Илья сидел за кухонным столом и лениво водил ложкой по тарелке. Белесые сгустки манной каши то разлеплялись, то соединялись вновь. Брови мальчика были нахмурены, между ними пролегали морщинки. Отложив ложку в сторону и поставив тарелку на полку накрененного холодильника, он засмотрелся на три небольших отверстия в стене.

Они, расположенные в виде перевернутого треугольника, напомнили ему собачью морду. Через несколько секунд собака сменилась козой, и Илья узнал, что ее зовут не Машка и не Майка, а Серафима и что ее хозяйка – это приехавшая из Москвы учительница русского языка и литературы Альбина Сергеевна. Утомившись от столицы, которая казалась ей вечно неизвестно куда струящейся рекой, Альбина переехала к сестре и стала постепенно свыкаться с деревенской жизнью. Поначалу она считала подъемы с петухами и ковыряние в земле дикостью, но уже через несколько недель научилась вставать раньше петухов и ухаживать за гортензиями так, что соседки прозвали ее ведьмой. Альбина не скучала ни по метро, ни по высоткам, но учеников ей не хватало. Это вынуждало ее рассказывать бездумно слонявшимся по улочкам детям о разнице между адресатом и адресантом. Иногда они прислушивались, а иногда пропускали все мимо ушей, отвлекаясь на пестрых бабочек и копошащихся в земле муравьев. Когда внимание рассеивалось, Альбина Сергеевна выдергивала из земли травинку, совала ее в муравейник, какое-то время ждала, вынимала и предлагала попробовать появившуюся на ней жидкость. Эти и другие умения, вроде создания свистка из пикульки, впечатляли, и дети были готовы не только слушать про масло масляное, но и приводить свои примеры: громкий гром, дождливый дождь, игрушечная игрушка.

Стук кровати о стену отвлек Илью от истории об Альбине Сергеевне, ее учениках и Серафиме. Он отвел глаза от дырок-треугольника и направился в свою комнату. Проходя по коридору, он взглянул на закрытую дверь, из которой доносился стук. В полупрозрачном стекле отражались два размазанных силуэта. Илья потупил взгляд и опустил голову, взгляд упал на продырявленный в нескольких местах носок.

Он постоял, встрепенулся и снова пошел. Дверь со скрипом отворилась, и стук притих. Послышался голос мамы и какого-то мужчины, после чего в квартире воцарилась тишина. Илья не понимал природу шумов, время от времени наполнявших квартиру, но они ему не нравились. Не нравилось ему и то, что приходилось улыбаться каждому встречному, который переступал порог, не нравились их потные ладони и странные взгляды. Они смотрели на маму то так, будто хотели обнять, то так, будто смеялись над ней, то по-другому… «Другие» взгляды он понимал меньше всего, единственное, что мог сказать, – они были долгими. Однажды он взялся за мамину руку и попросил ее поиграть с ним в железную дорогу. В ответ на эту просьбу стоящий рядом мужчина отчеканил: «Она занята», а мама ласково погладила сына по плечу и сказала: «Давай попозже». После этого Илья ни о чем не просил, он или молча бродил по квартире, или уходил в парк.

Приходя туда, он присаживался на поросшую травой землю, открывал книгу и читал. Погружаясь в истории, он закусывал губу и время от времени вздыхал. Вздыхал не потому, что пытался вникнуть в особенно сложные места, и не потому, что автор давил на него описанием фабричных механизмов, а просто, просто так. Вздохи помогали справляться с накопившимся.

Иногда Илья понимал, что не понимает. Ему приходилось возвращаться на несколько строк, а то и на несколько страниц, чтобы восстановить очередность событий. Такое происходило в основном с интересными текстами, где один образ тянул за собой десятки. Илья пугался неожиданных шорохов и хрустов и, чтобы отойти, какое-то время сидел неподвижно, прислушивался.

Сидя с книгой в руках, он создавал шедевры и сжигал их, влюблялся в загадочных красавиц, сражался на дуэлях, умирал и упивался победами, безвылазно сидел в четырех стенах, терял близких и их же спасал. Осенними вечерами ветер играл с его волосами, сдувал их на глаза и мешал сосредотачиваться. Илья боролся с погодой горячим чаем. Настоящие ценители искусства, как и настоящие беглецы из дома, не сдаются холодам! Илья сдавался: просиживал на скамейке около часа и возвращался домой. Обычно этого времени хватало, чтобы посторонние ушли. Мама после встреч вела себя по-разному: или потерянно курила на балконе, или становилась требовательной и заставляла его драить квартиру, или, наоборот, улыбалась и много разговаривала. Хорошее настроение посещало ее нечасто, но если посещало, Илья начинал чувствовать себя точно так же. Они разговаривали о трехголовых змеях и о полулюдях-полубыках, Илья говорил, что хочет сочинять сказки, в которых принцессы спасают сами себя, а мама вздыхала и отвечала, что все не так просто. Иногда ему казалось, что она его или не слышит, или не любит. Воздушные змеи, догонялки и прятки заканчивалась так же неожиданно, как и начинались. Мама уходила в себя, и он снова и снова оказывался наедине с пластиковыми динозаврами. Его любимая игрушка, набитый плюшем черный кокер-спаниель, хотя и старалась, не могла заменить Илье людей. Он тосковал по живому общению.

С ребятами со двора Илья ладил, а они с ним – нет. Они просили его сходить за водой, подстегивали воровать малину и обчищать клумбы. Илья знал, что поступает нехорошо, но ему так хотелось, чтобы его принимали, что он был готов срывать не только малину, но и черную смородину.

В этот раз над ним не просто посмеялись, его подставили. Он должен был перебраться через забор, залезть на дерево и наполнить желтое ведерко спелыми, темно-красными вишнями. Первая часть плана удалась, но, как только его пальцы коснулись сдвоенной тонкой веточки, из обветшалого домика вышел старик. Поджидающие Илью закричали «Воры, воры, караул!», а сам он вцепился в ствол. Хозяин заругался, Илья зажмурился, в ушах загремели выстрелы. Пятнистая рука схватилась за голень, он закричал.

Потребовалось немало времени, чтобы Илья успокоился и отцепил онемевшие пальцы от вишни. Как только он опустился на землю, старик представился Тимофеем Михайловичем Лаевским. Они потолковали о жизни и сошлись на любви к бабочкам. Илью впечатлили кустистые брови Тимофея Михайловича, его журчащий голос и рыжий кот по кличке Василий. Он не отходил от мальчика все то время, пока тот сидел на деревянной ступеньке и водил по ней ладонью. Илье поначалу было неприятно гладить полуоблезшую макушку кота, но вскоре он привык. Василий громко мурчал, это забавляло, Илья специально отводил руку в сторону, чтобы кот заискивающе тыкался в нее влажным носом. Перед расставанием Тимофей Михайлович отдал ему два ведерка с ягодами.

Дома маму Илья не застал. Обычно его это расстраивало, но впечатление от сегодняшнего знакомства защитило его от тоски. Первым делом он перемыл вишню и, пока мыл, решил прервать какие бы то ни было связи с дворовыми. Мысль о них заставила его сжать одну из ягод – красные капли разлетелись по стенкам раковины, брызнули на темную плитку над ней.

Отпечаток на маминой щеке был почти что такого же цвета. Она скрывала его: сидела, облокотившись на кулак и нарочно развернувшись в профиль. – Мам, тебя ударил кто-то?

Взгляд был пристальным, женщина впервые разглядела в нем мужчину. Слишком рано, пожалуй. Как провинившийся подросток, мама слонялась из угла в угол.

– Ударилась просто, не переживай.

– Мне не нравится, когда к нам кто-то приходит. – Илья перекатывал краешек футболки между пальцами. Раньше они это не обсуждали.

– Мне тоже, но нам нужно что-то есть.

– Можем что-то посадить.

– И питаться одной петрушкой?

– И никто тебя не ударит.

Она промолчала, лишь сжала зубы, челюсть дрогнула. Илья постарался сменить тему и рассказать маме о Тимофее Михайловиче, но она ушла, а он до ночи рисовал на клетчатых тетрадных листах котов.

Полузаросшая дача Лаевского стала его убежищем. Пение птиц сменилось скрипом половиц, запах растений в саду – запахом замешиваемого теста. Тимофей Михайлович всю жизнь проработал в пекарне и не мыслил себя без выпечки: пирожки, бублики и баранки выходили у него исключительные. Илья любил слушать повторяющиеся из раза в раз истории и разделял сетования Тимофея Михайловича о нынешнем поколении.

У старика была удивительная способность вызывать интерес. Даже если он просил помочь покрасить забор, это превращалось в приключение. Однажды Тимофей Михайлович предложил Илье покрасить яйца, приближалась Пасха. Дома этот праздник не отмечали, и он охотно согласился. На столе стояли несколько лотков с белыми и оранжево-коричневыми яйцами разных размеров. Тимофей Михайлович сказал, что они попробуют раскрасить их несколькими способами.

Сперва решили пойти по традиционному пути: набрали в первые попавшиеся емкости воды и высыпали в них пищевые красители. Стаканчик, предназначенный для смачивания кистей, окрасился в красный, а срезанная наполовину пластиковая бутылка – в зеленый. Погрузили яйца в воду, Тимофей Михайлович аккуратно положил яйцо в ложку и опустил его в обрезанную бутылку. Там яйцо пролежало несколько минут, а потом его вынули. Скорлупа покраснела. Илья сделал то же самое, и ему почему-то стало радостно. Захотелось обвить шею Тимофея Михайловича руками и долго-долго не отпускать, но он обошелся тем, что сощурился и хихикнул.

Второй способ – салфетки. Тимофей обмакнул их в краску, разорвал на несколько лоскутков и приклеил к белой скорлупе яичным желтком.

– Так можно рисовать узоры.

Илья попытался изобразить елочки. Они получились похожими на пятна, но ничего, он мог что-нибудь дорисовать, чтобы всем стало понятнее. Хотя… Кому «всем»? Кого они с Тимофеем Михайловичем собрались угощать? Три лотка яиц на двоих – много, биться с дворовыми – нет, пусть бьются сами, оставалась мама. Илья сомневался, что ее можно приводить в свое укрытие. Илья отдыхал в этом полуразвалившемся доме, где можно было ходить с перепачканным малиной ртом и гладить за обедом кота. Мама бы ничего на это не сказала, но могла взглянуть так, что он почувствовал бы себя виноватым.

Она умела выражать презрение почти незаметно, и Илья боялся, что Тимофей Михайлович обидится, а он этого не заметит. Мама, например, отступит в сторону, если рядом пробежит Василий или если Тимофей Михайлович откусит кусочек от пирога, а потом поднесет ко рту салфетку и выплюнет. Он переживал, что Тимофей Михайлович поддержит молчанку, а потом, после маминого ухода, расстроится. Ладно разозлится, а если отсядет, отвернется и начнет доедать пирог? Тесто будет полусырым, но он продолжит есть через силу, из принципа.

Илья спросил, можно ли ему забрать оставшиеся яйца. Мама плохо себя чувствует, поэтому не сможет составить им компанию.

– А папа, братики, сестрички?

Илья помотал головой, Тимофей Михайлович прокашлялся. Помолчали. Старик поставил на стол корзину со множеством бумажных полосок, и напряжение исчезло. Илья, беспрестанно кивая и повторяя «ага, да, понял», принялся за третий способ. Наклеить бумажку на скорлупу, смазать желтком и опустить в краску.

Приготовления закончились к вечеру. Тимофей Михайлович убрал несколько яиц в холодильник, несколько – в целлофановый пакет и, завязав его, протянул Илье. Они попрощались. На душе было тепло, Илья чувствовал, что сделал что-то хорошее.

Ему хотелось растянуть день, поэтому он выбрал более длинную дорогу. Пушистые побеги мятлика щекотали. Обычно он срывал их и, проводя пальцами от стебля до венчика, играл в «Петуха или курицу», но сегодня настроение было созерцательным. Мимо пробежала собака с репьем на холке, проехали два велосипедиста. Наезжая на камни, колеса поскрипывали, Илья в первый раз услышал этот звук. Солнце опускалось за горизонт, листья на деревьях золотились и шелестели. Шелест напомнил ему сонаты Рахманинова. Он мало разбирался в классической музыке, но разобраться хотел!

Они жили в нескольких кварталах от музыкальной школы, и Илья нередко приходил к ней, чтобы послушать мелодии, льющиеся из окон. Временами музыка успокаивала, а временами кричала: инструменты плакали, казалось, струны не перебирают, а рвут. Илья говорил себе, что ошибки – это нормально и естественно, но уходил все-таки раньше. Записаться бы на класс фортепиано! Черно-белая клавишная дорожка, молоточки, педали, весь этот спектр звуков… Бывало, он садился за стол и стучал по нему, воображая себя величайшим музыкантом двадцать первого века. Однажды за этим его застал очередной мамин знакомый, Илья смутился и перестал репетировать. Занятия перенеслись в воображение. Перед сном он различал отрывки слышанных произведений и нечто новое. Может, это талант заявлял о себе? Илья боялся рассказывать об этом маме, она могла усомниться или, что еще хуже, напомнить, что у них нет денег. В одиннадцать посвящать себя музыке поздно, но…

Золотые отсветы на листьях блекли, солнце исчезло. В небе горели лишь несколько лучей, но и те постепенно меркли. Илья ускорил шаг, ему не то чтобы запрещали поздно возвращаться, но позднее возвращение влекло за собой разговоры, а ему не хотелось говорить ни про салфетки, ни про собаку с репьем. Через несколько минут волнение усилилось, Илья побежал. Его хватило до перекрестка, дыхание закончилось, пришлось идти пешком. Он добрался до подъезда, взбежал по лестнице на шестой этаж и постучался. Ему не открыли ни через пять, ни через десять минут. Он пошарил по карманам: ключи были забыты на комоде Тимофея Михайловича.

Илья стучал громче, дольше, но замок не поворачивался. Он присел на корточки, было прохладно, стянул ветровку и подложил ее под себя. Опершись головой о кожаную обивку двери, Илья прикрыл глаза. Мама, наверное, отправляла кому-то посылку, наверное, задержалась на почте. С ней не случилось ничего плохого, конечно, нет. В мире есть бог, Тимофей Михайлович рассказывал, он милосерден, а значит, мама придет. У Ильи защипало в глазах, но плакать было нельзя, это не по-взрослому. Чтобы поддержать самого себя, он вспомнил про Альбину Сергеевну. Что же с ней случилось? К ней приехал внук.

Они не виделись целую вечность, он учился на биолога в Москве и в свои единственные выходные приехал к бабушке. Без предупреждения. Она поливала помидоры, отвлеклась на собачий лай и увидела Костю. Не того худощавого пацана, каким он был несколько лет назад, а широкого в плечах, выросшего сантиметров на десять мужчину. Они негромко, растерянно поздоровались. Неделя, которую Костя гостил у нее, напоминала дни у Тимофея Михайловича: подъемы в двенадцать, разговоры о несерьезном, сбор малины и огурцы на завтрак, обед и ужин.

Костя целыми днями пропадал в университете, участвовал в научных конференциях, общался с передовыми учеными, но «жизнью» мог назвать жизнь здесь. Он был не готов оставаться в деревне насовсем, но размеренный быт сшивал разорванный покой воедино. Набитая конфетами берестяная коробка возвращала в детство, Костя вновь верил в Деда Мороза и дружбу длиною в жизнь.

У Ильи не было ни бабушки, зато был Тимофей Михайлович и Василий. Да, Василий, пирожки, бублики, коровы, комары, клавиши, биолог, Дед Мороз, Москва, воздушные змеи… Илья успокоился и уснул. Сновидения, в которых ягнята водили хороводы, звезды загорались и тухли, кто-то куда-то падал, ловил рыбу, сеял пшеницу и ел хлеб, в этот раз его не посетили. Проснулся он от того, что его трясли. Перед ним стояла мама, ее щеки горели, а глаза блестели, она прижималась к нему и шептала: «Мне жаль, мне очень жаль, прости, как я могла? Прости меня, пожалуйста, прости». Илья тоже захотел извиниться, сказать, что ему стыдно, что он забыл ключи, но не сумел, в горле скатался комок. Он обнял ее за шею, воротник пальто холодил щеку. Мама была такой же замерзшей, как и он.

Они долго не разрывали объятий, а когда наконец разорвали, мама отперла квартиру, и заляпанные белесыми пятнами зеркала и окна показались Илье такими родными, что он их чуть не расцеловал. Домашнюю одежду – шортики, майку и порванные носки – нельзя было назвать удобной, но мама подарила их на двадцать третье февраля, а значит, они тоже имели ценность. Вскипел чайник, мама разлила по кружкам чай, добавила мед и несколько долек лимона, потом достала из морозилки торт и поставила его на стол, чтобы оттаивал. Она чувствовала себя виноватой, Илья видел, потому с напускным оживлением начал:

– А у меня тут с собой яйца в пакете. Хочешь? С солью самое то.

Мама его будто не слышала, замерев с кружкой у рта, она смотрела в одну точку. Со стенами он разговаривал, что ли?

– Яйца? – Она дернулась и вернулась к диалогу. – Да, здорово, замечательно… Съедим, можем даже пожарить.

– Они вареные, мам.

– А, да? Ну тогда да, с солью или в салат, надо только огурцы взять. Я завтра схожу, на ужин сделаю. Кстати, а откуда они?

– Да так… Знакомый один отдал.

Кружка опустилась на стол, женщина взяла ладонь сына в свою, сухую и бледную. Илья развернул голову вбок, ее взгляд его смутил.

– Если своровал, так и скажи, врать не надо. Мы честные люди, а честные люди говорят правду.

– Да правда это, правда. – Илья вырвал руку.

Он не привык к физическим проявлениям любви, поэтому остро на них реагировал. Тем более что сейчас она выражала не любовь, а недоверие. Чай загорчил, стал маслянистым и терпким. Грудь сдавило, захотелось обидеться, но Илья не смог, она ведь старалась. Чего только стоил этот подтекающий кремовый торт… Они хранили его в морозилке несколько недель, берегли до лучших времен. Что если мама не слышала его, потому что тоже сочиняла сказки?

Илья погладил по колену.

– Извини, у меня плохое настроение, я… Мне было страшно.

– Я никогда, никогда бы тебя не оставила. Слышишь? Никогда.

На маминой щеке желтело чуть заметное пятно, некогда оно было багрово-красным. Илья осторожно дотронулся до него и вздохнул. Он мог отказаться от карьеры музыканта, не написать ни одной книги, лишь бы никто не причинял ей боли – ни другие, ни он… Ни она.

Руднеев оглядел комнату. Он не мог назвать ее уютной, не мог сказать, что ему было нетрудно сидеть за приставленным впритык к кровати столом и что его не смущало соседство тарелок с книгами. Общежитие накладывало отпечаток на психику своих жильцов: они учились засыпать под хруст чипсов, ходить в душ после того, как в нем побывали четверо незнакомцев, и питаться гречкой на протяжении недели, а то и двух. Если оставить в лесу двух студентов, с наибольшей вероятностью выживет тот, кто делит личное пространство с тремя соседями, пятью куртками, шестью парами обуви, скисшим творожком и заплесневелым хлебом.

Руднеев дружил с Женей Тарасенковой. Она много читала и заморачивалась над расстановкой запятых в сообщениях, словом, училась на филолога. Ее волосы пахли геранью, а к платьям, рубашкам и костюмам не прилипало и ниточки. Они разговаривали о моде, искусстве и политике, Женя время от времени отпускала едкие шуточки, и Руднеев восхищался каждым особо и не особо метким сравнением, и все же, как бы гладко все ни шло, он чувствовал, что Женя ограниченна. Ей никогда не приходилось перетаскивать свои вещи из одной комнаты в другую, она в принципе не собирала их подчистую, так, чтобы все в чемоданах и рюкзаках. Она не таскала части разобранных кроватей на пятый этаж, потому что «девочкам тяжело, помогите». Руднеев вырос благодаря общежитию номер четыре, оно воспитало в нем выдержку, коммуникабельность, ответственность, выдержку, выдержку, выдержку… Благодаря Мише, Косте и Сереже он познал людскую природу.

Миша говорил: «Ну что, пора в ванную» – и шел в нее спустя полтора часа. Он мог поставить перед собой корзину с грязным бельем и дойти до стиральной машины лишь под вечер. Еще Миша много ругался, часто повышал голос, встречался с тремя девчонками одновременно, бросал их и никогда не заморачивался, мол, три месяца – не срок. Потом они, эти трехмесячные, замыкались, бледнели, переставали отвечать на парах и начинали считать себя недостойными любви. Кто-то через недельку-другую ударялся в саморазвитие, а кто-то даже спустя полгода-год смотрелся в зеркало с отвращением. Миша никогда не заморачивался, но не мог спать, если ссорился с младшим братом. Младший брат, двенадцатилетний Данилка, был Мишиным слабым местом, он видел в нем себя и делал все, чтобы этот другой «я» не сбивался с пути истинного. Сам он сбивался и неоднократно, скорее, время от времени, находился. Тем не менее вся группа, а то и весь курс благоговел перед ним. Его слушали, за ним шли, о нем разговаривали – он исполнял обязанности идола, а по возвращении в комнату превращался в зашуганного мальчишку. Таким же мальчишкой был Данилка, поэтому Миша его и любил, одного-единственного, но как крепко! Такими же мальчишками были Костя, Сережа и Руднеев, потому он и не притворялся: притворяться было не перед кем.

Сережа страдал за все человечество. Он приходил к выдающимся, нетривиальным идеям, но как он к ним приходил… Чувствовал себя бесталанным, ненужным и нелюбимым, человеком без будущего, настоящего и прошлого. Когда подавленное состояние подавлялось, он начинал без умолку разговаривать. Говорил о происхождении земляники, о британских колонистах, о марксизме, Дягилеве и Толстом, припоминал Товстоногова и Кнебель, рассуждал над эффектом тамагочи и пытался разобраться, почему многие вместо того, чтобы искать ответы внутри себя, ищут их в совпадениях. Почему человек решает, что нашел свою судьбу, лишь когда они с кем-то, не сговариваясь, надевают голубые носки? Понятие судьбы расплывчато и неконкретно, зато оно как помогает в неудачах! Об этом и многом, многом другом рассказывал соседям Сережа. Он вырос в провинции, и не просто «в», но и «из», сибирский городок исчерпал себя еще в Сережины четырнадцать. С четырнадцати и до восемнадцати он жил в мегаполисе: заходя на рынок, где металлический запах свиных туш смешивался с цветочным ароматом горчичного меда, Сережа представлял, что он в крупнейшем торговом центре Европы. Он жил в «однушке» со своей бабушкой, Екатериной Анатольевной. Она только и делала, что готовила, вытирала пыль, мыла полы и меняла внуку обувные стельки. С девятого класса все обязанности легли на Сережу, Екатерина Анатольевна сорвала спину и наполнила свои дни телевизором, бульварными романами и вязанием. Дни наполнились и стали капать, переливаться через край, превращаться в ночи. Бабушка смотрела телевизор с той же неустанностью, с которой до этого лепила сочни. Сережа был самым приспособленным из комнаты сто двенадцать. Он ни с кем не встречался, страдал от неразделенной любви, но не рассказывал, к кому именно, и постоянно слушал музыку. Скрипичные концерты мешались с современными исполнителями – странное и до странного органичное сочетание. Сережа походил на свой плейлист: не от мира сего, но миру сему необходимый, ранимый, но не ломающийся. Руднеев его любил, Мише с Костей он тоже нравился. Все они были братьями, за четыре-то года как не стать?

Что-то меняется, а что-то остается неизменным – Косте до сих пор нравился туалетный юмор. Он старался это скрывать – смеяться про себя, но однажды не выдержал, и все всё поняли. Он был ребенком, а вернее художником. Блок писал: «Художник – это тот, для кого мир прозрачен, кто обладает взглядом ребенка, но в этом взгляде светится сознание взрослого человека», и Костя эти словам соответствовал.

После приступа деятельности, за время которого он успел написать эссе, вымыть пол и дорисовать иллюстрацию, которую не мог закончить месяц, за ним закрепилось прозвище Треплева. Работа в экстремальных условиях – это если не новые формы, то путь к ним. Костя рос в нормальной семье, где отец не бросал мать, мать не уходила налево, а сестра не сбегала из дома и никто никого не любил. Отец работал в редакции и ею же жил: оставался дома на выходных и все читал и вычитывал, читал и вычитывал. Мама говорила, что в юности он мечтал стать драматургом, много писал, подавался на конкурсы, знакомился со студентами-режиссерами и проталкивал им свои пьесы и сценарии. К нему должен был вот-вот прийти успех, но неожиданно слег отец, неожиданно уволили матерь. Молодому, жадному до искусства, ему пришлось смерить амбиции и заняться зарабатыванием денег. Его как будто дернули в детство: снова ничего не умеешь, снова всему учишься, снова от кого-то зависишь. Мама говорила, что он помрачнел, перестал ходить в музеи и галереи, обрубил все предыдущие контакты и заперся в офисе. Он вернулся к тому, что лечило его душу, но встал по другую сторону – занялся не творчеством, а критикой. Как родители не разошлись, как мама не стала для него напоминанием о несложившемся, Костя не понимал. Они не интересовали друг друга: не делились впечатлениями и переживаниями, по большей части молчали или разговаривали о детях. Сестра училась на международника и занималась собой, поэтому времени на других у нее не оставалось. В свои двадцать три она ни разу не влюблялась, не уходила в запой, не оставалась на ночевку у подруги, зато успела окончить школу экстерном и опубликоваться в нескольких научных журналах. Костя же не оправдывал надежд: он, как флюгер, крутился то в одном направлении, то в другом, не искал своего предназначения и жил по наитию, так, словно никто от него ничего не требовал. В сто двенадцатой он громче всех смеялся и тяжелее всех вздыхал.

Руднеев дотронулся до Сережиного принтера. На нем остался отпечаток с кольцеобразными линиями, на подушечке пальца – серый осадок. Сколько раз он спасал их от разгневанных преподавателей? Сто двенадцатая комната – скиньте-денег-на-бумагу, сто двенадцатая комната – вот-и-все-расходимся. Полки, прибитые над кроватью, Сережи, пустовали, книги убрали в салатовый чемодан. Мишин стол, снизу доверху заставленный пластиковыми коробочками, кремами для рук, мазями, лосьонами и упаковками из-под чипсов, пустовал. Костины колонки, из которых то и дело кто-то рычал или завывал, молчали. Руднеева никто не просил выключить свет, потому что «поздно, ну блин, а мне к первой, чё я высплюсь за четыре часа, по-твоему?» Над ним не шутили: «Вить, расскажи, что в душе целый час можно делать?», а он не защищался: «Очередь там была, ну очередь, харош».

Миша гостил у родителей своей девушки, Светы, а Руднеев не понимал, зачем он туда поехал, все равно же разойдутся через месяц-другой. Хотя о Свете Миша рассказывал, а такое случалось редко, обычно он и до имен не опускался – неоднозначно отвечал на вопросы, мотал головой, да так, кое с кем, да так, с одной девчонкой. Они со Светой собирались съезжаться, снимать квартиру на «Достоевской», но продолжительность их отношений ставилась под вопрос. Если Миша откроется ей, а она его примет, то выгорит, если он откроется, а она отвернется, то сломается. И ее сломает. Любящие люди целуют друг друга в желтеющие синяки и ссадины с отходящей кожей, гладят по шрамам, собирают слезы с ресниц и не устают обсуждать одно и то же, запоминают, что на левой руке под локтем – родинка, а рядом с ней красноватое пятнышко. Ты это красную кляксу терпеть не можешь, замазываешь тональником, прячешь под длинными рукавами, а потом приходит он, она, касается этой отметины губами, и на следующий день ты надеваешь футболку, а не водолазку-рубашку-толстовку. Миша загорался и тух и не то что не умел целовать в раны, он и находить-то их не хотел.

Последние три дня Сережа с утра до ночи пропадал в филармонии. Ему предложили написать сюжет об одном из симфонических оркестров столицы, и он не просто согласился, а вцепился в это предложение. В университете ему нечасто выпадал шанс писать о чем-то интересном, а здесь к его интересу прибавили заработок. Он выгладил все свои брюки и рубашки, этот никогда не беспокоящийся о внешнем виде Сережа навел справки о дирижере и исполнителях и на протяжении недели слушал композитора, которого предстояло исполнять. Сережа возвращался в комнату поздно, уставший, но одухотворенный, обещал обо всем рассказать, но засыпал, как только ложился. Его не волновало то, что волновало Руднеева, он был занят и потому не ощущал их разъединения. Оттого, что Сережа постоянно чем-то занимался, его оставляли экзистенциальные вопросы. Он выпустится и победит в себе страдальца, превратит его в трудоголика, приглянется арфистке и не умрет девственником. Руднеев хотел в это верить.

Костя был единственным, кто остался в комнате. Он сидел на кровати с закинутыми ногами. Белые носки из двух разных пар: один длиннее, другой короче. Рядом с Костей лежали упаковка парафиновых свеч, гель для душа и питьевой йогурт. Йогуртом Костя собирался поддерживал дух, собирался пить его, чтобы сборы не утомляли. Выпил, конечно, как только вытащил сумку из-под кровати.

– Вить, я знаешь чё прочитал? Про альтернативные вселенные, короч. Книжка там про летчика и поиски женщины чё-то, местами цепляет, местами думаешь: «Мдэ-э-эм, чел, и как тебя опубликовали?» Но в общем, он там с разными версиями себя разговаривает. Прикинь, как круто: ты из будущего говоришь чё-нить себе сейчас? Ответы по экономике типо или у кого писать курсач. Удобно, пипец.

Руднеев некоторое время молчал, потом, не выдержав пытливого взгляда, все-таки ответил:

– А смысл?

– Смысл чё? Ну это ж здорово, посылать там импульсы себе из прошлого, говорить, мол, держись, пацан, всем ты еще станешь. Космонавтом, правда, вряд ли, но остальным – да. Не слушай Марию Валерьевну, Леху-лоха, папу тоже поменьше, получится у тебя все.

– Смысл что-то знать, если мы и так все узнаем? Если узнаем и изменим, то и будущее изменится, а если не изменим, смысл знать?

Руднеев был не в настроении, поэтому отвечал сухо и так, будто Костя спрашивал его про «жи-ши». А он и не спрашивал, впечатлениями просто делился! В комнате воцарилось молчание, но не тишина: дребезжал холодильник, гудел процессор, за окном проезжал мусоровоз. Мусоровозы, они одни из самых громких машин. Громче них, пожалуй, только «Лады», которые проносятся на красный с опущенными окнами. Руднеев всегда думал, что в столице таких не водится, но…

Миша ругался, если под окнами проезжал какой-то такой уникум, а Руднеев молчал. Что бы он ни говорил, всё всё равно останется прежним. Зачем вообще о чем-то говорить?

– Нет, слушай, вот ты как хочешь, а я б на себя лет в сорок посмотрел. Кем я стану – главой какого-нибудь издательства, счастливым отцом троих детей, путешественником или, не знаю, врачом?

– Кость, каким врачом? На врачей же с пеленок учатся.

– Ну так а я, предположим, сломаю позвоночник, перестану ходить, а потом раз – и встану, просто так. Конечно, после этого я посвящу себя нетрадиционной медицине и за тридцать лет, может быть, добьюсь всемирной известности. Кто знает, кто знает?

Они заканчивали университет и разъезжались – это они знали, что станет с ним через год, два, пять, десять – этого они не знали. Им вновь предстояло шагать в неизвестность, опять. Руднеев не верил в альтернативные вселенные, но если бы допустил мысль об их существовании, мог бы узнать, что Миша разошелся со Светой и от своей новой любви заразился тем, о чем не принято говорить, выяснил бы это много, много позже и понял, что распространял не знания, как мечтал, а нечто другое. Он хотел спасать людей, возвращать их к жизни, дарить им эмоции, а вышло, что по его вине люди гибли. Миша стал бы аскетом, вылечился, женился бы на Лизе, девушке с таким же темным прошлым, они завели собаку и дочку Зою. Миша бы вылечился, но ничего бы не сказал ни одной из своих бывших подруг. Об их судьбах альтернативные вселенные молчали.

Сережиной статьей заинтересовался один крупный журнал, его взяли в штат, он писал о театре, кино, музыке и литературе, писал, писал и писал, а все внерабочее время топил в алкоголе. Он влюбился в первую скрипку, забыв о всех своих прежних увлечениях, эта первая скрипка не заметила студента с журфака, но заметила молодого журналиста, метящего на пост младшего редактора. Она позволила ему находиться рядом с собой, уступила этой чуть ли не собачьей преданности и отдалась на неофициальном продолжении одного официального мероприятия. Сережа чуть не умер, а на следующий день его чуть не уволили – первая скрипка оказалась замужем за сыном директора филармонии. Сережа плакал и писал, плакал и писал, решал, что не будет заводить отношений, убеждал себя в том, что все прошло, дорвался до главного редактора, а потом встретил на улице сына директора филармонии и подрался.

Костя пытался помочь соседу, к тому моменту он превратился из чекающего пацана в нечекающего на людях и чекающего среди своих продюсера. Из сто двенадцатой у него одного все складывалось гладкого. Возможно, это было связано с его непосредственным нравом, а возможно, с тем, что он верил в альтернативные Вселенные. Держись, пацан, всем ты еще станешь. Костя жил в центре Москвы, зарабатывал круглые суммы, имел выход на самых перспективных режиссеров и самых привлекательных актрис, но любил Ленку, преподавательницу русского, жертвовал деньги фондам и занимался продвижением когда-то написанных отцом сценариев. Костя мог бы поднять культуру на новый уровень, но умер в тридцать три.

Их пригласили на его похороны, это был их первый и последний сбор. Косвенно полным составом. Они перекинулись парой фраз, но в подробностях никто никому ничего не рассказывал, близости не возникло. Бывшими братьями не бывают, но, наверное, они придумали, что были ими, раз внутри ничего не колыхалось и не тянуло. Говорить о Косте тоже ни один не рискнул. Что бы они сказали: «Мы скидывались, чтобы пойти в рестик и помечать, что однажды сможем сидеть там, не скидываясь»? Сказали бы: «Помню, на меня упал таракан, Костя его убил, пальцами прямо, паль-ца-ми! Представляете»? Сказали бы: «Вот же человек! Помню, мама приезжала из Томска, так он предложил подселить ее к нам в общагу, чтобы не в отель, и мы и с вахтерами договорились, и с соседями». Сказали бы: «Я скучаю», «Мне жаль, что я ему не звонил», но они молчали. Холодильник не дребезжал, процессор не гудел, за окном не проезжали мусоровозы. Мусоровозы, они одни из самых громких машин.

– Я не опоздал?

– Нет, господин Ледницкий, вы как раз вовремя. В маленьком кабинете стоял полумрак. Широкоплечий, смуглый, с посеребренными сединой волосами мужчина сидел напротив треугольного окна в пол, за которым густо падали крупные снежные конфетти. Апрель. Зима в этом году задержалась надолго. «Лет десять такого не было», – подумал Ледницкий и прошел к столу. Чем в этом пустом кабинете занимался директор, он никогда не мог понять. На буковой столешнице с вкраплениями из эпоксидной смолы не было ничего: ни компьютера, ни планшета с телефоном, ни даже еженедельника или канонической фоторамки с портретом любимых внуков. Пустота – лишь натуральное дерево и искусственная смола, принявшая форму марсианских барханов. И совершенная пустота по сторонам – никаких книжных шкафов или ящиков с документами, никаких грамот, картин или плакатов, развешенных по стенам. Лишь стол и неустанный снег за синеющим треугольником окна.

– Может быть, кислородный шот? Или просто чай? Директор кивнул в сторону свободного стула.

Ледницкий оправил полы своего белого халата и сел напротив.

– Нет, благодарю вас, – прокашлялся. Ну что ж. Все учтивости соблюдены, надо переходить к сути.

Ледницкий до последнего не понимал, правильно ли он поступает и что, собственно, собирается сказать директору. Если он скажет все, как есть, то станет стукачом, промолчит – подельником, и когда их проект окончательно пойдет ко дну, а Ледницкий в этом не сомневался, его можно будет обвинить в соучастии, в присвоении бюджетных средств… Он же сядет, как пить дать, сядет. Мысль об этом была невыносимой. Это Прождеву нечего терять: он болен, и исход его болезни, увы, ясен, у него нет семьи, он прожил жизнь, которую хотел. Нечего терять, не о чем жалеть. А Ледницкому-то как раз есть: его жизнь только начинается и он не готов расплачиваться ею за чье-то безрассудство.

– Глеб Исаевич, я хотел поговорить о проекте «Агнес», над которым работает команда профессора Прождева… и я в том числе, конечно. Мы не отстаем от графика, все будто бы идет по заданному плану, но мне кажется, что сам график, как бы лучше выразиться, не совсем корректный. Мы могли бы перейти к финальной стадии уже сейчас, нет никаких объективных причин, которые этому препятствуют, но… Мы уже давно не проводим никаких настоящих экспериментов, не производим необходимых и новых измерений, лишь раз за разом проверяем данные, заполняем таблицы и формы, описываем то, что уже описали. Все дело в нежелании профессора Прождева продолжать. У него конфликт интересов. И это подрывает весь проект. Вместо того чтобы сообщить о своих сомнениях и уйти, профессор Прождев занимается саботажем. Мне кажется, он портит код. Ошибки там, где их не должно быть. А еще… Не хочу быть голословным, но у меня есть подозрения, что профессор Прождев использует имеющиеся у нас технологии в своих личных целях. Я могу ошибаться в этом, но в том, что слышал собственными ушами, – нет. Профессор Прождев неофициально говорил с Милютиными о том, чтобы они отозвали свое согласие. Я не понимаю. Это непрофессионально! Мне очень неприятно это говорить, профессор Прождев много сделал для «Агнес», но мне кажется, его необходимо отстранить от проекта…

– Это серьезные обвинения, господин Ледницкий. Директор, не моргая, смотрел будто сквозь него.

– Я понимаю, Глеб Исаевич. Осознаю всю степень ответственности, но это важный проект, он важен не только для нашей компании, но и вообще для науки, для человечества. – Ледницкий с жаром произнес это, будто окончательно уверившись в правоте своих слов и пропитавшись всем пафосом ситуации, важностью возложенной на них, на него лично миссии. – Наше изобретение поможет сотням тысяч людей. Не только детям, но и их родителям. И я уже не говорю о том, что если не мы первые сделаем открытие, то это сделают конкуренты. Не мы одни стоим на пороге…

Директор молчал. Затем он как-то медленно выдохнул через ноздри и, опершись сухими, слишком длинными пальцами о столешницу, приподнялся. Продолжая тяжело молчать, он подошел к окну.

Пыл Ледницкого немного подостыл. В момент, когда он произносил свою тираду, он не казался себе лицемерным. Он верил в то, что говорил. Или ему казалось, что верил? Или ему казалось, что Прождев делает что-то не то? Может быть, он просто хочет его подсидеть, и в этом надо честно себе признаться? С кем, если не с самим собой, надо быть абсолютно честным?

Молчание директора становилось невыносимым. Он стоял возле окна неподвижно, как статуя. Ледницкому вдруг показалось, что тот и не дышит вовсе. Истукан. Безжизненная фигурка, заключенная не в хрустальный шар, но в куб, где снег кружит не внутри, а снаружи. Странный, искаженный мир… Ледницкий открыл было рот, но директор вышел из оцепенения и заговорил.

– Что ж. Если вы набрались смелости сказать все мне, господин Ледницкий, то наберитесь еще терпения и внимательности и подготовьте к утру материалы, которые бы подтверждали ваши слова. Я хочу ознакомиться с ними прежде, чем будет запущена процедура проверки. На этом, надеюсь, все. Вы свободны.

17.02.2057.21:16:32.Запись№ 14.ИванПрождев. Носитель: Актар-2

Милютины отказались. Муж так разъярился, что стал угрожать. Обещал пойти к руководству, подать жалобу. Какая глупость. Будто я предложил что-то противоестественное или незаконное. Его, конечно, можно понять. Жена так рыдала, ждала от него поддержки. Это извечное: «Сделай же что-нибудь!» Не все стоически выносят женские слезы и истерики… Непонятная, конечно, реакция, несоразмерная поводу. Достаточно было просто отказаться. Это ведь так или иначе их дочь, и я просто предложил забрать ее домой. Сказала, что я не знаю, о чем говорю, что я сам не прошел через все это и просто не понимаю. Они ведь пытались. Она ведь ходила в церковь, верила в Бога, думала, что всем дается ровно столько, сколько они способны вынести. Но она, они оба, не смогли. Непосильная ноша. Ежедневный непрекращающийся кошмар. Так зачем это все было? Требовала от меня ответа, будто я могу это знать. Или надеялась, что я поменяю мнение и начну убеждать их с мужем, что, дескать, все было именно для того, чтобы они подписали согласие на эксперимент. Что в этом и есть божественное провидение, умысел, что все правильно, так и надо, пути Господни неисповедимы… Но, черт возьми, это же чушь! Какой Бог, какое провидение, дамочка, очнитесь! Я ученый, а не шарлатан-проповедник. Не ко мне нужно обращаться за утешением и индульгенцией. Да и если во всем искать знаки, то чем вам не знак, что этим проектом занимаюсь я, и я пытаюсь донести до вас мысль, что ваша дочь не безнадежна. Ау! Вы слышите меня?! Сказала, что когда пренатальные исследования подтвердили, что у плода трисомия по хромосоме 21, ей предложили удалить его, но она отказалась. Не могла убить своего ребенка. Уже считала ребенком. Решили с мужем, что примут его любым, вместе пройдут через все трудности, они справятся, все у них получится. Читали форумы родителей особенных детей, читали книги, ходили к психологу, смотрели ролики. С утра до ночи успокаивала себя всем этим. Все казалось не таким страшным. Если повезет, то их ребенок, их дочь, сможет жить настолько полной жизнью, насколько это вообще возможно. Может быть, она станет актрисой? Или откроет благотворительный фонд? Такие примеры ведь есть, их много… Но Милютиным не повезло. «А вы знаете, что Агнес значит “агнец”? Это значит, что она должна была быть чистым, невинным ребенком, нашей светлой дочкой». Так и сказала. Сказала, что они хотели ее, несмотря ни на что. И даже сейчас они хотят для нее лучшего будущего. Так какое право я имею им говорить, что они обрекают ее на смерть?! Как я смею называть спасение убийством! Как я только могу заставлять их снова проходить через все это? Она почти задыхалась. Я предложил ей стакан воды. И хотя ее лицо было искажено ужасом, гневом, презрением ко мне и жалостью к себе, хотя оно выглядело старше тех цифр, что значились в ее паспорте, пожухшим от выпавшего на ее долю несчастья, я не мог не отметить, что когда-то она была красива той андрогинной красотой, которая сближает людей с ангелами. Но жизнь ее не пощадила. Удивительно, как много мы, люди, можем принести друг другу боли, даже не желая этого.

17.02.2057.22:49:04.Запись№ 15.ИванПрождев. Носитель: Актар-2

Если честно, то мне страшно. Никто об этом никогда не узнает, поэтому я могу признаться. Мне чертовски, до тошноты страшно. Хотя тошнит меня изрядно и не от страха. Сидел сегодня утром на полу в ванной, перед глазами – темнота вместо стены с серой, покрытой паутинкой трещин плиткой, и глухой звон в ушах – вместо звука льющейся воды. Казалось, что кто-то говорит со мной. Какие-то неразборчивые слова о моем самочувствии, я ли открыл дверь, сколько пальцев я вижу, а затем вопрос: «Ты уже готов?» Вот его я услышал совершенно четко. И только на него и дал ответ. Нет, нет. Я еще не готов. Хотя какая, в сущности, разница: сейчас или немного позже? Но я еще не готов. Я не хочу умирать. Я боюсь. Мне страшно. Может быть, именно поэтому я так желал сохранить себя в этом проекте. Или то, что я привык считать собой. Загрузил в Актар-1 все те детские книги, что я читал, все игры, в которые играл. Все считалки, заученные стихи, все фильмы. Школьные сочинения и университетские конспекты. Образец почерка. Список любимых продуктов и блюд. Песни, которые знал наизусть. Фотографии из путешествий, геопозиции. Свои переписки и поисковые запросы. Я буквально оцифровал всю свою жизнь. Создал ее резервную копию. И больше всего хотел, чтобы эта жизнь продолжалась и без меня. Чтобы она творила себя сама. Как назвать этот грех? Гордыня? Я мог сделать что-то новое, но вместо этого предпочел клонировать себя. И даже не знаю, удачно ли это вышло. С чего я вообще решил, что мое «я» настолько ценно, что нуждается в сохранении? Что важнее личность, а не то, что она способна создать? Это страх смерти говорит во мне. Раньше я ни о чем подобном не задумывался. Меня забавляли люди, которые рассуждали о загробной жизни. После смерти я исчезну, и мне будет все равно. Я всегда так думал. И вот. Чем я лучше Милютиной, которая искала высшего смысла в происходящем? Я не искал специально, но уверился, что нашел. Астроцитома отбирает у меня мозг, но то, чем я занимаюсь, позволяет сохранить интеллект. Пусть и искусственный. Разве это не величие судьбы, разве это не воплощенный фатум? Да, носителем этого интеллекта будет больше не мое тело, а ребенок. Девочка. Но я все предусмотрел. Разбил Актар-1 на сегменты, приблизительно соответствующие возрасту и развитию. Ограничил эти сегменты набором знаний, за пределы которых нельзя вырваться, пока она не будет к этому готова. Мне хотелось, чтобы в будущем развитии ее сознания была обманчивая постепенность. Чтобы все происходило как можно более естественно. Как бы смешно это ни звучало. Естественное развитие искусственного интеллекта. Никто ведь даже не понял, что мы писали не лоскутное сверхнечто, не подличность, которая должна была бесшовно слиться с собственной личностью Агнес, а паразита. Все были так впечатлены кодом, тем, как мы проработали сегментацию, развитие. Это же интеллектуальный блокчейн! Уже не помню, кто из команды это сказал. Да, наш проект, мой, по сути, проект впечатляет. Даже наедине с собой, когда не нужно ничего преувеличивать, смягчать, льстить и лукавить, я считаю, что это прорыв. Но сейчас я не хочу, чтобы в основе этого прорыва был не чистый, новый разум, а мой. Тщеславный и искаженный. Я больше не хочу, чтобы кто-то другой в этом мире видел, знал и чувствовал то, что когда-то видел, знал и чувствовал я. Так, как это делал я. Но все зашло слишком далеко. Я не успеваю. Актар-2 пока несопоставим по степени проработки с Актаром-1. С ним что-то не то. Я сам увожу себя не туда. Я не успеваю. Я все время хочу спать. У меня раскалывается голова.

Меня тошнит. Черт возьми! В проекте «Агнес» уже не хватает только Агнес. Осталось дело за главным – добиться слияния с нейрокомпьютерным интерфейсом. Ледницкий разработал автономный наноимплантат, на который мы записали Актар-1. В чем-то я даже завидую ему. Содержание – это первооснова, но если не будет подходящей формы, то имеет ли оно вообще смысл? Сможет ли оно вообще существовать? В мире не абстракций и идеалов, а технологий это отнюдь не праздный вопрос. При всем своем эгоцентризме я даже готов признать, что инженерное изобретение Ледницкого ничуть не уступает по важности моему «дополненному интеллекту». Мне бы хотелось думать, что единственный гений в нашей команде – это я, но у Ледницкого есть все шансы составить мне компанию на этом пьедестале. Если мы все-таки сделаем это. Если в ближайшее время мы получим разрешение на вживление наноимплантата в мозг и все пройдет успешно, то я могу надеяться своими глазами увидеть, что у нас получилось. Или не получилось. Но разве не это – главное счастье, то, ради чего и стоит жить: видеть плоды своих трудов, видеть, как ты смог превзойти природу, исправить ее ошибку? Нет, теперь я почему-то уверен, что счастье и смысл не в этом. На самом деле я даже завидую Ледницкому. Он молод, он почему-то решил, что на алтарь науки не надо приносить всех тех жертв, что принес я, и живет своей полной, приторной жизнью, где находится место и спорту, и работе, и духовным практикам, и религии, и «профилактическим беседам с психотерапевтом», и отношениям, и чему только не находится. Долбаный сверхчеловек! А еще у него нет сомнений. Он уверен в том, что мы делаем. Он уверен, что интеллект и душа – не едины. И спасая первое, мы не губим, не преобразуем второе. А я, а у меня уже нет такой уверенности… Наверное, я просто схожу с ума. Когда у меня не осталось времени все изменить, сделать все правильно, я хочу прекратить эксперимент, я чувствую, нет, я знаю, что сделал все не так. Я хочу все сорвать. Я сам уничтожаю свое бессмертие.

17.02.2057.23:08:55.Запись№ 16.ИванПрождев. Носитель: Актар-2

Да, забыл сказать. Когда я уходил сегодня, Ледницкий был все еще на месте. Сидел за своим столом и что-то писал. Совсем не похоже на него. Я поинтересовался, почему он решил задержаться, разве он не собирался на открытие выставки своей невесты? Сказал, что они поссорились и он хочет побыть один. Но расстроенным он при этом не выглядел. Ледницкий темнит. Ледницкому нельзя доверять.

Иван Прождев проснулся от крика огарей за окном. Природа с каждым годом вела себя все более и более безумно. Слишком рано для них. Слишком холодно. Слишком близко к центру города. Что эти водоплавающие птицы забыли средь всего этого стекла и бетона? Или перепутали отражающие небо высотки с водоемами? Вертикальные пруды, в которых навеки застыла вода. И по их поверхности нельзя проскользить, только столкнуться с ними и разбиться.

Аппетита не было. Лежал и смотрел в потолок. Думал об Агнес. О том, как тогда зашел в ее комнату при лаборатории. Уже никого не было. Даже сиделка куда-то отошла. Девочка спала. Стоя в дверях и разглядывая это маленькое, бессмысленное, как ему тогда казалось, существо, он почувствовал вибрацию метафона. Глупая рекламная рассылка. «Вы – счастливчик! В честь юбилея авиакомпании Tatlin мы выбрали десять человек, которые к своему ближайшему дню рождения смогут оформить бесплатные билеты туда-обратно по одному из наших тридцати направлений! Не упустите свой шанс! Акция действует три дня!» Что-то в этом роде. Восторженное и обманчивое словесное нечто, сопровождаемое звездочками и пояснениями слишком мелким шрифтом. Именно тогда Иван Прождев отчетливо осознал, что не доживет до своего 48-летия. Что смерти в нем стало больше, чем жизни. И чтобы как можно масштабнее и полновеснее утвердить свою оставшуюся жизнь, заставить мир если не переживать его утрату, то хотя бы терпеть неудобство от его смерти, он ответил, что готов принять участие в акции и выбирает рейс в Гуанчжоу. В один конец, пожалуйста. Обратный билет не нужен. И, написав это, вдруг ощутил на своих щеках влагу. Как глупо. Он плачет. Какая слабость. Он ведь никогда в своей сознательной жизни не плакал. Ни когда было очень больно, ни когда было очень обидно. И вот теперь это. Он коснулся неприятно холодными пальцами кожи, чтобы стереть признаки своего бессилия, и заметил, что лежавшая в кровати пугающе, не по-земному раскосая девочка уже не спит, а в упор смотрит на него. И во взгляде ее – не обычная запеленутая равнодушием бездумность, а сочувствие. Агнес вдруг откинула одело, поднялась с кровати в своей нелепой флисовой пижаме с огромными улыбающимися божьими коровками и пошла к нему. Маленькими несмелыми босыми шагами. Дошла и обняла, так, как она понимала объятия: изогнувшись, скрутившись, прислонившись боком к его ноге, а ладошкой накрыв коленную чашечку. И тогда он оцепенел уже не от жалости к себе, а от понимания, что эта неразвитая, страдающая тяжелой формой идиотии девочка на самом деле не до конца заперта в темнице своего не способного к нормальному развитию сознания. И эта детская, непосредственная, не требующая ничего взамен нежность тронула его. Прождеву во что бы то ни стало захотелось сохранить все то настоящее, что пряталось в ней. Пусть оно никогда больше не покажется. Пусть Агнес проявила жалость инстинктивно, неосознанно, но в этом и крылся весь смысл жизни. В ее мимолетности, в ее хрупкости, в ее неповторимости…

Завтракать он не стал. Налил кофе в оливковый термостакан. Забросил в него горсть таблеток. Поболтал и убрал в рюкзак. Закинул следом упаковку дрип-пакетов. В последнее время открыл для себя светлую обжарку, хотя всегда предпочитал темную. Пил как не в себя, а после каждой кружки шел чистить зубы пастой «Кофе и табак». Отчего-то страстно желал сохранить зубы белыми, словно в гробу ему предстояло не лежать с зашитым ртом, а улыбаться. Добро пожаловать, господа, на мои похороны, спасибо, что пришли, устраивайтесь поудобнее, места в первом ряду забронированы, но если в течение пятнадцати минут никто не придет, то бронь будет снята и вы сможете пересесть поближе, да, съемка разрешена, только не забудьте выключить вспышку, автограф-сессия будет после церемонии. Смешил себя кощунственными мыслями. От такого отношения к смерти и церемониальности становилось легче. Фарс спасал от страха.

Заказывать такси к дому не стал. Хотел пройти, сколько будет сил, а затем вызвать беспилотник. На первых порах Прождеву было не по себе видеть, что за рулем никого нет, потом он к этому привык и уже не представлял, как стал бы смотреть в чей-то плохо подстриженный затылок. Человек привыкает ко всему.

На улице было зябко и пустынно. Набухшие на деревьях почки еще не превратились в листья. Только то тут, то там через асфальт пробивались маленькие красные цветы. Ранние, появившиеся в городе лишь несколько лет назад, похожие на свежие капли крови… И название этих цветов, беллочто-то, беллу… белл… которое Прождев все никак не мог запомнить, было связано вовсе не с красотой, а с войной. Сорвал один, повертел в пальцах. Надо придумать, как забрать Агнес. Украсть ее. Он увезет ее, и они будут жить вместе: больная, невыносимая девочка, и смертельно больной ученый. Замечательная семья, лучше и не придумаешь. А когда его не станет, за ней будет приглядывать его мать. Четверть века как уехавшая в глухую деревню и оставившая всю свою мирскую жизнь знахарка. Он считал ее безумной, необразованной, глупой. Прождев был жесток и несправедлив к ней. Но надеялся, что она не будет такой к нему. Если она, конечно, еще жива. Он давно не получал от нее никаких известий.

В мыслях о том, как он все организует, Прождев дошел до здания корпорации. Высотный колизей с треугольными окнами, в котором он трудился последние несколько лет. Величественный и жуткий. Ледницкий вновь был на своем рабочем месте. Что-то не то. Надо быть осторожным. В обед пригласил его в кафетерий на верхнем этаже. Вели непринужденную беседу, шутили, Прождев немного расслабился. Показалось. В последнее время он стал очень мнительным. Когда сам замышляешь неладное, то и ищешь подвоха от других. Работа продолжалась, как обычно. В 15:20 директор вызвал его к себе. Ледницкий выглядел пристыжаемым, виноватым. Значит, не показалось. «Ты ничего не хочешь мне сказать, Андрей?» Прождев не узнавал свой голос, тот дрожал. «Иван, прости, но мне кажется, так будет лучше. Я уже не знал, как говорить с тобой, ты ничего не слушаешь». Окончания фразы Прождев действительно не слышал, сердце-звонарь стучало так громко, будто колокол. В глазах начало темнеть. Отвернулся, припал плечом к стене. Глубокий вдох, выдох, глубокий вдох… Ледницкий продолжал говорить, но Прождев остановил его. Неважно. Будет лучше, если Ледницкий замолчит. Он сам со всем разберется, он все уладит, как делал уже не раз. Главное – взять себя в руки. Глубокий вдох. Прежде чем подняться к директору в кабинет, Прождев зашел к Агнес и оставил на тумбочке возле ее кровати стеклянный бокал с плавающим в нем маленьким красным цветком. Девочка смотрела на подарок пустыми бездумными глазами и, кажется, вовсе не узнавала профессора.

19.02.2057.03:49:03.Запись№ 17.ИванПрождев. Носитель: Актар-2

Что ж. Меня отстранили от проекта. Сказали, что временно, пока не проведут проверку, пока я не приду в себя. Значит, навсегда. В себя я уже не приду. Исполняющим обязанности руководителя назначен Ледницкий. Лабораторный крысеныш. Почему не поговорил со мной прежде, чем отправился наверх? Почему ничего не сказал во время обеда? Или он говорил, просто я его не слышал? С каждым днем я все больше сомневаюсь в своем рассудке. Поэтому и начал вести дневник. Чтобы помнить. Чтобы окончательно не потерять себя. Работу над Актаром-2 буду вести столько, сколько возможно. На случай, если я закончусь раньше, чем успею все закончить, запустил автоудаление. Если мне суждено исчезнуть, то я хочу забрать все с собой. Не хочу оставлять следов… Все еще хочу забрать с собой Агнес. Я вернусь за ней, и мы уедем. Мы обязательно уедем. И тогда все Актары, весь этот проект будут не важны. Мы будем просто жить. Мы просто будем.

03.03.2057.03:33:03.Воспроизведение. Запись№ 1.Носитель: Актар-2

Проверка голоса: Иван Прождев. Код операции: ягненок. Пароль: Сколь догонит солнце, Хати схватит месяц. Запуск команд: последовательный. Очистка системы. Уничтожение данных.

19.04.2070.02:30:00.Сообщение№ 1.Отправитель: Иван Прождев. Носитель: Актар-1

Милая Агнес, если ты сейчас слушаешь это сообщение, значит, у меня получилось. Значит, Актар-1 удался, значит, Ледницкий все сделал правильно. Значит, тебе уже двадцать лет, большую часть из которых ты способна видеть и познавать этот мир, но главное – взаимодействовать с ним. Ты можешь учиться и общаться. Наверное, ты даже умнее и сообразительнее многих своих знакомых. Наверное, твои родители не чают в тебе души. А сколько всего ты видела к своим двадцати годам! Наверное, у тебя есть друзья. Наверное, ты уже испытывала влюбленность. Я бесконечно рад, что сейчас могу обращаться к тебе и ты меня слышишь и понимаешь… Милая Агнес, если ты сейчас слушаешь это сообщение, значит, у меня не получилось. Не получилось оградить тебя от вмешательства, сохранить тебя такой, какой создал тебя Бог. Или природа, жизнь, я не знаю, как правильнее это назвать. Но я надеюсь, что я ошибался, и душа – это больше, чем просто сознание. Я надеюсь, что в тебе больше тебя, чем меня. И я надеюсь, что ты счастлива. Это самое главное.

– Женя, мне холодно! Принеси плед, Женя!

– Какой тебе еще плед?! Никакой плед тебя не согреет. Ты умерла. Ты умерла, слышишь?! Тебя нет! Хватит меня мучить!

Полина лежала, глубже приминая тяжестью своего неповоротливого, не гибкого уже, не звонкого уже тела продавленный матрас, и думала: «Как же так я умерла, вот же я, здесь. Вот и рот мой пересохший открывается, не зашит он нитками или чем там зашивают рот покойницкий? И сердце мое бьется под этой байковой, красивой рубашкой. Разве покойникам покупают такие красивые рубашки? Разве дарят им их на дни рождения? Ведь на прошлой неделе был у меня день рождения, совершенно точно день рождения, а не день смерти. И ели мы торт с безе и жирным кремом. И чай пили черный со смородиновым листом. И дочка моя, как же зовут ее, дочку мою, подарила мне эту рубашку байковую. Чай байховый, а рубашка байковая… Очень тогда смеялась я этому, от души смеялась, а никто почему-то веселья моего не понимал. А Женя что подарил?»

– Женя, а что ты мне подарил на день рождения?

Кричать из дальней комнаты было тяжело. Но встать и пройти к мужу она почему-то не могла. Что-то не пускало ее, сдерживало. Даже подняться, чтобы закрыть балконную дверь, у нее не получалось. И дуло из незастекленной лоджии сыро и свирепо.

– Господи, Боже мой, да что я мог подарить тебе, когда ты умерла?! – исступленно орал в ответ Евгений. – Мертва ты, мертва! И ничего тебе не нужно! Хватит говорить со мной, хватит сводить меня с ума!

Полина смотрела в белый, испещренными червоточинами мушиной жизни потолок и не понимала: «Разве я умерла? Разве не я это говорила сейчас? Разве не свое тело я ощущаю, разве не мой голод сидит в моем животе?»

– Женя, я есть хочу, Женя!

– Мертвые не едят! Закрой свой мертвый рот!

Полина отвернулась к стене и заплакала. Вначале беззвучно, затем со всхлипами, а потом и вовсе в голос, во всю мочь, как бессловесный и беспомощный младенец, заливаясь гневными бессильными слезами. Как тридцать три года назад их с Женей дочь, имя которой она запамятовала, но обязательно вспомнит, надо только постараться, рыдала в своей кроватке, и Полина, бросив все дела, бежала к ней, чтобы обнять и успокоить. «Мама рядом, бояться нечего, мама рядом».

Евгений надел большие наушники и поднял экран ноутбука. Главное – продержаться до вечера, а там уже будет легче. Вернется с работы красивая дочь их Ксения, плоть от плоти матери своей, поцелует в щеку, обдаст сладкими духами и чужим мужским запахом, в котором Евгений ясно различит горькие ноты обмана и грядущего одиночества: никогда этот мужчина не возьмет ее в жены, так и бросит, наигравшись… Но Евгений ей, конечно, этого не скажет. Она же скажет ему грустно и сострадательно: «Бедный папочка. За что тебе только все это? Ты не заслужил». А он подумает: «Заслужил, Ксюша, еще как заслужил… Но тебе этого знать не надо». И от близости живого человеческого существа станет ему легче, и перестанет кричать покойница из комнаты, в которой когда-то они с ней были очень счастливы друг с другом, и часами могли лежать на узкой, не приспособленной для двоих кровати, и рассматривать альбомы, доставшиеся ему от отца-художника. «А как это называется?» – «Азулежу». – «Никогда не запомню… Плитка это, пусть будет просто плитка! Но чудо как хороша! Как бы я хотела такую на кухне. Давай купим и сделаем рукав? Я бы мыла тогда посуду всегда с радостью. Что скажешь, Женя?» Евгений тогда улыбался тепло и насмешливо и соглашался, совершенно уверенный, что никогда ничего подобного у них не будет, но какая, в сущности, разница: пусть Полина думает, что будет, пусть представляет, мечтает, радуется несбыточному. Кто он такой, чтобы лишать ее маленьких мещанских надежд.

– Женя! Женя, мне страшно! По стене кто-то ползет! Он уже на мне, сними его с меня, Женя! Он душит меня! Задыхаюсь! Мамочки, Женя, помогите!

– Да что мне сделать, чтобы ты отстала от меня и поняла, что умерла?! Ты – труп! Ничто! Тебя нет! Замолчи уже! Это просто невыносимо!

Евгений откинул наушники, вскочил с кресла. Из-под крана налил себе воды. Тепловатая, с химическим привкусом. Противно. Но пил жадно. Из кружки, в чьи белые бока въелся чайный загар. Полина всегда мыла тщательно, а им с Ксюшей было все равно. Не до этого. И не до мытья плитки кухонной с жирными застывшими каплями. Просто плитка, никакая не азулежу. Хотя и были они с женой в Лиссабоне: на тридцатую годовщину подарили себе первое и единственное их совместное заграничное путешествие. Только Полина тогда была уже рассеянная, опустевшая… Не Полина вовсе, а одна только оболочка, изъеденная изнутри. Рассматривала узорчатые украшения зданий без особого интереса, забыв, что когда-то мечтала обклеить кухню португальскими изразцами. Только кричащие чайки да цветущие камелии выводили ее из чувственного оцепенения. «Смеются над нами», – говорила она уверенно, заслышав громкие птичьи голоса. «Да с чего им смеяться-то? Плакать надо, плакать…» – «Они сами знают, с чего, вот и смеются! Смешные мы, Женя!» И она слегка оживлялась. Но стоило чайкам замолкнуть, как и Полина вдруг вся закрывалась, скукоживалась и сомнамбулой бродила вслед за ним по городу, только и фотографируя, что обильно цветущие кусты с мясистыми розовыми камелиями. Ее почему-то манили эти космически-правильные бутоны, она, как зачарованная, смотрела на них и не могла оторваться. Евгений называл их «цветы без души». Цветы, не способные на запах. «Вот и славно, милый мой. Цветы, не способные на запах, а значит, и на воспоминания. Пускай на моих похоронах будут только камелии». «Замолчи, Полина. Не выводи меня из себя». Только и мог тогда, что рычать сквозь зубы Евгений от своей слабости и невозможности остановить ни болезнь ее тела, ни болезнь ее ума.

– Женя, а я вспомнила, Женя!

Из дальней комнаты вновь раздался крик. Но уже другой, не как те ее крики, что все эти последние, потерявшие для него счет дни, не давали ему покоя. Полина радостно кричала ему из комнаты с закрытой дверью, занавешенным зеркалом, незастекленным балконом: «Я вспомнила, Женя, что ты подарил мне на день рождения! Я вспомнила, вспомнила! Камелии! Ты подарил мне камелии! Как же они приятно пахли! Пахли камелии… Значит, ты прав, Женя… Значит, я действительно умерла».

Гоги перевелся в Москву из Тбилисского университета. Длинные, тонкие пальцы, тонкий нос – Гоги был утонченным красавцем, казался воплощением лучших черт грузинского народа: вкуса, нежности и благородства. Учился он неплохо, но по причине наличия в Москве друзей и грузинских красоток не мог уделять занятиям много времени. Нагрузка была у нас, что ни говори, очень приличная, и без значительных усилий Гоги начинал «плавать».

Как-то я повидал прелестную компанию его друзей и подружек. Они подвизались на других факультетах, где им как-то удавалось филонить, и вели они себя так, будто образование вообще не требовало усилий. Он были столь умны и прекрасны, что все должно было даваться им без труда, преподаватели должны были быть очень счастливы, что им удалось соприкоснуться с этими представителями высшей расы… С презрением относились они к «рабочим лошадкам», зубрилкам и заурядным студентам-пахарям. Они словно устраивали соревнование: кто закончит университет, совсем не напрягаясь, и получит, так сказать, минимально высшее образование.

Наверное, абсолютным рекордом тут было бы вообще не заглядывать в учебники и не появляться на занятиях… Чаще всего они проводили время где-то неподалеку от мест учебы, на «сачках» в гумкорпусе и в курилках, где могли с оттенком превосходства и чувством легкого презрения поглядывать на других. Подобное поведение было для них не просто знаком отличия от заурядных студентов, но и признаком совершенства: мозги должны были оставаться свободными от скучных лекций.

Тогдашнему высшему образованию они как беспечные и балованные дети влиятельных родителей противопоставили некий высший образ жизни, в котором вся жизнь являлась чередой развлечений, и переходы от радости предвкушения к удовольствию наслаждения не должны были никак, даже на самое короткое время, уступать позорным учебным занятиям.

Если на гуманитарных факультетах такой образ жизни мог как-то сойти, то на естественных об этом не могло быть и речи. Две-три ненаписанные контрольные, несданные задачи по практикуму – и тобой уже вплотную занимается учебная часть… Тогда студент получает столько проблем на свою голову, что жизнь заурядного зубрилки выглядит по сравнению с его существованием просто верхом удовольствия.

Говорят, что образование на ряде гуманитарных факультетов МГУ долгие годы не котировалось в международной табели о рангах высшего образования. Однако разницы между гуманитарными и естественными факультетами не понимали красотки из Гогиного окружения. Когда он в их присутствии открывал учебник курса лекций по теоретический физике, они говорили с иронией:

– Гоги, опять ты за учебник… Умным хочешь стать?

И Гоги закрывал книжку, хотя больше хотел, быть может, читать, чем смеяться и болтать. Но роль рыцаря, благородного дона при своих красавицах, обязывала его прислушиваться к их упрекам.

Мы с Гоги были приятелями: я чувствовал к нему симпатию. Выполнять задания по практикуму на кафедре биофизики надо было вдвоем, и мы с Гоги стали работать вместе. Мне приходилось что-то делать за него (хотя сам я стал к старшим курсам изрядным бездельником, но в данном случае имел дело с бездельником большего калибра).

Одногруппницы прилежно вели конспекты всех лекций, исправно ходили на занятия – я пользовался их записями и поэтому не очень заморачивался учебой, но зато много времени проводил в библиотеке. Читал не только русскую и зарубежную классику, но и что-то более модное: Музиль и Рильке стали моими книжными друзьями.

Гоги же все силы свои тратил на борьбу с «хвостами»: из-за своих подруг он нахватал столько пересдач, что все время ходил от преподавателя к преподавателю с какими-то листиками, пускал в ход все свое обаяние, и ему до поры до времени удавалось удержаться в рядах студентов. Но вот с куратором нашей группы Гоги крупно не повезло. Виктор Иванович, человек принципиальный, решил, что такой бездельник не заслуживает высокого звания студента МГУ. И раз от мнения куратора группы зависят действия учебной части, то – пиши пропало…

Гоги представили на отчисление. Но он ходил еще со мной на практику, делал какие-то задачи – по измерению проводимости кожи у лягушки, по составу печени у мышки… Последняя задача поставила перед нами неразрешимую проблему: чтобы что-то измерить в печени у мышки, эту мышку надо было зарезать. В инструкции по задаче было сказано ясно: зажать щипцами голову и отрезать специальными ножницами-резаками.

Ни у меня, ни у нежного Гоги такой процесс не вызывал энтузиазма. Убивать живое существо, пусть даже и для самых высоких целей высшего образования, у нас рука не поднималась. Мы могли бы, конечно, бросить жребий – кому заниматься этим делом, но не хотелось даже этого. Когда не могли зарезать мышку сердобольные девочки – это еще куда ни шло, но два здоровых лба… Увидев наше замешательство, преподаватель, под присмотром которого мы должны были решать эту, с позволения сказать, задачу по практикуму, сжалился и отрезал голову мышке сам. По-видимому, он уже привык, что редкий студент способен резать мышек, и безропотно превратился в палача. В общем, мы с Гоги получили за задание на бал ниже, что нас никак не разочаровало.

Хотя мы лишь косвенно были виновны в смерти этой безымянной жертвы науки, все же чувствовали свою вину перед ней и договорились не выбрасывать тельце в мусорное ведро, а с почестями предать земле. Лучшим местом для такого захоронения мы посчитали клумбу рядом с памятником Ломоносову.

Этим грустным событием и завершилось образование для Гоги: вскоре его отчислили, вернее, перевели назад в Тбилисский университет.

Но связи с ним мы не теряли – и когда я оказался в Тбилиси, то познакомился с его отцом, милейшим профессором в Грузии. Тбилиси меня покорил: такого числа девушек с сияющими глазами и благородными манерами я не видел нигде! Гуляя по аллеям парка университета, я пьянел от одного вида этих милых лиц, от экзотических запахов, от всей атмосферы – и влюбился в дивный город. Как-то в подземном переходе я услышал человека, который пел старинную песню… Но пел он не для того, чтобы кто-то бросил ему монетку, он пел от радости – шел и пел, широко разводя руки… Есть ли еще где-то в мире что-то подобное, я не знаю.

Помню, в состоянии, близком к эйфории, сидел на лавочке в университетском парке, и тут подсел ко мне какой-то дядька. Он начал расспрашивать, кто я и откуда. Я рассказал, а он неожиданно мне поведал о своей дочери. Венера, по его словам, была девушка неземной красоты, но уж очень ленилась и страдала пороками не только южной молодежи: не хотела учиться, допоздна гуляла. Дядька лелеял мечту найти ей хорошего мужа – и вполне серьезно рассматривал уже мою кандидатуру… Он даже дал мне номер ее группы, рассказал, когда можно застать на занятиях. Но мне было как-то недосуг приударять за грузинками. Несмотря на прелестную атмосферу Тбилиси, я еще не был готов к серьезным отношениям с девушкой, и не хотелось подводить ее отца, который доверился мне.

Не знаю, как сложилась бы моя судьба, уступи я заботливому отцу, что на лавочке в парке искал мужа для своей дочери Венеры.

Что же касается мышек, то эту историю я вспомнил, когда мои друзья-художники вдруг задались вопросом, что это я делаю в научном институте, обступили меня с серьезными лицами, устроили настоящий допрос. Успокоились лишь тогда, когда я заверил их, что являюсь «чистым теоретиком» и не ставлю никаких опытов над животными и тем более не режу их.

А потом и вовсе защитники животных добились, чтобы подобные опыты были прекращены.

Учеба – это как-то более или менее понятно, все мы учились или учимся понемногу… А вот наука, что это такое, с чем ее едят? Первый раз попробовал я науки на родном факультете, когда надо было писать курсовую работу. Выбрал себе более или менее безобидного преподавателя и пошел к нему «сдаваться на милость». Преподаватель ставит перед студентом задачу – так инструктор по скалолазанию показывает человеку горку и говорит: взберись-ка вон туда. При необходимости может дать пару веревок, топор и ледоруб – в общем, снарядить страховочными инструментами.

В моем случае такой «горкой» оказалась задача по квантовой химии. Что такое квантовая химия? Скажем, попалась вам любопытная молекула – и захотелось разобраться в ней получше, узнать, в какие реакции она будет вступать, во что превращаться. Обычный химик будет долго ее мучить в разных растворах и пробовать на свет и на вкус, стараться в разных варевах сварить и на разные части разложить.

А квантовому химику такая морока не нужна: он при помощи компьютера ее нарисует, рассчитает и предскажет, чего от такой молекулы можно ожидать. Потому как молекула состоит из атомов, а свойства этих атомов давно известны, как известны и свойства связей между атомами: все они описываются на языке квантовой механики. Именно квантовая механика на части – мелкие кванты – разбивает молекулы: как малыш разбирает паровозик на колесики.

Каждый такой квант описывается «волновой функцией», потому что волнуется, волнуется, крутится он вокруг ядра атома, как хулахуп вокруг жонглера в цирке. Задача моя состояла в том, чтобы разобраться, как именно волнуются в молекуле эти функции. Для этого пришлось пойти в библиотеку и почитать статьи на английском языке – иностранные ученые придумали новый способ описания функций. В общем, тут потребовались многие знания – и про ряды, и про переменные, и про волны…

Это мне понравилось, потому как несколько лет уже наши мозги загружали какими-то функциями, одна другой мудреней. Поначалу эти функции были чужими, странными, нескладными – вроде как новые одежки. Но потом мы к ним привыкали, примеряли на себя, осваивали понемногу… Однако куда применить их, что с ними делать, мы толком не знали. Представьте, что вам каждый день дают обновки – тут и футболки, и рубашки, и модные брюки, – вот только надеть это все некуда. То есть померить удается, повертеться перед зеркалом, надеть на экзамен – это да, а вот выйти в люди, то есть показать кому-то, кроме таких же студентов из своей комнаты в общежитии или преподавателей на факультете, – некому.

И вот теперь эти все одежки я стал «примеривать» у себя в голове: они пригодились для курсовой работы. Ладно сшитый комбинезон, удобные штаны и перчатки – и все такое прочее, что помогает добраться до сути дела. Я покопался в задаче и увидел на людях, которые решали эту задачу до меня, такие же одежки.

То есть я увидел «своих», обнаружил в авторах работ компанию понятных мне, в чем-то похожих и милых людей. Даже заметил какие-то их недочеты: опечатки или просто небрежно прописанные места. Мне стало так приятно, что эта самая высокая наука – на той горке, куда меня послал преподаватель, – делается такими же людьми, как и я.

В общем, от первого своего похода в науку я получил большое удовольствие. И не то чтобы я как-то чрезвычайно умно справился с задачей, нет, просто оказалось, что чтение настоящей научной статьи, в отличие от учебника, несет немало сюрпризов. Здесь в любой момент тебя может ждать подвох. Тот, кто пишет, – такой же простой смертный. Он может ошибаться – и ты можешь даже поправить его. Да, так бывает даже с известными учеными: начинают решать новую научную задачу – и теряются. Они показывают ее студенту – может, он что-то им подскажет? И бывают такие студенты, которым есть что сказать!

История с курсовой работой мне понравилась – это тебе не экзамен, где задают уже решенные задачи, отвечают на известные вопросы. Здесь студенты на деле проверяют и применяют свои знания: напрягают сознание, извлекая оттуда такие формулы и формы, что возникает что-то совсем новое.

«Душа есть форма форм», – так говорил писатель Андрей Платонов.

Наука на своей «передовой» занята извлечением этих форм – и потому наука здесь уже напоминает искусство. Такая наука не знает субординации: школьник может оказаться проницательнее академика – перед непознанным все равны…

Это-то я и почувствовал на курсовой, это меня и привлекло в науке.

В Средние века заниматься науками могли в основном люди знатные и состоятельные, которые за свой счет покупали составляющие для рецептов философского камня и эликсира вечной молодости. Кто-то не покупал – добывал силой: встречались среди аристократов отъявленные разбойники, отголоски деяний которых остались в сказке о «Синей бороде» (во многие рецепты входила кровь чистых жен и невинных младенцев). Потом наступили времена, когда любопытство свое ученые удовлетворяли больше за счет государства и больше не мучили несчастных жен и детей в подвалах своих замков. С другой стороны, власти тоже научились использовать знания ученых как в военных, так и в мирных целях.

Но мы отвлеклись: студентов-биофизиков факультет наш посылал на научную практику: на биостанцию у Белого моря и в городок Пущинона-Оке.

На Беломорской биологической станции компания была разношерстной: в нашу группу собрались чуть ли не все иностранцы с курса: тут был и мечтательный, пылкий кубинец Хосе, и томная полька Магдалена, и загадочный посланец Ирака Салям.

Жизнь среди сосен, на берегу Белого моря вызвала чудесную перезагрузку сознания. Настолько она отличалась от суеты на паркетах факультета, от зачетов, подготовки к экзаменам и прозябания в библиотеках, насколько горящее в костре полено отличается от головешки.

Издавна просвещение уподоблялось пламени факела. Я свой первый факел пытался смастерить еще в детстве. Мы с приятелями растопили в котле смолу, обмотали тряпкой палку, окунули в чан. Я поджег тряпку, пропитанную смолой, поднял руку в экстазе, потом запрокинул голову, чтобы полюбоваться, как горит мой первый факел… И в ту же минуту горящая смола капнула мне на лоб… Нестерпимая боль заставила бросить факел на землю, я закрыл лицо руками. Хорошо, что смола не в глаз попала!.. Так с той поры и хожу со шрамом над правым глазом. Шрам сей символизирует как тягу к знаниям, так и непредвиденные «сюрпризы» на этом пути…

А через год, в Пущино, практика была «кабинетной». Там находится Институт биофизики, где сам Бог давал студентам возможность «потереться» среди ученых, на людей посмотреть, себя показать, в общем, примерить халаты научных сотрудников. Как школьники в лагере разбиваются на группы по интересам, так же разошлись и мы по лабораториям. Правда, мне в самом Институте биофизики не нашлось занятия по душе. Я отправился в соседний Институт, который назывался Институтом белка.

Известно, что белком называется не только содержимое куриного яйца, но и почти каждая из десятка тысяч разных молекул, из которых состоит наше тело. Эти самые белки почти всю работу в клетке выполняют, они на девяносто процентов и составляют нашу жизнь. Есть, конечно, еще жиры и углеводы, но те устроены гораздо проще. Я прибился к группе, где занимались структурами белка.

Разные белки по-разному устроены: свернуты, как клубки ниток, сплетены, как многожильные канатики, намотаны на ДНК, как катушки, – и так далее. Главою группы был Валерий Лим, который мог предвидеть, какая ниточка белка в какой клубок свернется. Такие предсказания считались очень нужными в науке.

Я захотел научиться у него искусству предвидения. Оказалось, что в мире этим занималось еще два-три человека в разных странах. Но их предсказания были более простыми, их ожидания можно было запрограммировать на компьютере. А вот наш оракул такое придумал, что его мысли и в программу не очень помещались. Почти по пословице: ни в сказке сказать, ни пером описать… Идея Лима была образной: он считал, что когда какой-нибудь белок в клетке выползает из «машины», которая его делает, он сворачивается в спираль, одинаковую для всех молекул белка. А дальше уже из этой спиральной структуры каждый белок ищет свой путь – куда ему захочется. Так люди, родившись, оказываются еще на какое-то время привязанными пуповиной к матери. Для всех белков роль такой «пуповины» играет эта самая спираль.

Чтобы изучить структуры разных белков, мой шеф паял из проволочек модели. Каждая связь между атомами занимала примерно сантиметр в такой модели, а сами белки были примерно по полметра в диаметре. В качестве курсовой работы он и мне предложил спаять модель белка. Был этот белок небольшой, чуть больше ста звеньев, но очень важный – он отвечал за передачу энергии в клетке.

Я вооружился паяльником и проводил целые дни и длинные осенние вечера в лаборатории, гнул медную проволоку, отрезал кусочки – и шаг за шагом припаивал друг к другу звенья белковой цепи… Часами напролет совал пальцы и жало паяльника между уже «готовыми» – спаянными атомами модели, искал те самые зазоры, в которые надо было поместить другие атомы…

Природа не терпит пустоты. Я постепенно на собственном опыте убеждался, как плотно все сбито в мире, как один атом касается другого, одна химическая группа «караулит» другую – и при первой же возможности эти группы стараются установить связи, «протянуть друг другу руки», соединиться, сцепиться… Потому что обычно белку не за что цепляться – он находит силу в самом себе: собирается так, чтобы быть прочнее, устойчивее и с успехом делать всю ту работу в клетке, которую от него ждет сама жизнь. Осознание этой мудрости белка стоило мне и обожженных паяльником пальцев, и часов бдений над проволоками – всех усилий, потраченных на курсовую.

Пока руки работали над моделью, голова оставалась свободной – и в эту «пустую» голову влетали мысли из других сфер. Почти каждый ученый считает, что он разбирается в музыке, живописи, поэзии – и тем более в спорте! Так думал грешным делом и я – и потому имел немало тем для бесед со своим шефом. Засиживаясь за паянием, мы с ним разговаривали и спорили о многом – но расстались по-дружески.

Наука любит разоблачать, видеть суть и строить схемы. Своего бывшего шефа я иногда встречаю. Хотя идеи и предсказания Валерия Лима продолжают жить, место работы ему пришлось-таки сменить: он неосторожно поговорил о чем-то с директором Института белка, академиком и т. п. и т. д., а такие разговоры бывают опасны.

Со временем Ирак запылал в войне, в Польше начались волнения, которые привели в конечном итоге к падению советской системы, а Куба оказалась чуть ли не единственной страной, верной идеалам социализма.

Мои сокурсники-иностранцы к тому времени разъехались по всему миру. Некоторые сменили профессию. Например, Магдалене пришлось стать переводчицей (наука обнищала, как и у нас) – она поднимала двоих детей в ситуации, когда мужа посчитали русским шпионом и не хотели брать на работу.

Когда двадцать лет спустя я приехал на встречу писателей в вольный город Гданьск (Данциг), с которого началась не одна революция и война, ко мне почти через всю Польшу примчалась наша Магдалена.

Дружеские связи, возникшие очень давно, в студенческие годы, оказались не менее прочными, чем спайки между медными спиральками в той модели белка.

Мы стали обмениваться в коммуникаторе фотографиями своих детей с бывшим студентом из Ирака, а ныне заслуженным профессором химии в Швеции Салямом Эль Карадаги, писать научные статьи вместе кубинцем с Хосе Касересем, при первой же возможности восстанавливая связи…

Со структурой белка я справился тогда за месяц, загнул и припаял как надо все его цепи. Можно было считать, что поездка на практику вполне удалась. Я вынес самое светлое впечатление от города ученых Пущино и укрепился в желании проводить вечера в лаборатории.

Но только больше никогда не паять спирали белка.

Московское лето! Плавленый сыр асфальта, слепящие стеклоблоки бизнес-кварталов, украденный воздух и пот человеческих тел в гремящем вагонами подземелье. С другой стороны – тихомирящая тень бульваров, аллей, парков, фонтанов, газонов, когда вдруг внезапно, откуда синоптики не обещали, ливень, июльский, неистовый, и нужно прятать все нажитое в целлофановые пакеты, бежать и смеяться самому себе как больше никогда после. Московское лето – лучшее время для подработки курьером, в последние школьные дни, если наказано гулять, пока молодой, но в то же время учиться вертеться, понять, каким горбом добывается хлеб, с каким трудом в дом несется копейка и пр.

Я работаю в клубе. Я развожу билеты на музыкальные концерты. Пока это еще нужно, и люди не научились бронировать билеты в онлайне, пока они заказывают их по телефону и ждут в напечатанном виде. Возить билеты несложно: они легкие, а люди, что их заказывают, в массе своей веселы и оставляют на чай.

Прошлым летом я доставлял бумажные договоры строительным фирмам. Договоры тоже легки, но получающие их люди – серьезны, озабочены чем-то и чаевых не дают. Они смотрят нахмуренно в получаемые бумаги, кивают задумчиво и уходят, а однажды замечают тебя, спрашивают: может, воды или чаю? Подписание договора займет время, мальчик, ты пока посиди, почитай, вон, журналы, мальчик. Ответственность – не всеми любимое карго.

Еще одно лето назад я таскал по медучреждениям медоборудование: протезы, канистры спирта, дорогостоящие, тяжеловесные приборы. Их получатели смотрели на меня измученно, еще озабоченнее строителей, ибо я доставлял им напоминание о болезнях, недугах, мементо мори. Мне они ничего не говорили, просто открывали и брали, давали и закрывали за мною. Теперь я работаю в клубе, я доставляю предвкушение праздника. Мне кажется, что моя карьера движется в гору.

Сегодня пятница, и у меня три доставки и три конверта с билетами, именами и координатами. На кассе клуба мне заботливо напечатают карту местности, в которой я десантируюсь. Пока еще бумажные карты нужны и люди не научились находить свой маршрут в телефоне, хотя предпосылки к этому есть.

Мой первый конверт – Станислав, «Розенбаум», «Павелецкая». Дом изнутри содрогается от трамвайных путей, хата старая и неремонтированная, как и сам Станислав. Он улыбается золотым зубом, получая из моих рук конверт, расплачивается за билеты мохнатой рукой, обрамленной золотом, а в тылу кисти синеет размытое солнце. Хлопает отечески по плечу, приговаривая, что он в мои годы тоже вертелся как мог. Сует мне промятую сотку в карман, чему я умеренно рад, и мчусь на следующий вызов.

Марат, «Тимати», «Арбат». Обнесенный решеткой двор, не то качественный новострой, не то превосходно реновированная старина. Звонок, КПП, охрана. В дверях пацан чуть постарше меня в красном спортивном наряде, пострижен свежо и по моде, в ухе небольшой диамант, в руке сенсация года – айфон. В айфоне голос визглив и требователен. Марат отступает в прихожую:

– Да-да, помню. Сегодня у меня джиу-джитсу, потом тачку в ремонт везу. Ну. Сколько тебе раз повторять, а? На следующей неделе на Ибицу. Че «зачем»? Дела.

– Вот ваши три билета. С вас четыре тыщи пятьсот, пожалуйста.

– Только давай без истерик, а? Сдачи не будет? Это я не тебе.

Закатывает глаза, чтоб я видел, как его эта сука достала. Я притворяюсь, что меня нет, и что сдачи нет, и что я в его отношения не лезу. Мимо трубки: «Ладно, забирай себе сдачу, малой», – подмигивает заговорщически, мол, не трать все на этих сук.

Впереди последний концерт, что завернут в конверт, и обратно в клуб. Регина, «Валентин Стрыкало», «Пушкинская». Выныриваю из подземелий в предвкушении скорого окончания рабочей рутины, а впереди выходные, прогулки, кино и вся молодость. По карте идти пять минут, но здесь тучи над городом встали, ветер дует в лицо и откуда синоптики не могли обещать, разражается июльский ливень. Бульвар веет стремительно размокающей липой, шумит увертюра каштанов, почернелая пыль мешается с жаром асфальта. Капли забили картечью. Но я ничего не боюсь, я кладу в непромокаемый пакет телефон, кошелек и паспорт, билеты с деньгами, а остальное пусть хоть ко дну! Кроссовки все равно захлебнулись, одежда облепила тело, штаны уже не спасти, мне терять нечего, мне по колено проезжие части. Пусть мимо машины плывут, пешеходы бегут расторопно, я буду прыгать по лужам, я запомнил маршрут и карту комком закинул в корзину.

Красивый дом, изящная дверь. Открывает девушка, лет восемнадцати, в тонком халате. Она прекрасна космически и как в кино – едва проснулась, богемно, под вечер, облекла фигуру в одежды, потянулась и снова готова настраивать друг против друга народы. Студентка! Это для старшеклассника существо из иного, лучшего мира. «Вам кого?» Я деревом замер в проеме, напрочь забыв, кто я и зачем появился. Она глядит весело, но не понимает, а затем замечает конверт и угадывает: «А! Билеты?» И я: «Да-да-да, билеты…», а сам уже душой – к звездам.

Регина (с латыни – «царица») ослепляет мою несуразность чудесной улыбкой. Она говорит: «Ты проходи, я пока поищу деньги. Хочешь чаю?» Я не знаю, что тут сказать, просто смотрю. Тогда она мягко берет меня за руку и, засмеявшись звеняще, влечет по коридору. От такого расклада дел я теряю остаток ума, снимаю без памяти отяжелевшую обувь, что-то там бормочу про сезон дождей. А она ведет в кухню, сажает за стол, исчезает и возвращается с купюрами. Ставит чайник.

Мы сидим в ожидании кипения, и возникает немая сцена, в которой она знает, как беспримерно хороша в халате, длинные волосы вьются, а тело, с него, должно быть, лепят скульптуры, она знает и что я несуразен тоже, и что я мысленно ей поклоняюсь. Не смея поднять взор, я брожу по столу глазами, натыкаясь на пустые винные сосуды, пепельницу, тетради – натюрморт студенческой жизни, свободы. Собравшись с силой, роняю вопрос про Валентина Стрыкало, мол, стоящий ли это, на ваш, то есть на твой взгляд, артист, и тут же думаю: «Ну дурак! Она же мне только что отдала за билет тыщу рублей, еще бы не стоящий…»

Регина берет со стола тонкие сигареты, закуривает с видом эмансипированной женщины и принимается серьезно отвечать про течения и жанры, жанры и течения. Я умно киваю, но, честно, одновременно смотреть на нее и слушать – тяжеловато. Чайник кипит. Регина останавливает свой монолог и произносит тихо, без всяких намеков, но однозначно: «Пойдем в мою комнату? Я тебе сухую футболку дам».

И я вскакиваю в полной готовности сделать все, чего бы она ни предложила мне там, в комнате. Сама судьба манит меня к себе! Еще долго я вспоминал этот ключевой момент нашей встречи, развилку двух дорог, допридумывал, что было бы, если. Ее взгляд – без пошлости и пуританства, зовущий. И я, зовомый, незнакомец, чужак в квартире. Скрип паркета, шаг – мы в ее комнате, и она, резкий взгляд, духота, поворот, давай откроем окно, за окном барабанит неистово, как и в груди, прикосновение, тепло, так это все неожиданно, но к черту условности, к черту одежду!..

Но «если бы» не было. Мне позвонили с работы, напомнили, что я все еще курьер и что мне все еще нужно везти выручку в кассу, покуда она не закрылась. Как человек в высшей степени не принадлежащий себе, я опустил перед нею взгляд, поклонился и с великим сожалением полез в обувь. На пороге ощутил досаду и в то же время надежду, даже уверенность в том, что мы встретимся вновь.

Регина не давала покоя неделю, Регина приходила во снах, мерещилась в лицах. Но у меня было место и время и план, в котором не будет повторных фиаско. Я выучил все песни Стрыкало, взял у одного друга брюки, у второго пиджак, рубашку у третьего и гордо завязываю свой собственный галстук. Туфель нет ни у кого из нас, поэтому кроссовки и упование на темноту. Итак, она будет стоять одиноко, я увижу ее, мы соединимся в танце, потом… Страшно подумать. Ведь она живет на «Пушкинской», в своих роскошных апартаментах, а я с родителями у черта на куличках, что ж мне ей предложить? Но об этом позже.

Снова случается пятница, и я иду на концерт по контрамарке в свой клуб. Весь персонал, выстроившись в ряд, напутствует, желает любовных побед, а директор клуба самолично крепит мне на лацкан рубахи счастливую скрепку со своего выпускного. В бой! Собираются люди, тушится свет, я беру для устранения дрожи в коленях стакан виски с колой. Звучит первый аккорд, пролетает первая песня. Вот уже половина концерта, я обошел весь танцпол двести раз, а Регины все нет. Так я спускаю на виски с колой весь свой недельный доход. Официанты подливают сочувственно за свой счет: «Не пришла? Бедолага…» И дождавшись конца, уже без надежды сажусь на ступенях, несчастный и пьяный, с развязанным галстуком. Нет, не пришла.

И весь следующий день и всю неделю спустя я страдал и писал подростково пустые стихи в ее честь: «Регина – я сгинул» – и пытался понять, как так вышло…

Только спустя годы, когда больше не нужны ни бумажные карты, ни распечатки билетов, когда уже мало кто слушает Валентина Стрыкало всерьез, в один из вечеров просто так, мне вспоминается эта история и в голову бьет по-новому старая фраза: «Пойдем в мою комнату?» Ну дурак! Настоящая Регина, оказывается, все-таки пришла на концерт, а та девушка, по которой я бредил последнюю неделю своего школьного лета, была ее соседкой.

Синий послеполудень. Желтый класс. Седьмой урок. Алгебра…

– Если вы помните, на прошлом уроке мы писали еще один пробник ОГЭ, – начинает Нина Никитична.

Я подозреваю, что это было еще до каникул, но вида не подаю и раскрываю учебник по русскому.

– Что нам задали?

Женя, моя подруга и соседка по парте, неспешно достает свой блокнот и наконец изрекает:

– Упражнение 308, кажется…

– Так вот, я их проверила. – Нина Никитична роется в сумке, затем на столе.

Сумка бежевая, немного сморщенная, похожая на улитку. Когда там роются, она ходит ходуном, как двухместная палатка, в которой лежат три человека.

– Где мои очки? Без очков я ничего не найду. Начинается поисковая операция «Очки», Нина Никитична перебирает бумажки, а я листаю учебник, мы шуршим хором, и выходит очень гармонично.

– А, вот ваши работы. Значит… Аня, сколько можно говорить, что тире в ответе писать не нужно? Только номер задания и через клеточку ответ. Безо всяких дополнительных знаков! Вот посмотри, как у Ани Скутской написано.

– Так у меня листочек был в линеечку…

В начале домашней работы нужно написать 10 словарных слов. Где же я столько найду? И как понять, какие русичке не покажутся слишком простыми? Вот, например, слово перистиль, которое нам давали на прошлом уроке. Ну что в нем такого? Буква «и» проверяется словом периметр, а «е» есть во всех словах с такой греческой приставкой: периферия, перипетия… Нет, нужно что-нибудь пословарнее. Вот, экзегеза!

– Держите, передайте Ане ее работу… Машенька, ну как это называется? Смотри, что ты пишешь… Женя, включи свет над доской, пожалуйста.

Моя подруга вздрагивает, вскакивает, нажимает какой-то выключатель – и все погружается во мрак. Клекот кнопок – и среди тьмы возникает доска. В конце концов после нескольких минут светомузыки становится видно и доску, и всех, и вся, и меня, и мой разверстый учебник по русскому. Но Нине Никитичне явно не до меня. Она ищет мел. Находит. А мел не пишет.

Нет, экзегеза не годится, что там не проверишь? Приставку экз- знает даже шестиклассник (всякие там эндодермы и экзодермы были в коре деревьев, кажется), это и экзотика, и экзамен. А «е» – интерфикс. Все просто, как арбуз. Ну да ладно, мне все равно нечего писать, авось сойдет.

– Мел плохой, – как-то обиженно замечает Нина Никитична.

– Я могу сходить за новым! – вскакивает Полина и выходит, не дожидаясь ответа.

Счастливая! Есть чем заняться… Что бы еще написать? Проблема. О, проблема! Нам же давали это слово в начале прошлой четверти. И то, спрашивается, чего давали? Как будто никто не учит английского и не знает слова problem с ударением на первый слог, но ладно, на бессловье и «проблема» слово.

Полина возвращается минут через пять с коробкой мела, белого, яркого и мягкого, как марш-меллоу. Нина Никитична пишет какие-то каббалистические знаки:

– Маш, ну почему нельзя по-человечески написать: сумма углов треугольника равна 180 градусам? Знаешь, мне это напоминает…

Ну все, сейчас пойдет рассказ о журнале «Веселые картинки», где были такие истории в рисунках. С пятого класса один и тот же, с непременной иллюстрацией на доске.

Полина начинает щелкать пальцами. Подсела к Арсению и щелкает, а у него вместо этого получается какой-то скрип. Наверное, все дело в кольцах, которыми усыпаны Полинины руки. А все-таки, как у нее это получается?

– А я умею зубами хрустеть, – шепчет сзади Тара и, действительно, хрустит.

Мне жутко смотреть, и я вспоминаю:

– Я могу двигать пальцем.

И сгибаю только верхнюю фалангу указательного пальца.

На таком шоу талантов даже Арсений не может устоять. Он пытается шевелить, хрустеть и щелкать всеми частями тела, но получаются какие-то конвульсии. На его беду, именно их замечает Нина Никитична.

– Арсений, что с тобой?

– Ничего.

– Так что же ты дергаешься весь?

– Я не дергаюсь.

В этот момент Полина делает под партой какое-то волшебное движение, и он весь вздрагивает.

– Арсений, не паясничай.

– Да что вы ко мне придираетесь?

Полина дергает его под партой, и он съеживается, как дождевой червяк.

– Хватит!

– Что я сделал не так?

И снова Арсения передергивает.

– Я даже разговаривать не хочу больше на эту тему! Ты сам все знаешь!

Весь класс тоже знает. А наш третий ряд знает больше. Надо спасать Арсения, не погубив Полину. Иначе станет слишком скучно.

– Нина Никитична, пожалуйста, можете, пожалуйста, разобрать № 15?..

Тишина.

– Сейчас, мы еще не кончили обсуждать работы. Так вот, все надо писать сло-ва-ми! Тем более в этой части работы. На, Маш, забирай свою работу… Теперь Женя. Ты так мелко пишешь…

Женя даже проснулась от удивления. У нее самый крупный почерк из всех, которые я когда-либо видела, а буквы гонятся друг за другом, как скаковые лошади.

– Ну просто не разобрать. Вот что это за буква, братцы?

Главным братцем оказывается Лева, который сидит на первой парте и решает вперед учебник.

– А?

– Вот видите, а должно быть «п». Попробуй расшифруй твои каракули. Где ты, Женя Порхомовский?

А Женя Порхомовский в Турции. Впрочем, он не скрывается, каждый день аккуратно выкладывает фотографии – на пальме, на пляже, в городе, в ресторане, в мороженом… Моя соседка облегченно вздыхает и закрывает глаза. Спокойной ночи, Женя…

Я оборачиваюсь и вижу, что Тара рисует какого-то эльфа.

– О, кто это?

В ответ слышится нечто непроизносимое.

– Кто?

– Ну, «Властелина колец» читала? Это оттуда.

– Тогда понятно.

Женя рисует собаку с оленьими глазами. Лева принялся за геометрию. Арсений уже где-то под партой. У Ангелины с Владой открылся ресторан чипсов и огурчиков. Марина и Катя опять поссорились. Маша ведет оживленные переговоры с Аней и Юлей, которая тоже что-то пишет.

– Маша, сколько можно болтать? У тебя три, ты знаешь?

– Теперь да.

– А откуда у тебя улыбка до ушей с тройкой?

– У меня просто такое выражение лица.

– Что ты! С тройкой!

Голова Арсения показывается из-за парты. Он поворачивается к Диане, но та мирно спит на плече у другой Маши, и бедняге ничего не остается, как обратить свой взор и уста к Леве. Тот называет его непечатным существительным, но от геометрии отрывается.

– Лева, ты сделал немецкий?

– Да, а что?

На лице у Арсения расцветает улыбка.

– Дашь списать?

Лева радостно улыбается в ответ.

– Конечно, нет.

Улыбка Арсения достигает размеров Чеширского Кота:

– Ах ты, крыса!

– Так, а у вас что за разговорчики? – всплывает Нина Никитична.

Словарных слов все равно мало. Ничего, оставим место и будем списывать восторженный текст про платки.

– Когда прекратится этот треп?!

Эх, лучше бы он не прекращался.

– Мы по делу.

Не по делу было бы, если бы они обсуждали алгебру.

– Какая разница! Болтливость не мужское качество!

Наверное, поэтому вот уже около получаса над гуманитарным классом висит гул. «Наб_вные платки были особенно любимы на Руси…» Что тут вставлять? Набавные платки? Набувные? Надувные, может быть? По всем признакам набивные, но когда я пытаюсь представить их, то получается какая-то страшная подушка, которую еще как-то нужно навязать на голову. Чего только не придумывают авторы учебников!

– Так… Ребята, ответьте мне, как находится энный член арифметической прогрессии?

– А-один умножить на дэ эн минус один, – не поднимая глаз, произносит Лева.

– Нет, не то.

Женя судорожно принимается листать учебник.

– Как не то? Вот, формула написана, – изумленно шепчет она.

– Саша Черепанова?

Саша глядит на Нину Никитичну своими ясными голубыми глазками и молчит.

– Саша?

«Пл_тки яркие, н_рядные…» Сколько можно писать, что слово платки проверяется простым русским существительным плат? Для разнообразия напишу про неполногласие: -плат– – -полот– (как плат – полотно).

– Саша?!

«Глаз не отве_ти…» Здесь, наверное, нужно вставить «з», как везу. «Глаз не отвезти…»

– Саша!

Саша молчит. И закрывает блокнот.

– Все, мне это надоело. Давай его сюда.

Звери, птицы, рыбы, девочки в стиле аниме – все пропало?..

Нина Никитична победоносно вытаскивает из-под горы тетрадей разряженный телефон. Саша может продолжить рисунок.

– Так какая же все-таки формула энного члена?

«П_п_дают(?)ся пл_тки с бахромой. П_п_дают(?)ся – с к_стями…» Что там последнее? «О», проверочное слово кость. Это не девятый, а какой-то первый класс, честное слово! Платки с костями… Ох уж эти авторы!..

Марина с Катей помирились и играют в «Летел лебедь».

– Эй, можно с вами?

Мы с Тарой присоединяемся. В итоге играет весь третий ряд. Алекса, сидящая прямо перед учительским столом, от зависти начинает приплясывать на месте, повернувшись к Нине Никитичне не меньше чем на 360 градусов. Варя выбывает, и следующим после меня игроком становится Марина.

– Слушайте, неужели никто не помнит формулу энного члена?! Вы же по этой теме контрольную писали?

Аня знает, но она на очередных сборах по истории. Лева знает, но он решает геометрию. Арсений знает, но он увиливает от Полины, которая тоже знает, но щекочет его. Маша с Дианой знают, но они спят. Женя, Саша и Тара знают, но они рисуют. Влада с Ангелиной знают, но они торгуют с Настей и Василисой. Две Ани знают, но они ждут своей очереди за огурчиками. Юля наверняка знает, и Маша тоже, но они беседуют. Катя, Варя и Марина знают, но они играют в «Летел лебедь». Даже я знаю, но сейчас моя очередь хлопать по Марининой ладони, которая находится в двух метрах от меня.

Я наклоняюсь через всю парту, Марина тянется ко мне, чтобы наши руки хотя бы соприкоснулись. У нее немного смуглая ладонь с изящным маникюром. По ней разбегаются тысячи линий. Говорят, что где-то среди них есть линия жизни. Думаю, если попросят меня лет через двадцать или даже десять рассказать, что мы проходили на алгебре, я вспомню только эту паутинку морщинок на руке…

Я из последних сил хлопаю по несчастной протянутой руке, но – звенит звонок, и Марина успевает отдернуть ее. Я выбываю.

– Ну, пока перерыв. Продолжим после перемены. Сегодня у нас две алгебры подряд.

Старая яблоня растет на задворках детского санатория «Зоренька» на самом конце пешеходной тропинки. В конце июня, в начале второго сезона, ее облюбовали двое мальчишек. Тенек, скамейка, далеко от жилого корпуса – что еще надо для счастья?

Близнецам Григорьевым двенадцать лет. Белобрысые, узколицые, с одинаковой хитринкой в серых глазах, они словно две тени, неуловимые и вороватые.

– Тоска зеленая! – Рома сплюнул шелуху от семечек.

– Ага, – вяло кивнул Матвей, растянувшись на горячей от солнца скамейке.

Его блуждающий взгляд случайно упал на траву под деревом – она притоптана, а по земле пролегает полукруглая борозда, словно большой пласт дерна был не так давно отвернут. Мальчишку сдуло со скамьи, как ветром.

– Что там у тебя?

– Пока сам не понял. Как думаешь, может, клад?

– Ага, сокровища капитана Сильвера, размечтался…

Вдвоем братья кое-как сковырнули пласт земли. Внутри аккуратно выкопанная ямка с квадратными стенами, обмазанными мокрой глиной для устойчивости, а в ней нечто, завернутое в брезент. Рома, как первый обнаруживший находку, развернул ее и разложил на земле вещи.

Отполированная дубинка, добротно сделанная рогатка из цельной ветки, лук, самострел из прищепки, даже самодельный арбалет… Глаза разбегаются.

– Смотри, это же нунчаки, такими древние китайцы пользовались!

– А это что, думаешь? – Матвей с сомнением взглянул на нечто алюминиевое с четырьмя колечками из проволоки и остро заточенными конусовидными кончиками.

– Не знаю, как называется, но это надевается на пальцы. – Рома согнул пальцы, провел «когтями» по земле и выдохнул: – Кру-уто!

– Слушай, а ты не думаешь, что это принадлежит Оружейнице? Ну, той самой?

Про Оружейницу ходит туча местных легенд. Говорят, что она живет здесь уже второй год, не исчезая ни на один сезон. Говорят, что она невысока ростом, носит маску из коры и появляется, если призвать ее ритуалом. Говорят даже, что она дарит своей милостью тех, кто ей понравится, и дает им заговоренное оружие.

– Ты что, веришь в эти байки? Кто-то смастерил это, не смог взять домой и зарыл здесь. Наверняка ему уже лет под пятьдесят, санаторий-то старый. Кто сейчас делает рогатки? Их в Союзе мастерили.

– Ну нет, это сделано недавно, иначе железо бы заржавело. К тому же вот – в яме еще есть пакет. Современный!

В пакете инструменты и сырье: клещи, плоскогубцы, ножи, сухая наждачная шкурка, мотки проволоки, непонятные деревянные заготовки, даже куски стекла.

– Беру свои слова обратно: это кому-то принадлежит. Давай забираем, что нравится, и чешем отсюда по-быстрому. Я без этих когтей отсюда не уйду. Да и проволока нам пригодится, из нее можно отмычки делать.

Матвей хочет сказать брату, что обчищать мажоров или украдкой уносить яблоки из столовой – это еще ничего, но вот так обнести неизвестного мастера – как-то подло. Хочет, но не говорит вслух: Ромке попробуй такое скажи! Обсмеет с ног до головы! И тихонько стыдясь перед собой, он кладет в карман рогатку.

Добыча прячется в нижний ящик тумбочки, под свернутые рулоном футболки.

– Ты как хочешь, а я снова иду туда, – лениво сказал Рома перед сном, подложив руки под голову, словно и не к брату обращаясь. – Вдруг это и правда Оружейницы тайник? Вот будет шуму, если мы ее поймаем!

– А если она нас? Наверное, пропажу уже обнаружила, ходит, ищет. И у яблони сто процентов будет караулить.

– Тем лучше! Нас-то двое, а она одна, пусть даже нечисть.

На следующий день подходящая возможность представилась, пока остальной отряд был на концерте. Еще не начало смеркаться, а комары уже налетели, и Ромка пожалел о том, что не надел мастерку.

Вот и та самая яблоня. Тайник едва нашли, его получше замаскировали травой и жухлыми листьями. Наверное, в прошлый раз хозяин просто торопился. Матвей насторожился первым, услышав шорох кустов за спиной, но уже поздно.

– А-а, вот вы где, ворюги! – зло, торжествующе протянул девчоночий голос. – А ну ни с места, или стреляю!

Фигура в черном, с лицом, закрытым берестяной маской, направила на них арбалет, наводя болт то на одного, то на второго. Ромка замер, словно вмороженный в землю. Матвей отчаянно замахал грязным носовым платком:

– Белый флаг, белый флаг, мы пришли на переговоры!

– Да? – Оружейница иронически склонила голову набок. – Вот незадача-то, а я подумала, что вы пришли унести все остальное!

– Не-не, мы вернуть пришли! – Матвей умоляюще взглянул на брата и вытащил из-за пазухи и рогатку, и когти, и моток проволоки, не обращая внимания на шипение «Предатель!».

– Во-от, а это уже совсем другое дело!

Она шагнула на тропинку, принимая добычу, и сдвинула маску. Под ней обнаружилось обычное лицо: тронутая загаром кожа, курносый нос, серые глаза под широкими темными бровями. Не обращая внимания на взгляды, девочка пригребла к себе свои сокровища, бурча под нос сварливым тоном:

– Ну ладно проволоку, я понимаю, нужная вещь. Ну ладно рогатку. Но когти-то зачем? Не самая моя удачная модель, к тому же без пары.

– Если тебе не нужно, то можно я возьму? – Ромка попробовал скроить обаятельную улыбку, но скис под колючим взглядом. Попытка не удалась.

– Тебе не дам. Вот второму, может, что-то и оставлю, а тебе нет. Плати сначала.

– А если я принесу тебе еды с полдника, сойдет за плату?

– Не-а. Мало.

– А если материалов достану?

– И что ты можешь дать мне, чего я не найду сама? Крепкие ветви тут в наличии, стекло на территории соседнего санатория подобрать можно, железные детали и проволоку в городе купить.

– А хочешь, радиоприемник старый принесу? – рискнул он. – Его на запчасти можно разобрать. Правда, не спрашивай, откуда достану…

– Ладно. Но имейте в виду, если хоть кому проговоритесь о том, что знакомы со мной, подкараулю и… Ты тоже тогда не спрашивай, как я буду мстить.

– Не проговоримся. Крест на сердце и на пузе, или превращусь в медузу! Веришь? Тебя как звать по-настоящему?

– Мария. – Она чинно протянула мозолистую ладошку с пластырем на указательном пальце. – Но лучше по прозвищу, не люблю свое имя.

Уже потом, через несколько дней, когда они втроем сидели на ограде и ели чипсы из одного пакета, Оружейница рассказала:

– Мамка с папой у меня геологи, вечно в разъездах. Особенно летом. Меня с пяти лет отправляли к дедушке, в деревню Каменку. Это недалеко, три километра отсюда. Он меня и научил рогатки мастерить. Потом заинтересовалась этим делом, сделала свой первый лук, затем арбалет. Деда меня всему научил: и строгать, и паять, и даже сваривать. Но два года назад он умер. Теперь за мной присматривает дядя, он здесь вожатый, и часто берет меня с собой. Я и тайник оборудовала, чтоб не таскать инструменты туда-сюда лишний раз.

– А как твоего дядю зовут?

– Вадим Алексеевич.

– Профессор?!

Она ухмыльнулась уголком губ, грустно и одновременно залихватски.

– Это для вас он крутой, а для меня великовозрастный балбес, который ни еду приготовить не может, ни табурет починить. За ним самим следить надо. Зато с контролем не лезет – шатайся где хочешь, только на глаза никому лишний раз не показывайся.

Мальчишки помолчали, обдумывая рассказ, затем Ромка задумчиво спросил:

– И как она, такая жизнь? Нравится?

– Неплохо. Сама себе хозяйка. Никто не контролирует, не достает с дисциплиной… Правда, иногда малость одиноко.

– Можешь сегодня с нами сгонять, будем девчонок ночью пастой мазать. Идешь?

– А то как же! Я и ключи от комнат достать могу!

Это лето было особенным. Стреляли по очереди из арбалета по самодельным мишеням. Гуляли по ночам по первому этажу, пугая малышню масками из коры. И каждый раз, когда проводились организованные игры на территории, близнецы умудрялись прийти первыми на эстафете, собрать больше всего спрятанных призов, привести к назначенному месту больше всех пленников. Как? Никто не знал. «Дух этого места помогает», – поясняли они в ответ на расспросы. «Смотрите, не спалите меня там случайно, – посмеивался вышеозначенный дух. – Дядюшка догадается, и мне каюк!»

Но все когда-нибудь кончается. Восемнадцатого июля Оружейница исчезла. Ее не было ни на их общем месте, ни в лесной беседке. Вадим Алексеевич в ответ на отчаянные расспросы мальчишек ответил:

– Родители за ней приехали и срочно забрали. Рвалась попрощаться с друзьями, но не успела. – Внезапно он оживился. – Так вы, что ли, те самые друзья? Она просила передать вам какую-то фразу.

Вожатый порылся в карманах, роняя на землю дождь ненужных бумажек, ухватил клочок газетной бумаги и прочел:

– «Арсенал теперь ваш». Что бы это ни значило, можете взять.

Бегом к яблоне! Тайник открыт, все оружие на месте, но брошено в яму как попало. Ромка присел на корточки, взял в руки пару новеньких когтей. Все-таки сделала, как и обещала…

Ветер грустно зашелестел ветвями тополей. В небе собрались тяжелые тучи.

– Пойдем, что ли. – Матвей осторожно тронул брата за плечо. – Надо забрать, а то придут какие-нибудь… еще хуже нас.

Вместе они начали собирать «арсенал», заворачивая его в куртки.

Санаторий опустел. Нет, стены остались, как и залитый солнцем двор, и аккуратные аллеи, но все это стало до жути пустым и унылым. А потом за близнецами приехала мать, холодно улыбнулась тонкими сухими губами и распахнула дверцу машины.

– Надеюсь, отдохнули хорошо.

– Да, спасибо, – кивнул Матвей, толкнув локтем брата, уже было раскрывшего рот для очередной ехидной реплики.

Дом. Двухъярусная кровать, старенький комп, ковер с Бэтменом. От того сезона остались только воспоминания и уже новый тайник – на шкафу, под грудой хлама. Ромка хулиганит больше прежнего, но порой замирает, глядя куда-то в пространство, и наедине с братом все больше говорит об Оружейнице. Матвей понимающе кивает, вздыхая про себя.

– Мы найдем ее! – Ромка решительно открыл компьютер.

– Как? Мы только имя ее знаем и фамилию, Воробьева вроде.

– Достаточно данных для поиска ВК. Она наверняка там есть.

Поиск выдает длинный список Марий Воробьевых.

– Будем опрашивать по очереди тех, кто подходит по возрасту. Только я не знаю, что писать: «привет» как-то глупо. Надо, чтоб она сразу поняла, что это мы. Мак, помоги, ты же умный!

– Давай сюда.

Указательный палец с обкусанным ногтем помедлил над экраном, затем выстучал, то и дело замирая над предложением:

– Привет. Помнишь, что было зарыто под яблоней?

О Водевиле знали все, но каждый отказывался в него верить. Ив тоже не верил.

Ив решился. Дождавшись, пока все в доме уснули, выскользнул он за дверь. Моросью плюнула в лицо ехидная ночь. Еще не поздно не пойти. Все равно не поможет. Наутро хватятся Ива: «Где Ив?» А где? Ив замер, уставившись на расплывающийся в темноте, похожий на большое спящее животное дом. Вдалеке, изливая душу луне, уныло и нежно завыла собака. Нет. Надо идти. Ради Мари, ради мамы – это их последняя надежда. Не самая темная ночь из августовских ночей. Дойдет как-нибудь, тем более дорогу он знает. Едва слышно треснула лучина. Ив снял с ноги сабо, вытряхнул мелкие камешки, глубоко втянул носом воздух и быстро, насколько можно быстро идти в полутьме, направился в сторону кладбища.

Вязкий сумрак обнимал надгробные камни, щекотал деревья. Где-то загоготала сова, или филин, или еще какая-то птица, Ив в них не разбирался. Хрустнула ветка. Прохладно. Что-то схватило за рукав, Ив чуть не заорал. Оказалось, дуб. Тихо и темно, очень темно. Если Портефекс наврал, то завтра, после встречи с Ивом, он лишится новенького, недавно выросшего зуба. Как Ив мог ему поверить? Уж слишком живо тот говорил. Да и после падения Портефекса с ветки дерева еще два дня назад безвольно висевшая рука и правда теперь двигалась так же быстро и свободно, как до этого. Волк! Поджавший хвост пес выскочил из глубины кладбища и, не взглянув на Ива, потрусил своей дорогой. Ив сглотнул, оглянулся на призрачную в ночи деревню. Холодно и, если честно, страшно. Ив вздохнул и двинулся дальше.

Музыка становилась то тише, то громче. Спокойная и гордая, печальная и радостная одновременно, обволакивала она пространство, глубоко проникая в воздух и застревая в нем. Портефекс не обманул. Теперь звук только нарастал. Ива мутило. Он поднял с земли длиннющую палку. Казалось, неизвестный инструмент играет прямо над ухом. Вдруг музыка прекратилась. Потянул ветер, сплошь пропахший сырой древесиной.

– Я Ив. – Слова склеивались в пересохшем горле. – И я не боюсь тебя! – Расслабившиеся и больше неуправляемые пальцы разжались и выпустили палку из рук.

Водевиль, не моргая, смотрел на Ива большими телячьими глазами. Сколько скота он погубил. Интересно, а Водевиль отличает людей от баранов?

– Я не боюсь, – повторил Ив менее уверенно. – И я… Вот. – Ив показал Водевилю скрещенные пальцы. – Но я хотел лишь попросить. Мне нужно лекарство для Мари, – неожиданно выпалил Ив и смолк, шарахнувшись от собственного голоса. Водевиль моргнул.

– Пожалуйста. Ты же вылечил Портефексу руку.

Ив ждал долго. Водевиль молчал и не двигался. Ив развернулся и побежал домой.

Мари становилось все хуже и хуже. Сухая, горячая, она не могла заснуть долгими вечерами. Снадобья бабки Сары давно не помогали. В очередную тревожную ночь Ив прислушивался к свистящему дыханию Мари. Внезапно зазвучала музыка. Ив решил, что ему показалось, но мелодия не утихала. Ив тихонько встал, открыл дверь. На пороге лежал пучок дурно пахнущей травы. Ив схватил его и прямо босиком понесся к бабке Саре. Старуха, как ни странно, знала, что это за трава.

Всю ночь поднывал полуосенний дождик. Утром стоял туман. Силуэты темными привидениями появлялись из него, делали шаг и снова растворялись. В деревню вошли люди. Повеяло городом и холодом. Люди останавливались в еще не остывших после лета домиках. «Вестники войны собирают силу», – вздыхая, говорила бабка Сара. В дом Ива и Мари никто не постучал. Их отец в первый день появления людей не появлялся на улице. Сегодня же вышел. Спокойный, суровый и чужой, велел «болвану Иву» с самого ранья пасти овец. Вновь веселая и румяная, будто пламя лучины, Мари собиралась идти с Ивом, но никак не могла найти куда-то подевавшийся новенький фартучек.

– Волк ли, драный ли Водевиль, но какая-то тварь опять прирезала нашу овцу! – донесся с улицы знакомый голос.

Ив выглянул в приоткрытую дверь. Отец говорил с высоким, красивым человеком – одним из тех, кто пришел в деревню вчера.

Человек, похлопав висевшее за спиной ружье, что-то негромко ответил отцу.

– Да помогут вам небеса! – с жаром воскликнул отец.

Дозревал последний летний вечер. Ив и Мари тихонько пробрались к загону, выпустили овец и погнали их на поляну. В носу стоял густой запах овечьей шерсти, облака-овечки застыли над поляной.

– Слышал? – резко спросила Мари.

– Охотники по зайцам стреляют, – фыркнул Ив.

– Нет же! Это не в лесу, а там, за холмом. И дудочка… Играла и вдруг перестала.

Путь домой лежал через холм. Ив и Мари пересчитали овец и отправились домой раньше, чем планировали возвращаться. Небольшой холм весь порос пустоцветом да колючками, постоянно цепляющими Мари за фартучек.

– Смотри! – ахнула Мари.

– Вижу, – проворчал Ив.

В сторону деревни стремительно удалялась темная фигура человека.

– Я про него! – Мари указала пальчиком на заросли ближайших колючек.

В колючках валялся раненый Водевиль. Водевиль умирал. Он сильно похудел с той ночи, когда Ив увидел его первый раз. Мари сняла фартучек. Вместе с Ивом они осторожно, как могли, забинтовали рану. Ив подумал и оставил рядом с Водевилем одну овцу.

«Где овца?.. Где?!» Кажется, Ива ударили, заплакала Мари.

Человек с ружьем возник ниоткуда: «Ее унес волк, которого я тут же подстрелил». Ива отпустили. Он брел в сторону поляны, когда жесткая рука ухватила его за плечо. Ив обернулся. Человек с ружьем давил его взглядом.

– Нельзя так. Волка-то я подстрелил, да не до конца. Ты отведешь меня к нему, иначе деревня узнает о нечистом звере, с которым вы завели дружбу.

– Кто вы? – спросил Ив, ощущая, как страх скручивает желудок.

– Верный сын Франции и охотник на подобных зверей. Пойми, мальчик, он по-настоящему опасен.

– Вам никто не поверит.

– Я смогу доказать.

В голове дергались, задевая друг друга, маленькие молоточки. Ив беспомощно озирался по сторонам.

– Нет.

Молоточки остановились. Стало легко и спокойно. Человек растерянно и неприятно улыбнулся.

– Ив! Где же ты?! – По поляне спешила Мари. Вздымаясь и опускаясь, спинку стегали тонкие белокурые косички.

Секунду Ив и человек молча смотрели на приближающуюся девочку. Человек вскинул ружье. Ив повис на его руке и тут же свалился, получив удар в живот.

– За что?! – звонко воскликнули сзади.

Запела музыка.

Ив открыл набухшие, враз отяжелевшие веки. С другой стороны холма к ним не спеша спускался Портефекс. Кажется, охотник, поднимая ружье, тоже смотрел в его сторону. И тут возник Водевиль. Охотник перевел трясущееся ружье на него. Ив рванулся человеку под ноги, но поздно. Пронзительной нотой взвизгнула музыка и оборвалась. Вскрикнула, подлетая к брату, Мари. Удушливо пахнуло порохом.

– Вы топчете ландыши и сами режете овец. Вы извращаете веру и бьете детей. Вы объединяете людей, чтобы убивать людей. Так за что? – Портефекс сидел на коленях, руками обхватив шею мертвого Водевиля.

Человек устало глядел на Портефекса.

– За то, что его не должно быть, – ответил он, перекидывая ружье за спину.

– Кого?

– Водевиля.

– Но Водевиль – это я.

С этими словами Портефекс бросился на охотника.

Когда Ив и Мари очнулись, на поляне не было, кроме них, ни души. Только на прогнившем пеньке лежала сломанная пополам дудочка. Дети подняли ее, перевязали травинками и положили обратно.

Я просыпаюсь от игривых солнечных лучей, скачущих по одеялу. В комнате стоит легкий сумрак, лампадка давно погасла. За окном мычат коровы, слышен лай собак и шелест ветра, а в доме тихо. Все как обычно. Я сажусь на кровати, быстрым движением осеняю себя крестным знамением. Встаю, набрасываю на плечи рубашку и весело выбегаю из комнаты. В гостиной горничная с пунцовым лицом ползает на коленях и, тихо всхлипывая, поет «Символ Веры». Подняв на меня заплаканные глаза, просит помочь отыскать серебряную сережку. Я опускаюсь на пол и шарю рукой под комодом – вдруг закатилась? Ничего, только пыль. Я вскакиваю и бегу прочь. Вслед доносится: «Куда же ты, касатик?!» Но я уже тяну на себя тяжелую входную дверь и оказываюсь на залитой солнцем веранде. Здесь стоит давно накрытый стол. Дедушка в своем любимом кресле уже допивает чай. Я подбегаю и привычно прикладываюсь к его смуглой руке. Тем временем моя тянется за аппетитной булочкой с маком. Я сжимаю ее и тут же получаю затрещину картузом. Дедушка смотрит на меня осуждающе: «Не молился, не крестился! Матушка скоро с обедни воротится, а ты только глаза открыл! Надо было бабушке с собой тебя взять к батюшке Иоанну Сергиеву в Кронштадт, жаль, что от Тулы путь не близок!» Я стою, понурив голову, изо всех сил делая виноватый вид, но мысли мои далеко, на речке, с ребятами, а пальцы нетерпеливо ломают хрустящую корочку булки, погружаясь в еще теплый мякиш.

– Ну что уж там, беги! Ребята заждались уже, поди! А я тут посижу, чай допью, с пчелками. – И дедушка легко смахнул с варенья особо наглую пчелу.

Наконец дождавшись дедушкиного благословения, я сбегаю по нагретым ступеням и оказываюсь во дворе. Подбегая к калитке, краем уха слышу, как кухарка торгуется с соседом за налимов.

Я врываюсь в новый день. Босые ноги несут меня по склону вниз, по пыльной дороге, вперед, вперед, к реке! Я бегу, откусывая булочку, набираю скорость и вдыхаю полными легкими запах свежескошенной травы и полевых цветов. Я бегу. На Упе людно. Бабы стирают, судачат, покрикивают на расшалившихся ребятишек. Мужики на лодках задумчиво курят махорку, вполголоса радуются щедрому улову. Малыши соорудили запруду, натаскали головастиков и кормят их мухами. Я замечаю Петьку, притаившегося в кустах. Он кидает на меня предупреждающий взгляд.

Кричу: «Я на новенького!» – и, не дожидаясь ответа, начинаю громко считать:

– Пять… четыре… три… два… один… Я иду искать! Кто не спрятался – я не виноват!

Оглядываюсь по сторонам. Ребят нигде нет.

Осторожно делаю несколько шагов и оглядываюсь еще раз. Потом еще. И начинаю искать. Петька залез на дерево, Федор притаился в овраге, двойняшки Витька и Ванька спрятались за кучей валежника… А где же Захарка?

Все вместе мы принялись искать Захара. Через десять минут стали кричать: «Захарка! Захарка, выходи!» Тишина.

Мы в недоумении собрались на берегу.

– А может… Может, он… утоп… – одними губами прошептал Павлуша и широко перекрестился.

На секунду все затихли. Потом загалдели вразнобой: «Утоп, утоп!»

– Че орете? Туточки я. Заснул.

Из-под перевернутой щербатой лодки, покрытой засохшей тиной, вынырнула лохматая голова Захарки.

– Дак мне бабка сказала: «Утопнешь – домой не приходи! Лозиной высеку! Да так, что неделю сидеть не сможешь!»

Мы вновь загалдели: «Живой, живой! Захарка жив! Во напугал, негораздок! За то ты теперь водишь!»

– Пять… четыре… три…

Я замотал головой в поисках укрытия. Вот оно! Кусты камышей шумели у берега. Я нырнул в заросли и затих.

– Я иду искать!

Сквозь решетку тонких стеблей я видел, как Захарка двинулся в противоположную от меня сторону, к подлеску. Я ликовал! Вскоре ребята один за другим были найдены. Я слышал их веселые голоса, смех и споры. Тем временем мои ноги все глубже погружались в скользкий ил, противные мальки щипали кожу беззубыми ртами. Кроме того, я начал замерзать. Внутри закипала злоба на Захарку: они там забавляются, а меня кто искать будет?! От дуновения ветра по моей спине побежали мурашки.

Это стало последней каплей! Я собирался было выскочить, но тут услышал долгожданное: «Тиша, выходи! Сдаюсь!»

Холод отступил. Гнев прошел. Сердце заколотилось от восторга. Я, с улыбкой до ушей, выскочил на берег, оставляя на песке мокрые следы, и, размахивая руками, вопил: «Тара-бара, вперед игра! Коров доить, тебе водить!»

Реку уже тронули сумерки, когда мы, грязные и довольные, пошли по домам. Поднимаясь по крутому склону, я оглянулся. Кругом было очень тихо. Легкий водяной пар сгущался, где-то вдалеке, на другом берегу, кричала печальная птица. Я полной грудью вдохнул прохладу надвигающейся ночи и пустился догонять друзей. Постепенно наша орава редела.

А вот и моя калитка. Пригладив рукой взъерошенные волосы, я толкнул кованую дверь, и меня обдало запахом полыни и парного молока. Только сейчас я понял, насколько голоден, и мигом очутился на пороге. Еще раз обернулся на подступающую ночь и зашел в дом. Моего появления никто не заметил. Горничная суетилась, накрывая на стол. Я попытался на цыпочках пробраться в свою комнату, но тут дорогу преградил отец. Его строгий взгляд пронзил меня до самой души. Я затаил дыхание.

– Дед на тебя снова жаловался. Сил моих с тобой уже нет! Хорош колобродить, лодырь, высеку ведь! Марш за стол!

И я побежал к себе переодеваться.

«Локти со стола убери!» – пихает меня в бок мать. Я опускаю руки и пустым взглядом смотрю на накрахмаленную скатерть. Тульский самовар пышет жаром прямо мне в ухо. Печатные пряники сочатся медом. Живот благодарно урчит. Мне скучно. Мои мысли все еще там, на берегу реки, в поисках Захарки. Горничная убаюкивающе позвякивает посудой. Я пытаюсь разобрать, о чем говорят взрослые. Мерно гудят голоса про бабушку, Иоанна Кронштадтского, сенокос, наш церковный приход, налимов… Я чувствую, что засыпаю…

На мягких ногах иду к себе в комнату, скидываю одежду и забираюсь в прохладную постель. Со стены строго смотрит на меня Святитель Тихон Задонский. Его лик в дрожащем свете лампады темный и суровый. Я робею и быстро крещусь. Шепчу слова молитвы, и тьма отступает, а образ Святителя Тихона ласково улыбается мне… Я закрываю глаза и вновь чувствую легкий ветер в волосах, чувствую, как листья камыша царапают мои руки, и слышу, как Захарка считает: «Пять… четыре… три… два… один…»

Вода, холодная, как в антарктических льдах, первая, первая в мае. На озере, которое спряталось аккурат за орешником, круглое, как блюдце. Вокруг – камыши, коричневые, как в шоколаде, – Юрка в детстве откусил кусочек и потом весь день плевался, а Денис смеялся: «Чай, не эскимо, Юрка. Я тебе в киоске у вокзала завтра настоящее куплю…» – и обнимал за плечи, слушая мальчишечьи возмущения…

А Юрка бежал купаться и знал, что до озерца добежать можно, пока соседка гремит ведрами от их дома и до конца улицы. Мальчишка бежал и, подставляя веснушчатое лицо яркому солнцу, падал на песчаный бережок. Раскидывал руки в стороны и со всего духу кричал: «Денис!..»

Когда мальчишки с деревни громко стучали по забору и звали семилетнего Дениску играть в войну, он отнекивался – сидел над книжкой, а Юрка – рядом. Он так и научился в три годика читать. Слушал сначала сказки, потом – хрестоматии за начальную школу. Так же и в столбик считать научился, и глобус уже крутил не как игрушку, а как модель Земли. Тыкал пальцем куда попало, останавливал шар и, заглядывая Денису в глаза, говорил:

– А поехали в Америку?

– Поедем, поедем, Юрка. Только она так далеко…

– Ну, тогда поехали днем на великах в соседнюю деревню? Она близко… – Юра подпирал подбородок рукой и хитро щурился, потому что его план всегда срабатывал. Мама не разрешала ему так далеко уезжать, но ведь с Денисом – можно?

– Поехали, только маме – ни слова.

И они мчались по проселочным дорогам – ветер бил в лицо, ерошил волосы, щекотал кожу. Хотелось расправить руки и лететь, как птица, – в небо, в высоту. Вверх.

Юрка любил не только озеро с камышами, сарай с огромным складом всего самого интересного. Он любил огромную яблоню в углу сада. Ее ствол был сухим и крепким, листья – гладкими и крупными. Яблок она приносила немного, но своей тенью спасала в палящий зной.

Денис, только окончивший первый курс университета, приехал на дачу – помогать маме. Ему всегда здесь нравилось, он любил эти места – даже дышалось легче.

– Денис, а давай знаешь что… А давай зароем капсулу времени? – Парнишка сидел на корточках и щурился, глядя на солнце.

– Давай. А где? – Вытирая пот со лба, Денис решил отдохнуть и сел рядом.

– Под яблоней, где же еще! У меня такой ящик есть, туда все поместится. Все о нас. О лете, о деревне. Я камыш положу, книжку с гербарием… поплавок от удочки. А еще напишем записки. И откроем, когда пройдет десять лет.

– Давай. Только я не знаю, что класть.

– А ты положи «Евгения Онегина» со своими пометками, ракушки, тарелку с белкой. Ты же уже этим не воспользуешься, а когда через десять лет найдешь – будет приятно.

– Уговорил. Тащи лопату.

Ребята осторожно сложили милые сердцу вещи в деревянный ящичек и стали писать записки.

Денис написал ровным, круглым почерком «До встречи через 10 лет. 10 теплых лет, холодных зим, ярких весен и золотых осеней. И Юрка, до встречи».

А внизу оставил постскриптум: «Обещай быть таким же, Юрка, – веселым, добрым, настоящим. Не потеряй себя. Будь все еще моим лучшим другом, Юрка Солнцев».

А Юрка долго думал. Он хотел написать что-то такое, чтобы прочесть через десять лет и ахнуть. Он сидел, задумчиво чесал лохматый затылок и сопел.

– Юр, тут ведь не обязательно писать поэму. Просто напиши то, от чего улыбнешься через десять лет и вспомнишь детство. Несколько строчек.

– Эх, легко сказать… Ладно, не подсматривай!

И накарябал размашистыми буквами: «Сегодня, 20 июня 1941 года, мы вдвоем, Юрка Солнцев и Денис Оленин, закапываем капсулу времени. И обещаем откопать ее через 10 лет – в то же время и на том же месте. До встречи, Денис, до встречи, будущий я. До 20 июня 1951 года».

Бумажки были скручены в трубочки, связаны шпагатом из-под помидоров и положены на самый верх.

– Можно ведь еще нашу фотографию положить! Где мы на веранде, я сейчас принесу!

Юрка убежал домой к маме, выпрашивать снимок, который был сделан прошлым летом. Денис потрогал пальцами все вещи, которые были в ящике. У него на душе было странное чувство – как будто они делают что-то великое, что-то значимое. Но странная грусть терзала его сердце. Они взрослеют, и детство бесследно уходит. Уходит…

Прибежал Юрка. Денис положил фотографию в книжку и, погрузив ящик в землю, начал закапывать. Юрка скакал рядом, как козленок, и уже строил планы на следующее десятилетие.

Вечером пили чай, болтали обо все на свете – мамы ребят всегда собирались друг у друга в гостях с сыновьями. Пели песни, смеялись. Жили.

Вот так прошел их последний день на даче. До войны.

Все закрутилось слишком быстро. Объявление по радио, слезы мамы Дениса и мамы Юрки, Юркина растерянность и решимость Дениса. Он собрался на вокзал сразу, взяв все вещи. Долго прощался с мамой. Долго – с Юркой. Тот ни в какую не хотел его отпускать. Говорил, что поедет сам.

– Юр, ты маленький еще. Я лучше вас всех буду защищать. И письма вам писать буду. И ты пиши. Ты же знаешь, как я не люблю прощаться.

– Знаю…

Провожали его на автобус они все вместе. Вокруг женщины провожали мужчин – мужей, отцов, братьев. Суматоха, всхлипы, толпа. У Дениса у самого на душе кошки скребли. Мать сунула ему в карман иконку Николая Чудотворца, и он почувствовал ее груз в нагрудном кармане. Благодатный.

Автобус тронулся, и парень из-за стекла смотрел на родные места, которые ему придется покинуть. На киоск, на автовокзал, танцплощадку, которая виднелась из-за колючих кустов душистого шиповника.

Он ехал все это защищать. Защищать озеро у орешника, лес, яблоню. Маму, тетю Таню и Юрку.

Мама отправила Юрку в Москву, через пару дней привезла и поседевшую от горя маму Дениса, тетю Олю. Она каждый день плакала, и Юрка ровным счетом не знал, что делать.

От школы их собирали рисовать агитационные плакаты, и он каждый день убегал туда, чтобы не видеть слез, потому что и его мама, стойкая и характерная женщина, тоже иногда плакала – она знала, что с войны можно и не вернуться. Так не вернулся и ее муж, Юркин папа.

А потом все стало еще хуже. Денис написал, что его отправляют в Белоруссию, которая оккупирована немецкими войсками. Еще писал, что его направили в артиллерийский полк.

Юрка с мамой начали вместе работать на швейной фабрике, где Татьяна и до того работала. Они кроили форму, Юра быстро учился. Он надеялся, что однажды гимнастерка, которую он скроит, попадет и Денису. Ради надежды он вышил под воротником цифру «12» – номер его дачного дома. Вдруг повезет.

Шли месяцы. Начался 1942 год. Денис уже воевал в другом месте, письма, маленькие треугольнички, приходили редко. Юрка ходил с утра в школу, а днем – в цех. Он уже и шил сам, и упаковывал. Мама устроилась еще и в госпиталь, там нужны были рабочие руки.

А мама Дениса… она высохла. Стала легкая и худенькая, как мотылек. Она постоянно плакала, хотя и ходила на работу – тоже в госпиталь.

Юра очень переживал. Обстановка была страшная, люди умирали, голодали. Денис писем не писал.

Это случилось весной 1943 года. Последнее письмо от Дениса было зимой, и Юрка места себе не находил от волнения. Он приехал на дачу, чтобы протопить печь и спасти дом от сырости. Бросил грустный, повзрослевший взгляд на яблоню – цветущую и чистую. Не знавшую войны.

Юрке исполнилось уже семнадцать лет, он кончал в этом году школу. Теперь тоже работал в госпитале, на швейной фабрике и делал патроны на оружейном. Он писал письма Денису постоянно, но ответа не получал.

Он пробыл в дачном поселке два дня и на третий собирался домой. Набрал в телефонной будке их домашний номер. Ответила мама.

– Юрочка, тут такое случилось. Денис погиб. Приезжал его начальник, привез вещи… Юра…

У него упало сердце. Он услышал гудки и повесил трубку. Слезы, как весенние ручьи, побежали по его щекам.

Первая мысль – ошибка. Вторая – раз приезжал начальник, то нет никакой ошибки.

Всю дорогу он смотрел в окно и плакал. От несправедливости и горя, от потери своего самого близкого человека.

Дома было непривычно тихо. Мама сидела на постели рядом с тетей Олей. Та лежала, молчала, со сжатыми губами и провалившимися глазами.

– Юр, он как герой погиб. Командира от пули закрыл. Он и приезжал. Отдал вещи. Вот, смотри. – Женщина кивнула на стол. Татьяна сама только перестала плакать и только гладила маму Дениса по руке.

Юра сел на стул – ноги его не держали. Он взял вещмешок, достал оттуда рубаху – такую же, каких он тысячи сшил на заводе. Она пахла хозяйственным мылом – постирали.

Решил заглянуть под воротник. Отогнул и зажал рот рукой. Та самая цифра «12», вышитая черными нитками. Не могло быть совпадений, это вышито Юркиной рукой. В кармане – иконка, та самая. А еще – письмо от начальства. С благодарностью.

Прошел год. Умерла тетя Оля. Война закончилась, жизнь стала налаживаться. Юра помогал маме, начал учиться по вечерам, чтобы поступить в университет и нагнать упущенное. Познакомился с девушкой Катей, приводил ее к маме знакомиться.

С того самого дня, с весны сорок третьего, он перестал улыбаться, мечтать. Все стало одинаковым. Иногда он порывался раскопать ящик, чтобы хоть на час вернуться назад. Но одергивал себя и продолжал жить.

Так наступил 1951 год.

Яблоня на даче совсем высохла. Мама решила ее выкорчевать и на ее место посадить новую. Рассказала об этом Юрке, и он вспомнил о ящике. Сорвался с места и выбежал на улицу.

Взял лопату и начал копать. Наткнулся лопатой на ящик и вырыл его. Сейчас он казался легким, не таким, как десять лет назад. Юра с замиранием сердца открыл крышку и увидел записки. Отложил их и бережно перебрал все вещи. Рассмотрел фотографию и прочел свое письмо. Да, он был на том же месте и в то же время. А Дениса – не было.

Дрожащими руками он взял письмо друга. Впитал каждую строчку. И понял. Что часть себя он потерял. Потерял в том времени, когда все было по-другому. Когда он был таким, каким его просил остаться Денис.

Он внезапно понял, что та часть его, которая потерялась навсегда и осталась в деревне, в Денисе, в тете Оле, в этой коробке, – это его детство. Юра сложил все обратно и закрыл глаза, слушая летний ветер. Он должен быть таким, каким обещал. И он будет. Живым.

Надо записать, записать, босые ступни быстро шагают по полу, а рука «тянется к перу, перо к бумаге», только вот мороза и солнца в пасмурном городе нет, да и рука потянулась к обгрызенной ручке. Та же рука быстро обрывает лист календаря – 14 февраля.

Обычный понедельник, но эти парочки на каждом углу, букеты и… толпы, толпы людей.

И именно сегодня впервые за несколько месяцев придется идти в универ.

С такими мыслями Юра нехотя взял связку ключей и приготовился сделать шаг из квартиры.

5–4–3–2–1, Юра, поехали!

Застыл у порога.

Гагарин с таким отсчетом в неизвестно куда на неизвестно чем улетал, а ты из квартиры выйти не можешь.

А все потому, что, выходя на улицу, Юра сразу же ощущал на себе миллионы липких взглядов, руки начинали трястись, связка ключей в руке тревожно побрякивала от такой турбулентности.

Ну же, вспоминай слова мамы: «Никто о тебе не думает, никто на тебя не смотрит, всем этим людям до тебя нет никакого дела. Ты – главный герой только своей книги, они не просто массовка, у каждого есть свои жизни и судьбы…»

Судьбы! Точно, судьбы!

Вот она, почва для размышлений, поработаем над образами.

Поднял голову, быть может, слишком резко, перед глазами потемнело, а потом сквозь темноту проявилось красное пятно, похоже на берет, тот, который обычно носят все старушки, потом узкие очки, поблескивающие от солнца или от слез? Лицо морщинистое, точно, старушка! Взгляд скользнул ниже – белые цветы, может, тюльпаны?.. Лилии! Точно, лилии. Разобрать сложно, руки дрожат. Нет, не его – старушки. Она стоит на остановке, здесь пара маршрутов: 11-й и 3-й. В руках четыре лилии… четное… наверное, все-таки 11-й маршрут – на кладбище. Интересно, к кому, может, на могилу к родственнику, хотя в таком случае цветы чаще искусственные.

Слезы, руки дрожат, живые цветы – за этими толстенными стеклами очков точно кроется что-то большее, чем смерть дальнего родственника.

Так и есть, а началось это… в пионерском лагере.

Ну же, не улыбайтесь так снисходительно!

Тогда ей не было и шестнадцати лет, а красный берет заменял тщательно выглаженный красный пионерский галстук. Тогда она встретила Сашу, он был помощником вожатого младших отрядов, золотистые кудри, правильный нос, лето 75-го, солнце, зеленый лес, поцелуи, последняя ночь, автобус, обещания, а рядом с адресом и номером телефона нарисованные лилии.

5–4–3–2–1, прощай, Саша, прощай.

Они писали друг другу каждую неделю. Потом он поступил в институт, письма стали приходить реже.

«Может, нет времени».

Но в этих письмах все чаще встречалось имя – Аня: «Мы с Аней сегодня сдали зачет», «На практике Аня уронила мне инструмент прямо на ногу!» Вот и повод для противнейшего из всех чувств – липкой, жгучей ревности. Но спрашивать не стала. А потом пришло письмо. Без лилий.

В письме… было объявлено о свадьбе.

Она поклялась себе никогда ему не писать.

У родителей выгорел перевод по работе в дружественную страну. Ей было все равно.

5–4–3–2–1, прощай, Саша; прощай, дом, прощай, зима 76-го.

А жизнь продолжалась. Она встретила замечательного парня, вышла за него замуж, ей даже казалось, что она в него влюблена (или он был похож на Сашу). Он и стал отцом ее дочери, но в записной книге рядом с каракулями маленькой дочери были белые лилии.

Дочь поступила в институт. Муж умер от болезни сердца.

Все чаще снится детство и дом. Пора вернуться…

Она решила навестить свою старую квартиру, постучалась в дверь. Хозяйкой оказалась милая женщина. Тепло улыбнулась, пригласила на чай.

Принесла коробку. В ней письма… с лилиями. «Больше сорока лет приходят…»

В голове вдруг стало оглушительно пусто.

Много, много писем, и в каждом нарисованы лилии.

Но в них ни единого намека на свадьбу. Почему?

…Знала бы старушка, что Саша не писал того письма. Банальная ошибка почты. Письмо с таким же именем отправителя случайно отправили на неверный адрес.

И так Раиса Васильевна в распределительном центре определила судьбы двух людей…

Последнее письмо пришло чуть больше года назад: «Я, правда, хочу увидеть тебя, Тоня, столько времени прошло».

И по морщинистым щекам стекали слезы. И только написанное теплыми руками ее имя выглядело правильно.

Александр Васильевич умер на следующий день после того, как написал письмо.

Старушка бодро схватилась за поручни автобуса. Кончик берета печально дрогнул, механические двери захлопнулись.

Может, и правда лучше ничего не чувствовать, да, Юра?

Юра, провожая старушку взглядом, наступил в лужу, холодная вода охватила ногу по щиколотку. Из головы исчезли и старушка, и толпы людей. Все вдруг резко сошлось на красной ниточке, обернутой вокруг тонкого запястья. Вот вам и мадленка Пруста.

Действительность возвращалась. Юра услышал гул голосов, стук колес, писклявую болтовню девчонок и звонкий смех, но… было в нем что-то необычное, что-то отчаянное и вместе с этим спокойное. Смеялся юноша с красной ниточкой на руке. Хоть он и закидывал голову от смеха, глаза его оставались пугающе спокойными. В движениях чувствовалась отчаянная уверенность, лишь изрезанные венами руки теребили ниточку… Было в нем что-то неестественное, девчонки же искренно ничего не замечали.

А заметить надо было.

Это произошло ровно год назад, день был такой же холодный… Кажется, а может, и нет. Юноша провожал свою девушку на автобус, она уезжала на вступительные экзамены в универ. Он крепко обнял ее и подумал, что ее волосы развевались на ветру поэтичнее обычного и взгляд стал еще глубже и пронзительнее… Через несколько часов стало известно, что девушка не доехала, автокатастрофа…

И окно будто кирпичами заложили, ночи, дни, недели. Родные предлагали помощь. Зачем?

Прошел год, яма стала глубже, света меньше.

Решение вдруг пришло слишком быстро и очевидно. Смерть – и не будет взгляда этих глаз, смерть – и не будут развеваться волосы, смерть – и все закончится. Нужен четкий план, чтобы никто не помешал. Что делают люди? Гуляют с друзьями и, наверное, смеются?

Прогулка. Дом. Записка. Крыша.

Юноша смеялся, он смирился со смертью и ждал ее. Странные мы существа. Наверное, правда лучше ничего не чувствовать. Да, Юра?

Юра вытащил ногу из лужи, и вновь липкие взгляды. За кого же ухватиться…

Мужчина с букетом цветов в дешевой пленке, мамочка, кричащая на ребенка…

Девушка с красной помадой, у нее заплаканные глаза, гитара за спиной, растрепанные волосы. Рядом собака без поводка, поразительно похожая на свою хозяйку. Хотя сейчас хозяйка не была похожа сама на себя. Девушка смотрит на небо и улыбается, красная помада трескается на губах.

Расставание или что-то другое?

Два года назад она потеряла папу, самого родного человека.

Было невозможно трудно. Но было спасение – музыка. При любой возможности пальцы остервенело стучали по клавишам пианино, прямо на них и падали тяжелые слезы.

Папа всегда поддерживал ее, он купил ей гитару, водил в музыкальную школу шесть дней в неделю долгих семь лет.

Она обещала, что первый концерт посвятит ему и он будет сидеть в первом ряду.

В день концерта были заняты все места в зале, кроме одного. Девушка на сцене пыталась сдержать слезы. Последняя песня, яркая вспышка, щелчок фотоаппарата.

И вот она уже не взрослая девушка в концертном зале пасмурного города, а маленькая девочка в родной квартире в солнечный день. Рядом собака без поводка, поразительно похожа на свою хозяйку. С фотоаппаратом в руках улыбается папа:

«5–4–3–2–1, улыбка, девочки!»

Вспышка исчезла, оставив на глазах разноцветные блики прошлого.

Может, и правда лучше ничего не чувствовать, да, Юра?

Юра прислушивался к звукам улицы, смотрел на тяжелые облака в небе, на балкончики старинных зданий и… на красный вязаный шарф. Яркий, обмотан вокруг шеи старика. Коричневое пальто, потертая обувь, седые волосы и крестики на запястьях, которые обычно рисуют люди, чтобы не забыть что-то важное. Куда он идет?

Домой? В гости? Может, к внукам, в пакете виднеется упаковка зефира.

Знал бы Юра, что зефир не для внуков, зефир для жены, только вот она умерла несколько недель назад.

А дедушка страдал болезнью Альцгеймера.

Он каждый день приходил и пытался вставить ключ в дверь квартиры, где уже жили чужие люди. Обычно к нему подходила какая-то бабушка и отводила его за руку домой.

5–4–3–2–1, столько раз дедушка пытается попасть в квартиру.

Странная болезнь: давние события такие четкие. Вот и сейчас старик смотрит на лужу, а вспоминает море, лето, теплый песок под босыми ногами, яркое солнце, легкий ветерок, жена рядом, ее кожа потемнела от загара, а глаза смотрят с такой добротой.

Может, и правда лучше не помнить о смерти любимого человека, или все-таки лучше ничего не чувствовать, да, Юра?

Юра почти дошел до универа, глубоко вдохнул и перешагнул порог его личного пандемониума. До «пары» двадцать минут. Может, зайти в туалет? Туалетная комната… В ней курили, плакали, прогуливали пары, выясняли отношения, а Юра… Юра любил сидеть на подоконнике рядом с кабинками и сочинять нелепые рассказы с неправдоподобными историями любви.

Мог ли Юра представить, что через несколько часов юноша с красной ниточкой на запястье решится исполнить свой план:

5 – руки дрожат,

4 – ветер холодный, галстук противно давит на горло,

3 – голова кружится,

2 – на крышу выходит бабушка в красном берете покормить кошек.

Дальше все смазано, вроде бы она даже не пыталась его успокоить, а просто села рядом и начала говорить про какие-то письма, лагерь, лилии…

Потом юноша оказался на теплой кухне, с печеньем и кружкой чая в руках.

И именно в минуту, когда юноша укусил печенье, дедушка в красном шарфе вновь попытался вставить ключ в замок чужой квартиры. Неожиданно дверь открыли.

В проход сначала высунулась морда собаки, а потом и лицо девушки с красной помадой.

А дедушка увидел в глазах девушки такую доброту, что губы растянулись в улыбке, девушка вспомнила улыбку своего отца.

В этот вечер они пили чай с зефиром вместе.

А Юра, сидя на подоконнике, сочинял очередной рассказ:

«Будильник, тапки, ржавое зеркало…»

Надо записать, записать…

Салават, больше известный под ником KGBT+ (или просто Кей), – вбойшик. Он живет в мире будущего, где вместо авто используют лошадей, а богатые и сильные мира сего уходят «в вечность» – их мозги хранятся в «банках», сознание же существует в виртуальном мире, разделенном на десять уровней-таеров. Общество живет по правилам третьей этики, женщины перестали (или нет?) быть угнетаемым полом. В общем, типичный пелевенский взгляд в будущее – как всегда, квинтэссенция русского абсурда, только структурированная. Мир глуповцев для взрослых. На это уже насмотрелись: что в «IPhuck 10», что в «Transhumanism Inc.». Собственно, «KGBT+» и есть условное продолжение того самого «Трансгуманизма». Детали предыдущего текста, кстати, приятно рассыпаны по повествованию. Иногда у них достаточный сюжетный вес, иногда они – лепнины на фасаде просто для эстетического удовольствия.

Вбойщик же – смесь коуча и философа. С той лишь разницей, что мысли транслируются прямо в мозг слушателя благодаря заранее встроенным туда чипам. Продуктивность – примерно та же, как если бы лектор транслировал знания студенту в мозг напрямую. Только в случае Пелевина все это сопровождается намеренным эпатажем и чуть ли не оргазмическим эффектом. Кей – один из топовых вбойщиков, одно время уверенно державшийся на третьем месте чартов. Перед читателем – мемуары самого KGBT+. Так уж вышло, что жизнь его пошла наперекосяк, когда он, сам того не ведая, ввязался в авантюру… с бароном Ротшильдом.

Виктор Олегович словно включает режим экономии энергии. Добротных и острых шуток в тексте мало, сверхидеи – уже виданные, а сюжет присутствует лишь наполовину: как бедный кот Шредингера. Роман получается непростительно скучным и разгоняется только странице к четырехсотой, чтобы потом вновь заглохнуть. Конечно, критики каждый год говорят о том, что Пелевин начинает повторять самого себя. В целом идейные самоповторы – не самый страшный писательский грех. Но до этого Виктор Олегович хотя бы ловил читателя на сюжетного живца, роман утягивал до последний страницы. В этот раз – не вышло. Пусть книги Пелевина никогда и не были в первую очередь «про сюжет», хорошая история всегда становилась приятным пряником, чуть баловавшим читателя.

Впрочем, ругать Пелевина может каждый, а вот хвалить – дело тонкое. Виктор Олегович в этом романе невероятно человечен и добр. Даже как-то неожиданно. Самые острые шутки кажутся сглаженными и причесанными. Вместо дворового разгоряченного бульдога перед читателем ухоженный спаниель. К тому же мир будущего не стоит на месте: в Добром Государстве (России) сменилось аж два правителя (один, правда, неофициально), принимаются новые законы о «рептильном влиянии», а Запад планирует переход на новую экологичную криптовалюту. В тексте достаточно интересных находок: от переноса идеи Бога на расколотое зеркало троллей из «Снежной королевы» до концепции «летитби». «Будь в моменте, бро!» – вбивает Кей в головы зрителей. А Пелевин под шумок внедряет в голову читателя новый взгляд на старые философские концепции. Понятие «я», например, с пелевинской точки зрения, строится из бесконечных комментариев мозга к тем или иным вещам. Кант, Ницше, Будда, Платон и компания будут упомянуты, все штатно.

В смысле идейного наполнения «KGBT+» напоминает «Тайные виды на гору Фудзи», только там игра была интереснее: миллиардеры нашли просвещение, увидели бренность бытия и пытаются откатиться до былого состояния. Вполне себе русская, в меру сатирическая завязка, пусть «Фудзи» – далеко не лучший текст Пелевина. Да и уровень токсичности там на много градусов выше.

Сюжетно текст наступает на грабли «Искусства легких касаний». Первые сто страниц нового романа – это повесть, склеивающая «Transhumanism Inc.» и «KGBT+» в единый диптих. Бирма, Вторая мировая, японский солдат-переводчик, местный монах и практики по переносу «себя» в другую реальность. Это такой сублимированный Пелевин: сто страниц оказываются увлекательней последующего опуса. Отдадим автору должное – все же грабли, на которые он наступает, тут несколько иной формы, нежели в «Искусстве легких касаний»: не огородные, а садовые. В этот раз открывающая повесть напрямую связана с событиями «KGBT+». Оказывается, что Кей – это реинкарнация мастера-кукольника из «Transhumanism Inc.», а тот, в свою очередь, реинкарнация солдата времен Второй мировой. Короче говоря, сплошные кроличьи норы сансары и самого текста.

Да только цикл перерождений уходит в пустоту. Если принимать во внимание, что в начале и в конце книги перед читателем вроде как один и тот же человек, то в финале даже наворачиваются слезы. Потому что… Пелевин восточной тушью рисует что общественный, что духовный путь в никуда.

О, и еще: герой отбывает тюремный срок в компании Толстого, Чехова, Чайковского, Жукова и Гагарина. Последний каждое утро орет «Приехали!», а первый «аристократично матерится».

Месседж этой колоссальный вбойки в 560 страниц можно вербально сформулировать примерно так: даже среди бесконечных «банок» сильных мира сего, даже при всей бренности бытия, даже при гегемонии сияющего человека-бога Гольденштерна, обязательно задует ветер перемен. Просто…

Let it be.

Однажды школьники Саша и Женя помогают девочке Василисе – находят ее всю в крови. И с этого момента начинаются их непростые отношения. Вместе им предстоит пройти через многое: вернуть девушке веру в мужчин, заставить ее отчима отдать документы в новую школу, научиться жить как дружной семье, уехать в США и, самое главное, осознать самих себя. Что может быть сложное в переходном возрасте?

«Три билета в кино» – это зеркало разбитых судеб. Отец-тиран не готов слышать ни ребенка, ни жену, зато готов их бить. Младший брат не может принять невесту старшего, тем более – простить отца, который их бросил. Василиса боится подпускать к себе любых мужчин, кроме спасших ее друзей: в романе даже есть сцена, где девушка пугается соседа по лестничной площадке и не может забрать ключи из его рук, которые сама же уронила. Книга Яны Ткачевой – невероятно психологический роман, заползающий в подкорку мозга. Этот текст проходит через читателя электрическим разрядом, оставляя впечатление еще на долгое время.

На протяжении достаточно бытового сюжета разворачивается динамика сложных отношений героев в течение целых двенадцати лет. Друзья познают друг друга, пытаются влиться во враждебный мир, а не сбежать из него. Тут преломляются те ситуации, которые в каждодневной суете мы стараемся не замечать. Заставляем себя не обращать на эти проблемы внимание, особенно когда они – чужие.

Василиса, Саша и Женя – типичные подростки нулевых, которых можно встретить в каждой семье каждого города. Эти герои абсолютно реальные и живые: они играют в компьютерные игры, рассказывают страшилки, спорят о переводах «Властелина колец» и рассуждают о ЕГЭ. К тому же у автора получается мастерски найти и стилистически передать голос каждого героя – их судьбы во многом похожи, но во многом же – отличаются. «Три билета в кино» – очень важная книга не только для подростков, но и для взрослых, которые думают, что совсем запутались: в отношениях и с собой, и со всем миром.

Ульяна, или просто Уля, – обычная студентка. Только однажды на губах она почувствует горький вкус полыни, а потом поймет, что это – вестник грядущий смерти. И не своей, это полбеды, – чужой. После гибели младшего брата и семейной ссоры Уля три года скитается по коммуналкам Подмосковья, после чего вдруг узнает, что она – не единственная, меченная полынью. Тогда бомжеватого вида старик предлагает ей Игру: она приносит ему три «подарочка» – вещи, помеченные чужой смертью, – а он исполняет любое ее желание. Только вот старик – далеко не фея-крестная, хоть и оставляет Уле возможности для маневра: откажись – и я отстану, или согласись, а там… будь что будет. Проиграть себе дороже. Выбор есть всегда: в этом случае, правда, он весьма фиктивный. Значит ли это, что любая судьба, даже Улина, предрешена?

«Там, где цветет полынь» – текст, буквально выросший на стыке жанров. Конечно, это чистый магический реализм, особенно первые страниц сто, но дальше история очень быстро перерастает в мистику с элементами хоррора. Причем это отлично отыгранная современная российская мистика: пивные, обмочившиеся старухи в калошах, плесень, сырость, обшарпанные стены и заброшенные больницы… Вся та гремучая смесь, которая взрывает читательский культурный код без дополнительных фитилей и спичек: не важно, живет человек в столице или в далеком регионе. Русская коммуналка – прекрасная декорация для любого вида ужасов. И с эстетической точки зрения, и с социальной. Как иначе, когда одна твоя соседка – чуть сумасшедшая, а другая повернута на чистоте и готова мыть пол общего коридора по выходным в восемь утра?

Роман Ольги Птицевой – чтение мрачное и меланхоличное, но без этого текст не был бы собой: как шоколад без какао. Слова вгоняют читателя в тоску там, где это нужно, – а уж Ольга Птицева мастер навести нужную атмосферу и ущипнуть за правильную струну души. «Там, где цветет полынь» – своего рода терапия. Это роман о поиске смысла – и пусть каждый вложит в эту фразу то, что ему ближе. Меланхолия тут лечит, а не убивает. Такое вот горькое полынное лекарство.

В книге друг на друга наложены пласт откровенно бытового – со всеми присущими социальными драмами, от любви до семейных отношений, – и пласт откровенно мифического. У этих двух пространств куда больше точек соприкосновения, чем кажется. Отцы здесь избивают до крови, матери отрекаются от детей, женихи оказываются мошенниками, а друзья познаются в беде. И все это причудливо и витиевато вплетается в мир фантастического: в делишки пугающего старика Гуса и Зинаиды, в поля полыни и в туман, несущий забвение…

Сюжетно книга работает по принципу гармошки: текст то жадно глотается читателем, то, наоборот, никак не хочет идти дальше. История часто резко скачет от медитативности к действию, и середина романа кажется чуть затянутой – до тех пор, пока Уля не находит записи своего отца. Вот тут-то Ольга Птицева давит на газ: этот «дневник» сделан филигранно и стилистически, и сюжетно. Подхлестывает читать.

Финал романа отвечает на многие вопросы, но в целом оставляет легкую недосказанность – в рамках этой книги очень правильное решение, как бы ни привередлив был читатель. Да и в целом горький запах полыни – отличная метафора сразу много чего, но, главное, смрадного дыхания смерти. А уж дар это или проклятье – кто знает?

Ольга Птицева как бы намекает: memento mori. Но и о жизни не забывай.

Вира Линд живет необычном мире. Здесь каждый может пробудить волшебство камней, а города окружают барьеры из света, защищающие жителей от жутких и странных Теней. Да вот только Вира не владеет даром, который есть даже у самого обычного крестьянина. А тут еще сверху наваливается проблем: помолвка по расчету, изгнание, а в довесок – правда о лучшем друге, родителях и себе самой.

«Дремеры. Изгнанники Зеннона» – книга, которая сначала цепляет сеттингом, потом – персонажами. История держится где-то на стыке фэнтези и постапокалипсиса, и, в отличие от многих других авторов, Алина Брюс не пытается запихнуть сюда все и сразу. Катастрофа, которая произошла когда-то давно, отлично подвязана конкретно под этот мир. Она не выбивает читателя из необходимой атмосферы.

История девушки Виры – это, с одной стороны, приключение-выживание, с другой – взросление и поиск. Попав в нетипичную ситуацию, героиня изменяет представление обо всем: от собственного дяди до самой себя. Если на первых страницах, скрывая отсутствие дара, Вира ведет себя слишком уж некрасиво – на это автор и напирает, то к концу книги постепенно начинает принимать себя такой, какая есть. И вообще понимает правду о себе. Можно представить, что Вира – это своего рода Мирабель из мультфильма «Энкатно», только решившая скрывать отсутствие дара самыми дурацкими способами: потому у Алины Брюс и получается правдоподобнее. Шестнадцатилетний подросток скорее соврет: скажет, что у него есть дар, а когда попросят продемонстрировать на практике, пробубнит, что он занят, ему не до этого, и срочных дел – непочатый край. Или, допустим, можно выкрутиться иначе. В мире «Дремеров» есть игра «Жаба», когда дети вытаскивают разные камушки и пробуждают их. Конечно, Вире разок предлагают сыграть, но она просто заявляет, что слишком взрослая для этого. Такая забава – для малышни.

Книге иногда не хватает глубины и контекстов, хотя, учитывая гармоничный мир и запоминающихся персонажей, есть где развернуться. Впрочем, это только первая часть трилогии: следующие две книги, видимо, и станут полигоном для авторских творческих экспериментов. «Изгнанники Зеннона» – в некотором роде роман-ток-шоу. И фэнтези-мир, и героев читатель по-настоящему познает по ходу действия. Все, что сказано до этого, – не считается. Книга Алины Брюс – тот случай, когда прошлое полно тайн и окутано сладкими легендами, в которые хочешь не хочешь, приходится верить – альтернативы нет. А вот узнать, как все было на самом деле, – задачка не из легких.

Начинается роман, кстати, с банального. Жребий сюжетной завязки брошен – брак по расчету. Но Алина Брюс не лыком шита, так что эта точка приведет не туда, куда кажется, и повлечет за собой больше последствий, чем обычно. В издательских анонсах, еще несколько месяцев назад, роман позиционировался как «романтическая фантастика»: от нее остались только вершки. Любовная линия здесь, конечно, важна. Но никаких избитостей и эротических сцен в библиотеке – только проверенные, пусть местами и считываемые, сюжетные ходы. «Изгнанники Зеннона» – легкий и увлекательный роман, который затягивает с каждой новой страницей. Истории веришь – не это ли самое главное?

Первый роман выпускницы Литературного института имени Горького (семинар Павла Басинского) принес Екатерине и первое место в премии «Лицей», и внимание критиков, и, как показывают комментарии в социальных сетях, читательский интерес. Ее роман «Отец смотрит на запад» очень напоминает автофикшен, но им не является. Да, героиня порой очень близко подходит к образу автора, иной раз практически смыкается с ним, но текст живет по законам романной прозы и по законам художественной достоверности.

Героиня Катя родилась в маленьком русском городе на границе с Казахстаном. Национальные традиции двух стран здесь в равной степени сильны, да и в ее семье тоже: мама русская, а папа казах. Общество здесь предельно патриархально: первенцев-девочек называют именами, которые переводятся как «пускай будет сын», домашнее насилие в порядке вещей (потому что называется не насилием, а воспитанием), а вырваться отсюда очень трудно. Биографические детали и личный опыт становятся здесь исходным пунктом, болевой точкой, которая толкает авторскую фантазию.

Роман начинается с того, что на глазах у девочки гибнет ее маленький брат, и семья после этого распадается. Катя уезжает с бабушкой в Москву и только здесь наконец впервые ощущает свободу и настоящую жизнь. Она не будет простой и безмятежной: в столице свои сложности и опасности, да и в родной Орск по семейным делам вернуться ей еще придется. Возвращение это трудно назвать триумфальным, но именно благодаря этой поездке девушка впервые осознает и примет себя по-настоящему, впервые почувствует, что, несмотря на среду и воспитание, несмотря на привычки и общественное мнение, она имеет свой голос. Тема обретения собственного голоса в этом романе очень важна – за многих героинь, молчаливых, безъязыких, говорит и поет погибший брат героини, трехлетний Маратик.

Екатерине Манойло удалось соединить социальную историю, национальный колорит, психологизм в по-настоящему художественной прозе. Это не публицистика о домашнем насилии, это не очерк о нравах приграничного городка, это серьезный и цельный роман, на который нельзя было не обратить внимание: выбор издателей, жюри и литературных критиков тому свидетельство.

Когда мир катится в пропасть, если и может что-то поддержать и спасти – это разговоры с друзьями. Именно так и назывался первый роман Салли Руни. Третьему роману это название тоже очень бы подошло. Четверо молодых людей – Элис, Феликс, Айлин и Саймон – представители поколения миллениалов, голосом которых критики уже давно прозвали ирландскую писательницу. Они встречаются, расходятся и разъезжаются, а еще пишут друг другу письма по электронной почте, в которых рассказывают друг другу о своей жизни, страхах и мечтах. Попытки ухватить момент, описав его, попытки вербализировать свои желания, попытки почувствовать себя не одинокими – письма выполняют множество функций для героев и рассказывают читателю их истории. Своеобразным ключом к роману становится фрагмент стихотворения Рильке, которое Элис цитирует в письме к Айлин: «Кто и теперь один, и без угла, / тот будет знать всегда одни скитанья; / тот будет каждой ночью, досветла, / писать кому-то длинные посланья, – / и проходить в аллеях, средь молчанья, / где буря много листьев намела». Все герои Руни – скитальцы по жизни, они находятся в поисках любви, предназначения, дома, себя самих. Они живут обыкновенные жизни, обсуждают обыкновенные вещи, испытывают очень понятные чувства – и именно поэтому в них невозможно не узнать себя. Салли Руни как никто умеет не усложнять, она работает на том уровне простоты и прозрачности, чтобы читатель совершенно не задумывался о том, как сделаны ее романы, какие приемы в них работают, но сразу проваливался в создаваемый ею мир.

Ковидный период оказался весьма пассионарным и дал новые темы и время для написания целого ряда книг. Один из таких пандемийных романов – «Подставь крыло ветру» молодого французского автора Элоа Одуэна-Рузо. События его разворачиваются через двадцать лет после страшной эпидемии, пришедшей из Ирландии и охватившей весь мир. Источником заразы стали домашние птицы, прежде всего утки. С тех пор их разведение строго запрещено, но одну специально выращивают и откармливают ежегодно, чтобы принести в ритуальную жертву в День всех святых. Птицу выпускают в толпу, снабдив датчиками перемещения. Тот, кто сможет ее поймать, получит крупный денежный приз и отужинает с самим президентом. Толпа преследователей теряет контроль и бьется не на жизнь, а на смерть. Глазами птицы, обреченной на гибель, мы видим очень разных людей как кадры в кинохронике, не успевая толком сфокусироваться и понять их. Но есть несколько человек, странных, маргинальных, не вписывающихся в систему, которые захотят спасти птицу. А через нее и спастись сами. Это роман о психологии толпы, агрессии и жестокости – и всем том, что может им противостоять.

Еще один пример психологической прозы в самом буквальном понимании. Это роман, исследующий границу психологической нормы и природу творчества как такового, а еще книга о насилии и свободе. Роман о писателе – особый и отдельный жанр, и тут он получает новое воплощение. Герой Джафарова имитирует психологическую нестабильность, для того чтобы попасть в психиатрическую клинику и точнее описать пребывание там. Его герой – тоже пациент клиники и тоже писатель. Таким образом, Джафаров заключает три сюжета один в другой по принципу рекурсивного изображения. Этот автор уже зарекомендовал себя как мастер диалогов, но в этом романе, помимо них, следует отметить блестящий внутренний монолог героя, его постепенное погружение в себя и постепенное открытие в себе бездны, о которой он совершенно не догадывался раньше. Можно притвориться сумасшедшим, чтобы попасть в клинику, но притвориться нормальным, чтобы выйти из нее, гораздо труднее.

«Перенос» – первая часть задуманной автором трилогии, действие которой происходит в будущем на двух планетах – на Земле и Гарториксе. На Земле люди живут в гигантских городах-мегалополисах и умеют лечить практически все типы заболеваний. Но ожидаемая перспектива вечной жизни не срабатывает: абсолютно здоровые люди вдруг иногда умирают. Оставляя на Земле только телесную оболочку, сам они переносятся на Гарторикс, где их душа и разум вселяются в новое тело, совсем не похожее на земное, изменчивое и странное.

А там, где есть некий процесс, очень быстро возникает легальная и нелегальная индустрия. Одни делают из процесса переноса шоу, а другие строят теневой бизнес по перемещению беглых преступников с Земли. На фоне этого фантастического мира разворачивается человеческая история главных героев – психотерапевта Эштона и его жены Мии, которые после потери маленького сына снова ждут ребенка. Но обстоятельства и на этот раз не позволят им насладиться тихим семейным счастьем. Остросюжетный роман с тщательно прописанным сеттингом, в котором поначалу непросто сориентироваться, но это первоначальное усилие – и необходимое условие для понимания сюжета, и инвестиция в будущее чтение: роман по закону сериала оборвется на самом интересном месте, и читателю придется ждать продолжения: еще две книги впереди, а это значит, что и в экшене, и в психологии персонажей недостатка не будет.

Роман Михаила Турбина, выпускника Creative Writing School, занял второе место в премии «Лицей» этого года. Его герой – детский реаниматолог Илья Руднев – врач по призванию. Он буквально горит на работе, но не только потому, что это дело его жизни. Это прежде всего его способ бегства от себя самого и собственной драмы – недавней потери жены и маленького сына. Но убежать не удается, работа отвлекает лишь до поры до времени, пока в больницу не привозят мальчика, очень похожего на его ребенка. Мальчика, про которого ничего не известно, который окутан едва ли не мистическим флером и которому очень хочется помочь.

Книгу Турбина можно приводить в пример как блестяще придуманный и детально продуманный роман: каждая деталь в нем работает, каждая – на своем месте. Это психологическая проза, которая в нужные моменты умело притворяется то триллером, то любовным романом, то детективом. Но главная удача и главное качество прозы Турбина – его умение вызвать подлинное сочувствие и сопереживание героям, воздействовать на правильные читательские рецепторы, «чувства добрые лирой пробуждать».

Исландия и исландская литература, пожалуй, лучший способ психологического эскапизма. Максимально незнакомая, странная северная страна. Небольшая деревня на краю света как замкнутый мир, ограниченный природой и вписанный в нее. Герметичный роман среди бескрайних природных красот: в самой деревне жизнь замерла, здесь никогда ничего не меняется. Символом замершей жизни становится, с одной стороны, отсутствие в деревне кладбища, потому что смерть – это важная перемена. А с другой – наличие фитнес-клуба: то есть единственно возможное здесь движение – это движение в замкнутом пространстве, движение как самоцель, не для перемещения. Впрочем, когда директору вязальной фабрики начинают системно сниться сны на латыни, он все-таки уезжает в город, чтобы выучить этот язык и разобраться в происходящем ночами в его сознании. В этой стабильности и кроется главный писательский прием Стефанссона: на фоне мнимой стагнации он рисует яркую галерею персонажей, очень разных, очень запоминающихся, каждый из которых вступает во взаимодействие с окружающим пространством, с уходящим и замедляющимся временем, с собственными мыслями и снами. Каждому из нас есть с чем бороться, даже если только с самими собой. Особенно если только с самими собой.

Роман Олега Постнова «Страх» уже выходил двадцать лет назад, но остался почти незамеченным. Точнее, его заметил очень узкий круг читателей-эстетов, посмаковал и оставил себе как личную ценность.

«Трудолюбивый, холодный, рассудительный, но чутко прислушивающийся к негромкому шепоту непостижимого, Постнов, умудрившийся к своим тридцати шести годам заключить своего рода “договор о ненападении” с обыденностью, надежно спрятался в тени своего лучшего творения: той личности, которую уловленный в его сети читатель несомненно сочтет Автором… <…> Читатель – рыба, для которой величайшая удача угодить в сети хорошего рыболова, а Олег Постнов – рыбарь первоклассный. Мистический реализм его произведений воздействует на читателя, как любовное зелье, приготовленное умелой лесной колдуньей: невозможно определить, когда и как попал в плен, но бежать из этого плена не хочется» (Макс Фрай).

«“Страх” – роман с сюжетом; “мистика, эротика, детектив”, в том смысле, в котором этим требованиям отвечают “Вий” и “Пиковая дама”. Это роман тайн и загадок… “Страх” – роман о неврастении борхесовского читателя, того самого, который мнит себя важнее автора» (Лев Данилкин).

«Главная особенность Постнова в том, что он в отношении своих диковато-уютных фантазий безупречно стерилен: он, словно пузырек воздуха, помещенный в общую воду и оттуда, изнутри этого пузырька, рассказывающий о жизни, как она ему представляется» (Андрей Левкин).

Русский эмигрант случайно получает в букинистической лавке в Америке странную рукопись в нескольких тетрадях. В этих тетрадях – целая жизнь в воспоминаниях. Начинается она с рассказов о детстве, когда московского мальчика отправляли на каникулы к деду в село под Киевом. Обычная деревенская жизнь, разве что с акцентированным вниманием к ритуалам, связанным со смертью и погребением. Скрываясь от ночных кошмаров, мальчик выбегает на улицу, где знакомится с соседской девочкой Антонией. Позже местная сумасшедшая старуха предвещает ему, что до самой смерти он будет «сохнуть» по Тоне. Так оно и выходит. Через всю жизнь он проносит эту не любовь даже, а одержимость этой девочкой, девушкой, женщиной. В этой одержимости – его судьба до самой смерти. Настоящий готический роман в духе Гоголя и Булгакова от новосибирского писателя Олега Постнова.

«Издательский дом Мещерякова» теперь выпускает и взрослые книги тоже. Отдельный прецедент можно было счесть специальным проектом, но недавно о запуске нового направления было объявлено официально.

Вслед за романом об Амедео Модильяни выходит роман об Эгоне Шиле. Именно роман, потому что эта серия – не биографии в каноне «Жизни замечательных людей». Это скорее голливудские байопики о ярких творцах с мировыми именами и интересными судьбами.

Прожив всего 28 лет, Шиле остался одной из самых заметных и противоречивых фигур европейской живописи. Он с большим трудом поступил в Венскую академию изобразительных искусств, но так и не окончил ее. Зато нашел друга, наставника и покровителя в лице Густава Климта. В 1909 году работы 19-летнего Шиле участвовали в выставке Художественной галереи Вены вместе с полотнами Эдварда Мунка, Ван Гога и Климта. За головокружительным взлетом следовал оглушительный провал: обвинение в распространении порнографии, арест, бедность, когда он был вынужден продавать свои работы на улице. И новый взлет – с выставками по всему миру. После смерти Климта он мог бы стать главным художником Австрии, но судьба распорядилась иначе: Эгон и его беременная жена Эдит умерли от испанки.

Гомбрих – величайший британский историк и теоретик искусства, автор десятков книг, ставших мировым наследием. Он умел рассказывать об искусстве как никто другой. «Маленькая всемирная история» – первая книга исследователя. Изначально написанная по-немецки и изданная в 1936 году, с тех пор она выходила на многих языках. Теперь и по-русски, причем не в изначальной, а в дополненной версии, включающей и события середины ХХ века. Красивая, со множеством цветных иллюстраций книга – краткое изложение мировой истории в сорока главах от каменного века до атомного. Начиная с вопроса, что есть история, Гомбрих рассказывает о вавилонской башне и реформах Эхнатона, раскопках Шлимана и индийской кастовой системе, нагорной проповеди Христа и основании Константинополя, гуннах и вестготах, каролингах и меровингах, Тридцатилетней войне и основании Петербурга, всевозможных Людовиках и революционном трибунале, бидермайере и Парижской коммуне, Первой и Второй мировых войнах. Книга, которая одинаково захватит и взрослых, и детей. И полезна будет и тем и другим.

Возможно, вы заметили, что в мире происходит черт-те что. В книге Магнасона тоже, даже, пожалуй, еще хлеще. Потому что люди в какой-то момент решили, что с них довольно и нужно переждать. Лучше всего для этого подошли специальные черные ящики времени, в которых можно пересидеть до наступления лучших времен. Остались только несколько детей и старая женщина, ящики которых почему-то открылись. Теперь им нужно попытаться разобраться в том, что случилось с миром. Перспектива пересидеть неблагоприятный период не старея весьма заманчива, но за ту возможность, как за все в жизни, приходится платить. Мир Магнасона абсурден, сказочен, ирреален, но именно такой сеттинг позволяет заключить героев и их проблемы в вакуум, поставить вопросы прямо и бескомпромиссно, без малейшей возможности на «да, но все же…». Подростковая книга о личной ответственности и смелости, о взаимоотношении человека с временем и попытках его подчинить.

Дети любят кроликов – это давно всем известно. Кролики пушистые и очень забавные. Книжка про кроликов с прекрасными детально прорисованными иллюстрациями – это всегда беспроигрышно. Синьор Лепрон – очень серьезный кролик, который любит овощи и варит из них фантастически вкусный суп. Раз в год, в первый день осени, кролик вместе с детьми, внуками и правнуками варит его в своей норке. И видит сны о том, как однажды его суп станет знаменит на весь мир. А мечты, как известно, имеют свойство сбываться. И вот весть о знаменитом блюде разносится все дальше и дальше, все больше зверей и людей хотят попробовать блюдо, которое не удается повторить никому. Фабрика по производству супа становится целой империей, теперь суп варится в ней круглые сутки, но мечты – а вместе с ними и сны – пропали. Синьор Лепрон разучился радоваться жизни, и его коронное блюдо потеряло свой вкус.

Это сказка о том, как важно уметь мечтать, но при этом не позволять своей цели полностью подчинить себя, оставить в своей жизни то, что приносит радость, уделять время близким. Кстати, у книги есть побочный эффект: после прочтения дети обязательно попросят сварить им овощной суп и повесят постер с изображением синьора Лепрона (вложен в книгу) на стену комнаты.

Нужно ли говорить с детьми на трудные и болезненные темы? Сложно, но бывают ситуации, когда приходится. В таких сложных разговорах очень помогают книги. Повесть Вильде Камфьорда с иллюстрациями Руне Маркхюса написана в форме диалога. Перед нами двухчасовой разговор случайных попутчиков в поезде, следующем в Лиллехаммер: молодой женщины Бритты и девочки со странным именем Эрке.

Иногда соседу по креслу в поезде открыться и рассказать что-то важное гораздо проще, чем близкому человеку. К тому же Эрке боится тишины и слишком взволнована: она впервые едет в город, где когда-то жила, одна. И никто, кроме ее лучшего друга Рональда, об этом не знает. Вильде Камфьорд написал историю о том, как человек в детстве впервые сталкивается со смертью близкого человека, как взрослые за своим страшным горем не замечают того, что гнетет ребенка, который еще многого не понимает, но чувствовать умеет уж точно не хуже их. О том, как всепоглощающая детская любовь не помнит предательства – вольного или невольного, как можно быть настоящим суперменом, даже если костюм тебе уже немного мал. А взрослые оказываются вовсе не всемогущими, порой они могут сделать даже меньше, чем дети. И в эти моменты очень важно быть вместе: чтобы им подсказали.

В серии «КомпасГид. Избранное» продолжают выходить важные книги для детей и подростков, которые издавались несколько лет назад, но с тех пор выросло новое поколение читателей. В эту книгу вошли две повести Марии Мартиросовой. Заглавному тексту в этом году исполнилось десять лет. Писательница рассказывает о том, как война вторгается во все сферы жизни, оставляет свой страшный отпечаток на всем, в том числе мире детских игр и дружбы. Два временных пласта усиливают этот контраст. Начинается повесть в послевоенные годы в Баку. В середине ХХ века для мальчишек во дворе национального вопроса не существовало вовсе. Авторитет и место в дворовой иерархии равно нужно было зарабатывать и Алику Самедову, и Витьке Скворцову, и Сейфали, и Гарику: кулаками и умением играть в футбол. А вот в конце 1980-х, после конфликта в Нагорном Карабахе, детские компании и детские игры уже совсем другие. Мир разделился на своих и чужих, и в этом мире нынешним школьникам предстоит жить. Вторая повесть сборника – «Красные, желтые, синие» – освещает тот же конфликт с другой стороны. Так создается панорамная картина, автор показывает, что нет стороны зла и стороны добра, есть люди, которые оказываются в заложниках большой политики. Но это книга не о политике, это книга о частных судьбах и большой трагедии целого поколения.

Это третья книга серии «P.Art» – после «Большой волны» (вдохновленной Хокусаем) и «Кистей для Фриды» (о Фриде Кало). На этот раз в центре внимания автора и художника работа Густава Климта: эскизы к мозаичному панно в столовой дворца Стокле в Брюсселе. Сам дворец недоступен для посещения, но эскизы, выполненные темперой и маслом в 1910–1911 годах, находятся в Музее прикладного искусства Вены. Как во всех книгах серии, центральный персонаж здесь – неповторимая манера художника. Задача серии – научить ребенка вниманию к деталям, интерпретации живописных произведений, познакомить его с выдающимися мировыми шедеврами и их создателями. Каждая книга – это история, одна из возможных интерпретаций знаменитого полотна.

Старая мудрая Миноя незадолго до смерти передает мальчику Джалилю единственную в мире косточку дерева, которого нет. Мальчик знает, что сохранить косточку гораздо легче, чем растение. Но соблазн вырастить уникальное дерево очень велик. «Хранитель дерева» – это роман об Ожидании, Древе жизни и Упоении – все в соответствии с названиями частей триптиха Климта.

Сборник рассказов для дошкольного и младшего школьного возраста от известной детской писательницы, автора множества книг, в том числе «Календаря ма(й)я» и «Теории невероятностей». Истории про Софийку точно понравятся читателям, которые уже знают и любят Дениску Кораблева Виктора Драгунского и фантазеров Николая Носова, Манюню Наринэ Абгарян и Катю с Манечкой Ирины Пивоваровой. Веселые, добрые и очень увлекательные истории для тех, кто только начинает читать самостоятельно. Истории об удивительной девочке, потому что для любящих родителей каждый ребенок – удивительный и неповторимый. Книга о приключениях, шалостях, дружбе и огромной любви, в которой растет рыжая хулиганка.

Евгений Водолазкин написал роман о памяти. О памяти как мощнейшем инструменте – и величайшем проклятии. В романе «Чагин», названном по имени главного героя, четыре части. И четыре рассказчика, каждый со своим взглядом на образ центрального персонажа. Попробуем разобраться в том, как устроен этот текст.

Название – фамилия героя – вписывает книгу в классическую романную традицию русской классики XIX века: «Обломов», «Рудин». Любопытны два совпадения: незадолго до «Чагина» вышел роман Лены Элтанг «Радин», а первая часть романа Эдуарда Веркина «Снарк Снарк» и вовсе называется «Чагинск». Вот уж воистину коллективное бессознательное. Вспоминается, конечно, и реальная историческая фигура – издатель и друг Есенина Петр Чагин, который возглавлял в разные годы Гослитиздат и «Советский писатель». Впрочем, и это, по утверждению Евгения Водолазкина, просто однофамилец его героя (с которым у него, помимо фамилии, совпадают – правда, перекрестно, – инициалы: Петр Иванович и Исидор Пантелеевич).

Рассказчик в первой части – Павел Мещерский, который работает с Дневником мнемониста (причем мы с самого начала знаем, что Дневник уже утрачен и Павел – последний, кто его читал) в бывшей квартире Чагина. Когда Мещерский впервые ночует в квартире Исидора, по крыше кто-то ходит. В полусонном сознании героя мелькают разные образы, в том числе сам Чагин – подобно тени отца Гамлета, он становится воплощением сознания Мещерского, его доппельгангером. Мещерский, выступающий нарратором в первой части, отождествляет себя с Чагиным. Когда незнакомка принимает его за Исидора, он отвечает: «Я, видите ли, умер». Да и в биографиях двух этих персонажей немало пересечений. Жизнь Исидора влияет на жизнь Павла, и наоборот, это подчеркивает структура первой части романа – чередование эпизодов жизни Павла и чтения им дневника Чагина. Это взаимное влияние всего и вся еще не однажды возникнет в тексте, автор как никто умеет отрабатывать заявленные в книге приемы по полной, но об этом чуть позже.

Система двойников центрального героя в романе весьма разветвленная – еще один прием (на этот раз в системе образов), доведенный Водолазкиным до предела. Помимо Павла Мещерского, это:

1. Генрих Шлиман. Вместе с легендой для внедрения в шлимановский кружок Чагину вручают биографию археолога. И сам Исидор усматривает параллели в их судьбах: трудное детство, первая любовь, выдающаяся память. Сам Чагин воспринимает себя как реинкарнацию Шлимана, как его двойника. Интересно, что Шлиман, тоже обладавший феноменальной памятью, при этом был максимально ненадежным свидетелем и рассказчиком, поскольку был патологически лжив. В своих дневниках он не фиксировал события, но творил миф о себе. «Память лишь воспроизводит события, а Дневник их осмысливает». Николай Иванович говорит: «Я, замечу, не фаталист какой и не верю в окончательную предопределенность жизни, но дерзновенно полагаю, что усилием воли человек эту самую жизнь способен изменить – хотя бы в небольшой степени. Начало же изменению – идея. Проще говоря, представление об ином экзистенсе – пусть даже в форме придуманной биографии, чем нам, собственно, и дорог Шлиман».

2. Руководитель шлимановского кружка Вельский. Работая копировальщиком в библиотеке, он, как и Исидор, не продуцирует знание, а создает с него копии. Такой копией была и курсовая Чагина.

3. Даниэль Дефо. Обсуждаемый на заседании кружка доносчик и интриган. «Любое творчество – своего рода оправдание». «Робинзон Крузо» оправдал интриги Дефо. Дневник Исидора должен оправдать его доносительство, «мутную, завораживающую поэзию измены».

4. Николай Петрович, один из сотрудников «городской библиотеки». В свободное время он вырезает из дерева маски. А на работе изготавливает другие – придумывает легенды и прикрытия. Символический жест: человек, придумавший Чагину легенду, дарит ему одну из масок.

5. Близкий друг Исидора актер Григоренко (Григ). Актеры тоже учат чужой текст и вживаются в «легенду» – в роль. К тому же на определенном жизненном этапе они встречаются с идентичными близнецами Тиной и Диной.

6. Альберт. Оба они с Исидором доносчики, только один сомневающийся, а другой – в крайней степени упивающийся и актерствующий.

Исидор Чагин – человек без свойств, он принимает свойства обстановки или окружающих его людей: «Снимок с военных сборов. Исидор, оказывается, был лейтенантом запаса. На фотографии – настоящий военный. Взгляд решительный, четко очерченный подбородок… Исидор с Верой – герой-любовник: вряд ли она могла бы полюбить Чагина времен Архива. А вот он с Вериными племянниками (запись на обороте) – воплощенная любовь к детям. На овощебазе. Что-то в лице Исидора здесь неуловимо овощное, даже стручкообразное».

Чагин, обладая суперспособностью, исследует феномен памяти. Первая его курсовая называется «Марксистско-ленинское понимание памяти», и именно так впервые обозначается его интерес к теме, он впервые задумывается о том, всегда ли он мог запоминать большие объемы информации. Вторая курсовая – «Разоблачение буржуазных философских представлений о памяти» – сыграла с ним злую шутку. Чагин забыл, что запомнил наизусть и воспроизвел в работе книгу университетского профессора Спицына. Но при разбирательстве идеологическая взвешенность текста одержала верх над плагиатом.

Кто же эти буржуазные теоретики категории памяти, о которых могла бы идти речь в работе Чагина? Прежде всего, конечно, Эмиль Дюркгейм, Морис Хальбвакс и Ян Ассман. Ассман называет живую, личную память коммуникативной памятью, это память, основанная на устных воспоминаниях и бытующая обычно в трех поколениях: деды – отцы – дети. Это продолжение и развитие теории Хальбвакса об индивидуальной и коллективной памяти, который, в свою очередь, опирался на идеи Эмиля Дюркгейма.

Воспоминание не сводится к мнемонической практике (как у Чагина), оно сродни воображению, только это воображение о прошлом. Уволенный из университета Спицын работает над книгой «Мнемонист» – о том, как усложнялись задания и велось исследование способностей Исидора. Следуя опытам Лурии и Выготского, он делает вывод, что воспоминания располагаются не в вакууме, а в определенной пространственной последовательности с привязкой к фону. То есть запоминаемые символы (любые, как показывает опыт Чагина) находятся в лишенной смысла связи с объектами в пространстве. Запоминание и воспроизведение никак не связаны с осмыслением – наоборот, как только включается хоть минимальное осмысление (случайное совпадение набора символов с другим набором), система дает сбой. Восприятие Чагина синестетично: цвет связан для него со звуками и запахами.

Каждый символ – цифра, буква, слово или их комбинация – перекодируется мнемонистом заново, присваивается, становится не вещью в себе, но личным делом Чагина. Это то, о чем пишет Алексей Лосев: «Когда я понял, что сумма углов треугольника равняется двум прямым углам, я почувствовал в этом нечто свое личное, бесконечно родное, чего никто у меня не отнимет» («Из бесед и воспоминаний»).

Но эта же синестезия влечет за собой очевидные побочные явления: поэзия и абстрактные высказывания не могут быть восприняты Чагиным в отрыве от образа.

Евгений Водолазкин в своем романе дает героям цветовые характеристики. Исидор по поздним воспоминаниям о нем носит только серую одежду и говорит «бесцветным» голосом, работает архивистом – то есть максимально незаметным, непубличным человеком. Однако впоследствии мы узнаем, что и образ его жизни, и внешний облик существенно менялись в течение жизни. Его суперспособность – феноменальная память – максимально оттеняет эту «серость». Николай Иванович и Николай Петрович, сотрудники «городской библиотеки» – «коричневые»: «…одного от другого отличали отчество и цвет волос (Николай Петрович был чуть светлее), в то время как объединял их цвет глаз – по определению Чагина, грязно-коричневый. Если верить Дневнику, такими же были их плащи и папки». Коричневый цвет несет в себе множественные коннотации, помимо чисто физиологических, следует вспомнить, что и фашизм называли «коричневой чумой».

Уволенный профессор университета Спицын, к которому Чагин заходит в гости, маркирован красным (что интересно с точки зрения советской парадигмы): у него темно-красный фартук, шторы, скатерть.

Вторая часть – наиболее, пожалуй, странная, с сюжетным вывихом в конце, написана от лица сотрудника «городской библиотеки» Николая Ивановича, который после травмы обнаруживает страсть к изящной словесности. Николай Иванович рассказчик весьма ненадежный, он сам признается, что может что-то и позабыть, и перепутать. К тому же склонен к художественному вымыслу, к «нас возвышающему обману». В этом смысле он когнитивный антипод Исидора. Но именно в этой линии, помимо героев-двойников, возникают города-двойники. Чагин в рассказе Николая Ивановича ищет общее между Лондоном, Ленинградом и Иркутском. Исследование это в целом бесполезное, но на деле именно в нем, Чагине, это общее: родной Ленинград, псевдородной (по легенде) Иркутск, Лондон, где он находится с заданием. Солипсизм в действии: общее у городов оказывается внутри смотрящего: «И в Лондоне, и в Ленинграде голова следящего за водоворотами начинает кружиться. Руки его цепляются за перила моста, и на глазах прохожих наблюдатель не торопясь съезжает на асфальт. Прохожие (и там, и тут они в мокрых дождевиках) хватают потерпевшего под руки и сводят с моста на набережную… Однако же самые сильные водовороты встречаются на Ангаре – реке полноводной и быстротекущей».

Человек оказывается способным не только запоминать и воспроизводить события реальности, но и влиять на них. Повторение слов может вызвать повторение событий, потому что в начале было Слово.

По словам Николая Ивановича, в одном из донесений Чагин признается ему, что уже и сам не может отличить того, что на самом деле было с ним, от вымышленного. Так звучит тема поиска собственного «я», ставшая основной и в недавно вышедшем романе Александра Иличевского «Исландия». Герой «Исландии» сдал в аренду Всемирной организации вычислительных мощностей часть своего мозга. Через кремниевую капсулу теперь его сознание напрямую подключено к Всемирной сети, и он не может отделить собственные воспоминания от скачиваемой из Сети информации. Примерно то же самое происходит и с Чагиным, только он закачивает чуждую информацию иным способом.

Любопытно, что, варясь в своем безумии, Николай Иванович тем не менее доходит до важных философских открытий. И эти открытия имеют особую ценность, потому что они личные, собственные, не присвоенные: «Если отвлечься от мимотекущего времени и сосредоточиться на вечности, то события – всегда. Они существуют вне времени. Лежат, словно на складе, серые или, скорее, лишенные цвета, в ожидании своего часа. Когда же приходит некий человек и делает свой выбор, они наливаются жизнью и цветом. Только так и можно примирить свободу человеческого выбора и всеведение Господа». Бог, таким образом, создает события вообще, то есть имманентно. Создает общую матрицу. Божественное проявляется в материальном мире. Человек же, делая выбор, присваивает (снова Лосев!) себе то или иное событие, переживает и познает его как личный опыт. Из множества таких личных опытов строится целостное сознание – процесс, который Иммануил Кант назвал трансцендентальной апперцепцией.

Третья часть, нарратор в которой друг Исидора актер Эдвард Григ, повествует о событиях после Дневника. Григ упоминает, что Чагин – чеховский герой. Основной его конфликт и главная трагедия – не в каких бы то ни было событиях. Это конфликт между тем, как сложилась жизнь и как мечталось. Но в этом смысле такие же чеховские персонажи и Николай Иванович, и Вера, и сам Григоренко. Роман Водолазкина наполнен чеховскими героями.

Именно в этой части тема двойничества деконструируется Евгением Водолазкиным, но прежде возводится в абсолют. Цирковые артистки близнецы Тина и Дина абсолютно идентичны. Но по условиям контракта им запрещено где бы то ни было появляться вместе и выглядеть одинаково. Воля человека вторгается в природу вещей и меняет ее.

Иллюзия и обман в романе играют важную роль. Помимо Шлимана и легенды Чагина, это и его сфера работы до архива – эстрада. Это место, где царят иллюзии. Он работает среди специалистов по ловкому обману: «Фокус, взятый в его нецирковом измерении, стал протестом бытия против двойничества. Сам того не ведая, Кукушкин возвращал миру божьему естественный порядок вещей. Этот порядок предусматривал единственность всего сущего на свете».

Еще одна вариация двойничества и параллелей – жизненные рифмы. Когда Исидор устраивается в архив, ему поручают заниматься письмами Генриха Шлимана к Генриху фон Краузе. Эта переписка даст Чагину ключ к забыванию как высшему благу.

Одним из ключей к смысловому полю романа служит «Легенда о Шлимане» поэта, прозаика и переводчика Виктора Шнейдера, в которой есть такие строки: «Как говорят, фальсификатор Шлиман, так до скончанья дней и не узнавший, что все его поддельные находки, им выданные за останки Трои, и в самом деле были таковыми…»

Вымысел моделирует реальность, даже если создатель вымысла об этом не догадывается.

В четвертой части роман (обойдемся без спойлеров, если к понятию большой литературы такой термин и вовсе применим) окончательно слетает с петель. Все происходит вроде бы одновременно, но на деле логично раскладывается по собственным временным отрезкам. Однако событие рассказывания моделирует реальность и возвращает события прошлого в настоящее. Потому что память – создательница прошлого.

«Чагин» Евгения Водолазкина – совершенно отдельный и самостоятельный роман, который, однако, крепко держится смыслово и тематически за другие его книги. Время, память, забвение – категории, которые продолжают интересовать опытного исследователя человеческих душ и сюжетных построений. Как получается, что темы, «разъятые, как труп», в каждой новой книге звучат по-новому, наверное, можно разобраться. Но не хочется: пусть в этом остается загадка и волшебство большой литературы, в которой можно сколь угодно долго обсуждать отдельные элементы, но в целом все равно получается Чудо.

АЛЕКСАНДР БУШКОВСКИЙ. ЯСНОВИДЕЦ ПЯТАКОВ: РОМАН. М., АСТ: РЕДАКЦИЯ ЕЛЕНЫ ШУБИНОЙ, 2022

Показать героя, творящего духовное подвижничество или даже подвиг, нелегко, хотя и возможно: скажем, Евгению Водолазкину в «Лавре» это вполне удалось. Но одно дело работать с такой тематикой на материале историческом, иное – на современном. Александр Бушковский, а точнее повествователь в его новом романе «Ясновидец Пятаков», решает, что писать об этом следует «без всякого художества». Вот тогда и получится рассказать историю человека и историю чуда.

Сюжетная особенность романа в том, что предыстории героев занимают больше текстового объема чем основное действие. Тринадцатая глава состоит, например, из трех эпизодов-флешбэков – «как будто три записи из истории болезни», – которые поначалу и непонятно, с кем из героев соотносить.

В жанровом отношении «Ясновидец Пятаков», как и предыдущий роман писателя «Рымба», близок к притче. Место и время действия обобщены: небольшой российский город (в котором, однако, есть и порт, и вуз); неопределенные, примерно нынешние времена; отсветами на страницах то одно, то другое время года. И герои в основном обычные, ничем ни примечательные граждане, жители этого города; несколько героев – портовые грузчики из одной бригады. Как и «Рымба», «Ясновидец Пятаков» выполняет задачи духовно целительные, рассказывает о тех, кто опомнился (и о тех кто не хочет опомниться). Недаром и начинается роман со сцены на паперти, с исповеди и покаяния.

При этом главный герой не монах и даже не духовное лицо. Гаврик Пятаков, средних лет, невысокий, худощавый, незаметный и безобидный, работает на стройке и однажды, огорченный размолвкой с женой, падает со строительных лесов, получает серьезные травмы. А когда приходит в себя в больнице, то становится понятно, что с его сознанием произошли некие качественные изменения. К тому впрочем, были предпосылки еще в детстве – это ясно из предыстории о его отношениях с дедом, понимавшим духовный потенциал внука («Он много чего наперед видел», – говорит о нем друг деда Серега, передавший Гаврику молитвослов). У Пятакова проявляется дар ясновидения (не всем очевидный): «Через свою сломанную голову и треснувшую спину этот Гаврик вдруг установил связь с чем-то более реальным, чем зимний город, снег и фонари…»

Историю эту можно было бы счесть фантастической, но она просто чудесная. И, смею утверждать, вполне жизненная, реальная, так как сходный случай когда-то произошел с очень близким мне человеком.

Помимо Пятакова, в палате травматологии лежат еще трое пациентов, все они так или иначе чувствуют инаковость Гаврика. Для одного из них (Чингисхана) в Гаврике – спасение, но для двух других – погибель, причем настолько близкая, что они немедленно попытаются его убить. И хотя сюжет вроде бы временно явит борьбу сил добра и зла, автор скоро даст понять, что любое зло может быть превращено, трансформировано в добро, только необходимо смирение, самопожертвование, личный подвиг… Это все слова высокие, однако Бушковскому хватает внутреннего чутья рассказать историю незатейливо и иронично, с прибаутками, не впадая в пафос. Подобная стилистика объясняет и смешные, пародийные, даже какие-то анекдотические имена и прозвища героев. Одаривая героев подобными именами, автор осознанно идет как будто на снижение, умаление образа, делает героев нелепыми, чуть ли не юродивыми: Гаврик Пятаков, Миша Медвежонок, Чингисхан, Вася Вакуум… Но таким образом он их и оберегает: его героев невозможно представить загордившимися – имя не позволяет.

Гаврика до больницы «никто всерьез не воспринимал». В социуме, как говорит о нем уполномоченный Владимиров, Пятаков «Никто. Шестерка. Мужичок-работяга». Бушковский как раз и показывает, что хотя «человек немощен и грешен, но с божьей помощью все может». Первая трансформация Гаврика случается уже в самом начале повествования, после исповеди: «Мутная тоска куда-то уползла, впустив на свое насиженное место спокойную радость». (Формально завязка сюжета происходит именно тогда: на паперти Пятаков узнает о смерти бича Андрюхи, с которым был знаком с детства и вместе служил в армии.) В больнице, придя в сознание (в несколько иное сознание) после падения, Гаврик становится видящим и кротким, и пространство вокруг него немедленно активизируется и меняется. Что особенного в этом пространстве? Радость! Гаврик одним лишь своим присутствием начинает распространять (транслировать) какую-то неземную радость. «Радоваться! Удивительно, что именно состояние тайной радости помимо прочего – испугов и напрягов – одновременно испытали мы с шефом, как только уловили волну Гаврика. Он словно просил нас взглянуть внимательнее на свет в больничных окнах, на пациентов и врачей, на время и пространство вокруг нас. И радоваться!» – замечает повествователь.

Заглянув за границу жизни/смерти, Гаврик становится более ориентирован на духовное, отрешен от предметного мира и, чтобы сохранять связь с высшим, ведет аскетичное существование: «Носит все время свою старую робу, не то чтобы не желая, а, похоже, не задумываясь, что можно надевать и другую одежду. …Гаврик ничего не-пьет-не-ест, кроме жидкого чая с сушками, а разговоры о необходимости поесть не поддерживает». Некоторое время спустя Пятаков станет работать поваром в бригаде грузчиков, но он питает товарищей не только супами и кашами: «Многие из нас были обязаны ему чем-то добрым, полезным или вовсе просто чудом, не побоюсь этого слова. Но все же он ушел, и стало нам не хватать… смешно сказать, будто бы какой-то радости».

Михаил Медвежонок – молодой самоироничный парень, отслуживший в стройбате, добрый и толковый, с творческими наклонностями, который «мечтает об искусстве и пытается его сотворить», но «ради хлеба насущного трудится в бригаде грузчиков» под руководством Алексея Темчинова. Вот Михаил-то, как выяснится уже во второй главе, и станет повествователем истории про Гавриила Пятакова. (Но здесь логика романа буксует: если Медвежонок рассказывает по просьбе бригадира о Гаврике, то кто столь подробно рассказывает о его антагонисте Петре Фомиче?) Автор как будто прикрывается его неопытной в профессиональном плане фигурой от возможных стилистических и сюжетных упреков. На его неопытность и молодость можно списать, например, слабость женских образов, которые живут в сюжете какой-то особой своенравной жизнью, мало понятной, похоже, не только читателю, но и самому автору. Порой со страниц проглядывает что-то вроде смущения повествователя, стремления извиниться перед читателем за неловкость своего неуверенного слога. Скромность и смущение (которые воспринимаются как качества трогательные, положительные), впрочем, не отменяют чувства собственного достоинства.

Именно между Гавриком и Медвежонком происходят в этой истории (где герои о многом молчат) главные диалоги. Скажем, их разговор о свободе, добре и зле, переходе через смерть; разговор, в котором Михаил эмоционально спрашивает, допытывается, а Пятаков неохотно отвечает:

«… – И то, что свободы лишить невозможно?

– Невозможно. – Он говорил медленно, с напряжением. – Но вдруг перепутаешь ее со своеволием?

– И то, что есть добро без изъяна? И абсолютное зло?

– Есть, и между ними свободный выбор.

Своими небыстрыми ответами он словно сдерживал мой напор.

– И то, что кладбище, могила и опарыши – неважны?..

– О них не стоит думать вообще.

– И то, что надо не сдаваться аж до самой…

– И даже после. Достойно бы ее преодолеть…»

Медвежонок так описывает новое состояние Гаврика и его новый способ взаимодействия с людьми: «Чингисхан и я, мы оба слышим мысли этого человека. …Мало того, он знает наши мысли. …Это еще не все. Ощущение такое, будто он, ужасаясь, не хочет чего-то нам показывать и одновременно просит, умоляет, подгоняет делать так, чтобы этого кошмара не случилось. Какого рода его ужас, я не совсем понял, однако опасаюсь, лучше бы и вовсе не понимать».

После встречи и общения с Гавриком Михаил Медвежонок чувствует необходимость задуматься, оглянуться на свою жизнь: «…я провел ревизию своей двадцатитрехлетней жизни в том ракурсе, как увидел ее Гаврик, ну и я – его глазами. Результат оказался плачевным. В моем активе не нашлось ни одного приличного поступка, который бы оправдал мое существование». Но герой-повествователь молод, у него есть силы и оптимизм, и он начинает действовать незамедлительно.

Однако не только Медвежонок – практически все персонажи романа Бушковского так или иначе попадают под влияние чудесного дара Гаврика.

Алексей Алексеевич Темчинов (по прозвищу Чингисхан) – «человек могучей стати и обходительного обращения», этакий современный Кудеяр-атаман, уже вставший на путь исправления (преступления его в предыстории), бригадир грузчиков, но при этом «философ-натуралист», старательно делающий добрые дела. Акцент в его судьбе не на том, скольких погубил, а на том, скольким смог помочь. А помогает он практически всем, в первую очередь – Гаврику, понимая, что это его шанс.

Петр Фомич Плимплюс – основной антагонист Гаврика Пятакова. Вузовский преподаватель литературы, почти профессор, почти доктор наук, ведущий «образ жизни угрюмого холостяка», он размышляет о том, как «достичь настоящей свободы», философствует, читает Платона и Аристотеля, Спинозу, Хайдеггера, Ницше… И в итоге понимает свободу как раз как своеволие: «…свобода! …Полная независимость. Спокойствие, уверенность и мужество. …Свобода – это все! Возможность поступать, как тебе нужно». Его рациональное мышление противопоставлено чуду, он отрицает чудесное и учит своих студентов «не верить в чудеса, а доходить до сути». Плимплюс, хотя и не бедный студент, а вполне обеспеченный преподаватель, устраивает себе преступления-самопроверки совершенно в духе Раскольникова (о его преступных замыслах и деятельности умолчу, чтобы не множить спойлеры). Гаврик испытывает к нему большое сострадание, а в кульминационном эпизоде, по сути, спасает его душу.

Да, Александр Бушковский не мелочится: он пишет о самом главном – о спасении души: «Но душа-то вылетит! И ужаснется!» Быть может, то, что писатель делегирует таинство спасения человеку простому, невзрачному, даже пьющему, – и неожиданно, и спорно, и в то же время как-то предельно правдиво.

Отсюда и некоторая второстепенность образов служителей церкви: отца Петра, отпевавшего деда Гаврика, и отца Николая. Отец Николай – «молодой и интеллектуальный, похожий, как казалось Гаврику, на аспиранта и на хиппи одновременно» – выслушивает исповедь Пятакова и предполагает: «Вам, Гавриил, возможно, дан второй шанс. Задуматься и измениться». Гаврик свой шанс использует, а отец Николай еще появится на последних страницах.

В художественном плане «Ясновидец Пятаков», пожалуй, не столь гармоничен, как «Рымба» (претензии могут быть и к композиции, и к языку – одни только утиные «крылья по локти» чего стоят!), но чем этот роман превосходит предыдущую книгу, так это мощным духовным посылом. Как и в «Рымбе», здесь Бушковский вновь демонстрирует особую черту своей повествовательной манеры: просто и без назидательности рассказать, что такое хорошо и что такое плохо. Главные герои его книг – деревенские жители и провинциальные горожане – тот самый народ, о котором современная русская проза почти забыла. В «Ясновидце Пятакове» человек на духовном пути сосредоточен не только на собственной трансформации и духовном становлении, но и на помощи другим: Гаврик помогает уже одним своим присутствием и спасает, жертвуя собой.

На обложке книги Бушковского изображен разлившийся по асфальту шоссе бензин, разбитые очки и стекла – намек на кульминацию. А вот мне при чтении вспомнилась созвучная романной манере писателя наивная живопись Кати Медведевой, ее люди-ангелы, ангелы-хранители. Ведь романы Бушковского – о том, что земное временно, о том, что в глубине каждого человека скрыта ангельская сущность.

Об устремленности в небо.

В октябрьском номере журнала «Знамя» вышла подборка Василия Нацентова. Казалось бы, удивляться нечему, очередная публикация хорошего и широко печатаемого автора в свежем «Знамени». Да и название подборки «Крылатый бересклет», открывающейся «Одой бересклету», – все по-нацентовски: ровное линейное движение с пристальным вниманием геолога к природе.

Но вслед за этими строками возникает обрыв уже привычного для нас повествования – тема времени, возраста и далее – тема забывания, пропитанная действительным, вдумчивым осознанием:

Подобного рода (само)забвение, оставление прежнего в большинстве случаев необходимо для продуктивного обновления (для яркого примера тут можно вспомнить Авраама, оставившего всё, и все последствия, с этим связанные). И к Нацентову это обновление приходит!

Начинается увлекательное путешествие по богатейшему поэтическому миру.

Сам поэт отмечает новое дыхание – «музыка первая мука крещендо», недаром я озаглавил рецензию именно этой строкой, так как она очень точно описывает подборку в целом.

Обновленное дыхание требует нового воздуха, новый слух – звука, а новое тело просит имени. Мотив безымянности, отсутствия и поиска будет перетекать от текста к тексту:

Природа теперь не только предмет наблюдений лирического героя, но и хтоническая сила:

Вместе с этим появляется и другая сила, которая ведет героя и помогает ему подчинить этот ужас и оказаться в центре природы, что больше характерно для мифологии, таким образом лирический герой Нацентова на наших глазах преображается в мифологического:

Далее природа будет верным другом, прибежищем от другой силы, не менее страшной для лирического героя, – города-общества:

И возвращение, с ребячьим восторгом:

Обратно к природе возвращается совершенно другой человек, который снова наблюдает лес, но не так, как прежде:

Теперь он деконструирует природу, и страх, как пятая стихия, становится вещественным, превращается в море, сливается с лесом в одну энергию, а в этом всем одна константа – звук.

Такие масштабные метаморфозы поэтики, переосмысление взаимодействий в треугольнике «лирический герой – природа – Бог» сопряжены с тонкой работой по встраиванию новых элементов в образную систему, и стоит отметить, что у автора это получается органично.

Новая для Нацентова образность (языковые понятия, метаметафоричные конструкции и проч.) никак не мешает существованию старых, проверенных образов птиц, природы, всему, что с этим связано, а только дополняет, углубляет их.

Здесь он видится мне грамотным садовником, который возделал землю, экспериментировал с рассадой и (о чудо!) теперь взращивает свой сад.

Подборка заканчивается стихотворением с говорящим названием «Автопортрет», где осмысляется все произошедшее и выстраивается окончательная логика повествования. Где кузнечик-хранитель памяти (стихотворение «Но время волн»), у которого до этого поэт спрашивал «Где райская мелодия твоя?», теперь выпрыгивает из рук и растворяется в воздухе – он выпал из материи.

В заключение хочу сказать, что эта подборка стала для меня открытием, приятным и удивительным. В ней совмещено эпическое повествование, в котором поэтическое сохраняется на протяжении всего текста, и правило трех «Э» (Ю. Казарин) – энигматичность, эвристичность, экспериментальность, что не оставляет возможности этим стихам считаться проходными или стать скучными. Желаю всем нам больше таких поэтических работ-явлений, а Василия поздравляю с новым (вышним) этапом его поэтического развития.

Журналу «Вопросы литературы» в этом году исполнилось 65 лет, и уже почти полвека его редакция располагается на крыше легендарного дома Нирнзее. Однако связь литературы и искусства с этим местом куда более длительная и глубокая, о чем и хочется рассказать. О феномене места.

Так, ровно сто лет назад, в апреле 1922 года, на крышу дома поднимался Булгаков и затем написал об этом в рассказе. Позднее писатель Ефим Зозуля, воображая Москву третьего тысячелетия, сделал мрачное предсказание о судьбе дома: «В 2022 году рухнет бывший дом Нирнзее в Б. Гнездниковском переулке». Год не закончился, но в редакции по этому поводу шутят, вспоминая о другом пророчестве – Маяковского…

Мы живем как в волшебном шкафу или квартире. Навсегда повзрослевший ребенок – современный горожанин – ничего не увидит в этом шкафу, кроме хорошего дерева и резьбы, оценив в общем эту конструкцию как весьма громоздкую, а в квартиру он и вовсе не попадет, не зная пароля-заклинания и не умея им пользоваться.

Это нужно просто осознать: есть в Москве особенная, потаенная крыша. В прошлом она была доступна москвичам, в тяжелые времена возвращала им веру в жизнь и радовала возможностью видеть в Москве Москву другую («Это вовсе не нэп, – писал Булгаков в рассказе “Сорок сороков”, – это сама жизнь. Москва начинает жить»).

Большая часть истории крыши – это литературная история. Литераторы живут на ней, словно в Макондо, уже сто лет. Для такого пространства, которое не музей, не архив, не институт и даже не отделение Союза писателей, это невозможно долгий срок (тем более в центре города, недалеко от Кремля). Можно считать это пространство таким же древним, как тысячелетний британский паб, о котором писали в новостях, или какой-нибудь ресторанный подвальчик в Италии, куда захаживали еще современники Цезаря.

«Вспоминается и масштабная вечеринка в стиле Гэтсби – с арфой, бас-гитарой, саксофоном и человеком в малиновом трико…»

Кабинет директора. 10-й этаж

Наш Цезарь – Булгаков, и наш «небесный подвальчик» тоже немного связан с общественным питанием.

Изначально на десятом этаже, спроектированном как надстройка поверх девяти основных, должна была размещаться домовая кухня и столовая. Архитектор Эрнст Нирнзее, отец которого был австриец, а мать полячка, стремясь максимально освободить от быта будущих жильцов, в первую очередь освободил их от готовки – в малогабаритных квартирах кухонь не предполагалось и места для них не предусматривалось. Компенсировать это должен был десятый этаж, поднявшись на который вы бы не увидели тогда ни редакционных шкафов, ни кабинетов, – это был огромный зал с антресолью; шестьсот квадратных метров, паркет французская елка, портрет императора, шестиметровые потолки и окна во всю стену. По периметру надстройку окружала плоская крыша, покрытая метлахской плиткой с белыми и коричневыми ромбами, выход на которую был через стеклянные двери.

Быт без быта, однако, так и не был налажен до конца: кухня не заработала. Нирнзее не успел воплотить свою идею полностью, так как вмешалась большая история. Дом был построен накануне мрачных событий – войны и революции (1912–1913 годы), ровесник «Титаника», он оказался в ледяных водах совсем другого океана – времени, эпохи – и даже пережил штурм, когда в октябре 1917 года его атаковали большевики.

Параллель со знаменитым пароходом не случайная, и не случайно революционеры уделили дому такое внимание. Первый небоскреб, «тучерез», чудо строительной мысли и техники, символ нового быта, поражающий, как миф, и одновременно пугающий, этот дом и был московским «Титаником»; при взгляде снизу казалось, что он едва замечает неспокойный город. Плоская двухъярусная крыша его, возвышавшаяся, словно палуба, над старушкой-Москвой – полугородом-полудеревней, и видная на многие километры, сама по себе вызывала сравнение с кораблем у посещавших ее, а для военных – соответственно, без всякой лирики, – это была стратегическая высота.

Ресторан «Крыша». 1925 год

Судя по рассказам москвоведов, большую часть тех лет зал на десятом этаже пустовал, пока в начале 1920-х годов здесь не появился ресторан «Крыша», которым ведал Моссельпром: «Нигде кроме как в Моссельпроме» – знаменитая фраза Маяковского, ставшая основным лозунгом треста. Крышу дома Нирнзее тогда уже успели окрестить «русским Нью-Йорком», но сочинители рекламы продолжали изощряться: «Единственное летом место отдыха, – писали они, – где в центре города предоставляется возможность дышать горным воздухом…» И здесь же были дешевая еда, оркестр с девяти вечера до двух ночи, подъем на лифтах, что само по себе было аттракционом (лифты еще были диковинкой), наконец, показывали первое кино[1]. А еще здесь «находилась бильярдная комната, где иногда Сергей Есенин нехотя играл в американку»[2].

Именно в это время в доме часто бывал Булгаков. Недавно он перебрался в Москву и теперь активно завоевывал ее в печати, публикуясь, в частности, в газете «Накануне» и в журнале «Россия», редакции которых располагались тут же, в Нирнзее. Было очень удобно: зашел в редакцию, потом поднялся проветриться – покурить, выпить вина или пива, съесть бутерброд и неожиданно придумать финал «Дьяволиады», герой которой попадает на ту же Крышу. Но чуть раньше «Дьяволиады» Булгаков писал о Крыше в «Сорока сороках», где даже указал месяц и год ее посещения – апрель 1922-го, то есть ровно сто лет назад. Наконец, в доме случилась судьбоносная встреча писателя со своей третьей женой Еленой Шиловской, ставшей прототипом Маргариты.

Панорама, открывающаяся с дома Нирнзее, вид на Страстную (ныне Пушкинскую) площадь. 1915–1916 годы

Кухонная история в итоге оказалась короткой, поскольку уже в середине 1930-х годов на последнем этаже прочно обосновалась литература. Не вполне ясно, правда, кто пользовался помещениями в самом начале десятилетия. Искусствовед и историк Н. Молева пишет, что здесь размещалось кооперативное издательство «Север», бывшее продолжением дела Сабашниковых, старых издателей, представителей высокой книжной и филологической культуры[3]. Однако у других исследователей такой информации нет. Наконец, в книге С. Белова «Книгоиздатели Сабашниковы» указан совсем другой адрес нового издательства: дом 36 на Арбате[4]. Известно также, что в доме 10 в Большом Гнездниковском в те годы «квартировало кооперативное <издательство> “Московское товарищество писателей”», но где именно оно «квартировало» – не на этой ли самой Крыше (?), – об этом не говорится[5]. Как бы то ни было, а в 1934 году[6] оба кооператива ликвидировали, и на их месте появилось издательство «Советский писатель». При кооперативах ли или при «Советском писателе», но очевидно, что именно тогда – в начале – середине 1930-х – зал-столовую разгородили стенами-перегородками, дверями и встроенными шкафами, зашили в короба стальные колонны и замуровали часть балюстрады на антресоли, устроив там хранилище. С этого момента десятый этаж обрел свою современную планировку, и в таком виде он сохранился до наших дней – все те же помещения старого издательства времен, когда жить становилось лучше и веселее; даже несмотря на ремонт, мало что изменилось.

«Советский писатель» просуществовал в этих стенах сорок лет – до 1974 года. Какие только книги не выходили в одном из крупнейших издательств страны, и кто только не поднимался на десятый этаж: Твардовский, Пастернак, А. Толстой, Ахматова, Маршак, Солженицын, Ильф, Шолохов, Тарковский, Шкловский, Паустовский… Перечислять можно бесконечно.

Естественно, не все книги издавались – даже очень хорошие, не у всех книг была счастливая судьба, не говоря уже об их авторах. Чего стоит один только эпизод с Пастернаком.

Возьмем в руки библиографический указатель Б. Шиперовича, охватывающий 1934–1982 годы существования издательства. За полвека, как пишет составитель, было выпущено около четырнадцати тысяч книг общим тиражом полмиллиарда экземпляров[8]. К слову, суммарный фонд Ленинки (Российской государственной библиотеки) насчитывает всего лишь 47 миллионов книг, документов и артефактов, то есть одну десятую часть от этого числа, в то время как самая большая и богатая в мире библиотека – Британская – хранит 170 миллионов. Но даже если учесть, что у «Советского писателя» было еще второе, ленинградское отделение, печатавшее серию «Библиотека поэта», это все равно великое число томов, появившихся на одной только московской крыше. Думается, такое количество текстов, персонажей, сюжетов, идей, которые обрели здесь свое окончательное воплощение, просто не могло не повлиять на это место и не произвести своего рода магического эффекта.

Пастернак в стенах «Советского писателя». 23 сентября 1935 года. Фото А. Лесса

Сразу после «Советского писателя» (в 1975 году) на Крыше поселились «Вопросы литературы» – журнал критики и литературоведения, редакция которого отчаянно нуждалась в улучшении рабочих условий. Журнал выходил уже не первый год, студенты-филологи шестидесятых прозвали его любя «Вопли», ничуть не смущаясь двусмысленности аббревиатуры, совсем не подходящей для главной площадки страны, где происходил разговор о литературе. А ведь разговор такого уровня долго оставался невозможным: журнал-предшественник «Литературный критик» был закрыт в 1940 году специальным постановлением ЦК. В этом смысле портрет Хрущева, висящий сегодня в редакции, – это не просто артефакт и не просто символ эпохи, это еще и своего рода точка отсчета. Оттепель была периодом невиданной свободы и оптимизма, жилищного строительства и кукурузы, Гагарина и первого искусственного спутника Земли, в год запуска которого, что символично, и появился наш журнал – спутник литературы.

В новом помещении «Вопросы…» почувствовали себя и вольготно, и солидно. Хватило места не только для редакционных отделов с конференц-залом и библиотекой, но и для буфета. Везде по восточной стороне из окон можно было любоваться Москвой, особенно на антресоли, окна которой были не такие дворцовые, как внизу, – не в два этажа, однако смотрели выше, дальше и шире. Антресоль целиком отдали корректорам, машинистам и одному человеку с очень важной и ответственной должностью. Этот человек стал обладателем лучшего окна с панорамным видом, захватывающим здание КГБ на Лубянке, «Детский мир», две сталинские высотки, мэрию, Кремль, Ленинку, а также Дом на набережной и Шуховскую башню. Это был сверщик цитат Маркса-Энгельса-Ленина, обитавший в комнатке-библиотеке. Комнатка эта была рядом с хранилищем.

«Вопросы литературы» сберегли и продолжили традиции литературного этажа, причем о когда-то существовавшем здесь издательстве до сих пор напоминает многое. Взять хотя бы ту же планировку и стены, покрытые линкрустом – модным в начале XX века отделочным материалом из ткани или бумаги с нанесенной поверх пластмассой и рельефным рисунком. Наверное, самый простой способ увидеть сегодня эти обои для тех, кто любит старину, – это спуститься в московское метро на Сокольническую линию и дождаться исторического поезда. Внутри он обклеен линкрустом, причем с точно таким же узором в стиле ар-деко, как в редакции: ромбы, линии, круги, похожие на инопланетные знаки либо на символы светлого будущего. Кстати, о метро в помещениях журнала напоминают большие люстры сталинского ампира, густо покрытые не то патиной, не то ржавчиной и из-за высоты потолков висящие на длинных металлических шестах, словно спускающиеся пауки или парящие медузы.

Досталась журналу от «Советского писателя» и старая мебель 1920–30-х годов (неоклассицизм, модерн и конструктивизм), в частности, кресла, многие из которых подписаны сотрудниками издательства – теми, кто на них сидел. Под одним из сидений, например, фамилия Чагин. Скорее всего, это Петр Чагин – журналист, поэт, редактор и издатель, но в первую очередь один из ближайших друзей Есенина, под редакцией которого вышло «бесцензурное» «Избранное» поэта. В 1951–1956 годах Чагин возглавлял «Советский писатель».

Но не только память об издательстве сохранили эти стены: в 2020 году при разборе старой кладовки был обнаружен скрытый в стене шкафчик, заделанный и заштукатуренный. Когда его открыли, то увидели старые чугунные весы с уточками, правда, без гирек. В редакции эти весы сразу окрестили «наследством Моссельпрома»; кто знает, быть может, это действительно так, и они обвешивали еще Булгакова, или Маяковского, или еще кого-нибудь?

Однако литераторам не полагались крыши – они полагались только художникам. Это делало новый адрес исключительным вдвойне. Другие журналы были прибиты к земле, ютились в подвалах либо имели хоромы на первых этажах: «…в “Костре” работал. В этом тусклом месте, вдали от гонки и передовиц», – так начинается одно стихотворение Льва Лосева.

Среди сотрудников «Вопросов литературы» тоже были поэты – Татьяна Бек, Серго Ломинадзе и другие. Последний посвятил редакции следующие строчки, позволяющие судить о рабочей атмосфере в ней в доинтернетовскую эпоху:

Очевидно, стихотворение относится к периоду после переезда, так как образ журнала-леса говорит о пространстве, о потолках, о множестве комнат и анфиладах. Образ и точный, и в то же время лестный (пусть он и косвенный): с лесом сравнивали готические соборы, но никак не редакции журналов. Хотя тут же слова об уединении и даже заточении – этот самый «пенал». Во-первых, не все помещения такие большие, есть и крохотные и тесные, во-вторых, находясь на такой высоте вдали от равновысоких домов, а в некоторых кабинетах города вовсе не видно, действительно ощущаешь себя отрезанным от мира. В итоге именно анфилады, объединяющие по три-четыре комнаты, позволяли удобно перекрикиваться. Даже сейчас в редакции иногда кричат про лишнюю запятую, письмо от автора, про совещание у главного редактора или звонок в домофон, пренебрегая мессенджерами и электронной почтой.

Карикатура П. Файдышева «Самолюбие Нэпа». 1923 год

Оден посочувствовал бы поэтам, работающим в журнале, так как считал, что работа, связанная с использованием слов, наносит прямой ущерб поэзии, однако сложно представить место, более подходящее для поэзии, чем крыша[9]. Каждый день мы становимся свидетелями неба, встречаем и провожаем солнце. Мы знаем, что лучшие рассветы и закаты в Москве бывают в конце весны, в начале и в конце лета. И только нам полностью понятен сюжет карикатуры П. Файдышева «Самолюбие Нэпа», напечатанной в 1923 году в журнале «Прожектор»: в ресторане на крыше Нирнзее в самой высокой точке – на смотровой вышке – сидит толстый нэпман с лицом-мордой, сидит один, сидит в дорогом костюме с шляпой, в одной руке он держит бутылку и не замечает, как из нее проливается вино, а другая рука высоко поднята с бокалом. Учитывая часы работы ресторана (с шести вечера до двух ночи) и то, как легко одеты другие посетители, изображенные на карикатуре, а также расположение вышки, очевидно, что это теплое время года, а нэпман смотрит в сторону Арбата и заходящего солнца, в честь которого, очевидно, и поднят бокал. Солнце, заходящее, как известно, на западе, в данном случае символизирует ненавистный капиталистический мир. Под рисунком подписано: «Вот человек, занимающий самое высокое положение в Москве!»

В девяностые-нулевые для всей литературной периодики началась печальная история, связанная с борьбой за выживание. Тиражи, гонорары и зарплаты падали – расходы на аренду, коммуналку и печать росли. Затем журналы начали выселять, и они стали закрываться. Журналы искали защитников.

И. Дуардович (слева), Г. Шульпяков (справа). «Полярники спасают бутылку». Февраль 2020 года. Фото А. Шаповаловой

Жизнь «Вопросов литературы» в это время осложняли не только экономические проблемы, но и соседи по дому из числа активных жильцов, организовавших так называемый совет дома. С начала нулевых жильцы из совета терзали журнал, словно печенку Прометея, и даже сумели отобрать часть территории, включая женский туалет и комнату на лестничной клетке, которую в бытность «Советского писателя» называли скворечником и в которой работал художник издательства, – всё вместе сорок четыре метра. Атака на журнал началась в момент, когда он находился в наиболее уязвимом положении, а именно при продлении договора аренды. В архиве редакции сохранился любопытный документ – обращение от старшей по дому Е. В. Черненковой к главному врачу СЭС ЦАО Э. И. Чигиревой (орфография и пунктуация сохранены).

Г. Шульпяков и Е. Абдуллаев. Октябрь 2021 года. Фото А. Шаповаловой

Сомнительно, чтобы с художниками решилась проблема посторонних людей и прохода через жилые пространства. В этом смысле художники ничем не отличались от литераторов, так что старшая по дому фактически просила поменять шило на мыло. К слову, часть помещений на десятом этаже на тот момент уже принадлежала Союзу художников, и с самими художниками позднее у совета дома тоже началась война.

За журнал заступились Андрей Битов и ПЕН-центр. «Вопросы литературы» в итоге остались на родной Крыше, однако пришлось отказаться от «лишних» метров. Естественно, никаким художникам они не достались – в том же бывшем «скворечнике» стали заседать сами жильцы, откровенно называя его «швондерской». Но это была лишь часть компромисса. Дополнительно пришлось наварить на обе лестницы решетки со стальными дверями. Своим тюремным видом они и сегодня пугают всех, кто впервые посещает редакцию.

Семинар поэзии Д. Воденникова. Школа «Пишем на крыше»

Год 2022-й. За 65 лет – 8,5 миллионов экземпляров совокупного тиража журнала и более 15 тысяч публикаций.

Это много или мало?

Конечно, с «Советским писателем» «Вопросы литературы» не смогут тягаться. Это количество приблизительно равно одной книжной серии, например Большой серии «Библиотека поэта». Впрочем, не смогут «Вопросы» тягаться и с некоторыми бумажными собратьями, у которых были миллионные тиражи на переломе 1980-х и 1990-х годов («Новый мир» и т. д.). Однако мы забываем: речь о журнале критики и литературоведения, читательский круг которого, естественно, и меньше, и уже; в лучшие годы тираж каждого выпуска составлял от 25 до 30 тысяч экземпляров. При этом журнал был и остается известным во всем мире, его подписчиками являются все крупнейшие западные университеты, где изучают славистику, например Принстонский университет (США), Университет Хайфы (Израиль) и Лондонский университет королевы Марии (Великобритания).

Поднявшись сегодня в хранилище, вы увидите огромный скопленный архив – стопки номеров, напоминающие археологические пласты или культурные слои земли: чем глубже, тем темнее и желтее старая бумага, бледнее выцветшая обложка, хрупче корешок, но в то же время разнообразнее дизайн, который менялся в среднем раз в десять лет.

«Вопросы литературы» менялись – менялся не только журнал, менялись люди и авторы, редакция старилась и омолаживалась. В итоге именно способность к переменам позволила журналу выжить в девяностые, преодолеть нулевые и десятые. А теперь, оказавшись в двадцатых, мы побежали на всех парусах, чего не ожидал никто, и в первую очередь коллеги из цеха толстых журналов. Новая обложка и верстка, новый и самый современный сайт, новая школа писательского мастерства «Пишем на крыше» и т. д. В редакции даже появился шуточный девиз: «Быстрее, выше, нирнзее!» Но осуществление самого главного, магистрального проекта еще впереди: журнал-корабль должен превратиться в Ноев ковчег для журналов. Проект, задуманный совместно с Государственным литературным музеем имени В. И. Даля, называется «Музей литературной периодики и печатной Москвы ХХ века, или Музей толстых журналов (МТЖ)».

Уже сегодня редакция проводит на своей территории выставки, которые пока посвящены писателям и дому в их судьбе. В прошлом году открылась первая выставка «Михаил Булгаков в доме Нирнзее», организованная с Музеем М. А. Булгакова. Недавно заработала выставка «Юрий Домбровский: homo liber», сделанная с Музеем истории ГУЛАГа. Ныне – уже самостоятельно – готовится еще одна – под названием «Литературный этаж». Она будет рассказывать как раз о вековой литературной истории Крыши. Специально к ее началу редакция готовит инсталляцию «Книги Крыши»: в одном из помещений появится огромный стеллаж во всю стену от пола до потолка размерами шесть метров в высоту и десять в длину, который будет уставлен книгами «Советского писателя», появившимися здесь в разное время. По сути, это будет библиотека-мемориал.

Кое-что очень важное, однако, не менялось все эти годы – это открытость и гостеприимство редакции, которая была неофициальным клубом для писателей, художников, деятелей книги и любителей литературы, да и просто для интересующихся домом – точно так же, как это было в «Советском писателе» или в легендарной квартире на одном из верхних этажей, которую сто лет назад футуристы превратили в свой штаб.

В первой книге москвоведов Бессонова и Янгирова, посвященной дому, есть фрагмент воспоминаний об этой квартире: «Устраивались внезапные доклады, стихи читались бессистемно, но горячо… Подчас гости и вовсе не знали, кто владелец квартиры… Притаскивали к чаю закуски с лежащей внизу Тверской. И, устав от криков и чтений, выбирались на крышу дома»[10]. Читаешь и понимаешь, что, несмотря на некоторую разницу атмосферы, суть у нынешнего редакционного клуба та же – это глоток воздуха.

Клуб существует до сих пор. Его день – пятница. Его время – вечер. Его завсегдатаи – в основном поэты, среди них есть известные: Глеб Шульпяков, Дмитрий Воденников и другие.

Вспоминается и масштабная вечеринка в стиле Гэтсби – с арфой, бас-гитарой, саксофоном и человеком в малиновом трико, когда Крыша как будто вернулась назад во времени – в свое ресторанное и футуристическое прошлое.

Но только Крыша сегодня закрыта, причем даже для самих жителей старого небоскреба: так постановил совет дома, в связи с чем хочется напомнить, что когда-то были совсем другие планы – в той же книге Бессонова и Янгирова читаем в послесловии:

Крыша не только закрыта, но и разбита, как после осады вражеской армии. Стены оголены, кирпич крошится, а швеллеры рассыпаются от ржавчины. Все это следы начатого было пару лет назад, заглохшего в пандемию и так и не доведенного до конца капитального ремонта. В этом смысле предсказание забытого ныне писателя Ефима Зозули, сделанное на десятилетие Октября, отчасти сбылось: «В 2022 году рухнет бывший дом Нирнзее в Б. Гнездниковском переулке». В то же время пророчество Маяковского из поэмы «Пятый интернационал» до сих пор остается на бумаге:

И все-таки Крыша уже не так заметна – соседние дома практически полностью утопили предвестника Москвы-Сити в его тесном средневековом переулке; дом уже больше не поражает высотой и смотрится как обыкновенная многоэтажка в спальном районе.

Все это невозможно и невероятно – век литературы в одном месте прямо посреди Москвы. Кажется, что этот заповедник возник и существует подобно уголкам природы, которые обходит стихия, меняющийся климат и человек. Об этом мирке нужно знать. Этот мирок отважен, но очень хрупок. Погубить его может банальное равнодушие, непонимание и неверная расстановка приоритетов в культурной политике. Именно поэтому неоценима поддержка города, оказываемая журналу в последние годы, без которой никаких проектов не было бы. Главным образом это помощь Департамента средств массовой информации и рекламы.

Хочется, чтобы и совет дома понял важность и необходимость сохранения своего нематериального культурного наследия, ведь жильцы и сегодня говорят нам: «Вас здесь быть не должно!» Однако литература жила на Крыше, когда многие из них еще не родились. Тем самым жильцы отрицают вековую литературную историю дома, а также значительную часть его культурной истории.

Старый небоскреб связан не только с писателями, но и с кино и с театром. Скажем об этом вкратце, чтобы не повторять уже известное.

Когда-то на Крыше была колыбель «десятой музы» – располагался съемочный кинопавильон «Товарищества В. Венгеров и В. Гардин», где создавались первые немые фильмы, затем при ресторане работал один из первых кинотеатров. В 1970-е здесь снимали сцену из «Служебного романа», а в 1980-е – фильм Шахназарова «Курьер», ставший культовым для постафганского поколения. Действие последнего происходит в стенах «Вопросов литературы», названных там «Вопросами познания».

В подвале дома в начале века располагался театр-кабаре «Летучая мышь», тогдашний КВН и Comedy Club, а сегодня здесь находится другое учреждение-старожил дома – студенческий театр ГИТИСа, которому, что неудивительно, тоже приходится держать оборону против совета дома. В последний раз борьба развернулась вокруг исторического козырька над входом в театр, который вечерами так уютно светит множеством лампочек: «Это нарушение архитектуры дома! Козырек нужно убрать!» – заявила на собрании одна из активисток. К счастью, пока что козырек на месте.

Но ведь это же очевидно: именно литература, театр, кино сохраняют и прославляют дом! Взять хотя бы главы из уже упомянутой книги Бессонова и Янгирова, которые первоначально публиковались на страницах «Вопросов литературы»[12].

Мы выходим на запрещенную крышу. Мы смотрим вниз. Орды времени пробегают. Это очень страшный бег. Мы, работники маленького журнала критики и литературоведения, застывшие в своем литературном саду, как античные фигуры на полотнах Семирадского, в самые тяжелые минуты обращаемся к нашим призракам. Наверное, это еще один секрет выживания.

Булгаков, спаси нас и сохрани.

Автор восьми сборников стихов. Переводчик Эредиа, Верхарна, Гейне и Гюго. Автор работ «Трактат о русском стихе», «Практическое стиховедение», пособия «Как писать статьи, стихи и рассказы». Профессор, действительный член Государственной академии художественных наук. Председатель Всероссийского союза поэтов. Думается, примерно такие сведения могли содержаться в воображаемой, датированной летом 1926 года, личной анкете Георгия Аркадьевича Шенгели (1894–1956). Несмотря на значимые регалии, Шенгели в силу разных причин (в том числе семейных) испытывал острый недостаток средств. По протекции либо Юрия Олеши, либо Михаила Булгакова в августе 1925 года он устроился на работу в «Гудок». Получив первый отпуск, Георгий Аркадьевич отправился в Крым, откуда в июле 1926 года и написал впервые публикуемое в «Юности» письмо к поэту, прозаику и переводчику Евгению Григорьевичу Соколу (настоящая фамилия – Соколов; 1893–1937).

Прежде чем перейти к письму, необходимо сказать несколько слов о Соколе. Он известен прежде всего как адресат более чем дюжины автографов Сергея Есенина. Эти автографы, среди которых встречаются довольно трогательные послания, свидетельствуют о весьма близкой дружбе Сокола и Есенина. В 1926 году Сокол занимал сразу три должности в структуре Всероссийского союза поэтов: был ответственным секретарем, секретарем редакции и заведующим издательством союза. Его служба, безусловно, предполагала тесные рабочие контакты с Шенгели, который не только возглавлял организацию, но и был ответственным секретарем ее издательства. В начале августа 1926 года Сокол стал сотрудником «Гудка». Хранящиеся в Орловском литературном музее И. С. Тургенева удостоверения свидетельствуют, что вплоть до сентября 1928 года он исполнял обязанности судебного репортера[13]. Трудоустройство Сокола, очевидно, состоялось не без помощи Шенгели: работая фельетонистом «Гудка», Георгий Аркадьевич параллельно отвечал за раздел судебной хроники газеты. Говоря о рабочем тандеме Шенгели и Сокола во Всероссийском союзе поэтов, можно предположить, что именно они готовили к выходу первое издание книги Владимира Гиляровского «Москва и москвичи». В 1926 году в издательстве организации числились, не считая члена редколлегии Ивана Рукавишникова, всего лишь два сотрудника. Ими были герои этой статьи; их должности указаны выше.

20/VII, 26, Севастополь.

Милый Евгений Григорьевич, получил ли ты мою телеграмму и мою открытку? Положение начинает становиться туговатым. Нина писала, что, ввиду отсутствия пароходов, ей пришлось ехать лошадьми, в силу чего она круто вышла из бюджета, и ей необходимо дослать 20–25 руб. У меня деньги совсем пришли к концу, и теперь я уже не могу даже вернуться в Москву, хотя прожить еще неделю здесь смогу. Между тем Москва меня надувает: мне должны были прислать – «Прибой» – 50 р., Местком – около 60, «Гудок» – 40 (полумесячный фикс), «Красн. Нива» – 30 (гонорар за перевод с турецкого), всего – 180 руб.; кроме того, Берлин поклялся, что к 25-му вышлет мне 100 р. Насчет Берлина не знаю, он не ответил мне на открытку, а остальные прислали шиш: ни копейки. И получается форменное безобразие. Пишу, шлю телеграммы, – молчание. Между тем в Севастополе ни заработать, ни занять невозможно. Полный зарез. Через неделю мне придется голодать.

Мне очень неловко утруждать тебя моими делами, но сейчас кроме тебя мне решительно не к кому обратиться в Москве. Будь так добр, зайди в «Прибой», в Местком, в «Красную Ниву», в «Гудок», подыми вопль, возьми за его тощие бока Берлина и устрой мне получку хотя бы пятидесяти р., но спешно, телеграфом. Я тогда немедленно выеду в Москву и уж устрою всем этим мерзавцам песнопение. И во всяком случае, извести меня телеграммой о результатах. Еще раз прошу меня простить, – но ей-богу, у меня вместо отдыха и поправки вышел ад: страшно тревожился о Нине[14], не получая от нее ни строки, получил только вчера (через 26 дней после ее отъезда) письмо, первое; все время напряженно и тревожно ждал вестей и денег из Москвы и теперь приведен к совершеннейшей панике: ну что делать? Даже вещей не взял, которые можно было бы загнать. А машинку никто не купит: здесь в любом комиссионном магазине ремингтоны по сотне продаются, да ни один чорт не покупает. Итак – выручи. Приеду, – пригожусь тебе. И прошу: телеграфируй, вышло ли что-нибудь для меня и для Нины.

Всего доброго. Привет Ладе[15].

Твой <от руки> Г. Шенгели

Садовая, 10, кв. Дурневой[16].

Письмо Шенгели, на первый взгляд, представляет собой лишь банальный крик о помощи. Первое впечатление обманчиво: оно содержит интересную и очень ценную информацию о заработках поэта во второй половине 1920-х годов. Попытаемся сначала проанализировать эту информацию, а затем сопоставим доходы Шенгели с заработной платой, которую получали рабочие, госслужащие и кооператоры Московской губернии в 1926–1927 годах.

Председатель Всероссийского союза поэтов Г. А. Шенгели (в центре) в окружении должностных лиц организации. Второй слева – Е. Г. Сокол. Москва, ок. 1926 года. РГАЛИ

Шенгели пишет, что ленинградское издательство «Прибой» должно было прислать ему 50 рублей. Исходя из того, что «Прибой» в 1926 году выпустил второе издание книги Шенгели «Практическое стиховедение», можно смело утверждать, что эта сумма являлась частью авторского вознаграждения. О подработке Шенгели в каком-то московском месткоме, к сожалению, ничего не известно. Согласно трудовому договору с «Гудком», заключенному 2 февраля 1926 года, Шенгели («П. Ковров») обязывался писать минимум по четыре прозаических фельетона в месяц. Его месячный фикс составлял 80 рублей (каждый фельетон оценивался в 20 рублей). Договор также допускал переработку, которая оплачивалась во второй половине месяца[17]. В мае 1926 года «Гудок» опубликовал семь фельетонов Шенгели. Из имеющейся у нас информации следует, что фельетонист «Платон Ковров» получил 40 рублей в конце мая, такую же сумму в начале июня и еще 60 рублей во второй половине июня. Итого – 140 рублей. И это только за фельетоны! В том же мае на знаменитой четвертой полосе «Гудка» появились восемь судебных отчетов Шенгели. Несмотря на то что договор судебного репортера Шенгели («А. Троля») не сохранился, попробуем примерно посчитать, какую сумму он мог заработать, обслуживая судебные процессы. Чтобы справиться с этой задачей, обратимся к воспоминаниям писателя Эмиля Миндлина (1900–1981). В середине и во второй половине 1920-х годов Миндлин работал в газете «Вечерняя Москва». В его книге «Необыкновенные собеседники» встречаются такие строки: «Маяковский часто бывал в редакции. Как-то, увидев, что я сдаю фельетон, он спросил:

– Сколько платят хозяева?

Я сказал.

– Мало. Надо заставить их уважать труд пишущих. А за судебный отчет сколько платят?

Сколько платят за судебный отчет, я не знал и подозвал судебного репортера, вернее, репортершу – уже пожилую журналистку Мезенцеву. Она сказала Маяковскому, сколько получает за судебный отчет: “Шесть, семь рублей. За большой или сенсационный – десять”»[18].

Если в «Вечерней Москве» и, допустим, в «Гудке» в действительности так оплачивался труд судебного репортера, то выходит, что Шенгели за май заработал около 60 рублей: из восьми его судебных отчетов как минимум три были большими или сенсационными. Итак, зафиксируем: доход Шенгели только от майских публикаций в «Гудке» составил не менее 200 рублей.

Обнаруженные в фонде Шенгели в РГАЛИ переводы Мехмета Эмина (1869–1944) – ключ к разгадке фразы «гонорар за перевод с турецкого». Публиковавшиеся в журнале «Красная Нива» стихотворения, как правило, не превышали тридцати двух строк. То же самое можно сказать и о переводах стихотворений зарубежных поэтов. Получается, что Шенгели ожидал получить от журнала гонорар в 30 рублей за перевод некоего стихотворения Эмина длиною максимум в восемь четверостиший. Весомое пополнение бюджета за не слишком тяжелый труд!

В адресной и справочной книге Москвы на 1927 год встречаются пять издательских работников по фамилии Берлин. Кого же из них Шенгели мог упоминать в своем письме? Наиболее подходящая кандидатура – председатель правления издательства «Вопросы труда», член правления издательства «Советская энциклопедия» Борис Михайлович Берлин (?-?). Вероятно, именно от него Георгий Аркадьевич и ожидал получить, как мы уже понимаем, относительно приличную сумму денег. Учитывая некоторые факты, нельзя исключать, что Шенгели принимал какое-то участие в работе над первым томом БСЭ. Одним из основателей энциклопедии и редакторов ее первого, вышедшего в марте 1926 года тома был Валерий Брюсов. Он же участвовал в выработке общего плана издания. Шенгели – его ученик.

Разобравшись более или менее в вопросе зарплаты и гонораров Шенгели, перейдем к сухой статистике. Средний месячный заработок рабочих Московской губернии в 1926–1927 годах составлял 68 рублей 68 копеек[19]. В мае 1927 года средний заработок столичных госслужащих выглядел следующим образом: милиционеры и охранники общественной безопасности получали 61 рубль 20 копеек; работники просвещения – 86 рублей 50 копеек; сотрудники коммунальных служб – 91 рубль 70 копеек; работники лечебных учреждений – 60 рублей 40 копеек[20]. Бухгалтер столичного кооператива в 1927 году мог зарабатывать около 250 рублей в месяц[21].

Игнорируя спорадические статьи дохода поэта и беря в расчет только его примерный ежемесячный заработок в «Гудке», мы приходим к совершенно неожиданному выводу: Георгий Аркадьевич явно не бедствовал. То обстоятельство, что он отправился в Крым не по путевке, а исключительно на собственные средства, лишний раз это доказывает. Приехав в Севастополь, Шенгели явно рассчитывал получить несколько денежных переводов из Москвы. Не получив хотя бы наименьшего по величине перевода от «Красной Нивы», внезапно оказался в ситуации «полного зареза». К тому же еще и без вещей, которые мог бы продать. Любопытно: откуда у него все-таки взялись деньги на еду и на обратный железнодорожный билет? Судя по публикациям в «Гудке», Шенгели сумел благополучно вернуться в столицу уже в первых числах августа. Помог ли ему Сокол, успешно взявший товарища Берлина «за его тощие бока», или же сам Шенгели умудрился достаточно быстро продать какому-то «чорту» свою пишущую машинку – этого мы никогда уже не узнаем.