«Юность» – советский, затем российский литературно-художественный иллюстрированный журнал для молодёжи. Выходит в Москве с 1955 года.
v 1.0
Выходит с июня 1955 г
© С. Красаускас. 1962 г.
Писатель, с судьбой, неотделимой от истории журнала «Юность».
Войнович часто бывал в состоянии заводной раздраженности. И в нашем общении он хоть и улыбался, но бойцовским оскалом, будто готовый чуть что вцепиться зубами, как герой его знаменитого рассказа «Шапка».
Быть может, подранок?
Крепкий летчик-провинциал, джек-лондоновский персонаж, покоривший советскую литературу, он вошел в клинч с системой. Отсутствие работы, отключенный телефон, попытка отобрать квартиру, нападения на улице, драки, даже, как он доказывал, отравление и, наконец, выдворение за рубеж – все ожесточило и закалило.
Однако же при любых разногласиях со мной он легко согласился на встречу, был гостеприимен, после интервью угостил ужином, мы выпили водки, а бело-рыжий песик ползал то по хозяину, то по гостю и премило лизался.
Любопытно, что, будучи убежденным западником, он признавался в сочувствии бомбимым сербам (между прочим, буквально своим братушкам) или в том, что собирался вернуться из эмиграции в страну «социализма с человеческим лицом», который предпочел бы тому, что получилось.
Многое из рассказанного о себе рассыпано по его книгам, в том числе мемуарным, но так почти у каждого писателя. Важнее – интонация и подробности судьбы, выбранные им самим в диалоге.
Вопреки упертости или, наоборот, благодаря, он, по-моему, старался следовать принципу, одноименному его ранней повести: «Хочу быть честным».
Поскольку и советский, и антисоветский Войнович всегда ужасно хотел быть честным, его совесть на каждом шагу спотыкалась о какую-нибудь нечестность и отзывалась смехом. Смех Войновича то болезненный, нервный, оборонительный, то бодрый, энергичный, расчищающий унылые завалы для сюжета и мысли.
У Войновича можно обнаружить непрерывную издевку над «простыми людьми», над святым и светлым, а можно – неизменную жалость к людям и даже неистребимый социдеализм, когда мастерские зарисовки и наблюдения подхватывает волна публицистического задора.
Что ни говори, столько у него меткого, остроумного, живого, от чего, читая и перечитывая, будет смеяться читатель! А значит, эта проза останется. И упомянутая «Шапка», и роман про Чонкина, и повесть «Путем взаимной переписки», и антиутопия «Москва 2042», несомненно, никуда уже не денутся из литературы.
Все-таки еще с дебютной песни о космонавтах Войнович – это жизнеутверждающая стихия. Простодушный романтизм, переходящий в поэтику анекдота. Побивать обыденность необычайным. Возвести тусклый абсурд в цветастую степень.
Войновича немало обвиняли в надругательстве над идеалами и ветеранами, но если в 60-е он спокойно отнес «Чонкина» автору «Теркина», главному поэту военного поколения, и получил строгую, но дружелюбную критику, то, кажется, в наши дни шум осуждения «очернителя» мог быть гораздо громче.
Признаться, я не фанат этого романа, но герой-то вполне архетипичен. В сущности, он фольклорный простофиля, Иванушка-дурачок, Емеля, сказочный солдат, который в огне не горит и в воде не тонет, и кашу из топора сварит…
И кстати – веселое перемигивание книг: у Гашека в «Швейке» упоминается фамилия Войнович.
Фамилия, в которой смесь воинственности и карнавала, возможно, определившая его характер, жизнь, литературу.
Писатель опрокидывает стопку, вместо закуси утираясь кулаком, и смотрит мне прямо в глаза, дерзко и иронично.
Над изрезанным морщинами лбом воздушная шапка седины, словно облако, где затерялся отчаянный летчик.
Вот он, наш разговор, случившийся незадолго до его смерти.
– Мне приятно ваше внимание. Я просто хочу сказать, что мы придерживаемся разных взглядов по разным вопросам, иногда по очень важным вопросам, но это не мешает мне уважительно относиться к каждому человеку, который свою точку зрения вынашивает всерьез и в самом деле так думает. А не говорит что-то, потому что полагается так говорить. Я вам доверяю.
– Погода, когда она хорошая.
– Вчерашняя погода радует, а сегодняшняя нет. Меня радуют какие-то мелочи жизни. Меня радует моя жена, которая присутствует при нашем разговоре. Меня радует то, что жизнь продолжается.
– Сравнительно недавно, после многолетнего отсутствия… Я жил сначала в Сталинабаде первые четыре года, вторые четыре года в Ленинабаде и потом уехал оттуда в 1941 году и до 2004-го там не был. Меня туда пригласили, потому что мой отец был основателем и первым редактором ленинабадской газеты «Рабочий Ходжента», и было семидесятилетие этой газеты, и после Ходжента я побывал и в Душанбе.
– Я рано себя помню, у меня, между прочим, есть одна фотография: мне три с небольшим года, и я сижу с журналом «Пионер». Я очень хорошо помню, как меня снимали – на балконе в редакции газеты «Коммунист Таджикистана», где отец мой тоже работал. И я помню, как фотограф говорит мне: «Сейчас вылетит птичка». Я смотрел, смотрел, так и не увидел. Очень жалел, очень долго жалел, что птичку не увидел. И потом уже сколько лет прошло… не будем даже считать… А я опять сфотографировался на этом же балконе.
– Ну да, Твардовский меня так называл, потому что мой отец боролся за такое произношение, с ударением на первом слоге. Фамилия сербского происхождения, и в Сербии, и в Черногории вот так произносят: Во́йнович. Мой отец боролся, я не боролся, потому что знал, что это бесполезно. Все равно я сам себя называю Во́йнович.
– Нет. Это было тяжелое детство.
– Нет, я его не чувствовал таким. Тяжести не чувствовал. Но я же был лишен тех радостей, которые имели другие: кого-то водят учиться фигурному катанию, или в шахматный кружок, или на скрипке играть. А я пас телят, понимаете? Это работа недетская совсем. Телят пасти, между прочим, гораздо труднее, чем коров.
Мне платили три с половиной трудодня в одиннадцать лет за эту работу. От зари до зари надо было за ними все время бегать, так же, как и они бегают в разные стороны. Коровы кучно держатся, а телята разбегаются, особенно по лесу.
– Они влияли сначала отрицательно. Они оба были книгочеи. Мама моя, хоть и была учительницей математики, читала больше нас всех до самой смерти запоем, и поэтому уважение к книге у нас было. Отец мой журналист. Когда мне было три с половиной года, он был арестован, просидел пять лет в лагере. Потом участвовал в войне, причем сразу. Он только в мае вышел из лагеря, а в июне его уже забрали на фронт, где он был ранен. Он писал прозу и стихи, но их у него не печатали. А я просто смотрел и думал: нет, это не то, чем я должен заниматься.
Я не хотел этим заниматься и не занимался. И только в армии… У меня срок был длинный: четыре года, и вот когда уже пошел второй год, я в свои двадцать с лишним лет стал думать: а чем же я буду заниматься? Может быть, литература?
Ну еще были такие привходящие обстоятельства… До армии у меня было семь классов и ремесленное училище, и я умел делать какую-то недорогую мебель, но мне не нравилось это занятие. И я думал: чем же я буду заниматься после армии? Я хотел найти что-нибудь интеллектуальное, но для почти любого интеллектуального занятия требуют высшее образование, а мне до него было очень далеко. Значит, я приду из армии, пойду работать опять, буду учиться в восьмом классе, девятом, десятом, еще шесть лет в институте, и к пенсионному возрасту стану каким-нибудь начинающим инженером. Я начал думать: нет ли такого интеллектуального занятия, которое не требует формального образования? И решил, что такое занятие есть – это литература.
– У меня родители были интеллигентные, но мой отец образование тоже не получил. Он был литературно одаренный, начитанный человек и никогда не делал малейших ошибок, но тогда, особенно на заре советской власти, это было возможно – без образования стать журналистом и кем угодно.
– Они находились на сборах военных, трое журналистов, и один из них сказал, что, по его мнению, коммунизм в отдельно взятой стране построить нельзя, а можно только после мировой революции, а мой отец с ним согласился, а третий написал донос.
– Да. Почти два года длилось следствие, отца обвиняли: вы допустили контрреволюционное троцкистское высказывание. Хотя он даже и не высказывался. Короче говоря, его посадили, но ему повезло, потому что арестовали в 1936-м. Самый страшный год 37-й он просидел в тюрьме, а осудили его только в январе 38-го. Пришел Берия, и начался процесс, который назывался «Разберивание». Отца реабилитировали, освободили, его пригласил к себе секретарь горкома Ленинабада: «Ну все, Николай, знаешь, ошибки бывают, на партию не обижайся, на партию обижаться нельзя, возвращайся в партию», а мой отец сказал: «В вашу партию больше никогда в жизни».
И в семье договорились, что мы с ним уедем на Украину, где жила моя тетя – его сестра со своей семьей, а мать, окончив педагогический институт в Ленинабаде, тоже приедет к нам. Мы туда приехали, и тут же началась война. Отца сразу на второй или третий день взяли на фронт, потом немцы подошли, и мы с родней эвакуировались на Северный Кавказ, дальше в Куйбышев, в Самарскую область… И я начал работать колхозником – пас телят, коров, на лошади ездил. Мы переехали в Запорожье и жили очень бедно. Я торговал папиросами: ездил, покупал папиросы «Беломорканал» по 4 руб. пачка, а продавал по 5 или врассыпную, и кричал: «Покупайте!..» Так вот какой-то человек шел, увидел меня, он был из-под Ленинграда, высланный, услышал русскую речь без акцента, без хеканья. Купил пять папирос и одну дал мне закурить, так я стал курить, хотя пробовал, честно говоря, намного раньше: еще в шесть лет дедушка давал мне папиросу. С этим репрессированным я и водки выпил впервые. Да и сейчас могу. Хотите, попробуем вместе?
– Но я не курю. Бросил и уже двадцать восемь лет не курю.
– Да, я не только прыгал с парашютом, я еще был планеристом. Я мечтал быть летчиком. Я служил в летном училище под Харьковом, откуда многие космонавты вышли, например Леонов. К нам приехали врачи, которых обучали летному делу, а мы не поняли для чего, а оказывается, для космоса. Врач Егоров, был такой космонавт, тоже там учился. А когда я уже оканчивал училище, командир брал меня с собой, и мы летали вместе на учебно-тренировочном истребителе МиГ-15. И он сказал: «Знаешь что, если ты хочешь летать, давай я напишу. У меня есть знакомый заместитель командующего авиацией, мы вместе с тобой поедем в Киев, поговорим». И это так соблазнительно было. Но нет, я уже стихи писал…
– Я бы прыгнул! Я даже нашел такую возможность, но, пожалуй, не смогу, ноги болят. Сейчас бы, если бы не ноги, с удовольствием прыгнул. Да, немножко дух захватывает, когда прыгаешь, и когда с вышки в воду – тоже. А на самолете я летал за штурвалом не так давно, в восемьдесят лет.
– Первый раз я поступал, когда демобилизовался, приехал в Керчь, поступил там в вечернюю школу, подал заявление в Литинститут, прислал стихи, какие у меня были. Меня не приняли в 56-м, потому что стихи были слабенькие, а второй раз в 57-м я прошел творческий конкурс, стихи были вполне на уровне, но государственный антисемитизм в скрытой форме еще существовал, и, как мне сказали, были отложены какие-то дела с подозрительными фамилиями, моя фамилия на «ич» показалась подозрительной.
Там был такой поэт Коваленков, который до этого меня приглашал на свои семинары, и я приходил к нему как вольный слушатель.
– Вот именно он меня, как говорится, зарубил. Я ему позвонил и говорю: «Александр Александрович, здравствуйте». Он говорит: «Здравствуйте, рад вас слышать». Я говорю: «Сейчас вы не будете рады, я звоню, чтобы сказать вам, что вы подлец». И я поступил в областной педагогический…
– Тут совпали некоторые вещи. Я приехал в Москву, и поскольку некуда было деваться, поступил плотником на стройку и писал стихи. И ходил по редакциям со стихами, их почти не печатали. В серьезных изданиях – нет, и все. В сентябре 1960-го я очень бедствовал и просто вдруг поступил в редакцию сатиры и юмора всесоюзного радио, и там написал эту песню, но в это же время, тоже в сентябре 60-го, отнес свою первую повесть в журнал «Новый мир». Принес туда с улицы, никто меня не знал. «Мама, мы здесь живем».
– Маленькая, желтенькая?
– Это уже раритет. Она стоила 15 копеек, и она меня выручала, когда я начал ездить на автомобиле. На первом «Запорожце» я сначала ездил без прав, а когда милиционеры останавливали, я говорил, что права забыл, но открывал книгу и показывал: тут, видишь, написано: «Ехал я на своем самосвале…» Они в это верили, я им дарил эту книжку за 15 копеек и ехал дальше.
– Да, с двух позиций. Если бы я песен не писал, меня все равно в конце концов приняли бы в Союз писателей. Но одно другому помогло.
– В 62-м году. Это было такой специальный прием, потому что была оттепель и было такое указание ЦК КПСС – омоложение литературы, в искусство должны прийти новые молодые люди. И поэтому нас принимали скопом. Меня приняли в одной группе с Беллой Ахмадулиной. Принимали Аксенова, Владимова… Гладилин самый молодой и самый первый.
– Про космонавтов вообще первая моя песня, которую я написал. А потом просто работал и нужны были песенки пустяковые почти к каждой передаче, меня уже ценили на вес золота, потому что никто так быстро не мог сочинить… Допустим, идет рассказ про постового милиционера на улице, ему нужна какая-то песенка, и я пишу:
ОРУД – это отдел по регулированию уличного движения. Нужна была песня про собаку – пишу про собаку. Были еще более-менее известные песни, например «Футбольный мяч».
Но работа на радио продолжалась недолго. Когда я только начал ходить со стихами по редакциям, в «Литературной газете» тогдашний заведующий отделом поэзии Валентин Берестов сказал: «Это стихи прозаика». Мне это так запало, что я решил: как только напечатаю первую прозу, брошу писать стихи. Едва повесть вышла в «Новом мире», я уволился с радио, хотя композитор и многие обрывали мне телефон.
А сейчас снова пишу стихи. Редко, но пишу.
– Это дань даже не романтизму, а осознанной необходимости. В молодости и в литературной молодости я вел себя не очень стандартно для советского литератора. Сначала меня охотно печатали (этот период был короткий), а потом неохотно. А в это время в издательстве «Политиздат» была создана серия «Пламенные революционеры», как я понимаю, специально для таких людей, немножко вольнодумных. Чтобы отвлечь их от описания современности. Там был замечательный редактор Владимир Новохатко. Думаю, что это была затея с каким-то тайным смыслом, он работал со сложными авторами. Печатались Трифонов, Окуджава, Аксенов, Гладилин. Всех нас постарались завлечь, а мне не хотелось, потому что я уже писал «Чонкина», но я понимал, что перспектив напечатать то, что я пишу, в ближайшее время не будет. Нам предложили список революционеров, начиная с декабристов, там были большевики всякие. Я выбрал Веру Фигнер, потому что подумал, что мне этот период действительно интересен. Он мне и сейчас интересен, и много иллюзий возникает, когда его изучаешь и думаешь о нем. Много общего я находил с тогдашним советским временем. Я уже был знаком с какими-то диссидентами… Меня интересовала революционная молодежь, история первых выступлений против царизма.
– Нет, вопросы вызывает, и мы с вами можем даже тут коснуться какой-то более острой темы. Но тогда это у меня была и правда вещь апологетическая. Это была советская литература, я работал в этих рамках, но написал там в конце: «Она дожила до девяноста лет и увидела дело рук своих», с намеком.
Какие у меня размышления современные? Действительно, чистые люди шли в революцию. Они выезжали за границу, там изучали медицину, или юриспруденцию, или еще что, погружались в Маркса и решали бороться за свободу, и возвращались домой. Не бежали за свободой куда-нибудь за границу, как теперь многие, а возвращались к себе, чтобы бороться за свободу в своей стране. Но как власть развращает, так и революция развращает людей, потому что они сначала идут с чистыми помыслами, готовы жертвовать собой, а когда начинают жертвовать и видят, что дело не сдвигается, переходят к другим методам борьбы и жертвуют уже не только собой, но кем-то еще. Например, Степан Халтурин был такой. Говорил Желябову: «Надо взрывчатки как можно больше».
– Погибло множество людей…
– Солженицын сказал, что я его жизнь на Западе описал «от копыт до перышек». Но я же знал ее только понаслышке. Когда я писал «Москву», то показывал некоторым знакомым, которые у него бывали. И мне говорили: «Хочешь, я тебе расскажу, как он там живет?» Я говорю: «Ни в кое случае! Я не хочу знать. Я пишу вымышленного героя». И для меня это был не спор просто с Солженицыным, а спор, выходящий за рамки спора человека с человеком.
– Да-да. Я это видел. Я считаю, что это был очерк, а не рассказ.
– Как так получилось, что я был таким вроде примерным советским писателем, а потом стал диссидентом? А у меня не было никакой такой перемены позиции, резкого перехода – был путь развития…
В четырнадцать лет я спросил у бабушки: «Что ты думаешь про Сталина?», она сказала: «Я думаю, что он бандит», и бабушка больше, чем отец, рассказывала про его лагерь. И вообще смолоду я относился к советской власти… ну как вам сказать… не то что с желанием протеста… ну, иронически. Не очень почтительно. Но потом я написал первую повесть «Мы здесь живем». Это о целинном колхозе.
– Да… И меня приняли в Союз писателей. Я тогда подумал: может быть, я как-то не так смотрел на жизнь, откуда-то снизу. А если объективно, ведь не зря столько людей умных, писателей, пишет положительное о советской власти, советских достижениях, о коммунизме и социализме… И попробовал с другой стороны. Меня устраивало, что такое социалистический реализм официально. Это правдивое, исторически конкретное изображение жизни в ее революционном развитии.
Революционного развития я не знал, но правдивое и конкретно-историческое меня устраивало. И я пытался быть таким. Я хотел быть советским писателем. Но не казенным… Меня с самого начала начали шпынять при самых моих наилучших, благонамеренных позициях.
Итак, я напечатал первую свою повесть, там много о колхозе целинном. Все хорошо. Советская пресса была замечательной, в основном хвалебная. Но один критик написал статью «Правда эпохи и мнимая объективность»: «Войнович придерживаться чуждой нам поэтики изображения жизни как она есть».
Вот я старался изображать жизнь как она есть. И когда я пишу, стараюсь избегать всякой предвзятости и односторонности. Например, я описывал тех же революционеров, сначала там были романтики, потом я увидел, что появилось много циников и прохвостов. Или, допустим, диссидентское движение. Я сначала тоже каких-то людей идеализировал… Ко многим я и сейчас отношусь в высшей степени положительно.
Но я хочу видеть людей объемно, любых людей. Даже если он герой, я смотрю, а где у него другая сторона. А если он подлец, я тоже посмотрю. У меня в книге «Монументальная пропаганда» Аглая Ревкина – такая фанатичка-сталинистка, но я в ней тоже нахожу человеческие черты. А в людях, к которым принято относиться с пиететом, иногда нахожу обратное…
У меня было еще советское одно давнишнее интервью, меня спросили: «Что вы делаете?» Я говорю: «Я продолжаю придерживаться поэтики изображения жизни как она есть».
Иногда в процессе развития я уходил в какую-то фантасмагорию, но не становился другим.
– Да-да-да.
– Это советские люди.
Вы знаете, советский человек прошел большой путь. Если говорить более широко, марксизм как учение создался в эпоху кризиса человеческого мировоззрения. Люди усомнились в существовании Бога, стала развиваться наука, и они поняли: науке все под силу, значит, Бога нет. Научно можно все исправить, и можно построить справедливый мир. Маркс точно написал, как его можно построить. И создалась в результате идеология, которая охватила умы. Почему свершилась революция? Кроме требований времени – прекратить войну и все такое – коммунистическая теория казалась очень разумной очень многим людям. И их обвинять нельзя, что они в это верили. Потому что говорилось: надо сделать то-то и то-то, чтобы построить справедливое общество.
Начали строить справедливое общество, но, если грандиозное здание обрушивается, значит, оно было на песке. Естественно, шло разочарование, потому что теория столкнулась с практикой, и вообще, коммунизм – от каждого по способностям, каждому по потребностям – нечто недостижимое. Потребности возрастают у человека, переходят всякую грань… А вот «от каждого по способностям, каждому по труду» – это социалистические идеи. Они в какой-то степени осуществимы.
– Конечно. Кроме всего потому, что правящие круги увидели, что происходит. Ведь был действительно дикий капитализм, дети работали по шестнадцать часов… Капиталисты поняли, что надо уступать рабочим, надо как-то делиться своими богатствами, пошли на постепенные уступки профсоюзам.
– Вы знаете, это чувство постепенно уходило, потому что советский человек был сильно искалечен. Вот человек вроде моего отца что-то сказал, и его исключают из партии его товарищи, которые знают, что он хороший человек. «Кто за исключение этого врага народа?» И все поднимают руки. Это очень здорово описано в романе Александра Бека «Новое назначение» – человек действует против своей воли. Необходимость участвовать в каких-то решениях и даже карательных действиях вопреки своей совести убивала и саму совесть. Допустим, вашего товарища исключают из членов партии или, как в моем случае, из Союза писателей, и все поднимают руки… А вы, например, говорите: «Я воздержался». Значит, и вас тоже туда же. Люди с обостренной совестью просто гибли.
В конце концов советский человек приспосабливался, и в результате приспособления вырос не очень приятный гибрид. Последнее время советской власти я лично не знал таких, которые действительно верили в доктрину. Но я знал людей старшего поколения, дружил с Виктором Некрасовым, и они говорили: «Ну да, я вступал в партию на фронте, там другое дело».
Яркий пример: группа советских евреев выступила против государства Израиль, большинство из них не хотели, но их к этому принудили. Все объясняется бытовыми какими-то вещами: «вот у меня театр», «а мне надо лечить больных», «а мне надо еще что-то там». Но все равно это уже не романтика, это уже не честность и не совесть, это уже что-то другое.
– Я отношусь формально к шестидесятникам. Между прочим, шестидесятники – это последний всплеск романтизма. Ведь я советскую власть не любил, но все-таки думал, что в основе ее лежит что-то хорошее, но оно сильно искажено, а вот теперь мы вернемся к хорошему. Когда прошел ХХ съезд партии в 56-м году, говорили: возвращение к ленинским нормам. Мы все были воодушевлены тем, что люди выходят из лагерей. Стало быть, советская власть теперь будет другая. Она будет человеческая власть. И вот это двигало нами всеми, как бы потом наши судьбы ни разошлись. Вспышка оптимизма стала источником вдохновения, а следующие поколения были задавлены.
Я знал с детства: Сталин – это плохой, а Ленин – хороший, и довольно долго думал, что хороший. Потом уже в Москве стал читать книги, которых я не читал, и какие-то Ленина записки: этого к стенке, этого расстрелять, этого повесить. Я стал думать: «Что такое? А может, это он фигурально пишет? Может уволить с работы?» Стал спрашивать кого-то, мне говорят: «Нет. Вот это он имел в виду».
– Я близко дружил с Виктором Некрасовым, с Юрием Домбровским. Да, это были мои близкие друзья, несмотря на очень большую разницу в возрасте. С Владимиром Тендряковым… И с Твардовским я много общался и дружил. Он меня в самом начале моего пути очень одобрил. Рассказ «Расстояние в полкилометра» ему особенно понравился. Он меня позвал к себе, и целый вечер мы с ним сидели, и он меня так захваливал, что у меня уши вяли.
– Много раз.
Он был просто очаровательный в личных застольях. Он любил петь песни белорусские… Но говорили и о литературе, и обо всем, но при этом интересно: когда был день рождения Игоря Александровича Саца, моего редактора, его 60-летие, Твардовский, который все время ругал советскую власть, сказал: «Выпьем за нашу советскую власть!» В нем была такая двойственность.
У нас была целая компания, в основном состоявшая из редколлегии «Нового мира»: Твардовский, Дементьев, Лакшин, Кондратович, тот же Сац, ну и я. И была одна женщина с двухкомнатной квартирой, мы туда приходили, каждый с двумя бутылками водки. И начиналось!..
Мне это сейчас кажется странным, я сейчас тоже выпиваю, понемногу, но чтобы пить так – это мне кажется уже диким. Мы приходили и сильно выпивали. Долгий вечер: часов в шесть сходились, за полночь расходились.
– Под закуску – да. Вот эта женщина, она готовила закуску. И там велись душевные разговоры такие… И песни были.
– Я сначала показал Сацу, своему редактору. Он говорит: «Никому не показывай – неси прямо Твардовскому». Я говорю: «Хорошо». И я понес Твардовскому.
Через некоторое время мне звонит его секретарша Софья Ханановна: «Александр Трифонович вас ждет». А у меня была такая оплошность: когда мы только познакомились, он меня спросил: «А как вас по батюшке?» – «Да ничего, меня можно Володей звать». Я увидел, что он нахмурился и говорит: «А кой вам годик уже?» Иронически. Я говорю: «Мне двадцать девять», и мне как-то стало стыдно, что мне так мало лет. Он говорит: «Ну что же, молодость – это недостаток, который быстро проходит». С тех пор, хотя у нас были очень хорошие отношения, он избегал меня называть как-нибудь. Он всех своих сотрудников звал по имени-отчеству. Допустим, Лакшин, на год моложе меня, был Владимир Яковлевич, а меня Володей Твардовский не мог называть и поэтому не называл никак.
И вот я прихожу, и он говорит: «Мой юный друх (он говорил
– Да, я встретил Чонкина в армии, но предыстория в литературе: в рассказе у меня был герой Очкин, а потом в повести «Мы здесь живем» Тюлькин, а потом появился Чонкин – они чем-то были сходны, развитие одного характера…
Я ему сказал: «Я с вами не согласен». «Ну хорошо, не согласны, давайте дадим почитать Дементьеву». Это был заместитель, такой очень выразительный, критик, очень образованный человек. Через некоторое время Дементьев позвал меня и говорит: «Вижу, у вас очень большой и серьезный замысел, но я, старый человек, его принять не могу». Я говорю: «Как это понимать?» «Ну вот вы знаете, у меня был такой эпизод в жизни, я когда-то был молодой литератор, плыл на пароходе по Волге, а там была делегация чешских учителей, и когда они узнали, что я тоже литератор, стали спрашивать, знаю ли я чешскую литературу…»
– Да, он назвал Гашека. И они так возмутились! Они сказали, что Гашек – это негодяй, эта книга – клевета на чешский народ и все такое. Он говорит: «Я себя сейчас чувствую чешским учителем, но я принять это не могу».
– Конечно, когда я писал, то за этим были не только реальные прообразы, но и какая-то литература, начиная, может быть, от Дон Кихота и Тиля Уленшпигеля, ну и Швейк, и Теркин. Да, это все-таки предшественники.
Но Швейк – это бравый солдат, а Чонкин – герой законопослушный и пассивный. Просто события налезают на него… Я его еще называю «естественный человек в неестественных обстоятельствах». Когда его ставят на какой-то пост, он готов задание исполнить лучшим образом, но ему поступают всякие настолько противоречивые задания, что все их исполнить он не может.
– Меня часто спрашивали: чувствую ли я сам себя в какой-то степени Чонкиным? В какой-то степени да.
Мы с ним, надеюсь, разного уровня, но есть что-то такое общечеловеческое. Например, когда английский продюсер Эрик Абрахам хотел ставить фильм, я его спросил: «Почему?» Он говорит: «Потому что это универсальный характер, и у Чонкина такой характер, который может быть и у человека образованного… У него естественные движения души». Это, я думаю, свойственно мне тоже.
– Нет, не было. И «Чонкин» был опубликован сначала без моего ведома и разрешения во Франкфурте-на-Майне в журнале «Грани», а уже в 75-м году с моего разрешения в Париже в издательстве YMCA-Press отдельной книгой, и тогда по BBC было пять больших передач, каждый вечер они передавали отрывки из «Чонкина», и после этого меня вызвали в КГБ. Их задача была меня запугать, чтобы я вообще перестал даже думать о продолжении «Чонкина».
– Исключение из Союза произошло до этого, в 74-м году. Это было связано с заступничеством за Синявского, Даниэля, Солженицына, Сахарова, Гинзбурга, Галанскова и многих других.
– Мой отец очень боялся за меня. Он питал иллюзии относительно Ленина и, хоть уже не состоял в партии, в душе был вольным коммунистом. Он думал, что общество еще каким-то образом можно исправить, но власть не любил и поэтому в принципе со мной был согласен.
Мама и папа жили в провинции, они так и не поняли до конца, что я себе позволял. Отца моего за совершенные невинные высказывания посадили на пять лет, а я уже вытворял такое, что они не понимали, как это так, они там думали: может, сейчас такие правила игры…
– Мать моя уже умерла, а отец застал. Я его звал с собой, но он сказал, что нет, он не поедет.
– Нет, тогда не подтолкнуло, я тогда очень был зол. Вы, наверное, знаете по себе, потому что участвуете в каких-то делах, где рискуете собой, насколько я понимаю.
Бывает такое состояние, когда тебя пугают: ты сначала пугаешься, а потом, если слишком сильно пугают…
– Не страшно, а наоборот. Просто чувство гнева и презрение.
– Да. Меня выгоняли, мне намекали всякое, но я не хотел уезжать…
– Был готов. И не уступал из упрямства. В борьбе всегда наращиваешь мускулы. Сначала готов сдаться, постепенно крепнешь.
– Да, как герой моей «Шапки». Тоже, между прочим, характер мой и не мой, но это и я тоже.
А тут я уже устал… Говорю: «Мое терпение подошло к концу, и я готов покинуть Советский Союз, если будут выслушаны мои скромные пожелания».
Я сказал, что вывожу всю библиотеку и свой архив без препятствий и тогда уеду. Я поехал по стране, прощался с близкими.
Я уезжал 21 декабря. Мне было сказано, что я все вывожу, но я, конечно, не поверил и, что мог, отправил через кого-то, а с собой взял одну маленькую рукопись, главу из «Веры Фигнер», которая не вошла в книгу. И уже в Шереметьево стали проверять все полностью, каждую тряпочку, у дочки куклу просветили, и вдруг достают эти бумаги мои из чемодана: «Распишитесь в том, что ваша рукопись конфискована». Я говорю: «Ах, конфискована? Тогда я никуда не еду!» А у меня уже два чемодана поехали в самолет. Меня провожали разные люди, Белла Ахмадулина, Борис Мессерер, и вот Булат Окуджава крикнул: «Володя, другого шанса не будет!» Я говорю: «Не будет, значит, не будет. Я никуда не еду!» Сотрудники забегали, подбежал какой-то к моей жене: «Что он делает? Он требует от нас невозможного. Нет, мы не отдадим, вы нас не знаете». Она сказала: «Нет, это вы его не знаете». Через некоторое время рукопись отдали, но, когда я прошел контроль и скрылся с глаз долой иностранных корреспондентов и друзей, меня заводит в будку какой-то толстый таможенник с майорскими погонами: личный досмотр. Где-то там дочка рыдает, ей семь лет было. «Что вы хотите?» – «Вытащите все из карманов. Снимите пиджак. Теперь снимите сапоги». Он засунул руку в сапог. «Ну и что ты там ищешь? Золото, бриллианты? А ты поищи там свою совесть. Писателя тебе не стыдно так обыскивать?» – «А я ваши книги не читал!» – «Стыдно, что не читал». Он говорит: «Второй сапог». Я второй сапог взял и уже совсем разозлился, бросил в угол: «Подбери». Он подобрал, опять полез. И я тут совсем разозлился: «Слушай, ну правда, вот не стыдно, ты подумай о себе, ты такой толстый, у тебя, наверное, одышка, ты наклоняешься – инсульт будет. И вообще, если бы меня заставили заниматься вот тем, чем ты занимаешься, я бы лучше застрелился». Тогда он мне говорит: «А теперь…» «Теперь что? Раздеваться? Еще что тебе надо, сволочь?» И он вдруг закричал: «Ничего-ничего» – и убежал. А рядом стоит капитан милиции, в отличие от этого худой, улыбнулся странно и говорит: «А вы надолго уезжаете?» Я говорю: «Ненадолго, я скоро вернусь».
Тогда я говорил, что через пять лет в Советском Союзе начнутся радикальные перемены.
– Мне было сначала трудно, потому что при том, что я знал, что дело может кончиться моим изгнанием, морально не был к этому готов. Первые три года переживал довольно трудно. Я отличался от эмигрантов, которые приехали навсегда. Я приехал с ощущением, что я на время, и потом мне казалось, что время затягивается. Оно, конечно, затянулось.
– Я общался со всеми понемногу, с Бродским, с Довлатовым, с Аксеновым чаще, потому что целый год в Вашингтоне мы общались довольно тесно.
– С Лимоновым общался. Мы познакомились на совещании писателей третьей волны в 81-м в Лос-Анджелесе, в Австрии виделись, в Белграде встречались, но он там ходил воевать, я не ходил.
– Дело в том, что, когда Чонкина узнали и напечатали в Америке, хотите верьте, хотите нет, это был бум. Издали, тут же переиздали, потом еще было десять изданий. Это были огромные тиражи, первое издание 20 000, второе издание 200 000. И меня действительно узнавали! Меня первый же таксист узнал, американский, не русский. И я пришел в копировальню, даю листы, человек смотрит и говорит: «Вайнович?» Поскольку моя фамилия с разными ударениями, я говорю: «Yes. I am».
– Была, была, была…
Сейчас, когда уезжаю, мне кажется, я уже мог бы жить где угодно вообще. А тогда я стремился назад и приехал, как только возникла первая возможность, в 89-м году, еще лишенный гражданства.
Я ожидал этих перемен. Поначалу я не думал, что Советский Союз развалится. Думал, что будет что-нибудь вроде Пражской весны, коммунизм с человеческим лицом. Я думал, что возможно будет возвращение и существование нормальное, и можно будет писать и издавать книги, того же «Чонкина».
– Я сомневаюсь во всем. Точно могу сказать, что не верю ни в какую религию. Я в бога какого-то верю, во что-то непознанное, даже в какие-то знаки судьбы верю. Потому что я считаю, чтобы мне было много знаков этих дано.
– У меня были не чудесные ситуации, а бытовые. Я работал на стройке, у меня была лестница на плече, и вот лебедка поднимает площадку, на которой две тачки с раствором. Она поднимает, но я знаю, что под грузом находиться нельзя, это везде написано обязательно. Но я думаю: не может быть, чтобы я прошел, и чтобы эта штука упала! Я никогда ни разу не видел, чтобы груз лебедки падал. И я прошел… Сделал один лишний шаг. И это рухнуло сзади меня. И глыба раствора мне прямо влепилась вот сюда
Или мистический случай, когда я шел с рукописью в «Новый мир», а тогда метро 5 копеек стоило, и турникет захлопывался, если не бросаешь. Я шел и думал: «Я вот сейчас не брошу. Если он меня пропустит – значит, все будет хорошо». И он меня пропустил.
– Самая первая публикация, для меня она была решающая, я тогда был плотником и бедствовал, нищенствовал. С опубликованием этой вещи у меня жизнь переменилась.
– Я думаю, я даже уверен, что предстоят. Если насчет Бога я сомневаюсь, тут, к сожалению, я уверен, что ей предстоят большие потрясения, и довольно скоро.
– Да, у писателя Камила Икрамова. Потом у меня с ним восстановились отношения. Мы общались, когда он был болен, и я был на его похоронах. Но я за свой поступок ответил всей своей жизнью. Я жил с ней сорок лет, и последние пять лет она тяжело болела, и я был все время с ней.
– Я очень плохой воспитатель, честно говоря. Я для воспитания мягок, я даже собаку не могу воспитать свою.
– Да. В детстве, еще до войны, бездомные собаки были наши общие все. Когда холодно, они приходили к нам, жили у нас в коридоре. У нас были свиньи, которых мама надеялась зарезать, но мы к ним так привыкали, что мы их не могли зарезать, они у нас тоже жили, как собаки.
– Стихи редко пишу. В основном в дни рождения жены. Каждое 18 августа.
– Я прочитаю стихотворение, за которое она меня полюбила. Я его написал вскоре после армейской службы.
Поэт, прозаик, литературовед, культуролог.
Родился в 1975 году в Москве. Окончил Литературный институт. Автор нескольких книг лирики, стихотворного переложения Псалтири (2015), монографии «Дизайн в пространстве культуры» (2018), романа «Воспитание циника» (2019), сборника историко-литературных очерков «Весь я не умру…» (2021), многочисленных публикаций в периодике.
Родился в городе Славгороде Алтайского края.
Лауреат фестивалей «Издано на Алтае» (2019, 2020), победитель поэтического фестиваля «Крылья» (г. Бийск). Коллективные сборники: «Между», «Взгляд молодых», «Говори», «Паром».
Книги: сборник рассказов «Соленые огурцы», поэтический сборник «Пережи/евать». Живет в Барнауле.
Родился в 2003 году в Архангельске. Первые стихи написал в возрасте восьми-девяти лет, а опубликовался впервые в семнадцать. В то же время был исключен из гимназии. Формально не имея даже школьного образования, работает журналистом. Участник и стипендиат 21-го Международного форума молодых писателей.
Журналист, музыкальный обозреватель, переводчик. Родился в 1975 году в Москве. Окончил МНЭПУ. Сотрудничал и работал в штате в разных газетах и журналах («Московские новости», «Ведомости», «Время новостей», «Российская газета», Where Moscow, Play, Billboard, «Музыкальная жизнь» и т. д.). Лауреат премии журнала «Октябрь» в номинации «Критика» (2017).
На «крайней», как у них принято говорить, планерке главред приказала:
– Ищем новых героев!
Обычная мантра: старые звезды всех достали уже, а новых никого не знаем.
– А кто у нас из новых-то? – спросил кто-то.
– Да кто ж их знает-то…
– И что, писать о тех, кого никто не знает?
Редакция удивлена. Редакция состоит из красивых ухоженных барышень с филологическим образованием и одного выпреда, выпускающего редактора, который тихо спивается.
– Так искать надо! Открывать имена, – наставляла хрипловатым голосом главред, сухая блондинка без возраста с мимическими морщинками вокруг большого рта. – Да, может быть, не вау, не которых любая домохозяйка знает. Но иногда можно рискнуть.
– В этом году Олимпиада в Греции, – сказал выпускающий. – Ну, это я просто как инфоповод.
– Во-первых, не Олимпиада, а Олимпийские игры, – поправила главред.
Все усмехнулись: пуризм языковой неистребим. Выпускающий поморщился. Против упрощения фраз и разговорных вариантов они ничего не имел.
– Но я не о том. Смотрите, – продолжила главред. – Вот бывает звезда инстаграм[1]…
– В инстаграм
– …сто тысяч там подписчиков, но эти юзера́, фолловеры эти, – кроме них его больше никто его не знает.
– Фено́мен культовой группы, – покачала головой изящная брюнетка с идеальным каре а-ля героини Годара.
Главред глянула на нее ласково и завершила мысль неожиданно:
– Вот поэтому надо уже обратиться к человеку. Не хайпожорить, а идти от интересной истории интересного человека. Пусть он и несколько не для нашей аудитории. Не нам, вообще, решать, кто для кого. Главное – человек. Alles klar?
На том и порешили.
Строева, редактор отдела «Красота и здоровье», взялась за Олимпийские игры. Знакомые спортобозреватели и блогеры ее тут же обескуражили: до спортсменов не добраться, они на базах тренируются, фотосессии – это из области фантастики, это тебе не манекенщицы твои.
Вечером Строева серфила по ютубу в поисках обзоров косметических средств, как вдруг выскочил сюжет про паралимпийские игры. Посмотрела не отрываясь. Вот это люди! Модели поведения? Точно! Контакт пресс-атташе паралимпийской сборной нашелся быстро.
Строева сидит в кафе в «Лужниках». Напротив нее парень – Геркулес настоящий, так она его окрестила про себя. Фамилия ничего не говорит широкому читателю. Член сборной паралимпийской по плаванию. Уже чемпион. Рядом с ним – тонкая металлическая палочка. Ходит чуть прихрамывая. Правая штанина ниже колена болтается сильнее, чем левая. Не скажешь, что ноги нет.
Диктофон включен. Пресс-атташе договорилась на время после тренировки, за едой, в кафе при спорткомплексе. Геркулес вышел из раздевалки почти вовремя. Спортивный костюм сборной, красный, с псевдорусскими цветочными узорами. Недешевый шмот, если покупать, но спортсмены бесплатно получают. Униформа. За спиной большой рюкзак. Что там за форма, интересно? Ласты, гидрокостюм, десять полотенец?
Представился, сел, улыбнулся:
– О чем бы вы хотели поговорить?
– Ну, для начала…
Строева сразу поняла, что интервью он давать привык. Но не стоит сразу с очевидного как-с-вами-такое-случилось. Задала какой-то общий вопрос, чтобы просто лед растопить. Он сам свернул на
– Кто был ваш любимый спортсмен, кем вы вдохновлялись?
– Сальников!
Фамилия смутно знакомая.
– Владимир!
«Ничего не объясняет, ладно, погуглю».
– А… почему именно он?
– Ну, это великий пловец! Он вне возраста. Ему пинали… пеняли, простите, на то, что техника грязновата, но очень сильный и выносливый. Талант, одно слово. Иногда надо нарушать правила, а талант всегда нарушает правила.
– Да, согласна, в нашей профессии тоже…
– А из современных это Майкл Фелпс, Ян Торп. Кометы, ракеты! Но это мы с вами обсуждаем, так сказать, высшую лигу, настоящий спорт.
– А у вас не настоящий?
– Да куда нам до них… То есть, я хотел сказать, по нормативам существуют существенные… э-э-э… ну, корректировки… Но, короче, достижения по минутам и секундам у нас не главное, – выкрутился Геркулес.
– А что главное?
– У нас другая цель: показать не спортивное достижение, а – человеческое. Как не быть инвалидом. Человек, который если после травмы пришел в спорт, – он уже является победителем.
Опа, это вообще на заголовок тянет. Или даже на вынос на обложку. Косноязычный Геркулес-философ. Не персонаж, а подарок.
– Работа, семья, тренировки… Как вы выдерживаете такой график?
– Человек может выдержать многое, иной раз даже, казалось бы, слабый человек не осознает свои внутренние ресурсы.
«Конечно, после того как несколько месяцев пролежал в койке, как привязанный… а то и на самом деле привязанный. А потом ходить заново учишься. На протезе. Не представляю. Какой уж тут спорт. И вот это вот интересная тема, на нее и вырулим».
Строева решила, что надо всю заметку в таком стиле сделать. Имитация стиля его. Рубленого. Афористичного.
Пора уже про чувства, про личное, сокровенное. Как развивалось осознание своего… мм… нестандартного положения? Скажем, как вернулся в школу на костылях? Ну да, конечно: поначалу было трудно, именно осознать трудно, ведь все наши проблемы в голове, но поддержка родителей и одноклассников… сразу выяснилось кто друзья настоящие… и до сих пор спорт помогает, тренер как отец. Семья? Есть семья, да. Жена,
Он, конечно, хорошо помнит тот день, конец 90-х, ранняя осень, сухая, приятная. В «Лужниках» родных просто красота. Ароматный немосковский воздух с тонким запахом листвы и речной воды. Он шел с секции… Да, плавательной секции, куда родители отдали его несколько лет назад.
Плавать надо было, объективно: сколиоз у него обнаружили в первом классе. Школьный врач при плановом осмотре обнаружил, маму отругал: что ж не следите, мамаша, плечо вон насколько выше. Да он же сумку таскает на плече, я ему ранец купила, не носит, сумку какую-то вредную. Все ты, перевела мать стрелки на мужа, это ж
Никого их семейные терки не интересовали. У всех так. Мальчика отправили на рентген, прописали массаж. И плавание. «Он не умеет! – испугалась мать. – Где плавать, у нас дачи нет! А на море возить…» Она не стала продолжать мысль, в которой во всем виноват муж, у которого недостаточно средств для… ну и так далее.
Родители немного погрызлись, кто именно будет его водить на секцию. Теперь «мне в салон не сходить, ага, на себя наплюю», объявила мама. «А я так подрабатывать не смогу», – пригрозил отец.
«Ваш сын прирожденный пловец», – сразу сказал тренер матери. Она просто вылупилась на него: как это? Ну, объяснил он, у него такое строение тела, комбинация «быстрых» и «медленных» мышц, это прям очень важно, и, главное, конечности длинные, а ноги – просто подарок. Короче, будет дело, если заниматься упорно.
И Геркулес уже сам, один, бежал на секцию – с удовольствием. И не хотел вылезать из бассейна. Выгонять приходилось.
К средней школе он выиграл несколько локальных соревнований, а отношения родителей к тому моменту расстроились окончательно. Он задерживался на тренировках, а после где-то ходил-бродил подолгу, поскольку родители дома в это время, наверное, выясняли отношения.
В тот осенний день, подходя к своему дому на улице Ефремова, у старого здания 61-й больницы, он случайно повстречал одноклассника. Раздолбай такой: пальцы в чернилах. Пошли, говорит, по железной дороге погуляем? Хм, так себе интерес, конечно. Но что еще делать? Да, тогда еще не было МЦК, зайти на рельсы окружной железной дороги кто угодно мог. И там куча правонарушений совершалась. Ну и вот приятели решили тоже что-то такое, хулиганское, для адреналина, типа, убегать от поезда.
Поезда ходили редко. И медленно. Казалось – отпрыгнешь в последний момент…
Расследование ничего не дало. Сам Геркулес ничего не помнил – болевой шок стер память. А как раздолбая ни допрашивали, тот только так: ходили-гуляли, ничего не собирались делать, ну поезд видели, да, и не убежали, а че такого, ну поезд и поезд, ну поскользнулся, наверное, я не видел, я не помню, я хэзэ ваще, ну да, да, торчали там на путях, на путях торчали, начальник, и чо, а чо, мы не знали-то, што нельзя, там не написано нигде, гражданин начальник, я, что ль, его толкал, я его на руках, я скорую…
Повезло, что скорая приехала быстро, доставили в ближайшую больницу, 61-ю. Но ногу спасти не удалось.
– Хорошо, а когда вы начинали, как профессиональный паралимпиец, вы на что рассчитывали?
– Что все скажут: ух ты ж какой молодец, крутышка!
– И?..
– Оказалось: пахать и пахать. Паралимпийские нормы они такие, там чемпион выдохнется. У нас тут каждый второй – Майкл Фелпс, только инвалид. А так нормальная конкуренция!
– Как везде… Насколько, как вы считаете, вас поддерживает государство?
– Я хотел бы, – тут он вдруг резко подвинулся ближе к диктофону, – выразить особую благодарность Олимпийскому комитету Российской Федерации, господину…
Фамилия чиновника, над которым принято потешаться за его английский и профнеразборчивость: на что
Строева резко схватила диктофон, нажала на кнопку STOP, сладко улыбнулась:
– Файл закончился! – Ее глаза в черных стрелках сузились, лисьи, лукавые. – Ох уж долго мы с вами!
– Да. – Он глянул на свои умные часы. – Пора мне к семье, у меня ж жена бизнесвумен.
– Да, привет ей, пусть наш журнал читает!
– Она только это и читает, – хмыкнул он. Пробки на Комсомольском, заехать в магазин – короче, до дома Строева добралась только к вечеру. На кухне включила эспрессо-машину, запустила фильм на ноуте и почувствовала вдруг страшную усталость. Надо завтра не ходить на работу, пока что спокойные дни, номер еще не верстается.
В десять утра позвонила главреду. Главред сказала, что пока что не в редакции, на встрече.
– О, отлично, я тоже хотела из дома поработать, если разрешишь. У меня просто интервью то, спортивное… ну да… Как прошло? Да как тебе сказать… Не, мужик-то крутой, красивый, умный, амбиции: Майкл, говорит, Фелпс отдохнет… Что?.. Ну так вот он говорит, вообще оригинально говорит… Ну как все они… Нет, не ужас-ужас… Сделать текст такой рубленый, назывными предложениями, как «Известия» в 80-м году… Еще подумаю, ага… Ну поняла я, да. Ладно, подумаем про сезонную тему. Навскидку вот: как подготовить фигуру к праздникам… Такое всегда хорошо, да… Каким праздникам? Мм… ну, какие-то ж есть… будут… Праздник есть всегда!
Родился в 1939 году в Казани. В 1946-м семья переехала в Ленинград. Окончил школу с золотой медалью, затем Ленинградский электротехнический институт, сценарный факультет Всесоюзного государственного института кинематографии. Но главной литературной школой стала дружба с замечательными ленинградскими шестидесятниками – Битовым, Довлатовым, Бродским, Кушнером. Автор более чем сорока книг, лауреат Премии Правительства РФ, премии «Большая книга» в номинации «За вклад в литературу» и некоторых других. Председатель Союза писателей Санкт-Петербурга.
– Ну, все? Чайку – и к станку! – бодро произнес я, имея в виду мой компьютер.
– Сейчас! – Анжела уже что-то набирала на смартфоне. – Заказываю завтрак!
– Зачем? У нас же все есть! – Я распахнул холодильник.
– Ой, а у меня бонусы! – слегка даже растерянно сообщила она.
Против бонусов не попрешь. Кивнул.
– Две пиццы, – набрала. – Ой! Ты же драники любишь. Сейчас!
Работала с бешеной скоростью, как радистка Кэт из известного сериала. Не уверен, что она не отправляет сейчас ежедневную сводку кому-то. Нелегко было к этому привыкнуть. Так же, как к тому, что она ежевечерне разбирает-собирает себя (профилактика), а потом начинает кокетничать. Хотя конструкция ее совершенна и главное – не подвержена коррозии. А также – коррупции. Идеальная жизнь.
Помню, решался вопрос: «А нужны ли страдания вообще, когда уже можно обойтись без них? Исключаем?» Технологии позволяют. Но почему-то я, в те годы весельчак и гуляка, вдруг решил создать Партию страдальцев, и мы вошли с нею в Парламент. Ведь все великие сочинения, прославившие человечество, построены на страданиях. «Во что мы превратимся без них?» – помню свой пафос.
Но! Все свалили на меня одного. «Ну? Когда? – Мои веселые друзья по власти звонили мне (в трубке слышался звон рюмок и радостные женские голоса). – Рожай!» Они веселятся – а рожать мне!
И после бессонных ночей я выдал «Уложения», в которых оставил лишь два несчастья: «Потеря близкого человека» (как раз недавно это произошло у меня) и «Уход». И «Уложения» приняли как Закон, обязательный для исполнения. Всех устроило. И жизнь не превращается в сплошной ад – и есть место высокой трагедии.
Появились Вершители: кто-то должен был все это исполнять. Но, естественно, имена их скрыты во избежание коррупции. А также – мести. Не всем нравится «Потеря близкого человека», да и собственный «Уход». Но иначе жизнь бы превратилась в метро в час пик, мы просто передавили бы друг друга.
Внедрялись эти «Уложения» нелегко. А что легко? Только критиковать все со стороны, упиваясь собственным совершенством. Я и сам был таким, пока не пришлось что-то делать самому. И постепенно мне стала нравится сладкая тяжесть работы и даже – риск ответственности. Без этого ты не человек.
И – получилось. Душа после «Ухода» оказывалась «на столе» у Дарителя, решавшего, дарить ли тебе новую жизнь, а если да, то в какую «степь» тебя заслать. Достучаться до них, естественно, невозможно: имена и адреса скрыты. Иначе бы лестница в их доме обрушилась от все растущей толпы родственников «ушедших».
Естественно, и Вершитель, и Даритель назначались отдельными, формально независимыми органами власти, и – никакой «гласности». Имена их знал лишь самый тупой и забывчивый компьютер, подсчитавший голоса и пославший им «извещения» и денежные переводы на их деятельность. После чего это устаревшую и «слишком много знавшую» машину торжественно и публично скинули со скалы. Вдребезги!
Работаем. Но – тайно. Да и я, Сочинитель, формально погиб в автокатастрофе, чтобы не погибнуть на самом деле, – желающие бы нашлись, а это подорвало бы престиж «Уложений». Теперь я – крупнейший специалист (тщеславию все же надо кинуть кусок) по «позднесоветской литературе», особого внимания в наши дни, когда и классику-то уже забыли, не привлекающей.
В таком качестве я и сыскал (слово подходящее?) любовь Анжелы. А она – сыскала любовь мою? Скользкий вопрос. И даже тревожный. Уж больно ласковая сейчас – такой еще не была никогда. Хочет любви? А зачем? Да для «Потери близкого человека», мне кажется. И кто «баллотируется» на «близкого»? Да я – а кто же еще! Больше некому. Умею «влипнуть»! Кстати, без «потери близкого человека» и на работу ответственную не берут. Человека без страданий – и чужие страдания не проймут. И уж тебе, автору «Уложений», стыдно уклоняться от бед. И не уклонялся, красиво погибал. Но что-то в этот раз не хотелось. Какие мы «близкие люди»? Не о чем говорить, кроме как о бонусах. Не хочу погибать непонятно за что. Трагедии все давно уже превратились в фарсы, для облегчения школьной программы. Вот тезисы «лучших» сочинений, отобранные комиссией, в которой я, кстати, был:
Какие сочинения – такая и любовь. За что же страдать, какие «близкие люди»? За кого гибнуть? Бежать!
Звонок в дверь. Вот он, момент!
– Кто там?
– Две пиццы! Получите.
Пора.
– Какая, на фиг, пицца? Я заказывал драники! Ухожу!
– Ну, может быть, пицца? – Анжела хватала меня за руки.
– Ну уж нет! Чтобы меня так унижали в моем доме – этого я себе не позволю!
Такие неуклюжие фразы стали нормой. Сымитировал неплохо. Быстро оделся.
– Ты куда?
– Туда, где меня уважают!
Адреса не указал. Поскольку его не знаю. Выгреб все из холодильника в пакет.
– Просрочка! – пояснил.
Чтобы не упрекала в жадности. Мобильник незаметно положил в стол.
– Прощай!
Настоящие слезы (и у меня, кстати). Вскочил в лифт – и сразу же заиграла задушевная музыка, и проникновенный голос (мой) прочитал:
Еще пять этажей!
– Чушь! – вырвалось у меня. – Песен у меня много сложено, а вот любви – нет!
– Как же вы так? – спросил лифт, уже от своего имени.
– Тебе не понять! – воскликнул я.
Секундная задержка – но это меня и спасло. Перед раскрывшейся дверцей лифта просвистел какой-то тяжелый предмет и, подпрыгнув на кафеле, развалился на части. Так с десятого этажа.
– Ну, ты выходишь – нет? – прохрипел лифт.
Обиделся на меня. Но жизнь спас. Поэзия спасла.
Я разглядывал «взорвавшийся снаряд». Что это было? Ракета ближней дальности? Или, может быть, голова Анжелы, отвинчивающаяся? Бросила ее в меня, как упрек. Тяжелый упрек! И ушла из жизни. Хоть и не близкий человек! Но нет. Не похоже. Цвет не тот. Голубой. Так… Помойное ведро! Помойным ведром хотела меня убить! Такую вещь – и не пожалела, для не близкого человека! Срочно валить. В доме и потяжелей вещи есть.
Раздвинул, как Самсон – пасть льва, мягкие губы троллейбуса, проник. Троллейбус стал допрашивать меня моим голосом: «Какую книгу вы собираетесь прочесть?» Какую, какую! Такую, какую сам напишу!
Проходными дворами, сквозными парадными проник на вокзал, с самого черного хода. Горы шлака… охраняемые ЮНЕСКО. Тут «парадные» поезда не отходят. Надоели уже! Вспомнил последнюю мою поездку (надеюсь, не самую последнюю):
– Я Емель-я-ан! Главный ме-енеджер по обслуживанию! Вам, к сожалению, на час задержали щи.
– Да уж на полтора. Принесли?
– Проблема изучается! Чем я могу вам помо-очь? Исключительно щами. Но ими и не пахнет, вообще, думаю, их и не существует. Только виртуально, в меню.
Единственное удовольствие – и мне поиграть голосом:
– Емелья-ан! Меня безумно знобит! Не могли бы вы принести мне плэ-эд?
– Из какой шерсти? – приставил карандашик к блокноту.
– Ан-гора, если не трудно!
И принесла мне тот «плэ-эд» Анжела, моргая ресницами. К сожалению, плед синтетический. И при этом равнодушно сообщила, что Емельян уволен за халатность и теперь вместо него – она!
И дальше, как писали когда-то, «мы пошли с ней по жизни вместе». А вот теперь – врозь!
Спасение мое – какой-нибудь занюханный поезд, где блистательных Емельянов и их пособниц нет! Обшарпанный запасной состав поднимается над запасными путями. Между рельсами – одуванчики… «Запасли» это все для меня? Не исключено. Но не будем придираться ко всему подряд. Можно хотя бы иногда во что-то поверить: «Настоящее!»
Дверь в последнем вагоне открыта, ступени манят. Подстроено? А мне пофиг! Ржавой арматуриной постучал по ступенькам. Появилась наверху проводница. Царица!
– Чего? Пора? – Она сладко потянулась.
Сразу понравилась мне она своей ленивой неосведомленностью.
– Сон такой снился… – мечтательно проговорила она.
– Ну, вот я и явился!
– Да во сне ты вроде другой был… – усмехнулась. – Ну ладно, залазь.
Влез.
– А куда едем – знаешь? – спросила.
– А мне не важно. Лишь бы с тобой.
– Э, э! Тормозни! – придержала ручонки мои. Сказала не «Тормози», а «Тормозни»! Чувствуешь разницу?
– Много украл? – кивнула на сумку.
– Дня на три хватит.
– Мало. Карту давай.
– Карту страны?
– Денежную. Иначе не поедешь.
Вот она – реальность, которой я так жаждал!
– Все с нее снимешь? – поинтересовался я.
– Погляжу. Код какой?
Вот та, которую я покинул, на такое бы не пошла! Но ты сам выбрал.
– Вот, – отдал свою материальную жизнь в ее руки. Надеюсь, не навсегда.
– Чаю не надо! – сразу сказал.
– Посмотрим! – таинственно улыбнулась она.
С колотящимся сердцем я шел по проходу. Со скрипом она отодвинула дверь купе. Затхло. Но к этому ведь и стремился ты?
– Вот тебе гробик! – подняла полку. – Ложись туда. А то вдруг тебя ищут.
– Только узлов, пожалуйста, сверху не ставь! – попросил. – Я же не в последний путь еду, надеюсь?
– Последний тебе оказался бы намного дороже! Карты бы не хватило. Ложись!
И вот уже – хлоп! Но щелка для дыхания осталась. Ботинок успел подложить. Самое дорогое, что есть у меня. Да нет. Жизнь все-таки дороже.
Проснулся я в темноте и в панике. Вагонные колеса били в бока. Терзали мысли.
Мусорного ведра испужалси!.. А вы бы – нет? Чуть не погиб, по каким-то «Уложениям», придуманным… известно кем. Но – когда? Все превратилось уже давно в выхолощенную формальность. Какая-то сборно-разборная кукла суд вершит! Только живой жизнью, ее обстоятельствами должно все вершиться, но живой-то почти не осталось…
Стоп! Настоящая живая женщина с тобой рядом, последняя, может быть, какую я вижу, и я могу ее осязать, а также обонять, и даже, возможно, обнять – а я тут лежу, как, извините, бревно.
Резко откинул крышку, снятый ботинок натянул и пошел, широко шагая, по вагону. Стукнул в дверь с надписью «Проводник». Дверь чуть отъехала.
– Чего тебе?
– Решил чаю попить! – шепнул. – Пусти!
И ответ прилетел. Ослепительный удар из тьмы, прямо в скулу. Жизни хотел? Получай. Вот она, русская женщина! Я гордо упал. Дверь закрылась, и прокрутился замок. Чай, видимо, не предусмотрен. Желвак на скуле горел, но я не жалел о содеянном. Отдохнул культурно. В гробик я, конечно, больше не лег, глядел с полки на пролетающую тьму. Стук! И она появилась. С двумя стаканами чая в подстаканниках. С двумя!
– Извини! – расставив с бряканьем стаканы, пояснила. – Не поняла, что это ты!
И так, видимо, говорилось, каждому!
– Мм! – произнес я сладострастно. – А думала… кто?
– Думала – козел этот, начальник поезда. Закрутилась, забыла…
– Что, он уже заходил? – Фривольная тема овладела мной. Последний раз, может быть, женщину вижу! Единицы остались.
– Да нет! – проговорила она. – Забыла, что голову уже отвинтила ему. В сумке лежит.
Такая же судьба, возможно, могла ждать и меня. Надо быть бдительней.
– А рога поместились? – поинтересовался я.
– Обломала! – произнесла она.
И – начался задушевный разговор. Конечно, что я – Сочинитель, автор программы, по которой живем, не стал оглашать. Инкогнито путешествуем. Она и так, мне кажется, прониклась ко мне. Погладила по кудрям, какие остались. И встала.
– Собирайся. Скоро тебе сходить.
– Ты уверена?
За окном – перламутровый туман.
– Сама б тут жила! Тоже выйти хотела. Но сменщик мой запил, не явился. Так что – привет там передавай.
– Кому?!
– Увидишь. Ну – все!
Поезд стоял перед тоннелем. Черная дыра. Передо мной – светлая мгла.
– Прыгай! Тут насыпь довольно высокая, но – ничего!
– Ничего-о!
Полетел. Поехал по склону. Наконец, удержался. Встал. Поезд, скрипя, поехал.
– Э-э! А карта моя?
Трудно бежать по насыпи. Только сползал. А она удалялась.
– А как зовут хоть тебя?
– Ню-юра! – донеслось сквозь туман.
Настроение было отличное. Бодро шагал. Жив! Какие деньги? Кому их тут давать – и за что? Я огляделся… Тут другие ценности. Перламутровое утро. Бесплатное. И – дыхание моря, хлюпанье волн. Туман рассеивался. В конце бухты, где берег кончался, одинокая хата-мазанка и перевернутая лодка. Мечта! Пытаясь удержать вопль восторга, я мчался туда.
Тын! Так, кажется, на юге, называют забор? Ну – редкие колья. Слепило восходящее солнце. За хатой был утоптанный двор, дощатый стол со скамейкой, и на ней, слегка вызывающе закинув ногу на ногу, сидел тип – коренастый, с седой порослью, одетый лишь в шорты, но с короной на голове. Пенсионер может себе позволить! Пригляделся: корона слеплена из красивых транзисторов, явно стыренных с производства. У внучки в детском саду ставили «Сказку о царе Салтане», и она уговорила дедулю сыграть царя. И ему понравилось. Еще один символ власти – бамбуковая трость, которой он похлопывал по ладони. В комиссионке купил… Плантатор! Он покрутил передо мною тростью.
– Нравится?
– Нравится! – миролюбиво сказал я.
Он взял в руку конец трости, отвинтил наконечник – и блеснуло тонкое лезвие.
– А так? – уткнул лезвие в мое горло.
– Уже меньше, – прохрипел я.
– Зачем пожаловал?
– Высадили.
– С тобой все ясно!
Оценил невысоко. Бродяга, решил. А кто я сейчас, собственно, есть? Он должен был сразу кинуться мне на грудь? Отнюдь. Но лезвие, однако, отвел.
Солнце разделалось наконец с мелкими тучками, ярко вспыхнуло, и он мог меня как следует разглядеть. Особый – и, я бы сказал, нездоровый интерес вызвал у него мой желвак под глазом. Сам, наверное, недавно такой носил. Он даже потрогал его твердым коротким пальцем.
– Проводница? – определил он.
– А, так и ты тем же путем здесь? – Я обрадовался.
Ну, затейница! Запасает тут мужиков, на всякий случай.
– Ну, положим, тем же! – важно проговорил он.
Все-таки первый тут! Сейчас бы самое время
«согреться». И он мои нехитрые мысли прочел.
– Сухой закон! – прохрипел он.
У самого, видать, пересохло.
– И на воду распространяется?
– С водой тут еще суше.
– А – туалет?
Думал, скажет: «Ты что – за этим пришел?» Но он величественно указал той же тростью на будку в углу двора, окруженную пышной белой пеной хлорки и жужжащими мухами… И это желание удалось побороть.
– Спасибо.
В углу двора – холмик, напоминающий могильный, привлек мое внимание, что не прошло мимо внимания его.
– Что-то не нравится тебе?
– Нет. Я в восторге…
– Ладно! Давай краба!
Протянул короткопалую пятерню. Якорек на запястье. Морячок. На костяшках – СЕВА.
– Ну, здорово, Сева! Я – Валери.
Так называла меня последняя.
– Знаю, – проговорил он.
– Откуда?
– Замнем для ясности!
Знает меня? Интересно – до какой степени? Это – ловушка? А, плевать! Дело привычное. И в ловушке можно хорошо отдохнуть. Скорее всего, просто важничает пенсионер! Такие «все знают».
– Работать любишь? – следующий вопрос.
– А я думал, ты отдыхаешь тут…
– Ошибаешься! – строго произнес он.
Мы пошли наискосок через двор.
– Да. Немногие выживают тут! – сказал он, когда мы прошли мимо могильного холмика.
Я вздрогнул. Может, собака лежит? Очень на это надеюсь.
– Сам-то какой мотаешь срок? – поинтересовался он на ходу.
В нашем веке это нормальный вопрос. «Как твое здоровье?» – вопрос нелепый. Здоровья сейчас нет, как и болезней. Живи, сколько совесть позволит – и «обстоятельства» решат. Поэтому «какой мотаешь срок» – вопрос обычный.
– Пятый! – на всякий случай соврал.
– Врешь! – пригляделся. – Седьмой! Вижу – тертый калач! – Он подмигнул.
Мы – «тертые калачи»! Хорошо бы искупнуться… Но я уже слышу вопрос: «Ты что, купаться сюда приехал?» «Нет! Разумеется, нет!» Но он умел кайфовать без воды. И с моим появлением для него явно начался кайф. Воцарение его! И вот – царство. Пологий спуск к реке (оттуда пахнуло прохладой), полусухой огород. Спустились… Одно слово – река. Даже кружкой не зачерпнешь. В основном – галька. Он развалился на рассохшемся стуле, закинув ногу на ногу, и своим стеком указывал мне.
– Плеть вон ту на колышек подними!
– Охотно!
Полузабытый любимый запах разогретых солнцем помидорных плетей.
– Теперь вон ту!
Колышек пришлось укрепить, воткнуть поглубже.
– Ты, я вижу, сечешь.
– Так крестьянские корни.
– Раз так – наноси воды! – указал на пустые ржавые ведра.
Меня ждал?
Проблема: ведром не зачерпнешь. Пришлось наливать горстями. Он одобрительно кивал. Я поднес ведра.
– Теперь поливай! – Он хихикнул.
– Врешь! На солнце не поливают. Вечером.
– А ты, я вижу, с говнецом! – подметил он и, довольный, расхохотался. – Сойдемся! Я сам такой. Ну, как тебе у меня? – Он царственно огляделся.
– Сказочно.
Ему, видимо, почудилось издевательство.
– А ты хочешь, чтобы за коррупцию загребли меня? – разгорячился он. – Погрязнуть предлагаешь? Хоромы тебе нужны?
Неважно даже, есть ли у него такая возможность – погрязнуть. Отметает в корне.
– Ладно! Пошли! – Он вдруг стремительно встал. Решил, видимо, какие-то тайны все-таки приоткрыть, что-нибудь вроде «копей царя Соломона». Как бы не ослепнуть. Мы шли вверх по речке, раздвигая засохшие высокие камыши… куда? Он молчал, показывая: чего зря трепаться, сейчас все увидишь сам! Египетские мумии в золотых саркофагах? И вот – просвет в камышах. Камыши утоптаны, как циновки. Все?
– На уток охотишься? – предположил я.
– Ха! Выше бери! – самодовольно он произнес.
Что же может быть тут выше уток? Я тщательно пригляделся. Какие-то ямы, в глине. Перевернутая тачка, с ручками.
– Раскопки? – предположил я. – Какой-нибудь древний подземный гарем?
– Девятнадцатый век! – Сева поднял корявый палец.
– Ого! И что же тут?
– Глина! Копали.
Заметил – не впечатляет.
– Прадед еще! – произнес веско.
– Прадед – это ты?
Это сейчас сплошь и рядом, при пересаживании душ.
– Да куда уж нам! – произнес с пафосом. – Тот покрепче был. Кирпичи лепил!
– Но это вроде бы не на уровне теперешних технологий? – не удержался я.
– Эх, ты! Скобяная твоя душа! – с горечью произнес он.
Обиделся?
– Конечно, без памяти о прошлом мы выродимся! – поддержал его я. Как тут не поддержать?
– То-то и оно! Вручную лепил. И осенью – их продавал!
– И начинал, видимо, лепить новые?
Я вздохнул. Вся наша жизнь такая!
– Не-ет! – торжествующе вскричал Сева. – В том-то и дело, что не сразу!
– И в промежутке – что?
Тут, видимо, самое главное.
– Прежде он большой пост занимал. Но только тут пожил в свое удовольствие!
Что, надеюсь, предстоит и нам.
– Пока лепил, – с особым смаком Сева заговорил, – бабу себе приглядывал! Ну, понятно, под свой выбор и вкус. Девяносто уже стукнуло ему! Такой срок был, выхода на пенсию. Продавал кирпичи – и! Кривая, рябая – уже неважно было ему!
«Но мы, надеюсь, будем более привередливы?» – подумал я.
– В общем, подвижник! – так определил я его жизнь вслух. – И что – можно уже копать глину?
– Погодь! – произнес он. – Кирпичи готовы уже!
– Как? – вскричал я.
Вот это подарок одинокому путнику! Готовы! Мы подошли к сараю, и он гордо, хоть и с усилием, отпахнул дверь. Кирпичи светились, как золотые слитки.
– Последние годы он уже не мог ничего… Только – лепить! – со слезой проговорил Сева.
– Так замкнем производственную цепочку! – воскликнул я. Вот тут я помощник ему! – Где тут у вас женский пол?
– Не гони! – Сева ласково мне улыбнулся, как опытный мастер горячему ученику. – Надо сперва кирпичики на шассик поднять!
Шассик – трактор на высоких колесах, с кузовом – стоял тут же.
– На сегодня хватит с тебя! – Сева, как волшебник, запахнул дверь.
Пора деткам спать?
Но тут-то и началось! «Дед, а дед! Тет-а-тет?» – так можно было назвать нашу беседу.
– Вообще-то катерщики мы! – рассказывал он.
– Каторжники? – с первого раза не расслышал я.
– Катерщики! – яростно опроверг. – Торпедные катера! С голым пузом на пули летели!
Показал как.
– Торпеду надо бросить в упор! Иначе это так… секс по телефону! У других – броня. Крейсера там всякие, линкора́! А мы – на легком катере к богу в рай. Все уже знали – катерщики. Дорогу уступали нам. Даже на суше. Лучше не связываться!
Это я понял.
– Ну – мы и позволяли себе! Помню… Адмиральское награждение. На крейсерах да на линкорах все по струнке стоят. Но вот – к нам.
– Ну и вы, соответственно… надраены? – предположил я.
– Ну, это как сказать! В чем очнулись после безумств! Не до парада.
– Но клеши, наверное, все же надели?
– Клеши? А не хочешь – трусы? В длинных трусах стою. Хорошо, не в коротких. На голове – шляпка соломенная, с цветочком, у одной барышни одолжил. И в галошах… не знаю откуда. И – все! Наш катерный шик. Другие приблизительно в том же виде.
– И – адмирал… хоть бы что?! – не поверил я.
– Спокойно. Понимал, что перед ним – катерщики стоят. Герои атак. По урону вражескому флоту на первом месте! А что – адмирал? Китель с погонами – и все! И он это осознавал. Обнял меня, похлопал ласково по спине. И повесил медаль.
– Надеюсь, не на голое тело? – испугался я.
– Ну… тельник! – проведя пятерней поперек груди, изобразил его.
– Как же тебя вытащили в нашу эпоху? – сорвалось с языка.
– Откопали! И представляешь – зуб живой сохранился.
– Понятно. Остальное к зубу прифигачили. Одет ты, кстати, так же геройски, как и тогда.
– Только вот галоши сносились! – усмехнулся он.
В общем, сблизились! На мою голову, как вскоре выяснилось.
– Ну… потом «дедом» я был. В смысле – механиком на судне. Ну, это уже на гражданке. Весь мир обошел. Так что теперь на море… я больше люблю с берега смотреть… И вот – это купил! – гордо обвел рукой.
– Так на какие же деньги?! – Я выразил изумление.
– А не хочешь – я потом главным конструктором был? Таких вот, как ты, конструировал. После корабельной техники – тьфу!
На «тьфу» я обиделся.
– Ну, не совсем таких, – поправился он. – Ты личность творческая!
«Откуда знает?» – мелькнул испуг. Все эти «декорации» вдруг показались искусственными. Четкости не было.
– А теперь, значит, кирпичами занимаешься? – уточнил я.
Хотел понять – что же тут главное?
– Ну, не только! – смутился он. – Маракую тут кое-что еще.
Действительно, технического мусора вокруг валялось достаточно.
– Да ты же тоже технарем был, я вижу! – вдарил меня по плечу.
– Было! – признался я.
– Так должен понимать.
Вскоре мы нашли общую песню, которую горланили обычно, возвращаясь с полигона вместе с военными:
В общем, нашел я родственную душу в этой глуши. И как вдруг выяснилось – даже слишком родственную!
– Слышь! – чуть виновато произнес он. – Одно тут личное дело!
Так я и знал! Как писал Лев Толстой в дневниках, «ничто не делается без любви к самому себе». Но откуда у нас с ним «личное»-то? Ведь я наобум вроде маршрут выбирал?
Он поманил меня скрюченным пальцем.
– Женись на моей Аньке!
– На какой Аньке? – Я огляделся. Может, на той, чей могильный холмик невдалеке? Все приобретает какой-то зловещий оттенок. – А… кто она? Твоя бывшая жена?
– Моя дочь! – рявкнул он.
Но это тоже не повод! Судя по его биографии, ей может быть лет сто! Крутые ставит задачи.
– Но я не подхожу ей, наверное? – с надеждой я произнес. – Где я, где она? – Я закатил глаза, намекая на ее высокое, несомненно, положение…
– Ты ей… уже подошел! – отчеканил он.
– Анжела? – вдруг осенило меня. – Анжела – твоя дочь?
Которая меня только что чуть не убила помойным ведром! Думал – ушел. А выходит – нет!
– Ну, в смысле – не дочь… изделие, конечно, – смущенно уточнил он. – Но, понимаешь, всю душу в нее вложил!
Души, честно сказать, не заметил. Но стал догадываться о чем-то еще более странном.
– Так я… не по собственной воле оказался здесь? Называется, «замыслил я побег»!
– Да уж, могем кое-что! – усмехнулся он. – А ты – жених знатный!
Какую сторону моей «знатности» он все-таки знает?
– Так я ей как «близкий человек» нужен? – уточнил я. – Для дальнейшей «потери»? Ну, и когда же она прибудет с помойным ведром?
Тут он широко руками развел. Мол, ты – человек свободный, никто не принуждает тебя: сам дату назови!
– Но я же не подхожу ей. – Я решился на откровенность. – Какой я «близкий»? Я ничего не чувствую к ней!
– Зато она чувствует! – рявкнул он.
Это, конечно, счастье! Огромное! Нервы стали сдавать. «А хоть похороны обеспечишь?» – хотелось спросить. Но я-то уж знаю: в «Уложении» это не прописано.
– Ты пойми – никого у нее больше нет!
На жалость бил. Которая не распространялась, увы, на меня.
– Так к свадьбе… готовиться надо, – стал я тянуть. – Гостей созывать!
Глядишь, года три и протянем.
– Да не мучайся ты! – Он дружески хлопнул меня по колену. – Я уже записал вас, все оформил. Она только боялась тебе сказать.
Правильно, кстати, боялась!
– Ты пойми: сохнет девка!
Вот прикончит меня – и увлажнится, слезами.
– Да тут даже нет высоты, чтобы ведро, как надо, метнуть! – как мог, упирался я.
– Ну, зачем же девчонку мучить? Мы с тобой сами все обтяпаем. Мы же – технари!
Тут до меня стало доходить.
– Не всякому технарю это дано… Так ты – Вершитель, что ли?
Летел к свободе, а попал в лапы пауку. Ну, сам эту казнь придумал – так получай. Высокое звание свое не свети, привилегий не требуй: неинтеллигентно.
– Используешь служебное положение в личных целях? – лишь вскользь упрекнул его я.
Он развел руками, вздохнул.
– Ладно! – произнес я. – Куда?
Нехорошо, уклоняться.
– Ну… хоть сюда вот ложись! – Он радостно захлопотал, гостеприимно указал на длинный дощатый стол.
Ну просто по росту, как на заказ! Конечно, я представлял себе это все более величественно. Но, как говорится, без привилегий. «Где стол был яств…» Яств как-то не успел вкусить. Сам придумал это все – так прими! Опустился спиной на «ложе». Жестковатые доски. А ты думал – «поролон» тебе? Поролон нынче дорог! Лежи! И не выдай себя. А то начнешь еще «качать права»… Стыдно. Гордо уйду.
– Ничего, что грязновато слегка? – озаботился он.
– Думаю, не повлияет.
Он дружески подмигнул. Мол, «наш ответ»…
– Да какая она Анжела? – торопливо говорил он. – Анька она. Навыдумывала тут!
Тут я, видимо, должен был зайтись от восторга. «Анька она!» Это же круто меняет дело! Хотя меня это, честно говоря, не задевало. Волновало другое. Неужели просто так, без затей, стеком сработает, точнее, лезвием в нем? Навык, чувствую, есть. Небогато, конечно. Но привередничать недостойно, на смертном одре репутацию портить. Прямо лежи!
– Надеюсь, меня не жучки-короеды съедят? – Это я подал как шутку.
– Да ты что? – Сева ударил себя кулаком в грудь. – Я же – твой друг! Лично все сделаю! Ты пойми: на работу престижную ее не берут, пока она не «потеряет близкого»!
Знаю! Сам же придумал это, когда-то. Слово не воробей. Лежи, не робей!
Все же старался не глядеть на свеженькую могилку в углу двора. Неужели тут и останусь? Во – «прокатился»!
Сева, босой, совсем простой, стоял у столба, в середине двора. Я еще думал – какая нелепость! Для чего столб, если даже лампочек нет? От столба шли, тяжело провисая, толстые грязные провода (таких электриков пороть надо, этими проводами), и далее, по столбам, сеть уходила в горы (правда, невысокие) и там терялась.
– С ГЭС работаем! – Сева дружески пояснял. – За плотиною – водоем. Грозу поднимаем. Ну, ты ж понимаешь! Смерть от молнии в наших местах всегда практиковалась!
Что значит – «практиковалась»? Самое время – придираться к словам!
– Разлюбезное дело! – расхваливал он, прямо как купец. – Ч-черт!
Не подготовился мужик – хотя, похоже, и ждал. У нас всегда так… Мелочи подводят! Надежда вдруг встрепенулась во мне.
«Разлюбезное дело» что-то не вытанцовывалось: искры со щита пока что летели только в него. На сбои техники вся моя надежда.
– Ч-черт!
Опять. Как же без черта в таком деле!
– Паяльник нужен! – прохрипел он.
– А есть он у тебя? – Я даже привстал.
– Да черт его знает!
Какая-то просто «пляска чертей»!
Он ушел в хату. И вскоре вернулся. Но без паяльника. С бутылкой. Это обнадеживало.
– Ну, сколько еще? Все затекло! – закапризничал я. Устал уже выполнять свой долг.
– Ты ж понимаешь меня, как технарь… сбои неизбежны!
Залез по пояс в щит. Как бы сам не обуглился. Искры летели. «Эх! Так я и не распробовал всех прелестей кирпичного оборота!» – мелькнуло сожаление. «Ничего, еще распробуешь!» – чей-то голос. Я понимал, что я – на грани миров.
– Ну, все! – радостно проговорил он, вылезая из щита, лишь слегка обожженный. – Работаем!
– Я прямо как Джордано Бруно. Его тоже поджарили за идеи. – Я не мог не сказать. Все-таки хотелось раскрыться перед концом, чтобы он осознал, кого тут поджаривает, но он не осознал.
– Не спеши, коза, в лес, – пробормотал он. Налил в какую-то плошку. – Кумыс! – пояснил он. – Заглотни!
Глотнул. Освежает!
И он двинулся к столбу. Страшный удар лбом! Последствия кумыса? Искры посыпались, уже из его глаз… И такой есть способ добычи электричества. Рухнет? Стоит. Горжусь им.
– Ну… прощай! Полюбил я тебя! – простонал он и всадил рубильник.
Эх! А я-то как раз только-только начал чувствовать послевкусие кумыса. Искры летели во все стороны. Но почему-то не в мою. Корона на его голове сияла алмазами, рубинами да яхонтами, переливаясь.
– Корону-то сними! Раздражает! – вырвалось у меня.
– Да ты шо? – удивился Сева. – Это же Центр управления! Мозг, можно сказать! От тебя не ожидал.
– Ну, прости. А то я все думал – где же у тебя мозг? Еще перекидывались дружескими шутками.
– Тяжела она, шапка Мономаха?
– О-хо-хо! – донеслось сквозь усиливающийся гром. Лежал я удачно – и видно было хорошо, как над горой скапливались тучи и шли на нас, мерцая зарницами.
Накрыло. Оглушительный гром. Все! Надо бы на прощание о чем-то возвышенном. «Я – царь, пока не издал законов. А потом я – их раб! И вот я лежу на жертвенном столе, потому что Анжела, творение Севы, должна потерять близкого человека, то есть меня, потому что без этого не берут на серьезную работу, считая не прошедших через страдания бездушными. Все правильно. Система работает! Гордись!»
Но она ни черта не работала! Трещали молнии, вонзаясь рядом, аж плавя песок. Сева, кстати, стоял тут же, раскачиваясь. Может и его задеть ненароком. Вдвоем уйдем? Или все под контролем? Волновался за него. Но он хохотал. При такой работе совсем неудивительно, что крыша поехала. «Царь стихий! Неуправляемых?» – вдруг мелькнула надежда.
Молнии образовали вокруг меня некий домик, напоминающий иллюминированный рождественский шатер. Я кричал свой любимый стих (не знал раньше, что он любимый, знал просто так): «Играй же на разрыв аорты, с кошачьей головой во рту! Три черта было. Ты – четвертый. Последний, чудный черт в цвету!»
Щит на столбе загорелся. Сева, быстро скинув шорты – единственное, что было на нем (никто вроде рядом не стоял, хотя, возможно, это смотрел весь мир), – сбивал шортами огонь, и таки сбил. Герой! Какой же герой без катастрофы? Подумав, он шагнул в обгорелые шорты, подпрыгивая: горячо.
И наступила вдруг тьма. Перегорело все, во всем мире?
И лишь звезды. Но их – мириады. Лечу туда?.. Нет, задом стол чувствую. Лечу – но на планете Земля. Это – гордость. Так я, во всяком случае, чувствовал. Насыщенный получился вечерок. Откуда-то надвигался ровный шум. Навострил уши. И – хлынул дождь. Блаженство! Ловил ртом струи, частично отплевываясь, чтобы не захлебнуться. Вот он – миг! Я почему-то жив. Благодаря техническим сбоям. Слава им! Не зря я техникой занимался. Теперь благодарит?
Проснулся от солнечных лучей. Надо мной стоял Громовержец-неудачник в обгоревших шортах.
– Ну что? Прирезать тебя, что ли? – Он задумчиво шлепал стеком по ладони.
– Ну, давай, если надо! – Я смело выпятил грудь.
– Да боюсь, лезвие сломается! – усмехнулся он. – Непроницаемый ты. Даже молнии обходят тебя!
«Может, я заслужил?» – мелькнула мысль. Но я ее не обнародовал.
– Ну уж, боятся, – поскромничал я. – Может, брезгуют?
– Ну все! Хватит тут имитировать! Вставай!
Он протянул руку. И я сел.
– Сам ты имитируешь! – ответил я. – Техника – ноль!
– Это ты – ноль! – последовал ответ. – Лучшая аппаратура, – указал на обгорелый щит, – не срабатывает! «Потеря близкого человека» – прокол! Никто не любит тебя, даже Анька!
– Ну почему – «даже»?
– И ты никого не любишь! – продолжил он. – Пустышка ты! Осечка природы.
Вот тут меня повело.
– Но почему же пустышка?! – заговорил я. Ранил он меня в самое сердце. – Не совсем. Хамом, хапугой, как некоторые, я никогда не был. Это уже что-то. Скорее, наоборот: за других страдал. Помню, на платформе Финляндского вокзала один сказал мне: «Постереги!» Сунул в руки пустое ведро, а сам «вышел». Час не появлялся, другой. На все электрички я опоздал. А тот уже ночью появился. Злобно вырвал ведро – и ушел. И спасибо не сказал. Так что – скорее так.
– Да, не везет тебе с ведрами! – Сева сыронизировал. – Надо было жахнуть его тем ведром. Прочухался бы он. А тебе – все одно.
– Да любил я, любил! – в отчаянии выкрикнул я. – И меня любили. Да еще как! А тут, извини, – не срабатывает.
– Понял! – наконец проговорил он. – Защищенный! Привилегии выбил? Из наших, что ли? Дарителя я знаю. Сочинитель?
Мысль о привилегиях мне была глубоко противна. Что значит «выбил»?
– Ну, хочешь – утоплюсь?
– Да боюсь, море разойдется! – усмехнулся он.
Какой-то тупик.
– Да. Не свезло тебе, господин Вершитель! – Долю яда я все-таки выдал.
– Да какой я Вершитель? – страстно заговорил он, словно давно этого ждал. – Молодежь уже тысячу раз напридумывала всяких защит! В гробу они нас видели!
– Да. И уже неоднократно, – вынужден был согласиться я.
– Ладно. Вставай! Нечего тут не по делу стол занимать.
И я слез с этого ложа.
Потом мы отдохнули, и даже нашлась еще одна общая песня:
Потом мы лежали на топчанах, принесенных, очевидно, прибоем, стихии таки разгулялись – вот и принесло. Не Сева же занимался столь пустяшным делом – топчаны таскать? Он – велик. И наши задачи более значимы! А пока…
Вот так бы и лежать. Вытянув ноги до хруста. И наслаждаться тишиной – и хлюпаньем волн. Я вспомнил, как мы с братьями ловили на Волге рыбу: тишь, благодать, ширь… и даже не клюет… Задремал?
– Полундра! – вдруг донеслось до меня.
– А? Что? – Я резко сел.
– Шкары твои уплыли! – он насмешливо произнес.
– Где они?
– Далеко!
Господи! Стоит чуть расслабиться, на минуту ботинки снять – так их тут же уносит волной. И причем одна шлепает у берега, а другая – мчится, как парусник! Разные судьбы. Пришлось плыть. Заодно и искупался, впервые.
– Радиоуправляемые они, что ли, у тебя? – поинтересовался Сева. – Одна уплыла, другая осталась.
– Да нет! – сказал я. – Столько пахал… а шкары так и не радиофицировал.
– Аналогично! – вздохнул он.
– А все-таки мои молнии, что мне предназначались, ты украл, сам подзарядился. Вон – даже шорты обуглились! – пошутил я.
Но он вдруг завелся:
– А что? В землю, что ли, энергию сливать? Ну, подзарядился! Не нравится?
– Так, может, уехать мне, чтобы тебе не мешать?
– Да ладно, оставайся. С тобой как-то… моральней!
– Интересно, за счет чего? – Я не мог не спросить.
– Да стыдно как-то маленько стало! – признался он.
– Ну, если так – тогда остаюсь! Честно сказать, страшно подумать, каким ты был до меня!
Пошутил неудачно. Клиент обиделся.
– Показать?
– Ну, зачем же? – испугался я.
– Ты же сказал – интересно! – все заводился он. – Полундра! Подъем!
– Куда мы?
– Кирпичи грузить.
Ну что же? Накликал!
Мы встали, скрипя суставами. И, раскачиваясь, побрели. Сначала я написал – «раскаиваясь». Может – правильнее? Или нет?
Широким жестом он распахнул сарай.
– Кирпичный бизнес! – произнес он. Уже не «духовное наследие», а более откровенно. Кирпичи, как и прежде, излучали жар и даже озаряли темное помещение.
– Раньше за них женщины отдавались! – прохрипел он. – И какие!
– Откуда же тут такие брались? И куда делись? Нам с тобой, наверное, надо на кладбище, раз мы такими интересуемся? – сообразил я.
– У тебя одни бабы на уме! – Он неожиданно переправил все моральные упреки в мой адрес. Для этого держит?
– А другого применения у этой продукции нет? – спросил я. – Церковь, например, выстроить?
– Выстроили уже. В девятнадцатом веке!
Теперь – гуляй не хочу.
– Так что сейчас волнует тебя? Бабки? – догадался я.
– Додул наконец-то! – усмехнулся он. – Схема проста…
Придется временно признать его умственное превосходство.
– Везем кирпичи в местную администрацию…
– И замуровываем вход!
– С какой стати? – усмехнулся он.
– Ну, не очень что-то они заботятся о тебе! – Я огляделся.
– Ошибаешься!
Сейчас я пойму, что он богат! Мы – богаты!
– Везем кирпичи в мэрию, оформляем – и получаем бабки. Не-мереные! Главное – чтобы народ видел, что мы сделали завоз.
– А где народ?
– Будет! – пообещал он. – Потом мы тайно, ночью, везем кирпичи назад и укладываем сюда же! До следующего года. А деньги – отдаем. Понял?
– Кругооборот кирпичей.
– А процент у нас остается!
– Один?
– Ну… замнем, для ясности. Как это тебе?
– А где деньги держишь? – заинтересовался я. – На карте?
Моя-то карта тю-тю!
Помедлив, он кивнул.
– А где карта? – Я огляделся.
Тут надо, видимо, использовать ландшафт?
– Ни за что не догадаешься!
– В сортире? – Я выбрал самое парадоксальное решение, свойственное, кстати, многим. Он подмигнул. Так я и знал. Таким деньгам – самое место!
– И когда… очередной вклад? – поинтересовался я.
– Сегодня. Вот погрузим, свезем.
Выдал мне рукавицы. Но почему-то только мне.
– Извини, одна пара, – объяснил так.
Передо мной стоял «кирпичный Манхэттен»!
– Тут автопогрузчик нужен как минимум! – произнес я.
– Заметь – ты это сказал! – вдруг вскричал он.
Что я сказал? Но жизнь – наказала.
Могильный холмик в углу двора вдруг задвигался.
– Я здесь! – донеслось глухо из-под земли.
Я все думаю теперь, как я мог видеть все это – и не сойти с ума?
– Але! – почему-то произнес я.
Холмик в ответ задвигался веселее. И даже вдруг высунулась какая-то двупалая клешня и приветственно мне помахала. Предстоит мне ее скоро пожать? Смогу ли? Или – откажусь? Это теперь называется «загробный расизм» и жестко наказывается. Но какое мужество надо иметь, чтобы не сплоховать!
– Это ты его закопал? – повернулся я к Севе.
Сева развел руками, что означало, видимо, да.
– Это был чей-то близкий человек? Кто его потерял? – Я четко стал контролировать свои идеи, вернее, их исполнение, раз уж я приехал сюда.
– Я его потерял, – глухо проговорил Сева. – Но мне это почему-то не зачлось. Якобы я ему не близок!
– Так ты же живым его зарыл!
– Так – железяка! Какой он «живой»?
– Все мы давно уже железяки, – вздохнул я.
– Но мы ведь – с душой! – простонал Сева. Да уж! Но где же она?
– Он вам сейчас понарасскажет! – донеслось из ямы.
– Теперь он твой! – Сева цинично усмехнулся. – Наслаждайся!
– Сейчас, сейчас! – Голос усиливался.
И, отряхивая землю, вылез… примус. Две раздвоенные клешни воздеты вверх. Головка (у примуса это называлась конфорка). Тут, видимо, и горит огонь разума. Глазки – огоньки. Впрочем, довольно дружелюбные. Медное брюхо. Ножки изогнутые – четыре. Видимо, для устойчивости. И, как я вскоре увидел, для ходьбы. Общий цвет – медный. Любо-дорого. Бери – не хочу.
– Да! Сэкономили мы на тебе! – вырвалось даже у Севы.
Общались раньше? Безусловно, раз он его закопал. Но, похоже, – и породил? «Тарас Бульба – 2»!
Субъект доковылял до меня и, лихо кинув клешню-руку к головке, доложил:
– Прибыл в ваше распоряжение! – звонко, с металлическим отзвуком.
В мое? Почему же сразу – в мое? Вон – еще люди. Но в их распоряжении он вроде бы уже побывал. И чем это кончилось? Увы!
– Ваш горячий поклонник с ранних лет! – расшаркался он. – Безумно рад встрече!
Как-то я был ошарашен таким успехом.
– Ваши идеи покорили мир. Если бы не ваши гениальные «Потеря близкого человека» и «Уход», мир погрузился бы в хаос, страдания были бы неуправляемы, или, хуже того, их не было бы вообще. А сейчас!.. – Он огляделся. – Гармония!
С одной стороны – лестно. Но и настораживает. Почему этот примус знает про меня все, тщательно скрываемое? Другой уровень сознания? В этой маленькой головке?
– А-а! Прокололся ты наконец! – Сева захохотал. – Ну как тебе этот… гусь? И учти: это еще только начало! – злобно пообещал.
– Давно за вами слежу с восхищением! – продолжал примус. – К вашим рукам пылинки не прилипло!
– Что несет? – простонал Сева.
Но тут я был с примусом согласен: стараюсь соответствовать. А он довольно мил.
– Но кто вы? – вырвалось у меня.
– Автопилот! – Сомкнув все четыре пятки, он отдал мне честь.
– Автопилот чего?
– Вообще-то нас делали для космических пространств! Но этот, – яростный взгляд на Севу, – приспособил меня сюда, по хозяйству. Украл у Космоса! Ты за это ответишь! – ткнул клешней в хозяина.
– Уже жалею! – откликнулся тот.
– Козу заведи – с ней и живи! – произнес «гость из-под земли». – Айн момент! – Эта реплика адресовалась уже мне.
Печатая шаг, насколько это было возможно, он прошагал к столбу и вонзил раздвоенную свою клешню в розетку. Его затрясло. Бело-алые волны бежали по нему. Притом он приветливо помахивал другой клешней мне. И я отвечал. Его трясло все сильнее. Разнесет? Но он как-то вовремя выдернул клешню. Виртуоз! Он сделал несколько шагов (не скажу – размашистых) в мою сторону.
– Готвальд! – Он протянул мне ручонку-клешню. – Можно – Готя!
Я осторожно ее пожал. Неизвестно, какое в нем напряжение. На ощупь вроде обычное – двести двадцать вольт.
– Готвальд? – Что-то зашевелилось в памяти. – Если не ошибаюсь, генсек компартии одной из прежних дружеских стран… Чехословакии?
– Спасибо ему: он выбирал! – Клешня снова указала на Севу. – У него одни лишь генсеки в голове!
– Неправда! – обиделся Сева. – Аньку свою я в честь Анны Карениной назвал.
Не дочитав, видимо, роман до конца. Да. Толстой тоже со своими творениями был жесток, как и наш Сева.
– Запой твой, надеюсь, кончился? Делом собираешься заниматься? – высокомерно допрашивал Готя.
– Ты еще будешь командовать мной? – Сева вяло отбивался. – Но в кирпичном-то деле я мастак! – Это уже ко мне, с оправданием.
– Герцогине мраморную лестницу реставрирует кирпичом! – саркастически произнес Готя.
– Тут герцогиня есть? – Меня как раз больше заинтересовало это.
– Тебя заждалась! – насмешливо произнес Сева. – Ладно – работаем… раз уж собрались!
Прихватив из сарая вожжи (а конь, интересно, где?) и смотав их на кулак, Сева прыгнул в могилу. Еще кто-то там? Похоже, да.
Готя сноровисто подковылял к недавно оставленной им яме и умело поймал концы вожжей, выброшенные вверх Севой. Достанут коня? Я бы прокатился! Тащили довольно долго. И наконец – бухнулся на поверхность… автопогрузчик! Его-то за что? Да. Странные делает Сева «заначки»!
Я произнес: «автопогрузчик» – и он явился. Место, где сбываются мечты? Автопогрузчик был похож на машинку, какие снуют на детском автодроме, но обладал колоссальной силой: по стальной раме поднималась платформа-козырек, вздымая… все! Я думаю – до нескольких тонн!
Готя лихо, как кавалерист, запрыгнул на маленькое сиденье, ухватил штурвал. Подсовывая заостренную платформу под штабеля кирпичей, стоявшие на подставках, поднимал сразу целую секцию, и она плавно съезжала в кузов шассика. Чистая работа. Кузов загружен!
После чего Сева спокойно сел в кабину шассика и уехал. Я в недоумении повернулся к Готе. В нем что-то булькало, потом затихло…
– А мы зато с вами закатимся к герцогине! – Он вдруг захохотал.
– Уверяю, она понравится вам! – кричал Готя на ветру. Автопогрузчик летел, как торпеда. – Я женюсь на ней и сделаюсь герцогом.
– А я бы хотел конюхом, – скромно попросил я. – Люблю с детства!
– Считайте, что вы уже конюх! – Он улыбнулся. Что именно в нем улыбалось, трудно сказать. Но – светлело. – Убежден, что сил у вас хватит. Хотя и я силен. Уверяю, что руку вашу я положу.
Даже страшно представить этот поединок.
Вдруг, словно из воздуха, соткался замок на скале у моря. Мне уже виделся он пару раз, но я убеждал себя, что это фата-моргана, дрожащая в горячем степном воздухе… Замок! И даже – мрачный.
– Одну башню снесло землетрясением! – кричал Готя сквозь ветер. – Было пять!
Боюсь, что мы и в четырех-то башнях заблудимся. Огня ни в одной нет. Герцогиня тоже, я думаю, со снесенной башней, раз в таком диком месте живет.
– Умоляю вас! – прокричал Готя. – Первый вальс – мой!
Надо присмотреться. Может, и второй – его?
Лихо припарковавшись на плитах с торчащим в трещинах сорняком, мы поднялись по ступеням и вошли в холл с уходящей вверх мраморной лестницей с фрагментами кирпича.
– Вы видите, что этот Сева творит? – возмущался Готя. – Реставрация называется!
Разгорячился – не прикоснись.
Перед нами возник красавец… одетый в форму железнодорожного проводника! Странно. Проект «Замок», возможно, спонсируется железнодорожными магнатами? А это, наверное, мажордом?
– Емелья-ан! – представился он.
Помню! Терка была у нас в предпоследней моей поездке – из-за пледа, а до этого – из-за щей. Тогда и Анжела появилась. Бригада?
– Герцогиня не может вас принять! – произнес он надменно.
– А почему это ты решаешь? – завелся Готя.
Видно, тут не впервой.
– Пропустите гостей! – послышался голос сверху.
И я, на дрожащих ногах, поднялся по лестнице, прижимая к груди Готю, словно букет. Подарочек еще тот! Он сразу же вырвался, упал вниз и стал там расшаркиваться, как настоящий джентльмен.
– Разрешите представить вам…
Слава богу, это происходило внизу, не мешая нам.
– Мы знакомы, – проговорила она.
И еще как!
– Сколько усилий и страсти я вкладывал, – заговорил я, – чтобы… не встретиться с вами на улице! Сердце бы разорвалось! Один только раз мы встретились с вами на елке. Поглядели только – и все. Ваш дом за квартал обходил по пути из школы и в школу.
– И я! – улыбнулась она.
– И это страдание было слаще всего! Ценнее!
Давно я уже ни с кем так не говорил.
– Притом я не знал, что вы – герцогиня. Думал – школьница!
– Но я и сама еще не знала тогда. Но вот – случилось! – Она протянула тонкую руку, рукав съехал. – Адель!
– Почему-то я знал, что имя необыкновенное. А мое…
– А ваше имя я знаю. Что, наверное, говорит о том, что я все же была активнее! – Она засмеялась. – Хотя вы… переменили семь масок – узнать вас легко. Мне, во всяком случае. Спасибо, Готя!
Готя выеживался внизу.
– Но это всего лишь мой друг. И я уже говорил вам и вашему, как выяснилось, другу… что первый вальс – мой! – Он раскланялся.
– Готя! – Она засмеялась. – Когда ты слышал тут вальс?
В ответ Готя вновь поклонился, считая, видимо, что у него безупречный пробор. Как бы «конфорка» эта не отвалилась от частых покачиваний.
Бесшумно возник Емельян.
– Ваша встреча, увы, под запретом! – проговорил он.
– Но, простите, кто вы? Я не знаю вас, – проговорила Адель. – Почему вы здесь?
– Почему, – разозлился я, – ей нельзя встречаться?
– Вы прекрасно знаете почему! – Ответ он направил ей. – В силу вашего Предназначения!
Еще не умом, а подсознанием я ощутил: «Нельзя! Это – наше проклятие!»
– А вы об этом тоже скоро узнаете. – Это он сообщил мне. – Пройдите в замок!
Да. Счастье, видимо, будет недолгим?
– Пойдемте… я покажу вам все, – печально проговорила она.
Тут-то, видимо, и заключена невозможность! Но брала же она у Севы кирпичи? Это – бодрая мысль!
– Стойте! – Готя метнулся за нами, но Емельян, взяв его за горлышко, оторвал от земли. Точнее, от мрамора.
Мы с Адель шли по сумрачному гобеленовому коридору, сцепившись пальцами, но – уже молча.
– Вот. – Она с трудом сдвинула тяжелую резную дверь. – Опочивальня! – с легкой иронией произнесла.
Да-а. Опочивать здесь, наверное, можно… хотя больше подошло бы слово «опочить». Какая-то гигантомания!
– Честно скажу – не мой сайз, – признался я.
Неужели в этом вся «невозможность»? Если бы!
– Пойдемте дальше…
Найдется, может, какое-то более приемлемое помещение? Но увы, нет!
– Вот! – Она решительно надавила на тяжелую дверь, и – открылось.
Назвать это помещение уютным не смог даже я, записной оптимист. Там было абсолютно темно… но чувствовалась бескрайность, и оттуда неслись какие-то стоны и вопли, притом и на незнакомых мне языках, учитывая, что я знал четырнадцать.
– Что это? – спросил я.
Хотя знал: то самое, что погубит нашу любовь.
– Зал неприкаянных душ. И я должна проводить с ними все время!
– Вы… Даритель новой судьбы?
Она кивнула.
Прав Емельян. Сочинитель и Даритель – не пара. Жизнь не случайно нас развела. Прямо тут и оставить ее, на пороге бездны? Выше моих сил – расстаться! Во избежание коррупции, которой мы навряд ли бы с нею занялись… Но! Сочинитель, Вершитель, Даритель… не должны видеться никогда, иначе все это величие – с обилием родственников рискует превратиться в мелкую лавочку. Я сам это говорил, когда был молод, принципиален, безжалостен. И был прав. Сева – пример того, во что это может превратиться, увы. Но мы – другие. Целую жизнь прожил я без нее… и снова расстаемся.
– Решай! – проговорила она.
Что тут решать?
Выручил Готя. Как выручал и потом. Дикий визг, пронзающий замок. И визг – не его! Но чей же?
Мы неслись с Адель по гобеленовому коридору – вместе. Неужели в последний раз?
Визжал Емельян. Готя впился клешней в самое нежное его место – ухо, и Емельян с визгом крутился, раскручивая свое ухо, как пращу, с надеждой «запустить груз» подальше. Но Готя не отцеплялся. Другой «сирены тревоги» он не нашел… беспокоясь о нас? Или – о себе?
– Все, Готя! – Адель оторвала его на лету, боюсь, что с частью Емельянова уха. – Ты здесь в последний раз!
Как, видимо, и я. Видимо. Невидимо… Блудил языком, ничего не предпринимая.
– Вальс «Летучая мышь»! – Готя вальсировал по залу, хохоча.
«Подарочек! Бедняжка! – мелькнула мысль. – Что у нее за жизнь, если она принимает таких гостей!»
– А вы… – Адель повернулась ко мне, – выбирайте!
Что же тут выбирать? Вы, наверное, уже догадались, кого я выбрал! Я нес его вниз по лестнице на руках, потом оступился. Готя с веселым побрякиванием катился первым. Я съезжал, как утюг. Адель смеялась, не в силах совладать, со своей врожденной веселостью. Что вселяло надежды. Какие? На что?
Перед глазами мелькала – и ощущалась боками – мраморная лестница с сегментами кирпича. Что радовало. Ведь сумел же Сева взаимодействовать с ней. Хотя и не имел права. Но что – важнее? И кто такой Емельян? Самозванец? Или – посланец? Отрывистые мысли мелькали, как ступеньки. Звонко приземлились. Примраморились! Готя не унывал. Свалившись еще и с крыльца, уже без моей помощи, он бодро вскочил, весело свистнул в два, извиняюсь, пальца – и автопогрузчик, словно верный Конек-Горбунок, немедленно прибыл.
Я сидел на подъемной платформе спереди, вытянув ноги, как на носу катера, и так же, как на волнах, кидало на ухабах.
– Куда мы мчимся? – обернувшись к Готе, вцепившемуся в штурвал, крикнул я.
– Я знаю куда! – жестко (и сам весь жесткий!) продребезжал Готя. – Я Пузырю должен отомстить!
– А кто это – Пузырь?
– Да твой любимый Сева!
– Все вы – мои! – вдруг произнес я и, чтобы унять навернувшиеся слезы, добавил жестко: – А ты знаешь кто? Железный Феникс… Возродившийся! – закончил я все-таки комплиментом.
Готя сделался гордым. Хорошо бы добавить, что его длинные волосы развевались на ветру, но их, увы, не было.
– Не много ли на один вечер? – Я пытался его угомонить.
– Еще не вечер… еще не вечер! – стал напевать он. Не остановишь!
Как там наш Король Кирпича? Кого выбрал в жертву? Его уже бьют?
Я, к счастью, ошибся. Он выбрал любовь и, положив ее подбородком на барьер террасы кафе, делал массаж мощного ее загривка, при этом довольно урча, как кот.
– Да… подзапустила ты себя, Алла, подзапустила! – сладко щурясь, ворковал он.
Откуда – Алла? И это – под взглядами явно недружелюбной компании, находившейся тут. Здоровые парни! Но это почему-то его не пугало. И Готю тоже.
– Дорогие асфальтоукладчики! – заговорил Готя с автопогрузчика, как с броневика; не хватало только кепки, зажатой в клешне. – Пузырь опять все деньги украл под свои кирпичи, а вы опять без асфальта, то есть без работы. На вас больно смотреть!
– Да ты и сам-то страшон! – донесся голос красивого парня с чубом, видимо, их бригадира. И они заржали. Их, видимо, больше волновал сексуальный вопрос.
– Ты, Аллочка, стонешь, прямо как под тигром! – весело проговорил чубатый.
– Да что такое ты говоришь, Серенький? – томно простонала Алла. – Пусть он только чакры мне прочистит, и все! И я – твоя!
– И моя! И моя! – заорали асфальтоукладчики, имея, видимо, основания.
– Но-но! – Серенький рявкнул на них, и они затихли.
– Что вы регочете? – продолжил свою речь Готя. – Вас лишили всего!
– Самое главное – при нас! Ждем не дождемся, когда вот… освободится! – весело произнес парень, похожий на Серенького, но помладше. Брат?
– Постыдись, Валентин! – простонала Алла.
– А ты сама-то соображаешь? – Валентин оскалился. – Деньги вперед надо брать!
– Не беспокойся, братан! – успокаивал его Серенький. – Кота этого мы охолостим!
Сева был абсолютно невозмутим. Может, уже охолощен? Но тогда откуда же эта энергия? Тучи сгущались. Тучи от Гуччи! Сейчас Вершитель покажет себя. Стал приближаться какой-то шум. Отдаленный гром? Дождь?.. Обычный самосвал. Ссыпал гору щебня прямо у кафе. Призывая асфальтоукладчиков к работе?
– А асфальт где? – крикнул Серый.
Самосвал тут забуксовал на куче, высыпанной им же, колеса прокручивались, и вдруг круглая белая галька, как из пращи, пролетела и стукнула Серого в лоб и в нем исчезла. Серый упал на стол головой, и возле нее растеклась темная лужа.
– Вы видите? Видите? – первым опомнился Готя. – Стоит только слово сказать!
Из самосвала спустился водитель с голыми татуированными плечами, но глядел озабоченно только на колесо.
– Извини, Алла! – Сева оставил ее и не спеша подошел к водителю самосвала.
И что-то передал ему. Деньги?
– Вы видите? Это заказ! – негодовал Готя.
Кратко переговорив с Севой, водитель кивнул. Он подошел к поникшему Серому, поднял за волосы голову. «Цо-цо-цо!» – поцокал с сожалением. Потом вдруг взял его голову в руки и со скрипом-визгом резьбы – отвинтил ее от туловища и понес. Как голову железного рыцаря в Эрмитаже, мелькнуло сравнение. Аккуратно поставил ее на сиденье в кабине, вернулся и, взяв легкий каркас Серого, закинул его в кузов. И уехал, при общем молчании и оцепенении.
– Ну, пока все, Аллочка. Я брякну, когда тебе прийти, – проговорил Сева. – Ты едешь? – Он обратился ко мне.
Даже не знаю. Я глядел на Готю… Ну? Что-то наобещал людям, так выполняй! Готя, поймав мой разгневанный взгляд, задвигался, но как-то механически. Чуть не сказал – как робот. На столе остался мобильник Серого, казалось, сохранивший тепло его рук. Готя решительно схватил остывающий гаджет.
– Мы сделаем все, что намечал Серый! – заговорил он. – Тут его мысли, планы – и мы выполним их!
И он взметнул аппарат, как упавшее знамя…
Реакция была несколько неожиданной.
– Глянь, мобильник Серого ухватил! – завопил Валентин. – Да еще что-то лепит. Ну, гад! Дряблый, ты поближе к нему, врежь-ка как следует!
Все наконец задвигались, но совсем с другой «сверхзадачей» – не той, которую ставил Готя, скорее, все собирались дать ему «кренделей». Могут и расплющить его, наступив… и у меня больше не будет друга!
Я ухватил Готю на руки – мне уж не привыкать. Готя все размахивал мобильником, а также ножками, всеми четырьмя. Но мы уже в кузове шассика, в кирпичной пыли, то есть, по ощущению, почти дома. Хозяйственный Сева взгромоздил в кузов еще и автопогрузчик.
– А где кирпичи? – поинтересовался я.
– Армянам сдал. Храм строят! – ответил он.
– Ну что ж. Это уже шаг, к просветлению, – морально поддержал его я.
Поехали. Затряслись. Зубы застучали.
Готя со всей страстью листал гаджет Серого, но страсть остывала.
– Ну, что-то не то? – видя его грусть, спросил я.
Он листал все медленнее.
– Полная чушь!
– А ты не догадывался? Ты думал, «Апрельские тезисы» Ленина там найдешь? Я тоже, на минутку, за политику в тюрьме сидел, тебя понимаю! – поделился я. – Бесполезно!
– Никакие ваши тезисы мне не нужны! – вспылил Готя. – Я просто хотел там найти, – он кивнул на мобильник, – сильные человеческие чувства, мечты… за которые стоило бы сложить голову! А тут – реклама, сплошная реклама! – Он стал крутить картинки на мобильнике. – «Тела навынос», «Зубы без головы», «Член для измен». Где же гордость, честь, доброта?
– Да, с этим туговато.
Нас подбрасывало на ухабах. Готя в отчаянии швырнул мобильник Серого на дорогу.
– Кстати, за нами погоня, – меланхолично сказал он.
Погоня на паровых катках (трех) – самая лучшая в мире! В смысле, для преследуемых. Скорость катков – минимальная из допустимых. Вот они остановились совсем. Спустился Валентин. Взял из пыли мобильник погибшего брата… и стал листать картинки. Реклама. Может, забудет про нас совсем?
Мы отрывались от преследования… Но с чувством какой-то грусти.
– А ты хоть помнишь меня? – вдруг проговорил Готя.
Я вздрогнул.
– Что значит «помню»? – Я растерялся. – Когда ты тут сидишь!
Он печально покачал головой.
– Нет… Прошлый раз! – проговорил он.
Душу тянул.
– Извини, какой «прошлый»?
– Неужели у тебя за все твои жизни постылые… хорошего не вспоминается?
Горячится. Говоря честно, «сломя голову» себя ведет. Был бы я человек простой – врезал бы ему. Но почему-то я за всех отвечаю. И развиваю память, вспоминаю хорошее.
– Добрый смартфон! – я воскликнул.
– Помнишь, оказывается, – растрогался он.
Ну, как же его не помнить! Мой первый смартфон! До него у меня обычный кнопочный был, отличающийся от домашнего лишь отсутствием проводов. А у этого – масса опций! Так мне объяснили, когда всучивали его. Я не вдавался. Просто звонил и звонил, проклиная «легкодоступность всех». Опустошающую! Раньше, пока шло письмо – столько переживаний. Сейчас, если они есть, то секундные! А иначе уже и невозможно, и не надо!
Но вдруг, с появлением этого смартфона, почему-то все старые знакомые мне стали звонить, забытые и полузабытые. Звонок… и прерывистое дыхание в ухо.
– Алло, – после долгой паузы. – Ты звонил мне?
Проклятье! Карта стоит в телефоне, конечно, давняя, самая первая еще… Но я-то чем виноват? Голос мучительно знакомый, и ощущение – что намучился с ним вполне достаточно. Но жестоко будет ответить – нет, не звонил.
– Ну как ты? – участливо спрашивал.
На всякий случай не называя по имени. Скрипя зубами: кто навел? И вдруг осенило меня: это добрый смартфон за меня звонил всем оставленным. Хотел сначала его размозжить, а потом подумал: если сердца нет у меня – пусть будет хотя бы у него. Так украли же! Как родное дитя.
– Ну, здравствуй! – обнялись с ним.
– Усынови меня! – вдруг произнес Готя.
– Как?
– Обычно. А то – кто я?
Чего-то такого мое сердце и просило. Вот и «близкий человек» появился наконец!
– Согласен! – ответил я.
– Ну все! – Он радостно вскинул ручонки. Новая жизнь!
Кстати, и приехали.
– Зачем эта Алла тебе? – Я сразу повел воспитательную работу. – Ты за нее человека убил.
– Кто? Я? Пальцем не прикоснулся. Да уже починили его, наверное, – зевнул Сева. – Водитель к жестянщику его повез.
– Так зачем Алла тебе? В ней заморочка! – волновался я. – Доедут – все тут разнесут!
– Отличный бухгалтер она, – вздохнул Сева.
– Сволочь ты! Чтобы разобраться с твой картой, любовь закрутил? Нырять будет? Акваланг ей купи!
– Хорошая идея! – одобрил он.
– Не любишь ты ее!
– А ты откуда знаешь, кого я люблю! – взвился он.
– Нюру? – догадался я. – То-то тебя так восхитил мой синяк.
– А этот – не сволочь? – завелся Сева. – Готя твой!
Готя задергался на скамейке.
– От нее прибыл, с того же поезда, что и ты. Ну, а с какого еще? Я как родного его ждал!
– А он… явился без синяка? – разгадал я тайну конфликта.
Сева мрачно кивнул.
– Но на скобяных изделиях редко синяки остаются, – заметил я.
Готя задергался сильней.
– Но ты же от нее схлопотал! – дружески Сева сказал. – А его – пригрела она!
– С трудом это себе представляю, – вырвалось у меня.
Гордый Готя факта не отрицал. Сева переполнялся яростью.
– А ты знаешь, что он даже автопогрузчик мой разагитировал, – Сева продолжал, – взбунтовался тот, собирался единственный тут столб снести. Нравится? То-то и оно… Пришлось и его закопать вместе с Готей, хочешь не хочешь! Услышали твой трубный глас, вылезли. Теперь – на тебе они. Разбирайся! А ты знаешь, что он племя каких-то папуасов ко мне привез?
– Их волной прибило, на плоту! – вскричал Готя.
– И н-надо же – прямо к нам! – Сева ощерился. – Хотели меня съесть, представляешь?
– А в результате… ты их съел?
– Поставил работать их… все по Марксу!
– Они не съесть, а свергнуть хотели тебя! Ты обманул их. Они кирпичи делали, а ты не платил! – взъелся Готя.
– Платил! В их валюте. Черепками!
– И потом ты их съел? – уточнил я.
– Надо мне! В футбол гоняют, за сборную. Бегают так, что не рассмотреть. Зарабатывают… больше всех нас, вместе взятых!
– А меня в сборную не взяли! – Готя заплакал.
– Утрись! – протянул ему Сева платок. – Гости к нам.
Паровые катки все-таки нас настигли. Воспользовавшись тем, что последние полчаса мы уже не ехали. Ждали их? Но без особого, как мне кажется, пыла. Они приближались. Но с какой-то неземной медленностью. Словно пришельцы.
Сева вразвалку пошел навстречу им и положил на дорогу в пыль свою трость с лезвием, символ власти. Граница! Мы с Готей тоже подошли, встали.
Валентин – младший брат Серого – спрыгнул с подножки парового катка.
– Ты моего брата убил! – Он указал пальцем в Севу.
– Почему я?
– Ты водителю деньги давал!
– А на что? Знаешь?
– Ты нашу любимую женщину увел!
– Где же она? – Сева похлопал по карманам.
– Да чего ты миндальничаешь с ним! Дави! – загомонили рабочие.
– Он вовсе не Аллу любит, – тут выступил я. – У них просто дела.
– Мокрые! – злобный крик.
– Он Нюру любит! – словно со сцены, объявил я. Сева кинул на меня свирепый взгляд: «Сват нашелся!»
– Проводницу, что ли? – спросил Валентин.
И гости захохотали. Имя Нюры развеселило их.
– Ты нам бабки верни, – напирал Валентин. – Которые на асфальт были отпущены. Ты их забрал. Где они?
– Так вы за бабками, что ли? – Сева захохотал. – А ты, Готя, говорил, что они идейные! Тьфу! – Сева смачно сплюнул в песок. – Готя! Достань им карту мою. Пусть подавятся.
Готя, как и следовало ожидать, скрестил руки в традиционном жесте. Но отказывал он, похоже, не нам, а им!
– Все! Кончай базар! – послышалось из толпы. – Похозяйничал ты тут, Сева, пора на слом! Имей совесть!
– А ты думаешь, я боюсь? – произнес Сева. – Пожалуйста! Мне самому уже надоела эта… скорлупа!
Он с ужасающим скрипом отвинтил голову и с поклоном положил ее в пыль.
– Наезжай! – донеслась снизу его команда.
Валентин был потрясен. Хотя совсем недавно, кажется, имел твердые намерения.
И вдруг каток медленно покатил сам. Машины главнее нас?
– Стой! – крикнул Валентин, но события уже катились сами.
Хрустнула трость. От катка с бензиновой радугой на поверхности до головы моего друга Севы, стоящей в пыли, оставалось немного. Надежды метра полтора. Надежды на чудо? Не надо этого! Я услыхал скрип, с которым я отвинчивал свою голову. И поставил ее рядом с Севиной, чуть ближе к катку. Каток на это не прореагировал, катился ровно.
Что-то сверкнуло передо мной… Кто-то без очереди? Послышался железный скрип – визг, напоминающий звук помойного ведра, ударившегося об кафель. Каток (по своей воле?) попятился. Или это все же Валентин управлял им напряжением воли? Я – жив! Кто же мертв? Готя убился! Жестяная лепешка, оставшаяся от Готи, сверкнула в пыли.
Все молчали, думая примерно одно: «Может, хватит на сегодня?» Мы с Севой, нервно посмеиваясь, привинчивали свои головы обратно. Готя всех спас… расплющив себя.
– Ну что ж! – первым проговорил Сева. – Давно подставку под чайник искал. – И кинул Готю-лепешку на стол и пошел в хату. – Все! Устал!
– Стой! – сказал я ему.
– Стою.
– А кто… Даритель? Надо Готю спасти.
– Не знаешь? – Сева «изумился». – Сегодня только в объятьях ее держал.
– Ну и что? – пробормотал я. Вопить «Ничего не было!» как-то западло.
– Как это – что? – Сева захохотал – Обязан! Звони! Готя – твой друг.
Сунул мне под нос свой телефончик, где была строчка «Адель».
– Зато он твое творение! Сам и звони! – трусливо сказал я.
– Со мной она говорить про это не будет – торгашом считает меня. Только ты!
И я ткнул – «Адель».
– Привет! – произнес ее голос. – Я почему-то почувствовала, что это ты!
– Я скучаю по тебе.
– И я тоже.
И это – все? Молчание наполнялось отчаянием. Любви – конец? И Готе – хана? Как всегда: все самое плохое гребем.
Но выручил, как всегда, он. Как Чапаев с шашкой! Из трубки вдруг понеслись какие-то крики, скрежет.
– Погоди! – проговорила она. – Готя трубку рвет! Чем, интересно, он рвет?
– Ну, вспомнил хоть наконец-то обо мне! – Готя заверещал.
Не то чтобы я только о нем думал… Но – живой дух не убьешь!
– Тут проблемка такая, – излагал Готя. – Два варианта идет: в прошлое мне или в будущее?
Что же ему сказать? Надо быстро.
– Ну… в прошлом ты нас навряд ли найдешь. Да и ничего там не изменишь уже. В будущее давай!
– Эх! – Готя произнес. – Ну… пока.
И вдруг – слезы в горле. И Сева слезу утер.
Видимо, это конец. И карьере тоже. И вопить: «А что я такого сделал?» – как-то унизительно.
– Алле, алле! – я кричал.
Но и она не откликалась.
Сева очнулся первый.
– Гляди! – Он тронул за плечо Валентина. – Вон брат твой шагает, как солдат!
Коллеги с ужасом смотрели на приближающегося Серого. Шаги абсолютно одинаковые. А как надо?
Но вблизи он показался обычным.
– Привет, орлы!
– Ты… где был? – проговорил Валентин.
– Да тут. У жестянщика завис. – Серый почесал заплатку во лбу. – Крыло у тачки вправлял.
– А… – проговорил Валентин.
– А вы чего метнулись сюда? Купаться?
– Да… – проговорил Валентин. Все ждали от Серого чего-то необычного, но он…
– А чего? Нормально. Хоть лето отметим, – проговорил Серый и начал раздеваться.
Может, и так? Все нормально? Асфальтоукладчики тоже стаскивали одежду, сначала неуверенно, потом развеселились, стали толкаться.
Ринулись в воду – и засверкали брызги. Хоть море оказалось нормальное, без причуд. Но, видимо, от их возни выросли волны.
– О! Пошел гость! – донесся до меня голос Севы.
«Съезжались гости на дачу!» Кто-то пылил по дороге. На велике? Хлеб-соль организовать не успели… Емельян. На ржавом велосипедике, так не соответствующем его стати. Запыхался даже!
– Она здесь?
– Кто? – с волнением я спросил.
– Вы прекрасно знаете кто!
Он бросился к морю и стал разглядывать купающихся.
– Дороги я контролирую, – лепетал Емельян. – Значит, морем плывет!
Я кинулся в воду. Словно какой-то античный герой, который то ли доплыл к милой, то ли утонул. Главное – счастье порыва. Чемпионом был!
Со мной наперегонки, думая, что играют, пустились – сначала Валентин, потом Серый. И я увидел в волнах ее локоны. И – дотянул. И как раз друзья и прибуксировали меня – и Адель! И тут же кинулись вновь купаться. А то бы мы потонули с ней, обнявшись, – силы уже иссякали, а волны крепчали.
И вот мы дышали на берегу. Жизнь бурлила. Асфальтоукладчики, разгулявшись, играли в воде в «наездников»: стаскивали «противника» с «лошади». Гвалт! Это и дало нам время, чтобы отдышаться и уже спокойно взяться за руки, лежа еще на песке.
– Запер в башне меня – представляешь? – проговорила она. – С башни пришлось кинуться в море. Раньше не пробовала!
– Не запер, а опечатал! – строго сказал Емельян, подходя. – За непозволительные контакты – сами понимаете с кем!
– А ты что? Ревизор? – спросил Сева, подходя.
– Да! Ревизор. Давно уже наблюдаю за вами. – Емельян повернулся ко мне.
– Помню, помню, – благожелательно произнес я. – Еще в поезде, обольщая щами. И пледом.
– Вы сломали мне жизнь. Анжела ушла к вам. А меня понизили. И я поклялся отомстить вам. А заодно – и этим вашим… подельникам! Жируете тут… Хотите, я сфотографирую вас? – вдруг предложил он.
– Фотографируй! – сказал я. Вдруг профессия эта станет его любимой?
– Сева. Адель. Давайте! – позвал я.
Сева влез в середину, обнимая нас за бока.
– Вы еще успеете наобниматься! – пообещал он.
– Думаешь? – спросила Адель.
– Что-то мне подсказывает! – спрогнозировал Сева.
– Ну что? Снимаю? – с угрозой произнес Емельян.
– Давай! – произнесли мы все вместе.
– Улыбочку… Ну вот! – Емельян разглядывал снимок на аппарате. – Редчайший кадр. Теплая компания: Сочинитель, Вершитель и Даритель в обнимку. Вась-вась! Посылаю… и с этой секунды ваши полномочия прекращены!
Вспышка.
– А-а! Ну давай… заступай! – Сева указал Емельяну на столб.
Из щита вдруг медленно выплыла шаровая молния толщиной с дыню и медленно приплыла к Емельяну под нос. И с грохотом взорвалась. Емельян уцелел, но позеленел. Видимо, на всю жизнь. – Ну что, кишка тонка? – резюмировал Сева.
Еще одно торнадо приближается по дороге – в пыли не разглядишь.
Пыль осела, и мы увидели Нюру.
– Что тут творится у тебя? – накинулась на Севу.
– Открылся, видимо, купальный сезон! – ответил Сева вполне независимо.
– Карту давай! – произнесла Нюра.
Неужто сейчас произойдет безобразная сцена с доставанием карты? Но Сева оказался умней – и спокойно вынул карту из кармана шорт. Друг, называется: направил меня по ложному пути.
– Ладно, проверю. – Нюра взяла карту и сунула ее в рабочую сумку. Я робко надеялся, что мою карту вернет – но, видимо, время еще не пришло.
– А ты что застыл? – обратилась она к Емельяну. – Смена твоя! Снова прогулять хочешь? Учти – вылетишь!
– А он сказал – ревизор! – проговорил Сева.
– Как же! – произнесла Нюра. – Ты Гоголя читал?
– Подзабыл! – вздохнул Сева.
– Вот я и вижу, – Нюра сказала.
– Он генеральный менеджер! – подсказал я.
Жалко парня!
– Какой он – генеральный? Долдон! Обычный проводник. Да еще прогульщик! Гони на станцию – опоздаешь! – рявкнула она.
И Емельян погнал на своем велосипедике, постепенно уменьшаясь.
– Анжеле, я думаю, он подойдет! – Сева, прищурясь, смотрел ему вслед. Кто о чем!
– Пойду хоть хату приберу! – Нюра сказала. – Опять гамбалить!
Местное выражение? Сева пошел за ней. Мы сидели на берегу. Прощаясь? Вернулся Сева: раскрасневшийся, встрепанный, но довольный.
– Ну что? Поздравляю вас. Мы все уволены!
И мы с Адель наконец обнялись.
– Ну что? Полный дурдом счастья? – Сева подытожил. Последнее безумное поколение. Дальше ровно пойдет.
У Адель вдруг заверещал телефончик.
– Кто этот, путник запоздалый? – Сева оживился.
– Алло… – проговорила Адель. – Готя? Привет! Ну, как ты там?
Все мы прильнули к трубке.
– Грустно, – еле прошелестел его голос. – Все тут как неродные. Полов нет. Точнее, один, непонятный. Решают все компьютеры. Ноль эмоций!
– Готя! Держись! – закричал я. – Наведи там шороху! На тебя вся надежда! Мы прорвемся к тебе.
– Буду ждать, – проговорил Готя. – Скучаю по вам, ослам!
И – космическая тишина. Только стучали наши сердца, из не изнашиваемого, говорят, материала.
– Мы прорвемся! – простонал я.
– Кто ж нас пропустит? – простонал в ответ Сева.
С воды доносились счастливые крики и смех.
Родилась в Уфе. В 1995 году окончила романо-германский факультет Тверского государственного университета. Прошла профессиональную переподготовку в Санкт-Петербургском государственном университете по специальности «современный преподаватель русского языка как иностранного». Вдохновленная историей своей семьи на Средней Волге в тридцатые-сороковые годы XX века, особенно судьбами женщин, решила написать сборник художественных рассказов о взрослении в эти сложные для советского человека и общества годы. В основу сборника легли многочисленные интервью с родственницами старшего поколения автора. Некоторые из этих женщин живы до сих пор, а некоторые, увы, уже ушли, так и не дорассказав своих историй.
По дороге. Через лес. В гору. Под гору. Осенью, зимой, весной. В любую погоду. Бегом. Только бегом. Вот и ночью мороз был крепкий, а сегодня утром в школу. Взрослые говорят, что до школы всего четыре километра, но они с нами не ходят. Только изредка, в самую стужу, если найдутся свободный родитель и свободная лошадь, нас, деревенских ребятишек, везут в школу на санях.
– Залазьте! – говорит тогда родитель и тычет кнутом на готовые сани на краю деревни.
Тогда, в хрустальной синеве утра, мы залазим на хрустящее сено и сидим, вдыхая душистый запах, жмемся друг к другу, как дворовые воробьи.
– Но, родненькая! – говорит родитель-возница и подбирает вожжи.
Лошадка дышит белым паром, хорошо знает путь, трогается бодро. На дуге дрожит колокольчик. Темный лес еще спит. Снега молочный свет выхватывает дорогу. Сани катятся сами по гладкой накатанной колее. Снег под полозьями скрипит уютно, как старые половицы. Дорога идет сначала в гору, потом под гору, прямо к селу Тугайкино, где наша школа.
– Не замерзли? – оборачивается и спрашивает родитель в овечьем тулупе и в шапке-ушанке.
– Не-е-ет! – отвечаем хором.
А вокруг сугробы, покров за покровом, выстланные бураном и метелью. Зимой они тут частые гости, а летом вместо них суховей. От крепкого мороза в лесу то и дело трещат деревья, пугают одиноких птиц. Те каркают ворчливо и перелетают с ветки на ветку.
– У тебя, Людка, нос горбатый! – говорит в санях Аркашка, соседский мальчишка, и тычет в бок мою подругу.
– На свой посмотри! – отвечает Люда.
– И весь сопливый, – не унимается Аркашка.
– Сам ты сопливый! – говорит Люда.
Родитель смотрит на нас, качает головой и усмехается в бороду. Пушистый иней одевает ресницы: нам, родителю, лошадке. Темнота редеет.
В школе до советской власти была сельская церковь: две маковки-луковицы с острыми концами, где раньше сидели кресты, венчают бревенчатый дом с небольшой колокольней. Уроки начинаются в восемь. Когда мы уже расселись за большим столом в классе, за окном рассветает. Ночь улетает в небо, выходит молодое солнце, снег блестит, как дома оклад старой иконы от дрожащего огонька свечки. Все вокруг переливается светом – белым от земли, голубым от неба, золотым от солнца. Жжет глаза.
Ну, это в самые сильные морозы. В обычный мороз на нас не тратят ни лошадь, ни родителя, ходим в школу пешком, то есть бежим. Дома, перед дорогой, кутаемся в то, что осталось от взрослых: ношеные шали, платки и старые шарфы, да так, чтобы только глаза торчали – два ярких уголька. В такую погоду, если нос оставить открытым, он быстро белеет, можно отморозить; по кончикам наших носов мама знает силу мороза. На каждой руке по две дырявые рукавицы, иначе мороз всю дорогу кусает за пальцы.
Куцей фуфайкой от холода не спасешься. Старые валенки тесные, суконные чулки короткие, так и бегаю всю зиму с голыми коленками! Под детской холщовой рубашкой холщовые штанишки на веревке. Бежим всей гурьбой. Один на другого похожи. На санях до школы быстро, а бегом – дорога длинная.
Младшие детишки несутся без оглядки, быстро устают и отстают. Порой они так мерзнут в дороге, что начинают плакать, сначала тихо, затем навзрыд. Иные терпят-терпят да и писают прямо в штанишки, не добегая до натопленного здания школы, потом сидят в классе и сушат заледенелую холстину теплом своего тела. Подолом своей рубашки я сморкаю мокрые носы и вытираю им слезы.
– Лида, ну-ка, помоги мне, – сказала мама сегодня утром до школы, когда две старшие сестры уже сидели за прялками у керосиновой лампы, пряли шерсть на носки солдатам на фронте и пропускали свои уроки.
Я постелила корове и овцам чистую солому, дала сена, принесла со двора дров, сложила в углу. Мама возилась у печки с ухватом и душистым чугунком супа.
Когда выбежала я, запыхавшись, на край деревни, соседская ребятня уже исчезла из вида, умчалась вверх по белой дороге. В ноябре мне стукнуло одиннадцать, но в школу я хожу второй лишь год, пропускать уроки мне совсем не хочется. Теперь несусь одна, что есть мочи в гору, по рассыпчатому скрипучему снегу. На нем свежие следы от детских валенок. Под мышкой, перетянутые старой веревкой, «Родной язык» и «Арифметика», они все время падают под ноги. Ноги вязнут, коленки горят.
Раньше здесь было тихо. В июне началась с германскими фашистами война, и в наш лес пришли волки. Прибежали издалека, из тех мест, где загрохотали бои и им стало страшно. Их никто пока не видел, только слышали по ночам в самые лютые морозы, как выли они, голодные, вокруг деревни. Взрослые за нас не боятся. Когда мы на санях едем в школу или бежим всей гурьбой по дороге, волки сами нас сторонятся. Они без нужды людей беспокоить не будут, если это только не бешеный волк, не голодный и не волчица, которая оберегает потомство. Так взрослые говорят об этом в деревне. А дети – это маленькие люди, значит, и нас не тронут звери.
Сейчас без привычных попутчиков лес густой и темный. Сомкнули ряды и застыли, как злые солдаты по чьему-то злому приказу, большие немые деревья. Ветви виснут, гнутся под тяжестью снега, словно усталые плечи под тяжестью винтовок, бросают черно-синие тени на колючий непролазный подлесок. На каждом шагу замирает сердце – то затрещит и полетит вниз сук, задевая за другие ветки, как будто по снегу крадется кто-то, то жалобно вскрикнет испуганная птица, словно ее пронзили в самое сердце. Бьет барабанная дробь, отскакивает от тесного купола неба. Это дятел точит, а может быть, лечит деревья. Не знаю. Быстрее. Быстрее.
В гору тяжело. Дышу коротко, громко. Пар изо рта.
– В мороз дыши носом, – говорит зимой мама, – чтобы горло не заболело.
Ну какое тут горло? Фуфайка сдавила душу, мороз сделался жарким, воздух горячим. Разматываю шею, чтоб она дышала.
Наконец! Вот она, небольшая треугольная елка, в стороне от остального большого леса. Значит, пройдено полпути. Дальше – легче, дорога льется под гору. У этой пушистой елочки до войны в мае мы переводили дыхание на мягкой хвое, лежали и смотрели в высокое небо, строили планы. Останавливаюсь на мгновение, беру за кончики знакомые ветки, снег хлопьями валится на землю.
– Опаздываю в школу, – говорю я елке.
– С кем не бывает? – отвечает она молча.
Белое полотно дороги несется навстречу волнистому горизонту, а там, за горизонтом, – село и наша школа. Здесь, на пригорке, если присмотреться, кажется, можно увидеть, как в небо уходят белые столбы кудрявого дыма из печных труб. Отсюда лес редеет, высота растет, широта становится шире, утихает дыхание. Над землей тает последний сумрак ночи, и белый шар солнца карабкается к верхушкам деревьев. Уже недолго. Скоро школа.
По дороге вниз смотрю под валенки, хочу попасть в следы знакомых ребятишек.
– Это Людины следы, а это Аркашка, – говорю я дороге.
Вот ребята удивятся в классе, когда увидят, что я одна прибежала. И учительница наша, Прасковья Степановна, попросит объяснения. Потом первым делом прижму свои ладони к теплой шершавой печке, пусть отогреются пальцы, чтобы могли писать. А там, глядишь, недалеко и до перемены, и до пузатого школьного чайника с кружкой горячего чая из листьев, корешков и веточек.
От бега хочется пить, наклоняюсь, загребаю горсть снега, слизываю языком. Снег обжигает небо, потом дарит свежесть.
– Мм!
Закрываю глаза.
Вдруг становится очень тихо. Останавливается воздух. Резко меняет свой запах на тонкий и острый. Еще мгновение назад все было другое. Сердце чувствует перемену, барабанит в ребра. Тяжелеют веки.
Открываю глаза силой. В глаза мне смотрят другие глаза. Раскосые. Желтые. Как человечьи. Или собачьи? Сердце дернулось и упало. Прирастаю к месту. Шагах в десяти, поперек белой дороги, стоит пегий волк. Серый, бурый, живот желтый. Как в учебнике на картинке. Седая мохнатая морда больше, чем у волчицы. Размером с крупную собаку. Круглая, сутулая спина. Хвост куцый. Волк замер на середине, подняв переднюю кривую лапу, повернул ко мне морду. Замерла и я. Заледенела. Друг на друга смотрим.
«Что же делать? Закричать на весь лес “Помогите!”? – думаю я. – Никто не услышит, – себе отвечаю. – Он без нужды не тронет, если только не бешеный, голодный или злой. А кто его знает? Ты не шевелись и стой на месте!»
Стою. И волк стоит. У него слезятся глаза, но взгляд прямой и цепкий. Левое ухо мелко дрожит. Он чуть-чуть приподнимает морду и осторожно тянет черный сморщенный нос в мою сторону.
«Любопытный», – думаю и улыбаюсь.
Волк морщит нос, скалит желтые кривые зубы. К пасти плотно прижат розовый влажный язык. Закидывает морду. Рычит. Коротко и ворчливо. Я делаю шаг назад. Он остается на месте.
– Давай, хороший, уходи отсюда, – говорю я ему тихо-тихо. – Мне в школу надо.
Слушает и молчит. Дергает головой.
– Я тебя не трону. Иди с Богом, куда шел.
Скалит зубы, морщит нос, ворчит. Стою на месте, жду.
Конечно, можно развернуться и побежать обратно в деревню. Он может погнаться за мной. Тогда я залезу на дерево и буду ждать, пока ребята всей гурьбой не побегут обратно из школы. А почему я должна старому волку дорогу уступать? Пока я эдак рассуждаю, в подлеске на краю дороги раздается шорох, то ли пробежал заяц, то ли вспорхнула птица. Волк поворачивает туда седую морду, нюхает воздух и медленно, раскачиваясь, ковыляя, переходит дорогу. Я жду. Жду, пока не исчезает в подлеске.
– Все! Пронесло!
Сердце поднялось в ребра. Появилась сила. Без оглядки я пускаюсь вниз по белой дороге. Скоро в низине в первых лучах солнца, в дымке раннего утра показалось село. Степные холмы с трех сторон обнимают его. Дымятся трубы, на крышах высокие шапки снега, дома подпирают уличные сугробы. Две крайние улицы, за ними другая, на четвертой наша школа. За мной увязались вприпрыжку собаки, проводили задорным лаем до самой школы.
В школьных сенях в углу метелочка, ее припас Аввакум, школьный печник. Снег сметаем с валенок строго у порога. Если снег не сметать, то в теплом классе он растает и прольется лужицей на пол, а нас, ребятишек, много, и весь пол будет мокрый. Дверь в класс тяжелая и тугая, как все двери в деревнях, обитая для тепла войлоком или старым стеганым одеялом.
В натопленной комнате, за большим, оставшимся от семьи священника столом расположились, от мала до велика, дети и склонили головы к книгам. Все классы школы сидят вместе, но учатся по разным книжкам, Прасковья Степановна распределяет задания, кому как положено. В комнате пахнет дровами, принесенными с мороза, и чаем.
Несколько ребячьих лиц и учительница отрываются от книг и смотрят в мою сторону. Учительница молча кивает и улыбается. Тихо здороваюсь и прохожу в угол к печке. Хоть он там и ухмыляется в толстые усы, как добродушный дедушка, стараюсь не попасть на глаза товарищу Сталину. Он следит за всеми с портретика на стене под потолком комнаты.
– Товарищ Сталин видит все! – часто говорит нам Прасковья Степановна.
У печки топчется Аввакум, стуча деревянной ногой, которую он зовет любовно «моя награда» за войну четырнадцатого года.
– Привет, дядя Аввакум, – шепчу я ему.
– Здоро́во! – отвечает он. – Иди к печке, погрейся!
В обычное зимнее утро, едва завидев маковки школы, мы бежим наперегонки к этому теплому дому. На пороге толкаемся, каждый спешит занять место у печки, там мы стоим и жмемся к железу обшивки, пока размораживаются наши тельца и души. Младшие ребятишки словно приклеены к печке, сушат мокрые штанишки.
Аввакум живет при школе, встает задолго до зари и топит остывшую за ночь печку заранее для нас и Прасковьи Степановны. Он качает головой и смеется в бороду – «Ну сорванцы!» – у порога, когда мы врываемся, крича и пихаясь, в его сонную школу, запуская в дверь стужу. Потом Аввакум ковыляет умело обратно к печке на одной деревянной, одной здоровой ноге, встает на хорошее колено и кормит прожорливую топку полено за поленом. Печка от удовольствия трещит.
Вот и я прижалась штанишками к ней, дожидаясь конца урока.
Родилась в 1989 году в Санкт-Петербурге.
С 2014 года по настоящее время сотрудничает с «Подписными изданиями» как художник петербуржских сувениров.
Делала стрит-арты в Лондоне и Хельсинки. Автор популярного стикерпака на платформе Телеграм.
Является совладельцем кофейни «Констебль» при музее современного искусства.
Известие о том, что Гуппи-Буш больше не состоит в рядах живых, застигло меня, когда я был в колледже, мне позвонила его сестра, моя тетка, и сказала, что Гуппи-Буш оставил мне что-то после смерти. Было чему удивляться.
При жизни он меня терпеть не мог, по его мнению, я слишком много занимался спортом и мало учился. Гуппи-Буш был повернутым на науке скрягой и никогда не пересылал мне денег, поэтому я не сильно огорчился, когда старик отправился в лучший из миров.
Там окружающие наконец-то не будут доставать его своей тупостью.
Гуппи-Буш страшно раздражался, когда кто-нибудь чего-нибудь не знал, поэтому никто из родственников с ним не разговаривал лишний раз, чтобы не гневить вспыльчивого старика.
Последние годы он на лето приезжал погостить к нам домой, мои старики любили его, всегда старались создать ему все условия для отдыха и не обижались, когда он называл их примитивными обывателями.
Меня отвезли к Гуппи-Бушу на работу. Надо сказать, я даже не знал, в какой именно сфере столько лет усердно трудился Гуппи-Буш, но подозревал, что это что-то никому не нужное и не интересное, как и он сам.
Опасения мои начинали подтверждаться. Я вышел из казенного авто, принадлежащего их исследовательскому центру, и оказался на ступеньках, ведущих к парадному входу. Надо сказать, выглядело все это солидно, если не сказать величественно.
Меня провели сквозь паутину коридоров, и мы зашли в комнату. Мой провожатый представил меня и удалился.
– Это Эрнест, он помогал твоему дяде в последние годы.
Эрнест был молод, едва ли старше меня, и неразговорчив. Он молча протянул мне сверток, бережно упакованный в бумагу.
– Другой копии нет. Мы не знаем, что с этим делать, но в завещании он просил отдать это тебе.
– Что это?
– Сам разберешься. А сейчас извини, мне нужно работать.
Я приехал домой и развернул сверток. Так, ничего особенного, с виду обычный жесткий диск. «Надеюсь, что пустой», – мысленно усмехнулся я. Я подключил диск к лэптому.
– Привет, Фредди, – открылось окно командной строки. – Надень наушники.
Тьфу ты. Кажется, мой дядюшка оставил мне послание.
– Здрасте, – невесело поздоровался я и хотел было отложить лэптоп.
– Не сметь! – истошно заорал старческий голос.
Я вздрогнул, как будто током тряхнуло.
Голос доносился из моих новеньких наушников и был не очень похож на прощальное напутствие пожилого ученого.
– Вы что? Здесь?
– Да, идиот малолетний! И у тебя садится лэптоп.
– Вы? Вы тут?
– Да, и если ты не включишь сейчас свой лэптоп в розетку, то меня тут не будет никогда.
– Но вы же и так…
Я послушно сделал то, о чем меня просил Гуппи-Буш. Пискнул индикатор батареи. Гуппи-Бушу больше ничего не угрожало.
– Что это у тебя здесь? Та-а-ак… Сто двадцать гигов порнографии и всего два – учебные пособия по специальности.
– Вы роетесь в моем компьютере?
– А ты только заметил?
Я замолк. У меня было слишком много вопросов, ни на один из которых не было ответа. Мой дядюшка Гуппи-Буш ухитрился записать себя на вполне обыкновенный с виду жесткий диск, даже не ясно, сколько он места занимает. И зачем-то попросил передать единственный экземпляр не Эрнесту, а своему непутевому племяннику-гуманитарию.
– Фред, послушай меня, пожалуйста. – Гуппи-Буш вдруг сменил тон на человеческий. – Я тебя очень прошу, никому не рассказывай о том, что я здесь. Это открытие я сделал за несколько дней до того, как меня увезли в больницу, и ни единая душа об этом не знает. Даже Эрнест. Ему тем более не говори. То, что мое сознание еще существует, противоречит большинству законов науки. Ты можешь представить, что начнется, если наладить массовое производство. Толпы цифровых людей сначала заполонят виртуальное пространство, потом научатся подключаться к физической реальности, а главное – мир перестанет развиваться. Человечество еще не готово к таким открытиям, поэтому, Фред, я хочу попросить тебя об одной вещи. Я бы хотел побывать на дне океана.
Я чуть не упал со стула. Мы жили в курортном городке, в котором, кроме океана и еще разве что моего колледжа, не было ровным счетом ничего.
– Гуппи-Буш, вы никогда не видели океана?
– У меня окна кабинета выходили на другую сторону, – грустно ответил мой дядюшка.
Прошла неделя, с тех пор я не выключал компьютер, и успехи мои в колледже сильно улучшились потому, что дядюшка подтягивал меня ровно по всем предметам, при нем мне было неудобно… вы понимаете. Поэтому хочешь не хочешь, приходилось учиться.
Гуппи-Буш успел зарегистрироваться во всех социальных сетях и надобавлять в друзья спамеров и промоутеров. Но для человека, который не общался на протяжении всей своей жизни даже со своими родственниками, это был большой прорыв.
Более того, дядюшка с моего молчаливого одобрения повскрывал переписку всех моих одноклассников и был уже более меня подкован в подводных течениях. Меня я попросил в это не посвящать. Словом, всем было интересно.
С особым интересом Гуппи-Буш следил за Софи. Худая, высокая, со светлыми волосами, она впечатлила его тем, что всем спамерам, звавшим ее на разные сомнительные мероприятия, в вежливой форме отвечала отказом. Всем до единого и каждый раз заново. Без какой-либо копипасты.
Он спрашивал у меня, какая она в жизни, но мы с Софи не общались, поэтому он обходился тем, что часами торчал на ее странице и бурчал под нос что-то уютное.
Вопрос с океаном тревожил меня все больше и больше. Технически это было возможно, но я понимал, что после этого дядюшка потребует того, чего я не мог сделать.
– Я не могу, – вдруг вечером сказал я. – Я не могу вас оставить на дне океана.
Гуппи-Буш улыбнулся. Я услышал улыбку в его голосе.
– Я знаю, Фред, поэтому, как видишь, и не прошу тебя об этом.
Я вздохнул с облегчением.
– Но этот момент должен настать. Я не могу вечно сидеть в твоем компьютере. Тем более твоя операционная система такая ненадежная.
В интонации я узнал старого доброго Гуппи-Буша, который ворчал у нас по выходным в яблоневом саду.
– И поговори с Софи. Ей сейчас очень одиноко.
– Опять читал ее переписку?
– Нет. На этот раз переписывался от твоего имени.
– Что?!
Я открыл историю переписки, и действительно, я спрашивал, куда она поедет на летние каникулы, а она подробно и обстоятельно (как вежливые отказы спамерам) расписывала, куда и когда она собирается.
То-то она так странно смотрела на меня сегодня в колледже.
– И у меня день рождения не 17, а 25 июня, как вы тут пишете.
– 17-го день рождения у меня, – вздохнул Гуппи-Буш. – И я бы хотел пригласить на него Софи.
На следующий день Софи сама подошла ко мне в колледже.
– Привет, спасибо тебе, что ты мне написал. Ты был первым, кто не хотел мне что-нибудь продать, а просто так.
– Пожалуйста.
– Может быть, сходим куда-нибудь после занятий? Я замешкался. Меня первый раз приглашала на свидание девчонка после того, как с ней попереписывался мой покойный дядюшка.
Я на всякий случай кивнул.
– Ты был в океанариуме? Здесь недалеко построили павильоны для подводной прогулки, очень там красиво. По вечерам я там работаю, проверяю билеты. Ты приходи, ладно? Можешь не один. Я имею в виду, с другом, с девушкой не приходи. Я расстроюсь.
– Но почему вы оставили себя мне, а не Эрнесту?
– Знаешь, – расчувствовался Гуппи-Буш, – я всю жизнь сердился на твоих родителей за то, что они не занимались наукой. Они занимались чем угодно, тобой, твоей сестрой, своим садом, просмотром газет, новости в которых на них никак не повлияют, и я думал, что это все так… низачем. Не человечество не готово к моему открытию, я сам к нему не готов. Представляешь, что бы со мной сделал Эрнест? Он бы точно не оставил меня в покое. – Гуппи-Буш помолчал и капризно добавил: – И он бы точно не стал показывать мне океан. Сказал бы, что я машина и могу сам в интернете посмотреть.
Фредди заварил себе чай.
Хорошо, что сестра с родителями уехали в горы, и можно оставить Гуппи-Буша в своей комнате включенным, а самому ночевать в гостиной.
– И как вы себе представляете день рождения с Софи? – Фредди очень нервничал, потому что не хотел обижать дядюшку.
Но тот, кажется, чувствовал себя прекрасно.
Он даже посмотрел некоторые из порнографических фильмов и пребывал в некоторой задумчивости в связи со своей неосведомленностью в этом вопросе.
– Привет, сегодня все в силе? Ты решил, с кем пойти? – написала Софи в мессенджере социальной сети.
– Конечно, в силе, ты любишь фантастику? – ответил Фредди.
Гуппи-Буш был увлечен тем, чем занят его Эрнест.
– Ты представляешь, – кричал он из комнаты, – он отменил отпуск. Наверное, ему просто не с кем поехать. Мы должны были поехать с ним. Может, ты познакомишь его с кем-нибудь? Эрнест хороший парень, но он слишком занят наукой, совсем не живет.
– Зафрендите каких-нибудь девчонок с его страницы, пусть исследует, – хмыкнул Фредди. – Я так понимаю, что для ученого важно, чтобы феномен оказался в поле зрения.
От Софи не приходило сообщение.
Фредди решил, что если она ответит «нет», то он не пойдет.
Эти взрослые постоянно лезут в твою жизнь, потому что у них своей нет.
Но родителей Фредди это не касалось, они ничего такого особенного или выдающегося не делали, но в доме царило такое воздушное легкое ощущение увлеченности самой жизнью, а не каким-то единственным конкретным ее проявлением, как было у дядюшки с наукой.
Если Софи не любит фантастику, то Фредди знал, что не сможет объяснить, почему его дядюшка, который живет на жестком диске, хочет, чтобы она пришла к нему на день рождения.
От Софи пришло сообщение.
– Если ты по поводу Гуппи-Буша, мы уже обо всем договорились.
– И тебе не кажется это странным?
– Для меня намного страннее, что кто-то мне написал, чем то, что это был твой милый дядюшка, который изобрел, как сохранять разум человека после его смерти.
Фредди был повержен.
– Ну что, – раздался радостный голос Гуппи-Буша из соседней комнаты, – идем в океанариум?
Океанариум находился на пирсе в двух сотнях метров от берега.
Это был большой стеклянный купол, поднимающийся над океаном.
Обычно к нему подходили на катере с лодочной станции, но можно было дойти пешком по узкой тропке.
Все молчали.
Фредди не знал, что сказать, Софи хватало ощущения, что кто-то идет рядом, да и не просто кто-то, а Фред и его милый дядюшка, который молчал, хотя скайп был включен. Дядюшка молчал, потому что не хотел мешать молчать Фредди и Софи.
– А скоро уже? Почему мы пошли на пирс?
– Я волнуюсь за твое первое впечатление.
Они дошли до самого края пирса, и Фредди достал айфон из-за пазухи.
– Раз-два-три, открывай глаза.
Перед ними распахнулось волнующее полотно океана.
– Нравится? – спросил Фредди.
– Спасибо, – коротко сказал Гуппи-Буш.
– Что-то не так?
– Оставь его, – вдруг сказала Софи, – я тоже так всегда делаю, когда впечатление становится по-настоящему моим.
– Сейчас будут кормить скатов, – сказал Гуппи-Буш, – вам пора.
– А ты?
– Еще увидимся, – загадочно бросил Гуппи-Буш и отключился.
– Даже не попрощался, – сказала Софи.
– Но мы же дома вечером увидимся.
– Он же ученый, как ты там говорил? Главное, чтобы предмет попал в поле зрения? Вряд ли мы его еще интересуем.
– Давно хотел спросить?
– Так уж давно, мы с тобой два дня общаемся, неделю из которых я переписывалась с Гуппи-Бушем от твоего имени.
– А тебе не странно, что мы идем к тебе на работу в твой выходной?
– Мне нравится в океанариуме.
– Понятно, просто я когда-то работал в книжной лавке, и до сих пор за квартал ее обхожу, и читаю как будто не с таким удовольствием.
– Да, такое бывает, когда что-то любишь и делаешь наперекосяк, как если бы я любила океан и работала бы его загрязнительницей.
Фредди засмеялся.
– Зато теперь мы знаем, что ты любишь книги. – Кажется, это открытие доставило Софи удовольствие.
Когда Фредди вернулся домой, Гуппи-Буша уже не было.
Он оставил письмо на электронной почте о том, что ему удалось устроиться на исследовательское судно программой для эхолокации, и он больше не намерен тратить время на болтовню и разговоры.
Родился в г. Ровеньки Луганской области, живет в Москве. Биофизик, доктор физико-математических наук, известный детский писатель. Автор нескольких сотен статей в области точных наук, художественной критики, искусствоведения и публицистики. Лауреат премий «Ясная Поляна», имени Сергея Михалкова, имени Антона Дельвига и др. Инициатор и директор Всероссийского фестиваля детской книги, председатель Общества друзей Газданова, член Русского ПЕН-центра и Московского совета Ассоциации искусствоведов. Книги переведены на греческий, китайский, сербский, румынский и другие языки. Первая публикация в журнале «Юность» – роман «Инициация» в 1998 году.
Первым делом – сноп волос чудесных.
Блондинка чистокровная, даже какая-то преувеличенная, каких не бывает, блондинка в квадрате, в кубе, со светлыми волосками по всему телу!
Она была загадкой для меня, между нами – разница в полпоколения, да и ее выбор профессии был необычен: девушка-краснодеревщица, она училась в художественном училище!
Для меня, который носился со своим университетом, это было внове.
Хотелось применить порой к ней какую-то формулу, ну хотя бы Пушкина:
Но формула не применялась, по крайней мере, первая половина была не про нее, прекрасна она была всегда и кстати, а вот про ум… Ум у нее был необычайный, не логичный ум ученого – а какой-то вычурный, диковинный – как редкий зверь.
Когда она открывала рот, невозможно было представить, куда ее понесет, или куда понесет мысль ее язык – как ковер-самолет!
Мы с ней были дружны меньше года, и за это время я так и не смог ее раскусить и понять, что же она такое.
Она была из первых неученых девушек, которых я видел.
В университете меня окружали ученые девушки – и хотя племя это было загадочным, но все же привычным, у нас был общий язык: формулы, модели, математика и физика, грамматика и филология…
И жизнь моя шла по какому-то кругу – меня осаждали, как хорошо вооруженные дредноуты, прекрасные замужние дамы, а я в свою очередь осаждал их, и в этом была какая-то забава, перемешанная со страстями и страданиями.
Я только-только развелся с женой, своя и дорогая прежде женщина стала чужой.
И здесь попадается такая особа… У нее был грудной голос, дивная певучая интонация, которую больше ни у кого не встречал.
Она жила с родителями, с которыми вскоре меня и познакомила.
Люди странные, какие-то диковинные, в Москве живые и деревенские – они тепло принимали меня, как кавалера и ухажера.
Я продолжаю присматриваться к Ольге – и понимаю ее все меньше.
Она показывает мне свои детские фотографии, но я опять ничего не понимаю, мне даже порой кажется, что это хорошо законспирированная инопланетянка имеет такую легенду – семью с родителями не от мира сего.
Я ухаживаю за Ольгой как-то нелепо, у нас нет ни ресторанов, ни поездок на юг – мы ходим, взявшись за руки, как дети в саду, и говорим, говорим…
Мы обхаживаем Москву, я вожу ее по местам прогулок со своими бывшими подругами, привожу на пруды в Нескучном саду – и вдруг она сообщает:
– Я чувствую здесь всех твоих дам, они как призраки в Замке Синей Бороды – ты водил их сюда и теперь приводишь меня!
Я вижу, как шевелятся ее волосы, это настоящие антенны – она ими все чувствует…
Ольга сверхчувствительная особа, и надо быть с нею осторожнее.
Все было при ней, кровь с молоком – но она была как-то свободна от вопросов пола, как дети в саду, ее эта тема мало занимала, область ее поисков находилась где-то в других местах, не в теле.
Это меня тоже удивляет и настораживает – что это за холодная такая девушка, я пытаюсь ее расшевелить, обнимаю и целую – она послушно обнимает меня в ответ и говорит:
– Мне кажется, любовью надо заниматься с дикарями, с которыми не может быть ничего общего. Дело это животное – и надо заниматься с мужчинами-животными.
Эта очередная ее «телега» ставит меня в тупик. Я ей не гожусь? Недостаточно дикий?
«От мужчины должно пахнуть козлом…»
Слово «телега» я тоже почерпнул от нее.
Как-то раз я привел ее на капустник в клуб «Богема» в Дом актера (тот, что потом сгорел, – на углу Тверской и Страстного бульвара).
Там было весело – и выступал Леонид Ярмольник, показывал своего «Цыпленка табака».
– Знатные телеги гонит, – сказала Ольга.
– Какие телеги?
– Забавные истории. Хотелось бы с ним познакомиться.
Эти «телеги» тогда, лет тридцать назад, были мне незнакомы – сейчас уже пошли новые телеги, в Телеграме…
В перерыве Ярмольник стоит рядом с нами в буфете, но меня не тянет к знаменитостям – наоборот, отталкивает от них.
Я начинаю ревновать к Ярмольнику: значит, у него телеги забавные, а я тут при чем?
Вся моя дружба с Ольгой была аттракционом ревности. Она была в свои восемнадцать лет столь эффектна, что вызывала интерес всех мужчин вокруг.
Так что мне приходилось все время быть начеку. Куда она едет, с кем договаривается, с кем встречается без меня?
Все эти вопросы меня изрядно потрепали.
Я знал, что Ольга была до знакомства со мной в «Системе» – то есть хипповала понемногу, она мне рассказывала что-то про это, и я подозревал, что у нее остались там свои гуру, или друзья-любовники…
Белая кожа, светло-рыжие веснушки по всему телу, все это было как-то по-детски мило, но особенно тревожили всех волосы, которые она не заплетала в косу, они были распущенными всегда и топорщились, лезли всюду – как хвосты кометы.
Эта беззаконная комета мелькнула в моей жизни – и ушла.
Мы познакомились на лекциях по астрологии, потом пели спиричуэлсы вместе в какой-то культурной квартире – и я пошел ее провожать.
После знакомства с Ольгой у меня начался какой-то подъем во всем: мою первую повесть оценили детские писатели до такой степени, что пригласили в турне по Узбекистану на Неделю детской книги, и тут же пришла научная удача: мы открыли необычную форму ДНК – «параллельную».
Я сидел долгими вечерами за приборами: мучил молекулы, нагревал их, ждал от них заветных сигналов – а дома меня ждала Ольга.
Это ли не счастье?
Она ждала меня из Узбекистана, но я тогда обитал в коммуналке – и соседка прямо ополчилась на Ольгу, без меня стала ее выживать.
– Волосы! В ванной оставались волосы!
Потом я переехал в комнату, где не было солнечного света, окно выходило на север, во двор – и Ольга рисовала цветы на стекле.
Потом она ушла, потом вернулась, потом опять ушла…
Я ничего не мог с ней поделать, она жила независимой жизнью.
А просто сказать, что я ее люблю, у меня не было сил.
За слова надо было отвечать.
Наверное, все же это была дружба – редкое явление, почти невозможное между мужчиной и женщиной – и мне попалась такая девушка, с которой можно было дружить.
Но понимать я стал это гораздо позже, когда она меня нашла сама и опять проявила какой-то интерес.
И я подумал тогда – какую же редкую птицу упустил.
Может быть, и не совсем упустил – вот сейчас она читает мои слова, и значит, я еще на что-то гожусь.
Пусть даже и не той стороной, которой обычно интересны мужчины девушкам – ни деньгами, ни телом.
Неужели умом – или душой?
Я начинаю смущаться.
Ольга опять меня смущает.
Как-то раз она сказала:
– Я люблю ноль, это чудесное число, когда я думаю о нем, у меня голова кружится!
Может, я уже приближаюсь к нулю – и Ольга меня заценила за это?
Что же я все о себе да о себе, давайте поговорим об Ольге.
Когда я вспоминаю об Ольге, душа наполняется восторгом.
Как здорово было нам вместе!
И то, как мы ходили когда-то по Москве, взявшись за руки, кажется мне воспоминанием о чудесном путешествии на другую планету.
Куда занесла меня на миг эта комета.
В Дербенте мне хотелось выйти к морю, но проход закрывали бесконечные заборы складов и автошкол…
Я спросил у какого-то аксакала, можно ли здесь выйти к морю. Он любезно ответил, кивая на приятеля, с которым до того вел неспешную беседу:
– Вот этот человек идет туда…
Я пошел за человеком. Человек был неюных лет и роста небольшого, он все время отставал от меня, а я его нетерпеливо спрашивал, завидев очередные раскрытые ворота полуразрушенного склада:
– Здесь можно выйти к морю?
– Если там не будет собак…
Я начал догадываться, что все побережье охраняется собаками.
Наконец он взмолился:
– Ноги идут плохо, вы сами найдете: вот там, за трансформатором, дорога к морю…
Я шагал еще несколько минут, пока не заметил трансформатор на курьих ножках и за ним тропинку над каким-то ручьем, что тек в сторону моря.
Радости моей не было предела: сейчас увижу Каспий!
Но, пройдя несколько шагов, я заметил собаку.
Породистый питбультерьер сидел мордой к морю, словно кого-то ждал – и грустными глазами смотрел на меня, вывернув шею…
«Отчего ты так грустишь, пес», – хотел спросить я его, но промолчал.
Все же неловко заговаривать с незнакомыми собаками.
Пес был без привязи, но с ошейником.
Наверное, кто-то бросил его?
Или он ждал хозяина, что купался в море?
Я терялся в догадках, но я не стал задавать псу лишних вопросов, а зашагал по тропинке мимо него.
Меня влекло море…
Море катило седые волны – какое же оно красивое!
И ракушки под ногами рыжего цвета, и ветер на свободе – все вызывало восторг.
Куда хватал глаз, в обе стороны не было видно ни одного человека – только стайка школьников в темных одеждах, будто пингвины, облепила камни.
Я прошел мимо, но не удержался от вопроса:
– Прогуливаете?
– Нет, мы уже отучились, – соврали подростки.
Но мне было не до них, море влекло…
Оно было и седым, и юно-голубым сразу!
Холодно, конечно, – температура воздуха чуть выше 10, и море примерно такое же…
Но как же здорово на просторе!
Ребята вскоре ушли, и я стал наслаждаться морем в одиночестве.
Вдруг слышу:
– Дядя, дядя!
Обернулся: ко мне бежал пацан из компании подростков.
– Дядя, дядя, там собака – не ваша? Она не кусается?
– Нет, собака не моя, но она не кусается, грустная собака, наверное, ее кто-то бросил… Но если вы боитесь, возьмите на берегу палку, собаки боятся палки.
Мальчик убежал, я зашагал вдоль моря, вдоль складов и разрушенных стен – километры чудесного пляжа были в этой стороне Дербента совсем не ухожены.
По дороге встретил только одну старушку в черном, что гуляла у моря, и несколько бесхозных дворняжек.
И конечно, чаек, как я мог забыть про чаек!
В такой славной компании я дошел до каких-то жилых домов и попал на знакомую улицу.
Там стоял настоящий дворец из рыжего ракушечника – дом детского творчества, а перед ним бюст Ленина.
«Ракушечник подарило людям море», – дога дался я.
Почти весь Дербент построен из такого мягкого и теплого ракушечника.
Но мысли об оставленной собаке не выходили из головы…
И почему она так грустила, с надеждой смотрела на меня?
Моя подруга Ольга Матвеева как-то приютила бездомную собаку в Италии и взяла ее с собой в Америку, хотя ей стоило это немало сил и хлопот.
Меня же ожидала встреча с друзьями, поездка в Махачкалу и выступление на книжной ярмарке, потом полет в Москву – куда тут вписать собаку?
Я не был готов к такому подвигу.
Когда мы встретились через несколько часов с компанией приятелей, оказалось, что они побывали на том же месте, у моря и трансформатора, где я видел собаку.
Но там псины с грустными глазами уже не было.
Может быть, она нашла хозяина?
Родился в 1971 году в городе Кызыле Тувинской АССР. Окончил Литературный институт имени А. М. Горького. Проза и пьесы публиковались в журналах «Новый мир», «Знамя», «Сибирские огни», «Дружба народов», «Аврора», «Урал». Автор двух десятков книг, в том числе «Ничего страшного», «Московские тени», «Елтышевы», «Зона затопления», «По пути в Лету», «Постоянное напряжение», «Дождь в Париже». Проза переведена на немецкий, английский, французский, финский, китайский и некоторые другие языки.
Лауреат премий «Эврика», «Ясная Поляна», «Большая книга», премии Правительства Российской Федерации в области культуры. Живет в Екатеринбурге.
Публикации в толстых журналах давно уже почти не вызывают интереса у литературных критиков и обозревателей. Номера выходят каждый месяц и практически целиком сразу погружаются в реку забвения. Быть может, что-нибудь вынырнет из нее, пойдет против течения, вернется. Но это, видимо, пустые надежды…
Потому любая, пусть даже краткая, рецензия, попытка разговора о произведении из толстого журнала сегодня особенно ценны. На рецензию хочется откликнуться, разговор поддержать.
В апрельском и майском номерах журнала «Дружба народов» за прошлый год опубликован роман Андрея Волоса «Мешалда». Автор дал произведению подзаголовок «Книга семейных рецептов».
Спустя год с лишним книги в прямом смысле нет, но журнальная публикация вызывает некоторый (хотя и очень слабый) интерес тех, кто не просто читает, но еще и пишет о прочитанном. Во многом этому
Андрею Волосу, по-моему, не везет с критикой. За роман «Возвращение в Панджруд» он был удостоен премии «Русский Букер» в 2013 году, но сам роман, сложный, важный, интересный наверняка не только для литкритиков, но и для историков, остался почти не замеченным ими. Тетралогия «Судные дни», достойная самых жарких споров, вообще прошла стороной от литературно-критической мысли (или мысль эта прошла стороной).
Сейчас я заглянул на сайты четырех крупнейших книжных магазинов Москвы и только на одном увидел одну книгу Андрея Волоса. Научно-популярную – «Жизнь Изамбарда Брюнеля, как бы он рассказал ее сам». Ни остроумного романа «Из жизни одноглавого», ни перманентно актуальных «Маскавской Мекки», «Недвижимости», «Аниматора», ни забавной «Шапки Шпаковского», ни сборников рассказов. Ни той книги, что должна бы быть на виду и под рукой постоянно, – «Хуррамабад».
Новое произведение Андрея Волоса тесно связано с его рассказами 1990-х, которые сложились в роман «Хуррамабад», ставший визитной карточкой писателя.
Действие «Мешалды» происходит в основном в Таджикистане советского времени. По сути, это действительно книга кулинарных рецептов, через которые мы узнаем историю семьи и того мира, в каком она живет. Жила. (Мешалда – это такой таджикский десерт… Способ приготовления ищите в произведении.)
Андрей Волос родился и вырос в Душанбе, столице Таджикистана, точнее, Таджикской ССР. Этому городу посвящены многие страницы его книг. В том числе и этой.
Азия огромна и разнообразна. Я не был ни в Таджикистане, ни в Узбекистане, ни в Киргизии, которые на политической карте будто сплелись друг с другом, но уверен, что это во многом не похожие друг на друга земли, культуры, народы. С другой стороны, и в Туве, откуда я родом, которая находится в трех тысячах километров от этих стран, судя по книгам, фильмам, этнографическим статьям, много общего с ними.
Рискну предположить, что одна из составляющих этого общего – капилляры русского мира. Никто, кажется, этот термин в советское и послесоветское время не употреблял – создавались советское общество, советская культура, которые, правда, как ни крути, имели русский фундамент, а может быть, шире, и европейский.
Важная черта: русские (имею в виду даже не национальность, а общность, что ли) в национальных республиках держались в стороне от так называемых титульных.
После выхода моей книги «Дождь в Париже», где действие происходит в основном не в Париже, а в Туве, некоторые критики, помню, удивились: а где же сами тувинцы? Да, среди героев и даже второстепенных персонажей их почти нет… Поначалу я посчитал это своей ошибкой, а потом, начав вспоминать о своей и своих друзей жизни в этой республике и конкретно ее столице Кызыле, увидел: с тувинцами-то мы почти не общались. Мы жили рядом, но не вместе. Позже то же самое я увидел в Таллине. Там четко разделен эстонский мир и русский мир. Вплоть до магазинов, ресторанчиков. Вражды я не наблюдал, но и настоящего объединения тоже.
Эта картина, по-моему, предстает и в романе Андрея Волоса. Особенно показательна глава «Таджикский плов». Позволю себе довольно большую цитату.
«Позже нашу улицу переименовали, она стала улицей Бехзод. На первый взгляд хрен редьки не слаще. Но все же улица Бехзод была еще хуже улицы Лумумбы, потому что, если в связи с Лумумбой у меня возникали ассоциации хотя бы народно-освободительного толка, то новое название не вызывало их вовсе. Мама говорила, что улица названа в честь какого-то таджикского художника. Мама всегда все откуда-то знала, а папа не знал, но мог залезть в энциклопедию, и уже тогда бы знал, но я не уверен, что название улицы было достаточным поводом для наведения справок.
Что же касается нашего круга вообще, то в нем и вовсе никому не было дела до таких мелочей: мы жили в русском городе, ничто таджикское нас не интересовало, даже конголезское слово вызывало у нас больший интерес, нежели таджикское. И что Кемаль-ад-Дин Бехзад – персидский художник-миниатюрист пятнадцатого века, и что улица Бехзод – потому что таджикский язык окающий, я узнал позже.
Мне казалось, мы живем в русском городе, но на самом деле, конечно, русским был не город, а наш круг.
При этом – парадокс! – и сам наш русский круг был не совсем русским. Русские составляли в нем подавляющее большинство, это так. Но сюда же входили и татары, и лезгины, и якуты, и табасаранцы, и вообще кто угодно. Я бы не удивился, обнаружив в нашем кругу хоть бы даже чернокожих. Хоть бы того же Патриса Лумумбу.
Лишь таджиков в нем не могло оказаться.
Наш круг был не столько “русским”, сколько “не таджикским”.
И он охватывал такое пространство, что таджикам объективно не оставалось места во вселенной.
Да и кто из них мог бы на это место претендовать? Кто они вообще были? Дворники с метлами? Два зимних истопника в нашей подвальной котельной? Озабоченные прохожие в чапанах и тюбетейках на улице Лахути по дороге к базару? Ну и весь базар, конечно, – там таджики весело покрикивали друг на друга или сидели над своей морковкой, пригорюнившись.
Понятно, что ни дворники, ни истопники, ни базарные торговцы не оказывали на мою жизнь большого влияния.
Но они хотя бы воспринимались отдельными людьми.
Все остальное таджикское было чем-то вроде теста или строительного раствора: ни узнаваемого лица, ни внятного имени.
Эта неразличимая масса оценивалась нашим кругом в целом негативно, но беззлобно: ленивый как таджик, глупый как таджик, упрямый как таджик, еще что-то в том же духе.
Понятно, что таджики платили нам той же монетой и не худшей чеканки. В их собственном кругу все знакомы, каждого можно окликнуть. Все свое, родное. А там – там какая-то плотная, вязкая каша: это они, русские.
Стоя на берегу, человек догадывается, что глубины моря полны жизни. Но у него нет и мысли породниться с ней – чужой и, вероятно, опасной.
Между нами не было любви, но и ненависти не стояло.
Нужно уточнить: к тому времени не стояло. Однако если дворовые стычки выходили из нашего круга, то есть принимали межнациональный характер, то по их завершении мои сверстники, размазывая кровавые сопли или, напротив, торжествуя победу над улепетнувшим врагом, намекали на некие дела давних дней, когда, говоря их языком, Буденный показал зверкам, где раки зимуют: дескать, было бы совсем неплохо что-нибудь похожее повторить, а то уж совсем страх потеряли.
Намеки были туманны: ни мои друзья ничего толком не знали, ни их родители или деды, от которых они это слышали, тоже ни черта не могли объяснить, ведь они и сами руководствовались невнятными слухами. Да и вообще ни о чем таком нельзя было узнать определенно, ибо это была одна из глубоко погребенных и строго охраняемых советских тайн, многочисленность коих вовсе не предполагала небрежения по отношению к какой-нибудь из них.
Столь же невнятные предания, переходя из поколения в поколение, бытовали и у таджиков: такие же тени знания, такие же смутные призраки былого. Только в их сознании они имели не победную, а трагическую окраску.
Так или иначе, ни таджики с русскими, ни русские с таджиками не враждовали. Они мирно встречались на бытовой или производственной почве. “Мы никогда не воевали – я и потомок Чингисхана. Мы мирно водку попивали, расположась у дастархана”. Мой друг писал о тюрках, но у нас было примерно так же. Ни одно живое дело не обходится без конфликтов, но все обоюдно старались не возвышать их градус до уровня межнациональных. И так же мирно расставались, всякий раз оставаясь в бессознательной уверенности, что им снова пришлось иметь дело если не с инопланетянами, то уж как минимум с представителями иной стихии, и не испытывая друг к другу ничего кроме настороженности».
По сути, подобным образом дела обстояли в 1960-х – начале 1980-х в Туве, в соседней с ней Хакасии, где аналогом Буденного являлся Аркадий Гайдар (на самом деле ставший собирательным образом нескольких командиров ЧОНа, чьи фамилии народом не запомнились). Вполне мирное сосуществование и редкие «дворовые стычки» с тут же возникающими тенями прошлого.
В конце 1980-х тени прошлого, проблемы настоящего заслонили свет, началось долгое землетрясение (одна из героинь «Хуррамабада» принимает за землетрясение гул танков – очень точная метафора). Почти из всех союзных и автономных республик русские стали переселяться (а то и бежать) в российские области и края. Может быть, и правильно, что не укоренялись в свое время, не ассимилировались. Опять же – один из героев «Хуррамабада», москвич, в надежное советское время переехал в Таджикистан, очарованный природой, атмосферой, выучил язык, стал по всем приметам таджиком, и его убили одним из первых, когда началась война, – приняли за таджика из другого клана…
Каждая глава «Мешалды» состоит из нескольких частей. Одна – непременно рецепт. Но рецепты эти больше напоминают притчи. Есть такой рецепт-притча и в главе «Таджикский плов», откуда я привел цитату выше.
Повествователь сообщает нам, что плов на самом-то деле можно готовить из чего угодно, что кладется первым – лук или морковь – не так уж важно. Да и казан это или что-то другое, тоже большого значения не имеет. Главное, чтобы получилось рассыпчато.
«Бабушка варила плов в алюминиевой кастрюле».
Таджик Рахматулло, коллега отца повествователя, которого угощают бабушкиным пловом, хвалит его, а потом просит посмотреть, в чем этот плов приготовили.
«Бабушка с понятной гордостью повела его на кухню.
Не знаю, что Рахматулло ожидал увидеть. Может быть, большой чугунный казан, может, какую иную толстостенную посудину.
Так или иначе, папа потом говорил, что бабушкина кастрюля произвела на него просто ошеломляющее впечатление».
Конец главы.
Мне кажется, смысл этой истории в том, что и без следования традициям можно заслужить уважение аборигена или, скажу деликатней, автохтона. Вернее, не заслужить, а обрести – заслуживают что-то намеренно. У бабушки повествователя не было казана, и она готовила плов в советской (европейской) алюминиевой кастрюле.
Ох, эта алюминиевая кастрюля. «…Долгая жизнь оставила на боках кастрюли множество вмятин. В их глубине виднелся желто-коричневый налет масляной кухонной грязи. Не знаю, удалось бы кому-нибудь вообще довести до первозданной чистоты все неровности бабушкиной кастрюли. Собственно, бабушка и не пыталась». Точно в такой же кастрюле я приготовил для мамы – ее тогда выписали из больницы, не в силах вылечить, – последнее блюдо. Как раз нечто вроде плова. Казан где-то потерялся при переездах. Но получилось рассыпчато…
«Мешалда» – книга о прошлом. О том невозвратном прошлом, когда у героя-повествователя была настоящая семья – бабушка с дедом, отец, мама, – был настоящий, родной, дом, был родной город, в который сейчас стало попасть непросто. Душанбе в книге – это мираж того Хуррамабада, что был показан Андреем Волосом в первых главах-новеллах романа, вышедшего двадцать два года назад.
Подобные миражи я увидел в повестях Александра Грищенко «Вспять» и Антона Янковского «Австралийский связной», на некоторых страницах романов Владимира Медведева «Заххок» и Евгения Чижова «Перевод с подстрочника», в некоторых рассказах Алексея Торка… О том, как живется сейчас в Средней Азии (которую почему-то в последнее время стали называть Центральной), мы из русской литературы почти не узнаём. Рассказы Сухбата Афлатуни разве что… Печально, если это огромное пространство станет для нас лишь миражом или вовсе terra incognita.
Впрочем, в последние месяцы почти отмершие капилляры русского мира там снова стали наполняться кровью. Наверняка это найдет отражение и осмысление в литературе.
Родился в Москве. Журналист. Ведущий подкаста «АВТОРизация» о современных писателях-фантастах, внештатный автор радио «Книга» и блога «ЛитРес: Самиздат». Сценарист, монтажер и диктор радиопроектов на студенческой метеоплощадке «Пульс», независимый автор художественных текстов.
Российская фантастика в моде. Это неизбежно привело к тому, что, помимо присутствующих на арене брендов-писателей – этаких Levis и Lacoste от мира литературы, – на нее вышли новые, смелые торговые марки. Они предлагают читателю не только модный, но и качественный литературный продукт. В этой подборке обозреваем самые свежие романы молодых российских писателей-фантастов разного калибра: от фэнтези-детектива до подростковой драмы. Тут сбываются мечты Галилео, Джон Фрэзер аплодирует стоя, сериалы от Disney получают второе дыхание, а Пруст подсматривает пару сквозных деталей.
В мире неспокойно – между двумя государствами назревает война. Священнослужители начинают все чаще отлавливать людей, владеющих даже малейшей искрой магии. Ведь такие способности – от Темного (местного аналога дьявола). И вот бывалому капитану морского флота Алексу, давно не ходившему в военное плавание, приказывают отправиться в соседнее государство, чтобы разведать обстановку и поговорить с императрицей. У нее с Алексом в свое время был небольшой, но бурный роман. Есть одна маленькая загвоздка: герой, признанный стратег и морской волк, владеет мощной магией и скрывает ее всю жизнь – но сможет ли он совладать с ней на этот раз? Ведь на его корабле оказывается девчонка Джейна, выдавшая себя за юношу, и смуглый колдун Эрик, засланный священниками для шпионажа.
Роман «Сковать шторм» держится на дубовых досках классических морских сюжетов: девчонка под видом паренька, шторм, бунт на корабле и даже необитаемый остров с мохнатыми пауками. Иногда такой подход кажется чересчур прямолинейным, но в историю вплетены и политические интриги, и, само собой, чаяния героев. Забавно, но в полной мере сюжет разворачивается уже на суше, к финалу истории. Морское похождение – крепкое связующее звено. Проверка на прочность героев и, очевидно, читателей.
С первых страниц кажется, что сюжетная линия Алекса – того самого «проклятого капитана» – прописана крепче всего. Он и в военном плену побывал, и опасную интрижку закрутил, и разочаровался в системе власти. В этом смысле герой похож на старую плюшевую игрушку – с торчащим ото всюду пухом, заплатками, пришитыми по новой глазами. Это только делает Алексу честь. Он локомотивом ведет за собой историю. Но к середине книги Евгения Александрова притягивает сюжетные линии других героев, выравнивая их. Колдун Эрик цепляет своей очаровательностью, вечными колкостями и попытками разобраться в самом себе. А Джейна, отправляясь искать мать, на протяжении романа претерпевает самые большие метаморфозы. Еще бы, сначала несколько дней заниматься грязной работой, потом – спасаться от мерзкого бритоголового матроса, а дальше – узнавать правду о себе и своей семье.
Роману «Сковать шторм» не хватает ярких второстепенных персонажей, на которых обычно строится добрая половина шарма любого морского приключения. Речь, конечно, о членах команды. Здесь они либо слишком быстро выходят из игры, либо не привлекают должного внимания. Исключение – разве что старший помощник капитана. С одной стороны, это неплохой прием – так команда не оттесняет на второй план Алекса, загораживая своим неоновым свечением колорита. С другой – в палитру экипажа не помешало бы добавить легких блесток и финтифлюшек, чтобы эти герои стали узнаваемыми по щелчку.
Еще во время анонсов трилогии «Проклятый капитан» издатели обещали книги, полные морской терминологии. И вот с этим нюансом Евгения Александрова поработала на все сто: корабельных словечек достаточно, но они не мешают читать текст. Наоборот, придают ему необходимый привкус морской воды, запах сырого дерева. Да и сами «трудовые будни» экипажа прописаны без излишней романтизации. Все жестоко и сурово, приближено к историческим реалиям. В романе корабль постоянно шатает из стороны в сторону – это вообще отдельное достижение писательницы, потому что многие авторы напрочь забывают об этом нюансе. И их морские суда превращаются в идеальный вагон метро, который едет по идеальным рельсам, а управляет им не менее идеальный машинист.
После чтения остается то же впечатление, что от просмотра недавно вышедшего полнометражного эпизода «Этерны». Первая часть трилогии Евгении Александровой самодостаточна с технической и сюжетной точки зрения, но абсолютно не закрывает гештальт ожидания читателя. Остается дождаться, как полноценного сезона «Этерны», двух следующих книг. Вкупе с первой частью они, безусловно, станут бурей приятных эмоций в сердце читателя.
Саша – самая обычная девочка-подросток. Она читает Гарри Поттера, Бернара Вебера, ест мороженое, смотрит «Аббатство Даунтон» и знает о существовании Егора Крида. Саша учится в обычной школе: на биологии тут скучно рассказывают о разнице ДНК и РНК, на физкультуре лазят на канат под крики не самого спортивного учителя. Есть один нюанс – Саша видит эмоции людей. Ей достаточно прикоснуться к человеку, чтобы перед глазами заискрили цвета. Так, например, зеленый – это забота, желтый – зависть, темно-красный – гнев. И вот Саша влюбляется в Андрея, прикасается к нему и понимает, что он – самый синий из всех людей. То есть самый одинокий. И это еще полбеды, героиня различает в нем оттенки черного. Оттенки стремления к смерти. А тут на носу школьный спектакль по «Евгению Онегину», в который Сашу ненароком втягивают. И как справиться со всем сразу?
«Самый синий из всех» в лучшем смысле напоминает старые диснеевские сериалы и фильмы про подростков, наподобие «iCarly», «Виктории Победительницы» и даже «Классного мюзикла». Катя Бордон умело переносит в литературное пространство теплых и живых героев, в которых хочется и запросто получается верить. И погружает их в похожие ситуации: то на физре проблемы, то учитель литературы влюбляется в классную руководительницу школьников. Тут можно углядеть даже одну сюжетную параллель с фильмом «Общество мертвых поэтов». Правда, в этой книге все закончится хорошо. Роман немного напоминает и недавний мультфильм от Pixar «Я краснею» – только в российских реалиях. Герои постарше, а фантастическое допущение – куда меньше. Тем проще читателю и сложнее героям. Магия не поможет, справляетесь своими силами.
Само собой, у Екатерины Бордон получается роман-взросление. Это история о том, как справиться с окружающим миром, когда хочется спрятаться от него, – никто ведь не поймет твоей «особенности». Так, по крайней мере, думает Саша на первых страницах. Она начинает этот путь большим скептиком: видя целующихся одноклассников, вообще язвительно думает о том, как те передают друг другу бактерии. Здесь, словно в пачке разноцветного «M&M», перемешаны семейные травмы и трагедии, непонимание между отцом и дочерью, дружба, буллинг, любовь, абьюз, боль, одиночество… Что важнее – Екатерина Бордон не перегибает палку. Эти разноцветные конфетки-темы читателю не пытаются скормить в невероятных количествах, заставляя давиться, но жевать. «Самый синий из всех» – очень светлый роман. Балансирует на тонкой грани серьезных тем и подросткового, колкого юмора.
Написан текст живо и бодро, от лица главной героини. История не подана как дневниковые записи, но примерно так все и выглядело бы, напиши о произошедшем подросток у себя в заметках. Это больше похоже на дружеские посиделки с Сашей Македонцевой, где после второго стакана колы девушка пошла вразнос, выливая на читателя все проблемы и перипетии. К слову, Екатерина Бордон делает школу на удивление правдоподобной. Вместо Анны Викторовны преподавательницу зовут сокращенно АВ, учитель литературы получает прозвище Тор, а девочки имитируют критические дни, чтобы не лезть на канат. Кабинет биологии ученикам напоминает пробирку, в актовом зале пахнет капустой – еще бы, он находится прямо над столовой.
Маленький, но важный нюанс. «Самый синий из всех» – тот редкий случай, когда родители главной героини не отвратительны, не гнобят свою дочь, не говорят, что она не такая. Наоборот, хотят, чтобы у девочки была активная, веселая жизнь. Только вот Саша не может преодолеть пузырь, который сама надула вокруг себя. Так, того и глядишь, недолго стать чеховским Беликовым. Пузырь обратится футляром. Саша одновременно пытается помочь всем вокруг и себе самой – получается далеко не сразу. Но, в конце концов, Москва не сразу строилась – и не сразу все устроилось.
Ребекке давно пора замуж – по крайней мере, так считают ее родители. Тем более младшая сестра уже давно нашла себе жениха. В лучших традициях английских семей Викторианской эпохи, Ребекку никто не понимает: сестра не слишком умна, матери не нравятся «замашки» дочери, а отец отступает под натиском жены. И вот в соседнее поместье приезжает загадочный (и прекрасный!) Гэбриел Форбиден. Тут можно было бы поставить точку, если бы это был действительно викторианский роман, а не стилизация под него. Но Евгения Сафонова работает в альтернативном мире, где люди существуют рядом с ирландскими фейри (духами всех мастей), а магия – такая же прочная часть мира, как и безответная любовь. Так что к Гэбриелу у героини появляется множество вопросов. Тем более что мистер Форбиден вместо милого песика держит дома волка, по окрестностям бродит оборотень, а упыри нападают на невинных.
Евгения Сафонова работает в абсолютно разных жанрах, но для «Лунного ветра» выбирает альтернативную историю в викторианском антураже. Получается то, что доктор от любовной лихорадки прописал, – не чересчур детальные описания, но и не слишком жидкие ленивые авторские отмашки. Речь героев одновременно и стилизована, и не режет глаз. К тому же текст весьма живописен и совсем не по-урбанически маниакален. Никаких лондонских трущоб Диккенс-стайл, только пригород и бесконечно прекрасные вересковые поля.
«Лунные ветер» – пожалуй, самая романтичная книга Евгении Сафоновой. Здесь любовная линия – центральная. Этакая Царевна Пружинка, без которой сломается весь городок в табакерке. Но это, конечно, не единственный важный механизм романа. Под толщей текста с обилием сюжетных поворотов кроются социальные подтексты: семейные драмы, которых никто не замечает, и общественные отношения, делающие из девушки куколку Барби, с которой можно играть, как хочешь. Только Барби-Ребекка сделана далеко не из пластика. И в коробку ее не положишь.
Нужно предупредить потенциального читателя книг Евгении о двух излюбленных приемах автора. Чтобы обойтись без лишних разбитых сердец.
Во-первых, это сюжетные твисты. Писательница их любит, но только ради «вау-эффекта» спусковой крючок на ружьях не нажимает. Просто стоит быть готовым, что, образно говоря, верх может оказаться низом, а низ – верхом за какие-то жалкие пятьдесят страниц. О выстрелах сюжетных ружей предупреждают с первых строк. Евгения оставляет много деталей-подсказок, будь то странный брошенный на героиню взгляд или неожиданное движение руки.
Во-вторых, по сравнению с Евгенией Сафоновой, Джордж Мартин – сущий дилетант из воскресной пасторской школы. Посудите сами: убить Джона Сноу – одно дело. А вот убить родственников Джона Сноу, заставить его страдать, идти к надуманной цели и оставить у разбитого корыта – вот это настоящее писательское коварство! Евгения Сафонова, конечно, не жестит на уровне испанской инквизиции, но драмы в «Лунном ветре» предостаточно. Зато даже в самые мрачные моменты писательница оставляет надежду на светлое будущее – и оно неизменно наступает.
В родной стране Яны – полный бардак, Оруэлл в квадрате. У жителей изымают вещи, на которых мог сохраниться хоть какой-то эмоциональный заряд. А сами граждане постоянно обнуляются – теряют воспоминания о былом и даже избавляются от прежнего характера. Иными словами, их будто отбеливают. И вот Яна хватает младшую сестру и сбегает в ближайшее государство – Йерлинскую Империю. Только теперь девушка оказывается в цепких лапах канцлера Арсения Щумана. Ей предстоит узнать всю правду о родной стране, привыкнуть к жизни в золотой клетке и понять – тот ли канцлер, кем кажется? Когда он врет, а когда говорит правду?
Выражаясь словами одного из героев, «Заряд воображения» – книга, у которой всегда есть двойное дно, какое бы по счету оно ни было. Это хитросплетение интриг и планов внутри планов, которые окончательно становятся понятными на последних страницах. Притом и читателю, и самой Яне – тут нет эффекта «хичкоковской бомбы», клубок придется распутывать самостоятельно. Можно поспорить, что сюжетных поворотов в истории слишком уж много – но не это ли те рельсы, на которых еще со времен Гильгамеша стоят любые истории?
Прежде всего, «Заряд воображения» – крепкая и необычная обманка-антиутопия. Здесь почти что рамочная композиция – антиутопия внутри политически-шпионской истории… Как иногда в текст вплетают легенды или байки (та же история о Капитане Копейкине в «Мертвых душах»), так и тут Дарина Стрельченко вставляет антиутопическую картину государства Руты в совсем другой формат. Это ни разу не Оруэлл, не Хаксли, и даже не Замятин – скорее уж Рэй Брэдбери, хотя любое сравнение кажется неуместным. Антиутопия выходит не слишком-то антиутопичной… лишь в том смысле, что фокусируется автор на главных героях, отношениях Яны с сестрой и Арсением. Все остальное – лишь необходимый фон. Как удобрение, без которого перед читателем не распустится цветок персонажа. В случае Яны – цветок кактуса: характер у нее не из простых. В книге необычная антиутопическая задумка: ученые научились создавать из эмоций специальные «заряды» и применять их на людях. Например, можно заставить человека успокоиться и даже подчиниться.
Сеттинг книги весьма занятен. С одной стороны, Йерлинская Империя напоминает кайзеровскую германию с характерными фамилиями, титулами и даже неуловимой эстетикой одежды (платья, костюмы, запонки, дамские перчатки до локтей). С другой – это технологичный мир с умными часами, экранами, машинами и продвинутыми допросными комнатами. Вначале это слегка выбывает из колеи, но к середине начинает вызывать привыкание. К тому же пишет Дарина Стрельченко легко, но с яркими деталями. Чего только стоят привычки первого заместителя канцлера – героя важного, но второстепенного. Из сцены в сцену он постоянно давит что-то пальцами – то косточки из черешни, то сок апельсинов в чашку кофе. Это уже замах почти на прустовские сквозные, да и не только, детали: наподобие известных запаха шиповника или печенья «Мадлен». Разве что без дальнейшего развертывания закоулков памяти на много абзацев. Неудивительно – выигрышная формула «Заряда воображения» совсем другая: простая форма при непростом содержании.
Азиатское фэнтези на пике своей популярности. «Полусолнце» – пример того романа, где азиатчина не побеждает сюжет и психологию героев. Просто становится чудесными специями.
Рэйкен – девушка-демон, Шиноту – молодой господин, даже не подозревающий о своей истиной сущности. Пусть это и звучит как начало очередной романтической истории, написанной искусственным интеллектом, это самая краткая формула сюжета «Полусолнца». На самом деле история расширяется – как вода, занимает все предоставленное страничное пространство. Рэйкен, когда-то заключившая коварную сделку с демоном, теперь пытается избежать ее последствий. Она не простит предательство существа, которое стало ей наставником и почти приемным отцом. А Шиноту, связавшийся с героиней, не подозревает, что он – фишка на игровом поле грандиозного масштаба в партии демонов и богов.
«Полусолнце» – тот редкий фэнтези-роман, где автор не сосредотачивается на сюжете. При этом не сосредотачиваться – вовсе не значит напрочь забывать о нем. История развивается достаточно динамично, не в бешеных темпах. Кристина Робер фокусирует все внимание на характерах героев. И Шиноту, и Рэйкен по-своему несчастны. Грубо говоря, перед читателем две семейные драмы. Одна – уже завершенная, другая – разворачивающаяся на его глазах. Автор идет ва-банк, ставя на характеры героев, на весь психологический букет их эмоций – текст неспроста написан от первого лица главных персонажей. Поэтому, например, отчетливо ясно, почему вторая часть книги – один большой флешбэк. Он не тормозит повествование, наоборот – во многом открывает глаза на происходящее.
В финале романа, конечно, есть легкий элемент уже надоевшей читателю «избранности» и даже нотки deus ex machina. Кристине Робер хватает мастерства, чтобы органично вплести эти элементы в текст. В конце концов, автомобили ведь тоже делают из одинаковых запчастей – тут главное умело все соединить, тогда прогон будет хороший. У «Полусолнца» он отличный.
Перед читателем роман о любви во всех ее проявлениях. А уж мир духов и богов, лисицы кицунэ, историческая эпоха – вторичный фон, как декорации японского театра кабуки. Ярко прорисованные, но не мозолящие глаза. В кабуки вообще есть такой негласный договор между актером и зрителем: если на сцене появляется человек в черном (куроко), аудитория его как бы не видит. Вот здесь Кристина Робер – тот самый куроко. По мере текста она относит все лишние декорации за кулисы, чтобы смотреть хотелось только на героев.
Шолох – место необычное. Столица лесного государства, где магия – вещь вполне себе нормальная, а люди соседствуют с фантастическими существами. Это настоящий Большой Город: только вместо СМС – особые бумажные птички, лодки общего пользования – плотоядные растения, а кентавры – такси и таксисты в одном флаконе. И, как известно еще с древности, в любом Большом Городе обязательно есть три вещи: крепкие напитки, секс и… убийства! Свои Шерлоки Холмсы – тоже.
Тинави расследует запутанные дела вместе со своим куратором по имени Полынь – очень экстравагантным молодым человеком, этаким денди от лесного мира. И вот в «Призрачных рощах» все начинается с банальной пропажи одного мерзкого чучельника. А выливается в череду взрывов и группу террористов, которые пользуются странным обратным отсчетом. До чего – не ясно. К тому же Тинави собираются открепить от наставника – она может стать полноценным сотрудником! Главное – не перенервничать.
Детективы всегда становятся интереснее и функциональнее в необычном сеттинге – у автора и героев сразу появляется целый набор инструментов. Зачем мучить читателя сценами долгого и нудного допроса, когда есть, например, сыворотка правды? А на помощь в самом запутанном можно деле позвать не Скотленд-Ярд, а шкодливого духа? «Призрачные рощи», как и другие романы из серии Антонины Крейн, бьют сразу по двум фронтам: расставляют сети и для любителей фэнтези, и для фанатов детективов.
Сюжет «Призрачных рощ» достаточно небанален и, что самое главное, запутан. При этом Антонина Крейн – почти как Юлий Цезарь. Успевает и ветку расследования показать, и забавные диалоги прописать, и прибытие епископа в город мудро обставить. История не обходится без политических интриг, но большее внимание писательница уделяет именно героям. К тому же здесь все они – яркие и запоминающиеся. Это не пустоголовые функции, пешки на шахматной доске для великого детектива – с ними хочется проводить время и вне текста. Иногда, правда, есть желание чуть пихнуть «Призрачные рощи», мол: эй, уважаемый, к финалу ускоряться будете? Но такие моменты с лихвой компенсируются сценами, где поводья истории в руки берут герои.
Антонина Крейн – невероятно светлый автор. Ее книги сочатся не только палитрой описательных красок – с этим, само собой, тут проблем нет. Они излучают тот яркий свет, которого зачастую так не хватает в жизни и в литературе. Так что, если переиначивать одну присказку, получится как-то так: роман Антонины Крейн на завтрак и ужин – и доктор не будет нужен.
Большая потеря для издательства «Паноптес»: писательницу Варвару Перову убивают. Именно в такой формулировке. Никто не может поверить, что героиня покончила с собой. Обстоятельства ее смерти – странные, загадочные и мистические. За дело берутся три абсолютно разных героя: редактор и возлюбленный Вари, следователь, любивший ее книги, и коллега-писатель. Казалось, посади этих троих за один стол – они тут же начнут скандал. Настолько каждый из них полярен по отношению к другому. Но героям удается найти зацепку, которая приведет их к самому неожиданному финалу…
«Теория бесконечных обезьян» – достаточно герметичный детектив с нотками магического реализма. Герметичность, правда, здесь немного непривычная: автор не запирает героев в старом особняке, не отрезает от цивилизации непогодой. Роман Екатерины Звонцовой герметичен в психологии героев – расследование здесь проходит как бы внутри самих персонажей, а не вне их. Переживания – вот что толкает вперед историю. Вместе с ними: воспоминания, внутренние монологи и исповеди. По тексту даже разбросаны отрывки из текстов, написанных якобы Варварой и ее коллегами по цеху. Например, фэнтези, где знатные роды аристократов созданы по аналогии с пакетиками красного, черного и зеленого чая. «Теория бесконечных обезьян» – история не столько о детективных перипетиях, сколько об утрате и о том, как по-разному люди могут переживать этот сильнейший стресс.
Иногда читать книгу – все равно что находиться в пустой душной комнате, полной сигаретного дыма и паров крепкого виски. Автор нагнетает атмосферу, но, опять же, не грозными тучами и пистолетными выстрелами. Весь детектив – это большая рефлексия издателя-редактора Вари. Он – герой первого плана, но сам по себе – далеко не главный. Становится таким только в совокупности с незримым призраком погибшей писательницы.
Текст Екатерины Звонцовой насыщен до предела – вот что значит уметь писать не просто словами, а целыми отсылками к поп-культуре и искусству. Здесь пассажи от «Варкрафта» и «Би-2» до Вудхауса и Пушкина сидят как влитые. Во-первых, отлично вплетены в речь героев – получается правдоподобный, не слишком плотный для читателя XXI века поток сознания. Мы ведь мыслим в тех же категориях. Собираем пазлы из всего, что нас окружает: кино, книг, музыки и даже сумочек Gucci. Во-вторых – герои так или иначе связаны с издательским бизнесом, они люди начитанные и бывалые. Поэтому, кстати, для всех сотрудников индустрии «Теория бесконечных обезьян» станет отдельным изумрудным ожерельем: утянет сюжетом, плеснет ледяной водой психологии и приведет в себя удивительным финалом.
Читателя, знакомого с русской литературой XX века, аннотация романа Снежаны Каримовой может слегка напугать. История города Мологи, потопленного во время индустриализации СССР, смутно напоминает краткий пересказ романа Валентина Распутина «Прощание с Матерой», найденный на «Брифли». Тут все хитрее. На затопленном городе сходства кончаются. Все.
«Приплывший дом» – история девушки Дары, собравшейся поступать на исторический факультет. Поскольку вселенная – та еще шутница, она с первых страниц подкидывает героине головоломку: разгадай-ка, что на самом деле случилось с Мологой. Ведь это место, по легенде, до сих пор существует в отражении воды – превратилось в своеобразное царство морское… Даре с родственниками и друзьями придется отвезти в дом из Мологи один старый кувшин, познакомиться с нечистой силой и узнать, что связь между «русской Атлантидой» и семьей Дары – куда больше, чем кажется. В саму Мологу Дара тоже попадет – спойлер, достойный читательского внимания.
Роман не убийственно-историчен. Это прежде всего история о поиске себя, цветными нитками вплетенная в проработанный контекст. Снежана Каримова даже ездила в мологский музей, чтобы набрать деталей, и определенно не стала запихивать в роман все, что узнала, как в старый чемодан. Так, чтобы он потом еле закрылся. Крупицы правды о Мологе и ее жителях в тексте разбросаны намеками, байками, воспоминаниями героев и флешбэками. Их, кстати, здесь достаточно много, но от основного чтения они не отвлекают. В «Приплывшем доме» две параллельные интриги – историческая и сиюминутная. Сходятся они в финале.
Кому-то роман Снежаны Каримовой может показаться слегка… детским. Иногда герои ведут себя младше заявленного возраста, истории не хватает мяса. «Приплывший дом» – книга небольшого объема. И это тот редкий случай, когда тексту стоит как следует отъесться. Лишние сто страниц пойдут только на пользу. Хотя, с другой стороны, – роман как раз подкупает своей легкостью и непринужденностью. Это вовсе не значит, что книга глупа или безрассудна – ни в коем случае! Драмы там достаточно – особенно в эпизодах прошлого. Книге о водной стихии отлично подойдет такое сравнение: «Приплывший дом» – не штормящий океан, но и не высыхающий районный пруд. Эта бурная горная речка с прозрачной, искрящейся водой, на пути которой полно острых камней-подтекстов.
Работа в конспирологическом издании скептика Яшу не расстраивает. Во-первых, можно бесконечно смеяться над тем, что публикуют твои коллеги и ты сам. Во-вторых – точно знаешь, что никогда в одну из этих историй не вляпаешься. Пока начальник не отправляет на египетскую выставку, и там начинается. Яшу втягивают в авантюру со вроде как проклятым египетским кольцом. Втягивают настолько сильно, что он приезжает к другу-египтологу в Каир, где начинается самая мистика: духи почивших цариц, древние культы и призрачные псы. Кольцо, конечно, в Мордор нести не надо – но и орлов-то нет. А себе забрать все равно хочется.
«Путь Упуата» из дилогии «Кольцо времен» – ни в коем случае не исторический роман, да и издательством он так не позиционируется. Обычно это заканчивается плохо. Ну, посмотрите, говорит автор, у меня тут пара летающих тарелок и десяток рептилоидов-узурпаторов в Древнем Риме. Но это же ничего, правда? Предупредили ведь – не исторический роман!
Анна Сешт в этом плане – настоящее сокровище.
Исторические сюжетные линии прописаны с любовью. Действующие лица из мира Древнего Египта – реальны и не извращены до неузнаваемости. Рассказы о значении титула «Владыка обеих земель», отношение к богу Сету в разные периоды истории, раскопки прошлого века, ритуально-обрядовые элементы не вырваны из контекста. «Кольцо времен» ни в коем случае не похоже на «Индиану Джонса», оно куда более осмысленно, через сюжет пустили корни крепкие подтексты. Но сравнить эти истории все равно хочется. Лишь в том ключе, что вереницей исторических фактов, этой раздробленной мозаикой, дилогия утягивает до самого конца. О боге Упуате, не столь популярном в массмедиа, в школе не расскажут. А тут – пожалуйста, да еще и без нагромождения сносок. Сюжет книг разбит на три временные линии: настоящее, Англия XIX века и Древний Египет. И если в «Пути Упуата», второй части дилогии, сцен из прошлого кажется слишком много, то в первом романе их слегка не хватает. Возможно, такого ощущения не возникнет, если читать книги подряд, запоем.
Египетская мифология, к слову, – заморская птица в современной фантастике. И тем паче, что Анна Сешт не выпячивает на первый план тонны безупречно изученных фактов. Иначе получилось бы как в среднестатистической булочке с вареньем: теста много, а начинки – с гулькин нос. На первом плане, конечно, герои, проходящие огонь, воду и медные трубы: и дружба на прочность проверяется, и любовь на подлинность. Во многом «Путь Упуата» – история о том, какое огромное влияние на жизнь может оказать выбор, сделанный когда-то давно. О том, как меняет мир принятое решение. При этом, в отличие от героев многих других книг, герои Анны Сешт не воспринимают паранормальщину как данное. Они пугаются, находятся в смятении, не могут поверить. Важная часть арок персонажей – принятие того сверхъявственного, что происходит вокруг. И вот когда они наконец убедятся, что это – не сон (читатели, кто-нибудь, ущипните нас!), ловушка захлопнется. А правда на стыке выдумки и истории окажется сногсшибательной.
Сюжет дилогии «Боги как люди» пересказывать так же бесполезно, как укладывать экранизацию трехтомника «Властелина колец» в два часа (или пытаться снять осовремененный сериал. Да, Amazon?). События книг происходят в альтернативном мире, где боги реальны, они взаимодействуют с людьми. Но когда-то давно случился Великий Раскол. Теперь мир поделен на четыре части. В каждой – свои боги: славянские, греко-римские, египетские и скандинавские. По сути, весь сюжет первого тома – это альтернативная история появления христианства в фантастическом мире. При этом «Круги на воде» – столкновение людских и божественных судеб. История о том, как бьются зеркала жизней во имя великих – благих или порочных – целей. Притом не только человеческих, но и божественных – разницы почти никакой. Сказано же: по образу и подобию своему.
Джеймс Фрэзер и компания, если честно, аплодировали бы стоя.
«Круги на воде» – первая часть фэнтези-полотна, этакого диптиха Босха, где Яна Ткачева размахнулась как следует. Что-то такое, наверное, получилось бы, если бы Толкин мешал кофе с колой и в одну из бессонных ночей решил бы охватить в книге все популярные пантеоны мировых божеств. Уж неизвестно, где Яна Ткачева выкроила время на исследование, но матчасть у романа стройная, подтянутая, без морщинок. Образы богов и мифологических героев, безусловно, адаптированы под цели романа, но с большой любовью. Здесь действуют, например, альтернативные богиня Мара, Кащей, Баба-яга и даже Мария Магдалина.
«Боги как люди» – безусловно эпос, притом уложенный всего в две не слишком толстые книги. Такое в фэнтези-традиции – приятная редкость. Ну а раз роман Яны Ткачевой – первая часть своеобразного эпоса, проведем чек-лист по мотивам гомеровской «Илиады». Боги, мыслящие как люди, присутствуют? Конечно! Исторические события, влияющие на мир, происходят? Безусловно, он тут развивается и деградирует у читателя на глазах. Политические и социальные подтексты присутствуют? Разумеется: от пьянящей власти до предрассудков по отношению к ведуньям. Любовь влияет на сюжет? А то как же иначе! В общем, по всем признакам – настоящий фантастический эпос, следить за развитием которого не соскучишься. Одна сюжетная линия ловко перетекает в другую. Яна Ткачева не бросает ниточки – лишь обрезает, когда они изживают себя.
«Круги на воде» – достаточно серьезный роман, написанный в сдержанных красках. Не в том смысле, что автор пренебрегает деталями. Просто такую масштабную и насыщенную историю нельзя раскрасить по-другому. Книга вообще начинается со сцены, как героиня по имени Ягишна (та самая альтернативная Баба-яга) везет на телеге труп возлюбленного, а над головой – серое небо. И эти мрачные, сдержанные тона отлично прорисовываются кисточками авторского слога. У Яны Ткачевой он необычный, живописный и до боли глубокий. Чем дольше смотришь на строки – тем больше погрязаешь в сюжете. И тем больше считываешь между строк.
Тетралогия «Эквилибрис» – это воплощенные фантазии Галилео Галилея, мечта, наверное, всех астрономов мира. Почему же? Все просто: Полина Граф берет и наделяет космос душой… практически в буквальном смысле. В авторском мире есть два первоначала: Свет и Тьма, а люди – существа невероятно хрупкие (как, впрочем, и в нашей реальности).
Для их защиты были созданы
И вот космология работает как часы, пока один из смотрителей не теряет память. Он перестает принадлежать Свету и Тьме – превращается в белую ворону, вызывающую у мироздания «ошибку 404». Тут к тому же похищают одну весьма важную вещицу… Так сюжет и начинает тянуться до последних страниц.
«Монструм» – это космическое фэнтези. Нет, это фраза без опечаток. Здесь достаточно продвинутые космотехнологии соседствуют с собранием из тринадцати протекторов Зодиака – органом достаточно феодальным, почти под старину. Вспоминаются, допустим, и двадцать восемь старцев-геронтов Спарты, и совет ста четырех Карфагена…
И, на крайний случай, любой магистрат средневекового города. К тому же никто не отменял магию – пусть и космически-планетарную. Антуражем, той самой космофэнтезийностью, больше всего «Монструм» напоминает огромный цикл «Ойкумена» Генри Лайона Олди. Жанр не то чтобы новый, но искать тютелька в тютельку похожий сеттинг – пустая трата времени. Полина Граф постаралась.
Роман прежде всего очень ностальгический. От него пахнет старой доброй фантастикой, теплой и уютной, уносящей куда-то в детство. Это, конечно, не коммерческий прием. Для галочки такого при всем желании не сделаешь. Так что любителям старых добрых авторов – Желязны, Гаррисона, Азимова, Ле Гуин и так далее – книга должна прийтись по вкусу. При этом «Монструм» не копирует классиков. Это, говоря образно, роман в смокинге-сюжете, пошитом на заказ, с уникальными запонками-героями. Но вот только туалетная вода – из старого шкафа, доставшаяся по наследству еще от деда. Она-то и добавляет того особого шарма классической фантастики.
Полина Граф – художница, известная, в частности, своими обложками к романам русских фантастов. Поэтому текст прежде всего живописен – здесь очень умело подобраны цвета слов. Сцены собираются в практически дизайнерскую картинку, где с эстетической точки зрения нет ничего лишнего, трудно подкопаться. С образностью и живописностью у «Монструма» проблем нет. Он даст фору многим другим книгам. Впрочем, уже упомянутые «духи́ классической фантастики» оказались с маленькой ложкой дегтя: некоторые сюжетные ходы достаточно предсказуемы, история долго разгоняется. Но стоит ей набрать высоту – сюжет летит на реактивной тяге.
Есть, кстати, негласная примета. Если прозу вдруг начинает писать блогер, шанс, что история выйдет удачной, где-то два к десяти. Полина Граф, конечно, не блогер, но в эту порочную статистику не попала. Тот случай, когда мастер на все руки – действительно мастер. И действительно – на все руки.
Литературный критик. Родилась в Москве, окончила Московский педагогический государственный университет. Автор ряда публикаций в толстых литературных журналах о современной российской и зарубежной прозе. Руководила PR-отделом издательства «Вагриус», работала бренд-менеджером «Редакции Елены Шубиной» и начальником отдела общественных связей «Российской газеты». Старший преподаватель Российского государственного гуманитарного университета.
Актер и шоумен Павел Воля в соавторстве со своей женой Ляйсан Утяшевой и детьми написал приключенческую историю для самой широкой читательской аудитории.
Действие в ней разворачивается в конце XIX века, это рассказ о вполне на первый взгляд обычной семье – маме с папой и брате с сестрой, которые живут в маленьком британском городке Пензансе. Только вот профессии у родителей не совсем традиционные: папа владеет небольшой сетью пекарен, а мама – ученый-океанолог. Мама по приглашению Географического общества Лондона отправляется на пять лет в Полинезию, чтобы изучать местные флору и фауну. Папа с детьми поначалу остаются, но через некоторое время отправляются в долгое и опасное плавание, чтобы встретиться с мамой. Только вот большую часть пути – так сложатся обстоятельства – детям придется проделать одним.
Автор рассказывает увлекательную историю в духе Даниэля Дефо и вплетает в текст множество сведений – о морских путешествиях, обычаях племени маори, Великих географических открытиях и многом другом. Почему эта история вызывает ностальгию у взрослых, выросших на Стивенсоне и Верне, понятно. Но, как показывают многочисленные отзывы на читательских отзывах, не оставляет она равнодушными и современных подростков – а это главный критерий качества детской книги.
Восьмилетнему Харрисону очень тяжело бороться с приступами гнева. Если он зол, родители объявляют «код красный» и пережидают вспышку, пока с мальчиком не удастся договориться. На празднике в честь дня рождения одноклассника Харрисон получает необычный шарик, который на поверку оказывается настоящей черной дырой. Вот он – отличный способ избавиться от всего, что мешает ему жить. Правда, в какой-то момент мальчик слишком увлекается – и в дыре исчезает то, без чего он не может и не хочет обходиться. Чтобы исправить то, что натворил, ему предстоит отправиться в очень трудное и далекое путешествие, а потом и вовсе активировать мост Эйнштейна – Розена, также известный как непроходимая кротовая нора и позволяющий при верном вращении совершать путешествия во времени. Динамичная приключенческая книга содержит множество сведений об устройстве вселенной, черных дырах, лазерных телескопах – а еще реверансов и благодарностей Стивену Хокингу, благодаря которому мы многие из этих сведений и узнали. Бен Миллер умеет писать интересно – даже если взрослые порой находят в его сюжетных ходах некоторые натяжки и преувеличения, дети – причем довольно широкого возрастного диапазона – принимают их все благосклонно и с удовольствием.
«КомпасГид» издал «Тима Талера» с теми самыми иллюстрациями-гравюрами Ники Гольц, которые мы помним с самого детства. Роман Джеймса Крюса впервые увидел свет в 1962 году и уже спустя четыре года вышел на русском языке. История о четырнадцатилетнем мальчике, который продал свой смех в обмен на возможность всегда выигрывать любое пари, остается популярной у каждого поколения детей. Действие книги разворачивается в Германии 1930-х годов, и поэтому взрослыми книга читается несколько иначе, чем детьми, – они невольно ищут в тексте предзнаменования надвигающейся на страну – и мир – катастрофы и понимают весь символизм книги о невозможности улыбаться. Иллюстрации Гольц, угловатые, словно небрежные, черно-белые, подчеркивают драматизм и рассказываемой истории (в которой все, конечно, закончится хорошо), и того мира, в котором совсем скоро предстоит жить ее героям. Но в предисловии Джеймс Крюс пишет: «Смех объединяет людей всего мира. И в московском метро, и в нью-йоркском смеются точно так же, как в парижском. Остроумной шутке так же весело улыбнутся в Токио, Каире и Праге, как в Мадриде, Копенгагене и Стокгольме. К настоящим богатствам, таким как счастье, мир, человечность, деньги никакого отношения не имеют. А вот смех имеет, да еще какое!»
Неспешная, увлекательная, погружающая в свой мир британская, скандинавская и германская мифология в пересказе Леонида Яхнина с иллюстрациями Игоря Олейникова. Мифы о сотворении мира богами, их спорах и битвах; о рыцарях Круглого стола и королях; драконах и чародеях; принцессах и валькириях; викингах и эльфах. Древний эпос оживает на страницах этой книги и дарит переживания текста той силы, что возможны только в детстве: идеальная комбинация рассказчика и художника, отличная выборка мифов, по-настоящему хорошее издание: и для самостоятельного чтения младшекласснику (крупный шрифт, комфортная полоса набора), и в качестве книги для чтения с родителями перед сном: «Легенды и мифы живут дольше людей, их сотворивших. Из уст в уста, от деда к внукам передаются они, и уже невозможно знать, когда возникло предание, пришедшее к нам из глубины столетий, насколько правдиво оно повествует о жизни древних обитателей земли. Однако некоторые из этих легенд попали в старинные хроники и записки древних писателей, неожиданно принимая вид исторических свидетельств». Для ребенка король Артур и драконы – герои этой книги – суть явления одного порядка. Сказочная условность по отношению к одному и другим воспринимается им одинаково. Для него не имеет значения, кто из них существовал на самом деле, а кто выдуман: все события этих мифов каждый раз происходят для него здесь и сейчас.
Книга для любителей традиционной детской прозы: Драгунского, Носова и Алексина. Написана в классической советской традиции – истории о лете школьника, который сперва не хотел ехать в деревню к бабушке, когда все его друзья разъехались на моря и в лагерь, а потом нашел там настоящего друга. Вернее, подругу. И лето определенно удалось. И вот в том, как показана зарождающаяся дружба между мальчиком и девочкой, – пожалуй, главная отсылка к советской традиции. В литературе того периода действительно часто подчеркивалась разница миров мальчишек и девчонок, их соревнование, порой переходящее в противостояние. В наше время – и это уже неоднократно подмечалось – этой полярности не наблюдается абсолютно. Девочки играют с мальчиками и на каникулах, и в школе, вопрос, «что будет, если друзья узнают, что я дружу с девчонкой», давно уже перестал быть актуален. Впрочем, вполне можно вынести это за скобки и читать просто добрую сюжетную, приключенческую историю о том, как в детстве лето становится целой маленькой жизнью, в которой можно успеть побывать индейцем и рыбаком, найти на свалке тотем, а на запущенном складе – старый телевизор с кинескопом. Книга о настоящем детстве без виртуальной реальности, в которой дети сами создают себе самое лучшее лето.
Не секрет, что дети очень любят читать истории про свою жизнь. Про школу и приключения (ну не уроки же в ней главное, на самом деле), про каникулы и друзей. Историй этих создано великое множество, и все время создаются новые – и на каждую хорошую находятся благодарные читатели. Владимир Благов пишет совсем короткие истории, в которых фантазия и реальность совершенно неразделимы: как в детском сознании. Здесь можно вместо урока русского языка улететь на альфу Центавра – и это так же реально, как написать всем классом письмо в Министерство образования, чтобы пожаловаться на глупо составленные задачи в учебнике. А магия и интернет – суть явления одного порядка. Если интернет может столько всего, кто сказал, что заклинания не работают? «Дай слово, что не будешь смеяться» – книга о детском воображении, о его силе и возможностях. О том, как фантазия помогает подружиться и поднять настроение, как она в конце концов формирует человеческую личность и помогает справиться с самыми трудными ситуациями.
Третья книга приключений друзей Элизабет и Фредди в весьма таинственном отеле «Зимний дом»: до этого в издательстве Wbooks выходили «Тайна отеля “Зимний дом”» и «Странные дела в отеле “Зимний дом”». Любителям загадок и закрученных сюжетов книги Гутерсона подходят как нельзя лучше: атмосфера мистического герметичного детектива прекрасно передается даже в переводе (к которому есть некоторые вопросы, но не очень критичные). Снова перед друзьями возникают старые семейные тайны, снова призраки прошлого не дают им спокойно отдохнуть на Рождество. Впрочем, и заскучать они тоже не позволяют. В книге есть все, что нравится детям, – героиня с экстраспособностями, приключения, элементы триллера, держащие в напряжении, хорошо прописанные персонажи и очень убедительный мир, интересные иллюстрации Хлои Бристоль. В целом, если первый роман серии был скорее чуть-чуть затянутой экспозицией, погружением читателя в пространство «Зимнего дома», то со второй книги сюжет все более набирает скорость. Впрочем, читать можно начать и со второй, и даже с третьей части: за первые пару глав писатель умело и ненавязчиво пересказывает основные эпизоды прошлых приключений героев.
«От капли росы до водопровода и разрушительных цунами» – носит книга подзаголовок, и это, пожалуй, наиболее емкий пересказ содержания этой книги. Прекрасный научпоп для детей о роли воды в нашей жизни и на нашей планете. Из книги читатели узнают, из чего вода состоит, как она связана с погодой и формированием климата, почему мы не можем прожить без воды, как можно экономить воду и что такое виртуальная вода. Оказывается, вода повсюду – это явный повод для того, чтобы познакомиться с ней поближе. Авторы предлагают предельно краткую и понятную форму подачи информации: в минимум текста умещается огромное количество самых разных сведений, а иллюстрации Венди Пандерс делают их изучение ярким и интересным. Книга, читать которую детей не придется заставлять: хочется уж по крайней мере долистать до конца. А еще это прекрасный источник сведений для подготовки сообщений и докладов по окружающему миру в начальной школе: тот случай, когда ребенок не просто выполнит задание, но благодаря наглядному источнику информации и запомнит ее на всю жизнь.
Виммельбухи уже много лет популярны во всем мире. Это книги, состоящие в основном из одних картинок с редкими подписями. Казалось бы, развлечение для совсем маленьких детей? На самом деле, не только. Это прекрасный тренажер для внимания и концентрации, а еще он помогает формулировать мысли и учит рассказывать истории. Если малыши просто смотрят на яркие картинки и находят на них что-то знакомое или интересное, то дети старшего дошкольного возраста уже могут прослеживать развитие линий тех или иных сквозных персонажей книги, а младшеклассники – узнавать о достопримечательностях Москвы и Петербурга, сведения из их истории, а также сопоставлять образы и ситуации из реальной жизни с теми, что изображены на страницах виммельбуха. Яркое и увлекательное краеведение для самых маленьких.
Первая книга трилогии испанской писательницы о борьбе людей с монстрами. Жители анклава, в котором живет девочка Акслин, вынуждены скрываться и защищаться от монстров каждый день. Чудовища нападают на детей и взрослых, население анклава стремительно сокращается. И так происходит со всеми соседними поселениями – об этом люди узнают от кочующих торговцев, которые выбирают для себя прибыльную, но смертельно опасную жизнь. Акслин умеет читать и писать, поэтому становится писарем – поначалу она ведет хронику анклава, но потом понимает, что ее миссия гораздо важнее: ей нужно составить книгу монстров с информацией о том, как бороться со скакунами, зубастиками, длиннопалыми, корявыми, шипастыми, костлявцами, упырями и многими другими.
«Хранители Цитадели» – не просто остросюжетное фэнтези, не только детально прописанный мир, но и роман воспитания с элементами триллера. Это роман о человеческом предназначении, о служении людям и выборе собственной судьбы.
Еще одна типичная повесть об одном лете, которое становится самым лучшим летом для троих ребят – застенчивой Флоры, популярного в школе и общительного Ника и избалованной, но в то же время парадоксальным образом обделенной вниманием Эви. Они знакомятся на свадьбе тети Флоры и поначалу остаются совсем не в восторге друг от друга. Но совместные приключения не могут не сблизить, особенно если попытаться понять и принять другого человека таким, какой он есть, а не таким, каким ты бы хотел его видеть. Анна Вольтц поднимает не новую, но не теряющую актуальности тему отцов и детей: что такое семья, может ли кто-нибудь заменить умершую маму, можно ли позволить папе быть счастливым и как от этого не стать несчастной самой. Дети придумывают себе настоящее приключение, когда сперва присваивают себе соседскую курицу-наседку, а потом добывают для нее яйца. Это повесть, показывающая взросление ребят, развитие их характеров – и их дружбы. Все, что нужно для отличной детской книжки.
«Доверяя» повествование своему герою, Натали Сомерс использует прием максимально ненадежного рассказчика: дневник по совету врача ведет пятнадцатилетний Ромен, у которого после несчастного случая диагностирована амнезия. Он помнит большой объем общей информации, но абсолютно ничего – о себе самом и том, что важно ему лично. Своей внешности, своих родителей, одноклассников, даже сюжет любимой книги «Граф Монте-Кристо» – и тот вытеснен из сознания. Мальчику предстоит разобраться не только в том, кто друг, а кто враг, но и заново выстроить себя как личность. Теперь он чувствует себя клоном из научной фантастики, который прекрасно умеет жить в обществе, но лишен собственной личности. И, в отличие от узника замка Иф, сбежать из своей тюрьмы он не может. Эпиграф Жан-Поля Сартра: «Свобода – это то, что я сам сделал из того, что сделали из меня» – очень точно передает важную мысль книги. Мы люди социальные и вне социума трудно представимые: у нас есть роль в семье, колледже, среди друзей, в социальных сетях. И перемена однажды полученной роли дается очень трудно: но что будет, если получить возможность начать с чистого листа и посмотреть без предрассудков и изначальных установок прежде всего на себя самого, а заодно – на окружающих?
Повесть, ставшая лауреатом конкурса В. Крапивина, рассказывает о переживании подростком травмы. Рома и его родители перенесли огромное горе, в котором мальчик винит себя, и чувство вины мешает ему нормально жить дальше. Он все сильнее замыкается в себе и все резче говорит с окружающими. В его жизни две отдушины – лучший друг, с которым он может поговорить обо всем, и литература: Рома пишет фанфики к «Хроникам вампиров», пока таинственный Ано Ним в соцсети не советует ему попробовать писать что-то свое, оригинальное. Конечно, фокус с таинственным Ано Нимом читатель, в отличие от героя, раскусывает моментально, но в целом этот и несколько других не сработавших сюжетных крючков общего впечатления не портят. Цельная, добрая, психологически достоверная (хотя не без нескольких осечек, когда литературное страдает от перегиба с психологическим и драматическим) повесть о преодолении, принятии и выстраивании диалога с родителями, друзьями и учителями, которые в этом диалоге заинтересованы.
Сборник из пяти повестей журналистки и драматурга Марии Ботевой. Повести очень разные, но объединяет их глубокий психологизм и увлеченные и искренние герои-подростки. Первая – «Куплю черепаху» – о школьниках, которые ходят в археологический кружок. Им нравится история и учитель, который умеет видеть в них людей, личности, который умеет не просто рассказать положенный материал, а увлечь по-настоящему. Когда в класс приходит слегка странная новенькая, далеко не все принимают ее с восторгом, но главная героиня, от лица которой и рассказана повесть, однажды почти случайно приглашает ее после школы в гости и вскоре узнает ее тайну. Повесть «Костя Блюз» – это история не только о героях, но и о музыке. Она – одно из главных действующих лиц здесь. Главная героиня Хелен живет с хиппующей мамой Джанис, а папа появляется в ее жизни весьма нерегулярно: сначала он был в тюрьме, но и потом не очень тянет на идеального отца. А крестный Костя Блюз в жизни девочки присутствует гораздо серьезней и основательней. Если поколение родителей – это рок-н-ролл, то поколение нынешних подростков – это рэп. Явления разные, практически не пересекающиеся, как и миры отцов и детей. Костя Блюз становится тем самым мостиком, по которому возможна переправа от одних к другим. Тот же конфликт отцов и детей в основе еще одной повести – «Новое черное пальто». Это пальто, не подошедшее маме и подаренное дочери, – яркий символ непонимания, подросткового протеста, невозможности выглянуть за рамки собственного мира в мир другого.
Не менее остросоциальны и художественны и остальные повести сборника – «Где правда?» и «Серебряная Америка». Проза Марии Ботевой – пример абсолютно внепоколенческой литературы, которая равно близка и понятна и детям, и взрослым.
Новое издание популярной детской повести в кинооформлении. Дебютная книга Виктории Ледерман получила специальный приз конкурса имени В. Крапивина, стала бестселлером, была переведена на шесть языков и легла в основу одноименного фильма. Школьники во время экскурсии на археологические раскопки пишут на древней стене дату поездки – 23 мая – и случайно запускают тем самым машину времени: теперь для них троих время течет вспять. Они заново проживают все уже прожитые дни, но в обратной последовательности. Теперь, несмотря на всю взаимную неприязнь, у них есть общая цель, а потому действовать придется сообща. Задача перед ними весьма небанальная: детям нужно стереть надпись, которой теперь – в прошлом – еще не существует, потому что появилась она в удаляющемся с каждым днем будущем. Ледерман написала прекрасную повесть о приключениях и загадках, о дружбе, которая рождается несмотря на все противоречия, о взрослении и способности отвечать за свои поступки. Ну и конечно, о том, что в прошлом при случае лучше ничего не менять, как бы порой ни хотелось. Улучшить не факт, что удастся, а вот испортишь что-нибудь почти наверняка.
В жизни Чарли должны случиться сразу несколько долгожданных событий. Завтра ей исполнится двенадцать. Возможно, ей подарят наконец смартфон. А еще у нее вот-вот должен родиться братик. И он рождается за несколько минут до полуночи – до дня рождения Чарли. Только все эти радостные события разом омрачаются – всего одним плохим, очень тревожным. Испытывая целый букет сложных, неведомых доселе чувств, в котором и ревность, и страх, и тревога, девочка бежит в лес – постоянное место ее игр с друзьями, где случайно спасает странного мальчика и обнаруживает себя в прошлом. Теперь у настороженных, ничего не понимающих детей есть цель: им нужно пройти длинный и дикий путь: Чарли – чтобы вернуться домой, в свое время и к своей семье, а Олли – чтобы найти младшую сестренку, такую же крошечную, как новорожденный брат Чарли. Дети, встретившиеся как враги, постепенно становятся друзьями, несмотря на всю разность их жизней и культурных кодов. Эта книга о том, как общечеловеческое, гуманистическое побеждает социальные предрассудки, о том, как очень разные люди учатся говорить на языке доброты и взаимопомощи. А еще о том, что трудности и опасности помогают человеку понять очень важные вещи и научиться ценить и беречь то, что у него есть.
Сразу две книги восходящей звезды подростковой научной фантастики – англичанина Росса Уэлфорда. В первой из них в день своего двенадцатилетия Ал (названный в честь Альберта Эйнштейна) получает письмо от своего отца, который умер четыре года назад. В письме содержится подробная инструкция, как отправиться в прошлое, в 1984 год, и предотвратить его гибель. Перед нами книга, в которой есть все необходимое, чтобы полюбиться и детям, и взрослым: тонкий юмор, фантастическое допущение, основанное на научных фактах и теориях, живые и располагающие герои (один дедушка Байрон чего стоит), захватывающие приключения, индийские мотивы – и даже хомяк. При всей легкости и увлекательности романа в нем поднимаются психологические и остросоциальные проблемы – взаимоотношения с отчимом и сводной сестрой, переживание утраты папы, школьный буллинг и многие другие. Уэлфорду уже в дебютном романе удалось найти идеальный баланс всех этих компонентов и выстроить цельную и запоминающуюся историю, где художественный сюжет прекрасно сосуществует с научными данными.
«Тысячелетний мальчик» – история абсолютно художественная, в ней фантастическое допущение уже гораздо менее научно: одиннадцатилетний Альфи Монк, его мама и их кошка благодаря жемчужинам жизни живут уже тысячу лет. Плюсы такой долгой жизни, застывшей в расцвете жизненных сил, понятны, но минусов оказывается гораздо больше. Чтобы не вызывать подозрений в стремительно развивающемся мире, они вынуждены регулярно переезжать и почти ни с кем не контактировать без необходимости: люди рано или поздно замечают, что мальчик не растет, а женщина не стареет. Бесконечное детство – звучит прекрасно, но и здесь есть подводные камни: грустно наблюдать, как взрослеют твои друзья, как меняются их интересы, а ты вынужден в очередной раз срываться с места. Поэтому когда в жизни Альфи случается трагедия и он остается один, ему предстоит длинный путь и нелегкий выбор – остаться бессмертным или обрести новую семью и друзей, но стать обычным человеком.
Франко-бельгийский графический роман о создании и первом применении в Хиросиме ядерной бомбы – на фоне эпохи, разумеется. Авторы обратились к необычному приему: рассказчиком эпической истории тут выступает вещество, лежащее в основе самого разрушительного оружия в истории человечества – уран. «Бомба» – роман абсолютно документальный, кроме небольшой художественной линии в Японии, все действующие лица – реальные исторические персонажи: помимо лидеров государств это, например, ученые-физики, лауреаты Нобелевской премии, теоретики и разработчики ядерного оружия: Энрико Ферми, Лео Силард, Вернер Гейзенберг, даже Альберт Эйнштейн. Сюжет разворачивается и в Германии, и в Японии, и в США («Манхэттенский проект»), и в Норвегии (где подпольщики уничтожают завод по производству тяжелой воды), и в Конго (где находится крупнейшее урановое месторождение в мире). Авторы комикса соблюдают идеальный баланс всеобщего, мирового, и частного, предельно личного. Это и истории ученых, многие из которых бежали из нацистской Германии, и трагедии жертв «Манхэттенского проекта» не только в Японии, но и в США, – в 1990-х годах рассекречены данные об испытаниях воздействия плутония на «человекоматериале» – в комиксе есть истории жертв этих испытаний. Да, если бы власти нацистской Германии по-настоящему верили в ядерное оружие и готовы были вкладывать в него ресурсы, исход Второй мировой войны мог бы быть совершенно иным. Но победителей в этой гонке вооружений и ядерного сдерживания нет и быть и не может: кроме одного – тщеславного рассказчика, беспощадного урана.
Через три года после выхода первой части Рагим Джафаров выпускает, наконец, полную версию романа в двух частях. Если первая часть была частью Марка, то вторая целиком и полностью отдана Эзре, который наконец выяснит загадку антикварной лавки Марка и Валентайна. Эта лавка лишь притворяется антикварным магазином. На самом деле в ней продаются настоящие чудеса: кошелек, конвертирующий время жизни в золото; рама, оживляющая картины; шляпа, заставляющая поверить во что-то без малейших сомнений; парные кольца, одно из которых останавливает старение, а второе – ускоряет, и многое другое. Проблема только в том, что человек, как правило, ищет совсем не то, что нужно ему на самом деле. Владелец лавки Марк – тип малоприятный, но интересный. Он отлично помнит события многовековой давности, но совершенно не обладает сведениями о новейшей истории, узнавая ее из подшивки газет за последние десятилетия. В магазине, в который можно попасть из любой точки планеты, ему помогает Эзра – взятый на воспитание сирота из приюта. Во второй части романа он займет место Марка и поймет, что все, что его раздражало в учителе или вызывало недоумение, имело под собой вполне разумные основания. Но так ли хороша позиция невмешательства? Эзре предстоит сделать свой собственный выбор: нужно ли пытаться изменить ход истории, чтобы предотвратить мировую катастрофу? Рагим Джафаров написал роман, с одной стороны, фантастический, а с другой – психологический: перед нами, как в сериале, проносятся десятки героев со своими проблемами, реакциями, поведением. В этом смысле «Марк и Эзра 2.0» – галерея типов и типажей; если «Евгений Онегин» – «энциклопедия русской жизни», то книга Джафарова – энциклопедия жизни в целом, и надо признать, что узнавать в героях себя иногда довольно болезненно.
Смоленск 1812 года. Говорят, что будет новая война с Наполеоном, но поверить в это трудно. Смоленское общество бурлит – приехал успешный столичный генерал Облаков, чтобы произвести рекрутский набор… Юлия Яковлева блестяще использует сеттинг «Войны и мира»: то же время даже разговоры о героях Толстого – это просто соседи, а не персонажи из книги. Напряжение в обществе все нарастает: говорят и о грядущей войне, и о том, что в лесу завелись оборотни, хотя это и звучит как детская страшилка. И символом романа (у которого, к слову, для зеркальности с «Войной и миром» предполагается вторая часть) становится осиное гнездо, которое крепостной изобретатель передает помещице: он мыслит технологией, а она видит в нем разоренный дом. Автор словно расширяет и без того почти безбрежный романный мир эпопеи Толстого, сосредоточившись на одной локации. Но галерея типов и хитросплетения их судеб и происходящих в России процессов затягивают читателя в свой мир. Это мастерский сплав классической литературы – большого русского романа XIX века о любви, долге и призвании – и фантастического триллера. Получается вроде как «Гордость и предубеждение и зомби», только как-то роднее, ближе и лучше.
Хронологические писательские записки: где-то почти эссе, где-то мысли и образы, наблюдения и упражнения. Датируется весь этот калейдоскоп с 2007 по 2021 год, то есть при последовательном чтении можно уловить течение времени, вспомнить, что занимало и волновало умы в тот или иной период. Здесь истории и трагические, и смешные, значимые только для самого автора или всколыхнувшие общество. Денис Драгунский выстраивает из этих цветных стеклышек, мелких и не очень осколков целую Вселенную. Он вообще любитель литературных упражнений; не раз признавался, что ему иногда скучно писать просто рассказ, и он придумывает себе дополнительное условие: то объем должен быть строго определенным, то какого-то непременного компонента в рассказе быть не должно, то еще что-то. «Фабрика прозы» позволяет увидеть эту работу писательского ума: вроде бы фрагментарную, но на самом деле за этой фрагментарностью стоит как раз система – мировосприятие человека творческого, наблюдательного и мудрого.
1993 год на Кубе стал годом нуля, сплошным «черным вторником»: тогда там случился самый масштабный экономический кризис, причина которого крылась в распаде СССР. Повседневной реальностью стали тотальная безработица, полуголодное существование, отключения электричества и часто отсутствие минимальных бытовых удобств. Известная кубинская писательница Карла Суарес пишет о том, как глобальное, политическое и экономическое влияет на глубоко личное: как судьбы людей зависят от происходящих в обществе процессов. В такие периоды людям особенно важно найти не столько дело в значении «работа», сколько цель жизни, то, что будет занимать и отвлекать от малооптимистичной реальности. Главная героиня, 30-летняя Хулия, – математик по образованию: она вынуждена оставить университетскую карьеру и работает в школе, но жажда научных открытий не покидает ее. Поэтому она цепляется за случайно услышанный факт. Теперь ее цель – доказать кубинское первенство в изобретении телефона. То, что запатентовал его Александр Белл, знают во всем мире, а то, что изобретен он был бедным Антонио Меуччи на Кубе, но у него не хватило денег на подтверждение патента, неизвестно почти никому. Чем труднее условия, в которых людям приходится жить, чем сложнее их личная, семейная и профессиональная история, тем важнее для них найти цель в жизни и идти к ее достижению. Большое научное открытие таким образом становится одновременно психотерапией для героев, и всеобщее и предельно частное снова соединяются до неразделимости.
Третий роман Жан-Батиста Андреа (после книг «Моя королева» и «Сто миллионов лет и один день») рассказывает о столкновении детской чистоты и невинности с суровой и жестокой жизнью. Это, с одной стороны, очередная история об искалеченном детстве, однако «Дьяволы и святые» этим не исчерпываются. В то же время это роман о любви и надежде, которые герой несмотря на все тяготы и лишения пронес через всю жизнь. В начале книги мы видим его стариком-музыкантом, играющим Бетховена в аэропортах и на вокзалах: кажется, чудаковатый бродяга, но на самом деле он твердо знает, что делает. Он играет в местах наибольшего скопления людей те мелодии, по которым его сможет узнать его первая возлюбленная. Жизнь Джо сломалась когда его родители и маленькая сестра погибли в авиакатастрофе. А сам он попал в страшный приют «На границе», ломающий воспитанников и оставляющий в их душах кровоточащие раны. Возглавляющий приют аббат уверен, что только изматывающий труд аскеза и наказания могут отпустить грехи вверенных ему детей. Так лживая вера и святошество сталкиваются с подлинной верой, состраданием и прощением. Прощением, потому что даже у жестоких взрослых вымещающих злость на беззащитных сиротах есть свои трагедии корни которых уходят глубоко в детство…
Эра кровавого диктатора Рафаэля Леонидаса Трухильо в Доминиканской Республике читателям художественной литературы известна по роману нобелевского лауреата Марио Варгаса Льосы «Праздник Козла». Но если у Льосы Трухильо – один из главных героев, а последний день его жизни и его убийство – одна из центральных линий романа, то в романе Джуно Диаса период правления диктатора – это антураж, исторический фон, пусть и очень важный, потому что без него совершенно невозможно было бы понять сюжетные тонкости. И потому обстоятельные исторические и культурологические комментарии сопровождающие текст романа оказываются весьма кстати. Диас пишет семейную историю на фоне эпохи. Прием очевидный, но блестящий слог и местный колорит текста не могут оставить читателя равнодушным. Это история о про́клятом семействе, над которым тяготеет
Литературовед, литературный критик, журналист и эссеист. Директор редакции журнала «Вопросы литературы».
Родился в 1989 году.
В 2013–2019 годах работал в журнале «Новая Юность», где был ответственным секретарем и одновременно заведовал поэтическим отделом. Член Союза журналистов России. Стипендиат Министерства культуры РФ (2014, 2015). Биограф и исследователь творчества Юрия Домбровского. Автор и редактор сайта Юрия Домбровского https://dombrovskiy.online (проект Музея истории ГУЛАГа, находится в разработке).
Письменная культура в лагерях уничтожалась, однако вот как был устроен, по словам Юрия Домбровского, его «рабочий стол», когда он впервые оказался на Колыме в 1940 году (это была третья по счету посадка): вместо стола – нары, вместо чернильницы – мякиш хлеба, а вместо ручки – хвойная веточка стелющегося кустарника, стланик. Правда, в письме другу, где он рассказывает о «рабочем столе», речь идет о книге, начатой три года спустя, уже после освобождения, – об антифашистском романе «Обезьяна приходит за своим черепом», который он писал в Алма-Ате, лежа на больничной койке, а не на колымских нарах. (Сюжет – история вокруг заслуженного западного ученого, антрополога, которым занялись нацисты, потому что он выступал против расовой теории.)
Домбровский, скорее всего, интриговал, но только наполовину, ведь говорил он, судя по всему, не о прозе, а о стихах, написанных в лагере и изначально предназначавшихся для романа.
Одним из таких стихотворений было «О, для чего погибла, Троя…», сочиненное осенью 1940 года во Владивостоке, еще на пересылке. В блокноте со стихами, сохранившемся в уголовном деле 1949 года (четвертая посадка; на этот раз его ждала путевка в Сибирь), на странице, предшествующей той, где записана «Троя», есть название цикла: «История. Стихи из романа “Обезьяна приходит за своим черепом”».
«Троя» публиковалась многократно, но известна она в первую очередь благодаря попытке мистификации: Домбровский выдавал ее за стихотворение Мандельштама, с которым он якобы встречался на пересылке. Как писал об этом мандельштамовед Нерлер, если бы Домбровский и впрямь встретил в ГУЛАГе Мандельштама, то перед ним стоял бы автор не «Tristia», а «Стихов о неизвестном солдате»!
Как поэтическую часть романа Домбровский видел и свое первое опубликованное стихотворение – «Каменный топор», напечатанный еще в 1939 году, незадолго до третьего ареста. В том же блокноте, правда, оно называется иначе: «Поэма о каменном топоре / пролог к роману». Предположим, что «Троя» в таком случае могла бы стать эпилогом. Очень актуальный эпилог в наших условиях:
Юрий Домбровский на общем фото с Джамбулом и писателями. Алма-Ата, 1945 год
Стихи всю жизнь сопровождали Домбровского. Со стихов, словно трещина в плотине, постепенно превращающаяся в проран, начиналась его проза. Ими же она заканчивалась, подобно пастернаковскому «Живаго». Так было и с «Факультетом ненужных вещей», лирические пролог и эпилог к которому были написаны еще задолго до появления романа, и даже до появления его замысла. При этом лучшая и большая часть стихотворений Домбровского была написана именно в лагере. Поэзия, иссякавшая как-то сама собой на свободе, заново прорывалась в заключении.
Казалось бы, весь Домбровский уже был опубликован: выходили собрания сочинений и т. д. На самом деле это далеко не так. Не только биография, но и творческое наследие писателя еще недостаточно исследованы. В другой статье в журнале «Дилетант» пару лет назад, а затем в «Вопросах литературы» я печатал одно неизвестное стихотворение – «В зоологическом саду…». А совсем недавно в процессе работы над биографией нашлись и другие вещи. Речь о двух неопубликованных стихотворениях все из того же блокнота из дела 1949 года. Одно из них было написано для той же «Обезьяны…», оно посвящено персонажу романа – помощнику профессора, преследуемого нацистами, а другое представляет собой целый триптих, очевидно, не имевший отношения к книге.
Анкета из четвертого уголовного дела. 31 марта 1949 года
Обложка уголовного дела 1949 года
В первом стихотворении говорится о 1941 годе, о неизбежной расплате фашизма и финальном мужественном поступке персонажа. К слову, свой собственный 1941-й Домбровский встретил на колымских золотых приисках, замерзая в брезентовой палатке («Умирал, умирал и не умер», – рассказывал он в письме другу). Колыма сделала его инвалидом. Но стихотворение это, скорее всего, написано позже, быть может, уже не в лагере. В блокноте, сохранившемся в деле, римскими цифрами указан год, когда он был начат, – Anno MDCCCCXLVII, то есть 1947-й.
Помимо очевидной отсылки к Лермонтову («Не даром падая от пули»), стихотворение содержит шероховатости и неправильности, свидетельствующие о незавершенности. По всему видно, что это не самый удачный текст. Однако ошибки, как ни странно, передают всю человеческую энергию и силу автора («не прожрало») – это тот самый Домбровский.
Что касается неизвестного триптиха, то он мог появиться уже осенью 1943 года – после актировки (освобождения по болезни), так как в конце Домбровский указал город – Алма-Ата. Триптих адресован женщине, которая вряд ли была фантазией автора, – это любовные и эротические стихи, в которых все говорит о подлинных чувствах. Стихи эти также имеют шероховатости, но выглядят более завершенными.
Обложка колымского блокнота
Герою романа Ганке
В жизни Домбровского было много женщин, иногда он заводил сразу несколько романов. И даже среди доходяг, умирая на Колыме, он находил силы донжуана. В этом был, конечно, весь Домбровский. Если бы сегодня вдруг обнаружился еще один, другой блокнот, о котором достоверно известно из материалов упомянутого дела, то мы бы узнали о колымских похождениях. По словам Зои Брянцевой, одной из свидетельниц, в основном они там и были записаны. Почему этот блокнот был предметом ее интереса, понятно: Брянцева познакомилась с Домбровским в 1944 году и была с ним в отношениях.
Вопрос:
Вам приходилось ли видеть и читать дневники о лагерной жизни Домбровского Ю.?
Ответ:
Да, я лично видела его лагерные записи, но они не носили форму дневника, а были записаны в небольшом блокноте. Все эти лагерные записи Домбровский читал мне лично, так как сама читать я их не могла, они были написаны слишком мелким почерком. В его лагерных записях ничего компрометирующего не было, а были изложены его любовные похождения с женщинами, находившимися вместе с ним в лагерях.
За рабочим столом (с дарственной надписью А. Л. Жовтису). Москва, 1960 год. Фото А. Л. Лесса
Одной из таких женщин, возможно, и был посвящен триптих. Например, это могла быть женщина-врач, при содействии которой, как мы узнаем все от той же Брянцевой, Домбровский освободился в 1943 году. Правда, в протоколе очной ставки писатель говорит немного иначе.
Вопрос Домбровскому:
Каким образом вам удалось освободиться из лагерей?
Ответ:
Я не говорил Брянцевой, что освободился из лагеря при содействии врача-женщины. Я говорил, что врач-женщина много мне помогла в освобождении из лагеря: она положила меня в больницу и доставила мои заявления по назначению.
Вопрос Домбровскому:
Следовательно, вы были актированы в лагерях незаконно, при содействии этого врача, о котором рассказала Брянцева, это вы признаете?
Ответ:
Нет, это я отрицаю, ее не было в том лагере, где меня актировали.
Вопрос Домбровскому:
Назовите фамилию этого врача.
Ответ:
Я сейчас не помню ее фамилию.
Вопрос Брянцевой:
Домбровский называл вам фамилию этой женщины?
Ответ:
Домбровский называл мне ее имя и отчество и говорил, что с ней в лагерях сожительствовал. Мне известно, что, освободившись из лагерей, он переписывался с этой женщиной, поэтому он не может не знать ее фамилию. Имя, отчество ее я забыла.
Но следователь и сам забыл. Есть в деле запись допроса Домбровского, в котором он рассказывает и даже называет полное имя одной женщины-врача.
Вопрос:
Вам предъявляется открытка на ваше имя из города Кропоткина Краснодарского края, кем она прислана вам?
Ответ:
Эта открытка прислана мне знакомой Абрамовой Еленой Александровной.
Абрамова вместе со мной отбывала наказание в лагерях. Я познакомился с ней в бухте Находка, когда лежал там на излечении в лагерной больнице в 1940 году. Она была осуждена по закону от 7.VIII.1932 года. В лагерях работала медсестрой.
Вопрос:
Какой характер носила ваша связь с Абрамовой?
Ответ:
Освободившись из-под стражи, я в 1946 году узнал, что она проживает в городе Кропоткине, и вел с ней дружескую переписку. Никакой связи другого характера у меня с ней не было.
Закон от 7 августа 1932 года – это так называемый Закон о трех колосках. Это значит, что Абрамова буквально могла подобрать несколько колосков или даже колосок в поле после жатвы и совершить таким образом преступление. За это грозил расстрел либо десять лет с конфискацией. Закон, что примечательно, возник в период масштабного голода в стране в 1932–1933 годах.
При жизни Домбровского его стихи печатались только дважды – в альманахе «Казахстанский современник» в 1939 году и в эмигрантском журнале «Грани» в 1972 году. Однако это были небольшие публикации, одно-два стихотворения. Первая же крупная подборка вышла в «Юности» в 1988 году. Символично то, что и нынешние стихи появилась в том же журнале; они публикуются с сохранением авторской редакции. Можно сказать без лишней скромности, что это первое за долгое время столь значительное дополнение к поэтическому наследию автора.
Евгений Попов. Писатель, редактор, эссеист, автор множества книг. Родился в Красноярске в 1946 году. Живет в Москве.
Михаил Гундарин. Родился в 1968 году в Дзержинске Горьковской области, на Алтае живет с 1975 года. Окончил факультет журналистики МГУ имени Ломоносова. Кандидат философских наук, член Союза российских писателей. Автор нескольких книг стихов и прозы. В «Алтае» печатается с 1989 года.
Е. П.: Когда я думаю, что предпринял Василий Макарович летом 1954 года, решительно рванув в столицу, где у него не было ни кола ни двора, ни друзей, ни знакомых, меня больше всего удивляет даже не то, что он решился на такую резкую жизненную перемену, не обращая внимания на мнения, желания и надежды начальства, родни (крепко подводя их, по сути дела), а то, почему именно ВГИК возник на его трудном пути наверх? Ведь ВГИК – это действительно ВЫСШЕЕ в сравнении с другими гуманитарными вузами учебное заведение, куда стремились тысячи юношей и девушек страны и где конкурс доходил до сотни человек на одно место.
М. Г.: Возможно, у него был компромиссный план: поступить на заочное, что даже и легче осуществить. Потом два раза в год приезжать в Москву, остальное время спокойно работать и жить у себя в Сростках. Может быть, он и сам верил в возможность такого. И убеждал мать, будущую жену, руководство. В конце концов, так поступали миллионы его современников со всей страны.
Е. П.: Но во ВГИКе тогда не было заочного даже для сценаристов, как мне недавно рассказал кинорежиссер Вадим Абдрашитов, учившийся у Ромма уже после Шукшина. К тому же Василий Макарович в самых главных для себя вопросах на компромиссы и полумеры не шел. Играть по правилам социума – одно, а отступать от своего Предназначения – совсем другое.
М. Г.: Боюсь, что он не был уверен тогда в своем предназначении. Ведь есть легенда, что все вообще произошло случайно. У Владимира Коробова читаем беллетризованную версию такой легенды: «Он уверенно, как ему казалось, и поспешно вошел в тенистый двор на Тверском бульваре, уверенно и быстро разыскал приемную комиссию и… столь же быстро вышел оттуда, совершенно растерянный и потерянный, чувствуя внезапное полное изнеможение. Присел, не помня себя, на одну из лавочек в сквере. Такого подлого удара от судьбы он не ждал. Ну ладно бы – не выдержал экзамены, не прошел по конкурсу: горько, жалко, но… понятно. А тут…»
«Тенистый двор на Тверском бульваре» – это, понятно Литинститут, где вы сейчас преподаете. Речь идет о том, что Шукшин якобы не знал о творческом конкурсе, который надо проходить обязательно и на который он безнадежно опоздал. Могло ли быть такое? Сомнительно. Дальше у Коробова еще интереснее.
«Тут… к нему подошел молодой Евгений Евтушенко, чья поэтическая звезда уже начинала всходить и чья эстрадная популярность была уже не за горами… Молодой Евтушенко разговорился с “простым парнем”, внимательно оглядел нелепый – полусолдатский-полуматросский, составленный частью из собственной форменной одежды и военной, неплохо сохранившейся в нафталине (или дусте?) на дне сундука одежды деда – наряд Шукшина и полусерьезно-полушутя изрек: “Иди-ка ты, паря, во ВГИК, на режиссерский. Там сейчас борются с формалистами и космополитами, там такие, как ты, “рабочекрестьяне”, нужны…» Так будущий автор «Калины красной» оказался во ВГИКе.
Е. П.: Ай, молодца, Евгений Александрович! Здорово Коробову загнул «паря»! Не откажу себе в удовольствии привести еще одну сочную, пусть и широко известную цитату из мемуаров на этот раз Василия Белова, практически «антипода» Евтушенко – мол, если бы не казус с Литинститутом, «неизвестно, по какому пути пошел бы дальше Василий Макарович Шукшин, то ли скользкой тропой всяких эйзенштейнов, то ли каменистым шляхом Шолохова. Так решаются судьбы русской культуры: то гавкающими церберами, то ехидным щебетом столичных пташек». Василий Белов – хороший писатель, он окончил Литинститут и стал звездой. Василий Шукшин окончил ВГИК и стал кумиром миллионов. Чувствуете разницу между «кумиром» и «звездой»?
М. Г.: «Церберы и пташки» – это, конечно, красиво, но кто ж поверит в такую наивность Шукшина, якобы поехавшего неизвестно куда? Жизнь уже крепко научила его так не рисковать. Да и не в шукшинском это было характере. Даже если учесть, что нечто подобное говорил и сам Василий Макарович. Он ведь про себя и не такое еще рассказывал! Например, по свидетельству того же Владимира Коробова, Шукшин якобы «уговорил приемную комиссию другого института, Историко-архивного (не случайно он особенно любил и волею судеб преподавал в вечерней школе именно литературу и историю), допустить его к сдаче экзаменов, сочинив историю про “темную” мать-старушку, которая ему, недавно демобилизованному, до сих пор не выслала необходимые документы…». Скорее всего, очередная легенда. Но вот факт.
Уже поступив во ВГИК, Шукшин писал своей первой жене Марии Шумской (отношения с ней они в то время еще официально не оформили): «Ты знаешь, мои документы были в институте кинематографии». То есть ВГИК существовал в его расчетах изначально! Шукшин, если верить этому письму, пытался – неудачно! – их забрать и передать в некий «исторический». Зачем? Чтобы учиться в нем, как обещал всем, заочно? А почему не забрал? Объяснение удивительное!
«Прихожу в приемную комиссию, а там столпотворение – человек 700 (я не преувеличиваю) стоят друг за другом – сдают документы. К вечеру я дождался своей очереди и спросил: здесь мои документы? Мне коротко бросили: “Здесь. Вы допущены к экзаменам. Следующий!” Ну что мне было делать?» Да конечно, нечего! Только поступать, преодолевая безумный конкурс! Дальше он пишет: «Я посмотрел на окружающих меня людей, и вдруг меня взяло зло: кругом ни одного человеческого простого лица – одни маски – маски приличные, вежливые, культурные, московские, утонченные и т. д. и т. п. И я решил побороться с ними».
Можно из этого сделать жизненное кредо Василия Макаровича, но как по мне, это приведено в качестве оправдания (а он тут именно оправдывается), причем оправдания неубедительного. С самого начала он во ВГИК собирался, вот что!
Документы именно там оказались совсем не случайно. Во-первых, случайно они оказаться там и не могли просто никак. А во-вторых – и это конец всем легендам и недомолвкам – сохранилось письмо в приемную комиссию, посланное еще из Сросток. Написано все определеннее некуда:
«Директору Всесоюзного
Государственного института кинематографии
От гр. Шукшина Василия Макаровича
Прошу разрешения сдавать вступительные экзамены в институт кинематографии на Режиссерский факультет.
К заявлению прилагаю все необходимые документы.
Решение мандатной комиссии прошу направить по адресу:
Алтайский край, Сростинский р-н, с. Сростки
Шукшину Василию Макаровичу.
Буду очень благодарен за возможно скорый ответ».
Итак, именно во ВГИК и именно на режиссуру уезжал поступать Шукшин тем летом из Сросток! Ибо факты, по выражению Ленина, вещь упрямая!
Е. П.: Простите, что при обсуждении такого важного вопроса сошлюсь на свою персону. Я приехал из Красноярска в Москву в 1963 году (на 9 лет позже Шукшина) поступать в Литинститут или еще «куда-нибудь на филфак», штудировал историю, литературу. И тоже только в упомянутом доме на Тверском бульваре узнал про творческий конкурс. Тогда я подался в Историко-архивный, который теперь РГГУ, но там обнаружили, что я не состою в ВЛКСМ – Всесоюзном ленинском коммунистическом союзе молодежи, если вы еще помните эту аббревиатуру, – и сказали мне, что я с такими данными вряд ли сдам экзамены, уж больно «конкурс у нас большой» (для таких, как я, замечу). Я тогда взял да поступил во МГРИ, Московский геологоразведочный институт имени С. Орджоникидзе на специальность РМРЭ – разведка редких и радиоактивных элементов, где конкурс поменьше был, а стипендия побольше. И ни секунды об этом не жалел. Никогда! Там идеологией и не пахло. Летние полевые экспедиции. Материала много, рассказы начал писать – про Сибирь, про ее лихих насельников, бичей и другие «асоциальные элементы». Рассказы, естественно, не печатали. Но не это главное. Главное – сочинять. А сочинять будешь, только если Бог даст. Может, и настоящее кино можно снимать только при тех же условиях, если от Бога… Моя матушка в Красноярске несколько лет была уверена, что МГРИ – это Московский государственный режиссерский институт…
М. Г.: Итак, ВГИК был выбран Шукшиным изначально. Но все же, почему именно кино? Особой страстью к этому виду искусства юный Шукшин, кажется, не пылал. К литературе уж, во всяком случае, пристрастился куда больше. Отвечая на этот вопрос, не обойтись еще без одной легенды – о встрече, совершенно случайной, московской, уличной, ночной – с самим Иваном Александровичем Пырьевым, знаменитым кинорежиссером, мощным кинодеятелем, кавалером трех орденов Ленина, автором «Трактористов» и «Кубанских казаков». Вернее, наоборот, – встрече суперзвезды советского киноискусства с приехавшим покорять Москву сибирским провинциалом, земляком (Пырьев тоже родился на Алтае). Легенду эту Шукшин, судя по количеству упоминаний о ней в мемуарах, рассказывал всем и каждому. Вероятно, каждый раз по-разному. Плюс сами «пересказчики» вносили свое.
Вот один из вариантов (якобы со слов Шукшина): «Сидел я как-то на лавочке, вдруг ко мне подсел Пырьев. Слово за слово, Пырьев рассказал мне, кто он, жаловался на баб, мол, одни проблемы от них. Я с ним согласился. Потом спросил: “Хочу в искусство идти, куда бы мне поступить?” Пырьев предложил поступать во ВГИК, на режиссерский. Подготовившись, я пошел сдавать экзамены. Перед поступлением хорошо принял на душу для храбрости и – вперед!» Этот вариант не соответствует действительности почти на сто процентов. Особенно насчет «принял на душу». И (самое главное) насчет хронологии. Мол, посоветовал – я сразу и пошел.
Ну и самый, наверное, экстремальный вариант прозвучал из уст Лидии Чащиной-Александровой, второй или третьей жены Василия Макаровича, ненавидевшей Шукшина много десятков лет как человека, якобы сломавшего ей жизнь. В ее версии Пырьев, обладавший взрывным характером, и Шукшин – два сапога пара. «Этот всесильный человек, в прошлом директор “Мосфильма”, основатель Союза кинематографистов СССР, жаловался случайному собутыльнику: “Ты думаешь, мне легко нести этот крест? Я иногда готов послать все к чертовой матери”. С высоты своего положения он учил Шукшина жить: мол, честным путем в столице не пробьешься – надо приспосабливаться, изворачиваться, врать. Во время этих затянувшихся до утра посиделок к ним несколько раз заходила Марина Ладынина: Пырьев тогда еще с ней жил. “Ваня, – увещевала она мужа, – тебе пора спать”, а тот в ответ посылал ее матом. По словам Васьки, он был потрясен, когда увидел их отношения, то, как прославленный режиссер обращается с актрисой – кумиром его молодости. Помню, я эти охи-вздохи слушала, а про себя думала: “А чем ты лучше?”»
Что же из этого правда? Судя по всему, встреча могла быть – но еще до армии, то есть ориентировочно в 1949 году, когда замотанный нудной, тяжелой работой юный деревенский парень вырывался из своего барака побродить по столице. Собственно, об этой встрече ведь рассказывал и сам Шукшин под запись интервьюера. «После войны я совсем мальчишкой ушел из села… Исколесил всю страну и очутился в Москве. Помню, нужно было мне где-то переночевать, а денег не было. Пристроился я на скамейке на набережной. Вдруг около меня остановился какой-то человек, покурить, видно, вышел. Познакомились. Оказалось – земляки. Он тоже из Сибири, с Оби. Узнав, что я с утра не ел, повел меня к себе. Допоздна мы с ним чаи гоняли и говорили, говорили…
Это был режиссер Иван Александрович Пырьев. Он мне рассказал о кино, о жизни. Что-то у него тогда не ладилось, вот и “выложился” перед незнакомым парнишкой. Когда мы встретились лет через десять, он меня и не узнал, а я этот разговор навсегда запомнил. Потом служил во флоте, учительствовал на Алтае».
Е. П.: Что-то мне подсказывает, что и тут не обошлось без преувеличений. «Негде переночевать», «с утра не ел», «скамейка на набережной» – знать, ровно напротив знаменитой высотки на Котельнической, где жили Пырьев и Ладынина… Прав Алексей Варламов, уж очень это похоже на этюд, словно перед нами (цитирую его биографию Шукшина) «хорошо расписанная сценка о случайной встрече маститого кинорежиссера и доверчивого простодушного провинциала». Больше Шукшин с Пырьевым никогда не увидятся, а если бы такая встреча имела бы место, Василий Макарович нашел бы случай об этом напомнить. И вообще, уж больно на эпизод из любимого Шукшиным в юности «Мартина Идена» похоже.
Но – снова соглашусь с Варламовым – в этих ли обстоятельствах, или куда более скромных, нечто подобное с молодым Шукшиным скорее всего случилось. Может быть, бродя по Москве, он просто увидел Пырьева, выходящего из шикарной машины под ручку с Ладыниной (их портреты как знаменитейших кинодеятелей тиражировались широко и были известны каждому). И решил: буду таким! Пробьюсь! Для этого – пойду работать в кино! Ну и был прав, киношники всегда пошикарнее литераторов жили. Хоть тогда, хоть (тем более) сейчас. Другой из известных жильцов дома на Котельнической, острый на язык композитор Никита Богословский, придумал такую шутливую загадку: «В нашем доме в одной квартире девять лауреатов спят в одной постели. Кто это?» Ответ – Пырьев и Ладынина: у известного режиссера и актрисы действительно на двоих было ровно девять (!) госпремий.
М. Г.: Ну и еще смешная легенда из числа связанных с выбором Шукшиным места учебы. Режиссер Александр Митта рассказывает, будто Шукшин намеревался поступать на сценарный факультет. Придя туда, предъявил свои рассказы, «которые были записаны в толстой амбарной книге», но девушки из приемной комиссии читать их поленились, решили, что парень графоман, и отправили его на актерский. «Тут от студентов Шукшин узнал, что есть еще и режиссерский факультет. А он понятия не имел, что есть такая профессия – режиссер. Думал, что для постановки фильма собираются артисты и договариваются между собой, как снимать. Оказалось, что режиссер – хозяин картины, главный человек. Тогда он подал на режиссерский». Красиво, но совершенно недостоверно. Как помним, режиссуру Шукшин выбрал еще в заявлении, посланном из Сросток.
Е. П.: Ладно, выбрать-то он ВГИК выбрал, но еще поступить туда надо было. При конкурсе, как мы уже говорили, этак в сто человек на место. Мастерскую набирал знаменитый Михаил Ромм, как раз в то время переживавший творческую эволюцию: от эталона соцреализма с «Лениным в Октябре» он превращался в гуру кинолибералов со своими поздними фильмами «Девять дней одного года», «Обыкновенный фашизм». В его мастерскую, а значит и во ВГИК, могло попасть меньше тридцати человек. Вдумайтесь, меньше тридцати на всю огромную страну, бредящую кино за неимением других доступных удовольствий! Так что будем откровенны: Шукшину отчаянно, невероятно повезло оказаться в этом ряду. Но что было кроме везения? Может быть, его точный расчет на специфические советские реалии? Вспомним, что в легенде о встрече с Евтушенко фигурировали некие «космополиты и формалисты», с которыми во ВГИКе якобы боролись, и простой сибирский парень Шукшин тут был бы очень к месту. Ну а как: ВГИК, самый рассадник вольномыслия, потомственные эстеты осаждают приемную, московские мальчики и девочки, в том числе не самой любимой бюрократами (но крайне распространенной среди киношников) национальности… И тут такой, стопроцентно свой, флотский деревенский паренек! Таких брать надо без экзаменов! Такие ребята не подведут!
Помимо этаких неформальных резонов, были вполне формальные, тоже работающие на руку Шукшину. Вот слова Василия Макаровича в передаче его друга оператора Анатолия Заболоцкого (он пришел учиться во ВГИК чуть позже): «Поступал на режиссерский после пяти лет службы на флоте, имел привилегию – вне конкурса, а знания, ясно, “корабельные”». «Корабельные» – то есть минимальные, знания. Это точно. А вот «вне конкурса» для бывших военнослужащих и насчет «пяти лет службы на флоте» – это или Василий Макарович чисто по-флотски загнул, или оператор Заболоцкий чуть-чуть по-своему его слова «интерпретировал». Хотя существовал вполне эффективный для попадания в любой вуз и хорошо всем, жившим при советской власти, известный набор плюсов: КПСС, армия, пролетарское (крестьянское даже лучше) происхождение. Между прочим, нынешний ректор ВГИКа Владимир Малышев поступал на экономический факультет вуза, рассчитывая, скорей всего, примерно на то же. Он – парень из рабочего поселка – только что отслужил срочную. Конечно, это было через 20 лет после Шукшина, но в СССР порядки менялись редко. Абитуриент Шукшин, «из крестьян», отслуживший моряк, был кандидатом в члены КПСС. Малышев, кстати, в партию вступил тоже заблаговременно, еще в армии.
Как ни крути, Шукшин подготовился к поступлению творчески. Прежде всего принарядился. Читаем мемуары однокурсников: «Когда я увидел его впервые, он показался мне на диво странным. Какой нормальный человек придет поступать во ВГИК в гимнастерке и солдатских сапогах? Сразу пошел слух: Шукшин – сын секретаря Алтайского обкома партии и поэтому поступит по блату. Потом, конечно, выяснилось, что это не так». Звучал и другой вариант: сын репрессированного секретаря райкома. «Сын мужика Макара» – такого варианта не было. За Андрея Тарковского, поступавшего одновременно с Шукшиным, отец-поэт просил замолвить слово перед Михаилом Роммом самого Виктора Шкловского и киноведа Ростислава Юренева. Об этом говорилось открыто. И стесняться тут нечего – вот только, повторю, за Шукшина-то просить было некому. Оставалось надеяться на сапоги.
М. Г.: Сапоги сапогами, а экзамены надо было сдавать по-серьезному. Русский и литературу, историю народов СССР… Плюс выполнить задание – написать текст на тему «Вестибюль ВГИКа. Лето. Настоящие дни». Потом пройти творческий конкурс в два тура. Результаты абитуриента Шукшина были таковы. Историю он сдал на отлично. За русский и литературу письменно (сочинение) и устно получил четверки (имея тройку в аттестате, напомню). Письменная работа (о ней мы еще скажем, она заслуживает отдельного разговора) – опять отлично.
Между прочим, Андрей Тарковский по сочинению получил тройку! Правда, за все остальное – пятерки.
Теперь предстояло пройти два тура творческого конкурса. То есть преодолеть самое страшное и самое главное для всех абитуриентов. Преодолел. Каким чудом? Вот уж тут легенда на легенде!
Вот одна из них в передаче Анатолия Заболоцкого: «В приемной комиссии, на мое счастье, был Николай Охлопков. Он сам сибиряк, в ту пору в славе. Он – земеля – меня вытянул на розыгрыш, спросив: “А где теперь критик Белинский?” Я ему подыграл: “Кажись, помер?” И про “Войну и мир” честно сознался: “Не прочел – толста больно”. Он оценил мое признание. А думаешь, московские мои сокурсники знатоками Толстого были? Охлопков, царство ему небесное, отстоял мое поступление в режиссеры». Тут молодец Охлопков (хоть из Иркутска, который от Алтая примерно на таком же расстоянии, что и Москва, только в другую сторону, но земляк!)
Вот еще одна история, от помощницы Ромма Ирины Жигалко: «Ромм просит абитуриента рассказать, как он видит сцену скачек в “Анне Карениной”. Шукшин молчит. Ромм предлагает другую сцену, не столь сложную. Шукшин молчит. Потом, мрачно: “Я не читал «Анну Каренину”… Разрешите идти?” Не дожидаясь ответа, повернулся к двери. “Отставить!” – скомандовал Ромм. Шукшин остановился. “Если вас примут, обещаете прочитать “Анну Каренину”?” – “Обещаю. За сутки!” – “Толстого так не читают. Даю вам две недели”». Тут молодцом выглядит Ромм, что неудивительно слышать от преданной помощницы.
Вот еще более знаменитый вариант истории – вариация предыдущего.
«На экзамене М. И. Ромм попросил Шукшина:
– Расскажите мне о Пьере Безухове.
– Я “Войну и мир” не читал, – простодушно сказал Шукшин. – Толстая книжка, времени не было.
– Вы что же, толстых книг никогда не читали? – удивился Ромм.
– Одну прочел, – сказал Шукшин. – “Мартин Иден”. Хорошая книжка.
Ромм возмутился:
– Как же вы работали директором школы? Вы же некультурный человек! А еще режиссером хотите стать!
И тут Шукшин взорвался:
– А что такое директор школы? Дрова достань, напили, наколи, сложи, чтобы детишки не замерзли зимой. Учебники достань, керосин добудь, учителей найди. А машина одна в деревне – на четырех копытах и с хвостом… А то и на собственном горбу… Куда уж тут книжки толстые читать…
Вгиковские тетки были счастливы – нагрубил Ромму, сейчас его выгонят. А мудрый Ромм заявил: “Только очень талантливый человек может иметь такие нетрадиционные взгляды. Я ставлю ему пятерку”».
В общем, непрочитанный Лев Толстой так или иначе присутствовал во многих версиях.
А вот что вспоминал сам Шукшин, выступая значительно позже, на публике. Тут уж обошлось без Толстого. «Конечно, не забуду, как на собеседовании во ВГИКе меня Охлопков – сам! – прикупил… Я приехал в Москву в солдатском, сермяк сермяком… Вышел к столу, сел. Ромм о чем-то пошептался с Охлопковым, и тот, после, говорит: “Ну, земляк, расскажи-ка, пожалуйста, как ведут себя сибиряки в сильный сибирский мороз?” Я, это, напрягся, представил себе холод и ежиться начал, уши тереть, ногами постукивать… А Охлопков говорит: “Еще”. Больше я, сколько ни думал, ничего не придумал. Тогда он мне намекнул про нос, когда морозно, ноздри слипаются, ну и трешь было… Потом помолчал и серьезно так спрашивает: “Слышь, земляк, а где сейчас Виссарион Григорьевич Белинский работает? В Москве или Ленинграде?” Я оторопел. “Критик который?..” – “Ну да, критик-то…” – “Дак он вроде помер уже!..” А Охлопков подождал и совсем серьезно: “Что ты говоришь!” Смех, естественно, вокруг, а мне-то каково?»
Охлопков или все же Ромм сыграли главную роль в его институтской первой удаче? Василий Макарович говорил то так, то этак… Но все же, думаю, Ромм. Еще одна цитата из шукшинской статьи 1969 года, как раз о авторе киноленинианы Ромме, классике, имевшем, правда, не шесть Сталинских премий, как Пырьев, а «всего лишь» пять: «Абитуриенты в коридоре нарисовали страшную картину: человека, который на тебя сейчас глянет и испепелит. А посмотрели на меня глаза удивительно добрые. Стал расспрашивать больше о жизни, о литературе. К счастью, литературу я всегда любил, читал много, но сумбурно, беспорядочно… Ужас экзамена вылился для меня в очень человечный и искренний разговор. Вся судьба моя тут, в этом разговоре, наверное, и решилась».
Е. П.: Шукшинский «официальный», «авторизованный» вариант поступления вроде и тот, да на деле не тот, что звучит в легендах, в том числе и рассказываемых им самим годы спустя. Например, пассаж про Белинского и Охлопкова. Обратите внимание: Заболоцкому Шукшин говорит, что так пошутил. По современному говоря, «прикололся», ну или подыграл Охлопкову. А говоря «от себя» аудитории, признается, что допустил оплошность и расстроился от этого. «А мне-то каково». Понятно уж, каково – сильно хреново. Несомненный факт тут один: Шукшин поступил в элитный вуз, обойдя сотни желающих. И еще: Михаил Ромм ему действительно помог, из каких соображений – мы не знаем.
Сам Василий Макарович говорил спустя годы: мол, приемную комиссию «видимо, изумило, кого набирает Михаил Ильич. Все-таки я заметно выбивался среди окружающих дремучестью своею и неотесанностью». Что-то, извините Христа ради, не слишком верится в искренность мэтра, якобы заявившего про талантливого человека и «нетрадиционные взгляды». Может быть, он взял Шукшина, чтобы обезопасить свою мастерскую от придирок начальства? Мол, вон какой у меня добрый молодец, выходец из народа, крестьянин, матрос, да еще и партийный учится! Никакой крамолы мы не допускаем! Отношение-то у Василия Макаровича к Михаилу Ильичу впоследствии было, как говорится, сложное… Особенно после защиты диплома. Но об этом мы еще скажем.
М. Г.: В общем, легенд от истины в вопросе о том, почему именно ВГИК был выбран Шукшиным и как он в него поступал, по-особенному или, так сказать, как обычный человек, отделить уже невозможно. Да и не стоит, наверное. Василий Макарович, как мы видели и еще увидим, сам сочинял свою судьбу. Но вот о чем мы можем судить совершенно определенно: о первых шукшинских текстах. Если не считать газетных заметок, а лучше все-таки их не считать, первыми законченными сочинениями Шукшина являются три творческие работы, написанные им в момент поступления во ВГИК. Тут есть точная датировка – август 1954 года. Тут есть сами тексты (сохранились в архивах ВГИКа, опубликованы). Даже авторская оценка есть, чего в отношении многих других работ Шукшина мы не наблюдаем. До первого НАСТОЯЩЕГО рассказа оставалось еще четыре года…
Е. П.: И что характерно, одна из этих работ, собственное маленькое, как бы нынче выразились, эссе под названием «Киты, или О том, как мы приобщались к искусству» Шукшину при всей его требовательности к самому себе даже нравилось. Во всяком случае, вспоминал он его пятнадцать лет спустя с удовольствием: «Был 1954 год. Шли вступительные экзамены во ВГИК. Подготовка моя оставляла желать лучшего, специальной эрудицией я не блистал и всем своим видом вызывал недоумение приемной комиссии. Насколько теперь понимаю, спасла меня письменная работа, которую задали еще до встречи с мастером. “Опишите, пожалуйста, что делается в коридорах ВГИКа в эти дни” – так приблизительно она называлась. Больно горяча была тема. Отыгрался я в этой работе. О чем спорим, о чем шумим, на что гневаемся, на что надеемся – все изложил подробно». Так и есть. А все потому, что речь в этом тексте шла о социальной справедливости. Причем шла в очень острой форме, в такой, какая в более зрелых вещах будет скрыта, затушевана. А здесь прямо: есть Мы, и есть Они. Они – «киты», элита. Мы – большинство, народ. Процитирую это сочинение. Оно и правда о многом, многом говорит, многое пророчит!
«Среди нас неминуемо выявляются так называемые киты – люди, у которых прямо на лбу написано, что он – будущий режиссер или актер. У них, этих людей, обязательно есть что-то такое, что сразу выделяет их из среды других, обыкновенных. Вот один такой: среднего роста, худощавый, с подлинялыми обсосанными конфетками вместо глаз. Отличается тем, что может, не задумываясь, говорить о чем угодно, и все это красивым, легким языком. Этот человек умный и хитрый. У себя дома, должно быть, пользовался громкой известностью хорошего и талантливого молодого человека; имел громадный успех у барышень. Он понимает, что одной только болтовней, пусть красивой, нас не расположить к себе – мы тоже не дураки, поэтому он вытаскивает из чемодана кусок сала, хлеб и с удивительной искренностью всех приглашает к столу. Мы ели сало и, может быть, понимали, что сала ему жалко, потому понимали, что слишком уж он хлопотал, разрезая его и предлагая нам. Но нас почему-то это не смущало, мы думали, что это так и следует делать в обществе людей искусства.
Разговор течет непринужденно, мы острим, рассказываем о себе, а выждав момент тишины, говорим что-нибудь особенное, необыкновенно умное, чтобы сразу уж заявить о себе. Мы называем друг друга Коленькой, Васенькой, Юрой, хотя это несколько не идет к нам.
В общем гаме уже выявляются голоса, которые обещают в будущем приобрести только уверенный тон маэстро. Здесь, собственно, и намечаются киты.
Человечек с бесцветными глазами и прозрачным умом рассказывает, между прочим, о том, что Тамара Макарова замужем за Герасимовым, что у Ромма какие-то грустные глаза, и добавляет, что это хорошо, что однажды он встретил где-то Гурзо и даже, кажется, прикурил от его папиросы. И все это с видом беспечным, с видом, который говорит, что это – еще пустяки, а впереди будет еще хлеще.
Незаметно этот вертлявый хитрец одолевает нашим вниманием и с видимым удовольствием сыплет словечками, как горох. Никто из нас не считает его такой уж умницей, но все его слушают – из уважения к салу.
Почувствовав в нем ложную силу и авторитет, к нему быстро и откровенно подмазывается другой кит – человек от природы грубый, но нахватавшийся где-то “культурных верхушек”. Этот, наверное, не терпит мелочности в людях, и, чтобы водиться с ним, нужно всякий раз рассчитываться за выпитое вместе пиво не моргнув глазом, ничем не выдавая своей досады. Он не обладает столь изящным умом и видит в этом большой недостаток. Он много старше нас, одевается со вкусом и очень тщательно. Он умеет вкусно курить, не выносит грязного воротничка, и походка у него какая-то особенная – культурная, с энергичным выбросом голеней вперед.
Он создает вокруг себя обаятельную атмосферу из запаха дорогого табака и духов.
Он, не задумываясь, прямо сейчас стал бы режиссером, потому что “знает”, как надо держать себя режиссеру.
Вечером киты поют под аккомпанемент гитары “сильные вещи”. Запевает глистообразный тип, запевает мягким, приятным голосом: “Ваши пальцы пахнут ла-аданом…”
Второй подхватывает мелодию, поет он скверно и портит все, но поет старательно и уверенно. Мы слушали, и нас волновала песня.
Только всем нам, пожалуй, странно немножко: дома мы пели “Калинушку”, читали книжки, любили степь и даже не подозревали, что жизнь может быть такой сложной и, по-видимому, интересной».
Элементы культурного кода будущего Шукшина, вплоть до самых зрелых его рассказов, здесь налицо. Например, внешние атрибуты «китов», выделяющие их из общей массы, обозначенной как «мы». Не зря Василий Макарович в своих рассказах будет так цепляться к костюмам, галстукам, шляпам и так далее, обладатели которых с помощью одежды пытаются доказать, что они «другие», не из народа. Или, как сказали бы нынешние «киты», – не из «быдла».
Да, уже здесь, в этой, можно сказать, совсем «ранней» работе затевается серьезный разговор, что такое настоящее искусство, а что, извините, фуфло. «Киты» как раз и есть олицетворение всего ложного, показного, фальшивого в искусстве. С каким сардоническим удовольствием Шукшин их показывает!
«Приближался день экзаменов, и киты наши как-то присмирели и начали уже поговаривать о том, что их могут не понять. В день экзаменов они чувствовали себя совсем плохо.
Наверное, правду о себе они чувствовали не хуже нас. Когда наконец один из них зашел в страшную дверь и через некоторое время вышел, у нас не было сомнения в том, что этот провалился. Мы с каким-то неловким чувством обступили его в вестибюле и начали закидывать ненужными вопросами».
Приемная комиссия разобралась, кто настоящий, кто нет! В жизни все будет совсем иначе, и так просто от врагов-«китов» Василию Макаровичу не избавиться. Уж, скорее, они от него избавлялись… Правильной комиссии в будущем не находилось. Замечу, что убедительность этому этюду придают точные детали. Например, сало, которое с удовольствием поедают и кривляки, и «мы». Автор «Китов, или О том…» никого не обличает, а ПОКАЗЫВАЕТ, пытается показать, кто есть кто в нашем мире с его точки зрения.
М. Г.: Здесь, помимо прочего, много стилистических и композиционных приемов из «зрелого» Шукшина. И повтор-усиление, и элементы диалогов, прямых и косвенных. Детали действительно точные и экспрессивные. Ну и его ирония, конечно, такая злая, с подковырками. Я уверен, что именно это эссе, а не сапоги и не мнимое дуракаваляние стало решающим аргументом в решении Ромма ввести в «свой круг» автора такого текста!
Е. П.: Да и два задания других были выполнены вполне на уровне. Например, рецензия на фильм «Верные друзья» Михаила Калатозова, который с восторгом приняла и «оттепельная публика», и «народ», показала главную претензию, которую взрослый Шукшин будет предъявлять любому произведению искусства: расхождение с жизнью. «Малоубедителен образ молодого врача в Осокино. Она много говорит, лицо наивное и подобострастное. А ведь она – единственный врач-хирург в местечке. Это не могло не сказаться на ее манере держаться». Вроде как наивно звучит. И сейчас, да и тогда, ему бы ответили: ну, мало ли какие хирурги бывают, откуда ты знаешь, не обобщай. А это не пустое обобщение, но требование целого и нового творческого метода, который начал формироваться прямо в эти дни, не прошло и года после смерти Сталина. Тем и интересны эти студенческие «эссе»: мы в мастерской будущего большого художника, он как будто прямо при нас, торопясь, чтобы успеть, приступает к своей грядущей работе. Это касается и приемов текста: например, Шукшин говорит как будто «за» героя: «Нехода знает, что за это ругают – за непонимание смысла критики, – а когда будут ругать, прежде всего скажут: вот, тов. Нехода полагает, допуская критику, он подрывает свой авторитет». Очень нешаблонно для абитуриента! Рецензент, кстати, похвалил, что автор увлекается мелочами. Деталями, добавили бы мы. И это для начинающего тоже большая редкость, начинающие в основном все вывести на вселенский уровень хотят. Или банальщину лепят.
Кстати, абитуриент Андрей Тарковский рецензировал советско-албанскую картину Сергея Юткевича на историческую тему «Великий воин Албании Скандербег», где играли в основном албанские и наши звезды. Киноэлита. Про картину писали: «Рожденный дружбой фильм», Хрущев тогда с Албанией еще не поссорился. Великолепный киновед Майя Туровская потом увидит в этой рецензии Тарковского «зрелость, может быть, неосознанную, выработанность взгляда на кино». Не знаю, не знаю! При всем уважении к Майе Иосифовне и Андрею Арсеньевичу…
М. Г.: А третье сочинение, казалось бы, вышло попроще и похуже первых двух. Но тоже любопытно по-своему. Это именно сочинение по литературе на тему «В. В. Маяковский о роли поэта и поэзии». Ничего этакого, нового, интересного нам абитуриент Шукшин не открыл, конечно. Даже само сопоставление имен кажется странным и нелепым: где Маяковский, где Шукшин. Но! Василий Макарович как обычно блестяще продемонстрировал игру по правилам. Он много и точно цитирует малоинтересного ему поэта. А кроме него, целыми предложениями, Ленина и Сталина. Текст преисполнен вполне достойного пафоса – не крикливого, но уважительного. Вполне на высоте и формальные приемы. Например, антитеза: «Одни утверждали, что поэт должен парить над жизнью, увлекая за собой читателя, которому тоже надоели грязь и скука земной жизни. Другие, напротив, утверждали, что поэзия только тогда и будет играть сколько-нибудь заметную положительную роль, когда она изберет своим творческим объектом обыденную жизнь…» Шукшин хвалит Маяковского за готовность «отзываться на злобу дня», «копаться в будничных мелочах», внимание к «людям труда», за интерес ко всем сторонам «новой общественной жизни». Исследователи творчества Шукшина особо выделяют фразу из этого сочинения: «Значительную часть своих стихотворений Маяковский помещал в газетах, считая это очень удобным, ничуть не зазорным для маститого поэта». Впоследствии так будет поступать и сам Василий Макарович.
Е. П.: В общем, легенды легендами, сапоги сапогами, а высокий класс абитуриент Шукшин все-таки показал. То ли еще будет впереди!
М. Г.: Ну да. Поступивший Шукшин первым делом пишет письмо своей, оставленной в далекой Сибири гражданской жене (и тут уж никаких стилистических приемов, иронии и прочего, что он так блестяще продемонстрировал во вступительных сочинениях): «Родная моя, меня гнетет чувство несправедливости. Ведь можно подумать, что я просто обманул тебя. Милая, поверь моей совести, что когда ты в Бийске спросила меня еще раз, не совсем ли я еду, и я ответил, что ни в коем случае нет – я не обманывал тебя. Я говорил, что думал… Маша, я думаю, что я учусь, работаю во имя нашего будущего счастья. Я не мыслю своего благополучия без тебя. И поверь, не ради славы я остался здесь, а ради интересной НАШЕЙ жизни. Мне кажется, я что-то смогу сделать хорошего и полезного для людей – но я сделаю это во имя нас. Дай бог, чтобы ты не увидела во мне краснобая и фразера. Что же касается твоих опасений насчет актрис – успокойся».
Думаю, он верил, что так и будет. Но в Москве у него началась совсем другая, непредсказуемая жизнь. Места в ней Марии Шумской, увы, не нашлось.
Организация признана в РФ экстремистской и запрещена.