старшего у вас остается, но ведь пацан еще пацаном, — я перевел взгляд на урядника Зачетова, не менее опытного, чем Козин. Он был моей правой рукой, моим верным псом, ему по плечу самостоятельные задачи. — Он молод еще, горяч.

Зачетов улыбнулся, показывая свои ровные белые зубы.

— Все будет хорошо, вашбродь.

К нам подошел Рерберг.

— Женя! На тебе серьезнейшая ответственность. Но верю, что не подведешь. В письме Платову, которое уряднику Козину оставил, ходатайствую о присвоении тебе очередного звания и о представлении к ордену.

Рерберг ахнул и крепко меня обнял. Этот простой импульсивный жест словно прорвал плотину. Меня окружили мои бойцы.

— Ну как же мы без тебя, атаман! — завопил Кузьма, до этого момента поедавший меня полным отчаяния взглядом, не теряя надежды до последней секунды, что я переменю свое мнение и включу его отряд телохранителей. Когда человек-гора пытается изобразить на своем лице убивца выражение милого ластящегося котика и исторгает мириады просительных флюидов — это страшно!

— Атаман, атаман! — поддержали Назарова остальные казаки.

Атаман? Они назвали меня атаманом? Для них я уже не просто сотник, не просто начальник — уже кто-то больший, почти батька. Я посмотрел лица моих казаков — серьезные, дурашливые, печальные, возбужденные. Такие разные и такие родные.

В глазах защипало.

Сглотнув ком в горле, громко сказал:

— Верю, мы скоро снова будем вместе. Все для этого сделаю, но и вы не подведите. Слушайте своих командиров и сами не плошайте!

Пустые казенные слова. Не их надо, Петя, говорить, да где же взять правильные? Как назло, ничего вдохновляющего на ум не приходит.

Муса и урус-сардары уже седлали коней. Только они отправлялись со мной к Сингху — я выбрал именно «хивинцев» не только потому, что они, как рыба в воде, плавали в исламском мире, но и были профессиональными бодигардами. Именно это мне и требовалось в будущем походе, а случись крупное нападение — тут и всей моей сотни не хватит. Ну а у Тахтарова было особое задание — экс-шах Земан отправлялся с нами, и моему денщику было поручено за ним следить. Верный татарин деловито суетился, не скрывая довольного вида: командир его выделил, с собой берет, без меня ему никак не управиться.

К Марьяне подошел последней. Она стояла в стороне, прислонившись к стене, и тихо плакала. Слезы текли по ее щекам, оставляя мокрые дорожки на слегка пыльном лице. Она была так далеко от меня, хотя стояла совсем рядом.

— Марьяна, — строго и сухо сказал я.

Она вздрогнула, подняла на меня глаза, полные слез.

— Ты уезжаешь, — ее голос был надломлен.

— Я вернусь. Обещаю, — мое намерение прояснить наши отношения перед отъездом дало серьезную трещину.

— А если нет? — слезы потекли еще сильнее. — Если тебя убьют? Если… если ты забудешь меня?

— Я никогда не забуду, — я обнял ее, крепко, так, чтобы она почувствовала тепло моего тела, чтобы почувствовала, как стучит мое сердце. Я вдыхал запах ее волос, запах степи и полыни, запах, который стал для меня родным.

— Я буду ждать, — сказала она, прижимаясь ко мне, будто ничего и не было прошедшей ночью, будто это не она сбежала испуганной ланью.

— Все будет хорошо, — прошептал я ей на ухо. — Просто верь.

Я поцеловал ее в мокрые от слез щеки, отстранился, не смея сейчас ее обидеть разговором о братских отношениях. Еще успеется. Не знаю почему, но во мне иссохли последние капли сомнений, ожидание чего-то плохого — напротив, укрепилась уверенность, что расстаемся мы ненадолго, что ничего с моими людьми не случится.

Впереди был долгий путь. Через несколько часов, распрощавшись с шахом, получив алмаз и последние наставления, объединившись с мощным эскортом, я покину Кабул. Копыта моего коня поднимут пыль на Великом колесном пути — на дороге, ведущей прямиком в Калькутту, в гости к англичанам. Впереди ждала Индия.

ПРОДОЛЖЕНИЕ УЖЕ НА АТ, ЖМИТЕ НА КНОПКУ =

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Индийский поход. Сотник