Костя, светловолосый мальчик лет четырнадцати, идет в сандалиях и носках. Куртка практически перекрывает шорты, а полукруглый козырек кепки смотрит назад. Рядом шагает Юра, одетый в расстегнутую полосатую рубашку и бриджи. Он выше Кости и шире в плечах, на вид ему лет шестнадцать. Он останавливается, осматривается и замечает, что вокруг никого. Кукурузные стебли колышутся от ветра и шелестят, слышится отдаленный стук мотора.

– Чисто, давай, – говорит Юра.

– Может, все-таки у забора соберем? – спрашивает Костя. – Так быстрее будет.

– Да она там мелкая, кому мы такую продадим?

Костя снимает со спины рюкзак, раскрывает его и начинает срывать початки, складывая их внутрь вместе с неоторванными листьями. Один початок не отрывается, и Косте приходится надломить стебель и крутить его, пока волокна не переплетутся в нить. Он тянет на себя, одна часть растения отделяется от другой, и мальчик по инерции отшатывается.

Юра сидит по-турецки и чертит палочкой по земле. Рисунки замысловатые – один круг перечеркивает линия, в другом поставлена точка и записано несколько чисел.

– Может, поможешь? – спрашивает Костя.

– Я и так помогаю. Видишь, высчитываю, сколько мы заработаем, если будем продавать на Немецкой, и сколько – если на Транцеевской.

Костя продолжает набивать рюкзак. Тот перестает закрываться, поэтому мальчик расстегивает куртку, снимает ее и кладет на землю. Полосатая майка открывает вид на тоненькую шею и выпирающие ключицы. Костя накладывает початки в куртку, образовывается горка, мальчик встряхивает рюкзак, чтобы уложить содержимое, и надевает его на спину. Завернув края куртки и перевязав их между собой, он берет получившийся кулек в левую руку. От напряжения на ней проступают вены.

– Продаем на Немецкой, значит. Там больше клиентов. Где перрон, там и люди, а где люди, там и деньги, – говорит Юра и поднимается.

– Держи, предприниматель, помогай. – Костя протягивает товарищу мешок.

– Мы договаривались, что ты несешь, а я продаю. Или вру, не так было?

Юра смотрит на Костю сверху вниз, тот поджимает губы. Они начинают медленно двигаться к старому деревянному забору с далеко расположенными друг от друга столбиками.

– Я недавно книгу по психологии прочел. Так вот, в ней говорится, что продает не тот, у кого товар хороший, а тот, кто умеет его таким показать. Сечешь? – спрашивает Юра.

Дорожки нет, они пробираются сквозь стебли. Отростки лезут в лицо и цепляются за одежду, оттягивают ее в стороны. Костя останавливается, опускает кулек на землю, сжимает и разжимает левую ладонь. Юра забегает вперед, и Косте приходится ускориться, чтобы догнать товарища. Один початок вываливается из отверстия между рукавами, Костя вздыхает и нагибается, протягивая к нему руку. На голову сыпятся остальные початки, выкатывающиеся из рюкзака. Мальчик морщится, еще раз вздыхает, садится на корточки и принимается их собирать.

– Юр, иди сюда!

– Ща! – прилетает ответ, но никто не приходит.

Отдаленный стук мотора становится громче, руки Кости трясутся. Он кладет в рюкзак не все – несколько початков укатываются, он смотрит на них, но не подбирает, встает с корточек и встречается взглядом с капотом трактора. Тот находится в паре метров, но движется прямо на него.

Куртка падает, кулек развязывается. Костя бросается бежать. Из рюкзака выпадают початки, кепка слетает с головы и оказывается под колесом. Мотор ревет еще громче – мальчик тяжело и сбивчиво дышит, не останавливается. Вдруг он запинается о стебель, падает, проезжает коленкой по земле, но встает и двигается дальше. Оглядываясь, Костя замечает мужчину, который сидит за рулем и с равнодушным видом жмет на педаль.

Мальчик добегает до забора, забирается на него и кряхтит. Рюкзак сваливается с плеч и ударяется о землю с глухим звуком, какое-то время Костя смотрит на него, а затем устремляет взгляд вверх. Подтягивается и шипит: заноза впивается в ладонь, заставляя дернуться и упасть. Мотор глохнет.

По небу плывут облака, большие и пушистые. Их заменяет лицо усатого мужчины со сведенными бровями.

– И не стыдно тебе воровать? – Он замахивается на Костю кулаком.

– Дядь! – Мальчик отшатывается.

Тракторист останавливается и медленно опускает руку, параллельно с этим осматривая ободранную, грязную и кровоточащую коленку Кости, его растрепанные, прилипшие ко лбу волосы, вздымающуюся грудь и смиренно опущенные глаза. Брови мужчины разглаживаются, он переминается с ноги на ногу. Костя сперва молчит, потом вздыхает и полушепотом говорит:

– Я… Честно, правда… Это…

Со стороны поля доносится хруст. Юра по-пластунски ползет в сторону Костиного рюкзака, время от времени замирая и прислушиваясь. Он загребает портфель левой рукой, правой собирает рассыпанные початки и присаживается на корточки, высокая трава пригибается.

– А крупного я и не заметил. – Мужчина косится на спину в полосатой рубашке. – В команде работали, значит?

Костя не отвечает. Тракторист пожимает плечами и возвращается к машине, зашагивает на ступеньку, открывает дверцу, ведущую в кабину, но не залезает внутрь, а кричит:

– Эй, шкет, полезай.

Костя сперва топчется на одном месте, не поднимая головы, а после присоединяется к мужчине. Тракторист пересаживается на пассажирское сиденье, а он устраивается на водительском.

– Тормоз, газ. – Перепачканной мазутом рукой водитель указывает на педали. – Дави сюда. Ступня мальчика опускается, трактор едет вперед. Из кабины виднеется, как бежит Юра. Он оборачивается, машет пустым рюкзаком и кричит:

– Э-э-эй, стой! Вы что, ослепли, что ли?

Сначала Юра запускает рюкзак в кабину, но тот, не долетая, падает около гусениц, затем он останавливается и вытягивает руку, в упор глядя на приближающийся транспорт. Машина не останавливается, и мальчик бросается бежать.

Его выкрики заглушаются ревом мотора. Тракторист затягивает басом: «На грани-ице тучи ходят хму-уро, край суро-овый тишиной объят…» Костя еле слышно напевает ту же мелодию и постукивает пальцем о капот.

Однокомнатная квартира, перегородка между залом и кухней. Стены обшарпаны, в зале стоит старая кушетка, заправленная цветочной простыней, и комод с квадратным «ушастым» телевизором. На кухне маленький стол, под одной ножкой – книга, сборник чеховских рассказов. На подоконнике два горшка с цветами, у листьев пожелтевшие кончики. Между ними стоит серый от пыли номеронабиратель.

Бабушка сидит за столом, держит в руках кружку и смотрит в окно. Одета она в блекло-розовый халат и стоптанные по бокам тапочки. Седые волосы перевязаны цветочной косынкой, которая напоминает простыню.

За окном проходит молодая пара. Девушка улыбается, а парень в коричневом пальто жестикулирует и о чем-то оживленно говорит. Они хохочут. В зале стрелка настенных часов медленно движется от числа к числу. Слышится тиканье. Оно приглушенно, но постепенно становится все громче. Бабушка неразборчиво ворчит под нос.

Пара проходит, под окном появляются дети – два мальчика лет десяти. Один, светленький, в порванных джинсах и с завязанной на поясе кофтой, а другой, темненький, в толстовке и расстегнутой куртке. Они спорят:

– Это она мне записку кинула!

– Мечтай, мечтай! Тебе и чучело записки не напишет!

Один валит другого на усыпанную листьями землю, они катаются в грязи и размахивают кулаками. Темненький заводит руки товарища за спину, тот вырывается, бьет по земле ногами, но вскоре замирает и выдавливает:

– Сдаюсь.

Они поднимаются. Темненький достает из рюкзака яблоко, протягивает другу.

– На, мир.

Они сворачивают за угол.

– Миша-а, куда пошел? Домо-ой! – раздается крик.

Светленький возвращается и понуро тащится к подъезду.

На кухне вскипает чайник, из носика валит пар. Старушка с кряхтеньем поднимается, трясущейся рукой наполняет кружку водой. Кисть дергается в сторону, вода проливается на пол, она цокает языком, ставит чайник на место и задевает кружку. Та падает и разлетается на осколки. Раздается звонок в дверь.

Бабушка охает, сопит и, еле передвигая ногами и хлюпая мокрыми тапочками, отпирает. На пороге стоит светленький мальчик.

– Здрасте! А у вас есть горячая вода?

Бабушка пожимает плечами.

– Ох, не знаю, пойду проверю. Ты пока проходи, присаживайся. Там, на диванчик.

Он мешкается, переминается с ноги на ногу, но разувается, оставляет ботинки, покрытые комками грязи, посреди коврика, проходит в зал и садится на край кушетки, обводит комнату взглядом. На комоде стоит алтарь из фотографий – лысый мужчина, обнимающий женщину, маленький серьезный мальчик и девочка с высунутым языком. Их черты скрыты под слоем пыли. Пыль тут везде – на полу, на подоконнике, на изголовье кушетки. В углу комок спутанных волос.

Мальчик порывается встать, но бабушка возвращается с подносом, на нем стоит тарелка темно-зеленого супа со странно плавающими бугорками.

– Держи, сынок, угощайся, – улыбается старушка.

– Мм, спасибо. – Миша натянуто улыбается в ответ. – Но я это… пообедал.

Бабушка поджимает губы, медленно ставит поднос на прикроватный столик и присаживается к Мише. Трясущейся рукой она достает из кармана две конфеты и заговорщицки-тихо говорит:

– На. Много сладкого вредно, но мы же чуть-чуть.

Одну конфету она вкладывает ему в ладонь, другую медленно разворачивает. Миша берет конфету, запихивает ее в карман, мычит в знак благодарности и спрашивает:

– Так что там с водой?

– Ох, забыла проверить, голова дырявая. – Старушка хлопает себя по колену и откладывает полуразвернутую конфету в сторону, к тарелке с супом.

Мальчик притопывает ногой и щелкает пальцами, оглядывается на дверь.

– Зря ты супа не захотел. Меня Борька учил готовить. – Она указывает рукой на фотографию лысого мужчины. – Мы когда в Свердловске познакомились, он поваром работал. Чем меня только не подкупал! И «Наполеон» пек, объедались. – Она тычет отросшим ногтем в фотографию детей. – Наська, ой разбойницей была! Дралась, с мальчишками там-сям шаталась, а Федька, наоборот, учился, читал. Знал про грузовики и про космос. Я когда на пельменную фабрику устроилась, на автобусах стала ездить, так он меня всегда с остановки встречал.

Подбородок старушки дрожит.

– Наська теперь в Москве. Замуж вышла, детишек родила, сейчас внучков нянчит. А Федька… Инженером был.

Миша отводит глаза от двери. Настенные часы тикают. Он осматривает комнату – с батареи свисают паутинки, под комодом лежит скомканный фантик. Один край форточки опущен ниже другого, между дверцей и оконным переплетом щелка. Слышится тихий свист.

– Может, вам… Ну, знаете… С уборкой помочь?

– Нет-нет, милок, садись. – Старушка качает головой. – Я на прошлой неделе…

Миша, не слушая бабушку, поднимается.

– Да я сама, сама, честное слово.

– Успокойтесь, ну что вы. Мне не трудно. – Мальчик пожимает пятнистую морщинистую руку, улыбается и начинает убираться: заглядывает в шкафы, заставленные разноцветными коробками, находит в туалете веник. Совок выгнут, на венике серые сгустки.

Из кухни Миша выметает осколки, из зала – пыль. Набирает в ведро воду и обжигается. Он проводит по подоконнику тряпкой, на темно-серой поверхности появляется белая линия. Вода в ведре становится черной. Бабушка смотрит на Мишу, глаза блестят. Он протирает фотографии, телевизор и поливает цветы. В углу чисто.

– Ну все. Я пойду, – говорит Миша.

Бабушка протягивает ему стеклянную вазочку со сломанным печеньем, берет несколько кусочков и кладет Мише в карман.

– Вот, сынок.

– Спасибо. Я не голодный, правда, но спасибо. – Он обувает ботинки. – И извините, у меня обувь грязная… Но я дальше порога не ходил. До свидания! Я приду еще, наверное. Даже обязательно приду.

Он уходит.

Бабушка закрывает за мальчиком дверь, идет в зал, останавливается. Комнату заливает яркий осенний солнечный свет, вокруг чистота. На белом окне красуется Мишино яблоко. Старушка тихонько подходит, берет его, вдыхает аромат и аккуратно кладет к фотографиям. За окном листопад. Серый от пыли телефон с дисковым номеронабирателем стоит на подоконнике и молчит.

Лето, ночь, многоэтажный загородный дом, окруженный забором, за которым растут кусты роз. Свет горит только в одной комнате на первом этаже. В окне различается силуэт тучного мужчины, он не двигается.

На втором этаже длинный коридор с несколькими комнатами. Слышится тихий скрип двери. Женя, мальчик лет десяти, с рыжими кудрявыми волосами и веснушчатым лицом, закрывает за собой дверь, присаживаясь и приподнимаясь вместе с дверной ручкой. Лунный свет пробивается сквозь окно и освещает очертания предметов. Левая стена увешана множеством застекленных рамок, в них – черные точки, правая стена занята книжным шкафом, а у окна стоит массивный деревянный стол.

Женя делает шаг, старая половица протяжно скрипит. Он морщится и опускается на колени, потом ложится и начинает по-пластунски двигаться в направлении стола. Одежда шаркает о пол, половицы поскрипывают, но не громко. Жилетка мальчика цепляется о торчащий гвоздь, нитки медленно расползаются одна за другой. Сперва Женя не реагирует, но после, когда жилет сползает с груди и натягивается на живот, он останавливается и пальцами, под ногтями которых грязь, высвобождает ткань. Он встает у шкафа и, прислоняясь к книжным полкам спиной, пробирается вглубь комнаты. Одна из книг высовывается сильнее остальных и падает, задетая плечом, Женя успевает ее поймать. Он разворачивается лицом к шкафу и тянет руку, чтобы поставить книгу на место, раздается чиханье, и толстый энтомологический справочник с грохотом валится на пол.

Женя какое-то время не двигается. Настенные часы тикают, снизу доносится еле слышная музыка и стук столовых приборов о посуду. Мальчик делает три широких шага и оказывается у стола. Он включает настольную лампу, и комната озаряется ярким светом. Женя стягивает с себя жилетку, кладет ее на светильник, и освещение становится более приглушенным. Черные точки в рамах на левой стене оказываются пригвожденными к деревянным дощечкам насекомыми. Он осматривает инсталляцию, где сверху вниз увеличиваются в размере жуки, переводит взгляд с мертвой красной бабочки на мертвую черную, опускает голову и видит аквариум, засыпанный землей. В нем мельтешат сотни муравьев, а рядом с ним – стеллажи со склянками, в которых те же муравьи, только застывшие, помещены в жидкость желтоватого цвета. Женю передергивает, он пошатывается и опирается о стол.

На столе под стеклянным колпаком бьется шмель. Он ударяется о стекло, замирает и снова принимается таранить клетку. Насекомое жужжит, и по мере того, как Женя наклоняется, жужжание становится громче. Щека мальчика практически ложится на банку, и, когда шмель врезается в донышко, Женя отскакивает. Рядом с банкой и шмелем лежит плоский кусок дерева и две иглы: одна длинная и толстая, а другая кроткая и тонкая. Мальчик берет одну из них и рассматривает, подносит к указательному пальцу и шипит: на коже выступает капелька крови.

На первом этаже гремит посуда, а затем воцаряется тишина, музыка стихает. Единственным источником звука остается шуршание муравьев. Женя быстро оглядывается на дверь, залезает на стол и силится открыть створку. Старый замок поддается усилиям мальчика, щеколда отодвигается миллиметр за миллиметром, а со стороны двери, на лестнице, доносятся тяжелые шаги.

– Да чтоб тебя! – Женя ругается и прижимается к стеклу всем телом, от напряжения его ладони потеют.

Руки соскальзывают со щеколды, мальчик быстрым движением вытирает их о штаны и возвращается к делу. Пока шмель жужжит, а шаги перемещаются в коридор, задвижка звякает и открывается. Женя настежь распахивает окно, берется за банку, но застывает из-за басистого выкрика:

– Стой!

В дверях стоит невысокий, плотно сложенный старик. Его брови сдвинуты, а темно-рыжеватые волосы колыхаются из-за ветряных порывов. Он, прихрамывая на левую ногу и опираясь о тросточку с набалдашником, приближается к столу.

– Не подходи, деда, а то выпрыгну! Насмерть не насмерть, а руки-ноги переломаю. – Одной рукой Женя обхватывает банку со шмелем, а другую выставляет перед собой.

Дедушка громко вздыхает и останавливается.

– На кой он тебе сдался, Женьк? Все равно умрет, а так я его увековечу, – пытается оправдаться дедушка и делает маленький шажок.

Мальчик мотает головой и плотнее прижимает стеклянный сосуд к себе.

– Не подходи, я сказал! Почему ты решаешь? Может, он не хочет быть увекокеченным.

– Увековеченным, – поправляет старик.

– Неважно! Тем более это шмель, а не муха какая-нибудь. Он тебе розы опыляет, а ты на стенку прибить… Все. – Женя открывает крышку, и насекомое вылетает из банки и стремительно скрывается в ночи.

Слышится отдаленное жужжание, но через несколько мгновений замолкает и оно. Женя закрывает окно, слезает со стола, выключает лампу и закидывает жилетку на плечо. Дед безотрывно смотрит на луну и хрипло дышит, его грудь медленно вздымается, а глаза слезятся. Внук берет его за руку, и вместе они выходят из комнаты под скрипение половиц.

– А ведь и меня изжить хотели, – бормочет старик, – в больницу с такими уговорами приняли, не дай бог.

Дверь захлопывается. Муравьи в аквариуме продолжают бегать.

Зима, 2017 год, частная школа. Семен Семенович, мужчина лет сорока семи, щуплый, в квадратных очках, сидит на вахте. Перед ним лежит раскрытый журнал, в котором в несколько столбцов записаны имена, фамилии и цифры. Справа расположен компьютер. На нем транслируются изображения с камер видеонаблюдения.

Охранник чистит мандарин, складывает кожуру на журнал, а дольки, отделяя одну от другой, кладет в рот и долго разжевывает.

– Здравствуйте! Можете, пожалуйста, открыть, а то я пропуск забыла? – Перед Семеном Семеновичем возникает девочка в розовом пуховике и красной вязаной шапке.

Мужчина смотрит на нее дольше положенного и сжимает в кулаке дольку. Сок брызжет на журнал, он ругается:

– Ну твою ж. – Семен Семенович достает из-под стола рулон бумажных полотенец, отрывает одно и вытирает им капли сока. Те не исчезают, он вздыхает, сминает бумажку и выбрасывает ее в мусорное ведро. – Извини, проходи, конечно. На турникете загорается зеленая стрелка, девочка проходит.

– Секундочку! А зовут-то тебя как? Из какого ты класса?

Она останавливается и снимает с рук перчатки.

– Кира Коваленко, я из 8 «Б». А что, вы Евгении Афанасьевне пожалуетесь?

– Да нет, – мужчина заминается, – так просто.

– Познакомятся с тобой, Кирка, хотят! Соглашайся, он человек взрослый, денег тебе даст, ты хоть в столовке поешь нормально. – Рядом с Кирой появляется парень лет шестнадцати, одетый в клетчатые брюки и водолазку. Он легонько толкает девочку в бок локтем, та делает то же самое, но сильнее.

– Дурак, Рыжаков! – Кира разворачивается и уходит к кабинкам.

Краем глаза она замечает, что Семен Семенович наблюдает за тем, как она снимает с себя верхнюю одежду, одергивает юбку и направляется к лестнице. Они встречаются взглядами, и Кира тут же опускает глаза в пол. Рыжаков увивается за ней. По коридору разносится разговор:

– Да ладно тебе. Про деньги это я так, пошутил.

– Детсад, вот правда.

– Не, ну а серьезно, че он так пялился?

К охраннику подходит мальчик лет десяти. На рыжую голову надета кепка Гэтсби.

– Дяденька, а открыть можете? Я пропуск забыл.

– Домой возвращайся, раз забыл. Забывчивые все такие.

Мальчик отходит от окошка, смотрит себе под ноги, потом оглядывается на мужчину и достает из кармана телефон размером с голову.

– Да ты знаешь мою фамилию вообще? Если скажу, что не пускаешь, тебя выпрут отсюда вообще, – угрожает мальчишка.

На лице Семена Семеновича ходят желваки. Он нажимает на кнопку, загорается зеленая стрелка. Пацан перепрыгивает через турникет, убегает к кабинкам, а затем останавливается и показывает охраннику язык.

Мужчина поджимает губы, достает из кармана спутанные наушники, на одном из которых не хватает ушного вкладыша, втыкает их в телефон, переворачивает его и подносит к треснувшему экрану палец. В окошко стучится женщина лет пятидесяти, одетая в черный брючный костюм, пиджак от которого расползается на груди. Семен Семенович откладывает телефон в сторону.

– Добрый день, меня зовут Евгения Афанасьевна, я классный руководитель 8 «Б». Мой ученик сказал, что вы приставали с неподобающими вопросами к Кире Коваленко. Потрудитесь объяснить. Он отводит глаза в сторону и молчит. Через несколько секунд отвечает растерянным тоном:

– Да я у нее просто имя и класс спросил.

– Наше руководство должно было объяснить, что вы, многоуважаемый, не имеете права задавать какие-либо отвлеченные вопросы ученикам. Имейте в виду, что я попрошу, чтобы за вами присмотрели.

Звенит звонок. Учительница разворачивается и через спину бросает:

– Всего хорошего.

Семен Семенович с силой потирает руки, пальцы краснеют. Он сжимает и разжимает кулак левой руки, делает глубокий вдох, трет лоб, устало вздыхает, вставляет в ухо наушник с отсутствующим вкладышем и нажимает на экран. Включается видео, на котором загорающие люди отдыхают на пляже. Камера перескакивает с лица на лицо и останавливается на кудрявой черноволосой девочке лет семи, строящей песочный замок. Она одета в синюю панамку и открытый полосатый купальник. Одна из лямок сползает с плеча, и изображение укрупняется. Черная прядь падает на пухловатые губы девочки, она заправляет ее за ухо двумя пальчиками. Мужчина вздыхает и перелистывает видео. На нем та же девочка, только постарше, катается на роликах. Она то и дело оступается и останавливает себя взмахами рук. Когда камера наезжает, она расплывается в улыбке. Слышится мужской голос:

– Ну, скажи что-нибудь.

– У меня лучший папа на свете! Был бы еще круче, если б мороженое купил.

Девочка разгоняется, делает поворот и, набрав в руки охапку опавших листьев, подкидывает их вверх и смеется. Мужчина просматривает фотографии, на которых запечатлена все та же девочка: на одном кадре она с перепачканным лицом в красной шапке ест мороженое, на другом обнимает полную женщину, на третьем сидит за перекошенным вправо столом и корчит рожицу.

Охранник прикрывает глаза, потом открывает их, часто моргает, кладет телефон рядом с журналом и утыкается в экран с окошечками.

– Семен Семенович, мне на вас Евгения Афанасьевна пожаловалась. Сказала, что вы пристаете к детям. – Светловолосая девушка лет тридцати двух, одетая в белую рубашку и малиновую юбку, присаживается на деревянный стульчик. – Верю, что это не так, но вы ведь знаете, чего мне стоило вас нанять.

– Я, чес слово, ни к кому не лез. Шапка у нее красная, вот я и засмотрелся. Дочку мне мою напомнила. Если б та постарше была.

Девушка разводит руками, встает и похлопывает сторожа по плечу.

– Будьте чуточку сдержаннее, и все. Тут у нас порядки такие.

Он кивает головой, и девушка уходит. Из целлофанового пакета Семен Семенович достает мандарин, вытирает его о брюки и начинает чистить.

День, 2009 год. Общежитие. В комнате три кровати на железных ножках. У одной выправился край простыни, выглядывает желтовато-белый матрас. У окна вешалка, на которой висит одежда. Одни плечики выгибаются: куртка для них слишком тяжелая.

Рядом с кроватями стол. На нем стопка тетрадей, одна открыта, на нее опирается запачканная чем-то белым вилка, около тетрадей супница. Под столом стоит пакет, из которого торчит горлышко пластиковой бутылки, рядом валяются несколько фантиков из-под конфет.

На одной из кроватей сидит мальчик лет двенадцати, сутулится, пальцы переплетены в замок, одна нога закинута на другую. На нем белая майка, черные штаны с лампасами и резиновые шлепки, худощав.

Напротив него мужчина лет тридцати пяти в коричневой водолазке, клетчатых брюках и белых носках. На носу круглые очки, светлые волосы разделены прямым пробором. Он копирует позу мальчика: сидит, закинув ногу на ногу, разве что не сутулится. Они молчат и смотрят друг на друга – голубые глаза мальчика против зеленых мужчины.

– Ну что ж, Коль, до свидания, – говорит он.

Мальчик сдержанно улыбается.

– До свидания.

Мужчина встает с кровати. Та скрипит и приподнимается. Он обувает черные лакированные туфли, снимает с прибитого к стене крючка темно-коричневый плащ, еще раз прощается и исчезает за дверью.

Коля переводит взгляд на окно. На улице бегают неопрятно одетые мальчишки лет тринадцати. У первого одна штанина задрана, а у второго, Женьки, опущена, да и шапка криво сидит. Они пинают друг другу сдутый футбольный мяч. Женька бьет ногой, и мяч вылетает за забор. «Ты косой, что ли?!» – доносится крик.

Улыбка Коли не сползает с лица. Он достает из-под кровати тканевый клетчатый чемодан и ставит его на колесики, со скрипом протаскивает его на центр комнаты и открывает. Он достает из шкафа сложенные в стопку вещи и кладет их в чемодан, берет супницу, набивает ее носками и тоже засовывает в чемодан, вилку вытирает о майку, заталкивает между одеждой, потом снимает с погнутых плечиков куртку, сворачивает ее и запихивает в чемодан. Тот не закрывается, и Коля садится на него. Расстояние между зубцами молнии остается. Мальчик вытаскивает куртку, надевает ее на себя. Дверь открывается, на пороге стоит Женя.

– Вот урод! Заставил лезть за мячом, а из игры выгнал! – жалуется он.

– Да плюнь! Ко мне вот приходили. Мы разговаривали, потом он долго на меня смотрел и очки поправлял. Зуб те даю, заберут.

Женя присаживается на кровать, не снимая куртки.

– Такой в пальто? На профессора похожий?

Коля утвердительно кивает, Женя откидывается.

– К нам тоже приходил. «Кем хотите стать? Чем увлекаетесь?» – спрашивал. Странный он, Колян, ты это, рано вещи собирать. Он так ко всем присматривается. Я его видел, кстати, внизу, у Тамарки.

– Ща приду, – говорит Коля и выходит из комнаты.

Он спешно идет по слабо освещенному коридору, ведет рукой по выкрашенной в оранжевый стене, сбегает по лестнице, оказывается на первом этаже, подходит к черной, обитой кожей двери и прикладывается к ней ухом. Слышится разговор.

– Спасибо за проявленное понимание, – доносится голос мужчины, который несколько минут назад сидел у Димы в комнате. – Я побеседовал со всеми троими, ребята хорошие, но Дима… Пожалуй, остановлю свой выбор на нем.

После этой фразы Коля не слышит ничего. Он отстраняется от двери и плетется в сторону лестницы, медленно поднимается наверх и заходит в комнату. Женя продолжает лежать на кровати в куртке.

– Ну что там? – спрашивает Коля.

– Отбой. Димкина остановка.

Коля снимает куртку, вешает ее на выгнутые плечики, раскрывает чемодан, достает из него вещи. Женя поднимается с кровати и подходит к окну. Там мальчик с закатанной штаниной отбивает коленом мяч. К нему подходит мужчина в темно-коричневом пальто и клетчатых брюках.

– Уродам везет, – говорит он и оборачивается на Колю. – Но ниче, ниче страшного.

Коля вытирает глаза футболкой, лежащей наверху стопки. Куртка с шуршанием падает с изогнутых плечиков.

Трое юношей стояли у картины, изображающей морскую гладь, берег и девушку в красном платье. Ее плечи были обнажены, а русые волнистые волосы развевались.

Молодые люди долго рассматривали произведение искусства. Один из них, рыжий и низкорослый, одетый в смешно топорщащийся в районе живота костюм, уделял внимание тонкой шее. Его соседа интересовала обвитая белой атласной лентой талия. Третий же, самый юный из ценителей, Алексей Белов, смотрел на четко прорисованные женские запястья. Они были настолько тонкими, что он волей-неволей задумывался о том, как они бы смотрелись в его широких ладонях, сойдись они с нарисованной девушкой в танце. В ушах Леши зазвучал вальс, перед глазами закружилось множество мужчин и женщин. Он ощутил запах всевозможных яств и цветов, и от таких представлений по его спине пробежала дрожь. Чтобы не вызывать у спутников вопросов касательно этого непроизвольного вздрагивания, он сказал:

– А свет-то, заметьте, хорош. Как точно солнечные лучи отражаются на волнах.

– Да, да, и детализация суши! Кажется, художник прорисовал каждую песчинку, – подхватил Семен.

– И птицы. Давно я не видел, чтобы кто-то изображал их не галочками, – восхитился Евгений.

– Ну и девушка неплоха, – с напускным равнодушием добавил Алексей, – есть что-то.

– Да, пожалуй. Сочетание хрупкого женского образа и стихии – это интересно, – согласился Семен.

Ему, как и его товарищам, было несколько стыдно признаваться в том, что его зацепила всего-навсего женская красота, а не глубокомысленный авторский подтекст, вложенный в картину.

Какое-то время товарищи бродили по галерее, то и дело останавливаясь у различных полотен. Они разгадывали тайну натюрмортов, предполагая, что яблоко в центре – это аллюзия на грехопадение Адама и Евы, а окружающие его виноград и персики – это не что иное, как образ рая. Алексей, обычно проявляющий интерес к гипотезам, в этот раз молчал. Его занимала девушка с изящными кистями. Он беспрестанно задавался вопросами насчет нее и оставался холоден ко всему другому. Даже белый квадрат на черном фоне, который Семен с Евгением сочли вызовом Малевичу, не произвел на него никакого впечатления.

Когда друзья полностью обошли галерею и направились к выходу, Алексей извинился перед ними и спросил, не против ли они пройтись без него. Женя с Семой переглянулись, но ничего не сказали. Уже после, идя по сумеречным улицам, они обсудили странное поведение Леши и объяснили его недосыпом перед экзаменами. Как-никак Белов поступал на актера, а бесконечный пропуск литературных героев через себя вредил еще не до конца сформировавшейся личности. Особенно впечатлительной.

Алексей же, распрощавшись с товарищами, вернулся к картине. Ни стульев, ни лавок перед картиной не стояло, поэтому он опустился прямо на пол и продолжил разглядывать творение, искать в нем прежде невиданное. Замечаний ему не делали, за происходящим в галерее наблюдал один-единственный охранник, да и тот был в полусонном состоянии. Посетители практически отсутствовали, но даже если бы присутствовали, какая разница: сидит он или стоит?

Картину рисовали масляными красками. Их излишки, застывшие в некоторых местах, придавали изображению объемность. Леша испытывал странное желание прикоснуться к подолу красного платья, на котором так отчетливо проступал широкий мазок. Он пытался понять, почему его заинтересовала эта хорошая, но далеко не гениальная картина? Может быть, он видел похожий пейзаж собственными глазами? Или в детстве перед сном мама рассказывала ему истории о вышедшей из пены девушке, чье платье было сплетено из кораллов, а пояс – из жемчуга? Ничего подобного Леша не припоминал.

Темнота за окном сгущалась. Леша выслушал звуковое объявление о закрытии галереи и поднялся. От продолжительного пребывания в одной позе ноги занемели и не хотели слушаться, но через пару шагов к ним вновь вернулась способность двигаться. Леша попрощался с охранником, обернулся и вышел из помещения. Находясь в полузабытьи, он не заметил, как распахнувшейся дверью ударил входившего мужчину по ноге. Тот зашипел, и Белов начал судорожно извиняться:

– Я, извините, честное слово, не видел, пожалуйста, не хотел. Оно само как-то.

Пожмурившись некоторое время, мужчина отошел. Он махнул Леше рукой.

– Да нормально, нормально, всякое бывает. Столь поздний час, вы задержались, любуясь картинами?

«Картиной», – мысленно ответил Леша, но вслух произнес:

– Да.

Мужчине это польстило, он рассказал Леше о том, что является организатором выставки и автором полотен. Изначально спешивший, теперь он облокачивался на железную входную ручку и разглагольствовал. Он упоминал о любви к живописи, проявившейся с раннего детства, об обучении в художественной школе и завистливых одноклассниках, о бедности и непризнании, о признании и, наконец, о жене. При слове «жена» Алексей насторожился, но собрался и постарался принять самый что ни на есть незаинтересованный вид: засунул руки в карманы, наклонил голову вбок и отвернул стопы от собеседника.

– А это не она, случайно, в красном платье рядом с морем?

– Она самая. – Художник кивнул.

– Хорошая картина. Отражение солнечных лучей на волнах передано с такой точностью.

Мужчина поблагодарил Лешу, пожелал ему удачи и скрылся за стеклянной дверью. Юноша поковырял носком ботинка землю и вздохнул. Он поплелся к дому через парковку и, проходя мимо десятка разноцветных машин, заметил рядом с одной из них девушку. Ее стройную фигуру облегало черное платье, а сама она задумчиво смотрела в небо и курила. Дым окутывал ее русые волосы и тонкие запястья. Алексея передернуло. Еще не до конца осознавая, что делает, он подошел к ней и спросил:

– Извините, можно сигарету?

Девушка не только дала ему сигарету, она еще и любезно ее подожгла. До этого никогда не куривший, Белов прикладывал нечеловеческие усилия, чтобы не зайтись кашлем и не перебудить всю улицу.

– А я вас на картине вашего мужа видел, вон там. – Он указал на здание. – И мы с ним встретились, поговорили.

Девушка нахмурилась. Леше казалось, что он находится рядом или с коварной и могущественной Леди Макбет из пьесы Шекспира, или с непоколебимой Машей Шамраевой из чеховской «Чайки». На картине она была запечатлена как нежное, хрупкое существо, а в реальности оказалась воительницей. Этот контраст будоражил, вызывал еще больший интерес. Леша испытывал некий страх, подобный тому, который возникает при виде чего-то впечатляющего, но опасного. Снежной бури, например.

– Он заставляет меня торчать на холоде часами и не двигаться. Говорит, что это нужно для создания достоверности, а то, что я валяюсь потом неделю с температурой, его не волнует. Положительно прекрасный человек, ничего не скажешь.

– А знаете, я могу вас нарисовать. Я, правда, на актера поступаю, но какая разница?

После этих слов Леша все же закашлялся. Это вызвало у незнакомки улыбку, складки на ее лбу разгладились. К этому увиденному в первый раз мальчишке она испытывала куда более теплые чувства, нежели к собственному мужу.

Они с чемоданом стояли у дороги, и пыль из-под колес клеилась одному на корпус, а другому – на лицо. Из-за нее под носом у Егора образовалась чернота. Если бы кто-нибудь из прохожих поднял взгляд, ему могло бы показаться, что Егор носит усы.

Молодой человек топал ногой и то доставал телефон, то убирал его обратно. Крохотная дырочка в кармане увеличивалась в размерах, грозясь скинуть потертый самсунг, пачку мятной жвачки и скидочную карту «Перекрестка» в пуховые недра куртки. Егор на ощупь попытался достать из заднего кармана рюкзака пачку сигарет: пальцы заскользили по молнии, но так и не нашли собачку. Пришлось стягивать рюкзак с плеча. Он повис на лямке с распустившимися по бокам нитями, и Егор вытащил из него темно-коричневый коробок.

На коробке красовалось изображение легких и надпись: «Курение убивает». Егор курил с десятого класса и успел привыкнуть к фотографиям нерожденных детей и глаз с выцветшими зрачками. Вначале они его смущали, он старался вынимать сигареты и не обращать на них внимания, однако уже спустя года два картинки собрались в коллекцию. Егор не уставал хвастаться ею перед друзьями и знакомыми. Это увлечение находили специфичным, но Егор пропускал комментарии мимо ушей. Он боялся потерять статус первого шутника в компании, а насмешники над нездоровым образом жизни закрепляли его за ним. Чем сильнее зависимость, тем тоньше юмор того, кто в нее угодил.

После первых затяжек наступило облегчение, валун откатился от груди. Пожелтевшая листва будто бы ярче засветилась, рев моторов прекратил резать слух, и Егор забыл о своих переживаниях. Он почувствовал себя успешным IT-специалистом, а не отчисленным из-за задолженностей студентом, представил, что на карте у него лежит шестизначное, а не трехзначное число. Всякий раз, когда нужно было оплачивать кофе переводом, Егор отворачивал экран от бариста, чтобы те ненароком не увидели, какая сумма хранится у него на банковском счете.

Приходили к нему мысли и о жилье. Он думал о своей мягкой кровати и теплом, тяжелом одеяле, потягивался и сладко зевал. Неважно, что в действительности у него не было дома и последние две недели он делил комнату в хостеле с тремя людьми. Первый сосед работал за компьютером без наушников, второй имел привычку уходить в шесть часов утра на кухню и возвращаться в шесть тридцать с кастрюлей, полной гречки. Аромат заполнял не только комнату, но и весь коридор. Третий сожитель не выходил из дома и выводил из себя всем, что бы ни делал. Егор практически обитал в метро, фуд-кортах и парках. Иногда он совмещал: доезжал на метро до фуд-корта, заказывал что-нибудь и шел в парк.

Осенью, чтобы не окоченеть от ветра, ему приходилось вооружаться термосом с горячим растворимым кофе. Он присаживался на лавочку, открывал книгу и забрасывал ее на второй странице, увлекаясь происходящим вокруг. На ветках деревьев дрожали листья, они, сперва сворачиваясь в трубочки, а затем разворачиваясь, отрывались от деревьев и улетали в небо. Некоторые вращались над головами прохожих и медленно опускались, а некоторые падали топором. Егору никогда не нравилась осень, она рождала ассоциации со школой, насморком и вечно перепачканными подошвами ботинок. В этом году что-то изменилось.

Однажды он вышел из дома и обнаружил, что улицы перекрасились в желтый цвет. Осень заявляла о себе падающей температурой и частыми дождями, но Егор понял, что время года сменилось именно тогда, в то утро. В груди сладко заныло, и он вспомнил, как несколько лет назад, еще будучи учеником 8 «Б» класса, он шел домой и доставал измазанными синей пастой пальцами мякиш из хрустящей буханки. Под ногами еще ничего не шелестело. Для того чтобы насладиться шуршанием листьев, нужно было свернуть с асфальтированной дорожки и перейти бордюр. Запас листьев, еще скудный, лежал под стволами. Егор знал, что мама останется недовольна его исследовательской деятельностью, но он не справился. Под его весом пестрая горка распалась на множество частичек с рваными краями.

Егор купил в ближайшей пекарне хлеб, и, хотя он ни вкусом, ни запахом не напоминал тот самый, на душе стало спокойнее. Деньги на оплату хостела закончились, он не знал, где проведет ночь и что делать с несколькими сумками и чемоданом, но был уверен: свежеиспеченный хлеб может хотя бы ненадолго избавить от чувства тревоги и растерянности.

На витринном стекле висело объявление о вакансии кондитера без опыта работы. Егор решил, что полузабытые воспоминания всплыли вовремя. К тому же он мог не переживать о совмещении работы с учебой. Экран смартфона залился белым светом, к электронным заметкам прибавилась еще одна.

С чемоданом, с закинутым на плечи рюкзаком и сумками наперевес он плелся мимо уличных музыкантов. Они хрипели в микрофон, и этот шум самым точным образом передавал состояние Егора. Вернее, то, каким оно было несколько минут назад, ведь сейчас он выковыривал мякоть из свежей, теплой буханки и готовился позвонить потенциальному работодателю. Дело оставалось за малым – найти горку из листьев и раздавить ее ногой.

Она всегда бросалась в глаза, обрывистая гора на въезде в Деревню – даже когда на вершине ее и не стоял этот новый деревянный домик-пряник с башенками, эркерами, верандами и мезонинами. Все подступы к горе со стороны деревенской улицы и спуска, ведущего к Реке, густо заросли орешником, сиренью и бузиной, и обрывистый склон ее казался неприступным. Надо было задирать голову, чтобы оценить это непонятное для средней полосы чудо природы: вершина глиняной стены была прихотливо украшена переплетением обнаженных торчащих корней тринадцати вековых лиственниц, стоящих по краям площадки, венчающей гору.

Говорят, когда-то этих лиственниц там стояло двадцать, но – что выжило, то выжило. А лиственницы были гигантскими: у основания ствол в полтора обхвата, и стволы у всех деревьев были не обычные, а кривые какие-то, с непонятным переплетением сучьев и ветвей.

На просторную площадку величиной с футбольное поле, венчающую гору, без труда можно попасть из Деревни, поднявшись небольшим проулком, что сразу за магазином, и мимо школы. Когда-то, до революции, еще в девятнадцатом веке, стояла на этой площадке очень солидная барская усадьба, а может, и купеческая: у широкого крыльца отдыхали два лежащих льва, скорее всего, деревянные и под белый мрамор масляной краской покрашенные, а от крыльца в разные стороны шли крытые колоннады для прогулок. Интересно, что в районном краеведческом музее есть фотографии этого помещичьего дома, а вот кто его построил – не знают. Называют местные старожилы три или четыре фамилии тех владельцев, что в разное время жили в нем, а кто построил – непонятно!

В двадцатые годы дом сгорел, а на месте фундамента только полынь да крапива росли почти век. Деревенские называли это место «на горке». Вид отсюда открывался на дали лесные и заречные замечательный. В советские времена молодежь собиралась тут на вечерние посиделки с песнями и танцами да деревенская общественность два-три раза в год, чтобы отметить какое-то важное событие: чью-нибудь свадьбу, Первое мая или окончание уборочной.

В девяностые годы появились в стране новые русские, которые могли позволить себе на разную чепуху миллионы потратить: были тогда такие непонятные граждане, у которых деньги большие случайно появлялись, но фантазии и ума, чтобы их в какое-нибудь дело серьезное вложить, не хватало. Вот и покупали они себе пиджаки малиновые, цепи золотые, автомобили дорогущие да строили особняки, больше похожие на замки средневековые, в которых жили вместе со своими шоферами и кухарками.

Такой, совершенно необычных очертаний трехэтажный замок, а скорее солидный финский домик с башенками, балконами и верандами застекленными, вырос после заката советской власти и «на горке». Водопровод и газоснабжение в Деревне присутствуют. В огромном забетонированном подвале располагались генератор для автономного электропитания на случай отключения, пульт для регулировки отопительной системы, складские помещения и холодильная камера почти промышленных объемов. На участке также стояли гостевой домик на три спальни, баня, в которой тоже можно было не худо целой семье проживать, и избушка для сторожа. Гараж на две машины примыкал к непосредственно к главному дому.

Пока это чудо архитектуры строилось, некоторым жителям Деревни удалось неплохо подзаработать: и плотниками, и бетонщиками, и землекопами, и сторожами устраивались они на объект. Нового хозяина домика-пряника в Деревне видели всего несколько раз за три года, что велось строительство. А потом вдруг все как-то внезапно умерло, и даже разговоры про этот удивительный для Деревни проект сошли на нет: будто и не было ничего. В девяностые годы случалось так: и проекты многие незаметно умирали, и люди непонятно куда и как пропадали, будто и не было их.

Прошли и год, и два, и три. Стала уже уверенно зарастать вишняком и кустарником площадка на горке. Так бы и канул в небытие этот новый недостроенный деревянный замок вместе с дворовыми постройками, если бы не бдительные работники районного БТИ: выяснили они, что участок этот замечательный с некоторых пор стал принадлежать уважаемому господину Зеленцову Адольфу Николаевичу, банкиру, бизнесмену, а в недавнем прошлом еще и депутату законодательного собрания области. В общем, статус у него был так высок, что и губернатор не каждый день решался его беспокоить – что уж говорить про районное начальство. Стопроцентный олигарх, если под этим термином понимать сращивание власти и капитала. А вот девчонки из сельского БТИ по простоте душевной могут и президенту Путину письмо написать, и у Господа Бога что-то уж совсем простенькое попросить, стоя на молитве в храме.

Инспектор районного БТИ, некая Елена Николаевна, подключив все свои связи и возможности, добралась до легендарного и загадочного Адольфа Николаевича и расписала ему со всею настойчивостью необходимость приехать в район и лично убедиться в существовании у него уникальной недвижимости в виде шикарного замка на горе. Невероятно, но Зеленцов согласился приехать на обследование своего собственного объекта, о существовании которого до того момента и не подозревал. Так же как он не знал и того, сколько у него бензоколонок в США и Чехии и какие кирпичные заводы принадлежат ему в Саратовской или Челябинской области. Такие семечки он не мог держать в памяти. Он рулил совсем другими по масштабам проектами, но рассказ о замке на берегу реки его заинтересовал.

Олигарх Адольф Николаевич был карикатурно выразителен внешне: и крупен, и кудряв, и энергичен. Он приехал на трех машинах, предварительно выяснив, что этот клочок земли в пару гектаров за околицей деревни и на берегу реки вместе с недостроенным коттеджем достался ему после раздела какой-то обанкротившейся фирмы, учредителем которой он был с самых что ни на есть незапамятных времен. С районным начальством общаться он побрезговал, но своих помощников за Еленой Николаевной в район послал.

Приехали с ним для осмотра объекта и охранники, и бухгалтеры, и землемеры, и архитекторы – а впрочем, точно никто и не знает, зачем такие компании собираются для незначительных и, в принципе, не деловых поездок. Может, планировали шашлыков на природе поесть или в бане попариться, но не получилось – не понравился олигарху домик-пряник на берегу реки. Река понравилась, заречные лесные дали понравились, лиственницы столетние понравились, а коттедж не понравился: что же это – даже бассейна нет. Он недолго раздумывал, а подозвал к себе своих помощников Егора Тимофеевича и Анну Евлампиевну.

– Друзья мои, – заявил он, – я все решил! Этот сарай и этот участок надо привести в божеский вид: без фанатизма, но и чтобы не стыдно было за фамилию Зеленцов. Наймите бригаду хорошую, и чтобы через месяц все было аккуратно и добротно сделано. Кусты выдрать, планировку под английский газон, травкой все засеять, дорожки проложить, обстановку купить, помещения в жилой вид привести. В гостевой домик поселите сторожа, какого-нибудь отставного майора, но чтобы он был еще и садовником, и электриком, и сантехником, и шофером. В общем – понимаете. Ты, Егор Тимофеевич, займешься этим. Объясняю: я хочу подарить этот домик с участком художнику Парахину Сергею Ивановичу. Помните такого? Так вот, Анна Евлампиевна, ты займешься оформлением всех документов на Парахина. Разыщешь его, свозишь сюда, а если отбрыкиваться будет, оформишь все равно – пусть и внехотячку, а хозяином пусть он будет. Я вот не знал, да вдруг и узнал. Да – и оформи это все так, чтобы и коммуналку, и аренду земли платили мы сами, чтобы он этим даже не заморачивался. Я его старый должник: он мне много лет назад царский подарок сделал, а я все это время отдариться не могу.

Такое редко бывает: чтобы мужик три раза женат был, и все три жены ему по сыну родили. Так ведь и рассказывать интересно про редкие случаи.

Я не про те варианты, когда у мужика три сына, только непонятно, кто, и когда, и зачем ему их родил. И кто отец таких мальчиков – тоже иной раз непонятно, точнее – спорно. Я про Сергея Ивановича Парахина, который три раза женат был, и все три раза любимые жены ему сыновей рожали. А он и всех жен своих продолжал нежно любить всю жизнь, и сыновьям своим был хорошим и настоящим отцом. Потому что не может считать себя мужчиной тот, кто не сумел стать отцом для своих сыновей.

Сергей Иванович Парахин был художником; художником он был настоящим, востребованным, со званиями всяческими, и с выставками персональными в Австрии, в Израиле, в США и еще много где. Были у Парахина и поклонники, и покровители, были и меценаты крутые, которые могли ему и заказ государственный на оформление чего-то серьезного организовать, и подарок сделать какой-нибудь основательный, мужской. Но и он в долгу не любил оставаться – настоящим другом для своих друзей был и обходительным кавалером для всех женщин мира.

Может, это получалось у Парахина оттого, что были у него свои очень правильные принципы жизненные, которые он сам для себя давным-давно установил и четко придерживался. Одним из таких принципов, или, может, точнее, неписаных правил, было – дружи с первыми лицами! Такое очевидное это правило – но почему-то большинство нормальных людей его не придерживаются, а точнее, не замечают важности его, притом часто из скромности или ложной порядочности. А вот старший товарищ Парахина, писатель и драматург Радинский, с которым Сергей Иванович еще в пору комсомольской юности вместе с большим десантом от ЦК комсомола умудрился съездить в творчески-туристическую поездку в США, велел ему это правило зарубить у себя на носу.

Эдик Радинский был старше Сергея Ивановича почти на пятнадцать лет, и Парахин смотрел ему в рот. Прислушавшись к мудрым советам Эдика, он сделал в Штатах два десятка рисунков сангиной и набросков карандашом американских миллиардеров, с которыми была устроена для молодежи встреча на частной загородной вилле рядом с Бостоном. А в редакции одного из нью-йоркских журналов, куда их с Радинским пригласили для интервью, ему повезло увидеться и с Жаклин Кеннеди, которая к тому времени второй раз овдовела и окончательно вернулась на родину.

Альбом с работами Парахина был спешно выпущен Издательством политической литературы сразу после приезда этой группы нашей творческой молодежи из США. Такая необычная серия портретов простых американцев из пригородов Нью-Йорка и богатейших людей мира под одной обложкой создала известность молодому Сергею Парахину.

Но настоящую славу мастера он заработал после поездки на БАМ, куда направился с группой московских молодых и модных писателей и поэтов сразу после поездки в Штаты, что называется, «даже не помывшись». Покатавшись по Сибири пару месяцев, Парахин привез с собой огромный и великолепный материал, с которым работал последующие несколько лет. Его «бамовские» выставки подтвердили, что Сергей Иванович мастер, причем уже с мировым именем. Немногие, очень немногие, даже самые талантливые и трудолюбивые мастера получают звание заслуженных художников в тридцать лет. А у Парахина в тридцать и звание, и мастерская-студия в триста квадратных метров, и ученики, и поклонники, и предложение преподавать в московской Академии художеств – все было.

Живописцы необъяснимо часто женятся на своих натурщицах. С фотографами случается такое значительно реже, хотя они тоже вроде художники. Я не знаком с официальной статистикой, но мой жизненный опыт говорит как раз об этом; есть у меня и художники знакомые, и фотографы профессиональные.

Да что там говорить: Маревна, родившаяся в глухой, богом забытой чувашской деревне, сама будучи замечательным живописцем, была и другом, и любовницей, и натурщицей десятка самых великих художников, обитавших на парижском Монпарнасе в начале двадцатого века, а великому Диего Ривере еще и ребеночка родила. Свечку я не держал, но среди сердечных привязанностей этой милой, талантливой и любвеобильной дамы были и Пикассо, и Эренбург, и Сутин, и Модильяни, и Леже, и Дали. И к чему я это вспомнил, тоже не понятно.

Юля была не первым увлечением двадцатисемилетнего художника Сергея Парахина: был у него опыт общения с женщинами. Но, будучи воспитанником детского дома, выросший без отца и без матери, не привыкший и не приученный к домашнему быту, был он равнодушен и к домашнему теплу. А потому и создавать семью по принципу создания домашнего очага он не стремился, а точнее, не торопился, понимая, что это очередная и очень большая ответственность. Только вот мимо Юли пройти он не сумел, притом не как мимо очередной замечательной цели и приманки, а как мимо впервые рационально осознанного объекта, достойного для продолжения рода. И чувство это – желание стать отцом, иметь свое продолжение в виде ребеночка – родилось в нем внезапно и впервые. Причем это чувство возникло у Парахина именно при виде этой девочки, точнее, семнадцатилетней девушки Юли. Наверное, это был первый случай в его практике, когда не он становился объектом женского интереса, а наоборот. По крайней мере, ему так показалось.

Девушка из полноценной советской семьи, Юля приехала в Город из районного центра, где проживала с папой и мамой, учиться в консерватории на вокальном отделении. Как это ни странно, но все конкурсы, собеседования и прослушивания она прошла очень уверенно и была зачислена, и даже место в общежитии ей было выделено – она обладала удивительным голосом.

Пусть и не всегда, но очень часто жизненные коллизии поджидают молодых людей, сумевших вырваться из-под родительской опеки, в совершенно удивительной форме и в самом неожиданном месте. Окунувшись во взрослый, суровый и даже жесткий мир, они попадают в различные неприятные, не просчитываемые ситуации, выбираясь из которых им приходится часто ломать собственные устоявшиеся с детства стереотипы, а часто и принципы, уложенные правильно, как кирпичик к кирпичику, в их юных, не обстуканных жизнью головах. Естественно, что независимость от родительского дома и от семейного покровительства ищется в первую очередь, прямо или косвенно, в личной материальной самодостаточности.

Юля была маленькой, худенькой и бледненькой девочкой с толстой тяжелой русой косой почти до пояса. И в фигуре ее, и в манерах, и в походке было что-то подростковое и мальчишеское, и уж совсем не пахло там абсолютно никаким девическим кокетством. Она подошла к Парахину в коридоре художественного училища, где тот вел свой курс, и очень серьезно и даже строго обратилась к нему:

– Вы ведь здесь преподаете? Помогите мне! Я ищу подработку, и мне сказали, что у вас, в художественном училище, я могла бы получать какие-то деньги, работая натурщицей.

Голова у Парахина была занята в тот момент чем-то другим, и, пытаясь переключить свое внимание на девочку, задавшую ему вопрос, он долго тормозил, пытаясь сосредоточиться. Потом еще какое-то время сомневался – а не разыгрывает ли это его кто-то из его учеников? Но через минуту он понял, что тут все без шуток и по-взрослому.

А уже через год Союз художников выделил молодой семье Парахина отдельную двухкомнатную квартиру, где поселилась Юля с сыном Романом и своей приехавшей на помощь из района мамой, тещей Сергея Ивановича. А сам Сергей продолжил существовать в своей огромной, теплой и уютной мастерской: он к такому уже привык. Так что семьи не получилось.

Просто Сергей, встречаясь раз в неделю с Юлей, аккуратно отдавал ей конвертик с деньгами. Дружить они дружили, и иногда Юля даже оставалась ночевать у Парахина в мастерской. А к сыну своему Роману Сергей оставался холоден, пока тому не исполнилось три года, когда мальчик начал говорить, спрашивать, бегать и активно изучать мир.

И вот только тогда, вполне рассудочным образом, Парахин решил, что надо несколько изменить свой образ жизни, чтобы не потерять сына, которому нормальный отец-мужчина в жизни нужен; он знал по собственному опыту, что такое безотцовщина, и делиться этим опытом ни с кем не хотел. Собрать с майской белоснежной березы банку весеннего сока, сделать из сучка липы замечательный свисток, вырезать перочинным ножиком из сосновой коры кораблик и пустить его по озеру, а можно даже по дождевой луже – все это, как и многое другое, должен впервые для сына сделать отец. И Парахин это знал, хотя у него у самого всего этого в детстве и не было.

Как-то мягко, с нарастающим безразличием, долго расходились Парахин с Юлей и все не могли развестись. Но сын оставался всегда важным центром притяжения, особенно когда он стал чуть постарше. Раз в неделю, а то так и раз в месяц забирал его Сергей на день – на два и уезжал то в Суздаль, то в Городец на какие-то странные экскурсии, а то так в лес за грибами, а иногда и на рыбалку. Главным было общение. В то же время у Юли появился новый вздыхатель. Это было очень естественно в ее положении безмужней жены. Парахин даже обрадовался такому факту, потому что грыз его иногда червячок виноватости, казалось ему, что он в чем-то обделил Юлю, недодал ей чего-то существенного, в то время как она дала ему все что могла.

А тут и его срок во второй раз жениться, видно, подошел: умер от сердечной недостаточности его старший товарищ, а в чем-то и учитель, Котов, прекрасный художник, специалист по мозаике, лет на тридцать старше Сергея он был. Выполнял он со своей супругой Светланой, ровесницей Парахина, тоже хорошей мозаисткой, большую работу по оформлению зала ожидания железнодорожного вокзала. Так на вокзале за работой и умер – сердце остановилось. Хоронили художника широко, всем городом, уважаемый человек был, а потом еще неделю в мастерских поминали его всем обществом артистически-художественным.

Многие семейные пары образуются по принципу общих профессиональных интересов. Особенно часто это можно встречать в среде врачей и артистов. Хотя и другие области человеческой деятельности способствуют созданию хороших семейных пар. Так вот семья Котова была построена по принципу профессиональному.

Работу над мозаичным панно на вокзале надо было завершать, но то, что не справится с заказом Светлана одна, было очевидно. Вот так принял Парахин на себя в наследство незаконченную огромную мозаику и разбитую горем молодую вдову.

Работу они вместе выполнили. Утешил Парахин и вдову, а вскоре у них образовался сынишка Володя, симпатичный малыш. Только не интересны нормальному мужчине все эти маленькие детишки, пока они не начинают лопотать и спрашивать про что-то умное у родителей. А потому ушел Парахин и от Светланы к себе в мастерскую, как домой.

А уж кто подсунул ему третью жену, а точнее, и не жену, а уже просто очередную мамашу, и не знаю. Хотя для художника женская натура – не проблема: многие глупенькие девчонки не просто соглашаются, а набиваются и напрашиваются попозировать хорошему художнику. А что – и портрет с твоей недолгой юной красотой в вечность может занырнуть, и всегда будет возможность похвастаться перед подружками, что позировала такому знаменитому художнику, как Парахин.

Только от таких вот позирований и становятся часто папашами художники и фотографы. Новую мамашу звали Леной, а мальчишку назвали Ленькой. Но если с Романом Парахин уже мог ездить на рыбалку, а с Володей пока что только раскрашивать картинки, то Леньке еще несколько лет надо было ждать внимания своего папаши, который пока что уделял его только молодой мамаше, финансируя все ее потребности и забавы.

А к сорока годам Парахин стал действительно знаменитостью, и побывал он во многих городах и странах с творческими командировками: Париже, Лондоне, Индии, Японии. У него появился свой узнаваемый почерк, техника, свои любимые колера с необычными оттенками, он наконец-то научился правильно работать с белилами и стал очень настойчиво и даже навязчиво использовать мелкие бытовые детали и живые формы в виде насекомых и бабочек. Он эти элементы использовал как в портретах, которые продолжал писать для заработка, так и в жанровой и в бытовой живописи, которая, как он сам любил повторять, писалась для вечности.

Пришли девяностые с бандитами, бизнесменами, новыми русскими. Но самое интересное, что среди них появилось очень много вынырнувших непонятно откуда молодых людей, совмещавших в себе эти качества: отсутствие страха крови в откровенно разбойничьих разборках и фантастическая интуиция, а часто даже просто фарт, при совершении многомиллионных сделок. С одной стороны, сложно было обществу серьезно относиться к этой прослойке, а с другой – именно они и стали фундаментальной частью будущего общества. Очень быстро они поменяли красные клубные пиджаки и толстые золотые цепи на строгие темно-синие костюмы и галстуки «Бриони» за пятьсот долларов.

Портрет Зеленцова Парахин предложил написать ему сам – уж больно колоритной фигурой был Адольф Николаевич в свои тридцать восемь лет. Познакомились случайно, можно сказать, на улице или даже скорее в лесу.

Парахин вывез своих молодых ребятишек, студентов художественного училища, поработать на пленэре в Зеленый город, популярную зону отдыха недалеко от Города. Собралось шесть человек, ехали на парахинском минивэне; такая машина нужна ему была не для больших компаний, а для перевозки больших габаритных заказов. Полянку выбрали себе нетоптаную симпатичную, с видом на речку Кудьму и на заливные луга, упирающиеся в лес.

Очень крупный мужчина в пляжных босоножках, в бежевых шортах и в белой соломенной панаме подошел к ребятам спустя полчаса – только-только они расположились и начали работать. Он с любопытством и не торопясь обошел поляну, внимательно и молча рассмотрев все мольберты, после чего остановился около Парахина.

– Давайте познакомимся! – сказал он. – Я Адольф Зеленцов.

– Парахин Сергей, – представился Сергей и пожал незнакомцу протянутую руку.

– Вы тот самый Парахин? – удивился незнакомец.

– Да, наверное, тот самый, если вы это имеете в виду, – попытался пошутить Парахин.

– Да, я именно это имею в виду. Просто я думал, что на вашем уровне вы уже только шедевры пишете, а учить детей – это не царское дело.

– Нет, что вы – царскому делу должны учить своих детей цари, а работать живопись должны учить детей живописцы.

– Да, наверное, я с вами соглашусь, – отвечал незнакомец.

С погодой всем в тот день повезло: пусть не раннее, но пока еще утро, июнь, но не жарко, и солнце, и облачка.

– Скажите, Сергей, вы с ребятами на целый день тут расположились?

– Как получится, хотя по прогнозу днем дождик небольшой обещали.

– Я к чему: у меня сегодня день рождения – не юбилей, но тридцать восемь лет. А я вот сбежал из города от друзей и сослуживцев, сказавшись больным, соврал. И знаете, ведь день рождения – необычный день, и хочется каждый раз проводить его необычно. У меня к вам будет небольшая просьба. Вот за той загородкой, – Зеленцов махнул рукой в сторону леса, на кромке которого виднелся высокий глухой забор, – мой участок, и я приглашаю вас всех с ребятами ко мне на обед в гости. Это ненадолго, на часик, поедим шашлычков, а потом вы снова можете работать. Мне будет приятно, честно! Прошу вас. Сейчас десять, в час я вас всех жду. Как, не против?

– Я не против, надо ребят спросить. У нас ведь демократия теперь приветствуется. А вас как по батюшке?

– Николаевич я.

– Друзья, – Парахин уже значительно громче обратился к своим студентам, – нас в час дня приглашают на обед. Ситуация складывается таким образом, что мы не можем отказаться: у Адольфа Николаевича сегодня день рождения!

Послышались хоть и хлипкие, но аплодисменты, и кто-то крикнул «ура!».

Зеленцов пожал Парахину руку и, улыбнувшись, вразвалочку направился к себе на участок. Да и трудно представить себе человека, который бы при полутора центнерах веса ходил не вразвалочку. А минут через десять крепкий спортивного вида серьезный молодой мужчина в защитных брюках, тельняшке и зеленой бейсболке вынес в центр поляны две целлофановые упаковки с бутылочками минеральной воды «перье» и пепси-колы. Ребята уже все вместе закричали «ура».

Ровно в час команда молодых художников во главе с Парахиным отправилась в гости на шашлыки. За сплошным металлическим трехметровым забором находился двухэтажный, но не очень большой особняк. Перед ним на старательно выкошенной лужайке стояли в беспорядке с десяток пластиковых стульев и столы с незамысловатыми закусками: хлеб, зелень, несколько бутылок сухого вина да сотейники с разными видами острых приправ и соусов. Чуть в стороне высился сложенный из кирпича специальный огромный мангал, а может, даже правильнее это сооружение назвать печкой, потому что в чреве ее можно было зажарить барана целиком, и даже казан для плова был мудро закреплен сбоку на хитром крючке.

Запах, ни с чем не сравнимый божественный и терпкий запах шашлыков уже расстилался над лужайкой и дразнил ноздри. У мангала орудовал тот самый серьезный военный мужчина, который выносил молодежи воду и пепси-колу.

Обед с шашлыками прошел замечательно. Парахин разрешил своим ребятам выпить с виновником шампанского, он бы сам тоже что-нибудь мог тут употребить, причем покрепче, но был за рулем. Ребята догадались подписать Зеленцову свои только-только написанные этюды, не забыв предупредить его, чтобы он дал им сначала подсохнуть и только после этого отнес в багетную мастерскую.

Прогуливаясь по участку, Парахин обнаружил за домом небольшой, ну совсем небольшой огородик с луком, укропом, петрушкой, салатом и прочими травами, названий которых он даже не знал. И, когда Зеленцов застал его за растиранием листиков какой-то незнакомой ему травы в пальцах и обнюхиванием, он быстро и кратко прокомментировал свой интерес к этому огородику, удовлетворив любопытство художника:

– Почти все можно купить на базаре: и мясо, и курицу, и картошку, и капусту, и все-все-все. Но вот зелень, которую мы используем для стола: укроп, лучок, базилик, петрушка, спаржа, салат и многое другое – она теряет свои первоначальные вкусовые и ароматизирующие качества в течение пятнадцати-двадцати минут после ухода с грядки. Так что я предпочитаю зелень свою – это нехлопотно и радует. Так же, как грядка клубники у меня вот тут небольшая – люблю ягоду прямо с куста иной раз сорвать.

Зеленцов взял Парахина под руку и повел по участку. Его любовно обработанный огородик заканчивался двумя небольшими, метров по шесть, полосами с клубникой. Ягоды были крупными, алыми, словно пластмассовыми, а листья кустов застыли уральским малахитом, покрытые плотным глянцем. Порхали бабочки, гудели шмели – Парахин словно провалился на мгновение в свой, только что его воображением созданный мир, но тут же вынырнул.

– Я хочу, Адольф Николаевич, написать ваш портрет.

– В смысле?

– А в том смысле, что я прошу вас мне попозировать пару-тройку раз.

– Ну, я не против. Только завтра я в Германию и в Швейцарию улетаю, а вот вернусь – и готов!

– Мне надо будет с вами три сеанса поработать и вот тут на травке три-четыре часика посидеть. А может, чуть-чуть и побольше.

– Да господи, договоримся.

Портрет был готов уже в августе.

Во-первых, он был необычной для портретов конфигурации: горизонтальный, метр на полтора, а во-вторых, и это главное: Зеленцов был на портрете изображен босиком. Адольф Николаевич в полотняных слаксах и майке-футболке полулежал, то есть сидел, но облокотившись или даже привалившись как-то очень удобно на локоть между двумя грядками клубники, и перед ним лежала его соломенная панама, наполненная алыми сочными ягодами. Парахин уложил Зеленцова на картине так, что голая пятка его торчала и буквально выпирала из холста, оказавшись в левом нижнем углу. На этой голой пятке и по всей ноге можно было, по крайней мере, хотелось разглядеть не только вены, но и волосики и трещинки. Лицо Зеленцова было задумчивым, он витал где-то в облаках, держа в руке надкусанную крупную ягоду. И при всей мощи его фигуры, которую прямо-таки излучала картина, было что-то детское, наивное и беззаботное во взгляде героя.

Следуя своей первоначальной задумке, Парахин утрировал и даже несколько шаржировал все черты Адольфа Николаевича, укрупняя их, но не так, чтобы это сразу бросалось в глаза зрителю. Красные ягоды, каплями и причудливыми алыми фонариками вылезавшие вдоль грядок, были тоже чересчур крупными и яркими, изумрудные листья – излишне зелеными и блестящими, а домик-особнячок, разместившийся на заднем плане, выглядел нарочито игрушечным и маленьким. Очень хотелось оживить работу: над той натуральной естественной грядкой клубники шумели и летали во множестве пчелы, шмели, бабочки, но переносить их на холст художник не хотел: уж очень казалось это ему или вторичным по отношению к чему-то уже давно написанному, или даже подражательным. А вот живая улитка с маленьким домиком-ракушкой на спине с выпущенными рогами, ползущая по краю голой пятки, – это то, что надо, и получилось! И даже Адольф Николаевич остался доволен.

И не просто доволен: портрет был повешен в головном офисе конторы, где чаще всего у него проходили деловые переговоры с партнерами и контрагентами. Стал портрет с некоторых пор свидетелем многих серьезных действий и даже поступков Зеленцова. А Зеленцов невольно сопоставлял теперь свои действия и слова с характером того мужчины на портрете, лежащего на грядке с клубникой, с которым он сам себя часто сравнивал, но никак не мог отождествить. Характер у того мужчины на портрете был особый, и Адольф Николаевич никак не мог его раскусить.

Он постоянно ощущал, что Парахин что-то хотел ему сказать этим портретом, через этот портрет, но вот что – он пока что сформулировать точно не мог, а может, и смог бы, да пока не хотел. А также он постоянно физически ощущал, как меняются люди, размягчаются, раскрепощаются, видя за спиной хозяина кабинета этот его необычный портрет.

Хотя сам Зеленцов скоро стал понимать, что присутствие портрета ощутимо влияет и на него: нет, тут не было ничего похожего на мистику или метафизику, и не было никакого желания искать аналогии с «портретами» Уайльда, Гоголя или Гофмана, хотя он и приказал своим помощникам принести книжки этих авторов и потратил целый вечер на ознакомление с великими текстами. Даже «Свет погас» Киплинга перечитал, хотя и не было там никакого портрета. Правда, своим друзьям, которых у него не было, и своим родственникам, которых у него также не было в обозримой близости, он бы не стал рассказывать, что с некоторых пор стал советоваться сам с собой, то есть с портретом. И ничего предосудительного он в этом не видел, хотя и задумался – умные люди часто разговаривают сами с собой. Притом – вслух.

Интересно, что после одного из таких разговоров со своим «неправильным» изображением Зеленцова буквально озарило: он понял, что ему все меньше и меньше хочется относиться к своему бизнесу как к игре, в которой приходится соперничать на финансово-юридическом поле с какими-то конкурентами или с какой-то серьезной компанией, и всегда с единственной, но вполне примитивной целью – увеличить свое состояние, заработать. Напомнило это ему почему-то разборки и терки девяностых, только юридическое поле тогда было другое, а результат тот же.

А не заманчивей ли попытаться построить некую новую, желательно экономически открытую, что-то производящее структуру, от которой жизнь и материальный достаток десятков и даже сотен тысяч занятых в ней людей, своей деятельностью замкнутых на нее, будут зависеть только от тебя. Но тогда нужны рычаги власти. А значит – нужны свои политики.

Если Зеленцов рос-рос да и вырос до таких размеров, что и с губернатором мог уже через губу разговаривать, и депутатов своих в городской думе у него было сколько-то, то и Парахин с годами только в силу творческую по-настоящему вошел, и вкусил, и почувствовал уже славу и уверенность настоящую. Он уже не нуждался в чьей-то посторонней оценке своих работ, а особенно хвалебной: все он сам о них прекрасно знал, а потому и к разного рода наградам и премиям относился привычно и равнодушно, как к чему-то само собой разумеющемуся.

Неожиданный телефонный звонок незнакомой дамы, представившейся Анной Евлампиевной, которая с ним говорила тоном, не ожидающим возражения, поначалу удивил Сергея Ивановича, но тут же порадовал теплым воспоминанием десятилетней или даже больше давности, когда он услышал имя Адольфа Николаевича Зеленцова от него лично.

– Сергей Иванович, меня зовут Анна Евлампиевна, и я беспокою вас по поручению господина Зеленцова. Помните такого?

– Конечно, помню, и знаю, и уважаю. И могу сказать, что мы с ним регулярно общаемся: не дальше как лет пять назад я поздравлял его с Пасхой. Это у меня юмор такой!

– Сергей Иванович. – Анна Евлампиевна пропустила юмор мимо ушей. – Адольф Николаевич поручил мне свозить вас в Воскресенский район и ввести вас в права собственника небольшой студии, которой вы сможете уже с сегодняшнего дня распоряжаться по своему усмотрению. Вы можете возить туда своих студентов и студенток, писать там свои гениальные шедевры, сдать в аренду или просто продать. Главное, что мы с вами должны выполнить поручение Адольфа Николаевича, и чем быстрее, тем лучше.

– Анна Евлампиевна, мы с вами, конечно, выполним поручение Адольфа Николаевича. Безусловно, выполним. Вы оставьте мне ваш номер телефона, и я вам позвоню на днях, когда буду посвободнее. Вот тут у меня на дисплее мобильника высветился номер – это ваш? Я смогу по нему вас разыскать?

– Вы меня не поняли, Сергей Иванович, он поручил мне сделать это все быстрее и лучше. Завтра в девять утра я буду на машине стоять напротив вашей мастерской. И так вся эта история затянулась: надо было оформить все эти документы еще осенью. Получу я от него еще из-за вас.

– Хорошо, я жду.

Парахин, когда в телефоне услышал отбой, сразу даже не понял: как и почему он согласился куда-то поехать завтра с какой-то незнакомой женщиной. На завтра у него назначена встреча, и завтра – почти последние, очень важные занятия в училище: идет май месяц. Но он быстро успокоил себя тем, что все это делается по просьбе Зеленцова, а внутренний голос еще подсказывал, что с таким людьми, как Адольф Николаевич, надо дружить, а уж если и не дружить, то по крайней мере быть очень внимательным к их просьбам, которые и случаются-то, возможно, раз в жизни. Правда, тот же самый внутренний голос говорил ему еще и то, что женский голос, который только что он слышал по телефону, не обычный, а волшебный и даже колдовской. Потому что вот прошло двадцать минут, а он все еще не может понять, как он согласился ехать в далекий Воскресенский район непонятно с кем и зачем.

На другой день все сомнения Парахина по поводу целесообразности предпринятой поездки у него совершенно отпали. Во-первых, и что немаловажно, – мужеподобность и безумные габариты спутницы не отвлекали его, а наоборот – несмотря на разговоры, вдруг позволили сосредоточиться на красотах майской буйной проснувшейся природы. Во-вторых, благодаря такой сумасшедшей яркой весне он неожиданно сам на себя посетовал, с сожалением определив, что нет у него внутренней привычки радоваться особенностям каждого времени года.

Анна Евлампиевна, несмотря на неблагополучные внешние данные, оказалась собеседницей и образованной, и умной, и благоразумной. За полтора часа поездки она совсем не утомила Парахина своими разговорами, а чем-то даже заинтересовала. Как только он сел в машину и они пожали друг другу руки, помощница олигарха начала объяснять позицию Зеленцова по отношению к Парахину.

– Уважаемый Сергей Иванович, я повторюсь. Мы сейчас едем в Деревню и осматриваем участок и дом, которые передаются в ваше полное распоряжение: можете там жить, можете его продать, можете там школу живописи открыть, и тогда финансировать ее существование на сто процентов согласен Адольф Николаевич. Документы на вас уже все оформлены, и моя задача познакомить вас с объектом и вручить вам свидетельство о собственности.

– А где эта Деревня? – поинтересовался мимодумно Парахин, садясь в машину.

– Тут недалеко – полтора часа по весенней красивой майской дороге. Поболтаем. Вы не против – чуть-чуть поболтать?

– Конечно, не против. Поболтаем.

По городу покружили минут двадцать и вырвались на трассу. Пригородные деревни все утопали в цветущих вишнях, и навалившиеся на ограды пышные кусты сирени не уступали им в наполненности. А потом вдоль натянутой струны дороги встали еловой стеной знаменитые заволжские леса, перебиваемые кое-где нежными березовыми перелесками.

– Вот возник у меня тут вопрос, и пока что я его для себя не разрешила, – поудобнее развалившись, начала Анна Евлампиевна, – хочется услышать ваше профессиональное мнение, с той стороны баррикад – ведь я-то на этой стороне, на стороне Зеленцова, на стороне мецената. Хотя я и не всегда бываю на стороне меценатства. Да и, конечно, это не баррикады, а скорее рабочий стол. Лично вы – как вы относитесь к требованиям некоторых мастеров искусств увеличивать финансирование отраслей человеческой деятельности, связанных с творчеством? Наверное, все же это не отрасли! В общем, кое у кого есть пожелание помочь в финансовом плане на государственном уровне писателям, поэтам, художникам, композиторам и так далее. Есть ли смысл нашему государству влезать в эту тему? Я очень часто слышу от (даже не знаю, как их назвать) наших господ или товарищей сетования по поводу полной нищеты и даже катастрофического положения в отдельных сферах культуры, в смысле их недофинансирования. Уж очень расстраиваются они по поводу отсутствия у нас в стране спонсоров и меценатов уровня Третьякова, Щукина или Мамонтова.

– Ой, Анна Евлампиевна, хочется мне таким господам указать, что и Третьяковы, и Савва Морозов, и Щукин тратили на все эти свои забавы, связанные с коллекционированием живописи и благоустройством театров, пусть и свои денежки, только заработали-то эти денежки своим потом и чужой кровью их папаши. Да-да – кровью: душегубами все отцы их были перворазрядными. А вот сыночки их, детушки, позаканчивали в Европах университеты, а став богатыми наследниками, уже легко и меценатами стать. Только думаю, что папенька у братцев Третьяковых в гробу переворачивался, когда его детушки эти картинки у нашего брата, нищих художников-алкашей скупали. Так что, я думаю, что у наших новых русских, многие из которых свои состояния тоже на крови в девяностые сделали, детишки сейчас в Лондоне да Праге учатся. А вот когда они выучатся и домой на родину из оксфордов и кембриджей вернутся, а они обязательно вернутся, то, может, и они меценатами для некоторых деятелей искусств будут. То есть два поколения надо ждать.

Строили наши дореволюционные благотворители и водопроводы, и театры, и фонтаны, и фуникулеры. Только не надо ставить памятники им, этим нашим нижегородским оберворам и казнокрадам первостатейным, купцам первогильдейским: Бугровым, Блиновым и Башкировым. А то ведь ума у начальства хватит. Так ведь и Ходорковскому кто-нибудь когда-нибудь что-нибудь поставит за то, что он какую-то там необычную школу-интернат для одаренных детей построил.

– Я вам немного возражу: они создавали рабочие места, тысячи рабочих мест, они кормили народ, и купцы первогильдейские, и миллиардеры наши новоявленные – никуда тут не денешься. И все же вы считаете, что государство не должно материально поддерживать всех, кто причислил себя к деятелям искусств?

– Нет, среди тех, кто причислил сам себя, полно бездарей. Детишек – да, всех повально надо поддерживать: музыкальные школы, спортивные школы, училища, конкурсы, фестивали для них надо устраивать. Причем поддерживать надо без надежды, что кто-то из них станет мастером. А вот деятелей искусств, в кавычках, – нет, не надо! Это будут снова творческие союзы писателей или художников, куда войдут все, у кого есть хоть какие-то мало-мальские способности, и даже без способностей, но от которых государство будет иметь право после этого требовать результаты, причем на идеологическом фронте и на благо государства. Эти союзы, созданные сверху, будут всегда находиться под жестким контролем определенных государственных органов. Не буду их называть по имени. А потому я за меценатство! Меценат, как правило, разбирается или хочет разбираться в области, в которой он желает улучшить положение или состояние. Просто нельзя требовать от человека участия в тех проектах, которые для него далеки или которые ему по крайней мере не интересны. Вот у меня есть хороший товарищ Иван Николаевич, серьезный руководитель, который построил в своей родной деревне церковь, большой храм. А это – миллионы и миллионы, если говорить о деньгах. А вот другой бизнесмен, бывший спортсмен Юрий Александрович, профинансировал поездку наших хоккеистов из «Торпедо» на ветеранский турнир в Чехию: и два автобуса арендовал, и гостиницу в Праге оплатил, и питание, и проживание. Так что – кому что интересно. А зачем тот же Иван Николаевич или Юрий Александрович будет издавать книгу никому не известного поэта или устраивать выставку какому-то непонятному художнику?

Свернули с трассы на проселок. В оврагах под зеленеющими березками и кустами ив, свесившими свои желтые в пыльце сережки, кое-где еще сохранились последние язычки не до конца растаявшего серого снега. Проехали по дамбе, вдоль небольшого деревенского пруда и сразу уперлись в обрывистую глиняную стену.

– Вот там, на вершине этой горки, и стоит ваш домик, – объявила Анна Евлампиевна, снова забирая руководство в свои руки, – а направо дорога к реке – тут метров сто. Мы с вами сейчас поднимемся по главной улице в Деревню, там развернемся и мимо магазина, через школьный двор заедем на ваш полигон. Размер участка почти два гектара – не тесно. Мобильная связь тут есть, вай-фай уже подключен.

Деревенская улица была пустынна, и на школьном дворе никого не было. Но приехавших гостей встречал серьезный и бородатый мужчина лет пятидесяти с небольшим гаком в какой-то охотничьей униформе: и брюки, и куртка, и короткие резиновые сапоги были у него защитной армейской раскраски.

– Степан, – представился он и протянул Парахину руку.

Парахин пожал руку и спросил:

– А мы с вами?..

– Да-да, мы с вами уже встречались лет десять назад в Зеленом городе у Адольфа Николаевича. Вот – отправили меня на пенсию. Или на заслуженный отдых – не знаю. Сказали, что для осуществления безопасности тела значительной личности стал я уже стар. Денежное довольствие сохранили, и, если я вас устрою, то… И работу подбросили непыльную – «кухонный мужик» называется. В общем, обиженный я. Вы прогуляйтесь ненадолго вон туда, – Степан махнул рукой, – там или на скамеечке, или в беседке посидите, на речку полюбуетесь. А я пока на стол соберу.

– Анна Евлампиевна, пойдемте, вместе прогуляемся, полюбуемся, а вы мне еще кое-что и расскажете. Прошлись сначала на обрыв с вековыми лиственницами: воздух там стоял, наполненный духом хвойным, и поскрипывало где-то в вершинах.

– Говорят, что тут грибы в этом старом лесу каждый год вылезают. Мы тут поздней осенью были и ничего не видели, – оглядываясь вокруг, заметила Анна Евлампиевна, – а сейчас еще рано – может, через месяц.

Прошлись вдоль обрыва до пологого спуска, идущего к реке. К реке вела новая, только что построенная (видно было) деревянная добротно сработанная лестница, теряющаяся в невероятном тоннеле, прорубленном сквозь заросли ивняка и еще каких-то кустов.

Уселись на широкой огромной скамье, сделанной из аккуратно оструганной полуплахи старой сосны. Вода в Реке еще не до конца спала после половодья, она потоком неслась. Легкий низовой ветер возбуждал небольшие беляки, а слепящее майское солнце, поднявшееся к полудню, пронизывало их – Река завораживающе играла.

– Что-то я устал. И по жизни устал, и сегодня устал. Наверное, я приму ваш подарок, Анна Евлампиевна. Точнее, подарок Зеленцова. Что-то и в этом месте, и во всей этой ситуации и операции, в которую вы меня втянули сегодня, есть сказочное и фантастическое. Но все же какой-то червячок грызет: то ли неудобно, то ли стыдно, то ли оправдываться не знаю, как буду. Главное – перед кем оправдываться? Я ведь детдомовский: ни в детстве, ни сейчас угла своего жилого не имел и не имею – в общежитиях да в мастерских всю жизнь и живу, и работаю. Квартиру от государства поимел, но жене с сыном оставил. Ел всю жизнь в столовках да в ресторанах или – бутерброд с чаем. Сам себе всю жизнь трусы с носками стирал, а можно подумать, что, если лауреат и состоятельный человек, так за ним особый уход всегда! Да – состоятельный, но барской жизнью никогда я не жил. Даже не барской, а нормальной, человеческой. Да, деньги были, и большие, но всегда все детям и женам отдавал. Только работа и сыновья!

Вы знаете, Анна Евлампиевна, что у меня есть три замечательных сына? Жен нет, а сыновья есть! И мы с ними очень хорошо дружим вчетвером: три сына и отец. Но главное, все три матери этих троих моих сыновей про эту дружбу знают и не возражают, а так же, как и я, радуются. Я с ними, этими бывшими женами, тоже поддерживаю хорошие отношения – они умные женщины. Вы знаете, главное качество, за которое я женщин люблю, – это ум! У всех женщин все-все-все совершенно одинаковое, и только то, что у них в головах, – разное и интересное. Так вот, самое главное то, что ребята мои дружат и без меня, втроем, сами по себе и между собой.

Я ведь с молодых лет понял, что жизнь художника, а, в общем-то, как и жизнь людей многих других творческих профессий, не располагает к семейной жизни. Знал, а потому и от своего холостячества не очень страдал. А сыновьям отдавал все что мог. Я имею в виду, конечно, не деньги, а время… и мужское внимание, и мужские навыки, и мужской опыт. До двух лет все эти мальчишки были мне неинтересны, до двух лет им нужны заботы материнские да титька, а вот с двух и до семи, да и дальше, мальчику нужен отец и серьезное мужское внимание. Я где-то читал про это и верю.

И вот мы с моими пацанами: одному – тридцать, второму – двадцать, а третьему – пятнадцать лет, каждое лето проводим неделю вместе. Ставим на берегу реки большую армейскую палатку, и это так здорово. Но годы берут свое. К тому же, по-моему, я смогу здесь поработать.

Мне надо позвонить им, чтобы они приехали сюда, посмотрели, а тогда уж мы все с вами и решим. Хотя я знаю, что они одобрят и им все понравится. Надо еще собрать их: старший – военный летчик, только что из какой-то непонятной очередной командировки вернулся, еще не виделись, второй в Хельсинки учится, какую-то экономическо-финансовую академию в этом году заканчивает уже, а младший с мамкой в Городе. Надо и Адольфа Николаевича попробовать сюда вытащить на ушицу. Но ведь время у нас с вами терпит, Анна Евлампиевна?

– Конечно, терпит. Тем более я доложу, что вам все понравилось.

– Я тут и не смотрел еще пока ничего, чтобы мне что-то понравилось. Просто пойдемте чай пить. Или, может, чего-нибудь покрепче Семен найдет по такому случаю.

Какое-то раздражение, может быть, даже тихая злость на самого себя постепенно стали наполнять Парахина. Начиная со вчерашнего вечера или начиная с этого вчерашнего вечернего телефонного звонка, ведут его, как теленка, на веревке – и все ему нравится, и со всем он соглашается. Надо побыстрее эту помощницу Зеленцова напоить чаем да выпроводить домой. А потом уже поговорить с Семеном, тяпнуть с ним по рюмке и пойти прогуляться до речки. Только надо договориться, чтобы за ним завтра приехали. Интересно, что Парахин уже год задумывался о покупке домика в деревне на берегу реки. А тут… просто судьба.

Анна Евлампиевна быстро разгадала состояние Парахина и, выпив чашку чая, быстро засобиралась и отправилась на машине в город, домой, отдав краткие распоряжения Семену, но тот и сам уже понял, что с сегодняшнего дня у него появился еще один хозяин.

– Сергей Иванович, – уже на пороге обратилась Анна Евлампиевна к Парахину, – я жду вашего телефонного звонка или сегодня вечером или – край – завтра утром. Поймите правильно: мне надо с этим мероприятием развязаться и заниматься серьезными делами.

– Хорошо, хорошо, я все понял и все сделаю к вашему полному удовольствию. Мне же тоже надо посоветоваться, у меня же тоже есть семья, пусть и не полная, но все же, как-никак, три сына, – отвечал Парахин.

Как только Евлампиевна уехала, Парахин обратился к Семену, своему новому товарищу, наверное, его лучше всего все же называть так.

– Семен, я не знаю, как часто нам с тобой придется общаться, но давай сразу договоримся, что я тебя буду звать по имени и на «ты». И тебе рекомендую тоже меня звать на «ты».

– Ну, это я не знаю, Сергей Иванович, это уж как получится. Не привык я солидным людям тыкать.

Сидели за столом на первом этаже, на большой широкой застекленной веранде, фонарем или носом какого-то фантастического корабля выступавшей из тела домика, а внизу, как под корабельной рубкой, исполняя роль глади морской, стояли заросли только-только просыпающегося лилейника. Выпили по рюмке. Потом гуляли по дому. Парахин понял, что для того, чтобы войти в курс дела, гулять надо не один день.

На втором этаже, над этой застекленной верандой, был открытый балкон с перилами, которым можно было в летние дни пользоваться: пить чай, или загорать, или писать этюды – ставь мольберт и пиши. Но ведь майские вечера непредсказуемы: бывают и холодные, бывают и теплые. Парахин с Семеном спустились вниз. Там, на застекленной веранде, все было сделано капитально, и можно без проблем жить зимой. Семен затопил камин.

– Сергей Иванович, я камин не для тепла зажег, а для уюта. А вы, если надумали на речку сходить, то в конце нашей английской лужайки есть хорошая добротная лестница – она идет прямо на берег. А можно обойти магазин со школой и выйти к речке мимо пруда. Пруд у нас тоже красивый, летом он весь в кувшинках. Меня ведь Зеленцов не просто так сюда пристроил – эта деревня родная моя. Когда Зеленцов про то узнал, то как ребенок обрадовался: а то – на государственную копеечную пенсию ему меня выкидывать неудобно, а тут вдруг должность для меня придумалась сама собой солидная с заботами и с окладом достойным. А в Деревне у меня тут и две сестры живут, и племянники, и еще полно родни всякой, как и положено.

Река шумела, играла, весенний паводковый поток был бурным, струи обгоняли друг друга, сталкивались, разбрызгивая солнечные отражения в воздух. Но весь этот шум бурлящего потока не мог заглушить весеннее любовное пение птиц, которые надрывались. До пруда, который находился в паре километров от реки, Парахин тоже дошел – кувшинок он не разглядел: то ли уже спрятались на ночь, то ли вообще еще не вылезли, рано еще.

Вечером снова сидели за большим столом в комнате с камином, ели гречневую кашу, запивали молоком. За молоком Семен сходил в Деревню, глиняная кринка посередине стола выглядела очень колоритно.

– А что, Семен, деревня здесь большая? Вот, кроме дачников, сколько здесь человек живет постоянно?

– Ой, Сергей Иванович, это же очень просто. Надо спрашивать – какое в этой деревне стадо? Вот в нашей Деревне стадо сорок коров и еще всякая мелочь. Вот и считай, сколько зимой изб греются, живут. Наверное, с сотню домов – это точно! Корову же ты не заберешь с собой в город, да и на балконе ее не поселишь. Так что деревня наша большая, крепкая, живая.

Парахин понимал, что надо звонить и сыновьям, и Анне Евлампиевне – надо было советоваться и сообщать о принятом решении. Все ему нравилось в этом доме, и совесть его не тревожила по поводу несоответствия такого значительного подарка со стороны Зеленцова его личным творческим заслугам. Подумаешь, что для Зеленцова этот подарок: словно крошек хлебных накрошил голубям. С другой стороны, куда торопиться-то: можно и завтра позвонить, а можно и через неделю – никто его не убьет.

Парахин привык за свою многолетнюю сложную жизнь селиться и в палатках, и в рабочих бараках далеких сибирских строек, и в общежитиях, и в домах творчества. Он приезжал, селился и начинал работать. Но никогда он не задумывался о собственности, точнее, о стоимости собственности. И сейчас, сидя за этим большим столом с кружкой молока и тарелкой гречневой каши, он еще не понимал, что ему на голову свалился дорогой подарок стоимостью в миллионы и что надо будет за ним присматривать.

Вышли вдвоем на крылечко, посидели, покурили, черемуховые холода уже отступили, и стояла настоящая летняя теплая ночь. Внизу, под горой в зарослях вишняка, защелкали два соловья.

– Зря ты, Семен, камин так раскочегарил. Говорил, что майские ночи холодные, а вон оно как. Тепло!

– Так это я раскочегарил не для тепла, а для образца, для наглядности. А у вас тут в спальне на первом этаже совсем не жарко. Так еще и окошко можно открыть. А я живу в своем домике. Пойду я?

– Иди!

Не спалось. Майская светлая ночь волновала своими тенями. Полная луна тоже беспокоила, уставившись прямо в окно. Она беспокоила, возбуждала непонятные фантазии и не давала уснуть – Парахин так и пролежал всю ночь с открытыми глазами. Соловьи совсем с ума сошли и замолкли лишь на рассвете.

Роман приехал к обеду на своем «Патриоте».

Парахин обнял старшего сына.

– Как добрался? Легко нашел?

– Легко. В каждой деревне по дороге сюда я спрашивал: «А не видели ли тут народного художника, академика Парахина?» И в каждой деревне мне отвечали, что видели, и показывали куда-то в сторону.

– Все шутишь?

– Батя! А чего же не пошутить-то. Ты выглядишь молодцом. А утром, когда ты позвонил, я забеспокоился: уж не случилось ли чего? И пацаны разволновались, они сейчас подтянутся: у Володьки занятия в университете в Финляндии неделю назад закончились, он в городе. Он за Ленькой на своем «фольксвагене» заедет, и они через час тут будут. Так что рассказывай – что у тебя за проблема? Может, и без пацанов решим?

– Нет, мальчиков дождемся. А ты давай молочка криночку оприходуй да с хлебушком местным. Пекарня у них тут своя замечательная. Вчера я не обратил внимания, а вот с утра Семен сегодняшней выпечки буханку принес, так я ее оценил!

Уселись за стол на веранде и разлили по кружкам молоко. Застекленные рамы распахнули настежь, птицы чирикали оглушительно – день обещал быть теплым.

– Ты мне расскажи про войну про свою. Где ты там воевал теперь – в Сербии или в Африке какой-нибудь?

– Батя, мужчины про войну не рассказывают, про свою войну – тем более. Про войну Льва Николаевича Толстого или про войну Василя Быкова – можно, а про свою войну не говорят! Про войну разрешается рассказывать только журналистам и медицинским сестрам. Так что – не спрашивай.

– А как же орден? А как же ранение?

– А-а! Ну, тогда слушай. Я летел по делам, меня сбили случайно какой-то случайной ракетой, я неудачно катапультировался, при падении подвернул ногу, подоспели ребята на вертушке, на вертолете в смысле, и забрали меня. Вот и все! Вывихнутая нога – все мое боевое ранение. В запас или на пенсию меня пока что не отправили, но должность и службу временную вполне пенсионную придумали: я теперь на нашем заводе «Сокол» занимаюсь военной приемкой. Так и маме спокойнее, и с тобой будем чаще видеться.

– Чаще не надо! Дай бог, чтобы и так, как сейчас случается, получалось бы всегда. А не хочешь рассказывать – не говори. Только не верю я что-то, чтобы боевого летчика, майора, в тридцать лет на бумажную работу в контору отправили. Значит, кроме вывихнутой ноги еще что-то было? И посерьезнее! Так?

– Так, батя, так! Только хватит об этом! Я не для того к тебе приехал! Лучше – пошли, покажешь мне свои угодья.

– Давай подождем пацанов.

В это время в центр английской лужайки, которую целиком было видно из застекленного фонаря веранды, заполз маленький желтенький «фольксваген». Он встал, двери открылись, но из машины никто не выходил еще пару минут. Но и после того, как водитель и пассажир, два молодых человека почти одного возраста, в майках-футболках и в шортах вышли из машины, они продолжили свою беседу не торопясь и обстоятельно. Это очевидно было потому, что они встали около открытой дверцы, что-то обсуждая и не обращая внимания на приближающегося к ним Семена. Они даже отвернулись от него, когда тот подошел.

А через минуту уже и Роман с Парахиным приветствовали вновь прибывших.

– Ленька, посмотри и подскажи мне – кто этот мощный старик? – продекламировал средний, Володя, разводя для объятия отца свои руки.

Художник обнял своих младших сыновей, а Роман негромко, но очень отчетливо, выбрав момент, произнес:

– Никогда своего папку не называй стариком!

– Почему? – откликнулся Володя.

– Просто так!

Сейчас, когда все три сына стояли рядом с отцом, было видно, какие они разные. Роман – низенький и коренастый, такой крепыш, боровичок, а младшие – оба длинные и худые. Оба они были выше не то что Романа, но и отца своего, только Володя черноволосый, смуглый, что-то восточное было в нем, а Ленька – белобрысая необстроганная жердь.

– Сергей Иванович, – прервал Семен праздник встречи, – извините, прерву и оставлю вас. На сколько дней у вас планы: месяц, две недели, неделя?

– Нет, нет, нет, Семен, только выходные: сегодня суббота, завтра воскресенье, а в понедельник мы дома должны быть. Мы просто сегодня разработаем планы на август. И, кстати, Семен, любуясь на наши великолепные деревья-памятники, разъясни ребятам да и мне (я тоже не очень хорошо понимаю), почему Венецию поставили на полутора миллионах свай из нашей русской лиственницы. Что у них там, своих лесов было мало? Я был пару раз в Венеции и видел, как из Средиземного моря по всему ихнему заливу торчат эти сваи из уральской лиственницы: пятьсот лет и никак не сгниют.

– Все понял. Объясню. Чуть позже. А пока я вас оставляю.

– Подожди, Семен. Мы сейчас прогуляемся на речку, на пруд, а вернемся – пообедаем и займемся осмотром дома.

– Понял, через час обед будет готов. А как насчет того, чтобы сегодня на ночь сетки поставить?

– Так сейчас же нельзя – сейчас же нерест у рыбы. Мы потому и планируем нашу серьезную встречу в этом доме на берегу реки на август, когда и рыбалка, и охота, и грибы. А вот ты, Семен, знаешь ли, что в доброе старое царское время во время рыбьего нереста попы запрещали в своих церквях, если храмы у них на берегу реки стояли, в колокола на службу звонить, чтобы у рыбы нервную систему не портить и та могла спокойно отметаться.

– Сергей Иванович, мы же для себя, а не на продажу. И в колокола мы звонить не будем. Я вам не говорил разве, что у меня и в районе здесь все родственники и друзья: и рыбнадзор, и егеря, и охотничья инспекция? А и надо-то нам десяток карасей да десяток окушков на ушицу. А еще хорошо бы и красноперок жирненьких с икрой сотню штучек присолить да завялить – повкуснее воблы астраханской будет. Ну, не сетку, а вентеря поставим, их мордами или жаками еще называют. У меня в гараже на стенке несколько штук подвешены – вот их и поставим.

После обеда, уже ближе к вечеру, Семен с Ленькой, взяв резиновую надувную лодку и уже заявленные рыболовные снасти, отправились на машине на заливные озера испытать свою удачу. А Парахин со старшими остался дома: надо было коллегиально обсудить новое приобретение, свалившееся чуть ли не с неба.

Утро образовалось ясное, солнечное, безветренное, совсем летнее.

Рыбаки сгоняли на озера проверить свои сетки, пока старшие братья еще спали. Карасики, лини и окуни, штук тридцать, килограммов десять, хороший, полный полиэтиленовый пакет – было чем похвастаться. После завтрака Роман подбил своих братьев пойти на речку искупаться – батьку своего не стал уговаривать, а тот и не очень-то загорелся. А вот Семен попытался отговорить ребят.

– Не сходите вы с ума, ребята: вода грязная, холодная – это же снег с полей растаявший. И холодная она пока еще: градусов двенадцать, не больше! Вот через месяц будет совсем другое дело.

Но дело молодое – кто тут может что-то советовать. Через час уже мокрые, веселые и довольные, они бегом поднимались по лесенке на участок, радостно декламируя какой-то непонятный рэп. И сколько в них жизнерадостности, энергии, в наших детях. Хотя какие они дети, если вон Роман уже и на войне побывал, и ранение имеет. А для Парахина они все равно дети.

Уха на столе, а хлеба не оказалось ни корки: ну, что для пятерых мужиков с утра буханка хлеба. Ленька первый вскочил из-за стола:

– Я мигом, до ларька и назад, пять минут.

Кнопочный мобильник Nokia Семена запиликал через десять минут. Он взял телефон в руки, поднес к уху и, изменившись в лице, бросился бежать. И побежал он, не кряхтя по-стариковски, а так, как бегают здоровые взрослые мужики – зло и целеустремленно.

– Что-то там случилось, Вова, – обратился к брату Роман, когда Семен уже скрылся, – надо бы сходить, разузнать. Бать, мы мигом!

Они встретили Семена с братом Ленькой на полпути к магазину: те шли как ни в чем не бывало, разговаривая друг с другом, только у Леньки один глаз заплыл свежим и крепким синяком.

– Сейчас домой придем, и я всем и подробно все расскажу, – успокоил старших братьев Семен. На мобильник Семену двадцать минут назад позвонила Лида, продавщица местного магазинчика, и шепнула ему испуганно, что у паренька вашего проблемы с местными ребятами. Появилась у них в деревне, чего никогда и не бывало в помине, дрянная компания негодяев, которые безобразят и нормальным людям проходу и житья не дают. И верховодит у них некий Валентин, местный мужичок, только что отсидевший срок в тюрьме и недавно вернувшийся.

Когда Семен подбежал к магазину, он увидел, как трое взрослых ребят, а правильнее сказать, что и не ребят, а вполне здоровых взрослых мужиков окружили Леньку. Один из них держал Леньку сзади за руки, а другой шарил у него в карманах джинсов. Третий сидел рядом на корточках, курил и посмеивался.

– А расскажите мне, братцы, что у вас тут происходит? – обратился к собравшимся подбежавший Семен.

– Ты, дядя Семен, проходи мимо, это тебя не касается и ничего тебе тут не обломится, – ответил ему, поднявшись с корточек, третий, сплюнув под ноги, – мы просто попросили у твоего пацана пятьсот рублей на бутылку, а он нам почему-то отказал. Да еще нагло так! Так что ты иди лучше, куда шел.

И по поведению, и по словам Семен понял, что это и есть тот самый отсидевший в тюрьме Валентин, про которого ему говорила когда-то Лида, да только сообразил не сразу – занялся он уже теми двумя, что держали Леньку.

Когда один из хулиганов отмахнулся от Семена, послав его далеко-далеко «по матушке» или его матушку нехорошо помянув, стукнул тот кулаком по лицу наглеца.

Чмокнуло даже. Все услышали, как сочно чмокнуло! И потекла кровь из сломанного носа и из губ, и размазал неосторожно наглец ее по всему своему лицу, и уселся отдохнуть на траву, на то место, где только что Валентин отдыхал.

– Ты зря, дядя Семен, дерешься – можешь и сам огрести, – проговорил стоявший рядом Валентин.

Но Семен не услышал его, он только что увидел руку второго, напавшего на Леньку хулигана, автоматически схватил ее двумя своими и ударил через колено. Рука хрустнула, как дощечка, когда из той щепу для растопки печки готовят. Хулиган заверещал благим матом на всю улицу и тоже уселся рядом с товарищем.

Вся эта битва заняла времени не больше двух минут. Ленька обалдело смотрел на Семена. А Валентин, выковырнув грязным ногтем что-то у себя из зубов и снова смачно сплюнув, проговорил:

– Зря ты так, дядя Семен, корешей моих – авторитет ты мой совсем размазал к едреной матери. Зайду я к тебе сегодня вечером поболтать, жди!

Никто ничего плохого не ждал. Да мало ли в деревнях ссор да драк меж своими бывает, а потом как быльем зарастает. Только зарезал Семена тем вечером Валентин у всех на глазах, еще светло было, зарезал прямо у магазина, где они встретились, чтобы по-мужски поговорить. Ударил своей бандитской финкой с наборной ручкой два раза: в шею и в грудь. Скорую помощь и милицию из района люди сразу же вызвали. Только до районной больницы довезти Семена не сумели – скончался он по дороге от потери крови.

Продавщица Лида прибежала к Парахину поздно ночью, когда и милиция и скорая уже уехали. Вызвала его на крыльцо.

– Вы, Сергей Иванович, человек в городе известный и большой, нам тут про тебя всякого наговорили: и чтобы привечали мы тебя, и чтобы облизывали, и тогда все у нас здорово будет. А вот оно как получилось-то! Совет прямой я тебе дам: уезжайте-ка вы все с утра домой к себе подобру-поздорову! Да и от греха подальше! Тут у нас свои разборки, и сами мы тут между своими рассчитаемся.

Похоронили Семена в его родной деревне. Похоронами занималась Анна Евлампиевна. И батюшку она из города привезла, чтобы отпел по-человечески, и поминки она устроила, и на девятый день всей деревней водку пили, хотя церковь это и не одобряет. Зеленцов на этих мероприятиях не появлялся, а Парахину и тем более делать там было нечего. Анна Евлампиевна все ему по телефону рассказала, и про суд, которого ждут, и про то, что Валентин будет снова сидеть.

Только что-то волнительно после этого звонка Сергею Ивановичу стало. Вроде большую полноценную жизнь прожил, а вот – в конце жизни, и такое трудно перевариваемое умом событие: зарезали на улице ножом знакомого человека. Тревожило что-то. Решил он Зеленцову сам позвонить, благо телефон его личный, секретный, который не для всех, Анна Евлампиевна ему секретным образом передала. Зеленцов откликнулся сразу.

– Адольф Николаевич, это Парахин! Помнишь такого?

– Конечно, Сергей Иванович. Не просто помню, а каждый день помню – я же под твоим портретом, то есть под своим, но твоей работы, почти каждый день сижу, и с ним, а значит, и с тобой советуюсь.

– Адольф Николаевич, я к тебе никогда с просьбами не обращался, хотя ты мне и рекомендовал когда-то это делать. Так вот, прошу тебя: не предпринимай ничего нехорошего и противоправного ни к Деревне, в которой Семена похоронили, ни к этому дураку, Валентину, которого на днях судить будут. Хотя я понимаю, что Семен для тебя много значил.

– Это как же понимать? Какой-то негодяй зарезал моего товарища, как барана на улице, а Зеленцов проглотит это и утрется еще? А понятия?

– К черту понятия ваши! Не предпринимай ничего! Прошу!

– А что же люди-то про меня говорить будут после этого?

– А никто ничего не скажет. Нет уже на свете людей, которые смогут что-то вякнуть про Зеленцова.

– Не знаю! А если есть еще такие люди?

– А я знаю! Нет таких! Забудь – прошу!

– Хорошо!

Уже сколько лет прошло с тех пор. Если сейчас с трассы мимо глиняной горы свернуть налево и въехать через подъемчик в Деревню на Центральную улицу, то справа останется небольшое кирпичное здание, тот самый магазин, в котором когда-то работала Лида; только теперь он не работает – работает другой, дальше по той же улице. За этой пустующей кирпичной будкой, уже за зданием школы, идет узенькая заасфальтированная дорожка, перекрытая непонятно кем и непонятно зачем солидным шлагбаумом на висячем замке. Никто его никогда не поднимает и не пользуется им, но почему-то и не ломают.

Дорожка эта ведет на тот самый участок, который с некоторых пор вновь стал бесхозным или ничейным, а точнее, не поймешь чьим! Пятьдесят метров, и вот он – главный дом усадьбы, стоит с заколоченными крест-накрест окнами. Крыльцо густо заросло крапивой, полынью и еще каким-то бурьяном. А вот к домику охранника тропинка протоптана. И около лестницы, ведущей вниз, к реке, заметно свежее кострище – кто-то постоянно тут костерок жжет, и ступеньки лестницы под это дело использует: уже половину сожгли.

Да, еще, что любопытно: в вершинках тех самых замечательных и легендарных лиственниц появились вороньи гнезда, штук пятнадцать. Раньше их не было.

Недоглядов сидел на стуле, сидел и следил за посетителями.

Стул этот каждое утро приходилось двигать обратно в угол, потому что дамочка, работавшая по четным дням, предпочитала сидеть у прохода. Как будто мало было этого порожка – угловатой дощечки, наспех прибитой к паркету, ей хотелось, чтобы при входе в зал все бились о ножки. Недоглядов же ставил стул к стенке, прислонялся спиной к спинке и работал работу. Так и обзор лучше, и тылы прикрыты. Обычно он сетовал, что через день ему вновь придется передвигать стул, но не в этот раз. Завтра его тут не будет. Эта мысль увлекала за собой, отзывалась стуком ботинок о мостовую, от нее веяло соленым воздухом, отдавало какой-то легкостью – то ли хорошо забытой, то ли незнакомой. Да, эта мысль опоясывала его, как металлический обруч опоясывает бочку, всю рассохшуюся и потрескавшуюся. Завтра его тут не будет.

Бог с ним, со стулом.

Черт с ней, с дамочкой.

Недоглядов наконец отдохнет.

Завтра.

А пока что он сидит, пока что он следит.

Ладонь в кармане брюк, большим пальцем скользнул по наконечнику. Другая ладонь на коленке, грузная ладонь на шершавой ткани, а под ней, чего гадать, начес. Страсть как душно, но посетители не догадываются, им невдомек, как потеют ноги, они даже не подозревают, как хочется почесать. Недоглядов еле заметно поскреб ногтями, будто грязь смахнул. В зале жарит так, словно баню растапливают, выпаривают дух из тела, как железо из яблок. Выпрямил спину, поправил карточку на груди, где жирным шрифтом была напечатана его фамилия, а под ней, уже помельче, имя и отчество. Не было в них пластики слова, никакого милого слуху созвучия, разве что две И кратких, и сами кратки такие продолговатые, волнистые, как ленточки какой-нибудь гимнастки во время пируэта. Необязательная, но приятная глазу каллиграфия. Да и к чему эта информация, если так подумать, с посетителями разговаривать не полагалось. Нет, бывает, подходят и спрашивают, но даже тогда обходятся проверенным «не подскажете?». Недоглядов подсказывал, конечно, где туалет, можно ли сфотографировать, но без особого энтузиазма, тараторил заученный стишок и провожал взглядом до выхода из зала, а там уже и не его территория, не его забота. Ну а если приставали с вопросами об экспонатах, это уж простите-извините. Почему-то принято считать, что смотрители уму-разуму набираются, второе образование получают. У Недоглядова и первого не было, раз на то пошло. На самом деле даже экскурсоводов слушать запрещалось. Так чего ляпнешь, проблем не оберешься. Да Недоглядов и не слушал обычно, взглянет на часы и уйдет в себя, что бы это ни значило, затеряется в провалах между телами и застынет, как копоть на амфориске, только отскребай. Леночка, как всегда, курсирует по залу в своих ортопедических босоножках, за ней ватага: дети рука в руку с мамами, мамы под руку с папами, одинокие старики и влюбленные парочки. Какой-то марш хищных птиц, кружат вокруг застекленных пьедесталов, слоняются туда-сюда. Кто зевает, кто тычет клювом в таблички. Леночка монотонно вещает, переминаясь с мыска на пятку. Закончит – и дальше по маршруту. Поначалу медленно, плетется змейка, но чем ближе к финишу, тем быстрее, рикошетит от экспоната к экспонату, как шарик в пинболе. А в перерыве, пока Недоглядов выжимает чайный пакетик, наматывая ниточку на ложку, она сидит и мнет, мнет и мнет свои стопы. Бугристые, посеревшие, будто обугленные по краям, напоминают ложе высохшей реки. Как всегда, что-то причитает.

Но вот Леночка ушла.

Недоглядов сверился с наручными часами, бросил взгляд на настенные часы. Спешили. Или отставали. Смотря с чем сравнивать.

Вечерело.

Только какой-то залетный мужичок в дубленке нарезал круги по залу. Кисти рук за спиной, пальцы в замок, будто присматривал картину на вернисаже. Ходил так неспешно, кажется, напялив бахилы поверх бахил. И все равно наследил. Подтаявшие ошметки слякоти, грязные лужицы на лакированном паркете, а в них, если приглядеться, поблескивали светляки, вереница лампочек под потолком.

Наконец подошел к одной из картин.

Склонился, как учитель склоняется над тетрадью ученика. Нос к холсту, будто принюхивался. Недоглядов откашлялся, напомнил о себе. Иногда и хотелось прикрикнуть, вспомнить, как звучит собственный голос. Что-нибудь безобидное, прямиком из методички: за линию не заступать или руками не трогать. Как-то раз в ответ прилетело – а вот я была в Европе… Голубушка, тут вам не Европы, экспонаты полапать, книженции полистать, припасть к мрамору, как сейчас модно, – это не к нам. Так что руки не распускайте, держитесь линии и любуйтесь на здоровье. Но это временами, местечково. Как правило, хватало взгляда из-под бровей. Сделать вид, что сию секунду подорвешься и устроишь нагоняй.

Недоглядов что-то прокряхтел.

Мужичок встрепенулся, попятился и приземлился на банкетку в центре зала. Гнутые ножки и пышный красный бархат, который наверняка и не бархат никакой, а дешевая синтетика. Вся мебель – простенькая кабриоль, какой Недоглядов сам бы настругал, будь у него станок. Мужичок сидел, молчаливо созерцал. Какой-то неестественно сосредоточенный взгляд, выискивающий и подмечающий, будто что-то сознающий, видящий то, что остальные упускают. Но сейчас этих остальных след простыл.

Недоглядов глянул на часы.

Вновь покряхтел, покрепче стиснул железку в кармане и подвинулся на краешек стула.

– Уважаемый… – прорезалась хрипотца.

Мужичок повернулся. Толстенная линза съела глазницу и часть скулы. Кусок лица срезали, вынули, как деталь из башенки в дженге. И вот глаза стали больше, зрачки раскрылись, распахнулись, как диафрагма фотоаппарата. Недоглядов поежился, постучал по циферблату.

– Мы закрываемся.

Фраза дошла до мужичка не сразу, будто с задержкой. Фыркнул, поднялся и зашаркал к выходу. Хлопнула входная дверь.

Недоглядов и только.

Снова поглядел на часы. Надо бы не забыть перевести время. Можно и заранее. Все эти часовые пояса сбивали Недоглядова с толку. Никогда не понимал, на какую дырку застегивать, вечная путаница.

Еще посидел, с хрустом потянулся.

Сделал пару шагов в сторону картины, на которую таращился мужичок. Зачем, не ясно. Вот такие одиночки, как показала практика, всего опаснее. За ними глаз да глаз. Пронырливые зазнайки, которые приходят для того, чтобы уличить в некомпетентности, поправить экскурсовода, указать на неточность, на какую-нибудь пустяковую опечатку в описании. Все эти скучающие дети, нарочито заинтересованные родители – это будни. Бояться нужно снующих туда-сюда, отбившихся от группы.

Был такой один.

Зашел сам, увели под руки.

На другом месте, года два назад. Там была французская елочка и сводчатые потолки, как в турецкой бане, то и дело подкручивали температуру света, черные на белом – глазки на березе – по углам попрятаны камеры. Днем – все битком, вечером – обходы и проверки, работала комиссия, хранители и милиционеры, пожарник и электрик. То был музей в словарном смысле слова, здесь – перевалочный пункт.

Временная мазня, временные люди.

Тогда Недоглядов сидел на стуле, паренек скользнул в соседний зал, тихой сапою подступился к картине. Неприметно стоял, напитывался прекрасным. А потом – как раз в тот момент, когда смотритель отлучился в уборную, – полез в карман. Все произошло так внезапно, молниеносно даже. Недоглядов только подходил к порожку, чтобы поработать на два фронта. Офактурилось, сверкнуло. Взмах, потом еще. Вонзил поглубже. Холст разошелся, зияющая дыра посередке. Стоял и глядел, самому себе поразившись, только осознав, что решился. Но в то же время и спокойно, как-то отрешенно, будто не он умертвил, он мимо проходил и увидел, как перебегавшего дорогу пешехода сбила машина. История гремела и громыхала. В город по команде слетелись столичные писаки, облепили музей, всюду совали нос. Вот курносый, вот горбинка, вот вмятина – видать, поломали и не срослось, – вот крылья в черных точках, вот приплюснутый пятачок, румяный с мороза, вот обветренные ноздри, затертый одноразовыми платками насморк. Вот глушак микрофона трется о нижнюю губу, отблеск вспышки, еще, еще отблеск, безразличный взгляд из-за камеры, красным мигает лампочка диктофона, будто огонек пожарной сигнализации. Все то же, эти вопросы. Недоглядов стоял статуей, потел под мышками. Руки в карманах, тараторил заученный стишок. Так внезапно, молниеносно даже. Ничто не предвещало. Потом раз – и все, потом вопли, охи и ахи, бездумные глаза по рублю. Потом повалили, заломили руки и скрутили. Когда выводили из зала, обернулся и как-то удовлетворенно, может быть, даже довольно прищурил глаза. Уголок рта дернулся вверх. Как будто добился всего, чего хотел добиться, и жизнь ценна тем, что его из нее выпроводили. Впрочем, об этом Недоглядов умолчал. Потом вышли статьи и заметки, репортажи и авторские колонки. По телевизору звучала поставленная речь, заученные стишки. Вмиг растащили на цитаты. Исковеркали, переиначили. Недоглядов выписал местную газету и, открыв нужный разворот, с удивлением обнаружил свою фотографию по центру. Скверно пропечатанная физиономия на шершавой бумаге, обрамленная мелким текстом. Только заголовок набран размашисто, подчеркнут красным. Недоглядов поморщился. Кудряшки за оттопыренными ушами, тополиный пух в ушах. Можно было и выщипать, как и волосы в носу, но кто же знал. Можно было и приодеться, как советовала его ненаглядная. Пиджак и галстук. Пиджак имелся, висел на плечиках, кормил моль. Галстуков Недоглядов отродясь не носил. Еще утягивать петлю вокруг шеи, плести мудреные узлы, и сами галстуки слишком короткие или слишком длинные, либо слишком узкие, либо слишком широкие, одноцветные и узорчатые, и нижняя часть лежит на животе – чего уж там, на пузе, – кончик напоминает высунутый от жажды язык. Если проглядеть статью, не вдаваясь в подробности, можно было подумать, что это Недоглядов бед наворотил, будто это он искромсал картину. Первое время переживалось, а потом как-то поутихло, сошло на нет так же быстро, как раздулось.

Ну и хорошо.

Потом все вернулось на круги своя.

Недоглядов открыл дверь в каморку. Темно и затхло. Нащупал переключатель. На тумбе кряхтел керамический обогреватель, похожий на радиоприемник. Рядом стоял сундук, такой даже рундук с металлическими заклепками, какие Недоглядов помнил по службе во флоте, а были и такие времена. Под крышкой покоилось всякое барахло, включая Леночкины босоножки, которые она всегда засовывала один в другой и клала в угол. У стены – столик, накинута клеенка. Полупустая упаковка чая, фаянсовый чайник и блюдце со спиральным узором. Дверца не закрывалась, силиконовый уплотнитель весь износился, истончал и стерся, так что холодильник размораживался, недовольно урча животом. Недоглядов впопыхах освежевал яблоко. Кислое на языке, сладкое на языке. Заморил червячка, после ездил кончиком языка по зубам, силясь выцепить кожуру. А потом переместился к раскладушке и пододвинул запакованный чемоданчик. Без того тусклая обивка в проплешинах, стертые колесики. Не от путешествий, скорее от времени. Из бокового кармашка Недоглядов вынул распухший путеводитель, который ему выдали в турагентстве. Он, честно говоря, долго не думал, куда ехать, на что потратить компенсацию. Хотелось уехать, хотелось потратить. Девушка за стойкой перечисляла варианты, ноготком переворачивая страницы каталога.

– Белоснежные пляжи.

Пожалуйста, следующий слайд.

– Крохотная деревушка в горах.

Дальше.

– Чумовая кухня, свежайшие морепродукты.

Недоглядов понимающе моргал, как бы принимая к сведению, мотая на отсутствующий ус, пока не оживился, завидев коллаж: камень и песок, желтым-желто, башни в рассветной дымке, частоколы покосившихся мачт. Может, корабельное прошлое в нем откликнулось. Может, что-то еще.

– Александрия прекрасна в это время года…

Она еще что-то бормотала на своем продающем наречии, таком приторно заискивающем, а Недоглядов не сказать что слушал, это вряд ли, смиренно кивал на библиотеки и акрополи, попутно думая свое, воображая план за отсутствием плана. Сошлись на датах, разве что руки не пожали. Напоследок девушка, похлопав ресницами, запустила руку в ящик и положила на стойку золотистую железку в целлофане.

– А это вам презент.

Словно подсказала она, как надлежит относиться к безделушке. Чувство было такое, будто ребенку вручили мятную конфетку, чтобы скрасить визит к стоматологу. Недоглядов прощупал упаковку, вскрыл уже на выходе. Присмотрелся, повертел. Булавка для галстука в виде Александрийского маяка. Сам себе кивнул, припрятал в карман брюк. По дороге домой размышлял, да, размышлял, когда засыпал, размышлял по дороге в музей и вот сейчас, в музее, тоже размышлял. Недоглядов выудил сложенную пополам карту, исчирканную попустевшей ручкой. Сперва он прокладывал маршруты, но скоро понял, что ходит тупиками, пытается выйти из лабиринта. Нет, все не так. Надо было отпустить ниточки и, как бы это сказать, обуютиться в лабиринте. Хотелось плутать этими самыми тупиками, как-то породниться с ними. Хотелось теряться и находиться, забываться и вспоминаться. Непредвиденных приятностей. Хотелось откликнуться на просьбу какого-нибудь развеселого туриста, щелкнуть на память, а после, прогуливаясь по кромке полумесяца, самому отразиться в объективе. Не нарочно, может, и не подозревая, тоже на память. Хотелось пройтись по хваленому мосту, лавировать средь колониальной архитектуры, этих угловатых домишек, полагаясь на авось. И обязательно заглянуть в магазинчик, выторговать у чудаковатого продавца костяную трубку, да, скажем, костяную трубку с резьбой, забить табака покрепче и выдувать колечки. Ну и на пляж, конечно, зайти на пляж для местных, по пути сетуя на то, что не промазалось меж лопаток, провести самый жаркий день у воды, как следует обгореть, чтобы кефирная кожа побагровела, слезала толстенными шматками. Шелушиться и смотреть на море, зная, что под толщей воды мерно покачиваются тинистые сети, полные рыбы, которую разделают в кафе неподалеку. Хотелось примоститься в этой кафешке, заказать больше, чем можешь переварить, ужинать вопреки, поминая белковое отравление, а потом хотелось, знаете, осознать, что наелся от пуза, взглянуть на чек и кое-что еще осознать, пристыдиться, что обворовал заведение. И, подслушав какой-нибудь сокровенный разговор на незнакомом языке, оставить чаевые, щедро так оставить, а потом неспешно собираться, наблюдая за реакцией официантки, и отчалить, сесть на один из этих желто-красных трамвайчиков, извилистыми путями добраться до номера, где муравьи размером с тараканов, и распластаться под лопастями вентилятора. Уснуть под шум прибоя, напоминающий шелест листвы. Поглядывая на карту, Недоглядов думал, что из всех достопримечательностей ему, пожалуй, запомнился только пресловутый маяк. Вот это Недоглядова занимало, как что-то столь монументальное попросту сточилось о время. Камни пошли на крепость, походившую на песчаный замок. Пяток картинок в путеводителе. Напоследок надо сделать вот что. Надо достать булавку, встать поодаль и вытянуть руку перед собой. Прищуриться, прикинуть масштаб. Может, проникнуться, может, нет.

Недоглядов сложил карту, убрал в путеводитель.

Посмотрел на часы.

На боковую пока не тянуло.

Кинул взгляд на крючки для одежды, на скрюченные пальцы, торчавшие из стены, подзывавшие подойти поближе. Недоглядов и подошел. Вот уже стоял на крыльце в любимой аляске – накинул на плечи, не просовывая руки в рукава. Мех на капюшоне поредел: шерстинки слиплись у корней, кончики растопырились, как волосы на сливной затычке. У ворота болталась пуговица. Сколько уже она так болталась? И срывать жалко, и пришить руки не доходят. Недоглядов успокоил себя тем, что завтра он будет нежиться в теплых краях, где пуховая куртка ему не понадобится. Чиркнула упаковочная бумага – не оторвана, криво надорвана, – последние сигареты держатся друг за дружку. Колесико зажигалки.

Облако дыма, облако пара.

От крыльца вкось расходятся следы, обращенные внутрь и вовне, снег переливается в свете фонарей. Недоглядов затянулся, подержал. Взглядом он чертил взлетную полосу, мыслями уже опаздывал на самолет. Выдох. Хлопья снега, никакого ветра. Кружат и плавно оседают. По правую руку подровняли сугроб, из верхушки, как меч из камня, торчала лопата. Кто вызволит, того и королевство. Сам себе усмехнулся. Ни одного заведения поблизости, только вдали, в густом тумане, пурпуром мелькает вывеска, словно бьется чье-то продолговатое сердце. Будто с минуты на минуту начнется концерт, вот-вот из клубов дыма выскочит какая-нибудь рок-звезда. Затянулся. А там, чуть дальше по улице, прямо за поворотом, дом не дом, особняк, фамильное поместье. Все обтянуто зелеными тряпками, заставлено строительными лесами. Никакой тебе картинки, никакой многообещающей открытки из серии «вы потерпите, будет красота». Каждое утро Недоглядов ходил мимо этого здания, стоял у перехода и от нечего делать изучал табличку у входа. Там выгравировано имя, перечислены регалии, раньше там жила старая – нет, заслуженная – актриса, худрук молодежного театра. На всех фотографиях, которые зачем-то развесили поверх лесов, при полном параде – где в широкополой шляпе и накидке, где с завивкой и пушной шкуркой на плечах. Клинышек подбородка всегда кверху. Кажется, смотрит прямо на тебя, но как-то свысока. Похожее изображение висело в музее, вроде как старая афиша. Высокий лоб, вдовий мыс. Непроницаемый взгляд, тени и пудра, пастозные мазки, будто и не лицо, а посмертная маска. На время реконструкции всю ее коллекцию переместили, присовокупили другие экспонаты, ну и получилось то, что получилось. Конечно, временно. Как только дом подлатают, рисульки вернутся в родное лоно.

Недоглядов часто об этом думал. Не сказать, что специально. Странно это – было жилище, стал проходной двор. Чужие люди шарахаются там и здесь, марают некогда чистые полы, чихают и кашляют. Неприкрыто скучают, мыслят аналитически. Недоглядов гадал, какой музей вышел бы из их квартирки. Тесно, как в посудной лавке. Пустовато и мрачновато. На что смотреть? Привезенный с дачи ковер, ворсистый и колючий, пара фотографий в простеньких рамках, материнская утятница, газовая плита. На подоконнике грустил цветок. Его ненаглядная жаловалась, мол, не на ту сторону окна выходят, не хватает солнечного света. Причитала, подливая в бутылки какое-то мудреное удобрение, помешивая и перемешивая, пока не станет желтым-желто, затем поливала цветы и садилась за стол – вязаный плед на плечах, – проверяла работы. Кипа зеленых тетрадок в косую линейку. Снижала оценки за почерк, если обложка не подписана или подписана не так. В перерывах, пока одна стопка уменьшалась, а вторая разрасталась, не глядя чистила апельсины. Не руками, ножичком. Аккуратно снимая кожуру одной длинной змейкой. В тот день его ненаглядная быстро утомилась, хотя в начале учебного года сил у нее всегда было предостаточно. Отложила тетрадку в сторону, пожаловалась на голову, бросила недоеденный апельсин и пошла, задев рукой жардиньерку, в коридор, пошла в спальню. Недоглядов, странно сказать, и не сразу вызвал скорую, то есть вообще не вызвал, нет, сперва подумал – утомилась, прикорнула, а потом, когда зашел, когда увидел, как-то сразу понял, что все, что уже ничего. Сел рядом, взял за руку и смотрел, как смотрят на сохнущие краски. Все еще пахли апельсиновыми корками. Недоглядов вернулся на кухню и навалил макарон, которые, несмотря на старания, все равно слиплись. Зашел в спальню только вечером. Приоткрыл форточку, колыхнулись занавески. Шелестела листва, напоминала гул прибоя. Постоял, послушал. И снова сел рядом, взял за руку, задев кольцо на среднем пальце костяшкой своего. Двинулось, скользнуло вниз, как по веревочке, хотя обычно с маслом не стянешь.

Потом он плакал.

Не столько от горя, сколько от бессмысленности.

Всего и сразу.

Потом было неприятное, хотя и нужное. Его ненаглядную раздели, разрезали, как черствый фрукт, железками выскребли из полостей бесполезное, описали все жабьим языком и заверили печатью.

– Знаете, в старину думали, что после смерти тело продолжает, как бы это сказать, чувствовать боль, даже во время вскрытия. Вот штука, м?..

Вот и зачем ты это говоришь, спрашивается? Что делать с этой информацией? Попался еще такой разговорчивый, будто специально. Пока этот мужичок, щелкая ручкой, что-то бормотал о токсинах, Недоглядов молча кивал, кивал и видел, как эти мохнатые ладони копаются в его ненаглядной, будто обыскивают чемодан на таможне, как этими почковатыми пальцами он цепляет кишку и вытягивает, разве что на локоть не наворачивая, словно фокусник вытаскивает флажки из рукава. Ну да, так быстро. Молниеносно даже. А теперь? А потом? Недоглядов склонился над гробом и в последний раз коснулся руки. Хотелось вспомнить что-то важное, но он только смотрел и думал, думал и видел, как описанные органы засовывают обратно, видел стежки под мешковатым платьем, перекрестья швов, смотрел в закрытые глаза, а там черным-черно, зияющая пустота посередке, только шинкованный мозг в брюшной полости – по-другому никак, дружище, иначе похороны не выдержит. Лучше бы он этого не знал. Хотелось только обратить время вспять, готов был распороть себя, чтобы все сшилось, как было, чтобы заработало, зажило, чтобы снова застучало в груди. Потом накрыли крышкой под дуб, потом были какие-то слова сожаления, слова поддержки, граненые стаканы и слащавая кутья, потом были третий, девятый, сороковины. Ну и поутихло, да и слава богу, сколько ж можно, все уже выплакал, а этим сожаленцам еще подавай. Недоглядов как будто даже виноватым себя чувствовал. Надо было что-то выяснить, и выяснилось вот что. Как-то Недоглядов уронил тяжелое – то ли бутылку, то ли еще что – и проделал трещину в полу. Но скорее всего бутылку, переживать всухомятку было тяжело. А там – черным-черно. Ну он почесал за ухом, откопал машинку, снял пару досок и встретился лицом к лицу с отравой. Под паркетом вместо подложки и стяжки – битум, то есть буквально асфальт. Сколько они так прожили? Уже не важно. Потом были разговоры с застройщиком, замерщики и оценщики, вымученные компромиссы. К зиме дошло до суда, и потасканная женщина с нескрываемым безразличием стукнула молотком, всех обязав. Недоглядов хотел какой-то справедливости, пугал уголовщиной, но все пошло прахом, от уголовщины осталась только жилищка. Да подотритесь вы этой компенсацией! Тогда казалось, Недоглядов проложил лыжню другим жильцам, но по итогам проклятое место на весь дом было одно. Под праздники в квартиру заехала бригада. Разгрузились и разложились, деньги вперед. Недоглядов посмотрел, как мебель оборачивается целлофаном, как снимается доска, как выкорчевывают битум. Посмотрел раз, два посмотрел. Быстро наскучило, так что и контролировать перестал. Изредка заходил за вещами, сверяясь с прорабом, обговаривая сроки, которые, положа руку на сердце, мало его волновали. Рабочие корячились и кочевряжились, ползали на корточках, тарабарили на своем, чихали от пыли, утирали глаза, то и дело собирали слюну. Хорошо, не отхаркивали. Один из них расхаживал в кепке набекрень. Какие-то знакомые цвета, знакомый логотип. Наверное, сотрудник похоронного бюро забыл, а Недоглядов и не заметил. Пускай, будет сувенир. Работы множились, поставки задерживались, сроки растягивались. Пару дней Недоглядов ночевал в гостинице, вроде сдюжил, но под праздники кольнуло. Когда вышел во двор покурить. Бесилась детвора, родители запускали фейерверки – сперва площадка окрасилась синим, красным, затем всеми цветами радуги. Хлопали в ладоши, чокались заледенелыми бокалами с шампанским. Закурив, Недоглядов впервые за черт знает сколько лет поперхнулся дымом. На языке загорчил табак, много сильнее обычного загорчил. Недоглядов не сразу понял, что перепутал стороны и подпалил фильтр. Последняя сигарета в новогоднюю ночь. Недоглядов откусил почерневший фильтр, сплюнул, откашлялся, чиркнул зажигалкой и в конце концов затянулся. Куранты отгремели, вышел в праздники. Народа не было, работа была. И как-то раз опомнился в каморке музея. Видать, срубило, никто и не хватился. Так он – никого не спросив – решил, что нет в этом ничего предосудительного. Бывало, делал вид, что уходит домой, прогуливался до особняка, затем возвращался, отпирая дверь снятой копией, и как-то подозрительно спокойно засыпал. Поднимался по будильнику, какое-то время ошивался у крыльца, дожидаясь открытия. Ну а потом примерным сотрудником возвращался на исходную.

Сейчас даже копия не пригодилась.

Еще и сами закрыть попросили, как разгуляется.

Никаких тебе проверок, все на доверии.

Недоглядов скользнул за последней сигаретой. Дежавю – вовремя остановился. Припасти наутро. Пригодится, наверняка пригодится. Повесив куртку на крючок, вернулся за стол. Поржавевший огрызок яблока, косточки у каймы. Ярко-зеленая кожура на лезвии ножа, ошметки там и здесь, изнанкой кверху. Чего сказать, насвинячил. Как посмотреть, своего рода незаконченная инсталляция. Или законченная, как посмотреть. Поглядел на часы. Завести будильник, встать пораньше. По дороге на вокзал купить пачку сигарет, лучше две, купить газетку, чтобы, едва тронутся, отгородиться от попутчиков. Лучше с кроссвордом позабористее, чтобы хватило до аэропорта, да и там осталось.

Скрипнула раскладушка, подоткнуть одеяло.

Кажется, уже спал и даже что-то видел…

И тут громыхнуло в зале.

Недоглядов поворочался, снова громыхнуло.

Кто-то откашлялся.

– Леночка?.. – подумалось.

Ну а кто еще?

Шаркнуло, как веником по полу.

Недоглядов влез в ботинки, осторожно высунул нос.

По центру зала стояла девочка. Крохотная статуэтка в полушубке по колено. Кажется, шапка под мышкой. Стояла и смотрела на картину.

Недоглядов окликнул.

Ноль реакции.

Еще раз.

Молчание.

Только этого не хватало.

– Ты как сюда попала?.. – двинул вглубь зала.

Недоглядов накрыл плечико рукой.

Девочка обернулась.

Песочные волосы с пробором посередке, смуглая кожа. Веснушки по всему лицу, большущие глаза с каким-то причудливо-фиолетовым отливом, а под глазами синяки, недетские синяки, но не то чтобы совсем синие, немного зеленоватые, как недозрелый инжир. И вокруг шеи узелок шарфа.

– Ты как сюда попала?

И подол полушубка будто погрызли.

– Где твои родители?

Похлопала глазами.

Недоглядов подался вперед – боязливо поджала плечи.

Напуганный хорек.

– Кому можно позвонить?

Недоглядов поспешил за телефоном.

Когда вернулся, девочка подошла вплотную к картине.

– Скажи номер…

– Красивая, – и голосок такой тонкий.

Недоглядов поглядел на девочку, на картину.

– Скажи, кому позвонить?

– Восемь…

– Так, – пикнуло.

– Один, – пауза. – Крестик…

– Один, – пикнуло. – Кре… что, крестик?

– Восемь, – сначала. – Один… крестик… – указательным пальцем по строке. – Один… ноль… еще ноль… запя… – задумалась. – пять?..

Девочка вернула палец к началу таблички, читала боязливо, нерасторопно, неумело, как по слогам складывала. Недоглядов обхватил ее запястье.

– Руками не трогать, – сказал он как-то даже гордо. И снова поджала плечи, вытаращила глаза.

– Номер! – ослабил хватку. – Кто с тобой?..

И снова палец к табличке.

– Да не лапай ты!

Дернул за предплечье.

– И это не крестик, – как бы между делом. – Это на.

– На?

– Как что-то на что-то.

– Что-то на ч?..

– Как размер, – прищурился. – Восемьдесят один на сто.

Недоглядов очертил вертикали и горизонтали.

Девочка в замешательстве посмотрела на картину, затем на табличку.

– Тут еще запятая.

– А?

Ткнула в строку.

– Ну да, – выдохнул носом. – Не сто, а сто целых и пять десятых.

– Пять десятых?..

– Пять миллиметров, получается.

– Милли?..

– Сто сантиметров и пять миллиметров.

– А это как?

– Как-как, – фыркнул. – По горизонтали, как…

Накренила голову, прижала шапку к груди.

– Красивая, – повторила, восхищенно глядя на картину.

Недоглядов тоже поглядел. Квадрат в полукружии света. Какая-то мешанина, бежевое да бурое, как в песочнице после дождя. Широкие арки, что-то мостообразное, тесемка набережной, темноты и длинноты, ну и проблески оранжевого, справедливости ради, кое-где даже зеленоватое, но все расплывчатое, так вот смотришь и будто уснул лицом в оливье.

– Кто это? – вдруг произнесла.

– А?

– Кто сделал?

– Понятия не имею.

И снова потянулась носом к табличке, уже палец занесла.

– Да сколько ж можно, – буркнул.

И давай водить по строке.

– …Новая глава в его творчестве, – пауза. – Хотя изме… – замялась. – Хотя изменение мотива происходит выну… вынужденно…

Одернул, теперь уже обеими руками, на сей раз заслонив табличку.

– Кому сказали!

А глазища-то жалобные какие, посмотрите.

Потоптался и обернулся.

– Его средства настолько скудны, – наклонился. – Что их едва хватает… так-с… – прищурился. – Изменение мотива… так… он отказывается от открытого цвета… – пауза. – Что бы это ни значило, – пауза. – Концентрирует внимание на едва уловимых эффектах… эффектах… еще про эффекты… вечерние и утренние часы… – мысленно облизнул палец, будто готовясь перелистнуть несколько страниц разом. – Напоминающий тонкое кружево, которое художник погружает в клубы влажного тумана, – усмехнулся. – Влажный, блин, туман, – и себе под нос. – Надо ж такое написать, – еще смешок. – Характерная палитра… так… особый серый тон, варьируемый в градациях… мать моя… жемчужно-серый… ля-ля, тополя… почти черный, – пальцами закавычил. – Дымный цвет старых домов в изобилии тончайших пепельных, графитных…

Концовку проглотил.

Почувствовал дыхание – совсем близко – почувствовал, как висячую руку оплетают, как крохотные пальчики заползают внутрь ладони.

Недоуменно поглядел.

А девочка все так же смотрела на картину.

– Графитных, – закончил он. – И жемчужных оттенков.

Пауза.

– Кузнецов, – добавил.

Задрала нос.

– Художник, – кивнул на картину. – Кузнецов.

Тишина.

А потом сказала как-то сухо, с расстановкой.

– Что-то в этом есть.

Постояли еще пару секунд, пока Недоглядов не разощутился, ослабла хватка, пальцы скользнули по пальцам – вот и опустела ладонь.

Едва опомнился, она уже шагнула вдоль линии.

– Эй!

И снова таращится, уже на другую картину. Только теперь Недоглядов заметил – она стоит в слякоти, в потускневшем разводе, стоит, почесывая ногу боковиной стопы. Босиком стоит, совершенно босая.

– Ты чего?!

– Красивая, – безучастно.

– Почему босиком?..

– А эту кто сделал?

– Простудишься! – духота же. – Подожди!..

Побежал в каморку.

Пошарил в рундуке, вышел с босоножками.

А в зале пусто.

– Ау!

И руками развел.

Еще прикрикнул, погромче.

Вернулось эхом.

Повертел головой, рукой сжал подбородок.

И тут на другом конце зала – в проеме – сверкнуло.

– Вот же ж дрянь, – шепотом.

Пересек зал, переступил порожек.

Все то же, разве что доска поновее и разводы не так сверкают.

Вы подумайте, присоседилась к очередной картине.

Узкая, вытянутая.

– Двадцать на… – хихикнула. – На девяно… сто!..

И рамы больше, чем холста.

– …Заслуженная актриса, – читала куда более уверенно.

– Кому сказал – ждать!..

– А это кто?

Недоглядов присел на корточки, одну за другой, слегка придерживая за щиколотки, вставил чумазые стопы в босоножки. Конечно, замерзла.

– По-хорошему не хочешь, – вынул телефон. – Значит, я звоню…

– Какая плоская.

– Что?

– Старая.

Что правда, то правда.

Все тот же марафет – не лицо, а оттиск лица, все та же пластилиновая физиономия, остатки волос собраны в пучок. Какая-то пастозная фигня.

– Неживая, – потянула.

– Как и все карт…

– Не моргает.

– Кто, – удивленно. – Старушка?

– Почти не дышит.

– Почти?..

– Преждевременная, – опять потянулась.

На этот раз не к табличке, к полотну.

– Кому сказали!

На этот раз не одернул, ударил по кисти.

Даже не пискнула.

Хотел попросить прощения – вдалеке бахнуло.

Пауза.

– Кто там?

Похоже на входную дверь.

– Кто там?..

Прямо накануне, только этого не хватало.

– Ау, кто там?..

Холодный воздух.

Как будто сквозняк – точно со входа.

– Ну-ка, пошли…

Хотел было взять под руку, но рядом никого.

Вокруг своей оси.

В проеме скрылась босоножка.

– Эй, туда нельзя!

Вот же ж пронырливая малявка, сама как сквозняк.

Недоглядов чертыхнулся.

Куда?

Откуда пришел – ни шороха.

Туда.

Комнатушка чуть просторнее каморки. Спертый воздух, витает пыль. По периметру, накрытые тряпками и простынями, завалены картины.

Кажется, списанное.

Место для всего ненужного.

– Руки убрала, кому сказали!

Разве что пар из ушей не валил.

Попытался схватить за руку, схватил за рукав.

– Все, сворачиваем экскурсию!

Потянул – шуба распахнулась.

А под ней легкое платье, совсем не по погоде.

– Время видела? – громким шепотом.

Как будто холщовое, еще и с заплатками.

– Уже за полночь!

– Пока нет.

– Что значит пока нет?

Было взметнул руку – прислонить прямо к моське циферблат, – но сперва взглянул сам и робко сглотнул. Ну не так же ж сильно отставали. И с телефоном то же самое. А часы, часы на стене? Та же несуразица.

Ступила к дальнему углу.

Шарфик запихнула в шапку, шапку – под мышку.

– А ну иди сюда! – тихо, с оглядкой на вход.

Как со стенкой.

На этот раз ухватил запястье, крепко стиснул.

А она взвизгнула, шапку выронила.

Перепугался до усрачки, не хотел ведь больно делать.

Поодаль зашумело.

Холодный пот меж лопаток, за ушами стучит.

– Прости… – промямлил.

Не шелохнулась, на запястье внимания не обратила, шмыгает носом и глаза навыкате. Рассматривает накрытый хлопком прямоугольник.

– Как же так? – плачет, что ли?

– Как?..

Вырвалась.

Шуба, накрыв шапку и шарф, бугрилась на полу.

– Ты чего удумала?

Метнулась влево, метнулась вправо.

Рывком опустила тряпку, будто на открытии памятника.

– Как же так!

И обхватила, прямо-таки обняла. К середке припала щекой, рукой погладила раму. Какая-то детская непосредственность, будто подарили зверушку, такое искреннее «буду тебя любить, буду о тебе заботиться».

Недоглядов на пару секунд схлопнулся.

Вот уже сунул шарф в шапку, накинул шубу на плечи.

А она прилепилась, все что-то причитала.

Давай оттаскивать, через не могу.

Дернул и порезался.

Думал, бижутерия, ни черта не бижутерия, нет, вокруг шеи прямо-таки ожерелье, бусины – побольше и поменьше – нанизаны на толстую нитку, еще какие-то камешки и деревянные закорючки, завитушки и ракушки, а между ними редкие пластины, пластинки, как подпиленные ноготки.

Недоглядов пригубил кончик пальца.

– Как же так? – глаза блестели.

Теперь уже вопрос ему, ждет ответа.

– Что как? Так?

В соседнем зале шорох.

Недоглядов совсем растерялся, какое ж гадство!

– Так не дышит!

– Тихо ты!

Недоглядов присел на корточки, положил руки на плечи.

– Должны дышать, – ему на ушко.

– Краски?..

– …задохнутся.

– Поняли, будем выгуливать, – раздраженно.

Пауза.

Недоглядов убедился, звуки стихли.

– Так…

Хотел было привстать, но теперь уже его запястье в зажиме, пальцами выше, обеими руками взяла его руку и прислонила к полотну.

– Руками не тр… – поймал себя на мысли.

Пауза.

Накрыла его ладонь своей.

– Вот тут, – подвинула руку.

Шершавые мазки.

– Нельзя трог…

– Вот там.

Подвинула к середке.

Прижала.

Рваные края.

А внутри – черным-черно.

– А это кто сделал?

– Не знаю…

И тут стукнуло.

– Кто это сделал?

Глухо.

– Должно на таб…

– Кто?

Тук.

– Пусти, – попытался убрать руку.

– Кто это сделал?

– Пусти!

Не дается, не пускает.

Крохотная ладонь как сургучом припечатана.

– Кто это?..

– Да не знаю я!

Тук.

– Было так давно, – пригвоздила. – Так… так быстро, молни…

– Кто это сделал?

– Какой-то дуралей!

– Почему?

– Почему?

Бровь кверху.

– Да отку… – проглотил. – Не ко мне вопросы!

Тук.

– Как же так?..

Убрала ладонь.

Недоглядов шарахнулся, размял пальцы.

Пауза.

Указательный и средний вместе, провела по середке.

Тук.

Тук-тук.

А потом, как бы это сказать, мурлыкнуло.

– Что за?..

– Как же так, – не унималась.

Недоглядов пододвинулся, расположился напротив.

Черным-черно.

Все произошло так быстро, молниеносно даже. Но время, как бы это сказать, штука относительная, переливы на свету. Как этот паренек стоял, так и Недоглядов стоял, пока не завидел ножик, а как завидел, продолжил стоять еще стойче. И так долго все тянулось, мучительно долго, так интересно тянулось, столько любопытства, столько подспудного. Когда сверкнуло, так было неочевидно, когда вонзилось, так понятно стало – лопни, шарик, полнись смыслом. Когда кромсал – так страшно было, так одухотворенно. И крикнул тогда, когда уже каждый в зале крикнул, и побежал навстречу, когда уже хрустели кости, грудак коленкой в пол.

Тук.

Выгнул пальцы, распластал ладонь.

Тук-тук.

Как будто потеплело.

Легонько надавил.

Должно было плашмя упереться, но вместо этого чуть ввалилось – покатое, но не округлое, нет, не округлое, покатое, на удивление податливое, склизкое на ощупь, как сосиски в целлофане, змеиное, интригующе продольное, не мурлыканье, нет, голодное урчание.

Тук.

На руке ничего.

Тук.

Чисто и сухо.

– Еле дышит, – сказала она.

– Какого черт?..

– Вы же хороший человек?

– Я?

– Вы же поделитесь?

– Я?

– Вам уже не нужно, правда?..

– Я не пони…

– Кроме вас некому.

Надавила на середку.

И тут изнутри завыло, черным завыло. Прямо из расщелины. Еще надавила на середку полотна, а отозвалось почему-то в ребрах – будто корсет утянули, – еще петелька, еще узелок, как из шарика выпустили воздух. Недоглядов хотел было сказать – хватит! – но не сказал. Вернее, как, он, может, и сказал, но сам себя не услышал, так выло. Закупорило пробками, в ушах будто ушные палочки, ввинтили поглубже и раскрыли, как зонтики. Хотел завыть в ответ, но в горле пересохло, встал где-то у гортани кругляшок, мячик для тенниса, ровно по диаметру пришелся, азотная капсула, пенная шапка, и вот оно пенилось во рту, на языке, утопали стучавшие зубы. Резко помутнело в глазах. Подкосились ноги.

Рухнул.

Боком ездил по полу.

Внутри все сворачивалось, рвалось наружу. Зрачкам тесно в белках, глаза распирают глазницы. Нос отек, слиплись ноздри. На языке кислое, сладкое на языке. Все полилось на пол, вернее, полилось бы, если бы не разбилось об изнанку и не расплескалось во рту, нет – пошло носом, вернее, пошло бы, но тупик. Будто срослось, как на монтажном клею. Как в метановом пузыре – не продохнуть. Будто обернули пакетом, заламинировали, зашпаклевали, заколотили досками. Где-то под перепрелой кожей извивался кишечник, грудная клетка скрежетала прутьями. Горело. Как власяница – козья шерсть на голое тело. Умерщвление плоти.

Сквозь завесу услышал бормотание.

Подползти?

– Вы же хороший человек?

Из последних сил в карман, сверкнуло в руке.

Хоть булавка, хоть нож.

Взмах – ничего.

На лице будто засохли краски.

Еще взмах, проткнул.

Взмах – угнездил.

Как раскаленным железом клеймят по живому.

Взмах – протолкнул.

– Лучше не надо, – над ухом.

Нажал – распорол.

Кажется.

Глоток воздуха сквозь сросшиеся губы.

Меж кожистых лоскутов хлестнула струйка.

Не чувствовал запаха, различал только очертания – кровавое месиво, ярко-зеленые пятна, завитки кожуры. Взмах – глоток.

Выл себе внутрь. Эхо по нутру. Взмах – умоляю. Боже, умоляю.

– Вам что, жалко?

Взмах – сопротивление.

– Перестаньте, поделитесь!

Взмах – рот.

Взмах – ноздри.

Щека уже в лужице.

Как штыком врага, которого впервые видишь вблизи. Взмах – стена. Как будто затупилась. Взмах – уже наросло, наслоилось. Барахтался, как рыба на песке. Можно сказать – содрогался. А можно и не сказать. Потом перестал, зевали веки. Босоножки в лужице. Присела, пальцами по волосам, по затылку. Как будто даже приятно. Посередке уже не черным-черно, нет, поразительно цельно, теперь заполнилось, да, разровнялось, на холсте – ни шва, ни стежка, будто так оно и было, будто ничего и не было. И он увидел, впервые увидел пейзаж, хотя смотрел на него до этого. Вот и завитки облаков двоятся, соленая пенка на воде, двоятся мачты, домишки – песочные куличики. И услышал, да, может, даже услышал гул прибоя, шелест листвы. Может – и то и другое. Кто ж теперь разберет? Ну и булавка так удачно примостилась в разомкнутых пальцах, точно в перспективу. А потом – отзвук шагов, мельтешение. Кажется, вдалеке зажгли свет. А пока – стрекот наручных часов, самое время для времени. Лишь бы прошли мимо, лишь бы не нашли. Тик-так. Боже, не дай им испортить момент. Тук-тук. Приложился к циферблату, посмотрел на картину, будто только что положили последний мазок, только-только завершили, посмотрел и подумал, впервые подумал – что-то в этом есть. И, кажется, – улыбнулся, искренне улыбнулся. Но мы ему об этом, пожалуй, не скажем.

– Две взрослые и одну детскую.

– Рост ребенка? – деловито спросила продавщица. При всем скучающем виде она сохраняла бодрый голос и интерес к другим людям.

– Сто тридцать.

Женщина за прилавком начала перебирать шуршащие пакеты, тыкая длинным ногтем по окошку, откуда выглядывал маленький пижамный прямоугольник. Зачем оно там, задумалась Катя. Зачем это окошко? Весь пакет и так прозрачный. Тонко, мелко помятый, изломанный, будто лед. Треснувший лед.

– Сейчас посмотрим, – пробормотала продавщица, – что у меня тут осталось.

Яркие красновато-фиолетовые губы, широкие поры на носу, видимая седина на густых, хорошо подстриженных волосах, большая грудь под хлопчатобумажной водолазкой, широкие бедра. Она выглядела хорошо, полнотело, приятно.

– Это не то, не то. А! Вот, сто тридцать. На девочек. А у вас? Мальчик?! Есть с машинками.

– Нет.

– Тогда посмотрите эту…

– Не белую.

Костя оглядывался. Все вокруг подходило друг другу. Продавщица органично вливалась в пространство магазина, гармонировала с окружающей обстановкой прозрачно-аквариумных, каких-то рыбных прилавков, к которым людям надо было наклоняться и рассматривать товары с написанными от руки – руки этой женщины – ценниками. Продавщица впитала в себя умение правильно опираться на стойку, почти бесшумно открывать и закрывать кассу, бойко лавировать между полками в поисках того самого нужного размера. Она отдавалась тому, что умела делать лучше всего. Это было видно. Костя на секунду позавидовал ее простой жизненной энергии.

– Лего…

– Нет.

– Вот с каким-то принтом, не могу прочесть…

– Одноцветную!

– …Майн-крафт.

– Да нет же! Дайте лучше я сама поищу, – не выдержала Катя. Она не помнила о чувствах других людей. Женщина была слишком бодрая, громогласная, слишком выпирающая. Катю это раздражало.

Продавщица поджала губы и подвинула к ней горку пакетов. Катя отвернулась и долго перебирала пижамы. Костя смотрел на родную, сгорбленную спину, низкий растрепанный хвост, напряжение, таившееся под Катиными плечами. Под свободной, наспех накинутой одеждой – а больше уже ничего не налезало – он угадал выпирающий живот и почувствовал нежность. А потом горечь. Тронул Катю за локоть, хотел спросить, как она, как они, но не успел.

– Возьмем взрослые, и эту детскую.

– Хотите совет?

– Нет. Я хочу пижаму.

Катя уже начинала заводиться. Но женщина не останавливалась.

– Покупайте размер побольше.

– Эту.

– Она будет впритык…

– Эту.

– А что так? Эта на вырост немного, чтобы не на год, а на два хватило. Вот. В цене чуть-чуть повыше, но стоит того…

– Не важно, – сощурился Костя, вглядываясь в Катю. Что-то в ней настораживало. Он почему-то, наоборот, совсем не мог разозлиться. Эмоции покинули его. – Берем эту.

– Как не важно? – вскипела настойчивая продавщица. – Я как рассуждаю? Вы вещь покупаете хорошую? Хорошую. Недешевую? Недешевую. Хотите, чтобы хватило надолго. Вот моя задача помочь, подсказать.

– Мне насрать. Понравилась эта. Я бы хоть каждый месяц, хоть каждый день их брала, – треснул Катин голос. Она оперлась на прилавок и тяжело задышала.

– Хозяин – барин. Раз деньги есть, – обиделась продавщица, опустив взгляд к ее животу. – Я как лучше хотела. Вы же не первая. Я уже на этих пижамах собаку…

Катя отвернулась. Костя остановил закипевшую, желающую причинить добро женщину и быстро сунул ей в руку зеленые пижамы – две взрослые, одну детскую.

– Оплата картой.

Они вышли и сели в машину. Поехали – недалеко. Катя тяжело дышала, слишком сильно прижимая пакет с пижамами к себе.

Он мог бы сказать: «Ну что ты уж», но это было глупо.

«Она хотела как лучше».

Тоже.

Или: «Да, ему всегда будет восемь. Но никто не читает мысли».

– Кроме нас, – ответила вслух Катя и замолчала. Они уже заходили в палату.

За эти месяцы они научились понимать друг друга по глазам. Вокруг них, родителей давно поселившегося в больнице мальчика – Жени, Женечки, Женчика, – сформировалось общее поле. Катя и Костя страдали – и договорились страдать только внутри этого поля. Они обсуждали то, что нельзя вслух говорить сыну, – хотя он знал, все он знал. Они делили на двоих переживания, непосильные для одного человека. Но как разделишь.

– Ну что, пижамная вечеринка? – Катя старалась контролировать тон: сын не любил, когда с ним разговаривали фальшивым, нарочито бодрым голосом. «Не говори со мной, как с больным», – бесился он. Не показывал, что боится. Ему же было восемь. Не неугомонные три, не наивные пять. Крутые мальчишеские восемь.

«Ему всегда будет восемь».

– Ура, всегда хотел! А еще будем жрать, жрать, жрать, – ответил Женя.

Раньше он бы уже возбужденно танцевал вокруг родителей. Юлил, подпрыгивал, заглядывал в телефон. Сейчас он лишь сделал движение слабеющими руками, будто хочет подняться. Костя подскочил, подтянул подушку повыше, взбил ее так, чтобы Женчик сел, опираясь на спинку кровати. За последние недели мальчик на их глазах высох, тонкие ручки и ножки повисли, они еле крепились к небольшому костлявому прямоугольнику торса. Не мальчик, а деревянная игрушка.

– Что жрать будем? Пиццу?

Катя поморщилась от этого «жрать» и, забывшись, выпалила:

– Пиццу? Не вредно ли?

– Эт мне точно можно. Мам, пап, не пугайтесь, я умираю, – ухмыльнулся хитрый человек. – Пользуюсь случаем съесть все самое вредное.

Катя не смогла сдержать улыбки. Костя обернулся к ней, к сыну и тоже улыбнулся в ответ. Чисто, искренне, забыв обо всем. Они все, естественно, знали. Теоретически. А пару часов назад лечащий врач позвонил, вызвал. Предупредил, что осталось всего несколько часов или, если повезет, сутки. Предложил ночевать в больнице. Не разлучаться ни на секунду. Ни в коем случае не плакать. Не тратить драгоценное время на споры или нравоучения. Забыть про себя.

– Пиццу, конечно, закажем и сожрем, – сказал Костя.

– И колу, пап, – осмелел Женя.

– И колу, – согласился Костя.

– А то посмотрите, совсем исхудал, – насмешливо высоким, «бабушкиным» голосом продолжил Женя.

Он рисовался. На деле Женя давно потерял интерес к пище. Он помнил, но уже не ждал удовольствий от молочных коктейлей, чипсов, колы и всего фаст-фуда, который раньше – вероятно, в другой, не его жизни – раз в месяц выпрашивал у родителей. Он уже не хотел ощутить какой-то конкретный вкус, а если думал, что хотел, то ему хватало двух-трех ложек, вилок, нескольких укусов. В пять или в шесть лет еда сама по себе была радостью. Он был счастлив, когда просто ел. А теперь.

Рисуется, знает, нервно подумал Костя. Он начал разгружать сумки, медленно раскладывать вещи. Потом все оставил, открыл приложение доставки еды, тыкал, тыкал, никак не мог найти нужный раздел. Что же такое.

«Дура, глупость сморозила», – подняла на него взгляд Катя.

«Забудь, все в порядке».

«Я размазня».

Катя села в кресло, ухватившись за низ живота. Она уже не могла терпеть. Да, подумалось ей, никто не должен был знать, что говорить и делать в таких случаях. Когда кто-то умирал, то где-то там кто-то тоже рождался. Это факт. Кто-то. Где-то там. А не в одной семье. Не одновременно.

«Ему всегда будет восемь».

Она всхлипнула. Как же сложно открыть рот и сказать.

«Что с тобой?» – спросили Костины глаза.

– Я рожаю, – вслух сказала она.

– Схватки?

– Уже часа два.

Костя вспомнил, как она сжималась от боли. Значит, терпела, терпела все это время. Ну что за женщина, хотелось крикнуть. Что за глупость! Но потом он очнулся, вспомнил их обстоятельства. Откинул то, что держал в руках – злосчастные пижамы. Сбегал за врачом.

– Нужно в роддом, – прогремел Дмитрий Григорьевич, шагая в палату.

– Нет, – прохрипела Катя.

– Нужно, Кать, – нетерпеливо сказал Костя.

– Нет, я не оставлю Женю. – Она взвыла от новой схватки.

– Можно рожать здесь?

– Нет, – твердо оборвал Костю доктор.

Дмитрий Григорьевич был слишком небольшим и каким-то плюшевым на вид, чтобы иметь такой внушительный, громкий голос. Закрытый, но с чувством юмора, неуловимый, но внимательный – он, казалось, каждый день пытался найти свой способ жить среди маленьких умирающих пациентов.

– Нас за это по головке не то что не погладят, а эту головку прямо оторвут.

Никто не улыбнулся.

– Можно забрать Жен…

– Еще чего!

Это было глупо, Катя понимала.

– Папа понесет меня на руках, – со слабой надеждой в голосе предложил мальчик.

– Нет, – сказал доктор. – Не обсуждается.

– Вы не сможете мне отказать. Это я тут умираю.

Женчик закашлялся, непонятно, чтобы разжалобить Дмитрия Григорьевича, или он действительно ощутил нехватку воздуха, желание вытолкнуть из себя то, что убивало его изнутри.

– Могу, не зарывайтесь, молодой человек, – приструнил врач, но голос его дрогнул.

– Мама и папа чувствуют вину, что я умираю, а там, в животе, живет новая малышка. Будто замену мне нашли.

«Прижать и не отпускать», – уловил Костя через глаза Кати.

– А ты разве против сестренки? – спросил Дмитрий Григорьевич и против своей воли быстро-быстро заморгал.

– Нет. Но они будут думать, что да. Им будет тяжело жить, когда я уйду.

– И что делать? – Доктор внимательно смотрел на мальчика, как будто ждал совет от взрослого и опытного коллеги.

– Не умирать, пока мама рожает. Быть рядом.

Катя охнула от боли. Костя вдруг понял, что этот фарс не может быть реальностью. Надо же, какой глупый сон. Сон. Такой глупый. Врач посмотрел на Женю, потом на Костю. Он впервые заметил, как они похожи.

– Мне нужно в туалет, – шепнул Костя и мгновенно выскочил за дверь.

– Папе надо поплакать, – объяснил мальчик.

Катя согнулась пополам. Доктор вздохнул и, казалось, сам готов был выскочить в туалет. Это было странно. Сколько раз он говорил с родителями заболевших, родителями долго болеющих, родителями умирающих детей. Сколько раз он приходил домой, к своей семье, а пока ужинал, слушал любимую жену, читал дочке книгу перед сном, не мог избавиться от черного страха за очередного, спящего там, на больничной койке, ребенка. Чаще он, конечно, просто делал свою работу и выключался. Пытался как-то жить. Но сегодня было что-то еще. У него тоже был восьмилетний сын. Но его сыну исполнилось девять.

– Скажу прямо, если встанешь с кровати, то скоро тебе станет совсем плохо. Ты умрешь почти сразу, – прочистил горло и собрался Дмитрий Григорьевич.

Женя кивнул и печально похлопал по одеялу, покрывающему ноги.

– Значит, я буду тут.

– Я что-нибудь придумаю.

– Уж придумайте, дядь Дим, – подколол мальчик. Храбрился. Но силы покидали его.

– Подождите, – остановил доктора вернувшийся Костя. – Я могу лечь рядом с Женей, включить zoom. Кать, мы будем видеть тебя, а ты нас. Приедешь, как только выпустят из роддома. Пойдет?

Все посмотрели на Катю. Она не отрывала глаз от Женечки.

– Мам, ну давай, а то из тебя сейчас ребенок вывалится прямо на пол, – поторопил тот.

«Ему всегда будет восемь».

– Ладно, – прохрипела она.

– Ну и договорились, – кивнул Дмитрий Григорьевич.

«Попрощайтесь», – хотел сказать он, но не смог. Не смог.

Катя ехала, не выпуская телефон из рук. Главное, Женечка был рядом, главное, она сама была рядом, пусть и в рамке, очерченной небольшим экраном. Да, не то, не то! Но физическая боль спасала ее. Откидывала пока все, что не касалось растягивания мышц и правильного дыхания. Счастье и горе одновременно вырывались изнутри, прокладывали себе путь. И Катя уже ничего не могла с этим сделать.

Костя остался. Приладил свой телефон на подставку, чтобы Катя не упускала ни одного движения маленького худенького тела. Обнимал их сына за двоих. Дал Женчику заказать все, что он хотел. Грудь кололо. Как же отвлечься. Как же. Он немного завидовал Кате – скоро ее разорвет пополам, растянет на частицы. Боль размозжит сознание, разрушит реальность. Но потом из нее появится малышка, и возможно, пусть на какое-то время – лишь бы успеть сделать один-единственный вдох – схлынет отчаяние. Возможно, им станет чуть легче. Нет.

Катю привезли, определили в палату. Пока она переодевалась и с помощью медсестры устраивала поудобнее телефон, любимые мальчики – Костя и Женя – читали ей вслух сказки. «Не сказки, мам, – раньше возмущенно упрекал ее Женя. – А комиксы!» Катя улыбнулась себе той, несмышленой, не умеющей эти важные мелочи помнить, не умеющей эти важные слова подбирать. Ведь как это скоротечно, несвязно подумала она, как, как… Схватки учащались.

– Ну мама и кричит. Надеюсь, я так кричать не буду, – прошептал Женя папе на ухо.

«Зато я буду», – хотел сказать Костя, но Кати рядом не было, и мысль растворилась в воздухе.

На Женин мобильник позвонил курьер. Тот минуту слушал, нажал отбой и проговорил:

– Пап.

– Я спущусь.

– Нет, он говорит, что опаздывает. Что-то про экстренный случай, – слабо махнул рукой Женчик. – Есть время проголодаться.

Он не хотел есть. Но хотел сделать вид для папы, Костя понял это.

Он продолжил читать на камеру. В палату принесли и сразу же унесли больничную еду. Заглянул волонтер – клоун с шариками, и Женя великодушно посмотрел несколько фокусов. Не отказался от игрушки, просто отложил ее, не распакованную, в сторону, разрешил оставить связку воздушных шариков, крепящихся к цветастой коробке на полу.

Катя сильно закричала, и Костя уменьшил звук.

– Скоро уже? – спросил Женчик.

– Видимо, да. Второй раз, говорят, быстрее, – машинально ответил Костя.

– Маме было также больно со мной?

– Это быстро забывается, остается только любовь… – осторожно сказал Костя, а потом вдруг понял, что больше может не осторожничать, говорить то, что хочет. Но сам испугался этого открытия, в ужасе замотал головой. – Что-то пиццу нашу не несут.

Ее не несли еще больше получаса. Костя уже обо всем забыл, увлеченно заканчивал читать вслух книгу комиксов про мальчика-сыщика и его собаку, как вдруг Женя посмотрел уведомление на своем телефоне и воскликнул:

– Пицца ждет внизу.

– Сейчас.

Костя спустился вниз и быстро подошел к желтому пятну, оказавшемуся невысоким парнем.

– Извините за опоздание, меня чуть машина не сбила, заказов много, велосипед чуть не угнали, – затараторил курьер. Он засуетился, начал снимать короб, перчатки, чтобы достать терминал. И говорил-говорил. Извинялся-извинялся.

Костя еле улыбнулся. Ему стало забавно. Он-то шел и не хотел тратить энергию даже на приветствие, а тут ему навязали целую речь. И из-за чего.

– Бывает, – сказал он, протягивая карту.

– А еще, извините, что спрашиваю, – забегал глазами курьер, – вы можете отказаться от бесплатного десерта? Ну, за опоздание, вам полагается… Он вычитается из моей зарплаты, а если я побегу доставлять, то не успею на последний автобус. Откажитесь, если вам не сложно.

– Да, – устало ответил Костя. Ему внезапно захотелось обнять чужого чернявого парня, почти мальчика. Сказать, что нет ничего страшного в том, чтобы один раз переночевать в хостеле или где там еще можно, на вокзале.

– На учебу утром, – добавил курьер.

Что нет ничего страшного в том, чтобы прогулять учебу. Что вообще мало страшного в жизни. В жизни.

– Я откажусь, – повторил Костя, потер свободной рукой глаза и понял, как сильно постарел за эти часы.

– Спасибо! У вас тут ребенок? – беспечно спросил курьер, оглядывая стены, будто на них был написан ответ на вопрос.

– Сын.

– А, ну, скоро выйдете, выздоравливайте, – ободряюще бросил парень, застегивая лямки огромного короба на груди. – Приятного аппетита!

А ведь такие, как он, молодые курьеры, живут в мире, где дети не умирают, просто не могут умереть, никто не может умереть и все будут жить вечно, главное, на последний автобус успеть, пришло в голову Косте. Они, молодые курьеры, а на деле все на свете, думают только об оценках в приложении, чаевых и лишь бы ничего из зарплаты не вычли, иначе нечем будет заплатить за квартиру, учебу, нечем будет заплатить за еду, пиво и интернет, нечем будет заплатить за компьютерную игру, кофе малознакомой девушки или аренду электросамоката. Нечем, нечем. Нечем.

Костя вздрогнул, вышел из оцепенения и широкими шагами побежал наверх.

Ничего не изменилось. Увидев долгожданные в прямом смысле вкусняшки, Женчик испустил тихий радостный вопль, подтянул к себе первую коробку, открыл и стал выбирать по куску себе, папе и заглянувшему на шум Дмитрию Григорьевичу. Тот против правил взял угощение на картонке, внимательно посмотрел на Женю, а потом перевел взгляд на Костю. Хотел что-то сказать. Потом о чем-то посмеялся с Женей, Костя так и не понял о чем. И ушел.

«Заветренную принес, собака, – беззлобно думал Костя, оглядывая свой треугольник пиццы. – Холодную, засохшую, ну что за дела».

– Пап, давай уже есть. А, колу из пакета не достали. Угу. Спасибо.

«То есть вот оно как, да. – Костя смотрел, как сын аккуратно откусывает холодное месиво из соуса, томатов, колбасы и сыра на тонком тесте, и ему вдруг стало горько. – Даже пиццу нормальную принести не смогли. Я не смог».

– Прия… тного… аппе… тита… – с длинными интервалами выговорила Катя. Схватки не давали ей ни секунды перерыва. Вот-вот должно было случиться. Она чувствовала.

– Пап, возьми меня на руки, – попросил Женя.

Костя сгрудил пиццу в коробку, подлез под сына, сел на его место, сверху на себя положил ничего не весящего ребенка. Одной рукой обнял худенькое тельце, другой взял телефон, из которого доносились страшные звуки. Катя положила свой аппарат на столик, и они успели детально рассмотреть потолок в родовой.

Крик. Другой, детский.

– Моя. Сестренка, – еле слышно вздохнул Женя и закрыл глаза. Костя тоже.

– Телефон! Дайте телефон! – раздался резкий близкий голос. Катя появилась на экране. Измученная, бледная, самая красивая.

– Женчик наш поел пиццу, спит, – успокоил ее Костя.

– Хорошая, сказали, девочка, – выдохнула Катя. Она чувствовала и облегчение, что скоро можно будет вернуться к Жене, и какую-то зудящую пустоту. Не могла понять какую.

Ей на грудь положили младенца. Она подняла телефон повыше и показала Косте щеку, спину, пальчики малышки.

– Какая маленькая.

– На тебя похожа. Что-то Женечка неудобно лежит, – заметила Катя.

– Да спит, спит, такой теплый, – соврал Костя. В доказательство он еще сильнее обнял сына.

– Только не отключайся, – попросила Катя. Там, рядом с ней, кто-то ходил, что-то говорил, но никто из них не отвлекался, не слушал.

– Не отключусь. Я с тобой.

Они замолчали. Не отводили друг от друга глаза.

Тишина убаюкивала. Их собственная условная тишина, пустота внутри общего поля то расширялась, то сужалась – пульсировала. Наполнялась. Росла, росла.

Росла.

Катя вздрогнула и завела колыбельную, которую они часто пели в детстве Женчику; Костя помнил. Он ничего и не думал забывать. Он жаждал боли, настоящей физической боли; он хотел, чтобы стало чуть легче, ну пожалуйста, хоть на пару секунд; он рухнул в ожидание удушающей горечи и свернулся там бесцветным, безмолвным эмбрионом.

Взгляд упал на лежащие на кресле, так и не распакованные пижамы. Зеленые. Две взрослые. Одна – сто тридцать сантиметров, детская. Уже ненужная.

«Ему всегда будет восемь».

Костя закрыл глаза.

И начал подпевать.

Александр Иличевский выпустил книгу короткой прозы «Точка росы». В ней соседствуют тексты разных лет и разных мест: из любимого автором Иерусалима читатель переносится в нервную Москву девяностых, из холодного современного Берлина – в жаркий Крым, из Венеции – в Сан-Франциско и от сказочного Каспия – к Мертвому морю. Но даже в самом небольшом рассказе Иличевский остается верен себе – художнику, философу, ученому, писателю, для которого чувства важны не меньше, чем мысли, а стиль не отменяет сюжетной увлекательности. Мы публикуем один из рассказов сборника, вышедшего в издательстве «Альпина. Проза».

Я люблю гулять по крышам Иерусалима. Отсюда видно столько неба, отсюда так хорошо просматривается закат, благодаря которому чудится, что весь город обитает на краю какого-то золотистого безбрежья: взгляд не способен упереться в видимый горизонт, поскольку отдален спуском в пустыню.

Днем в Иерусалиме надо много пить. Обезвоживание наступает незаметно из-за коварной сухости воздуха. Если вы рухнете в обморок в толпе – вас спасут. Если вы в пустыне – это смертельно опасно, и опасно это также в безлюдных местах, например на крышах города.

Я обожаю гулять по крышам, заглядывать в дворики, аккуратно подкрадываясь, а кое-где и подползая. Это такое удовольствие – заглянуть внутрь города, полного подпорных стенок, оград, закоулков, разделенного на кварталы с высоченными каменными перегородками: поверху они усыпаны осколками вмурованного стекла. Это очень древнее стекло. Настолько древнее, что оно стало матовым, ослепшим от восходов, полдней и закатов.

Однажды я бродил в полном одиночестве по крышам, как вдруг в одном из мест, после какого-то мостика и поворота, увидел старика с зонтиком от солнца в руке. Он шел пошатываясь. Не успел я оглядеться, как вдруг старик присел на бортик, огибавший край крыши, и сполз в обморок.

Я поспешил прийти к нему на помощь. Он был без сознания. Я подложил старику под голову зонтик, расстегнул ему ворот рубашки и хотел влить воды в его губы, как вдруг отпрянул. Я увидел, что на шее топорщится край кожи… нет, силикона. Да, это был край маски – одной из тех силиконовых масок, которыми пользуются для розыгрышей или на Хеллоуин, когда хотят кого-то внезапно напугать пришествием какого-нибудь злобного старикана с огромными железными когтями.

Мне стало не по себе. Крыши Иерусалима. Ни единого человека вокруг. Передо мной только что упал в обморок человек, шедший куда-то под немилосердным солнцем в силиконовой маске, в этой сверхъестественной жаре…

Срочно снять маску! Это я и проделал. Я сорвал со старика маску – и обомлел: передо мной на иерусалимской безымянной крыше лежала молодая красивая женщина, одетая в парусиновые брюки и мужскую рубашку. Маска освободила русые волосы, и они разметались по ее плечам.

Прошло несколько минут. Я запомнил их навсегда.

Понемногу она пришла в себя. Попила воды и смогла объяснить по-английски, где остановилась. Я знал этот дешевый отель «Петра», с его верхних этажей открывается прекрасный вид на бассейн Езекии. Я предложил свою помощь, и она, опираясь на мою руку, потихоньку повела меня куда-то.

По пути выяснилось, что она шведка, что давно вышла замуж, но все еще бездетна. Маскарад был устроен ею по одной только причине: оказывается, в Стене Плача, в той ее части, куда пускают только мужчин, есть особенный «детородный» камень, дотронувшись до которого при молитве женщина наверняка забеременеет.

Маску она надела, чтобы беспрепятственно оказаться у мужской части Стены Плача, где долго молилась под палящим солнцем. А на обратном пути заплутала, замечталась и не успела снять маску.

Вот так я познакомился с Маргарет. Она оставалась в городе еще неделю, и все это время мы не расставались. Через год я получил от нее письмецо с одним только словом: «Михаэль». Так я узнал, что родился мальчик, которого назвали моим именем.

– Ваня, помидорчик хочу. Чтобы с трещинками зелеными у хвостика, а сам тугой такой, и не красный, а бурый! Спелый-спелый! Помнишь, какие ели в детстве? Даже не резали, ломали. В соль и с черным хлебушком! А он все равно сладкий!

– А как же, Маша, помню. Еще бы не помнить. В войну только грядка и спасала. Да когда не спасала?

– Сейчас таких давно не видала, даже на базаре. Куда пропал? Красные, а водянистые. И какая там сладость? А я бы сейчас того порезала в чашечку, бурого, да луковыми колечками забросала, перчику сверху, соли. И маслицем, как дождичком. Ух!

– Да-а, Маша! А самое-самое что?

– Что?

– Самое-самое потом чашку с оставшимся на донышке маслицем, с мякотью да с перчиком, с зернышками желтыми – втянуть в себя с хлюпом и горбушечкой еще по стеночкам дособирать. Вот где коммунизм!

Иван сидел у своего окна, Марья у своего. Свет падал одинаково на них.

– Помнишь, Марья, как после войны с якутами дружили? С Огаревыми из самого Якутска?

– Конечно, с Николаем Гавриловичем и Анной Петровной.

– А чудно, скажи, Маша, у якутов русских имен и фамилий побольше, чем у нас, а?

– Николаю Гавриловичу фамилия, наверное, по ошибке досталась. Хотели, наверное, Чернышевским записать, да напутал кто что.

Старики добродушно посмеялись, глядя каждый в свое окно, в одно поле, над которым собирался в небе снег.

– А помнишь, какие белые грузди Гаврилыч-якут привозил в ведерке, под марлицей? Вот где наслаждение, какого наслаждения никто никогда не знал и не узнает на русской земле до скончания веку! – воскликнул Иван, еще и повел руками, будто оказался в театре.

Марья необидно хмыкнула и заметила:

– Вот видно, не зря ты Гоголя второй день листаешь! Не хуже сказал.

– Его вилкой тянешь, а он вцепился в нижнего, и ни в какую! Потом – чпок! И вот он, красавец, растопырился, толстый, как патиссон, с иголочками сосновыми на макушке! Король, а не гриб! Герцог Орлеанский! Ты шмяк его на тарелку, вилочкой прижал, а ножичком – жжик, и тут же его за рюмкой, в самую утробу! В рай! Оттягивать усладу! Жуть, как представлю!

– Даже мне захотелось, – мечтательно отозвалась Марья.

В окна было видно, как ветер по вчерашней затвердевшей корочке поля набрасывается на свежий снежок, закручивает его вверх и тут же швыряет понизу то влево, то вправо, играясь по-мужски, властно и весело. Иван и Марья смотрели, как затевается в поле пурга. Вдалеке, у самой кромки поля, снег туманил и размывал очертания леса, превращая их в прерывистую, вздрагивающую черту, за которой не было ничего.

В комнате стало темнее, чем за окном. Иван сказал:

– Почитай-ка мне после «капитанской», как там «герой», у Лермо́нта. Хочу опять почувствовать после Сергеича, кто – первый.

– А Гоголь твой?

– Вот после Гоголя – как раз хорошо.

Марья взяла со стола томик Лермонтова, лежавший на томике Пушкина. В обоих были закладки. Открыла по закладке, и это было начало «Героя нашего времени». Иван зажег лампу.

«Я ехал на перекладных из Тифлиса. Вся поклажа моей тележки состояла из одного небольшого чемодана, который до половины был набит путевыми записками о Грузии. Большая часть из них, к счастию для вас, потеряна, а чемодан с остальными вещами, к счастью для меня, остался цел.

Уж солнце начинало прятаться за снеговой хребет, когда я въехал в Койшаурскую долину. Осетин-извозчик неутомимо погонял лошадей, чтоб успеть до ночи взобраться на Койшаурскую гору, и во все горло распевал песни. Славное место эта долина!» – прочитала Марья, как когда-то читала их общим с Иваном детям и детям других людей, давно, в местной школе, в той же, но теперь совсем иной стране.

– Как хорошо! – посветлел Иван и открыл по закладке «Капитанскую дочку» Пушкина. Сказал: – А теперь, Марья, слушай! – И тоже начал с самого начала: «Отец мой Андрей Петрович Гринев в молодости своей служил при графе Минихе и вышел в отставку премьер-майором в 17.. году. С тех пор жил он в своей Симбирской деревне, где и женился на девице Авдотье Васильевне Ю., дочери бедного тамошнего дворянина. Нас было девять человек детей. Все мои братья и сестры умерли во младенчестве.

Матушка была еще мною брюхата, как уже я был записан в Семеновский полк сержантом, по милости майора гвардии князя В., близкого нашего родственника. Если бы паче всякого чаяния матушка родила дочь, то батюшка объявил бы куда следовало о смерти неявившегося сержанта, и дело тем бы и кончилось. Я считался в отпуску до окончания наук. В то время воспитывались мы не по-нонешнему. С пятилетнего возраста отдан я был на руки стремянному Савельичу, за трезвое поведение пожалованному мне в дядьки. Под его надзором на двенадцатом году выучился я русской грамоте и мог очень здраво судить о свойствах борзого кобеля».

Молча опять смотрели в поле. Было ясно, что метель не наберет силы для бурана. За оградой, совсем близко, своевольный ветер поймал в вихрь ворона и таскал его по насту, не давая взлететь. Черная птица не сдавалась и вырвалась из лап ветра, криво уходя вправо, на небольшой высоте.

Утром Иван сказал:

– Все, Маша. Надо решать к весне. Про огород забудь. Нет больше наших сил на огород. Одна дорожка, в город.

Она села на кровать, зашмыгала носом. Он подсел, обнял.

– Ну хоть похоронят пусть здесь, – прошептала она.

– В этом я с тобой согласен, – сказал Иван. – Это даже не подлежит обсуждению. И пусть только попробуют не похоронить!

Вспомнил, как лет пять назад наткнулся за дальним березняком на сельский погост. Уже брошенный, потому как давно опустело село, когда-то звавшееся Лазоревым. На самом краю с удивлением приметил свежую могилку, без ограды, без креста, видно, последнего отсюда человека.

А год назад, проходя мимо Лазоревого, свернул к кладбищу и не нашел того последнего холма. Земля ровняла забытый человеками погост, вытаптывая его молодыми березками и елями. Возвращала себе.

Иван сильнее прижал к себе всхлипывающую Марью, сам смахнул слезу.

– Обещаю, Марьюшка, здесь упокоимся, рядышком. Но спешить-торопиться давай не надо. Пускай мыши от нас еще побегают!

– Притворяй скорее, холодно!

– Да уже! Наблюдай кордебалет! – Иван ногой в валенке задергивает за собой дверь. Спускает с рук дрова, шапкой обмахивается от заледенелых березовых опилок.

– Откуда, Маша, столько мерзавцев? От дури, от подлости, может?

– От дурости, – подумав, отвечает Марья.

– А подлость необозримая?

– Да какая подлость, Ваня, одна дурь!

– А забыла, как доносили в колхозный перелом? Как соседи деда с бабкой Марфой, с детишками в Сибирь законопатили? В голодуху хлебом с ними делились, а они? А? Опять тебе дурь? А как наша гов…ая «антиллигенция» не хуже саму себя сажала при рябом Иосифе? И сейчас гадят друг дружке? Это что, извиняйте, как?

– Дурь!

Иван смеется:

– Вот же ты упрямистая, Маруся! Значит, правду говорят – страна дураков! Дурак на дураке и дурнем погоняет. Веселуха, ничего не скажешь…

Подброшенные поленья тем временем ровно зашумели, защелкали уютно. Печь довольна, Мария это сразу чувствует, когда печи хорошо.

– Помнишь, как из учителей ушел? – не унимался Иван, поглядывая на нее синим глазом от печки.

– Ну?

– Что «ну», забыла, что ли?

– Да говори, тебе же самому охота пересказать.

– Это я к дури как раз вспомнил, пока за дровишками ходил. И правда, подлость так и прет, когда дурь! И безответственность, я тебе скажу.

– Издалека повел. Не иначе, опять за французские романы засел, как прошлой зимой. Неужто Гюго читаешь? Не мудри, говори прямее, я пойму.

– Какой Гюго? Скажешь тоже, Гюго! Ого-го! Астафьева вспомни, как он к концу-то обозлел! Вот! Один правду и сунул под нос народу-то, про него, про богоносца! Все его облизывали, все захваливали при партийной власти, а Петрович терпел-терпел и гаркнул как есть! Вот и мне вспомнилось, как из школы, от детишек, в вынужденную эмиграцию пришлось уходить. В бухгалтерию! Да еще в чужое хозяйство, за пятнадцать верст от дома.

– Забудь. Что было, прошло давно. Астафьев твой много чего другого понаписал, за что его будут добром вспоминать. Чем шире человек, тем читать интереснее. Сам же говорил.

– Я тогда правда убить мог, Гусева-то! Ведь детишек вез, сволочь, а все равно нажрался, да прямо за рулем! Из-под мышки булькал в себя водку! Всю дорогу пил, гаденыш!

– Ваня, Ваня! – всполошилась Марья, поглядывая, как багровеет Иван, расковыривая давнее переживание.

– Едва ведь успел я!

Марья помнила тот день так же ясно, как нынешний, утекающий за крышу с облаками и дымом из трубы. Вместе ездили на экскурсию с пятыми классами «А» и «Б» в Петрищево, в музей Зои Космодемьянской.

Тогда этот Гусев (фамилия в суде открылась) прямо посреди железнодорожного переезда остановил мотор и упал головой на руль, в дупелину окосев! Первым Иван это заметил. Схватил водилу под корки и прямо от руля в дверь! Сам за ключ, рывком с переезда, так что Марья в проход шмякнулась на коленки. Потом кинулся к Гусеву, сволок с рельсов и тут, прямо у железной дороги, на глазах у детишек стал бить сапогами!

Вот этого Иван себе до сих пор не мог простить, что бил человека на глазах у детей! Ногами! И они на это смотрели.

Даже вскоре махнувший мимо состав с протяжной своей стальной чечеткой не остановил разъярившегося Ивана. И детей не остановил – так и глядели через стекла! Да как глядели!

Сам ушел из школы. Директор, Татьяна Петровна Елкина, просила не уходить. Умоляла. Тянул и физику, и математику. Да и русичку мог подменить, если что. Не хуже Марьи разбирался в литературных хитростях. Стихи наизусть так читал, что Марья, случайно однажды услышав из-за двери, как он на уроке вдруг стал цитировать Гумилева, заплакала, словно девчонка от нежданного счастья:

Тишина стояла в школьном коридоре, стояла в классе за дверью, а она роняла слезы и слышала эту тишину. Ей так и запомнилось – весь мир остановился, слушал стихи.

– Я вот что думаю, Маша. Не нужен нам город, незачем нам сниматься отсюда. Весна вот-вот, а как минует, потихонечку-потихонечку доживем без суетни до осени. И как Бог даст. Тут мы жизнь прожили, не хочу в город, детей полошить, обузу на них вешать!

– А помрем? Мы же с тобой одни на сто верст! Без газа, без света, одна печка-кормилица да погреб. Как в войну, с керосинкой. Дожились!

– А и помрем, так в своем дому. Когда-нибудь найдут, схоронят.

– А если я первая? Ты ж один и схоронить не сможешь, Ваня.

Иван задумался. Покрутил головой.

Ночью на печи слушал, как на чердаке, у слухового окна, скреблись, попискивали и коротко перебегали мыши. Семья мышей. Тоже тут их дом.

У этого слухового окна они с Машей, когда еще женихались, летом лежали, бывало, на сене, пока Машины родичи укатывали в райцентр на ярмарку. До сих пор дурманила Ивана память запахами травы, скошенной вместе с цветами. И видел опять, как солнце золотит голову Маши, ее обнаженные до локтей руки, ресницы ее золотит и золотит вокруг траву намятую, встрепанную, будто ветром перед грозой.

Марья дремала на кровати у стены, иконы из красного угла благосклонно смотрели на нее, подсвеченные лампадкой. От печи, на которой лежал и вздыхал Иван, свет от огня из-за приоткрытой, раскалившейся дверцы переговаривался с лампадным уютным язычком, и Марье было хорошо, спокойно на душе. Ее мир сейчас был полон, и в чаше этого ее мира стояло тихое равновесие сил, державших еще Ивана и ее здесь, в доме на краю поля, которое они с Иваном любили всю жизнь одинаково, она знала.

Он появился будто из ниоткуда. В автобусе, доставившем смену в лагерь, я его не видел. Обнаружился он, как только я удачненько захватил кровать в углу у стенки. С окном за головой, прекрасным обзором и максимально далеко от двери, в которую залетали пионервожатые – навести уставной порядок.

– Можно? – Он осторожно указал на пока не занятую соседнюю кровать. Тощий, как дистрофик, в перемотанных нитками очках, с исцарапанным чемоданчиком в одной руке и хозяйственной авоськой в другой. В авоське раскачивалась, как в дачном гамаке, гурьба книг из вожделенной «Библиотеки приключений».

Я корыстно уставился на авоську:

– «Квентин Дорвард» есть?

В текущем, 1958 году, это был свежайший том, который не удалось раздобыть до отъезда. Очкарик утвердительно моргнул глазами, увеличенными за стеклами до абсолютной автономности существования.

– А «Последний из могикан»?

Очкарик моргнул еще раз, и я, широким жестом поведя в сторону свободной койки, сказал, как говорили герои из французских приключенческих романов все той же популярной «Библиотеки»: «Почту за честь, мусье!»

«Мусье» притулил авоську к теперь уже нашей общей тумбочке и доверчиво вытянул ладонь:

– Андрюша.

«Маменькин сынок», – подумал снисходительно я, испытав приятное социальное превосходство, словно он уже искал моего покровительства, как у более опытного пионера.

Очень быстро стало понятно, насколько различны наши планы. Андрей приехал явно только для одного – прочитать книги из авоськи, а я уже в первый вечер соорудил из гибкой орешины удилище, записался в футбольную команду, чтобы, как и в предыдущие заезды, участвовать в коллективной беготне за мячом, да и вообще во всех спортивных забавах. Отмечу, что к середине срока в моем чемодане, точь-в-точь таком же, как у Андрюши, может, чуть меньше исцарапанном, уже прижались одна к другой две почетные грамоты – за первое место в метании гранаты. И за прыжок в длину на 3 метра 80 сантиметров.

Грамоты я собирал для родителей. В качестве свидетельства не зря прожитого лета. Разумеется, помимо набранных килограммов чистого веса. Но этим отчитывались в конце пионерской смены поголовно все. Включая девочек.

Пока я тупо и энергично укреплял мышцы, мой худосочный сосед кое-как соорудил шалаш у самого забора лагеря, в дальнем, непролазном углу хвойного леса, и запоем читал в одиночестве свои книги из авоськи. Пару раз я был приглашен им в гости. Уверен, никого больше Андрей сюда не позвал бы ни за что. В шалаше оказалось уютно, но читать темновато даже для очкарика. Я натаскал охапками разлапистого пружинящего папоротника – для подстилки, заменил несколько голых веток на пушистые маленькие елочки. И сделал ему окошко на забор, за которым открывалось бесконечное поле, – чтобы хоть какой-то свет попадал в его укрытие, при этом не обнаруживая отшельника для случайных пионеров-следопытов, обожавших ту же «Библиотеку», что и мы, а потому непредсказуемых в выдумывании приключений.

К этому времени, когда Андрей позвал меня в свой шалаш, я уже обглодал косточки романа шотландца Вальтера Скотта о Квентине Дорварде, оказавшемся в центре дворцовых интриг периода франко-бургундского противостояния, и приступил к «Последнему из могикан» Фенимора Купера, легко перелетев через Атлантический океан из Франции XV века в Северную Америку века XVIII, дабы восхититься отвагой и ловкостью теперь уже не шотландского красавчика-дворянина, а индейца из племени могикан – Чингачгука.

Андрей же взахлеб перечитывал романы и повести русского писателя-фантаста Ивана Ефремова «На краю Ойкумены» и «Звездные корабли», вышедшие в 1956-м, двумя годами ранее горячих теперь Квентина и Чингачгука. Лично я мало что из них, этих ефремовских романов, понял и потому скорее пролистал их, а не понаслаждался, как вот только что Фенимором Купером. Но Андрей, мне показалось, изучал Ефремова как учебник, делая в своем упитанном походном блокноте какие-то записи, чертежи, даже карты, как он говорил, космических маршрутов. И еще – он сказал мне это как самую «страшную» тайну: его мечтой было нарисовать саму Ойкумену как область обитания разумного человечества в бесконечной бездне космоса, включая и нас, землян.

Я смотрел в его глаза за толстенными стеклами очков, живущие отдельно от Андрея, в раздвинутые до самой глазной дужки зрачки, чем-то уже похожие на загадочную их с Ефремовым Ойкумену, и чуть-чуть подозревал, что он псих.

Сказать, что мы сильно сблизились, не могу. Он был симпатичен и удобен, поскольку не обременял. Да я и видел его редко. В нашей небольшой палате на десять коек Андрей один не играл в футбол. И не участвовал ни в каких соревнованиях.

Зато с остальными пацанами я не расставался целыми днями, крепко сплотившись на почве физической культуры и спорта. И не только.

Однажды Юрка Власик, претендовавший на роль нашего добровольного лидера, сложно гримасничая лицом и прижимая палец к губам, позвал к открытому окну в девчачью палату. Там склонилась над столом Вера, девчонка лет двенадцати, можно сказать – дылда, поскольку была ростом выше нас всех, исключая только Власика. Она, параллельно зависнув над столом, рисовала что-то в стенной газете. Юрка пощупал свою грудь и показал глазами на Верку.

Мы увидели через верхний разрез ее оттопыренного к стенгазете платья две маленькие, голые, очень аккуратные и красивые, одинаковые, как близняшки, груди, о существовании которых раньше даже не подозревали, потому что, когда Верка выпрямлялась, под платьем ничего такого выдающегося заметно не было. А тут вдруг объявилась целая грудь, размером не меньше двух крупных картошек!

Выяснилось, что никто из нас такого раньше не видал. Даже наш самозваный предводитель Юрка, бывший Вере ровесником.

Рассказать об этом открытии Андрею мне даже и в голову не пришло, хотя для всей нашей палаты оно стало главным событием дня, это уж точно. Власик время от времени, выпучивая глаза, хватал себя за грудь, и мы все ржали, как заговорщики, поглядывая теперь на Веру с особым интересом. Общий, никому не понятный смех объединял не хуже футбола.

Но что-то непонятное сближало меня и с соседом-очкариком. Иногда, уже в темноте, перед сном, он делился своими научно-интимными предположениями о возможных маршрутах космических аппаратов к нашей Земле – из миров других цивилизаций. Ночной заговорщический шепот раздражал пацанов, они дружно шикали в сторону моего угла, и это тоже крепило личный с Андрюхой союз.

Вот, наверное, почему Власик прибежал тогда именно ко мне! Прямо на городошную площадку, чуть не угодив под уже брошенную по городкам биту, и потащил к нашему корпусу, по дороге рыча на всю округу: «Твой очкарик вор!»

До конца смены оставалось два дня, и самые нетерпеливые пионеры принялись загодя собирать чемоданы. Тогда Юрка и обнаружил, что у него пропала подаренная отцом ко дню рождения авторучка, специально привезенная младшему Власику в лагерь.

Юрка перевернул, перерыл вещи всех нас, включая тумбочки и кровати, причем в наше отсутствие. А обнаружил драгоценную ручку под подушкой у Андрюхи-очкарика.

Когда Власик втолкнул меня в палату, на место, так сказать, доказанного преступления, там уже было пять пацанов-пионеров из близкого круга Власика, а на своей разворошенной кровати сидел с низко поникшей головой Андрей, и было заметно, что его уже колотили. Он хлюпал разбитым носом, прижимая к нему платок, и на платке была кровь.

– Как ты мог?! – потрясенный произошедшим, вскричал я и замахнулся на него, осознав в тот момент, что Андрей как бы предал еще и нашу дружбу, доверие.

Андрей не поднял головы. Он сидел, как сидят иногда старички, уже готовые к смерти.

Власик вскричал, обращаясь прежде ко мне: «Он ворюга! У своих украл! Мне батя ее подарил! Мы ему наваляли, теперь твоя очередь! Он от всех должен получить! От тебя тоже!»

Пацаны возбужденно потащили Андрюху из палаты за корпус, к глухой стене, прямо напротив оврага. На задворки. Андрей сжимал в кулаке свои инвалидные, перевязанные ниткой очки. Я заметил, что одного стекла в очках не хватало, и уцелевшее второе было похоже на лупу, которая рассматривала нас снизу, будто вместо отрешенного от происходящего Андрея.

Все встали вокруг и закричали в один голос: «Бей! Бей его!»

Андрей стоял ко мне боком, ссутулясь, незряче смотрел в землю. Я презирал его в эту минуту. Меня тоже подхватил коллективный, морально обостренный пионерский азарт, и я ударил его кулаком в плечо. Он на мгновение взмахнул головой в мою сторону и подслеповато скользнул по мне глазами, но вряд ли без очков что-то различил.

Власик возмутился:

– Э! Так не бьют! Ты давай со всей силы!

И я ударил Андрюху в то же плечо еще раз, да так, что он охнул, отлетел и присел на колено.

– Иди отсюда, гад! – крикнул Власик.

Когда мы остались одни, Власик подошел к краю оврага и предложил проверить, чья струя улетит дальше. Мы стали в ряд и напружинились изо всех сил, ревниво поглядывая на остальных. Моя, неожиданно для меня самого, оказалась настолько успешной, что привела всех почти что в восторг, и меня охлопывали по плечам до самой палаты.

Андрюха вернулся к отбою. Тихо лег под одеяло, ко мне спиной. И до самого отъезда ни разу не посмотрел мне в глаза, не сказал ни слова.

Его шалаш разорили, разбросали, и нетрудно догадаться кто. Я постоял там перед отъездом, как говорится, на пепелище оборванной прежней жизни. Разглядел среди увядшего, высохшего до хрупкости папоротника клочки бумаги. Поднял один, на нем рукой Андрея был прочерчен то ли химическим карандашом, то ли чернильной ручкой фрагмент Ойкумены.

Прости, Андрей! Я долго вспоминал твою смиренно опущенную голову и как ты не хотел смотреть нам в глаза. Только спустя годы я начал подозревать почему. Ты прятал глаза не от стыда, ты жалел нас! Потому что мы могли увидеть в твоих, как в зеркале, отражение нашего стадного азарта палачей!

Прости, что я оказался в стае, что поднял на тебя руку! Мне сегодня все равно, украл ты эту проклятую ручку Власика или брал лишь на время, но не успел вернуть! Где бы ты сейчас ни был, жив ты еще или уже нет, прости меня, Андрюша! Я знаю, мой голос найдет тебя везде, где бы ты ни был, Андрюша, потому что по-другому не может быть ни за что!

Между прочим, я способный. В школе учился на четверки-пятерки, стихи пытался писать. Только поступать в институт не стал. Мама сразу сказала, что денег не даст, а без денег разве поступишь? Пришлось идти работать. Работал в общепите, на стоянке сторожем, на кассе в супермаркете, кладовщиком – да много кем. Последние пару лет на продуктовом складе заказы паковал. Но там, во-первых, воняет, во-вторых, холодно. Когда отморозил себе в холодильнике все, что можно и нельзя, решил уволиться. Здоровье дороже.

После увольнения какое-то время слонялся без дела, деньгами мама помогала. Конечно, это не очень приятно, да и перед мужиками неудобно. Соберемся компанией пивка попить, а я мнусь, потому что пятьсот рублей надо у мамы просить. У нее хоть пенсия есть, а мне-то откуда взять? Потом меня и звать перестали.

Через полгода после увольнения стало совсем хреново. Даже не знаю, как правильно назвать. Вроде как депрессия. Ходил и думал, что вот уже скоро двадцать семь, а нет ни денег, ни работы приличной. Неужели так и придется до старости яйца по складам морозить? Ведь в школе меня хвалили, младшим в пример ставили. Я решил взяться за себя.

Стал вставать рано, отжиматься, из квартиры выкинул хлам, несмотря на мамины протесты, и начал искать работу. Без высшего образования, честно скажу, сложно найти приличное место. Несколько месяцев я смотрел вакансии, но ничего не привлекало. А потом в «ВКонтакте» увидел объявление: в компанию по оптовой продаже мебели требуется региональный менеджер по развитию. Хорошая зарплата, проценты от сделок – все как надо. Решил, что вот он, мой шанс показать себя, устроиться в солидную компанию, а потом, может, и семью завести. Пора мне уже, да и мама была бы рада. Так-то жениться я давно готов, если б средства позволяли.

К собеседованию решил основательно подготовиться и выглядеть представительно. Костюм взял у кореша, а вот с портфелем вышла засада. Ни у кого из друзей не было приличного, а у меня только мягкая сумка через плечо, как у старшеклассника. Ничего, подумал, дело ответственное, нужно вложиться. Пошел в торговый центр возле дома и взял быстрый микрозаем. Проценты бешеные, но я даже не считал. Думал, что легко верну с первой зарплаты. Купил за двадцать пять тысяч портфель «Черутти». Помню, директор склада мне как-то присел на уши и долго рассказывал, какие они крутые. Он и впрямь очень красивый, кожа тонкая, телячья. Теленка забрали у коровы-матери и сделали портфель, чтобы я им владел.

Пошел на собеседование уверенный и довольный, только брюки коротковаты. Чувствовал себя королем, девушка одна с интересом глянула. На собеседовании вроде я все отвечал, улыбался. Портфель продемонстрировать не удалось. Думал ручку красиво достать, но там только устно спрашивали. В конце сказали: «Спасибо, мы с вами свяжемся». Я ждал. Не звонят. Позвонил сам. Сказали, что выбрали другого кандидата.

И так меня эта неудача огорчила, что я забухал немножко. А потом снова какой-то кризис бахнул, работы вообще не стало. Из микрозаймов стали названивать, кредит-то я не платил, еще проценты и пени набежали прилично. Пришлось маме признаться во всем. Она, как узнала, что за какой-то портфель можно такие деньги отдать, просто взбесилась. На эмоциях хотела его с балкона выбросить, но я удержал. Сказал, что продам. И даже выставил объявление на «Авито», но там торгуются за копье. За те деньги, что я отдал, конечно, уже никто не хотел брать. Один раз даже встретился с покупательницей – она хотела купить подарок мужу на юбилей. Она так и сказала: «Муж уходит на пенсию» – и посмотрела на меня как бы с надеждой. Я не знал, какой звук подходит для этой новости, и молча достал портфель из тканевого мешка. Женщина покрутила его по всем осям, поскребла ногтями кожу и даже зачем-то понюхала подкладку. Я не удержался и тоже понюхал. Пахнет мокрой землей и сеном. Покупательница сказала, что хорошо бы уступить, и посмотрела на меня выжидательно. Я совершенно растерялся и снова промолчал. Вечно я теряюсь, когда происходит что-то нелепое или стыдное. А женщина сама отказалась, ей не понравились заломы на коже. Они появились, потому что внутрь я старые газеты напихал, чтобы он форму не потерял. Так портфель вернулся домой. Маме пришлось сказать, что жалею об этой покупке, да и вообще о бездумном кредите. Но о портфеле я не жалел. Он только мой, и это стоит любых денег.

Без работы делать нечего, и я стал часто ходить в парк. Куда еще бесплатно пускают? Там всегда девочки стайками гуляют, вот одна и зацепила. Красивая такая, черноволосая. И имя красивое – Диана. Из Молдовы на заработки приехала, всего девятнадцать лет. Позвал к нам жить, мама не возражала, хотя и не очень радовалась. Мы прожили полгода, я жениться захотел, она говорит, что сначала надо к родным в Молдову ехать, сватать, чтобы официально. Ну надо так надо. Я собрался ехать, у мамы занял на дорогу. И уже почти перед самым отъездом она меня на кухню зовет поговорить. Усадила, в ноги мне практически упала и рыдает. Оказалось, у нее ребенок есть, четыре года уже, с мамой живет. Я обалдел, конечно. Никак не ожидал, что в таком возрасте может быть ребенку четыре года. Жениться на ней я сразу же расхотел, но очень уж жалко ее. Мама, как узнала, велела ей убираться из нашей квартиры. Но я же мужчина, почему она командует моей женщиной. Сказал: нет, она никуда не пойдет. Мама сказала, что вызовет миграционную службу для проверки документов. Я сказал, что мы сами уйдем. Не ожидал такого от матери. Она отпустила нас как будто с облегчением даже.

В общем, пошли мы снова в микрозаймы. Взяли сто пятьдесят тысяч на мой паспорт, Дианка же не гражданка, и сняли малогабаритную квартиру. Она маникюрщицей устроилась, а я опять кладовщиком. Деньги все на съемную квартиру уходили, и, как назло, то холодильник сломается, то ботинки сносятся. Короче, кредит снова ушел в бешеные проценты. В целях экономии я стал выносить продукты со своего склада. Когда меня раскрыли, уволили без скандала, спасибо им за это. Диана, оказывается, за год маникюра скопила достаточно, чтобы уехать к сыну. Как я понял, там еще и отец ребенка нарисовался.

В общем, я вернулся к маме. Сказал, что при сокращении большую компенсацию выплатили. Она очень обрадовалась. Сказала, что скоро и невеста достойная сыщется. Про второй мой кредит она узнала случайно. Я не успел забрать письмо из почтового ящика. А там сумма с процентами и пенями уже двести восемьдесят тысяч. Мама сначала не поверила. Думала, это мошенники. Пришлось все объяснить. Честно говоря, я немного перевел стрелки на Дианку.

Вместе с мамой мы решили, что надо закрывать мой кредит. Я устроился в шиномонтаж, а мама уборщицей в детский сад на полставки. Но с этими микрозаймами такое дело, что проценты только растут. Мы стали еще больше экономить: выгадывали «счастливые часы» в магазинах, покупали битые яйца на рынке – так значительно дешевле. Раз в неделю мы устраивали «разгрузочный» вечер: я брал себе пива с полосатиком, а маме покупал фундук в шоколаде, любит она его, хоть и дорого, и усаживались смотреть «Уральских пельменей». Хорошее время было. Под «Пельменей» я доставал из-за кресла портфель. Все равно он мне очень нравился, он ведь не виноват в том, что проценты растут как на дрожжах. Было приятно разглаживать морщинки на поверхности кожи, обводить пальцем круглые следы, как будто от прививки. Наверное, укусы или ранки. Теленок немало пострадал, прежде чем лишился шкуры. Помню, в школе нам рассказывали, что нацисты так поступали с людьми. Шили изделия из человеческой кожи. Это сложно представить. А мой теленок лежал прямо на коленях. Беззащитный и обнаженный. Наконец он может отдохнуть от страданий. Поглаживая мягкую кожу, я успокаивал его и успокаивался сам. Иногда мы так и засыпали вместе.

Маме все это не очень нравилось. А по мне, ничего такого. Не хуже, чем пиво пить. Она начала прятать от меня портфель, но я всегда находил его по запаху. Она не чувствует, а я четко слышу запах земли и сена. Чтобы мама не сделала ему что-нибудь нехорошее, я стал ходить с ним повсюду: на работу, в магазин, клал на ночь рядом с кроватью. Один раз мама пылесосила, я пошел мыться. В душе неожиданно ошпарила мысль: он же совершенно беззащитен! Мама может выкинуть его с балкона, как обещала, или отдать соседке. Я так испугался, что выскочил голый из ванной. Мама тоже перепугалась. Я по глазам видел: она хотела сделать плохое, но не успела. С этого момента я стал и в душ с ним ходить, и в туалет.

В общем, мама уговорила меня лечь в больницу на Ганнушкина. Она требовала, чтобы я не брал с собой портфель, но я настаивал, и врач в приемном покое разрешил. Хороший доктор. В больнице мне понравилось. Сначала было неприятно видеть других пациентов, а потом привык: ну подумаешь, психи тоже люди. Я с ними быстро общий язык нашел. В основном они мирные, только от лекарств ни стоять, ни лежать не могут, все время двигаются. Это утомляет. Ну и спиной нельзя поворачиваться, это на всякий случай.

Как раз когда я лег в больницу, нами заинтересовались коллекторы. Тогда их еще не прищучили и была полная безнаказанность. Они пытались выломать дверь, залили клеем замок, писали на стене подъезда, что все желающие могут получить интим в квартире номер сто пятьдесят семь. Маме было нелегко отбиваться от их звонков и визитов, и она решила пока переехать в бабушкин дом в области. Там не было воды и отопления, но, по крайней мере, спокойно. Раз в три дня мама меня навещала, привозила домашнюю еду и чистую одежду. Говорила, что все будет хорошо, только бы меня вылечили. Потом мы кредит спишем – я ведь теперь инвалид. Хорошо бы найти мне достойную девушку, чтобы ухаживала за мной, как мама.

Самое главное, что в больнице я познакомился с Никой. От одного имени теплеет в пояснице, а смотреть на нее просто невозможно: мозги отказывают от такой красоты. Ника слышала голоса в голове и несколько раз в год впадала в депрессию. Но с кем такого не бывает? И у меня такое было, да и почти у всех. Короче говоря, я решил, что раз она не опасная и очень красивая, надо попробовать познакомиться поближе. Начал к ней в палату заглядывать, анекдоты про наших психов травить и помогал толстых соседок от говна отмывать – санитарку разве дождешься. Ника сперва на меня внимания особо не обращала, много у нее таких, а потом вроде как потеплела.

Мы стали общаться по-дружески, все друг другу рассказывать. Конечно, мы не столько дружили, сколько флиртовали, но разговаривали по-простому, откровенно. Я даже решился спросить по поводу груди, настоящая ли она. Уж больно шикарная. Ника нисколько не смутилась и ответила, что нет и что сделать грудь – идея мамы. Мама дала денег и велела идти на операцию, чтобы не киснуть после развода и строить свою жизнь. Врач сделала все в лучшем виде: из первого размера – четвертый. Сразу, как спал отек и стало меньше болеть, Ника начала носить декольте, а мужчины начали сходить с ума. Она со смехом рассказывала, что мужики действительно тупеют при виде бюста и никуда больше смотреть не могут, только в блузку. Бывший тоже на грудь запал. Он был при деньгах, но о женитьбе и детях даже слышать не хотел. Ника сказала, что теперь ищет надежного и семейного. А если вдруг такой не сыщется, то всегда можно сделать из четвертого размера шестой и тогда уж точно выйти замуж за кого угодно. Я сказал ей, что готов жениться хоть сейчас. Только сначала на работу новую устроюсь и начну зарабатывать. Я ведь способный. В школе учился на четверки-пятерки, младшим меня в пример ставили. Ника посмеялась, но и не отказала.

Я так обрадовался, не могу передать. Ужасно захотелось показать Нике мой портфель. Я пошел к себе, старался идти спокойно, но в итоге не выдержал и побежал. Сильный земляной запах почувствовал еще в коридоре. Когда я вбежал в палату, он уже был там. Беспокойно переступал тонкими ногами, тыкался белым пушистым лбом в больничные тумбочки. На звук моих шагов поднял влажные глаза. Он искал меня, он звал меня, а я все не приходил. С теленка содрали кожу и сделали портфель, чтобы я им владел. Но я плохо им владел: чуть не продал, чуть не позволил его выбросить, а теперь вот оставил в палате совсем одного. Космические черные глаза смотрели укоризненно. Показалось, что мое сердце сейчас разорвется, как переполненный мешок. Нет, он достаточно натерпелся. И никакую Нику к нему не подпущу. Я протянул руку и коснулся прохладного кожаного носа. Не бойся, милый, теперь никто не посмеет обидеть тебя. Я буду твоей коровой-матерью.

Люби ближнего, не убий и не покалечь, и я приду к тебе, и я буду с тобой.

Когда вчера рожденный агнец впервые в страхе закрывает глаза перед ночным сном и над домами оседает туман, Ирит перекатывается на спину на мокрой земле, поджав руки к груди. В животе неприятно хлюпает рана. Сейчас, если бы Ханс не купил ружье, она бы бегло приветствовала мать на кухне, где та провела вот уже двадцать лет в ежедневном труде, а затем бы скрылась в столь ожидаемой тишине собственной кровати. Но он все же купил ружье, и вместо деревянного потолка над ее головой – небо, в котором машут кронами деревья, а вместо одеяла – обволакивающая парализующая боль. Вот черт – и наконец-то, Господи! От отца Ирит досталась армейская привычка легко засыпать, досчитав до десяти минут, и так же непринужденно исчезать – хорошо, что к своим восемнадцати годам она, наперекор ему, научилась не использовать их порознь. Перед ней мелькают лица соседских ребят. Осталось восемь минут – Ирит замедляет дыхание и представляет, как ее голени тают, а за ними и бедра, и злосчастный живот.

– И что нам, мать твою, теперь делать?!

Пять – она растворяется в тьме и тишине, так и не расслышав ответа. Три – из всех людей Ирит и правда была не против уснуть. Два – наконец она забывает о счете и оказывается в Нигде – ее ждет родной голос, напоследок повторяя: «Люби ближнего, не убий и не покалечь, и я приду к тебе, и я буду с тобой» – ежедневная молитва.

Так говорила ее мать в светлые дни, которые ненароком прокрадывались в особо сложные месяцы беременности, затем эти слова, постепенно отделившись вместе с ребенком от ее тела, пришли и к Ирит. Жизнь в деревне мало напоминала Ирит реальность: красочные сны со сладкими обещаниями легко заменили внешний мир, и время, проведенное в мечтаниях, не хотелось тратить на что-то еще. Утрами она неохотно просыпалась, но бодрилась и отправлялась помогать брату в хлеву, чистила его от коров, коров от коров, коров от хлева, разносила молоко, хотя это сложно было назвать настоящими заказами, так, порой получала по монетке, пока без цели шла до самого дальнего дома главной улицы, а потом отдавала часть денег детям или старикам. День переставал волновать ее, как только на пороге появлялись ребята ее возраста и начинали балагурить о вещах, которые ее совершенно не интересовали. Томящиеся от отсутствия работы и целей, многие не сильно взрослели, менялась лишь мера их воздействия на мир. Так из мальчишек, кидающихся камнями в пруд, они вырастали в юношей, покупавших ружья, и звали пострелять в деревья.

Ирит старательно отказывалась, выбирая заботу о семье. Она любила – любовью, о которой не учат говорить. Ее любовь выражалась в нежных похлопываниях по спине младшего брата, хотя его уже сложно было назвать младшим: он вымахал в плечах за несколько лет, как только его голос сломался. Любила она и мать, несмотря на ее длительную безучастность. Порой Ирит ловила себя на мысли, что любит и отца, хотя совершенно его не помнила, – как может человек любить кого-то, кого не знает? Бездумно и безусловно. Только так и может. В этом они с братом начали разниться: в его сердце прокралась обида, и он уже не был уверен, что любви к отцу хватит, чтобы выбраться из оврага ненависти. Этот другой, незнакомый Ирит путь, Бен прошел совершенно один. Ему не шептали на ухо заповеди Творца, и он их отвергал; юность не позволяла ему оглядываться назад и думать о настоящем: пока Ирит снились сны, Бен грезил о будущем, до которого рукой подать – лишь выехать из их поселка, но он тут же стыдился, ведь тогда он будет не лучше своего отца. Время шло, и каждый раз Бен оставался.

Когда Бен начал пропадать с Хансом до ночи, Ирит даже носом не повела. Их детские игры на заднем дворе нередко перерастали в нелепые драки, и она бросалась разнимать мальчишек, как только могла. Но ее попытки не приносили никаких плодов. Ханс и Бен расходились мирно, довольно жуя домашние пирожки, а Ирит закрывалась в своей комнате и ревела: нельзя защитить того, кого любишь, не покалечив, и потому нельзя защитить совсем.

Чем старше Бен становился, тем смиреннее к его выходкам относилась Ирит, начиная походить на мать, – пока Ханс не купил ружье и не пригласил Бена пострелять в птиц.

– Ты сошел с ума! Как ты можешь так спокойно говорить об убийстве?

– А ты? Лицемерно помогаешь маме готовить суп из теленка, которого я заколол! Это не убийство? У всех нас руки в крови, просто ты выбираешь этого не видеть. Не ты же заносишь топор.

Ноздри Ирит вздулись, все ее лицо побагровело. Бен давно не видел сестру такой – и инстинктивно сделал шаг назад, все еще скрещивая руки.

– Есть разница между убийством по нужде и убийством по прихоти, Бен.

Ирит сделала пару вдохов и выдохов, пытаясь усмирить свой гнев.

– Для тебя.

– Для каждого человека. Зачем забирать жизнь, которую можно оставить? Мы же не убиваем всех кур.

– Они несут яйца.

– Куропатки тоже – они важны для чего-то.

Бен поджал губы. Спорить уже не хотелось. Они помолчали.

– Я обещал пойти.

– Так иди, но не стреляй.

– Меня сочтут слабаком.

Есть моменты, когда ты еще не осознаешь, что делаешь выбор. Бен не осознавал, что сделал свой, впустив во двор Ханса и увидев в нем кумира. Ханс не пресмыкался перед своим отцом. Ханс давал сдачи. Его уважали. Бену не хватало этого – любви, которую, как он думал, он ощутит, если станет таким же, как Ханс. Не осознавала и Ирит – она многое не осознавала тогда.

– Хочешь, я пойду с тобой? Скажешь, что я боюсь выстрелов.

Ирит пошла с ним. Бен сказал, что она боится выстрелов. Ханс, для которого любовь значила пройти через страх и выйти победителем, твердо протянул ей свое ружье.

– Стреляй.

Двое других ребят из компании Ханса переглянулись с усмешкой. Ирит не шелохнулась. Железо и дерево в руке весили почти как поросенок. Она не верила, что он всерьез, а для Ханса это было даже еще не началом.

– Стреляй.

Он повторил, как будто она не услышала его грузный голос. Бен замешкался, попытался вступиться, но Ханс остановил его, забрав из рук другого мальчишки ружье постарее. Он поднял ствол, прищурился и нажал на курок. Его плечо, как и весь мир, вздрогнуло и задребезжало от громкого полета пули, затем наступила тишина – словно ничего и не произошло. Ирит впервые наблюдала за выстрелом, и он ужаснул ее своей быстротой и безответственностью – опасность, последствия которой невозможно было увидеть.

– Вот так. – Ханс расслабился и потер свою куртку в том месте, где его ударил приклад. – Теперь ты. Стреляй.

– Я не буду. Это глупо.

Бен попытался встрять между ними еще раз. Мямлил, объяснял, хотя ответ ее был тверд и понятен. Ханс даже не смотрел на него. Поднял ружье. Нацелился на нее. Бен замер. Ирит замерла. Лес замер. Ханс повторил приказ. Губы Ирит дрожали, и ружье казалось простым поленом. Она на секунду приподняла цевье и прицелилась, но голос – голос говорил громче: не покалечь, не убий, люби, Ирит, люби. Эта заповедь оставляла ее беззащитной.

– К черту!

Как можно было полюбить монстра? Ирит с размаху бросила ружье, то звонко ударилось о дерево и отскочило в канаву. Мальчики гурьбой бросились врассыпную, кроме Ханса и Бена. Измазанное грязью железо больше не выглядело смертельным. Ханс молча опустился к своему сокровищу и поднял его, осматривая погнутый ствол. Его руки побелели, Ханс встал и шагнул вперед, угрожающе занеся приклад для удара, но Бен дернулся первым и схватился за ружье в руках друга, пытаясь отобрать.

– Я убью ее, я убью ее, отпусти, я так долго копил на него, Бен!

Бен не отпускал, Ханс треснул его в нос лбом. Они упали на землю, барахтаясь, и уже не было понятно, кто держит оружие, а кто застрял в этом опасном объятии. Люби, не покалечь, люби, не покалечь… Не справилась. Ирит проскользнула к ним, выцарапывая то Бена, то Ханса. Кто-то истошно взвизгнул. Ей в живот уперлось дуло.

Выстрел.

Один. Ты спишь.

– Мое дитя, – голос впервые назвал Ирит своей.

Дремлющее до этого момента желание принадлежать очнулось и выросло до звезды, вокруг которой вращается внутренняя вселенная. Необъятная бездна – одиночество, пороком вступившее в человеческий разум вместе с первой разумной мыслью, исчезло. Смерть – теперь она была в ней уверена – оказалась не такой страшной. Ирит стояла в темноте и свете всего, что знала, и смотрела на облик, который всегда представляла, но не помнила. Он улыбнулся ей и наконец сказал то, чего Ирит ждала столько лет:

– Ты пришла.

Бен выехал из поселка на первой гужевой повозке. Челюсть свело спазмом непрекращавшейся дрожи. На улице было холодно. Бен этого не замечал. Силы его инстинкта выживания хватило лишь на то, чтобы сесть на деревянный пол и отдать монетку. Старик хмыкнул и не стал ничего спрашивать: молодежь всегда уезжала, если не хотела повторить участь своих родителей.

Ханс вернулся домой, тихо закрыл дверь. Светало, лучи, оттолкнувшись от полупустой бутылки самогона, растеклись в коридоре. Он презрительно прошел мимо спавших в гостиной родителей. Остановился. Сделал шаг назад и подошел к дивану, заглянул в опухшее лицо мамы. Новый синяк укрепился на ее скуле. В груди зародился плач. Как никогда ему хотелось оказаться в другом, волшебном мире и там забраться на руки к матери, прижаться к ее мягкому телу, звонко заревев. Она бы гладила его и не вздрогнула от страха, когда открыл бы глаза отец. Обнял бы он Ханса? Здесь же два спящих человека, отдаленно похожих на его родителей, пьяно сопели. Ханс поднял бутылку и сделал глоток. Спирт прошелся по небу и горлу – верить в любовь, которой он не знал, снова не хотелось.

К утру проснулась мать Ирит и Бена. Зевая, она прошлась по дому, взяла миску и насыпала в нее зерна. Куры были не кормлены, хлев тоже стоял нечищеный. Она огляделась. Их не было. Ей оставалось только одно – ждать, как она ждала всю свою жизнь.

Через много лет одной ночью на свет пришло дитя. Когда оно угомонило свой первый крик и заснуло, неспособное еще отличить лик матери от чужого, Бен склонился над колыбелью и прошептал слова, известные ему от сестры с детства, но немного другие – его собственные: «Люби ближнего, не убий и не покалечь, я буду рядом».

Первая квартира казалась Ане роскошной. Она отдала все свои накопления на два месяца аренды вперед, но не сомневалась, что работу найдет скоро, а значит, сможет тут остаться.

Обычный спальный район, на первый взгляд, контингент не самый интеллигентный, зато вид из окна на густую, как варенье, Неву и мост (пусть Володарский, но все же!). Вдобавок приятные мелочи: диван из «Икеи», благородный серебристый отблеск микроволновки и холодильника, рабочий уголок с удобным столом, будто нарочно созданный для творчества и рисования. Целая однокомнатная квартира в Петербурге, и вся ее!

Впрочем, может, и не было бы никакого Петербурга, если бы не бывшая одноклассница и подруга Олечка, которая уехала из немодной провинции и легко поступила в Герцена, а на четвертом курсе счастливо вышла замуж. У нее вообще всегда все было легко: оба непьющих родителя, собственная комната в «трешке», отсутствие пубертатных прыщей, пятерки без особых усилий почти по всем предметам. И была она для всех именно Олечкой – когда чуть протяжное «О» круглой ноткой переходит в мягкое «Ч» и заканчивается выдохом, как колыбельная.

Олечка с искренним интересом дружила с лузером Аней. Да, с лузером – потому что у нее все было ровно наоборот. После смерти родителей, отравившихся суррогатной водкой, ворчливый дядька – мамин брат – нехотя оформил опеку и забрал Аню в «однушку», перегородив комнату шкафом. Дома ей не с кем было поговорить ни о своих мечтах, ни о подростковых переменах. Между тем тело отчаянно противилось взрослению, округлости словно назло рождались не там, где надо, бесконечные макароны на обед и ужин ставили жирный крест на некогда узенькой девичьей фигуре. Одноклассники посмеивались над Аниными свободными одеждами и ее неуклюжестью на уроках физкультуры. С успеваемостью тоже не ладилось, и учителя всякий раз с раздраженным вздохом выписывали крючки троек в журнал и дневник. Единственное, что у Ани получалось идеально, – рисовать. Олечка словно и не замечала угрюмых и чаще всего справедливых оценок подруги. Она была очарована Аниным талантом и с притворно капризной улыбкой просила научить рисовать. «Олька, так я ж не могу научить, – кривилась Аня. – Показать могу, а учить как – не знаю…» Она называла ее Олькой, но та совсем не обижалась. Дарила колечки и наклейки, подпихивала тайком в школьную сумку крошечные шоколадки.

И когда спустя годы Олечка позвонила и стала звать ее в Питер, родное щебетание и обещание волшебных даров обволокло сладким маревом: «С твоим талантом устроиться вообще не проблема! Честное слово: они только увидят, как ты рисуешь, и сразу возьмут на работу. Я помогу тебе, приезжай! Здесь жизнь, Ань! Это же большой город!» Разные мысли забегали мелкими муравьишками, отстукивая лапками «а вдруг, а вдруг, а вдруг…». Аня решила, что накопит, заработает, продаст все, что только ей принадлежит в этой убогой каморке с обоями в сальных пятнах, но уедет и станет такой же легкой и успешной, как Оля.

Петербург проглотил ее, не забыв покрасоваться фасадами, с которых ежедневно провожали взглядом томные девы, задумчивые атланты, таинственные маскароны или совсем уж демонические чудища. Аня терялась в зазеркалье скрытых дворов и выныривала у набережных, удивляясь, как вода может одновременно быть везде – и под ногами, и перед глазами, и на небе. Она рисовала златовласого ангела со шпиля Петропавловки: все летит и летит, но никуда не исчезает – только наблюдает внимательно, как сизый и отсыревший город временами подсыхает и застит пылью глаза. Анин Петербург был беспощадным и прекрасным в этой беспощадности. Но с чего она взяла, что здесь у нее появится надежда?

Все пошло не так с первого же собеседования: «Где вы работали до этого? Кассиром? Простите, а зачем вы к нам тогда пришли? Что? Рисуете? Нам нужен дизайнер с опытом. Какие программы знаете?» Один за одним вопросы били в лицо хлесткими каплями, заканчиваясь стандартным вердиктом: «Мы вам перезвоним». Но никто ни разу не перезванивал. Она казалась себе жалкой, словно вымокшей насквозь под питерским дождем, который лился со всех сторон и плевал на зонтики. В разных концах города звучало одно и то же, сливаясь в большое нависающее «нет», и уже через месяц Аня, так и не найдя работу, осталась совсем без денег. Оля, чувствуя смутную вину, помогла ей переехать, отыскав самую дешевую комнату в коммуналке, и дала в долг. «Видимо, и здесь мне придется кассиром», – говорила она не своим голосом в попытке преодолеть застрявшие в горле рыдания.

Один раз, после долгих уговоров, она пришла на ужин к Олечке и ее мужу. Огромная форель будто выбросилась вместе с блюдом прямо из моря на слепяще-белую скатерть, и, пока хозяева бегали туда-сюда, Аня делала вид, что внимательно разглядывает темные точки на зеленоватой голове рыбины и ее мелкие зубки, хотя на самом деле она еле сдерживалась, чтобы не съесть все в одиночку. В тот вечер Оля снова заверила, что творческая работа найдется, а пока «ничего страшного, можно и кассиром», и напоследок положила в контейнер большой кусок торта. Одернув несколько раз подряд широкую футболку, Аня перешагнула порог и больше в гости не ходила.

Зарплата – это деление на три без остатка. Оплатить комнату с видом на унылый двор-колодец, купить корм подвальному коту, запастись едой на полмесяца. Работа – это продуктовый магазин в трех кварталах от дома. Касса, сменный график, заведующая с глубокой морщиной на переносице. Поиски другого места Аня малодушно прекратила, а общение с Олечкой свела к звонкам раз в неделю. Теперь она разговаривала только с Петербургом через прогулки и зарисовки.

В один день ее молчание прервала странная находка. Старая советская вязальная машинка, валяющаяся на ближайшей помойке. Когда-то такая была у мамы – смешной агрегат с зубцами, как у той форели. Мама, когда не пила, вязала шарфы и рукавицы, но лучше всего ей удавались яркие шапки с узорами. «Вот дураки, выкинули такое!» – сказала она сама себе, тщательно выговаривая каждый звук с непривычки, подняла машинку и потащила домой. Так к трем делителям прибавился еще один – пряжа.

В первые же выходные Аня вступила в бой с машинкой, заранее изучив все возможные стратегии. Блицкриг удался, и уже через три недели были готовы первые шапочки – особенные, с любимым ангелом со шпиля. Что с ними делать, Аня сообразила не сразу. Они казались свежими синими брызгами на выцветшем диване с лохматым уголком и вдруг явили собой ту надежду, которой ей не хватало. Поздним вечером по дороге с работы, тяжело ступая в амальгаму луж, Аня представляла, как ее шапочки носят смешливые питерские барышни и юноши-фрики. Ну конечно – продать!

Так она стала ходить то к метро «Владимирская», то ближе к «Сенной», а иногда ездила и на «Удельную», напоминающую детство: старушки таскали из дома старую утварь, ловко отлавливая любителей винтажа. И смешливые барышни, и фрики, и долговязые подростки, и женщины в цветастых куртках, удивляясь копеечной цене и восторгаясь, раскупали шапки, а дома хвастались своим: смотри-ка, эксклюзив, а как дешево! Ане некому было похвастаться, но, возвращаясь обратно, она воображала новые узоры и чуть улыбалась, представляя, как довольны ее покупатели.

Скрывать от Ольки свою надежду не хотелось. Накопив сумму, чтобы наконец отдать долг, Аня робко, внезапно стесняясь своей нелюдимости, предложила встретиться и, не удержавшись, торопливо рассказала о шапочках – не делая пауз, боясь, что Оля начнет звонко перебивать по привычке. Та усердно выслушала, а затем торжественно, будто в ЗАГСе, объявила: «Я знаю, как мы поступим с твоими шапками. Сейчас как раз осень, сезон. Продадим их в магазин, есть очень классный прямо в центре города. Место ходовое, Ань! Я помогу, я договорюсь, у меня знакомых много. Там точно будут покупать, не позорься ты уже со своей “Удельной”. Бери выше!»

Аня никогда не умела брать выше. Игра в баскетбол на школьной физкультуре, например, неизбежно заканчивалась раздраженным улюлюканьем одноклассников. Но Олечке лучше знать: она столько лет порхает в Петербурге, приманивая счастье и тут же излучая его. Да и как тут отказаться: шапочки, связанные ночами на старой машинке, попадут в настоящий магазин! За считаные сроки Аня сделала сразу два десятка – разноцветных, сочных, похожих на леденцы на рождественском прилавке. Оля обещание сдержала, и в последнее воскресенье октября Аня совершила удивительный обмен. Деньги, как ей показалось, были огромными.

Выйдя из магазина, Аня в мгновение очутилась в толпе. Людей разного возраста несло беспокойным течением в сторону Дворцовой площади. Странная скандирующая речь и выкрики идущих могли на секунду показаться признаком болезни, но внешне все выглядели совершенно здоровыми. Вместе с сиренами и кряканьем полицейских машин и отчаянными воплями задержанных громкие лозунги митингующих образовывали вполне себе складный оркестр. «Во дворы бы свернуть», – лихорадочно пыталась собраться с мыслями Аня, с опаской поглядывая на парня слева. Тот высоко поднимал плакат и смотрел не моргая куда-то в небо, словно оттуда ему подсказывали, что делать дальше.

Но свернуть было непросто. Лавируя между серьезной краснощекой женщиной в бордовом берете и улыбающейся девчонкой с кольцом в носу, Аня непостижимым образом вновь оказывалась там же, где и была. «Эй, чего мечешься?» – подталкивали ее сзади с недовольными репликами. Ане отчего-то было стыдно признаться, что на митинге она оказалась совсем случайно, что толпы боится и хочет скорее домой.

Гвалт усиливался, людской поток стал плотнее и медленнее: заговорили о том, что вход на Дворцовую, а заодно и на Адмиралтейский проспект перекрыли, надо идти обратно, но там тоже может быть засада. Некоторые побросали плакаты и, больно распихивая локтями окружающих, стали искать укрытие. Аня успела нырнуть в образовавшуюся лазейку и наткнулась на дверь кафе, за которой стоял невысокий охранник с рябым лицом. «Не пускаем никого!» – гулко прокричал он сквозь стекло, почти прижавшись к нему толстыми губами. «Я не митингующая! Я просто так! Пожалуйста! Пустите, пожалуйста!» – заголосила она. Аня повертела головой и забарабанила по двери. Позади, буквально в нескольких шагах, кого-то задерживал ОМОН под возмущенный старушечий голос: «Что ж вы делаете-то, изверги! Мальчишка совсем!»

Охранник огляделся по сторонам, словно за ним кто-то следил, быстро приоткрыл дверь и буркнул: «Заходи давай!» За Аней попытались просочиться и другие, но он грубо оттолкнул их, снова крикнув: «Не пускаем никого! Ид-д-ди отсюда!» В ответ на ее благодарности он молча отвернулся, вращая пальцами кнопочный мобильник. Продолжил наблюдать, как на улице кричали и бегали, и лица у людей были перекошенные и раскрасневшиеся, а каски ОМОНа передвигались, как шашки по доске, съедая всех подряд. Такое кино ему было по душе.

Аня торопливо прошла внутрь, поправляя волосы и куртку. Пересидеть, выпить кофе – и домой. Дом! Маленькая холодная комната – ее скит, ее крепость, ее кокон, откуда будут вылупляться цветные шапочки-бабочки. Но внутрь никто не проникнет, и никто не вытащит ее.

«Сейчас только вытащу кошелек», – пробормотала она, не глядя на кассира и роясь в рюкзаке. Что-то было не так, это сразу стало понятно. Странная пустота в полости рюкзака, перетекающая через ее пальцы в левую часть груди, где колотилось сердце – еще чаще, еще громче, чем там, в толпе. Кошелька не было. Видимо, в сутолоке на Невском, пока все терлись друг о друга, его просто-напросто стащили. Кошелек, где были все деньги. На оплату комнаты, на еду, на кота, на пряжу. На надежду.

Аня сделала шаг назад. «Извините, я не буду кофе», – и метнулась в сторону столиков. Надо позвонить Ольке, она поможет. Выжить в безжалостном Питере, который теперь весь – жупел, и ангелу глубоко плевать на это. Карманы куртки были пусты. Аня быстро вытаскивала и снова засовывала в них руки, потея и утомляясь от такого бессмысленного танца. Проверила еще раз рюкзак. Телефона тоже нет. Пора домой? Завтра платить за комнату.

Аня медленно, нарочно с усилием провернула ключ и открыла дверь. Помедлив у порога, бросила на пол рюкзак, села на корточки, обхватила руками щеки. Она переводила взгляд от одной вещи к другой с удивлением, будто все видела впервые. Вот ее диван – не самый удобный, но его завтра не будет. Вот стул, стол. Простые предметы. Незамечаемо нужные, незаслуженно незамечаемые. Вот вязальная машинка и несколько мотков пряжи. Все, что она может взять с собой, не считая небольшой сумки с одеждой.

От порывов ветра чуть дребезжало оконное стекло – тревожный, нехороший звук. Аня с громким выдохом встала, закрыла дверь, отгородившись от фонового шума коммуналки. Не снимая обуви, дошла до окна. Во дворе-колодце было привычно сумрачно, оголенные тощие деревья пошатывались, как пьяницы. Сердце прекратило бессмысленный спринт, футболка перестала липнуть к спине. Аня дышала медленно.

«Никогда не будет легко. Ни там, ни здесь, если нет врожденной опции быть расслабленным. Я, наверное, что-то еще успею. Пряжи хватит еще на одну… Куда ее… А куда…» Аня сковырнула кусочек облупившейся краски с подоконника и прижалась лбом к ледяному стеклу.

Наутро она уволилась из магазина и пешком дошла до вчерашнего кафе по озябшему за ночь Петербургу. Сонная сотрудница сказала, что охранник отлучился. «Передайте ему вот это». Аня положила на столик шапочку с разноцветными полосками – ни одной черной! – и вышла на улицу.

В начале года в издательстве Inspiria вышел роман Уны Харт «Когда запоют мертвецы» о злоключениях пастора-чернокнижника Эйрика Магнуссона в Исландии XVII века. Разбираемся, что общего у писательницы и Гомера, всегда ли хороша стилизация и как текст трансформируется за пятьсот страниц.

Последние годы миры фантастики оказались в железной хватке кельтской мифологии – фейри и их производные всех мастей просто оккупировали литературный рынок. С учетом того, что кельтская мифология проникала и в шотландские, и в английские, и в ирландские, и даже в исландские сказания, у многих читателей возникает непредвиденный рефлекс. При обнаружении на полке фантастики о старой доброй Исландии тут же возникают ассоциации с фейри (и только потом со скальдами, рунами, двумя Эддами…).

С романом Уны Харт такой фокус не пройдет – долой пикси и духов, да здравствует XVII век, христианство и немного колдовства.

«Когда запоют мертвецы» – авторская фантазия, этакая переработка сказаний о преподобном пастыре Эйрике, реальном герое исландских легенд. Тут Уна Харт берет на себя ношу Гомера – как и он, собирает по кусочкам разные истории, превращая их в большой художественный эпос. Отличие, не считая культурного контекста, одно – Гомеру не приходилось стилизовать текст под старину, а вот Уна Харт в этом деле даже слегка перестаралась. Впрочем, обо все по порядку.

Роман получился очень рельефным – автор не просто так сидела на тематических сайтах и беседовала с антропологами. Исландский быт, от жизни пасторского прихода до описания кислой сыворотки и отвара из мха, покрывает текст такой выпуклой, шершавой черепицей. «Когда запоют мертвецы» – магический реализм, так что в руки героев попадают книги заклинаний, у рун есть реальная власть, а восставшие мертвецы заставляют обидчиков есть кладбищенскую землю. Впрочем, это все тоже не с потолка взято: элементы существующих легенд и поверий вплетены в сюжет, иногда – в важные эпизоды, а иногда – просто так, для яркости деталей. Так, например, оказывается, что, по поверьям исландцев, если казненный человек при жизни был добрым и праведным, на его могиле вырастает рябина. Рубить ее – большой грех.

Но больше всего роман Уны Харт невероятен далеко не этим. История претерпевает огромные метаморфозы: книга начинается как детская лагерная страшилка, которую авантюрные ученики пастора решают воплотить в жизнь, – кому не захочется найти книгу заклинаний старого колдуна? И не важно, что тот зарыт на кладбище вместе с ней и, неожиданно, коровой. Мертвеца ведь можно заставить подняться – Эйрик как раз знает пару фокусов. Где-то к середине текст внезапно превращается в альтернативного «Ведьмака», где вместо Лютика и Геральта приключенствуют двое не менее прекрасных мужчин: подросшие Эйрик и его друг Магнус. Теперь они уже полноправные пасторы. Тут-то читатель задним числом и думает, мол, ну все, сейчас развернется пестрая череда историй, где святые отцы будут спасать прекрасных дев и побеждать умертвий. Правда, заканчивает мысль тот же читатель, уже с грустью – без «Чеканной монеты», но на то всегда остается Netflix. И тут роман вновь делает очередной кульбит! Уна Харт показывает себя мастером трансмутаций – история становится семейной драмой, спрятанной под той самой черепицей исторических деталей. Драма эта, конечно, проклевывалась чуть раньше – когда юная героиня Диса приручила морского монстра, а потом застала разборки отца и любовника матери. Оба в итоге погибли. След от этого события тянется до конца книги, выливаясь в ссоры со старшим братом и измененную картину мира Дисы. «Когда запоют мертвецы» – это такой пестрый пряничный домик на фундаменте магического реализма, за витражными окнами которого творятся семейные драмы. Никто их не замечает, не показывает – а вот Уна Харт решает вымести сор из этой избы. Примерно то же самое вышло бы у Бернарда Шоу в его «Доме, где разбиваются сердца», если бы он, скажем, успел пропустить пару стаканчиков горячительного с Толкином.

Но есть у романа и другая, темная сторона. «Когда запоют мертвецы» будто бы уносит читателя на университетские пары по истории зарубежной литературы. Автор перестаралась со стилизацией – ей, в отличие от масла, кашу можно слегка испортить. В тексте достаточно часто встречаются сравнения и метафоры, связанные с овцами и их шкурами. Само собой, что овцеводство – чуть ли не главное занятие исландцев того времени, но и повествование тут идет далеко не от первого лица. К тому же язык порой может казаться слегка чопорным, как и сами герои. Иногда они говорят будто бы фразами из средневекового эпоса, условной «Песни о Роланде». Только вот проблема: там это смотрится органично. Тут, в современном романе, – нет.

«Когда запоют мертвецы» – книга для неспешного чтения, с неторопливым сюжетом. Герои, конечно, сходятся в середине книги, но магистральной интриги здесь как таковой нет. Хотя Уна Харт постоянно подбрасывает локальные: то неясно, куда ушел из дома отец Дисы, то что за книгу ей так надо добыть, то кто зверски убил девушку, живущую на отшибе. Так что здесь просто стоит запастись свободным временем и плыть по течению – неспешному и ласковому – этого романа. «Когда запоют мертвецы» – далеко не «Пираты Карибского моря» со спецэффектами и Джонни Деппом. Скорее документальный сериал по Discovery, где сценаристы, пока режиссер не видит, позволили себе чуть больше дозволенного.

Представляем вашему вниманию традиционный обзор самых интересных новинок детской и подростковой литературы.

Праздник на улице тех, кто полюбил тетралогию «Город Солнца»: новый роман (аж в двух книгах) про уже выросших героев тетралогии – Максима Шустова и его друга Диму, которые пускаются в путь за новыми приключениями – на этот раз чтобы разгадать загадку одной старинной шкатулки. Их цель – один из островов Филиппинского архипелага.

Евгений Рудашевский – писатель и путешественник, лауреат литературной премии имени В. П. Крапивина, премий «Книгуру» и «Золотой Дельвиг» – пишет о том, чем по-настоящему увлечен сам. Это невозможно сымитировать – и невозможно не поддаться его азарту.

Это такая подростковая проза, которая с увлечением читается и далеко уже не подростками, возвращая их на пару десятилетий назад. Представьте, что у вас есть очень умный старший брат, который развлекает вас подробными рассказами о разных способах шифрования писем, показывает, как рентгеновское оборудование позволяет увидеть нижний слой картины и точно его атрибутировать, не повреждая целостности верхнего; говорит о корейской, индийской и перуанской мифологии – в общем, такой старший брат, что вы вьетесь вокруг него, боясь пропустить хоть слово. Так вот, Евгений Рудашевский в этом смысле – всех нас старший брат. Знания он демонстрирует энциклопедические, детективные сюжеты интересные, саспенс умеет. Психологию – чуть хуже, видно, что она просто менее интересна самому автору. В итоге герои симпатичные и располагающие, но слегка схематичные. Что, впрочем, жанр детектива вполне оправдывает.

Рекомендовано подросткам лет с 14–15 и до бесконечности.

Рудашевский – мастер историй. Их у него – целая россыпь, и он охотно делится сокровищами: тут и тотемы, и спасение кумутканов (беззащитных детенышей нерпы), и дружба мальчика с дельфином. Два вошедших в книгу текста объединяет то, что это повести о взрослении, и потому страшные порой истории, которые рассказывает Рудашевский, – это своеобразная инициация, напоминание почти уже взрослым людям о том, что страшнее человека зверя нет и каждый из нас несет ответственность за свои поступки. Эта книга – не развлечение, а разговор с мудрым старшим другом, который чувств щадить и обманывать не будет, но и без утешения не оставит. Взрослеть сложно и иногда страшно. Хорошо, когда в этот период рядом есть такие друзья.

Отлично составленная книга для детей об отношениях шмелей с цветами. Какими бывают шмели? Как устроены их ульи? Почему они предпочитают желтые и синие цветы и почти игнорируют красные? Чем шмелиный мед отличается от пчелиного?

Книга, которая многое расскажет не только детям, но и взрослым. Например, в одуванчиках почти нет нектара, но ярким цветом они привлекают шмелей: в итоге шмели меньше опыляют другие цветы, и одуванчики заполоняют поля, вытесняя менее находчивых «соседей».

Качественный, красочный и увлекательный детский научпоп, который всегда кстати и всегда в дефиците.

О том, что людям нельзя доверять, щенок узнал очень рано: когда его приручили, заманили и привязали к себе лаской – и жестоко выбросили на свалку. Пройдет немало времени, прежде чем щенок, которого теперь зовут Озом, научится любить и чувствовать себя в безопасности. История о настоящей дружбе мальчика и собаки, которая началась очень скверно: с тяжелых испытаний для Оза и с разрушения семьи у Патрика. Мама разрешила сыну взять собаку, чтобы смягчить удар от ухода его отца из семьи. Теперь им обоим предстоит чему-то учиться: щенку – верить людям, лаять и выходить из убежища, ребенку – жить в неполной семье в доме дедушки.

Трогательная история о сострадании, ответственности за близких (в том числе питомцев, но не только них), стойкости и умении находить в себе силы на сложные и неприятные, но необходимые разговоры. Настоящая психологическая проза для детей, в которой поднимается проблема развода родителей и связанных с этим ощущений ребенка: стадии отрицания, гнева, депрессии – и наконец принятия. Можно ли простить и продолжить любить того, кто тебя предал? Оз, щенок с трудной судьбой, демонстрирует, что можно. И Патрик, мальчик, который снова научил его радоваться жизни, теперь сам учится у своего питомца.

«Как ни печально, но взрослые уважают лишь специальную правду для взрослых. Настоящая правда известна только детям. И уж если кто вышел из детского возраста, он никогда не станет вести себя с нами на равных, поскольку не воспринимает всерьез ни одного нашего слова».

Ни одного нормального мальчишку не порадует перспектива проводить в каникулы три дня в неделю в библиотеке. Что вообще может его увлечь в книгах? Разве что… история о драке самых больших великанов Ирландии и Шотландии. «Каждая новая книга открывала дверь в новый мир. Мы сплавлялись по великой Миссисипи с Гекльберри Финном. Робин Гуд учил нас стрелять из лука. Мы ловили разбойников с Великолепной Пятеркой, а Помойный Стиг подсказывал нам, как строить крепости».

«Легенда об очень страшной миссис Мерфи» рассказывает о том, как дети открывают для себя удивительный мир книг и начинают получать истинное удовольствие от чтения, а ужасная библиотекарша (которая подкрадывается тихо, как библиотекарь-ниндзя, и у которой, поговаривают, даже есть картофелебойное ружье для нарушителей дисциплины) оказывается не такой уж и монструозной. И с ней – кто бы мог подумать – даже можно подружиться. Вот тогда-то библиотека и перестает быть местом, где «серьезные люди читают серьезные книги и никому не позволялось проявить даже намек на улыбку».

Очень красивая книга для маленьких читателей. Она о самом прекрасном времени – летнем загородном детстве в кругу семьи. Книга охватывает период с цветения вишен до сбора урожая – вмещает в себя месяцы солнца и тепла. Перед читателем проносится череда летних забав: купание в речке, запускание воздушного змея, пикник на берегу и многие другие. И вишни, зрея, наблюдают за маленькими героями. Книга самых ярких и светлых детских воспоминаний и самого чистого, ничем не омраченного счастья.

Звезды в небе, душистые ночи, комариные укусы.

Бабушка говорит: «Уже скоро».

Уже – скоро.

История о семье феечек, сердца которых величиной с орех: огромные для маленьких фей и очень хрупкие. Маленькая Пенни очень боится за свое сердце и потому ограждает его от любых забот и волнений. Однако приехавший к соседке крестник Маркус заставляет Пенни волноваться. Девочке ничего не остается, как объявить Маркусу войну, главным оружием в которой должен стать очень коварный торт. Вот только в процессе поиска ингредиентов для него выясняется, что воевать совсем не обязательно, потому что первые впечатления от Маркуса были обманчивы и Пенни судила сгоряча.

Книга Кристал Сноу показывает ребенку, что заблуждаться – нормально, все иногда ошибаются в людях, важно найти в себе силы признать собственную неправоту и исправить ошибки. Как бы ни было трудно, именно это качество служит индикатором хорошего человека – ну или феечки, конечно.

Неожиданно видеть в детской подборке фамилию Баркера – автора «Восставшего из ада». Впрочем, после того как «король ужасов» Стивен Кинг написал про паровозик Чух-Чух, уже не настолько удивительно. Но все же: это такая «сказка о потерянном времени» от знаменитого писателя-фантаста. Можно исполнить практически любое желание, если очень захотеть. Можно за сутки проследить смену всех времен года. Дом Отдохновения, куда приводит героя таинственный мистер Риктус, способен на многое: дом, созданный для игр и погонь, дом, полный сокровищ и приключений. Но совет не разговаривать с незнакомцем тут как нельзя кстати: не разговаривать и не поддаваться на его уловки! Потому что за исполнение желаний Дом заберет у вас утешение и сострадание. Казалось бы, не слишком высокая цена за бесконечное удовольствие? Но время в Доме Вечности оказывается не таким уж безмятежным, а плата – гораздо более высокой: «Останься он в этом Доме Иллюзий, соблазненный развлечениями здесь, в реальном мире, прошла бы целая жизнь, и его душа навсегда осталась бы во владении Худа. Он стал бы рыбиной в озере, и кружил бы в его водах, и кружил, и кружил до бесконечности». Эта цитата может показаться спойлером – но на самом деле это только завязка увлекательной истории от мастера саспенса и сюжета.

Социальная и общественно-политическая проблематика все прочнее входит в детскую литературу. Роман Кристины Сунторнват «Мечтающий в темноте» (лауреат медали Newbery) – это антиутопия, которая еще недавно считалась исключительно взрослым жанром. Сунторнват пишет своеобразный оммаж «Отверженным» Виктора Гюго, перенося действие в условный Таиланд. Город Чапетана был почти уничтожен пожаром, который погрузил его во тьму. Единственный источник света теперь – магические шары, создаваемые Правителем. Поэтому он обладает нерушимой властью и безусловным авторитетом. Девятилетний Намвон бежит из тюрьмы, в которой родился (мать, осужденная за кражу, умерла при родах), мечтая о свободной жизни, но тюремная татуировка делает его заложником системы: он вынужден скрываться. На воле мальчик понимает, насколько далеко от совершенства социальное устройство его города, и участвует в протестном движении. Политически активные дети (или герои, близкие к ним), способные свергнуть лживого правителя, уже встречались нам у Олеши, Родари, Коллоди и Толстого, однако здесь хронотоп из сказочного перенесен в максимально реалистичный, хоть и с элементами фантастики. Мир условен, но это не сказочное обобщение, а условность антиутопии.

1846 год. Барк «Данброди» перевозит в малосовместимых с жизнью условиях пассажиров, бегущих в Америку от голода в Ирландии, и терпит крушение. Из находившихся на борту 313 человек не выжил никто.

1946 год. Научная станция на острове Местерсвиг в двадцати милях от Гренландии. Геофизик Роберт Уоррен, потерявший единственного сына, не видит причин жить дальше. Пока не находит вмерзшее в глыбу льда тело мальчика лет десяти. Когда лед растапливают, выясняется, что, вопреки всем законам природы, сердце ребенка продолжает биться. Он приходит в себя, говорит на незнакомом языке и не узнает мир вокруг. Кроме того, процесс старения, остановленный льдом, теперь запускается с огромной скоростью, как бы наверстывая все эти годы. Но это – всего лишь растерянный одинокий ребенок, у которого нет будущего, но которого надо спасти, а для этого – выкрасть у федералов. Уоррену нечего терять, и он соглашается на риск: спасая мальчика, он тем самым спасает себя самого. «Второй шанс Роберта Уоррена» балансирует на грани подростковой и взрослой литературы, очевидно склоняясь к последней: прежде всего, из-за главного героя, взрослого, разочарованного, глубоко травмированного. Героя, который далек от подросткового мира, но очень достоверного и вызывающего сочувствие и соучастие.

К девочке Иззи во сне приходит странная блеклая фигура, словно сотканная из тумана. Это похититель красок: он появляется, чтобы забрать радость и яркие цвета. Впрочем, проснуться тут едва ли поможет: краски из реальной жизни исчезают одна за одной. Мама девочки в коме из-за автомобильной аварии, папа едва справляется, лучшая подруга отдаляется все сильнее. Справиться, выдержать, не сдаться очень трудно. Но иногда достаточно увидеть, как справляется тот, кому не легче, чем тебе. А если не достаточно, можно помочь кому-то совсем беззащитному, обреченному без твоей помощи на гибель. Например, маленькому и слабому птенцу лебедя, у которого более крупные и шустрые братья и сестры отбирают еду. Йозефкович показывает: если не опускать руки, ушедшие краски могут вернуться, потому что тьма чернее всего, как мы помним, перед рассветом.

Рикстону Уэбстеру двенадцать лет, он живет скучной жизнью в маленьком городке, пока однажды не получает в наследство настоящий остров. С которым, правда, есть одна проблема: его не существует нигде, кроме невнятной точки на карте XVIII века. Мама рекомендует забыть и не мечтать попусту о том, чего нет. Но в мальчике проснулся авантюризм загадочного деда, с которым он и знаком-то не был: остров находится и даже, вопреки ожиданиям Рикстона, оказывается обитаемым. Кто живет на крошечном клочке суши, спрятанном в нейтральных водах? Получится ли найти с ними общий язык? Почему остров Осколок оказывается интересен крупнейшим корпорациям и лидерам мировых держав? И что такое тайное Северо-Ниблингтонское общество защиты чаек? Повесть о детях, которые способны принимать взрослые решения и нести за них ответственность, о взаимовыручке и чести, которые оказываются способными противостоять корыстному и циничному взрослому миру. Сказка с целым рядом условностей, но очень реалистичная.

Адриен пишет по указанию мамы письмо своему кузену, от которого он не в восторге, и случайно опускает его в необычный почтовый ящик. Письмо приходит по указанному на конверте адресу, но с одной поправкой. Из 2014 года в 1914-й. Завязывается странная переписка тринадцатилетних Адриена и Адриана: у мальчиков не только похожие имена, их часто волнуют похожие проблемы, но в остальном с каждым следующим письмом разница миров, в которых они живут, становится все более очевидной. Иногда они словно говорят на разных языках: слово «супер» незнакомо Адриану, а Адриен не понимает, что за жизнь без мобильного телефона. Осознание, что они пишут друг другу через целый век, потрясает и огорошивает: и теперь уже читатель со все возрастающим напряжением следит за неотвратимо надвигающейся на Адриана бедой – Первой мировой войной. Мальчику пока очень трудно в нее поверить, а вот Адриен знает, что случится с деревушкой друга, слишком хорошо: школьные уроки истории приобретают для него личное звучание и большое значение. За скучными параграфами учебника теперь находятся жизни и судьбы друга и его близких.

Очень сильная и по-настоящему страшная антиутопия для подростков. Одиннадцатилетняя Мэгги Круз вторая из троих детей. Середнячок. И ее это бесит. Середнячку ни за что не выделиться, никогда не обратить на себя внимание. Вся слава всегда достается старшим. Потому что старшие, когда им исполняется четырнадцать, должны отправиться на Тихую войну и стать защитниками горожан. Это очень почетно, поэтому им создают идеальное детство – без стрессов и забот. Судя по всему, они живут очень интересной жизнью, потому что с Тихой войны еще никогда никто не возвращался. Для Мэгги есть лишь один шанс прославиться: поймать врага. Какого-нибудь бродягу, из тех, что живут за границами города и не отправляют своих старших в лагерь. План становится очень реальным, когда она знакомится с бродяжкой Уной примерно своих лет: если втереться к ней в доверие, потом ее можно будет поймать. Бродяги думают только о себе, они мерзкие и противные. Только стоит узнать одну из них поближе, как мир, который выстраивают взрослые в школе и дома, начинает дрожать и рушиться. Потому что на самом деле все оказывается совсем иначе. Получается «Хвост виляет собакой», только на новый лад и для подростков.

Книга Эплбаум очень четко обозначает контраст между чувством и долгом, общественным и личным, подлинным и ложным. Подлость и предательство часто маскируются под долг, и распознать обман иногда удается слишком поздно.

Новое имя в детском фэнтези, однако роман получился совершенно целостным и профессиональным – и при этом в нем чувствуется неуловимый восторг писателя перед первым своим литературным ребенком – он живой, дышит и говорит за себя сам. И потому очень правильной идеей издателя было и иллюстрации заказать художнику молодому, для которого это тоже был бы «первый ребенок».

Действие романа происходит в магическом королевстве, которое охватила страшная эпидемия, – зараженные люди застывают на месте подобно Лотовой жене, постепенно становятся прозрачными и исчезают полностью. Известно, что такая эпидемия уже однажды погубила древнее королевство Ладор. Юный принц Эриан отправляется в опасный путь, чтобы спасти все, что ему дорого. Это и роман странствия, и роман воспитания, поскольку каждая преодоленная трудность для героя – это в каком-то смысле преодоление себя самого, очередной этап его взросления.

Карантинная история уже стала восприниматься именно как история, но ощущение хрупкости окружающей реальности не покинет нас уже никогда. Коронавирус изменил нашу привычную жизнь в каждом уголке земного шара. В том числе – жизнь подростков. У каждого из них свои желания и цели, но они оказываются запертыми дома перед ноутбуками, которые стали единственным окошком в большой мир. И тогда оказалось, что Zoom-реальность не менее запутанная и сложная, чем привычная нам. Изоляция, как любая стрессовая встряска, обнажает в людях их скрытые чувства, эмоции и качества. Формула «друг познается в беде» работает здесь на все 100 %, потому что пандемия – это общая беда, вносящая в хрупкий мир подростка существенные коррективы.

Дарья Полукарова – автор подростковых романов, удивительным образом сочетающая дух советских молодежных приключений (типа «Кортика» и «Бронзовой птицы») с современными реалиями. Получается своеобразный чай с молоком – на вид вроде странно, а попробуешь – не оторваться. В 2019 году повесть Дарьи «Зовите меня Джин Миллер» прошла в финал литературного конкурса «Подросток N» от «КомпасГида», а позже была опубликована и в самом издательстве. Это история о том, что в каждой жизни есть смысл – и порой он сам находит человека. Сваливается неожиданно, как снег на голову: например, вместе с парой краденых кроссовок…

Мы пообщались с писательницей о творчестве, тайных местах из детства, особенных (или обыкновенных) людях и, конечно, о самой повести.

– Дарья, давайте начнем с азов: когда у вас впервые появилось желание писать художественную литературу?

– С детства, лет с двенадцати, наверное.

– А когда что-то серьезное стало выходить из-под пера?

– Трудно сказать, потому что у меня не было законченных произведений до университета. Я никогда не писала рассказы, все время только крупную форму. Естественно, я не умела в подростковом возрасте заканчивать эти произведения. И в первый раз я дописала полноценную историю в двадцать лет.

– А что за история, если не секрет?

– Это был роман о девушке, которая после окончания школы пытается понять, что же ей нужно от жизни. Она пробовала поступить на журфак в Санкт-Петербурге, но у нее ничего не получилось. В итоге она осталась в нелюбимом городе и целый год работала официанткой. Пыталась знакомиться с другими людьми и как-то выжить. На самом деле это прямо-таки любовный роман, из двух частей. Я его дописала и попыталась куда-то отправить, но ничего из этого не вышло. На этом первое произведение было закончено. Называется эта книга «Время невысказанных слов».

– Красивое название!

– Ну да. (Смеется.) До сих пор книга есть где-то. Мне кажется, на «Литнете», самиздатовском портале.

– Насколько мне известно, вы преподаете журналистику для школьников. Для вас писательство и журналистика – это вещи совсем разные или взаимодополняющие?

– Сначала хочу оговориться, что я этот год уже не преподаю журналистику подросткам, я ушла с работы. Но тем не менее да, семь лет преподавала. Если будет возможность, думаю, что вернусь опять к этой теме.

Писательство и журналистика. Для меня одно как бы вытекает из другого, потому что очень многие писатели были изначально журналистами, очень многие журналисты являются писателями, и это такие взаимосвязанные сферы. Многим авторам журналистика помогает, она как бы выстраивает их стиль и формирует их как писателей. Если человек был писателем, а стал журналистом, или он был журналистом, а теперь стал писателем, или совмещает два этих больших дела, то в любом случае это играет на пользу его произведениям, его восприятию мира. Журналистика в принципе учит наблюдательности, заставляет человека постоянно искать какие-то важные, острые темы. Обращать на них внимание, не проходить мимо.

– Давайте представим: пришла вам идея новой истории в голову. И что вы делаете дальше? Как работаете над книгой?

– Всегда по-разному, но… У меня очень много идей, они меня воодушевляют, но я не каждую из них, естественно, смогу превратить в большое произведение. Тут нужен еще какой-то серьезный толчок – чтобы книга появилась из этой идеи. Как правило, мне нужно, чтобы в голове возник образ какого-то героя, или картинка, или эпизод. Если я представила, что вот этот герой дышит, у него есть какие-то увлечения, если я представила персонажа в каком-то моменте, скорее всего, дальше у меня дело пойдет. Чаще бывает так, что сначала в голове возникает сюжет или картинка, а потом уже из нее выстраивается полноценная идея.

Как правило, если она возникла, я дальше стараюсь придумывать персонажей и выстраивать общий скелет произведения. Когда есть скелет, уже проще: ты знаешь, куда будешь историю вести.

И в то же время важно, чтобы на начальном этапе работы над книгой появились герои. Сюжет двигают именно они, и иногда написание истории может застопориться, именно потому, что у тебя нет второстепенных героев. И я понимаю, что, пока их не придумаю, дальше не двинусь с места.

– Теперь немного насчет музыки… Вы когда работаете, слушаете что-нибудь?

– Раньше я всегда писала какой-то эпизод под определенную музыку. Сейчас мне обязательно нужен плейлист, особенно когда у меня созревает некая идея, когда я понимаю, что сейчас пойдет работа над ней. Тогда я должна накидать каких-то композиций, которые помогут мне развить эту идею, придумать дальнейший сюжет. Музыка хороша тем, что она создает образы в голове, появляются картинки. Ну у меня, по крайней мере, так работает. И очень многие эпизоды придумываются именно потому, что ты удачно песню послушал, она тебя вдохновила. Особенно когда ты думаешь про конкретную идею и к ней есть подходящая песня – ты ее сразу берешь, представляешь, какие события происходят под эту музыку. Как будто у тебя клип разворачивается в голове. Но в процессе самого написания я ничего не слушаю, потому что это отвлекает, мешает концентрироваться. Если очень хочется, то нужно включать максимально фоном, чтобы тебе не мешало. Но можно сказать, что музыка играет огромную роль именно в процессе придумывания произведения.

– Из тех песен, которые запали на повтор, назовете несколько штучек?

– В книжке «Зовите меня Джин Миллер», например, там, сама не знаю почему, есть старая песня «Everything’s gonna be alright», она 90-х годов, группа Sweetbox. И я точно понимала, что эта песня вот про эту героиню, эта песня вот про это произведение, у меня в голове сразу какая-то картинка рождалась. И у Florence and the Machine есть песня «Never let me go». Я понимала, что эта песня тоже именно для этого произведения, и она у меня в голове крутилась, когда я придумывала какие-то эпизоды.

– Отлично, мы сейчас очень удачно подошли как раз к «Зовите меня Джин Миллер». Эта повесть вышла в финал конкурса «Подросток N». Расскажите о своих ощущениях после того, как вы узнали, что книга все-таки прошла.

– Конечно, ощущения были сильными, потому что я ничего не ожидала. Хотя я даже не могу сказать, сильные или нет, потому что ты не веришь в то, что происходит, когда узнаешь, что тебе предлагают опубликоваться. Сколько-то лет я пыталась, отправляла свои работы в издательства, но ничего не выходило. Более того, я участвовала конкурсах, правда, в этом плане я вообще не самый удачливый человек, никогда там не выигрывала, поэтому не ждала ничего. Отправляла всегда, потому что это мой долг, что ли, какой-то был – я должна что-то делать, я должна куда-то отправлять, чтобы это не лежало в столе, не скапливалось там, чтобы это как-то развивалось. Ну и чем черт не шутит, однажды это может какую-то роль сыграть, и я знаю, что очень многие издательства таким образом находят себе авторов. Даже если произведение не побеждает в конкурсе, если оно не становится финалистом, все равно многие издатели обращают внимание на такие книги. В любом случае это еще один способ, который мы используем для того, чтобы опубликоваться, и такие возможности нельзя упускать.

Когда «Подросток N» прошел, я, естественно, на какое-то время забыла о нем. Сначала хотелось, чтобы побыстрее результаты объявили, но потом на время все забылось. Я помню, это был июнь, и мне написали в «ВКонтакте»: «Вы отправляли работу на конкурс, не хотели ли бы опубликоваться?» Я, конечно же, была в шоке, вообще не верила, до вечера, кажется, просто ходила, думала: это или розыгрыш, или опять там что-то не то, или что-то не так, ничего из этого не выйдет. В общем, была в таком полусне. Кажется, только тогда, когда второй раз мне написали, я поняла, что это не шутка, что это на самом деле происходит, что это реально. Но при этом я сама не думала, что именно с «Джин Миллер» это случится, что именно эта повесть пройдет куда-то. То есть я как-то не выделяла ее, она не была моей любимой, я не думала, что именно она будет удостоена публикации. Так что это, конечно, было очень неожиданно: восторг, шок!

– Тогда делаем ход конем: насколько удача вообще важна для писателя?

– Мне кажется, в любом творческом деле удача очень важна. Вокруг нас очень много творческих, невероятно талантливых людей. Если вы хоть раз были на платформах самиздата, вы понимаете, как много авторов, как много людей хотят, чтобы их опубликовали. И какой небольшой процент, по сравнению с тем, сколько их всего существует, на самом деле доходит до момента публикации.

Иногда ты смотришь на какую-то работу и думаешь: «А чем я хуже?» Да, это какие-то эмоциональные детские мысли, но от них никуда не денешься: ты начинаешь сравнивать, думаешь, что не так. Удача в любом случае важна, будь то конкурс, или если тебя случайно издательство заметит, или момент, когда ты наконец добился публикации.

Далеко не все оказываются опубликованными, многие бросают в итоге, не выдерживают, им становится тяжело, потому что это какой-то бесконечный путь.

Удача безусловно важна, но это, естественно, не основное. Для меня важнее, чтобы проза была в первую очередь хорошая, а потом уже чтобы удача помогла найти издателя для этого текста. Допустим, есть человек, который еще не умеет писать, но у него очень много поклонников уже в интернете – это мешает развиваться автору именно как автору, мешает его формированию как писателя, и он не успевает осознать, что это такое, что это за процесс, а его уже публикуют. Он пока не понимает, что работа слабая, пусть и нашла отклик. А из песни этих слов уже не выкинешь, ты эту книгу уже никуда не денешь, она осталась в истории.

– В чем главная сложность, на ваш взгляд, в написании текстов именно для подростковой аудитории?

– С подростками важно говорить на одном языке. Когда я работала с детьми, то поняла, что ты должен не просто слушать ту же музыку, что и они. Ты должен быть в теме того, что с ними происходит, и при этом они очень часто рассказывают тебе все, что случается в их жизни, все мысли, мечты, планы. Это хорошо, потому что означает высокий уровень доверия к тебе и ты понимаешь, чем они живут, ты из этого черпаешь важнейший материал.

Мне всегда интереснее придумывать самой, чем досконально описывать реальные события. Но реальность меня вдохновляет, помогает воссоздавать ее в произведении. Когда текст вдохновлен жизнью, он становится искренним. А детали, взятые из жизни, мелочи, вроде того, какие места они любят, какую музыку слушают, в каких соцсетях сидят и так далее, делают текст объемнее, оживляют его. Мне кажется, подростки это чувствуют, узнают в тексте себя.

И тогда ты можешь поднимать любые проблемы и говорить с читателями о важном. Они услышат тебя.

– У Жени, главной героини повести, есть тайное место – крыша. А у вас в детстве были такие тайные места?

– У нас во дворе вообще было очень здорово всегда, потому что у нас были такие чудесные деревья, мы учились на них лазить. Одно дерево было любимым. Не сказать, что оно какое-то особенное. Но все, кто мог туда залезть, были посвященными. У нас во дворе был также балкон одной квартиры, там были заколочены окна – как будто после пожара. И на этот балкон первого этажа мы периодически забирались, это тоже было некое посвящение. Если ты мог это сделать, то ты – молодец.

Но это не были такие укромные, уютные места. В этом плане мне еще одно место приходит на ум. У нас между дворами – я жила в старом районе – площадка, пространство такое было, как будто бы бетонный след в земле. От гаража или еще от чего-то, мы сами придумывали, что там якобы что-то стояло. В этом следе бетонном была земля, оттуда росла трава, торчал кусок каски и какая-то шпала. Вот мы в детстве воображали, что это портал в Хогвартс или просто проход в другой мир. Мы искренне верили, а если учесть, что вокруг были такие тихие старые дворы, растущие деревья, то да, это было такое место силы, и, конечно, мы туда обязательно приходили летом, вообще там тусовались, сидели, и это было здорово.

– Один из героев повести, фотограф-десятиклассник Артур, не очень любит людей. Если у кого-то вдруг такая же ситуация, как у него: что сделать, чтобы полюбить людей, чтобы вера в человека вернулась?

– Чтобы полюбить людей, надо встретить такого человека, который поможет тебе, который покажет, что мир на самом деле не такой серый, не такой скучный, страшный. Мы же видим мир теми глазами, какими привыкли с самого детства. Вот у Артура с детства был пример в лице отца, в самой ситуации, в которой он живет. Не было у него хорошего детства. Такого, чтобы он наслаждался им. И не было людей, которые поддерживали его, поэтому можно сказать, что у него не было людей, которым он доверяет. Потом неожиданно Артур подружился с мачехой, понял, что она ему больше, чем мачеха, она ему фактически заменила маму, и он поверил в нее в какой-то момент. Остальной мир оставался для него по прежнему враждебным, но именно мачеха стала тем человеком, в которого он поверил, который помог понять, что о нем кто-то может заботиться.

Когда Артур в итоге начал общаться с главной героиней, с Женькой, он понял, что начал смотреть на мир в какой-то степени ее глазами, он видел, какие проблемы ее волнуют, для него они казались несущественными, но он понимал, что это важно для нее. Потом у них были приключения: они поехали вместе в Москву, они ночью в кино сидели, а потом участвовали в фотоквесте. В такие маленькие моменты, когда он смотрел на свою жизнь ее глазами, он понимал, что мир интересный, что в нем много всего происходит. Поэтому важно встретить человека, который покажет, что не все такое плохое. Женька стала для него таким человеком. Мне кажется, и для любого это тоже работает – встретить своих людей.

– И Артур, и Женя – сильные люди. Чем сильный человек отличается от слабого и как понять, что именно ты – сильный?

– Сложный вопрос, потому что я его себе тоже постоянно задаю: можно ли считать себя сильным на самом деле? Я все время думаю: могу ли я считать себя сильным человеком? Что должно случиться, чтобы ты считал себя сильным? Когда с человеком много плохого происходит, когда у него в жизни какие-то травмы или трагедии, или несчастливое детство, или юность не такая… Вот если человек через такое проходит, становится ли он сильным? Это очень важный вопрос.

Мне кажется, сила человека в течение всей жизни проверяется и накапливается. То есть человек может изначально казаться кому-то слабым или быть слабым на самом деле, но если он преодолевает те обстоятельства, которые вокруг него происходят, если он сам начинает решать проблемы, если он сам сталкивается лицом к лицу со своими страхами, то постепенно у него формируется характер, и он становится сильным на самом деле. Когда он берет ответственность за свою жизнь, когда он берет ответственность за кого-то другого, когда он реально преодолевает свои комплексы и страхи, вот тогда эта сила в нем растет, крепнет, и в этот момент кто-то может сказать: «Да, ты сильный человек на самом деле, я бы так не смог». Жизнь сама проверяет на прочность. Если человек умеет делать выводы из всего, что с ним происходит, и идти дальше, не превращается при этом в нюню, рохлю, которая опустит ручки, сядет и будет плакать, то человек станет сильным в любом случае.

– Почему не иметь какого-то особого таланта – совсем не плохо? И вообще, нужен ли этот пресловутый талант, чтобы чего-то в жизни добиться?

– Знаете, как у меня родилась Женька Высоцкая? Ко мне ходили дети, и среди них была девочка, которая все время считала себя очень неталантливой, скучной, непонятной. Я не могу сказать, что она прямо прообраз героини, но она в какой-то степени меня вдохновила. Дело в том, что все вокруг считали, что у нее все в порядке, объективно со стороны все было нормально, она не была бесталанной.

Мне кажется, неталантливых людей в принципе не существует. Тут, скорее, просто вовремя тебе не показали, какие в мире есть возможности, и ты не понял, в чем хорош и силен. Бывают еще такие ситуации, когда человека ругают дома постоянно, никогда не похвалят. Окружающие привыкли обесценивать все его достижения.

А ведь просто быть хорошим человеком, то есть никого не обижать, никому не делать гадости, – это уже великое дело, поэтому талант – это важно, но это далеко не самое важное в жизни.

Кому-то везет, он в детстве понимает, что ему надо. Вот спасибо тому, что я в детстве, например, просто поняла, что мне нравится писать. И то это не говорит, талант это или не талант, это просто мое понимание, что я нахожусь на своем месте, когда пишу. И вот так же для любого другого человека – умение вовремя понять, что «мне нравится вот это дело», это очень важно, потому что мы часто поступаем так, как в обществе принято, и продолжаем делать что-то только потому, что кто-то от нас этого хочет. А внутри все время что-то не так, потому что это не то, что нам на самом деле нужно.

Поэтому нужно открывать перед человеком больше возможностей, давать ему пробовать, и тогда он поймет, что для него важно. А когда он поймет, чем хочет заниматься и будет над этим работать, то благодаря этому уже окрепнет и сможет добиться в жизни того, чего захочет.

– Вы обыкновенный человек?

– Ну, конечно, все мы обыкновенные люди.

– Быть обыкновенным человеком – это подарок или проклятие?

– Мне кажется, быть слишком необыкновенным плохо, потому что ты в какой-то момент понимаешь, что ты одинок, тебя никто не понимает и ты сам до конца никого не можешь понять. Потому что ты слишком другой, слишком от остальных отличаешься.

Вообще, всегда говорят, что круто быть странным. Мне кажется, что большинство людей странные, это замечательно, но это и есть часть обычности. То есть вокруг нас странные люди, и это нормально, это здорово, это круто. А необыкновенные – это такая недостижимая величина, что-то, что мы ставим на пьедестал. Но по-настоящему такие яркие необыкновенные люди, они, мне кажется, действительно бывают часто одиноки, потому что у них нет рядом людей, которые с ними могут сравниться, у которых они могут черпать силы. Поэтому быть обыкновенным, в моем понимании, – это круто, и это дает тебе возможность встречать таких же обыкновенных, но странных людей.

– Как радийный человек, не могу не задать следующий вопрос. В жизни главной героини большую роль сыграет радио, пускай и школьное. Почему радио – это круто?

– Радио – это круто. (Смеется.) Если говорить в концепции мировоззрения Жени Высоцкой, это круто, потому что ты не сверкаешь лицом, потому что ты наедине с собой, но в то же время ты наедине со всем миром, и это здорово. Ты опускаешь свою голову куда-то в никуда, в космос, тебе здорово осознавать, что тебя слушают люди, что твой голос кого-то ведет в данный момент по жизни, по улице. Но в то же время ты не обязан сталкиваться лицом к лицу с этими людьми. Это круто именно потому, что ты, оставаясь интровертом, можешь быть со всем миром, который тебя окружает, незримо. И круто, наверное, для тех людей, которые любят много разговаривать, которым нравится выстраивать свою мысль без привязки к человеку, сидящему напротив. Мне кажется, это круто просто потому, что в жизни нас не всегда готовы слушать. Да, вот как на интервью. (Смеется.) Приходится слушать другого человека, а на радио ты можешь говорить, говорить, говорить… Это просто такая отдушина.

– Учительница английского Жене дает в книге совет: «Тогда почему бы тебе не попробовать себя в чем-то, чего ты никогда не пробовала, какое-то новое дело?» У вас когда-нибудь было такое, что вы резко меняли род деятельности, пробуя как раз таки какое-то новое дело?

– Когда я окончила университет и осознала, что хочу работать с детьми, это было для меня новое дело, потому что я не училась на педагога, мне просто нравилось взаимодействовать с детьми. А потом, когда я попала уже на конкретное место работы, то поняла, что тут своя особая жизнь, свой свод правил. То, что в первый год может казаться таким развлечением – ты общаешься с детьми, просто с ними находишься на одной волне, тебе круто от этого, – через год воспринимается иначе. Ты начинаешь осознавать, что не зря люди учатся на учителей. Это действительно забирает у тебя много энергии, здесь очень важен индивидуальный подход, очень важно уметь слушать и слышать, притом слушать, даже когда тебе не хочется этого делать. Естественно, что не все их поступки и мировоззрения будут тебе по душе, но ты обязан будешь проводить с ними какую-то работу, чтобы они развивались, чтобы они просвещались, чтобы они воспитывались, становились улучшенными версиями самих себя.

Еще на пятом курсе я вдруг поняла, что хочу пойти поработать. Так я попала в кинотеатр. Он остался в моей памяти как очень атмосферное место, и там, конечно, тоже нужно было много уметь, очень многому предстояло научиться. В кинотеатре, кстати, я поняла, что у меня есть способность быстро складывать числа в уме и считать. Я не математик вообще, но там поняла, что я могу быстро складывать хотя бы.

Так что да, конечно, у меня были в жизни моменты, когда я занималась непривычным для себя делом, осваивала что-то новое.

– Женя без ума от английского, она слушает эфиры на языке оригинала. Исходя из этого, вопрос: у вас есть какой-нибудь иностранный язык, который вы очень любите, не обязательно знаете. Вдруг тоже слушаете эфиры, смотрите видео.

– У меня в студенческие годы появилась привычка: я любила «ВКонтакте», там было приложение с радио из разных стран. Тогда я думала: буду учить английский всеми возможными способами, в том числе буду слушать радио на языке оригинала. Мы всю жизнь пытаемся выучить английский язык, это какой-то бесконечный процесс просто. (Смеется.) И вот тогда я слушала радио Великобритании, и недавно на работе тоже аналог нашла, не «ВКонтакте», но где-то на сторонних сайтах. Просто зашла в радио и наткнулась на эти же радиостанции, которые десять лет назад слушала, и такая: «Они все еще живы!» Просто как к старому другу вернулась. А так, я люблю еще на «Ютубе» блоги корейские. Мне нравится корейский язык, я просто в какой-то момент, году так в 2016-м, подсела на корейские сериалы. Я тоже как Женя Высоцкая, взахлеб смотрю фильмы, сериалы. В какой-то момент мне стало скучно в привычной киносреде, и я начала корейские сериалы, тогда это еще не было таким мейнстримом-мейнстримом. И вот я много всего пересмотрела, потом начала, естественно, на корейском, но с субтитрами, и просто тащилась от этого интересного языка, такого нетипичного построения предложений.

Да и вообще, в принципе я люблю на «Ютубе» многие иностранные влоги. Студенты, которые учатся в других странах, люди, которые там работают… Мне кажется, когда ты сам не всегда имеешь возможность куда-то поехать – это шанс просто прикоснуться другой культуре, это здорово.

– Просмотр условного сериала на корейском помогает выучить язык? Даже с субтитрами.

– Ну, не знаю, но вот мама у меня, допустим, увлеклась. Я начала смотреть, потом она присоединилась, и она сейчас учит язык, мы даже с ней в Корею ездили, потому что ей настолько понравилась эта культура и этот язык, она прямо учила целенаправленно, какой-то курс покупала, с кем-то общалась. И когда мы приехали, помню, в Корею, это было в 2019 году, – у них там везде, естественно, все на корейском, но всегда практически дубляжом идет подстрочник на английском языке. И мама на тот момент еще только начинала, и она говорит: «Я знаю, как это слово читается». Я отвечаю: «Мам, я знаю тоже, что здесь написано, потому что я читаю по-английски». Но она постоянно язык учит, у нее есть прогресс, а начала все, естественно, с сериалов. А у меня все на таком небольшом уровне, то есть я знаю благодаря сериалам «спасибо», «пожалуйста», «до свидания», «извините». Сериалы помогают узнавать самые общие, часто употребляемые слова и понять, как люди выстраивают предложения, речь, дают минимальные основы.

– Вы в книге пишете, что человек может быть составляющей мечты. Как понять, что кто-то этой составляющей внезапно взял и стал?

– Я понимаю, к чему тогда это писала, к какому герою. Для меня это не что-то крутое, когда человек становится твоей мечтой, это, скорее всего, какая-то зависимость. Наверное, когда у тебя нет опоры в жизни и ты не знаешь, как тебе реализоваться в этом мире, ты пытаешься сделать это через других людей. И это нехорошо, потому что другие люди, скорее всего, проживают свою собственную жизнь, со своими взлетами и падениями, у них есть цели реальные, мечты, и они далеко не всегда связаны с каким-то человеком. А когда ты живешь кем-то и он становится твоей мечтой – ты перестаешь сам быть личностью, развиваться. Вот это, мне кажется, очень сложная штука. Но такое бывает.

Лучше, чтобы мечты были более реальными, более, как сказать, неодушевленными, наверное. Хотя мечта имеет право быть, конечно, любой, главное, что она есть у тебя. Но в данном случае, в том, в котором я это писала тогда в том контексте, это было не очень круто.

– Женя с девочками говорит, что в любой непонятной ситуации надо поесть. Что вы делаете в любой непонятной ситуации?

– Мне друзья часто говорят, что в диалогах в книге это прямо я. Естественно, ты личность свою никуда не можешь деть, и там какие-то фразочки взяты из реальной жизни, но поесть в любой непонятной ситуации – это такое утешение. Это плохо тоже, нельзя, чтобы еда становилась твоим утешением, это тоже оказывается зависимостью.

В любой непонятной ситуации, мне кажется, надо посмотреть какой-то фильм или сериал, потому что в любом произведении кинематографа, в сфере искусства в целом, даны ответы на любые вопросы про жизнь. Когда тебе плохо, например, или как-то странно или страшно, или ты с чудно́й ситуацией столкнулся, можно посмотреть фильм на эту тему, или сериал, или документалку, или еще что-то, и может быть, тебе это поможет найти ответ на твой вопрос, прояснит ситуацию. В любой непонятной ситуации можно также пообщаться с нужным человеком, если у тебя есть тот, кто всегда выслушает и даст тебе крутой совет, переключит, перенастроит.

Но поесть тоже неплохо! Потому что жизнь такая тяжелая штука, и иногда еда делает ее лучше, когда ты целый день, допустим, на работе, и все, что происходит, – это много непонятных сложных событий. Еда как-то тебя прибивает к земле, потому что ты понимаешь, что мир этот не исчезнет, я поем и мне станет легче, у меня снова появится энергия, и я, может быть, даже получу ответ на какой-то свой вопрос.

– Кстати, заговорили о сериалах. Какой самый классный сериал или фильм за последнее время вы смотрели?

– Последний сериал, который меня поразил, – это, наверное, «Топи» по сценарию Дмитрия Глуховского. Я не то чтобы фанат таких произведений, потому что это тяжело эмоционально и морально. Но здесь я заранее думала, что будет тяжелее и хуже, чем на самом деле оказалось. Но сериал, конечно, оставляет после себя очень много вопросов. Там такая нереальная сюрреалистическая, скажем так, реальность, с двойным дном, с подтекстами, со множеством смыслов. Ты после просмотра еще пытаешься переосмыслить, что тебе показали, и я думаю, если пересмотреть этот сериал, ты найдешь очень много новых смыслов, много деталей тебе раскроют картину, суть происходящего, дадут подсказки. В этом плане меня, конечно, «Топи» пронзили.

Я недавно пересматривала «Прислугу», фильм 2011 года, где Эмма Стоун играет, в первый раз его смотрела в 2012 году. Он прямо-таки трогает в самое сердце. Вот недавно в кино была на «Круэлле», например, тоже приятно очень удивил фильм, потому что просто хорошо сделанное кино, рассчитанное на массового зрителя. Оно такое забавное, эксцентричное и вообще все, что нужно, чтобы отдохнуть. Ну, могу назвать еще «Тихое место» и «Тихое место – 2» тоже. Ужасы вообще терпеть не могу, но это тот пример, когда ты в приятном удивлении, когда за рамками жанра скрывается больше, чем ты ожидаешь увидеть, и это очень круто.

– Да, «Круэллу» и «Тихое место» мне друзья тоже нахваливали, ходили два разных человека на два разных фильма. И напоследок, лайфхак от Дарьи Полукаровой: как достичь своей мечты?

– Ой, какие сложные вопросы вообще. (Смеется.) Кстати сказать, я до сих пор общаюсь с той девочкой, которая не понимала, какой она человек, чем бы могла заниматься по жизни. Вот ей я всегда говорю, что надо постоянно пробовать новое, разное.

Нужно, наверное, вспомнить все свои детские мечты, желания, все самое нереалистичное. Может быть, их можно реализовать каким-то образом. Если, допустим, ты в детстве мечтала стать певицей, но потом поняла, что это же слишком сложно и там большая конкуренция, может быть, сейчас, уже во взрослом возрасте, надо начать с того, чтобы записаться на уроки вокала или посмотреть обучающие видео.

Поняв, что тебе нравится, надо идти в этом направлении, маленькими шагами, даже если это кому-то кажется безумным, даже если для большинства людей это мечта, или глупость, или что-то недостижимое, надо все равно идти по этому пути, потому что только это поможет стать счастливым. Ты не будешь жить своей жизнью, пока не начнешь заниматься тем, что тебе нравится, и не будешь пытаться реализовать даже самые дерзкие, самые вообще нереальные мечты.

Надо просто идти, не стоять на месте.