В 2013 году эти рассказы принесли казахстанскому писателю Илье Одегову звание лауреата «Русской премии» в номинации «Малая проза». Выверенные сюжеты, неожиданные развязки, легкость языка, достоверность повествования — все это делает чтение сборника «Тимур и его лето» увлекательным занятием. Одегов заставляет героев переступить границу обыденности, раскрывая сложность и многомерность человека — от минут просветления до погружения в абсолютную тьму.
1.0
Ему только что исполнилось двенадцать. Несколько дней назад мама испекла пирог, на котором бусинками ягод было выложено «Тимур —12 лет».
— Совсем большой! — ахали тетки, выпивая за столом за его здоровье. А он и вправду вырос за этот год, вытянулся вверх, но стал только еще тоньше.
— Тимурыч, — сказал ему папа, — ты же мужчина, давай накладывай салаты, ухаживай за девушками.
Тимур засмеялся. Ну какие же они девушки, эти тетки? Девушки — они молодые. Но то, что папа назвал его мужчиной, было приятно. Ведь в семье, кроме папы — одни женщины. У мамы — сестры, у папы — сестры, да и у самого Тимура — сестра Лялька.
— А этим летом, — сказал папа, поднимая за сына рюмку, — мы Тимура отправим к бабушке. Я в его годы лето только в поселке и проводил.
— Пф-ф, да ты и зимы там проводил, — фыркнула мама, — ты же там жил до конца школы.
— Ну и что, — упрямо сказал папа, — летом я мог бы уезжать, но не уезжал. Тимка, а ты сам-то как? Рад?
Тимур не понимал, рад он или нет. Он слегка боялся провести целое лето без родителей, да и не знал, чего ожидать от жизни в поселке. Скорее он был обеспокоен.
— Конечно, я рад, папа, — сказал он.
— Вот видите! — заорал папа так, что расплескал полрюмки. — Ну все, давайте за Тимку!
Раньше они всегда ездили в поселок на машине, но в этот раз папе было некогда, а еще он сказал:
— Пусть привыкает жить самостоятельно. Дадим ему денег на автобус, сам и доедет.
— Ага, самостоятельно, — усмехнулась мама, — он же у бабушки любимчик.
О да, бабушка («бабуся» или просто «буся», как называл ее Тимур) внука любила крепко. А так как любовь свою она измеряла количеством и качеством еды, то готовилась к приезду внука заранее — коптила мясо, мариновала капустку, лепила пельмешки и вареники с грибами. Хозяйство у бабушки было небольшое, но ухоженное — огород с аккуратными рядками огурчиков и кабачков, шесть яблонь, две вишни, густые заросли малины, а еще корова, овцы и десяток кур.
На автобусную станцию Тимура все же отвез папа. Они долго искали свой автобус среди прочих. Везде царила суматоха, водители отчаянно пытались уговорить их поехать совсем в другую сторону, а в узких проходах между автобусами то и дело встречались люди с гигантскими клетчатыми баулами, и обойти их не было никакой возможности, поэтому приходилось разворачиваться и искать другие пути. Наконец нужный автобус был найден. Папа хлопнул Тимура по плечу и сказал:
— Ну все, дальше сам. Бабушке привет.
Тимур кивнул и забрался внутрь. В автобусе было душно. Тимур сел возле окна. Стекло покрывала мутная жирная пленка. Висящей рядом занавеской Тимур попытался оттереть эту пленку, но безрезультатно. Автобус тронулся, и вместе с ним поплыл тусклый размытый мир за окном. Многие пассажиры в автобусе сразу уснули, но Тимуру спать совершенно не хотелось. Сначала он слегка поковырял спинку впередистоящего кресла, поднял и снова опустил подлокотники, попинал установленную под креслом металлическую сетку и, так и не зная, чем заняться, принялся отчаянно таращиться в окно, пытаясь хоть что-то различить в проплывающем мимо тумане. Автобус все ехал и ехал мимо одинаковых кукурузных полей, начинавшихся сразу за высокими тополями, высаженными вдоль дороги. Только однажды пейзаж сменился, тополя уступили место низкому кустарнику, и сквозь мутное стекло Тимур увидел пасущихся в поле серых и коричневых лошадей. Они подняли головы, провожая взглядом автобус. Тимуру показалось, что смотрят лошади прямо на него, и он помахал им рукой.
На станции его встречала бабушка. Она, невзирая на сопротивление внука, забрала у него сумку, и они пошли по пыльной вечерней проселочной дороге. Вдоль обочины росла густая высокая трава, из которой желтками тут и там выныривали одуванчики, а крупные подорожники словно раскрывали объятья, покачивая своими широкими ладонями. Наконец показалась крытая розовым шифером крыша бабушкиного дома. Бабушка погремела ключами, отпирая калитку, и они вошли во двор. От скрипа калитки в своей клетке проснулся и залаял старый Атос — «бабушкин кобель», как его в шутку и за глаза называл папа. Породы Атос был неопределенной, но больше всего напоминал немецкую овчарку, только хвост у него сворачивался в крендель, а уши не торчали, а свисали наполовину. Когда-то Тимур его побаивался, уж очень сердито умел лаять и скалиться Атос, но кусать никого не кусал, разве что мог чересчур сильно — от радости — ткнуть носом. В клетке бабушка держала его только по одной причине — боялась, как бы тот не переломал ей кусты помидоров и болгарских перцев.
Бабушка отправила Тимура умываться с дороги, а сама принялась торопливо накрывать на стол. Ванной комнаты у бабушки не было, туалет узким домиком возвышался на участке, а умываться можно было в бане, где висел гигантский подаренный папой бойлер. Тимур достал из сумки полотенце с мылом и вышел во двор. Солнце уже садилось, и его косые лучи нежно подсвечивали висящие на ветках зеленые еще яблочки и парочки вишен, похожие на чьи-то тонкие ноги в тяжелых круглых бутсах. Бабушкин участок отделяла от соседнего лишь плотная крупноячеистая сетка-рабица. Из трубы соседской бани шел густой ароматный дым, а изнутри слабо доносились голоса и смех. Вдруг дверь в ней распахнулась и наружу в клубе густого пара, словно специально пущенного для усиления эффекта, выбежала голая девица. Выбежала, схватила стоящее на земле ведро и, охнув, окатила себя водой. Тимуру, стоящему у самой сетки, показалось, что даже до него долетели холодные брызги.
Бросив ведро, девица поежилась, потерла себя ладонями по голым плечам, убрала с лица налипшие черные волосы и только сейчас увидела остолбеневшего Тимура.
— Ох ты ж йо-ож! — смущенно протянула она и невольно попыталась прикрыться, но тут же передумала и воскликнула: — Ну раз все равно увидел, то хоть рассмотри! — и расставила ноги, раскинула руки, как звезда, вся освещенная вечерним розовым светом, и тут же расхохоталась, запрокинув голову, и нырнула обратно в баню.
Тимур еще мгновенье стоял, весь пылая, а потом бросился в бабушкину баню и отчего-то принялся усиленно умываться, намыливаться, растирать себе лицо и спину, стараясь в шуме воды не вспоминать только что увиденное, но это не помогало, и перед его глазами все еще стояло что-то белое и гладкое, розовое и упругое, что-то сплошь состоящее из мягких округлостей, и еще то ли родинка, то ли обрывок волнистого дубового листочка, прилипший как раз где-то между белым и розовым.
Наконец в баню к нему заглянула бабушка.
— Это что же, тебя в городе так научили мыться? — все приговаривала она, вытирая залитый водой и пеной пол. — Битый час тебя жду, уже и суп остыл… Весь предбанник мне намочил, вы поглядите, какой чистюля! Не мог, что ли, руки помыть да лицо с дороги ополоснуть? Делов-то на две минуты. А он тут намывается, гляньте-ка!
Она все говорила и говорила, а Тимур и не слышал ее, он все еще был как в тумане, без мыслей и чувств. И ужинал он так же, опустив голову, молча, а поев, ушел в свою комнату, где бабушка уже постелила ему на диване, и там ворочался, вертелся, терся всем телом о спинку дивана, мучаясь и доставляя себе не до конца осознаваемое еще удовольствие. И даже когда сон накатил на него тяжело и мутно, он продолжал крутиться и тихо стонать в темноте комнаты, видя странные непривычные сны.
Но утром Тимуру стало легче. Он проснулся от холода. Печка, которой отапливался дом, за ночь остыла, а солнце еще только выглядывало самым холодным и тусклым краешком из-за горизонта. Вздрагивая, Тимур торопливо оделся и выскочил во двор. Ворота в хлев были открыты, и Тимур заглянул вовнутрь.
— Тимка, проснулся! — увидела его бабушка. — Сейчас завтракать будем, погодь малость.
Бабушка чистила загоны у овец. Четыре беленькие чистенькие овечки стояли в углу поодаль и тихо мекали, прижавшись друг к другу всем телом.
— Как их зовут? — спросил Тимур.
— Кого? Овец-то? — переспросила бабушка. — Да никак. Они же овцы, а не лошади или коровы. Никак их не звать.
— Ну, они же разные, — сказал Тимур, подойдя ближе, — вот у этой пятно рыжее на морде, а та, гляди, ушастая. Вон как торчат в разные стороны. А вот у той голос тонкий такой, пронзительный, слышишь?
Тимур уже принялся рассматривать четвертую, чтобы в ней разглядеть отличие от других, но она вдруг подняла голову, и Тимур замер. У овцы были голубые глаза и такой человеческий, такой внимательный, все понимающий взгляд, что казалось — еще секунда, и она заговорит.
— Буся, — сказал удивленно Тимур, — они же как люди. Им нельзя без имен. Можно я их назову?
— Называй, внучок, называй, — согласилась бабушка и, отряхнув халатик, заперла загончик. — Только сначала позавтракаем, ладушки?
Имена Тимур придумал быстро. Ту, что с рыжим пятном, назвал Родинкой, ушастую — Эльфой, овцу с пронзительным голоском — Тонькой, а самую умненькую, с голубыми глазами — назвал ласково Василиской. Бабушка, одобрив имена и решив поощрить интерес внука, объяснила Тимке, как за овцами ухаживать, куда водить на выпас, и поручила ему целиком взять на себя заботу о них. С этих пор каждое утро Тимур приходил в загон, наводил поспешный порядок и вел овец за деревню, на поле, где загорал или прятался в тени дикой яблоньки, жевал бабушкины пирожки с капустой, запивая чаем из термоса, и смотрел, чтобы овцы далеко не разбрелись. Иногда, заскучав, он распутывал колтуны в их густой курчавой шерсти, выстригал колючки и репьи, а особенно тщательно расчесывал Василиску, свою любимицу. Дни текли размеренно, уходил из дома Тимка рано, а возвращался поздно, и каждый раз украдкой поглядывал в сторону соседской баньки, да никого больше не было видно. Только во сне его опять настигало волнительное ощущение близости чего-то неведомого, и от этого у него случались маленькие взрывы, следы которых он находил с утра в своей пижаме и стыдливо отстирывал их тайком.
Прошла неделя, прежде чем Тимур решился задать бабушке вопрос. Было воскресенье, и бабушка с раннего утра напекла блинов.
— Буся, — спросил Тимка, — а кто у нас живет в соседнем доме?
— Так это ж бабы Гали дом, — сказала бабушка, — помнишь ее? Она тебя в детстве-то все клубникой подкармливала. Такой клубники, как у нее, ни у кого здесь не было — черная, плотная, а откусишь — чистый сахар, а внутри сияет вся, как снег белоснежная. Помнишь? Только баба Галя вот уже третий месяц в больнице. Ну, дай бог, поправится. А пока за дачей ее дочка присматривает, как бишь ее, Ленка или Аленка? Да только какой это присмотр? Вон весь участок сорняками зарос. Ленка-то на пару дней приезжает, то одна, то с друзьями, шашлык жарят, на весь поселок шум наводят, не до сорняков им, видать. Эх-х… Блины-то чего не ешь? Жуй давай, пока горячие, или не нравятся?
— Еще как нравятся! — заверил ее Тимур. Блины ему нравились, а вот имя «Ленка» — не очень. У них полкласса были Ленки — и все дуры. А вот Аленка, Алена — это звучало гораздо лучше.
Острым складным ножичком, привезенным из города, он вырезал ее имя на гладкой коре яблони, под которой прятался от солнца, наблюдая за овцами. Дни становились все жарче, первый загар уже слез с Тимура тонкими длинными лоскутами, но второй лег крепко, основательно. В линялой безрукавной тельняшке, из которой торчали худые загорелые руки и шея, он ничем не отличался от других деревенских пацанов, с которыми уже успел сдружиться. В отличие от его городских приятелей, здесь ребята были серьезнее и как-то взрослее. Они не играли в мушкетеров, не хулиганили, а если дрались, то не для развлечения, а для дела, а точнее, за дело. Все были заняты работой по хозяйству, следили за скотом, домом, работали в поле — какие уж тут игры? И забавы их интересовали взрослые — охота да рыбалка. Местным авторитетом был паренек по имени Казбек. Он знал все фазаньи лежки и глубокие заводи, в которых шевелились на дне гигантские сомы, лучше всех ездил верхом, да и стрелял без промаха. Вечерами пацаны собирались в поле, жгли костер, жарили на шампурах кекликов, пили пропахший копотью чай и рассказывали истории — о девчонках, о старших братьях, о лесных и степных духах, а кому нечего было рассказывать — те слушали.
Тимур тоже научился седлать лошадь, ловить рыбу и далеко плеваться сквозь стиснутые зубы. Однажды, вернувшись с поля и загнав овец в хлев, он услышал, как к соседскому дому подъехала машина. Не заперев даже загон, он выбежал наружу и увидел широкий серебристый джип. Из джипа выскочили несколько человек. Парни, громко разговаривая, принялись доставать из багажника гремящие стеклом сумки, а девчонки — и среди них знакомая ему Алена в легком развевающемся платьишке, под которым Тимур так легко угадывал все уже виденное однажды, — побежали отпирать дом.
— Пиво не забудь! В салоне! — крикнула Алена, обернувшись, перед тем как заскочить в дом, и заметила Тимура. Улыбнувшись и махнув ему рукой как старому знакомому, она исчезла за дверью.
Ночью Тимур не мог уснуть. Соседи устроили пикник, сначала у них гремела музыка, но потом музыку выключили, и какой-то парень принялся играть на гитаре. Подпевали ему хором, так как песни были все знакомые, и пели хорошо. А между песнями звенели стаканами и то затихали, то взрывались хохотом. В окно влетали пряные запахи шашлыков, пива и чего-то еще незнакомого, но приятного. Проворочавшись час-другой, Тимур не выдержал, натянул тельняшку и вылез во двор через окно, чтобы не разбудить бабушку. Соседи гуляли где-то за баней, с бабушкиного двора их не было видно, поэтому, подумав, Тимур полез на яблоню, раскинувшую свои ветви по обе стороны ограды. Отсюда стал виден костерок. Перед самым огнем сидела Алена и ковыряла веточкой в углях. Позади нее, привалившись к дереву, вовсю целовались двое. Они были полуукрыты пледом, из-под которого то и дело возникали оголенные руки и ноги. Судя по раздающимся звукам, кого-то рвало там, дальше, в темноте, Тимуру не было видно. Длинноволосый парень лежал и, видимо, спал на раскладушке, разложенной посреди двора. Гитара валялась прямо на земле возле него, между пустых бутылок и шампуров. Тимур пополз по ветке, подбираясь ближе, чтобы лучше разглядеть Алену. Дерево застонало и с грохотом сбросило пару яблок прямо на крышу баньки. Алена испуганно подняла голову и стала всматриваться наверх, а потом крикнула:
— Кто там?
Тимур затаился. Тогда Алена схватила из костра горящую ветку и, подойдя к бане, проворно забралась на крышу по приставной лестнице. Сначала перед Тимуром появился огонь, и тут же вслед за ним возникло лицо Алены. Увидев Тимура, она как будто бы и не удивилась, только чуть улыбнулась.
— Ты чего шумишь? — спросила она шепотом.
Тимур хотел что-то ответить, но не нашелся.
— Рот прикрой, — засмеялась Алена, — спускайся, пошли к нам.
Тимур неловко, обдирая локти, сполз с дерева, подтянувшись и пытаясь носками сандалий попасть в ячейки сетки-рабицы, перелез через ограду и оказался прямо перед Аленой. Она взяла его за руку и подвела к костру. Целующейся парочки уже не было, видимо, они ушли в дом.
— Будешь пиво? — спросила Алена. — Хотя нет, тебе же рано еще.
— Не рано мне, — буркнул Тимур, — я пил уже.
И это была правда. Однажды папа поил его водкой, когда зимой, возвращаясь с подледной рыбалки, они застряли на машине прямо посреди степи. Тимура тогда быстро развезло, и он уснул, поэтому не помнил, как за ними приехал трактор и оттянул вместе с машиной домой.
— Ладно, ладно, не сердись, — сказала Алена. — Пиво все равно кончилось. Давай лучше чаю попьем.
Она принесла подкопченный чайник с водой, и Тимур, уже наученный поселковой жизнью, быстро сгреб угли в плотный прямоугольник, подоткнув его с двух сторон тлеющими поленьями, и установил на них чайник. Сделав это, он почувствовал себя уверенней и спросил:
— Заварка есть?
— Конечно, — сказала Алена, — в машине, в бардачке. Принесешь?
Тимур кивнул и пошел к машине. Джип был классным — с кожаными сиденьями и навороченной магнитолой. Он порылся в бардачке, нашел коробку с чайными пакетиками, презрительно фыркнул, потому что знал, что настоящий костровый чай получается только с листовой заваркой, но коробку взял и пошел обратно к костру. Алена уже расстелила возле огня широкий каремат и сидела на нем, вытянув вперед ноги. Увидев Тимура, она похлопала по каремату рядом с собой.
— Садись сюда, чайник все равно еще не закипел.
Тимура бросило в краску, и он обрадовался, что сейчас темно и Алена этого не заметит. Стараясь шагать как можно более непринужденно, он подошел к каремату, но сел все же чуть поодаль от Алены. Она засмеялась и сама придвинулась к нему.
— А помнишь, как ты меня увидел тогда, после бани? Вот ты скажи, я тебе поверю, я красивая?
Тимур покраснел еще больше и промолчал.
— Что, неужто некрасивая? — переспросила Алена.
— Красивая, — промямлил Тимур.
— Вот прямо вся-вся красивая? — не унималась Алена. — Везде-везде красивая?
Тимур чувствовал, как колотится его сердце, и ничего не мог с этим поделать.
— Тебя как зовут-то? — спросила Алена.
— Тимур, — сказал он.
— Красиво… так по-кошачьи, — Алена улыбнулась и придвинулась еще ближе и потерлась плечом о его плечо, — Тимуррр… А что, Тимур, небось девочки у тебя еще не было? Хочешь меня? Что молчишь? А я сейчас проверю…
Она ловким движением сунула руку ему в штаны. Тимур от стыда и неожиданности скорчился, пытаясь животом смять, придавить, спрятать то, что нельзя было уже спрятать, но Алена уже все нашла, нащупала, сжала крепко и наклонилась прямо к лицу Тимура, улыбаясь всеми своими белыми острыми зубками. От нее пахло густым пивным перегаром, дымом, луком и клубникой.
— А ты большой, — сказала она задумчиво, — только маленький еще. Вот я тебя сейчас поцелую и к маме отпущу.
И она мягко, протяжно поцеловала его прямо в губы, а потом подскочила, взъерошила ему двумя руками волосы, расхохоталась и убежала в дом.
Чайник на костре закипел, крышка неприятно дребезжала, из-под нее с шипением вырывались брызги и тут же растворялись, превращались в пар. В темноте за домом кого-то снова стало тошнить. Тимур наконец пришел в себя, вскочил и выбежал на дорогу.
Он бежал прочь от дома до тех пор, пока не покрылся потом. Тельняшка прилипла к телу, и он нетерпеливо сдернул ее с себя, перейдя на шаг. Ветерок сразу показался холодным, но это было даже приятно. Деревня уже кончилась, дорогу освещал только тусклый низкий полумесяц и далекое-далекое мерцающее небо. За деревней были пастбища, полянки, на которых росли небольшие дикие яблоньки и мелкая малина. Где-то вдалеке показалось яркое пятнышко огня, кто-то жег костер, и, не колеблясь ни секунды, Тимур пошел туда.
Подойдя ближе, он увидел Казбека. Казбек сидел завернутый в одеяло, а его одежда и сапоги сушились возле костра, разложенные на камнях и развешенные на воткнутых в землю палках.
— За уткой в озеро полез, — сказал Казбек, кивнув приветливо Тимуру, — а там глубоко-о-о. Вода после дождей поднялась. Теперь отогреваюсь. Выпить хочешь? — и он протянул Тимуру бутылку.
Тимур схватил ее и жадно сделал несколько глотков. Водка была жгучей — прохладной и одновременно обжигающе горячей. В груди Тимура защипало, и на глаза навернулись слезы.
— На, заешь, — Казбек взял стоящий рядом казанок и протянул Тимуру.
Тимур вдруг почувствовал страшный голод. Забыв про все, он с жадностью накинулся на остатки утиного шулюма. А Казбек уже наелся и согрелся, ему хотелось поговорить, но рот Тимура был занят.
— У тебя батяня есть? — спросил Казбек. — А, ну ты ешь, ешь. Выпей вот еще. Дай я хлебну. Вот у меня батяня есть, а у многих пацанов в поселке — нет. Мой батяня — человек! Года три-четыре назад я пошел ставить капканы на зайцев. Капканы мне двоюродный братишка из города подогнал. Хорошие такие капканы, пружина там была ого-го! Пошел на следующий день проверять — все пустые, кроме одного. Да и там — не заяц, а волк, прикинь? Ну, не волк точнее, а волчонок, подросток. Размером уже с волка, только тощий и глупый. Мечется, злится, скулит, а капкан хоть и на зайца, а держит. Взрослый волк бы вырвался, а этот, видать, не может, сил не хватает. И мозгов. И чего-то мне жалко его стало. Рука застрелить не поднимается. Я бы его отпустил, а только как подойти? Не подпустит ведь, цапнет, как есть. Пошел я к бате. Че, выпьем еще? Выпил уже? Ну, давай, за тебя. Так вот, батя мне и говорит, мол, а че ты от меня хочешь? Жизнь — это такая задача. А у каждой задачи есть один ответ и много решений. Хочешь ссать — поссышь, никуда не денешься, а вот где и как поссышь, уже от тебя зависит. И во всем в жизни так. Хочешь выпить — идешь к тете Вале за поллитрой или в новый комок за пивом. А если и там нет, то всегда у соседа можно заначку выпросить. Если и сосед не дает, то к деду Егору обратиться, у него всегда самогонка припасена. Конечно, может и так быть, что не судьба тебе выпить — и тогда всех обойдешь, а не найдешь ни хрена. Но если ты и искать не станешь, а дома будешь сидеть и ждать, когда тебе бутылку с закусью принесут, тогда точно ничего не получится. Так что действуй, говорит, пока волк твой еще живой. Ну, пошел я обратно. Как там, осталось еще? Я глотну, а ты допивай уже сам, мне хватает. Пришел я к своему капкану, а волка и нет уже, только лапа его в капкане торчит да трава вокруг кровью залита. Опоздал я. А волка этого в том году чабаны подстрелили. Все смеялись, как он от них на трех ногах убежать пытался. Да-а, опоздал я…
Тимур уже плохо понимал, о чем рассказывает Казбек. Водка смыла с его губ только запах Алены, а жар внутри становился напротив все гуще, и уже перед глазами снова возникали и исчезали смутные ночные образы, мучавшие его весь прошлый месяц. Наконец, он не выдержал и неловко вскочил на ноги. Земля поплыла, закачалась, во рту стало горько, но Тимур удержался и пробормотал:
— Ф-ф-ф…йибалйеейо…
— Спать здесь будешь? — спросил Казбек. — Если че, у меня там, у дерева, палатка.
Но Тимур не ответил, а отвернулся и пошел прочь.
Его вырвало где-то прямо в поле, и от этого стало легче. Потом еще раз, ближе к дому. Губы пересохли, язык распух, стал чужим и шершавым, как дубовая кора, Тимуру все время хотелось его выплюнуть, и он пробовал, но ничего не получалось, не было даже слюны. Он добрался до колонки возле самого дома, жадно напился ледяной сладкой воды, и его начал колотить озноб. Тимур с удовольствием забрался бы в постель, но возвращаться в дом боялся — бабушка спала чутко, а вставала рано. Потоптавшись во дворе, он заглянул в подсобку с инструментами, взял фонарь и, оглядываясь и стараясь не шуметь, пошел в хлев. Там было темно. Тимур включил фонарь, залез в загон к овцам, упал в углу на солому и сразу уснул.
Тотчас же в его беспокойный сон проникла Алена. Она опять стояла, бесстыдно распахнув руки и ноги, и смеялась, запрокидывая голову, а потом подошла, склонилась над ним, вся белая и распаренная, и стала покачиваться из стороны в сторону, так что ее розовые сосочки щекотали ему лицо. Тимур пытался поймать их ртом, но все время не успевал, и от этого возбуждался все сильнее, сильнее и, наконец, судорожно вздохнул и проснулся. В свете лежащего рядом фонаря он увидел стоящую над ним Василиску. Она наклонила голову и ткнулась носом в его лицо. Тимур встал, повесил фонарь на гвоздь и вернулся к Василиске. Она подняла на него свои странные голубые глаза и тихо, словно специально стараясь не шуметь, заблеяла. Тимур погладил ее по голове и сел рядом. Василиска, словно чувствуя, зачем он здесь, сделала несколько маленьких шагов вперед и встала — покорно, не шевелясь, будто понимая, что так надо. Тимура опять начало трясти, но уже не от холода. Он протянул руку, погладил Василиску по тазу, а потом скользнул рукой чуть ниже, приподнял хвост и увидел что-то темное и странное, пальцы нырнули в темноту и нащупали влажную теплую кожу, совсем человеческую на ощупь. Там у себя внизу Тимур ощутил, будто вновь схватила и сжала его теплой крепкой ладошкой Алена, как тогда возле костра. Он встал и расстегнул ремень. Бока Василиски заходили быстрее, и она снова тихо заблеяла. Почуяв волнение Василиски, проснулась Родинка, а за ней и другие овцы. Тонька, испугавшись, заблеяла пронзительно, так, как только она и умела, и от этого резкого звука Тимур вдруг очнулся. Дрожь ушла, ушло и напряжение, только все сильнее болела голова. Снаружи лаяли ночные собаки, дул ветер и просыпались в своих домах люди. Тимур торопливо начал застегивать штаны, и в этот момент дверь распахнулась и на пороге появилась бабушка. Увидев Тимура, она ахнула, замерла на мгновенье, а потом молча захлопнула дверь, но тут же распахнула вновь и закричала:
— Ах ты шельмец, чего удумал, бесстыдник! А ну как я твоему папке расскажу?
Тимур бросился к двери, пригнувшись, чтобы проскочить мимо бабушки, но она успела схватить его за шиворот и воскликнула, скривившись:
— Ты ж пьяный, зараза!
И тут же шлепнула жесткую ладонь ему на лоб и уже озабоченно проговорила:
— Да у тебя жар… А ну домой, быстро!
Тимур вдруг разом лишился сил, коленки задрожали, ему ужасно хотелось разреветься, но слезы не шли, только подкатил опять едкий ком к горлу, и его стошнило прямо перед бабушкой. В хлеве дружно и возмущенно блеяли овцы, жалуясь на нарушителя их ночного спокойствия. В клетке наконец проснулся Атос и издал странный звук — не то гавкая, не то зевая. Бабушка захлопнула ворота и, подхватив Тимура, буквально поволокла его за собой.
Тимур и правда заболел. Почти неделю он провел в кровати, просыпаясь, только чтобы выпить бульона с лекарством, а потом снова проваливаясь в мутные бредовые сны. А через неделю за ним приехал папа. Выехали тем же вечером, с утра папа должен был выйти на работу. Тимур занял заднее сиденье, не то сидел, не то лежал, закутавшись в бабушкино верблюжье одеяло. Они молчали всю дорогу, не зная, что сказать друг другу, и, только подъезжая к городу, папа сбавил скорость и сказал:
— Смотри-ка, доедают уже.
Тимур выглянул в окно и увидел на обочине стаю собак. Отгоняя друг друга и огрызаясь, они ели что-то из разорванного брюха лежащей у дороги серой лошади.
С тех пор как отец с матерью умерли от лихорадки после затяжных весенних дождей, Радж и маленькая Анушка остались совсем одни. Жили еще родственники где-то в Тривандруме, но до Тривандрума нужно было добираться на автобусе, да и точного адреса Радж не знал. Радж вначале нашел работу на стройке, но после того, как ему прищемило руку в бетономешалке, пальцы высохли и почти перестали сгибаться, и он уже не мог таскать тяжелые мешки с цементом и копать ямы. Кому такой работник нужен? Радж пробовал устроиться в ресторан или гостиницу, но там важно было знать английский лучше, чем его знал Радж, да к тому же его рука пугала посетителей. Радж то проклинал судьбу, грозился своей руке и богам, у которых этих рук было целое множество, то смирялся с кармой и молился все тем же божествам, чтобы протянули ему одну из рук помощи. Наконец, Раджа взяли на работу газетчиком. Каждый день ему выдавали сумку с газетами на разных языках, и с этой сумкой он бродил по пляжу, подходил к иностранным туристам и с заискивающей улыбкой совал им под нос ворох газет, надеясь, что одна из них привлечет внимание. Еще он научился выкрикивать названия: «Таймс! Фокс Ньюс! Ле Монд! Известия!» — и по лицам отдыхающих угадывать покупателей. Работа была неплохая, но платили мало. Хватало только на еду для них с Анушкой да на кое-какую одежду. Хорошо еще, что от родителей остался крохотный домик в трущобах, так что спать не приходилось под открытым небом.
На пляже, там, где Радж проводил день, стараясь продать побольше газет, он познакомился с Бабу — торговцем наркотиками. Тот в основном занимался гашишем, но мог при необходимости найти все, что угодно. Снабжали Бабу этим добром какие-то темные люди, о которых сам Бабу предпочитал не рассказывать. Радж боялся и полиции, и бандитов, поэтому смелостью приятеля восхищался. К тому же Бабу умел хорошо одеваться, носил распущенными свои длинные кудри и пользовался популярностью у белых туристок. Впрочем, Раджу туристки не нравились — были они все хоть и молодые, но какие-то толстые, серые и дряблые.
Иногда Бабу уговаривал Раджа вместе с газетами приторговывать заодно и наркотиками.
— Это же так просто, — убеждал он, — кричишь издалека «Таймс!», а подойдя ближе, шепчешь «гашиш» — и все, а дальше уже просто: берут или не берут.
Радж смеялся в ответ на уговоры, но не соглашался. А вечером, когда он — усталый, испекшийся на солнце — приносил домой рис и молоко, его сестренка, маленькая Анушка, торопливо разводила огонь и готовила им ужин.
Анушка заболела как раз тогда, когда туристический сезон был на исходе. Радж напоил ее горячим молоком, а после она всю ночь металась в поту на кровати, выкрикивая что-то неразборчиво, и заснула только под утро, когда Радж уже должен был идти на пляж со своими газетами. По дороге Радж зашел в храм и помолился Ганешу, оставив ему горстку риса и цветок. День прошел крайне неудачно. Мало того что Радж клевал носом после бессонной ночи, так еще и начался небольшой дождь, поднялись волны, и туристов на пляже осталось совсем мало. Вернувшись домой, Радж увидел, что Анушке стало еще хуже. Ее глаза ввалились, она почти не могла разговаривать. Он снова напоил ее молоком, но к рису Анушка так и не притронулась. Всю ночь Радж сидел возле ее кровати, боялся, что Анушка умрет, и думал о том, что молоко кончилось, а у него совсем нет денег. Утром он снова пошел на пляж и до обеда бродил по песку в полном одиночестве, среди гремящих волн и мокрых булыжников. Возле самого края пляжа ему встретился Бабу. Тот сидел на камне, его длинные кудри развевались, из-под расстегнутой белой рубашки был виден загорелый мускулистый торс. Казалось, что он здесь специально для привлечения внимания прохожих немок и англичанок. Бабу курил косяк. Радж сел рядом. Бабу протянул ему косяк, но Радж отказался, вздохнув.
— Анушка болеет уже второй день, а денег нет, — сказал он, — может, одолжишь?
— У меня нет денег, брат, — сказал Бабу, — но у меня есть отличный гашиш. Пять тысяч за пять граммов. Все упаковано, продавать нужно только целиком, понял? За порванную упаковку спросят с тебя, такие правила. Четыре тысячи отдашь мне, а одну себе возьмешь.
— Ты же знаешь, я не умею, — сказал Радж.
— Заладил, не умею-не умею! — разозлился Бабу. — Тебе деньги нужны или нет? Сидишь тут, только девчонок мне отпугиваешь.
— Так нет же девчонок, брат, — сказал Радж.
Бабу вскочил с камня и пошел прочь.
— Бабу! — крикнул Радж. Бабу уходил все дальше. — Бабу! — крикнул Радж громче и побежал вслед за ним. — Бабу, постой, я согласен.
Гашиш Радж завернул в отворот штанов. Людей на пляже не было, но он пообещал Бабу, что уже вечером принесет деньги либо вернет товар. Подумав, Радж решил побродить между гостиниц, стоявших на второй линии, дальше от берега. По пути ему удалось продать газету парочке престарелых немцев, прогуливающихся под пальмами, а потом он, осмелев, даже прошептал им заветное слово «гашиш», но они то ли не поняли, то ли предпочли не понять. Некоторое время Радж гулял возле ресторанчиков, опасаясь заходить внутрь, но тоже без особых результатов. Проходящие мимо редкие туристы либо посмеивались над его заговорщическим шепотом, либо вовсе шарахались в сторону, принимая Раджа за попрошайку. До вечера удача так и не улыбнулась ему. Уже стало темнеть, когда Радж отправился обратно на берег искать Бабу. Чтобы добраться быстрее, он пошел напрямик, через территорию отеля, на которой стояли маленькие домики-бунгало. На веранде одного из таких домиков сидели двое парней. Радж решил еще раз испытать судьбу и, подойдя ближе, подмигнул им и изобразил, будто затягивается чиламом. Парни грустно посмотрели на него, и один из них — худой и лысый — спросил:
— Чем торгуешь?
Радж не поверил собственным ушам. Внутри он ликовал, но постарался сделать непроницаемое лицо и сказал:
— Гашиш. Очень хороший.
— Почем? — спросил другой парень, смуглый и небритый.
— Пять граммов — пять тысяч, — сказал Радж, как и учил его Бабу.
— Нужно попробовать, — сказал первый парень.
Радж заволновался. На этот счет он не получал никаких инструкций.
— Это очень хороший гашиш, — сказал он торопливо, — самый-самый хороший.
— Откуда мы знаем? — пожал плечами смуглый. — Нужно попробовать. Если хороший, то мы возьмем.
Радж колебался. Наконец он решил избрать другую тактику.
— Господин, — сказал он, — я просто продавец. Смотрите, — он достал сверток из штанов. — Товар упакован, а мой хозяин не разрешает разрывать упаковку. Если вы попробуете, но не купите, то платить буду я. А у меня дома больная сестра и совсем-совсем нет денег.
— Мы понимаем, — сказал лысый, — но и ты нас пойми. Вдруг ты нам фуфло подсовываешь. А нам фуфло не нужно. Мы хотим купить гашиш хорошего качества, понимаешь?
— О! Этот очень хорошего качества! — воскликнул Радж.
— Нет, ты не понял, — сказал лысый, — мы, пока не попробуем, ничего не купим. Не хочешь дать на пробу — ищи других покупателей.
— О’кей, — сокрушенно кивнул Радж и поднялся на веранду.
Радж отломил здоровой рукой сразу приличный кусок, решил не рисковать. Ему хотелось, чтобы наркотик подействовал наверняка, чтобы у этих ребят не осталось никаких сомнений в том, что это действительно гашиш очень-очень хорошего качества. Оставшуюся часть он положил на перила так, чтобы ребята могли видеть и соблазняться размерами. Смуглый парень принес чилам — протуренный, со стенками, густо покрытыми смолой. Лысый тем временем ловко раскрошил гашиш, выпотрошил в получившиеся крошки полсигареты и, перетерев смесь в пальцах, ссыпал ее в чилам. Чиркнула спичка, и в воздухе запахло сладким и пряным дымом. Радж не стал курить — ему хотелось, чтобы покупателям досталось больше.
Становилось все темнее. Ребята курили молча, и Радж в этой сумеречной тишине про себя поблагодарил Ганеша за предоставленный шанс и еще раз попросил у того денег сегодняшним вечером.
Его немую молитву прервал тихий стук — это лысый вытряхивал пепел из чилама, постукивая по перилам.
— Так себе, — сказал смуглый и прокашлялся.
— Да, слабенький, — согласился лысый и повернулся к Раджу, — у тебя ничего другого нет? Может быть, шишки?
— Нет-нет-нет, — запричитал Радж, не веря услышанному, — это очень, очень хороший гашиш, вы не поняли! Покурите еще!
— А че ты сам-то тогда не покурил? — усмехнулся лысый. — Сам знаешь, наверное, что это фуфло. Не, мы такой брать не будем.
— Но я ведь уже вскрыл упаковку! — воскликнул Радж. — Я же объяснял… вы не можете так поступить! Вам придется его купить, иначе моя Анушка умрет!
— Ладно, ладно, не плачь только, — сказал смуглый. — Я дам тебе за него две тысячи, о’кей?
— Нет! — в ужасе вскричал Радж. — Это стоит пять тысяч, как вы не понимаете…
— Смотри сам, — сказал смуглый и зашел в дом.
Радж кинулся лысому в ноги:
— Вы должны, должны мне заплатить, — бормотал он, ползая в пыли.
— Ты же слышал, что сказал мой друг? — спросил лысый. — Это плохой гашиш, слабый, а ты обещал хороший, сильный. Ты нас обманул.
— Пожалуйста, пожалуйста… — просил Радж.
— Хорошо, я дам тебе за этот фуфел не две, а три тысячи, и это мое последнее слово. Не хочешь — забирай и проваливай.
Радж остановился. Он вдруг понял, что его обманули. Эта беспощадная правда засияла в его голове. Три тысячи вместо пяти. Получалось, что он не только не заработал, но останется должен Бабу целую тысячу. Радж заплакал. Лысый встал и сказал:
— Жди здесь.
Через минуту ребята вышли вдвоем. Лысый отсчитал три тысячи, положил на перила и забрал оставшийся гашиш.
Радж поднялся, пошатываясь, с земли. Его глаза сверкали в темноте безумным, яростным блеском. Он взял деньги, тяжело дыша, прошелся взглядом по спокойным лицам ребят, взвыл от бессилия и побежал прочь, в темноту.
Радж бежал наугад, не разбирая дороги. По лицу хлестали ветки, поднявшийся ветер швырял в глаза песок, а он все бежал и бежал, сжимая в здоровой руке мятые влажные купюры. Наконец, он выскочил на пляж, сунул деньги за пазуху и побежал вдоль моря, подвывая в такт хлещущим о берег волнам. Солнце уже исчезло в тумане где-то за океаном, и только вода еще тускло сияла, слабо освещая берег. В этих сумерках Радж увидел Бабу, сидящего спиной к нему на том же камне, что и днем. Черные кудри развевались от ветра. Не останавливаясь, Радж подбежал к нему и, вскрикнув, с размаху ударил по затылку. Бабу завизжал и упал на песок, из его рук выпала сумочка, а из нее по песку рассыпались доллары. Радж кинулся к нему и вдруг ошеломленно замер, увидев, что это не Бабу, а какая-то незнакомая женщина, иностранка. Она попыталась подняться, но Радж, придя в себя, снова повалил ее на землю. Женщина кричала и извивалась под ним, и тогда Радж сунул свою высохшую руку ей в рот, чтобы не слышать этих воплей, а другой рукой нащупал на земле камень и нанес ей несколько ударов по голове. Женщина притихла. Радж слез с нее и стал запихивать доллары вместе с песком к себе за пазуху. Песок шуршал о плотную бумагу, волны ритмично накатывали на берег, и в этом шорохе и шипении волн Радж услышал музыку и незаметно стал ей подпевать. Сначала это был просто мотивчик, но на него сами собой легли слова.
— Анушка, Анушка, — напевал Радж и запихивал, запихивал доллары под рубашку, — о, сколько во мне любви к тебе! О, сколько во мне любви….
Он пел эту песню и пока бежал обратно по берегу, и когда ушел от моря и прятался в кустах от мотоциклов и автомобилей, и только когда шум волн стал совсем неслышным, только подойдя к своему дому, Радж петь перестал. Он зашел в темный дом и принялся искать свечу.
— Ты принес молока? — слабым голосом спросила Анушка из темноты.
Радж улыбнулся и зажег свечу. Бледная Анушка лежала на кровати. Черными казались ее ввалившиеся щеки.
— Я принес кое-что другое, — сказал Радж загадочно, — смотри! — Он расстегнул рубашку, и на пол вместе с песком полетели мятые купюры.
— Теперь я куплю много молока! И мясо, и курицу, и рыбу! — говорил Радж, захлебываясь, присев рядом с Анушкой и гладя ее по голове. — Я куплю тебе новое сари! Да, красивое желтое сари! А себе я куплю кроссовки и шляпу от солнца, а может быть, даже мотоцикл! Ты видишь? Смотри, сколько у нас денег!
— Я хочу есть… — просила она, а он все совал и совал ей деньги, счастливо улыбаясь.
Она сдвигает колени. О, я внимательный, я все замечаю. Да, она сдвигает колени, но не закрываясь, нет, напротив, она сдвигает их вожделенно. Еле заметными движениями она сжимает бедра, трется кожей о кожу, делает движение, будто хочет закинуть ногу на ногу, но не закидывает, слегка разгибает колено — одно, другое, вытягивает носки, словно где-то там, в самом основании ног, у нее все чешется, и этими легкими, но настойчивыми движениями она этот зуд усмиряет, успокаивает.
— Хватит уже, — говорю я тихо, — перестань.
Глаза ее смотрят сквозь меня. Она меня сейчас не видит и не слышит.
— Перестань, — повторяю я громче.
Она медленно возвращается, гладит через остатки тумана, и вот глаза уже ясные, чистые, и сама она вся такая наивная, маленькая.
— Пэ-ости, папа, — говорит она.
Ее зовут Нина, ей всего пять, и некоторые звуки она до сих пор не выговаривает. Мы едем в автобусе. У меня на коленях сине-желтый ранец, полный рисунков и красок в тюбиках. В детский сад мы Нину решили не отдавать, но три раза в неделю возим на занятия по развитию творческого потенциала у детей. Звучит громко, но по сути — это просто музыка, изо и чтение. Надя отвозит ее туда, а я забираю после работы. Надя — это моя жена.
Мы поднимаемся по ступенькам к себе домой. Я держу Нину за руку, и она еле успевает за мной, неловко, но старательно карабкается на каждую ступеньку. Открываю дверь своим ключом. Пахнет жареным — значит, Надя уже дома. Нинка бежит к себе в комнату.
— Руки мойте! — кричит Надя с кухни.
Я не мою руки и не переодеваюсь, сразу иду к жене.
— Она опять так делала, — говорю я, присаживаясь на краешек табуретки.
Надя мешает мясо в казане и молчит.
— Ей же всего пять, — говорю я, — разве так бывает? Может, все-таки нужно к врачу?
— К кому ты ее поведешь? — Надя замирает над казаном и смотрит на меня. — К психиатру?
В кухню забегает Нинка. Она уже помыла руки. Она кричит:
— Мама жалит мясо!
Мы улыбаемся натужно, но Нинку не обмануть. Она сразу все понимает и замолкает. Я иду переодеваться. Надя выходит за мной следом.
— Поговори с ней, — шепчу я.
— Как я ей скажу! — нервничает она. — Нет, я не могу. Сам поговори.
— Я уже говорил. А вы — девочки, вы лучше друг друга поймете, — настаиваю я.
— Не знаю, — вздыхает Надя, — я не знаю.
Мясо Надя жарит лучше всех. Особенно говядину. У меня всегда получается жестковато и сухо, а у Нади мясо снаружи с тонкой поджаренной корочкой, а внутри — сочное и мягкое, пропитанное ароматами зиры и розмарина. Мы с Нинкой обо всем забываем, уплетаем и добавки просим.
— Хватит уже, — смеется Надя, но подкладывает нам еще и еще.
Когда животы набиты, мы идем смотреть телевизор. Как раз сейчас Нинкины мультики. Нинка смотрит внимательно, сосредоточенно, не отвлекаясь, выражение лица ее меняется — она легко может захохотать или рассердиться. Но чаще хохочет, на то они и мультики.
Мы сидим рядом, но смотрим больше не в телевизор, а на Нинку. Она смеется, откинувшись на спинку дивана, и тянет от возбуждения носочки. В руках у нее обезьяна — подарок бабушки. У обезьяны большие плюшевые уши и длинный, загнутый крюком хвост. Еле заметными движениями Нинка об обезьяну трется, елозит по дивану, постанывает, как щенок, но не отрывает взгляд от экрана. Дыхание ее постепенно учащается, но дышит она ровно и глубоко. Что-то там происходит в мультфильме, отчего Нинка вздрагивает, напрягается, уставившись в телевизор, замирает на мгновение и, наконец, расслабляется, потягивается, зевает…
— Нинка, — говорю я, — ну что такое? Ты зачем так делаешь?
— Как делаю, папа? — говорит она удивленно.
Я злюсь и краснею. Ну, как ей объяснишь?
— А вот так! — и я закатываю глаза и начинаю стонать.
Нинка хохочет. Она думает, что я с ней играю. Но мне вообще не смешно.
— Ладно, — говорю я, — потом еще поговорим.
И так каждый раз. Все без толку, она сама не замечает этого.
Утром я, тайком от Нади, листаю интернет-форумы, ищу детского психолога. Одного рекомендуют настойчиво, психолог и невропатолог, да и кабинет у него недалеко от нашего дома. Еду к нему сам, хочу для начала проконсультироваться. Это мужчина, пожилой мужчина с большими мягкими ладонями. И сам он весь мягкий и крупный. Я нервничаю, все же разговор о моей дочери. Он слушает внимательно, не перебивает.
— У детей такое бывает, — говорит он наконец. — Не часто, но бывает. Это пройдет, не переживайте слишком сильно. Посмотрите на меня. Да, вот так. За пальцем следите. Хорошо, спасибо. Вы уверены, что другие люди тоже замечают такое… м-м-м… поведение Нины? Да, руки перед собой вытяните, пожалуйста. По утрам не дрожат? Хорошо. Дело сейчас не только в Нине. Мне кажется, что вам нужно отдохнуть. Поезжайте. К морю или в горы. Всей семьей. Язык покажите…
Я высовываю язык и думаю — да, отпуск! Он прав! Именно этого я и хотел, но не признавался себе. Окрыленный, я лечу домой.
— Надя! Нина! Мы едем на море! — кричу я.
Нинка легко заражается энтузиазмом и бегает за мной.
— Ула! Моле! — кричит она.
Даже Надя — наш остов семейного скептицизма, наша ироничная и снисходительная Надя — проникается радостным настроем.
И вот, мы уже едем. Я забронировал номер в зоне отдыха на неделю. Это, конечно, только мы, местные, эту лужу морем называем. А так — это просто водохранилище. Вода здесь пресная, но песочек хороший, солнце жаркое и длинное мелководье, можно не беспокоиться за Нинку. Сейчас самый сезон, отдыхающих много, и все такие довольные — кто с пивом, кто с минералкой. У нас арбуз. Я взрезаю его, и он лопается с треском. Тело у него розовое, все в белых сахарных кристаллах. Нинка хватает самый большой кусок и с наслаждением вгрызается в середину.
— Не подавись, — смеется Надя. Она тоже довольна. Купальник у нее новый, раздельный, и она в нем — просто пантера. Мужчины с завистью на нас оборачиваются.
Арбуз мы съедаем почти целиком. Даже не верится, что он мог весь в нас поместиться. Корки сгребаем в пакет. Нинка сразу бежит купаться. Мы с Надей смотрим за ней с берега. Она визжит и плескается.
— Хорошо, что поехали, — говорит мне Надя и чмокает в щеку, — ты молодец.
Я улыбаюсь. От жары и арбуза меня клонит в сон. Надя встает.
— Схожу в номер, — говорит она, — забыла захватить крем от солнца.
Я сонно киваю. Надя берет пакет с корками и кивает мне, мол, выброшу по дороге. Нинка, увидев, что мама уходит, выбирается из воды.
— Куда мама пошла? — кричит она мне, подбегая.
— Сейчас вернется, — отвечаю я и пододвигаю ей шезлонг, — ложись, отдохни пока.
Нинка забирается с ногами на шезлонг, вытирается полотенцем, а потом ложится на спину и удовлетворенно вздыхает. Какая же она маленькая! И половины шезлонга не занимает.
Я тоже ложусь, потягиваюсь, хорошо! Шевелю пальцами ног, стряхиваю налипший песок. Надо мной нависает зонтик. Хотелось бы смотреть в небо, на облака, но кожа у меня белая, обгораю на солнце мгновенно, поэтому все время прячусь в тень. Какая-то мысль вертится у меня в голове, я все ловлю ее за хвост, пытаюсь ухватиться, но не успеваю, она все время ускользает, и чем дольше я ее ловлю, тем больше забываю, забываю обо всем…
Проснулся я внезапно. Даже не знаю, что меня разбудило. Приподнялся, оглянулся и увидел, что Нади все еще нет, значит, спал я совсем недолго. Нина лежит рядом, вытянувшись на шезлонге. Совершенно как щенок, которому снится погоня, она повизгивает во сне и время от времени содрогается всем телом.
— Нина! — позвал я ее.
Мне показалось, что она приоткрыла глаза.
— Ниночка! — позвал я громче.
Нина застонала и выгнулась, перевернулась на один бок, на другой, а потом снова на спину и задышала часто и прерывисто. Я заволновался. Потряс ее за плечи, по щеке даже хлопнул слегка — она и не замечает. Дети вокруг в песочке играют, среди волн скачут, дети как дети, а она лежит, дышит судорожно, всхлипывает, стонет, глаза у нее приоткрылись, а там одни белки видно, и всю ее выгибает, словно вот-вот из нее что-то должно вырваться, но не выходит и мечется внутри. Люди на нас оборачиваться стали, потому как стонет-то она все громче. Уже все глазеют, да и на меня так нехорошо поглядывают.
— Хватит пялиться! — кричу я всем сразу. — Это вам не цирк! Че, думаете, я не знаю, о чем вы думаете? Только не ваше дело, ясно? И не дай бог, вы чего-то там такого… не дай бог…
Вижу, кто-то опускает глаза, кто-то опасливо в сторонку отходит, а те, что вдалеке, — те лыбятся, пивко потягивают, мобильные телефоны достали и нас снимают. Я швыряю в их направлении бутылку с минералкой. Они замолкают, напрягаются. Но мимо. Черт с ними, их мне не достать.
— А ты, дед, че пялишься?
Люди с ближайших лежаков уже пересели на другие, подальше, и стараются в мою сторону не глядеть, один только старик любопытничает.
— Я не пялюсь, — отвечает он, — я интересуюсь. Я, понимаете ли, врач.
— А мне насрать! — кричу я и подхожу к нему ближе, вставая между ним и Нинкой. Он сидит и будто чуть улыбается, а мне не смешно ни капли. — Это моя дочь, понял? И врач ей не нужен.
— Понял-понял, — отвечает он, но не уходит, и все как будто шею вытягивает с таким видом, словно я ему вид загораживаю. Глаза у него блеклые, прозрачные. И взгляд такой неприятный, сальный. Если он еще раз на Нинку посмотрит, я ему вмажу, ей-богу, вмажу, у меня уже руки трясутся, честное слово, а это верный знак.
— А у нее такое часто? — спрашивает он вдруг.
Тут я не выдерживаю и бью ему коленом прямо в зубы. Старик падает и закрывает лицо руками. Кажется, у него кровь. Я хватаю его за волосы, приподнимаю, но не бью, а ору, просто ору ему в лицо. Это не слова, это какой-то первобытный хриплый рев. От ужаса у старика перекашивается лицо. Я делаю короткий вдох и снова ору, реву так, словно пытаюсь его оглушить, словно сдуваю с него его жизнь. Старик ослабевает в моих руках, и я чувствую, как что-то больно колотится в мое бедро. Поворачиваюсь и вижу Нинку. Кулачки у нее маленькие, но острые. Она останавливается и смотрит на меня.
— Хватит, папа, — говорит она тихо, — пелестань.
И глаза у нее такие большие-большие.
Я отпускаю старика, и Нинка берет меня за руку. Мы идем, загребая сланцами песок, идем в сторону своего номера. Руки у меня вялые, а ноги тяжелые, словно онемевшие. Из здания, к которому мы направляемся, выходит женщина. Красивая женщина в черном и блестящем купальнике. Загорелая и гибкая, как пантера. Мужчины оборачиваются на нее, но она смотрит только на нас. Смотрит и улыбается. Я улыбаюсь ей в ответ, и от этого мне сразу становится хорошо, словно меня включили в сеть. И с каждым шагом я все крепче сжимаю Нинкину руку.
— Я знаю, где можно купить гашиш, — сказал цыганенок, — и если хочешь, то можешь меня трахнуть.
Артем даже не сразу нашелся, что ответить. Гашиш он искал в этом индийском городке уже третий день. На пляже торговцев было много, а здесь, чуть стоило углубиться в материк, — и никого.
— Далеко идти?
— За гашишем — на ту сторону реки, а трахнуть можешь прямо здесь.
— Не буду я тебя трахать, — раздраженно сказал Артем. — Ладно, пойдем.
Цыганенок побежал, оборачиваясь, чтобы не упустить Артема. Артем шел за ним, стараясь запомнить дорогу, но эти трущобные улочки были так похожи одна на другую, что очень скоро он совсем потерялся и только чувствовал, что река становится все ближе. Наконец, вынырнув из очередного проулка, Артем увидел набережную. Здесь пахло навозом и благовониями. Женщины, подвернув сари, стирали разноцветное белье в реке. Неподалеку, присев на корточки, справлял нужду старик.
— Куда дальше? — спросил Артем.
— Да, дальше, — кивнул цыганенок и показал, — туда, через мост.
По мосту шли коровы. Бесцеремонно расталкивая людей тугими черными боками, они шли, опустив головы с тяжелыми изогнутыми рогами. Мост был узкий, поэтому цыганенок с Артемом остановились, ожидая, пока все стадо пройдет.
— А гашиш-то почем? — сообразил наконец спросить Артем.
— Тсс, — прижал палец к губам цыганенок и испуганно завертел головой.
За мостом трущобы стали еще плотнее, на узких улицах люди с удивлением оглядывали Артема. Одна женщина, проходя мимо, пощупала воротник его рубашки. Между тем вечерело, в сером небе уже проклевывались ранние звезды, и Артем начал волноваться.
— Эй, — окрикнул он цыганенка, — все, я дальше не пойду.
Цыганенок недоуменно посмотрел на Артема и засмеялся, показывая жестами, какой большой путь они уже прошли и что осталось совсем чуть-чуть.
— Хорошо, я подожду здесь, — сказал тогда Артем, — а ты сбегай и принеси мне гашиш сюда.
Цыганенок в отчаянии замотал головой, потянул Артема за рукав и показал раскрытую пятерню.
— Еще пять минут и будет гашиш. О’кей?
— О’кей, — вздохнул Артем и пошел.
Действительно, не прошло и пяти минут, как трущобные постройки закончились и они вышли на заросшее высокой травой поле, окруженное ветхим частоколом. В центре поля горели костры, в их свете были видны высокие брезентовые палатки, вокруг которых бродили люди.
Больше всего сейчас Артему захотелось поскорее отсюда уйти, убежать со всех ног. Но почему-то ему стало стыдно перед цыганенком, стыдно бежать, показать свою трусость. Когда они подошли ближе к кострам, цыганенок вдруг издал странный вопль, от которого у Артема все внутри скрутило до тошноты. И тут же, то ли от страха, то ли от налетевшего ночного холодного ветра, его начала бить крупная дрожь. Он остановился, испугавшись, что упадет, и увидел, что люди вокруг костров тоже замерли. Цыганенок прокричал что-то на непонятном Артему языке. Ему ответил крупный бородатый мужчина. После короткого разговора цыганенок повернулся к Артему и сказал:
— Твой гашиш сейчас принесут, нужно подождать.
Люди расступились, пропуская Артема. Он сел на камень, утонувший в земле в нескольких шагах от огня. Цыгане (Артем решил, что это цыганский табор) постепенно расслабились, начали переговариваться, посмеиваться, жарить на костре пищу. Артем тоже вздохнул наконец свободнее и принялся озираться. За палатками только сейчас он увидел пасущихся лошадей. Их темные фигуры почти не шевелились, только хвосты вдруг взлетали и хлопали по крупу, стряхивая невидимых насекомых, да время от времени одна из них поднимала голову и всхрапывала. Кроме костра, возле которого сел Артем, поодаль горело еще два. Вскоре цыганенок, подмигнув Артему, убежал, заполз в одну из палаток, да там и остался. Оказавшись в одиночестве, Артем подумал, что при своей любви к путешествиям он все же еще больше любит возвращаться домой, любит знать, что есть место, которое не сдвинется, не изменится, в котором стоят на своих полках его личные вещи и можно пойти на кухню, налить в любимую чашку зеленого чая, выглянуть в окно и увидеть, что березка за окном как будто подросла, а вон и дядя Боря из первого подъезда гуляет со своим бульдогом, а его жена — тетя Лида — поливает из шланга цветы в палисаднике…
Мысли Артема прервал ощутимый толчок в бок.
— Уснул, что ли? — засмеялся бородач. — На, держи.
Артем взял протянутый ему кусок гашиша размером с большой палец ноги. Гашиш был твердый и почти черный, но, пока Артем вертел его, разогрелся и стал мягче, жирнее, ароматнее.
— Сколько с меня?
— Пять тысяч.
Артем прикинул. Цена была высокой, но торговаться что-то не хотелось.
— Ты ведь угостишь нас? — спросил цыган. — Здесь трудно найти настоящий гашиш.
— Да, конечно, — заторопился Артем, отламывая кусочек гашиша и протягивая его цыгану.
— Не-не-не, — заулыбался цыган, — так не делается. Угощая, сам покури. Давай сядем сейчас, сделаем трубочку, раскурим вместе…
Артему очень хотелось скорее уйти.
— Нет-нет, давайте я лучше так оставлю, — сказал, вставая, Артем и на всякий случай повторил на хинди: — Нахи.
— Нахи? — недоверчиво переспросил цыган и вдруг захохотал, скаля желтые зубы и тыча в Артема пальцем. — Нахи! Нахи! Ха-ха-хаххх…
Цыгане вокруг тоже загоготали.
— Давай, друг, садись, — бородач пихнул его в живот, отчего Артем не удержал равновесия и с размаху сел обратно на камень, больно ударившись копчиком. Бородач взял из рук Артема гашиш и ловко принялся отщипывать от него мелкие кусочки. Когда кучка выросла, он вынул из кармана бумажный кисет, засыпал нащипанный гашиш пригоршней табака и крепко перетер полученную смесь жесткими пальцами.
— А где Чандер? — крикнул цыган. — Выводите Чандера!
Артем не шевелился, но не от страха, а словно впав в оцепенение. Как загипнотизированный, он не отводил взгляд от пальцев цыгана, набивающего трубку, не совсем веря в реальность происходящего. Бородач подкурил и сделал несколько могучих вдохов, отчего смесь в трубке заискрилась, словно замигала огнями ночного далекого города. Выдохнув целое облако, цыган передал трубку Артему. Трубка была тяжелой и горячей. Артем затянулся. Густой дым на удивление легко проник в грудь. Не выдыхая, Артем сделал затяжку еще раз, наполнившись до отказа, задержал дыхание и только после этого выпустил дым. Цыган одобрительно засмеялся. Артем протянул ему трубку, но тот отрицательно помотал головой и показал Артему, чтобы передавал в другую сторону. Артем обернулся и увидел сидящего рядом старика. Все его лицо было покрыто струпьями и родимыми пятнами. Старик медленно раскачивался из стороны в сторону, словно напевая что-то, и искоса смотрел на Артема. Бородач что-то спросил, Артем не разобрал. Старик слегка кивнул в ответ, не спуская глаз с Артема.
— Дай ему трубку, — сказал цыган.
Старик не торопился затягиваться. Он прикрыл глаза и сжал трубку в сухих морщинистых ладошках, но гашиш дымился, и тонкие струйки дыма поднимались, словно опутывая лицо старика паутиной.
Цыгане толпились поодаль, не решаясь подойти ближе. Артем поглядел на них и удивился — до чего маленькие, просто крохотные, как лягушата. Так и казалось — топнешь, они и врассыпную. Артем представил себе это и рассмеялся. Смех получился хриплый и какой-то скачущий, будто упавшая на камень горошина. Чтобы остановить его, Артем почему-то открыл рот — широко, до отказа, но звук не прекращался, наоборот, уже не одна, не две, а словно целый мешок звонких горошин опрокинули на пол, и они все рассыпались и подскакивали.
Артем поднял глаза и вдруг понял, что никакие это не горошины, а звезды — это они скачут и звенят, и из широко открытого его рта вылетело и полетело навстречу к этим звездам что-то большое и важное. Но звезды не становились ближе, они мигали, касались друг друга своими острыми длинными шипами, кружились, и чем быстрее летел к ним Артем, тем дальше и мельче становились они, все теснее сбивались в кучку, прижимались друг к другу, сливаясь в единый сияющий огненный круг, пока наконец Артем не увидел, что это и не звезды вовсе, а просто тлеющий уголек в трубке, зажатой в его сухих сморщенных руках.
Шуршит, шуршит над моей головой, и кажется, что в листве завелись мыши, что они, испугавшись веселой Мурки, вдруг кинулись врассыпную, по листьям, по веткам, сбивая друг друга с ног, кувыркаясь… но это лишь налетел внезапный порыв ветра. Потряс деревом, как младенец погремушкой, и унесся прочь.
По дороге мимо меня идет космонавт. Это не галлюцинация, здесь полно космонавтов. У него в руке помятый букетик. Хочется вообразить, что еще маленькая, но уже полная романтичных грез девочка нарвала этих ромашек и васильков… да, постаралась, нарвала, повязала бантиком… а кому дарить? Ну конечно, космонавту!
Впрочем, нет. Я знаю, откуда букетик. Космонавт этот уже который год кружится по орбите вокруг Зареченской Веры. Знаю я потому, что сам у Зареченских дома живу. И каждый раз, как только я летом приезжаю, все местные космонавты собираются меня бить. Обычно это происходит вечером. Я выглядываю в окно и вижу в саду группу космонавтов. Они без скафандров, одеты по-разному, а вот глаза похожие. Что-то, наверное, они там, в космосе, видели. А может, это все любовь ненасытная. Смотрят на меня. Я знаю, чего они хотят, потому выходить не спешу, пусть помучаются. Наконец обуваюсь, накидываю ветровку — не от ветра, а от комаров — и выхожу.
— Ты, что ли, Веркин ухажер? — говорит мне один, недоверчиво и в то же время с угрозой.
— Ребята, — отвечаю я, у меня текст уже давно заготовлен, — ну что вы, в самом деле, как будто с Луны упали. Аж из самого космоса на Землю смотрите, а перед своим носом не видите ни черта. Да мы с Веркой явно с разных планет, я для нее как пришелец — чужой и далекий.
И это правда. Вера Зареченская на меня почти и не смотрит даже. А живу я у них потому, что лет пять назад работал с ее отцом, а теперь раз в год комнату у него снимаю, по знакомству, когда удается в отпуск вырваться.
То, что Вера ко мне равнодушна, меня поначалу злило, а теперь ни капельки. Она вообще такая, малоэмоциональная. Может сидеть весь день, косу свою черную плести, журналы листать и сериалы по телевизору смотреть. Зато коса у нее с руку — причем с руку космонавта, у меня-то руки потоньше будут. То ли от природы это у нее, то ли от местной радиации. Пытался я от Веры как-то ответ получить, почему же ей ни один космонавт до сих пор не приглянулся. Помню, что она тогда долго молчала, косу плела, а потом говорит:
— А толку? — и задумчиво на меня смотрит.
Вот и все, чего я добился.
А сейчас космонавтик этот мимо меня с цветами идет.
— Эй, — окликаю его, — постой.
Он терпеливо дожидается, пока я подойду.
— От Зареченской? — говорю я.
Космонавтик удивленно поднимает глаза, щурится от накатывающего подозрения…
— Да расслабься, — говорю я, — не нужна мне твоя Верка. Сигаретой угостишь?
— Не курю, — отвечает.
Ну да, чего это я, он же космонавт.
— Ну, бывай, — я разочарован.
Космонавт уходит, а я некоторое время еще стою, размышляю как бы ни о чем. Бывает такое состояние, как будто думаешь о чем-то, а о чем — и сам не понимаешь.
Дом у Зареченских низкий, одноэтажный, но широкий. Комната Веры через стенку от моей, и кровати стоят так, что убери стену — и получится, что мы спим вместе. Иногда перед сном мысли об этом меня волнуют. Однажды я даже в стенку постучал, вдруг, думаю, ответит. Будет тогда у нас своя тайна, свой секретный ночной перестук, а это сближает. Но нет, не ответила.
Отца Веры зовут Владимир, но мне можно и просто — Володя. Хотя он, конечно, меня старше лет на двадцать. У Володи — грузовичок. Хороший такой, крытый, почти новый. Грузовичок его и кормит. Работы много — одним нужно переехать, другим мусор вывезти или скот перевезти, но чаще всего Володю нанимают ребята из экспедиций: геологи, гидрологи, археологи. Он им и оборудование возит, и проводником работает. Места здешние Володя знает прекрасно. В такой экспедиции мы с ним и познакомились. Дома Володя бывает не часто. Все домашние дела на Вере. Только какие там дела? Скот и птицу они не держат, огорода нет — так, пара-тройка яблонь во дворе, которые и поливать даже незачем, климат такой. Еду Вера готовить начинает, только если папа дома, а так все больше кушает йогурты магазинные. Я к этому уже привык и не жду завтрака, сам себе яичницу жарю. А Вера разве что с утра по дому пройдет, метелкой немецкой пыль с мебели смахнет, да и сидит потом весь день у себя в комнате или в саду на скамеечке. Сидит, косу свою плетет да журналы с картинками листает. Вот и все ее дела.
Полистал и я как-то ее журнал и говорю:
— Вера, ты чего в этих картинках нашла? Это ж все неестественно. Это же все силикон, ретушь и компьютерная графика. Да ты в сто раз красивее всех этих надутых блондинок, вместе взятых.
— Правда? — спрашивает она удивленно и розовеет.
Вижу, приятно ей. И еще вижу, что глаза у нее вспыхнули, губы приоткрылись, вся она светится, словно хочет что-то рассказать, да не решается. Смотрит на меня, колеблется. А я аж затих весь, замер, чтобы не спугнуть. Но вижу, она опять прищурилась, в себя ушла, журнал у меня из рук выхватила и в дом убежала. Ну, думаю, есть у нашей Веры все-таки чувства, мечты есть свои, тайны.
А на следующий день встаю утром и вижу — Вера уже завтракает. А время-то ни свет ни заря. То есть уже ближе к восьми, но Вера обычно раньше одиннадцати не встает. Особенно когда папа ее в отъезде.
— Вернулся, что ли, Володя? — спрашиваю сонно.
У Веры во рту йогурт, она только машет головой, мол, нет, не вернулся. Умылся я, выхожу из туалета, а Верка вся уже при параде. Платье на ней шелковое, в пол. Волосы распущены, по плечам стекают. В ушах серьги золотые, а глаза от макияжа еще больше стали. Я, видимо, встал, как столб, оторопело, а она это заметила и улыбается, довольная.
— Все, пока! — кричит с порога и сразу за дверь, я и спросить ничего не успел.
Промаялся я весь день в догадках. Жду не дождусь, когда же вернется Вера. И вот — заявляется, часов в семь вечера. Пьяная, аж еле на ногах стоит, а глаза красные, заплаканные, макияж по лицу течет. Никогда ее такой прежде не видел.
— Вера, да что с тобой? — говорю.
А она в ответ только отмахнулась да к себе в комнату прошла. Слышу, уронила что-то, стул, наверное, опрокинула, окном хлопнула и как будто бумагу рвать начала. Только и слышно — шурх-шурх-шурх. Долго рвала, а потом затихла. Я тем временем поужинал, рюмочку на ночь опрокинул и покурил на крылечке — на улице хорошо, тихо, только лягушки издалека квакают да комары вьются, но близко не подлетают, табачного дыма боятся. От благости этой меня в сон потянуло. Бросил я сигарету, умылся во дворе и к себе в комнату прошел. Лег в кровать, и тут что-то весь сон с меня слетел. Как отрезало. Вроде только что носом клевал, а сейчас ни в одном глазу. Лежу и про Верку думаю. Какая все-таки зараза. Сколько лет уже космонавтов за нос водит, а ведь ни одному даже поцеловать себя не дала. Но хороша, хороша. И где ж набралась-то так сегодня? Видел я и прежде, что она выпивала по чуть-чуть, в охотку, но чтобы так? И ведь самое главное, что вот она — там, за стенкой спит, а я опять лежу и волнуюсь, не до сна мне. Наконец не выдержал. Вдруг, думаю, случилось что, а иначе чего же она так напилась? Расспросить надо бы. Встал, к ее комнате подошел и в дверь стучу. Молчит. Я громче постучал и дверь приоткрыл. В комнате темно, только из окна свет идет — слабый, серый такой. Я в комнате свет включать побоялся, а включил в коридоре и дверь открытой оставил. Вижу, лежит Вера на кровати, в одном белье, руки-ноги в разные стороны, одеяло комом — едва-едва ее прикрывает, а по всей комнате журналы разорванные валяются.
— Вера, — говорю я тихо.
Молчит.
— Вера! — окликаю я громче и подхожу к ней. Она не отвечает, только чуть стонет во сне. Присел я на кровать, а Вера вся передо мной, как есть — в белых трусиках, а из лифчика слева полсосочка торчит. Погладил я ее по бедру бережно. Кожа у Веры гладкая, теплая, ухоженная. Хорошо мне так стало, приятно, что я сам с себя майку и штаны пижамные стянул и рядом лег. Приник к Верке всем телом, прижался, по животу ее погладил, по плечам. Спит она, не шелохнется. Понял я, что если сейчас шанс такой упущу, то потом всю жизнь жалеть буду. Хотел я с нее лифчик снять, но повозился с застежкой и так и не расстегнул, просто чашечки отогнул и грудь ее роскошную на волю выпустил. А вот трусики стянуть сумел.
— Ну что, Верочка, — говорю, — красавица моя, не обессудь.
Лег на нее и давай елозить. Сначала аккуратничал, старался понежнее, а потом вижу — Вера хоть и стонет тихонько, морщится во сне, но не просыпается, вот я и разошелся. Вертел ее по-разному и даже покричал чуть-чуть, когда все закончилось. А потом лег рядом, прижался — перегар от нее стоит тяжелый, а кожа все равно молоком пахнет. Не чудо ли? Лежу, нюхаю ее, и уходить не хочется, но страшно, как бы не уснуть.
— Ну все, — говорю, — мне пора.
Встал, оделся и прямо в губы ее поцеловал на прощание. А потом к себе в комнату пошел и стал вещи собирать. Понимаю же, что оставаться здесь после этого никак не могу, не стерплю просто.
Вышел с сумкой во двор, постоял немного, поглядел на луну, воздух в себя втянул с силой и пошел в сторону станции. По дороге пришла мне в голову одна мысль. Тут неподалеку есть местный клуб, в котором космонавты по выходным развлекаются. Уровень, конечно, не городской. Так, танцульки, водка. А время сейчас хоть и позднее, но все же пятница. Может, и застану кого.
Подхожу я к клубу и вижу, действительно, вон они стоят, покорители космоса. Вот, думаю, и космонавтикам добро сделаю, пусть порадуются. Когда еще им такая возможность представится? Они стоят в стороне, шушукаются о каких-то своих космических делах. Подошел к ним и говорю, так, мол, и так. Напилась наша Верка в хлам, лежит у себя на кровати вся такая голая и пьяная, нежная и доступная, бери не хочу. Сам, говорю, уже проверил — спит и не просыпается. Налетайте, говорю, братцы. Редкий случай. Может быть, один раз в жизни у вас такое счастье. Не упустите! Дверь не заперта, так что милости просим.
Космонавты молчат, только смотрят. Глаза у них пустые-пустые. Вакуум в глазах. Видать, медленно доходит. Я повторяю. Пьяная, говорю, в дупель. Голая. Пользуйтесь, ребята, еще часа два у вас точно есть. Только по очереди, ха-ха.
Тут мне ближайший космонавт и врезал. Сам маленький, а врезал до ужаса больно. Из носа сразу кровь потекла.
— Ты чего это? — говорю, а сам лицо пытаюсь рукавом вытереть. — Ребята, вы чего? Я ж для вас… Я ж специально…
Тут они все на меня и накинулись. Сначала били ногами, а потом кто-то притащил черенок от лопаты, и я сразу сознание потерял.
Сколько времени прошло, пока я в себя пришел, — не знаю. Совсем темно было, да и глаза у меня почти не открывались. Потрогал, вместо лица — непонятно что. Но слышу — тихо вокруг. Никого нет. Ни голосов, ни шагов. Только шуршат деревья листьями — осторожно так, ласково, словно шепчут мне о чем-то важном и тайном. Растянулся я на земле, раскинул кое-как руки и ноги и стал слушать. Раз деревья шелестят, значит, все по-прежнему. Значит, еще поживем.
Целый день шел дождь.
Капли стучали по оцинкованной крыше бунгало, и от их монотонного перестука Ивану все время хотелось спать. Он и не боролся с этим желанием, все равно на улице делать было нечего. В такие дни все кафе и магазины наглухо закрывались, пляж пустовал, океан становился шумным и неприветливым, а с пальм от ветра срывались кокосовые орехи и тяжело плюхались на песок. Да, вставать с кровати не хотелось, но и спал Иван беспокойно. Стены бунгало были тонкими, и через них легко проникали звуки обеспокоенных дождем джунглей. Сквозь сон, сквозь мерный шум дождя Иван слышал голоса обитателей этих джунглей. Они рычали, верещали, стонали и смеялись. До него долетал трубный рев слонов, но чаще всего доносились странные, пронзительные, похожие на детский плач завывания. Он уже знал от местных жителей, что так кричат шакалы. В ответ на его вопрос, насколько эти звери опасны, все только смеялись и уверяли, что на людей шакалы нападают крайне редко. Ивана это не очень успокаивало.
На второй день дождей он покинул свое убежище, завязал пачку сигарет в целлофановый пакет, раскрыл старенький дырявый зонт и пошел в деревню, намереваясь купить продуктов. Отдельные бунгало, подобные тому, в котором жил Иван, были раскиданы по берегу. Их сдавали в аренду таким, как он — бродягам-путешественникам, небогатым и желающим одиночества. А деревня предусмотрительно находилась глубже, словно отгораживалась от могучего и беспощадного океана этими самыми бунгало, словно выставляла запертых в них небритых и никому не нужных туристов в качестве ритуальной жертвы, надеясь, что в случае цунами океан сожрет их и успокоится.
Возвращаясь с покупками, прямо перед своим крыльцом Иван увидел медленно ползущую улитку. Улитка была гигантская, размером с его голову. Иван пнул ее от отвращения, как футбольный мяч, но улитка всем своим телом прилипла к земле и не сдвинулась ни на сантиметр, только дрогнула и сжалась испуганно.
Теперь Иван выходил, только чтобы покурить. Едой и водой он запасся на неделю, а электричество, слава богу, было, и он мог пользоваться своим кипятильником и включать по вечерам тусклую одинокую лампочку, свисающую на проводе с потолка. Читать при таком свете оказалось трудно, но какой-никакой, а это все равно был свет.
С каждым днем дождь становился сильнее. Крыша бунгало уже с трудом сдерживала поток льющейся воды, углы потолка потемнели от влаги, а на одной из стен появились, побежали тонкие едва заметные ручейки, стекавшие куда-то за плинтус. Запас сигарет подходил к концу. Иван видел это и старался курить меньше, но почему-то курил только еще больше. Лежа на кровати, он часто дремал, не проваливаясь в сон глубоко, но и не бодрствуя, и в этом странном состоянии ему мерещилось, что он не человек вовсе, а мышь. Серая умная мышь с длинным тонким и лысым хвостом, которая спряталась в своей не слишком уютной, но безопасной норе и ждет, пока хозяйка дома не закончит генеральную уборку.
На пятый день, когда Иван стоял на крыльце под козырьком, курил и смотрел, как дождь взбивает мутную грязь, он услышал странный звук. За дверью, внутри бунгало что-то тяжело упало на пол. Звук был чуть более долгим, чем мог бы, протяжным, таким, словно с потолка сбросили веревку, толстый канат, ударившийся о пол всей своей плоскостью не в один миг, а волнообразно, с оттяжкой. Иван замер, прислушиваясь. Ничего больше слышно не было, но дождь слишком шумел для того, чтобы утверждать наверняка.
«Змея», — вдруг понял Иван, и по коже пронеслись миллионы холодных муравьев. Сигарета в его пальцах успела потухнуть. Он прикурил еще раз и заметил, что руки у него подрагивают.
«Но откуда змея в доме? — рассуждал он, затягиваясь и успокаивая сам себя. — К тому же что она делала на потолке? Дверь я всегда держу закрытой. Окно тоже. Может быть, это просто осыпалась штукатурка?»
Такое объяснение показалось ему разумным и успокоило. Он даже рассмеялся с облегчением, но сам почувствовал, что змея уже проникла в него и теперь уберется не сразу. Иван докурил сигарету, щелчком выбросил окурок в ближайшую лужу и хотел уже открыть дверь, но остановился. Вокруг бунгало росли только пальмы. Опавшие листья и куски полусгнивших плодов валялись вокруг в избытке, но ни одной палки не было. А палка бы сейчас пригодилась… Подумав, он шагнул в дождь и поднял увесистый булыжник, лежащий на земле. Под камнем зашевелился потревоженный клубок червей. Иван содрогнулся и бросил булыжник на крыльцо. Перевернув его ногой, он убедился, что черви не прилипли к поверхности камня, и снова поднял его, ухватившись удобнее. Вдалеке снова запричитали, захныкали шакалы. Иван открыл дверь и тут же отскочил в сторону, ожидая чего угодно. Ничего не произошло. С булыжником в руке Иван осторожно вошел в бунгало и включил тусклый свет.
Потолок был цел. По-прежнему в углах темнели сырые пятна, но штукатурка падать и не собиралась. Это Ивана не обрадовало. Стараясь держаться подальше от стола и кровати, он подошел к рюкзаку и вытащил фонарик. Почему-то теперь ему стало спокойнее. Иван включил фонарик и издалека заглянул под кровать, стараясь осветить все углы. Под кроватью было пусто. Он посветил под стол, посмотрел под тумбочками. Ничего. Только юркнула под плинтус мокрица. Схватив за край одеяла, Иван резким движением дернул его, намереваясь сбросить на пол. Постель он уже давно не убирал, все было спутано, не постель, а гнездо, влажное от дождя и пота. Одеяло потянуло за собой простыню, подушку, и где-то там, в льняных, пожелтевших от времени складках будто бы что-то блеснуло, выгнулось серебряным боком и тут же спряталось.
Иван заорал, отчасти от страха, отчасти надеясь испугать своим криком змею, и дернул сильнее. Тяжелый ком плюхнулся на пол и развалился на части. Из подушки вылетели тонкие белые перышки и закружились по комнате. Иван отскочил, держа камень в руке и напряженно вглядываясь в разбросанное по полу белье. Лампочка покачивалась от сквозняка, и в этом прыгающем свете казалось, что простыня шевелится то там, то здесь… Несколько мгновений Иван пытался отделить игру теней от реальности, но потом нервы сдали, он издал пронзительный вопль и с размаху залепил камнем прямо в середину постельного гнезда. Камень тут же увяз в белье, не произведя особого эффекта, а Иван, лишившись оружия, почувствовал себя совсем беззащитным. Недолго думая он снова выскочил из бунгало и захлопнул за собой дверь.
Сердце колотилось, и возвращаться внутрь совершенно не хотелось. Уже стемнело. Иван пошагал по крыльцу туда-сюда и решил, что нужно где-то перекантоваться хотя бы эту ночь. Ощупав карман и убедившись, что сигареты на месте, Иван побрел сквозь дождь и джунгли в сторону деревни.
Зонт остался в бунгало, поэтому промок он тотчас же. Но было тепло и не очень противно. Войдя в деревню, он постучался в запертую дверь кафе «Мун-бич». Хозяином кафе был пожилой кореец Мун, Иван немного знал его. Дверь долго не открывали, Иван стучался еще и еще, пока наконец на втором этаже не включился свет и из окна не выглянул сам Мун.
— Кто там? — крикнул он, щурясь со сна.
— Извините, Мун, — крикнул в ответ Иван, — это я, Иван, у меня в бунгало змея, можно я переночую у вас?
Мун еще постоял несколько секунд, слегка покачиваясь в рамке окна, а потом неопределенно махнул рукой и захлопнул створки. Через минуту дверь открылась, но Мун стоял на пороге, загораживая Ивану путь в дом.
— Откуда в твоем бунгало змея? — спросил хмуро Мун.
— Я не знаю! — воскликнул Иван и вдруг растерялся и начал объяснять: — Я спал, потом ушел, потом она упала за дверью, я зашел, а ее нет.
— Если змеи нет, то чего ты боишься? — спросил Мун.
— Она там, там! — закричал Иван, понимая, что сам запутался. — Она просто спряталась, я не могу ее найти.
— Мой брат умер в том году, — сказал Мун. — Его нет, но он живет вот здесь, — он с силой хлопнул себя по груди. — Если змеи нет, но ты по-прежнему ее боишься, значит, змея не в бунгало, а в твоем сердце. Как я могу пустить в свой дом человека со змеей в сердце?
Мун уставился на Ивана, ожидая ответа, но Иван не знал, что ответить.
— Ты меня услышал, — сказал Мун, кивнув, и закрыл дверь.
Иван растерянно огляделся. Ветер унялся, дождь стал тише, мельче, но в этом чудилась еще большая угроза, словно все вокруг затаилось, свернулось в клубок перед решающим смертельным прыжком. И, будто повинуясь не собственной воле, а поддаваясь чему-то неотвратимому, Иван побрел обратно к пляжу.
Он вышел на берег и подошел к тому краю, где заканчивалась круглая галька и начинался песок. Океан тихо гудел, как гудит электричество в высоковольтных проводах. Вода в океане казалась густой и плотной, словно покрытой жирной пленкой. Стояла какая-то необыкновенная тишина, и Ивану вдруг почудилось, что он стоит внутри огромного воздушного шарика, надутого до того самого предела, когда еще один выдох, одно неосторожное движение, и шар лопнет.
Стараясь не потревожить это неустойчивое равновесие, он медленно опустился сначала на колени, а потом лег на мокрый песок и закрыл глаза. Океан лизнул его пятки, а через мгновенье, развеселившись, вздохнул глубоко и с разбегу накрыл Ивана соленой волной.
Брр. В его бороде клочья каши.
— Утрись, — говорит ему мама и наливает нам чай.
Я не пью, я дую. Дую, пока на поверхности не образуется тонкая радужная пленка. Мама говорит, что у нас вода плохая, а мне нравится.
Он пьет жадно. Выпивает чашку и сразу просит еще. Мама достает из холодильника печенье и ставит на стол.
Летом мама вообще все хранит в холодильнике. Ну, почти все.
Крошки усыпают бороду и легко прилипают к каше. Мне неприятно и боязно смотреть на него.
— Ты чего? — спрашивает мама.
Я с хрустом раскусываю ледяное печенье и запиваю радужным чаем. Чай уже не такой горячий, но зубы все равно ломит. Не проглотив, откусываю еще раз. Полные щеки печенья. Уф-ф. Устал жевать. Застываю с открытым ртом.
— Перестань, — говорит мама.
У соседей сверху опять танцы. Я привык, а ему интересно. Голову наклонил, прислушивается. Как собака, честное слово. И на маму не похож ни капельки.
— Все! — кричу я и вскакиваю из-за стола, но цепляюсь штаниной за табуретку и чуть не падаю.
Он протягивает руку, чтобы меня поймать, но не дотрагивается, увидев, что я удержался.
Перед тем как выбежать во двор, я тайком пробираюсь в мамину спальню и нахожу ту фотографию. Она в самом старом альбоме, фотки там держатся за страницы уголками, а сами страницы желтые и пахнут, как корзина из-под белья. На фотографии мама в полосатом сарафане и рядом с ней улыбчивый дядька в погонах. Улыбаются они одинаково. Я достаю из кармана леденец, сую его в рот, а из фантика складываю бороду и примеряю дядьке. Не, все равно не похож.
Убрав альбом, я мчусь во двор. Вишня созрела! Я забираюсь на дерево и устраиваюсь на развилке. Вишенки хоть и красные, но еще кислые. Косточки я сплевываю вниз, целясь в старый разноцветный мяч. Он уже сто лет назад сдулся, утонул наполовину в земле, но красно-синий бок еще торчит из травы.
Бородатый выходит на веранду. Я замираю: не хочу, чтобы он меня заметил. Он стоит, опустив голову и сложив руки на животе. Сверху я замечаю, что на макушке у него круглая смуглая плешь. Потом он вдруг наклоняется, упираясь ладонями в колени, замирает так на секунду и снова распрямляется и тут же, словно сдувается, опадает, свернувшись в клубок и упершись лбом в землю. Я не смею шевельнуться, завороженный зрелищем, только невольно перекатываю во рту давно обсосанную вишневую косточку. Бородач медленно поднимается на колени, снова падает, встает, склоняется и снова оседает. Я вспоминаю прошлогоднее море — волны так же накатывали и откатывались, а я все ждал, когда же они лизнут мои облепленные песком пятки. В те моменты, когда бородач стоит, я вижу, что его губы чуть шевелятся. Наконец, поднявшись в очередной раз, он замирает, слегка улыбается и кивает головой в обе стороны по очереди, словно здороваясь с кем-то мне невидимым. Я с удивлением обнаруживаю, что не дышу, по-видимому, уже давно, и делаю тихий, медленный, глубокий вдох. Словно почуяв мое дыхание, бородач спускается с веранды и направляется прямо к вишневому дереву. Я не шелохнусь. Он подходит совсем близко, близоруко щурится, восклицает радостно и, наклонившись перед деревом, пытается вытащить из травы мяч. И тогда, охваченный внезапным порывом и не имея сил сдержаться, я выплевываю гладкую коричневую вишневую косточку точно ему в лысину.
Она спит, только пятки торчат из-под одеяла. Витька за эти пяточки ее и полюбил. Пяточки мягкие, желтые, совсем детские. И пальчики на ногах такие же, только еще мягче. Особенно мизинчик — этакий махонький шарик с неожиданной заостренной гранью, как маленький домик-хатка. Совсем малютка. Витька гладит ее пяточку, она отдергивает ногу — щекотно. Витька вопросительно трогает лодыжку — мол, здесь нормально? Она тихо сопит: нормально. Руки у Витьки внимательные, пальцы ловкие, музыкальные — все-таки пианист. Она в пижаме, поэтому он все глубже погружается в штанину, ползет по икре, по колену — руки, слава богу, длинные, а штанина достаточно широка. Кожа становится мягче, нежнее, но в самом нежном месте нужно преодолеть еще и трусики, а она даже во сне все чувствует, не дает, сжимает бедра. Витька некоторое время еще пытается, но потом сдается, вытягивает руку, как удава, из пижамной штанины, прикрывает ей пяточки одеялом, гладит одеяло в том месте, где изгиб ее тела наиболее крут. Она сопит так, что не поймешь — спит ли? И Витька уходит, уходит в соседнюю комнату, осторожно прикрывает дверь, откидывает крышку старенького пианино и кладет пальцы на клавиши. Начинает с правых, самых высоких, тоненьких, как ее пальчики, постукивает по лодыжкам трезвучиями, гладит икры глиссандо, выпуклыми аккордами трогает ее колени, добирается до среднего регистра… Звук становится мягче, проникновеннее, объемнее. Легкими арпеджио он ласкает ее бедра, крадущимися пиццикато приподнимает трусики и замирает на мгновение, как перед прыжком в пропасть, чтобы уже в следующее — прыгнуть, проникнуть внутрь и с приглушенными мажорно-счастливыми тремоло защебетать, затрепыхаться от удовольствия там, внутри. Но щебет тремоло приобретает под пальцами все большую крепость, темп увеличивается, к страстным тенорам присоединяются победоносные басы, звук разрастается ликующим крещендо, подключается весь регистр, вовлечены все октавы, пальцы едва успевают, старенькое пианино сотрясается, и в кульминации крещендо звук вдруг обрывается. Повисает неожиданная, звенящая тишина, только испуганная муха жужжит и бьется о стекло за занавеской, но через миг на тишину обрушивается лавиной, водопадом, кипящей лавой последний бурлящий громовой аккорд, внутри которого еще булькают, еще переливаются, затихая, отдельные нотки, будто отставшие от тучи капли дождя, падающие на землю в тот миг, когда уже выглянуло солнце и во влажном воздухе просвечивает колесо радуги. Витя откидывается на спинку стула, осторожно снимает руки с клавиш и оборачивается. Она стоит, улыбаясь, в дверях, уже без пижамы и даже без трусиков. В солнечном свете видно, что ее кожа покрыта золотым, почти прозрачным пушком. Она стоит перед ним, зовущая, манящая, но Витька уже все, он только улыбается устало и машет отрицательно головой.
Мы встретились вечером, как и договаривались. Я ждал в кустах возле дома с двумя забитыми папиросами. Мишка привел с собой какого-то хмурого парня в камуфляже. Толик. Я протянул руку и схватил что-то ужасное. У Толика не было указательного пальца, лишь короткая, но очень подвижная культя в сантиметр длиною. Мишка хихикнул.
— Взрывай. — Я сердито протянул ему папиросу.
Едкий и одновременно сладкий дым закружился среди листьев. Трава потрескивала, порой взрываясь семенами.
— Яйца не отсеивал, что ли? — недовольно спросил Мишка, сдерживаясь, чтобы не выдохнуть.
— Не нравится — не кури. — Протягивая папиросу Толику, я старался не смотреть на его пальцы, но ничего не мог с собой поделать.
И откуда это любопытство у человека? Вот бывает, видишь на дороге аварию, когда мимо проезжаешь, и знаешь, что там страшно, что не нужно туда смотреть, а все равно глянешь и ведь успеешь увидеть что-то непонятное, но от этого еще хуже: воображение достраивает, доделывает, а потом жалеешь — ну зачем поглядел. Так и тут. Ну не видел я раньше беспалых людей.
В конце концов, не выдерживаю. Понимаю, что вопрос не слишком этичный, но трава расширяет границы приличий, сейчас можно.
— А что у тебя с пальцем? — говорю, словно невзначай. Словно не очень-то и интересно.
— Медведь откусил, — отвечает Толик спокойно.
Мишка хохочет. Я чувствую себя обманутым. Какой еще, к черту, медведь?
— Завязывайте, — говорю я, — не хочешь говорить — не говори. Че, я не понимаю, что ли.
Курим дальше молча. Мишка прыскает время от времени, не понять — то ли дымом давится, то ли смехом.
— Ему правда медведь палец откусил, — говорит он наконец.
Я вопросительно смотрю на Толика. Тот кивает:
— Я пацаном еще был, — начинает рассказывать он. — Мы с кентами после уроков скинулись, купили бутылку сивухи на троих. Нам тогда много не надо было. Ну, раздавили, развеселились. Вадик, одноклассник мой, предложил пойти в зоопарк. У входа старик какой-то сидел, торговал семечками, сигаретами… А мы че-то проголодались, купили у старика печенье. Погоди, или это Вадик стащил? Не помню уже. Печенье после водки нам все равно не пошло. Чтоб добру не пропадать — стали зверей кормить. Всякие там утки и олени еще ладно, а у медведя клетка не с прутьями, а типа с сеткой-рабицей, ну, вы знаете. Просто кидать не получается, нужно прямо через отверстие просовывать. Мы с Вадиком и полезли. А там медведь такой симпатичный, трюки всякие показывал: то на задние лапы встанет, то покрутится. Ну, голодный, видать, был. Я вперед Вадьки печенье схватил и медведю через сетку сую. А у того нос длинный, вплотную прижаться к сетке не может, чтоб печенье вытащить, языком только лижет. Из пасти у него воняет — жуть! Ну, я рукавом прикрылся, чтоб не так воняло, и пальцем стал печеньку проталкивать. Думаю, на пол упадет, а там медведь уже съест. В общем, печеньку-то я протолкнул, только медведь как раз в этот момент решил ее поймать и вместо печеньки цапнул меня за палец. Я, честно говоря, даже не понял сначала. Просто руку отдернул — вижу, пальца нет. И помню, что подумал еще тогда, не подумал даже, а так, мелькнуло, что, мол, как я теперь печеньки проталкивать буду? А потом у меня кровь полилась. И все вокруг заорали, налетели. Дальше я уже плохо соображал. Как-то меня до больницы довезли, кровь остановили… Ну а сейчас привык, — Толик пошевелил обрубком, — только иногда бывает — потянешься глаз почесать или там в зубах поковыряться, тыкаешь вроде в рот, а не дотягиваешься.
Толик засмеялся и изобразил. Тут меня, видимо, и накрыло, потому что я палец увидел. Полупрозрачный, но совершенно живой и гибкий — он все пытался зацепиться ногтем за зуб, но каждый раз пролетал насквозь.
Она шла впереди, заслоняя гладкими, крепкими икрами окружающий мир. Митя не отставал. Он давно уже миновал угол, где нужно было свернуть влево, в сторону гостиницы, и теперь не узнавал улиц. Короткие бриджи обтягивали ее маленькие упругие ягодицы. Митя все гадал: то ли податься вперед, поравняться, обогнать и заглянуть наконец в ее лицо, то ли позволить случаю самому решить дальнейшее. Пожалуй, да, меньше всего ему хотелось разрушить уже сложившийся образ.
Они дошли до входа в парк. На скамейках сидели бабки с клетчатыми китайскими сумками и парочки, жмущиеся друг к другу, словно приклеенные. По мощеным дорожкам парка ее высокие каблуки цокали еще громче. Возле бородатого памятника, отдаленно напоминающею Карла Маркса, стоял совершенно безбородый парень с цветами. Митя вдруг понял, что они — Митя и икры — идут к нему, к этому парню. Стайка детей пронеслась мимо, мальчик кричал: «Нинка, Нинка, а ну стой!» «Нинка — узкая спинка», — невольно срифмовал Митя. У нее и правда была узкая спина, настолько узкая, что, когда она взметнула в приветствии правую руку, Митя увидел сзади полукружье ее груди.
Когда они целовались, Митя прошел мимо. Ее длинные волосы скрыли лица целующихся, впрочем, Митя особо и не вглядывался. Внутри было гадко. Он, не оборачиваясь, прошел несколько кварталов. Витые окна и барочная архитектура уже не радовали взгляд, хотелось не камней и не ступеней, а чего-то человеческого и по-живому прекрасного. Ноги сами вывели его на нужную улицу. Новая гостиница возвышалась над старым городом, озирая его безумными, расширенными стеклянными глазницами окон. Перед тем как вставить свою пластиковую карточку в дверь номера, он замер на мгновение. Маша была уже здесь, это было ясно по играющему телевизору, по суетливым шагам туда-сюда, по теням, возникающим и исчезающим в щели под дверью. И Митя заколебался — заходить, нет? Ведь можно сейчас уйти. Ведь никто не держит его за руку, никто не заставляет передвинуть ноги, шевельнуть пальцами. Деньги у него, в конце концов, есть. Соблазн был так велик, что по телу Мити пробежала дрожь. И словно продолжением этой дрожи карточка, уже всунутая наполовину в дверную щель, шевельнулась, продвинулась на миллиметр, но этого хватило, чтобы загорелась зеленая лампочка и замок отщелкнулся. Дверь распахнулась.
— Митя! Вернулся? — закричала радостно из ванны Маша. — А я уже почти готова! Сейчас ужинать пойдем, да? А куда?
Митя прошел в комнату и лег на кровать лицом вверх, раскинув руки. На потолке, также широко расставив лапы, сидел паук. Митя раскрыл рот, и паук, словно поняв поданный сигнал, выпустил паутинку и медленно спустился, сполз по ней прямо Мите на язык.
— Все-все-все, я уже все! — выскочила голая Маша из ванны с головой, обмотанной полотенцем, и увидела, что Митя спит, разметав руки по покрывалу и тяжело дыша через раскрытый рот.
Гаврилов не спешит. Высохшими, заскорузлыми пальцами, покрытыми трещинами с въевшейся на века черной копотью, он не спеша натягивает червя на крючок. Вонзает тому острие в самую попку, а потом натягивает. Бережно, чтобы не порвать. Одна половина червя растягивается, другая скукоживается, извивается. Гаврилов специально их — червей — только под утро накопал, чтобы живые были, свежие. И сейчас он их время от времени водичкой сбрызгивает: уж больно день жаркий.
Гаврилов натягивает червя на крючок с расчетом — чтобы чуть не до конца, чтобы самый хвостик вилял призывно, но сразу за хвостиком бок червяка пронзает острие крючка. Не пронзает даже, а просто так натягивает кожу, что та вот-вот лопнет. Удовлетворенный, Гаврилов осматривает наживку и, осторожно придерживая леску повыше крючка, чтобы не упал, не зацепился, поправляет самодельные грузилки, плюет на поплавок (на удачу) и, размахнувшись удилищем, как кадилом, забрасывает червя в омут.
Сидит. Не клюет. Но Гаврилов не спешит. Он щурится от солнечных бликов и слушает, как бормочет вода. Поплавок подскакивает от мелких волн. Это мерное движение вводит Гаврилова в уже привычное состояние, которое он сам называет — канитель. В голове появляется особый зуд, кружащийся, повторяющийся, качающийся вместе с поплавком. Окружающий мир, река, деревья, другой берег — все это растворяется. И сначала перед глазами Гаврилова возникают картинки, воспоминания, мечты, а потом и они исчезают, остается лишь свет и озерная рябь, наполненная кругами, расходящимися по воде, и среди этой распускающейся воды только поплавок мельтешит где-то на краю зрения, напоминая Гаврилову о нем самом и о рыбалке.
И вдруг поплавок исчезает, и Гаврилова вмиг охватывает восторг и ужас. Он не может в этой канители высказать, чего же он так испугался и от чего пришел в восторг, нет, просто ему кажется, что еще секунда, еще мгновение — и он навсегда останется здесь, но тело, все те же заскорузлые пальцы оказываются быстрее. Они плотнее сжимают удочку и коротким, но резким движением подсекают, поддевают острием крючка что-то тяжелое, упругое, не желающее поддеваться.
Канитель рассеивается, и вот уже Гаврилов целиком и полностью здесь, в своих руках, он тянет осторожно, не спешит. Еще чуть-чуть, и заиграл, заблестел на мелководье серебристый бок. Но только извернулось, дернулось, вспыхнуло белым пятном живота и снова потянуло на глубину. Однако Гаврилов ловчее. Присел, откинулся, повел в сторону — раз! — и уже извивается, уже бьется на пожухлой траве речное чудовище. Гаврилов оттаскивает рыбу подальше от воды. Амур хватает ртом воздух, крутится, никак не успокоится. Гаврилов собирается оглушить его, хватается за топор, но передумывает и достает из рюкзака похожий на кольчугу садок. Амур кольцом сворачивается в садке. Маловат дом, думает Гаврилов и спускает садок в воду.
К вечеру кольчуга полна. Воблы с ладошку, жерехи с локоть, амур — самый крупный. Солнце село, клев утих, теперь — наконец-то — Гаврилов позволяет себе покурить. Он стучит папироской по ногтю, чтобы сбить, уплотнить содержимое, и, зажав картонный кончик обветренными жесткими губами, подносит спичку. Дым заполняет его изнутри, поднимается в голову — и Гаврилова накрывает. Окружающие предметы вдруг приобретают необычайную ясность. Звуки мигом наполняют весь мир — и где они были раньше? Гаврилов сразу отчетливо начинает чувствовать все свое тело. Вот руки, уставшие держать удило, вот пальцы, подрагивающие от кропотливого, бережного нанизывания наживки, вот жесткие ягодицы, не ягодицы, а две мозоли, натертые долгим сидением. Гаврилов делает еще одну затяжку и окончательно сливается с окружающим миром. Это состояние тоже давно ему знакомо. Он называет его — лафа.
Садок уже лежит рядом с костром. Гаврилов потягивается, чтобы кровь побежала быстрее, стряхивает с себя что-то невидимое, лафа окончена. На ужин — уха, конечно. Нужно только разделаться с рыбой. Гаврилов принимается за амура. Кривым ножом он соскабливает с того прозрачные чешуйки. Амур еще живой, он вздрагивает время от времени, словно от отвращения, как делают порой люди, не выносящие скрип мела по грифельной доске. Интересно, думает Гаврилов, снимать чешую — это больно? Но думает он без чувств, не принимая амура за живое существо, а только из интереса. Он вскрывает рыбе живот, обходя линией надреза брюшные плавники. Внутренности амура распирают ребра и норовят вывалиться наружу. Амур слабо бьет хвостом. О, живучий! — восхищается Гаврилов. Опытной рукой он нащупывает под жабрами маленький комочек рыбьего сердца и слегка сжимает его пальцами.
Это был опрятный молодой человек, только руки у него были старческие, покрытые сухой сморщенной белой кожей, словно куриные лапки. И звали его тоже по-куриному — Петя. На охоту Петю привез его дядька — Семен Палыч, старый добрый хрыч. Он любил рассказывать глупую юношескую историю о том, как впервые подстрелил зайца. Дело было зимой, заяц выскочил из-за кочки неожиданно, да и понесся, вихляя задом, зигзагами по снежному полю. Семен Палыч, молодой еще, мальчишка, спохватился не сразу, одернул свой старенький двуствольный «зауэр» с плеча, да навскидку и жахнул. И, что удивительно, попал. Заяц кувыркнулся в воздухе, а Семен Палыч — тогда еще просто Сема — бегом к нему. Подбежал, а заяц живой, только плечо перебито, лежит в снегу, на Сему смотрит. А Сема-то и не знает, что делать. Вроде добить нужно, вот только как? В общем, отошел он на три шага и дробью со второго ствола да по зайцу, почти в упор. Заяц в клочья. Ни мяса, ни шкуры. А Семен Палыч эту историю всю жизнь рассказывает, посмеивается и вздыхает. В этот раз Палыч опять не удержался, начал первую свою охоту вспоминать, тут его племянник — этот, с куриными лапками, Петя — перебил и говорит:
— Что ж вы, дядя, книг не читали, что ли? Вот ведь у ружья и цевье есть — специально для этого дела. Да и нож, в конце концов, у охотника с собой быть должен.
— А ты, я погляжу, больно умный, — усмехнулся Палыч, — вот сейчас на охоте нас, стариков, и поучишь уму-разуму, — и мне подмигнул.
Собирались мы недолго. Только светать начало, а мы уже сапоги натягиваем. Погода не летняя, ночами холодно. Зато утки так и летят. Тихо-тихо, а потом запричитали, затявкали, заскрипели — летят. И одна за другой пикируют прямо на остров. Привал у них. Место это нам знакомо, туда и поедем. Палыч лодку из кустов вытягивает, мы в нее тихонько забираемся, ружья стволами вверх держим. Палыч гребет, медленно погружая весла в тягучую зеленую воду. Лучший вариант — пристать подальше от утиного привала, а потом по земле, по кустам — к ним. Мы причаливаем к дальнему концу острова и выбираемся. Сапоги скрипят. Мы с Палычем закуриваем, а Петька уходит вперед — не курит. Вдруг зашуршало, захрустело, и из кустов вываливается фазан и тяжело, отчаянно хлопая крыльями, летит над проливом в сторону противоположного берега. Нас с Палычем на мгновение оглушает звуком выстрела. Это Петя не удержался, бахнул по фазану, да мимо. Мы с тревогой глядим в другую сторону — как бы утиная стая от испуга не взметнулась. Но нет, тишина. Петя стыдится, что не попал, и оттого раздражен. Он уходит еще дальше вперед. Мы с Палычем не против. Пусть.
Тропинки переплетаются, и в какой-то момент оказывается, что мы с Петей идем параллельными путями. Он чуть правей. В конце концов показывается камыш — это начало озера. Значит, стая где-то рядом, если, конечно, мы не проморгали ее с утра. Мы крадемся след в след, стараясь разглядеть хоть что-нибудь, но от тощих камышин только рябит в глазах. И вдруг — тревога! заметили нас — словно ветер подхватывает и кружит в воздухе крылья, крылья, крылья. Мы палим в небо все вместе, но утки, как заколдованные, все выше, все дальше. Петя судорожно перезаряжает ружье и снова стреляет, раз, второй и… Одна утка дергается в воздухе и криво, подмахивая одним крылом, падает в кусты.
— Попал! — шепчет Петя.
— Ну, чего стоишь, — говорит Палыч недовольно, — беги, доставай.
Мы идем следом. Петя, как хорошая ищейка, рыщет по кустам, принюхивается, прислушивается. И вдруг видим: бежит к нам — глаза испуганные, в руках бьется хороший крупный селезень.
— Ну, как там у тебя в книжках, показывай, — говорит Палыч.
А Петя встал перед нами.
— Щас, щас, — говорит, — нужно только маховое перо из крыла вырвать, — и начинает селезню крыло выкручивать.
Селезень орет от страха и боли, в руках у Пети бьется, а тот уже чуть ли крыло не оторвал, но перо выдрать не может. Наконец выдрал, с куском кожи.
— Я знаю, — говорит, — я читал, у него здесь, на затылке ямочка должна быть, там мозжечок, если туда воткнуть, все будет безболезненно.
— Да уж, конечно, безболезненно, — хмурится Палыч, но не лезет.
Петя тыкает острием пера селезню в шею, но кожа толстая, так просто не воткнуть, да и селезень крылом хлопает, вырывается. Наконец Петя не выдерживает, срывает с двустволки цевье и начинает отчаянно молотить по птичьей голове, но попадает себе же по пальцам и взвывает от боли, выпуская утиную шею. Селезень неуклюже валится на землю и начинает ковылять к ближайшим кустам. Петя падает животом на него, вцепляется в его шею и выкручивает голову. Раздается легкий хруст, и селезень затихает. Петя тяжело дышит и поднимается, отряхивая одежду. Молча он берет добычу с земли и прячет ее в свою сумку.
— Что ж ты ножом не воспользовался? — говорит Палыч.
Смешно, что вы об этом спросили. Именно об этом. Я ведь и сам хотел рассказать, а тут вы — бац — как знали. Или знали? Да нет, нет, конечно. Могу. Уж если интерес есть, то почему бы не рассказать. Водички только можно попросить? Ага, просто водички, а то в горле пересохло. Сок? Можно и сок… Томатный — нет, не пью, извините. А что, простой воды нет? У вас, кстати, на пол упали бумаги какие-то. Ох, простите, это я, наверное. Такой неуклюжий стал в последнее время. Недавно зашел в супермаркет, взял корзину эту — на колесиках — да на рекламу в телевизорах их загляделся… Ой, спасибо огромное. Да, так лучше. Вода — великая вещь. А слыхали, что японские ученые говорят? Что, мол, океан — это природный компьютер и вся история записана в молекулах воды. Только прочитать, хе-хе, пока невозможно. Но, уверяю вас, японцы прочтут. О да, они прочтут.
Так вот, о чем это я? Да. Расскажу, расскажу. Только вы ведь и сами всё знаете. Впрочем, всё да не всё, так? Хе-хе. Иначе зачем бы спрашивали? Хорошая у вас водичка, не теплая, не холодная. А то, как знаете, эти чертовы европейцы, они же безо льда воду вообще не пьют. Поставят на стол графин со льдом и ждут, пока растает. Такая, что зубы ломит, я раз-другой попробовал, так у меня аж живот разболелся. А они ничего, пьют. Ох, да что ж такое! Простите ради бога. Лучше салфеткой, чтобы высохло быстрее. Может, переодеться хотите? Мне-то спешить некуда, посижу, подожду. Ужасно неуклюжий я, вот и дочка говорит, что пора к врачу сходить, что, мол, забываюсь я, да только это просто тело меня не слушается. Мы же с ним, в смысле, с телом раньше были — не разлей вода. Ох, чего я только не вытворял прежде, хе-хе, вы уж мне поверьте. Женщины меня обожали. Была у меня, к примеру, одна — м-м-м… — любила это дело, так я ее как-то… Впрочем, понимаю, простите, не буду утомлять вас подробностями. Это же я к слову. Я и сейчас ничего, хе-хе. Вон начал как раз вам рассказывать, что в супермаркете загляделся на рекламу и мужику какому-то на ногу наступил. Да смачно так, от души. Шмяк! У этого-то лицо краской налилось, так и я с пониманием, вижу ведь, что больно сделал. Извиняюсь. Тут он мне и врезал… Вот я и говорю, что тело меня уже не так хорошо, как раньше, слушается. Раньше я, бывало, перед сном комнату проветриваю, а внутрь вместе с кислородом комары залетают. Жужжат, кружатся, ужас! Так я только краем глаза замечу движение, подумать не успею, а уже — хвать! Одного, второго. Даже сплю, а руки сами работают. Помню, с мотоцикла на полном ходу упал — и ничего, сделал в воздухе сальто-мортале и на ноги приземлился. О как! А сейчас нет, не то уже все. Да чего уж там. Я гляжу, и вы уже подсохли. Глаза у вас во-о-он какие красные. Спите, поди, мало? Глядите, так и вы скоро, как я, стаканы начнете опрокидывать. Хе-хе. Только я еще ничего, в форме. Так вот, хотел мне верзила этот в супермаркете кренделей навесить за то, что я ему на ногу наступил, совершенно случайно, чес-с-сное слово! — да только пока он второй раз размахивался, я на три шага отскочил, с полки консервную банку схватил, чеку ей оторвал, да и метнул. Зачем? Откуда чека? А, да это я по привычке, видать. Любил, знаете, в армии лимонки метать. А у банок этих за чеку если потянуть, крышка-то и открывается. Вот вся эта сардина с маслом в верзилу и полетела. Банка точно в макушку, а сардина куда получилось. После этого мы с ним и подружились. Хороший оказался человек, хоть и гэбист. Все приходил ко мне, да на судьбу человечества жаловался. Так вот пришел как-то и затянул свою песню о том, что, мол, терроризм нужно искоренять силовыми методами, что Америка всех порвет, а я ему — ты-то чего, говорю, петушишься? Ты че, родственник, что ли, американского президента? Тебя он, что ли, спасать будет? Да и если на то пошло, то личный терроризм уже свое отжил. Сейчас времена уже не те, масштабы другие. Чего думаешь, смертники все эти, камикадзе бородатые, они же легко на смерть идут, потому что верят в то, что их дело правое, что после смерти в райские кущи отправятся. Ну, расставим мы или американцы свои противоракетные установки. Ну да, если кто-нибудь по нам жахнет, глядишь, и отобьемся. Только в голову никому не приходит, что может быть и по-другому. Вот представь, говорю, сколько, к примеру, ядерных боеголовок в каком-нибудь Ираке? Не знаешь? И никто не знает. Может, одна, а может, двадцать или сто. И вот этот самый Ирак, или Сирия, или еще какая страна этими головками обвяжется, молитву прочитает, да и бахнет. Не в сторону США или там России, а сама себя и взорвет на хрен. Понимаешь? Тот же смертник, только не человек, а страна. Сама взорвется, а заодно и половине планеты крышу снесет. А другая половина, равновесие потеряв, закрутится и улетит в далекое безвоздушное пространство космоса. Вот так вот, просто и без заморочек. И никакие твои противоракетные установки не помогут. Понимаешь? Вот теперь и тебе, сынок, рассказываю. Я уж не знаю, что вы там в своих гэбистских застенках про меня насочиняли, да только мое дело пожилое — рассуждать и умирать потихоньку. Так что ты лучше мне водички налей, а про теорию мою — молчок.
— Эй! — Ерлан остановился возле резной ограды и оперся на нее так, что доски затрещали. — Эй, Марат! Ты дома?
— Э-э-э, забор мне не ломай, а?! Чего раскричался? — выглянула из окна Рафиза, вытирая тряпкой руки. — Нет его. Овцу потерял опять, скотина. Ярку. Пока не найдет, домой не пущу.
— Так, может, пока его нет, мы… это… — Ерлан, усмехнувшись, вытер рот.
— Ишь глазки-то заблестели! — прикрикнула на него Рафиза. — Хватит с тебя. Размечтался. И руки-то с забора убери. Когда придет, скажу, что искал.
— Ну, как знаешь, — Ерлан сплюнул, развел руки в стороны и пошел, насвистывая и пританцовывая, дальше по улице. Рафиза поглядела на часы. Марат ушел уже часа три назад, а все нет его. Становилось от этого беспокойно, но и лишиться ярки было ужасно жаль. Лучшая ведь ярочка была. «Вот, уже говорю — была», — поймала себя на мысли Рафиза и расстроилась еще больше. В кухне что-то зашипело, затрещало — ах! пенку не сняла — кинулась туда Рафиза и успела, скинула ловко крышку, огонь уменьшила и ложкой аккуратно, обходя бурлящие в центре пузыри, убрала коричневые сгустки с бульона. Вернув крышку на место, лишь слегка сдвинув ее по-щегольски набок, Рафиза уселась чистить картошку. Очистки получались у нее — одно загляденье, ровные и почти прозрачные, вворачивались друг в друга спиралями.
По телевизору опять шли новости. Рафиза не любила местные новости — не верила. Родственников по всей стране много, сколько раз было, что по телевизору порасскажут ужасов и бежит Рафиза в одном халате и с телефоном в руках на холм, что за поселком: «Анель, Азамат, как вы там? Живы-здоровы? Говорят, землетрясение у вас было? Что? Как не почувствовали? Говорят, жертвы… Ох, солнышки мои, волнуюсь за вас. Ну хорошо, хорошо, не буду».
А как же не буду, как же не волноваться, это ведь не чужие люди, а детки свои, пусть и повзрослевшие, студенты уже.
Или, наоборот, говорили по телевизору, что прошла мирная забастовка, а вон Кудайберген-ага сына своего после этой забастовки уже две недели найти не может. Все звонит и ему, и друзьям его, а без толку. Говорят, то ли забрали его прямо на забастовке, то ли вообще убили, тьфу-тьфу-тьфу. И молчат все, никто не знает ничего, то ли боятся, то ли Кудайбергена расстраивать не хотят. Ой, Алла… А по телевизору все неправда, нельзя верить новостям, лучше бы скорее сериал уже начался.
Вытащив из кастрюли здоровый кусок мяса, Рафиза ссыпала туда уже нарубленные картошку и лук, уменьшила огонь и вышла из дому поглядеть, не забрели ли куры в соседний двор, а то шуму потом не оберешься. Раньше за курами присматривала Лелька — их дворняжка, умная, как черт, но Лелька стала совсем старой, только лежала на крыльце лениво да, увидев Рафизу, виляла хвостом, словно извинялась. День был жаркий, и куры, растопырив крылья, бродили вокруг корыта с водой, в тени дома. Рафиза спустилась во двор, прошлась по огороду, подправляя подвязанные кусты помидоров и выдергивая по пути сорняки, и вышла через калитку на улицу. В тени редких карагачей спали собаки. Дома стояли тихие, будто пустые, только кое-где вился над крышами дымок из труб. Рафиза знала, что это лишь кажущаяся тишина. В каждом доме сейчас трудились хозяйки: месили тесто, укачивали малышей, набивали казы́[1], а еще два-три часа, и солнце спустится ниже, станет прохладнее, и тогда все выйдут из домов, сядут покурить на скамейках, пойдут гулять по улицам. Из комнат выскочат мальчишки и не дай Аллах тогда какой курице выскочить на дорогу. И крыльями взмахнуть не успеет. Рогатки в руках этих сорванцов, что винтовки. А сейчас еще слишком жарко, потому и не видно никого. Хотя кто это там? Уж не Марат ли идет? Рафиза сощурилась, прикрылась ладонью от солнца… Ах ты, черт, это же опять Ерлан, да и пьяный уже, судя по походке. Торопливо подобрав юбку, Рафиза вернулась во двор и заперла калитку.
Она хотела было пойти подлить курам воды, как вдруг ей почудилось какое-то темное шевеление за окном, ведущим на кухню. Рафизу как ошпарило, она подскочила и ринулась в дом. И впрямь, на скатерти сидела Чернуха — их кошка — и с удовольствием жрала мясо, оставленное Рафизой на столе. Чернуха так увлеклась, что замешкалась, не сумела сразу оторваться от еды, и этого мига хватило Рафизе, чтобы схватить попавшуюся под руку толкушку для картошки и нанести сокрушительный удар прямо по кошачьей голове. Чернуха молча повалилась со стола на пол.
«Эх, пришибла дуру, — с горечью подумала Рафиза, переводя дух. — И мясо все равно выбрасывать, и кошки у нас теперь нет». Охая, она подняла Чернуху — та повисла в руках, как тряпка — и вынесла ее во двор. Встала с ней, не зная, куда деть, и вдруг злость снова нахлынула на Рафизу, и воскликнув: «У-у-у, падла», — она просто швырнула кошку на улицу, за забор, но не докинула, и кошка упала по эту сторону ограды. «Ну и черт с ней, — решила Рафиза, — Марат придет, скажу, чтоб унес. А сурпу без мяса будет есть, сам виноват».
— Эй, хозяйка, — раздалось с улицы. — Хозя-а-айка!
— О, Алла, — с досадой воскликнула Рафиза, выскочила из дома и увидела Ерлана, облокотившегося на ограду. — Да ты ж пьяный совсем!
— Открывай, хозяйка, — крикнул Ерлан и осклабился, — я к тебе пришел.
— Как пришел, так и иди дальше, — махнула рукой Рафиза, — вот же окаянный, на мою голову. Раз приветишь, так до старости теперь не отлипнет. Вот не зря говорят, палка, брошенная в степь, угодит в лоб несчастному.
— А смотри, что у меня есть, — сказал Ерлан с нежностью и достал из-за пазухи бутылку.
— О-о-о, и вот этого тоже не надо мне тут, — воскликнула Рафиза, — вот придет Марат, скажу ему, чтоб все кости тебе пересчитал.
— Марат, Марат, — скривился Ерлан, — а где он твой Марат? А там же, где и хромой Сакен, и Амантай, и Халиулла. На мину наступил и бабах! Ни ярки, ни Марата! Хе-хе-хе.
— Тьфу ты, змея, пусть язык у тебя отсохнет! — закричала Рафиза. — Пошел вон отсюда!
— Ну, смотри, овца, — сощурился Ерлан, — уйду ведь, потом за мной не бегай.
— А ну стой, где стоишь, — сказала Рафиза, зашла в дом и вернулась с толкушкой в руках.
— Че думаешь, испугался? — усмехнулся Ерлан. — Ну, давай.
— И дам, — ответила Рафиза, подошла к ограде и изо всех сил размахнулась, целясь попасть толкушкой по голове Ерлана, но тот на удивление легко увернулся, вырвал толкушку из рук Рафизы и отбросил ее в пыль, на дорогу. Потом посмотрел долгим взглядом на Рафизу, зло сплюнул и пошел дальше по улице.
После того как Ерлан ушел, Рафиза сначала поплакала тихонько в доме, а потом вышла на дорогу, нашла толкушку — все-таки вещь нужная, — вымыла ее хорошенько да спрятала в шкаф.
Всю ночь что-то мешало Рафизе спать. Подушка казалась жесткой, луна подглядывала сквозь занавески, то и дело лаяли собаки. Около трех часов Рафиза встала и в одной сорочке вышла на крыльцо. Здесь, под дверным порогом, у нее была заначка — полупустая пачка сигарет и дешевая китайская зажигалка. Рафиза курила редко и не хотела, чтобы Марат знал. Она прикурила, затянулась глубоко и выпустила в прохладный ночной воздух струю густого дыма. Вовсю стрекотали сверчки, по-прежнему гавкали собаки где-то далеко, но от этого тишина становилась только еще более пронзительной. От табачного дыма мир вдруг размяк, расплылся, потек мимо Рафизы медленно, как река летом, и звезды дрожали и блестели, будто гладкие камушки на дне этой реки. Докурив, Рафиза спустилась с крыльца, вырыла пальцами в земле ямку и спрятала окурок там. После сигареты ноги были ватными, пальцы не слушались, но и мысли о Марате стали тусклее, незаметнее. Рафиза вдруг почувствовала, что продрогла и поторопилась вернуться в дом, неожиданно громко хлопнув дверью. От этого звука старая Лелька проснулась, вильнула по привычке хвостом, зевнула дурным духом, и, поняв, что тревога ложная, хотела было снова уснуть, но отчего-то не смогла. Какое-то знакомое, давно позабытое ощущение заставило ее встать, потянуться и выйти за ворота. Пыльная дорога была пуста, только запахи носились по ней туда и сюда, тревожа и волнуя старую Лелькину душу. Повинуясь безотчетному желанию, Лелька отряхнулась и побежала по дороге налево, туда, где далеко впереди темнели силуэты кривых гор.
Проснулась Рафиза позже обычного. Проснулась, спохватилась, стала торопливо одеваться, наскоро привела в порядок волосы и, не умываясь даже, побежала во двор, выпустила из курятника возмущенных кур, насыпала им зерна, налила воды, заскочила в дом, чтобы поставить чайник, и заодно налила Чернухе в мисочку молока. Выставила миску наружу, как вдруг увидела саму Чернуху, лежащую в траве. Издалека Рафизе показалось, что ту уже поклевали птицы. «И Марат исчез, — подумала с горечью Рафиза, — и Чернуху я убила, дура старая. Хоть Лелька со мной, две старухи только и остались», — и закричала:
— Лелька! Лелька!
Но никто не отозвался, не прибежал, виляя хвостом, не ткнулся холодным мокрым носом в ладони. Только куры глухо кудахтали, отгоняя друг друга от корыта с зерном. Рафиза подождала еще несколько секунд, а потом медленно отодвинула миску с молоком подальше от двери и вернулась в дом.
Умывшись холодной водой, она помолилась, сделала себе наскоро яичницу и присела на кухне, чтобы позавтракать. Солнце уже светило вовсю, поэтому Рафиза торопилась. По ее мнению, Марат должен был искать потерянную ярку в горах, в это время года трава в степи становилась сухой и жухлой, а в горах оставалась по-прежнему сочной, поэтому скот пасли в предгорьях. Перекусив и одевшись, Рафиза вышла, заперла дом и пошла в ту сторону, где небо подпирали далекие синие силуэты. Рафиза не часто бывала в горах. Она выросла не здесь, а ближе к центру страны, где на многие километры вокруг простиралась только степь, плоская, ровная, то зеленая от свежей травы, то красная от тюльпанов и маков, а то сияющая и белоснежная, аж до рези в глазах. А гор Рафиза побаивалась, уж слишком массивными и тяжелыми были они. Горы окружали ее и будто сжимались, грозя раздавить бездумно, безжалостно. Поэтому и сейчас высоко на склон Рафиза не пошла. Она прогулялась до моста через реку, крикнула несколько раз «Мара-а-ат! Ау!», сама не очень-то веря, что Марат может ее услышать, и поспешила вернуться вниз. По дороге ей встретились знакомые мальчишки-чабаны на низкорослых тонконогих лошадках. Рафиза расспросила их о Марате, мальчишки ничего не знали, но обещали проехаться по горам и Марата обязательно найти.
В глубине души Рафиза не верила, что Марат так просто отыщется. Внутри нее жутковато гудел холодный ветер и сердце стучало неровно, а так было всегда, когда кто-то из близких попадал в неприятности. Поэтому, спустившись с гор, Рафиза сразу пошла к участковому Серику.
Нельзя сказать, чтобы у них с Сериком были хорошие отношения. Года два назад со двора Марата и Рафизы увели молодого пса — алабая. Хороший, крепкий был щенок, Марат специально и долго выбирал его, искал у чабанов, да и заплатил немало. Поэтому было из-за чего расстраиваться. То, что алабая именно украли, — сомнений не вызывало. Марат с Рафизой как раз ходили в гости, отмечали рождение племянника, а вернувшись, увидели, что калитка во двор открыта, замок на клетке алабая сломан, а внутри — пусто. Побежали сразу к Серику, тот посадил их писать заявление, обещал помочь. Но прошли дни и недели, новостей не было, и про алабая постепенно забыли бы, если б не дошел до Рафизы слух, что воров Серик нашел, только те сунули ему десятку, да на том и разошлись. Серик, конечно, все отрицал, но глазки бегали. Да и уж больно правдоподобно звучала история. Не поверила ему Рафиза тогда и сейчас не обратилась бы, да не знала к кому еще идти.
Серик сидел у себя в кабинете и пил чай из расписной в огурцах пиалы.
— Салам алейкум, Рафиза-апай! — воскликнул он, но с кресла не поднялся. Настроение у него явно было благодушное. — Какими судьбами ко мне? Не случилось ли чего?
— Случилось, Серик, — сказала Рафиза, — муж у меня пропал. Вчера ушел овцу искать, и нет его до сих пор.
— Ай-яй-яй! — закачал сочувственно головой Серик. — Вы садитесь, Рафиза-апай. Чай будете?
— Серик, волнуюсь я, — сказала Рафиза, продолжая стоять, — сердце у меня не на месте. Никогда Марат так надолго не исчезал. Если можешь помочь — помоги. Если нужно бумагу какую написать, заявление, там, на розыск, то я напишу.
— А куда ты торопишься, Рафиза? — Серик отставил пустую пиалу в сторону. — У нас торопиться правила нет. Кодекс видишь? Закон знаешь? Три дня подождем, а уж если не объявится Марат, то подадим в розыск. Может, он забухал у тебя? Может, к любовнице ушел, хе-хе?
— Ты чего говоришь такое? — тихо сказала Рафиза. — Не знаешь, что ли, Марата? Случилось что-то, чую я. Не хочешь помогать, так и говори.
— Да хочу я, хочу, но не могу, права не имею, — развел руками Серик. — Вчера, говоришь, ушел? Вот послезавтра и приходи, заявление пиши, и чего-нибудь придумаем.
— Ай, бессовестный ты! — с досадой воскликнула Рафиза. — Когда тебе нужно, ты кодексы свои и не вспоминаешь даже, а как задницей шевелить требуется, так сразу законом трясти начинаешь. Сидишь тут, штаны протираешь. Ты на себя посмотри, какой карын отъел! Что, жир растрясти боишься?
— Э-э! — прикрикнул сердито Серик. — Ты за языком следи!
— Чтоб у тебя геморрой вылез! — в сердцах сказала Рафиза и вышла прочь.
Лелька бежала до самого утра, а когда рассвело, она забралась под высокую разлапистую ель, нашла там удобную сухую, выстланную хвоей и мхом ямку между выпуклых узловатых корней, и уснула. Но спала Лелька недолго и беспокойно. Что-то по-прежнему настойчиво гнало ее вперед. Проснувшись, она спустилась к реке, жадно напилась воды и побежала вверх, в горы, держась русла. Горный воздух и речная вода придали ей сил, в ней проснулось любопытство — Лелька то и дело останавливалась, обнюхивая кусты, втягивая мокрым носом непривычные запахи, выскакивала на берег, наблюдая, как вспыхивают в воде красными плавниками маленькие османчики, пыталась схватить пастью пролетающих мимо крупных блестящих жуков. Лельке казалось, что она спала слишком долго и позабыла, как весело и удивительно устроен мир. Так, гоняясь за мышами и чихая от душистого аромата горных трав, она выскочила на полянку и увидела Марата.
Марат лежал на спине. Лицо его было расцарапано, а левая рука до самого плеча придавлена верхушкой упавшей сосны. Лелька очень обрадовалась, увидев хозяина, и подбежав к нему, лизнула прямо в рот. Марат открыл глаза и с недоумением уставился на собаку:
— Лелька? Лелька! Ты что здесь делаешь? Как ты меня нашла?
Лелька только виляла хвостом и преданно глядела на Марата. Если до этого она не осознавала цели своего неожиданного путешествия, то теперь такая цель была обретена, и Лельку переполняло счастье от выполненного предназначения.
— Лелька, ты моя хорошая, — обрадованно зашептал Марат, — иди-ка сюда.
Лелька подошла еще ближе. Одной рукой Марат снял с шеи свой тумар и надел его на собаку. Цепочка была для собаки великовата, и Марат подтянул ее, просунув под ошейником и неловко завязав в узел.
— Все, Лелька, теперь беги-ка ты домой. Только дорогу сюда запомни. Рафиза мой тумар у тебя увидит и все поймет. А ты смотри, дорогу не забудь, приведи ее сюда, поняла? Все, беги! Домой! Домой!
Но Лелька уходить не хотела. Команду она понимала, но также понимала, что проделала такой долгий путь не зря, вот и хозяина нашла! Что же ей теперь опять домой возвращаться? Ну уж нет! И Лелька, не зная, как же поступить, заскулила тихонько, словно заранее прося прощения.
— Беги! — хрипло закричал Марат и замахал рукой на Лельку. — Пошла домой! Кому сказал, кет! Кет!
Лелька отскочила опасливо в сторону и заскулила громче. Нет, бросать хозяина одного здесь она не собиралась. Но и тяжелую руку Марата Лелька тоже знала. Отойдя на несколько шагов, она настороженно улеглась на землю, положила голову на передние лапы, но глаз не закрывала, а искоса все время поглядывала на Марата.
— Вот дура! — с досадой воскликнул Марат и снова попытался вытянуть руку из-под дерева, но бесполезно. Рука застряла крепко. Марат вздохнул и закрыл глаза.
Телефонные линии в аул так и не провели. У Рафизы был свой мобильный телефон, вот только она им почти не пользовалась. Да и никто не пользовался. Сеть можно было поймать только на холме за поселком и на минарете их маленькой мечети. В минарет, конечно, не пускали без крайней необходимости, а на холм нужно было еще взобраться. Да только зачем? В ауле проще и дешевле к соседям сходить или отправить кого-нибудь из мальчишек, пообещав пару асыков. А если случилось чего, то дом врача, которого местные звали не иначе как «дядя Саша», находился на центральной улице. Только и звонили что в город родственникам. Звонили, как правило, в выходные дни — не потому, что так самим удобнее было, а потому, что знали — родня в городе занятая, все крутятся, как могут, только в выходные и можно поговорить подольше.
Рафиза запыхалась, пока взобралась на плоскую вытоптанную вершину холма, и присела на отполированный валун передохнуть. Отдышавшись, она, подслеповато щурясь, то приближая, то отдаляя телефон от лица, наконец выбрала нужный номер и нажала на кнопку вызова. Шли гудки, и это было уже хорошо, но трубку на том конце никто не поднимал. Рафиза попыталась еще несколько раз, но безрезультатно. Спускаться обратно в поселок, так и не дозвонившись, было обидно. Вздохнув, Рафиза закрыла глаза и повернулась лицом к солнцу. Даже сквозь веки солнце слепило глаза. Солнечный жар проник глубоко под кожу, и теплые ручейки побежали внутри головы, словно начал таять лед, и от этого таяния Рафиза задышала спокойнее и вся словно обмякла, расслабилась. Она сидела так еще некоторое время, пока в голове не осталось ни одной мысли, и состояние стало похожим на сон, лишь самый край сознания позволял на этой грани сна и бодрствования удержаться. И в этом состоянии все вдруг стало ясно. Нужно было ехать в город.
Спускаясь с холма, Рафиза опять повстречала мальчишек-чабанов и ничуть не удивилась тому, что Марата они так и не нашли. Сейчас ее волновало другое — на кого оставить дом. Впрочем, вариант был только один — старая подруга Рафизы Наташа, жившая с сыном по соседству.
Наташа развешивала белье на улице и визиту Рафизы обрадовалась, побежала ставить чай. Они посидели в тени яблоньки, выпили по пиалке густого зеленого чая и украдкой покурили.
— Наташ, я уехать хочу на денек, — попросила Рафиза, — ты уж присмотри за домом. Корову будешь забирать вечером, и мою забери. А если до утра не вернусь, то овец моих завтра кому-нибудь из ребят отдай, пусть попасут денек-другой. Ну и за птицей приглядывай…
— Хватит уже, а! — махнула рукой, смеясь, Наташа. — Что я, не знаю, что ли? Не беспокойся, пригляжу как за своими, езжай спокойно. Запасной ключ только не забудь оставить.
— Ох, а что в городе творится, — говорила Алиюшка, щелкая семечки и сплевывая на пол белую шелуху, — слышали, а? Говорят, ментам разрешили стрелять в людей!
— Как будто раньше они не стреляли, — хмыкнула Гульмира, — и это что, все твои новости?
— А еще говорят, что на Наурыз будем отдыхать аж пять дней.
— Ой, а ты как будто работаешь, — презрительно скривилась Зауре, — ты ведь к овце подойти боишься, тесто на бешбармак раскатать не можешь, а туда же. В городе, может, и будут отдыхать, а у нас заботы ждать не станут. Кто овец пасти будет? Кто еду на всю семью готовить? У Кудайбергена, вон, полкрыши ураганом снесло, как раз на праздниках Алибек с ребятами чинить пойдут, помогать. Кудайберген-то старый, да и сын у него пропал, помощников нет теперь.
— Да Кайратик всегда без головы был, — отмахнулась Алиюшка, не прекращая ловко разгрызать серебристые семечки, — я слышала, что он на флаге нашем орлу глазки пририсовал. Типа, орел должен быть зорким, ха! Вот его и повязали. И правильно. Сегодня он на флаге орлу глазки нарисовал, а завтра ему еще кое-чего подрисует, — она прыснула, подавилась семечкой и закашлялась.
— Эх, Кайратик, — вздохнула Гульмира, — хороший ведь парень. У Кудайбергена-то и старшего сына в армии довели. Один у него Кайрат остался.
По дороге к ним шла Рафиза с клетчатым баулом в руках.
— Рафиза-апау! Ну как там, вернулся Марат? Нашел ярку? — загалдели девчонки.
Рафиза присела рядом с ними.
— Не, не вернулся, — сказала устало она, — сутки его уже нет. К Серику сходила, говорит, что ничем помочь не может. Ребят из чабанов попросила поискать — и тоже ничего.
— А что мужики-то наши? — спросила Зауре. — Нужно мужиков собрать и горы прочесать, не мог же Марат сквозь землю провалиться.
— Ты забыла, что ли, что сегодня свадьба у дочки Болатбека? — усмехнулась Гульмира. — Мужики наши все уже с утра там, корову режут, водку пьют потихоньку. Не до Марата им. Да и много ли у нас мужиков осталось?
— Ладно, девочки, — сказала устало Рафиза, — поеду я в город. Там у Марата брат в органах. Надеюсь теперь на него. Лишь бы живой Марат был. Ох, боюсь я этих мин…
— Да какие там мины, о чем вы, Рафиза-апау? — фыркнула Гульмира. — Байки все это. Вы придурка этого, Ерлана, слушайте больше, он еще и не такого расскажет. Хромого Сакена, скорее всего, волки загрызли. Амантай зимой ушел, в метель, там и замерз, видать. А Халиула просто от жены сбежал в город. Он давно об этом поговаривал. Сейчас все в город бегут.
— Может, и так, — кивнула Рафиза, — может, и нет никаких мин. Вот только мне все время кажется, что они есть. Такое ощущение, что они повсюду. Если их нет, то чего же мы ходим гуськом, ни шагу в сторону не делаем, обиды глотаем, а? — Она вскинула голову и пристально посмотрела на Гульмиру. — Что, не согласна? Сама ведь знаешь. Живем как на вулкане, а сделать ничего не можем. Все, прощайте, поеду я в город, пока не поздно.
Дождавшись, пока Рафиза отойдет подальше, молчавшая все это время Алиюшка, хихикнув, сказала:
— А вы слышали, девчонки, что правильная Рафиза-то наша с Ерланом перепихнулась?
Снизу Марату хорошо было видно, как между верхушек елей текут облака, уплывая от горных пиков туда, ближе к людям и их теплу. Откуда-то снизу доносился шум реки и казалось, что она под землей, стоит только копнуть глубже, и вырвется на волю.
— Ты представляешь, — сказал Лельке Марат, — я же овцу так и не нашел. Да и не заметил я, когда она пропала. Вроде и недалеко водил, а поди ж ты. И знал, что получу от Рафизы, но не привык я, честное слово. Раньше хорошо было, отдашь овец чабану на все лето и спокоен, землей занимаешься, домом… Вот это по мне! А теперь и овец мало, и чабанов. Так и мы с Рафизой — раньше только скотом и жили, а сейчас что — одна корова, шесть овец… то есть пять уже, ну, куры, утки, а все больше сил и времени на землю уходит. Вон я в хлеб вложился, поле засеял, Рафиза огород держит, за садом следит. Земледельцы мы стали, а не скотоводы. Да только мне это как будто и в радость. Тяжелое это занятие овец пасти. Только кажется, что легко. То и дело начеку надо быть, а ну как в нору провалится, ногу сломает или забредет на склон, застрянет в кустах, а то, не дай Аллах, болезнь какая… Не-е, мне куда приятней с землей возиться, картошку пальцами в земле нащупывать — молодую, круглую, тонкокорую, или жердочки на забор постругать — видала? Ни у кого в поселке нет забора красивее, чем у нас. Да только овцу мне найти надо. Без ярочки нашей Рафиза мне всю душу выест. Ох, боюсь я ее. Вот никого не боялся, а жену боюсь. Глаза у нее такие становятся… Как взглянет, так сразу у меня дыхание перехватывает, все сжимается внутри. Как будто ошпарила. Только не кипятком, а льдом. Да кому я рассказываю, ты и сама знаешь, да, Лелька? И главное, что я, виноват, что ли? Сколько раз говорил ей, ну не лежит у меня к этому душа, давай, говорю, наймем Саньку, Наташкиного сына, так нет. Ты, говорит, все равно лучше справишься, чем Санька. Ему наши овцы чужие, а тебе нет. Эх, а речка-то как шумит хорошо. Вода, наверное, ледяная, сладкая! Журчит, как кошка мурлычет.
Марат тяжело закашлялся.
— Слушай, Лелька, — уже с трудом шевеля сухими губами попросил Марат, — притащи-ка мне ту палку, видишь? Я-то сам не дотянусь.
Лелька, почуяв игру, подскочила и стала радостно прыгать вокруг Марата и лизать ему лицо.
— Да погоди ты, — слабо отмахивался Марат свободной рукой, — вот не зря говорят — маленькая собака до старости щенок. Вон туда смотри! Видишь? Та, что потолще? Притащи, пожалуйста. Неси! Апорт! Ну, давай, родная…
Лелька наконец что-то поняла, завертелась на месте, силясь разгадать, что именно просит хозяин. Марат схватил с земли ворох осыпавшейся хвои и швырнул в сторону обломка дерева, слабо воскликнув:
— Апорт!
Лелька бросилась вперед, принялась шарить по кустам, жадно вынюхивать, стараясь найти что-то с запахом хозяина, но все вокруг пахло только свежей землей, смолой да навозом. Ничего не отыскав, она решилась хоть как-то порадовать Марата, схватила самую толстую ветку — тот самый обломок упавшей сосны — и с виноватым видом — мол, вот лучшее, что нашла, хозяин! — потащила ее Марату.
— Умница, умница! — обрадовался он. — Дай мне.
Лелька бросила ветку и завиляла хвостом. Марат развернул ветку более тонким концом к себе и попытался всунуть его под ствол дерева, рядом с придавленной рукой. Ветка была изгибистой, бугристой и всунуть ее было не так просто, а каждое движение доставляло Марату боль. Присмотревшись, он увидел, что ближе к его коленям дерево лежит на камне, а слева и справа от камня под стволом есть небольшие промежутки, пустоты. Он сунул ветку туда, и она вошла, пусть неглубоко, но вошла.
— Ох, лишь бы крепкой оказалась… — прошептал Марат.
Земля здесь вообще была каменистой, а Марату нужно было что-то для сооружения рычага. Он нащупал верхушку камня покрупнее и принялся пальцами откапывать его. Лелька, увидев, что Марат возится в земле, подскочила и принялась радостно копать рядом, крепко упершись в землю задними лапами и быстро перебирая передними. Комья земли полетели в Марата.
— Эй, а ну перестань! — крикнул Марат. — Токта! Фу!
Лелька взглянула на Марата с удивлением, но остановилась, а потом обиженно отошла в сторону и наблюдала, как Марат медленно, обдирая пальцы о жесткую плотную землю, отрывает камень. Наконец камень начал шататься. Марат раскачал его и выдернул из земли, как свеклу. Камень был удачным — широким, с плоским основанием, с покатыми краями. Марат подоткнул камень под ветку и постарался коленом вбить его поглубже. Выдохнув из себя весь воздух, чтобы стать тяжелее, Марат изогнулся, перекинул ноги через ветку и всем телом оперся на ее приподнятый конец, помогая себе при этом свободной рукой. Упавшее дерево вздрогнуло и чуть шелохнулось, но этого оказалось достаточно, чтобы чуть-чуть, на сантиметр высвободить застрявшую руку. Марат снова и снова силился приподнять сосну, пока, наконец, не выдернул из-под нее руку полностью. Рукав был разодран в клочья, предплечье сильно исцарапано, но Марат попробовал согнуть руку, пошевелить пальцами, и это у него получилось.
— Слава Аллаху, у нас в роду всегда были крепкие кости! — воскликнул он, лежа на спине и протягивая руки к небу.
В городе Рафиза не была давным-давно. Больше всего ей хотелось навестить деток — Анелечку и Азамата, они снимали квартиру где-то недалеко от университета, но Рафиза не хотела волновать их, не хотела рассказывать о том, что отец пропал, а еще что-то подсказывало ей, что у них уже своя жизнь и врываться в нее вот так, не предупредив, просто нельзя. Вдруг у них гости, вдруг дома беспорядок, вдруг есть другие дела на вечер? Нет, нельзя так. Пусть сами в аул приезжают, и тут уж Рафиза постарается — и плов сделает, и бешбармак, и манты. Да и хоть свежим воздухом подышат, а то здесь дышать совершенно невозможно. Не воздух, а дым. Да и чего удивляться, вон стоят автобусы на остановке, а из выхлопных труб — черные облака. А глаза поднимешь — так вокруг трубы полосатые возвышаются, торчат ртами открытыми в небо, и дым из этих ртов валит густой и плотный, такой, что сквозь него солнца не видно. Обернула Рафиза платком лицо, чтобы дышать было легче, и пошла на остановку.
Ехать было далеко, но автобус несся как угорелый. Водитель выезжал на встречную, с трудом входил в повороты, сигналил и матерился в окно на прохожих, других водителей и чиновников, не ремонтирующих дороги. А дороги действительно были ужасные. Казалось, что по асфальту проехались танки. Не то чтобы на дороге были ямы или выпуклости, нет, она вся состояла из продольных и поперечных ям и выпуклостей, разбавленных открытыми люками, свежими пузатыми заплатками, узкими рвами и упавшими ветками.
«Странно, — думала Рафиза, глядя в окно, — это же город, здесь ведь столько людей, столько денег. Что ж они — дороги не могут починить? У нас-то в поселке дороги гораздо лучше, а здесь… Странно это. И деревья раньше здесь были, я ведь помню, а сейчас вместо них повсюду эти гигантские дома — торгово-развлекательные центры, и только один закончится, как другой появляется. Это что же, все теперь в городе только торгуют и развлекаются? Вот раньше было понятно — едешь по городу и видишь — возле школ детишки бегают, из библиотек студенты группами выходят, из музеев — иностранцы, вечером нарядные семьи с детьми в театры идут, а утром бабушки в поликлиники — и сразу ясно, что жизнь здесь есть. А сейчас, где дети? Еду уже полчаса на автобусе — а вижу только хмурых взрослых людей и центры эти стеклянно-каменные. Плохо, значит, развлекают в этих центрах, раз лица у людей несчастные. А мне что для счастья-то нужно? Вот я вспомню, как Азаматик ходить начал, неуклюже так, в ногах своих же путался, но довольный был, аж светился — и я как вспомню, так и сама улыбаться начинаю. Вот и сейчас улыбаюсь. Или как Анельке, когда ей еще и двух не было, косу заплела, бант нацепила, к зеркалу поднесла, а она на себя уставилась и замерла в восхищении, девочка девочкой. А улыбаться начала, так у нее зубы все вперемежку, щеки все в ямочках… И не нужно мне никаких развлекательных центров, и так хорошо мне…»
Стоящий на перекрестке регулировщик выскочил навстречу потоку машин и властно остановил движение поднятым жезлом.
— Опять кого-то пропускают, — сказал сидящий рядом с Рафизой седой мужчина в старом пиджачке. — Вы ведь не местная?
— Да, — просто сказала Рафиза.
Стоящие в пробке машины загудели, засигналили, но скоро перестали, осознав тщетность усилий. В автобусе было ужасно душно, и водитель открыл двери, чтобы впустить воздух.
Наконец, взвывая сиренами, мимо пронеслись две длинные черные, переливающиеся разноцветными огоньками машины. Регулировщик пронзительно засвистел, и поток машин медленно тронулся.
— В древние времена императоры выезжали к народу на огненных колесницах, чтобы усилить эффект появления, — сказал сосед Рафизы. — Но тогда народ был темный, жаждущий света, да и не привыкший к спецэффектам. Думаю, что люди, видя такую огненную колесницу, переполнялись благоговейным ужасом и падали ниц. А что сейчас? Мы ведь и не знаем, кто был в этой машине. Да и разве это огненная колесница? Больше похоже на движущуюся китайскую новогоднюю елку, увешанную дюралайтовыми гирляндами. И при этом, я думаю, что те — в машине — все же удивляются, почему прохожие не опускаются на колени.
— А мне кажется, что им оттуда и не видно ничего, — сказала Рафиза, — вон какие стекла были черные. Даже жаль их, сидят там в темноте, как в гробу.
— Ох, — вздохнул сосед, — сейчас технологии удивительные. Возможно, что у них в стекла вмонтированы экраны, на которых мир прекрасен. А все это, — он кивнул в сторону окна, — видеть они просто не хотят.
— Мне нужно выходить на Гагарина, — сказала Рафиза, — это еще далеко?
— Готовьтесь, — многозначительно ответил сосед.
Нужный дом Рафиза нашла без труда. Он выходил торцом на дорогу, а под табличкой с белым номером на голубом фоне чернела большая кривая надпись «Гагарина 21». Дверь открыл высокий хмурый мужчина в черном махровом халате.
— Привет, Рустам, — сказала Рафиза.
Первым делом Марат спустился к реке, довольная Лелька бежала рядом с ним. У реки он с наслаждением напился, оторвал от рубашки испорченный рукав и как следует промыл израненную руку. Вода смыла подсохшую уже кровь, и из глубоких беспорядочных царапин стала сочиться новая. Марат нарвал листьев подорожника, разжевал их, размазал получившуюся кашицу по руке и обвязал руку рубашкой. Солнце уже садилось, а Марат заторопился в путь, понимая, что лучше спуститься с гор засветло. Горные тропки Марат знал хорошо, поэтому решил по дороге сделать небольшой крюк и заглянуть в ущелье, известное своим сложным склоном. Это была своего рода ловушка. Случалось, что овцы поскальзывались на оползне и потом не могли подняться обратно. Марат понимал, что ему в любом случае попадет от Рафизы за то, что не вернулся вчера домой, поэтому надеялся хотя бы вернуться с пропавшей яркой. Шанс найти ее в ущелье был хоть и невелик, но кто знает? Вниз шлось легко, ледяная горная вода придала Марату сил, и он рассчитывал на удачу. Путь лежал сначала по северному склону, между высоких тихих елей, а потом вывернул на западный, и здесь уже появились проплешины, худые березки и полянки. Лелька бежала впереди, но вдруг встала на повороте. Шерсть у нее на загривке поднялась, уши стали в два раза больше, все ее тело напружинилось. Марат подошел ближе и тоже остановился.
Волков было двое: волк — высокий, крепкий, с широким загривком, и волчица — поменьше, с короткими ушами и плоской вытянутой мордой. Они сосредоточенно рвали на куски окровавленную тушу барана. И тут Лелька, ободренная присутствием хозяина, не удержавшись, хрипло, незнакомым голосом, залаяла. Услышав лай, волки вскинули головы и замерли. Лелька зарычала и медленно пошла к ним.
— Лелька, ко мне! — отчаянно зашипел Марат, но Лелька уже не слышала. Волки не двигались с места. Лелька понимала, что противников двое и оба крупнее и моложе ее. Она ужасно боялась, но ответственность перед хозяином была еще сильнее. Лельку всю трясло, но она подходила все ближе и ближе, пока не подошла на расстояние прыжка. Волки глядели на нее, не мигая. Марат понял, что медлить нельзя и, закричав страшным голосом, замахал руками и побежал на волков. Волки вздрогнули, словно выйдя из оцепенения, но не бросились сразу наутек, а нехотя стали пятиться, скаля белые зубы, пока не дошли до кустов, и только тогда развернулись, чтобы бежать. Осмелевшая Лелька бросилась за ними, и тогда волчица, обернувшись на секунду, сделала какое-то мимолетное движение, и Лелька завизжала, захрипела и опрокинулась на спину. Подбежав, Марат увидел, что из левой стороны шеи у Лельки выдран целый кусок. Кровь текла из Лельки быстро, но она была еще жива, пыталась судорожно вдохнуть и глядела на Марата так, словно страшно провинилась и теперь умоляла о прощении. Марат лег рядом и заплакал. И плакал до тех пор, пока Лелька не перестала дышать.
Праздник начался рано. Уже около двух часов пополудни гости собрались в просторной комнате, уселись за дастархан, накрытый прямо на полу. Отец невесты Болатбек, сложив ладони лодочкой, прочел перед едой молитву, провел ладонями по лицу, и все повторили вслед за ним. Обстановка сразу стала расслабленной, гости полезли накладывать бешбармак, наливать водочку, выпивать и закусывать. Голоса очень скоро зазвучали громче, веселее. А когда людям весело, то и вспоминается хорошее. Вот и стали вспоминать добрые, урожайные года.
— А какие бараны у меня были! — кричал крепкий старик, имени которого никто и не помнил. — Один баран был — семьсот килограмм! Как ишак! Аж курдюк лопался! А коровы, а быки! Бык у меня был на тысячу двести кило! Когда он стоял — у него на спине легко решетка с яйцами лежала. Главное было, не дать ему двигаться. Покормить и спать уложить, покормить и спать уложить — и так пять лет. Да-а, времена-а-а…
Не прошло и часа, как все, уже порядком набравшиеся, высыпали во двор, вытащили за собой магнитофон, включили в полную силу звук и устроили беспорядочные танцы. Магнитофон был старенький, потрескивал и то затихал, то взрывался воплями, но как бы он ни старался, общий топот ног становился только еще громче. Пыль поднималась все выше, пока не укрыла танцующих с головой, да так, что с пяти метров было и не разглядеть никого. Но и музыка скоро кончилась, и все усталые, но довольные вернулись в дом, внутрь, выпили на посошок и разбежались по делам, будто и не было ничего: женщины — забирать с пастбищ коров и вести их на вечернюю дойку или к себе во двор — ужин готовить, мужчины — бахчу удобрять, крышу латать, а кто-то спешил дарет сделать, да на аср успеть. Молодые тоже упорхнули, и только Болатбек никуда не пошел, а уснул прямо на своем месте, и во сне продолжая отмечать свадьбу любимой дочери, изредка вскидывая голову и счастливо бормоча невнятные тосты.
— Ты думаешь, это так просто? — говорил Рустам, меряя шагами комнату. — Не могу же я взять и вертолет туда направить. Кто мне вертолет даст?
— Это твой брат, — спокойно повторяла Рафиза.
— Все, что я могу сделать, это поехать с тобой сам, — сказал наконец Рустам. — Но я ведь и гор не знаю. Если, как ты говоришь, чабаны Марата не смогли найти, то чем я помогу? У меня и тут дел по горло.
— Рустамчик, какие у тебя дела? Я, пока сюда ехала, навидалась твоих ребят. Уж не знаю, чем они заняты, но пузо у них больше, чем у меня было, когда я Азамата носила. Боялась, что и тебя таким же встречу. Но, слава Аллаху, ты хоть на мужчину похож.
Рустам усмехнулся.
— Рафиза, с тобой трудно спорить. Но мне действительно нельзя надолго отлучаться. Буквально на днях в город может кое-кто приехать.
— Да знаю я этого кое-кого, — махнула рукой Рафиза, — и что с того? Что он, лучше или важнее Марата? Марат в жизни своей не украл ни копейки, слово свое всегда держал, крыша в доме у нас за тридцать лет ни разу не текла, потому что работу свою Марат на совесть делал. И детей воспитал так же. Это я — дура, я порой скажу или сделаю безрассудно, не думая, а потом жалею. Изменяла ему, а он мне никогда. И слова бранного от Марата ни разу не услышала. Вот он какой, Марат. А что твой «кое-кто»? Может ли он тем же похвастаться?
— Ты с этим осторожнее, — серьезно сказал Рустам, — у нас ведь такой порядок — о короле, как о покойнике, либо хорошо, либо никак.
— И ты трус, — сказала с горечью Рафиза, — все вы трусы. Поеду я домой.
Земля в горах была плотная, каменистая, местами густо покрытая мхом, поэтому Марат просто набрал острых камней и сложил из них пирамиду над телом Лельки, а сверху замаскировал ее хвойными ветками. Прочитав молитву, Марат уже было собрался идти, как вдруг спохватился, что волки могут вернуться за добычей, а заодно и осквернить Лелькин курган.
— Зато ярочку теперь можно больше не искать, — бормотал Марат, разглядывая растрепанные останки овцы. Из живота вывалились кишки, а вся грудь и внутренняя поверхность бедер были уже съедены. Чтобы отвести волков от Лелькиной могилы, Марат взял труп овцы за копыто и поволок прочь. Овца была упитанная, тяжелая, а рука у Марата все еще болела. Оттащив овцу метров на сто, он совсем устал. Между тем стремительно начали надвигаться сумерки, с вершин гор потянуло холодом, заморосил мелкий дождь. Марат вдруг затосковал по Рафизе. Ему захотелось забраться к ней под одеяло, обнять, прижаться к ее теплому боку, вот только ноги у нее оказывались всегда холодные, но это было как раз и удобно, потому что ноги Марата ночью, наоборот, начинали гореть, как две печки. А еще ему захотелось хорошего свежего бешбармака — такого, чтобы тесто было тонким, но плотным, a картошка сочной и рассыпчатой, и главное, чтобы кругляшки казы лежали сверху, как монеты, приправленные мелко нарезанными помидорами и жирной наваристой сурпой.
— Рафиза, — крикнул он, — я живой!
Было еще совсем темно, когда автобус визгливо притормозил возле бетонной остановки и тускло освещенного магазинчика рядом. Пассажиры медленно и устало просыпались, с шумом доставали свои вещи с верхних полок. Рафиза сидела впереди, поэтому вышла одной из первых, потянулась до хруста, зевнула, прикрывшись ладонью, и пошла в сторону своего дома. Поселок еще спал. Лениво тявкали собаки из-за заборов, у тусклых фонарей вилась мошкара, где-то в отдалении коротко и тонко укала сплюшка, воздух был прохладный и казался особенно чистым и вкусным после густого и тяжелого городского смога. Рафиза подошла к дому, открыла калитку и тут же почувствовала, как что-то теплое коснулось ее ног. Она нагнулась и в темноте увидела только блестящие огоньки в кошачьих глазах.
— Чернуха? — недоверчиво позвала Рафиза.
Кошка жалобно мяукнула в ответ.
— Чернуха! — воскликнула Рафиза, схватила кошку за шкирку и взбежала на крыльцо, чтобы включить свет. Шерсть кошки свалялась, один глаз с трудом открывался, но это, несомненно, была Чернуха.
— Не может быть, — шептала Рафиза, занеся кошку в дом и торопливо наливая ей в мисочку молока. — Вот не зря говорят, что кошки живучие. Я ж своими глазами видела, как ты в траве лежала, чуть ли не вороны тебе глаза уже клевали. Чернушка моя, ты прости меня, — приговаривала она, присев на корточки и оглаживая Чернушкину шерсть, разминая и распутывая колтуны, — ну, уж если ты с того света вернулась, то и Марат придет. Еще как придет. И овцу приведет, будь она проклята!
Но Чернуха слов Рафизы не понимала, а если и понимала, то не подавала виду. Она только урчала всем телом и все вылизывала, вылизывала стенки своей мисочки, словно собиралась съесть даже впитавшийся в них запах молока. И небо за окном уже становилось светло-розовым, и все отчетливее на его фоне проступали причудливо изогнутые, разлапистые силуэты деревьев.
Традиционная казахская колбаса из конины. (