КНИГА: Прекрасный яд

АВТОР: Рина Кент

СЕРИЯ: Гадюки #1

Просим НЕ использовать русифицированные обложки в таких социальных сетях как: Инстаграм, Тик-Ток, Фейсбук, Твиттер, Пинтерест.

Перевод группы: https://t.me/dreambooks_tr

Глава 6.

Глава 11.

Глава 15.

Глава 18.

Глава 21.

Глава 26.

Глава 33.

Эпилог 2.

Для тех, кто разрушается в темноте, где красота и опасность — две стороны одной медали.

Жизнь, какой я ее знала, разбилась на мелкие, неузнаваемые кусочки.

Единственный плюс? Мне нечего терять.

Мне не к кому вернуться.

Мне негде жить.

Так что ничто не помешает мне идти по кровавому пути, который я тщательно для себя наметила.

Мои пальцы дрожат на гладком пластмассовом сиденье стадиона, пока я прячусь в своем укрытии. Мышцы горят, колени дрожат, поскрипывая в суставах от позы, в которой я сижу уже двадцать минут или больше.

Порыв ледяного воздуха обволакивает меня, покрывая инеем капли пота на висках и верхней губе.

Дело в том, что меня здесь быть не должно.

И я имею в виду не эту позы, а именно само место.

Я определенно не должна была ступать в Грейстоун-Ридж или на территорию кампуса Университета Грейстоун, также известного как УГ. И что еще более важно, не должна была пробираться на их печально известную ледовую арену, где играет престижная университетская хоккейная команда «Гадюки», только что выигравшая впечатляющий матч.

«Только что» — это метафора, потому что матч закончился несколько часов назад, и все уже покинули арену.

Кроме меня.

И трех игроков внизу.

Громкие удары о борта заполняют мои уши. Свист коньков по льду добавляет симфонию неразбавленной жестокости.

Я выглядываю из-за темно-синих сидений, затаив дыхание, несмотря на громкие звуки, раздающиеся по арене.

Сиденья внутри арены «Гадюк», вмещающей более десяти тысяч зрителей, поднимаются круто вверх, открывая головокружительный вид на лед внизу. Я все еще слышу рев толпы, как будто это физическая сила, которая отзывается в моей груди настойчивым гулом. Аплодисменты и скандирования, которые отскакивали от стен, нарастая до оглушительного рева, казались ничтожными по сравнению со звуком быстрой ночной тренировки трех игроков.

Или, может быть, встречи?

Я мельком вижу надпись «ГАДЮКИ» на досках напротив меня, а лед блестит под ярким светом прожекторов, окрашивая каток в голубоватый оттенок. Резкий, пронзительный звук коньков, разрезающих лед, пронизывает меня, когда я слежу за жестокими маневрами игроков.

Я бесчисленное количество раз наблюдала за тем, как «Гадюки» доминируют на арене, во время своих исследований, поэтому могу понять, кто владеет шайбой, даже не глядя на его номер.

Кто-то может назвать это одержимостью, и, возможно, будет прав, но если это поможет мне стать к ним ближе, я буду их самой преданной фанаткой. Или поклонницей. Или как там правильно называют экспертов по этой банде змеев.

Я опускаю бейсболку на лицо, переношу вес тела с одной ноги на другую, а затем прижимаю влажный от пота лоб к небольшому пространству между двумя сиденьями.

Все трое играют так быстро, так жестоко и безжалостно, что почти сливаются в море резких движений.

У меня бегают глаза в попытке уследить за ними. Они играют поочередно, а потом двое против одного, вероятно, чтобы отточить свою безупречную командную игру, которую все хвалили сегодня вечером.

Скорее всего, эти трое так хорошо играют вместе, потому что даже после того, как все разошлись по домам, они вернулись на каток.

Я слышала слухи, что они часто устраивают такие ночные «собрания», и решила убедиться в этом сама. Поэтому пошла в уборную, осталась там, пока трибуны почти не опустели, а затем прокралась обратно на арену и спряталась за сиденьями в углу, близко ко льду, но вне поля зрения игроков.

Однако я должна была вести себя абсолютно тихо, потому что отсюда слышен даже самый легкий шорох.

Трое остановились посреди катка, стукнули клюшками друг о друга, а затем бросили их на лед.

— Это была отвратительная защита, — первым снял шлем номер 71, Джуд Каллахан, встряхнул потными черными волосами и отбросил их назад, как собака.

Он самый высокий и крупный среди них, его рост составляет целых 195 см, и он — воплощение хаоса. Джуд самый опасный правый нападающий в университетской лиге. Нападающие команд соперников дважды подумают, прежде чем войти в его зону, а защитники не могут справиться с его огромным ростом и безудержной энергией.

У Джуда проблемы с гневом, поэтому он выбрал хоккей, чтобы правомерно избивать людей. Все это знают, и любой, кто мечтает о хоккейной карьере, научился держаться от него подальше.

Номер 13, Престон Армстронг, бросает шлем в затылок Джуда, и его глубокий голос с ноткой сарказма разносится по пустой арене.

— Удары в грудь — это не тактический прием. Тебя бы за это оштрафовали. Как и всегда. Не будь обузой.

Престона часто называют принцем лиги, вероятно, из-за его великолепной внешности, всегда уложенных песочно-русых волос и карибско-зеленых глаз. Несмотря на его элегантную внешность и утонченные манеры, он известен как самый злобный змей на льду и за его пределами.

Его внешность — всего лишь еще один инструмент, который он использует для достижения своих целей. Какими бы они ни были.

Несмотря на мои подробные исследования о Престоне, я все еще не знаю его истинной личности и сомневаюсь, что его товарищи по команде имеют представление о том, на что он действительно способен.

В отличие от Джуда, известного крупного мускулистого парня, который не считается ни с кем, Престон более спокоен и расчетлив, но при этом излучает мрачную ауру.

Тем не менее, если бы мне пришлось выбирать, я бы выбрала второго. Я могу справиться с психологическими играми, но безудержная жестокость Джуда мне не по душе.

Как по команде, Джуд с такой силой врезается в Престона, что они оба с громким стуком впечатываются в борт.

Я задерживаю дыхание, когда Джуд садится на Престона, как на стул.

— Что ты сказал, придурок?

Голова Престона ударяется о борт, и, несмотря на отсутствие шлема, я слышу эхо от удара в своей груди.

Они хватают друг друга за воротник, и Джуд пытается поднять Престона, вероятно, чтобы бросить его через каток, как неандерталец. Престон, хотя и не такой крупный и высокий, как Джуд, все же ростом 190 см, и ему удается уклониться от грубой силы Джуда, перевернув его и ударив об лед, а затем зажав локтем горло.

Номер 13 улыбается, говоря с 71 лицом к лицу.

— Я сказал, не будь обузой, козел. Научись контролировать свою звериную силу. Выглядеть как зверь — нормально, но вести себя как он — уже перебор, тебе не кажется?

Я беру свои слова обратно.

Я не смогу справиться с Престоном. Не знаю, отпустит он этого огромного парня, лежащего под ним, или задушит до смерти, при этом улыбаясь.

Я чуть не теряю равновесие и раскрываю свое местоположение, когда лицо Джуда за считанные секунды меняется с красного на синий.

В тумане движений Джуд пинает Престона, и они катятся по льду, как пара белых медведей.

Без шлемов.

Третий игрок, номер 19, со вздохом снимает шлем, обнажая влажные растрепанные темно-каштановые волосы и легкую морщинку между густыми бровями.

Драка Джуда и Престона отходит на второй план, когда вид капитана и центрального нападающего «Гадюк» сжимает мне горло невидимыми руками.

И что самое страшное? Это не первый раз, когда он привлекает мое внимание.

По какой-то причине я часто замечаю, что мои глаза бессознательно устремлены на Кейна Девенпорта, не могу понять почему.

Да, он красив, вероятно, самый красивый из всех троих. В то время как Джуд имеет угловатые черты лица, а Престон больше похож на принца, красота Кейна вызывает беспокойство.

Его острый, высеченный подбородок придает ему естественный властный вид. Его обычно аккуратно уложенные волосы сейчас растрепаны, и он проводит по ним пальцами, придавая своим густым прядям непринужденный ухоженный вид.

С ростом 193 см он такой же высокий, но менее угрожающий, чем Джуд. Стройное, но мускулистое тело Кейна дополняет его роль доминирующего игрока на льду. Его тело сложено так, что сочетает в себе силу и ловкость, а контролируемые движения отражают его врожденные лидерские качества. Он держится уверенно, его осанка всегда прямая и сдержанная, от него исходит аура спокойной власти.

И все же… его голубые глаза настолько бледные и пустые, что больше похожи на глаза северного волка, чем на глаза человека. Они пронзительные, холодные и нечитаемые. Несмотря на внешнее спокойствие, под поверхностью скрывается искра опасности.

И все же он единственный безопасный вариант из всех.

Кейн — ответственный капитан, сильный лидер и тот, кто успокаивает своих товарищей по команде, когда они выходят из-под контроля. Он также единственный Старший игрок с более или менее нормальным характером.

Ну, насколько это возможно в его случае.

Он все еще часть этой испорченной организации, в которую ни один нормальный человек не вступил бы по собственной воле. Я бросаю взгляд на черное обсидиановое кольцо на его правом указательном пальце, которое не блестит на свету. Не могу четко его разглядеть, но знаю, что на нем выгравирован компас, символ его семьи.

Кольцо — доказательство его чудовищных связей.

Он подъезжает к двум другим и силой разнимает их, вставая между ними. Престон мгновенно вскакивает и начинает кружиться на коньках, его ритм и вызывающее выражение лица дразнят, и ему не нужно говорить ни слова.

Джуд сопротивляется хватке Кейна, и его сила и жажда насилия образуют вокруг него невидимый ореол, от которого у меня мурашки бегут по коже.

— Хватит, — Кейн отталкивает его, и хотя это движение выглядит расслабленным, на самом деле это не так. Иначе он бы не смог оттолкнуть человека, похожего на медведя.

В этом и заключается особенность Кейна. Ему каким-то образом удается делать все легко, даже когда это далеко не так.

— Это все, на что ты способен, здоровяк? — Престон наклоняет голову набок и надувает губы, подражая невинному ребенку. — Я разочарован.

Джуд бросается на него.

— Ты, ублюдок…

Кейн вытягивает руки и одновременно ударяет их обоих в живот.

— Я сказал, хватит. Приберегите силы для катка.

Джуд рычит.

— Я размозжу его симпатичную физиономию, чтобы он перестал нести всякую чушь.

— Уничтожение моего лица не помешает мне надрать тебе задницу, — Престон широко улыбается. — Это только покажет твой комплекс неполноценности. Так ты завидуешь моей внешности, крестьянин?

— Твоей внешности? — теперь Джуд издевательски смеется. — Какой внешности? Болезненной и отвратительной?

— Никто такого не говорил. Но я могу найти тебе хорошего пластического хирурга. И нейрохирурга, чтобы он поправил твою испорченную личность.

— Только если твоя личность перенесет ту же операцию.

— Богохульство. У меня прекрасная личность. А твоя, как и вся твоя жизнь, вращается вокруг твоей мамочки, — Престон надувает губы.

— Я тебя, блять, закопаю, — набрасывается на него Джуд, и Кейн принимает удар на себя, но все равно отодвигается назад.

— Прес, — Кейн пристально смотрит на него. Энергетика вокруг них меняется, и ему не нужно ничего больше говорить.

Престон пожимает плечами.

— Что? Над ним весело издеваться. К тому же ему нужно выпустить пар, чтобы он мог заснуть. Как ребенок.

— Что ты, блять, сказал? — спрашивает его Джуд мрачным тоном.

— Видишь? — Престон поднимает руки, как будто доказывает свою правоту.

— Оставь свои грязные разговоры для льда, — говорит ему Кейн.

— Хм… дай-ка подумать, — Престон поглаживает свой подбородок. — Нет.

Кейн вздыхает, как будто ожидал такого ответа.

— Ты использовал тот же подход, чтобы дисквалифицировать того игрока?

— Наверное. Сказал ему, что его мамочка позволяет тренеру трахать ее во все дырки, чтобы такой посредственный игрок, как он, мог остаться в команде.

Больной ублюдок.

— Неудивительно, что он чуть не убил тебя и на пять минут сел на скамейку штрафников. Дважды, — говорит Кейн с пугающим спокойствием. — Ты с легкостью выводишь людей из себя.

Престон ухмыляется.

— Я знаю, круто ведь?

— Это не комплимент.

— И это правда? — спрашивает Джуд, похоже забыв о своем обещании убить Престона.

— Что правда?

— Она позволила тренеру трахать ее во все дырки ради сына? — спрашивает Джуд загадочным тоном, а Кейн пристально смотрит на него, будто ищет что-то, но я не могу понять, что именно.

— Не знаю. Наверное? Какая разница, главное, что я достиг своей цели, — Престон вздыхает. — Людьми так легко манипулировать, что это становится скучно.

Джуд снимает перчатки и бросает их Престону в лицо.

Тот морщит нос.

— Как всегда, грубиян, Каллахан.

Мой взгляд останавливается на черном кольце на указательном пальце Джуда. Оно похоже на кольцо Кейна, но на нем выгравирован символ его семьи — кадуцей[2], обвитый колючими лозами. У Престона такое же кольцо. Но у него изображены солнце и полумесяц.

Во время игры на них нет колец, вероятно, из-за правил. Сейчас они надели их, возможно, потому что тренируются самостоятельно.

А возможно, они не хотят, чтобы их видели без доказательства их верности.

Или доказательства их власти в этом месте.

Люди думают, что Грейстоун-Ридж — это раскинувшийся богатый город на северо-востоке США, где история и богатство гармонично сочетаются с современными амбициями. В центре города на мощеных улочках расположены элитные кафе, дизайнерские бутики и исторические достопримечательности.

Люди также считают, что Университет Грейстоун, расположенный на окраине города, является престижным учебным заведением, известным своими выдающимися учениками и спортсменами. Его историческая архитектура хорошо сохранилась и гармонично вписывается в окружающую среду. Хотя университет предлагает известные программы в области бизнеса, права, естественных наук и спортивной медицины, его настоящая гордость — хоккейная программа, которая стала буквально фабрикой будущих звезд НХЛ.

Студенческий коллектив представляет собой смесь богатых наследников, таких как Кейн, Джуд и Престон, и амбициозных стипендиатов, таких как я, привлеченных в Грейстоун его связями и престижем.

Однако люди не знают, что под этой блестящей внешностью университет скрывает свое темное влияние — «Венкор». Тайная организация, связанная с ним и с семьями основателей города. Здесь не просто приобретают власть, а манипулируют ею и передают ее из поколения в поколение.

Каждый уголок этого места шепчет о власти престижных семей, которые основали город.

Девенпорты, Каллаханы, Армстронги и Осборны живут в закрытом районе под названием Рейвенсвуд-Хилл на окраине города, в туманном лесу, возвышающемся над городом. За тяжелыми железными воротами их уединенные особняки отражают наследие влияния и контроля над городом. Дороги, ведущие к Рейвенсвуд-Хилл, усажены высокими дубами и скрытыми системами безопасности, создавая атмосферу исключительности и тайны.

Хилл всегда был закрыт для посторонних, поэтому я вынуждена использовать этих троих.

А, вернее, одного.

Кейн — мой лучший вариант. Не думаю, что он идиот, которого можно легко обмануть, но он, по крайней мере, пацифист. За последние несколько недель я посмотрела много его игр онлайн и лично — можете вызвать полицию за преследование — и ни разу не видела, чтобы он прибегал к насилию.

Ни разу.

Это своего рода чудо в таком физическом виде спорта, как хоккей.

Скорее, он эксперт в разнимании драк. Он никогда не теряет самообладания, и его авторитет чувствуется даже через экран. Наверное, поэтому он без труда стал капитаном команды.

Я бы предпочла не сближаться ни с кем из них, но я вынуждена, поэтому выбор пал на Кейна.

— Кого пригласишь на этот раз? — спрашивает Кейн, подъезжая к скамейке.

— Никого, — отвечает Джуд, не оборачиваясь.

— Уверен?

— Да. Отвали, — с этими словами Джуд покидает лед, направляется к туннелю и исчезает из виду.

Слабый механический гул ледогенераторов перекрывает тишину, и Кейн несколько секунд пристально смотрит на Престона.

— А ты?

— Пока еще думаю.

— Они ждут, что ты приведешь кого-нибудь на посвящение, Прес.

— Ты не говорил этого Джуду.

— Потому что будет лучше, если он придет один. Он просто схватит кого-нибудь с улицы, чтобы тот сопровождал его, а нам не нужны лишние проблемы. Ты другой. Используй свои навыки убеждения. Я имею в виду навыки манипуляции.

— В последний раз, когда я это сделал, она не захотела пить мою кровь. Я чуть не убил ее, прежде чем ее выгнали, — он хмурится. — Как кто-то может отказаться от моей крови?

— Нормальные люди? — Кейн задает тот же вопрос, о котором подумала я. Серьезно, возможно, этот парень — член «Венкора» только потому, что родился в семье Основателей.

Он явно не принадлежит тому месту.

— А ты? — спрашивает Престон, поднимая бровь.

— У меня все под контролем. За себя беспокойся.

Под контролем? Это значит, что у него уже есть кто-то на примете?

Я должна была втереться ему в доверие, чтобы стать этим «кем-то».

Не так давно я подала заявку на стажировку в медицинской команде, но еще не получила ответ.

Мой однокурсник сказал, что они ни за что не возьмут девушку на эту должность, и злорадно добавил, что он идеально подходит для этой работы.

Если он прав, то мои шансы приблизиться к команде стали еще меньше, чем раньше. Я могла бы подать заявку на должность помощника административного менеджера или даже волонтера. Однако в такой популярной команде, как «Гадюки», это не гарантирует вообще ничего.

— Все готово, да? — повторил Престон с понимающим тоном.

— Иди домой, Армстронг.

— Есть, капитан, — Престон саркастически отдает честь, на его губах появляется садистская улыбка, и он уезжает на коньках. — Пора утопить Каллахана в душе.

На арене воцаряется тишина. Кейн стоит посреди катка несколько секунд, затем подбирает разбросанные шайбы и складывает их в соответствующий отсек.

Ноги болят от напряжения, и я знаю, что если сейчас не уйду, то упаду и выдам себя.

Я кусаю губу и стою неподвижно.

Уйду после Кейна.

Пока он здесь, я ни за что не смогу ускользнуть незаметно.

Хватит быть такой паинькой, иди уже.

Звук коньков смешивается с шумом льдогенераторов, и я растираю затекшие ноги, не замечая, что Кейн подъехал к моей стороне трибун.

Когда я поднимаю взгляд, он останавливается прямо напротив моего укрытия.

Холод проникает в кости, и воздух становится таким холодным, что больно дышать.

В гнетущей тишине спокойный голос Кейна разносится по пустой арене.

— Можешь выходить.

Я опускаюсь еще ниже, надеясь — нет, молясь — что он говорит с кем-то другим, кто был настолько же смелым, — или глупым — чтобы пробраться на арену «Гадюк» поздно ночью.

— Я знаю, что ты там. Предлагаю показаться, пока здесь только я. Не могу гарантировать, что парни отнесутся к этому с таким же пониманием.

Мое сердце бьется так сильно, что чуть не вырывается из груди.

Пот покрывает мои руки, когда я сжимаю ручки сиденья. Никакой холодный воздух не может погасить огонь, разгорающийся внизу живота.

Слова Кейна эхом раздаются в моей груди, а не в голове, и я перестаю дышать.

Да, я собиралась «познакомиться» с ним официально. Но не так. У меня было несколько планов, чтобы все выглядело естественно и правдоподобно.

Застукать меня за подглядыванием — не был одним из них.

Возможно, если я убегу, то смогу выбраться отсюда…

— Неужели я настолько страшный? Обещаю, я не кусаюсь, — в его голосе слышится веселье, и это вырывает меня из потока моих мыслей.

Боже, почему, черт возьми, глубокий, хриплый голос этого парня звучит так, будто он из моих самых мрачных и восхитительных снов?

Он звучит расслабленно. Даже маняще.

Возможно, из-за этого или из-за того, что мои ноги перестали слушаться меня, я решаю воспользоваться этой возможностью. Вероятность еще одной встречи с Кейном Девенпортом один на один ничтожно мала. Он всегда окружен людьми.

Все время.

Везде.

В любом месте.

Он — магнитное поле, к которому тянутся люди.

Я — одна из этих людей.

Резко выдохнув, я медленно встаю. Колени горят, ноги онемели. Быстрым движением я снимаю бейсболку и приглаживаю волосы, пока длинные волнистые каштановые пряди не падают ровно на грудь.

Моя сестра Вайолет говорила мне, что первое впечатление самое важное, и я ненавижу себя за то, что не нарядилась для этой встречи, которую планировала несколько недель. Но я все-таки нанесла немного макияжа, надела джинсы, которые подчеркивают мои формы, и бежевый топ, который красиво контрастирует с моей смуглой кожей.

Конечно, я могла выглядеть и лучше, но и так сойдет.

Это решит судьбу моего плана.

Глубоко вздохнув, я опустила взгляд и почти забыла, насколько Кейн красив.

Почти.

Он прислонился к борту, скрестив руки на груди, клюшка свисала с его руки, и он выглядел одновременно угрожающе и небрежно. Меня удивили противоречивые впечатления, которые он на меня произвел, от чего моя кожа покрылась мурашками.

Темно-синяя хоккейная экипировка добавляет его и без того устрашающей внешности еще больше мрачности. Несмотря на несколько рядов сидений, отделяющих нас, и мой средний рост в 168 см, он все равно выглядит устрашающе высоким.

На его полных губах появляется легкая улыбка.

— Вот и ты. Это было не так уж и сложно, правда?

— Привет.

Черт.

Мой голос не бывает таким слабым. Никогда. Что со мной не так? Успокойся, ради бога.

— Привет, — его улыбка не изменилась, по-прежнему излучая вежливость. Даже некую приветливость. — Можно поинтересоваться, что ты делаешь здесь в такой час?

— Я осталась после игры.

— Я это и сам понял. Зачем?

— Я… я ваша фанатка! — выпаливаю я первое, что приходит в голову.

Почему я не додумалась до этого раньше? На самом деле, додумалась. Мельком. Но решила, что у «Гадюк» и так слишком много фанаток, которые при каждом удобном случае бросаются на членов команды. Так что я бы не смогла так выделиться из толпы.

Но теперь, когда мы остались одни, это может сработать.

— Понятно, — за этими двумя словами последовал интенсивный взгляд, в котором странным образом не было тепла. Меня внимательно, но будто бездушно, изучают.

Ледяной бледный цвет его глаз напоминает погружение в Северный Ледовитый океан, когда на поверхности с угрожающей скоростью образуются слои льда.

Наверное, так чувствуют себя люди, которых замораживают заживо.

Я избавляюсь от этой мысли. Это Кейн, а не Престон или, не дай бог, непредсказуемый Джуд. Он мой лучший — и единственный — вариант.

— Да, — продолжаю я более уверенным тоном. — Я недавно стала вашей фанаткой. Раньше я не знала о хоккее почти ничего, но благодаря команде я многому научилась. Вперед, «Гадюки»!

— Я рад, что мы смогли убедить тебя прийти на игру, — его слова звучат спокойно. Как безмятежный океан.

Да.

Именно такое впечатление Кейн всегда производил. Глубокий, сдержанный и надежный. Океан во всей своей красе.

— Ты сделал мне огромное одолжение, — я широко улыбаюсь. Мне всегда говорили, что у меня красивая улыбка, и я не против использовать ее в своих интересах. У бедных нет выбора, а я в данной ситуации определенно бедная.

— Кто твой любимый игрок из команды?

— Ты, — без колебаний отвечаю я.

— Уверена, что говоришь это не потому, что я здесь? Не передумаешь, если появится Каллахан?

— Каллахан слишком агрессивен и жесток в игре. Мне подобное не по душе.

— Большинству хоккейных фанаток нравится.

— А мне — нет. Меня больше привлекает твое тактическое мастерство и безупречная способность руководить как в нападении, так и в обороне.

— Я польщен. Спасибо, — его голос не изменился. Бесстрастный и холодный. Он явно не выглядит польщенным, или, может, его настолько часто хвалят, что его ответы стали механическими.

— Нет, спасибо тебе, что нашел время поговорить со мной. В кампусе тебя трудно встретить, поэтому для меня это очень много значит.

Черт. Я не привыкла так хвалить незнакомых людей. Я начинаю краснеть.

— Для фанатов все что угодно. Если хочешь автограф, просто подойди поближе. Я правда не кусаюсь

И тут я понимаю, что все еще прижимаюсь к ряду пластиковых сидений, сжимая одно из них так крепко, что начинают болеть пальцы. Я отпускаю его и медленно спускаюсь по ступенькам.

Все это время взгляд Кейна прикован ко мне.

Он не угрожающий, но интенсивный, как когда он изучает своих соперников на льду. Это должно быть комплиментом, но я видела, как этот парень разгромил столько своих соперников, что его внимание вызывает у меня волну беспокойства.

Я останавливаюсь перед ним, и он выпрямляется во весь рост. Не уверена, хочет ли он меня запугать, но, возможно, я недооценивала его рост. В коньках он буквально нависает надо мной.

Вблизи его челюсть выглядит более острой, кожа гладкая, за исключением небольшой щетины. А глаза стали более бледными, гораздо холоднее. Даже немного пугающими.

Он держится непринужденно, с полной и абсолютной легкостью.

Я даже завидую ему. Как можно быть таким… уверенным в себе? Таким самодостаточным?

— Можно мне потом попросить автограф? — говорю я, чтобы разрядить невидимую напряженность. — У меня нет с собой ни ручки, ни бумаги.

— А сфотографироваться?

— Было бы здорово, — я роюсь в заднем кармане, достаю телефон и включаю камеру.

Из-за разницы в росте я не могу подобрать подходящий ракурс.

— Можно? — спрашивает он, наблюдая за моими неуклюжими попытками.

Я с извиняющейся улыбкой протягиваю ему телефон и наклоняюсь ближе, чтобы он мог сделать фотографию. Мой нос окутывает аромат древесного аромата с легким оттенком мускуса.

Запах настолько мужской, что я поворачиваю голову, и жар поднимается по шее. Мне всегда нравились мужчины, которые приятно пахнут.

Я несколько раз забываю улыбнуться, пока он делает несколько фотографий подряд.

Когда он протягивает мне телефон, я слишком долго смотрю на его черное кольцо и надеюсь, что мое внутреннее отвращение не отражается на моем лице.

— А теперь почему бы тебе не сказать мне настоящую причину, по которой ты здесь, Далия Торн?

Мои пальцы замирают на экране телефона, пока он сжимает его с другого конца. Он не отпускает руку, когда его глаза встречаются с моими. Выражение его лица не изменилось, но что-то темное в глубине его глаз омрачило его обходительность.

— Откуда ты знаешь мое имя? — шепчу я.

— Ты подала заявку на стажировку в медицинскую команду. В резюме была твоя фотография и имя.

— И ты, конечно же, просматриваешь каждое резюме.

— Как капитан команды — да. Никто не может приблизиться к «Гадюкам» без моего ведома, — он делает паузу и отпускает мой телефон. — Или одобрения.

Я знала это. Знала, поэтому сближаться с остальными было бы бесполезно. Не говоря уже об опасности. Неважно, кого бы я выбрала в качестве своей цели, я бы все равно привлекла внимание Кейна, поэтому я с самого начала взялась за него.

— Откуда ты знаешь, что я хочу приблизиться к вам? — спрашиваю я, не пытаясь отрицать его слова. Кейн умен, и попытка увильнуть от ответа приведет лишь к обратному результату.

— Помимо того, что ты подала заявку на стажировку в медицинском отделении, ты также узнавала о свободных местах в администрации. И пыталась подружиться с теми, кто близок к членам команды.

Он знает обо всем. Но как?

Я уставилась на его кольцо. «Венкор». Конечно, как член организации, он в курсе внутренних дел университета.

Возможно, я недооценивала, насколько тесно связаны системы университета и команды.

— И поэтому я вызвала у тебя подозрения? — я специально улыбнулась так, чтобы это выглядело неловко. Даже застенчиво.

— Я бы не назвал это подозрением. Скорее любопытством.

Я сглотнула слюну, застрявшую в горле.

— Что тебе любопытно?

— Твой мотив.

— Я не могу быть просто вашей фанаткой?

— Можешь, но твои действия не соответствуют твоим словам.

— Каким образом?

— Во-первых, ты не носишь ни одну из наших джерси. И если для обычного зрителя это нормально, то для фанатки — странно. Во-вторых, ты сказала, что увлеклась хоккеем совсем недавно, но при этом, похоже, знаешь мой и Каллахана стиль игры, как будто изучала его, а не смотрела игру ради удовольствия. И наконец, если бы ты была фанаткой, ты бы ухватилась за возможность сфотографироваться со мной, Армстронгом и Каллаханом, но ты твердо решила спрятаться и подслушивать. Это говорит о том, что у тебя есть своя цель. И эти планы не столько связаны с командой, сколько с моим кольцом, потому что с начала этого разговора ты как минимум трижды на него посмотрела.

Черт, а он хорош.

Настолько хорош, что я потеряла дар речи.

То, как он высказал свой анализ спокойным, точным тоном, впечатляет и нервирует одновременно. Насколько подробно он меня прочитал?

И безопасно ли вообще связываться с ним?

Он пугающе проницателен и мастерски распознает и связывает между собой различные закономерности. На катке это завораживает, но в реальной жизни может быть смертельно опасным.

Кейн поднимает руку, показывая указательный палец.

— Ты знаешь, что означает это кольцо?

— Все в городе знают, — тихо говорю я.

— Верно, но, вероятно, не так хорошо, как ты. На самом деле, лишь немногие разгадали его истинное значение.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь…

— Нет. Не прикидывайся дурой. Это оскорбляет наш с тобой интеллект.

— Что ты хочешь от меня услышать? — шепчу я, чувствуя себя пойманной в его сети, хотя он даже не прикасается ко мне.

— Что означает это кольцо, Далия?

— Я… не знаю.

— Тогда мы закончили, — он разворачивается и начинает уезжать прочь.

Я начинаю паниковать, прерывисто дышу и рисую бесконечные круги на большом пальце указательным.

Я знаю, просто знаю, что если он уйдет, он больше никогда не обратит на меня внимания. Он казался разочарованным моим ответом. Он прекрасно понимал, что я вру, но вместо того, чтобы надавить на меня, просто решил закончить разговор.

— Подожди! Это значит, что ты Старший член «Венкора».

Он останавливается на небольшом расстоянии и медленно поворачивается. Его выражение лица обычно спокойное и отстраненное.

— А какие еще есть звания?

— Стажер, Рядовой, Старший и Основатель, — медленно говорю я, показывая, что я более осведомленная, чем кто-либо другой.

Теперь я полностью раскрыла свои карты, и теперь ему решать, перевернуть их или позволить мне играть. Я могла бы соврать и все отрицать, но Кейн доказал, что не потерпит лжи.

Низкий тембр его голоса заполняет воздух.

— И как такой студент университета, как я, получил столь высокую должность Старшего члена?

— Потому что ты…

— Я?

— Биологически связан с семьей Основателей.

— Одновременно правда и ложь. Я прошел все этапы, как и все остальные члены. Просто начал раньше других.

О. Я этого не знала. Я думала, что он, Джуд и Престон получили членство исключительно благодаря семейным связям.

— Насколько… раньше? — спрашиваю я.

— Раньше, — он произносит это единственное слово с такой твердостью, что отбивает всякое желание задавать дальнейшие вопросы. — А теперь расскажи мне, почему ты так хорошо разбираешься в «Венкоре», если родилась в Мэне и выросла в Нью-Джерси, Далия?

Я с трудом сглатываю. Хотя эта информация является общедоступной и указана в моем резюме, тот факт, что он так хорошо ее помнит, меня беспокоит.

— Ты же знаешь, что я учусь на стипендию, да? — начинаю я, стараясь сохранять спокойный тон.

— Да, и?

— Если ты хорошо подготовился, то должен знать, что я живу на пособие. Я родилась в бедной семье рыбака и швеи в маленьком прибрежном городке в штате Мэн, но я мало что помню из той жизни, потому что мои родители умерли, когда мне было шесть лет. Но я помню, что мама перешивала одно и то же платье по крайней мере пять или шесть раз, вместо того чтобы купить мне новое. Я помню, что у меня никогда не было достаточно еды, чтобы утолить голод. Когда я повзрослела и меня начали переводить из одной приемной семьи, где со мной жестоко обращались, в другую, ситуация не изменилась. Такие дети, как мы, не получают от жизни ничего хорошего. Некоторые из нас становятся наркоманами, другие торгуют своим телом, а многие гибнут в странных несчастных случаях. Никто не обращает внимания на безымянный труп на обочине дороги. Мы — просто статистика, которая подпитывает систему. Те немногие, кто выживает, как я, по-прежнему считаются чужаками и подвергаются дискриминации, независимо от того, насколько мы умны или опытны.

Я замолкаю, в основном из-за кома в горле. Я не хотела вдаваться в личные подробности, но чувствую, что только правда сможет тронуть Кейна. Более того, он может начать презирать меня, если я совру — он был явно готов прервать разговор, когда я попыталась это сделать.

Хотя я только что выложила перед ним всю свою не гламурную жизнь, он никак не отреагировал. На его лице, похожем на физиономию монаха, не заметно даже нервного тика. Он, похоже, и не пытается понять, говорю я правду или нет.

— И? — это все, что он говорит, подталкивая меня продолжать, проникая призрачными руками в мой мозг, как будто хочет разобрать его по кусочкам.

— И я устала быть аутсайдером. Хочу хоть раз в жизни быть частью общества. Хочу просыпаться утром и не беспокоиться о том, как прожить еще один день. Я слышала, что «Венкор» может в этом помочь. Что если я стану членом организации, мое будущее будет обеспечено, как у бесчисленных политиков, бизнесменов и даже бывших президентов. Я хочу быть частью сильных, а не слабых.

— И ты решила, что лучший способ добиться этого — сблизиться с хоккейной командой, где трое игроков являются Старшими членами, а несколько других — Рядовыми, и попросить одного из Старших пригласить тебя на предстоящее посвящение.

Это не вопрос, но я все равно говорю:

— Да.

— И ты правильно думала. Я исполню твое желание.

Мои губы приоткрываются.

Кейн только что согласился помочь мне, не заставляя меня прибегать ко всем тем дьявольским планам, которые я приготовила?

Что?

Почему?

Может, он пожалел меня?

Честно говоря, мне все равно. Я стану для него самым жалким щенком, если это поможет мне попасть в их круг. В такой ситуации у меня нет времени думать о своей гордости.

— Правда? — спрашиваю я, все еще не веря своим ушам.

— Да. Я уже присмотрел кое-кого другого для посвящения, но вместо него возьму тебя.

Меня пробирает дрожь, когда он говорит «вместо него». Хотя его тон не меняется, в выражении его лица происходит странная перемена.

Улыбка искривляет его губы, и я замираю, уставившись на него. Разве он должен казаться мне таким красивым?

Она быстро исчезает, когда его механический голос наполняет воздух.

— Честное предупреждение. Это не обычное посвящение или какая-то церемония, где тебя будут просить выполнять глупые задания. Тебя будут испытывать. Тебя будут доводить до предела. И тебя попросят отдать свое тело и душу на алтарь безумных людей. Если ты откажешься, тебя выгонят и изгонят из города на всю жизнь. Если ты не докажешь, что готова работать на «Венкор», тебя будут саботировать, пока ты не сбежишь из страны или не застрелишься. А если ты предашь «Венкор», никто не найдет твой труп. Все еще хочешь участвовать? Иногда быть аутсайдером гораздо безопаснее, чем быть связанным кровью инсайдеров.

Меня снова пробирает дрожь, и я сжимаю телефон в руках. Я слышала много слухов и сижу на форумах в даркнете, где обсуждают теории и истории о том, на что способны эти люди.

Слова Кейна, сказанные нейтральным голосом диктора новостей, не должны были так удивить меня, но удивили.

Если бы я услышала это год назад, я бы развернулась и ушла, но сейчас?

Сейчас мне нечего терять. И если я должна пожертвовать своей жизнью, чтобы отомстить за сестру, то так тому и быть.

Поэтому я говорю решительным, безжизненным голосом:

— Я уверена.

Кейн смотрит на меня без удивления и одобрения.

— Если ты передумаешь до того, как тебя примут, скажи слово, которое знаем только мы с тобой, и я все закончу. Независимо от ситуации. Давай начнем с… «красный».

Я киваю.

— Почему ты мне помогаешь?

Он касается моей щеки указательным пальцем, на котором надето кольцо. Холодный металл вызывает дрожь по коже, но это ничто по сравнению с электрическим током, который распространяется по моему животу, когда его кожа касается моей.

— Мне интересно, продержишься ли ты и как далеко готова зайти, моя фальшивая фанатка, — его улыбка исчезает, когда он в последний раз поглаживает мою щеку. — Не разочаруй меня.

Не разочаруй меня.

Не разочаруй меня.

Не. Разочаруй. Меня.

Прошла неделя с тех пор, как Кейн сказал мне эти слова. И больше он со мной не связывался, но по какой-то причине я не могу выбросить их из головы.

Я пыталась пробраться на арену, чтобы посмотреть на тренировку «Гадюк», и, возможно, привлечь внимание Кейна и спросить его, что будет дальше. Однако у них очень надежная охрана. Они не пускают посторонних, даже если это самые преданные фанаты команды. И неважно, учатся ли они в Университете Грейстоун.

Если бы не реальные фотографии в моем телефоне, я бы подумала, что весь разговор с Кейном и его обещание взять меня на посвящение были плодом моего воображения.

Никто не знает, когда и где проходят посвящения «Венкора», поскольку, по слухам, место и время меняются, чтобы сохранить интригу.

Но Кейн входит в ближний круг. Старший — это самый высокий ранг, которого могут достичь члены организации, кроме Основателей. Я понятия не имею, через какие испытания им приходится проходить и сколько душ они должны продать дьяволу, чтобы туда попасть, но подозреваю, что их собственной души недостаточно.

Я хмурюсь, глядя на фотографию Кейна в своем телефоне. На днях я опубликовала ее в социальных сетях и отметила его, но в ответ получила только лайк. И все. Ни одного личного сообщения или признания моего существования.

Ничего.

Я должна учиться, но вместо этого смотрю на селфи.

Снова.

Выражение лица Кейна спокойнее беззвездной ночи и столь же глубоко. Честно говоря, я не могу представить, что он продал свою душу. Он искренне слушает и не имеет в себе ни двуличности Престона, ни жестокости Джуда.

При необходимости он может быть безжалостен во время игры, но я никогда не видела, чтобы Кейн был агрессивным. Ни на льду, ни за его пределами.

Я приближаю изображение, чтобы рассмотреть кольцо на его руке. Он по-прежнему член «Венкора», Старший член. По какой-то причине я всегда упускаю эту деталь, когда думаю о Кейне.

А думаю я о нем постоянно с момента нашей последней встречи.

Член «Венкора» он или нет, я не верю, что он из тех, кто дает пустые обещания.

Но почему он не связывался со мной с тех пор? На территории кампуса к нему невозможно приблизиться, так что я не могу просто подойти к нему, как к знакомому. Мы учимся на совершенно разных факультетах в зданиях, расположенных на противоположных концах кампуса. Он — на факультете бизнеса, я — на медицинском. Так что было бы сложно встретиться с ним и сделать вид, что это случайность.

Кроме того, разве это разумно? Самостоятельно инициировать публичную встречу? В прошлый раз он сперва убедился, что его товарищи по команде ничего не слышат, прежде чем заговорить со мной. Полагаю, он не хочет, чтобы о нашей сделке стало известно.

— Кейн Девенпорт. Ты похоже и правда в него втрескалась.

Я поднимаю голову. Я была так погружена в свои мысли, что не заметила, как Меган подошла к моему столу.

Я неловко переворачиваю телефон.

— Я не втрескалась в него.

Меган — моя соседка по комнате в общежитии УГ, она, как и я, учится здесь на стипендию, так что, по крайней мере, между нами нет большой социальной пропасти. Но ей повезло, она из дружной семьи, и я часто вижу ее в местных кафе с родителями или братом и сестрой.

Я сама по себе, и она сама по себе. Сначала она пыталась подружиться со мной, так как очень общительная, но после того, как увидела, что я учусь как сумасшедшая, чтобы поддерживать успеваемость, необходимую для стипендии, она немного сдалась и решила проводить больше времени со своими друзьями с факультета социальных наук.

Меган — рыжеволосая девушка с темной кожей и ярким стилем в одежде. На одну из вечеринок она надела красно-бело-зеленое платье в стиле кимоно с разрезами на юбке и блестящими цепочками вместо бретелей.

— Девочка, ты пялилась на этого парня, как на кусок мяса, — Меган смотрится в зеркало в полный рост у входа в нашу комнату.

— Я не пялилась.

— Ну да, — она делает несколько селфи в зеркале.

Ее сторона комнаты завалена разноцветной одеждой, которую она перебирала для вечеринки. Несколько сумочек разбросаны по полу, но ее стол безупречно чист, а все книги по общественным наукам аккуратно разложены, как настоящие сокровища.

Моя сторона комнаты в лучшем случае минималистична: медицинские книги и ноутбук. Однако мой прикроватный столик завален беспорядочно разбросанными журналами о хоккее, которые я изучаю более серьезно, чем школьные проекты.

Три пары моих белых кроссовок стоят в ряд у моей части шкафа, а у Меган полно обуви всех видов и цветов.

— А я-то думала, ты просто увлеклась хоккеем. Должна сказать, у тебя губа не дура. Не могла найти кого-нибудь попроще из команды?

Я поворачиваюсь на стуле к ней. Еще одно отличие между нами с Меган в том, что она учится в УГ с первого курса. Я же училась в соседнем городе, Стантонвилле. Сначала я подала документы в УГ и в Университет Стантон-Ривер (УСР), но в УГ меня не приняли, а в УСР — приняли. Было обидно, но, по крайней мере, Вайолет тоже приняли в УСР, и мы переехали из Нью-Джерси в Стантонвилл.

Представьте мое удивление, когда этим летом мне предложили стипендию в УГ на последний год обучения. Сказать, что я была на седьмом небе от счастья, — ничего не сказать. Медицинская программа УГ — единственная в своем роде, поэтому я и хотела поступить сюда. И то, что мне предложили такую возможность на последний год обучения, казалось нереальным.

Вайолет выглядела немного обеспокоенной, но все же купила мне маленький торт, и мы отлично отпраздновали тем вечером.

Я думала, что это будет мое новое начало.

И это так, но теперь рядом со мной нет Вайолет.

Меган тоже родом из Стантонвилля и могла бы поступить в УСР, но она специально подала заявку на стипендию сюда, потому что, по ее словам, «это место просто класс. Помимо своей знаменитой хоккейной программы, УСР не может предложить ничего интересного».

«Стантонские Волки» — главные соперники «Гадюк». Обе команды известны тем, что из них выходят лучшие игроки НХЛ, а их матчи, проходящие в духе «холодной войны», являются ярким событием университетской лиги.

Несмотря на то что Меган не особо интересуется хоккеем, она выросла в окружении этих двух легенд, поэтому знает больше, чем я из слухов и своих научных исследований.

— Ни на кого я не заглядывалась, — говорю я, чтобы поддержать разговор. — Он просто любезно разрешил мне сделать с ним селфи после игры.

Она отрывает взгляд от зеркала и кладет руку на бедро.

— Ты сидишь здесь и с серьезным лицом говоришь, что не хочешь быть для него чем-то большим, чем просто фанаткой?

Я верчу в пальцах перьевую ручку, но молчу.

— Я так и думала, — говорит она с довольным выражением лица, затем снова смотрит в зеркало и поглаживает свои рыжие локоны. — Лучше не питай ложных надежд. Он на вершине пищевой цепи, как король, в этом университете, в этом городе и в этом мире. Такие, как ты и я, не могут без потерь связываться с ними. Так что поубавь свои аппетиты… если только не хочешь просто потрахаться с ним. В таком случае, становись в очередь. Я бы позволила этому мужчине бросать меня, как шайбу. Я слышала от знакомой знакомой, что у него огромный член, прямо под стать его энергии.

— Меган!

— Что? Надо же провести расследование, прежде чем раздвигать ноги. И я только что провела его для тебя. Не за что.

Я невольно смеюсь.

— Что еще ты знаешь, кроме слухов о размере его члена?

— Это все, что мне нужно, — она косо смотрит на меня. — И все, что нужно тебе, если хочешь избежать неприятностей.

— Я просто хочу знать, какие у меня есть шансы.

— У тебя их нет. Люди, которые живут на Холме, вступают в отношения только друг с другом, женятся друг на друге и производят на свет маленьких себе подобных, которые будут повторять этот цикл снова и снова. Мы — аутсайдеры, Ди. А у аутсайдеров нет шансов, — она поднимает глаза. — Боже, в следующей жизни я хочу родиться богачом. Аминь. А нет, стоп. И с огромным членом. Большое аминь. Без дурацкого подтекста.

— Значит шансов нет, но трахаться можно?

— Конечно. Секс — это безобидное развлечение. Все, что выходит за рамки него, — нет. Но если быть реалистами, у тебя больше шансов подцепить этого бабника Престона, который не отказывает ни одной девушке, чем Кейна. Черт, Джуда, наверное, будет легче трахнуть, чем Кейна. Этого парня трудно заинтересовать чем-то, кроме хоккея. У него редко бывают интрижки. Либо он готовится стать монахом, либо у него чертовски строгая договоренность о неразглашении, потому что все девушки хотят его, но немногим удается добиться своего, а те, кому это удалось, не рассказывают об этом.

Трахнуть Кейна — последнее, о чем я сейчас думаю. Ладно, не совсем последнее. Я бы солгала, если бы сказала, что не нахожу его сексуальным. При других обстоятельствах я была бы готова на безобидное развлечение, как Меган, но в моей ситуации мне нужно что-то более глубокое.

Намного более глубокое.

— Ты когда-нибудь была в Рейвенсвуд-Хилл? — спрашиваю я. — Ну, знаешь, посмотреть, как они там живут.

— Черт, нет. Эта красивая головка, — она указывает на свое лицо. — Я хочу, чтобы она осталась на этой красивой шейке. Большое спасибо.

— Там настолько опасно?

— Еще бы. Послушай. Я знаю, что ты, наверное, одна из тех студенток, которые любят острые ощущения от тайных миров, домов с привидениями и заколдованных лесов, но это не фильм ужасов. Те, кто осмелился приблизиться к Холму, исчезли без следа. Не становись еще одной жертвой.

Я уже стала. Мне нечего терять.

Но Меган права. Пойти на Холм просто чтобы пошпионить, не имея плана проникновения и побега, — это все равно что пойти на верную смерть.

Поэтому я решила, что лучший способ — проникнуть туда с помощью команды.

Меган распыляет облако духов перед уходом, пытаясь в последний раз пригласить меня на новую «крутую» вечеринку. Однако она сдается, когда я говорю, что сегодня вечером буду учиться.

По крайней мере, планировала.

Мне трудно сосредоточиться, и я с трудом дочитываю кейс по этике.

Экран моего телефона загорается, и я проверяю, не прислала ли Меган фотографии «того, что я пропустила».

Ручка, зажатая между пальцами, замирает и падает на учебник, когда я вижу личное сообщение от @kane.davenport.

Это не первый, не второй и даже не сотый раз, когда я сталкиваюсь с подобной сценой.

И явно не последний.

Но это никогда меня не задевало. Ни крики, ни бульканье крови, ни запах страха, смешанный с абсолютным осознанием того, что они облажались.

И что это последний раз, когда они облажались.

— Послушайте… послушайте… пожалуйста, выслушайте меня… — умоляет на коленях проректор Фред, его живот выпирает из-под разорванных пуговиц рубашки, уродливый фиолетовый галстук затянут, лицо покраснело.

Джуд, Престон и я предложили Фреду прокатиться с нами после занятий.

Он улыбнулся от радости, думая, что мы даем ему шанс. Не каждый день простой проректор получает возможность встретиться наедине с тремя Старшими членами «Венкора», которые после окончания университета станут фактическими членами-Основателями.

И Фред, как и любой член «Венкора», знает, что только мы, рожденные в четырех семьях-Основателях, можем получить статус Основателя. Поэтому мы всегда удерживали монополию на власть в кампусе, даже если все еще только Старшие члены. Позиция, которой Фред никогда не достигнет.

Потому что вместо встречи, полной возможностей, мы отвезли его на склад, принадлежащий моей семье, расположенный так далеко от города, что никто не услышит его криков.

Приспешники моего отца стоят снаружи, ожидая, когда мы закончим развлекаться, чтобы убрать за нами.

Хотя, честно говоря, это больше развлечение для Джуда и Престона, чем для меня. Я здесь только для того, чтобы завершить миссию «декапитации». То есть отрезать голову змее, которая начинает задумываться о том, чтобы укусить своего хозяина.

Вся сила «Венкора», помимо прочных деловых связей между четырьмя семьями-Основателями, заключается в контроле. Если появляется возможность, мы не только ее используем, но и устраняем всех, кто может стать нам помехой.

Это тайная организация, которая сильно зависит от своих Основателей и их связей. Но в отличие от других подобных обществ, это не братство, и внутри четырех семей-Основателей часто происходит борьба за власть.

Старшие члены, занимающие самые высокие позиции, которых может достичь посторонний, чаще всего занимают высокие посты в обществе, такие как сенаторы, лидеры политических партий или руководители военных и финансовых комплексов. Их задача — расширять связи «Венкора» и служить его целям. Обычно на них работают другие члены, выполняющие их приказы и следящие за ними на случай, если они сойдут с верного пути.

Нередки случаи, когда член организации становится Старшим за то, что раскрыл предательство предыдущего Старшего, на которого он работал.

Поскольку никому, кто не родился в семье одного из Основателей, невозможно достичь более высокого ранга, Престон, Джуд и я — аномалии в кампусе. Мы обладаем властью над командой, и все в Университете Грейстоун склоняются перед нами.

Сегодняшнюю миссию я выбрал сам, поэтому им не нужно было присоединяться, но, с другой стороны, Джуд развил в себе надоедливую зависимость от убийств, а Престон страдает неизлечимой кровожадностью.

Как Старшие члены, мы обычно назначаем нижестоящих членов на подобные миссии, и наша роль состоит в том, чтобы наблюдать из тени и вмешиваться только в случае, если дела выйдут из-под контроля.

Но мне всегда нравилось действовать самостоятельно. Я не верю, что кто-либо другой сможет выполнить эту работу так же эффективно, как я.

— Что именно выслушать? — я откидываюсь на металлическом стуле напротив Фреда, неторопливо вытирая пистолет тряпкой и следя за тем, чтобы он все время находился в поле его зрения. — Что ты торгуешь наркотиками на территории университета за нашей спиной?

— Это было только один раз… пожалуйста… у меня семья, — умоляет он, капли пота собираются на его верхней губе и сальном носу.

— Ты должен был подумать о своей семье, прежде чем переходить нам дорогу, — я встаю. — Никто не переходит дорогу «Венкору». Ты всего лишь ничтожный инструмент, которым можно пользоваться. И неправильно, когда ты начинаешь думать, что у тебя есть право выбора. Здесь думаем мы, а не ты.

— Я обещаю, что больше никогда так не поступлю, если вы дадите мне еще один шанс.

— Не будь наивным. Второго шанса не будет. Одна ошибка — и ты вне игры.

— Особенно когда ты думал, что тебе все сойдет с рук, — Джуд подходит к Фреду сзади, хватает его за галстук и оттягивает так сильно, что я удивляюсь, как его шея не сломалась.

— Твоя дерзость меня бесит, — Престон становится на колени перед Фредди, вертя рукоятку ножа между пальцами. — Новость. От нас ничего не ускользнет. Ты можешь спрятаться, но не сможешь убежать.

— Сможешь убежать, но не спрятаться, — говорит ему Джуд.

— Ну, а я имел в виду наоборот, — Престон прижимает нож к шее Фреда, и тот задерживает дыхание. Не могу понять, из-за ножа Престона или из-за того, что Джуд душит его.

— Так не говорят. Не будь идиотом.

— Ха. В чужом глазу бревно увидишь, а в своем соринку не заметишь.

— В чужом глазу соринку увидишь, а не бревно.

— Одно и то же, блять, — Престон размахивает руками и случайно перерезает Фреду горло. Кровь бьет фонтаном, обрызгивая обоих. Их лица, волосы и одежду.

Повсюду.

Она даже брызнула на мои джинсы и ботинки.

Какая мерзость.

Фред сидит с открытым ртом, глаза устремлены в никуда, и через несколько секунд он теряет сознание.

— Черт… посмотри, что ты наделал, Джуд! — Престон встает во весь рост. — Я не успел даже посмотреть, как он умирает.

— Я? Это ты его убил, ублюдок. Мы даже не успели его помучить.

Престон встает перед ним.

— Это потому, что ты умничал и пытался меня поправить.

— Я бы не стал тебя поправлять, если бы ты был прав, не думаешь?

— Я всегда прав. Не моя вина, что такой крестьянин, как ты, не может признать высшее существо.

— Скорее, высшую занозу в заднице.

— Как ты меня только что назвал?

Джуд подходит к нему ближе.

— Заноза, — он стучит по его плечу. — В. Заднице, — он бьет его по голове. — Понял?

Престон хватает его за воротник.

— Я утоплю тебя в крови Фредди.

Они собираются начать драться, как обычно, ругаясь, поэтому я прячу пистолет за пояс и говорю:

— К вашему сведению, если вы начнете драться, я не буду вас разнимать. Не хочу испачкаться этой грязной кровью еще больше.

— Да ну? — Престон ухмыляется, и это движение выглядит маниакальным, потому что по его лицу стекают ручейки крови. Затем он отпускает воротник Джуда, вся его агрессия исчезает, и он обнимает его за плечи, как брата. — Здоровяк, мне кажется, или Кейн смотрит на нас свысока?

— Нет, не кажется. Он ведет себя как праведник. И это отвратительно.

— Я и говорю. Думаю, нам нужно что-то с этим сделать.

— Не смей, блять… — не успеваю я убежать, как они набрасываются на меня.

Джуд и особенно Престон обливают меня кровью. И пока я пытаюсь оттолкнуть их, эти двое, чертовски хорошо сработавшись, берут верх.

С тех пор как мы учились в интернате, это происходит постоянно. Они ссорились, я пытался их разнять, и они вместе набрасывались на меня.

Мне удается оттолкнуть их только после того, как кровь Фреда покрывает меня с головы до ног.

Престон смеется, а Джуд с удовлетворенным выражением лица наблюдает, как я выхожу из склада, чтобы поговорить с людьми моего отца.

Гребаные дети.

Неважно, как умер Фред. Важно только то, что он умер и больше не будет предавать «Венкор».

Высшее руководство, то есть Основатели, скоро найдут ему замену. Если, конечно, уже не нашли.

Моя миссия как капитана «Гадюк» — следить за тем, чтобы кампус был под контролем и выполнял свою роль одного из многочисленных щупалец «Венкора».

Поскольку этот город настолько одержим хоккеем, что считает его своей религией, имеет смысл использовать самую популярную хоккейную команду в качестве нашей базы, через которую мы следим за Университетом Грейстоун и даже вербуем тех, кого считаем достойными.

Однако процесс отбора позволяет нам приглашать только высокопоставленных членов организации.

Обычно.

Потому что, садясь в машину, я думаю об исключении из этого правила.

Фальшивая фанатка, которая утверждает, что хотела получить шанс попасть в наш круг. Шанс, который я даю ей не из сочувствия, а потому что хочу видеть ее на коленях.

В буквальном смысле.

И в фигуральном.

Я нажимаю на газ. Пора отправляться на главную часть моего вечера.

Надеюсь, она меня не разочарует. А иначе придется отвезти ее на один из наших складов.

И было бы жалко окрасить в красный цвет эти ясные карие глазки.

Месяцы.

Месяцы постоянных осторожных приготовлений, тщательных расчетов и кропотливого терпения.

Месяцы.

И вот, наконец, настал этот день.

Я вытираю потные руки о джинсы, паркую мотоцикл на стоянке и быстрыми шагами иду по полутемным улицам. Я последовала совету Кейна и надела самую удобную одежду — простую серую футболку и самые удобные кроссовки, которые уже немного поношены.

Если бы я сказала, что не боюсь, это было бы откровенной ложью.

Я слышала только слухи о посвящении в «Венкор», и во всех них упоминается об изнурительных допросах, физических и психических испытаниях, а также о полном лишении человечности.

Но это всего лишь слухи.

Никто, кроме членов «Венкора», не знает правды.

Несмотря на легкую дрожь, пронизывающую мои конечности, и тяжесть в шагах, никакой страх не помешает мне добиться справедливости для Вайолет.

Мы с Вайолет не родные сестры, но мы познакомились в приюте — одном из самых жестоких, в которых я жила — и сдружились. Она защищала меня, когда мужчина, который должен был заботиться о нас, напивался и избивал, или когда его жена пыталась подсадить меня на метамфетамин.

Однажды ночью Вайолет взяла меня за руку и предложила сбежать. Некоторое время мы были бездомными, и она отказалась идти обратно в приют или в какое-либо другое учреждение социальной опеки. Ни одна из нас не доверяла им. Мне тогда было, наверное, двенадцать, а ей — тринадцать.

По какой-то причине наши прежние приемные родители, Марта и Джеральд, не сообщили о нашем побеге или пропаже, и Вайолет сказала, что «все уладила». Не знаю, как она их убедила, но что-то подсказывало мне, что ее синяк под глазом имеет к этому какое-то отношение, и я хотела вернуться и убить их.

Но последнее, чего мы хотели, — это чтобы нас нашли и отдали в другую приемную семью, где над нами будут издеваться.

К счастью, Вайолет выглядела старше своих лет, поэтому она устроилась на работу в какой-то подозрительный ресторан и умоляла хозяйку позволить мне учиться в кладовой, пока она работает в вечернюю смену.

Она кормила меня, следила за тем, чтобы я хорошо училась, и брала с собой на ночные прогулки. Она — моя мама, папа, сестра и спаситель.

Она защищала меня, когда ей было холодно. Кормила, когда сама голодала.

Она была тем теплым убежищем, которого не хватает таким детям, как я.

Пока ее не вырвали из моих рук.

Из-за «Венкора».

Они отрезали меня от жизни, и теперь у меня не осталось ничего, кроме жажды хладнокровной мести.

Свет становится еще тусклее, и остается всего несколько лампочек. Они находятся так далеко друг от друга, что мне пришлось включить фонарик на телефоне, чтобы разглядеть дорогу.

Я следую указаниям Кейна, что становится все труднее, когда свет постепенно исчезает, особенно когда я начинаю поворачивать на неровной дороге.

Наконец я добираюсь до старого нежилого трехэтажного здания. Вход в парадную дверь скрыт от посторонних глаз, заросший хаотичным плющом и большими кустами.

Камень в нескольких местах отколот, верхний этаж выглядит так, будто вот-вот рухнет, а первый этаж скрипит из-за неустойчивости дома.

Шесть мужчин в черных кожаных куртках и брюках стоят по обе стороны от входа. На всех них надеты серебряные маски с тонко выгравированными деталями в виде когтей и перьев, которые блестят в тусклом оранжевом свете ржавых ламп.

Я замедляю шаг, не зная, можно ли мне войти.

Дверь с громким скрипом открывается в тишине ночи, и я вздрагиваю.

— Можно войти? — спрашиваю я у мужчин, похожих на статуи, но ответа не получаю.

Жуткая тишина оглушает.

Я крепко сжимаю телефон, пробираясь ко входу, предполагая, что они остановят меня, если у меня нет права войти внутрь. Странное чувство разочарования охватывает меня, когда я оглядываю лица в масках и не чувствую присутствия Кейна.

Я смотрю на их руки, у всех они одеты в коричневые кожаные перчатки, поэтому мне тяжело разглядеть, надеты ли на них черные кольца.

Я осторожно проскальзываю через приоткрытую потрепанную деревянную дверь. Внутри освещение немного лучше, но все равно тусклое, почти как при свечах. Передо мной простирается приемная средних размеров, похожая на захудалый вестибюль отеля, с грязным ковром, потертым высоким столом и темно-зеленым диваном, который, вероятно, является источником запаха пыли и плесени, пронизывающего воздух.

Я замечаю четыре двери, по одной в каждом углу, окрашенные в разные цвета — красный, черный, серый и белый.

В поле моего зрения появляется тень, и я резко поворачиваюсь, насторожившись.

Передо мной появляется женщина в такой же маске и перчатках, как и мужчины снаружи. Однако она одета в черное платье и обтягивающий коричневый кожаный корсет.

Она протягивает руку в сторону моего телефона, который я крепко сжимаю. Я в последний раз смотрю на уведомления в надежде увидеть сообщение от Кейна.

Не увидев ничего, я неохотно отдаю ей телефон. Она кладет его на стол и сканирует меня металлоискателем. Я пытаюсь вдохнуть ее запах, но чувствую только аромат кожи. Из-за плохого освещения я даже не могу разглядеть цвет ее глаз. Я замечаю серебряную змеевидную цепочку с кулоном в виде когтя, висящую на ее шее.

Она снимает с меня фитнес-часы и кладет их рядом с телефоном, затем делает шаг назад, скрестив руки перед грудью.

— Я могу идти? — мой голос звучит громко в тишине, даже слишком для моих собственных ушей.

Она ничего не говорит, смотря вперед, как статуя.

— Я могу выбрать, в какую дверь мне войти?

Ответа нет.

Я обхожу красную и черную двери по понятным причинам. Сами цвета выглядят зловеще. Белая тоже мне не нравится. На первый взгляд она может показаться безопасной, но если это психологическая уловка и цвета на самом деле означают противоположное, я не хочу оказаться перед самым страшным испытанием.

Глубоко вздохнув, я направляюсь к серой двери, но останавливаюсь.

Я вспоминаю слова Кейна. Только Старшие члены носят черные кольца. Полагаю, черный цвет ассоциируется с ними. Серебряный, который в данном случае соответствует серому, вероятно, ассоциируется с женщиной и мужчинами снаружи, как их маски. Они не Старшие, раз занимаются такими обыденными вещами, как надзор и охрана.

В последний момент я поворачиваю к черной двери. Может, Кейн за ней, и хотя я не уверена, что он мне поможет, по крайней мере я увижу знакомое лицо.

Когда я поворачиваю ручку, в воздухе раздается громкий скрип, от которого по моим голым рукам бегут мурашки. Я оглядываюсь в последний раз и вижу, что женщина смотрит на меня. Не моргая. Совершенно неподвижно.

Я сглотнула и вошла внутрь.

С потолка свисал тусклый свет, освещающий длинную лестницу. Я начала спускаться и, оглянувшись, увидела, что дверь, через которую я вошла, закрыта.

Я спускалась некоторое время и, когда дошла до конца, обнаружила еще одну металлическую дверь. Осторожно открыв ее, я вошла внутрь.

Глубокая тьма окутала меня, когда дверь медленно закрылась за мной. За тихим скрипом последовал мягкий щелчок, который отзывался в моей груди.

Я ничего не вижу.

Даже своих рук.

Я тянусь за ручкой и нащупываю что-то холодное и плоское. Похоже на маленькую металлическую пластину. Я прощупываю все вокруг, мои короткие ногти застревают в щелях дерева, но открыть дверь не получается.

Из моих губ вырывается прерывистый вздох, и я замираю, едва ощущая собственное существование.

Я в ловушке.

Я не люблю чувствовать себя запертой.

Особенно после того, как я просидела несколько часов в машине с мертвыми родителями, прежде чем меня нашли.

Хотелось бы мне думать, что я преодолела свою небольшую клаустрофобию, но чем больше я смотрю и ничего не вижу, тем сильнее сжимается грудь.

Кап.

Я вздрогнула и начала осматриваться, как запертое в клетке животное.

Кап.

Вода. Это должна быть вода, которая откуда-то течет.

Холодный воздух кусает кожу, и в ноздрях витает резкий запах сырой земли, смешанный со слабым зловонием чего-то гнилого.

Я вытягиваю руки в стороны и касаюсь влажного камня.

Туннель?

Пещера?

Осторожно делаю шаг вперед, затем еще один, не отрывая рук от камня. Тишина давит на меня, ее нарушает лишь редкий звук капель воды, звенящих в темноте. Каждый шаг звучит громко, словно эхом отзываясь от стены.

Убедившись, что пол под ногами твердый, я ускоряю шаг. Одежда неприятно прилипает к коже, сердце бьется так сильно, что я слышу только его стук в ушах.

Кто-то однажды сказал, что страшна не тьма, а то, что скрывается в ней.

Поэтому, несмотря на полную потерю зрения, я все равно щурюсь, моргаю и пытаюсь разглядеть что-нибудь вокруг себя.

Не знаю, как долго я уже иду, но этого достаточно, чтобы почувствовать напряжение и сухость в горле. Но, возможно, это из-за того, что я слишком напряжена. Как будто жду, что на меня выпрыгнет один из тех скелетов из аттракциона ужасов.

Хотя я смогла бы справиться с этим или с любым другим ужасающим сценарием. Выдуманные страшилки меня не пугают. Не после того, как я провела детство в окружении настоящих монстров.

Я иду дальше, все еще ощупывая стены, и мое сердце наконец-то возвращается к относительно нормальному ритму.

Мое испытание, вероятно, ждет меня в конце туннеля. Чем скорее я туда доберусь, тем лучше.

— Далия?

Я замираю, дыхание учащается, и по моему телу пробегает шокирующий озноб.

М-мама?

Я не слышала этого голоса с шести лет. Прошло более пятнадцати лет. После смерти родителей я переезжала из одного дома в другой, встречая одну приемную «маму» за другой, пока они все не слились в одно целое, но я никогда не могла забыть голос мамы.

Его мягкость, нежность и легкая усталость от ночных посиделок за шитьем платьев.

Никто никогда не любил меня так, как мама.

— Далия, дорогая? — она снова говорит в темноте, как ангел.

Я кусаю нижнюю губу, чтобы не крикнуть ей и не сказать, как я скучаю.

Это испытание. Они пытаются запутать меня.

Перед глазами яркий свет, я щурюсь, а потом закрываю глаза. За веками появляется оранжевая пелена, и зрение постепенно привыкает.

До меня доносится смех, и я медленно открываю глаза. Передо мной на стене проецируется старое видео из моего детства. Мне, похоже, около года.

Мои пухлые ручки цепляются за кожаный диван, покрытый разноцветным пледом, а каштановые локоны беспорядочно развеваются и кажутся светлее, чем сейчас.

— Иди сюда, милая. Иди к маме.

Мое зрение затуманивается, когда камера переходит на маму, сидящую на коленях. Прошло столько времени, что я почти забыла, как она выглядела. После аварии банк забрал наш дом, а затем продал на аукционе почти все, что в нем было, а остальное выбросил или отправил старой тетке, которая отказалась брать меня к себе. Мне даже не оставили фотографию моих родителей.

Единственное изображение, которое у меня осталось, — в моей голове.

За столько лет оно исказилось и изменилось, но, смотря на видео, я наконец-то снова вижу свою маму.

Я так похожа на нее, хотя ее кожа была немного более смуглая, волосы светлее, а глаза глубокого коричневого цвета, когда у меня коричнево-зеленые.

Она была красивой женщиной, но больше всего я помню ее потрясающую улыбку, которая никогда не сходила с ее губ, как бы ни было тяжело.

— Давай, малышка. Еще один шаг, — подбадривает меня она, протягивая ко мне обе руки.

Маленькая я наконец делаю шаг. Я протягиваю руки к ней и иду, как пьяная.

— Мама… Мама…

— Да! — кричит она, когда я делаю несколько шагов и падаю в ее объятия. Мама крепко обнимает меня, встает, а затем кружит меня в воздухе, а я не могу сдержать смех.

Она смотрит в камеру, и слезы радости блестят в ее глазах.

— Ты видел, дорогой? Первые шаги Дал.

— Видел, — голос папы звучит глубже, чем я его помню. Видео приближается, слегка дрожа, когда он подходит к нам. Последний кадр — размытое изображение папы, обнимающего маму и меня.

Моя рука сама тянется вперед, а по щеке скатывается слеза. Я никогда не видела это видео. Я даже не знала о его существовании. Не знаю, что мне делать. Прикоснуться к экрану? Прикоснуться к ним?

Обнять их изображение?

Кадр мерцает на экране, а затем появляется более темное видео. Запись с камеры видеонаблюдения. Мои губы приоткрываются, когда я вижу зернистое изображение перевернутой машины у обрыва. Старая синяя Toyota.

Машина папы.

В ушах звенит, когда видео быстро перематывается назад, и я вижу, как из противоположного направления приближается грузовик, яркие фары и громкий гудок почти разрывают мне череп. Наша машина сворачивает, и я падаю на колени на холодную твердую землю, прижимая ладони к ушам, чтобы не слышать звука столкновения.

Но он проникает сквозь мои руки и взрывается в ушах так громко, что я кричу.

За долю секунды я переношусь на пятнадцать лет назад.

Мое сердце замирает, пальцы застывают, и меня охватывает дрожь.

Я впиваюсь ногтями в скользкую влажную землю под собой, а Кейн прижимается ко мне всей спиной, его вес давит на меня, тело как непоколебимая глыба мышц, словно меня придавила стена.

В спертом воздухе витает слабый аромат кедра и цитруса, проникая в мои раздутые ноздри.

Я должна была почувствовать облегчение от того, что он наконец здесь, но этого не произошло.

Даже наоборот.

Мои мышцы напряглись, а страх скрутил внутренности.

Жуткое напряжение сдавило горло, и я задыхалась, делая короткие, беспорядочные вдохи.

Воздух сгустился, и мрачное облако окутало его покровом тьмы.

Это не тот Кейн, которого я знала. Его присутствие не успокаивает — оно душит.

Он не тот приятный капитан «Гадюк» или «филантроп», который так великодушно предложил мне помощь.

Нет. Это Кейн Девенпорт. Старший член «Венкора».

Мне часто было трудно соотнести разрушительную природу «Венкора» с его личностью, но сейчас я вижу тьму, из которой он был рожден.

Его голос другой — более глубокий, низкий и совершенно чужой.

Он поворачивает мое лицо под углом, и тени мерцают на его маске, придавая ему угрожающий вид. Его хватка превращает мое тело в своего заложника, его сжимающие руки парализуют не только мои конечности.

— Кейн? — шепчу я, слегка дрожа.

— Ш-ш-ш… — его рука в перчатке скользит по моей щеке, медленно, обдуманно, а затем проводит по моей нижней губе. — Не произноси моего имени.

Мурашки бегут по коже, она напрягается под ледяным прикосновением его пальцев. Правда обрушивается на меня.

Он изменился. Стал холодным. Бесчувственным.

Ужасающим.

Кейн, которого я знала, никогда не существовал. Только этот спокойный, расчетливый хищник. Его спокойствие — фасад, его безмятежность пропитана угрозой, обволакивающей мое горло.

Маска срывается с его лица, обнажая скрытого под ней монстра.

— Я предупреждал тебя, — его слова падают, как камни в темноту, каждое тяжелее предыдущего. Затем он в мгновение ока поднимает меня и так сильно переворачивает, что у меня закружилась голова.

Я вскрикиваю, когда моя спина ударяется о землю, а он садится между моих ног.

Наши глаза встречаются в полумраке. Его взгляд темный, как ночь, с легким блеском. Незнакомый взгляд.

Его рука в перчатке снова гладит мое лицо, и хотя движение нежное, оно холодное, как лед. Затем он скользит пальцем вниз, по моему пульсу и к ключице.

Кейн разрывает мою рубашку и бюстгальтер пополам, и моя грудь выскакивает на свободу, соски мгновенно твердеют от холода.

Я не успеваю прийти в себя, как он одним жестоким движением стягивает с меня джинсы. Они опускаются до колен, затем он снимает их полностью, отбрасывая в сторону мои кроссовки.

Я лежу под ним в разорванной рубашке, лифчике и простых черных трусах, моя кожа нагревается, а живот разъедает чувство унижения.

Удивление постепенно исчезает, и в животе нарастает ярость. Я толкаю его в грудь и сжимаю ноги.

— Что ты, черт возьми, делаешь?

Кейна не смущает мое сопротивление, и он не спеша расстегивает ширинку. Звон расстегивающегося ремня раздается вокруг меня, как проклятие, и я вздрагиваю.

Потому что его бесстрастные глаза по-прежнему прикованы ко мне, изучая меня, как хищник.

К сожалению для него, я не его добыча.

Я начинаю вставать, но он прижимает меня обратно к земле.

Вайолет говорила, что у меня сильнейший инстинкт выживания и впечатляющее шестое чувство. Я всегда каким-то образом знала, когда приближается опасность, и это помогало мне вовремя ускользнуть от нее, и мне действительно следовало прислушаться к этим инстинктам, прежде чем входить в это здание.

Все во мне кричит, чтобы я убиралась отсюда.

Я бью Кейна ногами и царапаюсь, пытаясь ударить его куда угодно.

Но он не дает мне и шанса.

Каждый раз, когда я пытаюсь сесть, он толкает меня вниз. Царапанье, пинки и даже укусы, кажется, не действуют на него. Даже когда я тяну его за волосы со всей силы.

Он закрывает мне лицо ладонью и отталкивает меня, одновременно спуская штаны и трусы, обнажая огромный полувозбужденный член.

Мое сопротивление на мгновение стихает, и я ошеломленно смотрю на него.

Слушайте, я не девственница, но я никогда не видела такой большой член в невозбужденном состоянии. Даже в порно.

Знакомая знакомой Меган слишком сильно, блять, все преуменьшала.

Эта штука не войдет в меня. Ни за что на свете.

Мне и так трудно возбудиться, и мне нужно подготовиться морально. И определенно нужно будет подготовиться физически, прежде чем он даже прикоснется ко мне.

Кейн, должно быть, принял мое замешательство за усталость и сжал пальцы на моем нижнем белье, поднимая меня за талию.

Ткань растянулась, а затем разорвалась под его безжалостной хваткой, и лоскутки прилипли к моей талии. Холодный воздух коснулся моей киски, и я закричала:

— Остановись!

Он не останавливается.

Кейн схватил меня за таз и потащил по твердой земле, пока моя задница не начала гореть.

— Остановись… — сначала я шепчу, а потом уже кричу: — Я сказала. Остановись!

Я приподнимаю верхнюю часть тела и бью его по маске.

Ладонь горит от удара о пластик, но он останавливается.

Мне кажется, я вижу проблеск в его глазах, когда он замирает. Вокруг настолько тихо, что в воздухе слышно только мое прерывистое дыхание и редкие капли воды в темноте.

Кап.

Кап…

Шлеп!

Моя рука летит к горящей щеке.

Кейн что, только что… ударил меня по лицу?

Я смотрю на него в замешательстве, лицо жжет, голова кружится.

— В следующий раз, прежде чем что-то сделать, хорошо подумай, хочешь ли ты оказаться на месте другого, — говорит он бесстрастным тоном. — И помни, я гораздо сильнее и не буду сдерживаться.

Этот… больной ублюдок.

С рыком я вскакиваю и хватаю его за волосы обеими руками, вырывая пряди, пока не чувствую их в своих ладонях.

Я внезапно отскакиваю назад, когда он хватает меня за хвост и тянет так сильно, что мне начинает казаться, будто у меня сломается шея. Мои руки падают с его головы, и я смотрю на него, пока он постепенно усиливает давление, как будто хочет вырвать мне волосы.

Из меня вырывается крик, и я впиваюсь ногтями в его руку.

А он просто смотрит на меня бесстрастным взглядом.

— Давай попробуем еще раз. Сделаешь что-нибудь — в ответ получишь в десять раз хуже. Понятно?

Я почти теряю сознание из-за боли в голове и начинаю беспорядочно пинаться, пытаясь вырваться из его беспощадной хватки.

Он стонет, и я понимаю, что только что ударила ногой — или коленкой — по его члену.

Я замираю и качаю головой.

— Нет, подожди! Я не хотела…

Мои слова обрываются криком, когда он бьет меня между ног. Сильно. Так сильно, что я вижу звезды перед глазами, а слезы обжигают веки.

Хотела бы я, чтобы все закончилось на этом. Чтобы это были только боль и отвращение от удара.

Но к моему полному ужасу, моя киска сжимается, а внутренности превращаются в кашу.

Нет, нет, нет…

Какого черта?

— Ты закончила испытывать мое терпение? — Кейн толкает меня, оттягивая за волосы, пока я не ложусь на землю, а затем одним сильным движением раздвигает мои ноги.

Боже. Блять.

Я знаю, что сказала, что сделаю все, что угодно, и, честно говоря, при других обстоятельствах я бы переспала с Кейном, но этот парень сумасшедший.

Кто знает, не причинит ли он мне непоправимую боль?

Он срывает с меня остатки от нижнего белья, обнажая мою киску, затем хватает меня за бедра и тянет к своему члену.

— Подожди… подожди… — я цепляюсь за его руку, моя ладонь дрожит, несмотря на попытки подавить слабость. — Пожалуйста!

— Что? — он отрывает мои пальцы от своей руки и с силой ударяет моей ладонью о твердую землю над головой.

— Я не хочу этого. Ты остановишься?

— Твои слова и просьбы не действуют на меня. Знаешь, как все будет? Я буду использовать тебя, Далия. Я буду издеваться над тобой и унижать тебя, пока ты не начнешь кричать, плакать и умолять меня остановиться. Твоя киска станет боксерской грушей для моего члена, а если мне будет этого недостаточно, я перейду к твоей заднице и буду трахать тебя, пока ты не начнешь истекать кровью. Поэтому если ты не готова отдать мне все свои дырочки, скажи «красный». Это единственное слово, которое остановит меня.

Мое прерывистое дыхание замедляется.

Это мое испытание.

Я должна позволить ему меня трахнуть, чтобы меня приняли, или я могу просто сказать кодовое слово, и он меня отпустит.

Я буду исключена из университета, уеду из города и потеряю свой единственный шанс узнать, кто стоит за нападением на Вайолет.

По сравнению со всеми жертвами, которые она принесла ради меня, это ничто.

С новой решимостью я говорю четким голосом:

— Ты можешь надеть презерватив?

— Я собираюсь всадить свой член в твою киску без презерватива. Он будет мешать.

С дрожащим дыханием я закрываю глаза свободной рукой и сдавшись говорю:

— Делай, что хочешь.

Мне кажется, я чувствую, как его рука слегка сжимает мое запястье, но, возможно, это просто мой мозг пытается убедить меня, что часть его все-таки заботится обо мне.

Что эта его часть видит, насколько все это, черт возьми, ужасно, и, возможно, будет помягче, а не такой, как он обещал.

Но я должна была знать наверняка.

Кейн раздвигает мои ноги еще шире и одним движением входит в меня.

Моя спина отрывается от земли, когда боль взрывается внутри меня, и я кричу.

Больно.

Боже. Как больно.

Он слишком большой, а я едва влажная после того, как он ударил меня между ног. Не говоря уже о том, что мои мышцы слишком напряжены, и я чувствую, будто моя спина вот-вот сломается.

Мои губы дрожат, и я зажимаю глаза, когда слезы скапливаются под веками.

Красный.

Слово «красный».

Я впиваюсь зубами в нижнюю губу, чтобы не издать ни звука.

Боль — это ничто.

Я пережила бесчисленное количество боли за свою жизнь. Это ничто.

Это просто неприятность, которая скоро закончится.

Его контролируемое дыхание наполняет мои уши, резкое и синхронное с его толчками.

Вдох. Толчок.

Выдох. Он вышел.

Вдох. Толчок.

Выдох. Он вышел.

Я решаю сосредоточиться на ритме, надеясь и молясь, чтобы это испытание поскорее закончилось. Он скоро кончит. Как все мужчины.

— Расслабься, — его слова звучат так, будто ему скучно. — Чем сильнее ты напрягаешься, тем дольше это будет длиться. Запомни, — он шлепает меня по ягодице. — Если эта дырка меня не удовлетворит, я перейду к другой.

Его слова только заставляют мои мышцы напрячься еще сильнее.

Я никогда не занималась анальным сексом. Если он сделает это без подготовки своим членом, я, наверное, умру.

Ладно, давайте поступим разумно. Глубоко вздохнув, я пытаюсь расслабиться.

Это всего лишь еще один секс, Далия. Тебе он все равно никогда не приносил удовольствия.

Вдох.

Выдох.

Скоро все закончится.

Но то, как грубо он входит в меня, вгоняясь с такой силой, будто ненавидит, не облегчает ситуацию.

Он медлит и собран.

Кейн трахается так же, как говорит.

Обдуманно и контролируемо. Как будто выполняет ежедневное задание.

И это задание — я.

Он проснулся сегодня и выбрал меня в качестве цели для своих развлечений.

— Вижу, тебе не очень нравится, но могу тебя заверить, что и мне тоже. Ты все еще настолько напряжена, что сейчас будто раздавишь мой член, — я почти вижу, как он хмурит брови. Как я смею заниматься сексом на этой чертовой земле и не принимать его с распростертыми объятиями?

— Возможно, если бы ты был немного нежнее, я бы чуть больше возбудилась и не тратила твое время зря, — говорю я, не успев опомниться.

Он замирает глубоко во мне, его твердый член пульсирует от напряжения.

— Что ты, блять, только что сказала? — он хватает мою руку с моего лица и прижимает ее вместе с другой над моей головой. — Посмотри мне в глаза и повтори это.

Знаете что? Я уже в положении хуже некуда. Что еще он может сделать?

Трахнуть тебя в задницу, Далия. Ты действительно хочешь его спровоцировать, зная, на что способен этот ублюдок?

Я кусаю нижнюю губу.

— Язык проглотила? — его глаза темнеют, выглядя безумными в тусклом свете.

— Ничего.

— Нет. Ты что-то сказала. Что-то вроде «будь нежнее». Вот так? — он выскальзывает из меня и входит глубоко, но медленно.

Внизу живота начинает покалывать.

— Или так? — он отпустил мои запястья и начал пальцем выводить круги вокруг моего клитора, умело доставляя мне удовольствие, одновременно трахая меня в размеренном темпе.

Моя киска сжалась, и я почувствовала каждый сантиметр, поглощая его с каждым толчком. Я принимала его, когда едва могла ощутить его размер. Мое тело расслабилось, несмотря на грязную землю подо мной, и бедра начали двигаться в такт его движениям.

Я даже слышу, как стону, когда он входит глубже. Я хватаюсь за его руку и глажу его кожу через одежду.

По какой-то причине мне всегда нужны прикосновения во время секса. Думаю, мне нужна физическая связь, чтобы избавиться от чувства уязвимости.

Сейчас мне это нужно больше, чем когда-либо, и я хочу, чтобы он разделся.

Пот покрывает мою кожу, и я чувствую, как напряжение нарастает в животе.

— Тебе нравится нежно? — спрашивает он, поглаживая, выкручивая и пощипывая мой клитор.

— М-м-м, да, хорошо.

Не думаю, что сильно кончу, но по крайней мере я уже влажная, так что его толчки больше не причиняют мне боли. На самом деле, то, как он растягивает меня каждым своим движением, возбуждает. Я никогда не могла нормально кончить, будь то наедине с собой или с другими, и это нормально.

У меня и так никогда не было сильного сексуального влечения.

— Ты, похоже, заблуждаешься, думая, что твое удовольствие имеет значение. У меня для тебя новость, — Кейн обхватывает мое горло рукой в перчатке и грубо входит в меня. — Мне на него плевать.

Я вскрикиваю, когда он задевает какое-то чувствительное место внутри меня. Он ускоряет ритм, входит все глубже и сильнее, снова и снова ударяясь об это место.

Земля царапает мою спину, и мне начинает казаться, что он задушит меня, пока трахает.

— Все только ради моего удовольствия, — толчок. — Ради моего наслаждения, — толчок. — Ты здесь только чтобы получать, — толчок. — Твое тело создано для того, чтобы я использовал его и оставлял на нем следы, как мне, блять, захочется, — толчок. — Это моя дырка для спермы, это ясно?

Я хватаюсь обеими руками за его руку, мои ногти впиваются в ткань, пока он трахает меня. Маска делает его похожим на демона в ночи.

Безумца, жаждущего разрушения.

Его темп лишает меня воздуха, и я не могу думать ни о чем, кроме того места, которое он продолжает задевать.

— Твоя киска сдавливает мой член, — он поворачивает бедра и снова толкается. — Не можешь дождаться, пока моя сперма наполнит эту дырочку? Такая жадная маленькая шлюшка.

Мои губы открываются в форме буквы «О». Мое тело насилуют самым непристойным образом, а его слова так унизительны, но я не могу думать ни о чем, кроме бури, нарастающей внизу живота.

Сильного и неумолимого вихря.

Не думаю, что смогла бы остановить его, даже если бы захотела.

Я никогда не испытывала ничего столь же дискомфортного, интенсивного и приятного одновременно.

— Подожди… подожди… — выдавливаю я, но вместо того, чтобы сбавить темп, он еще больше ускоряется, его член почти разрывает меня на части.

И посреди этой боли я думаю, что умру.

Я умру, пока он меня трахает.

Но волна, которая накрывает меня, — это облако ослепительного удовольствия. Когда его бедра ударяются о мои, из меня брызгает жидкость, и я с ужасом смотрю, как она пропитывает его джинсы и землю вокруг нас.

Я не могу сосредоточиться на том, как я впервые в жизни кончила, потому что моя голова откидывается назад. Оргазм пронзает меня электрическими волнами, которые поглощают меня целиком. Мои ноги дрожат, и я теряю контроль над конечностями.

Кажется, я на долю секунды теряю сознание.

Когда я возвращаюсь в реальность, Кейн начинает трахать меня еще глубже, и мне начинает казаться, что мой оргазм не закончится никогда.

Но потом он вытаскивает свой член и отпускает мое горло.

Я думаю, что наконец-то все закончилось, и быстро моргаю, но он обхватывает меня сильной рукой за талию и переворачивает на живот.

Мои колени дрожат, когда касаются земли, он заставляет меня опереться на локти и поднимает мою задницу в воздух.

— Это не работает, давай попробуем кое-что другое.

Я пытаюсь оглянуться, но он погружает руку в мои волосы, вдавливая мое лицо в грязную землю, наполняя ноздри запахом росы.

Шлепок!

Я стону, когда его рука в перчатке встречается с моей ягодицей. Острая боль пронзает меня до костей, но, не давая мне опомниться, он снова шлепает меня, на этот раз по обеим ягодицам.

Я кричу, но мой крик частично заглушается землей и моими рыданиями.

Глаза слезятся, и я понимаю, что слезы текут по земле.

Больно.

Больно, мать вашу.

Но каким-то образом удовольствие никуда не делось, скорее, оно стало еще сильнее. И это пугает меня до глубины души.

— Остановись! — кричу я, впиваясь пальцами в землю. — Остановись… остановись.

— М-м-м, вот так, — он шлепает меня по ягодицам еще сильнее, как будто я его боксерская груша. — Сломайся для меня.

— Пожалуйста… — рыдаю я, когда боль усиливается в сочетании с ослепляющим удовольствием.

— Еще. Покажи мне, как ты выглядишь, когда разбиваешься на куски, как грязная шлюха.

Моя кожа словно облита огнем, и когда он впивается пальцами в мою истерзанную ягодицу, я кричу, но едва слышно. Кажется, что все силы покинули меня, кроме постоянной пульсации, предвещающей мой оргазм.

Его член снова врывается в меня, и я вскрикиваю.

Мои стенки сжимаются вокруг него, и мне кажется, что он сломает меня.

— Вот так-то лучше. Твоя узкая киска так хорошо сдавливает меня. М-м-м. Еще.

Я тянусь обессиленной рукой за спину, вслепую касаясь его бедра, джинсов, всего, до чего могу дотянуться.

— Нет… нет… остановись… пожалуйста…

Не знаю, умоляю я его остановиться, потому что мне больно, или потому что я напугана тем, насколько меня это возбуждает.

Но когда он не слушает меня, я с облегчением вздыхаю.

Кейн с ослепительной силой толкается в меня, проникая глубже, чем я могла себе представить.

— Посмотри, насколько мокрая твоя киска. Ты так естественно принимаешь мой член, — он шлепает меня по ягодицам, и я начинаю рыдать, чувствуя вкус соплей и слез.

Но сколько бы я ни кричала и ни плакала, он продолжает, пронзая меня своим членом.

Шлепает меня по ягодицам, пока удовольствие и боль не смешиваются и не становятся одним целым.

Я думаю, что разлечусь на куски или, как он и сказал, даже потеряю сознание, а, возможно, действительно умру.

Когда я рыдаю, прижимаясь к земле, мне приходят в голову его слова, что он остановится, только если я скажу «красный».

Это слово вертится на кончике моего языка, но я не говорю его.

Не знаю, почему я не могу его сказать.

Или даже не хочу.

Он сильнее сжимает мои волосы, входя в меня, его бедра ударяются о мою пульсирующую от боли истерзанную задницу, его темп ускоряется, он трахает меня все глубже и сильнее.

— Ты выглядишь так вызывающе, но когда тебя трахают, ты превращаешься в грязную шлюшку, — шлепок. — Ты вся мокрая. Какой беспорядок ты устроила.

Мое нутро превращается в месиво, боль пульсирует повсюду, но Кейн не кончает.

И не замедляется.

Он использует меня как секс-куклу, вымещая на мне свою агрессию и грязные сексуальные извращения.

А я все еще не могу остановить его.

Я думаю, что он никогда не кончит, продолжая входить в меня с новой силой.

Думаю, что я действительно не переживу это. Даже если мои соки стекают по моим бедрам.

Я никогда раньше не испытывала такого неприятного удовольствия, так глубоко переплетенного с болью. Такого интенсивного и незнакомого.

О боже.

Ослепляющее удовольствие сжимает меня изнутри, и я закрываю глаза, готовая к оргазму.

Но прежде чем он наступает, Кейн выходит из меня.

Что… нет… Он мог хотя бы дать мне кончить.

Моя киска пульсирует и сжимается в знак протеста, а его темный голос эхом разносится по помещению.

— Как я уже сказал, твое удовольствие меня не волнует, шлюшка. Ты достаточно кончила для одной ночи.

Мир вращается по кругу, когда он снова переворачивает меня. Я задыхаюсь от боли, когда мои горящие ягодицы касаются земли.

Я чувствую тень над собой и широко открываю глаза, когда он садится на меня верхом, колени по обе стороны от моих висков, и смотрит на меня через жуткую маску.

Ткань его джинсов царапает мои горячие, опухшие щеки. Кейн держит свой твердый член напряженной рукой, на которой выпирают вены.

— Открой свой гребаный рот.

Я моргаю, все еще дезориентированная, лишенная сил. Я настолько истощена, измучена и полна сексуальной неудовлетворенности, что удивляюсь, почему еще не потеряла сознание.

Когда я не подчиняюсь, он хватает меня за волосы, резко поднимает голову и ударяет меня по рту нижней частью своего члена. А потом кончает мне на лицо, его сперма образует липкую пену на моих глазах, носу, щеках, губах.

Везде.

Он продолжает смотреть на меня, пока пачкает мне лицо, и я вижу только его размытое изображение.

— Какая грязная, маленькая шлюшка.

Я чувствую его вкус на языке, когда наши глаза встречаются.

Его взгляд настолько бесчувственный, что я задаюсь вопросом, есть ли в нем хоть капля тепла. Если бы он не испачкал мое лицо спермой, я бы начала думать, что он робот, которому не понравилось то, что только что произошло.

— Ты могла быть шлюхой получше, — говорит он тоном, столь же отстраненным, как его взгляд, вставая и убирая член в штаны. — Если все еще способна ходить, то тебе в дверь слева.

Когда он проходит через дверь, я с ужасом смотрю на мигающий красный свет над головой.

Я совершенно забыла, что здесь есть камера.

Какие-то больные извращенцы все это время смотрели, как меня унижают.

Кейн ушел.

И после этого камера перестала мигать красным.

Вскоре он вернулся и бросил мне на голову пальто — черное кожаное с латунными пуговицами, как у охранников снаружи.

Затем он исчез в темноте, не оглянувшись на меня, как будто я вызвала у него отвращение.

После того, как он меня трахнул.

После того, как он использовал меня для своего удовольствия.

Эта мысль унизительнее, чем тот факт, что я пережила самый жестокий секс в своей жизни перед камерой. И кончила так сильно, что даже сквиртанула.

Мне нужно на терапию. Если бы я только могла себе ее позволить.

Я двигаюсь скованно и механически, прижимая к лицу разорванную рубашку, которая царапает кожу, как наждачка. Поднимаю самый чистый кусок ткани и протаскиваю его между ног.

Синяки, которые он оставил на моих бедрах и ягодицах, пульсируют, излучая жар. Острая, жгучая боль пронзает меня при каждом небольшом движении. Чувство его присутствия внутри меня такое первобытное, живое, как будто мое тело разорвано и заполнено крошечными невидимыми осколками его тела.

Мои напряженные мышцы сопротивляются, когда я подтягиваю джинсы, влезаю в кроссовки, надеваю огромное пальто и застегиваю ремень на талии.

Оно пахнет Кейном. Лесом и загадкой.

Сначала очаровывает, но стоит вдохнуть аромат поглубже, и он станет вашим дьяволом.

Поделом мне за то, что я сначала пыталась сделать из него человека, хотя точно знала, к какой организации он принадлежит.

Я думала, что он самый безобидный член этой проклятой организации, но, видимо, я была слепа.

С этого момента Кейн, как и все остальные в «Венкоре», мой враг.

— Поздравляю, мисс Торн, — раздался над головой приятный голос. — Вы доказали свою ментальную и физическую стойкость и, следовательно, заслужили право стать членом «Венкора», но на испытательный срок. Отныне вы должны выполнять любое задание, которое поручит вам Старший член организации. Откажетесь — будете изгнаны. Три подряд невыполненных задания приведут к вашему исключению и лишению всех привилегий. Ваша судьба связана со Старшим членом, который привел вас в организацию. Если он отказывается от вас, вы выбываете из игры. Разглашение секретов «Венкора» или того, что происходит на его посвящении или собраниях, будет стоить вам жизни. Сейчас вы пройдете церемонию вхождения в круг членов организации.

По сигналу дверь слева от меня открывается, и я на секунду замираю, прежде чем войти. Я стараюсь идти нормально, но это невозможно. При каждом движении между ног взрывается мучительная боль, и мне трудно дышать, не говоря уже о ходьбе.

Стены комнаты сложены из неровных камней, а потолок имеет форму купола, украшенного жутким изображением жестокой борьбы черной змеи и большого ворона.

Просторное помещение не такое темное, как туннель, но и светлым его не назовешь. Пять человек стоят в кругу посередине, держа в руках в кожаных перчатках зажженные факелы.

Они одеты в длинные черные плащи, поэтому мне трудно определить их пол. Их лица закрыты масками, такими же, как у Кейна. В свете танцующего огня змеиные и когтевидные детали выглядят чудовищно.

Мысль о том, что эти извращенцы смотрели, как Кейн трахал меня до полусмерти, вызывает у меня физическую тошноту.

Мои руки дрожат, и я подумываю развернуться и убежать как можно дальше.

Но не делаю этого.

Не после всего, что я пережила, чтобы добраться сюда.

Два члена организации, одетые в плащи, расступаются, открывая проход внутрь круга. Я воспринимаю это как приглашение войти.

Как только я оказываюсь внутри, за моей спиной появляется удушающее присутствие. Один — или несколько — человек в плаще смотрит на меня через крошечные глазки маски, но я все равно поворачиваюсь, чтобы посмотреть на того, кто стоит за мной.

Надо мной возвышается высокая тень, в левой руке в перчатке она держит серебряный кубок, украшенный извивающимися змеями. Правая же рука обнажена, на ее тыльной стороне выделяются вены, а на указательном пальце — черное кольцо.

Кейн.

Не знаю, что о мне говорит тот факт, что я узнала его по одной лишь руке, несмотря на то что он полностью одет в плащ и маску.

Он, должно быть, также вошел в круг за мной, потому что вокруг нас все еще стоит пять человек.

Пульсация между бедрами усиливается, и я не уверена, вызвана ли она отвращением к тому, что он заставил меня пережить, или чем-то совсем другим.

Кейн кладет правую руку мне на голову. Она грубая, большая и заставляет мое сердце биться быстрее.

Как раз когда я думаю, что он, вероятно, раздавит мне череп, он с силой толкает меня вниз.

— На колени.

Эти единственные два слова не подлежат обсуждению, и я сгибаю колени, медленно опускаясь на землю — не то чтобы у меня был выбор.

Я только надеюсь, что это не очередной сексуальный акт эксгибиционизма. Не думаю, что смогу сделать это перед столькими людьми. Черт, мне все еще тошно от осознания, что эти люди наблюдали за моим падением через камеру.

— Повторяй за мной, — голос Кейна звучит так холодно, что у меня застыла кровь в жилах. — Я отдаю свою душу теням.

Мой указательный палец рисует маленький кружок на большом пальце, и я сглотнула ком в горле, произнося тихим, но уверенным голосом:

— Я отдаю свою душу теням.

Пальцы Кейна впиваются в мою кожу, и я думаю, что он все-таки раздавит мне череп, но он отпускает меня и вытягивает свою большую ладонь передо мной.

— Руку.

Я протягиваю ему левую руку, и он вытаскивает из заднего кармана джинсов черный кинжал и режет мой указательный палец. Порез небольшой, но кровь хлещет из него ручьем, и Кейн набирает ее в кубок.

Затем он режет свой указательный палец, и я с затаенным дыханием наблюдаю, как наша кровь смешивается, словно это сатанинский ритуал.

Кейн окунает свой порезанный палец в кубок, вращает его, а затем рисует кровью на моем лбу, как мне кажется, символ змеи.

Закончив, он бросает кубок на землю, и его громкий звон раздается в тишине. Я смотрю на него и хотя вижу только темные отверстия в маске, я замечаю, как блестят его глаза.

Даже сияют.

Не думаю, что когда-либо видела его глаза такими… возбужденными? Можно ли вообще их таковыми назвать?

Один из окружающих нас мужчин заговорил, и его хриплый голос заполнил пространство вокруг нас.

— Теперь передай ее по кругу, чтобы мы могли кончить ей в рот.

У меня по коже побежали мурашки, и я широко раскрыла глаза.

Я была настолько сосредоточена на мельчайших движениях Кейна, что как-то не заметила других членов организации, окружавших нас.

Мой взгляд ищет его, но только на секунду. Глупую секунду.

Потому что правда ударяет меня как нож в живот. Кейн не на моей стороне.

Никто здесь не на моей стороне.

Смогу ли я опуститься так низко? Даже ради Вайолет, не думаю, что мне хватит сил.

Кейн не реагирует на слова мужчины. Вместо этого он достает из плаща серебряную маску, похожую на маски охранников, и надевает ее мне на лицо.

Он хватает меня за руку и поднимает на ноги так, что я стою лицом к нему. Его грудь на мгновение касается моей, горячая и твердая, как стена.

— Не заинтересован, — говорит он своим обычным бесстрастным тоном, но мне кажется, что под ним проскальзывает напряжение.

— Тогда трахни ее в рот на наших глазах, — с насмешливым тоном говорит один из других мужчин вокруг нас, одетый в плащ.

Это… Престон?

— Все равно не заинтересован. Она меня не возбуждает.

Ауч.

Его слова пронзили меня, как кинжал. Это определенно не то, что девушка хочет услышать после того, как ее практически изнасиловал мужчина.

Но, по крайней мере, мне больше не придется подвергаться каким-либо унижениям.

— Ты уверен? — спрашивает кто-то еще женским голосом.

— Да. Если хочешь посмотреть на мой член, просто попроси, — Кейн звучит утомленно, будто ему не терпится убраться отсюда куда подальше.

Когда никто не возражает, он достает из плаща цепочку — такую же, что была на девушке.

Мое лицо прижимается к его мускулистой груди, когда он застегивает его на моей шее. Когда цепочка защелкивается, он шепчет мне на ухо, чтобы никто не услышал:

— Ты действительно должна была сбежать, когда у тебя была такая возможность. А теперь добро пожаловать в ад, Далия.

После всего, что я пережила, я должна была спрятаться под одеялом и пролежать там всю ночь.

И я так и сделала.

К счастью, когда я вернулась в час ночи, Меган еще не было дома. Для нее нет ничего странного в том, чтобы провести ночь с друзьями или просто повеселиться на вечеринке.

Я приняла душ, оттерла кожу до красноты, а потом залезла под одеяло животом вниз, потому что при каждом движении моя задница горела. Каждый раз, когда я закрываю глаза, в голове возникают кадры аварии моих родителей и грубого, безжалостного секса.

Стыд и отвращение с новой силой пронзают мою кожу, и я снова иду в душ. Под обжигающе горячей водой я тру кожу с такой силой, что к уже имеющимся синякам после секса прибавляются новые.

Как, черт возьми, я умудрилась оказаться в такой ситуации, что меня изнасиловали? Еще и с этим демоном?

Я ненормальная?

Часть меня хочет возненавидеть это до глубины души, посчитать это изнасилованием, даже если я сама на это согласилась. Эта часть, вероятно, какая-то форма защитного механизма, шепчет мне, что у меня не было выбора. Что я сделала это только потому, что не смогла сказать «нет».

Но я могла.

Кейн дал мне все возможности сказать это проклятое «красный», но я отказалась.

Голова болит еще долго после того, как я выхожу из душа, завернувшись в полотенце.

Я лежу на животе на кровати и беру телефон, который мне вернули, когда я выходила из этого проклятого здания.

Я открыла Инстаграм. А именно мою последнюю переписку с Кейном, когда я ждала его у входа. И хотя я не думала, что он мне поможет, я также не думала, что он воспользуется мной в таком смысле.

Хотя бесполезно чувствовать себя обманутой или пытаться чувствовать себя жертвой. Не тогда, когда мне бесчисленное количество раз предлагали выход, но я все равно пошла на это.

Я нажимаю на его профиль и прищуриваюсь, читая подпись.

Центральный нападающий & капитан «Гадюк».

Скорее, двуликий дьявол.

Я изучала страницу Кейна в Инстаграме как сочинение, когда преследовала его, но теперь смотрю на нее другими глазами. Она посвящена хоккею и полна фотографий с игр и тренировок, а также снимков с товарищами по команде, тренером, некоторыми профессорами и фанатами.

Есть и другие, с благотворительных мероприятий с участием высшего руководства университета и спонсоров «Гадюк». Большие шишки города. Его семья, Каллаханы, Армстронги и Осборны.

Но таких фотографий мало, как будто он не хочет, чтобы его происхождение было в центре внимания.

На всех фотографиях он смотрится совершенно искренним. Ничто не указывает на то, что он притворяется или создает себе образ.

Его улыбки излучают искренность и очарование, как будто он очень приятный собеседник.

Только сейчас я понимаю, что эти улыбки никогда не достигают его ледяных глаз. Не по-настоящему.

Они красивые благодаря их цвету, но это не значит, что они улыбаются вместе с остальной частью его лица.

Может, это потому, что я увидела и другую его сторону, но теперь завеса приоткрылась, и я понимаю, что случайные, иногда несвязные фотографии — это всего лишь игра, в которую он так хорошо играет.

Как идеальная маска, за которой он скрывается.

И теперь, когда моя судьба связана с его судьбой в «Венкоре», я должна понять его. Любым способом.

Я должна стать к нему ближе.

Любой ценой.

Я возвращаюсь к нашей переписке.

— Каллахан!

Голос тренера прерывает всю суматоху.

Как обычно, Джуд только что прижал Прайса к борту и уехал с шайбой, как будто это совершенно нормально.

Тренер Слейтер — ветеран игры, родился и вырос в этом городе и является гордым выпускником непревзойденной хоккейной программы Университета Грейстоун.

Он высокий, худощавый, с залысинами и пивным животом. Хотя он строг, его понимание командной гармонии и стиля исполнения на высшем уровне. Он известен тем, что подталкивает игроков к преодолению границ, которые они считают непреодолимыми.

Но только не Джуда.

У этого ублюдка нет границ.

Вместо того, чтобы помочь Прайсу подняться, Джуд злобно смотрит на него за то, что тот осмелился прервать его игру.

Тренер смотрит на него с лавки, его кожа краснеет.

— Я сказал тебе не трогать моих игроков, Каллахан. Прибереги свою разрушительную энергию для других команд.

Джуд пренебрежительно пожимает плечами.

— Я думал, это тренировка, и мы должны играть, как на настоящей игре.

— Ты пропустил часть про минимизацию риска травм?

— Минимизация — это не полное отсутствие.

— Вон со льда. Номер 71, пять минут за задержку соперника.

— Да ладно, здесь не больше двух минут, — спорит с ним Джуд с убийственным выражением лица.

— Вон с моего катка. Сейчас же.

Джуд кривит лицо, направляясь к скамейке штрафников.

Отлично. Теперь мне придется довольствоваться десятью игроками. Иногда Джуд — самый ненадежный человек, которого я когда-либо встречал.

Когда его мозг работает, он творит чудеса. Когда он позволяет своим импульсам взять верх, он ничем не отличается от неукротимого дикого коня.

Я смотрю, как он сидит, похожий на пойманное животное. В последнее время он ведет себя странно. И под странно я имею в виду, что с ним трудно справиться.

Даже мои безупречные навыки сдерживания не помогают.

Такого не было за все время, что я его знаю.

А мы знакомы всю жизнь.

— Готов быть похороненным подо льдом, Девенпорт? — спрашивает Престон, капитан и лидер команды Б, перед началом игры в зоне атаки. — Без правого нападающего твоя команда бесполезна.

Я не спускаю глаз с шайбы.

Престон может быть мастером в том, чтобы давить на слабые места, но это только потому, что он считает своей миссией использовать слабости своих противников. Он эксперт в изучении человеческой натуры и подборе точных слов, которые выведут соперника из себя. Его сбивали с ног и бросали на землю больше раз, чем я могу сосчитать, но он часто выходит из этого с улыбкой, слегка провокационной, в то время как Джуд впадает в ярость и начинает драку.

Так было с тех пор, как нас отправили в интернат. Кто-то издевался над Престоном, потому что он был худощавым и слабым, а Джуд их всех уничтожал. Иногда с моей помощью.

Я же предпочитал превращать их жизнь в ад, не пошевелив и пальцем.

Когда мы выросли, Престон избавился от своей детской слабости, но не от враждебного поведения.

Оно стало в десять раз хуже.

Жаль его, правда. У меня нет слабостей, которыми он мог бы воспользоваться, поэтому его методы на меня не действуют. Его слова — просто белый шум.

Я отбираю шайбу и сравниваю счет. Тренер кричит указания защитникам Престона, звуча так, будто хочет их задушить.

Несмотря на все мои попытки минимизировать ущерб, сильная игра команды Б дает им преимущество, от которого я не могу избавиться. К тому времени, когда Джуд возвращается, нам с трудом удается удержать ничью.

Он играет как сукин сын и едва не получает еще один штраф за безрассудную игру.

В конце концов мы выигрываем, но тренер читает нам лекцию о том, что мы должны быть ответственными на льду, прежде чем отпускает нас в душ.

— У меня есть идея, как решить проблему с Каллаханом, — шепчет мне Престон, когда я выхожу из душа, обернувшись полотенцем, и направляюсь к шкафчикам.

Престон уже закончил принимать душ, переоделся в джинсы, белую футболку и бомбер «Гадюк» и сейчас причесывает свои золотистые волосы назад гребнем. Каждая прядь лежит идеально.

Я открываю шкафчик, бросаю полотенце, надеваю боксеры и спортивные штаны.

— Мы не можем сломать ему ноги.

— Но это избавит нас от его идиотизма.

— Нет, — все еще не глядя на него, я роюсь в сумке в поисках толстовки, а затем натягиваю ее через голову.

Престон прислоняется спиной к шкафчику рядом с моим, его взгляд становится ледяным, и его легкое настроение меняется так быстро, как будто его и не было. Он — типичный пример АСРЛ[3]. У него диагностировали^{1} социопатию, биполярное расстройство и целый ряд других психических проблем. Ходят слухи, что он убил свою мать. Этот факт никто, кроме него самого, не может ни подтвердить, ни опровергнуть.

Престон имеет репутацию принца на белом коне. Сердцеед с золотистыми волосами и ярко-зелеными глазами. Он любит девушек и трахает все, что носит юбку и готово подавиться его членом.

Но Престон, как и все мы, мастер в поддержании имиджа. Возможно, среди нас он в этом лучший. Потому что за личностью сердцееда скрывается монстр, который любит смотреть, как страдают другие. Хотя он редко позволяет себе поддаваться насилию, его возбуждает вид крови и пустых глаз.

Всякий раз, когда у нас были задания устранить потенциальных врагов «Венкора», я убивал их с помощью глушителя. Джуд обычно забивал их до смерти, что было грязно и не к месту. Престон же старался растянуть процесс на как можно дольше. С помощью ножа.

Он также очень презирает тех, кто разрушает его планы и надежды, и становится чертовски сумасшедшим, когда дела идут не так, как ему хочется. Он не импульсивен, как Джуд, но он смертельно опасен.

Я чувствую тонкое изменение в его тоне, даже когда он улыбается.

— Я не позволю этому куску дерьма саботировать мою игру против «Стантовских Волков», так что если ты не сделаешь с ним что-нибудь, это сделаю я.

— Нашу игру.

— Что?

— Это не твоя игра против «Волков». Это наша игра. И можешь не мечтать о победе без Каллахана. Он не зря считается самым сильным правым нападающим в лиге.

— Ты обо мне говоришь? — Джуд выходит из душа без полотенца, демонстрируя свои шрамы и многочисленные татуировки.

Ему никогда не было важно, что о нем думают другие или как на него смотрят члены другой команды. Он просто носит свое кровавое прошлое как знак отличия.

В этом и заключается разница между Джудом и мной. Он демонстрирует все, что с ним произошло. А я — нет.

— Армстронг предложил сломать тебе ноги, чтобы ты не испортил наши предстоящие игры, особенно матч против «Волков».

Я с силой захлопываю шкафчик. Пора на мою обычную утреннюю пробежку перед первым уроком.

— Я выбью тебе зубы, — Джуд встает перед Престоном.

Тот смеется и похлопывает его по плечу.

— Шучу. Просто шучу, здоровяк.

— Ага. Тронь меня, и твоя жизнь оборвется в какой-нибудь ужасной аварии.

— Да ну? — Престон широко улыбается. — Хочешь поспорить на следующую игру?

— Никаких споров, — я смотрю на Джуда. — Либо ты разберешься с тем, что творится у тебя в голове, либо я позабочусь о том, чтобы тебя отстранили от всех игр.

Он злобно смотрит на меня, сжимая челюсти, но я ухожу, не давая ему возможности ответить.

Может, мы и выросли вместе, но это не значит, что между нами не бывает стычек.

Особенно между Джудом и Престоном. В одну минуту они защищают друг друга, а в следующую — готовы убить.

Поскольку наши семьи являются основателями города, наши роды часто сражаются за господство.

Нас учили не доверять друг другу и что война — это вопрос времени, а не возможности. Сейчас мы равны, но кто знает, что будет в будущем?

Кто знает, не будем ли мы сражаться друг против друга за власть?

Хотя мы и не можем нанести серьезный ущерб друг другу, не после того, как заключили договор, когда нас отправили в эту кошмарную школу-интернат.

Мы трое против всего мира, а не наоборот.

Но сейчас это не моя проблема.

Моя задача — победить. Сохранить команду в целости и сохранности и контролировать гребаного Джуда и тикающую бомбу в виде Престона.

Я верю, что он достаточно умен, чтобы не вляпаться в неприятности, но почему-то мне кажется, что он в какой-то момент по полной облажается.

И мне придется за ним убирать. Как обычно.

Я всегда был рациональным, спокойным, надежным Кейном. Ничто не может вывести меня из себя или пошатнуть мои убеждения.

Мой отец позаботился об этом.

Теперь я всего лишь оружие в руках его и организации. По крайней мере, так он думает.

Пока что.

Престон догоняет меня, ударяется плечом о мое сзади, затем наклоняет голову и шепчет:

— А давай его отравим?

— Нет.

— Только на время.

— Нет.

— Выслушай меня. Ты знаешь о новом препарате, который разрабатывает его семья? Он был бы идеальным подопытным кроликом.

— Нет.

— Ладно. Тогда давай похитим его и выбросим на каком-нибудь острове.

— Нет.

— Запрем его?

— Он просто разгромит все и сбежит.

— Это правда. Хм. А как насчет… — он отбрасывает эту мысль и толкает меня локтем.

Я поднимаю голову и замираю, левый указательный палец дергается на бедре.

У стены у входа в арену в крошечных шортах и огромной толстовке стоит заноза в моей, блять, заднице.

— Ну, привет-привет, — Престон скользит к ней, демонстрируя свою очаровательную улыбку. — Даллас, верно.

— Далия, — отвечает она, не отрывая взгляда от моего лица.

Далия Торн среднего роста, с естественно загорелой кожей и каре-зелеными глазами, которые в тусклом свете кажутся скорее коричневато-желтыми, чем зелеными. Ее каштановые волосы собраны в хвост, подчеркивая высокие скулы и круглое лицо.

Шорты обтягивают ее кожу, подчеркивая изгибы тела.

Изгибы, которые я не могу выбросить из головы с той ночи, когда три дня назад я пометил ее и объявил своей.

С тех пор она появляется на моих утренних тренировках, как чертов паразит.

Всегда.

В одно и то же время.

С тем же решительным выражением лица.

После психических и физических пыток я думал, что она будет немного разбита и утомлена. Более того, я думал, что она бросит все и сбежит. Я даже сделал бы исключение и позволил ей уйти.

Но нет, она носит это выражение лица как знак отличия.

И она постоянно пишет мне сообщения.

Детектив, расследующий дело Ви, согласился выделить офицера для наблюдения за ее палатой в больнице.

После того, как я увидела, что кто-то хотел причинить ей вред — или, что еще хуже, довести начатое до конца — детектив Коллинз обнаружил явные следы взлома системы безопасности больницы.

Кто-то специально отключил камеры в коридоре и лифте на определенный период времени.

Детектив Коллинз подозревает, что это дело рук опытного хакера.

В отличие от образцов ДНК, которые полиция смогла собрать из-под ногтей Вайолет, на этот раз никаких улик не осталось.

Этот неопознанный образец ДНК — единственная зацепка, которая у меня есть.

Детектив Коллинз сказал, что есть большая вероятность, что нападение произошло после какого-то конфликта. В результате первоначального анализа крови был обнаружен пропофол, так что, вероятно, она сопротивлялась, прежде чем ее усыпили.

Это еще больше усложняет и запутывает дело.

На самом деле, камера видеонаблюдения больницы Стантон, которая засняла мужчину в фургоне, высаживающего Вайолет, не запечатлела его лицо. Оно было закрыто капюшоном, когда он положил ее на носилки и прыгнул обратно в фургон. Это лишь предположение, что это мужчина, судя по его высокому росту и широкому телосложению.

Есть вероятность, что он и есть нападавший, но он спас ее, привезя в больницу, поэтому она невелика. Этот мужчина, вероятно, единственный свидетель произошедшего.

Я попросила полицию проверить медицинских работников или тех, кто имеет доступ к больничным препаратам, потому что мне показалось странным, что тот, кто усыпил Ви, выбрал анестетик, а не опиоиды или что-то более распространенное. Однако детектив Коллинз ясно дал понять, чтобы я не вмешивалась в расследование.

Поэтому я начала собственное расследование, чтобы отомстить за Вайолет. В ее дневнике я нашла несколько записей, в которых она писала, что за ней кто-то следит.

В одной из записей она упоминала черное кольцо на его указательном пальце с непонятными символами, которые она не могла разглядеть издалека.

Затем она написала «они», что заставило меня подумать, что это группа человек.

Но явным свидетельством, которое заставило меня начать следить за «Гадюками», были следующие слова:

«Я видела его сегодня. Человека, который следил за мной. На местном канале в баре, где я работаю. Я никогда не смотрю спортивные передачи и не обращаю внимания на то, что показывают по телевизору, но сегодня решила посмотреть, и он был там, на экране, в хоккейной форме, злобно глядя в камеру. Судя по всему, он играет за «Гадюк», университетскую хоккейную команду из соседнего богатого городка».

Но даже с подсказками из дневника Ви моя месть складывается не лучшим образом.

После того как Кейн напугал меня до полусмерти в лесу три дня назад, я держусь от него подальше.

По какой-то причине я думала, что он меня, блять, убьет, и никто об этом не узнает.

Поэтому я переключила свое внимание на Вайолет.

Каждый день, после учебы и подработки в местном продуктовом магазине, я иду проводить ночь рядом с ней.

Я беру ноутбук и большую часть ночи учусь, присматривая за ней. Прошла почти неделя с того потенциального нападения, и я выживаю на трех часах сна и отвратительных энергетиках.

Сегодня, однако, я должна довериться офицеру, чтобы он обеспечил ее безопасность.

Потому что я иду на вечеринку.

— Не могу поверить, что ты наконец-то живешь полной жизнью! — Меган обнимает меня, когда мы прогуливаемся к дому Дрейтона в центре города.

Гэвин Дрейтон — вратарь «Гадюк» и один из членов организации. Судя по цепочке, которую я несколько раз замечала, он также является членом «Венкора».

После победы команды на выездной игре он устраивает вечеринку для студентов кампуса и жителей города. И хотя Дрейтон является частью системы, учитывая, что его отец — мэр города, он мелкая рыбешка.

На самом деле власть в городе и за его пределами находится в руках влиятельных семей, которые обычно более отстранены от жителей города.

Девенпорты — пионеры в многовековом торговом бизнесе, они управляют обширной сетью импорта и экспорта.

Армстронги контролируют производство энергии и управление ресурсами — от нефти до различных альтернативных источников.

Каллаханы владеют крупнейшей фармацевтической компанией в стране и другими огромными медицинскими комплексами, включая городскую больницу.

Осборны — короли недвижимости, строительства и городского развития.

Они извлекают выгоду друг от друга, сохраняя монополию в своих областях.

— Спасибо, что взяла меня с собой и одолжила это, — говорю я Меган и поправляю обтягивающее маленькое черное платье.

Эластичная ткань облегает меня, как вторая кожа, и едва прикрывает ягодицы. Без бретелек платье открывает больше декольте, чем я обычно привыкла носить.

Но, с другой стороны, у меня нет вечерних платьев, поэтому я благодарна Меган. Она даже одолжила мне золотую сумочку и около часа делала мне смоки-ай, который подчеркивает цвет моих карих глаз, и накрасила мои губы ярко-красной помадой.

— Не за что. Ты выглядишь чертовски сексуально, — она прищуривается, глядя на мои белые кроссовки. — Хотя на каблуках было бы еще сексуальнее. Жаль, что у нас разный размер обуви.

Слава богу. Мне было бы неловко, потому что я не умею ходить на каблуках.

Дом Дрейтона гордо возвышается в центре города. Массивное здание в колониальном стиле с белыми колоннами, темно-зелеными ставнями и идеально ухоженным газоном излучает шарм старинной аристократии.

Когда мы с Меган входим внутрь, меня охватывает оживленная энергия.

Стены украшены рамками с дипломами, степенями и старыми фотографиями, отражающими историю семьи Дрейтонов. Мягкий свет хрустальных люстр отражается от полированных деревянных полов, поверхность которых настолько блестящая, что я почти вижу свое отражение.

Запах свежескошенной травы смешивается с ароматом барбекю, доносящимся от столов, расставленных на лужайке и виднеющихся через большие французские двери. Смех и болтовня поднимаются из толпы горожан и студентов университета, создавая гул возбуждения. Воздух наполнен запахом дорогих духов, пива и жареного мяса, от чего у меня заурчало в животе, когда мы пробирались сквозь толпу людей.

Из динамиков гремит громкая музыка, вибрацией отдаваясь в деревяном полу, и я чувствую, как под кроссовками пульсирует ритм. Слабый звон бокалов с шампанским, которыми чокаются местные политики и университетская элита, собравшиеся небольшими группами, доносится до нас.

Меган выхватывает два бокала у ухоженного официанта и подмигивает ему, прежде чем предложить мне один.

— Я чертовски обожаю вечеринки богатой молодежи.

Я беру бокал с шампанским, но не пью. С тех пор, как тот извращенец, сдавший нам с Вайолет комнату на чердаке, попытался напоить нас своим «домашним» вином, я не пью ничего, что не в закрытой бутылке.

Я пробегаю взглядом по толпе, пытаясь найти хоккеистов. Я вижу Дрейтона с отцом и руководством «Гадюк», но остальных нигде не видно.

— Красивое платье, — говорит высокая стройная девушка Меган, подходя к нам с двумя другими потрясающе красивыми девушками.

Ее светлые волосы покрывают плечи, а сверкающее серебряное платье отражает блеск люстр.

— Спасибо, — улыбается Меган, но улыбка ее натянута.

— Надеюсь, ты не много заплатила за него в секонд-хенде. Я отдала его на благотворительность в прошлом году.

Блондинка указывает на меня.

— И его тоже. На мне оно сидело лучше, но приятно, что оно нашло нового владельца.

Меган морщится, как будто съела что-то кислое, и пытается потянуть меня за руку, но я стою на месте и натягиваю улыбку.

— Спасибо за благотворительность. Ты такая добрая.

Ее улыбка становится жесткой и почти исчезает, но она заставляет себя улыбнуться шире. Ее подруги, однако, не скрывают своего шока, бросая на меня убийственные взгляды.

— Пожалуйста, продолжай делать пожертвования, чтобы мы могли носить красивые вещи, — добавляю я с ослепительной улыбкой.

— Какой у тебя размер обуви? Я пришлю тебе туфли на каблуках, чтобы ты могла подобающе одеться.

— Спасибо, но я не умею ходить на каблуках. Слышала, от них ноги болят, а я не люблю боль.

Меган сжимает мою руку, и я понимаю, что это сигнал, что мне пора заканчивать.

— Забавно, — блондинка наклоняется ко мне и шепчет на ухо: — Потому что ты позволила Кейну использовать тебя как дешевую шлюху. Ты выглядела так, будто тебе было больно, но, возможно, шлюхам это нравится.

Моя рука дрожит, сжимая бокал с шампанским, и я смотрю на нее широко раскрытыми глазами.

Она была там? Я снова смотрю на нее, но на ней нет ни кольца, ни цепочки. Она из «Венкора»? Как…?

Теперь она улыбается, гладит меня по волосам и шепчет:

— Ты бесполезная, нищая шлюха, но я готова сделать тебе одолжение. Потому что ты всегда такой и будешь. Не смотри на меня. Не заглядывайся на то, что тебе не принадлежит. Держись подальше от того, что принадлежит мне, пока я не раздавила тебя своими бриллиантовыми каблуками.

Затем она уходит в облаке цветочного парфюма, а за ней следуют две ее прислужницы.

— Сучка, — бормочет Меган.

— Кто она?

— Изабелла Дрейтон. Сестра-близнец Гэвина. Она из старинного богатого рода и считает, что имеет монополию на всех игроков команды, особенно на Кейна. Она высокомерная принцесса, так что просто забудь о ней.

Но я не могу.

Не после того, как я узнала, что она смотрела видео с посвящения.

Просто… сколько людей смотрели это проклятое видео?

Моя кожа покрывается мурашками, когда я чувствую на себе взгляды, и я почти слышу шепот признания и осуждения, витающий в углах комнаты. Воздух наполняется тонким давлением и нагревает кровь в моих венах.

Я должна перестать думать об этом видео и о человеке, связанном с ним. Дело не во мне. Дело в справедливости для Вайолет.

Мягкие пальцы гладят мою руку, и Меган улыбается мне.

— Ты хорошо с ней справилась. Почему ты такая бледная, Дал?

— Я в порядке, — я вынуждаю себя улыбнуться.

— Это из-за платья? — она смотрит вниз. — Я же говорила, что покупаю их…

— Нет, я тебе очень благодарна, что ты его мне одолжила. Никогда не стыдись того, что у тебя нет денег, особенно из-за ее слов. Ты добрая и чертовски стильная, даже больше, чем она. К тому же, ты человек лучше, чем она когда-либо будет, Мег.

Она улыбается и быстро обнимает меня.

Иногда она напоминает мне Ви. Но Ви немного больше в ладах со своими эмоциями, а Меган любит заводить интрижки, в отличие от моей сестры, которая, как мне кажется, боится их. Наверное, из-за всех этих придурков.

Меган встречает нескольких своих друзей, и я стою с ними некоторое время, пока не замечаю нескольких хоккеистов, выходящих на улицу.

Я использую поход в туалет как повод и ухожу.

В сумерках мерцают гирлянды, озаряя собирающуюся толпу теплым праздничным светом. Звуки смеха и разговоров смешиваются с рокотом фонтана, создавая ощущение нереальной отстраненности от напряженной атмосферы, витающей в этом городе.

Я незаметно наблюдаю за каждым человеком, делая вид, что любуюсь садом.

И тут я замечаю Райдера Прайса, защитника «Гадюк», уходящего от буфета. Я мельком вижу его черную цепочку в виде змеи, что означает, что он член «Венкора».

Я делаю вид, что изучаю еду, и беру вилку, которой он ел торт и даже облизал дочиста, прежде чем оставить на тарелке. Затем я наклоняюсь, притворяясь, что завязываю шнурки.

Убедившись, что никто не обращает на меня внимания, я прикрываюсь скатертью, достаю купленный набор для сбора ДНК, беру вилку, делаю мазок, помещаю его в пакет и сую в сумку.

Я бросаю вилку на траву и встаю.

Один готов.

Я слежу за другими игроками, разглядывая их цепочки. Хотя единственные Старшие члены «Гадюк» — это трио: Кейн, Джуд и Престон. И хотя я заметила Престона с девушкой на коленях и Джуда с тренером, Кейна я не видела.

Что, на самом деле, к лучшему.

По какой-то причине я не могу сосредоточиться, когда он рядом. И после нашей последней встречи меня пробирает дрожь при одной только мысли о нем.

Мне удается собрать образец ДНК Деклана Новака после того, как он уходит покурить, а затем бросает недокуренную сигарету, когда его зовет товарищ по команде.

Деклан Новак, Райдер Прайс и… это все. Я не видела других игроков с цепочками. А рисковать и приближаться к Джуду или Престону я пока не хочу. Пока.

Подождите.

Я в доме Гэвина Дрейтона. Пробраться в его комнату — самый простой способ собрать образец. Может, мне даже удастся заполучить образец его сестры?

Если она видела это видео, она, скорее всего, является членом «Венкора».

Окинув взглядом толпу, я возвращаюсь внутрь и поднимаюсь наверх.

Хотя здесь не так многолюдно, как внизу, в гостиной довольно много людей, что позволяет мне легче смешаться с толпой.

Громкость музыки уменьшается, и разговоры становятся более слышными, оживленными и смешиваются в искусственном социальном облаке. Интересно, кто-нибудь слушает, что говорит другой, или все просто перебивают друг друга?

Поскольку я не знаю, где комнаты Гэвина и Изабеллы, я делаю вид, что изучаю уродливые картины на стенах. Хотя, возможно, они кажутся мне таковыми, потому что я не образована и вижу только хаотичные линии в несочетающихся цветах.

Время от времени я открываю дверь или заглядываю в приоткрытую, чтобы посмотреть, что происходит.

Секс. Поцелуи. Крики «Блять, отвали!».

Фу.

Чем я только не травмирую себя ради справедливости.

Я блуждаю по более тихому коридору, пытаясь выкинуть из головы все те сцены, которые только что видела.

Я слышу несколько неразборчивых голосов.

Мое сердце начинает биться чаще, и, убедившись, что в коридоре никого нет, я на цыпочках подхожу к комнате, откуда доносится шум.

— …это незавершенное дело, которое нужно довести до конца.

Мои глаза расширяются. Это голос Изабеллы. Никто другой не звучит так высокомерно, как она.

— Ты принимаешь это слишком близко к сердцу. Это на тебя не похоже.

Мое сердце колотится в груди, и я прижимаюсь к стене, желая как-нибудь исчезнуть.

Кейн.

Это определенно был Кейн.

Я рисую круги на большом пальце, надеясь и молясь, чтобы мое сердце наконец успокоилось.

— Вот в этом ты ошибаешься. Это вполне на нее похоже. Она ревнивая, злобная и больше похожа на змею, чем ее цепочка.

Престон.

Когда он сюда пришел? Клянусь, меньше пятнадцати минут назад он был готов трахнуть ту девчонку, которая терлась об него.

— Я не прошу разрешения. Если понадобится, я пойду против Осборнов и Серены, — Снова Изабелла.

— Будь разумна, — говорит третий мужской голос. Думаю, это Гэвин, но я не уверена.

— Это все равно что просить акулу не кусаться, — в голосе Престона слышится легкое веселье.

— Иззи права, — голос девушки. — Позвольте нам поступить по-своему.

— Честно говоря, я не против. Чем сумасшедше, тем лучше.

— Просто дайте мне время приготовить попкорн, — говорит Престон. — Девенпорт?

Хотя я не совсем понимаю, о чем они говорят, я уверена, что речь идет о «Венкоре», и я наклоняюсь ближе, затаив дыхание, чтобы услышать ответ Кейна.

Я подозревала это и раньше, но теперь я уверена, что он занимает какую-то лидерскую роль. Не только как глава «Гадюк», но и их маленькой группы.

Он — тот, за кем нужно идти, если бы я немного меньше его боялась.

Кто-то кладет руку мне на голову.

— Что ты делаешь?

Я медленно оборачиваюсь и сталкиваюсь взглядом с ледяным взглядом Джуда. Его глаза настолько темные, что в них почти нет света. Он такой высокий и широкоплечий, что будто занимает весь коридор и вызывает дрожь по моей спине.

Возможно, так как Джуд всегда казался мне самым страшным из них — до того, как я узнала истинную сущность Кейна, — но мне кажется, что он действительно может раздавить мой череп пальцами.

Он определенно смотрит на меня так, будто хочет отправить на тот свет.

— Я искала дамскую комнату, — говорю я как можно спокойнее, гордясь тем, насколько уверенно говорю, учитывая обстоятельства.

Его верхняя губа приподнимается в ухмылке или выражении отвращения — я не уверена, в чем именно, — но он открывает дверь и толкает меня внутрь.

Я теряю равновесие и падаю на колени на декоративный персидский ковер, но мне удается удержать сумочку на плече.

— Нашел эту шпионку, подслушивающую под дверью, — Джуд проходит через комнату, и я сразу чувствую, как несколько пар глаз пристально смотрят на меня.

Пристально.

Подозрительно.

Я поднимаю голову и, конечно же, вижу Кейна, сидящего на большом коричневом диване, с рукой, вытянутой на спинке. Он одет в черный пиджак, брюки с заутюженными стрелками и кроссовки. Только белая рубашка разбавляет его ауру темного лорда.

Изабелла сидит рядом с ним, обняв его за руку, и ее злобные глаза почти прожигают мне лицо. Две ее подруги стоят за ней, как верные стражницы, а Престон сидит на краю дивана. Гэвин развалился в кресле, а Джуд встал рядом с ним.

Семь пар глаз.

Все они пристально смотрят на меня. Тусклый свет в комнате отбрасывает тень угрозы на их лица.

Кожа у меня напрягается, между сердцем и грудной клеткой вспыхивает жар.

Внезапно я переношусь в ночь посвящения, когда меня окружили пять человек в плащах. Те же самые, которые, вероятно, видели, как я занималась сексом с мужчиной, сидящим посередине.

— Что ты, блять, здесь делаешь? — спрашивает подруга Изабеллы, та, с серебристыми прядями.

Я начинаю вставать, пытаясь не дрожать, но безуспешно.

— Я искала туалет. Но ошиблась…

Не успеваю я встать, как Гэвин подпрыгивает и с такой силой толкает меня вниз, что я давлюсь воздухом.

Он прижимает меня к бежевому ковру с зеленым узором, придавливая мою спину ботинком.

— Ты разве не слышала? За некоторые ошибки приходится платить жизнью.

Мои губы приоткрываются, но я не посмела издать ни звука. Даже когда чувствую, как подошва его ботинка впивается в мою спину в месте, где край платья соприкасается с кожей. Или когда грудь болит от того, что ее прижимают к полу.

Не знаю почему, но я смотрю на Кейна.

Он никогда не был на моей стороне и давал это понять бесчисленное количество раз.

Если и кого-то я должна бояться больше всего, то это его.

Он смотрит на меня ледяным, расчетливым взглядом, как будто я насекомое, которое он собирается раздавить.

— Сейчас, — Престон улыбается, и его улыбка полна злобы. — Не пугай Далтон. Я ее еще не трахнул.

— А как насчет того, чтобы сделать это здесь и сейчас? — говорит Изабелла с улыбкой гадюки, поглаживая руку Кейна. — Для нее не впервые показывать на глазах у всего мира, какая она шлюха.

— Я с удовольствием присоединюсь, — говорит Гэвин глубоким голосом. — Интересно, что же сделало ее такой аппетитной, что Девенпорт отказался делиться?

У меня слезятся глаза, но я чувствую, что все, что я попытаюсь сказать, закончится задыхающимся рыданием, поэтому я кусаю губу и молчу.

Они все равно не послушают мне. Я должна поберечь силы, чтобы иметь возможность бороться и сбежать.

Кейн встает, заставляя Изабеллу убрать с него свои когти.

Он не смотрит на меня, спокойно, но решительно кладет руку на плечо Гэвина и отталкивает его.

Я делаю несколько глубоких вдохов и, обнимая сумку, с трудом вставая на ноги.

Но прежде чем я успеваю сделать еще один шаг, Гэвин хватает меня за руку и улыбается.

— Давай, Кейн. Ты уже попользовался этой сучкой. Пора делиться.

Моя рука болит от его сильной хватки, и чем сильнее я вырываюсь, тем сильнее он ее сжимает. Мне начинает казаться, что он сломает мне руку, но затем тяжесть его ладони исчезает.

Кейн хватает руку Гэвина и выкручивает ее за спину, вставая позади него. Благодаря разнице в росте он возвышается над ним и говорит низким голосом, близко к его лицу.

— То, что я использую, принадлежит только мне. Я не делюсь своими игрушками. Ясно?

— Блять! Отпусти. Ты сломаешь мне руку.

— После этого на очереди твой член.

— Девенпорт, — Престон подходит к нему. — Он наш вратарь.

— И наш вратарь должен знать свое гребаное место, не так ли?

Его слова спокойны. Настолько спокойны, что от них мурашки бегут по коже.

Изабелла скривила лицо в уродливой гримасе и бросилась к брату.

— Кейн, отпусти его! Зачем ты делаешь Гэву больно из-за этой сучки? Она даже не…

— Заткнись, Изабелла, — его слова звучат глубоко и окончательно.

Забудьте об Изабелле, даже я вздрагиваю, надеясь найти дыру, в которой можно спрятаться.

— Вон, — приказывает он, бросая Гэвина на Престона. — Все вон. Сейчас же.

Подруги Изабеллы выбегают из комнаты, как будто у них задницы в огне. Гэвин, Джуд и Престон следуют за ними.

Изабелла остается позади, ее лицо красное, дыхание прерывистое.

Он просто смотрит на нее со своим характерным невозмутимым выражением лица, которое может сокрушить горы.

— Ждешь сопровождения?

— Ты не можешь быть серьезен! — она указывает пальцем в мою сторону. — Она посторонняя. Эта сучка, блять, посторонняя!

— Еще раз назовешь ее сучкой, и я отрежу тебе язык.

Я вздрагиваю. Снова. Как будто меня ударило молнией.

Изабелла дрожит всем телом, едва держась на ногах, но, бросив на меня последний яростный взгляд, выбегает из комнаты.

Все, и я имею в виду всех, кто ушел, перед тем как выйти, посмотрели на Кейна, как на инопланетянина.

Несмотря на их отсутствие, в комнате царит напряженная атмосфера. Черт, сейчас здесь даже более душно, чем когда они все были здесь.

Мой инстинкт самосохранения срабатывает, и я медленно ползу к двери. Чем раньше я уйду отсюда, тем лучше.

Я не собиралась сегодня вечером разбираться с этой стороной Кейна. Независимо от того, что это за сторона.

В тот момент, когда я открываю дверь, рука с силой захлопывает ее сзади, и удушающее тепло охватывает мою спину, а глубокий голос Кейна наполняет мои уши.

— Куда это ты собралась?

Мои ногти впиваются в лямку сумки.

Зубы вонзаются в нижнюю губу.

И я без конца рисую круги по большому пальцу в попытке нормально дышать.

Вдох.

Выдох.

Ты знаешь, как дышать. Вспомни, как дышать.

Но никакие успокаивающие движения не рассеивают напряжение, оседающее в моем желудке.

— Я просто ухожу, — говорю я четко, хотя голос у меня низкий. — Разве ты не просил всех уйти?

— Не тебя.

Мое сердце подпрыгивает, и я очень, очень ненавижу реакцию моего тела на его слова.

Нет. На его голос.

Грубый, низкий, и настолько близкий, что я чувствую вибрацию его груди у своей спины.

Он даже не кричит, но все равно звучит властно. У него впечатляюще монотонный голос, который никогда не повышается и не понижается. Но, возможно, именно поэтому он так пугает.

Я была свидетелем того, на что способен Кейн, поэтому его спокойный, благодушный образ теперь не интригует, а тревожит.

Поскольку его рука находится над моей головой на двери, блокируя мне выход, я понимаю, что сбежать не получится. Проведя последний круг по большому пальцу, я разворачиваюсь.

Он близко.

Так близко, что его грудь нависает над моей.

Так близко, что я чувствую запах алкоголя и мяты, исходящий от его губ.

Так близко, что я вижу темные круги вокруг его морозно-голубых глаз.

Настолько нечеловечески близко, что я охвачена теплом, исходящим от его тела, словно вратами в ад.

Настолько тревожно близко, что мои ноги сжимаются из-за странной потребности защитить себя.

И самая раздражающая часть в том, что я не могу прочесть выражение его лица.

Или его отсутствие.

Как чистый лист, его лицо бесстрастно, а глаза пусты, будто ему скучно от всего происходящего.

Интересно, у него такое же выражение лица во время секса?

Нет.

Какого черта я думаю о Кейне и сексе?

Я поднимаю подбородок.

— Чего ты хочешь?

— Чего ты хочешь? — его ноздри раздуваются, тон становится жестким, авторитарным и твердым.

— Я? Это ты меня здесь запер.

— А ты постоянно продолжаешь передо мной появляться. Снова и снова. Несмотря на мои ясные предупреждения. Так скажи мне, Далия, у тебя отсутствует инстинкт самосохранения, или у тебя извращенный фетиш на раннюю смерть?

— Я не собиралась появляться перед тобой сегодня вечером.

— Поэтому ты решила прийти на вечеринку в честь победы моей команды? Или почему ты совала нос в дела, которые тебя не касаются?

— Я не хотела здесь быть. Меня пригласила подруга.

— И ты должна была отказаться от ее приглашения, — он сокращает расстояние между нами, и его грудь касается моих внезапно затвердевших сосков. — Но ты не умеешь отказываться от приглашений, верно? Ты попадаешь в неприятности, просто существуя.

— Не оскорбляй меня.

Не знаю, как мои слова звучат связно, когда я тону в его запахе. Когда его простое прикосновение заставляет меня буквально порхать.

Но я стою.

Здесь.

Лицом к нему.

Как бы глупо это ни звучало.

Я просто никогда не умела терпеть унижения в свой адрес. Часто это втягивало меня в неприятности, с которыми я не могла справиться, но я отказываюсь, чтобы со мной так обращались.

Кейн смотрит на меня сверху вниз, в его глазах появляется насмешливый блеск.

— Или что? Предложишь свои услуги кому-нибудь другому?

Я поднимаю руку и ударяю его.

Ладонь щиплет, и я сразу понимаю, что облажалась.

Поэтому, когда он поднимает руку, я закрываю глаза, готовясь к удару. Я почти забыла о его словах, что если я причиню ему боль, он причинит боль в ответ. Пощады не будет.

Я готовлюсь к удару, но вместо этого его пальцы мягко касаются моего подбородка. Я медленно открываю глаза и приоткрываю губы.

Кейн сжимает мою челюсть, как он делал это в лесу. Его большой и указательный пальцы растягиваются по коже, сжимая ее ровно настолько, чтобы удерживать меня на месте.

Он изучает мое лицо с полным очарованием, будто никогда раньше меня не видел.

Будто я инопланетное существо, которое он пытается разгадать.

— Почему ты меня ударила? — спрашивает он, гладя меня по щеке, что выглядит как ласковый жест, но на самом деле сжимает мои мышцы.

— Потому что ты меня оскорбил, — шепчу я, цепляясь за свою глупую гордость.

— Ты ударяешь каждого, кто тебя оскорбляет?

— Если у меня есть такая возможность, то да.

— Ты не ударила Гэвина и Изабеллу, когда они назвали тебя сучкой.

— У меня не было шанса, так как ты их выгнал.

— И ты ударишь их, если я позову их обратно?

Я поджимаю губы.

— Нет, — заявляет он, как будто это само собой разумеющееся. — А знаешь почему?

— Потому что Гэвин сильнее меня и может меня убить?

— Я тоже могу тебя убить, но это тебя не останавливает. Хочешь знать, что я думаю о настоящей причине твоих действий?

— Нет.

— А я все равно скажу. Их слова тебя не задели. А мои — да, — он проводит большим пальцем по моей нижней губе, вперед-назад, вперед-назад, как проклятие. — Интересно.

— Это неправда, — его большой палец касается моих губ и зубов, и он наблюдает за этим движением.

Меня больше удивляет, насколько фальшиво мои слова звучат даже для моих собственных ушей.

Глаза Кейна прикованы к моим губам, наблюдая с напряженным вниманием, будто он решает математическую задачу.

Мои губы дрожат, несмотря на мои попытки оставаться спокойной.

— Не надо, — его голос становится глубже, отчего по моей коже бегут мурашки.

— Не надо что?

— Не искушай меня.

— Я ничего не делаю.

— Ты дрожишь.

— Дрожу?

— Я же говорил, разве нет? Твой страх меня возбуждает.

Он просовывает свою ногу между моих, заставляя меня раздвинуть ранее сжатые бедра. Мои глаза расширяются от ощущения его очень толстого и твердого члена, горячего и тяжелого на моей обнаженной коже.

Воспоминания о том, как меня трахал этот самый член, заставляют вздрогнуть. Неважно, как давно это было. Мое тело оживает при одной только мысли об этом.

В ту ночь, после того как он предупредил меня в лесу, мне приснился сон, как он трахает меня у дерева, и я проснулась с рукой, засунутой между моими мокрыми бедрами. Я сразу же приняла холодный душ и пообещала себе найти другой способ и больше не приближаться к Кейну.

Он опасен.

И не из-за того, на что способен, а из-за моей реакции на него.

Потому что вместо того, чтобы бояться его и этой сатанинской организации, к которой он принадлежит, я все время думаю о ослепляющем удовольствии, которое чувствовала в его безжалостных объятиях.

Да, страх все еще никуда не делся, но это определенно не единственная эмоция, которую я испытываю в отношении этого человека.

Я сжимаю желудок и бедра, пытаясь укрепить свою решимость и не поддаваться его влиянию.

Глухой, грубый звук вырывается из его горла.

— Прекрати двигаться. Если только ты не собираешься открыть свой рот и позволить мне трахнуть твое горло, пока я не украшу эти красные губы своей спермой.

Моя киска пульсирует, и ощущение покалывания во всем теле, которое я испытывала после того сна, вырывается на поверхность.

— Ты болен, — шепчу я, хотя эти слова могли быть адресованы и мне самой.

— Я прекрасно это знаю. Поэтому и предупреждал тебя. Снова и снова.

Он перемещает ногу так, что теперь я сижу на его бедре. Мое платье задирается до талии, обнажая черные трусики.

Затем он двигается, пока его член не прижимается к моему белью, вызывая сильное давление. Я сдерживаю стон. Боже, как это приятно.

— И снова, — он качает бедрами и снова толкается.

Несмотря на то, что нас разделяет одежда, моя киска сжимается, требуя, чтобы ее наполнили. Я никогда не испытывала сексуальной неудовлетворенности, но думаю, что именно это сейчас и происходит.

— Но ты плохо понимаешь предупреждения, верно? Ты маленькая бунтарка, которая думает, что может выжить в любых условиях. Но знаешь что?

Он толкает бедра вперед, сильнее, трется своим членом о мою изголодавшуюся киску, удерживая мое лицо обеими руками и заставляя смотреть ему в глаза.

Это другое чувство, нежели то, что внизу. Он, может, и трахает меня через одежду, но его ледяные глаза… трахают мою душу.

— Я — твоя зима, Далия. И никакой цветок не может пережить зиму. Даже дикий.

Я хватаюсь за оба его запястья, когда он с ослепительной точностью толкается в меня, потираясь своим членом и бедром о мой чувствительный клитор. Моя спина ударяется о дверь от его свирепой силы, и я чувствую необъяснимую потребность схватиться за него для равновесия. Чтобы почувствовать, как он со всей силой трется об меня, зажигая острые покалывания удовольствия внутри.

Боже. Мне кажется, я сломана.

Я думала, что мне нужны нежность, забота и долгая прелюдия, чтобы возбудиться, но оказалось, что мне нужен грубый, грязный и совершенно бескомпромиссный секс.

Тот факт, что Кейн берет то, что хочет, не спрашивая разрешения, кружит мне голову.

Черт, это делает меня еще более влажной.

— Опусти руки, — приказывает он грубым голосом.

Я отпускаю его запястья и вместо этого хватаюсь за его талию под пиджаком.

И замираю.

Потому что, кажется, коснулась скалы.

Он всегда был таким мускулистым? Несмотря на тонкую талию, он очень подтянут.

— Далия… — предупреждение скользит по моей коже, будто лижет. — Не трогай меня.

— Ты же меня трогаешь.

Я впиваюсь ногтями в его кожу, отказываясь его отпускать.

Его движения замедляются, и я чуть не кричу от разочарования.

— Перестань трогать меня, или я оставлю твою мокрую киску неудовлетворенной.

Мое либидо побеждает, и я опускаю руки с его талии и прижимаю их к двери, чтобы инстинктивно не схватиться за него. Ему, похоже, не нравятся прикосновения, несмотря на то, что он прижимается ко мне.

Черт, он держит мое лицо в заложниках. Но, полагаю, есть разница между его прикосновениями и моими.

Мои более нежные, ищущие какой-то связи. Его же прикосновения полны силы, контроля и абсолютного доминирования.

Он трется членом о мою мокрую киску, его движения длинные и ровные и ни разу не становятся неистовыми или необузданными.

Его дыхание становится глубже, прикосновения — сильнее, но он, кажется, полностью контролирует ситуацию.

А я? Мои тяжелые вздохи наполняют пространство, и я не могу сдержать небольшие стоны, которые вырываются из меня.

— Ты вся мокрая для той, кто поклялась, что никогда не позволит мне ее трахнуть, — его грубый голос наполняет мои уши и проникает под кожу.

— Физическая реакция, — я пытаюсь звучать нормально, но мой голос охрип и заканчивается стоном, когда он ускоряет свой ритм.

— Физическая реакция?

В нем чувствуется намек на ярость, которая проникает под мою кожу.

Он долго и медленно отстраняется, прежде чем еще сильнее вдавливает меня в дверь.

Мне кажется, что я кончу прямо здесь и сейчас.

Но сдерживаюсь, чтобы продолжать его провоцировать.

— Да, любой мог бы это сделать.

— Любой, да?

Мне кажется, что я вижу, как его челюсть напрягается, но это движение едва заметно, когда он так яростно скользит своим членом, что во мне нарастает волнение, захлестывающее меня.

Я закрываю глаза, в основном потому, что его взгляд настолько пронзителен, что я чувствую, будто сейчас взорвусь под его пристальным вниманием.

— Ты готова лечь под кого попало, дикий цветок?

Мои бедра сжимаются, и я понимаю, что бесстыдно трусь о его ногу, быстрее и сильнее, нуждаясь в разрядке больше, чем в следующем вдохе.

Часть меня в ужасе от того, что я вообще этого хочу. От того, что Кейн может возбудить меня так, как никакой другой мужчина не мог.

Сама мысль о Кейне будоражит часть меня, о которой я и не знала. Мои трусики влажные, а шероховатость его брюк создает восхитительное трение о мою чувствительную кожу.

Мои бедра дрожат, и ноги раздвигаются еще шире, как будто я приглашаю его войти в меня прямо через слои одежды.

Звук влажного трения насыщает мои органы чувств, и я дрожу, когда моя киска сжимается, а волна удовольствия нарастает и распространяется по всему телу, пока я не могу ясно думать.

— Открой глаза. Смотри на меня, когда кончаешь на мой член.

Я медленно открываю глаза. Он так близко, как и его рука на моих щеках и его пронзительные глаза, проникающие в мою душу, что я проигрываю эту битву.

На самом деле, я даже не чувствую, как кончаю.

Оргазм обрушивается на меня, усиливаясь и растекаясь по всему моему телу.

Я обхватываю его ногами, а его талию — руками, наслаждаясь ослепляющим удовольствием, когда прерывистые стоны срываются с моих губ.

Я продолжаю кончать и кончать, и хотя оргазм не такой сильный, как когда он трахал меня на посвящении, но близко к этому. Вероятно, потому что он не вошел в меня.

Иисус Христос.

Почему я вообще об этом думаю?

— Я сказал тебе не трогать меня.

Он отпускает мое лицо и отстраняется.

Я вынуждена опустить руки с его талии, мой разум все еще плывет в облаке удовольствия.

— Я не хотела.

— Неужели? — он кладет руку мне на голову, гладит мои волосы, затем толкает меня вниз. — Такая прекрасная лгунья.

Мои колени касаются ковра, и я предпочитаю верить, что стук в моей груди вызван оргазмом, а не тем, что он назвал меня «прекрасной».

Звук расстегивающегося ремня доносится до меня, прежде чем я поднимаю глаза. Во рту пересыхает, и покалывание в моей киске усиливается до болезненной пульсации.

Кейн достает свой огромный член, покрытый вздутыми венами, и одним грубым движением начинает гладить себя.

Я почти забыла, насколько он большой.

Почти.

Он сжимает свой член перед моим ртом, как будто это оружие, и я тяжело сглатываю. Его левая рука сжимает мои волосы, собирая их в хвост и откидывая мою голову назад.

— Ты накрасила эти губы красной помадой специально для меня?

Я покачала головой, как зачарованная.

Он коснулся моего рта головкой члена. Один раз.

Второй.

— Хм. Тогда для кого?

Его предэякулят пачкает мои губы и стекает в рот, пока я не чувствую солоноватый привкус на языке.

— Неважно, — он шлепает меня по губам своим членом. — Я все равно размажу эту красную помаду. Открой рот.

В горле пересыхает, и, будто загипнотизированная, я приоткрываю рот.

После того, что я подслушала сегодня вечером, бесполезно сближаться с кем-либо еще. Он явно самый сильный член команды и, вероятно, всего кампуса.

Я могу сблизиться с ним и использовать его через секс.

Но правда в том, что я сама жажду попробовать его на вкус.

Я никогда не любила оральный секс или минет, но это другое.

Что-то нереальное.

Как будто я хочу сделать с этой загадкой все, что угодно.

Раньше я делала минет только потому, что чувствовала, что должна. Потому что парням нужно отсосать, чтобы они возбудились.

Но не сейчас.

Сейчас мои бедра трутся друг о друга в предвкушении.

Кейн толкается мне в рот.

— Шире. Высунь язык.

Я слушаюсь, пытаясь приспособиться к его размерам, но он большой как в длину, так и в ширину. Моя челюсть болит, и мне трудно не задевать его зубами, но мне удается взять значительную его часть по сантиметру за раз.

— Ты так хорошо берешь мой член. Ты ведь позволишь мне трахнуть твой ротик и кончить в твое прекрасное горло, верно, Далия?

У меня звенит в ушах всякий раз, когда он произносит мое имя этим слегка хриплым тоном.

В ответ я лижу его и обхватываю обеими руками основание, поворачивая и подстраиваясь под ритм своим языком. Время от времени я вытаскиваю его, чтобы полизать и пососать головку.

То, что я никогда не любила минет, не означает, что я не умею его делать. Я смотрю на Кейна, когда лижу, кручу и дрочу его твердеющий член.

Темнеющий взгляд в его глазах заставляет меня еще больше стараться. Черт, это меня возбуждает.

И я знаю, что это возбуждает и его, потому что он продолжает твердеть в моей руке.

— Кто научил тебя так сосать? — спрашивает он низким, хриплым голосом.

— М-м-м, — говорю я, прижавшись к его плоти, а затем целую головку и сосу ее. — Тебе нравится?

Он дергает меня за волосы, пока боль не пронзает кожу моей головы.

— Нет. Я сейчас усну.

Мое сердце падает в пятки.

Он отталкивает мои руки от своего члена и хватает его.

— Открой рот.

Я делаю, как он говорит, и он входит до конца, заставляя меня подавиться воздухом. Слезы наворачиваются на глаза, и мне начинает казаться, что он закончил играть со мной и теперь избавится от меня.

— Вот, — я чувствую, как он становится больше и тверже. — Вот так нужно сосать мой член.

В ушах звенит, и я чувствую, что сейчас упаду в обморок, но он не останавливается. Я всхлипываю и давлюсь своей слюной и его предэякулятом, но его крепкая хватка на моих волосах не позволяет мне двигаться.

— Еще раз. Открой рот.

Я задыхаюсь, но слушаюсь. Я не хочу быть ему обязана за этот оргазм и уж точно не хочу показаться слабачкой. Я могу подарить ему такое же удовольствие, какое он подарил мне.

Мои губы открываются сами собой, пока я держусь за его бедра.

Еще один глубокий толчок, и на этот раз слезы текут по моим щекам, пока он трахает мое горло, лицо, рот, заставляя меня задыхаться и давиться слюной. Он использует мой язык для трения, входя в меня с такой доминирующей силой, что я вся мокрая.

Нет никакой причины, по которой я могу быть так возбуждена, когда он использует меня, но, думаю, в этом причина и заключается.

Тот факт, что он использует меня как средство для своего удовольствия, вызывает во мне странное ощущение.

— Ты выглядишь чертовски прекрасно, стоя на коленях, дикий цветок, — он толкается внутрь и наружу, заставляя меня смотреть на него. — Ты так хорошо давишься моим членом. М-м-м. Хорошая девочка.

Мое сердце замирает, и я думаю, что его слова заставят меня кончить или сделать что-то столь же нелепое.

Его ритм ускоряется, хриплые, глубокие стоны эхом разносятся по комнате, и я с полным очарованием наблюдаю, как он запрокидывает голову, закрыв глаза, как Бог секса.

Его сперма выстреливает мне в горло, густая и обильная.

— Глотай, — приказывает он. — Все до последней капли.

Я стараюсь изо всех сил, но чувствую, как струйки спермы стекают по обеим сторонам моего рта.

Кейн вынимает свой член из моего рта, и, к моему ужасу, он все еще наполовину эрегирован.

Он ударяет меня им по рту.

— Вылижи его дочиста.

Я хватаю его за основание и лижу кожу, проводя языком по всей длине и всасывая головку в рот, сохраняя при этом зрительный контакт. Я, наверное, продолжаю это представление дольше, чем нужно.

Кейн все это время наблюдает за мной, его глаза темнеют, а палец на затылке дергается.

Затем он внезапно вырывает член из моей руки, заправляет его в брюки и застегивает ширинку.

Это движение застает меня врасплох, и я просто сижу и смотрю, уши все еще наполнены головокружительным гудением, а голова витает где-то в другом месте.

Кейн опускается на корточки передо мной, а я смотрю на него, тяжело дыша. Он хватает меня за подбородок и, не давая понять, что собирается сделать, наклоняется и проводит языком от уголка моего рта до левого глаза.

Затем он повторяет то же самое с правой стороны, его язык оставляет после себя покалывание и мурашки.

Он что… слизывает мои слезы?

Что за…?

Он встает, засовывая руки в карманы.

— Не плачь. Твои слезы меня возбуждают.

Дорога до дома моих родителей проходит быстро и почти бездумно.

Я разгоняю свой Porsche 911 Turbo S до предела на подъеме, но полностью контролирую автомобиль. Чего не скажешь об остальной части этой чертовой ночи.

Мои пальцы барабанят по рулю, когда дом возвышается как тень на вершине Рейвенсвуд-Хилл — уединенная крепость, спрятанная глубоко в лесу.

Длинная извилистая дорога к дому окружена высокими дубами, ветви которых тянутся над головой, как костлявые пальцы. Шины машины скрипят по гравию, когда я подъезжаю к своему старому убежищу, и этот звук заглушается гнетущей тишиной ночи. Воздух наполнен запахом сырой земли и сосен, смешанным с легким металлическим привкусом, который всегда витает в лесу.

Я заглушаю двигатель и выхожу из машины. Холод кусает кожу, свежий ночной воздух обжигает лицо. Мое дыхание образует облака пара, когда я иду к дому, и единственный звук, нарушающий тишину, — это мягкий стук моих ботинок по каменной дорожке. Я ходил по ней бесчисленное количество раз, но все равно чувствую себя так, будто добровольно иду в ловушку.

Как только я поступил в университет, я купил пентхаус в центре города, чтобы сбежать подальше от этого ада, но от своей фамилии не убежишь.

И от всей этой херни, которая с ней связана.

Резиденция Девенпортов — это огромный особняк из темного камня. По его обветшалому фасаду, как вены, ползет плющ. Окна — черные пустоты, не отражающие ничего. Входная дверь тяжелая, слегка скрипит, когда я ее открываю. Внутри воздух прохладный и душный. Запах старого дерева и кожи наполняет ноздри, знакомый, но удушающий.

Каждый камень этого дома был свидетелем поколений жаждущих власти, связанных долгом и контролирующих Девенпортов. Их портреты висят в длинном коридоре, по которому я иду, напоминая о богатстве поколений и душах, проданных дьяволу.

Тусклое оранжевое освещение отбрасывает на стены жуткие тени, и с каждым шагом на меня давит тяжесть пустых взглядов моих предков.

Я останавливаюсь у высокого окна, из которого открывается вид на темную гладь японского сада внизу и лес вдали. В зал доносится шелест листьев и редкие крики совы. Мое отражение смотрит на меня без выражения и искаженное в стекле, как идеальная машина, в которую меня превратили.

Никаких эмоций.

Никакой привязанности.

Ни один другой человек не имеет права владеть мной.

Никто.

— Кейн?

Я сую левую руку в карман и медленно поворачиваюсь к женщине, которая родила меня.

Она одета в белое шелковое платье и халат в тон, ее призрачный облик подходит к этому дому.

В молодости Хелена Девенпорт была поразительной красавицей, но теперь на ней лежит печать тихих страданий. Ее некогда блестящие темные волосы поредели и постепенно поседели у корней. Они собраны в простой, но элегантный пучок — остаток ее былой утонченности. Ее миндалевидные глаза, ледяно-голубые, как мои, редко выражают эмоции, словно тяжесть депрессии лишила ее способности чувствовать.

Она молча идет ко мне, всегда слегка сгорбившись, как будто ее тянет невидимая цепь. Хелена худая, но хрупкая, как будто ее может сломать порыв ветра. Если у нее нет никаких социальных обязательств, она редко контактирует с миром за пределами своих покоев, где она часто прячется, глядя на одну и ту же старую книгу, которую никогда не дочитывает, или разговаривая с карпами в садовом пруду.

— Здравствуй, мама.

Я натягиваю улыбку на лицо и наклоняюсь, чтобы она могла меня обнять.

Ее костлявая рука бесчувственно касается моей спины. Она говорит медленно, как будто каждое слово дается ей с трудом.

— Давно я тебя не видела. Ты вырос и стал таким красивым.

— Спасибо, мама.

— Зови меня мамочкой, как в детстве.

— Лучше не буду.

Ее плечи опускаются, но она не сопротивляется и даже не настаивает.

Хотя ее красота увяла, в ее движениях все еще есть изящная грация, пустое отражение того, кем она была когда-то. Хроническая депрессия сделала мою мать эмоционально отстраненной, ее некогда добрый нрав притупился за годы пребывания здесь.

Раньше я думал, что Хелена другая. Она любила меня и окружала лаской, которую не был способен дать ее муж, но потом она закрылась в себе и бросила меня на произвол судьбы.

Когда мне было шесть лет.

После этого я перестал называть ее мамочкой и в принципе считать ее своей матерью.

Она просто еще одна пешка в их игре.

— Дорогой, — она кладет руку мне на плечо, и это похоже на прикосновение призрака. — Мне жаль.

— Я знаю.

— Я ничего не могла сделать.

— Знаю.

— Ты винишь меня?

— Нет.

— Ты говоришь это, чтобы успокоить меня?

— Конечно, нет.

Ее взгляд становится пустым, в глазах появляются тени.

— Ты говоришь как твой отец. Мне это не нравится.

Я поглаживаю ее по голове, как она делала, когда мне было шесть лет — после того, как отец почти замучил меня до смерти в подвале, — и повторяю слово в слово то, что она сказала мне тогда.

— Ты привыкнешь.

Когда я прохожу мимо нее, из ее горла вырывается рыдание.

Если бы я был тем же Кейном, что пятнадцать лет назад, я бы остановился и утешил ее. Я бы отвел ее в сад посмотреть на карпов кои или принес ей цветы.

Но моя способность прощать ее за то, что она не смогла защитить меня, или сочувствовать ее бедственному положению, давно во мне угасла.

Моя мать — просто несчастная женщина, попавшая в лапы власти.

Она родила слабака — меня — и мой отец это исправил.

Я стучу в темную дверь из красного дерева, а затем открываю ее.

С бокалом в руке, высокая фигура моего отца стоит у окна от пола до потолка. Он одет в серый костюм, сшитый на заказ, осанка прямая, в отличие от его сломленной жены.

Он наклоняет голову в мою сторону, и я поражаюсь тому, как сильно я на него похож. Те же волосы, та же форма глаз, та же фигура. Единственное отличие между нами, кроме его мрачных серых глаз, — это морщины на лице и его тонкие губы, которые всегда сжаты в неодобрении.

Грант Девенпорт всегда был для меня тюремщиком, а не отцом.

— Кейн. Ты пришел.

— Ты звал меня.

Он подходит к бару и наливает мне выпить, янтарный цвет напитка блестит в желтом свете лампы.

Отец предлагает мне виски, затем садится на коричневый кожаный диван и указывает на стул напротив себя.

Я сажусь, широко расставив ноги, принимая властную, расслабленную позу, которую он привил мне годами пыток.

— Есть причина, по которой я здесь, отец?

— Я не могу просто встретиться с моим сыном?

— Можешь, но обычно ты этого не делаешь. Если у этой встречи есть цель, я был бы признателен, если бы мы перешли к ее обсуждению.

На его губах появляется легкая улыбка.

— Ты настоящий Девенпорт.

Я поднимаю стакан.

— Выпьем за это.

Алкоголь в горле пахнет как моча, но я сохраняю маску, которую он заставил меня носить как вторую кожу.

— Перейду к делу, — Грант наклоняется вперед и взбалтывает алкоголь в бокале. — Осборны что-то готовят.

Я приподнимаю бровь.

Этот город был основан четырьмя семьями: Девенпортами, Армстронгами, Каллаханами и Осборнами.

На протяжении веков мы удерживали монополию на город, его политику и людей. Мало того, мы позаботились о том, чтобы распространить свое влияние на остальное общество.

Именно поэтому существует «Венкор». Как только ты получаешь поддержку в виде богатства и связей, которые предлагает организация, будущее твое и твоих потомков обеспечено.

Вот почему мы привлекаем многих бизнесменов, политиков и других отбросов человечества.

Однако посторонние не знают, что между четырьмя семьями-основателями всегда существовала внутренняя борьба. Каждая из них хочет править, уничтожить другие семьи и взять бразды правления в свои руки.

Репутация очень важна, поэтому одна семья часто обнародует скандалы других семей, чтобы разрушить их социальный статус в городе и побудить членов организации проголосовать за ограничение их влияния.

Когда менее года назад мы стали мишенью подобной атаки из-за того, что моего дядю сфотографировали на камеру, когда он трахал мужчину, мой отец изгнал его из семьи и из штата.

В этом городе глубоко укоренилась гомофобия, и геям здесь не место. Неважно, в каком веке мы живем. Если ты не гетеросексуал, ты не заслуживаешь уважения.

Но обманывать здесь в порядке вещей. Грант засунул свой член во все доступные киски и считается «настоящим мужчиной».

Гребаные идиоты.

В любом случае. Сексуальные похождения моего дяди, хотя мой отец и расправился с ним без пощады, все же нанесли ущерб репутации Девенпортов. Потому что он не убил его.

Я не шучу, мой дядя должен был умереть за то, что предпочел член киске. Прямо как в средневековье.

Мой отец пощадил его не из братской любви. У него нет таких чувств. Скорее потому, что он категорически против пролития крови Девенпортов. Это плохой знак.

Кроме того, мой дядя до сих пор контролирует самые сильные ветви торговой империи Девенпортов.

И он находится под защитой мафиозных связей своего парня, поэтому даже другие семьи должны быть осторожны, прежде чем поднять на него руку.

Я делаю глоток виски.

— Что собираются делать бездетные Осборны?

— Вернуть своего бастарда.

— Маркуса?

— Верно.

— Я думал, незаконнорожденные дети — это табу.

— Да. Если только это не угрожает их роду. Их дети либо мертвы, либо на грани смерти. Маркус Осборн — единственный здоровый наследник мужского пола.

— Так они полностью устраняют Серену Осборн, буквальную причину своего существования, только потому, что она… женщина?

— Да, — губы моего отца скривились в ухмылке. — Женщинам не место на руководящих должностях.

Говорит человек, которому угрожали кое-какие женщины из семьи Девенпортов после изгнания моего дяди, и он выслал их из страны.

Я покрутил бокал, откинувшись на спинку кресла.

— Маркус вырос в Стантонвилле, как бандит, и я почти уверен, что он не примет руку помощи Осборнов после того, как они выбросили его и его мать на улицу.

— Они найдут способ вернуть его.

— И ты им позволишь?

— Нет, если смогу. Однако, если будет общее голосование, мы не сможем лишить их права вернуть своего наследника. Нам необходимо действовать, пока этого не произошло.

— И что ты предлагаешь?

— Он капитан «Стантонских Волков», верно? Значит сделай так, чтобы он даже не думал об этом. Как капитан с капитаном.

— Он не на моем уровне.

— Тогда найди кого-нибудь, кто сделает это вместо тебя. Джуд, Престон или та девчонка из Дрейтонов, которая хочет выйти за тебя замуж. Женщины — это лишь инструменты и аксессуары.

Гребаный идиот.

— Принято к сведению.

— Осборны не смогут вернуть свое положение. Не после того, как Армстронги недавно разгромили и ослабили их власть. Все остальные должны быть ниже нас.

Он встает и похлопывает меня по плечу, его пальцы впиваются в кожу.

— Запомни, Кейн. Никаких отвлекающих факторов.

Образы нежной кожи, покрасневших щек и размазанной помады проносятся в моей голове, как старый фильм. Я все еще чувствую ее ярко-красные губы на своем члене и вижу, как размазал всю ее помаду, когда закончил с ней. Ее аромат жасмина — нежный, запоминающийся — витает в моем носу.

Меня снова охватывает страсть, и я испытываю голод, которого никогда раньше не чувствовал.

Я не должен был снова прикасаться к ней.

Не должен был терять контроль.

А она — ничтожество.

Но то, как она смотрела на меня, ее карие глаза, полные любопытства и вызова, пробудили во мне ту первобытную сторону, которую я с трудом сдерживаю.

Но теперь все кончено.

Я снова контролирую себя.

— Ты за кого меня принимаешь? За любителя? — говорю я Гранту с выражением лица, зеркально отражающим его.

Он кивает в знак одобрения, полагая, что мы на одной стороне.

Мы перестали быть на одной стороне в тот день, когда он перестал быть моим отцом.

Каждый сам за себя.

Когда я стану Основателем, я уничтожу этого человека.

Еще один год.

Всего один.

Я выживал двадцать один год. Смогу и еще один.

Я позабочусь об этом.

Далия Торн не будет отвлекать меня.

Образцы ДНК не совпадают.

Это касается трех парней, у которых я украла ДНК на вечеринке.

Прайса, Новака и Кейна.

После того, как он трахнул меня в рот и кончил мне в горло три дня назад, я оставила немного его спермы во рту, а потом поместила в пакет.

Хотела бы я думать, что это единственная причина, по которой я позволила ему использовать меня как секс-куклу, но пульсация между ног в тот момент и долгое время после того, как я вернулась домой, свидетельствуют против этой теории.

В любом случае, тот факт, что его ДНК не было под ногтями моей сестры, был облегчением, в котором я не знала, что нуждаюсь, пока не пошатнулась у стола в лаборатории.

Черт.

Его невиновность настолько важна для меня?

Почему?

Потому что я сгораю от его прикосновений? Потому что одно его присутствие выводит меня из себя до такой степени, что я теряю контроль?

Но это не имеет значения. Я уже занималась сексом раньше. Секс — это физическая близость, которая ничего не значит.

Так почему, черт возьми…?

Я уставилась на лист с результатами ДНК-теста, а затем засунула его в халат. Не хочу терять стипендию за проведение незаконных ДНК-тестов. И тем более не хочу связываться с хоккейными Богами города.

Здесь все, кажется, одержимы этой командой. Даже миссис Хейлз просила меня достать автограф Престона, поскольку мы учимся в одном университете. Судя по всему, он самый популярный и без особых усилий завоевывает фанатов.

Кейн на втором месте, потому что он очень воспитанный и мечтательный — это слова миссис Хейлз, не мои.

Мечтательный, как же. Он просто хорошо умеет носить маску. Даже я вначале попалась на это.

Джуд, с другой стороны, темная лошадка как на льду, так и за его пределами. В нем присутствует жестокость, которая привлекает только определенный тип людей. Он также не старается улыбаться, как Престон, или носить маску, как Кейн.

Он именно такой, каким его видишь.

Поскольку он и остальные члены команды — мои следующие цели в охоте за ДНК, мне нужно сблизиться с командой.

После этого я придумаю, как повлиять на Кейна, чтобы он сделал меня действующим членом «Венкора». До сих пор он отвергал все мои попытки активно участвовать в деятельности организации.

Когда я пыталась подружиться с Престоном, Кейн каким-то образом сумел сказать нужные слова, чтобы его друг полностью потерял ко мне интерес.

Я знала, что этот ублюдок Маркус принесет мне неприятности. Я не должна была с ним встречаться. В то время его фамилия не имела для меня особого значения, и я не хотела верить слухам о нем и его темном прошлом.

Я и не подозревала, что он на самом деле психопат.

Не знаю, откуда Кейн узнал о моей личной жизни, и от того я стала еще большим скептиком.

Сколько он знает обо мне?

Как долго я смогу обманывать его?

Черт, смогу ли я вообще его обмануть?

С его нечитаемым характером и непредсказуемыми поступками, он обманывает людей, а не наоборот.

Тем не менее, единственный способ сблизиться с командой и с ним — заставить его довериться мне.

Любой ценой.

На днях он защитил меня на вечеринке у Дрейтона, так что не то чтобы ему было все равно. Это хорошее начало.

Хотя я думаю, что ему больше нравится унижать меня сексом. С этим я могу смириться.

Врунья.

При этой мысли мои бедра сжимаются. И я действительно с трудом могу смириться с тем, что мне нравится что-то настолько извращенное.

Громкий вибрирующий звук эхом раздается на пустом лабораторном столе, и я вздрогнула, отвлекаясь от своих мыслей.

Я выпрямилась, увидев сообщение. Почему один только вид его имени заставляет меня насторожиться?

Мое зрение красное.

Мое зрение никогда не бывает красным.

С тех пор, как Джуд позвонил и сказал, что заметил подозрительную активность на парковке, мое настроение резко ухудшилось.

После игры я уже ехал на Холм, чтобы встретиться с ближайшими директорами Гранта в компании. Я научился притворяться, что занимаюсь делами компании, которую унаследую, но на самом деле это способ наладить связи и лишить отца поддержки.

После звонка Джуда я развернулся и едва извинился за свое отсутствие на встрече, к которой готовился несколько недель.

Неважно, что сегодня вечером у меня возникло нелепое желание задушить Далию за то, что она флиртовала со своим гребаным бывшим на моей игре.

В моей джерси.

С моим именем на спине.

Это непонятное пламя все еще жжет мои легкие, но его заглушает ярость, которая застилает мое зрение багровой пеленой.

Я готов сломать каждую косточку в телах этих ублюдков, которые посмели прикоснуться к ней.

А я не прибегаю к насилию. Я даже не люблю насилие.

На самом деле, я считаю жестоких людей — кроме Джуда — слабаками с ограниченными умственными способностями.

Но потребность разбить головы этим двум ублюдкам бьется под кожей, как потребность.

Порыв.

Это начинает слишком походить на импульс.

— Я закончу с ним, — Джуд бросает вопящего ублюдка на пол, как лишний груз, затем указывает за меня. — Она в отключке.

Мой взгляд метнулся в ее сторону, и впервые за весь вечер красный цвет медленно отступил, когда я смог разглядеть Далию.

Ее кожа покраснела, щеки стали слишком темными, от нее исходило тепло, которое я чувствовал даже в другом конце комнаты.

Ее грудь поднималась и опускалась, дыхание было неровным и поверхностным.

Она выглядела маленькой — слишком маленькой — сжавшейся в комок, с мокрыми от пота волосами, прилипшими к коже.

Ее пальцы, слабо сжимающие нижнюю часть джерси, слегка дрожат, оттягивая ее вниз, чтобы прикрыть верхнюю часть бедер. Это единственное ее движение.

В остальном… она неподвижна.

В горле поднимается тошнотворное неизвестное чувство, но я сглатываю его, сокращая расстояние между нами.

Жар в комнате усиливается, и тут я понимаю. Ее кожа горит, вероятно, это реакция ее тела на то, что ей вкололи. Мой левый указательный палец дергается — я с трудом сдерживаю желание уничтожить что-то или кого-то.

Я опускаюсь на колени у кровати, и кончики моих пальцев касаются обнаженной кожи ее руки.

Ее тепло пронзает меня.

Горячая. Слишком горячая.

И совершенно не в том смысле, в котором нужно.

Я сжимаю челюсти, просовываю руки под нее и без труда ее поднимаю. Ее голова падает на мою грудь, а тело прислоняется к моему, как будто она всегда должна была здесь быть.

В моих объятиях.

Какая нелепая мысль.

И все же…

Ее мягкое дыхание касается моей шеи, поверхностное и слишком тихое.

Далия никогда не была тихой, так что это, как минимум, странно.

Слабый запах жасмина пронзает мои ноздри, наполняя меня ее ароматом. Ее кожа влажная, покрасневшая, горящая под моим прикосновением. Я крепче ее обнимаю, наблюдая, как она прижимается ко мне, ее тело кажется хрупким в моих руках.

Они пытались сломать ее. Прикоснуться к тому, что принадлежит мне.

Чем сильнее ее тело прижимается ко мне, отчаянно ища чего-то твердого, чего-то безопасного, тем сильнее разгорается огонь внутри меня.

Ее пальцы дергаются на моей груди, ища опору. И тот факт, что она считает меня опорой — меня — пробивается сквозь ярость, затуманивающую мой разум.

Далия сильная. Сильнее, чем она думает. Но, видя ее такой — сломленной, дрожащей, цепляющейся за меня, как за спасательный круг, — меня охватывает незнакомое чувство.

Боль.

Желание защитить ее так, как я никогда никого не защищал.

И это опасно.

Нет. Смертельно.

Потому что это не только повлияет на мои планы, но и сбросит ее с шахматной доски как бесполезную пешку.

Я должен быть холоден, отстраниться и сохранить ту дистанцию, которую я тщательно выстроил между нами.

Может, позвонить кому-нибудь. Пусть они предложат ей помощь, а я спрячусь в тени.

Но я застыл на месте.

Не в силах игнорировать ее мягкое, дрожащее тело, прижатое ко мне, ее тепло, как раскаленное железо.

Я стиснул зубы, прижав ее к себе еще сильнее, сжав челюсти, чувствуя, как ее сердце бешено бьется у меня на груди.

Я убеждаю себя, что то, как мои пальцы впиваются в ее бедра и руки, ничего не значит.

Это только для того, чтобы она не развалилась на части.

Чтобы потом я мог толкнуть ее обратно в аккуратную коробку, которую я для нее создал.

Когда я выношу ее, Джуд встает передо мной, его массивное тело блокирует выход.

Его лицо напряжено, в глазах нет тепла.

Не секрет, что он предпочел бы не быть здесь, убирая за какими-то низкопоставленными членами «Венкора» и тратя свое время.

— Ты знаешь, что делать, Джуд. Заставь их говорить. С Изабеллой я разберусь позже.

— Я даже ни слова не сказал тебе о том, что видел ее машину на парковке, — он приподнимает бровь. — Как ты догадался?

— Совершенно очевидно, что она не рада моему недавнему увлечению Далией. Поскольку она не может разобраться со мной лично, она перенаправила свою ярость на более слабую мишень. Ужасная ошибка с ее стороны.

— И что ты собираешься с ней делать?

— Выгнать из «Венкора». С твоим голосом и голосом Престона мы можем выгнать любого члена организации. Если она все равно будет доставлять нам неприятности, я закажу ей место на кладбище.

— Допустим, я проголосую за ее уход, но Престон?

— Он согласится, когда я скажу ему, что Изабелла заставила своих головорезов использовать его имя в качестве козла отпущения. Ты же знаешь, он ненавидит беспорядок, если не он его устроил.

— Я подумаю, — он выпрямился, в его глазах мелькнула искра садизма. — Ты мой должник.

— Да.

— Сегодня вечером я жду еще одно имя в своем почтовом ящике.

Я киваю.

Конечно, Джуд сразу же воспользуется этой возможностью. Ему очень не хватает навыков поиска информации и ее сохранения для будущего использования. Однако, получая эти имена, он с каждым разом все больше выходит из-под моего контроля.

Но это не имеет значения. Пока что.

Джуд все еще нуждается во мне, чтобы добиться своей цели, а значит, я все еще могу им управлять.

Вместо того чтобы отойти, он гневно смотрит на Далию, из его глаз почти летят искры.

Я смотрю на него с каменным выражением лица.

— Какие-то проблемы?

— Почему, черт возьми, именно она? Из всех людей?

— Она всего лишь пешка.

Он громко и злобно хохочет.

— Всемогущий Девенпорт потерял самообладание из-за пешки? Затирай эту чушь кому-нибудь другому.

— Некоторые пешки заслуживают особого внимания.

— Ну, в таком случае, лучше позаботься о том, чтобы она не лезла в мои дела.

— Принято к сведению, — я указываю на дверь. — Теперь можешь отойти?

После последнего многозначительного взгляда на Далию он отступает в сторону и хватает этот кусок дерьма за воротник.

Когда я выхожу, за моей спиной раздается голос Джуда.

— Я серьезно, Девенпорт. Она сует свой нос не в свое дело и рано или поздно встретится со своим создателем. Все ставки будут аннулированы.

Я наклоняю голову в его сторону и улыбаюсь ему.

— Этого не случится. Пока ты держишь свои гребаные сталкерские наклонности под контролем, проблем не будет.

Утро наступает со странным чувством покоя.

И головной болью.

И болью в горле.

Я несколько раз моргаю, и передо мной появляется гладкий потолок с нарисованными на нем цветами вишни. Потрясающие трехмерные детали настолько хорошо прорисованы, что я чувствую себя как в сказке.

Постепенно проясняется остальная часть комнаты, и я сажусь на огромной кровати, прижимая черную простыню к груди.

Первое, что бросается в глаза, — это холод.

Не ледяной, пронизывающий до костей, а такой, что проникает в воздух и обволакивает меня даже под простыней. Он повсюду — на стенах, полу и во всем пространстве вокруг меня.

Пространстве Кейна.

Пахнет им. Дымом костра и кожей.

Комната огромная, но в ней душно. Кроме потолка с изображением цветущей вишни, все остальное лишено тепла. Темно-серые стены поглощают весь свет.

Чистые линии, минимализм, все идеально расставлено. Никаких личных вещей, фотографий, только несколько хоккейных трофеев напротив меня.

Ничто не говорит о том, что здесь кто-то живет или дышит. Это скорее тщательно сконструированная иллюзия контроля.

Я перевела взгляд на стол в углу. Строгий. Пустой. Прямо как его хозяин. Никакого беспорядка, никаких следов жизни. Он чист, как будто все в этой комнате свидетельствует о том, как он организовал свой мир — в идеальном порядке.

Единственное, что выделяется, — это окно от пола до потолка, выходящее на город, который, кажется, простирается за горизонт. Утренний свет проникает внутрь, но он приглушенный, тусклый, как будто даже солнце не может согреть это пространство. Снаружи город гудит жизнью, но внутри все пугающе тихо.

Я ворочаюсь под простынями, тело болит, а ум пытается сложить воедино, как я здесь оказалась.

Воспоминания просачиваются, как старый зернистый фильм.

Наркотики. Похищение. Люди в масках.

А потом…

Кейн.

— О боже, — я прикрываю рот ладонью, глаза расширяются.

Пожалуйста, скажите мне, что я не умоляла Кейна прикоснуться ко мне.

Черт возьми.

И он не сделал этого.

Он только потрогал меня пальцами и кончил на меня, но не трахнул.

Почему, черт возьми, я разочарована?

Хочу, чтобы земля провалилась под ногами и избавила меня от этого позора.

Мой взгляд падает на сменную одежду у изножья кровати, и я предполагаю, что это разрешение мне воспользоваться его душем.

После нескольких секунд внутренних укоров я вхожу в элегантную ванную комнату.

Я снимаю майку и нижнее белье, а затем замираю, увидев его высохшую сперму на своем животе. Он действительно любит оставлять на мне свои следы, как животное.

Я должна разозлиться или что-то в этом роде, но меня больше злит то, как я себя повела.

В элегантной душевой кабине так много кнопок, что мне требуется несколько минут, чтобы в них разобраться.

Закончив, я вытираю волосы полотенцем и надеваю его толстовку с капюшоном и спортивные штаны с надписью «Гадюки». Мне приходится несколько раз подвернуть пояс и покрепче затянуть шнурок, чтобы штаны не сползли.

Насыщенный запах еды щекочет мои ноздри, когда я выхожу из спальни и иду по коридору, украшенному картинами в стиле импрессионистов, и наконец дохожу до гостиной, которую я смутно помню с прошлой ночи.

Это место огромное.

И пугающе дорогое.

Я двигаюсь осторожно, боясь коснуться или, что еще хуже, опрокинуть и разбить что-нибудь. Уверена, я не смогла бы заплатить за это, даже если бы продала себя на черном рынке.

Мои босые ноги замирают в дверном проеме кухни, когда я вижу Кейна, и это как удар в живот.

Он стоит у плиты спиной ко мне, на его широком мускулистом теле только пара серых спортивных штанов, которые низко сидят на бедрах.

Утренний свет проникает через окно, озаряя острые линии его тела и подчеркивая мускулы.

Но это не то, что заставляет меня затаить дыхание.

Это татуировки и шрамы.

Когда он поворачивается в сторону, я вижу змею, обвивающую его левое плечо, черную и детализированную, чешуя которой блестит на свету. Ее голова находится у его ключицы, пасть открыта, как будто готовясь к нападению.

Я не могу отвести от него взгляда.

Мои глаза впиваются в каждую деталь татуировки. В ней есть все, что характерно для Кейна — холод, опасность, самообладание.

Чуть ниже змеи виднеются неровные шрамы, пересекающие его кожу, как карта боли.

Хотя я не имею ни малейшего представления, кто или что оставило их на нем, я знаю, что это было жестоко.

От этого у меня скручивает живот, как будто я увидела избитого щенка, дрожащего на обочине дороги. Только в этом случае я не могу поднять его и отнести в приют.

А Кейн отнюдь не щенок.

Как кто-то мог причинить ему такую боль, что остались эти шрамы? Он всегда казался непобедимым. Неприкасаемым. Он — Бог хоккея и король как в кампусе, так и в городе. Никто не осмелился бы подойти к нему.

Кроме них.

И ему причинили боль, которая оставила на нем неизгладимый след.

Еще больше татуировок обвивает его другую руку, сложные линии, образующие ворона с распростертыми крыльями на плече, с пустыми темными глазами. Под птицей, вокруг его ребер, изгибается небольшая фраза на латинском, которую я не могу разобрать, исчезая в тени его кожи.

Все в нем — предупреждение.

Татуировки, шрамы, то, как его тело движется с безмолвной силой, как будто он всегда готов напасть.

Однако сейчас он просто мужчина, стоящий на кухне и жарящий яичницу, как будто это самая естественная вещь в мире.

— Ты проснулась, — низкий тембр его голоса разносится по комнате, как прохладный ветерок.

— Да, — я рисую круг на большом пальце.

— Садись. Завтрак готов, — он выключает плиту и с пугающей точностью перекладывает содержимое сковороды на тарелку.

Никакого беспорядка.

— Спасибо, но я съем что-нибудь по дороге домой.

Он поднимает взгляд и впервые за утро смотрит на меня.

Его ледяные глаза задерживаются на моей мешковатой одежде, тяжелой, как будто он видит сквозь нее. Не помогает и то, что его запах прилип к моей коже, обволакивая меня, как невидимые руки.

Он подходит к обеденной зоне с двумя тарелками и ставит их на стол. Я мельком вижу крыло ворона, протянутое к его груди, прежде чем он берет со спинки стула простую белую футболку и надевает ее через голову.

Загораживая мне вид.

Он указывает на стул напротив себя.

— Садись, Далия.

— Правда, я могу…

— Еда уже готова. Не сопротивляйся просто так, садись.

— Я не сопротивлялась, — просто я не привыкла, что кто-то, кроме Ви, готовит для меня.

Мой желудок урчит.

Кейн приподнимает бровь.

— Правда?

Я потираю затылок, затем медленно сажусь.

Стол до нелепого заставлен едой, и от ее аромата у меня почти текут слюнки.

Тарелки расставлены с точностью — яичница-болтунья мягкого желтого цвета, идеально поджаренные ломтики тоста и свежие фрукты, которые, кажется, были нарезаны машиной. Кофейник, две высококачественные фарфоровые чашки, апельсиновый сок и молочник.

Есть еще джем и масло, хрустящий и блестящий бекон, а также высокая стопка блинчиков, от которой до сих пор поднимается пар, как в какой-то идеальной домашней фантазии.

Тот факт, что такой человек, как Кейн, может приготовить что-то столь обычное, как завтрак, будучи способным переломать людям конечности голыми руками, одновременно удивляет и пугает.

— Давай, не смотри так. Ешь, — говорит он, разрезая тост и яйца.

Мне не нужно повторять дважды. Я взяла яичницу и без зазрения совести съела почти всю тарелку за считанные минуты. Это очень вкусно. Правда. Мне немного стыдно признаваться в этом, но я никогда раньше не ела такого полноценного завтрака. Мне повезло, если я успевала выпить кофе и съесть вареные яйца или что-нибудь еще из ближайшего магазина по дороге на работу или в университет.

Нож вонзился в верхнюю часть тоста.

— Ешь медленнее, а то в лучшем случае будет несварение, а в худшем — подавишься.

Я проглотила содержимое рта.

— Извини.

— За что?

— За мои манеры за столом. Я немного голодная.

Мне показалось, что его губы слегка дрогнули в улыбке, но сразу же вернулись в прежнее состояние, когда он продолжил есть.

— Жуй как следует и не торопись.

Мне приходится усиленно сдерживаться, чтобы не съесть все подряд и не выглядеть как пещерная женщина.

Кейн наблюдает за мной, как строгий родитель, что не помогает.

Он делает глоток сока, а его глаза скользят по мне, как чувственное прикосновение.

Как вчера вечером.

Не думай об этом. Просто не думай.

— Это привычка? — спрашивает он.

— Что?

— Быстро есть.

— Наверное. У меня никогда не бывает времени на полноценный прием пищи между учебой и подработкой.

— И шпионством. И ввязыванием в чужие дела. И полным безразличием к собственной безопасности.

Я остановила ложку с джемом на полпути ко рту и уставилась на него.

— Я что-то забыл? — спросил он с нервирующей улыбкой. — Ах да, и болтовней с бывшими парнями на моей чертовой игре.

— Я не приглашала Маркуса. Он пришел сам, и он не мой бывший.

— Это не помешало тебе развешивать уши на каждом его слове, как все эти хоккейные фанатки, соревнующиеся за его внимание. Уже соскучилась по нему?

— Это неправда. Маркус — придурок, и я бы ни разу не взглянула на него в этой жизни, будь у меня такая возможность. Он просто был мудаком, как и всегда, и, скорее всего, запоминал важные моменты вашей командной игры перед предстоящим матчем, — я выдыхаю. — Я даже не знаю, зачем я тебе это говорю. Мы никто друг для друга.

— Ты три раза кончила на мой член и пальцы. Думаю мы все-таки кто-то друг для друга.

Мой рот открывается, и желудок сжимается от чего-то помимо голода.

Он прищуривается.

— Ты же не думала, что попросишь меня трахнуть тебя, а потом уйдешь, как ни в чем не бывало?

— Меня накачали наркотиками. Это не считается.

Он делает глоток кофе.

— Для меня считается.

— Так… кто мы?

— Кем ты хочешь, чтобы мы были?

— Партнерами?

— У нас с тобой не общий бизнес.

Я хмурюсь и откусываю блинчик.

— Тогда кто? Партнеры по сексу?

— Если это то, чего ты хочешь, тебе нужно было просто попросить.

— Я не этого хочу. Это ты подвел меня к такому выводу.

— У тебя есть какие-то возражения?

— Их так много, что я даже не смогу их перечислить. А самое главное, я тебя не знаю.

— Со временем узнаешь. Например, мне не нравится, что ты флиртуешь с другими мужчинами на моей игре.

— Я не флиртовала.

— Я в этом сомневаюсь.

— Я все еще почти ничего о тебе не знаю.

— Если мы просто трахаемся, то тебе не нужно ничего обо мне знать.

Я выдыхаю длинный вздох и бросаю блинчик на тарелку.

— Почему ты хочешь между нами именно таких отношений?

— Я никаких отношений не хочу, но, похоже, заявить о своих правах — единственный способ гарантировать, что никто не посмеет трогать мои вещи.

— Я — не вещь.

— Не вещь. Моя вещь.

— Ну, твоя заявка на права не помешала тому, что произошло прошлой ночью.

Он сжал челюсти.

— Это больше не повторится.

— Допустим, я согласна. И что потом? Ты бросишь меня, когда я тебе надоем?

— Возможно.

— Ух ты. А еще говорят, что романтика мертва.

— Я не собираюсь ухаживать за тобой, Далия. Это не в моем стиле. Так что, если ты ищешь нежные признания в любви, коробку конфет и букет цветов, уходи прямо сейчас. Но если ты предпочитаешь грубые игры и первобытные эмоции, мы, возможно, сможем что-нибудь с этим придумать.

У меня пересохло в горле, и громкий голос внутри меня приказывает бежать.

Как можно быстрее.

Но я продолжаю сидеть на месте.

Это единственный способ приблизиться к Кейну. Хотя я бы солгала, если бы сказала, что часть меня не ожила от его слов.

— Ты сделаешь мне больно? — шепчу я.

— Да, — это слово как кнут для моей чувствительной души.

Я сжимаю ноги.

— Насколько?

— Насколько это возможно. И я не имею в виду границы, которые, как ты думаешь, существуют в твоей голове, а за их пределами.

— Ты предупредишь меня?

— Нет, — легкая улыбка коснулась уголка его губ. — А в чем тогда удовольствие?

Я сглотнула, чувствуя одновременно глубокий страх и болезненное ожидание.

— Я все еще могу использовать «красный», чтобы остановить тебя?

— Да.

— Тогда хорошо.

— Красный — единственное слово, которое может остановить меня. «Нет, остановись» и «мне это не нравится» только еще больше возбудит меня. Твоя борьба меня возбуждает.

— Больной ублюдок, — бормочу я себе под нос.

— Не новость. И если я больной, то кто тогда ты? Потому что ты терлась бедрами все время, пока я рисовал эту картину в твоей голове.

— Неправда.

Он улыбается, как хищник, выследивший свою добычу.

— Теперь ты разве не должна поблагодарить меня за то, что я тебя спас? Я вернул твой мотоцикл и отвез его в твое общежитие. Я также избавил тебя от Изабеллы. Навсегда.

— После того, как ты позволил ей и черт знает скольким еще людям смотреть, как ты трахаешь меня, я не вижу в этом смысла.

— Смотреть, как я трахаю тебя?

Я сжимаю пальцы рук на коленях.

— На посвящении. Там была камера, верно? Изабелла намекнула, что все видела.

— И ты ей поверила?

— А что мне оставалось делать?

— Изабелла не Старший член организации и даже не была там. Там были только я, Престон, Джуд и трое других человек, которые не входят в состав хоккейной команде.

— Вау, спасибо. По крайней мере, теперь я знаю, что Изабелла не видела видео, но остальные видели.

— Они его тоже не видели.

— Но… камера?

— Была отключена.

— Тогда как она и ее брат узнали?

— Наверное, Престон разболтал.

Ох.

Часть меня все еще насторожена, но когда я смотрю в холодные глаза Кейна, я ему верю.

Что, вероятно, не стоит делать, учитывая обстоятельства.

Он смотрит на меня с назойливым намерением.

— Что?

— Я все еще жду, когда ты поблагодаришь меня за вчера.

— Ты обычно спасаешь людей, чтобы они тебя благодарили?

— Я обычно не спасаю людей, но в твоем случае да, я хочу, чтобы меня поблагодарили как следует.

— Спасибо, — говорю я, откусывая блинчик.

— Это прозвучало неискренне.

— Ну, ты должен был дать более четкие инструкции. Ты сказал, чтобы я поблагодарила тебя, а не чтобы это прозвучало искренне.

Он прищуривает глаза.

— Твой рот нужно научить дисциплине.

— Или тебе нужно слушать мнения других, а не только свое.

— Не интересно. Либо все идет по-моему, либо никак. Никакого промежуточного варианта.

Ясное предупреждение.

Мне не стоит связываться с его порядками.

Но что-то подсказывает мне, что за всем этим контролем, за стенами и холодом скрывается хаос.

И каким-то образом я оказалась втянута в него.

Теперь, поглотит меня он или я смогу использовать его в своих интересах, зависит от того, как я справлюсь с этой новой ситуацией.

Мы доедаем завтрак в относительной тишине. Кейн, похоже, не хочет разговаривать, и мои попытки завязать разговор заканчиваются односложными ответами.

Это его ледяная крепость, которая окружает его, полностью скрывая от внешнего мира.

И от меня.

Когда мы встаем, чтобы собраться на учебу, звонит дверной звонок.

Кейн подходит к экрану, на котором видно, кто стоит снаружи. Я тянусь за ним и наклоняюсь, чтобы посмотреть.

Там стоит женщина лет сорока пяти-пятидесяти с утомленным выражением лица, впалыми щеками и ледяными глазами, в точности как у Кейна.

Его мать?

Я жду, что он откроет дверь, но он просто нажимает кнопку на домофоне, и его голос звучит совершенно отстраненно.

— Мама. Чем могу помочь?

— Дорогой, — она поднимает коробку перед камерой. — Я испекла твое любимое печенье.

— Я его больше не ем.

Ее выражение лица мрачнеет, и она отводит взгляд в сторону, неловко осматриваясь по сторонам.

— Если это все, — он тянется к кнопке отключения, но я успеваю нажать кнопку разблокировки.

— Пожалуйста, входите, миссис Девенпорт, — говорю я, прежде чем вдали раздается щелчок двери.

Кейн поворачивает голову в мою сторону, прищуривая глаза.

— Что ты делаешь?

— Приглашаю твою маму. Почему ты разговариваешь с ней через домофон, как с какой-то посторонней?

— Знаешь, в этом твоя проблема, Далия, — он врывается в мое пространство, его плечи напряжены, и я пячусь назад. — Ты всегда лезешь не в свое дело.

Моя спина упирается в стену, когда входит его мать.

— Кейн, дорогой.

Он выпрямляется и встречает ее на полпути, торжественно обнимая, его осанка жесткая.

— Здравствуй, мама.

Я стою и наблюдаю за разницей в росте и размерах между ними. Удивительно, что такая хрупкая женщина родила такого зверя.

Вблизи ее черты лица говорят о том, что в молодости она была настоящей красавицей. Морщины на ее лице свидетельствуют о ее тяжелой жизни.

— А это…? — она смотрит на меня с любопытством, ее глаза гораздо мягче и добрее, чем у ее сына.

Так дело не в цвете.

— Далия, — говорит он, не глядя на меня.

— Твоя девушка?

— Не…

— Да, — прерывает он меня, бросая на меня гневный взгляд.

Боже. Какая напряженность.

— Здравствуйте, — я вытираю потную руку о толстовку, а затем протягиваю ее ей. — Приятно познакомиться, миссис Девенпорт.

— Зови меня просто Хелен.

Она улыбается.

— Я впервые встречаюсь с девушкой Кейна.

Я украдкой смотрю на него, но он стоит, выпрямившись как статуя, с руками в карманах.

Она протягивает мне коробку.

— Если хочешь, можешь взять это домашнее печенье. Раньше Кейн их очень любил. Я плохая мать и не знала, что он их больше не ест.

Мне интересно, что она имеет в виду под «плохая мать», но я, определенно, не могу спросить ее об этом прямо, поэтому просто забираю у нее коробку.

— Спасибо. Я обожаю печенье.

— О, рада это слышать.

Боже, когда я вижу таких мам, как она, я скучаю по своей. Она пекла самое вкусное печенье и даже позволяла мне устраивать на кухне беспорядок.

Небольшие обрывки воспоминаний.

Потерянных воспоминаний.

Кейн не знает, что у него есть то, о чем многие из нас мечтают — заботливая, любящая мать.

Человек, на которого можно положиться, когда становится тяжело.

— Мы собираемся в университет, мама, — ровный, бесчувственный тон Кейна прерывает момент. — Если это все, то…

— О, конечно. Прости, что побеспокоила, — выпаливает Хелена, словно ходя на цыпочках вокруг сына.

Он даже называет ее мамой. Это очень бесчувственно.

Печально, что такие люди, как я, тоскуют по матери, которой у них нет, а Кейн, у которого мать есть, кажется, не обращает на нее никакого внимания.

Подозреваю, что он никого не любит.

— Я провожу вас, — я иду рядом с ней, но Кейн исчезает в коридоре, как будто не хочет проводить с ней ни минуты больше.

Когда мы доходим до двери, я неловко говорю:

— Простите Кейна. Не знаю, что на него нашло.

— Не стоит, — она мягко улыбается и поглаживает мою руку. — Я думаю, ты хороший человек, Далия. Позволь мне дать тебе совет.

— Да?

— Беги, пока можешь. Как только ты ввяжешься в это, никогда больше не сможешь сбежать.

Два дня спустя Кейн прислал мне приглашение на вечеринку.

Не на обычную вечеринку.

А на вечеринку только для избранных.

Сказать, что я хотела бы пожать себе руку, было бы преуменьшением. Я знала, что терпение в конце концов приведет меня сюда.

В Рейвенсвуд-Хилл.

Армстронги устраивают это мероприятие в своем роскошном особняке.

Охрана в этом закрытом поселке очень строгая, и мое приглашение пришлось просканировать специальным инфракрасным аппаратом, а меня тщательно обыскали на наличие оружия.

Хотя в приглашении было указано, что нужно одеться формально и надеть маску «Венкора», мне пришлось снять ее из соображений безопасности, а потом снова надеть.

Что касается одежды, то я надела платье, которое нашла в коробке, отправленной вместе с приглашением.

Платье — это чистый грех, глубокий темно-красный цвет, облегающий каждый изгиб, как пропитанный кровью шелк. Разрез на ноге заканчивается чуть выше левого колена, дразня при каждом шаге. Роскошная ткань облегает талию, декольте достаточно глубокое, чтобы балансировать на грани элегантности и опасности.

Оно мне очень идет. Слишком хорошо, на самом деле.

Тот факт, что Кейн знает мой размер, пугает.

Я спрятала приглашение, но не смогла скрыть платье от Меган. Она полчаса восторгалась тем, как я выгляжу и как прекрасно платье.

Ах да, еще были черные дизайнерские туфли, в которых я с трудом хожу.

По словам Меган, платье и туфли стоят не менее двадцати тысяч долларов. Я могла думать только о том, как эта сумма могла бы помочь в лечении моей сестры.

Хотя мне неловко от такого подарка и я планирую вернуть его сразу после вечеринки, я не могла прийти на свое первое мероприятие в «Венкоре» в неподходящем наряде.

Я также благодарна за маску. По крайней мере, так анонимность в некотором смысле защищает меня.

Мои шаги замедляются, когда я вхожу в главный зал.

Я всегда слышала истории о людях, живущих в отдельном, другом мире, но до сих пор не понимала их смысла.

Особняк Армстронгов — это дворец, окутанный тенями, от которого веет роскошью. Массивные хрустальные люстры рассыпают разбитый свет по черному мраморному полу, а от стен отражается блеск золота и серебра, словно тысячи звезд, запертых в помещении.

Все сияет — от полированного дерева до экстравагантных скульптур и древних произведений искусства, которые не должны принадлежать этому миру.

Я полностью ослеплена богатством, которого никогда в жизни не видела. Даже в кино.

Внезапно трепет пронизывает все мои нервы, и я чувствую себя мышкой, попавшей в кошачий мир.

Бальный зал огромный, слишком огромный, что чувствуешь себя некомфортно, с высокими окнами, задрапированными богатым бархатом. Шторы тяжелые и темные, почти поглощают свет. Столы уставлены изысканным хрусталем и блестящими столовыми приборами, мерцание свечей отбрасывает тени, танцующие на лицах в масках.

Все слишком блестящее, слишком экстравагантное, как будто богатство и власть могут утопить меня, если я останусь или буду смотреть слишком долго.

Все в этом месте кажется опасным. Красивым. Как ловушка, которая блестит настолько, что заставляет забыть о том, что выхода нет.

Воздух наполнен ароматом дорогих духов, шампанского и чего-то более мрачного. Он прилипает к моей коже, смешиваясь с тихим гулом шепота и слабым смехом, который эхом разносится по стенам.

Гости двигались как призраки в мерцающем свете, их серебряные и черные маски скрывали лица, но не разврат в глазах. Каждое движение казалось выверенным, каждый взгляд был наполнен безмолвной силой.

Сегодняшнее мероприятие было на совершенно другом уровне, чем вечеринка Дрейтона. По сравнению с этой, она кажется каким-то детским садом.

Это заставило меня отказаться от идеи собрать образцы ДНК или даже просто порыться в чьих-то вещах. Я замечаю множество мигающих камер в каждом углу, и ощущение, что я попала в ловушку и за мной постоянно наблюдают, сжимает мой желудок, как какая-то болезнь.

На этот раз лучше быть осторожнее, не выделяться и наблюдать. Поскольку это мое первое приглашение, вечеринка может быть испытанием.

Я беру бокал шампанского у официанта и устраиваюсь в углу. Даже персонал носит серебряные полумаски и выглядит безупречно.

Мой взгляд то и дело скользит по членам организации в черных масках и с кольцами. Их число превышает количество присутствовавших на моем посвящении. Я насчитываю не менее двадцати, но у многих из них голоса пожилые, так что, возможно, это политики и общественные деятели, и маски служат им идеальным камуфляжем. Кроме того, на их кольцах нет характерных символов, как у Кейна, Джуда и Престона.

Я все время вытягиваю шею, ища Кейна, но безрезультатно. Невозможно выделить его среди такого количества людей.

Я замечаю трех мужчин в серебряных масках у стола и подхожу поближе, чтобы встать за углом. Я вне поля зрения, но достаточно близко, чтобы услышать их разговор.

— …и ты не против, что твою сестру выгнали, Гэв?

Райдер Прайс. Это его голос.

Тот, с кем он разговаривает, — Гэвин Дрейтон.

Последний ослабляет галстук-бабочку и делает глоток из бокала под маской.

— Я ничего не могу сделать. Если трое Старших проголосуют за ее исключение, она уйдет.

— Она полезла к игрушке Девенпорта, когда он предупреждал ее не делать этого. Она сама напросилась, — третий голос тоже игрок команды, потому что я уже слышала его голос, но не могу вспомнить, кто он.

Гэвин с силой ставит стакан на стол.

— Ну, мой отец запер ее и лишил привилегий на пару недель. Думаю, она получила хороший урок. Не нужно еще больше ее унижать.

— Эй, расслабься, — Райдер обнимает Гэвина за плечи. — По крайней мере, ты все еще в игре, так что есть надежда. Мы все еще можем стать Старшими членами после выпускного, если будем вести себя хорошо.

— Что-то не так, мальчики? — женщина в потрясающем зеленом платье и черно-красной маске прогуливается к троице.

Черный и красный.

Основательница?

Женщина из высшего круга. Я прижимаюсь к стене.

— Ничего, — улыбается Райдер. — Вы великолепны, Серена. Как и всегда.

Серена… Серена…

Где я слышала это имя?

Ах да.

Мне вспоминается статья, которую я читала. «Серена Осборн: единственное, что нужно индустрии, — это фундаментальные изменения».

Нынешний генеральный директор «Osborn Enterprises»?

Она гладит маску Райдера.

— Ты просто прелесть. Кто-нибудь видел Джулиана?

— Не думаю, — отвечает Гэвин. — Мы видели его брата, Джуда, с Престоном.

Брат Джуда, Джулиан. Я тоже помню, что читала о нем. Если я правильно помню, Джулиан Каллахан был назван ведущим инноватором страны в фармацевтическом секторе.

— Понятно, — Серена снова погладила маску Райдера, и он замер, как будто не осмеливался дышать.

Удивительно, как женщина среднего роста может заставить трех мужчин, которые в два или три раза больше нее, стоять так неподвижно в знак уважения.

— Веселитесь, мальчики, — она делает паузу, а затем наклоняет голову в сторону. — Не доставляйте моему брату неприятностей в предстоящей игре.

— Да, мэм, — они почти отдают ей честь.

Ее гортанный смех разносится в воздухе, когда она целеустремленно направляется к следующей группе. Все в черно-красных масках.

Я думала, что такие маски носят только четверо — главы семей-Основателей, — но здесь их шестеро. Серена — седьмая.

— Не доставлять неприятностей ее брату? — насмешливо спросил Гэв, понизив голос. — Удивительно, что она еще не нацелилась на Маркуса, учитывая, что, по слухам, его собираются вернуть, чтобы он занял ее место в семье.

— А кто сказал, что она этого не сделала? — еще тише говорит третий человек, которого я не могу узнать. — Маркус — просто кот с девятью жизнями.

Точно. Маркус.

Я забыла о нем, пока наблюдала. Маркус Осборн — сводный брат Серены.

Но постойте. Собираются вернуть?

Они что, знают Маркуса? Он смотрит свысока на все, что представляет этот мир. Уверена, он скорее согласится быть забитым до смерти, чем стать частью «высокомерных снобов», как он их называет.

Райдер потирает волосы.

— Эта внутренняя борьба за власть меня беспокоит. Папа говорит, что нам нужно выбрать сторону как можно скорее.

— Вся эта история с четырьмя семьями абсурдна, — говорит третий игрок. — Сколько бы они ни сотрудничали, рано или поздно они начнут наступать друг другу на пятки. К тому же, предыдущее поколение, будь то Джулиан Каллахан, Серена Осборн, Атлас Армстронг или изгнанный Кейден Девенпорт, умеет только грызться между собой.

— Но наше поколение другое, — говорит Гэвин. — Кейн, Джуд и Прес очень сплоченные.

— Пока что, — игрок номер три смотрит в даль. — После изгнания Кейдена бизнес Гранта Девенпорта сильно пострадал, и это начинает сказываться на их положении. Это лишь вопрос времени, когда Серена, Джулиан или Атлас воспользуются этой возможностью и раздавят их. Это станет сигналом к началу войны.

— К черту все это, — ворчит Райдер. — Мне не нравится неизвестность. Лучше бы они послали нас убивать людей, чем выбирать сторону. А еще лучше, я просто хочу играть в хоккей и встречаться с красивыми девушками. Я что так много прошу?

Гэвин кладет руку ему на плечо.

— Мы справимся. В игре хищников такие мелкие мухи, как мы, должны только знать свое место.

Когда они уходят, я продолжаю думать о том, что они сказали.

Гэвин Дрейтон, сын мэра, который живет в самом большом и красивом доме, который я когда-либо видела, только что назвал себя мухой. Так же как Райдер. Чья семья буквально владеет сетью торговых центров.

Если они мухи, то кто я, черт возьми?

Звук металла, звенящего о стекло, раздается в воздухе, заставляя всех замолчать.

Внимание толпы обращается к вершине мраморной лестницы, покрытой красным ковром, где стоят пятеро человек.

Мужчина, держащий бокал с шампанским, одет в черно-красную маску. Женщина справа от него носит черную маску, а мужчина слева — черно-красную. Еще один мужчина стоит на ступеньку ниже в черной маске и держит за руку маленькую девочку в розовой пушистой полумаске.

Я предполагаю, что мужчина, привлекший всеобщее внимание, — это Лоуренс Армстронг, магнат, владелец международной энергетической компании. Женщина, вероятно, его жена, а третий мужчина — Атлас Армстронг, его младший брат.

Парень, держащий девочку за руку, — это Престон, а маленькая девочка, должно быть, его сестра.

Лоуренс поднимает бокал, и его голос разносится по залу.

— Для меня большая честь принять вас в моем скромном имении. Сегодняшний вечер посвящен установлению связей между членами клуба. Не стесняйтесь обращаться к нашему гениальному дворецкому с любыми пожеланиями. Независимо от того, какими они будут, — он подает знак мужчине в черной полумаске, и тот вежливо кланяется. — На этом, дамы и господа, желаю вам приятного вечера. В тени…

— Мы правим! — хором отвечают все, и зал сотрясается от их голосов.

Вечеринка продолжается под тихую музыку фортепиано. Я замечаю нескольких членов организации, в основном в серебряных масках, к которым подходят слуги и выводят их из зала.

Я вытягиваю шею, ища лучший уголок, где можно спрятаться и продолжить наблюдение.

— Ты выглядишь одинокой.

Я вздрогнула от неожиданного голоса. Черт, я даже не заметила, как он подошел. Темные глаза смотрят — даже пристально — на меня через отверстия в черной маске, а его массивное телосложение закрывает мне обзор.

— Джуд? — спрашиваю я, неуверенная, что правильно расслышала его голос.

Он протягивает руку, и я отступаю в сторону, чувствуя направленную на меня разрушительную энергию, но он просто берет со стола за моей спиной серебряную вилку и крутит ее.

— Ты слышала о том, что такое оказаться не в том месте не в то время?

— Да. А что?

— Ты сейчас именно в такой ситуации.

— Меня пригласил Кейн.

— И ты веришь, что он защитит тебя?

Я открываю рот, но ничего не говорю.

Я… верю.

Глубоко в душе, в какой-то неизвестной мне части, я чувствую, что он защитит меня. Возможно, потому что он уже дважды это сделал — на вечеринке Дрейтона и после того, как меня накачали наркотиками. И хотя он может быть жестоким со мной, я не верю, что он подвергнет меня опасности.

По крайней мере, не намеренно.

Надеюсь.

— Значит веришь, — говорит Джуд, когда я молчу. — Ты гораздо глупее, чем я думал.

— Не оскорбляй меня.

— Тогда не попадай в ситуации, где тебя обязательно оскорбят, — он гневно смотрит на меня, и я теряю дар речи.

Почему Джуд так враждебно ко мне настроен? Почти как будто он меня ненавидит. Хотя я заметила, что он ко всем относится одинаково, так что, возможно, дело не только во мне, а в том, что он всех ненавидит.

Мужчина в черной маске и сшитом на заказ костюме обнимает Джуда за плечи.

— Здоровяк. Почему ты тратишь здесь свое время? Шоу вот-вот начнется.

Престон.

— Какое шоу? — спрашиваю я.

Он едва бросает взгляд в мою сторону.

— Не твое дело, Делайла.

— Я — Далия.

— Как бы то ни было, незаконнорожденные Осборны и все, кто с ними связан, здесь нежелательны, — я слышу постоянную усмешку в его голосе.

— Я не родственница Маркуса только потому, что встречалась с ним две недели. Я член организации, поэтому я здесь.

— На испытательном сроке, — говорит Джуд. — На твоем месте я бы ни на что не надеялся.

— Я расскажу тебе один секрет, — Престон понижает голос. — Девяносто пять процентов членов организации на «испытательном сроке» изгоняют, а пять процентов, которые остаются, принадлежат к нашему социальному слою.

Я сглотнула, глядя на них, как на демонов, поднимающих свои уродливые головы.

— Ой, — Престон притворился сочувствующим. — Ты же не думала, что мы подбираем бродячих с улицы, правда? Мы можем устроить благотворительность, покормить тебя, дать крышу над головой и поддержать, чтобы ты могла смазывать свои шестеренки, но это все. Такие, как ты и этот гребаный ублюдок Осборн, — просто расходный материал. Ваша единственная цель — служить пешками на шахматной доске, от которых мы можем избавиться в любой момент.

Я сжимаю бокал с шампанским. Хотя я знала, что такие люди думают о таких, как мы, услышать это все равно наполняет меня яростью.

— Убирайся, пока можешь, — говорит Джуд жестким голосом. — Я серьезно.

— Я думала, что не могу уйти, раз уже вступила.

— Я могу попросить отца сделать исключение, — говорит Джуд. — Армстронг тоже поможет, правда?

— С удовольствием, — отвечает Престон. — Я не хочу тебя здесь видеть.

— Кейн хочет, — говорю я, поднимая подбородок. — И, насколько я понимаю, он единственный, кто может решать, принята я или нет.

Престон поглаживает подбородок под маской, и я почти вижу, как зло проскальзывает в его глазах.

— Этого не будет, когда его отец узнает о его нелогичных действиях.

— Ты продашь своего друга, чтобы избавиться от меня?

— Я делаю ему одолжение. Уверен, Кейн не оценит шпиона в наших рядах.

— Шпиона? Для кого?

— Для твоего бойфренда-бандита.

— Он никогда не был моим бойфрендом, и зачем мне шпионить для него?

— Я пока не знаю, но выясню. Скоро.

Джуд собирается что-то сказать, когда к нам подходит сотрудник в полумаске.

— Мисс Торн.

— Да?

— Пройдемте за мной.

Я смотрю на Джуда и Престона, пытаясь понять, не они ли за этим стоят, но они уже уходят.

Моя рука дрожит, сжимая бокал с шампанским. Это часть испытания? Эти двое издеваются надо мной?

Учитывая их враждебность только что, я сомневаюсь, что они так легко сдадутся.

— Мисс Торн? — повторяет сотрудник, его голос холоден, но профессионален.

Я осторожно ставлю бокал с шампанским на стол.

— Куда мы идем?

— Просто следуйте за мной, — повторяет он, полностью игнорируя мой вопрос.

Мои шаги тяжелые, каблуки впиваются в кожу при каждом движении. Уверена, что у меня на ноге уже волдырь, и он пульсирует, не давая мне покоя. Дискомфорт смешивается с тревогой, и я рисую круги на большом пальце, изучая длинный коридор, украшенный темно-зелеными обоями и приглушенными настенными светильниками.

Никого нет, как и каких-либо указаний на то, куда мы направляемся. Шум вечеринки постепенно затихает, пока не исчезает совсем, оставляя место тихим шагам мужчины и моим более звонким.

— Куда вы меня ведете? — мой осторожно произнесенный вопрос пронзает тишину.

— Мы скоро будем на месте.

Он даже не обращает на меня внимания, когда говорит.

В моей голове крутятся образы того адского посвящения, и я напрягаюсь в ожидании того, что они для меня приготовили.

В конце коридора мужчина делает несколько сложных поворотов, за которыми я не успеваю, затем открывает дверь.

— Проходите.

Я колеблюсь, но, увидев что-то похожее на сад, немного расслабляюсь и выхожу.

Дверь за мной закрывается, но я останавливаюсь, обнаружив, что меня привели не в сад, а в нечто похожее на сооружение из стратегически вырубленных деревьев и живых изгородей.

Я прохожу немного дальше, обращая внимание на стволы и запоминая их формы. Однако здесь темно, и только полоска света пробивается сквозь облака, поэтому трудно что-либо разглядеть.

Холодный воздух обволакивает мою кожу, острый и колючий, и я обнимаю себя, пытаясь согреться. Ночь густая и тяжелая, давит на меня со всех сторон, и единственный звук в этой бесконечной тишине — слабый шелест листьев.

Каждый мой шаг погружается во влажную траву, и мягкий хлюпающий звук под ногами нервирует. Живые изгороди высоко возвышаются, извиваясь и поглощая тропинку передо мной.

Подождите.

Разве я уже не проходила это дерево?

Я оглядываюсь и замираю.

Это не просто причудливый сад.

Это лабиринт.

Я едва вижу на расстоянии шестидесяти сантиметров перед собой. Тени двигаются, как будто они живые, луна проскальзывает сквозь облака, но не может пробить черный покров, окутавший все вокруг.

Мое дыхание затуманивает воздух, смешиваясь с холодом, который уже проникает в кости. Каждый шаг кажется тяжелее предыдущего, ноги болят, каблуки впиваются в ступни, натирая мозоли.

За моей спиной раздается шуршание, но прежде чем я успеваю обернуться, большое тело обволакивает меня.

Холодный клинок прижимается к моему горлу.

Мое дыхание замирает, тело дергается, но сильная рука обхватывает меня за талию и оттягивает назад. Я спотыкаюсь, трава скользит под каблуками, и меня тянут к чему-то твердому — к кому-то твердому.

Воздух наполняется опасностью, и тепло его дыхания скользит по моей шее, вызывая мурашки по коже.

Я прижата к нему, нож в миллиметре от моей кожи. В горле зарождается удушающий крик, но он не может вырваться наружу, когда я мельком вижу ужасную черную маску с отвратительными змеиными деталями.

Мой пульс учащается, все тело пробуждается в ответ.

Его дыхание ровное, едва заметно в воздухе. Каждый выдох медленный, размеренный, скользит по моей коже, как его рука.

Несмотря на холод вокруг, его дыхание теплое, но в то же время кажется предупреждением — слишком тихое, слишком спокойное, как будто он скрывает что-то темное под поверхностью.

— Кейн? — шепчу я.

— Тише… — он сжимает мою талию. — Пора проверить, действительно ли ты этого хочешь, Далия.

— Как…?

— Беги, — рычит он, и это слово скользит по моей коже, как шелк, низкий и опасный.

Он отпускает меня, и я спотыкаюсь, поскользнувшись каблуками на траве.

Я оборачиваюсь и едва разглядываю его тень в темноте, высокую и скрытую в ночи.

— Три, — его голос резкий, он ударяет по моей коже, как хлыст.

Я делаю шаг назад, сердце колотится в ушах.

Это безумие.

— Два.

Я поворачиваюсь вперед, и перед глазами все затуманивается от адреналина.

Почему я этого хочу?

— Один.

Я кричу, поднимаю платье, сбрасываю туфли и делаю то, что он приказал.

Бегу.

Я дышу короткими рывками.

Холодная земля обжигает мои ноги.

Воздух душит мои горящие легкие.

Но я не останавливаюсь.

Не могу.

Мокрая трава скользит под ногами, и каждый раз, когда моя кожа касается влажной земли, по моим костям пробегает дрожь. Но я ускоряюсь, сердце колотится в груди. Лабиринт возвышается надо мной, его высокие стены из живых изгородей поглощают меня целиком, когда я погружаюсь все глубже в темноту.

Густой ночной воздух обволакивает меня, как удушающая петля. Я с трудом вдыхаю воздух, а ветки царапают мне руки, цепляясь за ткань платья.

Я слышу шуршание листьев за спиной. По спине пробегает острый холод.

Он близко.

Я чувствую его вместе с биением своего сердца.

Слышу его среди гула в ушах.

Это тихое, устойчивое присутствие преследует меня в темноте. Иногда ясное, иногда слабое, как будто он играет со мной.

И он на самом деле играет со мной.

Он ясно сказал, что я его игрушка.

Теперь, если бы мое нутро не превращалось в месиво при мысли о том, что меня преследуют, было бы здорово.

Я пытаюсь сосредоточиться на пути вперед, но звук его спокойных, контролируемых шагов продолжает тянуть меня назад. Острые ощущения от осознания, что он там, всего в шаге позади, перемешиваются со страхом в груди. Разум подсказывает мне бежать, но есть еще что-то.

Что-то более мрачное.

Часть меня, которая хочет замедлиться.

Эта больная, извращенная часть хочет, чтобы он меня поймал.

Земля под ногами разъезжается, мокрая трава скользит под моими босыми ступнями. Я спотыкаюсь, тело наклоняется вперед, и колени ударяются о твердую землю.

Острая боль пронзает ноги. Я почти уверена, что поцарапала колени, но это меньшая из моих проблем.

Грохот шагов эхом разносится по воздуху, и я поднимаюсь и снова бегу. Несмотря на затуманенное зрение. Несмотря на острый металлический привкус во рту.

Это вопрос выживания.

А я всегда была хороша в выживании.

Затем я вижу в живой изгороди узкую щель, едва достаточную, чтобы пролезть в нее. Принимая мгновенное решение, я бросаюсь к ней, ломаю ветку и бросаю ее в противоположном направлении так далеко, как могу.

Надеюсь, это отвлечет его.

Я скольжу в узкое пространство, прижимаюсь спиной к шершавым листьям и обнимаю колени.

Ветки впиваются в кожу, но я игнорирую причиняемый дискомфорт. Грудь поднимается и опускается, в ушах стучит, пот покрывает виски и стекает по спине.

Шаги останавливаются.

Густая, угнетающая тишина поглощает меня, и я кусаю губу, пытаясь успокоить дыхание. Но бешеное биение сердца грозит выдать мое местонахождение.

Не говоря уже о том, что воздух настолько холодный, что я боюсь замерзнуть.

На мгновение единственным звуком становится шепот ветра в живой изгороди.

Но я уверена.

Он там.

Где-то в темноте, преследует и наблюдает, как хищник.

Электрическое напряжение в воздухе заставляет мои волосы на затылке встать дыбом.

Он близко. Слишком близко.

Затем я слышу его шаги, уносящие его в противоположном направлении.

О, слава богу.

На мгновение, всего на мгновение, я думаю, что он потерял мой след.

Но прежде чем я успеваю выдохнуть с облегчением, грубая рука обхватывает мою лодыжку.

Громкий крик вырывается из моего горла, когда меня резко вытаскивают, и мое тело скользит по влажной земле, а пальцы хватаются за ветку или что-нибудь еще, за что можно ухватиться.

Мои ногти впиваются в землю, под ними скапливается грязь, я цепляюсь за траву, но она скользит по моим рукам, как вода.

Я верчусь, изо всех сил пинаясь ногами.

На мгновение я действительно верю, что нахожусь в опасности, и борюсь, стремясь нанести как можно больше вреда.

Однако его хватка невероятно сильна, и это еще больше раззадоривает меня.

Мир вращается, когда меня тянут назад, земля подо мной грубая, трава царапает ноги.

Холодный, безжалостный ветер бьет по лицу, но я слышу только его ровное дыхание и его глубокий голос, который шепчет:

— Поймал.

Меня охватывает ошеломляющий ужас и болезненное возбуждение, и я поднимаю дрожащие руки в темноте.

— Кейн… подожди… давай поговорим.

— Не называй меня по имени. Я для тебя никто, — его голос звучит тише, ближе, каждое слово обволакивает меня, как кипящее землетрясение.

Он переворачивает меня с ужасающей легкостью.

Все, что я вижу, — это нависающая в темноте тень его тела — большая, широкая и совершенно устрашающая. В животе пробуждается странный трепет.

Это возбуждение?

Желание?

И то, и другое?

Или что-то большее?

Животное, первобытное чувство пронзило меня, как гром, и во мне закрутилось возбуждающее напряжение.

Кейн раздвинул мои колени и опустился между ними. Последнее, что я видела, был блеск ножа, прежде чем он подцепил мое платье и разрезал его пополам.

Платье, которое было настолько дорогим, что я боялась его надеть.

Он грубо срывает его с меня, как будто оно стоит копейки.

Мой вздох эхом разносится по саду, и я толкаю его в грудь.

— Перестань!

Он решительно отталкивает мою руку и разрезает мой бюстгальтер без бретелек, как масло.

Мои груди выскакивают на свободу, соски еще больше твердеют, когда он грубо сжимает одну из них в своей большой ладони.

— Такая грязная шлюшка. Твое тело создано для того, чтобы я им пользовался. Ты будешь глотать мой член и просить мою сперму, правда?

— Не трогай меня! — я бью его ногой в грудь со всей силы.

Он хватает мою ногу и разрезает трусики, а затем вставляет рукоятку ножа в меня.

Боже. Я вся мокрая.

Я такая мокрая от его грубого обращения, что мне должно быть стыдно.

— Ты думаешь, что можешь со мной бороться? — он дальше проталкивает ее, со злобной ловкостью двигая рукояткой. — Думаешь, что сможешь от меня сбежать?

Моя спина выгибается на мокрой траве, но я все еще пытаюсь сопротивляться ослепляющему удовольствию, нарастающему внутри меня.

Это похоже на потребность.

Болезненную, развратную потребность.

— Ты такая мокрая от перспективы быть использованной. Такая возбужденная и готовая. Ты сжимаешь нож, как будто это мой член, да?

— Ты мне противен, гребаный ублюдок. Отпусти меня! — я поднимаю правую руку и бью его по отвратительной маске.

Он бьет меня другой рукой. Так сильно, что у меня затуманивается зрение, и я думаю, что немного кончила.

О нет.

Нет.

Нет.

Это всего лишь шоу, испытание, и я играю в его игру, чтобы получить то, что хочу.

Я не должна получать от этого такое удовольствие.

Я не должна кончать.

— Подумай дважды, прежде чем открывать свой рот, — он просовывает руку под меня и прижимает палец к моему заднему отверстию, и я напрягаюсь. — Я мог и трахнул бы тебя в задницу без презерватива. М-м-м. Такое ощущение, что эта дырочка еще девственна.

Я вырываюсь и пытаюсь убежать от него, раздвинув ноги, чтобы не порезать бедро ножом, а сердце громко стучит.

— Давай проверим.

В тот момент, когда он вытаскивает нож из меня, я пинаю его и переворачиваюсь, отползая на четвереньках, задыхаясь, как раненое животное.

Я полностью голая, и холод кусает мою теплую кожу, но это не имеет значения.

Я чувствую, будто бегу, спасая свою жизнь.

Будто я в реальной опасности.

Но на самом деле я хочу еще больше спровоцировать его, выпустить зверя и заставить его показать свое истинное лицо.

Хотя бы раз.

Только для меня.

Рука обхватывает мои волосы, и я кричу, когда меня дергают назад, так что я оказываюсь на коленях. Моя спина прижимается к напряженной груди Кейна, его тяжелое дыхание заполняет мои уши.

Впервые он не спокоен. Не уравновешен.

Он далек от самоконтроля.

Он вышел из себя.

— Куда, блять, ты собралась?

— Подальше от тебя, — я откидываю голову назад, несмотря на боль, и плюю на его маску, лживо улыбаясь сквозь зубы. — Твои прикосновения мне противны.

— Неужели? — пока он все еще держит меня за волосы, я чувствую, как его правая рука движется за моей спиной, и слышу, как расстегивается ремень, и этот звук эхом разносится в пугающей тишине.

— Да. Ты больной ублюдок, к которому я бы дважды не прикоснулась, — мой голос дрожит, несмотря на попытки спровоцировать его.

Он сказал, что мое сопротивление его возбуждает, и я чувствую это.

Я чувствую, как твердый и тяжелый член давит мне между ягодиц.

— Если я больной ублюдок… — он несколько раз шлепает меня по заднице и вдавливает свой член между моих бедер, скользя им по моей мокрой киске, а затем говорит мне в губы, а его маска касается их с каждым грубым словом: — То ты грязная маленькая шлюшка.

Затем он входит в меня с такой силой, что у меня перехватывает дыхание.

О боже.

О черт.

Неважно, что я мокрая и на грани оргазма — Кейн огромный. И он кажется еще больше, чем раньше, когда его член входит в меня, как будто он меня ненавидит.

И я сжимаюсь вокруг него, как будто я тоже его ненавижу.

Все еще извиваясь, борясь, как будто я действительно не хочу этого, даже если все мое тело оживает.

Даже если волна непреодолимого удовольствия наполняет мой живот.

Не помогает и то, когда он продолжает шептать мне на ухо грязные слова, как мантру, как афродизиак.

Слова, которые доводят меня до грани безумия.

— М-м-м. Твоя киска так хорошо сжимает меня.

— Вот так, растянись для меня. Хорошая девочка.

— Твое тело создано для того, чтобы я им пользовался и владел.

— Ты берешь меня всего. Так глубоко. Так хорошо.

— Ты быстро учишься. Поверни бедра, чтобы я мог трахнуть твою тугую киску.

В голове гудит низкий, постоянный шум, и мое тело воскресает.

Из пепла.

Из мертвых.

Кейн — единственный, кому когда-либо удавалось пробудить эту странную сторону меня.

Может, это из-за его неортодоксальных методов.

Может, потому что он трахает меня жестко и быстро, лишая меня всякого контроля, нравится мне это или нет.

Может, потому что я не могу ясно мыслить.

А возможно, я просто сошла с ума и получаю удовольствие только от этой грубой игры.

Мне нравится, как с каждым прикосновением удовольствие смешивается с болью, пока их становится невозможно отличить.

Каждый толчок становится глубже, сильнее, заставляя дрожать каждую клеточку моего тела. Мои стоны, хныканье и приглушенные проклятия эхом раздаются в воздухе, пронзая тишину и смешиваясь с непристойными звуками его движений.

Но он не останавливается.

Не замедляет темп.

Его дыхание становится прерывистым и грубым.

— Ты создана для меня. Только для меня.

Я не могу удержаться на ногах и хватаюсь за него. Мои ногти впиваются в воротник его рубашки — или пиджака — но этого недостаточно. Я наклоняюсь вперед под его мощными толчками и почти падаю, но он обхватывает мое бедро сильной рукой и проводит пальцами по моему возбужденному клитору.

— Кончи для меня. Покажи мне, как сильно ты этого хочешь.

Невозможно выдержать.

Я не могу.

В тот момент, когда он прикасается ко мне, я теряю контроль.

Мое тело дергается, и я дрожу всем телом, разваливаясь на его члене. Я держусь за него, чтобы не упасть, пока волна за волной накрывает меня, поглощая все мои нервы.

Я закрываю глаза, чувствуя каждый сантиметр его тела, пока он трахает меня, не замедляя темпа и не становясь нежнее.

Какой-то части меня это нравится. Той части, которая никогда не любила нежность.

Кейн отпускает мои волосы и сжимает мою шею рукой.

— Ты все портишь. Все.

Я не думала, что это возможно, но его толчки усиливаются, становятся жестче, длиннее и глубже, ударяя по чувствительному месту внутри меня.

— Все, — рычит он, его слова резкие и грубые.

Нет и следа сдержанного Кейна.

Того, кто прятался в крепости без ключа.

Он полностью стал собой. В чистом виде.

— Тебе не следовало появляться в моей жизни, — толчок. — В моем мире, — толчок. — В моей гребаной системе, — толчок. — Я разорву тебя на куски за то, что ты осмелилась ко мне приблизиться.

Я чувствую, как остатки оргазма превращаются в нечто более мощное.

Я едва могу дышать из-за его пальцев, сдавливающих мое горло.

Удовольствие усиливается, чем сильнее он сжимает, нарастая, пока я не думаю, что потеряю сознание.

Тем не менее, я поднимаю дрожащую руку к его маске и сдвигаю ее вверх. Мои движения неловкие, учитывая мою слабость.

Как только я обнажаю его губы, я сокращаю небольшое расстояние и прижимаюсь дрожащими губами к его губам.

Подозреваю, что Кейн не целуется. Он никогда раньше не пытался меня поцеловать, и ему не нравится, когда я его трогаю.

Но мне это нужно.

Среди насилия и унижения мне нужна какая-то связь. Мне также нужно завладеть частью его, которой никто до меня не осмелился обладать. Мне нужно перевернуть его мир с ног на голову, так же как он перевернул мой.

Он на мгновение замирает, его массивное тело застывает, как будто его подстрелили. Его губы холодные и неподвижные.

Но это только мгновение.

Всего лишь одно застывшее мгновение.

Из глубины его груди раздается рык, и он целует меня с безжалостной силой, которая лишает меня мыслей.

Это не поцелуй — это обладание. Его губы двигаются по моим с грубой интенсивностью, не оставляя места для дыхания или нежности.

Просто Кейн.

Его пальцы сжимают мою шею, поднимая мое лицо, чтобы он мог поглотить меня.

Поцелуй — это столкновение, война жара и гнева, когда он скользит зубами по моей нижней губе, погружает язык и поглощает мой. Его вкус — огонь, сжигающий все мысли в моей голове. Его дыхание обжигает мои губы, и его губы безжалостны, как будто он пытается проглотить меня, сломать.

В его поцелуях нет никакой утонченности. Они неконтролируемы и не изысканны. Они даже не такие дисциплинированные, как его секс. Как будто он никогда раньше не целовался, и я могу наблюдать каждую секунду его жестокой, горячей, взрывной силы.

Я жажду этого.

Я люблю это.

Я разрываюсь от мысли, что он показывает только мне эту сторону себя.

Без ограничений. Без сдерживания.

Просто Кейн.

Его поцелуй яростный. Он опасен.

Он — все.

Затем он трахает меня, целуя с ослепительной страстью. Его бедра дергаются в том же ритме, что и его язык.

На этот раз я не получаю предупреждения, когда разбиваюсь на его члене.

Я кончаю так сильно, что думаю, что потеряю сознание.

Но я в себе.

Все еще держусь за эту необузданную часть его, нуждаясь в большем.

Я слишком чувствительная, слишком разбитая, стону в его рот, пока он продолжает целовать меня. Он толкается в меня, как будто наказывает и одновременно владеет мной.

Хотя он, вероятно, не знает, что я тоже владею частью его.

Частью, которую никто другой не видел.

— Блять! — он отрывает свои губы от моих и отпускает мое горло, толкая меня на четвереньки на траву.

— Святое дерьмо, — он хватает меня за бедра, приподнимая мои ягодицы, и входит в меня с неприкрытой яростью.

Я люблю, когда он теряет контроль из-за меня.

Он ругается, сбрасывая с себя один за другим верхние слои одежды.

Из-за меня.

И хотя я полностью измотана, я склоняю голову на руки, цепляюсь за землю и позволяю ему трахать меня как зверь.

Каждый восхитительный, заслуживающий наказания толчок почти доводит меня до предела, и я не могу поверить, что мои истощенные внутренности думают о еще одном оргазме.

Должно быть, я действительно очень люблю грубость.

Грудь Кейна прижимается к моей спине, его рука обхватывает мои волосы, и я чувствую его зубы и губы, сосущие и кусающие мои плечи, позвоночник — оставляя следы повсюду.

Это так больно и так приятно.

— Ты чертов кошмар, — рычит он у моего уха, губами скользя по мочке.

— Кейн…

— Не стони мое имя, Далия.

— Кейн… Кейн…

Я стону громче, глубже, когда оргазм пронзает меня.

— Кончи со мной… пожалуйста…

— Блять, блять!

— Я принимаю противозачаточные… кончи в меня.

— Боже, блять, — Кейн вытаскивает член, и я чувствую, как его сперма покрывает мои ягодицы и спину, жжение горячей жидкости на отпечатках его рук на моих бедрах блекнет по сравнению с чувством, которое опускается в желудке.

Почему я разочарована, что он не кончил в меня?

Кейн падает на меня, придавливая к земле.

— Я чертовски ненавижу тебя.

— Я тоже тебя ненавижу, мудак, — бормочу я, теряя всю свою силу.

Мне кажется, что он придавит меня своим весом.

Какой прекрасный способ умереть.

Быть задавленной до смерти после лучшего секса в моей жизни.

Кейн сдвигается, и я думаю, что он отпустит меня, но он одним быстрым движением притягивает меня к себе, так что я лежу на нем, спиной к его груди, головой на его плече. Мои ноги зажаты между его ногами, его полувозбужденный член толкается мне между ягодиц.

Я в ужасном состоянии, покрыта спермой, потом и даже слезами от интенсивности Кейна Девенпорта.

Я даже не хочу думать о том, в каком состоянии сейчас мой макияж.

Но Кейн все еще обнимает меня одной рукой за грудь, а другой обхватывает бедро и киску.

Я настолько чувствительна, что дергаюсь от малейшего прикосновения. Мои соски упираются в его руку, и мне не нравится вся эта сцена.

Я чувствую себя уязвимой, а я не люблю быть уязвимой.

Что, на самом деле, смешно. Я могу справиться с тем, что меня преследуют и трахают посреди пустоши, но когда меня так удерживают, срабатывает сигнал тревоги, как будто меня облили ледяной водой.

Я извиваюсь и пытаюсь повернуться.

— Не двигайся, — его грубый голос доносится до моих ушей, как проклятие.

— Мне неудобно.

— Мне плевать. Перестань пытаться перевернуться. Хватит все портить. Просто перестань.

Я отворачиваюсь от него.

— Я ненавижу тебя, ублюдок.

Его рука обхватывает мою шею, и он поднимает мою голову, чтобы сказать мне в губы:

— Я тоже тебя ненавижу, Далия.

А потом он целует меня до потери сознания.

Целует, пока мне не начинает казаться, что это мой конец.

Пока я не думаю, что он никогда не перестанет меня целовать.

Дыши.

Вдох.

Выдох.

Расслабься.

Прими боль.

Запястья горят от цепей, руки вытянуты над головой, вес тела тянет плечи вниз.

С каждой невольной дрожью, пробегающей по телу, железо впивается в плоть.

Погреб, в котором я свисаю, поглощает меня целиком, холод пронизывает кожу. Каменные стены сырые, пахнут плесенью и тяжелым запахом ржавого металла.

Причина, по которой я здесь — снова — проста.

Сегодня вечером мы проиграли выездную игру.

«Гадюки» потеряли чистую победную серию. Проиграли чертовым «Стантовским Волкам».

Сказать, что боевой дух команды на нуле, было бы преуменьшением.

Это было следствием целого ряда неудачных обстоятельств.

Во-первых, я был не сосредоточен, и хотя мое тело было на льду, мой ум был далеко вне игры.

Безупречная дисциплина, которую я оттачивал более пятнадцати лет, начала давать трещины, и на фундаменте появились небольшие расколы.

Во-вторых, возможно, это было из-за отсутствия моего решительного лидерства, но остальные члены команды тоже запутались и с трудом сдерживали «Волков», особенно их капитана.

Осборн игрался с нашим командным духом и уделял особое внимание Престону, блокируя и даже нападая на него, пока наш левый нападающий не начал задыхаться. Как одержимый, Осборн сделал Престона своей мишенью и безжалостно атаковал его, как будто мой друг был единственным игроком «Гадюк» на льду. И это, оглядываясь назад, заставило Джуда вступать в драки чаще, чем обычно — он всегда очень защищал Престона, с тех пор как мы были детьми.

В-третьих, обычного хладнокровия Престона не было и в помине. Он продержался первый период, но в конце концов поддался стычкам и тому, что Осборн шептал ему каждый раз, когда сбивал с ног. В третьем периоде Престон не выдержал и отправил Осборна в борт, который разлетелся на куски.

Единственной реакцией Осборна был злобный смех.

Это был первый раз, когда Престон сознательно прибег к насилию во время игры. Хотя он не против убийств, он считает, что насилие в хоккее недостойно его, а те, кто полагается на свои мускулы, — просто крестьяне.

Даже в реальной жизни Престон часто делегирует выполнение заданий обширной сети частных телохранителей своей семьи, категорически отказываясь пачкать руки, если задание недостаточно интересное.

Но он совершил элементарную ошибку, которая привела его к пяти минутам на скамейке штрафников, что в значительной степени стало причиной нашего поражения.

Эти пять минут игры в большинстве своем были жестокими, и Осборн не забывал махать Престону каждый раз, когда забивал гол. Болельщики «Стантовских Волков» были в восторге от Осборна, кричали и скандировали его имя, как будто он был их Богом.

Даже после того, как Престон вышел из бокса штрафников, он был практически бесполезен. Осборн уже залез ему в голову, так что мы заведомо проиграли.

Джуд и я держали оборону, поэтому нас не разгромили полностью, но все равно мы проиграли.

Я плохо переношу поражения.

Я не проигрываю. Точка.

Все мое воспитание было направлено на то, чтобы научить меня, что такие люди, как мы, не проигрывают. Мы всегда на стороне победителей.

Каждый раз, черт возьми.

Естественно, мой отец был недоволен и, чтобы выразить свою ярость, запер меня в моем собственном аду.

Темная комната в подвале нашего дома, потому что, да, у Гранта Девенпорта есть камера пыток, где он может учить своего ребенка дисциплине.

Все началось прямо здесь, до того как интернат взял на себя эту традицию. После того как я закончил школу, это место снова стало моей тюремной камерой.

Я подвешен за запястья, закрыв глаза, на мне только джинсы, а пальцы ног едва касаются холодного, сырого пола.

Время от времени потолок надо мной открывается, и на меня льется ледяная вода, чтобы я не заснул.

Пару лет назад я впал в состояние гипотермии[4], но врач Гранта спас меня. Иногда, когда он действительно разочарован во мне, он бьет меня электрошокером так, чтобы причинить боль, но не убить.

Раньше я боялся наказаний. Я напрягал мышцы и сопротивлялся. Но это только продлевало страдания, поэтому я научился терпению.

Дисциплине.

Закалив свой дух, я научился не обращать внимания на то, что он мне делает.

Стихия, тьма, напряжение мышц — все это нормально.

Хотя время, проведенное в этой комнате, невозможно сосчитать, я обычно провожу здесь ночь и меня выпускают утром перед тренировкой или открытым катанием. Грант не может позволить внешнему миру упустить своего золотого мальчика, особенно после того, как я стал звездой хоккея.

Он считает мои победы само собой разумеющимися, а поражения — оскорблением его чести.

Обычно я использую это время, чтобы подумать о следующих шагах, которые мне нужно сделать, чтобы уничтожить его, разрушить его наследие и разбить его жизненные достижения.

Но моя голова занята другими мыслями и постоянно возвращается к тому дню, когда я трахнул Далию как животное и потерял последнюю каплю самоконтроля.

Я хотел трахнуть ее и унизить. Использовать и выбросить, как в первый раз.

Это должно было быть демонстрацией силы, чтобы она поняла, кто здесь главный.

Но она принимала все, что я ей давал, и получала от этого удовольствие. Она стонала. Ее внутреннее животное столкнулось с моим, идеально вписавшись в мои самые извращенные желания.

Даже в самых смелых мечтах я не думал, что встречу кого-то, кто разделяет мою развратную душу.

Поэтому я никогда не показывал эту сторону себя. Даже не думал об этом.

Но с Далией? Это произошло слишком естественно.

Она осмелилась поцеловать меня. Впилась в меня своими маленькими когтями и прижалась ко мне. Даже потребовала этого.

Как будто она имела на это право.

И тогда всякое подобие рациональности разлетелось в прах. Я потерял полтора десятилетия дисциплины за долю секунды.

И вот так я поддался своей инстинктивной первобытной стороне.

Мои губы дрожат, как будто я все еще чувствую ее вкус на языке.

Чертовски раздражает, как такая крошечная женщина с сомнительными намерениями может разрушить мои барьеры и размыть мои стены одним своим существованием.

Нет. Не раздражает.

Это опасно.

И что самое ужасное?

После той встречи она исчезла из моей жизни.

Ну, не совсем, но с тех пор, как я дал ей свою куртку, чтобы она прикрылась, вывел ее из особняка Армстронгов и отвез в общежитие, она меня игнорирует.

Ее сообщения в лучшем случае сухие, и она всегда находит способ меня избегать.

На следующий день я увидел, как она хромает на пути в аудиторию, и, как джентльмен, поинтересовался, все ли с ней в порядке.

Я не могу отвести взгляда от правой руки Кейна.

Образы глубоких синих синяков и порезов на его запястье все еще преследуют меня, вызывая тревогу.

Тем более, что я уже знаю, что у него на спине есть несколько старых шрамов.

С тех пор, как я увидела эти синяки в больнице, я внимательно наблюдаю за ним. Я заметила, что сегодня он бледнее, его губы слегка посинели, а глаза стали холоднее.

Что с ним произошло между вчерашней игрой и сегодняшним утром?

И почему, черт возьми, я так этим заинтересована, когда несколько дней пыталась установить между нами разумную дистанцию?

Проблемы Кейна не должны меня волновать.

Я прислоняюсь к его машине, металл холодный на моей спине, а ледяной воздух кусает кожу. Я не уверена, стоит ли мне прикасаться к его дорогой машине. Но когда я попыталась отойти от него, Кейн потянул меня обратно к себе.

Внизу, как карта, простирался Грейстоун-Ридж, город все еще окутанный последними следами ночи, крыши и улицы, смягченные тусклым светом рассвета. Солнце только-только начинало пробиваться сквозь тучи, окутывая здания золотистой дымкой и придавая всему вокруг почти мирный вид.

Насколько мирным может быть это логово гадюк.

Прохладный ветер треплет мои волосы, принося слабый запах сосен из леса позади нас. И на одно мгновение кажется, что мы единственные люди в мире, которые не спят.

— Ты слишком пялишься, — Кейн не смотрит на меня, а вместо этого пристально разглядывает свой сэндвич, купленный в магазине, как будто он испорчен.

— Прости, — я откусываю кусок сэндвича с сыром и салатом и запиваю его холодным кофе.

— Тебе лучше извиниться за эту пародию на еду.

— Ну, в такую рань все вокруг закрыто.

— Мы могли бы пойти в нормальный ресторан.

— И пропустить твою тренировку? Хватит придираться, ешь.

Он нюхает хлеб, прежде чем осторожно откусить кусок.

— Ну и как? — спрашиваю я.

— Съедобно, но удручающе безвкусно и не свежее.

Я смеюсь и толкаю его в плечо.

— Ты такой сноб.

— Потому что хочу поесть нормальной еды?

— Это роскошь, которую не каждый из нас может себе позволить.

— Ты теперь можешь.

Мои плечи напрягаются.

— Мне не нужно от тебя подачек.

Забавно, потому что я не возражала, когда Изабелла или Престон называли меня Благотворительностью. Черт, я поддерживаю жизнь своей сестры исключительно за счет благотворительного фонда, в который определенно вкладывается семья Кейна.

Но я не хочу, чтобы он так на меня смотрел.

Не сейчас.

Это глупое чувство гордости? Или что-то другое?

Не могу точно сказать, но мне это просто не нравится.

Кейн, должно быть, почувствовал мою агрессию, потому что сдвинулся с места, выпрямив свое оружие-тело, а глазами пригвоздил меня к месту.

— Тебе нужно перестать так думать, Далия. Я не считаю это подачкой. Я считаю это заботой о тебе. Все, что тебе нужно сделать, это принять это и перестать защищаться.

— Ну, что я могу сказать. Престон сказал мне, что я просто объект благотворительности, который никогда не станет полноправным членом «Венкора», потому что туда принимают только таких, как ты. Так что извини, если у меня есть сомнения.

Он смотрит на меня, наклонив голову набок, и говорит опасно тихим голосом.

— Ты веришь Престону, а не мне?

Я проглатываю кофе, застрявший во рту, и звук эхом разносится в тишине, нарушаемой только шелестом листьев.

— Он казался убедительным.

— Ответь на вопрос, Далия. Чьи слова для тебя важнее? Мои или Престона?

Я прикусываю нижнюю губу, но молчу.

— Если я говорю, что ты не объект благотворительности, а Престон говорит обратное, кому ты поверишь?

— Тебе.

— Тогда почему ты отнекиваешься каждый раз, когда я что-то делаю для тебя?

— Я не привыкла к этому, — шепчу я, затем поднимаю подбородок. — Я работала ради всего, что у меня есть, неважно, как мало я на самом деле имею. Я не люблю быть кому-то обязанной.

— Я не кто-то, — он обхватывает мою шею большой рукой, не давя, а удерживая на месте. — Ты привыкнешь к тому, что я тебе даю, и будешь принимать это без возражений.

Мой пульс бьется под его большим пальцем, и он смотрит на него, пока его глаза темнеют.

Я чувствую, что снова попадаю в его блестящую ловушку. После всего, что я сделала, чтобы убедить себя, что я не такая больная, как он. Даже пыталась поверить, что он заставил меня.

Но одно прикосновение. Один взгляд. И я снова попалась.

Ощущение его кожи на моей заставляет мое тело запульсировать, прося большего.

Я встревожена.

Нет. Я в ужасе от того, как сильно я хочу такого мужчину, как Кейн.

Поэтому я сосредотачиваюсь на том, что нас разделяет, а не на том, что объединяет.

— А что насчет остального, что сказал Престон? Я зря трачу время?

Кейн отпускает меня со вздохом.

— Те, кто получают полное членство, действительно принадлежат к нашему социальному слою, и я ничего не могу с этим сделать. Не я устанавливаю правила.

— Тогда почему ты мне об этом не сказал? — мой голос дрожит. — Тебе нравилось играть со мной?

— Я не думал, что ты действительно веришь, что сможешь стать полноправным членом. Ты же достаточно умна, чтобы понимать, какие тщательные проверки в таких организациях.

В груди у меня спадает груз, и меня накрывает волна безнадежности.

Да, я знала, что это будет сложно, но не думала, что невозможно.

Я откусываю большой кусок сэндвича, чтобы не расплакаться.

— Далия, будь разумна. Тебе там не место.

Я продолжаю жевать и смотрю вперед. Небо окрашено мягким градиентом, бледно-голубой цвет переходит в оттенки розового и золотого, и первые лучи солнца прорезают горизонт, зажигая края города.

Кейн приподнимает бровь.

— Это то же самое, как не отвечать на мои сообщения?

Проглотив слюну, я поворачиваюсь к нему, мой тон вялый.

— Что еще ты от меня скрываешь?

— Возможно, столько же, сколько ты скрываешь от меня.

Я задираю подбородок.

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

— Конечно, дикий цветок. Как скажешь. Но в любом случае, что бы мы ни скрывали, это не имеет значения. Мы используем тела друг друга только потому, что у нас одинаково извращенные фантазии, — он улыбается, и его голос становится на октаву ниже. — Поправка. Я использую твое тело, потому что тебе нравится, когда тебя используют.

— Ты… — я удерживаюсь от того, чтобы обрушить на него ругательства.

Это только приведет к обратному результату. И он прав. Я исчезла из его жизни, потому что была напугана тем, как сильно мне понравился секс в лабиринте.

Я была в ужасе от того, как сильно меня это возбудило.

Я по-настоящему задумалась о терапии и днями напролет читала статьи о фантазиях об изнасиловании и первобытных играх, но только еще больше запуталась в том, насколько я этого хочу.

Насколько я все еще этого хочу.

И единственный человек, который знает о моих извращенных наклонностях, — это столь же извращенный мужчина, сидящий рядом со мной.

Он улыбается с неприкрытой жестокостью, показывая мне ту сторону себя, которая получала удовольствие от охоты на меня.

— Я что? Извращенец? Мудак, которого ты ненавидишь, но все еще фантазируешь о его члене?

— О, пожалуйста. Он у тебя не настолько впечатляющий. Я видала и получше, — ложь, ложь и еще раз ложь.

— Далия… — предупреждение пробегает по моей коже, вызывая мурашки. — Не заставляй меня нагибать тебя над машиной и использовать твою киску. Посмотрим, будут ли другие члены для тебя такими же впечатляющими, когда ты будешь прыгать на моем.

Я пячусь назад.

Боже. Я просто пыталась его спровоцировать.

Уголок его губ приподнимается в ухмылке.

— Не волнуйся, я не буду тебя трахать. А когда соберусь, ты этого даже не заметишь.

Черт бы побрал Кейна Девенпорта.

Он умеет держать меня в напряжении. И почему, черт возьми, я переполнена одновременно возбуждением и страхом?

Он прислонился к машине, устремив взгляд на город внизу. В нем было опасное спокойствие, и воздух между нами казался заряженным, небольшое расстояние, разделяющее нас, было почти неосязаемым.

Я понимаю, что он втягивает меня на свою орбиту.

Еще одна звезда, которая слишком близко подлетела к солнцу.

Но эта звезда разобьется прежде, чем я позволю ему поглотить меня.

Ну и что, что членство в «Венкоре» для меня невозможно? У меня все еще есть стажировка в медицинской команде хоккейного клуба, в которую он так настойчиво просит меня вступить.

И, что самое важное, у меня есть он.

Я буду использовать его, чтобы добиться справедливости для своей сестры, даже если при этой мысли у меня все сжимается в груди.

Я жду в тени.

Я привык к тени.

Тень была моим другом с тех пор, как мое детство было систематически разрушено.

Это сделало меня тем, кто я есть.

Вероятно, это также причина моих извращенных вкусов и жажды сексуального насилия.

Именно поэтому я держал это в секрете.

Месяцы без секса было легче пережить, чем утомляющий нежный секс.

Пытаться сдерживать себя было мучительной задачей, которую я предпочитал не выполнять. То, что девушки подразумевали под «сильнее», не совпадало с моим пониманием этого слова.

Они имели в виду глубже, так, чтобы усилить свое удовольствие, но не испытать боль.

А для меня сексуальная извращенность означала полный контроль с добавлением боли.

Немного садизма.

Немного слез.

Меня действительно возбуждает, когда женщина, которую я трахаю, наслаждается болью так же, как и удовольствием.

Далия единственная девушка, которая принимает мое грубое, развратное сексуальное доминирование. И что самое лучшее? Ей это нравится.

Она кончает сильнее, когда боль и удовольствие смешиваются, пока она не может дышать.

Единственная проблема в том, что она также этого и боится. Я видел это в ее глазах сегодня, когда пригласил ее к себе.

Там был страх.

Но также был и оттенок ожидания я рассчитываю на это, что она придет ко мне.

Комната окутана густой тишиной, пока я прислонился к стене. Слабые огни города прорезают тьму неровными линиями, задевая край окна, но не достигая меня.

Мой пульс ровный, но под ним чувствуется что-то более мрачное, скрученное в комок, готовое вырваться наружу. Мой указательный палец дергается, и я с силой заставляю его замереть.

Я никогда не был нетерпеливым.

Никогда не жаждал чего-то настолько, чтобы нарушить свои правила.

Я даже уничтожил в себе любое проявление эмоций.

И все же я не могу контролировать напряжение мышц и прилив крови к паху.

Я возбуждаюсь, просто думая о том, что я с ней сделаю.

Как я ее поймаю.

Поглощу.

Не дам ей выбраться.

В глубине души я знаю, что не должен больше связываться с Далией Торн, но, черт возьми, мой член не понимает этой логики. Его сдерживали месяцами, и теперь, когда я нашел его любимый вкус, его не остановить.

Дверь открывается.

Я выпрямляюсь во весь рост, но не меняю позу.

Она пришла.

Часть меня думала, что она исчезнет и откажется от этого неортодоксального соглашения. Но я должен был знать наверняка.

Животное в Далии отражение моего.

Я почувствовал ее запах раньше, чем увидел. Нежный аромат жасмина витает в воздухе и проникает в мои ноздри.

— Эй?

Я остаюсь в тени, дышу тихо, скрывая свое присутствие, но все мое внимание сосредоточено на малейшем колебании ее дыхания, паузе в ее шагах и каждом шелесте ее одежды.

— Кейн? — ее голос слегка напуган, напряжен, и в нем слышится легкая дрожь, которую она изо всех сил пытается скрыть. — Это не смешно.

Я улыбаюсь про себя.

Вот так. Подойди ближе, моя маленькая добыча.

— Где, черт возьми, здесь свет? — ворчит она, переступая с ноги на ногу.

Спрятан.

Обычно он включается автоматически, но я отключил эту функцию, так что, пока я не включу ее обратно, мы будем купаться в моей естественной среде обитания.

Тьме.

Снаружи мерцают огни города, но это всего лишь бессмысленное статическое изображение. Настоящая буря нарастает и закручивается внутри меня.

Ноги Далии останавливаются на небольшом расстоянии, как будто она чувствует мое присутствие.

— Кейн? — ее тихий шепот усиливается жестокой тишиной.

— Я досчитаю до трех, а затем начну охоту на тебя, — говорю я глубоким голосом.

— Даже не скажешь «привет»? — спрашивает она вызывающим тоном, но уже пятится назад. — Не можешь хоть раз вести себя нормально, придурок?

— Тебе не нравится адекватность, дикий цветок. Она доводит тебя до слез. Раз.

Она сглатывает или, точнее, давится слюной. Звук эхом раздается в воздухе, когда она обыскивает помещение в темноте. Когда она начинает говорить, в ее голосе слышится напряжение, что-то среднее между страхом и ожиданием.

— Что ты сделаешь, когда поймаешь меня?

— Я так жестко тебя трахну, что ты не сможешь ходить. Я завладею каждым сантиметром твоего тела, и твоя киска будет помнить мой член еще несколько дней. Два.

— О боже, — еще несколько отчаянных шагов. — Подожди. Дай мне подготовиться. Сосчитай хотя бы до десяти…

— Время истекло. Три.

Она вскрикивает, когда я выскакиваю из укрытия. Ее глаза на мгновение расширяются, свет с улицы пробивается внутрь и освещает ворота моего кошмарного хаоса.

Это всего лишь мгновение, но она достаточно умна, чтобы понять, что неподвижность верный способ оказаться пойманной. Далия бросается в противоположном направлении, случайно ударяясь о край дивана и выругиваясь.

Но это ее не останавливает. Она боец, мой дикий цветок, хитрая выжившая, и вскоре она снова набирает скорость.

Я иду ровным, медленным шагом, играя с ней, наслаждаясь каждым ее неистовым движением, каждым тревожным вздохом, вырывающимся из ее легких.

Ее запах душит меня. Звук ее переполненных страхом вздохов заставляет мой член дернуться и напрячься в штанах.

Она бросается к кухне, ее тень увеличивается и отражается на противоположной стене.

Затем все движения исчезают. Даже ее дыхание замедляется и становится тихим.

Я ничего не нашла.

Несмотря на мои попытки изучить медицинские карты «Гадюк» и найти чье-либо подозрительное отсутствие в период, близкий к дате нападения на Ви, они настолько аккуратны и чисты, что найти какие-либо несоответствия оказалось просто невозможно.

За неделю с момента начала этой работы мне удалось собрать ДНК большинства игроков, включая Престона, и все они оказались отрицательными.

Я снова вернулась туда, откуда начинала.

Я думала, что смогу собрать какие-то улики о нападении на Ви, но это оказалось невозможным.

Даже если меня пригласят на мероприятие «Венкора», что я смогу сделать под таким пристальным наблюдением?

Раскрою себя и, возможно, буду убита, не успев ничего обнаружить, вот что.

Сидя в своем маленьком офисе на арене «Гадюк», я пролистываю старые дела в последней попытке найти что-нибудь необычное.

У меня болит задница, и я ерзаю на стуле. Я стону, когда мышцы кричат от боли.

Этот ублюдок Кейн действительно сдержал свое обещание, что я не смогу ходить. Я даже сидеть не могу, не чувствуя каждый сантиметр его члена внутри себя.

С тех пор, как он напал на меня в своей квартире, он каждый день просит меня встретиться с ним. Иногда у него, иногда в уединенных лесах.

И скажу я вам, этот человек — чертов зверь. Не знаю, откуда у него такая выносливость и как он придумывает новые способы заставить меня кричать.

Это как поездка на американских горках, конца которой не видно.

Он всегда гонится за мной, а когда догоняет, трахает на всех возможных поверхностях — на полу, на лестнице, у дерева, в ванне.

Везде.

Каждый раз, когда я думаю, что разгадала его схему и придумала план, как сбежать или спрятаться, он всегда находит меня. Без исключений.

Это такой кайф. Кайф, от которого, кажется, я никогда не смогу отказаться.

Я наркоманка, которая не может уйти в завязку.

Я даже не могу подумать о том, чтобы отказаться от того кайфа, который он впрыскивает мне в вены при каждой встрече.

Каждый раз, когда он назначает встречу, у меня по спине бегут мурашки. Мне хочется еще.

Еще.

И еще.

Черт, думаю, я настолько к этому привыкла, что больше не смогу наслаждаться никаким другим видом секса.

Я удивлена, что раньше вообще раздвигала ноги для посредственных впечатлений.

Кейн прав. Нормальный секс наскучил мне до слез. До него я думала, что не получать полного удовольствия от секса — это нормально, а те ошеломляющие оргазмы — выдумка из романов.

Я никогда не думала, что решение в том, чтобы меня трахали с такой интенсивностью, что я буду находиться на грани жизни и смерти.

Со стоном я ударяюсь головой об стол. Я сошла с ума.

И он тоже.

Но почему-то это работает.

Мне снова нравится секс. Мне снятся сны о том, как он трахает меня, и я просыпаюсь с рукой между своими мокрыми бедрами.

Насилие, погоня, агрессия и даже обзывательства возбуждают меня.

Все его присутствие возбуждает меня.

Я почти уверена, что стала сексуально зависимой, даже если мое тело едва выдерживает наш жестокий, оставляющий синяки и токсичный секс.

Все это действительно токсично.

Кейн непреклонен в вопросе «использования друг друга» и отказывается сдаваться. В этом человеке нет ни капли нежности.

Каждый раз, когда я пытаюсь погладить его или обнять, он напрягается, как будто я вонзила руку ему в грудь и вырвала сердце или что-то в этом роде.

Он также начинает всегда злится и закрывается от меня, поэтому я перестала это делать.

Я ненавижу отсутствие связи, но это лучше, чем когда он выходит из себя или прячется за своими высокими стенами.

По крайней мере, когда я притворяюсь, что меня устраивают наши отношения, он отвозит меня к себе домой и предлагает принять ванну. Он даже готовит мне еду и присылает столько одежды, что Меган начинает что-то подозревать.

Поэтому я была вынуждена сказать ей, что это только ради секса и что богатые любят хвастаться своими деньгами.

Но наши отношения с Кейном очень нездоровые и за пределами секса. Мой воображаемый психотерапевт сказал бы, что даже секс у нас нездоровый, но нам обоим он нравится, так что это не в счет.

Я пыталась постепенно налаживать с ним контакт. Но он так быстро отталкивает меня, что с ним трудно разговаривать.

Если я хотя бы спрошу о его жизни, попытаюсь сблизиться или нежно прикоснусь к нему, он полностью отворачивается от меня.

То, как он переключается с дружелюбного парня на абсолютного мудака, начинает сводить меня с ума.

Я понимаю, что теряю себя в этой бесконечной токсичности, но я на самом деле боюсь, что он отвернется от меня.

Я ненавижу это.

Ненавижу то, как легко он может развернуться и уйти, как будто меня не существует.

Но с другой стороны, мы не в отношениях, и он ясно дал понять, что между нами только секс, а я согласилась, поэтому не должна так себя чувствовать.

Кроме того, Меган была права.

Я не должна надеяться на что-то большее от Девенпорта. Он использует меня? Ну, я тоже использую его, чтобы получить доступ к тайной организации, частью которой он является.

Даже если от него толку мало, это уже не имеет значения. Потому что три дня назад его мама пригласила меня на чай, когда принесла ему в пентхаус свою выпечку, которую он отказался брать, поэтому я в обязательном порядке приняла ее приглашение.

Мои пальцы замирают на рукописном журнале, который вел предыдущий медицинский ассистент, следивший за питанием игроков.

Дело не в самих записях, а в дате. 20 сентября.

Именно тогда напали на Вайолет.

Я прочитала записи, но в них не было ничего особенного — диета игроков, травмы и прописанные добавки.

Затем мои глаза расширились, когда я обнаружила небольшую приписку внизу страницы.

Примечание: Хантер Мэддокс, Гэвин Дрейтон и Райдер Прайс пропустили тренировку из-за неизвестных травм.

Неизвестные травмы.

Шестеренки в моей голове неистово крутятся, когда я перелистываю страницы за следующие дни. О трех игроках больше не упоминается до 23 сентября, когда они возобновили свои тренировки. Никаких травм не зафиксировано, и они возвращаются к катанию без реабилитационных программ и изменений в рационе.

Это ведь не простое совпадение, правда?

Результаты ДНК-теста Гэвина и Райдера отрицательные. У Хантера я не смогла взять образец. Наверное, потому что он педант до безобразия и всегда вытирает все свое снаряжение до и после использования. Он также прячет все свои вещи в шкафчик и очень щепетилен в отношении того, кто к ним прикасается.

Гэвин — вратарь. Райдер и Хантер — защитники. Они обычно проводят время вместе, а их родители имеют большое влияние в городе.

В моей голове складываются пазлы с мероприятия в доме Престона. Трое членов «Венкора» в масках, чей разговор я подслушала той ночью, были Гэвин и Райдер. Третий был определенно Хантер.

Возможно, я нашла что-то важное.

Кожа покрылась мурашками от предвкушения. Наконец-то какой-то сдвиг.

Хотя я и не нашла организатора нападения на мою сестру, но это уже какое-то начало.

Моя первоочередная задача — получить доступ к файлам врача команды за 20 сентября.

Собрать образец ДНК Хантера.

Может, сблизиться с ними тремя? Гэвин немного ненавидит меня после того фиаско у него дома. И если слухи об изгнании его сестры и уничтожении ее социального статуса правдивы, я не думаю, что он когда-нибудь станет ко мне добрее. Я не видела Изабеллу на территории кампуса с того дня, как она подстроила то нападение, чтобы меня накачали наркотиками.

А двое других просто делают вид, что я не существую.

Вообще, так ведут себя все игроки, кроме Престона, который любит приставать ко мне каждый раз, когда видит, и Джуда, который без причины смотрит на меня с презрением.

Я начинаю думать, что это его обычное настроение.

Крутя ручку, я обдумываю способы добыть образец ДНК Хантера, когда мой телефон завибрировал.

Я не была у Кейна уже три дня.

Но это не мешает мне навещать его маму. Она прислала мне СМС и пригласила на чай, и я не смогла отказаться.

В роскошный особняк меня впустил слуга, который лишь поклонился мне и велел следовать за ним.

Я крепче сжимаю в руке цветы, купленные по дороге.

Особняк Девенпортов не уступает по великолепию и роскоши дому Армстронгов. Оба огромны, сияют и пахнут старыми деньгами.

Оба также пропитаны запахом смерти.

С момента, как я вошла, у меня сдавило грудь.

Шаги дворецкого эхом раздаются по мраморному полу в клетку, создавая мягкий, но ровный ритм, прорезающий зловещую тишину. Он движется с точностью, его осанка прямая, а лысая голова отражает тусклый свет, когда мы проходим мимо высоких стен из темного дерева и картин, на которых изображенные существа кажутся готовыми выпрыгнуть и сожрать меня.

Воздух тяжелый, пропитанный чем-то старым, что давит на мою кожу, как предупреждение.

Так вот… где вырос Кейн.

Как он мог дышать в этой угнетающей атмосфере?

Мое сердце колотится в груди, пока я изучаю окружающую обстановку, стены, кажется, сжимаются с каждым моим шагом. Любой уголок этого особняка выглядит нетронутым, застывшим во времени, как будто он существует вне реальности.

И все же…

Каждый его сантиметр — это Кейн. Сдержанные линии, холодное совершенство, все пронизанное чем-то более мрачным под поверхностью.

Неудивительно, что он превратился в неприступную крепость. Он родился в ней.

— Кейн часто бывает здесь? — спрашиваю я у дворецкого.

Он ничего не отвечает, просто скользит впереди с его жесткой осанкой, ведя меня все глубже в недра этого дома, мимо тяжелых дверей и окон, задрапированных бархатом.

Внезапно он останавливается и указывает на стеклянную дверь в темном деревянном обрамлении впереди. За ней я вижу смутные очертания сада.

Он без слов открывает дверь, и меня обволакивает свежий, острый запах земли и воды.

Сад живет своей жизнью, в отличие от особняка — мягкие камелии колышутся на ветру, где-то вдали тихо журчит ручей.

Камни под ногами кажутся твердыми, но каждый мой шаг все глубже погружает меня в мысли о том, каково это было.

Кейн вырос здесь. Он сформировался где-то между холодными стенами дома и спокойствием этого сада.

Я разглядываю силуэт Хелены, стоящей у большого пруда.

На ней мягкое бежевое платье, на плечи накинута шаль, и она кормит крупных карпов.

Я заворожена видом рыб, которые без усилий скользят по воде и открывают рты.

— Далия, — увидев меня, она останавливается, и на ее губах появляется слабая улыбка.

— Здравствуйте, — я протягиваю ей букет цветов, на который потратила целое состояние. — Надеюсь, вам понравится этот небольшой подарок.

— О, как мило, спасибо, — она прижимает цветы к груди и гладит их яркие лепестки. — Не помню, когда в последний раз получала цветы.

Она указывает на стеклянную дверь, и слуга подходит с решительным видом и забирает букет.

— Отнеси его в мою комнату, — говорит Хелена, затем поворачивается ко мне. — Мне нужно покормить этих малышей, прежде чем мы присядем. Надеюсь, ты не против.

— Конечно, нет. Они такие красивые.

— Да, — ее глаза затуманиваются, когда она смотрит на пруд. — Большинство людей не знают, что за этой красотой скрывается невероятная выносливость и сила. Они могут выживать в суровых погодных условиях и плыть против течения. Они дают мне надежду.

Я изучаю ее профиль. Она выглядит полуживой, а голос звучит немного утомленно. Даже безжизненно.

Мое сердце сжимается от боли за нее.

В молодости Хелена, наверное, была очень красивой, но теперь ее щеки впали, и она очень исхудала.

Я пытаюсь ее развеселить.

— У вас есть среди них любимчики?

— Сора, — она указывает на самую большую красную рыбу, которая все время отнимает у других еду. — Я купила его, когда узнала, что беременна Кейном. Все его братья и сестры умерли, но он крепкий, ему уже почти двадцать три года.

— Что значит «Сора»?

— Небо по-японски. Широкое, бескрайнее и всеобъемлющее небо, — ее глаза смягчаются, как будто она смотрит на Кейна.

Теперь она разбивает мне сердце.

И я действительно начинаю ненавидеть Кейна. Разве так сложно проявить хотя бы немного любви к своей одинокой матери?

Некоторые из нас готовы убить, чтобы иметь маму.

— Хочешь покормить их? — она протягивает мне керамическую миску.

— Можно?

— Конечно.

Я беру миску и начинаю бросать в воду гранулы. Сора съедает все, оставляя остальных с открытыми ртами и без корма.

Он точно унаследовал характер Кейна — все или ничего.

Либо так, как хочет он, либо никак.

После той встречи, когда его друг чуть не убил меня, этот мудак Кейн не общался со мной три дня.

Я не шучу. Он не прислал ни одного сообщения и не разговаривал со мной на арене.

Просто потому, что я сказала, что не хочу видеть его лицо три дня. На самом деле я мстила ему за то, что он отказался встречаться, если речь не идет о сексе, но я не думала, что он воспримет это буквально.

Поэтому сегодня утром я отправила ему сообщение:

После встречи с отцом мне нужно выпустить пар.

Грант прямо сказал, что если Далия — неважный человек из столь же неважной семьи Торн — окажется моей слабостью, он лично с ней разберется.

Я и без того уродливый результат слабых генов моей матери, он вложил столько усилий, чтобы сделать меня настоящим Девенпортом, и не позволит какой-то «золотой рыбке из трейлера» помешать его прогрессу.

Прогрессу.

Полагаю, это можно назвать иначе — его извращенным методам.

Несмотря на угрозы Гранта и его неприятные способы, это только укрепило мысль, которую я уже давно пытался загнать в глубину своего сознания.

Я должен держаться подальше от Далии.

Она уже доказала, что является помехой, втыкая свои маленькие когти не в свое дело и суя свой нос так глубоко в мою жизнь, что мне трудно поддерживать маску, которую я ношу почти всю свою жизнь.

Она знает, как меня задеть, и всегда трогает меня, как будто имеет на это право. Как будто мои явные отказы ничего не значат.

Это мой шанс раз и навсегда избавиться от нее.

Ради нее самой.

И ради себя.

Она отправила мне несколько сообщений с тех пор, как Сэмюэл вытащил ее из дома сегодня вечером. И именно «вытащил», потому что я видел запись с камеры видеонаблюдения, как эта чертова девчонка пыталась за мной пойти. Когда Сэмюэл остановил ее, она закричала:

— Либо отпусти меня, либо иди и проверь, как он! Не стой тут просто так. Почему никто ничего не делает?

Поскольку у Сэмюэля эмоциональный диапазон как у стены, он вытолкал ее и отвез в общежитие. Позже он рассказал мне, что она всю дорогу обзывала его и Гранта.

После этого она начала бомбардировать мой телефон.

Кейн сдержал свое обещание.

Он не смотрел на меня с тех пор, как отверг чуть больше недели назад.

Ни разу.

Даже когда я специально попадала в поле его зрения во время тренировок, осмотров главного врача и брифингов.

Поэтому я ответила ему тем же.

Кто такой Кейн? Мне даже не нравится этот придурок.

Если он собирается игнорировать меня и стереть из своей жизни, как будто меня никогда и не существовало, то в ответ он получит то же самое.

Но в последнее время я замечаю, что становлюсь неразумно злой, особенно с тех пор, как Изабелла снова появилась на горизонте.

Я думала, что она будет прятаться до конца года после того, как Кейн каким-то образом заставил ее исчезнуть, но, видимо, я ошибалась.

Она не только начала появляться на арене под предлогом встреч с братом, но и при каждом удобном случае прижимается к Кейну.

А он ей позволяет.

Знаете что? Я заставлю его пожалеть об этом, как и обещала.

Дело даже не в том, что он больше не является моим пропуском в этот мир. Дело в моей гордости. Я не позволю этому козлу промыть мне мозги и уйти безнаказанным.

Я не та, кого он может просто использовать, а потом выбросить, как будто у меня нет никаких человеческих эмоций.

Кроме того, я приблизилась к Гэвину, Райдеру и Хантеру. И хотя мне все еще не удалось получить ДНК Хантера, я сблизилась с Райдером. В основном потому, что помогла ему с растяжением плеча.

Теперь он останавливается, чтобы поздороваться, часто в сопровождении молчаливого Хантера. Гэвин менее приветлив и не разговаривает со мной, но и не смотрит на меня с презрением. Вероятно, потому что все слышали о моем официальном изгнании из их дурацкой организации.

В любом случае, я почти уверена, что меня пригласят на следующую вечеринку, которую устроит Хантер, а если не он, то Райдер, и это будет моим шансом взять образец ДНК.

А пока я притворилась, что мне нужны документы командного врача для оформления бумаг, и поискала запись от 20 сентября, но в ней не было упоминания о «неизвестных травмах».

Я попыталась поговорить с врачом, но я почти уверена, что он связан с «Венкором» или, по крайней мере, очень близок к ним, потому что, когда я спросила о записи о «неизвестных травмах», он ответил:

— Мы иногда пишем такое примечание, когда игроки пропускают тренировку из-за похмелья. Не придавай этому значения.

Да, конечно.

Я не стала настаивать, потому что это только вызвало бы у него подозрения.

Но я все еще надеюсь на ДНК Хантера. Если результат будет положительным, я наконец-то смогу узнать, кто напал на Вайолет.

А пока я сосредоточилась на том, чтобы подружиться с Райдером.

Одно из преимуществ общения с Райдером — он рассказывает мне о кофейнях и барах, где тусуются члены команды. Однажды он даже пригласил меня с ними, но потом отказался.

После разговора с Кейном.

Черт с ним, с этим мудаком. Не так уж мне и хотелось остаться с ним в одном помещении.

В любом случае, оказалось, что Райдер тоже сближался со мной целенаправленно — Меган. Он хотел получить номер моей «милой» подруги с тех пор, как увидел нас вместе в кофейне.

Выходя с территории кампуса, я звоню Меган и рассказываю ей новости.

Она кричит мне в трубку целую минуту, а потом говорит:

— Спасибо, Иисус, что наконец-то дал мне то, что есть у других. Мне, конечно, больше нравится Джуд, но с Райдером я готова спать каждый день. Или, ну, он будет спать со мной? Понимаешь суть его имени?

— Значит, это да? — спрашиваю я.

— Конечно, детка.

— И ты даже не обдумаешь это? Как мне кажется, он связан с людьми, которые контролируют этот город.

— Неважно. Это всего лишь секс.

— Ладно, но будь осторожна, хорошо?

— Буду! Но сделай мне одолжение, я не хочу выглядеть как девушка в отчаянии.

— Я тебя поняла. Скажу, что ты еще ничего не знаешь, и что я делаю ему одолжение. Притворись удивленной, когда он напишет.

— Я буду королевой драмы. Боже, что мне надеть? Я хочу одолжить твое сексуальное зеленое платье, но оно не налезет на мою задницу. А как насчет того розового? Можно взять?

— Нет. Я же сказала, что отправлю их обратно.

— И ты уже их отправляла, а их прислали тебе обратно.

— Тогда я пожертвую их на благотворительность.

— Мне! — обиженно ответила она. — Отдай их мне.

— Я не хочу их видеть, Меган. Если я отдам их тебе, он подумает, что я оставила их из чувства ностальгии.

— Ди, дорогая, эта хрень может принести тебе как минимум сто тысяч, если ты их продашь. Деньги можно будет потратить на физиотерапию, когда твоя сестра очнется. Хватит уже быть гордой. Раз этот парень разбил тебе сердце, ты можешь оставить себе всю эту хрень, которую он тебе надарил. Таковы правила.

— Он не разбил мне сердце.

— Очень правдоподобно, судя по тому, как ты вела себя всю неделю.

— Я вела себя нормально.

— Ты была раздражительной и бесконечно ругала Кейна по поводу и без, будто была не в себе. Это и есть разбитое сердце.

— Нет. Я просто планирую свою месть.

— Еще один признак разбитого сердца. Я предупреждала тебя держаться подальше от «Гадюк».

— И не ты ли сейчас пищишь из-за Райдера?

— Я не влюбляюсь в придурков. Я возбуждена, чтобы трахнуть его, а не встречаться с ним. В любом случае, хочешь, я помогу с продажей одежды и обуви?

— Делай, что хочешь.

— То есть я могу взять то розовое платье?

— Можешь даже оставить его себе.

— О боже. Люблю тебя. Считай, это мои комиссионные. Мне пора, — слышен шуршащий звук на другом конце провода. — Когда будешь говорить о мне Райдеру, представь меня самой сексуальной девушкой на свете.

— Он и так в тебя влюблен. Тебе это не нужно.

— Хорошее настроение нужно всегда. Пока!

Я качаю головой и вешаю трубку.

Кто-то врезается в меня, и я останавливаюсь, когда розовые туфли останавливаются передо мной.

— Смотри, куда идешь, Благотворительность, — я делаю глубокий вдох, поднимаю голову и мило улыбаюсь Изабелле.

— Я? По-моему, это ты не видишь, куда идешь.

Одна из ее подружек собирается что-то сказать, но та поднимает руку.

— Не трать слова на какое-то ничтожество, которое так быстро выгнали, что никто даже имени ее не запомнил.

Я сжимаю телефон в кулаке, но молчу, не теряя улыбки.

Я не хочу доставлять ей удовольствие своим падением.

— Если ты закончила тратить мое время, — я начинаю обходить ее.

— Не принимай это на свой счет, — говорит она, приблизившись к моему лицу. — Такие, как ты, постоянно приходят и уходят. Ты никогда не смогла бы стать мне конкуренткой. Кейн всегда был моим.

— Забавно, потому что я клянусь, что ты исчезла из его жизни на несколько недель после того, как пыталась вколоть мне наркотики, и он выгнал тебя из организации. Он либо угрожал тебе, либо сделал тебе больно, не знаю, что именно, но точно уверена, что твои чувства не взаимны.

— А твои взаимны?

— Наверное, нет. Но и галлюцинациями я не страдаю.

— Возможно, но ты точно завидуешь. Ты всегда на меня косо смотришь — это, кстати, очень глупо выглядит, — она улыбается. — Мне пора, я должна готовиться к встрече с моим Кейном. Постарайся не заказать куклу вуду и не проклясть меня, Благотворительность.

Я не буду бить ее.

Я не опущусь до такого уровня из-за какого-то придурка.

Однако, когда она уходит, покачивая бедрами и насмешливо смеясь, я достаю телефон.

Изабелла и Кейн могут катиться к черту, мне плевать, пусть плодят маленьких засранцев, благословленных самим Сатаной.

Но я серьезно сказала, что он об этом пожалеет.

В его извращенную игру могут играть двое.

И да, я мелочная.

На моем лице проступает румянец.

И от прилива крови к голове, и от неловкости, что меня вынесли из клуба, как мешок с картошкой.

Люди наблюдают за нами, их шепот проникает в мои уши и заглушает музыку, но они расступаются перед Кейном без всяких просьб. Никто не осмеливается встать у него на пути, пока он шагает с решительной легкостью.

Мой живот прижался к его широкому, напряженному плечу, а его большая рука крепко обхватила мои ягодицы, ограничивая мои движения.

— Отпусти меня! — кричу я сквозь громкую музыку.

Либо он меня не слышит, либо ему все равно.

Я извиваюсь и поднимаю голову, но это бесполезно.

Мне кажется, что я вижу, как Престон оттаскивает смеющегося Маркуса в тень, продолжая держать его в удушающем захвате, но больше я ничего не вижу, когда Кейн выходит из клуба.

Ледяной воздух окутывает меня, и по коже бегут мурашки, смешиваясь с бурлящим во мне гневом. Я сжимаю руки в кулаки и бью по его мускулистой спине, по талии — везде, куда могу дотянуться.

— Опусти меня…

Мои слова заканчиваются вздохом, когда он шлепает меня по заднице. Сильно. Так сильно, что моя киска запульсировала.

Так сильно, что боюсь, если я еще раз прижмусь к нему, то невероятно опозорюсь.

Видимо, мое тело не понимает, что речь сейчас не о сексе.

Я снова бью его по спине, желая избежать этого унижения.

— Я сказала, опусти меня!

Еще один удар.

Я ударяюсь о его плечо, и мои соски твердеют от чего-то совершенно иного, чем от холода.

— Еще раз издашь хоть звук, и я трахну тебя здесь и сейчас, Далия.

— Отпусти меня, ты, гребаный мудак!

Мой мир опрокидывается, когда он переворачивает меня и прижимает к капоту машины.

Его машины.

— Если ты хотела, чтобы тебя трахнули, тебе нужно было только попросить об этом.

Моя спина прижата к прохладному металлу, руки — к бокам, а сама я распласталась по капоту, платье задралось, обнажив кружевные стринги, которые, как сказала Меган, необходимы под такое платье.

Фонари на парковке мерцают, образуя тени на бесстрастном лице Кейна. Его грудь, обычно такая спокойная и контролируемая, теперь вздымается и опускается в неконтролируемом ритме.

Чем больше его потемневший взгляд скользит по мне, тем труднее становится дышать.

Он наклоняется, загораживая горизонт, и протискивает колено между моих раздвинутых ног. Его рука пробегает по моей коже, а затем он хватает упавшую бретельку платья и скручивает ее между своими тонкими пальцами.

— У тебя хватило гребаной наглости прийти на мою территорию в платье, которое я, блять, тебе купил, при этом обнимая другого мужчину.

В его словах звучит обманчивое спокойствие, но голос грубый, резкий, с едва сдерживаемой яростью. А еще он выругался, так что не так уж и хорошо он контролирует себя, как притворяется.

Я опираюсь на локти и поднимаю подбородок, делая вид, что его присутствие не имеет для меня значения и не заставляет меня терять самообладание.

— Почему тебя это вообще волнует? Ты ведь порвал со мной, верно? Я ничто, разве не так?

— Ты — ничто. Ты настолько ниже ничтожества, что тебя даже не существует на карте.

Ярость разгорается в глубине моего живота, но я заставляю себя улыбнуться.

— И все же ты здесь. Ведешь себя не как обычно из-за ничтожества.

Его плечи напряженно сгорблены, а властный тон обволакивает каждое слово.

— Я лишь предупреждаю тебя, что, пока ты в медицинской команде, ты не должна заявляться в клуб с нашим соперником.

— То, чем я занимаюсь в свободное время, тебя не касается. То, что я пришла в клуб с вашим соперником, позволяю ему трахать меня или скачу на его члене всю ночь, — это не то, о чем ты должен беспокоиться, — я толкаю его в грудь. — А теперь, если ты меня извинишь, мне нужно вернуться к Маркусу.

В одну минуту я сижу, в другую — рука Кейна обхватывает мое горло, и он прижимает меня спиной к машине, его хватка не удушающая, но достаточно крепкая, чтобы я не могла пошевелиться.

Ветерок треплет его волосы, когда он нависает надо мной, словно чудовище, и его слова звучат отрывисто.

— Ты, похоже, заблуждаешься, думая, что можешь позволить другому члену владеть тобой, Далия. У тебя нет такой свободы. Ты не можешь принадлежать никому другому, когда трахаешься со мной.

Он опускает голову, его губы нависают над моим ртом, так близко, что я чувствую вкус неистовой страсти. Так близко, что его горячее дыхание смешивается с моим.

И на мгновение мне хочется поддаться. Позволить ему снова поглотить меня.

Владеть мной.

Показать, что то, что мы разделяем, принадлежит только нам.

Не знаю, из чего сделаны люди, но он и я — из одного теста. Мы наслаждаемся ненавистью и насилием, и я бы солгала, если бы сказала, что не скучаю по его прикосновениям.

Или по свободе, которую дает мне полная покорность ему.

Но я не прошла через все это дерьмо, чтобы просто вернуть его.

Все должно быть по-моему.

В последний момент я отворачиваю лицо и смотрю на серебристый автомобиль, припаркованный рядом с его машиной.

Кейн замирает, его рука немного ослабляет хватку на моей шее, как будто его застали врасплох.

Я снова смотрю на него и, как и ожидала, в его ледяных глазах появляется недоумение, а брови опускаются. Он не может представить, что я откажусь от поцелуя, тем более что всегда была той, кто их инициировала.

Жаждала их.

Требовала.

Но не сейчас.

Мои пальцы обхватывают его руку, лежащую на моей шее.

— Сначала скажи, что я тебе небезразлична.

— Что?

— Ты меня слышал.

— Я знаю, что слышал, но не уверен, шутишь ты или нет.

— Нет. Я хочу услышать, что тебе не все равно и что с этого момента ты позволишь мне приблизиться к тебе. Я хочу настоящих отношений, а не просто секса. Ты будешь водить меня на свидания и рассказывать мне о себе. Ты будешь смотреть со мной фильмы и позволять мне просто отдыхать у тебя, даже если секса не будет.

Он делает паузу.

Я тоже делаю паузу.

Это не то, что я планировала. Я лишь хотела, чтобы он перестал меня отталкивать, но, возможно, в глубине души именно этого я и хотела все это время.

Я действительно ненавижу, когда он эмоционально отстраняется от меня, как только заканчивается секс.

Поначалу меня это не беспокоило, но потом стало вызывать тревогу.

— Ты сошла с ума, — говорит он озадаченным тоном.

Но его рука по-прежнему держит меня за горло.

Он все еще не ушел, а его пальцы прожигают мою кожу.

— Из-за того, что хочу быть нормальной? — спрашиваю я.

— Мы ни хрена не нормальные, Далия.

— Я знаю, но секс — не все, что есть между нами, как бы ты ни пытался убедить себя в обратном.

Его пальцы сжимаются на моей шее. Я вижу борьбу в его глазах — та его часть, которая идеально сочетается с моей, колеблется, мерцает, но есть и его раздражающая контролирующая часть, которая всегда тянет его обратно за стены.

Та часть, которую мне так и не удалось победить.

— Ответ — нет, — он отпускает мою шею и отталкивает меня.

Мое сердце падает, и пронзительная боль разрывает грудную клетку.

— Я могу трахать тебя, если тебе это нужно, но никаких отношений не будет.

Я сжимаю дрожащие губы.

— Либо отношения, либо ничего.

Он пожимает плечами.

— Хорошо, — я натягиваю улыбку. — Уйди с дороги. Мне нужно вернуться на свое свидание.

На его щеке подрагивает мускул.

— Не заставляй меня вернуться туда и задушить его до смерти.

— Прекрасно. Я найду кого-нибудь другого.

— Я перережу горло каждому из них. Давай. Проверь меня.

— Ты не сможешь найти их всех.

— Попробуй.

— И работа будет грязной, придется убирать.

— У меня достаточно денег, чтобы позаботиться об этой проблеме, — он сжимает пальцами мой подбородок. — Ты позволишь другому мужчине прикоснуться к тебе, и это будет последний раз, когда они к чему-либо прикоснется.

— Ты предпочитаешь пройти через все эти чертовы проблемы, чем быть в отношениях со мной? — кричу я, толкая его в грудь. — Что, черт возьми, с тобой не так?

— Ты! — кричит он в ответ, вены на его шее чуть не лопаются. — Ты — это все, что со мной, блять, не так. Ты разрушаешь мою чертову жизнь.

— А ты разрушаешь мою!

— Тогда уходи к чертовой матери, Далия.

— Тогда отпусти меня!

— Я уже отпустил!

— Нет. Если ты угрожаешь убить всех моих возможных партнеров, Кейн, ты все еще не отпустил меня.

— У тебя не может быть других партнеров, кроме меня, — он задирает мое платье до талии, обнажая трусики.

Меня пробирает дрожь. Я вся мокрая с тех пор, как он вынес меня на руках, но от его прикосновений стало еще хуже.

Я горю для него так, как никогда для кого-либо другого.

Так, что не могу себя контролировать.

Мне будет приятно, когда он прикоснется ко мне. Я знаю это, но я просто не могу больше терпеть его безразличие, которое наступает после.

Я отталкиваю его руку.

— Не прикасайся ко мне, пока не будешь готов к полной ответственности. И это не «не трогай меня», что означает «ты можешь меня использовать». Это «красный», Кейн.

Он замирает, его указательный палец дергается, затем он пятится назад и проводит рукой по волосам.

— Блять!

Я никогда не использовала стоп-слово, даже когда думала, что ситуация может выйти из-под контроля. Мне нравилось, когда было больно, когда он трахал меня так сильно, что я некоторое время не могла ходить.

Но сейчас я его сказала. Это та красная черта, о которой я и не подозревала.

Я отказываюсь владеть его телом без его сердца — и души, если понадобится.

Я отказываюсь быть еще одной остановкой на его пути. И даже если я стану ею, я хочу стать той незабываемой остановкой, которую он не сможет вычеркнуть из своей памяти.

Единственным эпизодом в его прошлом, о котором он не сможет перестать думать.

— Блять! — рычит он громче, но на этот раз снова сжимает мою челюсть. — Ты не понимаешь, о чем просишь, Далия.

— Мне все равно.

— Ты пожалеешь об этом.

— Не пожалею.

— Если это случится, ты никогда не сможешь сбежать.

— Ничего страшного, — я глажу его лицо, отражая его безжалостность своими нежными прикосновениями. — Поцелуй мен…

Я не успеваю произнести последнее слово, как он прижимается к моим губам и целует меня с такой страстью, что у меня кружится голова.

Может, это потому, что я давно к нему не прикасалась, но все вокруг как будто заряжено электричеством. Прикосновение его губ к моим, его пальцы, приподнимающие мой подбородок, чтобы поцелуй стал глубже, его рука, сжимающая мои волосы, его джинсы, скользящие по моим бедрам.

Все.

Этот поцелуй — и требование, и капитуляция.

Он хочет меня. Настолько, что не может сдержаться.

Мне хочется верить, что я нужна ему настолько, что он не хочет меня отпускать.

И я тоже нуждаюсь в нем. Он — единственный мужчина, которого я когда-либо желала всем своим существом.

Моя рука скользит по его стройной талии, по спине, касается, гладит.

Я так долго была лишена его, что испытывала симптомы ломки.

Этот поцелуй — моя долгожданная доза.

Продолжая целовать меня, он отпускает мою челюсть, и я замираю, думая, что он оттолкнет мои руки, как обычно, но он просовывает руку между нами, и в воздухе раздается звук пряжки.

— Кейн… — шепчу я, наполовину взволнованная, наполовину в ужасе. — Мы в общественном месте.

— Ты должна была подумать об этом, прежде чем провоцировать меня. Все ставки сделаны, дикий цветок.

Я стону, когда он трется своим твердым членом о мои трусики, о мой клитор.

Удовольствие скапливается у основания моего живота, когда он мучительно медленно повторяет это движение.

— Ты такая чертовски мокрая, — он сдвигает в сторону хлипкую ткань и скользит членом по моему входу. — Ты скучала по моему члену, да?

— О боже, — я обхватываю его шею руками.

— Или это потому, что ты планировала трахнуть Осборна, а? — он приставляет головку к моему входу.

Я сжимаюсь, готовая принять его в себя, но он лишь вводит головку медленными, неглубокими движениями.

— Кейн… — стону я в отчаянии.

— Скажи мне, Далия. Ты сегодня вечером нарядилась и превратилась в гребаную Богиню ради Осборна?

— Ради тебя, придурок, — я прижимаюсь к машине.

— Ради меня, да?

— Да, — я задыхаюсь, как будто только что пробежала марафон. — Я знала, что ты будешь ревновать.

— Хм, так это чтобы заставить меня ревновать? — он одним движением входит в меня своим огромным членом.

Господи.

Этот мужчина просто зверь. Прошло уже немало времени, поэтому больно, но это приятная боль.

Боль, которой мне так не хватало.

Кейн не двигается несколько секунд, его член пульсирует во мне, пока я привыкаю к его размерам.

Обе его руки опускаются по обе стороны от моего лица, а его пламенный взгляд погружается в мой, в светлых глазах появляется темный блеск.

— Чего еще ты хотела добиться сегодня вечером, Далия?

— Доказать, что ты не можешь меня отпустить, — я царапаю его шею и ухмыляюсь. — И я была права.

Он выходит, а затем снова входит в меня. Я вскрикиваю, прижимаясь спиной к холодному металлу.

О, черт. Я почти забыла, каким грубым он может быть. И как мне это нравится.

Ухмылка расцветает на моих губах.

— Ты сумасшедший.

— Из-за тебя, — он снова входит в меня, ускоряя ритм.

— Я тоже сумасшедшая, знаешь, — я прикусываю мочку его уха и шепчу. — Если я еще раз увижу на тебе когти другой женщины, я приглашу тебя посмотреть на мою следующую оргию.

Он хватает меня за волосы и отталкивает назад так, что смотрит на меня сверху вниз.

— Перестань упоминать других мужчин, когда мой член внутри тебя.

— Значит, я могу вспомнить о них при других обстоятельствах? — стону я, когда он толкается в мою чувствительную точку, и мои губы складываются в букву «О».

— Что ты там говоришь? — его рот искривляется в злобной ухмылке.

Почему этот мужчина такой чертовски горячий?

— Я сказала, что могу вспоминать о них… ох черт! — он входит в меня быстрыми толчками, так что у меня не остается выбора, кроме как прижаться к нему, а мои слова превращаются в неразборчивые стоны.

Он трахает меня глубоко и грубо, так, как мне нравится.

Так, будто ненавидит.

Но это не так. Ни в коем случае.

Он позволяет мне прижаться к нему и обнимает меня за спину.

— Тебе нужно заткнуть этот гребаный рот, Далия. Эта киска моя. Ты, блять, моя, — он шлепает меня по заднице. — Я ясно выражаюсь?

Слезы хлынули из моих глаз, но это слезы удовольствия. Слезы, которые может вызвать только этот мужчина.

Мои ногти впиваются в его шею, и я кусаю мочку его уха, а затем стону.

— Я не уверена в этом.

— Осторожно, — он впивается зубами в мою нижнюю губу и тянет. — Ты провоцируешь меня.

— И это работает? — я стону, когда он снова надавливает на ту самую точку.

— Господи, мать твою, — он заталкивает меня в машину и поднимает мои ноги так, чтобы они лежали на его плечах.

Новый угол дает ему возможность входить глубже, и Кейн использует это в своих интересах. Он вколачивается в меня сильнее и быстрее, машина раскачивается под нашим весом.

— Хочешь, я тебя разрушу, Далия? Хочешь, я тебя трахну так, что если кто-нибудь выйдет и увидит нас, то поймет, кому ты, блять, принадлежишь?

В ушах звенит, и я едва понимаю, как приближается оргазм.

— Вот так, — он обводит мой клитор. — Кончи для меня.

И я кончаю.

Страстно.

Яростно.

Неконтролируемо.

Кейн впивается в мои потрескавшиеся губы, поглощая мой крик.

Я покачиваю бедрами, оседлав волну, целуя его в ответ, теряя себя настолько, что забываю, где мы находимся.

Когда его движения становятся все более неистовыми, более настойчивыми, я хватаю его лицо обеими руками и отрываю от своих губ. Слюна протягивается между нами, и я шепчу:

— Кончи со мной, пожалуйста.

— Моя, — рычит он, поглощая мои губы, и тут я чувствую это.

Тепло.

Глубокое тепло, заполняющее мои внутренности.

Он долго кончает, его сперма заполняет меня и вытекает наружу, на машину, платье — везде.

— Такой гребаный беспорядок, — ворчит он мне в губы.

— Твой беспорядок, — я целую кончик его носа, чувствуя себя такой чертовски легкой и счастливой.

Я думала, что счастье — это прижаться к Ви в конце долгого дня и смотреть документальный фильм о преступлениях или дурацкое телешоу, поедая попкорн.

Счастье — это когда над головой есть крыша и можно оплатить счета за месяц.

Счастье — это стипендия, маленькая дверь в мир возможностей или незнакомец, отдающий нам свою поношенную одежду.

Но сейчас, когда Кейн бормочет проклятия и несет меня на руках, я понимаю, что есть и другое счастье.

Счастье, в котором я и не подозревала, что нуждаюсь.

Счастье, которое пугает меня до смерти, но я все равно его хочу.

Я просчитался.

А если говорить прямо, то облажался. По-крупному.

Я сижу на краю кровати, где крепко спит Далия, ее лицо расслаблено и спокойно, за исключением размазанной туши вокруг глаз.

Из ее приоткрытых губ доносится тихое бормотание, и я не могу удержаться от того, чтобы погладить ее губы, подбородок и щеку. Сколько бы я ни трогал ее, это едва ли удовлетворяет мою извращенную одержимость.

Я мог бы проглотить ее всю, и этого все равно было бы недостаточно.

Далия прижимается к моей руке, потираясь своей щекой о мою ладонь, и стон вырывается из ее губ и застревает глубоко в моей груди.

Что-то с этим ублюдком — моей грудью — не так, потому что она шевелится. Наверное, мне нужно обратиться к нашему врачу и попросить его проверить, что, черт возьми, не так с моей головой.

Потому что я действительно и бесспорно облажался по полной.

Прошло уже несколько часов с тех пор, как я отвез ее к себе домой. Она заснула в машине и не шелохнулась, когда я нес ее на руках и уложил в постель.

Обычно Далия спит в позе эмбриона, стараясь свернуться как можно больше, но сейчас ее руки раскинуты по обе стороны, занимая большую часть кровати. Почти как ребенок, который устал после насыщенного дня.

Может, потому что она чувствует себя в безопасности?

Потому что устала?

Какова бы ни была причина, мне нравится, как это выглядит. И мне нравится, что она здесь. В моей постели. В моей квартире. Даже в моей жизни.

Мне это нравится больше, чем я мог себе представить.

И это также одна из причин, по которой я все испортил.

На прошлой неделе я думал, что смогу покончить с ней без каких-либо проблем.

Что если обрублю ветки, все будет кончено, но я не знал, что она пустила корни там, где я даже предположить не мог.

Я думал, что могу угрожать своим товарищам по команде, чтобы они держались от нее подальше, а сам буду ее игнорировать. Все они знают, что не должны прикасаться к ней, флиртовать или даже разговаривать, если речь не касается работы.

То, что я отпустил ее, не означало, что она стала для них доступной добычей.

Однако у Далии были другие планы, и она заставила меня действовать.

Она знала, по какому месту нужно ударить — по моей нелогичной ревности к ней. И она выбрала не первого встречного.

Нет.

Она пошла напролом и привела парня, с которым, как я уже знал, она встречалась. Парня, с которым я видел, как она флиртовала на моей чертовой игре.

И она сделала это, одетая в то сексуальное платье, которое я купил ей, намереваясь позже его с нее сорвать.

Когда Осборн откинул ее голову назад и его губы были в сантиметре от ее губ, я забыл обо всех причинах, по которым должен держаться от нее подальше.

Я забыл, что мой отец убьет ее, только чтобы преподать мне урок.

Забыл все мантры, которые повторял себе о высшей цели и более важных задачах.

В тот момент я хотел только одного — завладеть ею и убить Осборна, что я бы и сделал, если бы Престон не вмешался.

Я не мог дождаться, когда мы уйдем оттуда. Я должен был завладеть ею здесь и сейчас.

Сделать ее снова своей.

Только своей.

Но теперь, когда властное желание стихло, я столкнулся с реальностью и больше не могу ее игнорировать.

Далия Торн стала моей слабостью.

Слабостью, которую мой отец может использовать, чтобы уничтожить меня.

Слабостью, которая может разрушить все мои планы.

Но отпустить ее и позволить другим ублюдкам прикоснуться к ней не входит в мои планы, поэтому я должен придумать, как ее защитить.

Я встаю и беру телефон. Как можно тише закрыв дверь спальни, я направляюсь в гостиную и набираю номер, по которому, как я думал, я не так быстро позвоню.

Я останавливаюсь у окна от пола до потолка и слушаю, как идут гудки, а яркие огни города заполняют пространство.

Наконец он поднимает трубку, и на том конце раздается шуршание, затем он стонет и хриплым голосом говорит:

— Ты слышал о таком понятии, как сон?

— Я тоже рад тебя слышать, дядя. Рад, что ты скучал по мне.

— Я бы еще больше скучал по тебе в более разумное время суток, — он вздыхает. — Что тебе нужно?

— Твоя помощь.

Звук его шагов по полу прекращается, и между нами наступает долгая тишина.

— С каких это пор ты просишь о помощи? — медленно спрашивает он, и в его голосе не осталось и следа сна.

— С тех пор, как я просчитался.

— Объясни.

Я рассказываю ему о Далии и о том, как само ее существование разрушает все стратегии, которые я разработал, чтобы уничтожить Гранта.

Теперь, когда я решил оставить ее, я не уверен, смогу ли осуществить свой план. Дядя Кейден знает, что я уже переманил на свою сторону половину членов совета и работаю над второй половиной.

До того, как я захвачу власть и верну дядю Кейдена и всех других членов семьи — преимущественно женщин, — которых выгнал мой отец, оставалось всего несколько месяцев.

Как только я закончу учебу и стану одним из Основателей, я переверну ситуацию против Гранта, помогу его собственным людям проголосовать за его отставку, а затем сам займу его место. Постепенно я планирую отменить все его решения и восстановить доброе имя семьи Девенпортов так, как я считаю нужным.

На самом деле, Грант сам виноват в том, что я так вовлечен в дела компании. Он хотел как следует меня научить, но я использовал эту возможность, чтобы загнать его в угол.

Дядя слушает, не перебивая. Хотя Кейден — младший брат Гранта, они совершенно разные. И никогда не любили друг друга.

Поскольку дядя Кейден в прошлом году устроил огромный скандал и был изгнан из организации и штата, ему повезло, что он остался жив.

Но, с другой стороны, его гораздо более молодой и опасный бойфренд Гарет не позволил этому случиться и обеспечил ему защиту русской мафии.

Кроме того, несмотря на то, что Кайден был изгнан из «Венкора», ему все еще принадлежит половина империи Девенпортов. Он имеет значительное влияние на директоров и встанет на мою сторону, когда придет время свергнуть Гранта.

— Ты знаешь точное решение этой проблемы, — говорит он, когда я заканчиваю свой монолог.

— Я не отпущу ее.

— Я собирался предложить нейтрализовать ее.

Я сжимаю телефон, желая дотянуться до него и ударить.

— Нет.

— Она — слабое место, которое в итоге тебя погубит.

— Как Гарет.

— Это другое. Гарет самодостаточный и происходит из сильной семьи, которая развяжет войну, чтобы защитить его. А она — никто. Грант знает это и устранит ее или использует, чтобы еще больше контролировать тебя.

— Ты ее недооцениваешь, — Далия, может, и не имеет связей с русской мафией и не происходит из такой империи, как Гарет Карсон, но она самый сильный человек, которого я знаю.

Она пережила столько всего, но всегда, без исключения, поднималась на ноги и была готова к новой битве.

— Это ты ее переоцениваешь, — глубокий голос Кейдена разносится в тишине, как нож. — И подаешь Гранту свою слабость на блюдечке с голубой каемочкой. Послушай мой совет и избавься от нее, пока это не обернулось против тебя. Если не можешь убить, то отправь ее на другой берег или, что еще лучше, в другую страну. Если она тебе настолько дорога, ты наверняка знаешь, что она не выживет в этом мире. Ты хочешь создать еще одну версию своей матери? Бесцельного призрака, который существует на таблетках и разговаривает с рыбами?

— Она — не Хелена.

— Сейчас — нет. Но ты думаешь, Хелена всегда была такой? Раньше она была веселой и не принимала антидепрессанты. У нее была душа, но ее раздавили в пыль времени. Как и всех остальных женщин.

— С Далией этого не случится, — я говорю твердо ясным голосом, хотя его слова как ножом по сердцу. — Если ты закончил быть пессимистом, у меня есть план, в котором мне нужна твоя помощь.

— И что это за план?

— Я собираюсь бросить Гранту кость, отказаться от части влияния в предстоящей сделке, которую я тайно планировал, в обмен на то, что он оставит Далию в покое. Я хочу, чтобы ты одобрил это.

— Глупый идиот, — его голос вибрирует от неодобрения. — Если Грант узнает, что у тебя есть козырь в рукаве и ты готов отдать его ради нее, ты докажешь, что она не только твоя слабость, но и человек, которого он может использовать, чтобы манипулировать тобой.

— К тому времени я уже буду вне его контроля.

— Маловероятно. Скорее всего, как только ты раскроешь этот козырь, он станет чрезвычайно осторожным по отношению к тебе.

— Неважно. Я знаю, как с ним обращаться. Просто скажи, ты мне поможешь?

— Поступай, как хочешь, — на другом конце трубки раздался какой-то шорох.

Сбоку от моего дяди звучит низкий мужской голос, и предполагаю, это Гарет.

— С кем ты так рано разговариваешь?

— С племянником, — тише отвечает ему Кейден, и я почти могу представить его улыбку.

Мой дядя не улыбается, по крайней мере, не часто, но он всегда кажется в хорошем настроении, когда рядом Гарет.

— Спи, малыш, — говорит он тихим, ласковым тоном.

— М-м-м. Не хочу спать один, — хриплый, сонный голос Гарета звучит ближе. — Привет, Кейн. Как дела? Все еще разрываешь всех на льду?

— Да, как всегда, Гар, — говорю я с улыбкой.

Он мне нравится, в основном потому, что делает моего дядю счастливым, несмотря на все, через что они прошли.

— Его зовут Гарет, — бормочет дядя мне на ухо.

Когда я однажды встретился с ними за ужином, я был немного удивлен. Мой дядя, которого люди сравнивают со стоическим, бесчувственным роботом, чуть не прогнал меня, потому что его муж разговаривал со мной дольше, чем ему хотелось.

А это было максимум пять минут.

Я слышу шуршание с его стороны и тихое бормотание, прежде чем он говорит:

— Поговорим в более подходящее время. А пока хорошенько подумай о том, во что ты вляпался из-за девушки, которую только что встретил. Она того стоит?

После того как дядя вешает трубку, я часами смотрю на город, размышляя над его последним вопросом.

По логике, Далия не стоит того. От нее много хлопот и почти никакой пользы.

Она даже не входит в элиту Грейстоуна, как Изабелла или другие девушки, которые борются за мое внимание и которых я мог бы использовать в своих играх.

Но черт возьми, я не могу мыслить логически, когда речь идет о ней. Я уже пробовал, и это обернулось против меня.

Экран моего телефона загорелся от уведомлений из группового чата.

— Дорогая?

— Проснись. Пора идти, Дал.

Мама…?

Ви?

Они обе стоят в ослепительно белой дали, их тени падают на землю, но не касаются моих ног.

Кровь струится изо лба мамы, стекает по ее руке и капает на ладонь, которой она держит Ви.

Мой папа появляется справа от Ви и берет ее другую руку в свою изуродованную и окровавленную.

Я делаю шаг вперед, но меня удерживают невидимые цепи, и я не могу пошевелиться.

Они уходят в даль, их высокие, искаженные тени удаляются, пока я не вижу только их спины и кровавые следы, оставленные ими.

Кап.

Кап.

Кап.

— Куда вы уходите? — кричу я, слезы льются по моим щекам. — Вернитесь. Не оставляйте меня одну. Ты обещала, Ви!

Они останавливаются, и Ви оглядывается, ее лицо бледное, глаза впалые, волосы потеряли свой блеск. Она похожа на призрака самой себя, с алой кровью, капающей с ее нежных пальцев.

Ви, которую я не узнаю.

Разбитая.

Разрушенная.

— Прощай, Далия.

— Нет… нет…

— Пора просыпаться, Дал.

— Ви, нет, не уходи.

— Все в порядке. С тобой все будет хорошо.

— Нет!

— Далия!

— Далия.

— Далия, проснись!

Я открываю глаза, дыша прерывисто, а горячие слезы цепляются за ресницы.

— Все в порядке. Ты в порядке. Это был просто кошмар.

Я поднимаю глаза и вижу, как Кейн сидит на кровати, откидывая мои влажные волосы и нежно гладя меня по лицу.

Он протягивает мне бутылку воды, стоящую на тумбочке.

Я сажусь и, все еще тяжело дыша, выпиваю почти всю воду. В моей голове так ярко возникают образы Ви, уходящей с моими родителями, что к горлу подступает тошнота, и я чувствую, что меня сейчас стошнит.

— Тебе лучше? — глубокий голос Кейна звучит успокаивающе. Даже утешительно.

Что для него редкость.

Он забирает бутылку из моих рук и пристально смотрит на меня, как будто может заглянуть мне в голову.

Я обхватываю колени руками и раскачиваюсь взад-вперед.

— Мне приснился кошмар, что Ви ушла с моими родителями. Что она… умерла и оставила меня одну. Она сказала, что со мной все будет хорошо. Она прощалась.

— Это был просто кошмар.

— А что, если он станет реальностью? — вперед. Назад. — Я… я едва пережила смерть родителей, и только потому, что у меня есть Ви. Если она… если она… тоже умрет, я не знаю, как буду жить.

Большая рука обхватывает мою и мягко тянет, останавливая мои раскачивания. Я смотрю на Кейна, и его красивое, спокойное лицо успокаивает мое дыхание.

В его выражении лица есть твердая, но успокаивающая авторитетность, как будто я могу упасть, а он поймает меня. Без вопросов.

— Вайолет еще жива, но самое главное, что ты тоже жива. Кроме того, ты не одна. У тебя есть я, — его губы дрогнули в небольшой улыбке. — Разве ты не обещала довести меня до белого каления? Посмотрим, получится ли это у тебя.

Мои губы приоткрываются.

Теплое чувство, которого я никогда раньше не испытывала, распространяется внутри меня, как объятие.

У тебя есть я.

Кейн сказал, что у меня есть он.

Боже. Кто бы мог подумать, что парень, к которому я обратилась, чтобы отомстить за сестру, будет утешать меня по поводу ее смерти?

Часть меня чувствует вину за то, что когда-то я использовала его. За то, что приравняла его к остальным бесчувственным психопатам.

Кейн другой.

Совершенно другой.

Он не тот зеленый флаг, за который я его принимала, но и не совсем красный. Он смесь цветов, и я привязываюсь ко всем из них.

К красному, зеленому, черному. Ко всем.

Я раскрываю руки и обнимаю его, пряча лицо на его груди, прямо над его ровным сердцебиением.

Он теплый.

Слишком теплый.

Кейн неловко похлопывает меня по спине, его тело немного напряжено, вероятно, потому, что он не привык к такой привязанности, но это не имеет значения.

Я тоже не привыкла, но с Кейном это кажется нормальным.

Я чувствую, что могу расслабиться рядом с ним, и он не воспользуется этим.

По крайней мере, я на это надеюсь.

Испытывать сильные чувства к человеку, который находится далеко за пределами моего социального положения, страшно, но я готова рискнуть.

Но в то же время я чувствую, что теряю из виду то, почему я вообще оказалась в этом мире, и не могу найти пути назад.

Постепенно мое дыхание выравнивается, и я, кажется, засыпаю в его объятиях, потому что следующее, что я помню, — это то, что меня укладывают на кровать.

Я моргаю, прогоняя сон, а Кейн встает и снимает рубашку.

Мое сердце сжимается при виде шрамов, заметных даже в раннем утреннем свете, проникающем через окно.

Но я также не могу не восхищаться его сильным телом, каждым мускулом, высеченным и отточенным, как будто он вырезан из мрамора. Каждая выпуклость, каждая линия четкая и точная, как и сам Кейн — дисциплинированный, внушительный, почти невозможно определимый.

Его движения, полные непринужденной уверенности, — это естественная, невынужденная сила, которая притягивает и одновременно беспокоит. В его осанке есть что-то такое, будто он владеет пространством вокруг себя, не нуждаясь заявлять об этом. Это тихое, властное присутствие, от которого невозможно отвести взгляд.

Он заходит в гардеробную и через несколько минут выходит в спортивных штанах и толстовке с капюшоном «Гадюки».

Его глаза встречаются с моими и немного темнеют.

Я подтягиваю простыню до подбородка.

— Доброе утро.

— Спи. Еще только полпятого.

— Куда ты? Разве для тренировки еще не слишком рано?

— Джуд и Прес здесь. У входной двери, то есть. Они не уйдут, пока я их не впущу.

— Что-то случилось?

— Они часто заявляются ко мне, когда напьются.

— Значит, если бы мы не вернулись, ты бы напился вместе с ними?

— Наверное, нет.

— Почему?

— Скажем так, Джуд и Прес питаются друг от друга разрушительной энергией. Я же свою умею контролировать, — он растрепал мне волосы и улыбнулся. — Какая милая у тебя прическа.

— Эй! — я оттолкнула его руку. — Не делай все еще хуже.

— Не думаю, что может быть хуже, — он выходит из комнаты, и в воздухе раздается тихий щелчок.

По какой-то причине без него здесь кажется слишком просторно.

Я пытаюсь заснуть или, по крайней мере, сделать вид, что засыпаю. Мне больше интересно, в каком состоянии Джуд и Престон, и смогут ли они дать мне какие-нибудь подсказки…

Мне действительно нужно перестать думать о том, чтобы использовать Кейна или его близких друзей. Это не вписывается в наш новый план, поэтому лучше сосредоточиться на Хантере и ДНК-тесте.

После нескольких бесполезных попыток заснуть, я встаю и иду в ванную, чтобы привести себя в порядок. Первое, что я замечаю, — это мое полуразорванное платье и ужасный макияж.

О боже. Вся косметика размазалась по лицу и превратила меня в статистку из фильма про зомби.

Черт.

Неудивительно, что Кейн сказал, что хуже уже не будет. Как он вообще смог на меня смотреть?

Позвольте мне провалиться сквозь землю.

Я быстро принимаю душ и морщусь от каждого движения. Кейн определенно вытрахал мне мозги прошлой ночью. Я чувствую его внутри себя при каждом шаге.

Я трачу на душ больше времени, чем нужно, но, по крайней мере, мне удается умыться. Я надеваю одну из его толстовок, которая проглатывает меня целиком и доходит почти до колен, и мне приходится закатать рукава, чтобы освободить руки. Все это время я окружена запахом Кейна, и это похоже на объятие.

Или, может, мне нужно серьезно перестать так зацикливаться на этом мужчине.

Мои ноги мягко ступают по дереву, когда я направляюсь в гостиную.

— Поосторожнее, грубиян! — кричит Престон.

Я выглядываю из-за угла, удерживаясь обеими руками за стену.

Кейн стоит у плиты и готовит что-то, что пахнет божественно.

Престон сидит на кухонном стуле напротив него, а Джуд стоит рядом и прижимает к его щеке пакет со льдом.

— Вот так? — спрашивает Джуд, прижимая пакет сильнее.

— Ай, дай сюда. Я сам, — Престон вырывает пакет со льдом.

Джуд копается в шкафчиках Кейна, как будто он у себя дома, достает несколько таблеток и бросает их Престону в голову.

— Возьми.

Престон стонет.

— Ты используешь это как предлог, чтобы меня помучить.

Джуд пожимает плечами.

— А не надо было драться, пока меня не было.

— Отвали. Я сам могу с этим разобраться.

— С каких это пор ты дерешься? — Кейн бросает на него косой взгляд.

— С тех пор, как кое-кого нужно было поставить на место, — Престон ухмыляется в своей маниакальной манере.

— Уверен, что не наоборот?

— Ты бы видел его лицо, — Престон смеется. — Я превратил его в картину импрессиониста.

— Ты себя-то видел, — Джуд бьет его по затылку.

— Гребаный сукин сын! — Престон пинает его, но Джуд уворачивается, и своей ногой он едва задевает его ногу.

— Хватит, — Кейн ставит миску с чем-то похожим на суп перед Престоном и еще одну перед Джудом. — Я сказал, чтобы вы не кричали, иначе вылетите отсюда.

— Да, да, мистер Подкаблучник, — Престон насмешливо хватает ложку.

Кейн готовит для них? Так рано?

— Чувак, это просто потрясающе, — Престон бросает ложку и пьет прямо из миски.

— Горячо, осторожнее, — Джуд отталкивает миску и протягивает ему салфетку. — Вытри рот.

— Я много приготовил и уже заказал пиццу, — Кейн наливает Престону еще одну миску супа и ставит бутылку с водой рядом с таблетками. — Не ешь так быстро.

Я хмурюсь.

Почему они… так относятся к Престону?

Я никогда раньше этого не замечала, даже на тренировках. Я думала, что Джуд и Престон едва ладят и всегда ссорятся, но сейчас, когда они только втроем, а у Престона синяк размером с Техас, они… ухаживают за ним?

Не знаю, можно ли так сказать, но они определенно относятся к нему по-другому.

Особенно Джуд.

Он все время смотрит на Престона, как будто ищет что-то. Но что, не знаю.

— Ты хотя бы поспал до или после своих ночных развлечений? — спрашивает Джуд.

— Нет, — улыбается Престон. — Я нашел кое-что получше сна.

— Поспи в гостевой комнате, — говорит Кейн.

— Нет. Посплю после тренировки.

— Ты в таком состоянии вообще сможешь тренироваться? — спрашивает Джуд.

— Узнаем, когда я сегодня надеру тебе задницу, здоровяк.

Джуд улыбается, но его улыбка угрожающая.

— Мечтай.

Эта сцена выглядит странно интимной. Я чувствую, будто нарушаю их связь или что-то в этом роде.

Хотя я считаю, что Кейн гораздо лучше по характеру, чем Джуд и особенно Престон, я начинаю думать, что этих троих связывает нечто гораздо более глубокое, чем «Венкор» или даже хоккей.

Стоя здесь, я чувствую себя не в своей тарелке, поэтому прочищаю горло и вхожу.

Три пары глаз устремляются на меня, но только Кейн смотрит с этой острой интенсивностью. Я чувствую, что он готов сожрать меня на месте, если будет такая возможность.

Его взгляд оценивает меня, останавливается и сужается на месте, где его толстовка заканчивается на моих бедрах.

— Смотрите-ка, кто к нам пришел, — присвистывает Престон. — Дебора. Шпионка «Волков».

— Меня зовут Далия, и я не шпионка.

— А казалось иначе, когда ты несколько часов назад терлась об их капитана.

Я кусаю нижнюю губу.

— Я сделала это, чтобы Кейн заревновал. Никакого шпионажа не было.

— Я голосую за шпионаж, — Престон поднимает руку. — Под гильотину ее.

Кейн ударяет его по руке.

— Веди себя прилично, придурок.

— Пфф, ты просто не хочешь смотреть, как ей отрубят голову. Джуд, давай снова пристыдим его.

Джуд ничего не говорит и сосредоточивается на еде.

Странно. Я была готова поклясться, что он с радостью поддержал бы Престона и утащил меня в болото.

На самом деле, Джуд в последнее время вовсе не враждебен по отношению ко мне и даже оттаскивает Престона, когда тот заводится.

Кейн обходит остров и подходит ко мне, обнимая за талию, а затем шепчет на ухо:

— Что на тебе надето?

— Твоя толстовка, — шепчу я в ответ.

— Она почти ничего не прикрывает.

— Ты шутишь? Она закрывает почти всю меня.

— Мне не нравится, что другие мужчины представляют тебя голой, Далия.

— Ты смешон. Уверена, Престон скорее отрубит мне голову.

— Туше, Дакота! — Престон хлопает в ладоши и показывает на меня пальцем. — Хочешь попробовать мое новое экспериментальное устройство для казни?

— Нет, спасибо.

— О, а я-то думал, мы могли бы подружиться, — он обнимает Джуда за плечи. — А ты, здоровяк?

Джуд отталкивает его руку.

— Нет, спасибо.

— Ой, ты задел меня прямо там, где мне плевать.

Кейн тащит меня к табуретам и помогает запрыгнуть на один из них.

— Я налью тебе супа. Еще скоро должны привести пиццу, чтобы эти алкоголики могли поесть перед тренировкой, но ты тоже можешь перекусить.

— Фу, — Престон морщится. — У меня щас начнется диабет.

— Тогда иди на хрен, — Кейн подходит к другой стороне острова и наливает мне тарелку.

— И пропустить, как ты ведешь себя как домашний песик? — Престон ухмыляется. — Ко мне, собачка. Кто у нас хороший мальчик? Щас мы дадим тебе вкусняшку…

Кейн бьет его кухонным полотенцем.

— Заткнись.

— Джуд! — Престон скулит. — Ты это видел?

Джуд бьет его по голове.

— Выпей лекарство.

— Ты, бля… — он глубоко вздыхает, а потом улыбается мне. — Видишь, как они не могут без меня жить?

— Ну, не знаю. Похоже, ты просто нарушитель спокойствия, — я делаю глоток супа, и он на вкус лучше, чем на запах. Как и следовало ожидать от Кейна.

— Я? Ха. Ты видела Джуда на льду? Это он нарушитель спокойствия, за которым нам постоянно приходиться подчищать.

Я пожимаю плечами.

— Вне льда он совсем другой.

— Даже она это заметила, — говорит Кейн. — Ты как неудачная инвестиция, которая продолжает преследовать остальную часть портфеля акций.

— Сукин ты сын, да ладно тебе. Без меня ваша жизнь была бы скучной.

— Давай рискнем и проверим, — говорит Джуд.

— Вокруг сплошное предательство, — Престон снова улыбается мне, но в лучшем случае фальшивой улыбкой, а в худшем — угрожающей. — Не обращай на них внимания. Лучше скажи мне, Даниэлла. Ты же не трахаешься одновременно с Кейном и псиной «Волков», правда?

— Престон… — предупреждает его Кейн.

— Заткнись. Я делаю это для твоего же блага.

— Не то чтобы я должна перед тобой оправдываться, но нет.

— Хорошо. Потому что если ты предашь моего друга, я действительно отрублю тебе голову.

Я сглотнула, когда меня снова охватила волна кровожадности. Престон сидел неподвижно, но его глаза были холодные, а фиолетовый синяк делал его похожим на чудовище.

На мгновение я думаю, что он протянет руку и раздавит мне череп, как в прошлый раз, но Кейн хватает его за волосы и оттягивает голову назад.

Он грозно смотрит на Престона.

— Еще раз будешь ей угрожать, и у нас будут серьезные проблемы. Даже не думай о том, чтобы причинить ей боль.

— О, я причиню, но только если она предаст тебя. А теперь отпусти. Мне больно.

Кейн отталкивает его и садится рядом со мной.

— Не обращай на него внимания.

Я пытаюсь.

Но даже когда я глотаю, суп застревает в горле.

Я не предаю Кейна в сексуальном или романтическом смысле, но разве то, что я раньше использовала его — или пыталась использовать — не считается предательством?

Хотя Престон и пугает меня, но на самом деле я боюсь Кейна.

Он может быть спокоен и собран, но я знаю, просто знаю, что если я облажаюсь, он выгонит меня из своей жизни, как будто меня никогда и не было.

И от этой мысли я дрожу от страха.

Действительно ли это новое начало, если у меня слишком много скелетов в шкафу?

Все… изменилось.

С тех пор, как я впервые заснула в объятиях Кейна более трех недель назад, он стал другим.

Мы провели Рождество и Новый год вместе, в основном с Престоном и Джудом. Я не особо люблю праздники, но в этот раз все было иначе. Потому что рядом был Кейн, но я также чувствовала необходимость сделать это ради Ви.

Она всегда относилась к праздникам серьезно, настаивала, чтобы мы отмечали их как «нормальная» семья, и ставила маленькую елку, которую украшала с особым усердием. В этом году без нее было пусто, но по крайней мере у меня был Кейн.

За последние несколько недель он изменился.

Это было ненавязчиво и постепенно, но до трепета в сердце заметно. Он по-прежнему не любит, когда я слишком долго его трогаю, но уже не так быстро убирает мои руки.

Мы проводим целые ночи, разговаривая обо всем и ни о чем. Я рассказала ему о своем детстве и обо всем том дерьме, через которое я прошла, чтобы мы с Ви смогли выжить, но и о хорошем не забыла.

Отчасти я открылась ему в надежде, что он тоже расскажет мне о своем детстве, но он редко это делает, либо рассказывает без каких-либо эмоций.

Кейн, может, и впустил меня в свою жизнь, но его стены по-прежнему никуда не делись. Совершенно и полностью нерушимые.

Но я не жалуюсь.

Все это время я чувствовала, что Кейн теряет контроль только во время секса, и то на мгновение. Но в последнее время я вижу, как он теряет контроль, даже когда не трахает меня.

Он очень педантичный ублюдок и ненавидит, когда я разбрасываю вещи. У него есть странные привычки, например, он готовит в тишине и не слушает музыку. То же самое он делает в своем домашнем тренажерном зале, когда тренируется — без динамиков и наушников. Когда я спросила его об этом, он сказал, что использует это время, чтобы подумать, и не слушает музыку или что-либо другое, потому что это мешает его мыслям.

Кейн также рано встает и всегда первым приходит на тренировку.

Но он не тащит меня с собой и часто говорит мне подольше поспать, особенно если я накануне вечером была у Ви.

Я начинаю чувствовать себя виноватой, потому что больше не могу проводить всю ночь у ее постели. Я стараюсь оставаться на пару часов и рассказывать ей последние новости — в основном о Кейне, — но мне кажется, что этого недостаточно.

Дни у меня заняты работой и учебой, а ночи… ну, если меня не преследует и не трахает Кейн самыми извращенными способами, то мы либо гуляем с его товарищами по команде, либо уютно устраиваемся перед телевизором, чтобы посмотреть фильм или готовим самую бесполезную еду, которую я нахожу в интернете.

Или он готовит, а я просто стою рядом, как бесполезная помощница.

А по выходным я настаиваю, чтобы мы проводили время с его мамой — ему это не нравится, поэтому он ворчит и ведет себя как мудак. Однако, когда мы вчера пошли в дом его родителей, он в основном молчал, наблюдая с загадочным выражением лица, пока Хелена и я кормили и разговаривали с карпами кои.

Затем он оставил нас, чтобы встретиться со своим отцом. Не знаю, о чем они говорили, но после этого Кейн был подавлен, но с облегчением улыбался. Грант только прищурился на меня и вышел из дома.

С прошлой ночи Кейн стал более расслабленным. Он трахал меня так жестко, что я кричала, и проснулась утром с его головой между моих ног. Лучшее утро в моей жизни.

Он также сказал, что я должна перевезти свои вещи в его квартиру, от чего я потеряла дар речи.

Честно говоря, в последнее время я заезжала в общежитие только чтобы проверить, как там Меган, и забрать одежду. По сути, мы уже живем вместе, но официально это не обсуждали.

Не уверена, что готова к этому.

А что, если все не сложится и он выгонит меня? Это мой худший кошмар.

— Вперед, Прайс!

Мое внимание возвращается к настоящему, когда Меган кричит фамилию Райдера, а затем громко аплодирует, когда он блокирует соперника, захватывает шайбу и забивает гол. Затем он поднимает клюшку в нашу сторону.

— О боже! — она трясет меня за плечи, а затем обнимает. — Ты видела?

— Все видели, — я улыбаюсь и обнимаю ее в ответ.

— Он потрясающий! — она понижает голос. — Если не считать того, что он трахается как порнозвезда.

Я шутливо бью ее по плечу. Скажем так, Меган тоже нечасто бывает в общежитии и сейчас по собственному желанию пришла на хоккейный матч.

Благодаря Кейну и Райдеру у нас лучшие места на арене «Гадюк», и с тех пор, как мы здесь, моя подруга заводит всю толпу.

И это говорит Меган, которая раньше утверждала, что «Стантовские Волки» — сильнейшая команда в лиге.

— Кто впустил эту дрянь? — говорит Изабелла достаточно громко, чтобы мы все услышали.

Самое плохое в лучших местах, которые обычно бронируются для родственников и друзей, — это то, что приходится делить одно пространство с Изабеллой и ее приспешницами.

Она сидит за нами со своими подругами и всю игру не перестает говорить гадости.

Меган игнорирует ее, иногда даже замолкает, пока Райдер снова не касается шайбы.

Я тоже собиралась игнорировать ее, но нужно поставить этих сучек на место. Поэтому я поворачиваюсь и улыбаюсь ей. Она злобно смотрит на меня.

— Не могла бы ты заткнуться? — кричу я, перекрикивая крики болельщиков. — А то я слышу твое отчаяние.

Ее лицо морщится, и я широко улыбаюсь, посылая ей воздушный поцелуй.

Когда я собираюсь снова сосредоточиться на игре, я замечаю взгляд пожилого мужчины, вероятно, лет двадцати или тридцати с небольшим. Он стоит в самой дальней и самой высокой части трибуны, обе руки в карманах, как будто он хочет иметь полный обзор на каток.

Его темно-серый костюм выделяется на фоне фанатской атрибутики и хоккейных джерси, которые носят большинство зрителей. И он смотрит на меня. Не просто смотрит, а пристально смотрит?

Что за черт?

В нем есть какая-то бесстрастность. Неприятное присутствие, от которого у меня стынет кровь в жилах.

Мне кажется, я его где-то видела. Но где?

Я пробегаю взглядом по его холодным чертам лица и замираю. Эти глаза. Они кажутся мне очень знакомыми.

— Куда ты смотришь? — Меган дергает меня за джерси. — Не ищи проблем, Ди.

— Кто это? — спрашиваю я. — Он родственник Джуда?

— Да. Это Джулиан. Его старший брат.

А, так это тот Джулиан, которого Серена Осборн искала на мероприятии «Венкора». Он определенно один из самых важных людей в организации.

Но почему он так на меня смотрит?

Может, я его где-то видела?

— Откуда ты его знаешь? — спрашиваю я Меган.

— Все его знают. Он лицо многомиллиардной фармацевтической монополии Каллаханов, — она оглядывается по сторонам, а потом шепчет мне на ухо: — Некоторые говорят, что он заставляет своего отца уйти на досрочную пенсию и что в семье Каллаханов идет борьба за власть.

Я снова оглядываюсь и вижу, как Джулиан выходит с самим Грантом.

Мое сердце сжимается, и я испытываю иррациональную ненависть к Джулиану. Любой, кто дружит с гребаным Грантом Девенпортом, попадает в мой черный список.

Возгласы толпы возвращают меня к игре. Меган берет меня за руку и прыгает вверх-вниз, когда Престон забивает гол после впечатляющей командной игры.

Все мое внимание приковано к Кейну. Он выглядит лучше всего, когда находится на катке — в некотором смысле, свободным. Он по-прежнему играет с безупречным контролем, но на льду он расслабляется и скользит между защитниками с бесконечным техническим мастерством.

Я люблю видеть его в своей стихии.

Мне нравится, как он тонко, но твердо руководит командой.

Как быстро он замечает, когда один из его товарищей выбивается из ритма, и молчаливо поддерживает его.

Кейн никогда не винит других в поражении, даже на тренировках, или когда Престон сыграл ужасно против «Волков». Когда я спросила его, почему он не сказал Престону, что тот облажался, он просто ответил:

— Наша связь сильнее, чем просто игра.

Поэтому я стараюсь не писать о Престоне гадостей в интернете. Что? Он все равно враждебный ублюдок, и я пока остаюсь в клубе его хейтеров.

Но он определенно хоккейный принц. Я не могу это отрицать, особенно с тех пор, как начала работать в команде.

Любой может сказать, что Кейн, Джуд и Престон — неудержимое трио. Они без труда делают пасы друг другу без предварительной договоренности, так что другим игрокам трудно за ними угнаться.

Хелена сказала, что они трое выросли вместе, поэтому неудивительно, что они так хорошо друг друга знают.

Однако я все еще скриплю зубами, глядя на агрессивный характер Джуда. Иногда даже Кейну трудно его контролировать.

Он также чаще всех попадает на скамейку штрафников. Как сейчас. Он похож на запертое в клетке животное, которое при первой же возможности снова нарушит правила.

«Гадюки» выдерживают натиск соперников, в основном благодаря Кейну и Престону. Вскоре после возвращения Джуда звучит сигнал, обозначающий конец игры.

Мы с Меган вскакиваем и кричим, а толпа взрывается безумными аплодисментами.

Когда команда празднует победу, взгляд Кейна встречается с моим.

Я поднимаю два пальца вверх, а затем поворачиваюсь, чтобы показать ему свою джерси. Девенпорт. 19.

Когда я снова смотрю на него, он улыбается.

Боже. Я люблю его улыбку.

Мне нравится, что в последнее время он стал чаще улыбаться.

Он указывает на скамейку и шепчет:

— Спускайся.

— О боже, о боже! У него шайба! Беги!

Ноги дрожат, когда я прорываюсь через оживленную толпу и бегу вниз, затем делаю крюк и мчусь к скамейке игроков. Я чуть не падаю, когда спешу к Кейну, но он подъезжает как раз вовремя и ловит меня.

Я обнимаю его за шею, а ногами обхватываю его талию. Он с легкостью поднимает меня, и меня удивляет, как быстро я к этому привыкла.

Я привыкла быть уязвимой рядом с ним. Позволять ему видеть те части меня, которые никто другой видеть не может.

И это пугает меня. Очень сильно.

Но я не могу иначе. Даже если я не могу использовать его, чтобы отомстить. Я хочу верить, что могу иметь и то, и другое.

Его.

И месть.

Он снял шлем, и его каштановые пряди прилипли к лицу. Я глажу его волосы, совершенно забыв, что нас окружает весь мир.

— Ты был великолепен! — говорю я.

— Это значит, что сегодня ты будешь нахваливать меня в Интернете, ColdAsKane?

— О боже. Откуда ты знаешь о моем альтер эго?

— Случайность?

— Теперь мне придется тебя убить.

Он смеется, и этот звук пронзает мою грудь и сердце. Я обнимаю его еще крепче, тону в его запахе и чувствую каждое его дыхание.

В такие моменты я чувствую настоящего Кейна. Не тот образ, который он так хорошо изображает, и не тот контроль, с которым он управляет своей жизнью.

Не поймите меня неправильно. Он определенно садист, который получает удовольствие от того, что причиняет мне боль во время секса. Но, с другой стороны, мне это нравится. В этом смысле мы подходим друг другу.

Я просто не люблю эмоциональный садизм, и в последнее время мне кажется, что мы делаем успехи. Он не причиняет мне боль — по крайней мере, не намеренно — и слушает, когда я говорю, что мне что-то не нравится.

На днях я сказала, что не люблю, когда он трахает меня в одежде, и он больше так не делал.

Кейн вытирает шайбу о перчатку и протягивает ее мне.

— Для тебя.

— Правда? Я могу ее взять?

— Капитан сказал, что можешь.

— Спасибо! — я целую его в щеку, оставляя след от красной помады. Его любимой.

— Мне нужен другой поцелуй, — Кейн сжимает мои волосы и пожирает мои губы.

На глазах у всего кампуса, лиги и толпы.

Румянец поднимается по моей шее, даже когда я позволяю ему целовать меня. Я всегда верила, что мне не важно, что думают другие, но когда Кейн публично заявляет о своих правах на меня, я чувствую себя обезоруженной.

Но также потерянной в сюрреалистическом мире.

Я слышу, как игроки гудят и свистят. Слышу крики и шепот толпы, но все, на чем я могу сосредоточиться, — это Кейн.

Он такой ослепительный, такой божественный, такой неотразимый, что я не могу ничего с собой поделать.

Мне все равно, что мы из разных миров. Что я тянусь к тому, что не должна трогать.

Ви всегда говорила, что бесцельная звезда не должна приближаться к солнцу, иначе она взорвется и сгорит.

Но сейчас все это не имеет значения.

Он поглощает меня.

И я позволяю ему.

Даже если в итоге я об этом пожалею.

С тех пор, как Далия исчезла, я весь был на нервах.

Непроходящее беспокойство сжимает мне горло, как удавка, и становится все сильнее с каждой минутой, когда она не отвечает на мои звонки.

И на сообщения тоже.

Я мчусь в лабораторию, превышая все скоростные ограничения.

Когда я приезжаю, место выглядит заброшенным. Ледяной ветер срывает листья с ближайших деревьев.

Я осторожно ступаю, осматриваясь по сторонам, как будто ожидая внезапного нападения.

Давно я не испытывал такого чувства — тревожной реальности, сжимающей меня со всех сторон. Невидимые глаза, скрывающиеся в тени, наблюдающие, планирующие поджечь меня, черт возьми.

Я стою посреди пустой парковки, но вижу тени, расплывающиеся, преследующие и размножающиеся.

За последние несколько лет я перестал испытывать это чувство страха. Неизвестности. Перед следующим заданием. Перед тем, найдем ли мы Престона мертвым в канаве где-нибудь.

Потому что я взял контроль над своей жизнью. У меня был план свергнуть Гранта, захватить власть и изменить «Венкор» по своему усмотрению. Как хочу я.

Я был близок. Чертовски близок.

Еще один год.

Нет, на данный момент всего несколько месяцев, даже не целый год.

Мысль об обратном отсчете заставила меня потерять всякое чувство страха. Не имело значения, что делал Грант, потому что у меня были запасные планы. Он мог мучить меня сколько угодно, но я уже привык к его методам. Что бы он ни делал, я знал, что все закончится его падением.

Я знал, что у меня есть преимущество в виде надежного плана.

Будущее принадлежало мне.

Пока все не изменилось.

Мой дядя был прав. Я снова стал шестеренкой в механизме.

Я превратился из шахматного мастера в простую пешку на доске Гранта.

Да, я могу и снова поднимусь, но на это уйдет больше времени и сил. Теперь, когда Грант знает, на что я способен, он будет поджидать меня на каждом шагу.

В течение последней недели я думал о том, что мог бы сделать иначе, чтобы избежать этого бесславного падения.

Но я всегда прихожу к одному и тому же выводу. Если бы я не встретил Далию, ничего бы не изменилось.

И если бы та безрассудная часть меня, которую мой дядя называл глупой, могла вернуться в прошлое, она все равно настояла бы на встрече с ней.

Я вхожу в лабораторию, мои шаги тяжелые, но не из-за того, что я потерял или тем, кем я могу стать в конце сезона.

Не совсем.

Это то беспокойство, которое таится в моей груди с тех пор, как она сказала о внезапном проекте, который ей нужно закончить.

После того, как я заявил о своих чувствах к ней на глазах у всего мира после сегодняшней игры, я почувствовал ее желание пойти дальше в наших отношениях.

Глубже.

Похоронить прошлое.

Забыть его.

Разрушить на мелкие кусочки, чтобы она никогда больше не увидела его окровавленных обломков.

Но сейчас что-то не так.

Я вхожу в рабочую зону, и яркие белые лампы мерцают. В холодном стерильном воздухе витает резкий запах антисептика и химикатов.

Сверху слабо жужжат люминесцентные лампы, озаряя все вокруг резким светом. Я часто приходил сюда пораньше, чтобы забрать Далию, и оставался в тени, просто наслаждаясь видом, как она работает в своей стихии.

Она сказала, что выбрала медицину только ради сестры, но Далия — чертовски гениальна в своем деле. Трудолюбивая и немного занудная. Она увлекается самыми нишевыми, неизвестными и совершенно неслыханными научными исследованиями и может часами рассказывать о том, как они важны.

Однако сейчас нет и следа того, что она ходит по лаборатории, напевая песню какой-то малоизвестной группы.

Я собираюсь позвонить ей в тысячный раз, но мои пальцы замирают на телефоне.

Далия сжалась в углу, маленькая и хрупкая на фоне суровых, больших стен, окружающих ее.

Ее руки крепко обхватывают колени, лицо спрятано, как будто она хочет скрыться от мира.

Ее тело слегка дрожит, едва заметно. Это нарушает тишину в комнате, и звук ее прерывистого дыхания громче тихого гудения аппаратов.

Ее волосы спадают на лоб, скрывая лицо, но я узнаю это состояние.

Так она защищает себя, когда испытывает стресс или кошмары.

Я осторожно подхожу к ней, и от стерильных стен раздается резкое эхо моих шагов.

Мне не нравится, как ее тело напрягается при этом звуке, но она не поднимает головы, словно ждет, когда тьма поглотит ее целиком.

— Далия…?

Нет ответа.

Я приседаю перед ней, беру ее за запястье, а затем медленно отпускаю. Она не сопротивляется, словно в ней не осталось сил.

Мои пальцы напрягаются, когда я поднимаю ее лицо.

Ее глаза наполнены слезами, и вся игривость исчезла. Они стали тускло-коричневыми, бесцветными.

Нет. Безжизненными.

Слезы стекают по ее красным щекам, прилипают к подбородку, а затем скатываются на джерси под халатом, окрашивая его в более темный цвет.

В то время как ее слезы во время секса возбуждают меня, эти вызывают у меня желание убивать.

Я не люблю, когда она плачет. Главным образом потому, что она редко плачет.

— Что случилось? — я глажу ее по щеке, вытирая слезы. — Кто это сделал?

Ее губы дрожат, и новые слезы хлещут из глаз, смачивая мои пальцы.

Я беру ее лицо обеими руками.

— Скажи мне, кто, черт возьми, это сделал, чтобы я мог его уничтожить.

— Кейн… — ее голос тихий, слабый, едва слышимый.

Это не похоже на нее. Кто, черт возьми, смог с ней это сделать?

Я снова вытираю ее слезы.

— Я здесь. Поговори со мной.

— Я… — ее голос срывается из-за рыданий.

— Что такое?

Она улыбается сквозь слезы и качает головой. Далия всегда говорила, что у меня высокие стены, но ее стены не менее высоки. Только недавно она начала вести себя со мной более раскованно.

Но сейчас я чувствую, как эти стены возвышаются, становятся толще и отталкивают меня.

Она встает и заставляет меня опустить руки.

Далия вытирает лицо рукавом.

— Это глупо, правда. Я просто подумала о Ви.

Я тоже встаю и внимательно смотрю на нее, но ее лицо остается бесстрастным, скрывая ее мысли.

Она подходит к месту, где хранит свои вещи, сгорбившись и напряженно выпрямив спину.

Я следую за ней, с трудом сдерживая гнев.

— Так внезапно?

— Не совсем внезапно, — она открывает шкафчик и начинает бросать вещи в сумку. — Я знала об этом давно, но не хотела признавать. Прошло уже больше трех месяцев с момента нападения. Каждый день, который она проводит в коме, уменьшает шансы на то, что она когда-нибудь проснется. Ее умственная деятельность слабеет, и врач практически сказал мне, чтобы я не надеялась и перестала волноваться, когда ее пальцы дергаются. Это происходит непроизвольно. Это рефлекс. Это ничего не значит. Я должна меньше надеяться. Только что у меня возникла очень страшная, но реалистичная мысль, что я, возможно, никогда больше не смогу поговорить со своей сестрой.

Я прислоняюсь к стене, мой указательный палец дергается, а в ее глазах наворачиваются слезы, которые она вытирает тыльной стороной ладони.

Это единственный момент в моей жизни, когда я сожалею, что не умею утешать других.

Сомневаюсь, что метод, который мы с Джудом применили, когда били и пинали Престона, предлагая ему еду и лекарства, можно считать утешением для нормальных людей.

— Прости, что порчу твой победный вечер, — она улыбается, глядя на меня. — Я заглажу свою вину, когда буду расхваливать тебя в Интернете.

— Это неважно. Хочешь съездить к сестре?

Она качает головой.

— А поесть? Я могу что-нибудь приготовить. Может, твою любимую пасту?

Еще один отказ.

Черт. Еда — единственное, что я умею правильно делать.

— Тогда чего ты хочешь, Далия? Как я смогу понять тебя, если ты ничего не говоришь.

Она хватает меня за бока под курткой, ее ногти впиваются в мою футболку. Когда она смотрит на меня, ее черты смягчаются, и в глазах мелькает блеск.

— Я хочу рыбу.

— Рыбу?

— Ага.

— Не думаю, что мы найдем рыбу в такое время.

— Не здесь. В Мэне.

— В Мэне?

— Да.

— До Мэна больше шести часов езды.

Она надулась.

— Это значит «нет»?

— Это значит, почему вдруг Мэн?

— Я хочу снова увидеть свой родной город. Ты съездишь со мной?

На этот вопрос есть только один ответ.

Особенно когда она смотрит на меня с такой нежностью, которую я никогда раньше не видел. Возможно, в ее взгляде есть и капелька страха, но я понимаю ее.

Вероятно, она думала, что никогда больше не ступит на землю Мэна.

Я видел видеозапись смерти ее родителей. Когда она смотрела ее, я слышал, как она прошептала, что не хотела, чтобы это произошло.

В глубине души я знаю, что она винит себя в их смерти, и, вероятно, поэтому никогда не возвращалась в Мэн.

Но сейчас она хочет исцелиться, и я хочу быть частью этого путешествия.

Я должна была поцеловать его в последний раз.

Черт, я должна была трахнуть его.

Я должна была взять с собой что-нибудь, что принадлежало ему. Может, тогда не было бы так больно.

Может, я не чувствовала бы, что вырвала свое сердце и оставила его на ладони Кейна.

Но я не могла думать ни о чем во время всей поездки. Я хотела провести с ним больше времени, даже если бы это было всего пару часов.

Минут.

Секунд.

Вот почему я придумала эту глупую идею съездить в свой старый родной город.

Я хотела только отсрочить неизбежное, но в итоге получила лучшее путешествие в прошлое в своей жизни. Кейн рядом со мной, пока его рука властно обнимала меня за талию, сделал это путешествие более приятным и менее грустным.

По крайней мере, до сих пор.

Я сижу в старом пустом соборе, спрятавшись в углу, и ошеломленно смотрю на большой крест на алтаре, надеясь, что мое сердце не разобьется на кусочки и не оставит меня опустошенной.

Подождите. Для этого уже слишком поздно.

Мои пальцы дрожат, зрение затуманивается.

— Эй, — говорю я Иисусу, распятому на кресте, слезы текут по моему лицу. — Ты можешь это остановить? Нет? Почему? Ты забрал моих родителей и Ви. Теперь Кейн? Моя жизнь для тебя шутка? Мне не позволено быть счастливой? Что бы я ни сделала, все равно все закончилось бы так, да? Почему? Просто скажи мне, почему!

— Потому что ты захотела то, на что не должна была смотреть с самого начала, — авторитетные шаги эхом раздаются в воздухе, когда Грант подходит к алтарю и останавливается перед ним, спиной к мощам.

Он похож на дьявола, только что вышедшего из ада. Идеально сшитый костюм и ухоженный вид не скрывают чистого зла, таящегося в душе этого человека.

— Ты стала жадной, Далия, а таким, как ты, не позволено быть жадными. Если бы ты долго смотрела вверх, тебе бы сломали шею.

Я вытираю слезы тыльной стороной ладони.

— Вы следили за нами?

— Твой час пробил, а ты не сделала то, о чем я просил.

— Я не собираюсь ранить Кейна своими словами. Он и так уже достаточно страдал из-за вас. Если вы… расскажете ему о моих мотивах, он перестанет меня искать и даже возненавидит. Так что вы все равно получите то, что хотите, — я задираю подбородок, несмотря на звук, раздающийся в груди. — Отпустите меня и мою сестру, и мы переедем в другой штат и будем держаться от вас как можно дальше.

Он прищелкивает языком, и звук громко раздается в тишине.

— Это не было частью сделки. Я специально попросил тебя быть той, кто причинит ему боль. Если это буду я, он только возненавидит меня и будет еще больше боготворить тебя. Он может быть упрямым в своих чувствах. Мне потребовалось много времени, чтобы он перестал искать свою мать, как чертов слабак. Но если мне придется снова сломать его, чтобы он забыл тебя и вернулся к нормальной жизни, то так тому и быть.

— Нормальным? Он ненормальный, а похож на робота! — желание задушить этого человека пульсирует под кожей, как потребность.

Гребаное желание.

Может, я смогу убить его и избавить Кейна от его злобы. Может, Кейн и его мать наконец-то помирятся. Я подозревала это и раньше, но теперь уверена в этом. Грант — причина, по которой Кейн держится подальше от Хелены.

Да, Кейн, вероятно, все еще винит ее в том, что с ним случилось, но он также понимает, насколько жестоким является его отец. Он знает, что чем больше он будет искать мать или проводить с ней время, тем сильнее Грант будет наказывать его и, вероятно, вымещать свою злость на жене.

Если я убью Гранта, мир станет лучше?

Я запускаю руку в сумку и нащупываю нож, который обычно ношу с собой для самообороны.

— То, что я делаю со своей семьей, не твое дело, — раздается в воздухе резкий, снисходительный голос Гранта.

Мои пальцы сжимают футляр от ножа, и я открываю его, продолжая говорить.

— Вы когда-нибудь сожалели о том, что заставили его пройти через все это с малых лет? Задумывались когда-нибудь, что, возможно, украли его детство и сделали его более мрачной версией того, кем он мог бы стать?

— Сожалел? — произносит он это слово, как будто это оскорбление. — Почему я должен сожалеть, если я спас его? Я сделал его идеальным человеком, который по праву может унаследовать мою империю. Он должен был стать волком, иначе его бы съели.

Я презрительно фыркаю, сжимая рукоятку ножа в дрожащей руке.

— Так вы мучили его, оставили на его теле неизгладимые шрамы и сломали ему душу ради его же блага?

— Не смеши меня. Это ради империи. Он существует только для того, чтобы выполнять свою роль. Как и все мы. Твоя роль — оставаться на своем месте.

— Так дело в нарциссизме. Вы привели его в этот мир только для того, чтобы использовать, — боль, застывшая внутри меня, закружилась и перешла за пределы ситуации, в которой я оказалась.

— Он — Девенпорт. Это его долг.

— Он не только Девенпорт, он просто Кейн, — прошептала я так тихо, засовывая руку с ножом в карман, что он, наверное, этого не услышал.

Я не чувствую ног, как будто парю в воздухе.

Мои чувства обостряются, и красная пелена застилает глаза.

Этот человек должен умереть.

Ради Ви.

Ради Кейна.

Ради Хелены.

Ради меня.

Ноги легко несут меня вперед.

Забавно, как я ввязалась во всю эту заварушку, чтобы отомстить, но сейчас я хочу только одного — зарезать его насмерть.

— Что ты там бормотала себе под нос? — спрашивает он, когда я останавливаюсь перед ним.

С этого ракурса распятый Иисус выглядит грозным, высоким, кровь, окружающая отверстия в его запястьях, совпадает с моей красной пеленой.

— Я сказала, что Кейн — просто Кейн. Он не ваша игрушка! — кричу я, вытаскивая нож и направляя на его горло.

Грант отступает в последнюю секунду, и нож лишь слегка задевает его челюсть. Он хватает мою руку и так резко выкручивает ее, что я вскрикиваю от боли.

Я ослабляю хватку, и нож со звоном падает на пол, а Грант бьет меня ногой в живот.

Я падаю на холодный пол и кашляю. Во рту появляется металлический привкус, и из легких хлещет кровь.

Но я все равно ползу к ножу.

Я убью его.

Я убью его…

Я убью его…

Когда я уже почти дотягиваюсь до лезвия, кто-то наступает на мою вытянутую руку, и я стону, а потом кричу, когда он давит на нее.

Грант стоит надо мной и показывает на что-то позади меня. Он вытирает кровь с подбородка и качает головой.

— Похоже, твое время истекло, Далия.

Мой крик оборвался, когда что-то острое коснулось моей шеи.

Нож стал расплывчатым, и слеза скатилась по моей щеке.

Когда тьма поглотила меня, я думала только о своей глубокой неудаче.

Прости, Ви.

Прости, Кейн.

— Есть новости о Вайолет?

Я маневрирую между машинами, еду так быстро, как только могу, стараясь не разбить эту чертову машину.

Я еду так уже несколько часов, с тех пор, как получил звонок от Самуэля, который превратил мой худший кошмар в реальность.

— Она в подвале.

В подвале.

Далия.

В чертовом подвале Гранта.

В месте, где не должен оказаться никто, а тем более Далия.

Не после того, чем я пожертвовал, чтобы уберечь ее от Гранта.

И тут меня осенило.

Дядя Кейден был прав. Раскрыв свои карты, я, возможно, обеспечил Далии иммунитет на некоторое время, но Грант никогда не позволит ей выжить.

Не после того, как она стала моей слабостью.

Он убьет ее, только чтобы контролировать меня.

Он причинил ей боль, чтобы преподать мне урок.

Я думал попросить Джуда и Престона спасти ее ради меня, собрать как можно больше своих охранников и просто ворваться туда, но они и их охрана не могут сравниться с небольшой армией, которую мой отец держит в поместье. К тому же Грант позвонит их отцам, и все будет кончено.

Глухое дыхание на другом конце провода заполняет мою машину, за ним следует шарканье шагов, а затем слышен грубый голос Джуда.

— Я не смог найти Вайолет ни в одной из наших больниц или убежищ. Я устал искать вслепую, поэтому еду в офис брата и не уйду оттуда, пока он не даст мне нужную информацию.

Я сжимаю руль.

— Джулиан не поддается угрозам, и ты это знаешь.

— Он — нет, но его жена? Совсем другое дело.

— Ему плевать на свою жену.

— Если бы это было так, он не запер бы ее в этой чертовой золотой клетке.

— Он изгнал ее из общества, Джуд.

— Это его представление о защите. Я знаю это, потому что у меня такие же мысли. Пожалуй, придется проверить эту теорию.

— Не делай этого. Это рискованно.

— Я должен рискнуть.

Слышны неясные голоса, Джуд игнорирует помощника брата, а затем кричит:

— Все вон!

Слышны шарканье ног, шепот, а затем четкий голос Джулиана.

— Тебе нужно бросить привычку сначала бить, а потом спрашивать. Это позорит имя Каллаханов.

— Я покажу тебе, что такое настоящий позор, старший братец.

— Джуд, не делай этого, — говорю я напряженным голосом. — Я не имел в виду, что это рискованно в том смысле, что может не сработать. Это рискованно, потому что может сработать. Угрозы Джулиану только усилят его враждебность.

— Мне плевать, — выпаливает он.

— Дай мне с ним поговорить.

— Я сам разберусь.

— Нет, не разберешься. Передай Джулиану трубку. Сделай нам обоим одолжение и дай мне поговорить с ним.

Раздается тихое ругательство, и его голос становится отдаленным.

— Это Кейн. Он хочет с тобой поговорить.

Я постукиваю пальцем по рулю, и в машине раздается чистый голос Джулиана.

— Чем я могу быть полезен, Девенпорт?

— Вопрос в том, что еще ты можешь сделать для расширения империи Каллаханов?

— Мы ведем деловой разговор?

— Ничем не отличающийся от того, что у тебя был с Грантом.

— Ты сильно отстаешь, парень. К тому же я разочарован в тебе.

— Разочарован?

— Ты притащил к нам обузу. Маленькую девчонку с несколькими тузами в рукаве и темными мотивами, которые могут саботировать наши планы. Либо ты позволил ей провести тесты ДНК тебя и твоих товарищей, либо ты не знал об этом, что еще хуже.

Я сжимаю пальцы так, что, кажется, сейчас сломаю руль. Я знал, что Джулиан в курсе всего, что происходит в учреждениях Каллаханов, но не думал, что его заинтересует безымянная лаборатория в кампусе.

— Грант прав, — продолжает Джулиан. — Я возлагал на тебя огромные надежды, особенно после того, как увидел твой методичный подход к работе в тени. Однако ты позволил какой-то девчонке разрушить все твои планы.

— Не все.

— Неужели?

— Ты думаешь, я отдал Гранту все свои козыри? Что я остался беззащитным? Я, из всех людей?

— Рад за тебя. Однако я по-прежнему не заинтересован во внутренних конфликтах. У меня полно своих проблем.

— Тогда держись подальше, и я обещаю, что, каким бы ни был результат, ты не проиграешь, — я делаю паузу. — Ты знаешь характер Гранта. И хорошо знаешь о его недавних неудачных бизнес-решениях, из-за которых он был вынужден сократить финансирование твоего нового экспериментального препарата.

— Его неудачные бизнес-решения не идут ни в какое сравнение с твоей огромной потерей здравого смысла.

— Это не потеря здравого смысла. Это часть плана.

— Какого плана?

— Отпусти Вайолет. И мы сможем это обсудить.

— Хорошая идея. К сожалению, теперь Вайолет это семейная проблема, поскольку это касается моего брата.

— Пойдем выйдем, — говорит Джуд с другого конца. — Разберемся один на один.

— Я не собираюсь с тобой драться. Какой некультурный ублюдок. Мне стыдно называть тебя своим братом, — Джулиан вздыхает, а затем говорит мне: — Если я увижу, что твой план начинает осуществляться, я могу подумать о том, чтобы отступить ее. Но это все, что я могу предложить. А теперь, если ты меня извинишь, Джуд собирается драться со мной, и мне нужно сломать ему руку.

Бип. Бип. Бип.

— Блять! — я ударил по рулю, но глубоко вздохнул.

В любом случае, бесполезно пытаться убедить Джулиана словами. Если он хочет действий, он их получит.

Через час безрассудной езды я подъезжаю к дому своих родителей и чуть не врезаюсь в ворота.

Поздний ночной воздух душный. Подумать только, что менее суток назад я провел лучшие часы в своей жизни, а теперь вернулся в эту абсолютную дыру, просто отвратительно.

Как только я выхожу из машины, я замечаю стройную фигуру, шагающую взад-вперед у массивной входной двери. Увидев меня, Хелена бросается ко мне.

Ее ночная рубашка облегает ее хрупкое тело, а глаза впали, окруженные темными кругами, похожими на бездонные ямы.

— Кейн, дорогой, не входи.

Я останавливаюсь и смотрю на ее костлявую руку, сжимающую мою.

— Отпусти, мама.

Она хватается еще одной рукой, впиваясь голыми ногтями в мою черную куртку и качая головой.

— Я слышала, как Самуэль звонил тебе. Тебе не следовало возвращаться. Тебе… не место здесь.

— Мне не место здесь? А где еще мне быть? Прятаться? Зарыть голову в песок? Быть таким, как ты?

— Ты не понимаешь. Если ты войдешь туда, он будет тебя мучить.

— И я прекрасно с этим знаком, но она нет, мама!

Она вздрогнула, ее щеки побледнели.

Я впервые поднял на нее голос. Я, может, и держался от матери на расстоянии, но относился к ней с уважением, как и полагалось.

Но сейчас? Я поворачиваюсь, хватаю ее за плечи и трясу. Сильно.

— Она защищала тебя, Хелена! Даже после того, как узнала, что ты стояла и смотрела, как мужчина, с которым ты решила завести ребенка, мучал этого ребенка. Она сказала, что ты, наверное, была беспомощна. Что ты, возможно, пыталась остановить его, но не смогла. Она сказала, что ты психически неуравновешенная и не можешь справиться с такой жизнью, поэтому ты и ушла, чтобы защитить себя. Она дала тебе шанс. Она умоляла меня быть добрее к тебе, не забывать тебя и не вычеркивать из своей жизни. Она спросила, можем ли мы с тобой начать все сначала. Я начал смотреть на тебя с ее перспективы. Ее глазами. Потому что она рано потеряла мать, у нее ванильные представления о матери и любви, и я не должен был слушать ее извращенную логику. Но я все равно приходил, разве нет? Я все равно верил в твою невиновность. А теперь ты просишь меня позволить ему мучить ее и смотреть на это? Я не ты, мама. Понимаешь?

Слезы текли по ее лицу, она неконтролируемо дрожала.

— Я просто… я просто хочу, чтобы ты был в безопасности. Я не хочу, чтобы с Далией что-нибудь случилось. В последнее время она была единственным ярким лучиком в моей жизни, и я умоляла Гранта отпустить ее, но ты же знаешь, он никогда меня не слушает. Я не хочу, чтобы ей причинили боль, но я бы еще больше не хотела потерять тебя.

— Ты уже потеряла меня пятнадцать лет назад, мама.

Я отпускаю ее и проталкиваюсь мимо нее, шагая по мрачным коридорам особняка с уродливыми темно-зелеными обоями.

Все эти годы, проходя по этим коридорам, я чувствовал только оцепенение, а в последнее время — утешение от того, что скоро все это закончится.

Но сейчас мои мышцы напряжены, шаги широкие.

Я никогда не бунтовал против отца, и не потому, что не мог. После полового созревания я стал таким же крупным, как он, и даже более мускулистым. Если бы я хотел ударить его, я бы ударил.

Но насилие не в моем стиле, и я отказывался становится его копией.

Поэтому я действовал втайне. Я собрал всю информацию о его доверенных руководителях и использовал ее, чтобы настроить этих свиней против него. Я активно саботировал каждое его новое предприятие, разжигая слухи внутри компании и даже в «Венкоре».

Я не хотел причинять Гранту физический вред. Это ничего бы не дало.

Но видеть, как его империя рушится у него на глазах? Видеть, как его сын, которого он считал слабаком, берет власть в свои руки?

Это бы сломало его.

Двое людей моего отца стоят на страже у металлической двери подземелья, мускулистые, со злым взглядом.

Они входят в комнату, которую мой отец использует для пыток. Бандиты, специализирующиеся на запугивании и переломе костей.

Лысый протягивает руку.

— Приказано никого не пускать.

— Отойди. Я дважды повторять не буду.

— Босс сказал, никому… — я вытаскиваю пистолет с глушителем и стреляю ему между глаз.

Его напарник тянется за оружием, но я выстреливаю ему в голову, не давая ему времени среагировать.

Кровь брызгает мне на лицо, застилая взгляд.

Оба падают на землю с глухим стуком, и я перешагиваю через них, пряча пистолет в кобуру.

В тот момент, когда я открываю дверь, все замирает. В помещении пахнет сыростью и гнилью, в ноздри ударяет знакомый запах холодного камня и крови.

Но это не то, что заставляет мой мир остановиться.

Это Далия.

Белый свет отбрасывает резкую тень на ее лицо, она висит под потолком, тело обмякло, мокрая одежда облегает ее бледную кожу.

Под ее ногами скопилась вода, отражая свет, как разбитое стекло. Ее черты безжизненны, лишены той веселой и вызывающей энергии, которую она носит как знак отличия.

Ее мокрые волосы прилипли к коже. Кровь струится из мест, где цепи впиваются в ее кожу, темно-красные ручейки стекают по ее рукам, смешиваясь с водой, капающей с ее одежды.

Ее глаза зажмурены, и она дрожит.

Каждый ее вздох — тонкое облачко тумана, которое едва успевает вырваться из ее губ, прежде чем раствориться.

Кислый запах пота и крови обостряет мои чувства, когда я замечаю Гранта, стоящего перед ней, высокого, прямого, с садистским блеском в глазах, приближающегося к Далии с кнутом в руке. Она вздрагивает, когда он подходит ближе, дрожь пробегает по всему ее телу.

Что-то во мне ломается.

Все пытки, которые я пережил, меркнут по сравнению с этим. Независимо от того, насколько жестокими они были, насколько болезненными, я родился для этого. Это то, чего от меня ожидали.

Далия — совсем другое дело.

Третий приспешник Гранта подходит ко мне.

— Тебя не должно быть здесь…

Я стреляю ему в голову и обхожу его.

Мой отец наконец поворачивается в мою сторону. У него на подбородке повязка, которая, по словам Самуэля, закрывает рану от пореза, который он получил, когда вернулся, и он проклинал за это Далию.

Это заставило меня чертовски гордиться ею.

Он, может, и похитил ее, но мой дикий цветок не ушла без боя.

Мой отец смотрит на своего мертвого подчиненного и прищуривает глаза, глядя на меня.

— Какого черта ты делаешь, Кейн?

Я опускаю пистолет на бок.

— Ты дал мне слово. Ты сказал, что не тронешь ее.

— Это было до того, как я узнал, как многим ты на самом деле пожертвовал ради этой безымянной сучки. Она — обуза, от которой нужно избавиться.

Неконтролируемо дрожа, Далия открывает глаза. Их цвет меняется от коричневого к желтому, она качает головой и шепчет:

— Уходи, Кейн. Прошу тебя.

Эта гребаная девчонка думает, что может защитить меня, даже вися под чертовым потолком.

Что за херня?

Я взрываюсь смехом, прижимая пистолет к виску.

И тогда я понимаю. Похоже, помимо цепей, которые мой отец обмотал вокруг моих запястий, я подсознательно сковал себя сам.

Я поверил его лицемерной речи о «связи Девенпортов». Почему-то, хотя я стал выше и сильнее его, я никогда не думал о том, чтобы причинить ему физическую боль, как он причинил мне.

Потому что в какой-то момент я поверил его словам — что я был дефектом, который он исправлял, — и не считал его наказания неправильными. Когда я был моложе, я даже винил себя за то, что родился слабаком и не оправдал его ожиданий.

Джуда и Престона не запирали в подвалах своих отцов, чтобы сделать их хладнокровными, тогда почему это делали со мной?

Что со мной было… не так?

Ответ в том, что не я был каким-то не таким. Это он.

Это он извратил меня, чтобы я соответствовал его представлениям.

И я еще думал, что не могу ему навредить, потому что он мой отец.

Но теперь эта дымка рассеялась.

Метафорические ржавые цепи, которыми я с детства сковывал себя, разорвались, и я смеюсь еще громче.

— Ты с ума сошел? — спрашивает Грант.

— Наоборот. Я никогда еще не видел вещи вокруг так ясно, — я вздохнул. — Знаешь, я понял, что стать таким, как ты, — это конечная цель. Я должен был быть таким же жестоким, отстраненным и холодным, чтобы ничто не могло вывести меня из себя. Ни личные отношения, ни люди, с которыми я провел всю свою жизнь. Даже моя собственная мать. Связи создаются только для взаимной выгоды. Безэмоциональность — это единственный правильный ответ на любой вопрос. Относясь ко всем как к пешкам, я бы быстрее и эффективнее достиг вершины.

— Верно.

— Да. Но понимаешь, отец, теперь мне мешаешь ты.

Он поворачивается ко мне, напрягая плечи.

— Я?

— Да. Я хочу трон Девенпортов, чтобы делать все по-своему и исправлять твои ошибки. Ты мешаешь мне, препятствуешь моему прогрессу.

— Трон Девенпортов? — он насмешливо фыркает. — Не смеши меня. Ты отдал его ради этого ничтожества. Ты действительно веришь, что я когда-нибудь позволю тебе взойти на него в твоем-то состоянии?

— Позволишь? — я поднимаю руку, уверенно держа пистолет, палец расслаблен. — Мне не нужно, чтобы ты мне позволял.

— Ты убьешь меня? — он рычит. — Ради нее?

— Ради себя. Она стала лишь последней каплей.

Он ругается и машет рукой в сторону Далии, чтобы ударить или убить ее, я не знаю.

Но он не дотягивается до нее, потому что я нажимаю на курок.

Пуля попадает ему в затылок.

Я не вижу его лица, когда он падает, его тело ударяется о землю.

Неподвижно.

Наконец… тишина.

Я жду чувства вины. Конфликта. Малейшего намека на раскаяние.

Ничего.

Хм.

Похоже, он действительно хорошо меня воспитал.

— Кейн… — шепчет тихий голосок в кровопролитной тишине.

Такой тихий и успокаивающий.

Такой тихий и… грустный.

Я поднимаю глаза и замираю. Далия смотрит на меня, слезы текут по ее щекам, капая на ключицы.

Да. Она видела, как я совершил этот отвратительный поступок.

Теперь она наверняка думает, что я настоящий монстр.

Ее подбородок дрожит, и она шепчет:

— Мне так жаль.

Затем ее голова падает вперед, и она теряет сознание.

Глубокий голос кружится в моей голове.

Очень знакомый грубый голос, который смягчается только для меня.

Я открываю глаза, привыкая к тусклому свету, освещающему комнату. Тело тяжелое, все болит от прикосновения к мягким простыням. Они охлаждают кожу, слабо пахнут кедром и свежим моющим средством.

Где я…?

Последние воспоминания пронзают мой разум.

Пытки. Отец Кейна.

Слова Кейна.

Кейн.

Я вскакиваю.

Я в его старой комнате? Она удивительно проста, за исключением роскошных кремовых обоев. Мебель гладкая, минималистичная — все с четкими углами и чистыми линиями. Никакого беспорядка, никаких личных вещей, кроме его блеклого запаха, витающего в воздухе, смеси чего-то мрачного и древесного.

И тогда я вижу его.

Кейн стоит у окна, глядя на ночь, окутывающую японский сад, и тихо разговаривает по телефону.

Я выдыхаю.

И дышу.

Впервые с тех пор, как меня загнал в угол его отец, я вдыхаю и выдыхаю большой глоток воздуха, наполняю им легкие, полностью погружаюсь в него.

Он в порядке.

Он выглядит как обычно — злобный хаос, сдерживаемый нитью спокойствия.

— Ты подготовил лодку? — спрашивает он, затем прислушивается, его указательный палец дергается на бедре. — Никого из персонала там быть не должно, — еще прислушивается, еще смотрит на горизонт. — Я скоро буду.

Я подтягиваю мягкое черное одеяло к подбородку.

Дрожь возвращается.

Осознание.

Чувство конца света.

Кейн убил своего отца. Он выстрелил ему в голову безжалостно, безэмоционально. Он не колебался, не задумывался, убивая собственного отца.

Ради меня.

Нет.

Из-за меня.

Что я наделала?

Он наклоняет голову в мою сторону, его глаза резкие, выражение лица холодное.

Мое дрожащее нутро съеживается, и я чувствую себя такой маленькой в огромной постели, мои эмоции мечутся по всему телу, вспыхивая и взрываясь, как коробка спичек.

— Ты проснулась, — он говорит медленно, бесстрастно.

Он похож на того демона с посвящения. Бесчувственное чудовище, до которого я не могла достучаться, что бы я ни делала.

Мое сердце забилось быстрее, когда он медленно подошел ко мне, и звук его шагов эхом отразился в моей груди.

— Тебе лучше? — его слова были монотонными. Даже механическими.

Я не обращала внимания на свои перевязанные запястья и теплый халат, которым была укрыта. Боль больше не имела значения. Не тогда, когда он смотрит на меня, как на незнакомку.

— Кейн…

— Да?

— Мне жаль, что так все получилось с твоим отцом.

— А мне нет. Я бы все равно избавился от него, просто это произошло раньше, чем я планировал, — он останавливается у изножья кровати, засунув руки в карманы.

Он возвышается надо мной.

Устрашающе.

Это заставляет меня дрожать, несмотря на мои попытки сдержать себя, подавить это. Надеть маску, которую я так хорошо умею носить.

Но сейчас я не могу.

— Я думаю, тебе следует извиниться за кое-что другое, Далия.

Я вздрагиваю, пальцы впиваются в простыню.

Он знает.

Верно. Грант обещал ему все рассказать.

— Я… — слова не выходят из горла. Что я должна сказать?

Могу ли я вообще что-то сказать?

— Ты что? — он кажется больше, выше и совсем не похож на Кейна, который держал меня за руку, когда я дурачилась в своем родном городе.

Нет той беззаботности, нет мягкого взгляда и, конечно, нет редких улыбок.

Но в моей голове крутится только одна мысль.

Я не хочу, чтобы он меня ненавидел.

Я не хочу его потерять.

— Выслушаешь меня? — мой голос тихий, прерывистый.

Молния освещает небо и озаряет комнату, бросая угрожающую тень на лицо Кейна. Дождь начинает барабанить по крыше, а по стеклам стекают ручейки воды.

— Я слушаю.

В его голосе нет ни поддержки, ни мягкости. Только угнетающий, бесчувственный тон. Но, по крайней мере, он готов дать мне шанс объясниться.

— Более восьми лет Ви была единственным человеком, который удерживал меня от самоубийства. Она — весь мой мир и причина, по которой я до сих пор жива, — мой голос по-прежнему тихий и сдержанный. — Когда на нее напали, я видела, как мой мир рушится у меня на глазах. Я поклялась отомстить. Пообещала, что тот, кто это сделал, заплатит, чего бы это ни стоило. И поскольку моя единственная связь с жизнью была разорвана, я почувствовала себя непобедимой. Как будто мне нечего терять.

— Нечего терять, — медленно повторил он.

— Да. И когда я прочитала ее дневник, я нашла запись, где она описывала, как за ней следили подозрительные мужчины, и нарисовала кольца с непонятными символами, которые были у них на руке, упоминая «Гадюк», я копнула глубже и узнала о «Венкоре». Я вспомнила, что когда я встречалась с Маркусом, ходили слухи, что он из очень влиятельной семьи, принадлежащей к тайной организации, но я также знала, что он никогда не был частью этой семьи, поэтому я больше не стала с ним сближаться, не говоря уже о том, что он даже пытался пустить меня по кругу со своими друзьями…

— Он пытался пустить тебя по кругу? — его челюсть дернулась, палец задрожал.

— Нет, у него не было возможности. Я ушла и рассталась с ним. И я с ним не спала. Честно говоря, он ничтожество. Но он упоминал, что большинство игроков «Гадюк» гнилые до мозга костей, и я слышала слухи, что многие из них состоят в «Венкоре».

— Значит, ты сблизилась со мной, чтобы отомстить.

— Нет, — вырвалось у меня, и я поморщилась. — То есть, да. Вначале это было моей целью, но я быстро поняла, что ты не мог допустить чего-то подобного, как нападение на Ви. Признаю, я хотела, чтобы ты принял меня в «Венкор», чтобы я могла провести свое расследование и найти улики, но это все равно оказалось невозможным. Но я действительно не подозревала тебя. Наоборот, чем больше времени я проводила с тобой, тем больше стирались границы, и я не могла контролировать свои эмоции.

— Ты перестала подозревать меня до или после того, как извлекла мое ДНК и ДНК членов команды?

Я сглотнула. Он знает.

Конечно, он знает.

— Я только искала убийцу Ви. Я… не хотела никому навредить.

— Но ты навредила, Далия, — его челюсть напряглась. — Почему, черт возьми, ты бросила меня в том городе? Почему не сказала мне, что Грант и Джулиан угрожали тебе? Что похитили твою сестру? Почему, черт возьми, ты все это держала в себе?

— Потому что я не хотела, чтобы тебе сделали больно! — кричу я, мое зрение затуманивается. — Потому что твой отец сказал, что никогда не позволит мне увидеть сестру. Ви… где она?

— Она в безопасности, но дело не в ней, — он обходит кровать и берет меня за подбородок. Его кожа теплая и холодная одновременно. Нежная, но властная, — Дело в твоих безрассудных действиях, которые едва не стоили тебе жизни. Ты хочешь умереть?

— Конечно, нет. Ты думаешь, я не боялась? Боялась. Я так боялась, что едва могла дышать, но знаешь, что пугало меня больше всего? Страх потерять Ви или тебя.

— Тогда ты не должна была бросать меня, — его хладнокровие трескается, разрываясь по швам и обнажая неразбавленный хаос под маской спокойствия.

— У меня не было выбора.

— У тебя всегда есть выбор, черт возьми, — его пальцы впиваются в мою челюсть и, наверное, оставят синяки на коже, но это не имеет значения.

Потому что я вижу это. Глубоко в его глазах.

Бурный синий цвет.

Цвет, которого я никогда раньше не видела.

Беспокойство, смешанное со страхом.

Я сжимаю его обнаженную руку, моя кожа затрепетала от прикосновения, но я все еще держусь за свое мужество, позволяя одеялу упасть, а затем опускаясь на колени.

Его хватка вокруг моей челюсти ослабевает, достаточно, чтобы я могла немного пошевелиться, и я прикасаюсь губами к его губам, мягко, осторожно.

Они дергаются. Его челюсть напрягается, но он остается неподвижным, настолько неподвижным, что мне начинает казаться, что он статуя.

— Что ты, черт возьми, делаешь?

Я хватаюсь за эту смелость, прерывисто дыша.

Впервые я чего-то хочу всем своим разбитым существом. Впервые я готова пойти на компромисс.

Даже отпустить единственное, что держало меня на плаву после нападения на Ви.

Мою гордость.

— Когда мы расстались на мосту, я пожалела, что не поцеловала тебя, — мои слова прерывает только вспышка молнии и стук дождя. — Я пожалела, что не обняла тебя в последний раз. Я знаю, что ты, вероятно, не простишь меня, и это нормально. Ты злишься, так вымести свою злость на мне. Если хочешь, чтобы я побежала, я побегу.

— Заткнись, Далия.

— Я сделаю так, что тебе будет сложнее меня поймать, обещаю. Только еще один раз…

— Я сказал, — он толкает меня на кровать, матрас скрипит под его весом, когда он садится на меня верхом, рукой сжимая пояс моего халата. — Заткнись, черт возьми.

Мое сердце трепещет. Как и все мое тело.

Я выгибаю спину, пальцы тянутся к его рубашке, но он уже снял ее. Она лежит где-то на полу, и я могу сосредоточиться только на его твердых мышцах.

Пропорциональные линии его груди и живота, темная татуировка, спускающаяся от бока к прессу, голова змеи на ключице, шрамы, пересекающие грудь.

Он — искусство, от которого невозможно отвести глаз. Загадка, запертая между мрачной жестокостью и авторитарным самообладанием.

Я кладу дрожащую руку на шрам, как будто могу стереть его, как будто могу наложить заклинание и заставить всю боль исчезнуть.

Резкий вдох расширяет его грудь, прижимая ее к моей руке. Но он не убирает ее. Не ругает меня за то, что я осмелилась прикоснуться к солнцу.

Оно все еще жжет, но ничего страшного. Я справлюсь с ним.

Кейн одним безжалостным движением расстегивает пояс моего халата, и он распахивается, обнажая мое тело. Мои соски твердые и упругие, грудь будто опухла.

Все из-за его взгляда.

— Выместить на тебе, — повторяет он напряженным голосом, его грудь вздымается, когда он расстегивает джинсы, поднимается, снимает их и бросает на пол вместе с боксерами.

— Да, — я поднимаю другую руку к его лицу, но на этот раз он хватает ее и прижимает к подушке над моей головой.

Но он не схватился за мое раненое запястье, а прижимает свою ладонь к моей.

Когда он наклоняется, его грудь касается моих сосков, и я тихо стону от желания.

От чего-то гораздо более глубокого, чем просто желание.

— Есть много вещей, которые я хочу выместить на тебе, дикий цветок, так с какой мне начать? — он обхватывает мою шею рукой, наклоняет мою голову в сторону и кусает мочку уха. — С твоей лжи?

Мое сердце замирает, во мне бушуют страх и удовольствие. Кейн впивается зубами в мою челюсть, изгиб шеи, плечо, ключицу. Мои соски.

Повсюду.

Я кричу, пытаясь ухватиться за него.

— Твоего предательства?

Он проводит языком по моему измученному соску, и я извиваюсь, наслаждаясь приятным ощущением, но он снова его кусает.

— Твоего недоверия ко мне?

Я выгибаю спину, нижней частью живота потираясь о его твердый член.

Между бедер течет что-то липкое, и я сжимаю их, ища трения.

Но он отпускает мою руку, раздвигает мои бедра и садится между ними всем своим весом, продолжая сосать и кусать мой сосок.

Каждое его движение языком — это удар удовольствия по моей пульсирующей киске, а каждый укус — напоминание, что это не только удовольствие. Это даже не часть наших извращенных игр.

Это наказание.

Наказание, которое я готова принять.

Он прокладывает путь к моему животу, покусывая и посасывая нежную кожу, пока не доходит до моей киски.

Я запрокидываю голову назад, когда его губы обхватывают мой клитор, его язык крутится и вертится, а зубы слегка покусывают.

Гладкий пот покрывает мое тело, когда я извиваюсь, и хотя халат мягкий, он кажется грубым на моей коже.

Мои пальцы погружаются в его волосы, сжимая их. Его хватка на моей шее усиливается в такт его ритму, заставляя меня сжиматься и становиться еще более мокрой.

Я возбуждена больше, чем могла себе представить.

Я кончаю.

Кончу ему в рот.

Как раз в тот момент, когда волна удовольствия готовится накрыть меня, Кейн поднимает голову, его губы все еще испачканные моим возбуждением, и отпускает мою шею.

— Так скажи мне, Далия. С чего мне начать?

Я кусаю нижнюю губу, чтобы не застонать в знак протеста.

Дело не во мне.

Я не должна злиться.

И все же…

Я тяжело дышу, пытаясь игнорировать пульсацию в моей киске. Первобытную потребность потереться о его лицо и кончить.

— Давай начнем с этого, как думаешь? — он садится на корточки, и его большие ладони обхватывают мои бедра, грубо двигая меня вперед и перекидывая мои ноги на свое правое плечо, пока его член не начинает тереться о мою киску.

Я киваю, цепляясь за простыни. Меня пронзает острая боль, когда он неглубоко входит в меня. С каждым толчком я расслабляюсь, ожидая, что он вонзится в меня, как обычно, но он не делает этого.

Моя киска такая мокрая, что когда он в третий раз неглубоко толкается, я сжимаюсь и, закатывая глаза, стону.

Оргазм резкий и сильный, от него мои ноги дрожат на его плече. Мне нравится контраст моей загорелой и его более светлой кожи, то, как его плечо напрягается, поддерживая мои сжатые пальцы ног.

— Ты уже кончила? — он щелкает языком, ударяя своим членом по моему чувствительному клитору. — Твоя киска так жаждет моего члена, да?

Я скулю, когда остатки оргазма пронзают меня, или, может, это новый оргазм, вытекающий из предыдущего.

— Знаешь, что я думаю? — он погружает член в меня, вызывая электрические импульсы в основании живота. — Думаю, я должен трахнуть твою девственную попку, Далия. Я должен засунуть свой член в эту тугую дырочку и заявить о своих правах на тебя раз и навсегда.

Он скользит моей влагой к моему заднему отверстию, плюет на ладонь, затем скользит ею между моих ягодиц и погружает средний палец в мой тугой вход.

Я стону, выгибая спину, когда он добавляет еще один палец, толкая и растягивая меня.

Кейн часто играл с моей попкой, когда трахал меня. Последний раз, когда он делал это — несколько дней назад — он трахал меня тремя пальцами.

Вначале это было странно и больно, но всегда заставляло меня кончать. Но, с другой стороны, я люблю, когда Кейн доминирует надо мной, что бы он ни делал.

Я немного боюсь анального секса. Его член намного больше, чем три пальца, но я справлюсь с ним.

Я единственная, кто может с ним справиться.

Он поднимает меня так, что только моя голова и верхняя часть плеч остаются на матрасе, снова плюет на мою задницу, а затем вставляет третий палец.

Мой вздох эхом разносится по комнате, мое прерывистое дыхание синхронизируется со стуком дождя.

— Ты все еще такая узкая, сколько бы я ни растягивал тебя, — он шлепает меня по ягодице. — Как ты собираешься принять мой член, Далия?

Я двигаю ладонью по его твердому члену, который уже покрыт моими соками. Предэякулят покрывает мои руки, и я использую его, чтобы смазать его еще больше.

— М-м-м. Вот так, — он толкается в мою руку, пока трахает меня пальцами. — Сделай мой член хорошенько мокрым, чтобы я мог трахнуть твою задницу.

Моя киска пульсирует, и я направляю его к своему заднему входу.

— Какая нетерпеливая, — он вытаскивает пальцы. — Хочешь, чтобы я трахнул тебя, когда ты едва готова? Это будет больно.

— Мне нравится боль.

— Ты дрожишь.

— Все в порядке. Это из-за тебя.

— Из-за меня, — рычит он. — Если это из-за меня, ты позволишь мне делать с тобой все, что я хочу, дикий цветок? Тебе нравится, когда я делаю все, что хочу, верно? Твоя киска становится такой мокрой и податливой, и ты превращаешься в месиво в моих руках. Потому что никто не может дать тебе то, что могу дать я. Никто, кроме меня, не может владеть тобой.

Мое сердце бьется так быстро, потому что он тяжело дышит. Пот блестит на его подтянутых мышцах, а его глаза такие голубые, и зрачки так расширились, что я вижу в них свое отражение.

— Ты прав, — улыбаюсь я, и слезы наполняют мои глаза. — Никто, кроме тебя, не может владеть мной.

Потому что я никогда не любила никого, кроме него.

И не думаю, что когда-нибудь полюблю.

Я так сильно хочу его не только из-за секса. А потому, что я чувствую сильнейшую связь, когда его тело соединяется с моим.

Как будто я могу коснуться его души.

И я действительно думаю, что это так, потому что он тяжело выдыхает и говорит грубым тоном:

— Повтори.

— Что ты прав?

— Нет, ту часть, что никто, кроме меня, не может владеть тобой.

— Никто. Я твоя. Только твоя.

— Только моя, — его большие руки обхватывают мою талию.

Я понимаю, что он хочет перевернуть меня на живот.

Нет. Нет, не сейчас.

Я хватаюсь за его руку, ладони дрожат на его коже, и я качаю головой, глаза широко раскрыты, щеки покраснели.

— Нет.

— Нет?

— Я хочу видеть твое лицо.

Он не отпускает меня, и я начинаю паниковать, но шепчу:

— Пожалуйста.

— Боже, — бормочет он, затем обнимает меня одной рукой за талию, а другой раздвигает ягодицы и прижимается к моему входу.

И затем входит.

Медленно. Мучительно медленно, и я чувствую, как он заполняет меня.

Так чертовски заполняет, что я думаю, что лопну.

О, черт. Я чувствую, как моя задница растягивается, привыкает, жадно захватывая его.

— Расслабься, — напряженно говорит он, его голос грубый, мышцы напряжены. — Я едва вставил головку, а ты уже сжимаешься. Хочешь сломать мне член?

О, черт.

О, черт.

Только головку?

Я сильно потею, мои пальцы впиваются в его подтянутую талию, чтобы удержаться, но не думаю, что это возможно.

— Расслабься для меня, — он разминает мою ягодицу, а затем шлепает по ней. — Ты приняла мой член в свою киску, сможешь принять его и сюда.

Моя киска сжимается, я стону, а затем замираю.

— Тебе нравится, когда я шлепаю твою маленькую попку? — шлепок. — Вот так. Молодец. Хорошая девочка.

Мое горло сжимается, а сердце разрывается от его слов.

Я так возбуждена, что едва чувствую, как он входит в меня еще немного. Это больно. Да, я чувствую давление, растяжение и жжение, но мне нравится.

Лучший секс для меня всегда был смесью боли и удовольствия. Такое сочетание умеет создавать только Кейн. И того, и другого всегда достаточно, чтобы держать меня в напряжении. Достаточно, чтобы я стала влажной и нетерпеливой.

Возбужденной.

Влюбленной.

Поэтому я расслабляюсь для него, покачивая бедрами и позволяя ему войти глубже.

— Блять, — его бицепсы напрягаются, пальцы впиваются в мой живот, прижимая меня к матрасу. — Ты так хорошо принимаешь мой член, дикий цветок. Ты растягиваешься, чтобы поглотить меня все глубже и глубже.

Я стону, гладя его бока и глядя на него сквозь затуманенное зрение.

Кейн не отрывает от меня взгляда, когда начинает двигаться во мне, его член мягко скользит внутри. Никакой его обычной жестокости. Никаких резких толчков. Никакого секса, как будто он меня ненавидит.

И это делает меня еще более влажной, мои покачивания становятся более неистовыми, сердце взлетает так высоко, что я думаю, будто никогда не опущусь. Поэтому я покачиваю бедрами и встречаю каждый его толчок с новым безумием.

— Медленнее, — он снова шлепает меня по ягодицам, и от боли я таю. — Иначе сделаешь себе больно.

— Трахни меня как обычно, — стону я, все еще извиваясь под ним.

— Я не буду трахать твою задницу также, как трахал твою киску в первый раз, — шлепок. — Не двигайся.

По его команде мои конечности замирают, и я вижу это.

Взгляд его расширенных от похоти зрачков.

Он не хочет причинить мне боль. В первый раз в том туннеле ему было все равно, но сейчас он заботится обо мне.

Теперь он движется медленно, входя глубже, но не торопясь.

Он держит себя в руках, контролирует, вены на его шее пульсируют от напряжения, волосы влажные. Капля пота падает мне на нос, и он ворчит.

Но он не врывается в меня.

Не двигается сильнее.

Вместо этого он следит за реакцией моего тела, и только когда я расслабляюсь, только когда принимаю его, он ускоряет темп.

Постепенно.

Медленно.

Обращаясь со мной как с драгоценным цветком, а не как с диким, как он всегда меня называл.

Черт.

Я думаю, что влюбилась в него сильнее, чем могла себе представить.

Волна удовольствия пронзает меня, и в голове становится мутно.

Мои бедра покачиваются в такт его нежному, слишком нежному ритму, и слезы скатываются по моим щекам.

Кейн наклоняется вперед, высунув язык, и слизывает эти слезы, проглатывая их и оставляя теплую липкость на моих щеках.

— Почему ты плачешь? — хрипит он. — Тебе больно?

— Нет. Это так приятно. Это слезы, которые тебя возбуждают.

Он смеется у моего рта, его зубы скользят по уголку моих губ, прежде чем он всасывает их в свой рот.

Кейн целует меня так же страстно, как трахает, но делает это не спеша, не торопясь покусывать мои губы или играть с моим языком.

И когда его рука, обхватившая мою талию, опускается к моему клитору, я теряю контроль. Я не могу больше терпеть.

Не тогда, когда он трахает меня так, будто его тело говорит мне что-то. Слова, которых я не понимаю, но все равно влюбляюсь в них.

Может, это его способ попрощаться.

А может, он просто хочет испортить меня для других мужчин.

Потому что никто не может прикасаться ко мне так, как он.

Целовать так, как он.

Заставлять чувствовать себя в безопасности, как он.

Я стону в его губы, когда оргазм пронзает меня, зажигая огнем.

Мои руки обхватывают его шею, ногти впиваются в его спину, в шрамы, которые я хочу, чтобы исчезли, но в то же время люблю его еще больше из-за них.

Потому что он выжил.

Этот мужчина не так давно убил двух человек на моих глазах. Один из них был его отцом.

И я все еще дрожу в его объятиях, как никогда раньше с кем-либо.

Движения Кейна ускоряются, он двигается во властном темпе. Возможно, потому что я все еще одурманена оргазмом, но мне не больно.

Да, я чувствую себя наполненной.

Настолько наполненной, что мне кажется, он вот-вот разорвет мне живот, но это приятное чувство полноты.

Я прижимаюсь к нему еще сильнее, обнимая его, а он прячет голову в изгибе моей шеи, и тогда тепло наполняет меня.

Мир на мгновение замирает.

Наши тяжелые вздохи эхом раздаются в воздухе, его тело обволакивает мое, а член пульсирует внутри меня.

Мои пальцы гладят его густые каштановые волосы, мои глаза полуоткрыты, а сердце полностью переполнено.

Я люблю тебя, хочу я сказать.

Но слова застревают у меня в горле.

Хотя он и сказал, что я только его, страх, что он никогда не сможет простить мое предательство, парализует меня.

Поэтому я предпочитаю не выставлять себя дурой.

Моя рука опускается на бок, и я закрываю глаза, чтобы запечатлеть его в памяти.

Его тепло, его дыхание, его громко бьющееся сердце, его запах. Все, что в нем есть.

— Не засыпай, — его хриплый голос эхом разносится в воздухе. — Я с тобой еще не закончил.

Я открываю глаза, и Кейн выходит из меня, его сперма вытекает из меня на кровать. Я хочу поговорить с ним. Хочу задать ему много вопросов, но я хочу еще немного насладиться этим моментом.

Хочу просто жить им.

Он поднимает меня одним плавным движением, и я вскрикиваю, обхватывая его шею и талию руками и ногами. Он уверенными шагами ведет меня в душ, а я вишу на нем.

— Кейн? — выдыхаю я, наполовину измученная, наполовину возбужденная.

— Я собираюсь трахнуть свою шлюшку. На этот раз грубо.

И он делает именно то, что обещал.

А я хочу, чтобы этот момент никогда не заканчивался.

Чтобы реальность никогда не наступила.

Я, должно быть, заснула.

Потому что, когда я открываю глаза, Кейна в постели нет.

Она большая, уютная и пахнет им, но его здесь нет.

Утренний свет льется через большое окно, но комната пустая и безлюдная.

Горло сжимается, и тошнота поднимается к горлу, мешая дышать.

Мне кажется, что меня сейчас стошнит.

Тишина звучит жестоко, безжалостно. Ее не нарушает даже звук дождя.

Я смотрю в сторону ванной.

— Кейн?

Даже когда я зову его, я знаю, что его там нет. Он исчез, как и его поцелуи, его грязные и нежные слова.

— Спи, Далия.

Это было последнее, что он сказал мне, после того как высушил мои волосы и прижал меня к своей груди. После того как я спросила о его татуировках, и он сказал, что ворона символизирует свободу, а змей — контроль.

После того как он позволил мне погладить его грудь и бормотать бессвязные слова. После того как он поцеловал меня в лоб, и я почувствовала себя маленькой девочкой, которая просто слишком устала и хочет спать.

Потому что в его объятиях я была в безопасности.

Его голос был безопасным.

И я подумала, что если я на немного закрою глаза, он все еще будет здесь, когда я их снова открою.

Я подумала, что, поскольку он вымыл мое тело мылом, поднял меня на руки и высушил, он, может быть, простит меня.

Я подумала, что, поскольку я видела беспокойство и загадочные эмоции в его глазах, он, возможно, позволит мне остаться.

Но я могла ошибаться.

Потому что он ушел, и я осталась одна в этой огромной постели.

Может, он все-таки не сможет простить мне мое предательство.

Я дышу медленно, прерывисто, и мне кажется, что у меня начинается паническая атака.

Дыши.

Просто дыши.

Кто ты, черт возьми, такая, Далия? Оставить тебя? Уличную крысу, которая не должна была даже смотреть на него, не то что трогать?

Его отец был прав.

Меган была права.

Престон и Джуд были так правы.

Он — Девенпорт.

Как бы я ни старалась стереть эту фамилию, она определяет его.

А теперь, когда его отец мертв, она определяет его самого.

Я подтягиваю колени к груди, и запах его одеколона наполняет мои ноздри. Мне хочется плакать.

Почему он так со мной поступил, если собирался бросить меня?

Если бы он был более жестоким, наверное, не было бы так больно.

На прикроватной тумбочке загорается экран телефона, подключенного к зарядному устройству.

Я понимаю, что это мой телефон.

Руки дрожат, когда я беру его. Меган прислала несколько взволнованных сообщений, потому что давно не слышала от меня новостей. Я отвечаю, что все в порядке и что это долгая история.

Мне нужно встать, найти сестру и…

Сердце почти останавливается, когда я вижу сообщения от Кейна.

Некоторые из них были отправлены, когда я исчезла, но те, от которых я дрожу всем телом, — самые последние, отправленные час назад.

Когда я вернулся после того, как скормил отца акулам, Далия исчезла.

Снова.

Она исчезла прямо из моих рук.

Опять, черт возьми.

Я вернулся, чтобы сказать ей правду. Чтобы заверить ее, что простил. На самом деле, здесь нечего прощать.

После прошлой ночи, после того, как она мирно спала в моих объятиях, я решил, что пора начать все с чистого листа. Я не могу заставить Джуда полюбить ее, и он, вероятно, никогда ее не полюбит, но я могу защитить ее от него.

Она не имеет никакого отношения к его одержимости.

Ее сестра — да, но она практически мертва.

Это может быть больно, но в конце концов она примет эту реальность.

Она примет то, что я — все, что у нее есть.

Единственный, кого она может иметь.

Но ее здесь нет.

Она даже оставила свой телефон.

Чертов Джулиан Каллахан пришел и поговорил с ней, и она ушла с ним. Так сказали моя мать и Самуэль.

Это то, что я вижу на записях с камер видеонаблюдения в доме, снова и снова, по чертовому бесконечному кругу. Я не могу отвести взгляд от того, как она плетется за ним, ее движения вялые, глаза бездушные.

Ее огонь полностью погас.

Даже когда Грант держал ее прикованной в своем чертовом подвале, она не выглядела так.

Подвал, который я последний час уничтожал в щепки, как будто это могло стереть мучительные воспоминания или образ Далии, висящей на цепях и истекающей кровью.

А теперь Джулиан увез ее.

Джулиан лезет в мои чертовы дела.

Он явно не усвоил урок из убийства Гранта.

Если я могу убить собственного отца, то больше ничто и никто не остановит меня.

Ни Джулиан, ни правила.

Ни даже гребаный «Венкор».

Я широкими шагами иду ко второму крылу, где обитают верные псы моего отца, а за мной следует Самуэль. Он уже сообщил им об их новом хозяине, и у этого нового хозяина для них есть первое задание.

Пока мы идем, я достаю телефон и пишу в групповой чат.

— Это то место?

Голос Джуда разносится по ветру, не мешая чертовому хаосу внизу.

— К сожалению, да, — говорю я.

Большинство лампочек уличных фонарей перегорели — на всей улице работают только три. Но когда его темные глаза оглядывают окрестности, внимательно наблюдая за подозрительным районом, он похож на мрачного жнеца, жаждущего крови.

Место так воняет бедностью, что нам пришлось оставить мотоцикл Джуда и мою машину на заправке, чтобы не привлекать внимания, и взять напрокат Hyundai, чтобы добраться до этого притона человеческого общества.

Воздух наполнен зловонием мочи, рвоты и гниющих отходов, сгущаясь и вихрясь в душной ночной влажности.

Сверху открывается прекрасный вид на грязные улицы, на скользящие тени, движущиеся как призраки под мерцающими фонарями.

Мелкие дилеры прислонились к стенам, едва скрываясь в темноте, и передавали жадным рукам пакетики с порошком или таблетками, оглядываясь по сторонам, а их протухший дых загрязнял воздух. Слабый шум разговоров прерывался редкими криками или кашлем, доносившимися из переулков или через тонкие как бумага стены.

Время от времени слышен глухой стук бутылки, катящейся по треснувшему тротуару.

Пара бездомных прижалась в углу, слишком изможденная, чтобы заботиться о разгорающихся вокруг драках. С них свисают лохмотья, как мертвая кожа, а опустошенные лица теряются в тени мира, который плевать хотел на них.

Слышен звон разбивающихся стеклянных бутылок и бормотание ссорящихся под светом разбитой неоновой вывески двух мелких гангстеров, их голоса тихие, но угрожающие, в воздухе вибрирует напряжение.

— Что за дыра, — ухмыляется Джуд. — Вполне ей подходит. В конце концов, крысы действительно живут в канализации.

— Какие у тебя на нее планы?

— Большие. Как обычно, — он наклоняет голову в мою сторону. — Хотя будет непросто сделать ее жизнь еще более несчастной, чем тот ад, в котором она живет.

— Сомневаюсь, что есть ад хуже тебя.

— Не спорю…

Он сжимает губы, когда по улице сгорбившись идет девушка. Ее светлые волосы спрятаны под капюшоном, она ускоряет шаги, едва уклоняясь от двух дерущихся и бросающих друг в друга осколками стекла человек.

Мне требуется секунда, чтобы понять, что она — наша цель.

Вайолет Уинтерс.

— Это она, — говорю я. — Вернулась с ночной смены в каком-то другом аду.

Джуд ничего не говорит.

Его глаза сужаются, и мне кажется, что я вижу искру, зажигающую его темно-коричневые зрачки, прежде чем они снова становятся смертельно белыми.

— Еще одна, блять, пойдет ко дну, — бормочет он, и хотя его голос тихий, он звучит глубже.

Он выпрямляется, его взгляд становится более расчетливым, чем обычно.

Вайолет останавливается у спящих бездомных, которых никто не замечает, затем достает из пластикового пакета два сэндвича и кладет их на тарелки.

Она выпрямляется во весь рост, начинает идти, но останавливается, достает из кармана несколько купюр, вздыхает и кладет их под бутерброды, тщательно скрывая от посторонних глаз.

Джуд смеется, его смех низкий и зловещий.

— У нас тут чертова святая, Кейн. Какая ирония.

— Не совсем ирония. В тот день она была единственной, кто позвонила в 911. Она также самая чистая из всех. Как бы я ни копал под нее, я ничего не смог найти, — я смотрю на него. — Честно говоря, если ты оставишь ее гнить здесь, ее жизнь сама сделает все за тебя.

— Ее отвратительная невинность убьет ее, да?

— Возможно.

— Жаль, что я не верю в невинность. Никто из тех, кто был там в тот день, не является ни черта невинным.

Когда она спешит к дому, где хозяин сдает ей и ее сестре чердак, Вайолет тянут за локоть.

Один из шатающихся пьяниц. Жирные растрепанные волосы, пивной живот и невнятная речь.

— Привет, красотка. Не прогуляемся?

Ее лицо краснеет, и она пытается вырвать руку.

— Пожалуйста, отпусти меня, Дэйв.

Слишком мягко.

Слишком умоляюще.

Какая овечка.

Удивительно, что она так долго продержалась в таком районе.

— Д-Дэйв, ты делаешь мне больно… пожалуйста… — она вырывается, но не успевает сделать и шага, как он ловит ее сзади и начинает лапать.

Джуд делает шаг вперед.

— Что ты, блять, делаешь? — шепчу я. — Мы пришли только посмотреть.

Он делает еще один шаг, когда дверь ее дома распахивается.

На улицу выбегает миниатюрная девушка в мешковатой футболке, в чертовых шлепанцах, с темными волосами, собранными в бандану. В правой руке она держит пистолет.

— Отпусти ее, Дэйв! — кричит она.

Он немедленно отступает, поднимая обе руки в воздух.

— Эй. Гребаный ад, сучка.

— Иди к черту, мудак! — все еще направляя на него пистолет, она тянет Вайолет к себе.

Я встаю.

Даже отсюда я вижу, как она держится — вызывающе, резко, плечи расправлены, несмотря на грязь, которая ее окружает.

Далия Торн. Приемная сестра Вайолет и единственный близкий ей человек.

Фотографии не отдают ей должного.

В жизни она гораздо более взрывная.

Ее глаза, которые, как я знаю, карие, горят огнем, она крепко держит пистолет.

Она отгоняет пьяницу, несмотря на его невнятные проклятия. Ее сестра стоит прямо за ней, с широко раскрытыми глазами и выглядящая хрупкой, но Далия твердо отталкивает мужика.

Она уже проходила через это.

Хм. Так вот кто спас Вайолет от жизни в канаве.

Пьяница снова шатается в ее направлении, но она толкает его сильнее, голос ее ясный и громкий.

— Отвали, Дэйв! Бросай бухать.

На этот раз он спотыкается и исчезает в ночи, потерявшись в канаве.

Она продолжает держать пистолет, пока он не исчезает из виду.

Боец.

Мой указательный палец дергается, и я верчу кольцо. В моей голове зарождается внезапное желание, которого я никогда раньше не испытывал.

Я хочу сломать ее, заглянуть под кожу и узнать, что заставляет ее жить.

Далия обнимает сестру за плечи и ведет ее к дому. Даже в темноте их контраст очевиден. Вайолет более светлая, скромная и застенчивая. Далия более смуглая, громкая и обладает энергией, которую можно почувствовать за милю.

— Я ждала тебя, Ви, — она обнимает сестру за плечи, пока они идут к дому.

— Где ты взяла пистолет? — ругает ее сестра.

— Мистер Сонг заплатил мне за его чистку. Он хотел дать мне десять баксов, но я выторговала двадцать. Правда, круто?

— Это опасно. Верни его обратно.

— Он пустой, но Дэйв идиот, так что… — она останавливается, затем неловко смеется.

— Это твой живот? Ты весь день не ела, да? — спрашивает Вайолет и начинает отталкивать ее, но Далия обнимает ее еще крепче.

— Ты же знаешь, я ненавижу готовить. Я была так занята в школе, что забыла.

— Какой ты ребенок, — Вайолет вздыхает и протягивает ей пластиковый пакет. — Вот, я купила тебе сэндвич. Завтра я что-нибудь приготовлю.

— Ух, я люблю тебя, Ви. Я тоже тебе кое-что купила. Угадай, что?

— Что?

— Волшебные пластыри от боли в спине! Я еще научилась новой технике массажа у соседки, миссис Лю. Она клянется, что это облегчит твой дискомфорт.

Сестра погладила ее по волосам, и их голоса смешались и затихли в неразборчивом гомоне, когда они вошли в лачугу, которую называли домом.

Я наклонился вперед, пытаясь увидеть ее еще раз, прежде чем она полностью исчезнет.

Далию, а не Вайолет.

Мы пришли сюда за Вайолет, но в моей памяти запечатлелась улыбка Далии.

За секунду в моей голове проносятся несколько сценариев.

Все они заканчиваются тем, что она оказывается в моих когтях.

Я поворачиваюсь к Джуду, который все еще наблюдает за домом, с мертвым взглядом и неподвижной осанкой.

— Расскажи мне свой план в отношении Вайолет.

Он хватает меня за плечо, а затем отталкивает в сторону.

— Не лезь в это.

— Не буду. При одном условии.

— При каком, блять, условии?

— Не трогай и не втягивай в это ее сестру.

Джуд приподнимает брови, но он достаточно умен, чтобы не спорить со мной, когда я держу его слабость в своих руках.

Хорошо.

Далия Торн только что заинтересовала меня, и это может стать самой большой ошибкой в ее жизни.

Я так сильно плакала, что у меня болит голова.

Я плакала, пока мне не начало казаться, что я никогда не смогу перестать плакать.

Я плакала так долго, что, кажется, у меня закончились слезы.

А теперь я просто в оцепенении.

Мои глаза следят за приближающимися деревьями с заднего сиденья машины, которая везет меня к сестре.

Где-то в Род-Айленде.

Я подтягиваю колени к груди, прижимаюсь головой к окну и позволяю горю охватить меня.