Случилось так, что приехал в Смоленск, где проходила мастерская Ассоциации союзов писателей и издателей. Собирался в этом путешествии взяться за эту колонку, но не знал, что и как написать.

Всему вопреки – продолжаем выходить, даем пространство живому слову, обрастаем читателями, поддерживаем талантливое, публикуем все больше литературной критики, затеваем новые проекты (от переделкинских и комаровских резиденций до фильмов о «знаковых местах русской литературы»).

Достаточно ли для колонки? Недостает какого-то сюжета.

Я брел по колдобинам и холодной темени древнего города и вдруг увидел ярко и одиноко горящую белую вывеску. Черные буквы: «Юность». Написано нашим шрифтом. Ого.

Зашел, конечно. Крафтовое пиво, закуски, веселая молодежь, и повсюду – журналы, журналы… Пестрое многоцветье возле столиков, на подоконниках.

Старые, советские еще номера и совсем свежие, за 2022-й. Как будто в сон попал.

Оказалось, бар открылся недавно. Владельцы, муж и жена, встретили меня слегка настороженно, заподозрив ревизора, тем более пришел в толстовке с именем «Юность». Кажется, они не очень поверили в такое совпадение, стали объяснять: буква «н» на вывеске чуть отличается от той, что на обложке.

Но зачем мне было качать права?

Я не испытал ничего, кроме праздничного чувства: журнал нужен, его читают, в честь него по собственному хотению сделали модное заведение. Вот бы так – литературоцентрично – и с остальными толстяками: «Новый мир» в Костроме, «Вопросы литературы» в Барнауле…

А владельцы уже заулыбались, и мы принялись обсуждать полюбившиеся им у нас тексты.

Все это возникло как знак надежды, нечаянное ободрение под конец года.

Сюжет внезапного свидания с «Юностью», словно бы подкинутый кем-то, кто решил помочь с этой колонкой.

Я сидел в смоленском баре и пил горьковатое пиво за простое: чтобы все хорошее уцелело и продолжилось, а темное и тяжелое прошло.

Они ждали чуда. Все вместе и каждый по отдельности. Кто как мог и кто как умел. Каждый день. Каждый прожитый миг. Ждали чуда, которого никто не видел уже многие лета. Но именно в канун этого новогодья ждали как никогда. Всей душой большой и маленькой. Всем естеством. Сбегая в укрытия, разгребая завалы, восстанавливая разрушенное. Ждали. Верили. Надеялись.

Подобные сообщения от службы безопасности в очередной раз разлетелись по всем мессенджерам жителей городка Н. Разлетелись молниеносно – система оповещения работала как часы. Эту часть взаимодействия удалось наладить достаточно быстро и безболезненно. Марину новость застала как раз на входе в детский сад. Длинный пустой коридор встретил ее темнотой, тишиной и запахом рыбных котлет. Лишь в самом дальнем кабинете из-под дверей пробивалась тонкая полоска света.

– Марина Ивановна, ну что же вы! Надя последняя осталась! Всех давно забрали! Такое время, такие новости! Ребенок тревожится! – В голосе нянечки слышалось ничем не скрываемое осуждение.

Марина молча забрала уже одетую дочку из рук молчавшей все это время воспитательницы и двинулась к выходу. Уже на пороге пожилая женщина, дежурившая в группе сегодня, все же заговорила:

– Марина Ивановна, может быть, вы придумаете что-нибудь? У нас убежища нет, стёкла старые, вдруг что… Может, с соседями оставите Наденьку? Ну подумайте, а!

– Подумаю, – устало кивнула Марина и вышла в коридор.

Объяснять в сотый раз, почему она не может отказаться от дежурной группы в детском саду, не было сил. За то время, что прошло с момента первого пробуждения Кракена, Марина привыкла и к осуждающим взглядам, и к чувству перманентной, не проходящей тревоги. Единственное, к чему никак не удавалось привыкнуть, – ценные, но совсем непрошеные советы окружающих. Но пробудившийся «подземный вулкан», как его окрестили ученые, был тут совершенно ни при чем.

Ноябрь в этом году выдался на редкость снежным. Вторую неделю вовсю сыпал снег. Он смешивался с вулканическим пеплом и оставался лежать на земле грязно-серыми сугробами. Марина задержалась на крыльце, натягивая респиратор и защитные очки на себя и на дочь, и включила наручный фонарь. Ходить в темноте в пластиковых очках сквозь снежно-пепельную стену было не просто, а после отключения фонарей город и вовсе погружался во тьму аккурат вслед за окончанием рабочего дня. Поэтому приходилось дополнительно подсвечивать и себя, и окружающий мир.

Ребенок радостно помахал рукой взад-вперед, наблюдая за игрой фонарного луча.

– Надя! Не балуйся, пожалуйста! Идем!

Надя фыркнула и спрыгнула с двух ступенек сразу на землю. Марина улыбнулась, с запозданием сообразив, что дочь не увидит ее улыбки из-за респиратора. Дальше шли молча. Говорить в антитефровой экипировке было не слишком удобно. Лишь дома, разогрев ужин и накормив Надю, Марина сообразила, что что-то не так. Непривычно тихо. Непривычно молчаливо.

– Дочь, тебя кто-то обидел?

Девочка сидела за своим столиком и грустно смотрела на белый лист бумаги.

– Надя! Я с тобой разговариваю!

– Я думаю! – насупилась та.

– О чем?

– О том, как тебе ответить!

Надя постучала красным карандашом по столу и тяжело вздохнула.

– Меня обидел Кр-р-ракен!

Букву «р» Надя выговаривала с трудом, поэтому слово получилось старательно-протяжным. Марина приложила все силы, чтобы не усмехнуться.

– Чем же, не расскажешь?

– Он съел наш Новый год! Как кр-р-рокодил солнце в сказке, помнишь?

В слове «крокодил» буква тоже звучала протяжно-раскатисто. Марина все же улыбнулась.

– С чего ты так решила?

– Любовь Васильевна сегодня сказала. Что Нового года не будет. И подарков не будет. И праздников! И конфет!

Из глаз брызнули слезы, и Надя протяжно заскулила. Марина отложила в сторону книгу и подсела к дочке.

– Ну чего ты! Будут тебе конфеты! И подарки! И праздник!

– Не бу-удет! Любовь Васильевна сказала-а-а, – все сильнее расходилась девочка.

– А я тебе говорю, будет! Любовь Васильевна, если хочет, может сидеть без конфет и без подарков!

– И без праздника-а-а!

– И без праздника! – согласилась Марина. – А мы будем с праздником.

– А можно я завтра не пойду в садик? – хитро заблестели детские глаза.

И Марина поняла, что ее переиграли. Усмехнувшись, она прижала девочку к себе.

– Ладно! Только если не будешь канючить!

– Не буду! Честно! – радостно запрыгала девочка и, снова усевшись за стол, погрузилась в рисование.

Уже уложив дочь спать, Марина остановилась возле стола, рассматривая новогоднюю открытку со снеговиком в главной роли. Положив открытку на место, Марина улеглась в кровать.

Но сон не приходил.

Это стало нормой. Лежать в ночной темноте, до боли вслушиваясь в происходящее за окном. В каждый шорох. В каждый стук. Прислушиваться к ощущениям – не кажется ли, что кровать под обманчиво расслабленным телом чуть дрогнула. Что по стене пробежала вибрация, а чашки и ложки в ящике на кухне задребезжали. Переворачиваться на бок и снова возвращаться назад, на спину. Потому что оба уха слышат лучше, чем одно, не закрытое подушкой. И лишь когда обессиленный организм сам, от усталости, перейдет в автоматический режим, ненадолго провалиться в беспамятство. Но даже в нем ждать и слушать. Слушать и ждать. Нового прорыва земной коры. Нового удара.

Когда это случилось впервые, паника накрыла город Н. плотнее, чем вырвавшаяся из-под земли тефра – смесь газов, пыли и пепла. Беспросветная, иррациональная, животная – паника в тот вечер нанесла гораздо больший урон, чем незначительные повреждения линии электропередач и водоснабжения. В тот самый-самый первый раз самой разрушительной оказалась паника. И во второй. И в третий. Лишь после того, как пробуждения Кракена стали частыми, а на панику не осталось сил, удалось выстроить четкую, отлаженную систему действий населения. Только вот население к тому моменту сократилось на треть. Кто-то навсегда ушел после первых прорывов. Кто-то спешно выехал в спокойные регионы.

А остальные ждали чуда. Каждый новый день. Каждое мгновение. Верили в то, что «это в последний раз». В пресловутое, такое всеми избитое «все будет хорошо». Еще было «мы непременно справимся» и «самое страшное мы уже пережили». Верили тихо, чтобы не сглазить. И громко, в каждом разговоре с каждым соседом. Верили так по-разному и в то же время так одинаково. И ждали, ждали.

Будильник прозвенел как всегда неожиданно. Как будто только и дожидался момента, когда глаза едва закроются. Марина с трудом отлепила себя от плоскости кровати и поплелась в ванную. Надя еще спала. Блаженным детским сном, в котором единороги и радуги, чудеса и волшебство. Марина была бы рада даже обычному сну. Без единорогов. Вообще без сновидений. Для нее чудом с недавних пор стал полноценный, глубокий сон. Но сна не было. Как и чудес.

Лишь когда завтрак стоял на столе, Марина разбудила дочку. Та поднялась быстро. И собралась еще быстрее – ожидание похода на мамину работу было лучшим мотивом для пробуждения и сборов. Спустя полчаса два космических человечка – в комбинезонах, респираторах и защитных очках – уже шагали к автобусной остановке сквозь серость полузимнего утра.

Надпись на одном из рекламных экранов пробивалась фиолетовым неоном даже сквозь туман. Автобус пришлось ждать пятнадцать минут.

– Проходим, скорее! На том конце города дрожь началась. Не задерживаемся! – Водитель кричал сквозь респиратор, подгоняя нерасторопных пассажиров.

Народ засуетился. Начал напирать. Послышались нервные вскрики и ругань. Марина беспомощно огляделась – они с Надей стояли практически в хвосте очереди, а автобусное нутро стремительно заполнялось. Надя прижалась к матери и замерла. Очередь продвигалась медленно. Водитель ругался все громче, несмотря на респиратор.

– А ну! Дорогу! Мать с ребенком! – раздалось громогласное где-то над головой.

И в следующий миг Надя взмыла над толпой. Марина с трудом развернулась. Высокий мужчина посадил Надю на плечо и тараном двинулся вперед, раздвигая людскую массу своим телом. Со всех сторон послышались недовольные выкрики. Но великан не обращал на это никакого внимания. Марина ринулась следом, пока толпа за спиной нежданного спасителя не схлопнулась.

– Вот так! – Мужчина водрузил Надю на верхнюю ступеньку. Помог Марине взобраться следом и отошел.

Заскочившие следом тут же оттеснили Марину вглубь салона, не дав толком рассмотреть, кто это был. Все, что она запомнила, – спина, обтянутая черной курткой, без каких-либо опознавательных знаков. Автобус тронулся с места, а Марина оставила всякую надежду высмотреть неизвестного супермена в толпе.

«Поблагодарить бы…» – мысль вспыхнула и тут же погасла. В полном обмундировании понять, кто скрывался за респиратором и черным пуховиком, было невозможно.

– Мам, а нас дрожь не догонит? – Надя сняла респиратор и очки. Последние в автобусе сразу же запотевали.

Ребенок с интересом разглядывал угрюмых жителей, всех, как один, напуганных словами водителя. Дрожь – предвестник очередного прорыва. И даже несмотря на оповещение, что разослала служба безопасности накануне, каждый ждал чуда.

– Маску надень! – тут же шикнула Марина. И чуть мягче добавила: – Не догонит. Дрожь далеко. Мы успеем доехать до завода!

Марина постаралась придать голосу как можно больше уверенности. Даже несмотря на полное ее отсутствие в душе. Наде об этом было знать не обязательно.

До завода, где Марина работала начальником центра мониторинга качества, доехать действительно успели. Равно как успели раздеться, провести две планерки и забежать к директору.

– Сад закрыли? – Пожилой усатый мужчина с седыми волосами и бесконечной усталостью в глазах кивнул Марине и подмигнул Наде.

Та разулыбалась, довольная, что ей разрешили пройти в кабинет директора.

– Да, Петр Иванович. В смысле нет. Некуда было…

– Не оправдывайся. Главное, в цеха не бери, сама знаешь!

Марина замялась. Знать-то она прекрасно знала всю технику безопасности. Вот только куда деть пятилетнего ребенка посреди огромного завода, когда в любой момент может сработать сигнал к эвакуации? Директор нахмурился и тяжело вздохнул. Затем поднял трубку и нажал на несколько клавиш.

– Василич, зайди ко мне! Дело есть.

Марина просияла. Николай Васильевич, он же Василич, – один из завхозов предприятия. В темные, как их еще называли, вулканические времена ему поручили обустраивать подвалы для размещения сотрудников. С недавних пор, после того как под зданием геологи с технарями протянули какие-то сверхновые сети, там стало безопасно. Марина, как ни старалась, так и не смогла вникнуть в суть работы этого механизма. То ли это были подземные громоотводы, не дающие сейсмическим волнам прорываться в этой части города. То ли заколдованные Дедом Морозом гномы, отпугивающие Кракена. Всем на самом деле было абсолютно все равно. Главное – на территории завода прорывов не случалось. А от тефры и выбросов надежно укрывал подвал. И сейчас ей разрешили оставить Надю там. О большем Марина и мечтать не могла.

– Василич! У тебя внуки есть? – без прелюдий перешел к делу директор, когда завхоз показался на пороге.

– Ну… Да, а что?

– Обращаться, значит, умеешь. Я тебе выписал секретаря. На… – Он кинул на Марину цепкий взгляд. Еще раз тяжело вздохнул и закончил: – В общем, выписал. Займи делом.

Василич недоуменно огляделся по сторонам, наткнулся взглядом на Надю и широко улыбнулся.

– Ну, таких секретарей у меня еще не бывало. Тебя как зовут, красавица?

– Надежда Игоревна! – гордо проговорила девчушка.

– Значит так, Надежда Игоревна! Работать будешь? – нарочито строго спросил Василич.

– Буду! – кивнула та.

– Обещаешь?

– Обещаю!

– И суп из столовой есть будешь?

Надя задумалась и нерешительно кивнула. В сознании ребенка суп никак не вязался с серьезной должностью, на которую ее назначил сам директор.

– А котлеты?

Еще один робкий кивок. Надя с опаской поглядывала на мать, но не отступала.

– Ну тогда пойдем работать, товарищ секретарь!

Василич протянул девочке руку, и та не раздумывая схватилась за нее.

– Надя, веди себя хорошо! – бросила напоследок Марина. Едва за ними захлопнулась дверь, она кинулась к директору: – Петр Иванович! Спасибо вам! Я…

– Пустое, – отмахнулся тот. – Иди работай! За ребенка не переживай. Василич дело знает!

Марина выскочила из кабинета, боясь расклеиться перед начальством. Директор был человеком старой закалки, сантиментов не любил и не приветствовал. Пробегая по коридору, она мельком бросила взгляд в открытую дверь в кабинете Василича. Тот что-то увлеченно рассказывал Наде, а та с восторгом в глазах слушала. От сердца отлегло, и Марина полностью погрузилась в работу.

Сумка с необходимыми вещами стояла наготове у порога еще с третьего или четвертого прорыва. Документы на себя и на дочь, аптечка, теплые колготки и свитера для Нади. А еще ингалятор и маленькая ультрафиолетовая лампа: Надя часто болела, и эти медицинские гаджеты очень помогали вовремя останавливать болезнь. Поэтому Марина тоже определила их к вещам первой необходимости. А еще туда же, на самое дно, в двойном отделении, Марина аккуратно сложила свои немногочисленные сбережения и золотые украшения. Опыт показал: если придется эвакуироваться из дома, скорее всего, назад уже вернуться не получится. Так было в Песчанке. Так было в Глинках. Теперь вот еще два микрорайона попали под прорыв.

Стены в квартире задрожали, а стеклянная чашка с ложкой на тумбочке задребезжала. Марина запрыгнула в теплый спортивный костюм, села на пол возле Надиной кровати и включила таймер на телефоне. Перерывы между дребезжанием полторы минуты – до их дома еще далеко. Когда станет сорок секунд – объявят эвакуацию.

Минута двадцать. Минута тринадцать. Минута. Марина натянула на спящую Надю комбинезон. Девочка что-то невнятное пробормотала во сне, но не проснулась: Марина научилась действовать аккуратно, чтобы лишний раз не тревожить детский сон.

Пятьдесят семь секунд. Ложка истерически звякнула. С потолка посыпалась штукатурка. И все стихло. Марина стала ждать. Маленького ночного чуда. Сообщения:

Экран телефона мигнул и погас. Марина выдохнула и раздела Надю, а потом разделась сама. Сумка с вещами на этот раз не понадобилась.

Начало смены на заводе сдвинули на три часа. Марине директор разрешил приехать в третью смену.

– Бери секретаря, Василич, тоже в третью будет, – коротко бросил он по телефону и отключился.

Впрочем, Василич на заводе теперь был постоянно. И Надя, к удивлению Марины, бежала к нему в кабинет с радостью и энтузиазмом. На все вопросы, чем она занимается с «дедаКолей», она лишь загадочно улыбалась и говорила, что у них секретный проект! И у нее подписка о «не-р-р-разглашении». Марина лишь смеялась в ответ. Ребенок был доволен, и для Марины это тоже было еще одно маленькое чудо.

В остальном же чудес будто бы не осталось. Прорывы участились. Лавовая игла снесла часть жилого дома. Три микрорайона остались лежать горами строительного мусора. Современными руинами. Одна радость – жителей успели вывезти. Город опустел на две трети. Все, кто мог, выехали в разные уголки необъятной страны. В оставшихся жилых кварталах спешно клеили схемы эвакуационных маршрутов, заматывали стекла, чтобы ударной волной не разнесло осколки, прокладывали тектонические отводы и сейсмические ловушки там, где это было возможно. В этой гонке на выживание про наступающий Новый год все не то чтобы забыли. Но перестали ждать. Других забот хватало.

– Мам! Мне нужна твоя помощь! – в один из вечеров в третью смену, где-то на восьмой прорыв и за две недели до Нового года, заговорила Надя.

– Я тебя слушаю!

– Помоги мне написать мэру!

В разговоре повисла пауза. Ребенок, видя замешательство родителя, продолжил:

– Ну или кто у нас отвечает за праздники? Министр?

– Нет, не министр. Какой-нибудь начальник.

– Тогда мне нужен какой-нибудь начальник.

– А для чего, не пояснишь? – Марина поняла, что дочь настроена серьезно.

– Нужно написать письмо, чтобы мэр или какой-нибудь начальник напомнил людям про Новый год!

Марина подавила тяжелый вздох. Как подобрать слова и объяснить ребенку, почему мэр, начальники и все жители, оставшиеся в городе, забыли про праздник, Марина не знала. Надя подошла к столу, взяла белый лист бумаги и красный карандаш и принесла Марине.

– Держи! Я продиктую, а ты напиши. Ну, как время будет.

– Я могу на компьютере напечатать.

– Да? А деда Коля всегда все пишет.

– У него нет компьютера, а у меня есть, – улыбнулась Марина. – Диктуй, что писать надо.

Надя задумалась и начала бойко диктовать.

– Уважаемый мэр! Пожалуйста! Разошлите людям напоминание о пр-р-разднике! Точка. Нет, восклицательный знак. Ему можно восклицательный знак?

– Можно, – кивнула Марина.

– А еще можно написать, чтобы елки продавать начали?

– Написать-то можно…

– Ну ты напиши. Разрешите продавать елки, потому что Новый год не наступит без елки! Вдруг он, как и все, просто забыл про елки?

Надя еще какое-то время покрутилась у стола и убежала к Василичу. А Марина долго смотрела в мерцающий экран, не решаясь удалить Надин текст. Открыла браузер, нашла адрес электронной приемной мэра и, не подбирая канцелярских оборотов, написала мэру. «В заключение своего обращения прикладываю слова моей пятилетней дочери Надежды…» Вставила текст, надиктованный Надей, и нажала на кнопку «отправить».

Ночевали на заводе. В соседнем кабинете Василич поставил раскладное кресло для Нади и раскладушку для Марины. Сумка с вещами стояла тут же – в последнее время Марина везде носила ее с собой. Восемь прорывов за три недели многое изменили в привычном укладе некогда понятной и размеренной жизни. Сейчас весь мир катился в пропасть. И единственное, о чем мечтала Марина, – удержаться на краю.

– Переезжать когда будешь? – в один из вечеров спросил директор.

– Не знаю, – замялась Марина.

– У тебя же мать в Сочи!

– Да… – Марина не хотела вспоминать последний разговор с матерью.

Та позвонила спросить, правда ли все, что показывают про них по телевизору. Долго рассказывала о том, какой у нее сейчас непростой период в жизни. А потом попрощалась, быстро пробормотав, что к ней сейчас лучше не приезжать, потому что других проблем хватает.

– Ясно. – Директор, внимательно наблюдавший за Мариной, вздохнул и закурил прямо в кабинете. Потом взял листок для записей, спешно нацарапал на нем что-то и передал Марине. – Адрес. Домик старенький, но аккуратный. Море рядом. После Нового года город закроют. Поезжайте туда. Я узнаю, когда вывоз будет.

Марина взяла протянутую бумажку и крепко сжала.

– А вы?

– Я не могу бросить завод. А жена категорически не хочет уезжать без меня. Дети и внуки живут в столице, так что им этот домик ни к чему.

В душе Марины боролись две силы. Бросить директора одного в трудный час и позаботиться о собственном ребенке. Остаться на свой страх и риск, не предавая коллектив, и подвергнуть ребенка опасности? Вроде бы такой очевидный выбор давался неимоверно тяжело.

– Давай-давай, не раздумывай! Работу там найдешь, я позвоню. Вывози Надю.

– Спасибо!

Она перестала ждать чуда. После бесконечных прорывов. После разговора с матерью и бывшим мужем, отказавшимся забирать Надю. Перестала, и чудо пришло само – в виде смятого листка с адресом на другом конце страны.

– Когда так много позади всего, в особенности горя, поддержки чьей-нибудь не жди, сядь в поезд, высадись у моря, – протянул директор, докуривая сигарету.

Марина кивнула:

– Сяду. Высажусь.

Голос директора в хрипящем динамике застал Марину в одном из цехов. Первая мысль – где Надя – тут же сменилась осознанием, что Надя как раз в убежище. Соскочив с лестницы, Марина подхватила свою сумку первой необходимости, что теперь везде следовала за ней, и двинулась в сторону подвала. Сотрудники не раз отрабатывали эвакуацию. Некоторые и сейчас думали, что это тренировочный спуск. Только когда дрожь прошла по зданию, люди засуетились. Ускорились, похватали сумки с вещами и спустились в подвал.

– Деда Коля! Сюрприз не получится! – Марина услышала Надин всхлип, полный разочарования, и голос Василича.

– Наоборот, товарищ секретарь! Мы с тобой славно потрудились! Сейчас все получат праздничное настроение вместо волнений! Разве это не сюрприз?

– Но я хотела, чтобы на Новый год же!

– А мы скажем, что это генеральная репетиция! Напомним, как надо праздновать! Ты же сама говорила, люди забыли про праздник. Вот мы сейчас и расскажем, как надо праздновать! Проведем свой заводской Новый год!

– Как утренник в садике?

– Да! Будем петь песни, водить хороводы и рассказывать стишки!

Последнюю фразу Василич сказал в толпу собравшихся у входа ровным счетом ничего не понимающих сотрудников.

– Петр Иваныч, вы будете за Деда Мороза! – скомандовал завхоз, не обращая внимания на приближающийся прорыв.

И директор, к удивлению всей смены, согласно кивнул.

– Буду! Веди!

Марина с сумкой в одной руке подскочила к Наде, другой сжала ее ладошку.

– Надя! Что за капризы?! Ты как себя ведешь?!

– Тише, тише, Марина Ивановна, все хорошо! – Василич похлопал Марину по плечу. – Значится, так! Проходим, размещаемся!

Марина не понимала, что происходит. Равно как и вся остальная смена. Угрюмые, напряженные, где-то даже недовольные. Все чувствовали приближающуюся дрожь. Даже несмотря на тектонические сети и отводы. Земля под ногами колебалась. Связь под землей работала плохо. Каждый гадал, где прорыв случится на этот раз. Девятый? Или вслед за ним сразу будет десятый? Одиннадцатый? Сколько тефры выбросит в воздух Кракен сегодня? Будут ли выбросы лавовых игл? Разнесет ли газовый поток очередную детскую площадку или киоск?

И лишь трое из этой толпы выглядели заправскими заговорщиками.

– Пр-роходим! – Надин голос пролетел над толпой. – Мы пр-риглашаем вас на нашу новогоднюю р-р-репетицию!

Василич распахнул ангарные двери, и перед работниками открылся сияющий блеском разноцветных гирлянд новогодний зал. В центре возвышалась ель, собранная из труб и крашенного в зеленый цвет картона. По стенам разлетелись вырезанные детской рукой снежинки. И бумажные гирлянды. А еще всевозможные разномастные шарики, бусы, хлопушки и мишура.

Марина почувствовала, как в груди защемило, а в глазах защипало. Замутненным взглядом она обвела собравшихся. На лицах читалось недоумение, непонимание и робкая надежда.

– Надежда! – скомандовал директор. – Ну-ка, покажи пример! Вставай под елку! Рассказывай стишок!

Надя вприпрыжку бросилась к елке, не обращая внимания на дрожь пола под ногами и легкое дребезжание окружающего мира. Встала у зеленого конуса и звонко затянула:

– Дед Мороз ко всем придет… – Надя запнулась, и кто-то из толпы выкрикнул:

– И подарки принесет!

– Правильно! – захлопала в ладоши Надя. – Вы следующий!

Слесарь из третьего цеха стушевался, замялся, но Надя уже подскочила к нему и потянула к елке.

– Да я это… Как-то и не знаю, старый уже, забыл…

– А про маленькую елочку знаете? – не сдавалась Надя.

– Да знаю, наверное…

– Я помогу! Мы в садике учили! Давайте вместе! Ма-а-аленькой е-е-елочке…

– Холодно зимой, – запели сразу несколько женщин из третьего ряда.

– Из лесу елочку взяли мы домой, – подключились директор с Василичем.

И через несколько строк уже все, кто был в убежище, распевали детскую новогоднюю песню. А к третьему куплету завели хоровод возле зеленого картонного конуса, имитирующего елку. Под свет гирлянд, подключенных к аварийным генераторам, чтобы точно не погасли, если все вокруг обесточится. Под аккомпанемент дребезжащих стен и гул, доносящийся из недр.

Все они водили хоровод и ждали чуда. Забытого. Казалось бы, потерявшего единственное, что давало ему право на существование, – надежду. Потерявшего и нашедшего ее в лице маленькой пятилетней девчушки, так упорно требующей этого самого чуда. Верящей в него всем своим сердцем и всей душой.

Все они ждали чуда, не веря в него. Погрузившись во мрак и отчаяние, в беспросветность и серость тефры. Отдавшись во власть боли и горечи. Не надеясь ни на что. Предав его. Променяв на тьму и холод, открыв им место в сердцах и душах. Но чудо пришло.

Марина шагала в хороводе, чувствуя, как это чудо снисходит на всех собравшихся – электрическим разноцветьем, давно позабытыми, но вовремя всплывшими в памяти куплетами из детства, ощущением надвигающегося праздника. Чудо пришло, как солнце, каждый раз встающее после черноты ночи. Как новый день. Как новый год.

Экраны телефонов мигали в карманах рабочей формы. Но за блеском гирлянд никто не обращал на это внимания. Директор рассказывал отрывок из поэмы Некрасова, и все слушали, затаив дыхание, про то, как Мороз-воевода дозором обходит владенья свои. А вслед за этим переходил к Пушкину, воспевая зимнее утро. И каждый знал, что следующее утро, непременно, будет укрыто утренним снегом. И снег этот когда-нибудь снова заблестит под восходящим солнцем.

Декабрь, 31-е.

Ах, мошка-мошечка, зачем бы мне всю жизнь не щуриться заплаканными глазами, выискивая твое жужжание на фоне абажура? Я лежу у матери на коленях, она читает мне вслух «Котика Летаева», и, глядя на снежные хлопья за окном, я и сам становлюсь котиком: сворачиваюсь клубочком и, мерно покачивая полосатым хвостиком, мурчу. В полудреме прижимаю к груди заштопанную куклу – лоскутного арлекина Пьеро.

Часом ранее я не удержался и, воспользовавшись тем, что мама отошла по делам, залез под елку и открыл свой подарок. На дне коробочном в бумажной стружке лежала пестрая кукла с пышным батистовым воротником, лежала и вопрошала без слов: «Кто я?» Мое любопытство на этом не остановилось, и я достал ее на свет: вишневая в черный крап, с золотистыми пуговками: ты – Пьеро. Пользуясь случаем, я представил Пьеро стеклянным снегирям, сидящим тут же на елочных ветках, те же лишь тревожно закивали на половину шестого часов. И да, надо было бы убрать Пьеро на место, но я, вновь поддавшись искушению, решил быстренько разыграть одну цирковую партию – под куполом раскинутого меж спинок двух стульев одеяла. Что могло пойти не так? Я зажег магический фонарь и с нетерпением сделался зрителем: усач в тюрбане выдувал струи пламени, клоуны паясничали как не в себя, акробаты привычно парили на кольцах. Когда в шатер вступил Пьеро, все артисты разом побросали дела и окружили незнакомца, даже лошади не остались в стороне – приветственно отведали его манжеты на вкус; последней к новичку приблизилась бесшумной походкой Премудрая княжна с лазурным штрихом на щеке (каюсь, мой грешок): «Здравствуйте, Пьеро. Как вы могли заметить, у нас здесь цирк. Даже оркестровая яма тут имеется. Волки ездят на велосипедах, мышки танцуют балет, силачи поднимают машины. А что умеете делать вы?»

Юного арлекина смутил скорее даже не сам вопрос, но пренебрежительный тон лучезарной княжны, и потому он не только не нашелся сразу, что ответить, но и к тому же залился румянцем в цвет своего трико.

«Не говорите только, – усмехнулась она, – что краснеть – это ваш единственный талант».

Со всех сторон раздались смешки.

«Нет, не единственный, – наконец выпалил он. – Я хожу по натянутой нити… над раскрытыми ножницами!»

«О, так вы акробат? А по вам и не скажешь!»

«Это не так». Ему вдруг стало жизненно необходимо всем им что-то доказать.

«Тогда, верно, фокусник?» – спросил наглого вида клоун.

«Не больше, чем каждый из нас».

«Философ тут имеется, – постучал по заостренной шляпе косоглазый звездочет в шелковой мантии, – полезайте-ка на стул и продемонстрируйте нам свое умение».

Делать нечего, пока юный арлекин карабкался, совы умело растянули алую льняную нить над пропастью, а силачи понатаскали ножниц – всяких-разных, сколько нашлось в доме. Наконец добрался Пьеро до верху, стоит у края – поджилки руками придерживает. Снизу все уж готовые дыхание задерживать собрались, смотрят, шушукаются.

«Авось, и впрямь сможет?»

«Не сможет».

«А я думаю, сможет!»

«Что в этом такого, взял да ножками топ-топ! Я бы и на руках сумел!»

«Докажи! Ты только трепаться и умеешь!»

«С радостью… да вот незадача, только вспомнил, давеча ведь я кисть потянул, жонглируя пушечными ядрами…»

«Естественно!»

«Расшибется же, дурак!»

«Не сможет, не верю…»

«Вам когда-нибудь доводилось этим заниматься? Это на самом деле очень опасно и вовсе не обязательно», – услышал вдруг Пьеро все такой же надменный голос Премудрой девицы. Приблизившись вплотную к краю, он различил ее крошечную фигурку, очаровательно сложившую рупором ладоши перед ртом.

«Доводилось! Каждый день и каждый час!» – ответил он.

«Ладно, Пьеро, так и быть, мы вам поверили, – крикнула она куда более мягким тоном, – вам удалось нас впечатлить, теперь спускайтесь».

Этот снисходительный тон еще сильней задел его игрушечное нутро, и, оглянувшись на свою короткую пустую жизнь, он решился. Все произошло неожиданно, кажется, даже сам арлекин не до конца сообразил, как вдруг вскочил на льняную нить, быстро продвинулся по инерции шагов на пять-шесть, но затем потерял равновесие, взмахами рук безуспешно попытался нащупать центр тяжести и, издав короткий и в чем-то даже удивленный крик (получилось что-то вроде «о!»), свалился прямиком на распахнутые лезвия.

Я в этот момент сидел в первом ряду один-одинешенек, ничего не видя и не слыша, и, не способный исправить нелепую оплошность судьбы, не знал, как к этому отнестись; в отчаянье детском принялся метаться из стороны в сторону, прямо как муха на фоне пыльного абажура. Укором провожали мои метания угловатые кресла, секретер и сервант, а Пьеро лежал, выставив напоказ свои лоскутовые внутренности; вокруг него молча столпились балерины, жонглеры, предсказатели, мыши… Лишь Премудрая княжна не могла найти сил, чтобы взглянуть на тело несчастного.

«Это случится с каждым из нас», – наконец произнес кто-то негромко (то ли дрессировщик, то ли лев), а я никак не мог поверить в реальность происходящего, ощущал лишь, как всё – ширится, нарастает в душе чувством многократно превосходящей меня неизбежности… Вдруг хлопнула входная дверь – мама вернулась.

«Это несчастный случай, это несчастный случай: арлекин рухнул с натянутой нитки! У него не было страховки, почему он ее не надел?..» – закричал я, закрывая лицо руками.

Снег на маминых сапогах быстро таял; успокоив меня в объятиях, она скинула пальто, надела домашние очки и направилась к месту трагедии, чтобы оценить масштаб бедствия. Я в это время театрально наматывал круги на кухне, поедая себя изнутри и спотыкаясь о мебель. Спустя пару минут ее фигура наконец выросла на пороге: «Ничего страшного, жить будет», – заключила она и потянулась к верхнему ящику, где хранилась шкатулка с волшебными иголками и нитками, при помощи которых хмурыми вечерами она создавала из кусочков отжившей ткани персонажей для моего цирка.

На потрескавшейся и выцветшей крышке едва ли можно было различить склоненный к плечу лик пожилой женщины, укрывшей волосы платком; в этой изъеденной желтизне, казалось, таится застывшее спокойствие прошлого с его пустынными городами и переулками, наводненными манекенами, которых неспособно более касаться дуновение стрелок часов.

«Эта шкатулка досталась мне от моей бабушки, твоей прабабки», – произнесла мама ласково, целясь нитью в крошечное ушко.

«Можно эту?» – спросил я, виновато протянув ей роковой канат, натянутый над ареной.

«Как пожелаешь».

А потом она запела что-то тихо-тихо, и тревога моя окончательно отступила, отступила даже моя непоколебимая уверенность в том, что подобные травмы несовместимы с жизнью. Зашита, утолена рана, протянувшаяся от бедра до ключицы в моем воображении. Пьеро был слаб и пока не приходил в себя, но, главное, он здесь, с нами, пульс едва, но прощупывается. Я кивнул снегирям – они передадут остальным, чтобы те не волновались.

Вечереет. Я крепче прижимаю к груди арлекина, на чьем кукольном брюхе растянулся огромный алый шов, ввергающий меня в необъяснимую приятную печаль. Сквозь прищур в полусне слежу я за мошкой, что летает кругами у медового света лампочки, так и норовит сесть на стекло, но всякий раз обжигается и вновь принимается летать вокруг.

В дом тащил все что не лень.

Старые и грузные шкафы давно уже завалил книгами, которые ни разу не открывал: так и пылились, какие – скупленные на развалах, старые, по дешевке, какие – блестящие типографской новизной и стильными обложками. С трудом закрывались ящики стола и всех комодов маленькой однокомнатной квартирки: пихал в них марки и монеты, колокольчики, дурацкие девчачьи наклейки с блестками, старые советские значки, брелоки, игральные карты, проездные и театральные билеты… Иногда сам удивлялся тому, что находил, – шахматным фигурам и давно уже не пишущим ручкам. Не выкидывал – оставлял, лишь поражаясь своей проницательности.

Сколько это продолжалось? Месяц, год, несколько лет? Потерял счет времени – впрочем, всегда считал его глупой фикцией, лишней надстройкой человеческого сознания. Никогда не был дураком. С молодости читал ученых и философов: Лосева и Платона, Эйнштейна и Спинозу, Фому Аквинского и Джозефа Кэмпбелла.

Собирал все, что несло на себе отпечаток чужих людей, – казалось, что вокруг разрастается его собственная, неповторимая вселенная.

Это ему… нравилось. Поначалу. Позже, оказалось, было нужно.

А потом – совсем не важно, когда «потом», время совсем не важно! – ему наскучило.

Старый Вацлав стал собирать личины.

Начал с банальных масок. Таскался по карнавальным магазинам, скупал все, что нравилось: силиконовые морды клыкастых чудовищ и картонные карнавальные маски звезд эстрады. Знал, что мог экономить, заказывать онлайн, но тогда все было бы зря! Какой смысл, если сам не можешь посмотреть, прикоснуться, вдохнуть спертый запах этих маленьких магазинчиков в потаенных уголках скукожившегося от декабрьских холодов городка?

Начал с масок – продолжил поддельными паспортами.

Эта была опасная игра на краю пропасти – но тем интереснее. С годами старому Вацлаву все явственней не хватало разнообразия: что же, думал, это в самом деле возраст берет свое? Разменял седьмой десяток – захотелось чего-то кардинально нового? Шагать босиком по лезвию ножа? Оставлять следы незримой золотой крови на холодном снегу? Отщипывать по кусочку от себя самого? И ладно бы, просто ум зашел за разум на старости лет, это можно понять и перетерпеть, но у новых личин было прямое назначение.

Теперь его звали Владимир и Йозеф, а еще Карл, Адам и Вениамин. Иногда выбирал имена наугад, иногда подходил к делу с извращенной элегантностью: Отто назвался в честь Бисмарка, Фридрихом – в честь Ницше, Вольфгангом – в честь Мессинга. Чужие личности – пустые, как темные стеклянные бутылки на свалке, – облепляли его мокрой листвой. Позволяли быть собой – и множеством других одновременно.

Старый Вацлав – или какое имя он выбрал сегодня? – сам становился своей коллекцией.

Улицы припорошил хулигански скрипящий под ногами снег, и даже самое отвратительное – грязные подворотни и горы мусора в баках, осыпавшая штукатурка подъездов и прогнившие скамейки – сделалось сносным. Старый Вацлав шел, уткнувшись носом в колючий шерстяной шарф.

Любил Новый год. Можно было дарить подарки самому себе, а грань между чудесным и реальным, мифом и жизнью становилась такой тонкой, что грезилось – все возможно.

Стемнело. Скрюченный, укутавшийся в старое, залатанное, но теплое пальто – под ним крупно вязанный свитер, – старый Вацлав блуждающей тенью тащился под яичным светом фонарей.

Друзья и студенты говорили ему – или, может, Йозефу? – что он напоминает им бедных гоголевских героев, несчастных либо в своем отчаянии, либо в авантюрной гениальности. Но под Новый год, каждый раз, когда старый Вацлав заявлялся на кафедру скрюченный, сухонький, в том же свитере и почесывал крючковатый нос, шутили – вылитый Скрудж! И уже за спиной добавляли: такой же скряга. Тратит все на глупые безделушки, хотя денег – повезло! – куры не клюют.

Старый Вацлав лишь улыбался. Еще одна личность в его коллекцию.

Он давно уже не вел лекции: вообще почти не показывался на людях.

Завернув за угол, разглядел нужную вывеску, сверкающую подсветкой гирлянд, и толкнул дверь. Зазвенел колокольчик. Анахронизм, подумал старый Вацлав, глупый анахронизм!

Этот антикварный магазинчик его давно уже не удивлял – наведывался сюда часто, еще в той, казалось, другой жизни, когда не таскал отовсюду личины. Только вещи – и связанные с ними отпечатки: эмоции, воспоминания, ощущения. Понимал, что не сможет расшифровать их, не превратит этот немой язык в пустые трухлявые слова, – старый Вацлав и не старался; ощущал смыслы пылью на губах.

Минуя полки со старьем и пухлыми книгами – обложки сплошь старые, советские, – добрался до прилавка. Ожидал увидеть хозяина – рыжего, тучного, любившего полосатые штаны и вечно жаловавшегося, что металлические пуговицы на них отлетают и звонко катятся по полу.

Но из-под прилавка торчала лишь голова с двумя несуразными косичками. Голова отвлеклась – улыбнулась, продемонстрировав пару выпавших зубов, и защебетала:

– С наступающим!

– И вас… тебя… – Старый Вацлав смутился. Всегда ладил с детьми лучше, чем со взрослыми, просто удивился. – А где…

– Дядя Сережник пошел за горячим шоколадом. – Девочка вдруг надулась. – Только его уже долго нет! А он обещал побыстрее! Меня, кстати, Ксюша зовут!

– Очень приятно. А меня… – Старый Вацлав задумчиво забарабанил тонкими пальцами по прилавку.

– А вас? – подсказала девочка.

– А меня… зови как хочешь, да. Как хочешь.

– Но так ведь не бывает! – возмутилась девочка, но тут же забыла обо всем на свете: услышала дверной колокольчик и кинулась к толстяку с двумя картонными стаканами.

– Дядя Сережник, мы тебя тут уже заждались! А что это у тебя? Это ведь не горячий шоколад! – Ксюша, уже вцепившись в один стакан, ткнула пальцем во второй, дядин. – Это что, кофе? Я тоже хочу кофе!

– Но ты ведь просила горячий шоколад, – забасил рыжий дядя Сережник.

– А теперь я хочу кофе!

– К тому же, – будто не слыша замечаний племянницы, продолжил дядя, зачем-то загибая пухлые пальцы свободной руки, – ты еще слишком маленькая, чтобы пить кофе. Вырастешь – пей сколько влезет.

Старый Вацлав откашлялся, напоминая о себе.

– Ксюша, милая, ну чего ты, видишь, дядя ждет.

– А дядя сказал, что его можно называть как угодно! Представляешь?! – Девочка запрыгала следом, совсем не боясь задеть раритетный товар.

– Он не обманул. – Дядя Сережник вернулся за прилавок. Поставил бумажный стаканчик и обратился уже к старому Вацлаву, тут же нахмурившись: – Что на этот раз, старик? Только не вздумай…

Он взглядом указал в сторону племянницы, которая дула на карточный стакан с мордочкой оленя, даже не сняв красную крышку.

– Я собираю вещи и личности, – монотонно протянул старый Вацлав, пригладив седые волосы на лысеющей голове. – Я люблю детей. Я преподавал.

– Ты моего сына учил, знаю. Принес новое имя? И все остальное?

Старый Вацлав достал из внутреннего кармана пальто скомканную бумажку, чуть помял ее в руках, словно обдумывая нечто, и протянул хозяину лавки. Тот пробежался по ней глазами, как делал уже не первый раз. Вдруг замер, цокнул и поднял взгляд.

– Ты уверен? Раньше ты такого никогда не делал. Ты не боишься последствий, старик?

– Каких, позволь спросить?

– Юридических.

– За себя переживаешь?

– За тебя, старый дурак. Ты понимаешь, что это… ладно, дьявол с тобой. Успею к Новому году. Хотя тебе что до, что после, все одно!

– Я люблю Новый год…

– Ты любишь себя, старик, – вздохнул дядя Сережник. – Уходи. Я все сделаю.

Хозяин лавки развернулся и скрылся где-то в служебных помещениях. Старый Вацлав, вновь укутавшись в шарф – шапок не носил, – развернулся и собирался было уйти, как тут Ксюша дернула его за руку. Старый Вацлав опустил взгляд – девочка протягивала нечто, завернутое в старую газету.

– Держите, это подарок от меня! Только дяде не говорите! Он все равно продает всякую ерунду, а вы мне понравились – вы забавный! Это подарок на Новый год! Ой, ну, то есть, на наступающий! Только не открывайте раньше праздника! Оттараторив все это, девочка вернулась к горячему шоколаду. Пила, причмокивая.

Уходя, старый Вацлав услышал слова дяди Сережника:

– Не говори ты с ним лишний раз. Странный этот старик – будто сам не свой.

«Сам не свой», – подумал старый Вацлав. Как красиво сказал.

Праздника, конечно, не дождался: развернул накануне, тридцатого числа, когда на улице было не протолкнуться через толпу докупающих подарки и продукты, погрязших в суете, этой беготней созданной, – заколдованный круг. Глупая ловушка, думал старый Вацлав, к чему спешить, когда суета – ничто? И время – ничто. Все пляшет под кнут и дудку судьбы.

Фоном монотонно и неразборчиво бурчал старый телевизор, жужжал холодильник, гремели соседи сверху, смеялись в голос – снизу, а справа всегда было тихо, словно старый Вацлав жил рядом с покойниками.

В газету оказалось завернуто старенькое зеркальце в красивой серебристой оправе и с такой же ручкой, все – в форме кольцами свернувшейся змеи с длинным хвостом. Старый Вацлав и сам бы купил такое, увидь раньше, – положил бы в один из ящиков или оставил бы прямо здесь, на кухонном столе: чистом, но заваленном ненужным барахлом, от отверток до скрепок.

Старый Вацлав рассматривал свое отражение, поворачивая зеркальце то так, то этак. Смотрел на горбатый нос, который в отражении казался еще причудливей, на глубокие морщины и синяки под глазами, на потрескавшиеся губы – слишком часто облизывал на морозе. И старому Вацлаву нравилось: отличная, думал он, личность для того, чтобы вместить всю его коллекцию. Все самое интересное – там, внутри. Снаружи – дежурная маска, не отражавшая ни капли его самого.

Он покрутил зеркало в руках еще и еще – серебро блестело в свете удручающе-желтой люстры; касаясь зеркальной глади, лучи словно бы рассыпались на мелкие осколки, и потом, как витражи европейских соборов – о, у старого Вацлава были красивые книжные альбомы! – собирались вновь. Сначала это был его портрет, как и положено. Правдивый, но чуть искаженный озорным светом, а потом в отражении – нет, вокруг, везде и сразу! – вырос город, и в лицо ударил ветер, и повеяло речной свежестью, и зазеленели финиковые пальмы…

…Вавилон нарядился к празднику, все семь врат великих богов были открыты, и через них стекалась по улицам незримая, неощутимая благодать, собиравшаяся на верхушке ступенчатого зиккурата Эсагилы, жемчужины старого мира.

Через город несли праздничную статую бога Мардука, и в тени этого шествия шел он, самый богатый человек в Вавилоне, но праздник его не интересовал. Он уже давно сам читал все ритуальные тексты наедине с собой, знал их наизусть, хранил нужные глиняные таблички прямо дома – не желал тратить времени. Лучше он позаботится о себе, пополнит коллекцию немыслимых богатств.

Однажды оракул, говоривший языком звезд, сказал ему, смотря затуманенным взглядом на печень козла: «Твой рок страшен. Ты потеряешь три самые дорогие вещи – одна за другой; потом тебя настигнет погибель, и чумазые руки госпожи Эрешкигаль утянут душу твою, тело твое в подземный мир».

Чем больше бегаешь от судьбы, тем сильнее она дышит тебе в спину. Но у него, самого богатого человека в Вавилоне, была идея. Один шанс – возможный лишь сегодня, в новогоднее празднество.

Сегодня он добудет уникальную личину.

Еще когда старый Вацлав работал в университете и приносил домой лишь необходимое – пакеты с продуктами, мягкие подушки, теплые пледы и кружки из поездок за границу, – он любил растянуть дорогу на работу. Мог бы брать такси – платили хорошо. Мог бы ехать общественным транспортом, как и делал, но коротким путем: автобус, пересадка, автобус.

Выбирал самый длинный. Обожал ощущение поездки, когда время – которое с недавних пор стало так неважно! – и пространство несутся мимо на неописуемых скоростях потоком размытых образов, а ты, как истукан старых храмов, остаешься на месте. Незыблемый и вечный – холодный мрамор и белоснежный гипс.

Старый Вацлав – тогда еще только старый Вацлав – садился в автобус, доезжал до железнодорожной станции, там полчаса ждал электричку: покупал паршивый кофе из автоматов и изучал сонных людей. Час в душной, переполненной электричке, потом – снова автобус и дорога пешком, которую старый Вацлав всячески растягивал, выходил на одну-две остановки пораньше.

И вот однажды, когда сидел на вокзале, к нему пристала старуха: думал, будет просить милостыню, уже приготовился уйти – всегда был большим скрягой, – но та лишь сказала:

– Хочешь, погадаю на судьбу?

Старый Вацлав усмехнулся. Подумал – это должно быть забавно. Любил такие игры. К тому же получалось точь-в-точь как в том дурацком многосерийном кино, которое каждый вечер, как гипнотическую пластинку, крутили по телевизору.

И старуха просипела – так, словно сам ветер говорил ее сухими пухлыми губами: «Ты потеряешь три самые дорогие вещи – одна за другой».

Конечно, он только посмеялся. И старуха – тоже; не зло, не жутко, а сочувствующе. Посмеялась, как он понимал теперь, над его глупостью.

Конечно, старый Вацлав не поверил.

А потом у него погибла дочь – разбилась в аварии. Казалось, издевка судьбы – водитель остался жив, все повреждения машины покрыла страховка, и только его дочь канула в холодные воды Стикса. Его дочь – звонкая, любившая заплетать волосы в косы, а весной, как только майский воздух начинал ласкать кожу нежным бархатом, носить яркие юбки…

…К его дочери сватались богатейшие халдеи Вавилона – не богаче его самого, – и каждый раз она отказывала им, не видя за блеском золота живых людей, только холодные помыслы. И самый богатый человек в Вавилоне соглашался, понимал ее – ее, такую звонкую и радостную, любившую хорошее сладкое вино. Когда ее убили – один из отвергнутых ею халдеев подмешал яд в кубок, – самый богатый человек в Вавилоне вспомнил слова оракула и проклял: себя, его и подлого халдея…

Старый Вацлав стал собирать все что не лень, сам не понимая зачем. Будто думал, что отпечатки чужих жизней на вещах запутают судьбу, собьют ищеек-Эриний с пути.

Потом он потерял работу – вторую самую дорогую вещь в его жизни. Его просто уволили, вот так, без особых объяснений: говорили что-то про оптимизацию, про молодых сотрудников, про его устаревшие методы… А он слышал все и не понимал ни слова, будто с ним говорили на мертвом языке…

…Когда зрение его испортилось так, что не мог больше различить тонких линией клинописи, понял, что сбылась вторая часть предсказания. Самый богатый человек в Вавилоне души не чаял в переписывании текстов, гордился своей грамотностью, жил звуками и узорами гимнов, песнопений, эпосов. Он ушел сам. Понял, что труд его будет бесполезен, – понял и второй раз проклял себя, злой рок, оракула, халдея-отравителя…

На последней лекции старый Вацлав – как всегда, в рамках темы, – рассказал студентам любимую сказку. Египетскую.

– Семь богинь Хатхор напророчили юноше, что он примет смерть от змеи, от крокодила или от собаки. Он спасся от змеи, спасся от собаки, спасся от крокодила и попал в лапы водного духа…

– И тот его убил? – спросил кто-то из аудитории.

– Нет. – Старый Вацлав улыбнулся. – Теперь – самое смешное…

И он рассказал им о том, что конец истории затерялся в веках. Никто так и не узнает, настигла ли хоть одна из трех наточенных гильотин судьбы бедного юношу.

А старый Вацлав уже тогда решил, что у его сказки обязательно будет конец.

Тридцать первое декабря звенело праздничным гомоном, искрилось серебром снежинок, горело диадемой обыкновенных чудес.

Старый Вацлав – или Фридрих? – молча шагал по улице; во внутреннем кармане пальто лежало подаренное зеркало, отражавшее – что? Он так и не разобрался – лишь догадался, краем глаза поглядывая в отражение. Видел там – кого? Себя или очередную маску? Окружающий мир схлопнулся для старого Вацлава в одну точку: не замечал ни перезвона волшебства, ни искр зимней стужи, не шепота чудес…

…У ступеней зиккурата Эсагилы вслух читали эпос о сотворении мира, каждый раз как впервые. Нараспев, гордо, с восхищением. Город пропитался вязким благоденствием, радостью жизни – они, дети Вавилона, всегда умели наслаждаться каждым ее мгновением. И, обгоняя процессию со статуей бога Мардука, самый богатый человек в Вавилоне, не замечая ничего этого, спешил в храм, заранее договорившись обо всем со жрецами…

Старый Вацлав разглядел нужную ему вывеску. Остановился, задумался, вздохнул – облачко пара призраком растаяло в воздухе.

Он знал, что все придет к этому. Когда потерял две вещи, понял, что осталась последняя. Знал, что третья, самая дорогая ему вещь, – он сам.

Потому и начал собирать личины: макси и паспорта. Раз не помогли вещи, может, хотя бы так, окружая себя фантомами чужих личностей, он даст судьбе шанс лишить самого дорогого кого-то из них: Фридриха, Отто, Вольфганга, Владимира, Йозефа, Карла, Адама, Вениамина и десяток других. И чем больше он собирал, чем больше спутывал эти цветные нити (красные – рок, черные – смерть, белые – судьба), тем больше понимал: нет, нужно полностью стать другим. Перенаправить судьбу на существующего человека, пустить пыль в глаза трем старухам. Надеть всеобъемлющую личину.

Старый Вацлав – не Карл ли? – достал зеркало из внутреннего кармана и посмотрел в отражение…

…Он поднимался на вершину зиккурата, в то священное помещение, куда вхожи были лишь царь и жрецы: но самого богатого человека в Вавилоне так уважали, что и без договоренностей пускали сюда во времена нужды. А сейчас его ждали. Жрецы кивнули ему, омыли водой вперемешку с благоухающими маслами, надели чистые белые одежды – совсем простые – и повели вниз. Самый богатый человек в Вавилоне чувствовал, как судьба наступает ему на пятки, но верил, что все получится, – ведь на краткий миг он станет не собой. Как становились многие до него…

Дверной колокольчик зазвенел. Сегодня старый Вацлав даже не стал ругаться про себя: был слишком сосредоточен. Ожидал увидеть девочку за прилавком, хотел улыбнуться ей, сказать спасибо, поздравить с праздником – даже распихал купленные конфеты по карманам пальто. Но за прилавком привычно стоял рыжий толстяк. Поднял голову, услышав, как хлопнула дверь.

– А, это ты, старик. У меня все готово.

– Где девочка?

– Тебе-то какое дело?

– Хотел поблагодарить за подарок.

– Подарок? – удивился хозяин.

– Принеси – и поговорим.

Когда хозяин лавки скрылся в служебных помещениях, старый Вацлав вытащил зеркало – не смотря в отражение, положил на край прилавка. Туда же выпотрошил полные конфет карманы, а рядом положил стопку бумажных купюр – уже для дяди девочки.

Когда хозяин вернулся, неся красивый, отливающий бордовым – как старые сургучовые печати – паспорт, то даже не заметил лежавших на столе вещиц.

Старый Вацлав задышал чаще. Почувствовал, будто что-то – судьба, рок, смерть? – дышит ему в спину; по шее пробежали мурашки. Старый Вацлав – или Адам? – схватил паспорт, развернул на первой странице…

…Он, переодетый в богатые одежды, сидел на тронном месте царя, и они воздавали ему почести: приносили вино, высказывали благодарность, предлагали наложниц. Самый богатый человек в Вавилоне – он ли еще? – знал, что это – просто игра, правила которой известным каждому. Ритуал подменного царя совершался каждый Новый год уже много тысяч лет – когда на место правителя сажали другого человека, всего на один день; чтобы никаких бед не случилось с настоящим царем в этот переломный период, чтобы тот смог очиститься от своих прегрешений, пройти ритуал унижения – его били по щекам, а тот должен был плакать, чтобы год стал урожайным. Обычно царя подменяли воры и мошенники, те, кого не жалко, случись что; так решали жрецы. Но в этот раз самый богатый человек в Вавилоне сам напросился: и вот он уже не тот, кем был раньше. И судьба целый день будет плутать вокруг до около, не зная, куда нанести удар. Поразит другую цель, пока он носит чужую маску, так удачно предложенную ему… чем же? Получается, тоже судьбой?..

Девочка Ксюша доедала конфеты, вся измазавшись шоколадом. Сильно дядя Сережник ругать ее не стал – в конце концов, зеркало ему вернули, а ругаться на такую чудесную девочку, как она, решительно невозможно. Ксюша в этом была уверена.

Жалко, подумала девочка, что она не застала того странного и забавного дядю, – сегодня же праздник!

Пока снежники неистово кружились за окном, а ветер свистел, словно подергивая морозные струны лиры, Ксюша решилась посмотреться в зеркало, которое дядя не успел унести обратно в подсобку. Взяла его за холодную серебряную ручку, заглянула в отражение – и уголок испачканного шоколадом рта сменился фантастической картинкой: будто в мультике, тут же подумала Ксюша. Девочка увидела человека в богатых одеждах – наверное, какой-то царь, тут же сообразила она, – к которому стекались мудрецы с длинными бородами и грациозные женщины. Девочка видела, как ему подносят напитки и сладости, как его, вставшего, хвостом сопровождают советники… А потом Ксюша видела, как этот человек вдруг резко останавливается и падает, из спины торчит кинжал, и его, самого богатого человека в Вавилоне, не шевелящегося, уносят куда-то. Тогда в зал входит другой мужчина в еще более роскошном одеянии – тоже с длинной черной бородой. Все поднимают кубки – ликуют в честь Нового года и нового – вернее, обновленного старого, – царя.

Ксюше стало скучно – зеркало она отложила.

Его сказка – как звали его? какое из имен подойдет лучше? – так и осталась незаконченной.

– Просыпайся! – Максим потряс сына за плечо. – Приехали!

Денис сонно покрутил головой, пытаясь понять, где они находятся. В плотном снегопаде можно было рассмотреть только фиолетовые ворота, в которые уткнулась машина.

– Где это мы? – сдался Денис.

– Приехали к деду, – пояснил Максим.

– У него разве не зеленые ворота?

– Ну, перекрасил, наверное.

В этот момент ворота дрогнули, и одна створка сдвинулась с места. В проеме возникла голова в ушанке. Пожилой мужчина щурился в свете фар.

– Дед! – обрадовался Денис и сразу же выскочил из машины.

Но тут же поскользнулся и упал в сугроб. Ничуть не расстроился и выскочил из него хохоча. Подскочил, кинулся к деду и крепко его обнял.

– Ты как, старый?!

– Ничего, ничего, – подслеповато щурясь и по-детски восторженно улыбаясь, ответил тот. – Ты вырос как, Денис!

– А ты подкачался, что ли? – отстранившись от деда и оценив его взглядом, спросил внук. – Следишь за собой, а? Кирилл Андреич-то еще ого-го?

Оба повернулись на сдавленную ругань. Максим, вышедший из машины, поскользнулся и так же, как сын минуту назад, ухнул в сугроб.

– Вернись в машину и выйди как положено! – учительским тоном приказал ему Денис.

– А это кто?

Денис медленно повернулся и ошарашенно уставился на деда.

– Друг твой, что ли? – внимательно глядя на своего сына, спросил Кирилл Андреевич.

– Дед, ты чего? – похолодел Денис и посмотрел на отца, стряхивающего снег с пальто, как бы убеждаясь, что ничего не путает и реальность действительно такова, какой кажется, а заодно ища поддержки у старшего. – Это ж…

В этот момент Кирилл Андреевич сунул внуку за шиворот ком снега и захохотал.

– Опять купился!

– Да блин! – изгибаясь и пытаясь вытряхнуть снег, загундосил Денис. – Ну сколько можно-то?!

– Пап, тебе ж не пять лет! – бурчал себе под нос Максим, отряхивая пальто и подходя к Кириллу Андреевичу. – Что у тебя тут за каток?!

– А? – приложив руку к уху, переспросил дед.

– Да не глухой ты! – возмутился Максим. – Я больше на это не куплюсь!

– Чего вы так долго-то? Я думал, не успеете к Новому году.

– Да снегопад же, мы поворот проехали.

– Все, все! Потом расскажешь! Макс, давай из машины, что привезли, – командовал дед. – Денис, а ну отцу помоги!

Засуетились и через несколько минут собрались за столом. Кирилл Андреевич и Максим спешно накрывали холостяцкий стол. Магазинные салаты, нарезки, все быстро выставлялось на стол из пакетов. Денис поставил на стол разделочную доску с толсто нарезанными ломтями хлеба.

– За холодцом сгоняй, – велел ему дед.

– Куда? – не понял Денис.

– До деревни, ключи от снегохода в бушлате, – перекладывая салат из контейнера в тарелку, спокойно пояснил дед.

– А на самом деле?

– А на самом деле духовный материализм не позволит нам освободиться от привязанностей, – развел руками Кирилл Андреевич.

– А холодец? – не поддавался на провокации Денис.

– А холодец на крыльце! – разозлился дед. – Что ты как в первый раз?! Макс, а ты шампанское принеси, оно в сугробе!

Когда отец и сын вернулись, успешно справившись с возложенными на них задачами, Кирилл Андреевич уже настраивал телевизор. Разглядывал два пульта и что-то бурчал себе под нос.

– Да что ты будешь делать! – злился он.

– Сначала тюнер включи, потом телик, – подсказал Денис.

– Да зачем вы мне эту чертовщину купили?! Ну чем был плох старый телевизор, а?! – злился дед.

– Тем, что он всего один канал показывал!

– Это уже слишком много… – бурчал дед.

Наконец он справился с кнопками. Экран ожил.

– Дорогие россияне, – прозвучал знакомый голос.

Все рефлекторно уставились на экран.

– Чего-то рано, – глядя на настенные часы, нахмурился Максим.

– Они идут неправильно. – отмахнулся Кирилл Андреевич.

– А сколько время-то?

– Цыц! – возмутился дед. – Слушайте, когда говорят!

– Да было б…

– Сели и смотрите! Традиция!

– Но…

Максим осекся, наткнувшись на грозный взгляд отца.

– Это был непростой год, – заявил человек с экрана. – Но это не значит, что нужно опускать руки или давать себе поблажки. У нас нет времени на раскачку.

Максим едва не поперхнулся компотом, но справился с собой.

– Но есть у нас и хорошие новости! – бодро заявил человек с экрана. – Например федеральная программа «Счастливая семья» показала себя невероятно эффективно! Статистика подтверждает, что благодаря ей количество счастливых семей увеличилось вдвое!

– То есть была одна, а стало две? – хмыкнул Максим вполголоса.

– И то потому, что та единственная семья распалась на две, – поддержал Денис.

– Цыц! – возмутился дед.

– …То же касается и программы «Счастливый гражданин», – продолжал телевизор.

– Да о чем он? – спросил Денис.

– Не знаю, какая-то программа федеральная, – пожал плечами Максим, неторопливо откручивая проволочку с шампанского.

– …Было принято непростое решение, – продолжал телевизор куда более тяжелым, тревожным тоном. – Так как времени на раскачку нет, всех граждан, не выполнивших условия программы, решено не брать в новый, 2022 год. Иными словами, новый год наступит не для всех. Несчастных в будущее не возьмут.

Все удивленно уставились в экран. В этот момент погас свет. Пару секунд все сидели в абсолютной темноте и тишине. Потом выстрелила пробка от шампанского.

– С Новым годом, – мрачно протянул Денис.

Чиркнула спичка. В руке у деда возникло пятно света.

– Это что было? – ошарашенно спросил Максим.

– Пробки выбило, – пояснил Кирилл Андреевич.

– У деда, – хмыкнул Денис.

– Я про вот это вот! – Максим указал на экран.

– Я тоже, – усмехнулся Денис.

– Сейчас все включу, – отмахнулся Кирилл Андреевич. – Ты наливай пока.

Он встал из-за стола и вышел из комнаты. Отец и сын остались в абсолютной темноте. Какое-то время царила тишина. Потом тихонько хрустнуло, шепотом ругнулся Максим. Денис, конечно, узнал характерный хруст водочной пробки.

– Ты опять бухать собрался?

– Я рюмку, за Новый год, – объяснил отец.

– А не будет никакого нового года, – хмыкнул Денис, – сказали же тебе, в будущее возьмут только счастливых!

Из темноты закашлял глава семейства, очевидно, поперхнувшись водкой. Денис зло хохотнул. В этот момент в комнату вошел Кирилл Андреевич со свечой.

– Не, не пробки. Электричество отрубили. Нате вот, – сказал он и положил на стол несколько свечей. – А я пойду генератор заведу.

– Помочь? – предложил Максим, косясь на Дениса.

– Кнопку-то нажать? – усмехнулся Кирилл Андреевич.

– Ну… Мало ли…

– Да посиди вон с сыном! – отмахнулся дед и вышел.

Снова воцарились тишина и темнота.

– Чего он ушел, нам и зажечь-то ее нечем, – вздохнул в темноте Максим, – не курит никто…

В этот момент в руках Дениса чиркнула зажигалка. Огонек медленно протянулся через весь стол от сына к отцу. Подрагивая, замер над свечой, которую растерянный Максим даже не протянул вперед. Фитиль разгорелся. Отец нахмурился, хотел было что-то спросить, но оставил эту мысль. Не нашел, куда деть свечу, и сунул ее в горлышко шампанского. Сам взялся за закуску. Положил на толстенный ломоть хлеба такой же кусок колбасы и стал жевать.

– В будущее возьмут не всех, – поигрывая зажигалкой, задумчиво протянул Денис.

– Кстати, а погугли, что это за прикол-то! – с набитым ртом попросил сына Максим. – Ну, что там пишут в интернете!

– Уже, – кивнул тот.

– Ну и чего? – Максим замер.

– Ничего, – пожал плечами Денис.

– Да не может быть! Ну Первый канал же!

– Может, – возразил Денис, – просто никого больше нету в интернете.

Максим перестал жевать и ошалело уставился на сына.

– В каком смысле?!

– Да нету тут интернета! Ты забыл, что ли?! – всплеснул руками Денис.

– Тьфу ты! – Максим заметно расслабился.

– Испугался? – с интересом усмехнулся сын.

– Я? Да мне-то чего бояться, даже если бы это все правда была… ну, про будущее… меня б взяли.

– Ну да…

– Чего «ну да»?! – возмутился Максим. – Я счастливый! Все у меня хорошо!

– Угу, мужчина в самом рассвете сил, – саркастично согласился Денис.

– Так и есть! – возмутился Максим. – Деньги какие-никакие зарабатываю, руки-ноги есть, приличный, в конце концов!

– Ну здорово, – явно желая закрыть тему, кивнул Денис. – Чего еще хотеть-то?

– Ну, например, чтобы ты, оболтус, за ум взялся! – серьезно заявил Максим.

В этот момент несколько раз слабо мигнула лампочка. У отца и сына возникло ощущение, что сквозь дурманящий мрак на секунду проступила реальность. Оба замерли, с надеждой глядя на лампочку, но снова навалилась темнота. Вдалеке едва слышно ругался дед.

– Ну, судя по всему, света не будет, – констатировал Максим, прислушиваясь к ругани на дворе.

Никто не ответил. Открылась дверь, и в дом вошел Кирилл Андреевич. Потопал, сбивая снег с валенок, кряхтя разулся. Все прислушивались, ожидая развития событий. Кирилл Андреевич вошел в комнату в расстегнутом бушлате и развязанной ушанке.

– Не заводится, – пожал он плечами.

– Генератор? – уточнил Максим.

– Нет, соседка! – отмахнулся Кирилл Андреевич. – Я уж и так и эдак…

– Нет, ну я серьезно.

– А ситуация и вправду серьезная, – важно кивнул дед, – спроси у соседки.

– И чего делать будем? – поинтересовался Денис.

Дед подвинул ногой стул, сел за стол, почесал щетину и пожал плечами. Положил кусок колбасы на хлеб, сунул в рот и задумался, держа одну руку в кармане бушлата. Максим незаметно налил себе стопку, косясь на Кирилла Андреевича.

– Ты опять бухаешь, что ли? – спросил дед не оборачиваясь.

– Новый год же, – виновато пояснил Максим.

– Не будет никакого нового года, – хмыкнул дед. – Сказали же тебе.

– Ой, ну заканчивайте!

– Машина, кстати, тоже не заводится, – заявил дед.

– Это как? – в один голос спросили Максим и Денис.

– Как соседка, – пожал плечами дед. – Я уж и так и эдак.

– Я серьезно!

– Ну хочешь, сам попробуй, – предложил Кирилл Андреевич, помолчал немного, потом добавил: – Но она постарше мужчин любит.

– Ой, да иди ты! – фыркнул Максим и опрокинул рюмку. – Шутник, хренов!

– Когда ж ты уже за ум возьмешься, оболтус? – вздохнул Кирилл Андреевич.

В этот момент лампочка пару раз мигнула и снова погасла. Все замерли и уставились на нее.

– Я правильно понял? – неотрывно глядя на лампочку, спросил Денис.

– Не может быть, – покачал головой Максим.

– А ну, попробуй, – велел внуку дед. – Ну-ка?

– Эм… Ну… Хочу поступить на юридический?

Ничего не произошло.

– Нормальное что-нибудь давай! – возмутился Кирилл Андреевич. – Какой к черту юридический?!

– Да что нормальное?!

– Ну чего ты реально хочешь?!

– Хочу, чтоб Ден за ум взялся! – перебил их Максим.

Лампочка совсем слабо, но мигнула. Повисла тишина.

– И чего теперь? – спросил Максим.

– Ну, тебе надо, ты на юридический и поступай, – все так же глядя на лампочку, подытожил дед, а потом четко сказал: – Хочу встретить Но вый год!

Лампочка засветилась на пару секунд.

– Я, кажется, улавливаю принцип… – кивнул Денис. – Хочу быть музыкантом!

– Каким на фиг музыкантом?! – возмутился Максим, но в этот момент лампочка не просто мигнула, она ярко загорелась.

Пискнул холодильник, щелкнул телевизор, все залило ярким светом. Но буквально на две или три секунды. Все затихло.

– Так… – протянул дед, – тут еще и градация есть, так, получается? Хочу встретить Новый год с самой красивой женщиной в мире!

Лампочка уверенно и ярко засветилась, но опять-таки на пару секунд.

– Серьезно, блин? – удивился Денис.

– Сколько время? – спросил вдруг Максим.

– Без пятнадцати двенадцать, – уверенно ответил дед.

– А после двенадцати что? – спросил Денис.

– Не хотелось бы проверять.

Все наконец отвели взгляд от лампочки и переглянулись.

– Так, ты на чем играешь? – спросил вдруг дед у Дениса.

– Ни на чем… – растерялся тот. – Ну так, на гитаре немножко могу…

– Музыкант тоже мне! – всплеснул руками Кирилл Андреевич.

– Какой на фиг музыкант?! – возмутился Максим. – Я уже договорился, чтоб его на юридический взяли!

– Ага! И застрянем мы тут до морковкина заговенья! – шикнул на него дед. – Устроит?!

– Ну… – растерялся Максим. – Я ж для него все…

– А у тебя что, пап? – вдруг вклинился Денис.

– Что, что?

– Ну, мечта, желание?!

– Ну… Хочу чтоб ты человеком вырос, – неуверенно протянул Максим.

Спираль лампочки едва-едва накалилась.

– Нам-то не ври, – предложил дед.

– Я не вру!

– Ну, – Кирилл Андреевич указал на потолок, – не ко мне вопросы.

– Хочу, чтоб Ден на ноги встал!

Лампочка засветилась ярче, очевидно, на этот раз желание больше соответствовало истине.

– Уже лучше, – заметил Кирилл Андреевич. – Но, кажись, не всё.

– Да какая разница вообще?! – возмутился Максим. – Что это дает-то?!

– А сейчас проверим. Принеси гитару, – велел дед.

– Но… – Максим хотел что-то возразить, но наткнулся на строгий взгляд отца и не решился спорить.

– Какую гитару? – не понял Денис.

– Да его гитару, – отмахнулся дед, – На чердаке давно лежит. Ну, чего встал, тащи!

– Откуда у него гитара? – удивленно спросил Денис, глядя на поднимающегося по лестнице на второй этаж отца.

– Да было время, они с друзьями увлекались, – снова отмахнулся дед, о чем-то размышляя. – Дурнину играли, жуть.

– Папа играл в группе?!

– Хуже, он ее создал, – все так же задумчиво хмурясь и держа руку в кармане, отмахнулся Кирилл Андреевич.

Он посмотрел на лампочку. Та мигнула, потом еще раз. Потом неуверенно засветилась, плавно разгораясь, хотя Кирилл Андреевич ничего не говорил и не делал.

– А как ты это…

Лампочка погасла. Дед тяжело вздохнул. В комнату медленно вошел Максим с гитарой. Он неуверенно водил рукой по грифу, не отрывая взгляда от инструмента.

– Это же стратокастер! – удивился Денис.

– Да хоть карстратер! – перебил Кирилл Андреевич. – Время идет! Давай быстрее шевелись!

– Так электричество нужно! – заметил Денис. – Да и подключить надо!

– Подключить есть куда, все на чердаке. – Дед указал рукой на внука и на чердак. – Не стой, тащи сюда!

Денис кинулся на второй этаж. Максим и Кирилл Андреевич остались одни. Сын оторвал взгляд от гитары и удивленно посмотрел на отца.

– Как это…

– Мы можем сейчас долго размышлять о том, почему и как, – заметил Кирилл Андреевич, – а можем сделать что-то, чтобы оказаться в новом году.

– Ну да… – как бы приходя в себя, согласился Максим.

– Ты чего хочешь-то? На самом деле.

– Ну, чтоб Ден на ноги встал…

Лампочка мигнула, но Кирилл Андреевич только покачал головой.

– Да не на полшишки, давай настоящее желание.

– Чтоб он, как я, у разбитого корыта не оказался! – громким шепотом зло заявил Максим.

Лампочка засветилась немного сильнее.

– Наелся я этих творческих мечтаний! – Максим себя ткнул двумя пальцами под кадык. – Вот они где! Жена ушла, денег нет, все через жопу! А еще…

– Все это здорово, а ты-то чего хочешь? – продолжал наседать дед. – Не надо мне только про эти высокие цели, для себя-то ты чего хочешь, а?!

– Свободы, пап, свободы! Как только Ден на ноги встанет, я уеду к чертовой матери путешествовать!

Лампочка вспыхнула, пиликнул телевизор, заработал холодильник. Отец и сын прикрыли глаза от яркого света. Подождали, пока свет погаснет.

– Ну и чего это значит? – не понял Максим. – Чего делать?

– Отдавай то, за чем пришел, – пожал плечами Кирилл Андреевич, – Хочешь свободы, дай ее другому.

Отец кивком указал куда-то за спину сына. Максим обернулся. Денис стоял в дверях. Неизвестно, как давно и что именно он слышал.

– Ну, чего вы встали, подключайте! – поторопил их Кирилл Андреевич.

– Ну я ж не это… – растерялся Денис.

– Я помогу, вот этот шнур давай! – подхватил Максим.

– А электричество? – растерянно спросил Максим.

– План такой, – пояснил Кирилл Андреевич. – Мы с твоим батей концентрируемся на своих желаниях, делаем все, что возможно на данный момент для их исполнения, появляется электричество, тогда ты играешь.

– Да я ж… Ну два аккорда буквально…

– Разберешься!

Дед снова сел за стол, неторопливо положил себе в тарелку холодец, добавил горчицу, понюхал, отрезал кусок и сунул в рот. Довольно покивал. И только после этого посмотрел на лампочку. Та стала плавно накаляться.

– Ну чего у вас?

– Подключили, – доложил Максим.

– Ну ты давай, на мечте концентрируйся, делай что-нибудь, – велел дед.

– Да что? – не понял Максим. – Что мне делать, чтоб быть свободным?

– Я не знаю, что угодно! Меня одного на электричество не хватит! А ты чего встал как столб, – обратился дед к внуку, – ну, играй!

– Дык электричества ж нет! – развел тот руками.

– Играй как будто есть! – пожал плечами Максим. – Какая разница?

– Не понял… – смутился Денис.

– Сначала музыка должна быть в сердце и в голове! – объяснил ему отец. – На этом этапе даже гитара не нужна. Ты сначала почувствуй!

Он приложил руку к груди сына, как бы показывая, откуда должна звучать музыка. Кирилл Андреевич вытащил свечку из бутылки шампанского и налил три бокала. Лампочка разгоралась все ярче. Прозвучал первый режущий уши аккорд.

– Да что ты ее мучаешь?! – возмущался Максим. – Вот так лады зажми.

Кирилл Андреевич, прислушиваясь ко все более уверенным аккордам, взял пульт и снова стал жать на нем какие-то кнопки. Лампочка светилась во всю силу.

Максим перехватил у сына гитару и кривовато, но явно с опытом и знанием дела выдал довольно сложный рифф.

Денис внимательно следил за отцом и кивал, показывая, что понял, что именно надо делать.

Включился телевизор. Бой курантов перебил гитару, Денис отвлекся.

– Нет! – рявкнул дед. – Соберитесь!

Все погасло. Наступила тишина.

– Еще раз, – спокойно сказал Максим в полной темноте. – Мы знаем, чего хотим, мы знаем, что надо делать.

Лампочка плавно разгорелась, пиликнул телевизор, зажужжал холодильник. Ожил экран, снова забили куранты. Кирилл Андреевич встал из-за стола, неторопливо протянул сыну и внуку бокалы с шампанским. Все трое чокнулись.

Несмотря на то, что музыка прервалась, свет не погас. Новый год наступил. Все трое сели за стол. Задумались, каждый о своем.

– Дед, – прервал тишину Денис, – а что у тебя в кармане?

– Что? – не понял Кирилл Андреевич.

– В кармане, – терпеливо пояснил внук. – Ты ведь руку из кармана не вынимал до тех пор, пока новый год не наступил.

– И телик ты включал! – сообразил Максим.

– И генератор! – кивнул Денис.

– Ну показывай уже. Фокусник.

Кирилл Андреевич хмыкнул и вздохнул. Медленно сунул руку в карман и медленно достал что-то небольшое, помещающееся в кулак. Вытянул руку вперед, перевернул.

Денис и Максим уставились на небольшой медальон, лежащий на ладони Кирилла Андреевича. Он неторопливо нажал скрытую кнопку, медальон раскрылся.

– Это кто? – спросил Денис, глядя на черно-белое фото.

– Самая красивая женщина на свете, – вздохнул Кирилл Андреевич.

– На сегодня все! – скомандовал Берни.

Дерек отвлекся от телескопа и удивленно посмотрел на часы.

– Почему так рано?

– Корпоратив!

Дерек решил, что перекрикиваться довольно неудобно, и спустился со своей башенки в лабораторию.

– По какому поводу? – уточнил он.

– Новый год!

– Сейчас же только шестое декабря, – удивился Дерек.

– Мы работаем в корпорации, которая и определяет, когда будет Новый год, – заполняя очередной журнал экспериментов, ответил Берни. – Пришло распоряжение, что завтра первое января.

– Как? – растерялся Дерек.

– Голубиной почтой, – хихикнул Берни.

– Очень смешно!

Но в этот момент ему на плечо сел голубь. Птица замерла и не мигая уставилась прямо в ухо стажера.

– Я не знал, что у нас есть голубиная почта, – с опасением косясь на недружелюбную птицу, сказал Дерек.

– А он не знал, что у нас есть ты, – усмехнулся Берни, захлопывая книгу, – поэтому тебе приказ не принес. Его зовут Пакс, если что.

– А так и не скажешь…

Голубь резко повернул голову и пару раз моргнул. После чего снова пристально уставился на Дерека.

– Все, пойдем скорее. – Берни встал из-за стола, поправил пиджак и пошел к выходу вдоль Экзистенциальной Машины.

– Погоди. – Дерек пошел за начальником, стараясь не очень трясти суровую птицу. – Как это завтра первое января?

– Ну, совет директоров так решил.

– А там, – Дерек пальцем указал себе за спину, – на земле тоже первое января наступит?

– Конечно.

Берни пропустил стажера вперед, выключил свет в лаборатории и вышел в коридор. Посмотрел влево, вправо, задумался.

– Можешь объяснить… механику этого всего? Просто поменяется дата на календаре или… реально перемотается время?

– Время не мотается, – все еще стоя на месте и думая о чем-то, просветил стажера Берни, – время не пленка.

– Ну, я же фигурально выражаюсь…

– Время пластинка. Проигрыватель стоит в отделе боли.

– Почему в отделе боли? – удивился Дерек.

– Они изучают гипотезу о том, что время лечит.

– И как? – с интересом спросил стажер.

– Да, действительно работает, судя по всему. – Берни наконец сдвинулся с места и пошел вправо по коридору. – Исследования еще не завершены, но, по предварительным данным, если приложить время к ранке, то она заживает на двадцать процентов быстрее.

– Эм… – совсем запутался Дерек.

– Но я считаю, что это бесперспективные исследования. Зря, что ли, мы в свое время подорожник разрабатывали? Вот что действительно лечит!

– Да, я в детстве постоянно прикладывал подорожник к разбитым коленкам, – улыбнулся стажер.

– Зачем? – Берни даже остановился и удивленно посмотрел на Дерека.

– Ну, чтобы заживали быстрее…

– Нет, это не так работает, – сочувственно улыбнулся начальник и пошел дальше по коридору, – подорожник лечит душевные травмы.

– Никогда не слышал, чтобы люди лечили душевные травмы подорожником.

– А с чего ты решил, что мы разрабатывали его для людей?

– А для кого?!

– Для морских черепах, – пожал плечами Берни.

– Подорожник разработан, чтобы лечить душевные травмы морских черепах?!

– Ну, на тот момент душевные травмы были важнейшей проблемой этого вида. Концепция психологов в данном случае не прошла испытания, и отдел срочных решений разработал подорожник. Идеально работает. Достаточно приложить к голове – и все, травмы как не было.

– Но морские черепахи не живут там, где растет подорожник! – опомнился Дерек и переглянулся с голубем.

– Ну… – тяжело вздохнул Берни, – это был косяк отдела дизайна. Подорожник в воде смотрелся некрасиво. Перенесли на сушу.

– Но там нет черепах!

– Но там подорожник наиболее эффектен, – развел руками Берни, – особенно на закате. Не спрашивай у меня, я не знаю. Я тогда был стажером. И точно как ты искал во всем смысл.

Дерек забылся и хотел почесать ухо, но вместо этого сбил с плеча голубя. Пакс, конечно, не упал. Раскинул крылья, легко спланировал на пол и угрожающе уставился на Дерека.

– Извини… те! Я не специально.

– Пойдем, он всегда такой, – позвал Берни, – но на всякий случай поглядывай по сторонам теперь. Он довольно мстительный. Как-то раз выклевал глаз Одному Парню.

– Черт! – Дерек через плечо глянул на Пакса.

– Но тот парень сам виноват, – успокоил его Берни, – он подкатывал к его жене.

– К жене голубя?!

– А к кому еще должен подкатывать голубь? – удивился Берни.

– Так тот парень был голубь?!

– Это логично. Разве нет? Замначальника голубиной почты – Один Парень.

– А что из этого имя?

– Один.

– Одноглазый Один?!

– Не надо так кричать, – успокоил его Берни, – не одноглазый он.

– Но ему же выклевал глаз Пакс, – растерялся Дерек.

– Да, но у него было три глаза, – пояснил Берни. – Он довольно пожилой. Из тех времен, когда голуби и вороны были трехглазыми.

Дерек не стал ничего спрашивать. Долго молча шел по коридору за начальником. Но любопытство все-таки победило.

– Так что там с новым годом? Куда деваются двадцать дней, если завтра первое января? Как воспримут это там, на Земле? Как…

– Спокойно, – перебил его Берни, – нет тут ничего особого. Я же сказал, время – это пластинка. И ее надо менять. Раз в триста шестьдесят пять дней. Но это в идеале. На практике скорость у проигрывателя бывает… разная. Обращал внимание, что иногда год быстрее проходит?

– От чего это зависит?

– Исключительно от состояния механизма и скрупулезности оператора. Так вот, раз в год пластинку меняют. Новая пластинка – новый год. Выпускается указ, специально обученные люди проводят церемонию торжественного снятия пластинки. Все. Все проснулись в новом году.

– А установка? – не понял Дерек. – Новое время же запустить надо, если я правильно понял.

– Ты все правильно понял. – Берни остановился у ничем не отличающейся от остальных двери. – Но до установки пластинки у нас еще очень много работы.

– Какой?

Вместо ответа Берни открыл дверь и пригласил Дерека заглянуть. Стажер так и поступил. За дверью оказался гигантский зал, дальнего края которого даже не было видно. Весь зал был заполнен уходящими куда-то за горизонт столами со всевозможным барахлом.

– Это что? – не понял Дерек.

– Подарки, – пояснил Берни. – Пока мы не подарим их всем, кому они положены, новую пластинку не поставят. Но сначала идем веселиться.

Дерек с сомнением крутил в руках горшок с подорожником, не зная, как его упаковать в подарочную бумагу.

– Берни, а это кому? – поинтересовался стажер.

– Это, – начальник кинул взгляд на подарок и тут же ответил: – Ах это! Элвису, конечно!

– Тому самому?! – обомлел Дерек.

– Угу, – подтвердил Берни, – легендарная черепаха, конечно.

После чего вытянул шею и, выпучив глаза, стал беззвучно открывать и закрывать рот[1].

Новый год нельзя проводить в одиночестве. Любой другой день – пожалуйста! Нет ничего криминального в том, чтобы быть одному в пятницу вечером или 14 февраля. Быть одному в любой день любого месяца совершенно законно, но только не 31 декабря. В Новый год одиноки только неудачники. Это такое мерило – если тебе не с кем резать оливье, загадать желание под бой курантов или сжечь бумажку с мечтой (в худшем варианте – съесть ее), принимай всеобщее сочувствие, ты неудачник. Если приправить Новый год в одиночестве еще и приметами, на выходе получим неудачника, который весь год так и проведет один-одинешенек. И никакого выхода из этого замкнутого круга не жди.

У меня ситуация еще хуже: в этот раз нет ни оливье, ни курантов, ни компании. Хотя в компании до последнего была уверена. Я приехала в Шанхай в октябре и планировала вернуться в Россию в начале февраля, перед китайским Новым годом. Можно было, конечно, остаться подольше, вот только на две недели, во время китайского Нового года, страна замирает, делать абсолютно нечего. По негласному правилу, чем крупнее компания, тем больше времени она празднует. Никто и ничего не работает. Для многих местных это единственное время в году, когда можно законно отдохнуть, поэтому таким понаехавшим, как я, в Китае в это время точно не место.

В Шанхае я быстро нашла друзей из таких же, как я, лаоваев, как нас называли китайцы. Для них любой европеец, плохо понимающий по-китайски и скудно ориентирующейся в порядках и традициях Китая, – лаовай. Мои новые русскоговорящие друзья на это звание обижались. Я же, после очередной неудачной попытки разобраться в иероглифах, решила принять и с гордостью нести звание лаовая. Поэтому я запланировала, кто будет готовить оливье, кто селедку под шубой, а кто украшать дом мишурой и гирляндами, и мне не терпелось поделиться планами с друзьями. Вот только случалась проблема, в 20-х числах декабря все они (лаоваи, а не китайцы) собирались разъезжаться на праздники домой и вернуться в так и не ставший родным Китай планировали лишь после китайского Нового года. У меня поездки домой в ближайшее время не предвиделось, оставалось только стараться не думать о приближающемся 31 декабря. Это просто день, очередной день в календаре, и нет ничего страшного в том, что перспектив на праздник нет ровным счетом никаких.

Из планов имелся только один – устроить застолье на одного, первый раз в жизни посмотреть «Иронию судьбы» и поздравить по видеосвязи родственников и друзей. Предновогоднее утро выпало на выходной день, я планировала съездить в русский магазин, соседствующий с местной чифанькой и центром традиционной медицины. Под конец года как никогда захотелось купить маринованных огурцов для оливье, банку шпрот для бутербродов и майонез, чтобы заправить все это дело. Майонез, конечно, в местных магазинах найти можно, вот только он густой, сладкий и с запахом пластика, как и все вокруг. Еще я таила надежду найти в магазине брикеты для приготовления киселя. Мои китайские коллеги пришли в восторг от рассказа про сладкий, тягучий русский напиток. После неудачной попытки накормить их квашеной капустой и варениками с творогом я решила реабилитироваться и во что бы то ни стало приготовить всем кисель. Мое твердое намерение омрачало лишь одно: ни в местных магазинах, ни в русских мне так и не удалось найти заветные брикеты для приготовления киселя. Настроение поднимали только маринованные огурцы, банка шпрот и майонез в моем рюкзаке. Вернувшись домой, я сокрушалась:

– Ну как в городе, где можно найти в декабре свежий арбуз и клубнику, я не могу найти кисель! Продают всё! Всё, кроме киселя! Моя соседка Юля, с которой мы дружно делили квартиру все эти месяцы, собирала чемодан. Гора вещей и подарков из Поднебесной не помещалась, она прыгала на крышке чемодана и поглядывала на часы, чтобы не опоздать на вечерний рейс.

– В «Волмарте» смотрела?

– Конечно, и в «Карфуре» тоже.

– Русские магазины?

– Только что оттуда, есть желе, киселя нет.

– Не думала, что ты по нему так скучаешь. Давай я привезу тебе после новогодних каникул? Только помоги мне закрыть чемодан, а то я опоздаю и точно ничего не привезу!

– Хочу приготовить коллегам перед праздником. Нести им оливье и шпроты бесполезно, а кисель всех заинтриговал, – ввела в курс дела Юлю, одновременно пытаясь закрыть ее чемодан. Под нашим общим весом он поддался, застегнулся, и, оставалось надеяться, что выдержит перелет и не треснет.

– Напиши в чате, там всегда какие-то странные просьбы, твоя про кисель будет в тему. – Юля параллельно что-то щебетала в трубку таксисту по-китайски. – Я скину тебе ссылку!

Мы быстро оделись, медленно стащили на первый этаж ее неподъемный чемодан, обменялись обещаниями оставаться на связи, и она умчалась в международный аэропорт Пудун, навстречу Новому году в кругу семьи. Я поднялась в пустую квартиру и почувствовала все свалившиеся на меня одиночество и слезы, предательски выступившие на глазах.

Юля была последней подругой, оставшейся со мной в Шанхае, и ее отъезд дался мне тяжелее всего. Я решила отвлечься и прошла по ссылке, которую она мне скинула напоследок. Чат понаехавших лаоваев был одним из ее любимых развлечений. В нем около сотни русскоговорящих, кто-то только приехал и пытается адаптироваться, а кто-то уже почти местный и с радостью помогает новичкам. Вопросы там обсуждали самые разные, от «почему мама и лошадь на китайском звучат одинаково?» до «привезу из Владивостока гречку на заказ, подробности в личных сообщениях!». А еще, конечно, все много шутили, делились жизненными историями и кооперировались для решения совместных проблем. Взвесив все за и против, решила, что терять по большому счету нечего, и написала: «Добрый вечер. Куплю кисель. Дорого». Как оказалось, взвесила я далеко не все, потому что в ответ посыпались десятки шуток и ни одного нормального совета. Потеряв надежду и уже собравшись выйти из чата из-за его нецелесообразности, увидела сообщение: «Привет, кисель, к сожалению, не продаю, но твое лицо на аватарке кажется очень знакомым. Где мы могли встречаться?» Я уже собиралась оставить этот вопрос без ответа, но лицо молодого человека, написавшего это, казалось очень знакомым. Перебрав в голове все варианты, откуда я могла бы его знать, и, не так и не найдя верного ответа, написала: «Вы меня с кем-то путаете». В чате быстро сменилась тема, кто-то искал русскоговорящую няню, кто-то обсуждал рецепт холодца. Через час знакомый незнакомец написал мне личное сообщение: «Ты соседка Юли? Виделись на дне рождения, я Илья», – и даже приложил фотографию с того вечера. Пазл сложился, в мою первую неделю в Шанхае мы действительно виделись на празднике соседки, познакомились, но общаться так и не стали. Пока я думала, как ему ответить, он сам нарушил тишину и написал вдогонку к первому сообщению: «Мы с друзьями собираемся весело встретить Новый год, выбрали классное место. Если еще нет планов, присоединяйтесь вместе с Юлей». Мой план достойно провести Новый год в одиночестве пошатнулся. Потому что в глубине души я все еще считала, что быть одной в этот день – полный провал. Уж лучше в компании пусть плохо знакомых, но все же соотечественников. И я согласилась. Его предложение расценивалось мной как индульгенция. Из одинокой иностранки оно превратило меня в воодушевленную путешественницу, и переживания о самом одиноком дне в году остались в прошлом.

Илью мое согласие обрадовало, праздник намечался грандиозный: девятнадцать соотечественников и еще почти столько же иностранцев, которые признают только Рождество, но не хотят упускать возможности посмотреть, как россияне празднуют Новый год, попробовать селедку под шубой и сжечь листочек с желанием.

Специально для этого праздника жизни в тот же вечер мной было куплено бесстыже-блестящее платье, туфли, в которых удобно красиво сидеть и невозможно танцевать, а также огромная миска, чтобы приготовить три килограмма оливье. В эйфории от ожидания праздника я пребывала ровно до вечера 30 декабря. Мою радость обрушил один телефонный звонок. На том конце трубки мой китайский начальник сухо поставил перед фактом: коллега пришла на работу с простудой. Как и положено, ее пристыдили перед всем коллективом и отправили домой. Поэтому у меня нет другого выхода, как прийти на работу 31 декабря и доделать то, что ей при всем ее желании сделать не дали. По его словам, работы на два часа, для иностранки – максимум на три. А потом я с чистой совестью и чувством благодарности за возможность испытывать радость за причастность к коллективному труду могу отправиться на заслуженный выходной.

Как оказалось, интуиция меня не подвела. Работа, которую я рассчитывала успеть сделать за три часа, не уменьшалась и через пять. Решая дела рабочие, постепенно вычеркивала дела личные: Останусь еще на час на работе, не сделаю салат. Еще плюс 40 минут рабочего времени и минус макияж.

Дарю полчаса работе, но еду на вечеринку без прически.

Еще пара часов – и я не еду ни-ку-да…

Пройдя стадию гнева и так и не дойдя до принятия, решив, что мне важнее быть надежным сотрудником, чем не одинокой в новогоднюю ночь, полностью отдалась рабочим задачам. На телефон сыпались СМС «с наступающим», мой новый старый знакомый хотел узнать, во сколько я приеду и могу ли помочь на кухне. Я старалась не заплакать и молча делала то, что должна делать. Этот вечер стал иллюстрацией моего текущего положения – в чужой стране, без родных, без друзей, без возможности исправить ситуацию. Все шло не так.

Свет в конце тоннеля начал проглядывать в девятом часу вечера. К половине девятого он уже горел вовсю и означал, что все дела сделаны и можно отправиться на встречу Новому не одинокому году. Час на дорогу домой, полчаса, чтобы привести себя в порядок (к черту салат!), еще час – путь до места назначения. По подсчетам, в 23:30 я должна была открыть дверь, оставить за ней все сложности и всё одиночество прошлого года и шагнуть в новый, непременно счастливый и успешный.

Уже в 22:30 я вышла из квартиры и бежала вниз по лестнице в надежде поймать такси. Конечно, глупо было ожидать, что ночью выходного дня таксисты дежурят в спальном районе. Но выбора не было, приложение для заказа такси работать намертво оказывалось, пользоваться телефонными сервисами не позволял мой уровень китайского и уровень английского местных. После десяти минут безрезультатных поисков такси я сдалась и пошла в сторону метро. Не то чтобы я избегала общественного транспорта, но до ближайшей станции идти бодрым шагом минут пятнадцать. В этот вечер шаг был бодрый как никогда: меня не останавливали ни неудобные туфли, ни пронизывающий до костей ветер, ни начавшийся декабрьский дождь. Я забежала в вагон метро, посчитала, что без заминок приеду за десять минут до Нового года. И это вселяло надежду.

Рухнула она так же неожиданно, как и появилась. Мне оставалось выйти на станции, пересесть на другую линию метро, проехать еще две станции – и я на месте! Трудности начались в момент перехода на другую линию, меня встретило объявление: «По техническим причинам переход закрыт, пожалуйста, пользуйтесь другими маршрутами». Первый раз за все мое время в Поднебесной какая-то станция в метро не работала, в первый раз ко мне подошел человек и спросил, что у меня случилось. На ломаном английском местный парень, увидевший мою растерянность и не к месту нарядность, пытался объяснить, что лучше выйти из метро и взять такси, ведь из-за неработающей станции придется делать дополнительные пересадки и к двенадцати я точно не успею. Послушавшись его совета, выбежала на улицу, прыгнула в первое попавшееся такси, посмотрела на часы – 23:37, успеваю! В 23:52, остановившись на очередном светофоре, я перестала так думать. Так боялась встретить Новый год в одиночестве, что за восемь минут до боя курантов сижу в такси, все еще мокрая от дождя, с незнакомым китайским дедом, который смотрит на маленьком экранчике местное юмористическое шоу и каждую минуту разражается то безумным воплем, то оглушительным смехом, похожим на рык гиены. Поговорка твердит, что как Новый год встретишь, так его и проведешь. Неужели и весь следующий я буду чувствовать себя не в своей тарелке, как сейчас, сбившись с пути, с дедом-таксистом 31 декабря в 23:59?

Мы приехали на место в 00:04. Не дождавшись сдачи, я вылетела из осточертевшего такси, забежала в нужный подъезд. В лифте предприняла тщетные попытки уложить мокрые волосы и принять вид счастливого человека. В надежде, что это что-то изменит. В надежде обнулить все произошедшее за последние сутки. Реабилитировать, спасти, вдохнуть жизнь в эту ночь, в которую принято сиять от счастья. Не дать одному опозданию испортить вечер, а вместе с ним и год.

Нужную дверь я нашла по звуку, на родном русском хор голосов кричал «ра-а-аз, два-а-а», на «три-и-и» я открыла дверь. На «четы-ы-ыре» увидела Куранты на телевизоре. На «пя-я-ять» мой новый старый знакомый крикнул: «Любительница киселя, заходи, твой уже в бокале!» На «восе-е-емь» отхлебнула из бокала – и правда кисель! На «двенадца-а-ать» загадала главное желание: быть счастливой, несмотря на обстоятельства. До сих пор не знаю, где во вселенной в эту ночь случился сбой: я силой мысли откатила время назад и попала в прошлое? Телефон меня подвел и часы спешили? Или у моего нового старого знакомого часы отставали и он не вовремя включил трансляцию? Но это было уже неважно.

«Ребята! Вот оно! ПРИШЛО!!!»

Чат ответил тишиной. Выждав минут пятнадцать, Артур осторожно поинтересовался: «Ау! Есть кто живой? Вы там сдохли все, что ли? Пришло, говорю же вам!!!»

«Что пришло?» – нехотя отозвался Дэн.

«НАСТРОЕНИЕ».

Несколько томительных секунд ничего не происходило, а потом от Артура прилетела картинка с танцующим Санта-Клаусом и пояснение: «НОВОГОДНЕЕ!!!»

Чат ожил.

«Ну наконец-то!» – обрадовалась Вика и от переизбытка чувств прислала аж десять смайликов с фейерверками.

«Достаю елку», – деловито сообщил Иван и для убедительности прислал фотку ног, укрытых пледом и котом.

«В десять встречаемся у меня», – приняла решение Ирочка, а Дэн добавил: «Катюха, с тебя оливьеха».

Та, не споря, сокрушалась, что селедка под шубой пропитаться не успеет.

«Доставка вам на что?» – резонно заметил Артур.

Его сообщение тут же отметили несколькими поднятыми вверх пальцами.

«Трех бутылок шампанского хватит?»

«Я привезу мандарины».

«А я ананасы на салат».

«Извращенцы!» – не смолчал Мурмурат.

Ему ответили серией смеющихся стикеров.

В десять вечера на Ирочкиной кухне царила предпраздничная суета. Катюха и Вика дорезали салаты, Мурмурат проверял на готовность курицу, уже сорок минут томившуюся в духовке, а из единственной в квартире комнаты доносилось веселое позвякивание расставляемых тарелок и бокалов.

– Ну скоро там? – крикнул Артур. – «Голубой огонек» пропустите.

– Пару сек, сейчас придем, – хором отозвались Катюха и Вика, а Мурмурат веско добавил:

– Чикса готова тусить.

Его никто не понял, но переспрашивать не стал.

Через пятнадцать минут первая пробка от шампанского ударилась в потолок, и праздник начался. Катюха искала взглядом селедку под шубой, которую так никто и не заказал. Мурмурат втихаря подъедал ананасы. Тосты следовали один за другим: желали счастья, любви, путешествий, денег побольше и новогоднего настроения почаще.

Наконец настало время речи президента. Артур разлил по бокалам остатки шампанского, и все замерли, проникаясь торжественностью момента. В слова никто не вслушивался, но в какой-то момент Катюха пустила слезу, а Дэн шепотом высказал всеобщее мнение:

– Эх, хорошо говорит, прям за душу берет. Мужик…

Положенное число раз отбили куранты, загремел гимн, и все наперебой пытались перекричать хор с оркестром:

– С Новым годом! С новым счастьем! С новым всем!

Выпили, обнялись, заели мандаринами.

– А теперь – фейерверки!

Артур достал из-под стола красный чемоданчик. Нестройной гомонящей толпой они высыпали во двор, а затем Ирочке пришлось вернуться за зажигалкой – в их компании были одни вейперы.

– Ура! – пискнула Вика, когда первый заряд со свистом вырвался из небольшого тубуса, и на всякий случай закрыла лицо руками.

– Ура!!! – подхватили остальные, когда этот заряд рассыпался на жиденькие зеленые капли над их головами.

К ним присоединились автомобильные сигнализации, гавкающие собаки и бабка с первого этажа, несколько раз демонстративно хлопнувшая рассохшейся рамой.

После семнадцатого заряда – Катюха их специально считала вслух – возле их компании остановился полицейский УАЗ самого патриотичного вида. Из него выбрались два стража порядка и вразвалочку подошли к ребятам.

– Что отмечаем, молодые люди? – вежливо поинтересовался тот, что постарше и потолще.

– Новый год, – хором ответили Артур, Дэн и Ирочка.

Полицейские переглянулись.

– Вы обдолбались, что ли? – спросил второй, молодой и оттого не такой вежливый. – Какой Новый год? Июль на дворе!

– Вот именно! – воскликнул Артур, идейный вдохновитель происходящего. – Июль на дворе, а новогоднее настроение только сейчас появилось! С декабря ждали! Где справедливость?

Полицейские переглянулись еще раз. И еще. Каждый следующий взгляд был дольше предыдущего.

Наконец полицейский постарше нарушил затянувшуюся паузу:

– Так, признавайтесь, что употребляли?

– Шампанское, – с готовностью продемонстрировал полупустую бутылку Мурмурат.

– И немножко чачи, – покраснела Ирочка и стыдливо потупилась.

– И всё? – не поверил молодой.

– И всё.

– А если на освидетельствование заберем?

Катюха решила уточнить:

– Это типа в трубочку дышать? Как за рулем?

– И в стаканчик писать, – кивнул молодой.

– Как-то не слишком по-новогоднему, – расстроилась Катюха. – Там же еще оливьеха не съедена. И елку мы поставить поставили, а нарядить не успели…

– Да отстаньте вы от молодежи, – вмешалась вдруг бабка, на этот раз открыв раму совершенно бесшумно. – Подумаешь, постреляли чуток. Лето, каникулы, пусть развлекаются.

Полицейские снова переглянулись.

– Может, все-таки в стаканчик? – с надеждой протянул молодой, но его напарник махнул рукой:

– Да пусть гуляют. Эти хотя бы без поножовщины и мордобоя, даже неловко их сейчас забирать. Что им с алкашами и нариками всю ночь сидеть? Пусть идут оливьеху доедать.

Молодой недовольно зыркнул на клявшихся и божившихся больше не стрелять и не шуметь ребят, стрельнул у Ирочки номерок и вслед за мудрым напарником забрался в УАЗ.

Несколько дворов они проехали молча. Наконец старший признался:

– А я ведь елку до сих пор не убрал… Ждал новогоднего настроения.

– Дождался?

– Не-а. А потом уже назло жене решил не выкидывать. – И, точно испугавшись, поспешил оправдаться: – Да она небольшая, стоит себе, жрать не просит, так, сыплется чуток. Зато запах, атмосфера и вот это всё.

Молодой предпочел промолчать. У него ни елки, ни новогоднего настроения уже лет пять не было. Даже оливьеху, и ту в последний раз в позапрошлом году на юбилее у бабушки ел, когда в гости в родную деревню приезжал. А в городе все сурово: фастфуд, кофе из автомата, дежурства в новогоднюю ночь. Даже фейерверки запускать не с кем.

Выделенный участок для патрулирования закончился, но возвращаться в участок раньше времени никто не торопился. Еще напрягут на общественных началах протоколы писать.

– Блин, что-то шампанского захотелось, – ни с того ни с сего произнес молодой.

– А почему бы и нет? – отозвался старший. – До конца смены всего ничего осталось, можем себе позволить.

– Так время уже, не продадут.

– Так у меня есть.

Молодой удивленно покосился на напарника.

– Откуда?

– С марта еще «Боска» в тумбочке заныкана.

– Бабская шипучка, – поморщился молодой.

– А для кого покупалась, как ты думаешь? – хмыкнул старший. – Но наши леди настолько суровы, что сразу начинают с коньяка, а вот нам с тобой самое то для новогоднего настроения.

Молодой задумался. Возразить было нечего.

– Ладно, все равно до следующего новогоднего настроения полгода ждать, поехали к твоей «Боске».

Старший усмехнулся и достал телефон.

«Мужики, общий сбор! Достаем шампанское, открываем шпроты, отмечаем Новый год. Внеплановый».

Отправил, подумал и дописал: «А кто без новогоднего настроения придет, того на протоколы посадим, чтобы всем остальным праздник не портил».

Желающих писать протоколы, понятное дело, не оказалось. В конце концов, новогоднее настроение – редкий гость в душе русского человека, а значит, нет времени объяснять, доставайте шампанское.

Как и у товарища Дынина, когда я была маленькой, у меня тоже была бабушка. И дедушка. Который очень любил бабушку. Они приехали с материка и многие годы привыкали к тому, что в Севастополе и Крыму на Новый год ставят дома сосенки, а не елочки. Так было принято, и, оказалось, не зря.

Крымская сосна – оптимистка. Пушистая, дородная, лапы вверх, иглы длинные. Как правило, немного неравномерная: потому что росла боком к солнечной стороне, и правые ветки длиннее левых. Она реально до мая стоит в специальном металлическом стакане, и ничего ей не делается. Очень крымский стиль.

Но пахла сосна все равно не таким Новым годом, как на материке, и вообще. Дедушка, напомню, бабушку очень любил. И ради этого «и вообще» однажды раздобыл где-то елочку. Сейчас понимаю, что она напоминала меня: тощая, длинная, лапки понуро вниз, короткие иголочки торчат в вечном удивлении. Зато она пахла, как на материке, и вообще.

К «и вообще» прилагалась масса забот. Например, узенький ствол: даже закрепленный гвоздями и наращенный какими-то щепками, он застенчиво болтался в многоразовом стакане. Елочка кренилась то в одну, то в другую сторону и печально сбрасывала иголочки, которых тут же спешно наелся ошеломленный кот. Заподозрив неладное, взрослые зачем-то решили поставить дерево в ведро с мокрым песком (добычу песка помню смутно, но точно знаю, это было непросто). Кота рвало зеленым, все суетились, мы с сестрой смотрели на происходящее с благоговейным восторгом.

В процессе украшения выяснилось, что елка не только печальная пессимистка, но и недотрога. Она держалась принципа «или уберите руки, пожалуйста», потому что кот ей определенно не нравился, а вступать в отношения после ведра с песком уж кто захочет. Мама реактивно набросала на чудо-дерево бус, мишуры, антикварных игрушек и дождиков и, отбежав на безопасное расстояние, обозначила точки, с которых на елку-умницу можно любоваться, ни в коем случае не подходя ближе.

Это было странное, но все же СОБЫТИЕ. В комплекте к подарочной елке прилагалась веточка, к которой крепились пять или шесть мандаринов с листочками. Представьте себе изумление и восторг южного советского ребенка: елка-которая-елка, как в книгах, и такие же нереальные мандарины с дерева. Новый год, считайте, вот уже – наступил. Какие еще чудеса нужны. Разве что снег еще. Но он в наших краях ближе к марту шел обычно, и то не всякий год.

К ночи все угомонились. И только легли спать, как услышали зловещее «ш-ш-ш-ш-ш-ш… бздынь». И еще раз. И еще. И опять. Мама включила свет и произнесла «Ну, тварь, щас ты получишь» тоном, от которого лично я могла бы оказаться у канадской границы быстрее, чем за пять минут. Но обращалась она к коту, который недоуменно сидел на шкафу и вместе с нами с ужасом смотрел, как под ритмичное «ш-ш-ш-ш-ш-ш… бздынь» с оголяющихся веточек легко, стягивая иголочки, сползали раритетные синьоры помидоры и экзотические птицы, трофейные арапчата и деды-морозы на прищепках, сосульки и звезды. Деревянный пол был устлан хвойным ковром и осколками игрушек, которые бабушка в начале 1950-х привезла из Латвии. Кота на шкафу рвало зеленым. Дедушка деликатно и жалостливо поддерживал бабушку под локоть. Бабушка бормотала что-то типа «елки-палки».

Много лет не вспоминала об этом. Просто сейчас со звуком «ш-ш-ш-ш-ш-ш… бздынь» на полке неожиданно поехали книги и вытолкнули почему-то лежавший там маленький елочный шарик. Неожиданно стеклянный, хотя мы давно покупаем только небьющиеся игрушки.

Я поняла, на что был похож этот год. «Ш-ш-ш-ш-ш-ш… бздынь».

Вдалеке-вдалеке над городом вспыхивают и гаснут звезды фейерверков. Отсветы и искры опадают на черные зубцы домов: весь город – неровный гребень. Я на окраине, в пригороде, на окраине пригорода. Я не один: навстречу мне ползут дома с распахнутыми огневыми глазами, светло-серой – даже ночью – пористой бетонной кожей. Дома гомонят монологи, но шум затихает, голос становится един.

– Дорогие друзья!

Пахнет морозом и почти прошлогодней листвой. Я больше не смотрю на фейерверки, задираю голову, подпираю взглядом беспроглядную ночь.

– Новый год. Этот светлый праздник приходит к нам снова и снова, но каждый раз мы воспринимаем его другим, ждем, как желанного и дорогого незнакомца.

Дальше. Загребаю ногами листья и снежную крупу, вдыхаю запах дрожжей и ячменя. Чтобы не уронить небо и не упасть, опираюсь о стены. Грубые поры железобетона сменила обветренная шероховатость кирпича.

– И как все граждане нашей страны, жду и я. И благодаря последним чудесам современной науки, открытию радио и телеграфа, я могу поделиться этим ожиданием с вами.

Гладкость глыб камня. Дальше, дальше. Дерево, хворост, необожженная глина, снова камень, но уже монолитный, – стены пещеры. К моим ладоням прикасаются сотни, тысячи чужих: красные, белые, горячие, пульсирующие, как плоть, круговорот плоти. Кровь курантами бьет в ушах. «Будьте счастливы, будьте счастливы, будьте счастливы!» А я не могу, бегу, прочь, бегу, рву круги времени, рук. Падаю в снег.

Растираю лицо до царапин. Сижу, тепла не осталось, только сугроб. Фейерверки больше не освещают горизонт, город и пригород заснули, стали ночью. Я один, опереться не на что – проваливаюсь. Но вдруг на небе, куда-то указывая, загорается звезда.

Беспокойная встреча Нового года приключилась со мной в Бирмингеме, Алабама. Тогда на подступах к центральной площади города на разгоряченную напитками толпу налетела конная полиция. Было тепло; помню, что шли мы через бесконечные лужайки парков и газоны перед домами со светящимися дверями, открытыми в другую, заманчивую жизнь, которая начиналась, как правило, с холодильников, обвешанных сувенирными магнитиками. Народ толпился на крыльце, сидел на ступеньках, потягивая что-то из стаканов, переговариваясь с теми, кто отбивался от шествия, чтобы, может быть, присоединиться к новой компании. И вдруг откуда ни возьмись явилась конница. Поразили встающие на дыбы огромные черные кони, показывающие фонарям свои зубы. Началась непрошеная движуха, все куда-то кинулись зачем-то бежать, толпу теснили вот эти почти шахматные лошади гулливеров, и мы куда-то тоже отступили, чтобы в полной тишине произнести, глядя на наручные часы: «Новым годом!»

А самая загадочная новогодняя полночь со мной случилась в переулках близ Покровского бульвара. Так вышло, что Новый год мне предстояло встретить самостоятельно, но потом я должен был отправиться в гости. Дома не сиделось, и я решил побродить в любимой местности. Мне всегда казалось, что если жить в некоторых волшебных местах, которые есть, есть в столице, то никакая эмиграция не сможет тебя одолеть… Москва отдаленно гудела. Во дворах на спуске с горки Большого Трехсвятительского переулка царили сугробы выше человеческого роста. Наметилась оттепель, и с козырька парадного серебряными ниточками сочилась капель. В какой-то момент вокруг все замерло. Тишина, которую вы переживаете в большом городе, всегда особенная. Это сродни обмороку. И тогда я посмотрел наверх и огляделся. Крыши, окна, стены, тоннель подворотни, тайные двери черного хода, горбы пристроек – все это было совершенно пустой Москвой. И какой-то до самого нутра родной. Понятно, что последние секунды старого года и первые нового времени – это волшебные мгновения; особенно когда тебя не отвлекает звон бокалов. Но все равно интересно, что тогда эта парадоксальная тишина мне показалась некой тенью, неким взмахом крыла. Но вот капель снова застучала, и грянул город вдалеке и поближе. В этот год я уехал.

Новый год Серега любил – праздник у них всегда получался как в рекламе колы. Сколько себя помнил – отмечали семьей на даче у бабушки и дедушки, весело и дружно.

Бабушка готовила еще больше и вкуснее, чем обычно, разрешала Сереге с двоюродными сестрами съесть первую порцию имбирных пряников еще горячими, не гневалась на дедушку и дядю Колю, когда те слишком оперативно открывали очередную бутылку любимого вина.

Она даже не поджимала губы, видя, что мама и тетя Света, прихватив бокалы и коробку конфет, хохочут на веранде или у телевизора, вместо того чтобы помочь. А те, спохватившись, бежали строгать оливье и винегрет – с энтузиазмом, которого за ними не водилось летом.

Мама забывала, что Серега – подросток и его нужно воспитывать не покладая рук. Расслаблялась и не гнала его вечером чистить зубы, не отнимала телефон, не запрещала гулять с пацанами по поселку до ночи, а потом еще полночи смотреть с дядей Колей кино.

Тетя Света тоже отдыхала от роли хорошей матери, поэтому всю новогоднюю неделю близняшки бегали по дому непричесанные и в пижамах и только на праздник наряжались в пышные платья и надевали короны.

В новогоднюю ночь вся семья устраивала концерт: пели и танцевали, шутили, а ровно в полночь под елкой всегда появлялись подарки для Сережи и девочек. Чудеса!

Подготовку к этому Новому году обсуждали в семейном чате, в который добавили и Серегу. Он был теперь почти что взрослый – в марте ему исполнится тринадцать, решили, что он может помогать и высказываться наравне со старшими, это было приятно.

Бабушку интересовала еда, маму и дедушку – напитки, дядя Коля в чате напоминал всем, что ежегодный концерт «состоится при любой погоде», а тетя Света просила придумать, как спрятать подарки, – девочкам стукнуло по семь лет, и их было уже не так просто провести.

Конечно, близняшки верили в Деда Мороза. Серега и сам долго верил. Может, сомневался, но как-то же подарки появлялись под елкой, хотя он следил не отвлекаясь. Выходило, что все же отвлекался, не чудеса это были, а фокусы взрослых.

Серега сам предложил, что он займет внимание сестер, а дядя Коля в это время поставит подарки девочкам под елку. Всем идея понравилась.

В новогоднюю ночь все было как полагается – концерт (Серега сыграл испанскую песенку на гитаре, мама и тетя хором спели «Кабы не было зимы», а дедушка прочел длинные стихи Бродского), проводы старого года, долгий тост дяди Коли, переходящий в речь президента.

Когда в телевизоре заиграл гимн, все закричали «С Новым годом!», бросились обниматься и целоваться, Серега, помня о своей важной роли, вывернулся из объятий бабушки и кинулся с бенгальскими огнями к сестренкам.

– Ариш, Мариш, держите, у кого догорит, пока музыка играет – желание исполнится, загадывайте! – верещал, а сам своей не сильно широкой спиной прикрывал обзор – наверняка дядя Коля уже юркнул в кладовку.

Девочки смотрели на огоньки и смеялись, Ариша взвизгнула – искры летели во все стороны.

– Повыше держи, стол не сожги! – поучал Серега.

Мама подмигнула ему, и он понял, что дело сделано. Бенгальские огни догорели, девочки, опомнившись, с радостными воплями бросились к елке, у нижних веток которой виднелись подарочные коробки.

Тетя Света со смехом сказала:

– Пойдем, Сереж, поможешь, принесем наши подарки, я одна не утащу.

Пока они топали по лестнице на второй этаж, Серега с тоской думал, что вот он и вырос. Вообще-то ему хотелось вырасти, хотя бы для того, чтобы водить машину, но сейчас стало ужасно грустно, что у Аришки и Маришки есть чудеса в жизни, а у него больше нет и не будет.

Тетя Света, почувствовав его настроение, спросила:

– Ты там чего приуныл? У нас для тебя есть подарочек!

– Да у нас с мамой для вас тоже, – не стал показывать виду Серега.

И действительно, подарков было много, и все классные: взрослые комиксы, одежда, крутой новый планшет, но Сережа грустил, глядя, как счастливы близняшки, распаковывающие кукол и конструктор, «нашел, дедушка Мороз нашел, как я хотела!»

Все было с привкусом тоски и зависти в ту новогоднюю ночь – салат оливье, нарезка, запеченная курица и даже конфеты. А когда посреди ночи все засобирались в беседку к соседям – там была настоящая дискотека, – Серега сказал, что уже хочет спать, и не пошел. И правда, лег спать, но заснуть не мог, лежал, смотрел на старые детские плакаты на стенах и тосковал, как взрослый.

Проснулся Серега оттого, что на первом этаже сокрушительно хохотали мама и тетя Света. «Опять они юность вспоминают, – поморщился Серега, – смеются как девчонки». Глянул на телефоне – было уже двенадцать дня, вставать не хотелось, но и спать тоже. Уныло потянувшись, он покрутил головой…

На подоконнике лежал кривовато завернутый сверток. Красная оберточная бумага и пара слоев скотча.

Внутри обнаружились фигурка человека-паука и самодельная открытка, на которой цветными фломастерами печатными буквами было выведено: «С Новым годом! Дед Мароз» – и нарисован портрет этого Деда и Сережи (он узнал себя по очкам и прическе).

И хотя фигурка была маленькая, а открытка написана с ошибками, спустя пару минут на кухню спустился совершенно счастливый взрослый мальчик.

Потому что у взрослых тоже случаются чудеса.

И это само по себе – чудо.

Однажды, будучи студенткой, за два дня до Нового года я купила елку на городском вокзале и в час пик повезла ее домой в электричке. В тот год почему-то их было не купить. В электричке нам с елкой освободили место у дверей, уставшие попутчики тянули носами на хвойный запах, хвалили елку и интересовались, где брала.

А сейчас через весь город я бы елку не повезла.

Однажды, лет в пятнадцать, а интернета тогда не было, я прочла в отрывном календаре, как испанские красавицы для того, чтобы блестели глаза, брызгали в них свежим соком апельсина. 31 декабря я вспомнила этот любопытный факт, когда мыла мандарины для праздничного стола.

Тот вечер мне запомнился, ведь испанки знали толк в красоте – мои глаза блестели без притворства.

Однажды в новогоднюю ночь мы с шестилетней подружкиной дочкой шили фетровую сумочку из подаренного ей набора для рукоделия. Оставалось немного, подмастерье давно уснул, я вернулась к себе домой, на следующий день уехала еще в какие-то гости, а оттуда подруга достала меня звонком, что сумочку срочно требуют дошить.

Пришлось срываться ехать и вторую ночь подряд пришивать оранжевые цветки и плести ремешок.

Однажды 31 декабря, выспавшись после работы и корпоративов, я пошла на рынок за продуктами к новогоднему столу. Почему-то для меня было важно купить копченую свиную шейку, мандарины и свежие огурцы для какого-то салата с кукурузой. На рынке пахло соленой рыбой, сосновыми ветками, сельдереем и заранее нетрезвыми людьми. Сыпала метелица, сквозь нее улыбались и кричали, а у меня в голове вертелись попеременно «к белым звездочкам в буране тянутся цветы герани» и «над тишиной замерзающих рек снег».

В тот год получился чудесный праздник.

Однажды я встречала православное Рождество в компании увлеченных эзотерикой знакомых. Мы ели оранжевого цвета рис, подкрашенный куркумой – тогда это было в диковинку, – и, наугад назвав страницу и строку, читали предсказания из Библии. Все вперемешку, но относились к прочитанному ужасно серьезно.

Поэтому солидный мужчина, получив предсказание о новеньком младенце в семье, запаниковал так, что его жене пришлось его успокаивать.

Однажды я провела новогоднюю ночь на пижамной танцевальной вечеринке. Специально купила черно-белую в цветочек пижаму и шляпку с черной розой. Было забавно, однако наиболее предприимчивые дамы пришли-таки в вечерних платьях.

Зато теперь у меня есть фото из одного культурного заведения, где я в пижаме для сна.

У меня в детстве была примета. 31 декабря я старалась поделать максимум интересных дел, чтобы новый год был ими тоже наполнен. Порисовать, почитать, помузицировать, порубить оливье (впрочем, здесь мне выбора не предоставляли), сходить на прогулку (заодно и хлеба захвати перед тем, как ковер понесешь снегом чистить), посмотреть сказки по телевизору и даже порукодельничать (а помощь родителям в планы входит? – вот тряпка протирать посуду в серванте).

Но обычно я все успевала.

На ночь папа всегда читал мне книжки. Толстые, с продолжением. Самой любимой была «Золотой ключик». Потом еще и фильм вышел. Сказка была совсем не новогодняя, но ее – как особый подарок – показывали под праздник. Постепенно у меня образовался свой выводок кукол, с которыми можно было играть в «Буратино». Пластмассовый длинноносый герой в облупившемся колпаке, кукла с голубыми волосами, у которой открывались и закрывались глаза, мягкая собачка неопределенной породы, игравшая роль пуделя Артемона.

Я играла в бесконечные приключения, целью которых было победить Карабаса. Сделать это было достаточно сложно, потому что Карабасом была я сама. Среди игрушек я была самой рослой. И единственная умела дергать за ниточки. Наверное, еще с тех «карабасных» времен во мне поселилось стремление третировать окружающих, но я с ним борюсь с переменным успехом.

И только одно обстоятельство омрачало мой бесконечный и чудесный квест – отсутствие Пьеро. Я искала его в «Детском мире». Безрезультатно. Мальвины были. Буратино попадались. А на Пьеро, видимо, был наложен запрет, так как он навевал нехорошие ассоциации с опальным Вертинским. Собрать букет друзей было невозможно. Советской промышленности не приходило в голову, что друзей должно быть четверо. Поодиночке они не работают.

Тогда еще не было бога, и подарить мне Пьеро я умоляла Деда Мороза. Родители были в курсе моих чаяний. И вот однажды под елкой очутилась коробка. Я хорошо помню этот момент: мне даже не нужно было ее открывать, чтобы понять, ЧТО внутри. Как любая женщина знает, что произойдет с ней через минуту – станет она счастлива раз и навсегда или нет. Я знала, что отныне буду счастлива. В коробке лежал Пьеро – черные кудри, грустные бровки домиком, белый костюм с помпонами.

Это было настоящим чудом. Был собран полный боекомплект, Карабас постыдно бежал, детство завершилось полной победой добра над злом. И лишь когда я сама стала шить кукол для маленьких сестер своих друзей, то обратила внимание, какие «не заводские» швы у костюмчика Пьеро и как подозрительно быстро стерлись его чудесные бровки домиком. Так я узнала «страшную правду»: родители сделали куклу сами, найдя в магазине подходящую по росту к Мальвине чернявенькую «болванку».

Только один раз довелось мне отплатить настоящим чудом своему отцу, которому к тому времени было уже под девяносто. К его юбилею я нашла координаты друга его детства, с которым они когда-то играли в оловянных солдатиков. Так они и перезванивались потом, пока не умерли. Этот адрес зачем-то до сих пор хранится у меня в документах. Как будто если снять трубку, если сшить новый костюмчик и нарисовать чудесные бровки домиком, то что-нибудь где-нибудь обязательно изменится. Где-нибудь кто-нибудь обязательно станет счастливым.

Каждый год 31 декабря мы с мужем уезжаем из дома. Недалеко и только на пару дней, чтобы кошка не успела расстроиться: Питер, Тула, Владимир, Ярославль, Казань.

И вот однажды мы сообразили, что куда-то надо бы собраться, только в середине декабря. Все уже было разбронировано, но муж припомнил город Т., виденный им лет десять назад во время студенческой экскурсии. Это же как Великий Новгород, только маленький, сказал он.

Я забронировала супер-премиум-вип-люкс в одной из двух хороших гостиниц города Т. (здесь стоило уже задуматься), и 31 декабря рано утром мы отправились в путь.

План был доехать до областного центра, погулять, пообедать, сесть на экспресс и добраться до города Т., где и гульнуть. Отличный план. В Питере, Туле, Ярославле, Владимире и Казани сработал на ура, а чем хуже маленький Великий Новгород?

В областном центре меня понесло по музеям, пообедать мы не успели и в итоге наскоро закинулись наггетсами перед экспрессом, а я приговаривала: ничего, ничего, сейчас доедем, заселимся, найдем кафе (столик у панорамного окна, вид на старый город и речку, снаружи падает снег крупными хлопьями, внутри пахнет мандаринами и глинтвейном, из хрустящей пожарской котлеты брызжет сок), не смотри на этот чикенбургер, не смотри, пойдем уже.

Как можно догадаться, вокзальная забегаловка была последним местом, где мы могли поесть.

Вечером 31 декабря город Т. годился для места съемок нуарного детектива, где одинокий следователь приезжает расследовать серию загадочных убийств: лил дождь, фонари не работали, единственный свет шел от мигающей вывески нашей гостиницы. В супер-вип-люксе не случилось отопления. Когда отопление случилось, стала подтекать душевая кабина. Спустя час нас заселили уже не в супер-вип-люкс, а просто в люкс, но хотя бы теплый и хотя бы с горячей водой.

Город был тих, темен и пуст, как будто вся туристическая инфраструктура задумала сыграть с нами в прятки. Ни музыки из динамиков, ни новогодних украшательств, ни горящих вывесок. Котлетное кафе мы обошли по кругу раза три, прежде чем я согласилась поверить, что оно закрыто. Время едва подходило к семи вечера. Где-то здесь я и заподозрила, что город Т. – это вам не Тула и даже не Тверь.

Мы прошарахались по пустынному центру с час, и ближе к восьми муж сказал, что в десяти минутах есть «Пятерочка» и ей работать еще полчаса, так что либо мы идем туда, либо ждем гостиничного завтрака.

И вот: девять вечера, мы сидим в гостинице города Т., по окошку псевдолюкса лупит дождь, из еды у нас сухпаек из «Пятерочки», из развлечений телевизор, где раздается призыв вытаскивать старые новогодние игрушки с антресолей, а наш Новый год на глазах превращается в тыкву. В двенадцать мы созваниваемся с друзьями, которые должны были поехать с нами, и признаемся, что как-то мы переоценили туристический потенциал города Т. А друзья решают нас спасти.

В четыре утра в черный-черный город Т. прикатывает черный-черный «мазерати» с черным-черным псом на пассажирском сиденье и белым-белым пакетом еды. Мы отмечаем Новый год повторно, уже правильно, и расходимся спать.

А утро начинается со снега. Ты выходишь из гостиницы, делаешь пару шагов – и проваливаешься в другое время: не в тот старый город, который про ярмарку с сувениркой и глинтвейном на площади, а в старый город, тот город, что пережил многое и многих, а теперь переживет и вас, глупых заезжих туристов, но в вас и останется, и есть в его несовременности вневременность, а в этой вневременности всамделишность, и правильность, и гордость – то, что растеряли многие, но только не город Т. И только теперь ты не жалеешь, что приехала в город Т., но жалеешь, что не сразу его поняла.

Это было 1 января 2020 года. Как прошел год: мы сидели дома, периодически выглядывая в соседнюю «Пятерочку» за продуктами да ожидая, что на этот раз скажет мужчина из телевизора, а развлекали нас своими заездами друзья.

С тех пор я куда внимательнее отношусь к примете «как встретишь, так и проведешь».

В первом по величине царстве, да не первом государстве на берегу реки стоит городок, он не крупен, не высок.

Городок этот старинный, полон церквями да храмами, мостами да площадями. Золота здесь немерено, так что нитью золотой вышивают и сумы сафьяновые, и платочки льняные, и иконы расписные.

Повезло так городу тому: монголы били-били – не добили, литовцы били-били – не добили, свои били-били – не добили. Французы не дошли, а немцы уступили.

Городок этот словно окружен куполом волшебным, так что отскакивали от него и штыки, и пули, и бомбы иноземные. Даже Кремль деревянный выстоял. Никакой силой человечьей тот городок было не взять.

Только временем.

Стоят храмы да монастыри старинные без пригляда, двор гостиный рушится, заборы резные ко сну уже давеча клонятся, а дорога у реки широкой прохудилась совсем.

Ведь стоит тот городок на большой дороге, по которой что ни день, что ни ночь пролетают богатые повозки. И соединяет та дорога два города, что почти равновелики в царстве.

Бывал тот городок прежде в почете. Цари да вельможи в нем останавливались по пути, возводили дворцы свои, подворья, дома. Проходили здесь ярмарки богатые и празднества пышные, и люд собирался со всего уезда, и гула и радости было в довольствии.

Давно уж минуло то время.

Ныне люд местный бежит отсюда в города те великие, куда дорога ведет. Люд дальний заезжает на ночной постой. Прогуляется по площадям разрушенным, глянет на те церквушки покосившиеся, да и опечалится только: кого ж здесь виноватить и чего ж поделать?

От кручины той мало толку. Так и стоит себе городок неприкаянный, ни своим, ни чужим не нужный.

И под Новый год случилось чудо чудное: приехал в городок муж ученый, кто на все царство славен был трудами чародейскими да грамотами берестяными, что в забытых всеми городках находились-то.

Жил давно муж ученый в великом городе, а все же душа его лежала к родному городку. Приехал он, глянь – дворы постоялые закрыты, лавки продуктовые не работают, и даже трактира не сыскать. «Праздник нынче, чего ж хотели, сударь?» – только и слышал отовсюду. Подивился муж ученый: великий город в праздник стоял украшенный чище елки, в нем и фонарики на славу, и песняры поют-танцуют, и медовухой тянет сладко, и блинами с икрой зазывно. Жалко стало мужу ученому, что в городке не то что песняров и фонариков, икры красной не сыскать, икру мойвы подкопченную или классическую со вкусом икры разве что.

Посмурнел он, отправился в новогоднюю ночь скитаться. Глянь – по реке плывет сундук деревянный! Поймал муж ученый сундук, а в сундуке том шкатулка расписная, а в шкатулке грамота. И стояли в той грамоте письмена зачарованные.

Взял муж ученый грамоту и сотворил над ней колдовство. Полил мертвой водой – засияла грамота как новая. Полил живой водой – проступило слово ясное.

Как увидел его муж ученый, так и задумался крепко. Все грамоты найденные велено было отдавать в город великий, да что-то неладно сталось на душе у мужа. Сел он на берегу реки, оглядел городок и закручинился: грамоту не отдашь – сам голову потеряешь, а отдашь – так городку помирать.

Прискакала к нему лягушка. Обрадовался муж ученый: дай, думает, спрошу у нее совета. Да ничего она ему не молвила, квакнула только. Разозлился на себя муж пуще прежнего: кто ж здесь ученый, он или лягушка!

Понес он тогда грамоту волшебную многоумным книжникам в институт льна, что в городке стоял.

Корпят в институте мастера умелые, ищут они знание потайное, рецепт великий. И нашли они формулу, и отдали ее на фабрику золотошвейную.

Фабрика золотошвейная горит-кипит в работе над полотном узорчатым, рук не покладая. С городка и округи торопятся пособить мамушки и дядюшки, нянюшки и мастеровые, девицы и юноши, и несут они всего – шелку, золота и серебра, что у них есть.

Видят они полотно чудное: где кольнут швеи иглой раз – газон появится, где кольнут другой раз – забор ровный встанет, где кольнут третий – хлам пропадет.

Светится то полотно ярче солнца красного.

А мастерицы вышивают голубей дивных: три золотых, да три серебряных, да три медных.

А на голубе каждом том слово из грамоты.

Так за неделю и управились, пока все царство пировало.

Как последнего голубя вышили в ночь перед Рождеством, собрался весь окрестный люд по колокольням да и накрыл полотном городок, приговаривая слова заветные.

И били они в колокол главный, и с двенадцатым ударом расплелось то полотно, а голуби встряхнулись, слетели и отправились городку дары раздавать.

Где пролетят голуби медные – там дома поровнели, где пролетят серебряные – там дыры залатались, где пролетят золотые – там лавки богатые открылись.

И стал город краше всех в округе! Да так, что люд местный им хвалился, а люд приезжий не мог его миновать. И не меньше великих городов пошла его слава по царству, а мужа ученого наградили щедро, златом-серебром его осыпали и лягушке на всякий случай коробчонку шелком устлали, ведь молчание – тоже золото.

И полетели голуби дальше, и понесли весть другим городам первого царства, да не первого государства.

И весть та была на грамоте:

Возделай свой сад.

Сколько себя помню, в нашем доме не было живой елки. Возможно, взрослые знали, сколько с ней мороки (найди, сруби, поставь, подмети, подмети, подмети, выброси). Возможно, против нее был ковер, занимавший все пространство комнаты. А может быть, покупка искусственного дерева была их совместным (с ковром) решением. Так или иначе, подарки появлялись ровно в полночь даже под пластмассовыми ветками, и меня (ребенка) это устраивало.

Все начиналось внезапно. В субботу или воскресенье маму озаряло: пора наряжать елку. Тогда с антресоли доставали коробки: одну – размером с пятиклассника, вторую – с его рюкзак, а последняя едва бы вместила сменку. В первой хранилась непосредственно елка, во второй – игрушки и мишура. В третьей же – кукла Барби в голубой шубке и Дед Мороз, сделанный из какого-то материала, похожего на строительную пену. Думаю, такой «дежурный» Дед Мороз был почти в каждой советской квартире. У нас до сих пор живет.

Обряд возведения елки напоминал строительство снеговика. Дело в том, что каркас состоял из трех частей: большая, средняя и маленькая нанизывались друг на друга пирамидкой. Но был нюанс. Ветки распушить на каждом участке нужно было заранее. Поэтому бабушка, мама и я вместе садились на ковер (мягкая пластиковая стружка его устраивала, легко исчезая в пылесосе) и расправляли каждую еловую лапу. Я – верхушку. А кому доставалась середина и самый большой нижний кусок, взрослые как-то между собой решали. Затем устанавливалась «рогатина» с болтами. Мне говорили, что дедушка смастерил ее сам. Я не понимала, как можно сделать что-то из железа, но гордилась. В нее поэтапно втыкалась елка. Чтобы потом не залезать под потолок, на самую высокую ветку сразу надевали шпиль. Игрушки сначала доставали из коробки и рассматривали. Каждый год что-то покрывалось трещинами или разбивалось. Поэтому надо было понять, «что мы имеем». Сказочные фигурки на прищепках считались самыми ценными и хранились даже со сколами. Остальным шарикам/ орешкам такое не прощали. А пластиковые украшения мне нравились больше всего. Самые яркие, надежные, обсыпаны блестками. К тому же их мне разрешали брать. До привилегии вешать стеклянные игрушки я доросла значитель но позже.

С пяти до двадцати пяти (до этого – не берусь судить) раскладная елка была моим проводником в следующий год. А затем переезд. Я сняла комнату. Та зима была полна неопределенности, до последнего было неясно, где встречать 2021-й. А значит, никакой подготовки. Когда все планы накрылись, я обреченно села посреди пустой кухни.

– Ну, все. Вот и отпраздновала. – Квартира напоминала песню «Вахтерам». Белые обои, посуда из черной керамики, еще одна соседка в другой комнате. Кто мы и откуда?

Бежать в магазин за елкой казалось совсем неудачной затеей. Дорого и несправедливо[2]. Решение пришло из прошлого, когда я работала в лагере. В тот год у нас был один из лучших вожатских составов.

– Ксения Андреевна, нам нужно провести на смене два праздника, – пишу я в наш отрядный чат «Подруга-ночь».

– Дни рождения есть? – уточняет она с надеждой.

– Тридцать детей есть, дней рождения нет. Какие еще ты знаешь праздники?

– Яна Александровна, а давай Новый год?

– В июне? Записываю.

12 июня. Вечер, проектор выводит на стену изображение новогодней елки. Дети сидят в пижамах с мандаринами и сладостями. Из колонок орет «Дискотека Авария». Мы танцуем и заматываем коллегу в гирлянду. Затем все вручают друг другу наспех сделанные подарки. Легким щелчком мыши елка гаснет, а затем превращается в дом, где мальчик остался совершенно один. И еще полтора часа дети увлеченно смотрят в стену. Вот такое «раз-два-три».

Еще один спонтанный Новый год под проектором я встречала с любимым человеком 4 ноября. Нравится мне, видимо, замещать патриотические праздники.

И вот, впервые, в ночь с 31-го на 1-е виртуальная елка своевременно отобразилась на моих белых обоях под покраску. На полу громоздились пакеты «открыть в полночь». Трансляция с телефона (не оставаться же без елки), шампанское, распаковка, звонки… А потом удобно: выключаешь проектор, и ничего убирать не надо. Сервис! Прогресс! Цивилизация!

Но главное знакомство с праздничным деревом состоялось для меня в прошлом году.

– Хочу живую елку, – заявила я маме, приехав к ней на выходные.

Мама вздохнула, но спорить не стала. На полке среди спортивных футболок ждал своего часа топор. Списки лесничеств, поиск подходящей по высоте и форме елочки, «пеленание» в пододеяльник, трехчасовая дорога в город по пробкам… Безуспешная попытка зафиксировать ствол в ведре… Радостная находка на балконе – специальная подставка. Затопленный пол. Покупка новой подставки без трещины. И ура, 10 декабря в моей комнате вкусно запахло свежими иголками.

Люди, наступавшие на эти грабли, уже сейчас поймут, в чем подвох. Остальным рассказываю. Двадцать дней в теплом помещении срубленное дерево стоит не очень охотно. Без энтузиазма.

Когда через неделю половина хвои оказалась на полу, я заподозрила неладное и выяснила, что надо было держать елку на балконе. Кто же знал! За время транспортировки на мороз колючей стала вся комната. Особенно кровать, куда я по счастливой случайности рухнула вместе с хрупким грузом. Новогодней ночью на моем столе стояла… ветка. Размером с «верхушку» искусственной елки. Этакий символический огрызок праздника. Было обидно, но «зато настоящая».

Утро ознаменовалось для меня двумя событиями. Первое – ветка стала палкой. А второе – торговец новогодней атрибутикой решил как можно скорее покинуть самодельный рынок на пятачке перед домом. Все непроданные деревья были свалены в кучу через дорогу.

«Это знак», – решила я. А теперь представьте картину: 1 января девушка тащит через проезжую часть трехметровое раскидистое дерево, катает по снегу, чтобы отчистить грязь, а затем затаскивает этого зеленого монстра в парадную. Еще раз: 1 января.

Елка оказалась с характером и не хотела помещаться в лифт. Затем в дверь квартиры. Затем в комнатную. На этом этапе я пожалела о своем решении продлить праздник. Когда она не влезла в пространство «пол – потолок», я уже выла и хваталась за голову исколотыми руками. Канцелярский нож, несколько часов работы, еще одна подставка… и две трети комнаты оказались заняты этой нескромной барышней. Да, не о таком сожительстве я мечтала.

Как мы провели с ней два месяца, расскажу кратко. Неделю я не могла открыть шкаф, а затем, не решаясь выкинуть такую красоту, я вытащила ее на балкон до середины марта. К этому моменту царапины от прошлых перемещений зажили, так что я героически выволокла лысую палку и мешок иголок на улицу.

Кажется, в начале октября из-под подушки на мою ладонь напала последняя колючка. На балконе в ковре живет еще некоторое количество. Посмертно.

Я знаю, что рассказ выйдет не раньше января. Но торжественно клянусь: в этом году у меня будет маленькая искусственная елка со стеклянными игрушками. И живая ветка с пластиковыми. И большая цифровая картинка дерева в лесу. Но на время трансляции ей придется уступить стену президенту. Хватит романтизировать елку. Пора взрослеть. Тем более балконный ковер сказал, что не потерпит больше таких экспериментов. А мне по нему еще босиком летом ходить. Возьму пример со старших: не дело враждовать с таким авторитетным предметом декора.

Школьная дискотека закручивается воронкой, ее центр темный, влажный и жаркий. Там обычное подростковое тело отделяется от старших классов, доживания в родительской семье и необходимости скрывать свое курение, там подростковое тело становится вольным и диким.

Аля прошла через слой скучных и не танцующих, слой нерешительных, потом сильно пьяных, умеренно пьяных, достаточно дерзких. Она оказалась у центра, где перетекали друг к другу самые красивые, сексуальные и окончательно забывшие обо всем.

Если бы Аля могла выпить, стало бы проще, но за ней заедет мама, она всегда заставляет подышать себе в лицо. Так что Аля много дней репетировала движения, чтобы рука ползла по телу, а бедра плавали восьмеркой, чтобы глаза прикрывались, а рот размыкался. Аля начала все делать так, как учила дома, чтобы слиться с дискотечным нутром, но руки и бедра задергались и стали замораживаться, а органы внутри Али задребезжали, особенно в животе.

Черт, сказала Аля вслух. И сделала шаг назад, от сексуальных к достаточно дерзким. И потом еще два шага, к умеренно пьяным.

Ты сегодня такая красивая!

Это крикнула в ухо сильно пьяная одноклассница, значит, Аля уже почти вышла из дискотеки.

Хотя ты же всегда такая, сучка-а-а!

Одноклассница заржала, бросила на Алины плечи руки и стала вдавливать ее в пол. Аля вывернулась, скинула с себя одноклассницу и сделала губами и глазами так, чтобы все поняли, насколько Але противно (это выражение лица тоже было отрепетировано). Она вышла из толпы и прислонилась к стене.

Закрыла глаза, расслабила плечи, расслабила пресс, расслабила шею. Стала дышать носом, сконцентрировала внимание на ноздрях, сконцентрировала внимание на ступнях, сконцентрировала внимание на… Пока Аля выгоняла из себя разгулявшуюся панику, к ней по очереди подходили парни, чтобы позвать обратно в дискотеку, но никто из них в итоге не решался.

Вдруг заиграла совсем другая музыка, она даже не заиграла, а взорвалась. Колюще-режущая, барабанно-воинственная, древняя и бесконтрольная. Алю несколько раз толкнули, и она открыла глаза. Дискотека опустошила свое нутро и стала расширяться кольцом, подростковые тела пятились и задевали Алю.

Ненавижу лезгинку, сказала другая одноклассница, прилепившаяся к Але.

Я тоже, сказала Аля.

Неужели хотя бы раз без нее нельзя.

Да уж.

Хачи достали.

Ага.

Дискотечное кольцо продырявили четыре парня, это были парни-пули, парни-кинжалы. Их руки секли воздух, их ноги рушили пол. Движения парней-кинжалов рассказывали историю про молодость и смерть, про гордость и опасность. Дискотечное кольцо хлопало им в ритм. Алина паника сжалась и сдохла, а сама Аля сделала несколько шагов вперед, чтобы видеть лучше. Прежде всего ей хотелось рассматривать Магу.

Аля знала про Магу несколько фактов. Он окончил школу два года назад и теперь заочно учится на юридическом. Живет в двухэтажном доме и водит машину, похожую на дом поменьше. Все боялись Магу, так как понимали: если что, ему ничего не будет. Мага знал про Алю, что она очень уверена в себе, красива и всем говорит «нет». Мага также видел, что по утрам Аля выходит из панельки, куда в конце девяностых вселили семьи полицейских.

Город, в котором жили Мага и Аля, был промежуточным. Полоса степи перед горной цепью. Граница между православным краем и двумя мусульманскими республиками. Рядок панелек над краснокирпичным богатым кварталом. Преимущественно русские и около тридцати кавказских народностей, а также греки, украинцы, цыгане.

Там не было ничего среднего, все противостояло всему, самому себе и друг другу. Этот город был влажным, жарким и съедобным. Его сок тек по подбородку и склеивал пальцы, его плоды разбивались об асфальт и запекались в сладкий клей, а его травы хлестали лодыжки и кололи пятки, проникали в кожу, уши, под ногти. Он никогда не замерзал, снег ему был не нужен.

Люди, жившие в промежуточном городе, много ели, громко говорили и все время скучали. Солнце и все, что произрастало из черной земли, давало силы. Но сам город не давал событий. И поэтому когда сталкивались какие-то противоположности, вроде богатого и бедного, русского и нерусского, бандитского и полицейского, люди возбуждались и немедленно занимали сторону.

И поэтому когда Аля стояла в дискотечном кольце и смотрела на Магу, который резал густой воздух под воинственную музыку, в голове ее запрыгали слова. Чернильница, шмара, подстилка. И еще запрыгали воспоминания. Как в ее полицейском дворе соседи подросткового возраста затаились на Сашкином балконе, чтобы подкараулить Катьку. Сашка был на год-два старше других детей и носил берцы с металлическими накладками. А Катька встречалась с балкарцем (или кабардинцем, черкесом, аварцем, в этом никто не разбирался). Поэтому когда она оказалась под балконом, на нее выпал дождь из плевков.

Але казалось, что если она дотронется до кожи Маги, то ее кожа сгорит и приклеится. Аля где-то читала, что лезгиночные движения имитируют бой. Когда танцующий разбрасывает руки в разные стороны, он как бы стреляет из лука. Чем дольше Аля смотрела на Магу, тем сильнее мечтала быть убитой его оружием. Мага выхватил Алин взгляд и подлетел к ней, чтобы втянуть в дискотечное кольцо. Движения женщины в лезгинке плавные и лебединые, Аля точно справится. Но она одернула руку, мотнула головой и исчезла за другими подростковыми телами.

Но когда после дискотеки мама Али позвонила и сказала, что не сможет приехать за ней из-за проблем с бизнесом, Аля прошла в соседний двор и села в машину к Маге.

В конце нулевых там, где жила Аля, девочка не могла быть сама по себе. Ей нужно было присоединиться к какой-нибудь силе. Иначе девочка переставала быть девочкой и становилась той, кого не возьмут замуж или даже в пару, той, кого не побегут спасать, если она будет звать на помощь. Сама виновата, скажут ей. Надо было раньше думать, услышит она.

Вообще-то, девочка даже не могла выбрать, к какой силе ей примкнуть. Вот Аля, например, выросла в полицейском дворе. И хотя ее отец исчез уже лет семь назад, оставив квартиру им с мамой, Аля все равно принадлежала его силе. Держись своих, говорил сосед дядя Вова. Если что случится, ты не молчи, говорил сосед дядя Юра. Хорошо, что у нас такой двор дружный, любила повторять мама. Я за тебя, в принципе, спокойна, добавляла она.

И поэтому когда Аля и Мага начали встречаться по вечерам через день, про это никто не узнал. Аля попросила Магу заезжать в другой двор и становиться за стеной из колючих кустов. Мага все понял, ему не хотелось вредить Але. Все, чего ему хотелось, это узнавать ее.

Мага спрашивал, не устает ли Аля от подготовки к поступлению через год. И еще спрашивал, часто ли ей бывает грустно. Интересовался ее отношениями с подругами. И тем, может ли она дать своей маме отпор, если та кричит. Все в порядке, отвечала Аля, мне все нравится, все под контролем, никаких проблем.

Они катались в машине по кромке города, Мага просил Алю пристегиваться, и та делала отрепетированное лицо. Разве ты не умеешь водить, выпускала из скривленных губ Аля. Это не важно, отвечал Мага, просто надо пристегнуться. Аля ждала, что он положит ей руку на колено и, может быть, поведет руку вверх. Когда она думала об этом, по внутренней стороне ее бедер пробегало электричество. Но Мага не трогал Алю.

Иногда Мага останавливал машину в дальних дворах и включал тихую музыку. Але это нравилось, хотя она и не говорила так вслух. Слушали всякое. Во вторую или третью их прогулку Мага включил что-то народное, кавказское, но совсем не похожее на музыку, ради которой дискотека становилась в кольцо и начинала хлопать в ритм. Это была текучая песня, она звучала как горная река, чуть замедлившаяся в долине. От нее хотелось улыбаться и обниматься. Может быть, поднять бокал для тоста. Посидеть с семьей.

Это музыка моего народа, рассказывал Мага.

Такие песни поют ашуги, они есть не только у меня на родине, но и в других местах Кавказа. Ашуги должны не только знать старые песни и истории, но и постоянно сочинять новые, рассказывал Мага.

У ашугов главное – слова, а музыка уже не так важна. Они играют сами на чунгуре, он похож на вашу домру. Вот сейчас поет ашуг по имени Шемшир, у него был отец Ширин, тоже ашуг. Шемшир даже бросил школу, чтобы учиться у Ширина мастерству, рассказывал Мага.

Ну что, тебе нравится?

Але очень нравилось, она не понимала родного языка Маги, но слышала в лезгинской песне все, чего ей недоставало в тесной, школьной и полицейской, повседневности. Наверное, то, что она чувствовала, было похоже на ностальгию по тому, чего у нее никогда не было. Большая семья, вольная жизнь, свобода от маминых планов на ее, Алину, жизнь. Но Аля почему-то не могла этого сказать – и даже не потому, что ей запрещалось любить эту музыку. Просто не могла, и все. Поэтому пожала плечами.

Что ты слышишь, спросил Мага.

Ветер.

А еще что?

Ну, как коровы спускаются к реке. И реку.

А еще что?

Как растет сосна над обрывом и не падает.

А еще что?

Даже не знаю. Какие ты задаешь странные вопросы.

Смешно, сказал Мага и правда засмеялся. Вообще-то, ты все правильно услышала, в этой песне Шемшир шлет салам, то есть привет, из Страны гор.

Иногда около восьми вечера они оказывались на холме за городом, выходили из машины, садились на траву и смотрели, как небо становится абрикосовым, потом персиковым и в конце – черешневым. Але хотелось выпить это небо, покатать его на языке, прожевать хрустящие облака, лизнуть карамельные горы. Но она ни о чем таком не говорила Маге, хотя именно ему сказать хотелось. Просто она привыкла быть снаружи твердой и глянцевой. Но однажды Аля заплакала, сама не поняла, почему, и Мага приобнял ее, а затем поцеловал в макушку. Они сидели молча, пока небо не начало разбрасывать звезды.

Ты скучаешь по папе, спросил Мага.

Нет.

Я бы скучал.

Аля нахмурилась, подергалась лицом, ее органы задребезжали, особенно в животе, и начали скручиваться, а горло залилось металлом. Аля закрыла глаза, расслабила плечи, расслабила пресс, расслабила шею. Задышала носом, сконцентрировалась на ноздрях, сконцентрировалась на…

Вообще-то, очень, вдруг ответила Аля и сама себе удивилась.

Сначала он звонил раз в месяц, потом раз в два, спустя три года стал звонить перед Новым годом и днем рождения, сказала Аля.

А в этом году он меня даже не поздравил. Вообще ни с одним праздником.

Кстати, мы с мамой думаем, что он сидит на чем-то тяжелом в своем Магадане.

Ты, наверное, не знал, что он уехал туда на заработки? Даже не представляю, где находится Магадан. Точнее, знаю очень примерно. Я могла бы, конечно, посмотреть карту, но не хочу.

Когда он уезжал, у меня еще не было мобильного. Почти ни у кого тогда не было. И поэтому он звонит только на домашний, представляешь? Только он, бабушка и еще какие-то службы. Ну, звонил.

И вот когда трезвонит этот наш телефон, у меня все внутри… ну, загорается как будто и в момент становится пеплом. Я боюсь, что, ну, ты знаешь…

Если он на чем-то действительно сидит, я боюсь, что однажды позвонит не он.

Мага приобнял Алю, и она заплакала еще раз, но теперь не просто так, а много из-за чего. Понятно, что из-за папы, тоски о нем и страха за него. Но не только. Слезы не брызгали по-злому, не сочились скрытно, они лились легко, ручьем, потому что рядом был Мага, потому что он ее понял, и с ним ей не надо было твердеть и ламинироваться. Когда Аля закончила плакать и уже начала смеяться, Мага сказал:

– Мне кажется, я тебя люблю.

Аля представляла этот момент. Точнее, репетировала свою реакцию. Она должна была взглянуть как бы сбоку, хитро, улыбнуться совсем чуть-чуть и вместо ответа отвернуться и посмотреть вдаль, продолжая улыбаться.

– Мне кажется, я тебя тоже люблю, – вот как ответила Аля и совсем не улыбнулась.

Они наконец поцеловались, и губы Маги были на вкус как слива, тутовник, персиковое небо и карамельный горный хребет.

Наступил июнь, и Аля сбросила с себя десятый класс. Она знала, что ей предписано уехать в Москву как умной и целеустремленной. Так решила мама, так решила классуха, так решил ее полицейский двор. На самом деле Аля не была в этом уверена, как и ни в чем другом. Она решила жить это лето так, как ей хочется, а осенью уже подумать.

Пока мама занималась поставками, выгрузками, продажами и всем остальным, что было связано с ее продуктовыми ларьками, снабжавшими деньгами Алино московское будущее, Аля просто шаталась по городу. Иногда сидела на турниках с Сашкой и другими детьми полицейских, иногда встречалась с одноклассницами, иногда ходила в библиотеку за книжками. Но в основном Аля просто ждала вечера, чтобы темными дворами проскользнуть к Маге.

Однажды продавщица из маминого ларька увидела Алю «с каким-то дагом в машине» и сказала об этом своей хозяйке. Да ну, брось, Любка, моя Аля в жизни не спутается с кавказцем, у нас такое не приветствуется. Любка выпивала, мама об этом знала, поэтому и правда не допустила мысли, что та может быть права. Аля и Мага в свою очередь были уверены, что про них совершенно никому не известно, но ошибались.

Сначала дядя Юра увидел из окна, как Аля бросает в контейнер пышный розовый букет.

Потом жена дяди Вовы постучалась вечером в Алину квартиру, чтобы попросить пару яиц, но никто не открыл. Следующим вечером дядя Вова пошел стучать в Алину квартиру сам, просто чтобы проверить, но внутри снова никого не было.

Потом эта Любка пожаловалась Алиной маме.

В конце концов Сашка в берцах с металлическими носами шел утром домой после пьянки и заметил большую машину Маги, вставшую в их дворе. На следующее утро Сашка специально поставил будильник на пораньше и сел сторожить. Какой-то даг приехал снова, постоял и уехал. На четвертое утро Сашка, дядя Вова и дядя Юра все вместе затаились на Сашкином балконе. Даг был тут как тут. И чего ему надо, выбросил изо рта Сашка. Ек-макарек, сказал дядя Вова, глядите, кто идет. Из подъезда вышла Аля и повернула в сторону библиотеки. Она даже не посмотрела на большую машину, да и машина, тут же тронувшаяся с места, поехала в противоположном направлении. Но Сашке, дяде Вове и дяде Юре стало очевидно: этот богатый даг преследует их Альку.

Сначала обсудили, что надо приволочь дага в отделение. Потом придумали, что можно просто припугнуть формой. Затем договорились до того, что и кулаками поучить будет не лишним. В итоге вспомнили, что Ленка, мама Али, прибьет всех, кто сделает что-то без ее ведома. Притихли. И решили поговорить сначала с Ленкой. Дядя Вова был старше всех, поэтому отправили его.

Говорю тебе, Ленка, это плохо кончится.

Надо делать что-то, Ленка.

Ты это, прости, что я так, с панталыку тебя сбил. Просто я знаю этих горцев.

Мама Али сидела на стуле в своей кухне, густо обставленной техникой, и держала ладони на лице. Дядя Вова стоял напротив. Он волновался, потому что не видел Ленкиного лица и не представлял, чего от нее ждать. Так что в конце концов дядя Вова просто замолчал. Когда Ленка убрала руки, ее лицо оказалось обычным, то есть хмурым, строгим и по-своему красивым.

Ну и, спросила Ленка, что ты предлагаешь.

Не знаю, надо, наверное, припугнуть. Так-то его не за что в отделение тащить.

Понятно.

Мы с мужиками можем, если что, давай только решим, как и когда.

Ладно. Спасибо, Вова. Дальше я разберусь сама.

Мама Али занималась, кажется, открытием третьего ларька. Или, наоборот, закрытием. Аля не знала точно, что делает мама, потому что та сообщала лишь то, что Але нужно было знать: это все ради нее. Последние два месяца Аля привыкла вставать и завтракать в одиночку, а иногда и засыпать одной. Поэтому когда Аля проснулась в конце июня, услышала кухонное шебуршание и не нащупала рядом с собой телефон, ее внутренние органы стали по-плохому пританцовывать.

Пароль, сказала мама, как только Аля зашла на кухню.

Аля взяла телефон, ввела пароль и осталась стоять с ним в руке. Аля смотрела на телефон как на мертвого котенка, который мяукал, терся об Алину руку шерсткой и облизывал ей пальцы, а тут вдруг сдох. Мама выдернула его и стала тыкать когтистым пальцем. Аля смотрела за ее бровями, они оставались сдвинутыми над носом, все как обычно, ничего особенного. Брови не подпрыгнули вверх и не опустились вниз, даже когда мама бросила телефон в стену и тот разлетелся. И когда врезала Але так, что сама Аля тоже чуть не разлетелась.

Домашний арест. Неделя.

Вот что сказала мама Али.

Квартира, в которой осталось Алино тело, была обесточена и отщеплена от всей планеты. Мама Али вырвала интернетные провода, вынесла все мобильные телефоны и забрала с собой стационарный. Все дверные ключи, с брелоками и запасные, а также строительные инструменты высыпались из квартиры.

Алино тело лежало в кровати и тоже обесточилось. Сама Аля то проявлялась в нем, то исчезала. Она перестала считать дни сразу же, потому что не могла уследить за собственными проявлениями. Ее больше устраивало не быть нигде, чем снова чувствовать на себе мясо и кожу. Потому что в момент соединения с Алей ее тело тут же забивалось паникой, металлом, ржавчиной, ее органы начинали орать друг на друга как никогда громко.

И никакие дыхательные техники, разученные вместе с бабушкой, принявшей буддизм после отъезда сына в Магадан, не помогали. Для того чтобы дышать, нужен воздух. У Али его не было.

Иногда в дверь стучали. Даже если Аля была в теле и слышала стук, она все равно не подходила. Мама ничего не объяснила ей, и поэтому Аля даже не знала, кто она теперь и как ей предписано жить, говорить, реагировать. Ее воля высыпалась из квартиры вместе с ключами, инструментами и телефонами. А инструкции Аля пока не получила.

Аля и ее мама не сталкивались внутри обесточенной квартиры. Но однажды мама вошла в комнату, где лежало Алино тело, и притащила за собой солнечные лучи. Мама улыбнулась.

Просыпайся, доченька, все позади.

Аля вернулась в свою кожу, встала, поправила задравшуюся футболку. Мама улыбалась, и это значило, что она сильно о чем-то сожалеет. Аля могла вспомнить все ситуации, в которых мама улыбалась вот так. В Алю вернулась воля. И немного злости. Большее пока не вмещалось, но Аля смогла пройти мимо мамы, тянувшейся к ней с объятиями.

Хочу есть, сказала Аля.

Да, конечно, идем, ответила мама.

Мама вывалила на стол вареные яйца, помидоры, хлеб, лаваш, колбасу, сосиски, розовую рыбу из вакуумной упаковки, чашечку с оранжевой икрой, немного масла, немного сыра, еще фрукты. Аля взяла яблоко и отгрызла от него зеленый бочок.

Где мой телефон, спросила она.

Мама положила на стол белый кирпич с логотипом, который Аля однажды видела вытатуированным на подростковой лодыжке. Он был затянут в пленку и пах новым. Рядом мама бросила конверт с новой симкой.

Это тебе в Москву, только не потеряй, сказала мама.

В какую Москву? Москва через год.

Я подумала, что лучше тебе поучиться в частной школе с проживанием. Там тебя подготовят к вступительным экзаменам.

Если поступишь на бюджет, получится все равно дешевле.

Я буду приезжать к тебе каждый месяц.

Ты уже выросла из этого вонючего города. Нечего с этими дебилами общаться. Ну, вроде Сашки. И всех этих тупиц.

Аля не чувствовала в теле ни электричества, ни проржавения, ничего такого. Было пусто, и только в глазах жгло углями. Аля встала, надела топ, надела шорты, распаковала новый телефон, вставила в него новую симку, сунула телефон в задний карман, туда же положила наушники и вышла из квартиры. Мама ничего больше не сказала, Аля тоже. Все слова робели перед ними двумя.

Промежуточный город, в котором доживала Аля последний месяц или, может, два – мама пока не сказала, сколько, – набухал, вызревал, тек, лип, пах. Аля пошла по улице с тутовником, остановилась и нарвала горсть, и тогда Алины пальцы почернели, уголки Алиных губ почернели, по футболке расползлись пятна, тоже черные.

Аля не помнила имени того ашуга и имени отца того ашуга, поэтому нашла в интернете какую-то другую песню, тоже текущую горной рекой, и пустила ее по новым белым наушникам.

Аля пошла в сторону саманных домов, старых и нищих, но у саманных домов всегда росли лучшие деревья, и там Аля нарвала полные карманы бордовой черешни. Она плыла туда, куда звал ее ашуг, поющий в уши, брала черешню из карманов, ела ее жадно и расплевывала косточки. Черешни было так много, что она лопалась и давилась в карманах, и черешневая кровь текла по бедрам Али.

Аля шла липкая, красно-черная, перепачканная, а ашуг все звал и звал.

Аля пришла во двор к однокласснице и спросила про Магу, одноклассница ничего не знала. Аля увидела парня с черными волосами и его тоже спросила про Магу, но парень вообще не знал Маги. Аля спросила про Магу в своем дворе, но там ее стали жалеть и говорить, что никакие Маги ее больше не побеспокоят.

Аля пришла домой поздно, уже было темно, она набрала в ванну горячую воду и опустила в нее свое одетое в шорты и футболку тело. От Али поползли красно-черные струйки, тутово-черешневый сок. Вместе с этим соком с нее смывалась старая жизнь и промежуточный город.

Мне пять лет. Мы с мамой читаем книгу «Два товарища» – басни Эзопа в переложении Льва Толстого. Вместе разбираем смысл и отыскиваем поучительное зерно в коротких, но бездонно мудрых притчах. Я до сих пор помню каждую картинку из той книжечки в непривычно-грубоватом для пальцев холщовом переплете, на передней обложке которой нарисованы два крестьянских мальчика: один забрался на дерево, а другой лежит на земле, и его обнюхивает медведь.

Это была моя первая «настольная книга». Научившись читать, я раз за разом перелистывала уже наизусть знакомые тексты, рассматривала иллюстрации, раздумывала над сюжетами: для чего мальчик все время кричал «Волки! Волки!», почему лошадь всегда была недовольна хозяином, отчего мужик не выпил море, как обещал, зачем старуха, придя на свадьбу, поставила перед дверью чурбан… Только став взрослой, я поняла, что в этих баснях заложены вся мудрость жизни, зерна совести и ключи к понимаю поступков других людей.

Тогда же, очарованная этой книжкой, я по-детски полюбила мудрого и строгого дедушку Толстого. И однажды спросила маму:

– А он живой или умер?

– Давно умер, – ответила она.

– Жа-аль… Хотела бы я с ним встретиться, поговорить…

Детская жизнь запрыгала звонким мячиком дальше.

Только почему-то всегда от словосочетания «Ясная Поляна» сладкая и трепетная волна подкатывала к моему сердцу…

Питер. Любимый, обожаемый, но все-таки «каменный мешок». Лето 2013 года я провела в городе, в жаре, в пыли, в работе. Ни разу не удалось выехать за город, искупаться, поваляться на траве, в небо посмотреть. Режим работы в должности заместителя директора крупного международного кинофестиваля описать легко: упал-отжался. Мы уже давно пахали без выходных, нередко забывая пообедать, посмеиваясь, что и ночевать пора оставаться в офисе. Дома – клубками каталась по полу пыль, вяли цветы, дичали кошки, друзья и родные дулись на полный игнор. А мы не тратили время на разъяснения, что нам, как марафонцам, необходимо добежать до финиша – до самого фестиваля, провести его, а потом можно и упасть. Хоть в гроб. За этой чертой – за фестивалем – мы уже никому особенно и не интересны, и не нужны.

Я, конечно, трудоголик. Я невероятно стрессоустойчивый и работоспособный человек. Гиперответственный. Исполнительный. Требовательный к себе и сотрудникам. Надежный товарищ и верный друг. И вдруг, за десять дней до мероприятия, эта лестная во всех пунктах характеристика моего организма-механизма дала сбой. Меня накрыла паническая атака. Ле-о-гонькая. Пока легонькая. Но я поняла, что не добегу марафон, если сейчас же не сделаю привал в пути. Мне жизненно необходимо поваляться на траве и в небо посмотреть.

– Как вы себе это представляете, Ася? – скрывая за саркастической улыбкой раздражение, спросила директор. – Всего две недели, и вы будете на свободе с чистой совестью. А вместо этого – хотите устроить побег, подставив товарищей, бросив их в самый ответственный момент?

С директором мы, конечно же, были в глубоком «ты», но в такой момент ей пришлось взять начальственный тон.

– Мне нужно два дня. Только два дня…

– А почему не один? Я лично готова вывезти вас в Павловск, например…

– Нет. Мне нужна резкая смена обстановки. Что-то незнакомое, непривычное.

– И куда вы поедете? Вы уже придумали?

Я не ответила. Потому что не придумала. Мне просто хотелось сбежать. Сию же секунду. Я мысленно раскрутила глобус и, не глядя, ткнула в него пальцем. Нет… в Латинскую Америку мы поедем потом… Куда? Ну куда же можно рвануть? Куда я давно хочу?! Сейчас можно то, чего нельзя… И меня вдруг клюнуло в самое темечко: Ясная Поляна! Иначе никогда не соберусь!

– Ася, ты прикалываешься? – Сарказм исчез, это звучало уже как угроза. – Какая Ясная Поляна за неделю до фестиваля?

– Два дня. Я сейчас пойду в кассы. И, клянусь, поеду только в том случае, если будет обратный билет как гарантия, что сегодня вечером я уеду, а ровно через двое суток буду перед тобой на этом же месте.

Знаменитые ленинградские билетные кассы на канале Грибоедова тогда еще функционировали, а офис наш находился ровно напротив них. Поэтому через пятнадцать минут я уже стояла у окошечка, а милая девушка уверяла, что и туда, и, главное, обратно билеты есть.

– Все-таки едешь… – сказала директор, с недобрым прищуром глядя в воду канала. – Бросаешь нас, значит…

– Я вам пряник привезу. Тульский. Медовый.

– Хорошо, что не тамбовский. – Она закурила. – Все. Брысь с глаз моих. А то за хвост и об батарею.

Шутит. Сурово, но шутит. Значит, можно ехать.

Ах, как замечателен вот такой внезапный, отвоеванный, позволенный себе кусочек свободы! Крохотный отпуск среди аврала! Наглый уик-энд посреди рабочей недели! Плацкартная боковушечка. Чай в стакане. Золотая осень за окном. И такая легкость в голове: полная отключенность от забот и обязанностей, не свойственная мне по жизни. Я сделала это! Я еду в Ясную! К самому Льву Николаевичу…

Не хочется ни читать, ни думать. Просто сидеть и смотреть в вагонное окно. А потом лечь спать. И спать крепко, сладко, как в детских путешествиях с мамой.

В Тулу поезд прибыл в начале седьмого утра. Я вышла на привокзальную площадь совершенно незнакомого города. Ночная тень вместе с густым туманом еще не до конца рассеялась. Город был тих и пуст. Из тумана почти беззвучно выехал троллейбус. Лязгнул дверями. Никто не вышел из него и никто в него не сел. Троллейбус сделал круг по площади и снова исчез в тумане.

Я понятия не имела, как добираться до Ясной Поляны. Далеко ли она от Тулы. Сколько я проведу там времени. Где буду ночевать… Какая приятная беспечность! Я просто пошла по улице, уводящей от вокзала, мимо закрытых магазинов, киосков, просыпающихся домов. За плечами у меня висел удобный рюкзачок с самыми необходимыми вещами и скромным запасом провизии. Много ли нужно человеку на два дня!

Над Тулой разгорался сентябрьский рассвет. Туман медленно поднимался, открывая моему взору город. Теплело.

Но идти без цели, в никуда, я сейчас не планировала. Потому что цель – и какая! – у меня была. По пути зацепив взглядом приклеенное на столбе объявление о посуточной сдаче квартиры, я записала номер телефона и тормознула прохожего. Он, заспанный и хмурый, не сразу понял, куда и зачем этой девушке понадобилось ехать. Оказалось, что мне нужен был именно тот, десять минут назад вышедший из тумана троллейбус. А потом еще маршрутка.

Я быстро вернулась к вокзалу, на троллейбусе доехала до нужной остановки и осталась ждать следующий транспорт. И вдруг поняла, что волнуюсь. И заволновалась еще больше. Как будто ехала к очень близкому и дорогому человеку, которого давно не видела, к которому стремилась через годы, и вот, уже через несколько минут, мы обнимемся.

– А до Ясной Поляны долго ехать? – спросила я интеллигентного вида женщину.

Она смерила меня взглядом и ответила через губу:

– Не очень…

В маршрутке я уселась поближе к водителю, попросила подсказать, где выходить. Настроилась на часовую поездку. И…

Через двадцать минут стояла в ивовых кустах у дороги, растерянно взирая на узкую тропочку, ведущую куда-то в перелесок. Высокая, седая от влаги трава и полусонные деревья, все тот же туман. Оглянувшись в растерянности, я поежилась от сырости, холода и тревоги. Куда меня занесло? Посмотрела на часы: начало восьмого! Вот это да! Я рассчитывала прибыть в Ясную ясным днем. Вместо этого иду по скользкой тропинке и боязливо притормаживаю сама себя.

Тропочка обогнула ивовые кусты, и я облегченно выдохнула, увидев крашеный металлический забор, деревянную будочку кассы, многочисленные кафе и сувенирные лавки. А у входа в святая святых – домик охранника и табличку с надписью: «Часы работы с 09:00 до 18:00».

Почти два часа бестолково бродить по округе? Я измучаюсь и окончательно продрогну за это время. Можно бы посидеть в кафе, но все закрыто. Скамеек нет. Трава мокрая. Земля сырая и холодная, даже если бросить на нее пакет и сверху куртку – долго не насидишь. Поехать обратно в город и вернуться, когда станет тепло и просохнет трава? Но тогда здесь будут толпы народа, экскурсии.

Встало солнце и рассеяло туман. В округе и в моей голове.

Я ехала к Толстому. К нему лично. Поговорить. Посоветоваться. Походить рядышком. Помолчать. Не будет лучшего момента!

И я подошла к будке охранника. Тихо позвала раз, другой. Потом громче.

На призыв вышел молодой человек в форме, вяло взглянул на меня (это я уж потом поняла, что он тут повидал всяких) и без тени агрессии попросил подойти к девяти часам.

Я снова прошлась среди закрытых сувенирных лавок. С досадой посмотрела на свои промокшие кроссовки. Мысленно съездила в Тулу и обратно, нервно поежилась и снова приступилась к охраннику:

– Может быть, вы пропустите меня? Я не знала, что тут по времени…

– Не-ет. Не могу… – пожал тот плечами в погонах.

– Я из Питера приехала. Не знала, что поезд так рано придет, что Ясная Поляна так близко от города…

Охранник снова пожал плечами. Но почему-то не уходил, не говорил резкого, безапелляционного «нет».

– Если сейчас уеду в Тулу, мне потом, наверное, уже не захочется возвращаться… Ну-у… Это будет уже не так. Я много лет сюда собиралась. Меня даже с работы отпустили.

Служивый посмотрел мне прямо в глаза. Мальчишечка совсем. Скучно ему тут…

– Вы понимаете, вы только не смейтесь. Я к Льву Николаевичу приехала. И мне как раз хорошо, чтобы никого не было… Чтобы не мешали. Понимаете? Я писатель. Для меня это важно…

– Не-ет… – снова протянул охранник. – Нельзя-а-а…

И мы стояли несколько минут: он, нахохлившийся от утренней прохлады и недосыпа с той стороны забора, я, потерянная и сиротливая, с этой.

Поняв, что я не отступлю, служивый уставился долгим взглядом в прояснившееся небо, потом, в медленном раздумье, себе под ноги и флегматично произнес:

– Вы только пообещайте, что к зданиям не будете подходить, что ничего не будете трогать. Там все под сигнализацией. Если сработает…

– Нет! Что вы! – возликовала я. – Мне не нужно в музей! Мне бы только по дорожкам погулять и на могилку сходить.

Забрякали ключи в руках у охранника. Я перестала дышать, не веря в свое счастье. Мне все казалось, что он вдруг передумает. И даже когда, раз десять поблагодарив его, я вступила на заветную землю и очень тихо и благоговейно пошла по широкой березовой аллее, мне казалось, что вот сейчас он окликнет меня, остановит и выпроводит.

И он действительно окликнул. Я вздрогнула, обернулась.

– Не подходите к зданиям, – просительно повторил мальчишечка.

– Не переживайте! Все будет в порядке!

Какой чудный сентябрь! Какая тишина и безветрие! Стойкий запах сырой земли, мокрой травы, опавшей листвы. Холодное и отчужденное солнце встает над Ясной Поляной медленно.

Позади остался большой сонный пруд, дальше – луговина, где растет несколько яблонь. Трава под ними скошена. Земля усыпана крупными желтыми яблоками. Среди яблонь пасутся лошади – одна светлая и две коричневых. Они меланхолично переступают ногами. Подбирают с земли опавшую антоновку и сосредоточенно разжевывают ее.

Я стою и завороженно смотрю на них, одновременно прислушиваясь к пространству. Примут или нет?..

…Все детство в моей комнате висела репродукция картины Бориса Щербакова, где яснополянский старец стоит среди березок, привычно сунув ладонь за пояс. Я часто внимательно вглядывалась в его лицо. Суровый, строгий, косматый, Толстой внимательно следил за всем, что я делала, и обязательно осуждал за плохие поступки. Вот и сейчас я бреду березовой аллеей, а мне чудится, что он уже наблюдает за мной, присматривается…

Кажется, он все-таки здесь, неподалеку, но пока не выдает своего присутствия. Иду дальше. Впереди белый двухэтажный дом, хорошо знакомый, много раз виденный на картинках и в кинофильмах. Я не нарушу данного слова и к дому не подойду, а потому сворачиваю вправо: вижу теплицу и оранжерею, на всякий случай решаю к ним тоже не приближаться и спускаюсь еще левее, к березовому мосточку, а там – и ко второму пруду. Здесь влажно, прохладно, таинственно.

– Здравствуйте, Лев Николаевич! – проговариваю вслух.

«Долго же ты ехала… барышня…» – строго.

– Самой стыдно…

«Ну да ладно. Всему свой срок… Значит, дозрела…» – милостиво.

– Как хорошо, что меня к вам пропустили. Нет никого. Я вот именно так и хотела. Чтобы… услышать. Чтобы поговорить…

«Набегу-ут скоро… Наедут… Хватит нам часа-то? Поговорить…» – с иронической улыбкой.

– Хватит… – выдыхаю я.

«Поди, вечные вопросы задавать будешь? Про писательство? Про жизнь? Про любовь?..» – строг с виду, а глаза смеются.

Конечно! Приехала тут, очередная!

– Вот вы все мои вопросы и знаете…

«Дак ничего нового! Человек и его страсти. А ты каких ответов хочешь? Удобных?»

– Нет. Честных хочу…

«Ишь… Честных она хочет…»

Идем молча по дорожке. Я вижу лавочку и, вдруг раздухарившись, предлагаю:

– А не закусить ли нам, Лев Николаевич? Глядишь, и беседа легче пойдет!

«Почему бы и нет! Чего ты там припасла?» – благодушно отзывается Толстой.

Я присаживаюсь на лавочку слева. Развязываю рюкзачок. Постилаю между нами – Лев Николаевич присел справа – чистое полотенце. Достаю и выкладываю на него нарезанный хлеб, сыр, маринованные огурцы и, в довершение всего, плоскую бутылочку коньяка.

– Согреться бы надо… – пытаюсь оправдываться. – Ноги промокли, не простыть бы…

«Можно по глоточку. Но – только в лечебных целях!»

Я радостно достаю одноразовые стаканчики – уж простите, что так, по-походному – наливаю по чуть-чуть, едва донышко скрыло.

«Ну, чего уж, – гудит Лев Николаевич, – только нос пачкать…»

Добавляю. Ловко делаю себе и ему по бутерброду. Чокаемся. Выпиваем. Хрустим огурчиком. Молчим, прислушиваясь к разливающемуся по телу теплу.

– Между первой и второй? – подмигиваю я великому писателю.

«Ты смотри у меня!» – грозит он мне пальцем.

Но я быстренько наливаю по трети стаканчика.

– Спасибо… – говорю тихо.

«За что?»

– Что приняли…

«Куда ж от вас деваться? Вы – дети мои. Приезжаете к папке, к дедке, кто с чем: спаси, объясни, пожалей… Ну, долго греть будем?»

Выпили. Жуем бутерброды.

Тело расслабилось. Стало тепло, уютно. Все понятно стало вдруг. И говорить вроде не о чем и уже не нужно. Просто сидеть вот так рядом, дышать, смотреть, как лучи солнца поджигают и без того огненно-желтую листву берез и лип. Что может быть лучше молчаливого общения? Что может быть лучше соприкосновения душ? Каких громких и пафосных слов, каких увещеваний, истин, аксиом жду я от Льва Николаевича? Что научит жить? Не страдать, не мучиться? Не совершать глупостей и подлостей? Поможет стать счастливее и талантливее? Терпимее и добрее? Вот он сидит рядом, смотрит прямо в душу мне и все про меня знает. А я вижу, что взгляд его устал, измучен, глаза воспалены и слезятся, вижу его большую седую голову и спутанную бороду, просеченный многими глубокими морщинами высокий лоб; на руки его смотрю – не дворянские руки, не изнеженные – это руки офицера и труженика, и это самые настоящие писательские руки. Кому из нас дано дожить до внутреннего возраста Толстого? До его мудрости и постижения мира? А для этого пройти жизнь – как говорит восточная пословица – в его башмаках. Нет, у каждого башмаки свои. И постижения свои. Чужим опытом и умом никто еще не прожил. Наверное, мне в действительности хочется отеческого не осуждающего понимания, просто объятия, просто ощутить рукой подбадривающее пожатие сухой крепкой ладони. И этого заряда хватит на всю жизнь! За этим я сюда и приехала.

– Думаю, может, бросить мне писать?

«Пококетничать решила? – фыркнул Толстой. – Хочешь, чтоб похвалил?.. Ты-то его бросишь, а оно-то тебя нет…»

– Жила бы, как все… Нормальной бабьей жизнью. А у меня все всегда с ног на голову. Все не как у людей.

«Дак тебе же скучно “как все”! Зачем сама себя запутываешь?! Потому что чуть потруднее, и ты уже готова отказаться от мечты, от цели, с дороги свернуть. “Соскочить” – как вы это теперь говорите!»

– И влюбляюсь постоянно не в тех… Неправильно влюбляюсь…

«Что за зоосад у тебя в голове, девица? Дело уж к сорока, а все полет фантазии, все жить собираешься… – осерчал классик. – А жизнь-то, вот она, утекает капля за каплей. И позади река, и впереди – море. Попробуй-ка, выпей это море! Работай, трудись, не ной, не жалуйся… Вот все, что скажу!»

Повисла трудная, долгая тишина.

Я не сразу решилась взглянуть на Льва Николаевича. А когда посмела, то увидела, что сидит тот печальный, ссутуленный и словно… беспомощный.

«А главное, никто не знает, как правильно. Жить… Любить… Верить…» – произнес он раздумчиво. И вдруг посмотрел мне прямо в глаза и добавил растерянно: «И я… не знаю…»

Толстой очень стар. Те немногие граммы коньяка, что он выпил вместе со мной, действуют на него – в отличие от меня, пободревшей, – угнетающе. Ему хочется прилечь, отдохнуть. И уже мягче, сердечнее, он произносит: «Ты походи тут, погуляй пока сама. Я сосну с полчасика. А потом уж на могилку сходим…»

Я быстро собираю оставшуюся провизию в рюкзак. Провожаю Толстого до дома, а сама ухожу дальше от строений, в лес, в поле. По пути собираю гостинцы от Льва Николаевича: под яблонями поднимаю душистую антоновку, в перелеске нахожу несколько крепких и чистых грибов-подберезовиков, вдоль тропы, над которой растут высокие стройные деревья, собираю в пакетик гладкие влажные желуди. Их так много насыпалось, жадность и азарт захватывают меня: вот еще этот, и вот тот, ну и этот – такой крепенький! Уже карман куртки заметно отяжелел, а я не могу остановиться.

Яснополянский парк и лес вокруг наполнен ду́хами. Они не стесняются посетителей, прорастают на ветвях и стволах деревьев удивительными наслоениями коры, силуэтами, подчас истинно напоминающими очертания то невысокого человечка в нахлобученной шапке, то сгорбленного бородатого старичка, то усевшегося на суку лесовичка. Ревностно следят за нами, чтобы не нарушали мы вековечного покоя и уклада усадьбы…

И вдруг – колодец посреди леса, простой бревенчатый сруб. Даже оторопь взяла, увиделось в этом что-то магическое, таинственное, словно это портал в иной мир – нагнешься посмотреть, а тебя за горло склизкой рукой ухватят и утащат в бездонность. Поэтому я очень осторожно, боясь оскользнуться на размокшей глинистой почве, подхожу к колодцу и, даже приблизившись вплотную, заглядываю в него не сразу, не смело. А после долго стою, всматриваясь в близкую черную воду, угадывая в склоненной тени свое собственное отражение и до дрожи ожидая, нет, даже моля увидеть рядом еще один силуэт – Льва Николаевича. Покажись! Ведь неспроста здесь, в лесу, этот колодец, это водное зеркало, обрамленное бревенчатым срубом, над которым нет крыши, чтобы небо непременно отражалось в глубине, чтобы склонившийся над зияющей чернотой человек увидел себя опрокинутым, придавленным этим небом. Чтобы заглянул не просто в колодец, а в саму свою душу…

Я долго после сидела рядом на сыром поваленном стволе. Силы вдруг оставили меня. Тоска ли, совесть ли, общечеловеческая печаль ли сжались в солнечном сплетении и не отпускали. Сколько душ живых заглядывало в этот колодец с момента его постройки? Хотя и понятно, что сруб старел и гнил, что его не раз восстанавливали, что вода в нем уходила глубже жаркими летами и вновь поднималась с уровнем грунтовых вод в межсезонье, но твердь небесная оставалась над ним неизменной. И словно крепкая, суровая отеческая рука давила на затылок, склоняя повинную голову ниже, ниже. И потому каждый видел в отражении себя настоящим, и если уж плевал в колодец, то плевал в увиденное вдруг уродливое нутро свое.

Бреду по тропе дальше в лес, понимая, что ликование всего этого волшебного утра почти угасло во мне, что «вечные» вопросы по-прежнему требуют ответа, и маета эта, от которой я все свои годы пытаюсь убежать, не только не отпустит меня по возвращении домой, а, возможно, возрастет десятикратно. Но тут пальцы мои сжимают в кармане куртки пакетик с желудями, и счастливая мысль о непрерывности жизни, о ее неизменном возрождении окатывает изнутри горячей волной, и тропинка как нельзя кстати выводит меня из темной дубравы на открытое поле – ясное, светлое даже в это пасмурное утро. Вот она – ясная поляна! Вот в чем суть! Пробиться, продраться сквозь тьму, чтобы оказаться на чистом открытом месте, на воле и, преодолев сдавивший горло спазм страха перед жизнью, вдохнуть с наслаждением полной грудью и обновиться душой и телом.

Время потеряло свое значение – никаких признаков цивилизации двадцать первого века – только лес, поле, небо, подернутое перистой дымкой. Кажется, так же было здесь и сто лет назад, и двести, и тысячу. По полю мог идти пахарь с сохой, по вот этой колеистой дороге могла проехать двуконная бричка или романтическая пара верхом, а могла случиться и кровавая битва, и ураган, и град побил бы всходы… Но все равно встанет утром солнце, взойдут ростки будущих яснополянских деревьев, трава пробьется, цветы расцветут, птахи пролетят, а тропы человеческие затянутся, зарастут, сокроются. И что останется? Память. Дух эпохи. След дел людских – ладно, если добрых, которым достойно сохраниться в памяти потомков на века…

К дому Толстого я вернулась в тот момент, когда солнце засияло над миром во всю мощь и округа ожила. Усадьба постепенно наполнялась людьми: рабочие мели дорожки, убирали на клумбах отжившие свое растения и цветы, около конюшни топтались куры во главе с красавцем-петухом, трое дельных мужичков заменяли соломенную крышу на старинном овине.

Мне оставалось посетить главное место в усадьбе – могилу Льва Николаевича. Признаться, шла я туда с трудом, даже чувствуя, что дух хозяина вновь присоединился ко мне.

«Все у тебя ладно будет, – говорит он тихо, доверительно. – Легко – не обещаю, а что должно сбыться – сбудется. Не торопи жизнь. Не беги… И спасибо, что навестила старика…»

Тропинка уводила все глубже в лес, становилось сумрачно и сыро. С половины пути сердце мое заколотилось тревожнее и быстрее.

И вот я стою перед ровным зеленым холмиком.

…Мне семь лет. Мы с мамой смотрим телеверсию спектакля по пьесе Иона Друцэ «Возвращение на круги своя».

«Левочка, – плачет Софья Андреевна, – почему ты на меня сердишься? И сколько эта наша ссора будет продолжаться, ведь не может же она быть бесконечной…»

Толстой-Ильинский сидит неподвижно и лишь изредка отвечает жене.

«Поговори со мной, Левочка. Я не люблю, когда ты, сидя рядом, думаешь о другом».

Я прижимаюсь к маме. Сердце бьется в волнении.

И вот наступает момент, когда Лев Николаевич решает навсегда уйти из дому…

Это так тревожно, так страшно, такое непреодолимое несчастье разлито в воздухе, что мои пальцы невольно впиваются в мамину руку. Ладошки вспотели.

– Заче-ем? – отчаянно спрашиваю я.

– Он не может больше жить в богатстве. Кругом столько бедных. Стыдно ему, – поясняет мама наиболее доступно, как ей кажется, для ребенка.

А я неподдельно, глубоко страдаю, всей детской душой постигнув вдруг одиночество Толстого, представляя холод и мрак, в которые уходит великий человек. И точно знаю, что это конец…

Здесь, у могилы, я отчетливо почувствовала, как связь с тонким миром разорвалась. Даже поняла, в какой момент: налетел ветер, качнул вершины деревьев и вновь затих. Но именно в этот миг дух Толстого растворился в потоке воздуха. Я осталась одна под сенью деревьев. Отведенные мне минуты общения закончились. Песок в песочных часах перетек в нижнюю чашу до последней крупицы. Теперь нужно перевернуть часы и начать новый отсчет…

На выходе из усадьбы я сталкиваюсь с первой группой посетителей – школьников привезли на экскурсию. Ленивой вереницей, сонно поеживаясь, входят они в главные ворота и тянутся вверх по «прешпекту», к дому классика.

Я провела два прекрасных дня в Туле, гуляя по осеннему городу, сохраняя торжественное состояние души и редкую телесную легкость и подвижность. Воодушевление это хотелось сберечь как можно дольше, особенно там, куда я возвращалась.

Стоя на перроне тульского вокзала в ожидании поезда, я притормаживала ум и мысли, которые уже устремлялись к дню завтрашнему, к работе, к заботам. Но суета настигла раньше.

Войдя в вагон, я обнаружила, что место мое занято. Забыв про накопленную благостность, не удержалась и вспылила, а затем резко ощутила отчаяние. Поезд уже трогался, проводник был занят в тамбуре, и никому не было до меня дела. От навалившейся чудовищной усталости страшно захотелось спать. Пассажиры уже устраивались на ночь, а мне приходилось отупело стоять в проходе, дожидаясь хозяина вагона.

Когда он внимательно разглядел мой проездной документ, все стало ясно: милейшая кассирша оформила обратный билет на октябрь! На нужную мне дату, но на месяц позже. От осознания этого волосы зашевелились на голове: теперь меня по правилам должны ссадить на следующей станции, а денег в кармане всего ничего, на новый билет не хватит. И кому звонить в ночи? Куда бежать?

Весь восторг волшебных дней свернулся в сухую берестиночку и готов был вспыхнуть, испепелиться и бездарно рассеяться в дорожной нервотрепке…

Но… тут на меня снизошло полнейшее умиротворение, как будто кто-то окутал теплым пледом и обнял сильными руками, взяв под защиту.

– Есть одно свободное место в вагоне, – как-то совсем просто сказал молодой проводник, – ложитесь пока туда. Но если кто-то сядет в пути, вам придется его освободить.

Приняв комплект постельного белья, я мышкой юркнула к свободной нижней боковушке, мгновенно устелилась и легла – ни жива ни мертва.

В тяжкой напряженной дремоте, то проваливаясь куда-то, то вздрагивая, промаялась несколько часов. Но усталость переборола, я уснула… и открыла глаза, когда поезд уже мчался по Ленинградской области. Волшебство продолжалось: меня не только не ссадили с поезда, но и на эту боковушку так никто за весь путь и не посягнул!

Я потом пыталась сунуть проводнику свои последние пятьсот рублей, мол, больше нет, а благодарность моя бесконечна и бездонна. Но он так и не взял. Зато всерьез посоветовал сдать октябрьский билет в кассу и получить за него деньги!

В горле запершило, слезы оказались близко: не слишком ли много милостей для меня одной? Заслуженно ли? И что грядет за этими чудесами?..

Фестивальный офис гудел. Все много говорили, бегали, звонили по телефонам, на ходу заваривая кофе, выкуривая сигарету. А я еще несла в себе блаженный покой, которым невозможно было поделиться, и так не хотелось вливаться во всю эту земную круговерть…

Выложив на общий кухонный стол яснополянскую антоновку и тульские пряники, я пригласила всех угощаться. Народ набежал, похватал по куску и вернулся к работе. Я налила себе чаю… да так и замерла с кружкой. Сегодня 11 сентября. Два дня назад, 9 сентября, я приехала к Льву Николаевичу… Как раз на день его рождения! Совсем не сознавая этого! А может, это он позвал меня?.. От этой мысли сделалось торжественно на душе. Но не только… что-то теплое, нежное, тайное вновь окатило изнутри.

– Ну что, Ася, как поездка? Скучали по нам? – зайдя на кухню, в своей привычной саркастической тональности вопрошала директор. – Что это у вас такое торжественное лицо?

Она откусила яблоко и пристально всмотрелась в меня.

– По-моему, ты где-то очень далеко. Но, увы, пора спускаться на грешную землю. Через три дня у нас открытие. Допивай чай и начинай обзванивать прессу. Плюс с тебя письмо в комитет. Пригласительные проконтролировать – завтра развозка…Так, что еще… что еще… Какие кислые яблоки! Хоть и от Льва Николаевича!

Она оставила надкушенную антоновку на столе и, уходя, призвала:

– Работать! Работать!

А я вдруг вспомнила про желуди в кармане куртки. Боясь, что они сопреют в пакете, высыпала в глубокое блюдечко и, пока пила остывший чай, перебирала их, приятно прохладные, глянцевые…

Сколько ни пытались мы сажать дубки возле нашего деревенского дома, никак не хотели они приживаться в песчаной костромской почве. А эти, толстовские, желуди отзывчиво проклюнулись, и сегодня, через девять лет после той поездки, кудрявая яснополянская троица весело возвышается над забором, не давая забывать про тот далекий сентябрь.

Впрочем, я и так его никогда не забуду. Потому что отозвалось все, о чем я тогда разговаривала с Толстым, о чем загадывала на его земле.

Хоть маета меня и не покинула, но кажется, что стала я мудрее, спокойней, уверенней. Бережнее: к себе, к людям, к окружающему миру. Вечные вопросы так и остались вечными, но отвечать на них уже не хочется категорично. Да и любовь сбылась – пусть недолгая, но счастливая.

А главное, я не бросила писать, и теперь мне не нужно ни у кого спрашивать благословения на это дело: я знаю, что оно – мое. Появились и победы, отмеченные дипломами с важными подписями. Даже в коротких списках престижных премий довелось побывать, что само по себе придает силы.

Наверное, Толстой остался мною доволен, потому что нынче чудесным образом я опять оказалась в Ясной Поляне на его дне рождения – правда, по старому стилю, в конце августа. В усадьбе в те дни собралось немало пишущего народу, и я, как и другие, читала вслух – для него! – строки из своих сочинений. А в завершение за общим столом довелось даже… вновь выпить с Толстым коньячку.

Утверждают, правда, что это был не Лев Николаевич, а широко известный Владимир Ильич Толстой, праправнук классика. Он улыбался, шутил и говорил много хороших, теплых слов. А взгляд – такой знакомый, с лукавинкой… где-то я подобный уже встречала.

Завершился второй сезон литературной премии журнала «Юность» имени В. П. Катаева. Объявлены финалисты, победитель получил заслуженную награду. И можно обернуться назад: поразмышлять над некоторыми особенностями сезона, приоткрыть кое-какие секреты, а также поговорить о текстах, вошедших в короткий список премии.

Всего на ее соискание было выдвинуто около двухсот рассказов. Задачей малого жюри была вычитка этого массива текстов и формирование короткого списка. Помимо оглашенного короткого списка, существовал неформальный длинный, в котором было два с половиной десятка фамилий. И малое жюри, по сути, голосовало дважды: сначала был первичный отсев, а затем отбирались лучшие из лучших. Полный список соискателей премии, как и промежуточный длинный, не публиковался, и потому озвучивать имена выбывших было бы некорректно. Однако могу уверить: в финал не прошли многие очень и очень достойные тексты как известных авторов, так и дебютантов.

Малое жюри отобрало двенадцать рассказов, и именно из них большое жюри в составе Сергея Шаргунова, Павла Басинского, Андрея Рубанова, Ольги Славниковой и Александра Велединского выбирало лучший. Полностью короткий список выглядел так:

1. Наталья Бондарь, «Китайский шелк».

2. Марго Гритт, «Руками не трогать».

3. Маншук Дайрабаева, «Между Европой и Азией».

4. Денис Драгунский, «Вся правда о Геворке Гарибяне».

5. Шамиль Идиатуллин, «Стране нужна бумага».

6. Игорь Корниенко, «Месопотамия».

7. Сергей Кубрин, «Мальчики, подъем!».

8. Евгения Некрасова, «Медведица».

9. Саша Николаенко, «Моров».

10. Софья Ремез, «История, которую мы еще не проходили».

11. Кирилл Рябов, «Отец ждет».

12. Саша Степанова, «Умрец».

Короткий список можно разделить на три условные части. Тексты известных, состоявшихся авторов (Драгунский, Идиатуллин, Николаенко). «Молодая шпана», активно и с успехом бьющаяся за место под литературным солнцем (Некрасова, Кубрин, Рябов, Гритт, Степанова). Наконец, темные лошадки – Бондарь, Дайрабаева, Корниенко. Софья Ремез здесь стоит несколько особняком – ее имя любителям литературы известно давно, но в первую очередь как автора, специализирующегося на детской литературе.

Денис Драгунский – мастер малой формы, и потому неудивительно, что его рассказ «Вся правда о Геворке Гарибяне» (входящий в авторский сборник «Обманщики») прошел в короткий список премии. Иной писатель захотел бы расширить сюжет этого рассказа до размеров повести, а то и романа. Однако Драгунский сознательно не превращает историю о молодом нищем литературоведе и найденном им дневнике полузабытого писателя-соцреалиста в пресловутое «масштабное полотно»; кроме того, автор гасит любые намеки на открытие «великих тайн» мягкой иронией. В самом деле, так уж ли нужно читателю знать всю правду о лауреате Сталинской премии Егоре Галибине, он же Геворк Гарибян?

Рассказ Шамиля Идиатуллина «Стране нужна бумага» был опубликован в сборнике «Без очереди. Сцены советской жизни в рассказах современных писателей». Поздний Советский Союз. Отдельно взятая школа, как и вся страна, занята, казалось бы, хорошим делом – сбором макулатуры на переработку. Но наряду с никому не нужными газетами и протоколами бесконечных пленумов под нож попадает и то, что по тем или иным причинам не соответствует «текущей идеологической повестке» – от произведений эмигрировавшего Аксенова до безобидной зарубежной фантастики. И школа, как чеховская «Палата номер шесть», становится символом страны, где строгий завуч и пятиклассник в дурацкой шапке вместе пытаются спасти все сколько-нибудь интересное.

Рассказ «Моров» – это классическая Саша Николаенко. Муравьиный бог: начало. Ритмическая притча о жизни и смерти, начинающаяся с чистого амфибрахия, кружева словес, милые неологизмы, пышная флора, пир олицетворений – словом, стилистическая щедрость (или избыточность, кому как больше нравится).

Евгению Некрасову легко узнать по стилю – ни с кем не спутаешь. Проза густая, ломаная. Рассказ «Медведица» физиологичен и одновременно фольклорен – этакая переработка пермского звериного стиля в прозу. По сюжету медведь уносит к себе в берлогу Дочь человека, и у них рождается дочь-медведица с голубыми глазами. Рассказ входит в тематический сборник «Время обнимать и уклоняться от объятий».

Стиль Сергея Кубрина тоже вполне себе узнаваем. Это такая мужская проза – но не «токсично-маскулинная», как сейчас говорят. Мужчины, герои Кубрина, – люди долга и терпения в самом христианском смысле. Они смиренно превозмогают, и все у нас держится именно на них. Таков и негероический герой рассказа «Мальчики, подъем!», рядовой по фамилии Ципруш.

Петербуржец Кирилл Рябов давно считается одним из лидеров своего литературного поколения. Кинематографические, черно-иронические зарисовки Рябова, как правило, строятся на некоем необычном, символическом или фантастическом допущении, которое дальше развивается (или размывается) в похмельно-хтоническом бытии. Рассказ «Отец ждет» подсвечен снами главного героя, кривую его жизни символизирует явление пьяной толстой женщины по имени Зоя, а с отцом ему, увы, не встретиться – так парадоксальным образом жизнь побеждает смерть.

Писательница Марго Гритт – лауреат последнего «Лицея». Если вы о ней не слышали, то скоро обязательно услышите. За премию журнала «Юность» боролся ее ультракороткий рассказ «Руками не трогать» – о слепых в музее, которые привыкли ощупывать предметы, чтобы лучше узнать их, и о девушке Дарине, испытывающей в связи с этим когнитивный, даже экзистенциальный диссонанс. Как это – всю жизнь кричать «руками не трогать», а сейчас этого делать нельзя?

Саша Степанова известна в первую очередь как автор young adult («Двоедушник»), но и внежанровой прозы она тоже не чурается: в 2020 году проходила в лонг «Лицея». Рассказ «Умрец» (хорошо рифмующийся с «Моровом») – страшноватая сюрреалистическая история, где мешаются и пляшут и образы, и буквы.

Еще четыре автора, чьи рассказы прошли в короткий список премии журнала «Юность», известны широкому кругу читателей меньше. Будем надеяться, все у них впереди – благо их тексты очень и очень достойные. Это и трогательная христианская история о памяти и прощении, выстроенная в духе автофикшена (Наталья Бондарь, «Китайский шелк»). И дебютный (!) рассказ Маншук Дайрабаевой «Между Европой и Азией» – стилистически очень тонкая и точная вещь, а по теме – ироническая постколониальная литература здорового человека. И конечно, острая авторская рефлексия о распаде Союза, скрывающаяся за частной пронзительной драмой, – «Месопотамия» Игоря Корниенко. Между прочим, именно этот рассказ (вместе с рассказом Шамиля Идиатуллина) лидировал по баллам короткого списка от малого жюри.

А победила Софья Ремез. Именно за ее «Историю, которую мы еще не проходили» в итоге проголосовало большое жюри. Ретроспективно это кажется очень справедливым – и во многом символичным.

Детство, шуршание осенних листьев, тайна антресолей и пыльного чемодана, бабушкин дневник… И времени нет, и Лермонтов вечен, и все еще впереди – несмотря на страшные испытания, которые были и, видимо, будут. В рассказе нет ни антагониста-протагониста, ни трехактной структуры, ни морали в финале, ни переворачивающей все с ног на голову развязки. Так сознательно-безыскусно и так не по правилам, простите, сторитейлинга сейчас почти не пишут. Потому современному читателю рассказ Ремез может показаться чем-то необычайно свежим, новым. А новое, как известно, – хорошо забытое старое. Слишком хорошо забытое.

Главный герой рассказа Софьи Ремез – юность. Все преодолевающая, глядящая только вперед, неизменная в любые времена. Оттого победа «Истории, которую мы еще не проходили» и кажется символичной – созвучной и названию, и концепции журнала, который премию и организовал.

И это замечательно.

Писательница, книжный блогер и моя дорогая подруга Екатерина Манойло в одночасье стала восходящей звездой литературы после двойной победы на премии «Лицей» в номинациях «Проза» и «Выбор книжных блогеров» – редкостное единство вкусов институциональных и независимых экспертов.

Екатерина родилась в городке на границе с Казахстаном и, по собственному признанию, пребывала в вечном положении «ни там, ни тут». Граница – особое место встречи противоположностей, где пространство разомкнуто и опасно. На такой границе взаимопроникновения и взаимоотрицания русской и казахской культуры, православия и мусульманства, острой современности и дикой древности рожден дебютный роман Манойло «Отец смотрит на запад»[3].

«Экзотические» этнические тексты держатся в литературных трендах довольно стабильно – вспомним скандальный «Салам тебе, Далгат!» Алисы Ганиевой, триумфальный «Зулейха открывает глаза» Гузель Яхиной и свежий хит «Типа я» Ислама Ханипаева. Возможно, это реакция на глобализацию, возможно, запоздалое проявление «невидимых» регионов, а возможно, что конкретные тексты настолько хороши, что тренды приходится подгонять под ответ.

В центре внимания романа «Отец смотрит на запад» – история девочки Кати и ее большой русско-казахской семьи. Автофикциональность героини при этом скорее внешняя, чем внутренняя: несмотря на совпадение имен, происхождения и портрета, близость к фигуре автора больше прием, чем рефлексия в творчестве.

Действие разворачивается в маленьком пограничном поселке на границе, где мирно сосуществуют семьи Редькиных и Абатовых, высится одинокая трехэтажка, воруют жен и кирпичи с мясокомбината. После трагической смерти младшего братика от телевизора (еще одно доказательство, что телевидение убивает) Катю забирает на воспитание бабушка и увозит из поселка. Подросшая Катя живет в Москве, как будто успешно преодолев детство, но однажды ей приходится вернуться домой и внести полную ясность в семейные дела.

Катя не любима и не свободна. Как и остальные героини романа: Айнагуль – ворованная жена, Аманбеке – мать человека-зверя или Наина – Христова невеста. Такова постоянная формула «женщин Манойло»: «Все Улбосын, не имея прямого родства, походили друг на друга сутулостью, мягкостью форм и всегда виноватым взглядом». Они склоняются все ниже и становятся все мягче, пока не доходят до границы, где совершают превращение из «улбосын» в личность. Заметим в скобках, что Катя обладает личностью с самого начала – недаром она так рьяно отстаивает право на имя, – но голоса не слышно. Голоса́ в художественном мире «Отца…» преимущественно принадлежат мужчинам. За молчаливых жен, сестер и дочерей в поселке высказывается тень маленького мертвого Маратика, который даже не говорит, а (о, чудо!) поет. Поет о горестных потерях, побоях и обидах – обо всем, что старательно замалчивают и затаивают. Интересно, что героини романа как будто напрочь лишены слезной железы: Наина так и не смогла заплакать на похоронах сына. Молчание звучит как манифест: слез больше нет, осталась только сила и решимость. «Отец смотрит на запад» – это, безусловно, женский эпос.

Обозреватель Антон Осанов критиковал автора за отсутствие развития образа главной героини на протяжении текста. Действительно, девочка Катя стоически терпит тычки и плевки – девушка Катя молча терпит угнетение и насилие. Однако статичность образа мне видится не авторским просчетом, а точным расчетом. Терпимость к агрессии проникает в плоть и кровь героини настолько глубоко, что допустить возможность мятежа даже в размышлениях невозможно. Поэтому единственный шанс на избавление от привычки страдать – разорвать связь с прошлым. Именно это ритуальное развенчание и совершает Катя, растаптывая кости отца, погребенного в склепе. Так, разрывая с родом угнетенных, она становится первой в своем роде освобожденных.

С точки зрения жанра «Отец…» – классический роман взросления. Герой отправляется на поиски собственного «я», встречая на пути недругов (арендодатель Юрок) и помощников (бабушка Ирочка), чтобы вернуться на исходную точку обновленным и умудренным. И в целом, несмотря на феминизм и натурализм, дебютный роман Манойло – очень классический русский роман. Если вам наскучили постмодернистские герои, поток сознания и оборванные сюжеты – прочтите эту книгу: она в лучшем смысле художественная и традиционная.

Художественность проявлена почти в каждой строчке. Случайная цитата для наглядности: «Напрасно люди всматривались в его белки цвета молока, в которое капнули кофе». Язык – несомненное достоинство текста, и не единственное. Большое удовольствие читательским рецепторам доставляют пестрые и как будто кусачие слова: корпе, дастархан, кисайка, каймак, рассыпанные по тексту щедрой и умелой рукой. В декорациях солончаков пустынных степей и рек, «как куриный бульон», песни мертвого Маратика и похищение жены кажутся естественным зачином в игре древних духов. То самое ощущение пограничья, когда так просто перейти черту и упасть в небытие, постоянно сопровождает чтение.

Помимо феминистской повестки, «Отец смотрит на запад» отражает тренд на мультикультурализм. Осмелюсь назвать казахскую корпе воплощением творческого метода писательницы Манойло – права на оригинальный образ принадлежат автору романа. Корпе – это лоскутное покрывало, сотканное из свидетельств смерти близких (после каждых похорон добавляется кусочек), которое по совместительству служит столом, ковром и символом удачи для живых. Как лоскутки ткани разных фактур и расцветок соединяются в ткань, так зарисовки на тему этнической, религиозной и прочей идентичности составляют пестрое полотно текста, которое дробится на многофигурные сценки, а в итоге собирается в единство жизни.

Принято считать, что каждый писатель должен написать за свою жизнь трилогию «детство – отрочество – юность», так как терапевтическая практика «прописывания» прошлого помогает распотрошить тайники обид и войти в творчество освобожденным. Молодая писательница Екатерина Манойло, обладая явно трагическим мироощущением, создает при этом жизнеутверждающую прозу о сильных героинях. Мрачные истории о домашнем насилии, гендерном неравенстве и тотальной семейной нелюбви напоминают, что человек больше, чем сумма его травм.

«Отец смотрит на запад» – это история освобождения. Освобождения от семьи, земли, родства и всего того, что понятно и безопасно. Голос погибшего Маратика словно напевает: не стоит держаться корней, никто не даст тебе свободу, кроме тебя самого.

Молодой репортер Виктор Кэндл после семи лет жизни в туманном Лондоне возвращается в родной Уэлихолн. Он бы рад не приезжать к своей странной семье, да только вот таинственная записка побудила его вернуться накануне Хеллоуина. Виктору придется провести расследование, поверить в ведьм и узнать, что скрывают его родственники. А над городом тем временем сгущаются тени: мистер Эвер Ив пробудился. Пока другие пытаются играть им, он играет ими.

В потоке современной российской фантастики текст Владимира Торина и Олега Яковлева выглядит свежо и необычно: роман сохраняет динамику young adult нового поколения, не теряя особого шарма старой доброй фантастики. Под стать этому весьма необычный слог – как говорят некоторые читатели, похожий на перевод с английского. Что, учитывая локации, было бы весьма оправданно. Так или иначе, стилистика погружает в атмосферу еще больше.

«Мистер Вечный Канун» – не мистика, не хоррор, не детектив и не психологический триллер. Это вроде как все и сразу. Рейтинг 18+ оправдан несколькими достаточно жестокими сценами, а они, в свою очередь, оправданы задумкой. Это не слишком-то позитивное чтение – и в этом самое вкусное! Роман Владимира Торина и Олега Яковлева балансирует на тонкой грани между «по-английски смешно» и «по-кинговски пугающе». Но самое точнее определение книги – фантастическая готика. Авторам удается сделать то же, что и писателям классического готического романа: заставить читателя испытать возвышенное и пугающее чувство некоторой экзистенции. Текст, можно сказать, сезонный – но лишь в том смысле, что в канун Хеллоуина читается еще увлекательней. А так – не теряет свой вкус и в любое другое время года.

Если говорить о подтекстах, то «Мистер Вечный Канун» похож на калейдоскоп, но вместо цветных стеклышек здесь – отсылки к популярным медиаисториям: «Семейке Адамс», «Фокусу-покусу», «Кошмару перед Рождеством», «Ночи в тоскливом октябре», «Птицам» Хичкока и даже «Сабрине, маленькой ведьме». Фокус в том, что каждый видит свои отсылки и референсы – настолько хорошо собран этот роман. А еще «Мистер Вечный Канун» совершенно точно выходит за рамки текста, превращаясь в метавселенную внутри самого себя. В том смысле, что у книги даже есть оригинальный саундтрек и клип, созданные Владимиром Ториным и командой.

Первые сто страниц текст может идти тяжеловато, и даже не столько из-за непривычного слога. У авторов есть один специфический прием – резко переключать камеру повествования на незначительных героев. Вот идет какой-то мистер Ив, решивший заглянуть в окно банковской конторы; вот клерк возится с бумагами; вот почтальон возвращается домой. Создается шикарная, широкоугольная перспектива города, но сперва такие скачки могут сбить с толку. Долго не хватает и фокуса на самом Викторе, главном герое, – хочется, как радже из старого мультика, больше и больше. Современный читатель ждет концентрации на одном герое, как путник в пустыне – глотка воды. Современное фэнтези приучило. Впрочем, если путника спасает оазис, то читателя – второй том дилогии. Все еще будет: и Виктор, и ответы на вопросы! Но все эти незначительные нюансы испаряются к середине романа, когда история начинает утягивать с огромной силой. Многое – но не всё, конечно, иначе было бы слишком просто, – встает на свои места. Отто фон Бисмарк, читай эту историю, сказал бы что-нибудь такое: «“Мистер Вечный Канун” – книга, которая долго и нестандартно запрягает, но быстро едет».

Боги не умирают – даже самые древние из них продолжают жить среди нас и в XXI веке. Однажды Софи, фанатка группы «Стикс течет вспять», знакомится с ее участником – Гадесом, или же Аидом (сам он это имя не любит). И тогда Гадес понимает, что нашел свою любимую, свою Персефону, – она возрождается из века в век, но, волей матери-Деметры, не помнит возлюбленного. Только вот «долго и счастливо» не быть. Не до особой романтики: убит бог Бальдр, притом убит по-настоящему. Он больше не возродится. А потом кто-то покушался и на Амона… Софи, Гадес, Сет, Нефтида и Амон должны понять, что же происходит: ведь, ясное дело, богов не убивают просто так.

«Руки, полные пепла» – не то чтобы ретеллинг целого корпуса мифов и образов, в центре которого, конечно, легенда об Аиде и Персефоне. Это скорее вариации на тему. Или, если отталкиваться от музыки, – своего рода ремикс: условный Бетховен с технобитами. Оригинал узнаваем, но звучит принципиально по-новому. Поэтому характеры богов иногда соответствуют мифологическому подтексту, иногда – не совсем. Амон, например, абсолютно самоценен и интересен как отдельный персонаж, но, если уж совсем пристегивать его к мифологии, образ придется менять. Зато Сет и Аид вполне аутентично осовременены – второй, к слову, никогда не был плохим богом. Репутацию повелителю царства мертвых анимационными экранизациями подпортил Disney. Абсолютно удивительным вышел и образ Осириса: Мэй не забывает о концепции (одной из многих), согласно которой царство мертвых находится внутри его тела, этот нюанс в романе обыгран. С точки зрения египтологии уникальность Осириса обставлена очень грамотно: он смерть древнее смерти. Боги здесь действительно живут в свете неона, осовременены на полную катушку – ведут себя как люди XXI века. В какой еще книге богам использовать «Тиндер», Танатосу спать с Гекатой, а Амону просчитывать финансовые махинации? И куда, спрашивается, смотрит Гермес?

В книге с нежной и очень тягучей романтической линией переплетаются детективный сюжет и нотки триллера. А учитывая достаточно острые и местами грубые шутки (про Зевса без штанов, например, – но это еще смягченный вариант), получаются ни много ни мало этакие «Джентльмены» Гая Ричи. «Руки, полные пепла» – первая часть трилогии, и в этом ключе роман непростительно долгий. Местами «расследование» хочется ускорить: особенно учитывая то, что всех ответов в конце не будет, и читатель это прекрасно знает. Зато Мэй с лихвой компенсирует этот недочет простым, но красивым описательным языком – про богов по-другому никак – и большущим клиффхэнгером в финале. Ну и, цитируя Сета: «Аид, мы живем тысячи лет, ты никогда не думал, что это очень много? Иногда мне кажется, нам бы не помешало ощущение конечности. Для большего смысла».

Король тринадцати кланов ждал первенца-мальчика, а родилась девочка, вот и назвал ее Карой. К тому же оказалось, Кара владеет опасным даром – может управлять нитями жизни. Но годы шли, дочка выросла, а старый король умер. Не успело пройти горе, как случился государственный переворот: единственного сына короля убили на поединке. Теперь Кара и две ее сестры отправятся на костер – таковы традиции. Но тут в жизни девушки появляется загадочный юноша Рок, тоже обладающий опасным даром: он видит грядущее и читает мысли. Теперь им предстоит сделать так, чтобы они смогли править вместе… Только вот какова цена этого? И действительно ли Кара делает то, что хочет?

Действие романа Ксении Власовой происходит в весьма необычном мире. С одной стороны, он похож на типичные фэнтези-вселенные, с другой же – выделяется на их фоне. Парадокс? Не то слово. Это такая красивая средневековая и одновременно чуть варварская Европа. Каждый клан тут назван в честь животного-предка, например, Льва или Медведя. При этом жителям не чужды роскошные платья, ожерелья и помпезные прически, да и шаманы с бубнами не пляшут – жреческая бюрократия и только. Почему-то сразу вспоминается эпоха Каролингов.

В пиар-кампании романа часто говорят, что «Рок и Кара» понравятся любителям «Мары и Морока» Лии Арден и «Крови и плена» Алекс Анжело. Похожа ли на эти тексты книга Ксении Власовой? И да, и нет. Снова парадоксы. Некоторые элементы, типичные для такого рода young adult, угадываются запросто. Их даже не нужно прятать – целевой читатель, наоборот, рад с ними встретиться. В центре – романтическая линия; мотивы «второй половинки» туманны; фокус – максимально на главной героине. Динамика отношения героев здесь классическая, созданная определенно с учетом аудитории. Финальный твист в этом ключе – сюрприз! – тоже парадоксален: одним боком вписывается в привычные сюжетные конструкции, другим – совершенно выбивается из них. Но любители жанра вполне смогут догадаться, к чему все идет.

Роман несколько нерасторопен: половину книги Кара идет к трону, вторую половину пытается этот же трон удержать. А заодно разобраться в отношениях с Роком, со своим даром и с готовящимся военным восстанием. Арка главных героев вытесняет второстепенных, им не хватает перчинки – с ней они засияли бы куда ярче.

При этом «Рок и Кара» – крепкий образец, если можно так выразиться, не чересчур тяжелой феминистической фантастики. Ксении Власовой правдоподобно удается показать девушку, впервые в истории своей страны оказавшуюся у власти. Да к тому же колдунью. «Рок и Кара» – роман о сильной женщине, которая пытается пойти наперекор судьбе: ради семьи, отношений и государства. Интересно наблюдать, как Кара пытается разобраться в политических и военных интригах. При этом даже в романтических отношениях, пусть и зажженных «волей обстоятельств», Кара выступает в роли сильного звена. Ей еще предстоит догадаться, что отношения эти весьма… скажем так, абьюзивные. Тут уже территория жестких спойлеров. «Рок и Кара» – весьма нетипичный феминистический взгляд на классическую сюжетную структуру современной фантастики young adult. Ксения Власова подмигивает читателю и очень верно подсказывает: в историю просто так не входят, а прозвище Великая направо и налево не раздают. Екатерине II тоже, знаете ли, было непросто. Так что такой титул надо заслужить – потом, кровью и борьбой с внутренними демонами. Ведь так сложно их удержать, когда твое могущество способно погубить многих: и проблемы, кажется, решатся сами собой.

Долину пяти графств и Город-на-Холмах накрывает песчаная буря, хороня под собой жизнь. Однажды в песках просыпается мальчик. Но он – не обычный человек. Он – овеществленная душа Города-на-Холмах, которого Кара, звезда, упавшая с неба, зовет Заном. Зан чувствует, как еще бьется сердце его города. Вместе с Карой он отправляется на поиски мудреца Материка и последнего песочного чародея. Говорят, что именно из-за него произошла катастрофа – даже жгут его чучела. Но людская молва – лишь часть правды, как серебро – лишь часть звонкой монеты.

Екатерина Звонцова пишет невероятно душевную фэнтези-сказку, полную ностальгии по старому востоку. Вернее, это даже не сказка, а притча – смыслов здесь спрятано столько, что впору в этом бесконечном песочном лабиринте подтекстов закопаться. Мир «Пока смерть не приведёт нас домой» – аутентично фэнтезиен. Здесь есть чародеи звезд и песка, а на небе зажигаются белые и черные звезды: они существа вполне разумные. Только вот вторые… говорят, не желают никому ничего хорошего. Но то вновь лишь разговоры – Зану придется убедиться во всем на собственном опыте.

Читать книгу – все равно что пить вересковый мед. Слог душистый и сладкий, его хочется смаковать, никуда не торопясь. Впрочем, рецепты такого повествования – красивого, но не затянутого и тягомотного, – как и рецепты верескового меда, многими ныне забыты. Текст здесь запросто визуализируется: на уровне и героев, и образов, и банальных цветов. «Пока смерть не привёдет нас домой» – очень красивая книга, напоминающая волшебные миры Макса Фрая, сказки Оскара Уайльда и даже «Маленького принца». А чем больше ассоциаций вызывает текст, тем интереснее. Особенно – взрослым.

Екатерина Звонцова, не стесняясь, подсвечивает классические сказочные структуры: Мудрому Графу нужно доставить книги. А в Озерное Графство отвезите лекарство, которое тот передаст. Обменяй одно на другое по пути к цели и узнай лоскуток правды, который еще предстоит вставить в порванный гобелен происходящего. Фабула в «Пока смерть не приведёт нас домой» тоже сказочная, даже чисто волковская: герои ищут мудреца, чтобы тот исполнил их желания – помог возвратиться домой, на небо, или вернуть город из-под песков. Это те элементы, которые придают истории легкий шарм узнаваемости, так необходимый сказкам и притчам. Всё как завещал старина Пропп – и никак иначе. Только местный Гудвин – какой-то совсем не такой; скажем так, мужчина с запросами. Свою цену он огласит.

Молодой начинающий корейский писатель застает зарю интернета: в армии, где тот служит, перешептываются о том, что в Сети можно найти все – даже пикантные картинки. Но начинающего писателя интересует самиздат: там можно опубликовать свои истории и получать за них огромные деньги. Рассказчик обожает детективы – и всегда лучше прописывает сам процесс убийства, чем последующие расследования. Так на героя и выходит некая Компания – предлагает опубликовать его книги, а потом назначает «консультантом по реструктурированию». Проблема лишь в том, что настоящее реструктурирование – это смерть. Так и рассказчик получает от Компании задания написать книгу о смерти чиновника или пастора: а потом те умирают в реальной жизни. Ровной той же смертью.

«Консультант» – роман-диковинка. Не так уж много на российском рынке корейских детективов, да тем более – таких нетривиальных: с социальным подтекстом и легким, но все же психологизмом. История, рассказанная Им Сон Суном, – это, по сути дела, исповедь героя, который убил много людей, при этом совершенно их не убивая. Как бы странно это ни звучало. Может показаться, что это такая мрачная азиатская адаптация сериала «Castle», в которой даже любовная линия сведена в темные тона и манипуляцию. А ведь так хорошо все начиналась: героиня появилась в красном обтягивающем платье, да и выглядела как мечта из фантазий разного рода (при чем тут порнография, сыгравшая свою роль, станет понятно ближе к концу). Но ассоциации с «Castle» рассыпаются уже к пятидесятой странице.

«Консультант» – не то натянутое до предела расследование, к которому привыкли любители детективов. Это игра с жанром. Попытка придать особое послевкусие абсолютно избитым конструкциям «кто убийца?» и «из грязи в князи». Удачен ли этот сумасшедший эксперимент Им Сон Суна? Весьма. Роман стоит особняком, потому что, во-первых, не крутится вокруг одной сюжетной линии «убийство – последствие». Сюжет вращается в разные стороны: герой то путешествует в Конго и застает последствия гражданской войны, то посещает кабинет некоего влиятельного человека, который хочет его перекупить. В других сценах рассказчик работает над романами и объясняет, как выдуманные им методы убийства осуществлялись в жизни. Читатель, словно на каком-нибудь безумном аттракционе, постоянно видит то одну сторону жизни героя, то другую. К тому же у Им Сон Суна очень необычный слог: весь текст скорее напоминает эссе, нежели роман. Такой прием, безусловно, оправдан задумкой своеобразной «исповеди». Метафор минимум, язык суховат, но в этом-то и особый шарм. В корейском триллере абсолютно странно было бы увидеть падкого на образность Тютчева. «Консультант» – проза развлекательная, но не лишенная контекстов: о несправедливом устройстве общества, карьерных лестницах и принципах работы всех современных корпораций. Потому что Корпорация – одна-единственная – существует не просто так; ее история подвязана даже к запискам Марко Поло. Единственное, что портит впечатление от книги, – финал. Слишком неправильный для такого текста, слишком в иной тональности. Словно бы ослику Иа пришили блестящий хвост единорога – и пока Иа грустит, хвост ярко светится.

Цвете пятнадцать, и она по уши влюбилась! Девочка понимает – обычными способами молодого человека не достать, вот и решается на отчаянный шаг: впервые в жизни приезжает в гости к бабушке-знахарке и просит сделать приворот. Та, конечно, отказывается. Но, как говорят, там, где захлопывается дверь, открывается форточка. Цвета встречает беса-девушку Бесену и заключает с ней сделку: три дня Бесена может пользоваться человеческим телом, а взамен поможет решить проблему. Только вот идет все наперекосяк. Да к тому же Цвета узнает весьма неприятную правду о себе и своей родословной.

У Снежаны Каримовой есть поразительное качество – брать народные приметы, пословицы и поговорки и соединять их в единый каскад, увязывая с повествованием. Так было в предыдущем романе писательницы, «Приплывшем доме», вот и в этот раз Снежана Каримова себе не изменяет. Краны затыкают пробкой и следы засыпают отстриженными ногтями тут не просто так. Или, вот, например: зачем прикрывают рот рукой, когда зевают? Чтобы бес не проник внутрь – в древности считали, что так тварь и вселяется в человека. В романе же бесы попадают в человеческое тело через омут – средоточие боли, грусти, отчаяния и других не самых приятных эмоций. Чем больше омут, тем больше шанс привлечь к себе беса. Они здесь сущности скорее языческого, чем христианского мира.

«Омут» – книга динамичная и многоголосая. Получается подробно взглянуть на историю каждого героя – даже второстепенной, но важной для сюжета «Дружины». Этакого самодельного спасательного подросткового отряда с функцией, грубо говоря, почти пионерской. Эта полифония делает текст насыщенней и глубже, пусть стилистически он и кажется «жидковатым» из-за большого количества диалогов. Это иллюзия! Разговоры подростков – не бессмысленны. Главный твист Снежана Каримова выкатывает буквально на первых страницах – казалось бы, механика заведомо провальная. Но, удивительно, история от этого лишь благоухает, темп ускоряется. В «Омуте» и идейно, и сюжетно важны как минимум две вещи: последствия принятых решений и развитие романтической линии, которая не бросается в глаза. Автор умеет уводить ее на задний план, когда нужно. Справедливости ради, такая линия тут не одна: героев много, все подростки, что поделаешь!

Роман Снежаны Каримовой – чтение легкое, все же нацеленное больше конкретно на подростков. Взрослым тоже будет интересно – но для них многие открытия героев не будут новы. В «Омуте», как в знахарской печи, томится смесь из культурного кода языческих легенд, примет и поговорок, живых современных героев и простого увлекательного сюжета. Описание того, как Цвета вдруг стала скупать девчачьи журналы и пересмотрела вкус в одежде, гармонично смотрится впритык с рассказами о лесных духах, живой воде (которая, кстати, еще кровь и молоко) и колдовских пирогах. «Омут» проникает в сознание читателя так же неотвратимо, как фольклорное – в жизнь героев романа.

Сборнику этих рассказов от зарубежных авторов очень сложно дать какую-то одну характеристику. Разве что: место действия – викторианская Англия, жанровая скрепа – мистика. Впрочем, это и так вынесено в аннотацию. Дальше начинается сплошная уникальность – каждый рассказ от знакомых и не очень российскому читателю писательниц здесь индивидуален. От абсолютно ровных классических повествований до психологических триллеров в миниатюре.

Наташа Полли, например, не получила большой популярности среди российской аудитории, хотя два ее романа («Часовщик с Филигранной улицы» и «Утесы Бедлама») выходили в «АСТ». Рассказ «Поющие болота» как раз входит в мир «Часовщика» – стимпанка с элементами мистики о несостоявшемся музыканте Таниэле и часовщике Мори, который может видеть варианты будущего. «Поющие болота» читаются совершенно автономно, и получается обоюдоострый клинок: кто-то откроет для себя Полли и уйдет читать вполне неплохого «Часовщика», а кто-то порадуется воссоединению с героями в сочельник. «Поющие болота» – отчасти оммаж в сторону «Собаки Баскервилей» и, помимо прочего, связка между первой и второй частями «Часовщика» (последняя на русском не выходила). Отлично отыграли свою карту и переводчики. Слог Полли подхвачен просто потрясающе, и вся красивость описаний – есть за писательницей такой грешок – не теряется. Авторский текст узнается.

Опять же, говоря о невероятной разношерстности сборника: Элизабет Макнил пишет историю об археологе, мечтающем найти новый вид динозавров, и все это приправляет шотландским фольклором. «Завр крипта» – психологический триллер, где, в отличие от текста той же Полли, читатель забирается в голову к главному герою. И чем дальше в текст – тем мрачнее, а последняя сцена… в общем, весьма пугающая. И если история Наташи Полли – сплошь красивые детали, Лоры Пересел – детали, сюжетно необходимые, то Элизабет Макнил – детали неприятные и нагнетающие атмосферу. Допустим, впивающиеся в десну рыбные косточки в пироге. А ближе к финалу есть один эпизод, связанный с женой главного героя и кое-кем еще. Как раз с существом из фольклора.

Каждый рассказ сборника «Однажды темной зимней ночью» – это своего рода вещь в себе: не важно, уютная или неприятная, щекочущая нервы или откровенно ужасающая. Главное, что все истории справляются со своими функциями. Авторская задачка выполнена. А там – дело за читателем.

Ярина пытается спрятаться от разгневанных жителей деревни. Теряет сознание, а приходит в себя в чужой избе в компании… домового. Казалось бы, теперь девушка в безопасности, ведь дом под магической защитой. Но от огня защита не помогает… Волей случая Ярина знакомится с колдуном и оказывается впутана в историю, где замешан янтарь. В это мире он – не просто побрякушка, а застывшая кровь дивьего народа, обладающая огромной магической силой.

«Янтарный меч» – самое настоящее нерафинированное славянское фэнтези. Здесь на первый план выведены все главные элементы поджанра: главное из главного, конечно, – это фольклорно-сказочные персонажи. Домовые, водяные, кикиморы и даже аспиды – существа, в славянском фэнтези не столь тиражируемые. У Ольги Ромадиной они особенные. Домовой дедушка Торопий здесь выведен в сан настоящих волшебных помощников – казалось бы, прием достаточно избитый, но домовой – один из самых теплых и душевных персонажей романа. Мир «Янтарного меча» не очень-то дружелюбен к волшебным тварям: в древние времена колдуны убивали их ради магической крови, а теперь обычные люди их боятся, готовы истреблять просто так. Да и вообще, с удовольствием отыщут среди соседей ведьму, а водяного обвинят в том, что тот требует в жертву девиц. Хотя у него своих достаточно – ему бы лучше гребни или рубашки…

Роман Ольги Ромадиной – простая «история-путешествие» о поиске себя и важности человеческого выбора. Звучит, казалось бы, слишком просто, но «Янтарный меч» – тот интересный пример, когда в до дыр затертом жанре славянского фэнтези получается написать историю, вроде бы похожую на другие, но в то же время – теплую и уютную. Язык здесь не слишком сложный, но и не чересчур простой, темп повествования – не очень быстрый, но и не до одури тягомотный. И все это будто связано из таких мягких шерстяных ниток, что книгой впору укрываться в зимние стужи. Когда хочется отдохнуть, увидеть что-то знакомое и поверить в лучшее. «Янтарный меч» – в некотором роде книга-терапия, находиться в пространстве которой читателю очень комфортно. И старый домовой – правда звезда шоу! – прямое тому доказательство.

Рассказы в этом сборнике, пусть и выходящем под именем Макса Фрая, написаны разными российскими авторами. Все они – участники общества TextUs, а их тексты были написаны в 2020 и 2021 годах. В том промежутке, когда мир познакомился с локдауном, удаленной работой и массовыми QR-кодами. Поэтому многие истории посвящены переосмыслению пандемии. Но самое главное – все рассказы, вне зависимости от стиля и размера, роднит поистине философский вопрос: кто такой человек? И каким он может стать? Это – изумрудное ядрышко книги, скрытое скорлупками сюжета.

В «Правилах…» собраны абсолютно разные истории: начиная концептуальными потоками сознания об эмиграции, написанными практически без точек, заканчивая фантастическим вариантом пандемии. Например, таким, где растения победили: дома захватила зелень с плесенью. Сам же Макс Фрай предстает здесь в неожиданном амплуа. Обычно его короткие тексты – истории, где люди сталкиваются с обыкновенными маленькими чудесами. В этом сборнике у Фрая выходит компактная, но хлесткая антиутопия о мире будущего, где нельзя набирать больше определенного веса, умирать нужно в установленном возрасте, а из злаковых культур удалили лишние углеводы.

«Правила игры в человека» – сборник для тех, кто не боится разноплановых текстов. Фанатов Макса Фрая книга тоже порадует: стилистика некоторых авторов очень похоже на аутентичную фраевскую. Другие же, наоборот, пишут принципиально по-другому. «Правила игры в человека» – интересная творческая коллаборация, где так по-разному отражаются одни и те же проблемы. Все зависит оттого, какое зеркало восприятия выбирает писатель. И читатель, конечно, тоже.

Огромный, 900-страничный opus magnum чилийского писателя, который так и остался не законченным по причине смерти писателя. Роман состоит из пяти на первый взгляд не связанных между собой частей, однако внимательный читатель заметит целый ряд перекрестных пересечений при всей отдельности каждой из историй. Главное, что связывает все их, – это место действия: город Санта-Тереза на мексикано-американской границе. Здесь происходят страшные события, это место-загадка и, по сути, главный герой романа Боланьо. Первая часть рассказывает о четверых литературоведах и критиках, которые отправляются в Санта-Терезу, чтобы найти следы предмета своих литературных изысканий – писателя Бенно фон Арчимбольди. Герой второй – профессор Амальфитано, который оказался в этом городе после долгого вынужденного путешествия по разным странам: он вынужден был бежать от диктатуры в Чили. В третьей части нью-йоркский журналист, тяжело переживая смерть матери, оказывается в Санта-Терезе, чтобы осветить боксерский поединок. Но находит куда более страшную и важную тему. Здесь Боланьо только заявляет то, что в полной мере раскроется в следующей части, самой жуткой из всех. Она подробно описывает о десятках серийных убийств женщин в городе, которые происходят на протяжении многих лет. Боланьо рисует страшные картины не только самих преступлений (они как раз описываются нарочито скупо), но и гнетущей, твин-пиксовской атмосферы небольшого городка, в котором каждому есть что скрывать. Наконец, заключительная часть снова возвращает нас к Арчимбольди и рассказывает историю его жизни, в которой много общего с жизнью самого Боланьо.

Очень странный, вызывающий массу ассоциаций и вместе с тем ни на что не похожий роман испаноязычного классика, которого Сьюзен Зонтаг называла одним из первых гениев XXI века.

«Они не стали задаваться вопросом, что Арчимбольди понадобилось в Мексике. Действительно, а зачем человеку за восемьдесят ехать в страну, в которой ни разу не бывал? Внезапно проснувшийся интерес? Необходимость лично увидеть описываемое в книге? Это вряд ли, решили они – по ряду причин. Например, все четверо думали, что новых книг Арчимбольди больше не будет.

Они не сказали этого вслух, однако все четверо решили, что тут и разгадывать-то нечего: Арчимбольди приехал в Мексику как турист – как делали многие немцы и другие европейцы преклонного возраста. Однако объяснение все равно выглядело неудовлетворительным».

Имя танзанийского писателя Абдулразака Гурны русскоязычный читатель узнал только в прошлом году, когда ему присудили Нобелевскую премию по литературе. А выхода первого издания в России пришлось ждать еще год: и вот наконец вышел «Рай» и на подходе «Посмертие». Гурна, который в двадцатилетнем возрасте покинул Занзибар и оказался в Великобритании в статусе беженца, получил образование и преподавал в университете Кента, где сейчас возглавляет аспирантуру. Специализируется на постколониальной литературе, в частности на творчестве Салмана Рушди. Действие «Рая» разворачивается в Восточной Африке начала ХХ века. Двенадцатилетнего Юсуфа задолжавшие родители отдают в услужение дяде Азизу. Больше они не увидятся, а мальчик отправится работать в небольшой лавке вместе с таким же юношей, работающим за отцовские долги. Мальчик учится работать, заводит дружбу, а потом отправляется в долгое путешествие по Центральной Африке, дикой, прекрасной и пугающей. Здесь впервые возникает тема колонизаторов, пока на уровне слухов и разговоров в караване торговцев. Но постепенно присутствие наступающих европейцев становится все более заметным, чтобы в конце выстрелить мощной развязкой. Гурна не использует черно-белой палитры, он потрясающе богатый и щедрый колорист. Он не делит старый и новый мир на безусловное добро и зло. В центре романа – мальчик, который только начинает жить и который с детской открытостью пропускает через себя все то, что видит и слышит на своем пути. Это роман воспитания о человеке старого мира, который вдруг сталкивается с мощным, оглушительными и резким новым. Возможно, этот мир его раздавит, но пока он восхищенно бежит за ним, боясь не успеть.

Третья за этот год новинка от дагестанского писателя, получившего премии «Лицей» и «Ясная Поляна» за повесть «Типа я», а потом выпустившего нуарный детектив «Холодные глаза», говорит не только о работоспособности автора, но и о широте его диапазона. На этот раз перед нами социальная сатира в духе «Тревожных людей» Бакмана – новогодняя сказка для взрослых. Это история о противостоянии нескольких человек, случайно оказавшихся вместе, и крупной бизнес-структуры. Строительная компания, которой принадлежит земля в центре Махачкалы, собирается спилить самый старый и большой бук в Европе, потому что он мешает строительству бизнес-центра. Но активисты (среди которых есть сознательные и активисты поневоле) принимают твердое решение во что бы то ни стало спасти дерево. У каждого из них свои причины и сопутствующие цели, они очень разные и часто прилично раздражают друг друга, но общая миссия оказывается важным объединяющим фактором. Сатира на общественно-политические недостатки Республики, которая появлялась в повести «Типа я», здесь выходит на первый план, но при этом остается в пространстве художественного текста. Получается порой смешно, порой досадно, а иногда и грустно – в общем, как в жизни. Ну и место новогоднему чуду по законам жанра здесь, конечно, есть. Даже не одному.

Дискуссия о природе вирусов сродни вечному вопросу о первичности курицы или яйца: что они такое? Часть ли они живой или неживой природы? Книга известного научного журналиста Карла Циммера, конечно, окончательной точки в этой дискуссии не ставит, но множество ранее неизвестных фактов об этом мире сообщает и знания систематизирует как никто другой. Они фундаментально отличаются от привычных форм клеточной жизни. «Получив кристаллы вируса табачной мозаики в 1935 г., Уэнделл Стэнли поколебал представления о границе, отделяющей живое от неживого. В кристаллической форме его вирус вел себя как лед или алмаз. Но, попав на табачный куст, он размножался, как всякое живое существо. Затем, когда ученые стали внимательнее присматриваться к молекулярной биологии вирусов, многие из них решили, что они всего лишь жизнеподобны, но на самом деле не живые». Да, сейчас у вирусов нет инструкций по созданию рибосомы, то есть механизма по синтезу белков, а также генов ферментов и другой части генетической информации. Однако ученые предполагают, что всей этой информацией вирус в процессе эволюции обзавестись может: и вот тогда он оживет по-настоящему. «Планета вирусов» – это сотни интересных фактов о прошлом, настоящем и будущем наших мельчайших соседей – смертоносных, но неизбежных. О нескончаемых перевоплощениях гриппа, особенностях вируса иммунодефицита человека и появлении COVID-19. А еще – гигантских вирусах, которые относительно недавно открыли новую страницу в изучении этого мира.

Учебников и пособий по писательскому и сценарному мастерству в последнее время выходит много, и далеко не все они одинаково высокого качества. Наиболее удачные образцы – те, что написаны для широкой аудитории, но при этом достаточно подробны, чтобы донести основные принципы работы над героями, структурой и стилем произведения. Книга Екатерины Звонцовой – как раз такой пример удачного практического руководства. Кому она будет полезна? Прежде всего, начинающим писателям, работающим в самых разных жанрах. Автор начинает с азов – с понятия стиля и обоснования необходимости саморедактуры, учит замечать те ошибки, которыми, как правило, пестрят рукописи новичков. После того как со стилем становится более или менее понятно, переходим к сюжету. Зачем нужны синопсисы и планы, как раскрыть персонажей, какой конфликт держит историю, как быть с правдой и вымыслом – это лишь малая часть вопросов, на которые можно найти ответ в книге «Причеши меня». Профессионалы, которые давно работают в отрасли, скорее всего, ничего принципиально нового здесь не найдут, но они и не являются целевой аудиторией этой книги. Ну и к тому же иногда можно не узнать ничего нового, но порадоваться тому, как логично и последовательно изложена важная информация для тех, кто в ней по-настоящему нуждается.

Первая русскоязычная биография королевы детектива Агаты Кристи написана известным переводчиком и литературоведом, главным редактором журнала «Иностранная литература» Александром Ливергантом. Его перу принадлежат также биографии Вудхауза, Уайльда, Киплинга, Вулф и других писателей.

Страсть к сочинительству Агата питала с ранней юности, когда писала стихи, мечтала о карьере певицы и имела опыт фармацевта. Но ничто не увлекало ее так, как придумывание детективных загадок. Она написала более шести десятков детективных романов (несколько из них под псевдонимом Мэри Уэстмакотт). Ее произведения – самые переводимые в мире, а по числу напечатанных уступают только Библии и произведениям Уильяма Шекспира.

Во время Первой мировой войны Агата работала медицинской сестрой и провизором, в результате чего приобрела весьма полезные для написания детективов знания о ранах, ядах и лекарствах.

Александр Ливергант подробно рассказывает о жизни Агаты Кристи и ее пути к небывалому литературному успеху: первом романе, написанном на спор с сестрой, первом муже, развод с которым обернулся скандалом и исчезновением писательницы, причиной которого стало диссоциативное расстройство на фоне стресса; втором – на этот раз счастливом замужестве, многочисленных путешествиях и феноменальной работоспособности, благодаря которой писательницу узнал весь мир.

«Волшебник» – роман о природе творчества и природе гения. Колм Тойбин показывает, как тщательно подавляемая и скрываемая природа человека и его интимные желания оказывают влияние на его творческую потенцию. «Волшебник» – своеобразная пара к выпущенному Тойбином в 2004 году роману «Мастер» о Генри Джеймсе, так что тема взаимосвязи личности писателя и его произведений для автора не нова. Здесь автор ставит сексуальную идентичность писателя на важное место, объясняя тем или иным жизненным периодом Манна (и, соответственно, теми или иными отношениями в этот период) этапы наибольшей творческой активности и выбираемые им темы. Впрочем, не одним этим ограничивается роман и не к этому сводится личность писателя. Была там и поддержка Первой мировой войны, и то, что нацистский режим в Германии он публично осудил не сразу, и весьма неоднозначные отношения со старшим братом Генрихом, и множество других поводов для скандала. Но для своих детей и близких знакомых он так и оставался волшебником – человеком со множеством обличий, за которыми очень трудно увидеть истинную сущность. Если это был фокус с разоблачением, то Тойбин в нем отвечает как раз за разоблачение.

Аллегорический роман о человеке и его темпе жизни в большом городе. Мирей Гане берет понятные и актуальные проблемы и доводит их до предела, практически абсурдизирует. Диана уехала с небольшого острова, на котором выросла, в город. Из природы – в совершенно иной ритм. Теперь она работает семь дней в неделю: она очень эффективна и вынослива. Она универсальная рабочая машина, но можно работать еще лучше. Для этого всего лишь нужно сделать одну экспериментальную операцию, и тогда равной ей не будет ни в чем: времени для сна нужно будет совсем мало, концентрация еще выше, сил и выносливости еще больше. Все получается – и все же что-то пошло не так.

Роман построен на чередовании двух временных пластов – время до переезда в город и дни после операции. Диана несется по жизни как заяц-беляк в колесе и в то же время фактически не живет, а только исполняет функции и все больше теряет себя.

Книга детских рассказов, которые один из самых популярных писателей Англии писал для газет, в которых работал в 1960–70-х годах. И даже несмотря на то, что знаменит Пратчетт прежде всего многочисленными романами из цикла «Плоский мир», его малая проза не менее остроумна, сюжетна и изобретательна. Вот, например, профессор Велк построил ракету, работающую на дровах, и отправился в ней на Марс. Вот тропиняне (как живые!), отправляющиеся ни много ни мало завоевывать Англию и обнаруживающие, что там вообще-то очередь из завоевателей. Вот нестандартное решение мусорной проблемы в одном из городков Великобритании. Вот слизни и муравьи, восставшие против жабы, съевшей человеческую крошку. Или похищенный суперкомпьютер, с помощью которого король планирует победить республиканцев-революционеров. В общем, книга, которую одинаково интересно будет читать и детям, и взрослым. А еще лучше – вместе, вслух, заодно разглядывая удивительно подходящие по духу и настроению иллюстрации Марка Бича. Идеальное семейное чтение для новогодних каникул.

Шамиль Идиатуллин – автор с очень широким писательским диапазоном. Ему интересны разные стили и жанры, разные направления и разный возраст целевой аудитории. «Это просто игра» – подростковая фантастическая повесть, в которой граница между компьютерной игрой и жизнью внезапно становится очень проницаемой. Макс, несмотря на не очень героический вид, ученик воина. Три его жизни уже истрачены, сейчас он живет четвертую: как он стал персонажем игры, он уже не помнит, воспоминания о реальной жизни стираются все сильнее, а шансов вернуться становится все меньше. Настя – обыкновенная школьница-подросток, которая обожает верховую езду и не любит юбки и компьютерные игры. Вернее, не любила до этой игры, в которой она случайно выбирает в качестве своего персонажа Макса. Проблемы для нее начинаются тогда, когда они с Максом случайно меняются телами. Теперь Максу предстоят контрольная по алгебре и соревнования по конному спорту. Но это – частности, главная цель – найти свою семью и вернуть свою жизнь. А Насте нужно выжить в виртуальном мире и выбраться из него.

В общем, буквальное воплощение идиомы: «Прежде чем судить человека, пройди милю в его ботинках».

Писательница, поэтесса и переводчица с французского, английского, итальянского и датского языков Анастасия Строкина составила увлекательную энциклопедию для детей по двадцати необычных местам России.

Рассказчица – девочка Варрэ, представительница малого сказочного северного народа, которая вместе со своим волшебным оленем впервые в жизни отправляется в путешествие по вполне реальным местам, чтобы узнать их загадки: небесно-голубого Сейдозера, старинного села Корткероса, названного в честь могучего колдуна, Михайловского замка в Санкт-Петербурге, построенного Императором-рыцарем Мальтийского ордена; Царскосельского кладбища лошадей; Синь-камня в Переславле-Залесском; древнего поселения Аркаима и многих других.

Максимально увлекательное и красочное краеведение от лауреата множества премий, в числе которых «Книгуру», «Новая детская книга» и номинация на международную премию памяти Астрид Линдгрен.

Книжка, о которой даже неловко рассказывать без иллюстраций: настолько они хороши, что могли бы сказать сами за себя. Книжка с минимальным количеством текста для совсем юных читателей о семейных ценностях и традициях. Бабушка главной героини все время вяжет. Она рассказывает своей маленькой внучке, как, когда она была в ее возрасте, мама принесла ей кучу старых вязаных вещей. Лея их распустила на нитки и связала себе первый в жизни шарф: длинный, разноцветный, поначалу не очень ровный. Но это настоящий мемориальный шарф – первая вещь, связанная бабушкой в раннем детстве.

Вокруг этого шарфа и завязывается центральная коллизия сказки, которая заканчивается так же, как и начинается: с ощущением любви, поддержки и радости новых умений.

Интерес к графическим романам в последние годы растет в геометрической прогрессии: об этом свидетельствуют ежегодные отчеты по книжному рынку России. Мы наконец перестали воспринимать комиксы как исключительно детский чисто развлекательный продукт и поняли, что комикс может быть очень серьезным и вообще это одна из важных и современных форм творческого высказывания. «Уличные люди» – совместный проект издательства «КомпасГид» и благотворительной организации «Ночлежка». Его задача – рассказать подросткам о том, что бездомные, которых мы часто видим на улице, когда-то жили дома. А потом с ними что-то случилось. Что-то, что оказалось сильнее и сломало целую жизнь. Жестокие родственники, мошенники, алкоголь – все это существует в нашем мире, и кто угодно может с этим столкнуться. С одиночеством, презрением и ненавистью. Главное – не забывать о том, что перед нами – люди, у каждого из них своя очень непростая история. Здесь собраны эти истории, а также советы волонтеров и адреса благотворительных организаций в разных городах.

Хорошая подростковая история о силе человеческого характера, а еще о том, что, когда у человека есть ради чего бороться, он может добиться очень многого. Пятнадцатилетний серфингист Ной после несчастного случая в океане физически восстановился довольно быстро, но сильнейший посттравматический синдром мешает ему говорить. Сильнейшее заикание делает практически любое общение почти невозможным. Психолог пытается помочь, но походы к нему – скорее неприятная рутина для мальчика. Он не очень верит ему, потому что чувствует, что психолог не очень верит в успех. Но там, где наука оказывается не очень состоятельной, помогают три вещи: первая любовь, настоящая дружба – и литература. Окрыленный влюбленностью, Ной видит, как важна для его подруги литература, и постепенно собственное творчество (пусть пока первые, не самые выдающиеся шаги в нем) становится его потребностью и целью в жизни. Когда пишешь, нет проблем с заиканием. Тогда можно рассказать все то, что тебя волнует по-настоящему. И хорошо, если в этих первых шагах в литературе тебя направляет знающий и профессиональный старший товарищ. Для которого, как оказывается, ты тоже можешь сделать очень многое. Очень добрая, светлая и жизнеутверждающая книга для подростков с приятным бонусом в виде списка книг, которые читают и обсуждают герои: «451 градус по Фаренгейту», «Цветы для Элджернона», «Над пропастью во ржи», «Старик и море», «Посторонний» и многие другие.