Мы убежали втроем. Я, он, его брат. Брат и нашел первую квартиру, в которой пахло жареной мойвой, сливами и спиртом. Даже не квартиру, комнату, даже не комнату – чердак, даже не чердак, а сжатое тройным физическим страхом дупло, долбаное дупло дерева, в котором нам приходилось спать, прижавшись друг к другу так, что я не вполне понимала, кто из них (вас) грел руки между моих ног.

Грязь окружала нас повсюду, с того момента и навечно, но я этого еще не знала, знать не могла; грязь только зародилась внутри и начала поглощать явь, выстраивая мир вокруг.

Сам побег, внезапный, шершаво сбитый, сотканный из множества неправд, не давал ни вспышки справедливости, ни возможности возвращения. Побег стал и точкой, и запятой, и точкой с запятой, и во всех этих преобразованиях казалось, что туда, наружу, отошел мой дух, а тело, тело лежит там, где и лежало, откуда вышло, в земле, лежит и все ждет и – начала, и – конца.

Сперва мы ни о чем не думали, шли через лес, бежали по полям, нервными скачками передвигаясь от одного укрытия в другое; и от резости, узости, близости холода хотелось забыться: что-то съесть, что-то выпить, где-то досыта поспать. Но еды не было, но любви не было, а то, что было, я раскрошила, раскроила, разделила на троих. Обделила всех.

Нужно было не трогать, не браться делить и быть делимой, но тогда от изнеможения я стала глупой. Нужно было сжать зубы, всей мне сжаться и вдоволь напиться прогорклым запахом сна, усталым запахом настойки из слив и спирта, который, раз не ушел сразу, не уйдет потом никогда.

Наутро мы добыли кофе, черствеющий хлеб, подсолнечное масло и соль, а потом, еле переждав день, вышли в освещенную лампами темноту, распробовали местные сладости и фрукты. Не кусали уже от голода пальцы, а делали все нежно, осторожно, чуть смакуя, хоть и с оглядкой. Рома шутил, приобнимал, старался подбодрить, брат мрачно размышлял, подсчитывая общие деньги.

– Продержимся полгода, – закончив, сказал Л.

– Если будем экономить, то целый год, – добавил Рома, и оба сочувственно посмотрели на меня.

– Только не мои вещи!

Тогда я за что-то держалась. За Рому. За чемодан с дорогими на родине вещами и за новую технику. За не себя, которая ушла за мужем. – Нет, нет, мы говорим про деньги, а там посмотрим. Пока поживем в комнате, брата отселим на другую кровать. Я верну нас назад, любимая, обещаю. Все это – наше испытание.

Рома поцеловал меня в губы. Брат хмыкнул. Он тогда уже не верил в возвращение, но вроде как верил в любовь. Как и я, верила, одной только душой и жила. Разве есть до чего-либо дело, когда так любишь, думала я. Когда такая кама, такая она.

Мы с ним были очень близки. Опасность, страх на какое-то время сделали обоих животными, умеющими ладить телами; словно по частице от каждого осталось по пути, в лесу, и уединилось там же. Я гордилась, что, потеряв все, мы сохранили чувства.

Мы могли – я могла – любить только так: сжавшись, скомкавшись, спрятавшись друг от друга, друг в друге, друг. Мы – я – прятали отчаяние под подушку, вместе с израненными руками, с пальцами, хранившими влажность любви; пальцами, служившими вечностью покоя и вечностью продолжения, вечностью близости и вечностью страсти. Пальцы готовились стать платой за сжатые страшные мысли и скупые поступки. Случайной платой за беззаботную, беззубую, беззащитную перед яростью любовь.

– Ты мое солнце, – говорил он.

И я становилась солнцем, хотя была землей. А Рома – лунным месяцем, его улыбка светила только для меня, а моя для него, и не было в мире ничего надежнее и чище.

Он обещал, что все проходит, и это пройдет, и мы вернемся, возьмем империю в свои уставшие умы, натруженные руки; будем вместе править подданными-сотрудниками, учить их любить и чтить традиции, да, верно, нужно лишь немного потерпеть, и мы будем сеять свою дхарму. Он все шептал и шептал, а его брат тут – рукой дотронься и спугни – старался дышать как можно тише, чтобы он, чтобы ты продолжал говорить; говорить и ласкать мое скомканное, покорной страстью пахнущее тело.

Скоро, но не слишком, брат переехал спать на отдельную кровать, сначала даже без постельного белья, он укрывался принесенной на себе из дома походной курткой, не достававшей даже до паха.

– Это брат должен спать тут, – горевал ты.

Л. обрывал его преданной песней, ведь что же, он сам так хотел. Уступил нам постель, из уважения к Роме – старшему брату и главному наследнику, и мне, его жене, его вещи. Потом Л. купил себе одеяло, подушку и новые носки.

И время потекло.

Временное превратилось в камень, каменья на моем обручальном кольце, которое вскоре тоже пришлось продать. Есть хотелось больше, чем страдать о золоте.

Днем и ночью братья занимались возвращением. Встречались с какими-то агентами, друзьями и «друзьями», решали, как выпутаться; все пытались собрать, поднять кого-то и свергнуть тех, кто сверг их. Меня никуда не брали, я и не хотела, чтобы брали. И не ходила, ждала в грязной, уже грязной, но чистой на вид комнатке и впитывала памятью запахи, чтобы потом носить их, как пробник прогорклой жизни, повсюду и везде.

Паспорта стоили дорого. Те, с помощью которых пересекли границу, мы выкинули сразу. У моих родителей просить было нельзя. Огромное приданое, состояние, объединенное с Роминым после замужества, сейчас было заперто, уничтожено, забыто.

Он отговаривал меня, я помню.

Когда стало нечего продавать и нечего есть, брат устроился доставщиком продуктов, водил новенький, глянцевый, обклеенный рекламными обещаниями грузовик, и из его внутренностей носил тяжелые пакеты, бутыли с водой по лестницам и лифтам, туда – в квартиры. Впитывал запах чужих избыточных жизней и приносил домой. Делить.

Рома сначала год работал вместе с ним, но сломал руку, лег на диван, и пока срастались кости, оставался там, молясь, размышляя и отвлекаясь лишь на меня. Брат покупал еду, платил за квартиру-комнату-дупло, в которой мы с его братом, моим мужем, братом брата, перевязав покрепче руку, частенько предавались любви.

Его любовь была во мне всегда. Этот сосуд – я – наполнился сразу, как мы влюбились, как поженились, как стали узнавать друг друга. Я сглатывала коктейль, до краев наполненный многословной любовью, писала этой любви письма, надеясь, правда, не отправить их никогда.

Мне нужно было найти дело.

– Найди себе дело, – как чувствовал, советовал Рома. – Не ради денег, но и деньги не помешают. Пока наше возвращение застопорилось. Я скоро смогу работать рукой, приятель приятеля должен подыскать мне хорошую работу. И все наладится, моя принцесса. Пока наш долг терпеть. Но все воздастся.

Я отворачивалась, но смотрела на него, ведь какая разница, куда я повернута, если все равно смотрю на него, всегда на тебя одного. Он, ты не понимал.

Тогда я закрылась в себе, забаррикадировалась молчанием.

И друзей не стало, и подруг не стало, потому что как можно близко общаться, если никто из нас не знал самого мелкого, ежедневного, бытового, и от усталости никто из нас уже не хотел этим делиться. Они – от усталости оставшихся – смущенной, я – от усталости непонятых – тяжелой.

Хотя что мне стоило открывать рот, не думая, отвечать, не думая, спрашивать, вести светски-пустые беседы: что ты ела; кофе; а с чем; с чем, с конфетой; разве ты не завтракаешь; нет, а ты; я очень голодна с утра, люблю пораньше встать и долго сидеть, плотно поесть кашу или бутерброды с чаем; а много ты пьешь кофе; много, чашек пять в день; ой как вредно, я читала статью, что не больше двух можно в сутки, и чая тоже, и лучше всего, конечно, пить воду, я пришлю тебе ссылку; не надо, спасибо; как хочешь; а как там Рома, как он держится; спасибо, хорошо, а твой; да все так же, качели, то люблю, то отстань, но деньги приносит, в отпуск вот собрались на море; ясно, молодцы; и вы однажды поедете, все получится; да, наверное, да.

Ничего мне не стоило вот так открывать рот. Наверное, стоило все.

Не узнаю я тебя, Ситаева, написала как-то подруга и подругой быть вмиг перестала. Конечно, как можно меня узнать, меня ведь нет. Ведь мне пришлось уехать.

Беседы, конечно, тоже не были пустыми и бессмысленными. Они давали ощущение течения, развития, со-причастности, они привлекали очевидцев нашей жизни, выписывающих, подписывающих свидетельство бытия, которое, впрочем, совсем скоро могло стать и освидетельствованием тела. Но отвечать призракам прошлого я перестала. Я пила кофе с конфетой. И не завтракала. Вот и все, что обо мне нужно знать.

А еще я падала в грязь, и пока, пока я вставала.

Работа нашлась в продуктовом киоске на отбитой остановке, куда автобусы подходили три раза в день. Прямо на киоск выходила задняя сторона автомойки-автомастерской. До города пешком было минут десять, но этот отшиб, закуток жизни жил в безвременье и бессловесности здравого смысла.

Личность там не проверяли. Не нужно было показывать документы, а может, и нужно, но наличных денег я все равно не видела, поэтому руководство – бритый старичок Кабана – закрыло глаза; старичок закрыл одинокий глаз, а другого глаза не было видно за повязкой, и махнул рукой, махнул, я выдохнула, взял. Милая девочка, не правда ли, мало ли почему она прячет свой поддельный паспорт, паспорт, которого нет.

Да, налички уже не водилось. Они расплачивались картами, словно бы ненастоящими, нарисованными искусственным интеллектом картинками. Покупали в основном жвачку, булочки, шоколад, вечером сухари и пиво. Крепкого не водилось, по крайней мере легально, а нелегально – можно было отхватить даже не от коршуноподобного, по кличке Чиил, главного техника, а от его жены – любовницы всех и каждого поочередно.

Чиила звали Чиилом прямо, в глаза, и за глаза, и конечно, не из-за него самого, его там, в теле, каждый день напивающемся до беспамятства, уже давно не осталось; но жена была, жена управляла, методично и жестоко брала, что хотела, от других мужчин.

Мальчики днем должны работать, говорила Чиилова жена. А что делать ночью, что делать ночью, умалчивал закон и много того крепкого, спиртового, которое она сама потом приносила своим «мальчикам». Меньше знаешь – крепче живешь, говорила она мне, запираясь с очередным ночным развлечением, задергивая шторы в своем проходе между наракой и сваргой, пожирая души в этой патале страстей, в этом бессмертии жизни, которая еще неизвестно куда, потому что в этом мире сбились все настройки, их, нас, всех приведет.

Да, я хорошо понимала, мое дело – принимать товар от мутного, такого же беспаспортного, елозящего взглядом по бедрам человека; отбивать товар для клиентов, прирученных Чииловой женой; не забывать в конце дня считать по чекам кассу, закрывать киоск, передавая ключ в автомойку.

Чего они могли бояться? Уж точно не меня, бесправное, обезличенное, бежавшее, изгнанное родной землей мужа существо. Последние годы с Ромой погнули, научили меня – знай свое место. Все в этом наотшибном микромире существовало для мойщиков и объектов-потребителей мойщиков. И я, выходило, существовала лишь для них. Пока работала в киоске, я жила для них.

И мы – я и они, мы ярились, растворялись в бессмысленности инерции. И когда нечаянно встречали глазами глаза, понимали – длить нам это состояние вечно. Они – вечно будут копаться в грязи, но делать свое дело, я – пытаться любить в новых условиях, но в остальное время тоже копаться, в нечистотах, что уже начали скапливаться в уголках тела.

Снаружи и будто бы внутри.

Царевна, рожденная и взятая из грязи и в грязь теперь вернувшаяся. Но те времена я почти забыла. Как и он, как и ты?

После работы дома меня встречали Рома и Л., и я оживала для мужа. Мы вместе готовили, залпом смотрели сериалы, одну серию за другой, как будто там, в следующей, обязательно в следующей, должны показать, как нам дальше жить. Хотя мы уже перестали пытаться. Я сидела посередине, между ними. Иногда закрывала глаза, а Рома понимал знак и беззвучно убивал таракана. Л. морщился, но молчал и отпивал пиво большими глотками.

Я так больше не могла, не могла, не могла. Но почему-то тоже молчала.

– Я бы пропал без тебя, любимая, – постоянно шептал Рома, пока я чистила купленную, где-то взятую его братом картошку, или терла щеткой зубы, или подмывалась прямо тут, в комнате, в тазу, воссоздавая нечто древнее и забытое царской кровью.

Он прижимался ко мне весь и пытался вобрать запах ноздрями, теплоту тела руками, расшевелить, раздразнить, возбудить, но часто – тщетно; разве мне уже желалось так, по-быстрому, пока не увидит тот, другой.

Разве тут, на десяти квадратных метрах пола, пота, плоти, еще могло кому-то что-то ненасильно захотеться?

Через несколько лет Рома стал пожарным. Брата повысили, он уже не ездил в дома, а контролировал местный даркстор. Нам стало неоткуда брать эмоции взаймы, нечем разбавить монолитную тоску и горькую, натянутую скуку. Словно все с нами связанное имело приставку дарк.

Мы должны переехать из этой комнаты с тараканьими забегами по ночам.

– Простая жизнь – это хорошо, – учил меня и брата Рома. – Отец не поможет, отец умер. Раз нет возможности пока вернуться, нужно чтить закон и ждать. Жизнь, полная принятия и скромности, возвышает. За все страдания нам будет дано столько же счастья.

А мы молчали. А Рома продолжал:

– Ну что же вы. Разве я неправ, мой брат? Разве мы уже не счастливы, любимая? Мы живы, дышим и едим.

– Я с тобой, – тогда отвечал брат, и мы оба опускали головы и подчинялись.

Терпели – оба – ждали. Пока я снова не заводила: пора жить отдельно. Пора. К тому же с документами дело решилось – то стала первая серьезная победа.

– Значит, пора, – признал не без грусти Рома. – Найдем хорошую двушку, нам одну комнату, другую – брату, он заслужил.

– Может, совсем отдельно? Зачем нам брат, зачем нам кто-то третий, безучастный или, наоборот, слишком близкий, тесный, дробящий нашу мечту.

Но я так и не смогла это сказать. Он бы не вынес.

И мы сменили дупло на две комнаты, для Ромы, его жены и его брата. Потом еще одну. И еще. В четвертой – остановились. Замерли на несколько шершавых, клейких лет.

Автомойка расширялась, обрастала людьми и машинами – с другой стороны здания, я не видела, но знала. Старик – владелец киоска – обновлял ассортимент. Появилась сменщица – затравленные глаза на половину острого лица, черные до колен волосы, поломанные ногти и синяки; я старалась не спрашивать, да и видела ее редко. Так, помогала первое время, подсказывала. Мы сменяли друг друга, работали с утра до поздней ночи по три раза в неделю. Домой я стала ходить пешком, через прозрачный пустырь с гаражами, через сточенный железнодорожный переезд, прямо к последнему препятствию.

Луна быстро, как в перемотке, бликовала, томилась, испытывала, но не надоедала – менялась частенько. Я вбирала, глотала ее и ступала. Несла свой страх через тоннель, переход, в котором горели все лампы, но лучше бы не горели, потому что люминесцентная встреча с собой была даже страшнее. Никто мне ни разу не попался, словно впустив в себя, реальность начинала раздваиваться и растраиваться, образуя множество коридоров вариантов, и для каждого – смертного и нет – он был бы непременно свой.

Рома встречал меня на другой стороне, если еще не уезжал на ночную смену, а если да – а чаще да – присылал своего брата, чтобы тот пел мне песни, развлекал. Но так это не работало, перестало работать.

А я хотела зайти с кем-то из них в тот тоннель и посмотреть, растворится ли человек рядом, отправившись к своим слабостям и страхам, или же я найду его руку; руку того, кто оказался сильнее и остался рядом, несмотря ни на что. Но с тем, не мужем, я делать этого не стала; боялась, вдруг тот, не муж, пройдет испытание, пройдет смело, я знала, смело, и надо будет что-то делать, а я так и не придумала что.

А он, брат, ведь уже намекал, не говорил, но смотрел, и не раз, не раз, догадывался, знал. Он мешал, я чувствовала – тоже знала.

«Не встречай меня больше, спасибо», и брат перестал, затаился, не простил. Я ходила в одиночку, скрывая в кармане эликсир свободы, который горячил внутренности и давал надежду на отдых за закрытой дверью своей комнаты. Тихо, молча, настороже.

И страх шуршал в районе кухни. Лишь брат там, он один.

Когда начались холода, в киоск потянулся определенный контингент. Греться, намаливать жаркое питье и еду. «Маргиналы, демоны, – плевала Чиилова жена, – и что вы их прикормили, гнид?» Она словно боялась, она прятала там, на автомойке, нечто живое или мертвое, появившееся совсем недавно.

Демонов прикормила сменщица – и ведь пожалей одного, налетят профессиональной стаей, – а потом пропала; нет, не ушла, нет, уйти ей было некуда, просто однажды исчезла, и тогда бомжи достались мне сами по себе, в подарок.

Они рассказывали трагичные, гладко выбритые надрывные истории, лезли своими глазами в глаза и все время лебезили. Но я-то знала – они были готовы убить, разгрызть любому глотку, но не на чужой территории, не там, где кормят, не там, где табу. Не наверху.

Я ходила с оглядкой и поделилась бы страхами, но Рома сказал бы, что наш долг, наш общий, тройственный тапас еще и в том, чтобы помогать нуждающимся. Л. хмыкнул бы и попросил быть осторожней. Но я не говорила. Тогда впервые кое-что поняла. Стала звать на помощь владельца.

– Демоны, – ворчал одноглазый старик, прогоняя пропитых кулаками, – чертовы демоны, ракшасы, вот вам, а не хлебные крошки. Вот вам, а не моя еда, вот вам, а не моя жизнь.

– И вам не жаль их? – спросила тогда я. – Вы же помогали мне и сменщице.

Он сказал, что знает, что делает, потому что «сам, да, сам, кхм, в общем неважно». Он понимает, кому надо помогать, а кого гнать.

– И кому помогать?

– Тому, кто работает, – кивнул он коротко и ушел, волоча нечеловечески длинные, нестариковки сильные руки.

Да. Бомжей он гнал. Злил. Но неместных уличных работяг, уборщиков, строителей с грустными глазами, людей без паспорта, без номера, без наименования, графического обозначения, случайно оказавшихся в этих краях, он пускал посидеть на ящиках у батарей; те очень благодарили, покупали дешевый чай по пакетикам и грели рано постаревшие, истлевшие от ветра и несчастья руки. Руки страдания, которым повезло меньше моих, – они никогда не видели покоя и никогда не видели любви. Руки, которые тоже бежали, царапались, цеплялись, дрожали, умоляли, искали, трудились и снова умоляли.

Выживали.

Взял бы Рома их ладони в свои, завел песнь про аскетичную дхарму. А они бы удивились, а они бы заплакали. Они жили в ней, аскезе, так, недобровольно, почти безвыходно, и не было в этом ничего возвышающего, очищающего. Нет, никак не возвеличить нищету. Нищета пропитывала, день за днем прополаскивала их пустые желудки горячей водой, окрашенной то заваркой, то негустым бульоном, чтобы поддерживать ощущение сытости, чтобы длить страдания их жен, детей, сестер и матерей.

И не было этому ни конца ни края, ни края ни конца.

Они выдавали свое происхождение узнаваемой, характерной тоской по дому, который – я знала – лишь казался домом, на расстоянии выглядел как дом, сентиментально им, домом, притворялся, но, конечно, таковым быть переставал еще в точку разрыва, в сам момент отъезда; на самом деле этот некий «дом» пустел, когда, плача, пустели семьи, чтобы наполниться чем-то новым тем и там, куда потом придут, куда потом доберутся.

Но то понимали немногие. Прошлое сладко держало, уютно – уже случившимся, будоражащим, но безопасным – сжимало, крутилось рядом, подпитывало мысли, соскальзывающие в ностальгию, с пяти сторон задевало больные места, натертые еще раньше, настойкой слив и спирта; бередило души, куда пускали порой лишь самых близких, куда пускали никого.

Прошлое побеждало, оно было сильнее, но что же могли сделать они, простые люди, и мы, простые полубоги, полулюди, полукто? Освободиться, заполниться заново. Снова.

Пока не умерли.

Да. Те, кто не умерли, сочиняли истории о том, как умрут живые, о том, как голосисто станет петь ветер, как птицы возьмутся за руки и полетят под горой, как ты да я уйдем куда глаза глядят, уйдем, и черт со всем, черт, понимаешь?

– А брат? Уйти? – всегда страдал Рома. – Ему сейчас уйти? Брат мог остаться там, дать показания против меня и стать наследником, преемником империи отца. Но он ушел, бежал, терпел, был предан.

– Уйдем, – вторила я, – нет, мы уйдем вдвоем – начнем с начала.

– Что это с тобой? С начала начинают те, кто видит скорый конец. Брат будет с нами.

И я всегда просила отвернуться и не смотреть, как плачу, но он всегда смотрел, хоть и отворачивался.

– Ты мое солнце, любимая, – все так же повторял он.

Но я уже не слушала.

К этому, предпоследнему, четырнадцатому году ссылки мы жили неплохо, обустраивали дом на троих, всегда на троих, и я уже не томилась, приняла, свыклась, так и не объяснив себе, что хуже – смириться или нет; я перестала ждать, нашла выход в вечности, обратилась к другому богу, другой богине.

Не богине плодородия. Нет.

О ней Рома не спрашивал. И мы молились, ждали, тела плодов нам не давали. Тела засохли, и тела застряли. В глубине разомкнутой души. Словно жил во мне лишь верхний слой, лишь кожа, под которой никого, постучишься, тук-тук, никто и не ответит; лишь гул и стук, и отзвук стука.

Л., брат, видел отметины моей богини, уже давно не пел, ходил на свидания, держал гарем, или, как шутил Рома, два гарема, оно и понятно, продолжал шутить он, ведь брат, мой брат, силач, любимец женщин и гроза морей.

Чиилова жена ворчала на своих новых «мальчиков», раздражалась от перемен и скрывать эти перемены почти перестала. Но и прямо не рассказывала. Мы частенько стояли на улице и перекидывались малозначимыми для близкого знакомства словами, пока эта женщина, не человек, некто под маской женщины, выпивала свою порцию эликсира, а я свою. Делая вдох, она лезла мне в душу, спрашивала, почему я прячусь тут, при всем уме не сделала карьеру, не купила дом, не завела детей, собаку, какого-нибудь глотателя времени, песика-терьера. Она столько раз давала мне советы излечиться, что я потеряла слух.

А потом – осторожность.

Прошли холода, и бомжи перестали появляться в киоске. Мы с Варуни долго ходили вместе, рядом, и вроде я уже могла отказаться от ее защиты, но кто сказал бы, что должна. Мне дышалось свободнее, тише, и я вдыхала раз, два, три, и выдыхала чаще, чем в полвечность. Чище. Ведь выдох как освобождение себя.

В один из дней, на выходе из тоннеля, я заметила человека. Нет, было не опасно, не дергалась рука, карманная варуни, там стоял лишь мальчик. Дергал большую коробку, пытался то ли открыть, то ли сломать ее и достать лежащее внутри. Я подошла поближе.

– Тебе помочь?

Он дернулся, секунда – побежал, секунда – и вернулся. Сунул коробку, я не брала, но он стоял и дрожал, пришлось – и я сцепила квадратные руки.

– Я не могу, – заплакал мальчик, просто мальчик, и больше будто бы никто. – Мне подарили, папа отругал, пошел выбрасывать и дом, и их самих, но я умолял, просил их отпустить, я хотел отпустить, но не могу, давайте вы, давайте вы, давайте.

– Кого отпустить? – Я присела чуть ниже, заглядывая ему в глаза.

– Возьмите себе, возьмите.

– Кто там?

Но мальчик отмахнулся, почти оттолкнул меня, нелепо измял, скомкал мокрое лицо о рукав и понуро пошел прочь; я окликала и окликала, но он не обернулся.

– Муравьи? Знаешь про их бога? – спросил на следующий день одноглазый Кабана.

Я знала лишь про муравьиную ферму, которую мне подбросил друг или враг, в этом мы еще не разобрались. Рома вчера проверил коробку, брезгливо отшатнулся, хоть и старался это скрыть, и стало понятно: даже если и есть муравьиный бог, вот с кем мужу точно не поладить. Брат сел рядом, мы выпустили зверя на волю, из прозрачной колбы пересадили первых основателей-поселенцев в большой, уютный дом. Пересадили и долго наблюдали, без шума слов и скрипов, замерев, смотрели будто на себя самих.

– А там Рома, я и ты.

Старик ждал. Я неопределенно пожала плечами, пусть расскажет, он же хочет рассказать; и тот, раскачиваясь на месте, начал:

– Изначально муравьиный бог, муравьиный служитель был обычным человеком. Никто не знал его первого имени. Любил семью, плодился, говорят, его жена родила шесть или семь детей. Настали сложные времена, дети недоедали, жена голодала, он уже давно забыл, что значит есть. Решился выйти на дорогу и ограбить первых попавшихся путников. Ими оказались странствующие монахи. Брать у нас нечего, сказали они, но совет мы тебе дадим. И застыдили его, указали путь истинный – уйти из мира, взглянуть в свой разум, найти душу. Ушел он из мира – далеко в лес, сел в позу лотоса и просидел так долго, что седина покрыла голову его, а муравьи построили вокруг своего царя огромный муравейник. И встал тогда этот человек – семьянин, разбойник, может быть, поэт – отрекся от своего старого имени, обрел мудрость и смысл в вечности. Остался в лесу, построил хижину. Слава о нем распространилась по свету, пришли последователи.

– А дети и жена? – спросила я. – Что стало с ними? Они же голодали.

Старик недовольно хмыкнул и сделал вид, что не расслышал.

– Еще есть версия, что никаким разбойником он не был, а просто однажды пошел то ли за сном, то ли за видением и забрел в лес. Все большие дороги жизни, все малые тропки бытия всегда вели его к муравьям.

А куда меня?

Дома я сразу подошла к ферме. Муравьи не чувствовали свою бесправность, нежеланность, они мигом адаптировались, трудились, деловито застраивались, как будто по заранее написанной их богом программе. Рома собирался на ночную смену в обитель чужого бога, обитель огня.

– Пишут, что они быстро размножаются. И если не открывать надолго дом, то не разбегутся.

– И дорастут до целого поселка. А ты будешь у них самкой, царицей, богиней, – подхватил Рома, – так что однажды они восстанут, и я обнаружу себя связанным тысячью серебряных нитей.

То была совсем другая история. Рома развеселился, привалился ко мне, пытался приобнять.

– Ради тебя пусть остаются. Ради тебя я должен терпеть. Но если расползутся по квартире, придется решать вопрос.

Я кивала и все смотрела сверху вниз, на поселение. Движение не прерывалось. Муравьи не останавливались. Казалось, они так много работали, что не видели жизни, что им некогда было жить. Но нет, в труде и долге они знали смысл.

Пришел Л., и мы снова весь вечер сидели около нового семейства. Тихонько переговаривались, встречались руками, касались невзначай плечами. Он приближался, хоть и не хотел, старался медленно дышать. Я не отсела. Зачем? С этого места хорошо наблюдать за муравьями.

Где есть трое, думала я, нет места любви, есть лишь томление и ожидание ошибки. Но я не совершу ее, не совершу. О нет.

А через три дня меня не стало. Утром я приняла амритовое бессмертие, перешла, как обычно сквозь свой тоннель – тоннель, как полукруг границы между трех сторон. И все пропало.

Начали поиски вечером. Она не пришла, сказал Л., что-то случилось. А Рома молча сложил свой лук в заплечную сумку, зашнуровал берцы, собрался. Годами боролся с агни-огнем, дарил людям новые жизни, теперь пошел на главный бой. И был готов.

– Сначала на работу, – кивнул он брату.

Кабана, владелец, задержался в киоске, сам принимал поставку, и сейчас раскладывал продукты на витрину.

– Заболела и не позвонила, – проворчал он, догадавшись, кто перед ним, – или напилась, поди, валяется. Подвела. Пусть уматывает. И не пущу, пусть плачет, просит, не прощу.

Но Л. уже поднял его за подмышки. Повел носом воздух. А старик все понял, перестал сопротивляться. Длинные, неестественно длинные руки повисли до колен.

– Ты демон, одноглазый демон. Говори, где она?

– Исправившийся демон, бывший музыкант, – поправил старик. – Так значит – нет ее?

– Утром ушла на работу. И все, телефон недоступен, домой не вернулась.

– Но сюда не дошла. Может, от вас обоих сбежала?

Л. занес руку, но Рома его остановил:

– Нет, исключено.

– Тогда она у ракшасов.

Старик еще больше осунулся, как будто постарел.

– Покажи путь. Мы уйдем и не тронем тебя.

Нет, сказал одноглазый демон, сначала нужен Сугри, убедите его пойти с вами. «Кто такой Сугри и зачем он нужен, если есть мой лук?» – горячился Рома.

– Это глава банды обезьян, изгнанный из общего бизнеса братом; верните ему власть в клубе, и он поможет освободить ее, – настаивал Кабана. – Вдвоем не справитесь, нет-нет. Я пытался с той, другой, сам еле выжил.

– И где его найти? – спросил брат.

Старик поднял руку.

– Девочка в логове бомжей, – подтвердила Чиилова жена, открывая дверь и провожая их в подсобку и вниз по лестнице, в подвал. – Не помогли? Не наше ж дело.

Сугри возвышался над своими собратьями, в большом пространстве с матами, боксерским рингом, всего там было человек десять, или тридцать, или сто, они заполняли собой пространство, мощные обезьяны, сидящие и стоящие горы мышц.

Надо биться. Нет, выхода нет, надо биться, оглядываясь, молча сказал Л. брату. Не с ними, рядом, против остальных. И Рома неслышно согласился.

– Говорят, ты знаешь, как победить Равана, царя бомжей?

– Я как раз ждал тебя, правитель солнца и луны. Ты поможешь мне, я – тебе. Мой брат обманом отжал клуб, выставил нас с ребятами на улицу, позорно лишил территории, а это ой как нехорошо, надо разобраться. Когда вернешься на родину, пришлешь оружие и пару сотен бойцов, и может, сможешь биться сам…

– Нет, я приду, – вступил Л., – за брата. С сильными людьми.

– Один из вас, и будет договор, – кивнул глава ванаров. – Заметано, возьмите лучшего из лучших.

Он осмотрел бойцов. Позвал:

– Ханума!

Обезьяны расступились, и из-за волосатых боксерских, обтянутых майками и объемными венами тел шагнул невысокий, приземистый малый, с хитрым и добрым лицом.

– Пойдем, – торопил Рома.

– Рано, – остановил их Ханума, разминаясь для поединка.

Он сделал приглашающий жест для всех, продвигаясь к рингу, а когда нашелся желающий, то вскочил под веревки, запрыгал из угла в угол, сделал два или три удара, отправил противника в нокаут. Он прошел обряд прощания с бандой. Утер на автомате пот с сухого лба.

– А вот теперь пора.

До ракшасова логова, вниз и вниз, двигались без остановки, быстрыми прыжками, рывками. Ханума бежал петлями, заметая следы. Безлунная тьма всасывала ветер и ненужные слова, и казалось, не могло быть еще чернее, невидимее, но да, могло быть, могло – еще не меньше семи миров по направлению к центру земли. Автомойка находилась лишь на верхних нижних землях паталы, а в нижние-нижние им только предстояло спуститься. Но двери, отверстия, калитки входа и куда-то выхода, в бесконечных воротах, сколько ни бежали, они так и не нашли.

Им нужно было переместиться правее, сквозь толщу ограждения и найти ту, кого искали, за кем пришли. Надо копать, крикнул Рома, лопат нет, надо копать, она там, я чувствую. И я, почти сказал брат, но смог смолчать.

Рыли втроем, руками, но ванар был быстрее всех. Он широкими руками-ковшами отбрасывал комья искусственной земли, и те не долетали, растворялись в воздухе. Дело продвигалось медленно. Так прошло два дня и две ночи. На третью появился еле видимый – темно-серый – просвет, куда пролезла бы разве что кошка.

– Я пойду на разведку один, – предупредил Ханума и ловко, словно уменьшившись, исчез на той стороне.

Рома и Л. без движения упали на землю и проспали целые сутки. А потом угрюмо ждали ванара из-под забора. Когда Ханума позвал, они не сразу поняли, откуда доносится звук. Тот по-обезьяньи улыбался им сверху, спуская веревку – мост через пространство и время.

– Она там, – спешно рассказывал ванар, балансируя на заборе и переправляя братьев на ту сторону. – Я видел своими глазами, ее, самую совершенную женщину на свете. Но нам надо торопиться, царь ракшасов рвет и мечет, грозится убить и съесть ее, потому что она не сдается, не ложится в чужую постель.

И они втроем снова побежали. Темнота не стала светлее, вдали угадывались силуэты полузаброшенных домов. Ханума громко говорил, но его дыхание не сбивалось с ритма:

– Сейчас путь свободен, но что было со мной, когда я первый раз вступил на эту землю! Повсюду, сколько глаз хватало, разверзся океан, и он шептал мне, что никто не проходил через его просторы. Тогда я будто вырос и прыгнул поверх него.

Затем прямо перед лицом встала змея, вечная гигантская шея, которая хотела сожрать или сохранить тело в своем желудке. Ты не сможешь уйти, все проходят через меня, сказала змея. Тогда я будто бы уменьшился, вошел в зловонную пасть и проскользнул ее насквозь. Вот видишь, простой ванар обошел тебя, посмеялся я и отправился дальше.

Снова я мчал вперед, на крошечном пространстве света остановился, задумался, как древняя ракшаси схватила мою тень и завертела ее, закружила. Я отбивался как мог, но она была сильна и знала наперед все трюки. Нужно было не победить, а выжить. Что бы сделал Сугри, подумал я. И тогда еле вырвался, побежал к своей цели, отпинывая, передвигая прошлое. И все исчезли. Когда нашел ее и возвращался обратно, за вами, ни змеи, ни ракшаси, ни океана не было.

Это коллективное помешательство, бежал и думал Рома, мы все сошли с ума. Ну и пусть, бежал и думал Л., главное – она будет жива, свободна; она, любимая, его жена.

– А что случилось там, внутри? – напомнил Л., когда Ханума вдруг замолчал.

– Тсс. Мы близко, – начал тормозить он, от ботинок запахло горелым, полыхнуло искрами.

Он встал, прислушался, принюхался – «лаз тут» – и без разбега прыгнул вверх на три метра. Подтянулся, проверил хват рук и надежность конструкций и кинул братьям, чтобы те перелезли по нему и по ветхой пожарной лестнице прямо в окно второго этажа. Оттуда все трое спустились в минус первый этаж, в подвал, в подвал подвала и дальше, вглубь земли. Дом, казалось, рухнет прямо на них; внутри давным-давно все проросло деревьями, а затем выгорело, и замело песком, и временем истлело, и теперь держалось на мысли, да, лишь на воображении, фантазии, мечте.

– Закройте глаза, лучше завяжите их, и молчите, я проведу, – прошептал Ханума и отпер дверь. По зрачкам полоснуло светом тысячи огней.

Они вышли в коридор какого-то дворца ракшасов. И так живут цари бомжей, дивились братья; а вы еще не видели, что у них в подземном небе, в патале, отвечал Ханума. Роскошь ослепляла, и это ужасало сильнее мрака. Двигались без остановок, Рома держал наготове лук, Ханума – кулаки, Л. – любовь. Они проскочили через сотню залов, но везде встречали лишь пустоту.

– Рядовых отпустили пировать, а тут только сам царь, да и наложницы, охраны не больше десяти человек. Она в скрытой комнате, и мы никогда бы не нашли туда путь, если бы не пятая жена главы ракшасов. Не наложница, жена, она поможет.

– Зачем ей помогать? Это ловушка.

– Дождемся, пока все уснут.

Они спрятались в маленькой комнате для уборочных машин.

Стоять на месте, не двигаться относительно пространства, ждать было тяжелее всего. Л. уставился в одну точку, в голове повторяя одно и то же обещание, Рома тщательно проверял каждую стрелу в колчане, Ханума отжимался от стены. Когда раздался полуторный стук – условный знак – все трое были готовы.

– Идем.

Женщина в шикарном золотом наряде, с волосами до колен, остролицая, внимательно осмотрела вооруженного Рому, уверенного Л. и коротко кивнула. И повела через богато украшенные помещения. Демоны ощущались повсюду, весь кондиционированный воздух состоял из запаха зла. В тупике со множеством дверей жена ракшаса приложила палец к губам и показала на одну из них.

Там, за приоткрытой створкой, в окружении голых опьяненных наложниц, спал демонов царь после славного пира. Рома и брат подошли и неслышно заглянули в ракшасовы покои. Тела, тела, тела – не перечесть. Но что в углу? У Л. закололо сердце, неужели там, в золотой клетке, на постели, неодетая и бездыханная лежит их, его, Ромина любовь. Нет, показалось, другая. Но брат на секунду поддался видению.

Рома направил свой лук на того, кто отнял у него любимую.

– Это морок, простой морок, примитивщина, – проскрипела царица, опуская его оружие вниз. – Он помешался, заставляет наложниц принимать ее облик. Видеть уже не могу, сама бы убила. Скорей забирайте. И уходите, забирайте!

Женщина в золотом открыла еще одну дверь, та вела в сад с самыми прекрасными цветами на свете. На траве лежала она, а рядом ракшаси-демонихи с искореженными, даже в забытьи, лицами.

– Пришлось усыпить охрану. И ее, чтобы меньше проблем.

Рома схватил ее, проверил, все ли цело. Дышит! Он закинул слишком легкое тело на плечо и повернулся к царице-ракшаси:

– Благодарю, ты спасла мою жену. Обещаю, что не трону тебя.

Та рассмеялась.

– Она мне однажды помогла, а я держу обещания, помню долги. Мы виделись у Кабаны, тогда я была еще наложницей, сбежала и пряталась в киоске. Равен посылал ракшасов с дарами и сладкими речами, те уговорили вернуться уже супругой.

– Ну, веди нас назад, – наскучило Роме.

Брат видел, что у того чешутся руки; руки хотят выпустить стрелу, сделать того героем, но уже не от победы над огнем.

Они двинулись, как рядом просвистели несколько стрел.

– Кто там? – проревел кто-то из комнаты. – Зверь, демон или человек, кто бы ни был, выходи, я все равно тебя одолею.

Тяжелое, пущенное демоновой рукой копье задело Л. по касательной, но ранило сильно. Он вздрогнул и стал медленно оседать, но Ханума подхватил и так ловко положил его на плечо, что, не повредив, заткнул рану.

Рома дернулся, но женщина в золотом резко остановила его. Пошла туда сама.

– Это я, жена твоя. Потеряла служанку, встала сделать нам нектар.

– Рома, пойдем, быстрей, если нагонит, нам не подняться, отнесем брата к лекарю, скорее, – тянул его Ханума.

– Возьми ее, возьми, да давай же, – рычал тот, перекладывая жену на второе плечо ванара. – Идите, давайте-давайте.

«Там есть кто-то еще!» «Нет, только я».

– А ты? Ты же погибнешь! Сгинешь от его рук. Подставишь всех.

– Я сгину, если не отомщу. – Рома подтолкнул ванара в сторону выхода, погладив Л. по голове:

– Без тебя, мой верный брат, не нужна ни жизнь и ни победа, ни она.

Он словно обезумел, не слышал шепот и крики боксера. Бесполезно. Он прошел назад и выпустил в Равена смертельную – жалящую, разящую – стрелу.

Ханума уже шагнул за дверь, уже почти унес две жизни на спине; он слышал ее свист.

Роме повезло. Он ушел от охраны, догнал ванара у двери в темноту подвала, и они вместе нырнули в нее, и тяжело, спешно поднялись на поверхность. Ярость давала скорость. Лишь наверху, спрыгнув с пожарной лестницы, он заметил, что так и не помог Хануме, не разделил с ним ни жену, ни брата.

Они отбежали во тьму, подальше, у дерева ванар очертил круг и положил туда оба тела.

– Я знаю лекарство, но работает оно лишь тут, в подземном небе. Ждите меня, друзья. Отправляюсь один. Добуду траву или не вернусь. Даю слово. Если надо, то принесу гору, на которой она растет, – сказал Ханума и исчез.

Долго ждал Рома, ждал и проливал слезы над любимым братом; так долго, что она, очнувшись, кинувшись к мужу, увидела его поросшим сединой и травой. Но не той травой, не той.

Долго они оба ждали над белым, остуженным телом, не касались друг друга и плакать уже не могли. Они совсем отчаялись, как вдалеке показался ванар, самый лучший обезьяний боец из тех, кого встречала вселенная.

Он летел и сжимал в руке зеленое спасение.

Когда я вышла из клиники, дом – черная коробка без окон, дом – бесправный бездетный ад, встретил меня невозмутимым запахом жареной мойвы, слив и спирта, как будто и не было тех лет, как будто я снова вернулась в дупло, нет, как будто я в дупле жила и никогда его не покидала.

С порога, не разуваясь, не раздеваясь, я прошла к семейству, и прямо так, в одежде, просидела несколько часов. Муравьи густо расплодились, дом им жал. Но пока они не знали сложностей, они двигались и развивались, а люди им возводили преграды, а люди очерчивали границы, чтобы выстроить привычный – для своего вида – мир.

Все люди, все «я» – заложники традиций, разума, любви.

Потому что наш выдуманный социум устроен так; женщины в плену насилия, мужчины в плену долга, и мы должны любить друг друга, чтобы сбалансировать ад. А что надо сделать, чтобы выйти из круга, из треугольника вечности, знает лишь муравьиный бог и я, теперь и я.

Мама говорила; зачем же мама говорила, что со мной, совершенной женщиной, будет целоваться весь мир. Не надо мне всего мира, мама, можно одного. Человека или мира одного? Да. Его, того, другого.

Или приемной дочери, не знающей своих кровных родителей, не имеющей родителей вообще или, если они – это хаос, считавшей родителями весь мир; неизвестно откуда появившейся, с неба или из земли, не будет никаких поблажек свыше, не будет дано хотя бы подсказки, как получить свободу, как жить эту жизнь? Ведь что-то же должно быть дано, а что – я позабыла. В плену жила, как родилась, как вышла замуж, как влюбилась.

На работу я не вернулась. Заглянула к одноглазому старику, и мы неловко попрощались: «спасибо за работу, я ухожу совсем», «куда?», «нет, с кем». Он улыбнулся. Потом и я. Он знал, что назревало.

После того плена Рома хмурился, отталкивал меня, но ничего не объяснял. Братья часто говорили о возвращении на родину. В мыслях Рома уже летел, плыл, шел домой. Но я больше ничего не знала о доме. Все поменялось, перепуталось, внезапно обрело прозрачность. Я смотрела на Л., молча спрашивала, он молча отвечал. Много это было или мало, кто ж знал; служить, как мы, как я и он, отдать четырнадцать лет, одну пятую человеческой жизни, да и то, если повезет; отдать лишь потому, что долг и преданность, бхакти.

Я стала бездомной. Куда возвращаться, да и зачем, зачем? Где же теперь, через столько лет, дом? Не там, на родине; не тут, в жилище на троих.

Нигде.

После того плена любовь, то, что казалось любовью, наслаивалось, наслаивалось, двоилось. Любовь выпадала в двоичный код троичного пути; в ничто; в сухой остаток синкопного сердечного ритма, с которым мы прожили больше половины лет; и вроде не умерли, да, не умерли же, и дальше не умрем. Все уже случилось, распалось давно, пока сшивалось верностью и правдой, и мы боялись это сказать, боялись это поднять, боялись. Ведь если Рома когда-то был «луной», а я – «солнцем», то в этой перевернутой системе все вертелось вокруг луны. Но я была рождена землей, чтобы пинать меня ногами. Он не хотел, но начал. Начал говорить:

– Нет. Ты больше не мое солнце. И светишь не мне. Кто знает, что ты делала пьяная, в киосках и подвалах, кто знает, с кем ты спала. Ты потерялась и была в дурмане, провела там, ракшас знает где, несколько суток. А потом эта клини…

Рома думал лишь о том, что скажут люди. Он думал о себе.

Хотя, конечно, мы все, мы всегда думали о себе, но раньше весь фокус был в том, чтобы на время меняться душами и таким образом впитывать ему – меня, а мне – его. И мы, конечно, впитывали как могли – пока могли, что могли, – а потом он сказал мне: «Хочу проверить». Сказал: «Нет, не хочу проверять, хочу тебе поверить, разве ты не понимаешь, ян, как я хочу тебе поверить».

Теперь он верил?

– Нет, знаешь, все началось еще раньше! – продолжал Рома. – Ты же еще тогда проводила ночи с моим братом, пока я был на работе, но брат без подозрений, яна, слышишь, яна, он святой.

Святой вчера сказал мне: «А я всегда хотел к тоннелю, попробуй, проведи».

– Ты, ты все разрушила сама.

И тогда стало совсем плохо.

Триппер, триммер, таймер боли был больше похож на нас, сжигающих мосты, сжигающих друг друга, на него, толкающего меня к брату, ко всем мужчинам сразу, раздевающего меня для всех, кидающегося словами:

«Возьмите, подданные, я душой велик и сердцем чист, на, возьмите кусочек своего правителя через жену его, потому что она – это я и я – это она».

«Только где ее чистота, – отвечали ему, – разве ты велик, раз так прощаешь, ты уже больше не она, а может, она – это и ты, да не только; и откуда знаешь, что чиста, ведь столько прожила она с другим, ведь стала общей».

И так.

Поверить он не смог. Он предал.

Когда Рома потушил солнце, мне осталось лишь обуглить и сбросить верхний слой, слой любви, слой страданий, сбросить и больше не показывать его никому. Я и не показывала. Приняла несправедливость. Очистилась от скверны, освободила себя от него, невиновной зашла в агни-огонь; и в долгожданную мокшу.

Вещи мы брать не стали. Когда уходили, закрыли все окна, заклеили двери, освободили муравьев – бесчеловечно было бы бежать без них; да и не попрощались, не посчитали нужным.

На улице наконец не пахло, а на улице наконец взошло другое солнце; а на улице мы с Л. уходили дальше и дальше в лес, и даже муравьиный бог не знал, что будет там, за горизонтом надежды; а она, эта надежда, все росла и росла.

Сорок девять – это семь семерок. Я всегда считал семерками жизнь и особенно внимательно относился к тем годам в своей жизни, которые были цифре семь кратны. Первая моя семерка была чудесна, вторая несколько хуже. Третья так себе. Начиная с четвертой жизнь взметнулась, а потом все ухнуло куда-то вниз, да так там и осталось. Но на сорок девять я себя все равно не ощущал. Лет накопил, а ума и денег нисколько. У Цветаевой, кажется, есть стишок про легкомыслие, милый грех, милый спутник и враг мой милый – так это все про меня. И, в сущности, именно легкомыслие и довело меня до того состояния, в котором я теперь оказался. Плюс неумеренное любопытство. Два моих скользких конька.

Я таращился всю дорогу по сторонам, а подобравшая меня машина все ехала и ехала – мимо заснеженных гор, рек, ручьев, еще не вскрывшихся озер, черных елок, деревушек, одиноких домов, горнолыжных трасс, отелей, отреставрированных или полуразрушенных средневековых замков, и мне ужасно нравилась эта картина. Она была чем-то похожа на волшебную страну из сказки про девочку Элли. Водитель мой, к счастью, ни о чем не спрашивал. Ему было достаточно того, что он обругал меня на неизвестном мне наречии, а потом сжалился и увез от цыган. Кто он был по национальности, я не понял. Номера у трейлера значились испанские, но когда я попробовал заговорить на языке этой страны, он отрицательно помотал головой. Может, каталонец был, а может, баск, но мне так нравилась большая, послушная машина и этот невозмутимый добрый человек, что я был готов ехать с ним куда угодно по дорожному покрытию сквозь земное пространство.

Я проваливался в сон, потом виновато просыпался – казалось нечестным спать, покуда человек слева от меня работает, да и сонливость штука заразная, но он невозмутимо вел свой долгий вагон. Их на российских трассах я всегда боялся и закрывал глаза, когда друг мой Павлик лавировал меж ними на пятнистом армейском джипе. Однако тут все двигались мирно, никто не сигналил, без нужды не обгонял и не вылезал на левую полосу. Горы то отступали, то приступали к дороге, мы ныряли в туннели и выходили на поверхность, съезжали с больших дорог на второстепенные, забираясь все выше; я не знал, куда едет таинственный сепаратист и что везет, но вскоре наши пути сделались такими узкими и крутыми, что было непонятно, как может эта длинная неповоротливая машина вписаться в горный серпантин.

В четверть шестого пошел дождь, который сменился снегом. Фура ехала тяжело, но при этом очень уверенно, не буксуя на подъемах и плавно тормозя на спусках. Иногда навстречу попадались автобусы или другие фуры, и тогда оба водителя останавливались и как в сложнейшей хирургической операции проплывали в нескольких сантиметрах друг от друга. Несколько раз мы зависали над пропастью, фура замирала, и я прощался с жизнью, однако баск был невозмутим. Ни тени волнения или довольства собой не было на его сосредоточенном, уверенном лице, когда ему удавалось пройти, никого не задев, очередной крутой поворот. Наконец мы взгромоздились на заснеженный перевал, спустились на несколько витков и остановилась возле харчевни с гостиничкой на втором этаже. Она называлась «У мамы» и смотрела на дорогу смешной вывеской:

Водитель остался ночевать в машине, а я пошел в отель, плача от умиления и восторга. Была пора равноденствия, но весна здесь запаздывала, пахло сырой хвоей, талым снегом, пели птицы в лесу, и мне почудилось то сонное умиротворение, каковое давно искала моя измученная душа. Я стал напевать про себя песню, под которую мы обнимали своих подружек в медленном танце в стройотряде в степи под Целиноградом, а над нами светили близкие, яркие звезды и падала за горизонт полная луна в те ночи, когда на Байконуре запускали космические корабли. И хотя пожилая словачка, встретившая меня на первом этаже, была так же похожа на калифорнийскую деву, как и я на одинокого странника на темном пустынном шоссе, номер «У мамы» был чистый, просторный, окна смотрели на церковь с высоким шпилем и небольшую площадь; постель была широкая, мягкая; на потолке висело зеркало, большая ванна располагалась прямо посреди жилой комнаты – вероятно, апартамент предназначался для любовных пар. Я грустно вздохнул и тотчас провалился в сон, как в обморок, и – редкий случай – спал без сновидений, хотя иногда мне слышались сквозь тяжкую дрему детские голоса. Когда я вывалился обратно в действительность, над горами поднялось солнце, было тихо-тихо, а трейлера с его безмолвным вагоновожатым уже и след простыл.

Одиннадцать одиннадцать. Черт возьми! Я должен был ехать с баском дальше, я просил накануне хозяйку, чтобы она меня разбудила, и не виноват, что проспал. Какого черта? Торопливо сбежал вниз и увидел светлую террасу, на которой был накрыт завтрак с сырами, колбасами и йогуртами, но самое удивительное – с рогаликами, которые продавали в мое пролетарское детство за пять копеек в булочной на углу Автозаводской улицы наискосок от райкома партии, и я считал их навсегда исчезнувшими из жизни. Я был очень голоден и набросился на еду, и если бы не эта животная жадность и изобилие утренних яств, наверняка удивился бы тому, что отель был пуст, однако впечатление складывалось такое, что ночью в большом каминном зале пировало человек двадцать. И куда они, интересно, делись? Группа какая-нибудь, наверное, экстренная…

«Колько маете рожков?» – ласково спросила добрая пани, и мой гнев вместе с недоверчивостью и любознательностью рассеялся, как облачко над перевалом, а сам завтрак назывался раньяком, фрукты овощами, овощи зеленью, свежий хлеб черствым, колбаса клобасой, ветчина шункой, а продукты потравинами.

Я плюнул на все и решил остаться «У мамы» и ждать дальше указаний от Пети, тем более что горнолыжный период закончился, гостиничка по случаю межсезонья пустовала и стоила совсем недорого. Спросил на всякий случай у хозяйки, не ожидается ли новая группа. Она удивилась моему вопросу и даже с какой-то грустью ответила, что никаких групп давно не было, да и вообще в гостинице из-за кризиса теперь редко бывает народ. Все это показалось мне несколько подозрительным, но все же не до такой степени, чтобы отсюда сразу же сбежать.

Просыпался я поздно, съедал свои рожки с шункой, уходил на весь день гулять по городку и его окрестностям, и не было ничего более прекрасного, чем эти прогулки с медленными подъемами и спусками, и ранние сумерки, и звезды над горами, и встававшая из-за темных склонов печальная луна. Снег в распадках еще лежал, но ручьи были полны водой, она падала повсюду, шумела, пела, плясала, и чудилось, что я нахожусь в каком-то ошеломительном, звенящем водном царстве. Хотелось ходить и ходить, подниматься на вершины, ночевать в лесу у костра, но уже не позволяли ни силы, ни годы – одышка, спина, ноги… Ну хотя бы так, поглядеть издалека, полюбоваться…

Вечерами пани Тринькова зажигала камин, ждала меня с ужином и волновалась, если я задерживался дольше обыкновенного. Хозяйка была очень добра ко мне, а может быть, все дело было в том, что ей надоело выпивать в одиночестве. Она не делала вид, что забыла русский, и почти без ошибок с приятным акцентом рассказывала о дочери, которая уехала в Лондон и звонит очень редко, о муже, которому врачи поставили много лет назад плохой диагноз, но Франц не стал ложиться в больницу, а вместо этого они перебрались в Татры, где он прожил лишние двадцать лет. Пани ругала Европейскую унию, из-за которой все подорожало, с тоской вспоминала словацкие кроны и сердилась, что правительство ее страны оказалось таким уступчивым и слабым, ведь все соседи Словакии оставили свою валюту и жили гораздо лучше. Еще она говорила о любви к России, где они с мужем дважды были в туристической поездке, один раз в Киеве и Ленинграде, а другой – в Тбилиси и Ереване. Ленинград ей понравился больше всего, но и остальные города были прекрасны, а люди везде показались ей очень гостеприимными и отзывчивыми.

У меня была такая же оскомина от ее благодушных речей, как когда-то в университете, когда на кафедру в девятой аудитории взгромождалась штатная пропагандистка гуманитарных факультетов Валерия Ивановна Чаева, воспевала советскую Родину и поносила разлагающийся Запад, хотя – поймал я вдруг себя на мысли – если бы добрая словацкая пани принялась мою страну ругать, мне сделалось бы еще досадней.

Угнетало лишь безделье. Всю жизнь я проработал в издательстве, в архивном отделе, я любил документы, моему сердцу и уму были милы тайны, которые они скрывают, пересечения людских судеб и духи истории – да и не в них даже было дело, а в том, что обыкновенное бессмертие, с которым я сталкивался каждый день среди архивных папок, отчасти примиряло меня с ролью прихлебателя при богатом человеке.

Павлик это понимал. Он как-то сказал мне, что самый счастливый человек на свете – Пимен из «Бориса Годунова».

– Я уверен, что Пушкин изобразил в нем мечту о собственной старости.

Если бы мы не сидели тогда в одноименном ресторане на Тверском бульваре, где нас звали то сударями, то господами, я бы расхохотался, но положение обязывало. Ведь не я его в «Пушкин» позвал, а он меня. И не я его, а он меня должен был облагодетельствовать. Я не сомневался, что и теперь Петя выручит, спасет меня, однако март был на исходе, а по-прежнему не было ничего ни от него, ни от маленького Юры. Я звонил, каждый день по нескольку раз, я писал эсэмэски, но Юра не брал трубку, а Петин телефон был выключен либо находился вне зоны действия сети, не отзывалась электронная почта, и меня все больше мутила тревога. Да, я мог разминуться с теми, кто должен был меня встретить, что-то перепутать могли они, и мне, наверное, было бы логичнее остаться в Чьерне-над-Тисой, но в любом случае Павлик должен был дать о себе знать. Я понимал, что у него помимо меня забот хватает, он большой человек, а я для него так, каприз, дань сентиментальным дачным воспоминаниям детства, но то, что он про меня забыл, я исключал.

Ведь я сделал все, как он велел. Он просил, чтобы я срочно уехал, я так и сделал. Если сначала надо на Украину, то я полечу с пересадкой, чудом пройду через украинских погранцов, буду мучить свою память, вляпаюсь в историю с эсбэушником и едва унесу от него ноги. Но, Петя, милый, словаки дали мне визу всего на две недели. Ты же сам сказал, что рабочую ждать очень долго, и надо въехать по туристической, а там видно будет. И как теперь? У меня нет денег, что я скажу пани Триньковой? Она волнуется, переведи хотя бы чуть-чуть.

Но он молчал, и мне приходилось утешаться нашими последними московскими разговорами, когда я задавал те же вопросы и слышал в ответ:

– Не беспокойся, ты все получишь, как я обещал. И деньги, и работу в университете, и поволенье на побыт.

– Это что такое?

– Вид на жительство.

– На каком основании?

Павлик только посмеивался, а я знал, что он всемогущ и для него не существует никаких преград. И потому теперь не понимал, куда он мог деться и для чего меня бросил. А вдруг он на меня за что-то обиделся или узнал что-то такое, что переменило его ко мне отношение? А вдруг я повел себя не так в Киеве и он ждал от меня другого? А что, если это все-таки подстава? Эта мысль меня хлестанула, и я стал мучительно перебирать события последнего времени. Что я мог сделать не так? Где ошибиться? В чем? Спрашивал себя и не находил ответа. А впрочем, интуиция никогда не была моей сильной стороной.

– Простите, святой отец, вы что-то спросили? Ах да. Кто такой Петя и почему я называю его Павликом? Тут нет никакой ошибки. Павлик – его фамилия. Петя Павлик. Это отдельная история, и если вы не хотите, чтобы я заснул в этом кресле, то благословите меня, батюшка, выпить еще вина. Оно действует на мой организм отрезвляюще. Мне нравится, как горят ваши свечи! А интересно было бы узнать, часто ли у вас отключают электричество. В Купавне это случалось почти всякий раз после грозы, а грозы там были не редкостью. И какие грозы! Я с тех пор таких нигде и не видал, все как-то поблекло, пожухло в подлунном мире, так… соберутся на небе тучки, потрутся друг о дружку, блеснет далекая молния, погремит кое-где, поворчит и пройдет стороной. А тогда, Бог ты мой, как страшно замирала природа, только слышался плач младенцев, когда приближались и сталкивались черные дрожащие облака, как сверкало, высвечивало небо и озаряло тьму, с каким чудовищным треском гремело вокруг, как отчаянно лупил дождь и сыпал град, какой бешеный дул ветер, пригибая деревья к земле, и как радостно они раскачивались и плясали, заламывая ветки, и гром от одной молнии не успевал стихнуть прежде, чем сверкала другая. Пробки в доме мы отключали еще до начала грозы, но иногда молнии били так близко, что в комнате вспыхивали электрические лампочки и включалось с треском старенькое ламповое радио.

Это была всамделишная война между небом и землею, которая, казалось, никогда не прекратится, и все завершится концом света. Самые маленькие и самые старенькие прятались под столом и плакали, хулиганистые становились смирными, неверующие крестились, а верующие читали молитвы, но потом, когда туча уходила и в воздухе пахло озоном, мы выбегали босиком на улицу и прыгали по теплым, глубоким лужам, радуясь тому, что мир уцелел и жизнь вернулась, и вместе с нами горланили счастливые петухи в деревне за однопутной железной дорогой. Садоводы и садоводки подсчитывали убытки – побитые кусты, поломанные деревья и разбитые окна, бабушка приносила из сарая керосиновую плитку и зажигала керосиновую лампу, и мы догадывались, что на ужин будет что-то очень простое и необыкновенно вкусное, вроде жареной докторской колбасы с хлебом. Взрослые говорили о том, что частые грозы происходят из-за большого количества воды, которая окружала наши участки, но мы-то знали, что дело в другом, о чем нельзя говорить вслух, тем более с посторонними. А происходило все это в Купавне, в благословенной Купавне, куда меня отправляли в детстве каждое лето на три месяца. Вам, батюшка, этот топоним, скорее всего, ничего не скажет, а между прочим, красивое название и место было под стать – всего один школьный урок на электричке с Курского вокзала.

У нас был там садовый домик. Конечно, не такой, как у вас здесь. Дощатый, щелястый, холодный, с крышей из шифера, и это еще считалось хорошо, потому что у многих хозяев кровля была сделана из рубероида и часто протекала. Но все равно он был очень уютный, родной, своими руками построенный, а главное – никому до нас не принадлежавший. На первом этаже располагалась узенькая застекленная терраска с выцветшими занавесками, обеденным столом и репродукцией Сикстинской мадонны, топчан, табуретка для ведра с чистой водой и подпол, который мы использовали вместо холодильника, а дальше две смежные комнатки. Одна побольше с диваном и окнами в сад, другая, поменьше, с железной кроватью, выходила на улицу на восточную сторону. В этой комнатке жил я, и когда просыпался в солнечное утро, то ветхие кружевные занавески отбрасывали тени на дощатой стене, и я смотрел, как они перемещаются. По этим теням можно было определить, который сейчас час, и мне кажется, именно тогда я приобрел способность чувствовать время. Хотя, знаете, скорее этому помог мой отец. Однажды он научил меня считать секунды, прибавляя к каждой цифре двадцать два. Раз двадцать два, два двадцать два, три двадцать два, четыре двадцать два, пять двадцать два, и тогда ты пойдешь вровень со временем. Я, кстати, проверял это потом на уроках физкультуры в школе. Хлеб Батонович (так звали мы учителя Глеба Борисовича) иногда давал нам задание двигаться по кругу ровно минуту, которую каждый считал про себя, и было очень забавно смотреть, как мои одноклассники останавливались кто на сорок второй секунде, кто на сорок девятой, кто на пятьдесят шестой, а некоторые на шестьдесят третьей, и только я никогда не ошибался.

На втором этаже нашей дачки не было ничего, кроме старых газет, литературных журналов и брезентовой байдарки; мы любили туда лазать и смотреть сверху на наш поселочек. Он появился в конце пятидесятых годов на болоте, которое осушили купавинские пионеры и среди них – мои дед с бабкой. Это были славные, крупные люди, каких сейчас уже не осталось. Они состояли к тому моменту в разводе лет двадцать, но бабушка единственная из четырех законных дедовых жен – а незаконных было не счесть – родила ему детей, и именно им он подарил участок. Точнее, моей маме, но какое это имело значение, если все у нас было общее? Суместно обместях, как любила приговаривать бабушка, и со всею жаждою, любовью, тоской, обидой, ревностью и благодарностью к неверному мужу она принялась вместе со взрослыми сыновьями и зятем осваивать эту землю, так что к тому времени, когда я родился, мещерское змеиное болото превратилось в райский вертоград. Яблони и вишни разных сортов, кусты смородины, жимолости, сирени, черемухи, шиповника и мелких белых розочек, грядки с овощами, зеленью, клубника, парники. Это была их личная поднятая целина, их обретенная родина, их пядь земли, которая годилась, чтобы видеть в ней приметы не абстрактной родины, а свое, кровное, милое. Так было у всех хозяев, ибо в уставе садоводческого товарищества была прописана его высшая цель – создание коллективного сада, а это ведь все равно что построить коммунизм в одной отдельно взятой Купавне, – но, знаете, отец Иржи, иногда я думаю о том, что, в сущности, эти добрые сотки настоящий коммунизм и погубили. Потому что если прежде можно было убедить людей от своего отказаться, жить и умирать ради общего будущего, то теперь вместо дальнего у народа появилось ближнее, личное, настоящее. Неимущие вновь стали мелкими собственниками, утратив революционную наготу, и грандиозный советский проект погас, потух, растаял, растекся, рассыпался по дачным товариществам от Калининграда до Владивостока. Да, те самые дачки, что некогда убили чеховский вишневый сад, меньше чем сто лет спустя обрушили громадную державу эс-эс-эс-эра.

Разумеется, советское долго не отпускало нас, и каждый год правление товарищества во главе с председателем Кукой обходило участки и проверяло, как используется данная владельцам во временное пользование государственная земля, и ставило оценки. Их вывешивали на доске почета и позора возле правления, и какой же стыд был для хозяев, если они получали ниже четверки! Как обижались, расстраивались, ревновали друг к другу, как злились на придирчивого Куку или перед ним заискивали, но старались не только из-за страха или стыда, а потому что дорвались, истосковались по земле, и я представлял себе этих удивительных людей, которые столько намыкались, перетащили, вынесли на себе в предшествующие годы, и вот теперь им наконец дали роздых и утешение – восемь соток своей земли – и разрешили построить на них дощатые домики. Но только дощатые, без печного отопления и площадью не больше чем тридцать квадратных метров, а если кто-то нарушал этот закон, от него требовали убрать лишнее. И мои добрые дядюшки едва не поссорились насмерть из-за того, что один схватился за топор, чтобы рубить выступающую на полметра террасу, а другой схватил его за грудки:

– Не ты строил, не тебе и рубить!

Однако детей эти распри не касались. Мы жили счастливо и безмятежно. А точнее, наоборот, мятежно, как и положено в отрочестве и в юности жить.

Про свою детскую кроватку и манеж под яблоней врать не стану, я плохо помню это время, хотя какие-то подробности память хранит, и я часто вижу бабушку, которая носит меня на руках и называет имена самых простых и важных вещей. Среди них была красивая, мерцающая угольками зола, куда однажды я сунул руки, думая, что это песочек. От моего крика вздрогнули часовые на бисеровском полигоне, а руки вылечил соседский доктор, но намного лучше я помню, как сначала мне строго-настрого не разрешали выходить за калитку на улицу, и я мог играть только в саду, потом нельзя было уходить с улицы, еще через год – из поселка, а потом, когда мне исполнилось десять лет, передо мною открылся вся купавинская окрестность, и какой же чудесной она оказалась!

Пока дверь странно и страшно трещала под ударами и раскатистый мат бился в стены той, все еще задверной, стороны, в Алькиной голове дурашливо завывал приятель Игорек, с которым они виделись накануне Большого дорожного приключения:

– Заклинаю тебя, Александра! Не ездий туда, это же Сайлент Хилл, я до знакомства с тобой тридцать семь лет молодой жизни там чалился, я знаю наверняка. А ты молодая и не знаешь. Не ездий, Александра, не ездий.

Игорек заткнулся, его перебило надрывное женское откуда-то снизу:

– АНЕЧКА! АНЕЧКА!

Удары и мат на мгновение прекратились, Алька еще сильнее вжалась в угол между шершавой стеной и чугунным радиатором с облупившейся краской и вдруг сама себе запела шепотом:

– Анечка-а-а-а просила снять маечки-и-и-и… Анечка-а-а-а… – Забыв, что там дальше, Алька беззвучно заплакала под возобновившиеся женские крики, мужской мат и бесполые удары безвольного тела о дверь в ее, Алькин, гостиничный номер.

Алька приезжать на малую родину не любила. Особенно зимой. Зимой здесь вместо разомлевших от густой жары туристов всюду гулял ветер, после которого всегда было ощущение, будто тебя отхлестали по щекам мокрой тряпкой. Из-за этих слонявшихся по улочкам приезжих экономкласса, как их называла Алькина бабушка, и вечного проклятого ветра родное побережье в Алькином воображении было похоже на примятую желтую пачку со слоном (тот самый чай!) и пахло так же – распаренным веником (тот самый вкус!).

Но тетке срочно требовалась очередная Алькина подпись, заверяющая все официальные и неофициальные органы в том, что она, Алька, не претендует на бабушкин домик в 30 км от города. Тогда же друзья, никогда не видевшие рождественские подснежники, вдруг решили провести выходные на юге, а потом, подхватив Альку, вернуться домой. Алька считала блажью переться за полторы тыщи километров только затем, чтобы из рыхловатой снегопадной зимы влететь по платной трассе в вечное волглое межсезонье, увидеть на газонах изумрудные стрелки с крошечными, как жемчужные луковки, головками и снова пилить в столицу. Но выросшие в сугробах друзья Алькину любовь к зимнему Замоскворечью не разделяли, а о январских подснежниках только у Маршака и в Алькиной же «телеге» читали каждый год и были уверены, что где-то она привирает.

Она не врала. Друзья набирали южные впечатления: подснежники и другие диковины, на вопрос о которых Алька фыркала: «Не знаю, растения какая-то», общительных до наглости чаек и вальяжных ничейных котов, спавших на перфорированных коготками вездесущих голубей чехольных спинах машин. Они коллекционировали скользковатые мокрые причалы, пахнущее изюмом и ржаной коркой крепленое вино на каждом углу и подвяленный девичий виноград на жилистых лозах, прижимавшихся к неожиданно не кирпичным, как на материке, а каменным домам. А Алька считала часы до отъезда, вяло бодалась с теткой и пряталась от знакомых. Ей ни с кем не хотелось встречаться, чтобы не выслушивать очередное «Ничего не добился, да и не очень старался». Потому что ее история звучала бы точно так же. Разве что с особым столичным выговором.

Не слишком ранним утром, часов за пять до отъезда, Алька вышла из подъезда дома, в котором выросла, прислонилась лбом к холодной решетке и закрыла глаза. Вот и все: от бабушки Альке осталась пара кулинарных книг – под эгидой Микояна и в редакции Кенгиса, конечно. От самой Альки скоро здесь останется только пара подписей в бумагах и забытый шарф под теткиной банкеткой – возвращаться за ним не хотелось, хотя Алька его любила и считала, что старенький ноунейм, купленный в питерском переходе лет 15 назад, приносит удачу и якорит дзен. Но теперь Альке удача и дзен были не нужны – свобода!

Алька приготовилась длинно и с наслаждением выдохнуть, как после йоги, но подавилась вдохом, когда на ее плечо опустилась тяжелая рука, а в ухо посыпалось непередаваемо южное, гладкое и округлое, как обкатанное морской водой стеклышко: – Ты ба! Александра! Прилетела и не сообщила! А я зна-а-а-а-ал! Я чувствовал приближение, я слышал цокот твоего серебряного копытца – сердце не обманешь. Идем, идем же, душа моя, будем вкушать молодые кислые вина и разговаривать за жизнь!

Никакие вина они, конечно, не стали вкушать. Почему-то застрявший в Алькиной жизни бывший муж ее соседки-одноклассницы (господи, да все здесь друг другу соседи!), приятель Игорек поволок Альку в нестерпимо новое хипстерское и по-утреннему пустотелое заведение, построенное на месте, где раньше десятками лет стоял двухэтажный общественный туалет. Оттаявшая после встречи с теткой и предвкушавшая скорое отбытие Алька с веселым восторгом читала вслух перечень рафов и бамблов. В промежутках она резвилась, интересуясь, почему не привязали нейминг к истории – могли бы привлекать автохтонов постарше: они бы оценили остроумный и бережный подход к краеведению. Двухметровый грузный Игорек всем своим конопатым лепреконским лицом и даже немного ушами, покрытыми имбирным пушком, ласково улыбался напуганному Алькой бариста. Дождавшись, когда та иссякнет, Игорек заказал два латте без всего – Альке, американо себе и по эклеру им обоим. А затем усадил Альку лицом к окну за стол, почему-то состоящий из круглой, чуть вдавленной в центре пластиковой столешницы и нижней части старинной швейной машинки с ножным приводом.

Алька, выпив практически залпом первый кофе и приготовившись тянуть по глотку второй, в очередной раз дежурно удивилась, как хорошо Игорек знал ее привычки. А он попросил бариста «притушить ностальгию» (утреннее радио половодно разливалось в зал хитами начала 2000-х) и, подперев небритую щеку пролетарским кулаком, приготовился ее слушать.

И она рассказала: о внезапном приезде и о том, как не дали попрощаться с бабушкиным домом, как тихонько вынесла под мешковатым платьем-свитером Микояна и Кенгиса (как-как: за пояс колготок засунула, что ты ржешь!); как мечтает вернуться в любимый город и остаток выходных гулять (до опупения, до опухших лодыжек, клянусь!) от Китай-города до сада имени Баумана, а по дороге заходить в каждую кафешку со странным названием, даже в шаурмячные и чебуречные; как перед этим будет ехать полторы тыщи кэмэ с друзьями (ну да, любимыми, но двое суток, Игорек, двое с гаком суток клювик к клювику!), как…

– Погоди, а чего так долго? Где-то остановитесь?

– Угу, недалеко от твоего родового гнезда. Они хотят знаменитые рельсы на пляже глянуть, не верили, как про подснежники…

И вот в этом самом месте Игорек загудел, как мартовский ветер в трубу:

– Заклинаю тебя, Александра! Не ездий туда, это же Сайлент Хилл, я до знакомства с тобой тридцать семь лет молодой жизни там чалился, я знаю наверняка. А ты молодая и не знаешь. Не ездий, Александра, не ездий.

Она захохотала, а Игорь вдруг накрыл ее ладошку своей и чуть придавил к столу. Расслабленная Алька сжалась, сбилась с благостной волны, осторожно вытащила руку из-под его большой горячей ладони – он не останавливал – и неловко засобиралась, скомкав разговор, как салфетку:

– Ладно, Игорек, я пойду, мне на тот берег еще, ребята машину на Северной оставили, чтобы не в объезд.

– Саш. – Они были знакомы лет десять и виделись пару раз в год, общаясь в основном в интернете, и он всегда называл ее только Александрой. – Сашка, ты ведь не вернешься уже, да? Алька очень внимательно посмотрела на Игорька, который для нее всегда был Игорьком, а для студентов мутноватого дизайнерского колледжа, где он подвизался кем-то вроде проректора, – Игорем Валерьевичем, сорокатрехлетним занудой и немного гением:

– Ты всегда можешь прилететь ко мне, покажу тебе любимые забегаловки и галереи.

Он ухмыльнулся и отрицательно помотал лохматой, как у портового пса, башкой, словно вытряхивая из нее и дурацкое предложение, и Алькиного мужа, которого они оба всегда в разговорах огибали, словно волнорез прибоем. И Альку вытряхнул. Та буркнула: «Ну, как знаешь» – и направилась к выходу, а Игорек так и остался за столом-машинкой. Выходя из кофейни, Алька обернулась: он смотрел в окно, заставленное щербатыми кофейными кружками с растущими в них крошечными суккулентами, и давил ногой на пластину привода в такт словам, которые вдруг снова освобожденно полились из колонок:

– Ты – белый и светлый, я – я темная, теплая, ты плачешь – не видит никто, а я – я комкаю стекла, дура! Анечка-а-а просила снять маечки-и-и…

– АНЕЧКА! АНЕЧКА!

Алька почувствовала, как коротко вжикнул телефон, который она прижала обеими ладошками к пижамной груди: это Машка писала со своего первого этажа.

«Альк чо там ваще Альк ты живая кого убивают боюсь звонить вдруг тебя убивают Альк».

«Я сижу в углу. Меня пока не убивают, но дверь скоро лопнет. Как в Сиянии с Николсоном».

Тем временем удары в дверь прекратились, женщина тоже затихла и, судя по звукам, торопливо сбежала по лестнице. Алька напряженно вслушивалась. Буянивший мужик, похоже, тоже пошел вниз, а та, кого он метелил в коридоре и затем швырял в Алькину дверь, до сих пор не издавала ни звука. Алька, заливаясь слезами и по́том, пыталась понять: бросил он Анечку у ее номера или поволок с собой.

Вж-ж-ж-ж.

«Альк чо тихо так теперь. Тетька звонит куда-то, но не ментам. Падажди он пришел. А не. Уходит».

«А Илья где?»

«Спит в берушах и маске. Бревно. Ну и устал же. Но я не будила его, пока не пойму чокак. Нам же завтра ехать весь день».

«Сегодня».

«???»

«Ехать сегодня. Половина второго уже».

«Альк, ты есичо сможешь со второго этажа к нам через окно? По простыне, там, по пожарной лестнице?»

Алька, тихо кряхтя и охая, выпрямилась: тело мгновенно взорвалось болью, оказалось, она так скукожилась в этом своем углу, что ее чуть не парализовало от страха – «заизвестковало», как сказала бы бабушка. Алька осторожно отодвинула тяжелую, пахнущую влажной пылью плюшевую портьеру, чтобы выглянуть в окно, и шепотом выругалась: на окне была выпуклая узорчатая решетка в псевдоарабском стиле.

Алька совсем забыла, что гостиничка, в которой они заночевали, лучшая в родном городе Игорька, – находится в историческом центре и сама историческая. Дом со следами дореволюционного купеческого шика: лепнина, высоченные потолки, окна с решетками, как в турецких, что ли, сериалах, чугунное кружево с грифонами и завитками на въезде, толстенные внешние стены речного камня и тонкий внутренний гипсокартон – чтобы сделать много номеров из пары просторных квартир, в свою очередь разбитых в залах старинного по местным, все еще послевоенным, меркам особнячка.

Алька начала напрягаться, еще не заселившись. Они со щебечущей Машей и уставшим от долгого сидения за рулем Ильей оставили машину на улице, прошли через кружевные ворота во внутренний дворик с непременными лебедями из покрышек и почему-то увитой искусственным плющом гипсовой репликой Венеры Милосской. К стальной двери единственного подъезда, прямо под глазком, был прилеплен лист А4 с надписью от руки: «Апартамент-Отель Арабеска Welkome!» Маша прошипела Альке:

– Не смей исправлять!

И Алька сделала вид, что просто так роется в рюкзаке, а не в поисках ручки. Кнопки звонка не было. В подрагивающем свете нескольких фонарей Маша попыталась сфотографировать мокнущих под мелко сеющим дождем лебедей. Илья решительно дернул дверь за ручку, и они втроем шагнули в крошечное помещение со стойкой ресепшена. За стойкой сидела неопределенного возраста корпулентная дама в ярком шелковом халате с драконами и – бабушка бы сказала «газовой» – полупрозрачной косынке, прикрывающей крупные бигуди. Дама держала на отлете огромную красную кружку в белый горошек и смотрела телевизор, висящий под потолком напротив стойки. Там, видимо, показывали что-то очень переживательное: были слышны звуки погони, выстрелы, замаскированный писком мат и женский визг. Дама неохотно перевела взгляд на Альку, Машу и Илью, вставших прямо под телевизором. Перекрикивая фильм, она раздраженно спросила:

– Вы по какому вопросу, товарищи?

Маша прыснула, Алька уже собиралась ответить в тон, но ее опередил Илья:

– Добрый вечер, мы номер бронировали до утра. Выедем часов в пять.

Дама задумчиво посмотрела на кружку, над которой поднимался плотный ароматный пар. Алька, как кролик, поводила носом и поняла вдруг, что дама пьет популярный на Алькиной родине «адмиральский чай» – заварку, разбавленную кипятком пополам с коньяком.

– Бронировали, значит? Я на самом деле просто здесь не работаю, забежала по-соседски из прокуратуры, видели белый такой красивый дом через дорогу? Я там типа сторожа по выходным. Анечка вообще позже будет, задерживается уже дня три – праздники же. А горничная не знаю где. Но давайте оформлю. На чье имя бронь? И, это, я не умею эту ихнюю машинку включать, давайте наличные.

Она со сложным выражением гладкого и вдруг неожиданно помолодевшего лица понюхала пар, поставила кружку со своей стороны стойки, поклацала компьютерной мышкой, повернулась к принтеру, распечатала какие-то бланки и протянула их Илье, определив в нем старшего. Маша и Алька наблюдали, как Илья, похожий на сенбернара-подростка, растерянно обернулся к жене, которая обычно брала на себя все коммуникации, но Маша подбадривающе кивнула ему и демонстративно отвернулась к разрывающемуся воплями телевизору. Илья перевел вопросительный взгляд на Альку, но та уже тыкала в экран смартфона, сообщая оставшемуся в Москве мужу: «Все ок, ночуем в Сайлент Хилле». Илья шумно вздохнул, тяжело облокотился на стойку и стал заполнять бумаги. Дама погладила кружку сожалеющим взглядом и наконец выключила звук боевика, уставившись в компьютер:

– Так… нашла! У вас тут два номера: двухкойковый на первом этаже и однокойковый на втором. Кто куда?

Алька подняла руку:

– Я на втором.

Дама кивнула и протянула ей ключ с огромным металлическим брелоком, похожим на шишку, какими украшали столбики старых кроватей – такая, с панцирной сеткой, стояла в бабушкином доме. Алька удивленно хмыкнула – сто лет уже в гостиницах не было таких ключей, и дама ответила на невысказанный вопрос:

– Коммуниздят только вперед! Вот, придумали ноу-хау, так сказать.

Алька подумала, что такой артефакт она бы как раз и скоммуниздила бы, но благоразумно промолчала.

– А мне ключ? – Машка сжалилась над Ильей и уже все быстро заполнила, пока он искал по всем карманам наличные для оплаты.

Получив стопку разномастных купюр, дама медленно пересчитала их, затем повела огромной косыночной головой и, минуя Машкину руку, протянула Илье ключ с другим брелоком, двоюродным братом Алькиного, таким же уродливым и огромным. Сканируя Илью специальным женским, как определила про себя Алька, взглядом, она сказала сразу всем:

– Будете уезжать, Анечка тут будет. Ну или оставите на стойке, если не сможете растолкать. Гулять уходите? Сказать, где повече́рить, надо?

Ребята вразнобой поблагодарили и отказались: весь этот теплый солнечный день они то останавливались у моря, то поднимались в горы. Они разыскали тот самый пляж, где укладывались между старыми ржавыми рельсами, действительно проложенными прямо по гальке, – много фотографировались в картинных позах и смеялись, громко пели, пока Илья вел машину, и, конечно, все ужасно устали, хотя были в отличном настроении. Даже Алька, которая сегодня смотрела на нелюбимые с детства места взглядом восторженного северного туриста и они ей немного нравились: и гулкие гроты, и галечные пляжи с полуразрушенными штормами деревянными причалами, и покатые горы, покрытые желтой пылью и полупрозрачными сухими травами, и развалины крепости, и ветряки на горизонте. Ей даже нравилась погода, начавшая стремительно портиться на подъезде к городу: задул типичный зимний ветер и зарядил ледяной даже в +13 дождь, от которого при таком ветре никакой зонт не укроет. Даже эта смешная тетка в бигуди и с остывшим алкочаем Альке нравилась. Большое дорожное приключение обернулось приятной и веселой поездкой – почти как в студенческие годы, но все было чуть иначе. Теперь можно было не ночевать в палатке на берегу, а потратить деньги на гостиницу. Пусть и такую странную. Правда, лучшую в городе. Историческую, как было особо выделено в карточке апарт-отеля в интернете. Алька тепло улыбнулась даме, махнула ребятам и завернула за угол, чтобы подняться в номер по лестнице, которая была покрыта красной дорожкой, явно притащенной из какого-то казенного заведения («Ском-му-низ-ден-ной», – преодолев пять, по числу слогов, ступеней, повторила Алька смешное слово).

В номере она позвонила мужу, рассказала, как все прошло, послушала, чем занимался он, получивший пять драгоценных дней, в течение которых можно было ностальгически сидеть с пацанами и рубиться по сетке в линейку, как когда-то, в позапрошлой жизни, перед сессиями. Алька хмыкнула, подумав, что вот так бабушка напоследок устроила им обоим хождение в юность. Затем сползала в душ, там, отчаянно зевая, переоделась в пижаму с белками-летягами и уже не помнила, как рухнула на продавленную гостиничную кровать и провалилась в сон. Ей снился Зеленый театр и концерт когда-то любимой, а потом как-то отложенной в дальний угол, вместе со старой одеждой и дневниками, певицы; муж образца того же года – с дурацким хвостиком и в дурацкой рубашке, Алька тогда еще подумала, что никогда не будет встречаться с таким обсосом, и во сне об этом помнила. Игорек тоже снился – он что-то строчил на старинном «зингере», качал лепреконовой шевелюрой в такт ножному приводу и улыбался желтыми, как у кота, глазами. А потом в Алькину дверь ударил снаряд человеческого тела, и ее безжалостно выдернуло из сна.

Анечка, которую избивал бесноватый мужик, молчала. Алька ужасно боялась, что та уже потеряла сознание или даже умерла. Поначалу Алька думала, что уж она, Алька, точно бы не далась, точно бы отбивалась и кричала, царапалась, как кошка, и вопила, как макака, даром что серьезный тридцатипятилетний аналитик и начальник отдела. Но через несколько минут Алька поняла, что сидит в своем углу между стенкой и радиатором мокрая, как мышь, и окаменевшая, как горгулья. И даже в полицию не позвонила, хотя дверь вот-вот сдастся, как сдалась неведомая Анечка. Как уже сдалась Алька. Как сдалась и тихо ушла бабушка год назад – вслед за дедушкой, не выдержав этой поганой одинокой жизни. А ведь бабушка никогда не сдавалась. И бабушка бы знала, на какой они улице и как звонить в полицию в чужом городе. Да бабушка не поперлась бы ни в какое Большое дорожное путешествие.

За дверью послышались женские голоса – ударившаяся в неистовое жаление себя Алька не заметила, как кто-то подошел к ее номеру.

– Ментам не звони, не надо, она сама виновата: керогазила где-то с тридцатого, на работу почти не выходила, надеялась, что он не заметит, что ли?

Второй голос принадлежал давешней даме с ресепшена:

– Да это понятно, но он дверь попортил вон и шкаф коридорный сломал: порча имущества как есть. На Анечку повесят. Куда он ее повез, не знаешь?

– Хэзэ, куда. Не в сосны же – он же на УДО. Да че Анечку, вон москалики пусть заплатят утром. Скажем обе, что видели, как бухие в жопу вернулись, Артурик подтвердит, что у него весь вечер догонялись.

Алька от возмущения снова распрямилась, больно ударилась локтем о радиатор и, зажмурившись от резкой боли, села обратно, а тетки продолжали:

– …Анечка так делала, когда он в ее смену приходил и буйствовал. Туристы ни хрена не помнили и платили. А командированные не связывались, чо им. Не пропусти их утром только. Слышь? Я тут пока уберусь, вон кровищи натекло, бляха-муха, опять ковролин уделала, лучше б блевала, ей-богу.

Голоса удалились. Переполненная возмущением Алька, потирая ушибленный локоть, пересела на кровать и начала думать тяжелую и какую-то пыльную, как портьера в ее номере, мысль о том, почему молчала Анечка, почему «керогазила» и не уходила от мужика, который мог отвезти ее в «сосны». Еще от Игорька Алька давно слышала местную байку о том, что в узенькой хвойной лесополосе за городом в 90-е корни деревьев прорастали через криминальные трупы, буквально слоями прикопанные в худую насыпь земли с материка: на своей, пропитанной кровью и нашпигованной осколками, с войны еще ничего не росло. Потом Алька думала о матери, которая тоже вот так «керогазила», а потом лежала с отбитыми почками, и о ее двоюродной сестре, живущей в материной квартире с их одним на двоих мужем – отцом Алька не называла его лет с десяти, на похороны так и не приехала, впрочем, как и на материны. Алька думала и о том, что было бы с ней, не забери ее к себе бабушка и не вытолкни буквально в спину из дома в московскую учебу. Алька тогда долго обижалась. Потом перестала, конечно.

Отброшенный в сторону телефон некоторое время вжикал, затем затих. А Алька все сидела и думала часов до пяти, потом встала, натянула пуховик прямо на пижаму, сунула скомканные свитер и джинсы в рюкзак, а ноги в ботинки и спустилась по лестнице, которая, казалось, в общей обшарпанности ничуть не изменилась с ночи. Внизу стояла Маша и по-птичьи таращилась красными от недосыпа и перепуга глазами, Илья был собран и невозмутим. Маша, наоборот, повозмущалась, что Алька не писала в чат, потом страшным шепотом сообщила, что проспавший ночное происшествие муж ей не верил, пока не увидел в углу ведро с розовой пеной, а около него – тряпку с пятнами крови, вроде женскую блузку с фестонами.

Кроме них, в гостинице, кажется, никого не было. Они постояли некоторое время, затем Илья хмыкнул и сказал:

– Ну че, идем?

Прикрыв за собой дверь (листа с надписью уже не было), они вышли в промозглое утро, пересекли дворик и увидели, что чугунные ворота, за которыми на улице стояла их машина, заперты – на них висела массивная цепь с замкнутым амбарным замком. Алька вспомнила ночной разговор бигудевой дамы и вернувшейся горничной.

– Ребят, это они нас заперли, чтобы мы ущерб оплатили. Я слышала ночью.

Маша по-детски охнула и прикрыла рот ладошкой. Немногословный Илья снова хмыкнул, развернулся и пошел внутрь двора. Вернулся он с внушительной связкой разнобойных ключей, четвертый или пятый подошел к замку. Илья выпустил Машу и Альку, вышел сам, а затем запер ворота изнутри, бросив связку на землю со стороны двора. Маша приглушенно спросила:

– Дурак! А отпечатки стереть?

– Сама дурак, – беззлобно отозвался муж, – а в номере и холле ты их стерла? То-то же. Садитесь в машину, и поехали уже. А то прокуратура напротив вон. А там… типа сторож.

Они уже сидели в салоне. Илья разогревал старенький «Форд» по имени Михаил, которому требовалось время на раздумья, когда Алька вдруг вытащила из кармана на сиденье забытый после новогодней ночи здоровенный картонный цилиндр, обернутый фольгой, и, пробормотав: «Мне надо, я ща!», выскочила из машины. Снаружи она дернула за шпагат в донышке хлопушки, и, кажется, вздрогнула вся сонная пустая улица вместе с белым ребристым зданием прокуратуры и самой исторической гостиницей в городе. Под Машины вопли Алька юркнула в салон, и Михаил вдруг рванул с места так резво, как никогда в его железной жизни. Потянулся ртутный зимний дождь, который прекратился лишь за городом, когда они проезжали мимо «сосен», и Альке все казалось, что она видела перекопанную землю под одним из деревьев.

Лена приезжает к деду редко. Про себя она это называет – выполнить долг. В этой поездке ей все не нравится: дряхлый районный автобус, пыльный городок, где замерло время, заедающий замок в дверях дедовой квартиры. Замок всегда становится последней каплей.

Сегодня Лене везет. Всего минута-другая сдавленных ругательств себе под нос – ключ щелкает в замке. Лена проходит в тесную прихожую. Прямо по курсу большая комната. Лена знает, если остановиться в дверном проеме, то с левой стороны окажется диван, застеленный синим пледом, а с правой – второй диван, на котором сидит дед. Напротив – старомодный сервант, платяной шкаф. В углу – телевизор на тумбочке и рядом стул. Обстановка бедная, если не сказать убогая. Не потому что денег нет, просто деду все равно.

Лена заходит в комнату. На улице тепло – весна. Дед сидит на диване в зеленой футболке, поверх футболки – линялая порыжевшая фуфайка. Руки сложил на колени, смотрит в стену. На звук шагов оборачивается нехотя, неуверенно.

– Здравствуй, дедушка, – говорит Лена и садится рядом.

– Здравствуй, здравствуй, – отзывается дед и прикладывает ладонь к уху рупором. – Ты кто? Татьяна?

– Нет, я Лена, – говорит Лена.

– Какая Лена? – уточняет дед.

– Такая Лена, – бурчит внучка, но дед ждет ответа, так что говорит громче: – Степана Лена. Как у тебя дела?

– Как сажа бела, – посмеивается дед. Какие у него могут быть дела в самом деле? Добавляет: – Голова только болит. Ничего не помогает. Не варит котелок.

– Фастум-гель, – бормочет Лена, но не повторяет. У деда всегда болит голова.

«А у кого не болит, вот у кого не болит? – риторически вопрошает на этом месте ее мать, побывав в гостях у свекра. – В девяносто лет хоть что-то должно болеть!»

Лена встает, идет к тумбочке, смотрит таблетки. Перед ней начатая бумажная пачка анальгина, половина от пачки цитрамона, целый парацетамол, блестящий спазган, зеленоватая пачка «угля». В выемке тумбочки поблескивает темным стеклом бутылочка корвалола.

– С глазами плохо стало, – продолжает сетовать дед. – Ты знаешь, что моя болезнь не лечится? Врач посмотрел и рукой махнул: сразу инвалидность! Первую группу!

– Ага, – поддерживает Лена, возвращаясь на диван. Ей хочется достать телефон, но у нее есть правило: приехала к деду – сиди с дедом. Она повторяет себе, как мантру, год из года: дедушка старенький. Дедушки скоро может не стать. Ты пожалеешь, если сейчас его не послушаешь. Лена старается, правда очень старается его слушать, хоть деда Якова и «заело» последние несколько лет на одной пластинке.

– Слышу плохо, – напоминает дед, кивая сам себе седой головой. – Совсем, Лена, плохо слышу. Ты сказала чего?

– Нет, – откликается Лена громче.

Лена вспоминает, как лет семь назад они привезли деду слуховой аппарат. Выбирали хороший, подороже, чтобы дед наконец смог их слышать. Лена очень радовалась. Ей казалось, что вот их нестыковки с дедом и разрешатся сразу. Его можно будет расспрашивать, а он в свою очередь будет отвечать по делу, и всем станет легко, всем станет удобно. Не задалось. Аппарат был маленький, батарейка – еще меньше. Пальцы у деда большие, неловкие. «Дайте, я сам, сам», – кричал он на них, не разрешал помочь, показать. Отец Лены, Степан Яковлевич, кричал на деда в ответ: «Куда ты сам? Ну куда?» В конце концов, конечно, махнули рукой. Сам так сам. Первое время дед пытался использовать аппарат, когда приезжали гости, но настроить его так и не смог, думал – не работает, сердился. В конце концов забросил механизм куда-то далеко.

«Хочет, чтобы все вокруг него сидели, – говорит об этом происшествии мама. – Чтобы с ним и про него разговаривали. А не получится так уже. Это в деревню мы только к нему приезжали. Здесь-то долго не просидишь».

Лена с мамой согласна. Как можно сравнивать веселый деревенский дом – темно-зеленый, с желтыми рамками окон, с двумя печками: русской и голландкой, дом с волшебным садом и плантацией-огородом, с малинником и большим пристроем… как можно сравнивать его с этой стылой квартирой, где от силы пара метров от стенки до стенки? Когда дом продали, у Лены было чувство, что кто-то равнодушный и чужой забрал ее детство. С той поры, когда она сильно устает или расстраивается, ей снится разоренный пустой дом, в котором то селятся цыгане, то занимается пожар. Бывают сны, где она заходит на заросший травой двор, поднимается по скрипучему крыльцу и идет в темные сени – там носятся легкие призраки прошедших дней.

Деда уговаривали остаться в деревне всей семьей. Говорили, что будут звонить каждый день, приезжать каждую неделю, говорили, что город… город – это другое место с другой жизнью. Дед никого не слушал. Однажды он просто собрал вещи, позвонил и сказал: «Забирайте меня, я готов».

«Я не мог иначе, ты понимаешь? – говорил он потом, беспокойно глядя на нее своими слепыми глазами. – Сан Иваныч взял и помер, и нашли его через неделю. Я подумал: а вдруг я не смогу встать и меня тоже найдут через неделю? Вы приедете, а я… ведь никто же не хватится, не ходит ко мне никто».

«А теперь, дедушка? Кто к тебе ходит теперь?» – с тоской думает Лена, поглядывая на стрелку часов. Раз в три дня к деду приходит соцработник – Татьяна. Она готовит, прибирает в квартире, выводит деда гулять. Каждое утро дядя Ваня – грузный, с трудом ходящий, привозит ему свежую половинку хлеба, пару булочек с повидлом, круглые шаньги с белым кружком творога посередине.

Лена переводит взгляда на деда. Ей кажется, что от него осталась только тень прежнего – сильного, громкого ее деда Якова. Он не похудел, но как будто бы стал меньше ростом. Только брови такие же – кустистые, жесткие, словно вставшие дыбом.

– Лена, а ведь Иван пенсию-то у меня забрал, – вспоминает дед. – Ничего мне не дает, даже в магазин сходить не могу. Говорит, на карточку приходит… какую карточку? Где эта карточка? Тебе даже дать ничего не смогу… на конфетки… погоди-ка.

Дед начинает суетиться. Не обращая внимания на Ленины протесты, он встает и идет к шкафу, где на плечиках висит полосатый серый пиджак, а на полках перемешаны в беспорядке футболки, гамаши, носки. Дед проверяет в карманах пиджака, смотрит на полках.

– Деда, не надо, не надо, деда, – повторяет и повторяет Лена беспомощно.

– Вот, бери, на конфетки, – наконец говорит дед и протягивает ей 50 рублей.

Лена обреченно берет бумажку. Дед возвращается на место.

– Обидно, – продолжает он свою мысль. Говорит с некоторым оживлением. – Попросил бы, я бы дал. Зачем отбирать? Я ж на похороны себе откладывал, чтобы вы не волновались лишний раз. Да и ты вот приедешь или Валенька когда приедет. У Валеньки как дочку-то зовут?

– Арина, – отзывается Лена.

– Марина? – переспрашивает дед.

– Арина.

– Карина? Тьфу ты, пропасть, не слышу.

– Арина, Арина, – повторяет Лена, стараясь не слишком повышать голос.

Она не любит кричать, да и у нее давно нет уверенности, что даже если она закричит, то дедушка ее услышит.

В конце концов дед машет рукой. Переходит на другую тему.

– Сколько времени?

– Час доходит. Час, час! – Лена сама себе напоминает эхо.

– Есть пора, – отмечает дед и поднимается с дивана.

Лена идет за ним на крохотную – четыре квадрата – кухню. Дед садится на стул, а она достает из холодильника тяжелую кастрюлю – Татьяна варит сразу много. Лена наливает суп в глубокую тарелку с синим ободком. Пока суп греется в микроволновке, она режет хлеб. В хлебнице, как всегда, завал плюшек, которые дед не успевает есть.

«А квартира? – риторически вопрошает дядя Ваня, когда слышит, что дед снова жаловался на него. – Он думает, квартира даром обходится! А лекарства ему? А бензин – езжу постоянно! А соцработник в конце концов? – Дядя Ваня переводит дух, добавляет тише: – Все у него на карточке, никуда не трачу. Хватит ему… на похороны».

Лена думает, что дед сердится на дядю Ваню не из-за пенсии, а больше из-за того, что сын не забрал жить к себе, а поселил здесь, одного, когда увез из деревни.

Она проверяет чайник, чтобы вскипятить воду. Готовит деду чай: в кружку – пакетик «Нури» с красным ярлычком, две ложки сахара, залить кипятком – и вот, чай готов.

– Ешь давай тоже, – приглашает-приказывает дед, принимаясь за суп. – Что ты не ешь?

– Не голодная, – отзывается Лена, не вдохновленная видом разваренной бледно-красной капусты, картошки, толсто наструганной моркови и куриных ножек с приставшей желтой кожицей.

Она открывает хлебницу и выбирает себе не слишком залежалую булочку с повидлом. Ей бы больше хотелось ватрушку с творогом. Но шаньги – для деда. Еда – это то, к чему он еще проявляет интерес. Может быть, то, что уж точно его не расстроит.

Дед ест шумно, но аккуратно. Крошит хлеб в тарелку с супом. Запивает суп чаем. Лена тоже пьет чай.

– Деда, – говорит она и для верности хлопает его по плечу, чтобы он поднял на нее глаза. – А помнишь, как мы коров пасли?

Вопрос ей приходится повторить еще раз, и дед в конце концов слегка улыбается, кивает. За этими словами запах костра, гудение оводов, плывущий от жары воздух.

В деревне ведь как заведено, если постоянного пастуха нет, то стадо пасут по очереди те дома, в которых есть коровы. Одна буренка – день пасти, две – два дня, и так далее. Поднимались рано, чуть свет, и уходили на весь день на пастбища.

– Вы с Валькой здорово по крапиве бегали, – вспоминает он.

– Какая была крапива! – с удовольствием подхватывает Лена. – Настоящие джунгли! Жгучая, правда, зараза. А помнишь, овраг какой огромный был?

– Овраг как овраг, – отзывается дед.

– Нет, огромный был, – спорит Лена. – Речка на дне бежала с водоворотами. Помнишь? Говорят, теленок там утонул.

– Может, и утонул, – покладисто говорит дед. – За телятами только глаз да глаз. Да и за вами, покостями, тоже.

– Почему это покостями? – смеется Лена.

– То на стога залезут, то по поленнице прыгают, то по грядкам бегают, то в лес усвищут без спроса, – с готовностью загибает пальцы дед, – то с велосипедов падают и руки ломают.

– Было дело, – соглашается внучка, потирая запястье.

На стене висит листовой календарь с Богородицей. Богородица выгорела от солнца, но глаза ее по-прежнему яркие, скорбные. Она смотрит наискось и чуть вниз. Лена каждый раз задается вопросом: видит ли дед этот календарь? Или для него здесь только обои? Что у него вообще за глазная болезнь? Куриная слепота, катаракта, дальнозоркость? Дед сам не сможет сказать, а у отца и дяди Вани спрашивать бесполезно. У них один ответ: старость.

– Поели, и слава богу, – бормочет дед, вытирая рот подвернувшимся полотенцем. Уходит обратно в комнату.

Лена убирает кастрюлю в холодильник, моет дедову тарелку, чашки из-под чая, протирает стол. Смотрит в окно. За окном – почти лето. В стекло стучится сирень. На залитом солнцем дворе гомонят дети. Лена возвращается к деду. Стрелка на часах подбирается к циферке «два». Скоро нужно выходить, чтобы успеть на автобус.

Лене грустно говорить деду о том, что надо прощаться. Ей больно думать, что она уедет, а он останется тут сидеть на диване смотреть в стену и молчать в бесконечной тишине.

– Дедушка, а телевизор? Телевизор смотришь? – спрашивает она, вспоминая, что в комнате есть, помимо прочего, толстый – из-за прилегающей выпуклой задней коробки – серый телевизор. В деревне он неплохо ловил «Первый канал» и «Россию». Дед любил смотреть новости, концерты – особенно концерты.

– Не, не смотрю, не робит, – говорит дед.

Лена находит в ящике тумбочки пульт, включает телевизор. Немножко с цветными помехами, но картинка есть и звук тоже.

– Работает, – говорит она.

– Не робит, – упорствует дед. – Не слышно.

– А наушники? В наушниках… наушниках! Пробовал? – терпеливо спрашивает Лена.

Год назад она привезла деду свои большие наушники. Конечно, если прибавить громкость на телевизоре, то ему станет слышно. Но… Дядя Ваня просит так не делать – соседи ругаются. Деду все равно, а объясняться приходится ему. Похожая проблема была и у Лениной семьи, когда дед Яков гостил у них. Он включал телевизор на полную – самую полную громкость, брал стул и садился рядом с телевизором, полностью довольный. «Яков Валерьевич, – огорченно говорила Ленина мама. – Делайте тише. Горшки на подоконнике прыгают от вибраций».

Немного поиска в той же тумбочке – наушники находятся. Лена вставляет провод в боковую панель телевизора, надевает их, слушает. Звук есть. Она прибавляет громкость – еще и еще, но громкости почему-то нет. Пробует покрутить провод, прижать его плотнее – ничего не получается. Лена выключает телевизор, убирает наушники обратно в тумбочку и садится обратно к деду. Берет его за руку, и он тихонько накрывает ее ладонь своей. Рука у деда жесткая, горячая, с вздувшимися голубыми венами. На его коже еще можно разглядеть бледные линии синей татуировки: «Я-К-О-В» – буквы на суставах пальцев, а на внешней поверхности запястья выбито «Не забуду мать родную». Лена вспоминает, как дед таскал ее маленькую на руках во время покоса, как качал их с сестрой на качелях, как брал с собой на молочную ферму. В Лениной памяти всегда в деревне зеленое, просвеченное солнцем лето.

– Мне пора, дедушка, – говорит Лена. – Пора. Пора. Пошла.

– Ночуй здесь, – говорит дед. – Место есть.

– Домой надо, – отказывается она. – Дела. Давай, не болей.

Лена уже начинает торопиться – времени до автобуса все меньше. Идти до вокзала не так уж далеко, но лучше прийти пораньше. Вдруг очередь? Вдруг автобус раньше подадут? Вдруг успеет на проходящий, который идет без остановок? Вдруг, вдруг…

Дед, конечно, решает ее проводить. Лена возражает, но слабо, деда трудно отговорить. Бабушка говорила про него – «поперешный», если что-то решил, то уже никого больше не слушает. Сам знает, как правильно. Дед берет свою палку из угла прихожей. Она молча ждет, пока дед найдет свои уличные тапочки. Они вместе выходят из квартиры, и Лена прикрывает дверь – не закрывает, чтобы он мог сразу зайти, а не возиться со своенравным замком. Лена берет деда под руку и помогает ему спуститься вниз ступенька за ступенькой, затем придерживает железную дверь подъезда, пропуская его вперед.

Дед берет Лену под руку. Они медленно идут по улице – вдоль сирени, вдоль детской площадки, вдоль парковки. Лена останавливается у торца дома. Дед хочет идти дальше, но она не дает.

– Ладно, дедушка, хватит, – говорит она.

– Ладно, – соглашается он. – Спасибо, спасибо, Леночка, что приехала. Попроведовала меня. Спасибо.

Лена обнимает деда на прощание. Говорит привычное: «Не болей, дедушка. Скоро приеду. Пока» – и уходит вперед. Шагов через пять она оглядывается – дед стоит на месте. Смотрит вперед. Догадался как-то, что она обернулась, и поднимает руку, машет ей. Лена снова идет вперед, потом снова оглядывается – дед все так же стоит, опираясь на длинную палку. Всякий раз, когда она уходит, у нее возникает чувство, что она бросает его. Дедушка стоит такой нелепый в своей теплой фуфайке, спортивных штанах и резиновых тапочках. Смотрит ей вслед. Она вытаскивает коробочку с беспроводными наушниками, вставляет их в уши. Говорит одними губами – пока, дедушка, и сворачивает за угол.

Яков Валерьевич долго стоит у торца своего городского дома – одно название, что дом. Перед глазами все мутно, будто бы пелена. Хотя так ведь и есть. Он давно привык ориентироваться на нечеткие очертания, на приглушенные цвета, на общий фон, а не на частности. Ходить последнее время тяжело. Да и голова не работает, как надо. Мысли путаются, мыслей почти что и не осталось. Жизни нет. Одни воспоминания о жизни.

Он осторожно разворачивается, идет обратно на всепроникающий запах сирени. Возле его дома никогда не росла сирень. Яблоня была, калина три куста, шиповник… а сирень, зачем сирень? Баловство. Он достает из штанин ключи. Руки трясутся. Прикладывает шероховатый пластиковый кругляш к панели домофона. Попадает в нужную точку раза с четвертого. Что-то начинает пищать, значит, получилось – можно открывать. Яков Валерьевич упирается одной рукой в стенку, другой тянет дверь на себя. Дверь тяжелая, но он не сдается. Он аккуратно ощупывает створку, хватается обеими руками за железный край и заходит в подъезд. Держась за поручень, поднимается по лестнице. Когда у ноги не получается нашарить новую ступеньку, понимает – дошел. Дверь в его квартиру от лестницы направо – совсем рядом. Он трогает ее рукой и понимает: не заперта. Лена – ведь это же Лена у него была сейчас? – не закрыла дверь. Нехорошо. Ваня говорит, надо закрывать. Заходит в квартиру, крутит защелку. Затем идет в комнату, опускается на диван, замирает.

Сколько времени – непонятно. Вроде как еще светло… но летом – сейчас же лето? Летом долго светло. Вроде бы ел сегодня? Значит, то был обед. Можно прилечь, вздремнуть. Последнее время сны его – это провалы в темноту. Закрываешь глаза и исчезаешь. Но порой бывает – снятся вперемешку праздничные застолья, дети, озимые поля – неясные, размытые образы, которые толком не разглядеть, разве что почувствовать сердцем. Он ложится на диване на бок, скрещивает руки на груди и засыпает.

Яков не знает, когда просыпается. Вокруг все та же муть, полутьма. Может быть, солнце еще высоко, может быть, уже сумерки. Для него разницы нет. Он неподвижно лежит, не торопясь вставать. Неожиданно краем глаза замечает что-то странное, выступающее из темноты, белое. Садится на диване, смотрит внимательнее. Так и есть. В углу комнаты стоит Алла – жена, и видно ее так ясно, так четко, до мельчайшей морщинки у глаза. Сама она будто бы помолодевшая – не старуха, которую он выхаживал, да так и не выходил. Волосы потемнели, глаза молодые, распахнутые. На голове – белый платок в голубой цветочек, на плечах – шаль из Вологды, платье – белое, длинное, как рубашка. Не платье это, а саван – понимает Яков, хочет встать, кинуться к ней, упасть на колени.

– Аля, Аля, – шепчет он, протягивая руки. – Пришла снова. Ты же за мной пришла? Так забирай, забирай! Аля!

Жена не смотрит на него, не обращает внимания. Проходит мимо, вроде бы и близко, но не дотронуться. Исчезает. Яков закрывает глаза рукой, а когда отнимает ладонь от лица, видит – новые гости. В том же углу женщина стоит, рядом – мальчишка лет трех-четырех. Лица знакомые, оба в белом, словно светятся.

– Милые мои, вы кто? – спрашивает ласково он. Женщина не отвечает. Смотрит на него молча, печально. Стоит Якову моргнуть – исчезает вместе с мальчишкой.

Он шарит у подлокотника дивана, находит свою палку у стенки, кряхтя встает. Включает свет. Идет в ванную, умывается холодной водой. Раньше только во сне являлись ему дорогие усопшие, теперь стали приходить наяву. Яков этому рад. Значит, скоро уже его время настанет, скоро они снова встретятся.

Чаще всего приходит жена. Яков чувствует, что виноват перед ней. При жизни она от него натерпелась. Только к старости стали они ладить. Аллу любили – дети, внуки. Любили ее больше, чем его. Ее бы сыновья не оставили доживать свой век в чужом городе. Это его можно увезти из родного дома и бросить, ее – нет. Алла святая, он – грешный. Так уж получилось. Яков вроде бы не хочет виноватить сыновей, но иногда поднимается в душе обида. Потом отпускает.

Яков идет на кухню. Включает чайник. На самом деле дни, часы, минуты – вот это долго, а годы пролетают быстро. Когда приезжает семья, он оттаивает душой, ему становится тепло. Они на него сердятся за ответы невпопад, за жалобы, за то, что медленно ходит, не слушается, не может запомнить, что ему говорят, он на них – только радуется, что они есть. Бывает, конечно, вспылит иной раз – ну что, он на кнопку нажать не умеет? Или не знает, как ребенка держать? Но больше радуется.

Яков берет кружку, хочет налить чай, а воды – пара капель. Чайник пустой кипятился. Тьфу ты, пропасть. Он шаркает до раковины, набирает воды. Ждет, пока вскипит. Достает из хлебницы шаньгу. Жует. Алла пекла все на свете – хлеб, картонные пироги, булочки с маком, рогалики, рыбные расстегаи и шаньги с творогом. Ест он такую сдобу и думает, что это от нее молчаливый привет. Чайник наконец вскипел, можно выпить чаю. Вот и слава богу.

Яков Валерьевич возвращается на диван. Складывает руки на животе, откидывается на мягкую пружинистую спинку. Желтый электрический свет немного разгоняет сумрак в глазах. Кажется, недавно заходила Лена – может быть, даже сегодня. Вот она уехала теперь, а потом снова приедет, сядет с ним рядом и будет говорить: «Дедушка». Когда ее долго нет, он скучает. А может быть, они заглянут всей семьей. Степан будет пить возле него свой кофе – привозит с собой в термосе, Надежда обязательно что-то расскажет – ее всегда хорошо слышно, Валенька с дочкой начнут бегать по комнате, с маленькими детьми же – суета. Лена посидит с ним вместе.

Так хорошо, когда все рядом, разговаривают – пусть друг с другом, не с ним, когда пьют вместе чай, спрашивают «Как здоровье?». Так хорошо, что они есть.

Дед Яков смотрит в стену, улыбается одними невидящими глазами.

– Ну, это уже ни в какие ворота, – с возмущением сказал Максим, когда ветер сорвал с его головы фетровую мягкую шляпу.

Он провел рукой по волосам, как бы желая убедиться, что их теперь действительно ничего не покрывает, возвел глаза к небу и побежал. Невдалеке виднелся пруд, и было совсем естественно, что ему не хотелось отправляться вплавь за своим головным убором. Ветер насмешливо шумел в кронах и гнал шляпу по асфальтовой дорожке в разводах луж и ручьев.

– Стой, – кричал он шляпе, нимало не смущаясь. Впрочем, смущаться было некого. Желающих гулять по аллее осенним вечером надо было еще поискать. Впереди, ближе к выходу на проспект, виднелась пара бродяг, устраивающихся на ночлег под желтой елью. Что же об остальных людях, так те сейчас как раз готовились смотреть вечерние новости. Макс был совсем не прочь к ним присоединиться. Но он гнался за летящей своей шляпой.

– Стой, дура!

Как будто послушавшись его сердитого оклика, шляпа замерла у края большой лужи. Ее поля слабо трепыхались. Он успел добежать до нее и схватить перед тем, как новый порыв ветра заставил шляпу пойманной птицей забиться у него в руках. Можно было подумать, что она всю свою недолгую жизнь летала по воздуху, а не висела на крючке в прихожей.

– Ну, ну, – успокаивающе бормотал Максим, рассеянно отряхивая шляпу.

Он хотел вернуть ее на законное место – на свою голову, но задумался. Он не был уверен, что ветер вновь не захочет поиграть с ним в догонялки. Шляпа стоила, как-никак, целых тридцать два американских доллара, и купание в луже не могло пойти ей на пользу. В этом Макс мог бы биться об заклад, хотя и не был признанным специалистом по головным уборам. В конце концов он просто свернул шляпу пополам и засунул ее в глубокий карман плаща. Ветер разочарованно взвыл где-то в вышине и досадливо взъерошил его короткие темные волосы.

Макс постоял у пруда, покачался на носках взад-вперед, взад-вперед. Земля мягко пружинила под ногами, заставляя каблуки новых туфель все глубже увязать в ней. Береза сбрасывала на его плечи зелено-желтые легкие листья. Те скатывались по коричневой коже плаща с еле слышным шорохом. Макс смотрел на воду и видел, что та серая и спокойная: приготовилась замерзать. В камышах копошились последние утки. Очевидно, что подниматься на крыло они решили завтра, с утречка, когда рассвет так неоднозначно романтичен и прекрасен. Он мог их понять. Он сам не терпел куда-то ехать второпях, на ночь глядя.

– Огонька не найдется? – банально спросили его со спины.

Макс медленно и торжественно развернулся, ожидая увидеть запоздалого уставшего бомжа, прячущего мерзнувшее лицо в облезший воротник из собачьей шерсти.

– Не курю, – успел сказать он нравоучительным голосом, в котором заранее слышался упрек, который могут позволить себе благополучные, приличные люди, когда к ним обращаются на улице другие их собратья.

Обычно они еще добавляют этакий взгляд свысока – слегка презрительный и жалостливый – и долго гремят мелочью, выбирая на ощупь монеты. Замерзшие пальцы тщетно ловят в глубоких карманах обрывки автобусных билетов, поломанные спички, что-то шуршащее (мятные конфеты, обертка от сигарет, жвачка?), пока человек напротив мнется и отводит полупьяный и бессмысленно-просящий взгляд. Наконец под руку попадаются скользкие железные кругляши – то ли рубли, то ли копейки, и можно уронить их в сухую обмороженную ладонь, подставленную ковшиком. На что эти деньги? На дешевую водку, на настойку в аптеке или все-таки на хлеб? Не важно. Дело сделано. Милость оказана. Можно прятать руки в перчатки, затем в карманы и шагать дальше, думая, зачтется ли этот день на Страшном суде. Вдруг именно это впопыхах оказанное добро склонит чашу весов в нашу пользу, ну вдруг, а?

Макс подумал об этом всем быстро. Секунды четыре, пока разворачивался. Он даже успел вспомнить, что в его карманах совершенно ничего нет, потому что жена вчера устроила там ревизию. В результате этой проверки вся мелочь оказалась в специальном, для этого предназначенном, отделении бумажника (бумажник очень удивился и сразу распух), зажигалка была признана негодной, обертки от конфет ненужными, а крошки от забытого бисквита вовсе ужасными.

– Правда? – ехидно спросил незнакомец, поглядев на его ухо.

Максим поднял руку и обнаружил забытую папиросу, заложенную за отворот ушной раковины. Он хотел воспользоваться ей еще в обед, но случилось так, что не удалось даже встать из-за рабочего стола, не то что выйти на перекур.

– Вот черт, – засмеялся он, ничуть не смутившись, что его так легко поймали на слове. Парень захохотал в ответ. Лицо его было приятным и худым – с высоким лбом, высокими скулами, тонкими губами. Он стоял, отведя плечи назад и скрестив руки на груди. Лет двадцать семь, подумал Максим прежде, чем посмотрел ему в глаза – светло-голубые, веселые и страшные одновременно. Такие глаза бывают у стариков, когда к концу своей жизни они начинают плохо различать предметы, слепнуть. Они вроде бы смотрят прямо на тебя, но на самом деле – сквозь, взгляд этот бессмысленный, угадывающий. Так на Максима смотрел его отец. Его это невольно раздражало. Хотелось схватить старика за плечи, потрясти, закричать: ну хватит уже, хватит! Все ты видишь, я здесь. Пользы от этого не было бы ни на грош, конечно. Но мысль никак не могла уйти.

Парень смотрел на него внимательно – действительно смотрел? – будто бы угадывая все, что он думает по его враз замершему сосредоточенному лицу.

– Ты меня видишь? – невольно вырвалось у Макса.

Он сам удивился надрыву, который прозвучал в его голосе. Парень склонил вихрастую голову сначала к одному плечу, потом к другому, хрустя шеей.

– Конечно, – успокаивающе сказал он, и Макс испытал огромное облегчение и даже смог улыбнуться.

– Боже мой, как ты меня напугал, – слегка укоризненно сказал он и вытащил из-за уха сигарету. Помялся, крутя в пальцах тонкий белый стержень, вспомнил, что нет зажигалки. Тихо вздохнул.

– Хорошая была зажигалка? – понимающе спросил парень.

– А то, – не удивляясь, буркнул Максим. – Импортная. Сестра вместе со шляпой привезла, как привет от Штатов.

– Забавно, – протянул незнакомец. – Я всегда думал, что «Зиппе» – это немецкое производство.

– Оно и есть немецкое, – охотно согласился Макс. – Только из Штатов.

– Так немцы ближе, чем Штаты, – заметили ему в ответ.

– Ох, – фыркнул Макс. – Мне все равно, откуда мне привозят зажигалки.

Пару мгновений они смотрели друг на друга, синхронно вскинув брови, а затем рассмеялись вновь. Их громкий смех заставил встрепенуться уток на дальнем конце пруда. По воде звуки разносятся дальше, быстро подумал Макс. Парень вдруг глухо закашлялся, уткнувшись носом в свой поднятый локоть.

– Извини, – пробормотал он в перерыве между хриплыми лающими звуками. – Болею.

Тут Макс внезапно понял, что на его собеседнике только белая футболка с надписью «Спасем белых тигров вместе», шорты цвета хаки до колена и яркие сине-желтые кроссовки фирмы «Найк». У Максима возникло странное ощущение, будто бы он только что вылетел откуда-то, где сейчас в разгаре лето, а не конец октября. Макс стянул с шеи шарф – спартаковский, любимый, столетний – и протянул ему.

– Не жалко? – спросил парень, слабо усмехаясь, но шарф взял, обмотал вокруг тощей шеи.

– Нет, – сказал Макс и удивился, как легко это вышло. – Буду в столице, новый возьму.

– Спасибо, – серьезно сказал незнакомец.

– Пожалуйста, – кивнул Максим. – Любишь футбол?

– Не интересуюсь.

– Врешь, – с наслаждением сказал Макс. – Теперь интересуешься. Я тебе «красно-белый» отдал, счастливый мой. Не благодари, ряды чемпионов уже поглотили тебя.

Парень задумчиво дернул за белые концы шарфа.

– Как я так попал, – наигранно ужаснулся он. – Жил, жил себе. И на тебе.

– И на, – повторил Максим. – Такие дела, брат. Смирись.

– Да уж придется!

– Как тебя называть? – с неожиданным интересом спросил Макс. – Кто ты, а?

Лицо незнакомца приняло лукавое выражение. Он как-то насмешливо шмыгнул носом. Кто бы раньше сказал, что можно так делать.

– Я бог, – скромно сказал он со смешком с нотами кашля. – Зови меня Лешка.

– Почему Лешка? – заинтересовался Макс, безоговорочно веря в то, что этот летний парень действительно бог, спустившийся с синеющего от наступающих сумерек неба.

Вопросов сразу сделалось донельзя много. Донес ли его на землю этот сумасшедший ветер или он сам спрыгнул с облаков? Знает ли он лично всех ангелов? Можно ли еще потянуть со сроками сдачи проекта или уже край? Когда по расписанию программа апокалипсиса? Кто убил Кеннеди? Выиграют ли наши когда-нибудь кубок ФИФА? Что дарить маме на день рождения?

– Потому что, – многозначительно ответил бог. – Тебе какая разница, ну?

– Никакой, – пришлось признать Максу. – А огонек зачем спрашивал, если знал, что зажигалки нет?

– Забыл, – буркнул тот. – На уток засмотрелся, курить захотелось. Смотрю – стоишь, думаю, дай спрошу. Ты поищи еще в кармане.

Максим послушно засунул руку в карман и совсем не удивился, когда поймал там зажигалку. Вытащил ее на свет и присвистнул.

– Пластмассовая, – негодующе сказал он. – Моя была «Зиппе», ты что, забыл?

– Ха, – коротко сказал Лешка. – Работает, и ладно. Дай прикурить.

Он похлопал себя по карманам и вытащил помятую пачку «Мальборо блу айс».

– Ментоловые, – презрительно сказал Макс, протягивая ему трепещущий живой огонек. – Для девочек.

– А кто узнает? – резонно заметил бог, дожидаясь, пока кончик сигареты вспыхнет алыми искорками. – Ты, что ли, скажешь? Я бы посмотрел: Маринка, а ты знаешь, что бог курит ментоловый «Мальборо» и теперь болеет за «Спартак»? Где ты пил, дорогой?

Макс засмеялся, фыркая и прикуривая. Лешка с невозмутимым видом выпускал дымные колечки. Лицо его сделалось задумчивым, будто бы он решал в уме сложнейшую математическую задачу с интегралами. По искреннему мнению Макса, интегралы были худшим изобретением всей человеческой науки. Ну, еще, быть может, тригонометрия. Хотя и то и другое давно им уже прочно позабылось.

– Эй, – позвал Максим тихо. – А ты где живешь-то, бог Лешка?

Парень усмехнулся краем губ. Он заложил руки в карманы и дернул подбородком вправо.

– Там, – сказал он, развернувшись. – На горе. Ты знаешь, Макс, наверху всегда ветрено. Я постоянно простывший. Иной раз кажется – уж лучше бы сердце болело вместо горла, а потом – уж лучше все-таки горло.

– А вниз зачем? – спросил Макс и подался вперед немного, боясь отчего-то, что может его не услышать.

Вершина горы виднелась на другом конце города, как будто рисованный черный треугольник на темно-синем фоне. Она не была высокой, но подъем казался слишком трудоемким для любителей, а для местных альпинистов не хватало интереса. Многие из них гнали сутками до Алтая, а там уж отводили душу, как полагается. Кто бы сказал им, что на Чертовом персте обитает самый настоящий замерзающий бог.

– Греться, – ответил Лешка совершенно просто. – Я же не бог-Бог. Я так. Местный, надо заметить, погодный. Тучи собираю, их же рассеиваю. Радуги налаживаю, дождь распределяю где, ливень куда. На перекур иногда сюда сбегаю, и ветер за мной, зараза такая. Не сидится ему в одиночестве.

– Он у меня шляпу сейчас чуть в пруд не загнал, – тут же пожаловался Макс.

– Ну что ж теперь, – философски пожал плечами бог. – Не загнал ведь. А и загнал бы, то что? Максим…

– А?

– Я не знаю, кто убил Кеннеди.

– Да ну тебя.

Лешка выплюнул сигарету, придавил ее пяткой. Он подошел к каемке пруда, выложенной булыжниками, сел на землю, глядя куда-то в серую воду. Его белая футболка ярко выделялась в сгущающихся сумерках. Цвета вокруг становились размытыми и неявными, скрадывались полутонами. Вечер бросал на все свою блеклую шаль.

– Тигров любишь? – спросил Макс, потому что хотелось сказать еще хоть что-то.

Он ждал, что бог обернется, посмотрит этим самым слепым, но всевидящим взглядом, улыбнется, что ли. Но Лешка даже не повернул головы.

– Не видел ни одного, – равнодушно сказал он. – Кровь сдавал, дали футболку. «Почетный донор» закончился, сказали – с тигром пойдет? Пойдет, говорю. Почему не пойдет…

– У тебя и кровь есть? – удивился Максим.

– Третья отрицательная, – подтвердил бог. Похлопал рядом с собой по земле. – Садись. Сухо.

Чувствуя себя немного неловко – он не мог сразу припомнишь, когда последний раз сидел на земле, – Макс сел. На другой стороне пруда, в окнах домов, начали загораться окна. Лешка улыбнулся.

– Иногда думаю, – сказал он, – что тысячу лет на свет могу так смотреть. Тепло от него. Горло перестает. С горы, конечно, лучше видно, но это уже не то.

Макс повернул голову, посмотрел на него. Лешка крутил в пальцах новую сигарету. Он протянул ему зажигалку. Черт возьми, с внезапной тревогой и жалостью, подумал Максим, он же один там на горе. Никого, кроме него и ветра. Сколько лет он так спускается по вечерам, сидит здесь, курит, смотрит на окна. Подхватывается потом, наверное, за полночь, исчезает.

В его нагрудном кармане зазвонил телефон.

– Извини, – сказал Макс, пытаясь сквозь плащ нажать на «отбой».

– Ответь, – сказал Лешка, стряхивая пепел на землю. – Беспокоится.

Макс достал мобильник.

– Да, – сказал он в трубку. – Все в порядке, скоро буду. Что? Да открыт, наверное. Хорошо, хорошо. Запомнил. Да, точно запомнил. Давай, целую.

Он отнял трубку от уха, посмотрел на время.

– Новости закончились, – отметил бог. – Но через час будут еще одни, успеваешь. Дождя завтра не будет, не верь. Просто низкая облачность, или как там говорят?

Максим с досадой взъерошил волосы.

– Ты долго тут будешь еще? – спросил он, поднимаясь.

– Минут пятнадцать, – ответил Лешка, покашлял в кулак. – Наши «ФИФА» не выиграют никогда. Но это лично мое мнение. Кто-то повыше может иначе рассуждать. С проектом не тяните, но это тоже я думаю. Делов-то там осталось на пару часов. Я зажигалку себе оставлю, ладно?

– Да оставляй, конечно, – пробормотал Макс. – Твоя же зажигалка.

– Спасибо, – серьезно сказал парень. – Приятно было пообщаться. За шарф спасибо тоже.

– Не болей, – отозвался Макс и сделал пару шагов к дорожке.

Остановился, оглянулся. Он посмотрел, думая, что, может, никого там уже и нет. Но бог сидел там же, прищелкивал зажигалкой. Раз – огонек, два – погас. Раз – ты есть, два – тебя уже не стало.

– Лешка, – позвал он негромко.

Бог чуть повернул свой острый профиль, прислушиваясь.

– А пошли в бар в субботу, – предложил Макс. – Игра будет.

Лешка молчал минуту, не меньше. Он уже успел подумать, что бог ему не ответит. Какая игра, какой бар, Максим, скажет его взгляд. Сейчас ты уйдешь, через час дома подумаешь, что общался со сбежавшим психом, через два тихо пожалеешь, что отдал шарф, через три ляжешь спать. А маме подари лилии, пока еще веришь мне.

– Пошли, – сказал Лешка. – В «Медведя». Там кофе хороший.

– Шарф не забудь, – командным тоном заявил Макс. – А то еще подумают, что ты из этих.

Бог тихо рассмеялся.

– Не забуду.

– До субботы, – решительно сказал Макс. – Бывай.

– Пока.

Макс шел по аллее и чувствовал, как у него замерзли уши. Не простыть бы, озабоченно подумал он, а то будем еще чихать на пару. Надо взять ему сироп от кашля и гирлянду из фонариков елочную на батарейках. Пусть обмотает ею какую-нибудь сосну и повесит себе там, на горе, раз уж от одного света ему теплее становится. Хотя, может быть, дело не только в свете. Определенно, нет. Точнее, не в нем одном.

За окном на карнизе гордая птица. Смотрит в кухню и совершенно без сомнений – хозяину прямо в глаза. Космическая глубина на миг захватила в свое поле. Птица исчезла. Осталось пугающее тревожное чувство.

– Basta cosi, – говорит он себе.

У него сегодня две лекции. Это после обеда.

Сперва – на почту.

Научные журналы, брошюры, пособия Санкт-Петербургского НИИ эпидемиологии и микробиологии имени Пастера он получает почти сорок лет. Бандероли, правда, приходят неровно. Самый большой перерыв был двадцать пять месяцев. В последние годы – восемь.

Отправитель, его друг, сотрудник НИИ, отбирает издания с учетом поставленного условия – это должны быть работы Татьяны Токмаковой.

Токмакова Т. – Ты.

Танечка.

Я получаю тексты, созданные Тобой. Я любуюсь буквами – Ты писала. Может, вначале на бумаге, думая над каждым словом. Проверяла опытами и складывала в предложения.

Я читаю, как ты дышишь.

Я работаю – ты есть.

Я сплю – ты есть.

Я живу – ты живешь, ты есть.

Я слышу твой голос, смех. Словно мы снова в Ленинграде. В твоей комнате, с окном в тупиковый Угловой переулок, а на стеклах – бумажные птицы, кажется, ласточки.

Луч-проныра заглядывает в вазочку с вареньем.

– Мм… интересное. Не пойму, из какой ягоды? Кислое и сладкое одновременно.

– Это морошка. – Ты довольно улыбаешься, мол, удивила.

– Морошица. – Теперь улыбаюсь я.

– Далеко в лесах Забайкалья растет. Бабушка моя собирала, – говоришь с умным видом – будущий микробиолог. И забираешься с ногами на стул.

– Далеко, говоришь…

– Дальше некуда: поселок, в котором она живет, называется Тупик, микрорайон Тополек.

Несколько лет спустя хит восьмидесятых «Ten o’clock postman, bring me her letter» я пел не иначе, как «Гив ми холера». Приговаривал, что это как раз по ее, Таниной, части.

Ты все смеешься, подшучиваешь.

Я напеваю вместо ответа: «Гив ми холера».

Мы вместе и долго, и не очень, но мне непонятно, всерьез ли? Я уже не студентка и аспирантура позади. Я сотрудник НИИ.

Тише, Танечка, не плачь.

Ты посмотрела на меня – и:

– Дима позвал меня замуж.

– А ты?

– Я? Молчишь и смотришь, и все же:

– А ты?

– При чем тут я?

– А ты позовешь меня замуж?

Я засмеялся. Похохатывая, ушел.

Еще чего. Я не навязывался. Мало ли таких Тань.

Больше в квартире с птицами не был.

Когда я проходил в районе Фрунзенской (по-нашему Хрумзенской), поглядывал на окна. Первое время видел ласточек, потом их не стало.

Видел Тебя. Ты легкая, светлая, шла с девочкой – косынка с кружевом надо лбом, треугольное платье. Свет жег. Особенно от девчонки.

Мало? Таких нет. Других не надо.

Я не вернулся обратно после гастролей с театром в Риме. Здесь я получаю твои работы. В автомобиле на парковке перед театральной академией открываю посылку. Переворачиваю страницы. Смотрю на слова.

Его взгляд безуспешно ловит то, чего не должно быть. Ускользает, расплывается. Стало душно. Чуть ослабил галстук. Вышел. Остановился: Токмакова Т. в черной рамке.

Мысль написать автопортрет пришла к нему из глубины влажных ночей, когда луна отблескивает зеленым и Неву покрывает льдистый налет.

Он лежал на кровати. Полутьма баюкала его в шершавых ладонях, и это мерное покачивание располагало к воспоминаниям. Он глядел на внутреннюю сторону век и думал о матери, перебирая, как четки, события детства.

Он почти уснул, как вдруг что-то просочилось сквозь кожу и чиркнуло по сетчатке. Он открыл глаза и увидел последние капли желтого луча, скользящего по потолку. И, проводив взглядом свет неизвестной машины, он почувствовал странное томление и тяжесть где-то под ребрами – это было похоже на подступающую тошноту. Он повернулся к стене и закрыл глаза кожей, чтобы уснуть, но сон не шел, а в самом низу грудной клетки взбухал какой-то горячий ком. Он прижал ладонь к грудине – и кончиками пальцев ощутил быстрое биение сердца, расходящееся по костям. Он резко сел. От лица отхлынула кровь. Ему стало тяжко дышать, как будто воздух сделался гуще. Он перестал ощущать присутствие матери и понял: спокойствие покинуло его – потому что теплая опухоль была приступом мучительного вдохновения.

Он включил везде свет, открыл двери и завесил окна, создав освещенный вакуум посреди темноты. Ночь была только в начале, времени ему хватало, поэтому он не тревожился.

Это было подобно лихорадке. Быстрыми, почти беспорядочными штрихами он наносил на пустоту листа свой череп, ось позвоночника, тазовые кости. Из хаоса металлических линий проступал каркас человека: для сверки пропорций он обходился ощупью.

К окончанию ночи, когда подтаявшая луна пошла на скат, он измарал стопку листов собственным несовершенством. Он не продвинулся дальше остова, потому что внезапно осознал, что увечен. А сидеть ему было уже трудно.

К пяти часам он проковылял из спальни в кабинет, лег на пол и позвонил.

На другом конце провода зазвучал подсушенный сном голос:

– Левин Давид Искандерович слушает…

– Ты сейчас не занят?

Повисло молчание. Он очень хорошо мог представить, как Давид дышит, перебирая в памяти знакомых. Давид еще ни разу не узнал его по голосу.

– Кто…

– Давид, это я, Немовецкий. Можно я приду?

На другом конце провода Давид сморгнул удивление и улыбнулся.

– А, Серый, ты, что ли? Номер опять поменял?

А что у тебя с голосом, звучишь как умирающий, ты приболел?

– Все в порядке. Можно зайду?

– Конечно!

– Буду где-то через полчаса.

– Ага. Ключи у тебя есть вроде, дверь откроешь.

Он нажал на отбой. Висела прозрачная тишина рассвета, такая легкая, что он слышал рост собственных волос.

Он двигался с трудом, стараясь не потревожить опухоль, давящую на органы. Он знал, что боль не утолить лекарством, потому что она только фантазия, отголосок подлинных ощущений. Ведь в сущности все, что он создавал и создаст когда-нибудь, обречено быть сублимацией древнего, как род человеческий, страха смерти. А опухоль – лишь то, что нельзя сразу вывести на бумагу, и оттого она будет терзать его до тех пор, пока он не закончит работы.

Он вызвал такси, запихнул в рюкзак все свои наброски, влез в пальто, схватил шапку и ушел, не погасив света.

Лифт не работал. Машина прибудет через семь минут, а ему предстоит минут десять спускаться.

Потолочные круглые лампы моргали, как моргает усталый человек. Ему казалось, что каждая лампа стала глазом и с пристальностью тигра-людоеда наблюдала за движениями его рук. Мать рассказывала ему о поездке в Индию: как-то в саду она почувствовала – у нее тяжелеет голова. Хотя день стоял такой жаркий, что плавилась краска на спинках скамей, страшный озноб прошел по коже. Она обернулась и увидела два золотых глаза в мясистой тени чащи. Она поспешила уйти, но еще долго хребет ей колол вязкий взгляд. На влажной глине, говорила она, поглаживая обручальное кольцо, твой папа нашел следы крупной кошки. Они уходили в необжитую глубину сада.

Когда она увидела искры тигриных глаз в сырых сплетениях баньяновых деревьев, холод ужаса обжег ее нервы так же, как сейчас мороз въедался в его нервы? Он знал – неровный свет потолочных ламп таил в себе взгляд бенгальского тигра, что когда-то пришел за его матерью. И вот теперь зверь явился за ним из толщи времени: вечное, бесконечно упорное животное. Он знал – тигр в темноте, каждая вспышка позволяет ему сделать шаг. Он слышал, как подушечки лап прилипают к мокрому кафелю. Он слышал дыхание, гнилостное дыхание хищника, слышал движения желтого хвоста. Ближе, еще ближе… У него начали неметь пальцы. Вглядываясь в промежуточную темноту подъезда, он молился, чтобы сердце стучало тише, а лестничная клетка вдруг стала бы больше, но Господь не слышал его, ибо смерть Его была крепка. Тигр напряг лапы: под желтой, изрезанной тенями шкурой заходили мышцы. Лампа мигнула, и он увидел, в последней вспышке света своей жизни, широкую морду, бурый нос и подобные яшме глаза тигра – тигра, который пришел за ним из глубин веков, следуя запаху лона его матери.

Он побежал. Оскальзываясь на еще мокрых ступеньках, давясь сумеречным воздухом, он кубарем скатился с лестницы и выбежал на улицу. Приятно освещенная заснеженность двора окружила его речной водой. Он сел на ступеньку у двери, потому что стоять уже не мог, и попытался отдышаться. Из бетона холод просачивался в седалищные, а потом и в подвздошные кости. Он чувствовал, как стынет у него костный мозг. И боль – ослепительная, искристая боль, как будто в брюшную полость выплеснули стакан кипятку.

Какой-то тонкий звук вроде звона тревожил его. Только тут он сообразил, отчего тянет в висках: он не надел шапки. Уже поздно. Он провел рукой по волосам: кожа сделалась влажной.

Он встал, чувствуя, как разливается по внутренним органам не то кровь, не то лимфа.

Итак, тридцать два шага от подъезда до арки. Арка в десять шагов. А как он вернется домой? Как поднимется к себе, если это чудовище будет ждать его там, в самом затененном углу лестничной клетки?

Он сверил номер машины: то. Он забрался на заднее сиденье, потому что так в случае аварии чуть больше шансов выжить. Водитель поправил зеркальце заднего вида и спросил: до Марата 36–38? Да, да, едемте уже.

Он смотрел на гладкую, как лед, дорогу, на отражение огней в жирном от слякоти асфальте, пытался привыкнуть к мерному движению автомобиля. В семь минут уместилась история одной смерти. Ну вот и приехали. Большое спасибо, хорошего дня.

Колодезное дно двора, лужица подмерзшей мочи на асфальте, бетонная клумба под тем-то окном; настоящий лабиринт, если не знать адресов, потому что все дворы схожи, но здесь по этажам не ходит тигр-людоед.

Он взошел по ступенькам, точно таким же, как и в его дворе. Домофон давно не работал, а если б и работал, он бы не позвонил, потому что Давид не переносит громких звуков. Костенеющими пальцами он искал ключи, пока кто-то не вышел, и искать больше не пришлось. Подъезд освещался. Христос с гравюры над почтовыми ящиками смотрел умиротворенно, а у него потели ладони, пока он жал на кнопку вызова лифта. Что, если тигр придет за ним? Ну же, быстрей… слава богу, здесь есть лифт.

Давид жил на шестом этаже – первая дверь по правую руку, ближе к лестнице. Номера нет.

Он не стал звонить. Открыл запертую на нижний замок дверь. В квартире клубился мрак, только из-под двери ванной капал на кафель коридора свет. Значит, Давид дома, потому что он никогда не оставляет свет включенным, когда уходит. Но вдруг он ошибся квартирой, или подъездом, или домом, или городом. Потому он позвал Давида: сначала шепотом, потом во весь голос – как встревоженный кошмаром ребенок зовет мать, – чтобы убедиться, что Давид существует.

Дверь приоткрылась, желтая полоса расширилась, и стеклянную тишину нежилого пространства наполнил шум вентиляции. Давид стоял в этом свете, грубой лепкой очертаний похожий на одну из своих безумных статуй, на Голиафа с собачьим черепом вместо головы.

«Не ори, – сказал Давид, открывая дверь. – Я слышу, как ты пришел, я б к тебе вышел. Ты рановато просто». Он прошлепал по коридору, потому что был босой, и щелкнул выключателем. Граненые плафоны рассыпали свет.

Давид был в черном халате и держал в левой руке стакан: там плавало глазное яблоко. От удивления на небе стало солоно, но он не стал ничего говорить, потому что не успел толком разглядеть лица Давида. «Ты пока иди в кухню, кипяточек поставь, вода на подоконнике, в баклажке, я щас глаз сполосну и приду», – сказал Давид. Он понял, что видит именно Давида, потому что сизый полумесяц шрама – от правого виска до левой скулы – был виден необычайно отчетливо. Давид опять скрылся в ванной, но он никуда не пошел, потому что не хотел открывать дверей и бродить по пустым комнатам, встречаясь с призраками чужого прошлого.

Он слышал, как за дверью лилась вода. Он пытался представить себе Давида, склонившегося над чашей раковины, и воду, которая текла сквозь пальцы, – ведь в руках промывают глазной протез? Он приоткрыл дверь и заглянул в ванную – синие лучи отсутствующего светильника плавились в лужице ртути, что капала с края раковины. Давид сидел на полу, как-то съежившись, беспомощно опустив руки на колени, единственным своим глазом глядел на внутреннюю сторону век, в бездну утекшего времени. Стакан с протезом опрокинулся, и круглое глазное яблоко лежало среди блестящих осколков, точно оброненный плод. Давид показался ему большой твердой куклой из воска и сала, которую творец оставил без позвоночника. Ему отчего-то стало жалко Давида, такого печального, погруженного, как в формалин, в великолепное наследственное одиночество. Он сел рядом и взял его за руку. Пальцы Давида были холодны. Как будто и вправду воск. Он окликнул его: тревога зрела где-то в гортани, давила на кольца трахеи и мешала дышать. Мертвый или живой? Ты меня слышишь?

Он потряс Давида за плечо. Тонкие, в зеленоватых прожилках веки шевельнулись, Давид открыл глаз – и тревога обратилась в плещущий ужас с желтым отблеском тигриной шкуры, ибо глаз Давида был подобен яшме, и то был глаз тигра-людоеда.

Он не успел ни вскрикнуть, ни разжать пальцев, потому что видение кончилось. Он стоял перед дверью ванной, держась за ручку, и действие лишь зарождалось в нервных узлах. Кошмар? Пророчество?

«Господи, Серый, ну вот чего ты тут стоишь, я ж сказал тебе идти, и вообще выглядишь неважно, ты б хоть в кабинете сел, куда это годится, зачем ты вообще так далеко перся, если тебе нехорошо, а?» Давид облокачивался на косяк, пустой глаз его был полуприкрыт: «Прости, я немного вот так похожу, протез сохнет», – и казался необыкновенно живым, до него даже дотрагиваться не нужно было, чтобы понять: у этого человека есть кости, связки, артерии, пищевод, легкие его работают, и сетчатка впитывает свет. «Ну чего ты замер, Серый, иди, не бойся, тебе что, страшно?» Давид легонько стукнул его по хребту меж лопаток.

Пока кипел чай, он сидел на диване, прижав ладонь к груди, и разглядывал Давида. Он что-то писал в тетради, и по его дыханию можно было определить, что пишет он на родном языке. Он вообще любил разглядывать Давида, потому что тот был красив, – из таких спонтанных наблюдений всегда рождались идеи.

Давид был похож на сон, привидевшийся пустыне. Впервые они встретились на факультете искусств СПбГУ, на котором он успешно отучится, а Давид бросит ученье к третьему курсу и уйдет в армию, чтобы на второй год службы перевестись в спецназ и отравиться войной, подобно тому, как легкие ювелира разъедают ртутные испарения, уйдет, чтобы сгинуть в песках аравийской пустыни – самоубийцей с разбитым черепом – и вернуться – постаревшим за год на десять лет, еще более углубившим свое наследственное одиночество, но то будет потом, потом, в нынешнем прошлом, а сейчас нет ни боли, ни капель ртути на губах, только бесконечное, как пустыня, время и пересечение параллельных линий.

Итак, они познакомились на первом курсе, в первый день поступления, он тогда еще подумал: Господи, да он точно слабоумный, и этот жуткий, огромный человек, не то еврей, не то татарин, оказался его соседом по общежитию, и находиться рядом было странно, почти неприятно, потому что от Давида пахло песком и струпьями, но он привык, потому что Давид был неплохим, в общем, соседом, тихим и спокойным настолько, что он порою забывал о присутствии Давида и пугался, когда тот начинал беззвучно ходить по комнате подобно большому хищному животному, но и страх прошел, потому что Давид больше странным ничем не занимался. Впрочем, он заметил, что стал хуже спать, а одной ночью проснулся и понял, что кто-то смотрит на него из темноты светящимися глазами бенгальского тигра, ощутил чье-то тяжелое, влажное дыхание на щеке, но то была неправда и странная греза.

А еще Давид был бесконечно одинок. И когда пил, и когда сидел в ногах его кровати и что-то говорил на родном языке, потому что нужно было успокоить друга. Я видел тигра, говорил он, глядя в потолок. Я знаю, отвечал Давид и прислонялся спиной к стене. Его одиночество не мучило. Давид упивался им, как некоторые упиваются властью, потому что одиночество Давида было наследственным. Оно пришло из глубины времен, по сосудам и нервным окончаниям четырех поколений его предков, и он не мог не любить того, чем была его кровь.

После того как Давид ушел, они долго не виделись, а когда выдалась встреча, он не без интереса обнаружил в друге сходство с самое собой. Давид тоже боялся, и оттого дурное семя творчества, зароненное в его нервную систему тремя годами обучения, наконец дало всходы. Он понял, что Давид тоже боится, но страх его тяжелее, потому что умножен гранями песчинок аравийской пустыни. И оттого ему было по силам из куска мертвой глины сотворить не прекрасный плод, но гротескного недоноска на стыке искусства и анатомии.

Запищал чайник. Давид тяжело поднялся с кресла и скрылся за стеною. Он слышал, как приглушенно льется вода. «Держи», – сказал Давид, протягивая раскаленную кружку. Руки у него мелко тряслись.

Они сидели за столом: он – прямо, чтобы скрыть недомогание, Давид – вполоборота, чтоб не видно было пустой глазницы. Ресницы у него были длинные, как у женщины, и носовой хрящ искривлен давним переломом.

«Слушай, Давид, я зачем, собственно, пришел… Короче, я тут затеял одну штуку. Не мог бы ты нарисовать меня? Ну не полностью прям, а эскизом».

Давид сощурился. Зрачок его блеснул, как блестят глаза кошки, глядящей из тьмы на свет, он вздохнул – не как человек, а как спящая лошадь. «Блин, Серый, я в последний раз карандаш нормально в руки брал в началке. Вряд ли я смогу…»

«Мне нужен простой эскиз, чтобы на него мясо нарастить, просто мне тяжело даются собственные кости, понимаешь?»

Давид снова мигнул, как мигают игуаны. Здоровый глаз искрился. «Хорошо. Но нельзя ли это, не знаю, по телефону сказать было? У меня щас никакого желания садиться и че-то делать нету. Давай ты пойдешь домой, а я спокойно сяду и обдумаю все. Я тебе позвоню, ладно?»

Он вздохнул – ладно. «Ты не мог бы проводить меня? Там в подъезде тигр».

Пока он допивал чай, Давид опять куда-то скрылся – и вернулся вполне привычного виду, причесанный и с глазом. Он окликнул его. Постучал себе пальцем по щеке: «У тебя протез перекрутился».

Губы Давида дернулись – не то в улыбке, не то во вспышке нервного тика. И глаз снова отразил свет, окрасившись яшмою. Тревога никуда не девалась. Он знал, что тигр здесь, в тенях квартиры. А еще он знал, что этот человек ему не друг. И не Давид. «Я сейчас поправлю. Ну вот. Пошли?»

Давид не стал закрывать двери. Лифт, конечно же, не работал. Пришлось спускаться. Боль между брюшной полостью и грудной клеткой стала будто слабее, но то было мнимое успокоение. Он вслушивался в каждый шаг Давида, который шел впереди. Ни одна лампа не горела. Ему было известно, что лестничный пролет между четвертым и пятым этажами на порядок длинней остальных. Ну вот и пятый этаж. Он замер, он слышал истошное биение своего сердца, он знал, что тигр где-то рядом, в тени, опаленный кончик хвоста выдает его. Давид остановился у самых ступенек. «Серый, ты идешь?»

Он подался вперед и толкнул Давида в бездну. Послышался короткий вскрик, звук удара и влажный хруст. Все стихло мгновенно, потому что густая мгла не пропускала эха. С треском замигала и вспыхнула лампа. Он увидел тело Давида, желтую спину и широкую морду бенгальского тигра. Зверь дрогнул хвостом и ушел.

Он хотел спуститься к Давиду, коснуться его, чтобы убедиться, что он жив и будет говорить с ним, но не смог даже пошевелиться. Потому что его окружала бесконечная пустота – не было его тела, нежной, анатомически несовершенной оболочки, ни подъезда, ни утра, ни города. И тогда он попробовал закричать, но не смог, ведь у него не было голосовых связок, ведь он исчез, ибо был сном, привидевшимся кому-то.

Петр Гаврилыч два дня пил крепкий чай, таскал ведрами навоз и курил. А в третий день сел на рельсы и слушал, как за разъездом сначала лязгнуло, потом дернуло ржавую тишину над путями и загремело. И Петр Гаврилыч пошел к машинисту дрезины.

– Сердце вскипятишь. – Машинист посмотрел в глаза старика. – Зачем тебе?

Петр Гаврилыч выпрямился:

– Я сорок три года движенец, и перегон – мой.

Он поставил на раму дрезины литровую банку заячьей тушенки, щелкнул по ней ногтем.

– Спасибо, отец, я же не об этом. – Машинист взял банку. – Если нужно тебе, смотри, мы завтра до города пройдем, там обедаем, грузимся и обратно. На заводской прыгай часа в три, лады?

Петр Гаврилыч кивнул, машинист уставился себе под ноги:

– А после нас, ну, уже гвоздодерить начнут…

Вечером монтеры закончили сгребать весь путейный хлам, и дрезина ушла по мертвой ветке в депо. Над разъездом веяло сентябрьской свежестью, трогало блеклые травы. Петр Гаврилыч обнял жену за плечи, сложив заскорузлые ладони как платок:

– Ты свой белый, в горох, помнишь?

Люба улыбнулась:

– Куда я его сейчас, отстань уж… Будешь там – возьми в аптеке каптоприлу, две пачки с полоской, и пустырнику, для ног.

Утром старик поехал в город.

Пазик трясло, сбоку мелькали серые столбы и кресты в искусственных цветах, дорога вихляла, прыгала вверх-вниз, расхлябанная и скользкая – не его дорога. У него на всю жизнь – перегон, двенадцать километров стальной нитки – и тяжело, и звонко, и прямо. А эта, черной полосой по земле и не вздохнуть, – не его. Может быть, сыновья. Это Юрка потерялся на таких дорогах, уехал дальней весной, когда асфальт совсем поганый, бензиновые лужи и в сугробах видно трупы бродячих собак, убитых машинами. И ни звонка от него, от Юрки.

Петр Гаврилович вышел на автостанции, купил в аптеке лекарство и в маленьком магазине – чекушку. Ехать со всей бригадой – неудобно порожним. Город был – балаган с размазней, идти к знакомым старик не хотел, на базар – без нужды. На лавочке у заводской платформы просидел час с лишним, курил, глядел, как желтые березы на крыше недостроенного цеха роняют листья в кирпичные дыры.

Дрезина подошла к сроку, дала короткий хулиганистый гудок, и машинист крикнул из кабины:

– Прыгай, движенец!

Усатый монтер помог забраться. Под краном на дрезине лежали шпалы, стянутые тросами, на шпалах сидели боком пятеро путейцев в жилетах. Несло креозотом и дизелюхой, по-родному. Петр Гаврилыч достал чекушку и оттопырил палец на бригаду.

– А что так мало? – засмеялся машинист. – Добро.

Выпили с горла, но поровну каждый. Старика спросили:

– Куда едешь?

– Петров перегон же? – Он показал рукой на рельсы. – Ну, я Петр.

Только машинист и усатый помнили что-то такое.

Пути бежали окраиной – парк, переезд, склады, объездная – и точеной линией стремились прочь. Когда снимут рельсы, в городском асфальте станет пусто в колее, и машины будут завсегда тормозить там, биться резиновыми колесами. Такая будет отметка.

После складов вдоль насыпи потянулись затопленные карьеры, ивняк и камыши. Гордые утки, забывшие шум на линии, поднимались с воды стаями и перелетали на глухие места. Дрезина шла медленно, вполовину медленнее поезда, и привычное для слуха «чух-чух» разбивалось на отдельные удары с промежутком, как будто высекали молотком или клацали затвором.

– Сейчас Первомайка будет! – Усатый толкнул плечом Петра Гаврилыча.

– Есть такое дело, – сказал старик.

Придерживаясь рукой о сложенные шпалы и плечи путейцев, он прошел к кабине машиниста, взялся за поручень.

– Посмотреть надо.

Дрезина отмеряла путь, чух – ударялись колеса, чух – клацал затвор.

Никогда с тех самых пор, как Петр Гаврилыч увез с Первомайки свою Любу, никогда он больше не проезжал этого пункта стоя. Тогда на Первомайке только обживались, делали лесхоз, еще что-то по этой части, и в первомайских, всех поголовно приезжих, еще не зародилась, не выстоялась деревенская злоба к чужим. Поэтому Петр гулял с Любой спокойно, катал ее к себе на разъезд. Случалось, он не предупреждал машиниста, они опаздывали на вечернюю заводскую «кукушку» и шли полперегона пешком, шли над туманом, по насыпи, как по облакам. В молоке только верхушки сосен и впереди – рельсы, шпалы.

– Как лестница для нас, – шептала тихая Люба.

– А мне бы горох, – говорил Петр и клал руки ей на белый платок с красными пятаками.

Цеплялся к ним только толстый Коля Корыто, но не шибко, а с какой-то ребячьей дурью. И лишь в тот день, когда Петр приехал свататься, когда ехал он в костюме, стоя у кабины заводского поезда, Коля встретил поезд на платформе и вскинул на Петра ружье-фроловку. Выстрелил холостым – салют жениху!

Петр осел с испуга, вымазал костюм в масляной грязи, прямо на людях. Корыто мутузили тогда свои же, посватался Петр как следует, и все потом шло нормально, но Петр никогда больше не проезжал Первомайку стоя. Всегда сидел у машиниста, степенно и серьезно – начальник разъезда пятого класса.

Здорово, твою за душу, остановочный пункт Первомайский!

Поселок молча лупоглазил окнами на последнюю дрезину, домишки топырили в небо лопухи антенн и ежились от обреченных рельс. Мусорка под откосом – целлофановый ворох с бутылками, покрышки, бетонная плита сползла с насыпи, утащила с собой фонарь и пеньки ограждения. Само ограждение давно сковырнули в приемку. Машинист посмотрел на Петра Гаврилыча и не стал пускать гудок.

– Сядь давай, отец. Тэ-бэ.

Старик вернулся к монтерам, сел с торца шпал, так, чтобы видеть пройденную колею, всю ее прямоту и больную, мечтательную тягу вдаль.

Чух – колеса, чух – молотком.

После Первомайки линия уходила в чащобу, по сторонам вперемешку – сосны, осинник, бурьяны – все в разноцветье, но от тихого хода не мельтешит. Красиво. Дикая рябина роняет на пути красные ягоды, как Любин платок, как раскидывала им на дорожку горстями бабка-мордовка, говорила: «Пусть густо будет». Насыпь пропадала в мелколесье, местами во мху не видно шпал, пресеклась тропинка у рельс.

Чух – раз, чух – два, высекает молоток.

Петру Гаврилычу мыслилось, что вся та жизнь, которая щедро кипела на его перегоне и на всех других, слишком ошпарила эти пути. Бурлило, надувалось везде – на заводских перегонах, полустанках в лесу, на торфяных узкоколейках и разъездах – лопнуло, присохло и сходит человечьей шелухой до стальных хребтов колеи. Дернут рельсы, переломят хребты. Значит – отжило.

Севернее города рубят лес, стелют горячий асфальт по вздыбленной, мягкой земле, как дерьмо размазывают – прости господи! – строят новую дорогу на Казань. Значит, там – будут жить, и рожать, и горох свой сыпать. А тут – все. Узкоколейная, маловагонная Рассея – зарастай мхом, бей у разъезда зайцев на тушенку.

Старик курил и слушал стуки-счет колесных пар. Вдруг он повернулся к монтерам, дернул за жилетку усатого:

– А мост тоже разберут?

– А вот ни хрена. – Усатый весело разинул рот. – Нельзя переправу. По военным документам не дадут снести. Там вообще, про мосты то ли Москва, то ли губер решают, хер их пойми. Не будут трогать.

Петр Гаврилыч заморгал, опустил голову.

Мостовая ферма – оранжевая, облупленная и маленькая, в один пролет, – нечаянно возникла в деревьях и пронесла дрезину над ручьем. Железо гулко ударило, лес вытряхнул на воду листопад. Салют последней дрезине.

– Ты не кисни, движенец. Это еще поглядеть нужно: сегодня – ломаем, завтра – строим.

Линия выбралась из чащи на закадычный километр перед разъездом.

Чух – медленно, чух-чух.

Показалась сбоку груда синего шлака, которым укрепляли насыпь, дуб у грибной поляны – брехали, что грибы около путей вредные, но Петр Гаврилыч стал собирать их, когда отменили движение, жарил с картошкой, и ничего – пикетный столбик торчал как часовой, тропинка придавила траву.

Лес отодвинулся от полотна, освобождая простор перед разъездом. Справа начался обгонный путь. Станционный домик издалека казался теперь совсем крестьянским и низким, с теплицами, сеном и навозной прелью от черных грядок.

Чух – колеса, толчок – скрежет. Дрезина встала у платформы. Старик пожал руки монтерам, машинист хлопнул его по плечу:

– Сердце не кипяти, поживем, движенец.

Гаврилыч глупенько кивал головой.

Дрезина тронулась, и машинист наотмашь дал гудок. Короткий, короткий – протяжный. Дизельная гарь висла над путями.

У платформы ждала Люба. В белом платке в красный горох. Плакала и не знала, куда деть руки.

– Чего ты? Чего? Ну, подумаешь, разберут железку… – Петр Гаврилыч обнял жену, прижался в платок. – Давай еще рыдать!

Она собирала воздух на слова, легонько била Петра Гаврилыча маленьким кулачком по спине.

– Юрка приехал. Юрка. Живой.

«Еще три гудка, и сброшу…»

Костя стоял у окна с телефоном. Там, за окном, было слякотно. По дымчатым стеклам сползали капли, но не дождило, а конденсировалось: во дворе висела плотная морось, душная, обволакивающая, как вата, пропитанная хлороформом. Усыпляющая душу и тело, и хотелось зевать по-кошачьи, сводя на затылке уши, чтобы пошире открылась пасть, выпуская на волю проглоченный сон. Поздний ноябрь давил атмосферой, будто скидывал на глубину, так, что трещали барабанные перепонки. Но, может, это и к лучшему?

«Два гудка…»

Словно борясь с сонливой реальностью, коммунальщики взялись играть в Новый год: собирали под мелким бисером дождика елки, искусственные, неопрятные. Украшали, чем послали губернатор и мэрия, выкроив из бюджета копеечку. Укрывали деревья гирляндами, и их черные ветки преображались, сверкая набрякшими каплями, как самоцветами в ювелирке. Тополя и березы в разноцветных огнях напоминали Косте стареющих модниц, навешавших на себя все сокровища, что нажиты за долгие годы.

«Гудок. Отбиваю…»

– Да, слушаю.

Как всегда, он растерялся. Мигом позабыл все слова. Да что там, он едва не нажал отбой – почти с облегчением, с кратким выдохом, и вдруг…

Голос усталый, слегка простуженный, с милой капризной манерой растягивать во фразе последнюю гласную. Теплый голос. Ее.

– Костик, опять будешь молчать?

– Привет, красавица. – В горле заперхало, и он закашлялся, прикрыв трубку, – Не разбудил тебя? Как ты?

– Да что со мной будет. А ты как живешь?

– Вроде нормально. Видала, гирлянды на улице вешают! Два месяца до Нового года, а они уже суетятся!

– В дождик очень красиво. Хорошо, что сейчас повесили.

– Это такой рекламный прием, типа, украсить все, бла-бла-бла, настроение, и народ в магазины, как зомби с авоськами, – шасть! А там тоже все в мишуре, покупайте, граждане, скоро праздник!

– И палеты с шампанским со скидкой! – Она рассмеялась, негромко, но сердце радостно стукнуло. – Причем шампанское так себе.

Они помолчали, транжиря трафик, потом Костя робко спросил:

– Отпразднуем вместе, да?

Она терпеливо вздохнула и с докторской интонацией, как маленькому, повторила:

– Вряд ли. Не начинай.

– Нет, я что, я же не… – заторопился Костя, суетливо придумывая продолжение. – Я тебе хотел рассказать! Мама моя тут отчудила. С работы пришла вся в нервах и ругается, как сапожник. Их в бухгалтерии заставили резать из салфеток снежинки, ну, чтоб на окна клеить. Она целую ночь промучилась, в интернете нашла кружевные, красивые, а оказалось, неправильно, им выслали образец с размерами! И схему, где что отрезать. Представляешь? Единое оформление помещений. Вот что за дебил придумал?

– Не знаю. – Она опять рассмеялась, тихо, но Костя услышал. – И что мама?

– Кроет их матом. Но, говорит, не нарежешь норму, могут лишить конверта на праздник. Так что я сам вырезал. По схеме и нужным размерам.

Он говорил и смеялся, а сам приник к трубке ухом, плотно прижался, практически врос, ловя каждый звук в ее комнате. Вот как будто шаги по ковру, шорох тюлевой занавески…

– А как там твои фиалки?

– Фиалки? – слегка удивилась она. – Растут. И кучерявятся.

Костя закрыл глаза, каждым нервом втянувшись в трубку, и ощутил ее комнату, как плотную морось вокруг себя. Запахи, звуки обволокли, нашаманили телепортацию: вот ковер на полу и полки на стенах. И фиалки на подоконнике. Он увидел их так отчетливо, как будто встал рядом, коснулся рукой, любуясь лиловыми, голубыми, розовыми цветами на глубоком фоне окна – черно-лаковом с рыжим блеском в прожилках сползающих капель.

– А какие сейчас цветут?

– Тебе как сказать, по названиям?

– Слушай, я что, ботаник?

Опять ее смех, негромкий, приятный:

– Ну ладно. Цветут фиолетовые, такие, помнишь, почти в черноту, с белой каемкой по краю. И розовые кучерявые – эти просто отпад, все усыпаны, сто лет уже так не цвели. Зацветает бледно-голубенькая…

– С желтыми серединками?

– Кость, у всех серединки желтые, тоже мне, примету нашел. Да, еще белая вся в бутонах!

– Белая кучерявая?

– Костик, они все кучерявые.

Расхохоталась, и ему хорошо: у нее удивительный хохот, задорный. Что бы еще придумать такого? Она рассказала сама:

– Я из глины слепила чашку. Получилась корявая, ну такая, хендмейд, мне кажется, симпатичная.

Только у меня нет печи, обжигала ее в духовке. А потом вручную раскрасила: цветами белыми разрисовала и янтарик приклеила в серединку.

Значит, чашка. Что ж, Костя запомнил. Кривая чашка с янтариком. В белых, как фиалки, цветах. Для него.

Янтарь они вдвоем собирали, когда ездили в Калининград. Она дорвалась до богатства и рванула по побережью, он только пакет успевал подставлять, пытался ее уговаривать, что тут один мусор, куда там! Целый мешок мутной мелочи – и счастье лунной дорожкой в глазах.

«Вроде журчит вода. Она поливает фиалки…»

У них были смешные названия, почти как у краски для волос в супермаркете, такие, чтобы привлечь к себе женщин: «Морозная вишня», «Белая королева», «Прекрасная креолка» и – о чудо! – «Морской волк». Как он затесался в эту компанию, грозный пират голубых кровей, с желтою серединкой, оставалось для Кости загадкой. Ему нравился «Морской волк», простецкий, неприхотливый. Удивительно, что фиалки к зиме распустились, а впрочем, с этой осенней моросью – за окном постоянная оттепель.

– С фиалками главное – не залить, иначе они погибнут, – деловито сказала она, и сердце у Кости подпрыгнуло и упало где-то в районе пяток, как неудачливый парашютист. – А еще я взялась за панно. – Вот всегда она так, без перехода. – А то янтарь пропадает. Выкладываю морской берег и луну над желтым в пене заливом, помнишь, какой он был? Ты сказал мне еще, между прочим, что море похоже на нефильтрованное пиво…

– Так же пенится и сносит башню. – Костя кивал, глядя в окно. Там, среди влажных огней, растекалось слезами его отражение. – Вот такой я неромантичный. Слушай, – решился он. – А что там с твоей прической? Как волосы?

– Хм, – сказала она. – Как, как… Фиалково. Растут и кучерявятся.

– Я хочу тебя видеть. Пожалуйста.

– Нет! – почти грубо отказала она. – Я просила: не начинай. Если любой наш разговор будет сводиться к такому нытью, лучше уж не звони. Ты понял?

– Я понял, – покорно кивнул трубке Костя. – А как твой аквариум? Ты его чистишь? Или совсем махнула рукой?

Она почему-то затихла, он снова в мыслях нырнул в ее комнату, увидел ковер, и полки, и подоконник с горшками. И мутный аквариум на столе, в этом был его маленький шанс: вроде сменил пластинку, заговорил о рыбках, а на деле продолжил проситься в гости. Она все время губила аквариум, забывала ухаживать, чистить стекла, из него испарялась вода, и растения загибались, а рыбки плавали кверху брюхом. Костя начинал с дорогих, с золотых и пузатых, как в сказке Пушкина, но потом перешел на барбусов и зеленоватых неонов, стоивших демократично и неразличимых на вид. Их можно было вылавливать пальцами и по-тихому спускать в унитаз, не устраивая пышные похороны, как золотым товаркам. Если аквариум снова зарос, у Кости был повод приехать, хотя в данный момент он пустовал: там обретал одинокий сом, кое-как переживший все катаклизмы.

– Знаешь, – негромко сказала она. – Сомик сдох этой ночью. Последняя рыбка.

«Лучше б отбил звонок. Трус!..»

Да, все как всегда. Набираешь, чтоб узнать новости. И боишься любых новостей.

Страшно знать, что четвертая стадия.

Он закусил кулак, запихивая обратно всю боль и весь ужас, что рванулись по связкам в мучительном вое. А потом торопливо закхекал:

– Да и черт с ним, слушай, ну, сдох, удивительно, сколько он протянул, а я завтра же привезу тебе новых, самых экзотических рыб, вот только откроются магазины, я растений куплю и все вычищу, и фиалки твои посмотрю, и пирог испеку с вареньем…

– Костик, хватит нести эту чушь. Я тебе дверь не открою. Я уже все решила и, думаю…

– А меня ты спросила, нет? – выкрикнул в отчаянии Костя давно изводящую его мысль.

В комнате растекались чернильные тени, фиалковым паводком по паркету, по столу, по шкафу, дивану, перечеркивая все, что было, одним словом, скупым и жестоким.

Словом и цифрой «четыре».

Он же все равно ее видит, такую! Вот стоит у окна, растворившись в сумерках своей маленькой комнаты. Ее пальцы прозрачны до косточек, под глазами – фиалковые мешки, она легче цветочного лепестка, вены разбиты иголками, воля выжжена химикатами, и отросшие волосы кучерявятся, но он в курсе, что это иллюзия. Что это не навсегда.

– С какой стати? – жестко спросила она. – Это мое решение. Мое право уйти, как хочу.

– Я люблю тебя! – шепнул Костя то единственное правдивое, но запретное заклинание, и она отбила звонок. Как топором отрубила, не приняв его правоты и мучительного желания быть рядом с ней до конца, в горе и в радости, в жизни и в смерти.

Окно перед ним было черным и глянцевым, как гранит кладбищенского надгробия, все в янтарных прожилках ночных фонарей. Он увидел кипень кучерявых фиалок у бортика цветника, на фоне витиеватых букв и прямолинейных цифр.

Нового года не будет. Его не будет совсем.

Там, где в туманной пленке неровно сползал конденсат, приоткрывался вид в зазеркалье, без страданий, без боли, без оправданий. Но главное – без нее.

Лишь фиалки росли и кучерявились.

Только бы их не залить.

Михал Антонович сидел на скамеечке в парке. Прохожим казалось: пенсионер задремывает над городской газетой, а он водил двумя пальцами по пористой дешевой бумаге и тихо, бесслезно плакал.

Странная штука – слеза человеческая. Когда надо, ее не хватает. Да и плач – ведь откуда-то он берется? Из каких закромов души? Разве плакал он в сорок первом, когда страх ходил по пятам, нет, тогда они больше смеялись, они торопились жить, шутили над глупой смертушкой, дышащей им в затылок. А теперь-то и вовсе зачем? Обманули войну, взяли, выжили. Мир теперь на дворе.

Иногда война настигала. От нее застывала нога и горели барабанные перепонки, в наступающей тишине он кричал страшным криком: трубка пятнадцать, прицел сто двадцать, батарея, огонь, бац, бац! Хрипло, грозно, отмахивал правой рукой, отдавая приказ артиллерии. Перепуганная дочка совала таблетки под нос, как ребенку, как несмышленышу, онемевшая и очумевшая смешная его Маруська, Манька, он улыбался дочурке, и война отступала в туман. Звуки взрывали заснувший мозг, звуки мирные и обычные, первым делом он слышал часы: тик-так, тик, тик – с тем знакомым надрывом, со скрипом пружин, что были и до атаки. И тогда говорил, добивая войну, припечатывал резкими строчками:

– Зазвенел будильник ржавый!

– Ну тебя, пап, – отмахивалась Маруська. – Опять со своим будильником. Ты когда режим начнешь соблюдать, ну, прописано же – каждый час!

У Михал Антоновича был плохо скрытый грешок. Он рифмовал свою жизнь и записывал в ровные клеточки, в тетрадку под бежевым ледерином. Старательно выводил аккуратные буквы, строил строчку за строчкой, как взвод солдат, батарея, огонь, бац, бац!

Только редко кто слушал его стихи в этом, им отвоеванном, мире. А на фронте, бывало, в газете печатали.

– Зазвенел будильник ржавый, словно Сатана, зарычала львицею сонная жена…

Это он за грибами ходил, собирался впотьмах, чем-то грохнул, жинка неделю пилила.

Он от этой «пилы» хоть в лес, хоть рыбалить, а хоть и в шахматы на пруду, все одно! Лишь бы на воле, на чистом воздухе.

В шахматы Михал Антонович играл так, что сбегался весь парк. Кандидаты в мастера приезжали партейку сыграть с «дядей Мишей». Только он их уделывал мордой в доску, подумаешь, клубы столичные! Интеллигенция! Пусть знают наших, простых работяг, всю жизнь у станка. Они не были на войне и не знали, как правильно строить армию, как командовать гарнизоном и беречь свои пешки, пехоту родную, как на танки пускать кавалерию, а потом разряжать батарею: трубка пятнадцать, прицел сто двадцать, огонь, бац, бац! Шах и мат.

Зазвенел будильник ржавый…

А еще про морозный лес и синицу. Красиво! Никто не слушает.

Михал Антонович давно примирился с тем, что его стихи никому не трогают душу. Разве Есенин улыбнется с портрета, этот земляк, этот оценит. По молодости, говорят, похож он был на Есенина, прям как брат, на такого вот жинка позарилась, белобрысого, с томным взглядом, только жизнь из него всю истому повыбила и отметин оставила – не сосчитаешь. Затерялся Сережа Есенин за морщинами и сединой.

Вот уж год, как Михал Антонович сводил свое тайное творчество в ледериновую тетрадь. Та, сперва крепкая, новая, разбухла и обтрепалась, потрескался бежевый ледерин, но на страницах строчка за строчкой ложились все новые четверостишия, сползались из календарей, из бумажек со дна комода, с огрызков газет и чеков, отнятых у жены, ведшей строгий учет растрат. Иногда Михал Антонович перечитывал, бережно, трепетно, каждый листок тетрадки, стеснялся помарок, краснел за ошибки, но оставлял как есть. Дочке Маньке на память.

Маруська жила своей жизнью, в другом городе, с хорошим мужем, иногда звонила отцу, и он говорил ей в трубку:

– Зазвенел будильник ржавый!

– Ну тебя, пап, – обижалась Манька. – Я про серьезные вещи!

Он тоже говорил про серьезное, только никто не слышал.

Лето случилось капризное, то в жару, то в холода, и в солнечные деньки народ выбирался к воде погреться. Скамейку под кленом, в тенечке, с утра занимали любители шахмат, и «дядю Мишу» здесь ждали, как ждут заезжего тенора, не начинали игры или резко сметали партию, когда он, стуча своей палкой, показывался у пруда. Он знал, что делают ставки, он знал, что всех этих столичных нарочно зовут в городок, чтобы потом поглумиться. Ему было все равно. Михал Антонович, склоняясь над клетчатой деревяшкой, видел страницы своей тетрадки и выводил по полю реальность новой шахматной партии, выписывал строчку за строчкой, приговаривая, как заклинание:

– Зазвенел будильник ржавый! – Ход всеми забытой пешкой. Шах! – Словно Сатана!

– А дальше? – спросил чей-то голос.

– Будет мат! – заверила группа поддержки.

– Да нет, про будильник! – настаивал голос.

– Зарычала львицею сонная жена, – отмахнулся «дядя Миша», бросая в атаку слона. – Что тебе не спится, леший… – противник на доске отчаянно пытался сотворить ничью, но мастер не оставил ему простора, – в ночи поздний час?.. И спросонок пробурчала сотню бранных фраз! С партией было покончено, но соперник, пожав узловатую руку, не спешил ее отпускать. Он смотрел на Михал Антоновича, на «дядю Мишу», которому только что круто продул, и выжидательно улыбался.

– Хотите еще раз сыграть? – догадался Михал Антонович. – Матч-реванш, так сказать?

– Хочу еще про будильник. Расскажете? – Он был в возрасте, этот интеллигент, в аккуратной рубашке, по такой-то жаре, в брюках, туфлях – парад полнейший. – Понимаете, я поэт. Ну и в шахматы тоже играю. А тут вы прочитали стихи. Это чьи? Они вам помогают?

– В смысле, чьи? Это я сам, – засмущался Михал Антонович. – Так, сочиняю маленько.

Как-то само собой получилось, что они пошли вдоль пруда, потом по аллеям, говоря обо всем вперемешку, о шахматах и о войне, и читали друг другу стихи. Юрий, он так назвался, слушал очень внимательно, даже с каким-то голодным трепетом. И про будильник, и про синицу, и про поездку на лыжах.

– Свежо! – говорил он. – Свежо, самобытно, как вы играете с ритмом! Дядя Миша, вам нужно печататься. Обязательно! Почему ерунда?

– Никому же не интересно, – поделился Михал Антонович. – Кто же станет читать про то, как я с горки катаюсь? Или дочку вожу в лес по ягоды?

Юра расхохотался.

– Да сейчас только так и нужно! Когда не из-под палки, не взвейся-развейся, а от души, на дворе – перестройка!

Он рассказал о читателях, о простых работящих людях, им-то нужно читать про себя, узнавать в «дяде Мише» привычную жизнь, и о знакомых редакторах, готовых печатать такие стихи.

– Столицы я вам обещать не могу, но здесь, в вашей местной газете, напечатают наверняка! Если б вы мне записали, я бы кое-кому показал.

Сердце Михал Антоновича бумкало где-то у горла, оказываясь вдруг в коленках, и он даже присел на скамеечку: так расшалилось дурное, выстукивая дробный ритм, что опять отнялась нога. Трубка пятнадцать, прицел сто двадцать, бац, бац… До боли. Уже одно то, что нашелся ценитель, слушатель, тоже поэт, шахматист! Уже это лишало воли, сбивало дыхание, как удар, одно только право прочесть до конца, до самой последней строчки – о, за такое в атаку шли, мир стране добывали!

– Дядя Миша, вам нездоровится? – забеспокоился Юра. – Зря я вас так растревожил. Посидите, а я водички…

– Нет, это вы посидите! – вздернулся «дядя Миша». – Я сейчас, я бегом, бац, бац, я скоро! Он не помнил, как добежал, как добрался туда и обратно, в сладком мороке вдруг оцененного творчества Михал Антонович не заметил дороги, хотя сердце стучалось в виски, будто просило одуматься. Он вернулся с той самой тетрадкой, в бежевом ледерине, и замученно протянул пухлый сборник стихов первому в жизни читателю.

Юра принял его, почтительно и внимательно пролистал, кое-где указал на ошибки, на сбитый ритм или скверную рифму, но в целом остался доволен и сказал, что покажет тетрадку редактору, завтра же все покажет и вернется на эту скамейку с положительным, он уверен, ответом.

На этом и разошлись.

Ночью Михал Антонович все не мог раздышаться, он бродил, как в горячке, по комнате, он мешал спать жене, но не слышал ее: в голове шла война и бомбила врага артиллерия. От переживаний он слег, жинка вызвала скорую и вколола укол, потому что хотела покоя, а «старик» опять колобродил.

Назавтра Михал Антонович спал, изредка вскрикивая страшным голосом про батарею и про будильник, и про Юру, которого знать не знали. Не встал он и в третий день, весь растворившись, как сахар, в крутом кипятке болезни.

На пятый день он соврал, что пойдет в поликлинику к терапевту, и приплелся к знакомой скамейке, уверенный, что Юра ждет, что прождал его все эти дни и уже потерял терпение. Михал Антонович очень боялся, что редактор не будет печатать стихи такого ненадежного автора, он составлял в голове оправдания, он даже справку взял, что болел, но Юры в парке не оказалось. Ни на скамейке, ни у пруда, ни в компании шахматистов, встретивших «дядю Мишу» криками и аплодисментами. На все вопросы о бывшем сопернике, ну, седеньком, в рубашке с ботинками, недоуменно заозирались, а потом порешили, что «дядя Миша» по простоте провалился в запой, где вместо белки пришел к нему Юра, что, по сути, без разницы.

Еще неделю Михал Антонович кружил по дорожкам парка, просительно заглядывал в лица обладателям седых голов. Он ждал. Он уже сам не помнил, как выглядел этот Юра, рубашку помнил и галстук, ботинки, а вот лицо… Он примирился бы с тем, что видел Юру в плену горячки, но ящик, где он держал свой сборник, был пуст, и от этого стыло сердце несчастного «дяди Миши», который забросил игру, совсем. Садясь за шахматы, он по привычке шептал свою присказку про будильник, и вспоминал тетрадь и Юру, и сразу же путался на доске.

– Да, подкосила жизнь старика! – шептались его болельщики, а Михал Антонович все тянул и выискивал для пропавшего Юры новые оправдания. Он не хотел потерять так много и сразу, как на войне. Он разучился шутить над потерями.

Газета подвернулась случайно: кто-то забыл на скамейке. Он взял ее за уголок, чтобы отправить в урну, но, тронув взглядом, уже не смог ни смять, ни разорвать. Так и сидел, бесслезный, гладя бумагу, как гладят щенков, потерявшихся и прибежавших на свист.

Все они были здесь – будильник, зима в лесу, даже горка, – избитые и изнасилованные, дописанные и изрезанные, но все же его, его! Родные и бестолковые, вся жизнь в наивной рифмовке, изъятая из ледерина и выставленная напоказ за подписью «Ю. М. Петров». Он больше не был владельцем тетрадки, он потерял свидетельство жизни, которая вдруг вся куда-то прошла.

Потому что не будет шахмат, не будет неровных строчек и тайной надежды на то, что когда-нибудь Манька его прочитает и наконец оценит стихи. А если Михал Антонович расскажет еще про будильник, все рассмеются: да это Петров, поэт, знаем, знаем, читали!

Сверху упала большая капля, плюнула в рыхлый газетный лист, съедая помятые строчки, Михал Антонович поднял руку, чтобы проверить, что там с глазами. Но на щеках и между век была пустыня, горячая, колкая, зато над парком набухла гроза, будто кто-то на небесах решил сегодня помыться. Он встал, прикрывая собой газету, и, шаркая, поплелся к дому. А на скамеечке коченела оставленная под дождем, несокрушимая, как ржавый будильник, душа.

Кто знал мою девочку, не смог бы поверить, что она перестала улыбаться. Первые десять минут она даже не узнавала меня. Василиса, василек мой, крошечка моя, что же с тобой случилось? Часто, болезненно дыша, она опрокидывала голову и пыталась сосредоточить взгляд на том, что маячило перед глазами, – моем носе, рукаве, желтой мягкой игрушке, которую я привезла ей в подарок. Не получалось. Василиса маленькими пальцами сжимала одеяло и обессиленно падала в подушку.

Все случилось в праздничный день, в день ее рождения. Шары под потолком и мама рядом. С днем рождения тебя, милая!

Шесть лет назад Василиса ворвалась в этот мир запоздало, но стремительно, на 42-й неделе. Совсем не там, где я бы хотела встретиться с ней, не в то время, не так. В пустой палате ближайшего роддома в первом часу ночи. Своенравная девочка – сразу выиграла спор, что родится в день святой Василиссы. Врачи подоспели на последних минутах, приняли крупное красное тельце, полнокровное и здоровое, весом под четыре кило. Мою дочь. Рожденное мной, но в ту минуту еще чуждое мне существо. «Чья это толстая девочка?» – шептались медсестры.

Кому сейчас пришло бы в голову так сказать о Василисе? Прошлым летом мы едва натягивали джинсы на ее полноватую попу, а сейчас я отвожу взгляд от выпирающих на плечах косточек. Скелетик с большими безумными глазами. Дети блокадного Ленинграда выглядели так. Как такое могло произойти с моей крошкой? Последнюю неделю она почти ничего не ела, много пила, чаще молчала и как-то резко, неестественно, теряла вес.

Кажется, я так давно не видела ее… Два месяца назад мы обнялись перед большой разлукой. Мне приходилось увиливать и врать, саму себя убеждая, что жить порознь будет легко. Отшучиваться самой себе, что сумею скопить на психолога, открою специальный счет, и так мы со всем справимся. Никакой катастрофы, новый этап. Будто в наш автомобиль врезалась большая фура – а мы остались живы, только осколки стекол на одежде. Ничего, отряхнемся и будем жить. Я буду рядом, детка, звони мне – я всегда отвечу, а бабушка позаботится о тебе.

На фотографиях и видео – моя Василиса, а я будто на луне и не могу оценить ни веса, ни роста, ни телосложения. Не могу оценить – радостно ей или грустно, любит она меня или ненавидит, умеет ли она уже читать. Я покупаю большого плюшевого крокодила – я знаю, что Василиса улыбнется ему. Мне радостно от этого. Чужой дядя приносит моей девочке подарок, и слабая улыбка на фото, и плюшевый зверь рядом – больше в размерах, полновеснее, чем я ожидала. Что-то не так, но я скоро приеду, я все решу. Худеет? Наверное, растет. Слабеет? Наверное, устала.

Каждый срывает свой лепесток: я виновата, я виноват, мы виноваты. Сирена неотложки – слишком близко, резко, как если бы звучала внутри меня. Я держу мою девочку на прыгающих на каждом лежачем полицейском, на каждом резком повороте коленках, стараюсь прижать к тем местам, которые меньше дергаются, держать за те, на которых не останутся синяки. Держись, пожалуйста! Как я соскучилась по тебе! Не теряй сознание… Не умирай… Держится, кивает. Маленький комок взрослости и покоя. Тонкие прутики, болтающиеся у моих ног. Резвая моя, шебутная, кто тебя сделал такой?

Это только мой лепесток. Конечно, только я виновата. Пришло время нашей очной ставки с моей виной. Была бы рядом – случилось бы это с ней?

Те, кто повежливей, – не говорят вслух, но точно знают, как это называется. В народе, в обществе. Для чего рожала – чтобы бросить? Кукушка. Наверное, я буду жить вечно – так много, часто бьет по вискам это слово. Я была первой, кто бросил камень, – я попала в себя. Можно ли было оставить эту девочку, маленькую, слабую, хрупкую, зависимую в своем сложном характере, с первых же секунд жизни, от такой же, как она, – от меня?

Я тормошу ее ручки, опалые щеки – посмотри на меня, доченька! Врачи знают, что она придет в себя, что посмотрит на меня, но все это – только начало. Шестой день рождения, разделивший жизнь на до и после. Я уже знаю, что это – кома, что причина – диабет. Фура все-таки задела нас, непоправимое случилось, но могу ли я все склеить, чтобы было как прежде? У меня – обратный билет, в разделенное разлукой пространство, у меня – билет в прошлую жизнь, за 24 часа до этой минуты. Я не знаю, как изменить свою жизнь.

Василиса открывает глаза, водит взгляд по палате – по трубкам, капельницам, окну, экранам с мигающими данными. Я держу ее за руку. Она сжимает мою. Ты меня еще любишь? Чей это вопрос? Кто из нас боится больше? Я – потому что виновата перед ней.

«Пожалуйста, скажи: ты еще помнишь меня, еще любишь меня?» – дергаю слабые плечи. Она хмурит лоб, плачет – я пугаю ее. Она маленькая, она больна. Трогаю легкую ладонь – вожу пальцами между косточками, поверх тонких кожных разводов и линий, как младенцу. Другая птица – другая мать. Которая варит на каждого, каждому ставит на стол. Если бы я могла так… Как сорока из детской присказки.

Василиса любит эту игру – ее никогда не устраивало, что кто-то останется без обеда. Ее ладонь наливается силой, большой палец ныряет внутрь кулака. Словно слабый-слабый ток проходит по нашим соединенным рукам. Я не вижу, но слышу – время идет дальше. Я не вижу, но чувствую – моя девочка снова улыбается.

Его влекло все – живопись, литература, музыка, кино. Человек разумный, считал он, – это непременно человек творящий, открывающий. Писатель, художник, бард, драматург Михаил Анчаров родился в Москве век назад, 28 марта 1923 года.

С началом войны явился в военкомат. Хотел попасть в летчики – а получил направление в формировавшийся тогда Военный институт иностранных языков Красной армии.

Новый вуз создавал генерал Николай Биязи – человек не просто незаурядный, а штучный, редчайший, готовый герой романа. Внук Александра Пальма – петрашевца, осужденного с Достоевским, подпоручик Первой мировой, полиглот, автор работ по лингвистике и военному делу («Техника допроса пленного», «Словарь французского военного жаргона», «Действия в горах»), чемпион СССР по стрельбе, первый в стране футбольный судья, глава Всесоюзной секции бокса… В разгар войны Биязи формировал на Кавказе отряды лыжников для борьбы с альпийскими стрелками. В 1944-м вернулся к руководству институтом.

Выпускников ВИИЯКА направляли в армейские разведслужбы, военную контрразведку Смерш, органы НКВД. Многие из них позже прославились на других фронтах: композитор Андрей Эшпай, писатель Аркадий Стругацкий, актер Владимир Этуш, мультипликатор, создатель «Каникул Бонифация» Федор Хитрук, журналист-международник, автор «Ветки сакуры» Всеволод Овчинников…

В основном курсанты, понятно, учили немецкий, знакомый еще по школе. Зачастую дело ограничивалось полугодовыми курсами – и вперед, на фронт.

Анчарову, однако, почему-то выпало учить китайский.

Михаил Анчаров. Автопортрет

Китай был одной из главных надежд красной Москвы. Еще в 1920-х знаменитый военачальник Василий Блюхер помогал китайским лидерам – Сунь Ятсену, а потом Чан Кайши – строить современную армию и объединять раздробленную страну. Когда стало ясно, что ставка на Чан Кайши не оправдалась, Кремль поддержал оппозицию – коммунистов Мао Цзэдуна. После того как в 1937 году Япония, ранее уже оккупировавшая Маньчжурию, начала большую войну против Китая, Мао и Чан заключили временное перемирие. СССР помогал Китаю техникой, направлял летчиков-добровольцев (включая таких асов, как Тимофей Хрюкин, Павел Рычагов, Степан Супрун; именно в ту пору уходят корни фольклора о «китайском летчике Ли Си Цыне» – советские пилоты воевали против японцев негласно). Военными советниками в Китае служили будущие маршалы Рыбалко, Чуйков, Батицкий. Квантунская группировка японских войск стояла в Маньчжурии – на дальневосточных рубежах СССР. Уже в 1938-м с японцами пришлось драться у приморского озера Хасан, в 1939-м – у монгольской реки Халхин-Гол. Помогая Китаю, СССР прикрывал и собственные границы. Новая большая война казалась неизбежной, а востоковедов, многие из которых сгинули в годы ежовщины, отчаянно не хватало. Вот почему ВИИЯКА готовил специалистов по Китаю и Японии даже тогда, когда немцы рвались к Москве и Сталинграду.

С китайским полугодовыми курсами было не обойтись. Многих отсеивали: не давались иероглифы, чуждый синтаксис, четыре тональности… Анчаров, еще до войны занимавшийся живописью, выводил иероглифы с удовольствием, впоследствии даже даты под стихами ставил по-китайски. Кроме языка и военных дисциплин, изучал географию, историю, культуру Китая. Институт, эвакуированный и возвращенный в столицу, окончил в конце 1944 года – последний выпуск по ускоренной программе.

Младшего лейтенанта, переводчика первого разряда Анчарова направили в военную контрразведку Смерш Наркомата обороны, которой руководил Виктор Абакумов.

Весной 1945 года СССР, готовившийся по соглашению с союзниками вступить в войну против Японии, денонсировал пакт с Токио о нейтралитете. 9 августа границу Маньчжоу-го (марионеточного государства, созданного Японией на северо-востоке Китая еще в 1932 году) перешли войска 1-го Дальневосточного, 2-го Дальневосточного и Забайкальского фронтов. Наступление велось одновременно со стороны Приморья, Хабаровска, Читы. Театр военных действий превосходил площадь Германии, Италии и Японии, вместе взятых. Секретная переброска войск из Европы, переход через пустыню Гоби и хребет Большой Хинган, прорыв пограничных укрепрайонов – так началась Советско-японская война, маньчжурский блицкриг маршала Александра Василевского.

22-летний Анчаров, летом 1945 года направленный в Приморье, принял участие в этой кампании в рядах 1-го Дальневосточного фронта маршала Кирилла Мерецкова.

Известны два письма Михаила родным, отосланные с Дальнего Востока 22 июля и 24 августа 1945 года. В первом он сообщил о прибытии в некий маньчжурский город. Авторы книги «Михаил Анчаров. Писатель, бард, художник, драматург» Юрий Ревич и Виктор Юровский предполагают, что речь идет о Муданьцзяне. Однако до 9 августа Красная армия маньчжурских границ не пересекала. Скорее всего, Анчаров подразумевал Уссурийск (в 1935–1957 годах – Ворошилов).

Во втором письме Анчаров писал: «Техника основная у японцев оказалась слабой. Японской авиации мы почти не видали. Все воздушные бои оказывались для них проигранными, танки у них не сильные. Я сам видел, как наш тяжелый танк раздавил японский». Позже эти впечатления превратятся в «Балладу о танке “Т-34”»:

Поиски документов о награждении Анчарова орденом Красной Звезды отняли у биографов немало времени. Оказалось, что в соответствующем приказе по 1-му Дальневосточному фронту от 27 августа 1945 года значилась фамилия «Гончаров» – по ошибке или из соображений секретности? Орден Анчаров получил вот за что: «Будучи выброшен в районе г. Муданьцзяна, показал себя смелым и решительным командиром и умело выполнил ряд заданий командования». Обращает на себя внимание слово «выброшен» – получается, это был парашютный десант? Почему – «смелым командиром», а не «грамотным переводчиком»? Ревич и Юровский пишут: «Выпускники ВИИЯКА в своих воспоминаниях сообщали, что Анчаров принимал непосредственное участие в захвате и аресте правительства Маньчжоу-го в Чанчуне во главе с последним китайским императором из маньчжурской династии Цин по имени Пу И… Полагаем, что к ордену Анчаров был представлен как раз за участие в этой операции».

Михаил Анчаров в Маньчжурии

Автопортрет, 1946

Айсиньгеро Пу И впервые стал императором Китая еще в 1908 году, в двухлетнем возрасте. После Синьхайской революции 1911 года был низложен. В 1917 году его вновь провозгласили императором – всего на две недели. Позже японцы сделали Пу И главой «Великой Маньчжурской империи». Однако ни он, ни премьер-министр Маньчжоу-го Чжан Цзинхуэй реальной власти не имели, все вопросы решала японская администрация. 19 августа 1945 года Пу И захватили советские десантники. Произошло это, уточним, не в Чанчуне (Синьцзине), где находилась столица Маньчжоу-го, а на аэродроме Мукдена (Шэньяна), откуда императора должны были вывезти в Японию. Пу И попал в Хабаровск на «спецобъект 45» – лагерь для японских генералов и маньчжурских министров. Он не был обычным заключенным – его учили русскому языку, приобщали к идеям коммунизма. В 1946 году Пу И выступил свидетелем обвинения на Токийском процессе, дав показания против японских военных преступников. В Китай трижды низложенный император возвращаться не хотел – просил оставить его в СССР, заверял, что проникся идеями Маркса и Ленина, обещал передать свои драгоценности на восстановление народного хозяйства СССР. После того как в 1949 году возобновившуюся в Китае гражданскую войну выиграли коммунисты Мао, императора все-таки вернули на родину. Он попал в «лагерь перевоспитания», после освобождения работал в ботаническом саду Пекина, архивариусом в национальной библиотеке. Мы не можем утверждать наверняка, что Анчаров участвовал в захвате или допросе Пу И, но часто ли военные переводчики получали боевые ордена за ту короткую войну?

Есть фото младшего лейтенанта Анчарова в Маньчжурии – красивый, тонкий, интеллигентный; как не похож этот офицер военной контрразведки на звероватых и упыреватых смершевцев, которых показывают нам современные кинематографисты…

Михаил Анчаров в Маньчжурии

Автографы маньчжурских стихов «Баллада о солдате»

В мае 1946 года Смерш расформировали, передав штаты в МГБ. Так что Анчаров недолго побыл и «гэбистом».

Из Маньчжурии он вернулся в конце 1946-го. Год спустя подал рапорт об увольнении. Вспоминал: «Не отпускали, а я просто смертельно хотел учиться живописи. По ночам краски снились… Я там на работе портреты всех сослуживцев сделал, но, к сожалению, в институт их представить не мог, потому что физиономии сослуживцев были не для показа».

В прозе и песнях Анчарова маньчжурско-дальневосточная тематика занимает немало места. Еще в 1942 году он написал песню на стихи Веры Инбер, заменив Берлин Чунцином (этот город в период Японо-китайской войны 1937–1945 годов одно время играл роль столицы Китая) и явно намекая на помощь Советского Союза:

Маньчжурии посвящен ряд стихотворений Анчарова – «Баллада о солдате», «Родимый дом», «Харбинская окраина», «Китайская ночь»… Первая публикация его прозы – сценарий «Баллада о счастливой любви», написанный вместе с Семеном Вонсевером (тоже участником войны с Японией) и опубликованный в 1956 году журналом «Искусство кино». В нем рассказывается о любви китаянки Мэй и русского маньчжурца Василия. Фильм собирался снимать Станислав Ростоцкий, но обострение советско-китайских отношений поставило на замысле крест. В следующем сценарии – «Солнечный круг» – лейтенант, вернувшийся с Дальнего Востока, создает солнечную электростанцию. Действие сценария Анчарова и Вонсевера «До свиданья, Алеша» разворачивается опять же на Дальнем Востоке после войны. Мальчик Алеша ненавидит японцев, убивших его отца, но вот японец Таро спасает тонущего Алешу, и они вместе идут на рыбалку.

Автографы маньчжурских стихов «Харбинская окраина», «Китайская ночь»

Неудивительно, что трехнедельная война с Японией попала в тень Великой Отечественной – слишком скоротечной она оказалась, слишком далеко шла. Она не могла дать мощного потока «военкорской» и «окопной» литературы, который породила Великая Отечественная. «Орлы над Хинганом» Георгия Маркова, «Жизнь моя, иль ты приснилась мне…» Владимира Богомолова – вот редкие примеры переплавки маньчжурского августа 1945 года отечественной словесностью. В этом же ряду – повесть Михаила Анчарова «Этот синий апрель…» (1967). Пожалуй, это лучшее художественное свидетельство той войны, насыщенное множеством редкостных живых деталей; проза и «лейтенантская», и востоковедческая, описывающая в том числе русских эмигрантов-харбинцев. Герой повести – «благушинский атаман» Гошка Панфилов, плюс-минус автобиографический персонаж, появляющийся у Анчарова там и тут. Именно его глазами описано наступление из Приморья в Маньчжурию: «…Однажды ночью всех подняли и сказали – “началось”. Сели в машины и, не гася фар, помчались к границе. Потом погасили фары, и стало слышно, что началось, – вдали грохотало и перекатывалось. Техники навезли немыслимое количество, артиллерии по пятьсот стволов на километр, через два метра – орудия. Квантунцы долбили свои сопки двадцать лет и прорыли в скалах муравьиные ходы и укрепили границу здорово, это были не финские бетонные доты, а скалы, утыканные орудиями и казематами. Дорога вилась между сопок, единственная, по бокам торчали страшные сопки – Офицерская и Верблюд, и взять их было нельзя, можно было только накрыть огнем». Среди запоминающихся сцен – сдача в плен полуроты японцев: «Они выходили по одному и осторожно, все еще осторожно, швыряли винтовку в кучу и снова становились в строй, и только последний швырнул ее с силой, зло, не доходя до кучи, она воткнулась штыком и торчала прикладом вверх, как на плакате. И он не встал в строй, этот последний, а снял свою желтую фуражку, похожую на жокейскую, вытер лицо и побрел прочь. Но подполковник испуганно окликнул его, и он вернулся в свою шеренгу». Теперь можно только гадать о том, где в этой повести – собственные воспоминания Анчарова, где – рассказы товарищей, а где – неизбежный художественный вымысел.

Владимир Высоцкий и Михаил Анчаров. Москва, 1966 год. Политехнический музей. Фото Геннадия Гущина

Песни он сочинял с 1937 года – сначала на стихи Александра Грина, Бориса Корнилова, Веры Инбер, потом на свои. Знаменитая впоследствии «Бригантина» на слова Павла Когана (как и Анчаров, военного переводчика) и мелодию Георгия Лепского тоже родилась задолго до войны. Но в домагнитофонную эпоху эти песни еще не оформились как особый культурный феномен, оставаясь скромным элементом городского фольклора.

В 1960-х с появлением Окуджавы, Галича, Высоцкого, Визбора, с одной стороны, и общедоступных магнитофонов – с другой бардовские песни захлестнули весь Союз. Вместе со стихами Вознесенского, Евтушенко, Рождественского, Ахмадулиной они кажутся советской версией западного рок-движения. А зачинателями этой песенной традиции следует признать Михаила Анчарова и Новеллу Матвееву.

Анчаров пел под немудреный семиструнный аккомпанемент – и песни уходили в народ: «МАЗы», «Большая апрельская баллада», «Баллада о парашютах», «Сорок первый», «Кап-кап», «Стою на полустаночке»… Галич говорил, что начал сочинять песни под влиянием Анчарова. На Высоцкого Анчаров повлиял сильнее, чем кто-либо другой, пусть позже Высоцкий и называл своим учителем Окуджаву. Мелодика, интонация, проблематика, темперамент Высоцкого куда ближе именно к Анчарову.

Москва, 1966 год, Политехнический музей. Фото Геннадия Гущина

Из анчаровской «Баллады о парашютах» (1964):

Через пару лет в песне Высоцкого «Мерцал закат…», написанной для фильма «Вертикаль», появятся альпийские стрелки из горнопехотной дивизии «Эдельвейс». Еще позже он напишет о летчиках, без очереди, как анчаровские десантники, попадающих на небеса:

Михаил Анчаров. Освобождение Маньчжурии

В финале анчаровской баллады мертвое светило воскресает:

Эхо этого образа – в «Черных бушлатах» Высоцкого, тоже посвященных десанту, только не парашютному, а морскому, в песне «Мы вращаем Землю»:

Анчаров спел о Канатчиковой даче – Высоцкий вслед за ним тоже. «МАЗы» переселились из песни Анчарова в «Дорожную историю» Высоцкого, анчаровское «Она была во всем права…» перевоплотилось в «Она на двор – он со двора…». Анчаров пел от имени танка, Высоцкий – от имени самолета; можно без труда найти гигантское количество более или менее очевидных перекличек.

Может быть, самое ценное в песнях Анчарова – интонация. Слушаешь и понимаешь: это с тобой говорит мудрый и добрый человек. Так нечасто бывает – чтобы юмор без зубоскальства, чтобы грустно и весело одновременно. Вокальное, музыкальное и инструментальное несовершенство здесь только кстати: кажется, что ты просто сидишь за столом с близким человеком. То же обаяние – у прозы Анчарова, которая сейчас почти не переиздается, уйдя, как и песни, куда-то в тень. А когда-то его вещи то и дело печатались в «Юности», «Москве», «Смене», книги выходили одна за другой: «Как птица Гаруда», «Самшитовый лес», «Сода-солнце», «Записки странствующего энтузиаста», «Теория невероятности», «Золотой дождь», «Дорога через хаос», «Голубая жилка Афродиты»…

С юности его тянули к себе, кажется, все сферы искусства и познания. Еще до войны он поступал в Московский архитектурный. Позже – на художественный факультет ВГИКа, откуда перевелся в Институт имени Сурикова (окончил в 1954 году, дипломная работа – картина «Освобождение Маньчжурии»). Потом – курсы киносценаристов. Он будет сочинять все подряд вплоть до фантастики и оперных либретто, иллюстрировать собственные книги, вплавлять стихи в прозу. Семнадцатисерийная телеповесть «День за днем», поставленная Всеволодом Шиловским по сценарию Анчарова в 1971 году, – первый советский сериал. Его герои, жильцы коммуналки, изобретают вечный двигатель, доказывают теорему Ферма, совершают удивительные открытия.

Интереснее всего Анчарову было размышлять о тайнах творчества, познания, мышления. Лирик-шестидесятник и философ-романтик, он любил писать о физиках. Верил в неслучайность случайного, вероятность невероятного, озарение, наитие, которое выше логики. Сохранил по-детски чистый, непосредственный взгляд на мир («Вопросы называются детскими, когда на них взрослые ответить не могут»). Творчество Анчаров называл «наиболее естественным поведением человека» и понимал его не как сумму известного ранее, а как скачок в новое качество. Поэзию считал ни много ни мало катализатором биологической эволюции, Леонардо да Винчи – «первым нормальным человеком будущего».

В 1950 году Анчаров вступил в партию – не из конъюнктурных соображений, а из идеалистических. Его биографы пишут, что искренний патриотизм, верность советской системе сочетались в Анчарове с неприятием коллективизма. Наверное, это потому, что художник – всегда одиночка. Анчаров повторял: «Равенство – это разнообразие». Народ в его понимании – «племя вождей», где «у каждого самого малого» – свой царь в голове. Генерал-десантник из повести «Золотой дождь» говорит: «Коммунизм – это равные возможности, а не стрижка под нулевку… Коммунизм – это не общее корыто с даровой едой, а общая взлетная полоса».

Искусство тот же генерал назвал «десантом за красотой». Земной десант Михаила Анчарова оборвался летом 1990 года. Небесный – пусть продолжается.

Изображенный Анчаровым летчик-мечтатель по прозвищу Сода-солнце – ищущий, разбрасывающийся, не веривший в общепринятое, интересовавшийся всем сразу, – однажды пропал. Улетел к солнцу, растворился в слепящем блеске.

А потом, конечно, вернулся. Согласно той самой теории невероятности.

Роман «Страх» Олега Постнова впервые вышел 22 года назад и мгновенно стал интеллектуальным событием. Тогда Лев Данилкин написал восторженную рецензию еще до появления книги в магазинах. В то время после рецензии Льва Данилкина тираж раскупался в течение двух дней. Поэтому издание романа «Страх» – радость и гордость издательства «Альпина. Проза». В дни non/fictio№ 24 Олег Постнов, который редко бывает на книжных ярмарках, прилетел из новосибирского Академгородка. И у читателей была уникальная возможность пообщаться с автором. Встречу провела Татьяна Соловьева, главный редактор издательства «Альпина. Проза» и первый заместитель главного редактора журнала «Юность». Разговор вышел увлекательный и даже немного готический – как сам роман Олега Постнова.

– Сейчас модно практически любой текст называть автофикшеном, но далеко не каждый художественный текст им является. Тем не менее понятно, что в каждом романе автор пишет о себе: напрямую или не напрямую. Насколько «Страх» вырос из вашей личной истории?

– Дело в том, что, начиная с полугодового возраста, я жил несколько лет подряд в 70 километрах от Киева. Позже я проводил много времени в Киеве и в области. Там жили мои дедушка и бабушка, много двоюродных теть и, соответственно, моих двоюродных сестер. И у меня скопилось много разных впечатлений.

Например, Юго-Западная железная дорога. Когда едешь из Киева или, наоборот, из Тетерева в Киев (Тетерев – это тот самый поселок, в котором я жил) полтора десятка остановок. Там протекает река Тетерев, в ее честь и назван поселок, стоящий на самом краю огромного соснового леса. Мой дедушка был специалистом по лесному хозяйству, по так называемой подсочке – то есть собиранию сосновой смолы и т. д. У меня были велосипед и дедушкины лесные карты, и я посещал много разных деревень. Могу сказать, не хвастаясь, что тогдашнюю жизнь тех мест я хорошо знал. Посмотрел, к примеру, хутор на берегах Диканьки. Натолкнулся на всевозможные вещи, которые в моем романе есть. Я отношу их к разряду оккультных, отчасти религиозных, но не традиционной религиозности. Поэтому я описал не совсем Тетерев, я создал его собирательный образ, довольно сильно изменив архитектуру поселка. Тамошние мои знакомые, конечно, легко поймут, что это я взял отсюда, а вот это – оттуда. А вот что я не поменял – так это архитектуру Киева, только воскресил дореволюционные названия.

А дальше вышло следующее. Дедушка главного героя написан непосредственно с моего. И, кстати, по этому поводу ко мне были претензии: читателям показалось, что в украинской деревне не может быть такого интеллигентного дедушки. Но дедушка был действительно тем, что называется «деревенской интеллигенцией». Он свободно владел несколькими языками, которым учил и меня. В том числе и церковно-славянским, отчасти польским. Он только по-украински со мной говорил. И отдавать дедушку герою было страшно жалко.

Что касается самого героя, он не списан с меня. Мне нужен был персонаж, который участвовал бы в черной свадьбе, описанной в романе и вызвавшей споры у киевских рецензентов, считавших, что написанное мною могло случиться в Галиции, но не в Киевской области. А я-то видел это все своими глазами. Итак, черная свадьба. Описать сам обряд было нетрудно. Трудно было найти героя, сделать его таким, чтобы он мог сыграть там действительно страшную роль. В реальности участник не был человеком со стороны, а мой герой москвич. Я ему придумал семью. Мой отец – филолог, как и я, – общался со многими интеллигентными людьми, из чьих образов я собрал персонаж отца моего героя, вынужденного подолгу жить на Украине и постоянно возвращаться в Москву.

А девушка, в которую влюблен герой, – моя фантазия. Для сюжета мне было необходимо смешать языческие, католические и православные мотивы. Девушка участвует в языческих культах, но при этом она себя считает католичкой. Главный герой, хотя он скорее просто мистик, легко верит в такого рода вещи. Хотя должен сказать, я в них тоже верил. И, вероятно, тоже являюсь мистиком в этом смысле. У меня было довольно много знакомых католичек – как ни странно, в Новосибирске. У нас там был одно время очень интересный католический приход. Туда съезжался весь Новосибирск. Это был скорее клуб по интересам, связанный с религией, не обязательно с католической. Тамошний священник так поставил дело, что там встречались представители любых конфессий и даже атеисты. И происходили интересные встречи. И я не могу ответить точно на вопрос, в какой мере встреченные там девушки дали мне возможность нарисовать образ героини. Мне кажется, что все-таки я ее выдумал, а не с кого-то списал. Хотя подсознание штука хитрая.

– А зачем вам прием двойного рассказчика? У нас есть герой, который рассказывает историю киевскую и московскую, и рукопись, приобретенная в антикварной лавке другим рассказчиком. То есть двойная рамка. Что вам дал этот прием для романа?

– Дело в том, что на самом деле там не два рассказчика, а три, потому что есть вторая часть. И мне нужен был кто-то, кто объединит эти две части. Я не мог это сделать каким-то единственным текстом, где я полностью отсутствую. Тем более что все американские главы и то, что происходит в Нью-Йорке, в Нью-Джерси, и этот магазин (я прожил 1993 год и часть 1994 года в Нью-Джерси) описаны очень точно. И даже тот самый букинист из романа действительно существовал. И у него были русские рукописи. Он мне их не собирался отдавать или продавать. Просто меня поразило, что они у него есть. В Нью-Джерси достаточное количество мигрантов тогда было, и рукописи попадали ему в руки просто так. Это меня натолкнуло на мысль, что я совершенно спокойно могу его взять в качестве вводной фигуры. А уж потом я решил, что, просто с него начав, тут же его бросить неинтересно, и в нужный момент я его свел со своим героем.

В романе есть и другие невымышленные ситуации, если говорить об Америке. Это человек, которого встречает главный герой после событий 1993 года: русский, но родился в Харбине, принадлежал ко второй волне эмиграции и приезжал в Академгородок на конференцию как славист. Там я с ним познакомился, а как только он узнал, что я буду в Соединенных Штатах, он меня, естественно, пригласил к себе. А мне он был совершенно необходим. Роман называется «Страх», и в его финале есть фраза «Страшная месть». Герой работает в русском издательстве. И реальная ситуация: в Нью-Йорке хотели издать мою книгу, но как раз в этот самый момент в России перестали существовать запрещенные книги, и издательство начало прогорать. Они были очень довольны тем, что я им предложил, но издать они это не сумели. Зато у меня появилась возможность это описать: посадить туда своего героя в нужный момент.

У меня была очень хорошая возможность посмотреть Америку. Я там был в гостях у своего состоятельного друга, у меня была машина с шофером. Я делал все что хотел, ездил туда, куда ездить нельзя, смотрел на то, что русским туристам, да и любым, по-моему, туристам, смотреть не полагается. И вот, получается так, что этот человек в моем романе играет ту же роль, которую играет в конце «Страшной мести», помните? Там звучит довольно странное: «За царем Семеном». Имеется в виду, конечно, король польский, мне нужна была королевская фигура. А этот американец – потомок одного из членов сибирского правительства, смещенного Колчаком. И его родители уехали в Харбин, где он и родился. Так вот, мне нужна была эта королевская фигура, и я сделал его королевской фигурой. Он очень хорошо ложился на такой образ.

– Что для вас страх? Сначала кажется, что наиболее точным названием этого романа будет «Одержимость», многие об этом говорили, но все-таки в название вынесен именно страх – почему?

– Однажды мне понадобилась целительница. Чем славится Украина? Конотопскими ведьмами, киевскими ведьмами. Киев, кстати, по-разному кончается, в некоторых местах есть пригороды, а в некоторых местах просто сплошной огромный зеленый газон, за которым стоит лес. Соответственно, есть такая окраина, по которой едешь от Днепра на запад и изумляешься, глядя по сторонам: слева от тебя тянется город, а по правую руку то, что у нас называется «частным сектором» – одна за другой усадьбы настолько ведьмовские, насколько это только можно себе придумать. Киев я облазил со всех сторон, и с этой стороны тоже. Логичнее было бы начать с Тетерева, но вот как раз Тетерев – это совершенно чистое в этом смысле место. Украинская часть моей семьи имеет прямое отношение к созданию именно этого поселка, потому что там песок, ничего не росло, не было садов, но мой дедушка, который был лесоводом, посадил там первые сады. И теперь это такой же поселок, как и другие украинские. В романе я описываю некую украинскую писательницу. Действительно, одна украинская писательница жила в трех дворах от нас, и я очень много у нее разузнал. А ведьм не было, и поэтому пришлось обращаться вначале в эти дворы.

Зашел в первый попавшийся: ударяешь по ложечке, раздается звон. Собаки гавкают, но не кусаются. И можно просто спросить: «Не подскажете, где-нибудь у вас нет старушки, к которой можно обратиться за лечением?» Говорят: «Вы знаете, у нас есть такая, раньше говорили “ведьма”, сейчас так не говорят. Это вот через три двора от нас, пройдите, там найдете». Так началось мое путешествие по разным бабушкам. Эти бабушки по большей части достаточно страшные люди.

Например, по дороге из Киева в Борисполь есть геологический поселок Бортничи. Между двумя дорогами находится лес. И в этом лесу частный сектор. Причем там есть избушки на курьих ножках, а в этих курьих ножках живут соответствующие бабушки. А так как в поселке геологов жила моя тетя, я когда в очередной раз приехал к тете, зашел в частный сектор с вопросом о целительнице, и мне старушка говорит: «Вот моего внучка вылечила соседка, но только не знаю, захочешь ли ты идти, она черная». Я говорю: «Как, черная?» – «Ведьма черная». Я говорю: «Все равно может вылечить?» – «Вылечить может, внук бегает здоровый. Зайди, скажи, что я тебя послала, а она тебе сама все скажет». Я легко ее нашел: захожу – бабушка, довольно тяжелый взгляд. Говорили, что у нее нехорошие глаза: молоко киснет, если она поглядит, как доят корову, и тому подобные вещи. Я сказал от кого, она говорит: «Ты тоже лечиться?» Я говорю: «Не знаю». Она говорит: «Дело в том, что я лечу нечистой силой». Я говорю: «А это как-то ощущается, что это нечистая сила?» – «Да, ощущается. И ты почувствуешь, если согласишься лечиться». Я согласился и спросил, сколько это стоит. А она цитирует из Евангелия: «Даром получили – даром давайте». Я говорю: «Это Евангелие». Она говорит: «И что, что Евангелие? Сила-то все равно черная».

И в назначенное время (кстати, интересное время, сумерки, не вечер, не день, а смеркается) я прихожу к ней, она меня усаживает в центре комнаты. Прямо передо мной просто стена, а за мной вторая половина комнаты. И она говорит: «Что бы ни случилось, если тебе вообще хочется здоровья, а не нездоровья, ты не оглядывайся». Я говорю: «Я надеюсь, там меня никто сзади не пристукнет». – «Нет, не пристукнет, но есть желающие обернуться». И вот она стоит сзади, шепчет по-украински. Я с ней говорил по-русски, она, может быть, думала, что я не понимаю, что она говорит. Я заговор, который она говорила, неплохо представлял по украинской этнографии – совсем обычный, ничего сверхъестественного, его с вариациями можно просто вычитать в литературе.

Но вот дальше было такое впечатление, что откуда ни возьмись появилось огромное количество самых разных животных. Бабушка говорила: «черти». Какие, понять очень трудно: скребется, топочет, грохочет, да еще через некоторое время начинает веять сверху, как будто от летучей мыши, причем от большой летучей мыши. Где-то с полчаса все это продолжалось, и когда все закончилось, просто стихло, как будто свет на какой-то момент включили, а потом выключили – все исчезло в одну секунду. Она говорит: «Можешь смотреть назад». Я оборачиваюсь: ничего – как было, так и есть. Все это время она провела стоя. Причем, как я понимаю, довольно далеко от меня, где-то около противоположной стенки. И она мне говорит: «Ты не из черных. Помочь они тебе помогут, но, во-первых, не сейчас, во-вторых, не они сами. То есть никакой связи с ними не будет. А теперь уходи быстро, пока не стемнело, чтобы ты уже был дома». Я выхожу, там уже темень, я быстро домой. И через несколько месяцев мне уже в Новосибирск звонит моя тетя: нашла какую-то экстрасеншу, которая возьмется за мою проблему. Я впервые поехал в Киев зимой. Меня там действительно вылечили. Я таких историй могу рассказать довольно много, и некоторые из них я описал.

– Да, да. Это, конечно, мощнейшая готическая традиция.

– И самое интересное там – то, что все это было нормальным для окружающих. Они относились к этому как к явлению обыденной жизни: «Ну, необъяснимое. Мало ли в жизни необъяснимого? Может быть, наука еще не дошла».

У другой бабушки, когда я там оказался, была огромная толпа народа. Она ездила с милицией отыскивать погибшего человека, потому что знала, где находится тело, – чувствовала приблизительно, где оно находится. И действительно нашла. Она молилась перед образами, а не черной силой действовала. Молитвы читала обычные, православные, не на старославянском, а по-украински. И вот она стоит на коленях, молится 10–15 минут. Затем внезапно поворачивается ко всем окружающим и говорит: «Знаете, сегодня как-то очень тяжело идет. Кто-то здесь есть некрещеный». Некрещеным оказался я, все на меня накинулись: «А что это ты некрещеный?» А там люди не деревенские – некоторые из Киева приехали на своих черных «Волгах». Я говорю: «Понимаете, я из новосибирского Академгородка, там очень трудно церковь найти. У нас все больше НИИ. НИИ – пожалуйста, а церковь – это куда-то за город надо ехать, мы обычно не ездим». Она меня не прогнала и поставила мне диагноз правильный. Но сказала, что вылечить не может.

Эту атмосферу я постарался передать на материале своих воспоминаний, и поэтому я назвал роман «Страх». Это, конечно, лишь одна сторона значения, потому что еще мне нужна была связь со «Страшной местью», и третье – непрерывный страх героя потерять свою возлюбленную. Но несмотря на это, когда роман только появился, было несколько рецензий, где меня пытались сравнивать с Кингом. Меня совершенно это поразило, потому что только по названию это можно сделать. А потом появились уже литературоведческие работы, и там все было аккуратно.

– Данилкин вас назвал русским Борхесом?

– Да. Литературоведы писали о моем гоголевском изображении Киева. А так меня сравнили, наверное, со всеми русскими писателями XIX века. Я помню восхитительную совершенно рецензию в Playboy, где написали: «Постнов знает какие-то мышиные или кротовые ходы, где, залезши в гоголевский, можно попасть в бунинский текст, а оттуда совершенно легко перебраться под землей в Эдгара По или в Лавкрафта».

Я представил себя в качестве крота, мне понравилось. Мне казалось, что этот стиль восходит к литературе XIX века. Я специалист по Гончарову, но не Гончаров на меня более всего повлиял, а как раз те писатели, которых не знают: второй, третий ряд русской литературы. Он на самом деле великолепен, но его закрывают наши десять главных. Например, Писемский. Много ли найдется людей, которые читали полного Писемского? Я его читал, и не только Писемского. Есть писатели, фамилии которых просто, скорее всего, ничего не скажут. Например, Михайлов. Писатель скорее третьего ряда, тем не менее он блестяще владел стилем. Не знаю, вспомнит ли кто-нибудь, был такой очень печальный и, кстати говоря, достаточно страшный писатель Кронин. Сама судьба его была ужасной. Вот он тоже в большой степени на меня повлиял. Причем мне совершенно случайно попался его двухтомник 1950-х годов, и я, как ни искал библиографию, кроме только некоторых антологий, где публиковали один-два рассказа, больше ничего не нашел.

И вот такого рода писатели влияют не стилем даже, а подходом к работе со словом.

На самом деле я немножко экспериментировал со стилем. Ко времени написания «Страха» я просто не мог взять ничей текст, не переделав его. Внутри романа часто встречаются такие места. И я потом читал в интернете, кого-то это очень раздражало. Половина цитат, которые там кем-то обозначены, придуманы мной. Таких текстов вообще просто нет у этих писателей. А еще есть писатели, которых я выдумал, а заодно и их тексты.

Например, была смешная ситуация. Вышел роман, и появилась большая рецензия на него в «Новом мире» – десять страниц, может быть, даже больше. Автор рецензии писал, что я Говарда придумал, поскольку он смотрел по учебникам американской литературы и никакого Говарда там не нашел. А Говард, помимо прочего, – второе имя Лавкрафта. А Роберт Говард знаменит тем, что написал «Конана Варвара». И как раз в 2000 году все прилавки в метро были завалены этим самым «Конаном Варваром», потому что по телевидению в то время шел одноименный сериал. Мне хотелось, как в анекдоте, позвонить и спросить: «А где я могу получить свою долю?» Если я придумал Говарда, а он придумал это все, то получалась немалая сумма.

К этой рецензии ваша покорная слуга подступалась небыстро. Не как цунами, о котором идет речь в «Осьминоге», а как осторожно пробующая сушу еще светлая волна, в которой нет ничего угрожающего. Бестселлер Анаит Григорян – из тех книг что, уместившись после прочтения в память, долго отлеживаются там. Происходит процесс смакования, формирования глубокого неизгладимого впечатления. В английском языке есть аналог последней метафоры: leave a tremendous impression. Оно здесь релевантно. В японском тоже есть нечто подобное: «киэнай инсе:» – буквально «неугасающее впечатление», что-то вроде постоянно теплящегося пламени.

Главный герой… хотя стоп. Стоп! Не все так просто. Человек вокруг которого разворачивается сюжет, – наш, из России по имени Александр, или, на местный манер, Арэкусандору-сан, ведь в японском языке отсутствует звук «л». После истечения срока контракта его вежливо просят из банка, где он работал, и у него есть пара недель, чтобы оттянуться в Японии и уехать в Россию. Александр выбирает отправиться на провинциальный остров Химакадзима, и там с ним начинает происходить что-то странное.

Книга выстроена таким образом, что читатель постоянно пребывает в высоковольтном напряжении, словно в ожидании Годо, только в ожидании осьминога. Причем обязательно фэнтезийного. Сказочного. Легендарного. Не знаю, как это удалось Анаит Григорян, но предвосхищение мистической прозы так и мерцает в романе из каждой строки. Хотя роман максимально реалистичен и бытописателен. Офисные работники, забегаловки с едой, пьяные девицы за барной стойкой, съемное жилье. А это что? А это молельня древнего божества Хатимана. Но она тоже – часть обычной жизни. Есть же у нас церкви и часовни. Правда мы помним особое отношение японцев к духовной жизни, для них это не просто ритуал «для галочки».

Всю книгу напролет я ждала появления Осьминога. Но он не являлся и не являлся. Вот он промелькнул: в стеклянном аквариуме, ждущий своей безвременной кончины в местном ресторанчике «Тако», название которого также переводится как «осьминог». Его выкупили и отпустили. Где же его огромные тентакли до небес, способные сжать земной шарик и раздавить? Я ждала, что реализм возьмет верх и превратится в откровенный легендариум, мистику, сказку. Так оно и случилось, но спустя месяц после прочтения мною книги. Блестящая писательская и этнографическая работа Анаит Григорян выполнена тонко, изящно, подобно каллиграфическому написанию иероглифов чернилами осьминога. «Вау-эффект» с оттяжкой. Ретардантный, если изъясниться терминологически.

Все на Химакадзиме завязано вокруг осьминога: его там едят, ему молятся, его боятся, о нем ходят слухи и легенды. Но иногда бывает так, что смысл неочевиден. Он выявится, если расфокусировать взгляд и посмотреть немного в другую сторону. Он настолько на поверхности, что как бы и не спрятан вовсе. И именно в нем – настоящая власть и неподдельный ужас. Хоть и скрыт он за поддерживающими словами, приятной улыбкой и услужливостью… какой-то слишком милой для того, чтобы быть просто типично японской. Ведь предельно вежливы и корректны все японцы. Ну или почти все. Но… этикет и предугадывание малейших вспыхнувших в голове желаний – это кардинально, полярно разные истории.

Я осеклась, начав говорить о главном герое. Роман выстроен так, что Александр на самом деле – обманка. В центре внимания, безусловно, он, но серый кардинал осьминожьего пиршества на Химакадзиме – совсем другой человек. Влюбленная в Александра арендодательница Изуми-сан, трагически потерявшая мужа? Холодно. Персонаж прекрасный, выписанный подетально, ей хочется написать в мессенджер и приободрить, и как же радуешься, когда у них с Александром закручивается романтическая интрига! Хм, а может, это Такизава-сан, не в меру щедрый, в прямом смысле слова разбрасывающийся айфонами в подарок симпатичным девушкам – но не с целью закадрить их, а как раз по принципу «чем бы дитя ни тешилось, лишь бы на меня не вешалось, потому что я безумно люблю свою Ерико»? Чуть теплее, но все еще холодно, – это, конечно, весьма колоритный герой, которому легко симпатизировать, с такими хочется дружить и работать, он по-своему выдающийся, но, но, но…

…А кто это стоит за барной стойкой и смешивает коктейли? Представителей этой профессии в мире – с миллиард, если не больше. Его волосы выкрашены в модный рыжий, сам он – типичный японец, никаких отличительных черт. Но откуда же он словно знает подноготную всех остальных? О чем болит душа у этого героя, что скрывает героиня? О чем вы думаете? Чего вы хотите? Откуда-то ему известно и прошлое, и будущее. По мере того как читатель погружается в историю официанта Кисе Каматы, он упорно пытается убедить себя в том, что перед нами – просто очень эмпатичный человек, просто очень внимательный, просто разбирающийся в людях, просто, быть может, он скрывает то, что учился на психолога (нет), просто…

А вот ничего простого в этом персонаже нет. Если вглядеться повнимательней, можно увидеть то, о чем лучше вообще никогда не знать. Уголовник? Тайный агент? Черный маг? Киберпреступник? Экстрасенс?.. Я попыталась намекнуть вам на правду, не выдав ее и постаравшись ни в чем не солгать, но настоящую роль Кисе называть ни в коем случае нельзя. «Тот, Кого Нельзя Называть» из другого легендариума сразу приходит на ум. И не просто так. И здесь великая закавыка ожидает господ рецензентов, потому что сорвать покров тайны с персонажа Кисе означает проспойлерить весь роман и заведомо убить в читателе тот вау-эффект, ради которого он откроет эту книгу и будет там пить с Арэкусандору-саном виски, попадет в шторм, разрушающий остров, узнает множество чужих трагедий и загадок…

Эта книга словно написана одновременно двумя стилями письма: хираганой и катаканой (это две слоговые азбуки японского языка). Сначала мы думаем, что книга про такого-то героя и про такой-то сюжет, и все довольно просто, но, лишь освоив ее до конца, пройдя свою «личную Химакадзиму» (надо же, почти как «Хиросиму» звучит!) от берега до берега, мы понимаем, что подлинный смысл все это время ускользал от нас, как осьминог, сбегающий из разбитой глиняной ловушки в нахмурившееся море, готовое выругаться по-японски самым мощным цунами за всю историю человечества…

Что же, знаменитому прозаику Анаит Григорян вновь удалось совершить невозможное. Многие книги подобны ярким вспышкам, которые мы видим во время чтения, и искры этого безумного салюта опадают лепестками с черного неба вниз, и мы потом не вспоминаем, что был такой яркий свет. А книга «Осьминог» похожа на приглушенный свет лампы, чья мощь выкручивается на полную, когда вещь прочтена некоторое время назад, – и вдруг как взрывается тысячами киловатт озарений, и ты ничего не можешь с этим поделать.

Искренне рекомендую «Осьминога» всем тем, кто мечтает познакомиться с японской прозой, написанной не японкой, но как будто бы японкой. Так, что удивляешься, почему у Анаит Григорян армянское имя и пишет она на русском языке. Всем тем, кто зачитал до дыр Харуки Мураками и уже подустал от его прекрасных, но однотипных заворотов сюжета. Всем тем, кому новая японская проза типа Саяка Мурата «Человек-комбини» показалась вкусной, но несколько поверхностной. Тем, кто удивлялся в литературе столько раз, что практически приобрел иммунитет к этому бесполезному, но очаровательному навыку.

Ника поступает учиться в элитную школу-пансионат «Форест Холл». Среди золотой молодежи ей непривычно: до этого она шаталась по улицам, клубам и барам, жила без родителей. Так что теперь Ника ведет себя как дикарка-бунтарь: не носит школьную форму, резко общается с одноклассниками. Причиной тому, конечно, не просто дурной характер, но и много произошедших в жизни неприятностей… Впрочем, Нике и Алексу – любимчику девушек – вдруг становится не до учебы. Оказывается, в «Форест Холле» раз за разом при таинственных обстоятельствах погибали ученики. К тому же Нике приходит письмо от давно потерянной бабушки и приглашение на бал от отца… А еще она находит свою могилу. В буквальном смысле. Как связать все это воедино и принять сущность, что дремлет внутри? Сущность, из-за которой от Ники отказалась мама.

Первая часть трилогии Кристины Робер «Преданные» напоминает сериал от Netflix – типа «Wednesday», «Элиты» или «Сабрины». Это классический жанр dark academia – школа, постепенно развивающиеся отношения между учениками, сцены в женских и мужских комнатах, вечеринка в честь Хеллоуина, танцы на День святого Валентина под «Imagine dragons»… Короче говоря, молодежный сериал. С той лишь разницей, что читателю постоянно намекают: что-то тут не так. Какой-то это не такой реализм. «Лабиринты памяти» сперва прикидываются реализмом со странностями, а потом уверенно встают на рельсы фантастики. Оказывается, что есть некая Огненная и Небесная Земли, этакие альтернативные миры. И Ника с ними определенным образом связана… При этом фантастика сплетается с суровым реализмом очень красиво и умело: нитки, соединяющие все задумки воедино, в руках Кристины Робер не белые, а подобранные по цветам так, чтобы швов не было видно. Огненными шарами никто кидаться не начнет, Саруман посреди улицы не возникнет, да и сова, увы, не принесет письмо в школу волшебства.

Роман написан очень живо и натурально. Не чувствуется фальши. Даже в эмоциональным моментах «на надрыве», когда вроде бы можно подумать: ну нет, в жизни так не бывает! Бывает, и еще как. Впрочем, тут есть нюанс: сюжетная динамика романа иногда чуть проседает, но это с лихвой компенсируется динамикой отношений между персонажами. Кристина Робер написала скорее о том, что творится в головах. Внешние события – просто необходимый фон. Как формочка для кекса, без которой тесто растечется. «Лабиринты памяти» – книга-знакомство, где всё потихоньку встает на свои места. Кристина Робер не попадает в ловушку под названием «скучное начало трилогии». Книга читается влет: слишком уж много загадок, которые нужно понять. Например, кто такие безликие? И почему Алексу снятся кошмары, где он… убивает?

«Лабиринты памяти» – роман, каких молодежной фантастике не хватает: дерзкий, не боящийся показать самые черные стороны жизни. Будь то изнасилование, непредвиденная беременность или человеческая жестокость во всех проявлениях. Хлестко, красиво, просто – вот рецепт «Лабиринтов памяти». Во многом благодаря главной героине. Будь она милой тихоней, слог романа бы ушел в ноль. А так только подстегивает читать. Книга Кристины Робер чуть напоминает пелевинскую «Empire V» для тех, кто помладше, или «Часодеев» Натальи Щербы для тех, кто постарше. Еще сюда филигранно вписаны романтика и легкая эротика: хорошо написать откровенную сцену любой степени тяжести – дело непростое.

И уж если к середине книги начинаешь нашептывать героем: «Давайте уже, целуйтесь, встречайтесь!», значит, шалость удалась.

Прелесть – дивное место, путь куда открыт немногим. Это страна, которую «взрослые давно позабыли» – может статься, что та самая «маленькая страна» из небезызвестной песни. В Прелести живут гномы, мафтаны (прелестные магические животные), русалки, вишневые штыры (кто бы это ни был) и, конечно, феи. В Прелести есть магия, а еще – волшебные трамваи. Но существует у Прелести и темное отражение – жуткая Плесень, концентрация всего подлого, мерзкого и ужасного.

Ириска и ее сестра Полика узнают о прибытии чудесного цирка «Четыре обезьяны» и попадают в Прелесть, чтобы посетить представление. Для этого у них специальный ключ. Да только все шоу оказывается ловушкой черного колдуна Захариуса, вступившего в сговор с королевой Плесени, чтобы захватить Прелесть и стать ее королем. Ириске удается спастись, но она теряет память. Девочке нужно заново научиться колдовать, спасти сестру и помешать Захариусу. Не без помощи новых друзей: механика-гения Петровича, говорящего страуса Хиша и белочки-оборотня Рычи.

Если после описанных выше событий перед глазами рисуется яркий динамичный мультик с анимацией а-ля Pixar или «Человек Паук: через вселенные», все правильно. Так оно и есть. «Звезда забвения» – первый роман из детского цикла Вадима Панова, известного прежде всего своими взрослыми книгами. Это вполне сказочная история, превращенная в полноценный роман. Текст буквально сочится красками и событиями. «Звезда забвения» в целом очень напоминает ярмарочную карусель. Герои не успевают выбраться из одной передряги, как тут же попадают в другую: спаслись из цирка и тут же подверглись нападению летучих мышей, оказались на летающей машине «Бандура» и тут же вляпались в новую передрягу, повлекшую за собой «осаду» города. Текст не думает останавливаться до самого финала, да и развязка у романа, скажем так, с двойным дном: потому что настоящие черные колдуны просто так не сдаются! Параллельно с сюжетом проясняются «законы», согласно которым работает мир – плавно, не мешая повествованию. Ну а экшен с клоунами, силачами и дрессированными животными – отдельный вид наслаждения.

Дайте автору ножницы, баночку клея и листы цветного картона – и получите что угодно! В том смысле, что Вадим Панов всегда может из подручных средств сделать ярких и фактурных запоминающихся персонажей. И дело касается не только характеров, но и внешности. Так и тут, Хиш – очаровательный болтун, Петрович – суровый с виду, но добрый в душе, Захариус – настырный и чуть неуклюжий, а королева Гниль – ужасающая до мурашек. Чего уж говорить о шпрехшталмейстере-орангутане! Тут все в лучших традициях взрослых романов Вадима Панова. Не изменяя себе, автор даже в «Звезду забвения» вводит легкий, но ощутимый социальный подтекст: мир на грани войны, и феи могут победить, только прекратив междоусобицы (и перестав постить фотографии в «ПрелеСети», местном аналоге интернета). Но это не мешает роману быть доброй и увлекательной сказкой. Особенно с учетом того, что Вадим Панов не упускает возможности подкалывать и героев, и читателей. Шире улыбки, ведь великолепный цирк уже в городе!

Когда-то царство Ардария было единым целым, но раскололось надвое: на лунное и солнечное царства. Так сильны были теологические споры. Но наступила Смута, и на престол солнечного царства претендуют королевна-самозванка и ее сводный брат-возлюбленный. Солнечному царству приходится заручиться помощью язычников из Пустоши Ледяных Вулканов. Так и встречаются воевода Хельмо и командующий Янгред – им предстоит поднимать народное ополчение и бороться за судьбы – всего народа и свои собственные. Ведь тот, кого считали «чужим» и дикарем, может оказаться самым родным человеком.

«Серебряная клятва» – фэнтези, насыщенное параллелями и словно находящееся в лабиринте кривых зеркал, состоящее из отражений реальных событий. Понятно, что история базируется на исторической русской Смуте. Но есть в романе много других отражений – или, как говорит Галина Юзефович, колокольчиков, которые звенят и заставляют читателя думать «где-то я такое уже видел». В наличии реверансы в сторону самой известной хитрости Троянской войны, судьбы Атлантиды, прозвища Людовика XIV, да и других книг автора. Например, к пантеону богов из «Берега Мертвых Незабудок». Кстати, действия обеих книг происходят в разных частях одного и того же мира. Упоминается в романе и двуглавая Златоптица, которая дается в руки лишь царю и некоторым его приближенным, – не нужно комментариев, чтобы понять, что это за птица такая.

Текст романа абсолютно «вкусный», со стилизованными вставками словно бы из баллад в прозе. В красоте образов Екатерина Звонцова себе не изменяет. Первая часть книги кажется чуть затянутой (особенно по сравнению с остальными), зато смачных сцен в романе – хоть отбавляй: начиная с первого знакомства с лунными королевной и королевичем и заканчивая царским посмертием.

Ардария – это своего рода Рим, расколовшийся на две части: более грубую и более утонченную. Но тут все не так просто. Выходит своеобразная метафора с двойным дном: с одной стороны, это явная аллюзия на Европу и Русь времен Смуты, с другой – на восточную и западную Римские империи. Только в нашем мире людей-людоедов с крыльями не было. А в «Серебряной клятве» – есть. И, кстати, их командир Цу – пусть и эпизодический, но очень яркий персонаж.

Главный теологический спор, из-за которого давно и случился раскол, – какой свет воскресил бога, солнечный или лунный? В этом и многих других смыслах роман перекликается со «Львами Аль-Рассана» Гая Гэвриеля Кея, только «Серебряная клятва» – текст, как говорится, а-ля рус. У Кея верят в солнечного бога, две луны и звезды, у Екатерины Звонцовой – в солнечный свет, лунный свет и огонь языческих богов. У Кея люди противоположных верований становятся друзьями, у Екатерины Звонцовой – тоже. Говоря иначе, напрашивается еще один слой в и без того насыщенный роман. Впрочем, незачем распутывать клубок смыслов «Серебряной клятвы» – их слишком много, и пусть каждый найдет свою красную путеводную нить.

Пятимирье – «вселенная» пяти культур, вдохновленных земными: шумеро-аккадской, персидской, греческой, скандинавской и славянской. И вот в Буян-град – жемчужину Пятимирья – свататься к царевичу Елисею приезжает княжна Ладмила. Ей предстоит познакомиться со странными вкусами суженого, другими избранницами, райскими девами-птицами и нравами Буян-града. Но тут убивают посла из Эллады, а в Буян-град возвращается юноша, который называет себя наследником царя Салтана, правителя. Интриги среди людей, интриги среди богов – и нет от них покоя.

«Песни радости, песни печали» – текст, собранный очень мудро и умело: со множеством подтекстов и подводных течений. Это, с одной стороны, нетривиальный ретеллинг «Сказки о царе Салтане»: бочка в наличии имеется (и стихотворный вариант сказки, прекрасно стилизованный под Пушкина, тоже). С другой же стороны, роман – большое исследование об истоках любой культуры. Есть острое ощущение, что Василий Ракша читал Шпенглера или Тойнби: центральными оплотами выдуманного мира становятся пять великих земных культур, чуть переиначенных. Буянград же – в некотором смысле Вавилон эпохи расцвета: богатая, величественная столица, величайший город мира, полный пороков и наслаждений, дурмана «зелья» (местного наркотика) и сладких заграничных фруктов. Классический Вавилон в книге тоже есть.

Дебютный роман Василия Ракши вроде бы надо назвать славянским фэнтези, тут по документам все чисто. Но книга настолько непохожа на другие из этой же жанровой ячейки, что язык не поворачивается. Читателя преследует скорее не мифологически-славянская, а сказочно-славянская атмосфера. Хотя богам – из разных мифологий – в книге отведено особое место. Истеричный Перун особенно прекрасен. Здесь есть и стимпанк-элементы: автоматическая подача книг, медные рычаги для регулировки воды в купальнях, буры, вдохновленные наблюдениями за моллюсками, пожирающими древесину… Некоторые технологические чудеса действительно существовали – вспомнить хотя бы купальни царских дворцов в земном Вавилоне. Вдобавок Василий Ракша с ловкостью трюкача умело перекладывает современные «фишки» в иную эпоху: тут и методы криминалистики встретятся, и та самая комната мистера Грея из того самого фильма появится. В Буян-граде, правда, эту роль исполняет Сад Наслаждений сладострастного царевича.

«Райские птицы» – Сирин, Алконост, Гамаюн – образы весьма заезженные, но Василию Ракше удается и на них взглянуть по-новому. Каждая птица родом из какой-то одной «культуры» Пятимирья, но судьбы их перекликаются; судьбы обращенных в тех, кто они есть сейчас: по собственному желанию, чтобы спастись от жестокого отца, или злым проклятьем после сорванной свадьбы. «Песни радости, песни печали» – бодрая и насыщенная история, где чуть ли не каждая глава оканчивается клифхенгером, а внимание уделено не только хитросплетению сюжета, но и персонажам. Герои здесь, к слову, далеко не заводные солдатики, двигающиеся ровно до тех пор, пока продолжается сюжет. Вытащи их, поставь на полку – и они не утратят всего объема характеров.

После великого раскола боги, создавшие мир, пропали – и никто не знает куда. Кто-то говорит, они умерли, кто-то – просто ушли. В любом случае свято место пусто не бывает – и места богов заняли Поднебесье и Пекло… Родную деревню Ярослава сжигает дотла воинственная Орда, служащая Пеклу, а его подругу, Машу, дикари уводят в рабство и клеймят. Спасаясь, Ярослав встречает мудрого старца Яромира и говорящего кота Черныша. Оказывается, что вся суета началась из-за фигурок-идолов богов, одну из которых отец отдал мальчику. Теперь за этими «артефактами» охотятся все вокруг – нужно собрать их полностью. Тогда, возможно, получится узнать правду о богах…

Роман «Город звезд» разделен на две части, между событиями которых проходит четыре года. Том Белл сначала разводит героев – Машу и Ярослава, а потом сводит вновь. Они и повзрослели, и изменились: Маша, например, стала полноправным членом Орды, она больше не рабыня. Вождь разглядел в ней потенциал. И в этом смысле роман весьма зеркален: так, например, со стороны каждого героя есть по мудрому наставнику. И если в случае Ярослава это местный Гэндальф (который тоже не против покурить табачку и тоже живет не первую сотню лет), то в случае Маши – ее бывший «хозяин», опытный воин.

«Город звезд» написан по всем классическим законам фэнтези: тут есть и квест, и «дорога», и даже волшебный помощник имеется. Можно было бы сказать, что роман Тома Белла – это славянское фэнтези. Но тут стоит быть более точным: все же славянское фэнтези обычно базируется именно на образах из фольклора и мифологии. Здесь же ракурс смещен скорее в сторону исторических референсов, так что «Город звезд» стоит назвать скорее древнерусским темным фэнтези с нордическими нотками (пусть герои иногда и шлют друг к друга к лешему). При этом никаких откровенных элементов языческого славянского пантеона в книге не встречается – одно упоминание Перуна разрушило бы всю ту «дженгу» из деревянных палочек, которую автор так старательно собирает. Миру Тома Белла знакома магия: тут есть и волшебные рисунки на стенах, путающие мысли, и магический наркотик из растения, которое цветет, даже если его соврать.

По манере повествования и атмосфере «Город звезд» слегка напоминает книги Алексея Пехова, который тоже пишет весьма классическое фэнтези – стоит напомнить, что в этом термине нет ничего плохого. Только вот роману Тома Белла местами не хватает живописности. К тому же в тексте иногда проскакивают неоправданные отсылки: Яромир вот сказал, что его как-то стали называть Мазаем после того, как он спас зайцев. В авторской речи можно было бы принять это за игру с читателем, а вот в реплике героя получается скорее баг, чем фича. В остальном же «Город звезд» – бодрое начало серии для любителей классического фэнтези, готовых посмотреть на знакомые приемы в совершенно новом мире.

Так уж вышло, что Саймону, обычному канадскому парню, пришлось ухаживать за соседом – старым археологом мистером Хокинсом, который работал над книгой «Ловцы душ» о египетской магии. Сначала Саймон просто приносил старику еду, потом помогал по дому. И однажды посмотрел в диковинное зеркало, возможно, родом из самого древнего Египта – хоть археолога в свое время и заверили, что это подделка. То, что Саймон увидел в отражении, напугало его и изменило жизнь. А после таинственной смерти мистер Хокинса в его дом приехала женщина, которая зовет себя племянницей старика. Да вот только Саймон ни разу не видел, как она ела или спала, а еще у нее вечно с собой вонючее лекарство. Вместе с подругой Саймону предстоит выяснить, почему все вокруг ищут египетское зеркало и в чем тайна двойников Ка. Может, все просто мерещится? Доктора говорят именно так.

«Египетское зеркало» – это такой условный Хаггард для подростков, но с размахом приключений поменьше: никаких путешествий к гробницам или в копи царя Соломона. Но от этого роман не становится менее напряженным и увлекательным. Через весь текст протянута сеть для ловли читателя на множество крючков: что за таинственное письмо приходит старику, зачем ему коллекция зеркал, почему сестра кажется герою какой-то другой, что может значить символ Ока Гора на книге и почему племянница археолога так хороша в музыке? В финале все встанет на свои места.

Майкл Бедард пишет увлекательную и в то же время познавательную историю, которая понравится даже взрослым: пусть некоторые сюжетные ходы читаются уже с середины романа. Книга никуда не спешит, здесь нет ненужного экшена – только саспенс и большая загадка, вокруг которой вращается все повествование. В «Египетском зеркале» очень грамотно и с любовью переложены элементы египетской мифологии и религии, а не как обычно бывает: вставить пару мумий там, пару – сям, ну и еще добавить обязательно злого бога Анубиса (который никогда не был злым). Так что авторский подход со знанием дела особенно приятен. Матчасть – писательское всё. Здесь даже заклинания написаны по аналогии с реальными – используются схожие речевые обороты. Поэтому «Египетское зеркало» – роман совершенно точно и для тех, кто любит египетскую мифологию, и для тех, кто мечтает в нее влюбиться. Вне зависимости от возраста.

Лекки – у нее много имен, но это она полюбила больше всего, – просыпается в лесу и не помнит, кто она такая. Даже забывает, что такое голод, – вспоминает об этом, только когда вновь понимает смысл слова «еда». Лекки просыпается пустой – странным существом с красными, как у кролика, глазами и белоснежными волосами. Теперь ей предстоит отправиться к людям, чтобы узнать правду о себе: Лекки посетит ведьму, молодость которой поддерживают невинные дети, познакомится с обществом Вольных Птиц, приедет в столицу и пообщается один на один со Слепым Судьей. Блюстителем судеб, планы которого – туманны. Одна проблема – пустых люди боятся и ненавидят, а на магов объявлена охота.

Новинка Яны Летт – подростковый роман с элементами притчи. Таинственные пустые – не более чем красивая метафора человека, потерявшего самого себя. А разве может быть что-то страшнее? Сюжет здесь не слишком изощренный, без безумной паутины причинно-следственных связей, но тем «Пустая» и подкупает: интриги в стиле условного Мартина погубили бы все обаяние романа.

История разделена на две части. Первая – квест-дорога в поисках ответов, вторая – события непосредственно в столице. Интересно, но выдуманный мир, с одной стороны, напоминает условное Средневековье (героиня посещает деревни и путешествует на лошади), а с другой – отдает легким ароматом стимпанка. Ведь в столице есть воздушные суда и фонари. Кстати, «Пустая» балуется с альтернативными мирами… Сохраняя интригу, стоит лишь повторить слова Слепого Судьи, которые он почерпнул из одной «древней» сказки: «Алиса, выпей меня».

«Пустая» – роман-пазл. Читателю предстоит восстанавливать судьбу Лекки из подсказок, которые герои разбрасывают на протяжении всего текста: так, старуха забирает лошадь девушки, но называет имя того, кто причастен к ее становлению пустой. Яна Летт предлагает читателю поиграть в классики – прыгать с детали на деталь, чтобы, стоя на этих осколках памяти, как на кочках в густом болоте непонимания, прийти к финалу. Если быть внимательным – даже раньше нужного. В романе нет очевидных антагонистов, здесь каждый герой обрисован серыми красками и полутонами. Даже таинственный Слепой Судья неоднозначен: особенно противоречиво отношение к нему в конце книги, и без того душераздирающем. «Пустая» – мудрая, но в то же время легкая, без лишних изысков, ровная и увлекательная, местами неожиданная и иногда слишком уж холодная история о принятии себя, еще раз напоминающая, что человек – сумма всех принятых им решений. И иногда критически необходимо отпустить прошлое, ведь важно, по сути, только настоящее – здесь и сейчас. И вдруг окажется, что ответы на все вопросы, как водится, были перед носом. Стоило лишь посмотреть.

Анна – девушка цыганских кровей, приемная, но любимая дочь. В наследство ей непонятно как достались сережки из настоящего золота, она была с ними еще в детском доме. И вот после своего четырнадцатого дня рождения Анна с другом, который выступает в роли повествователя, идет в бассейн – казалась бы, ничего необычного. И вдруг, нырнув в воду, девушка оказывается в таинственном междумирье – миром между жизнью и смертью. Она узнает легенду о своих предках – о таборе, который проклят скитаться в междумирье. И ей предлагают сделку: золотые сережки взамен на любое желание или уникальную способность.

Книгу Юлии Линде лучше всего описать словом «самобытная». Это, казалось бы, обычный роман о трудном переходном возрасте, где героиня принимает не всегда верные решения, а потом исправляет свои ошибки. Но за счет цыганского колорита роман наполняется галлоном очарования: по тексту разбросаны разные легенды и элементы мифологии. Например, о дочерях Евы, каждая из которых стала прародительницей того или иного народа. Или о ниваши – духах воды без костей, с копытами, перепонками на руках и красными бородами. Собственно, ниваши и станут теми, кто будет торговаться с Анной, предлагая «способности». Трижды героиня пожелает не того, трижды вернется – все как в сказках. Да и в нашем мире Анна успеет натворить глупостей. Немудрено. Она – бунтарка: не любит восьмое марта, уши проколола в четырнадцать лет. К тому же безнадежно влюблена в того, кто не отвечает взаимностью. И даже волшебство этого не изменит. Как бы ни хотелось.

У романа «Гула Камакри» очень интересная подача: это якобы книга, которую в подарок на 15-й день рождения написал друг Анны. И опубликовал самиздатом. Юлия Линде подобрала абсолютно идущий на пользу истории слог – легкий, со сленгом, заимствованиями… К тому же всегда приятно поиграть в «ненадежного рассказчика». Пусть читатель немного помучается – это тоже полезно.

Самая громкая книжная премьера января – это, конечно, «Бронепароходы» Алексея Иванова: масштабный роман о профессиональном сообществе речников в период Гражданской войны в России. Микс боевика, исторического и производственного романа, невероятная галерея персонажей (сопоставимая с «Тоболом»). Здесь и князь Михаил Романов, который мог стать наследником после отречения от престола Николая II, и капитаны пароходов, и владельцы судоходных компаний, бывшие дворяне и их дети, купцы и красноармейцы. Дочь бывшего владельца одной из крупнейших компаний Катя Якутова вместе с командой буксира пытается спасти по ошибке «недорасстрелянного» князя Михаила, а в это время суда переходят из одних рук в другие, идет борьба за часть золотого запаса страны и – параллельно – за секретные чертежи буровых вышек, которые позволят вывести нефтедобывающую промышленность на новый уровень. Исторический ли роман «Бронепароходы»? Отчасти безусловно, потому что поступки героев в значительной степени детерминированы именно эпохой и событиями Гражданской войны. Но едва ли не более важной здесь видится именно производственная составляющая: Иванов создал первый масштабный роман о касте речников, их особом мире, образе мыслей, целях и стремлениях. И том, что, собственно, изменили революция и Гражданская война в этом, совершенно особенном, мире. А об умении автора писать увлекательно, полностью погружая читателя в сюжет, и упоминать лишний раз не требуется.

Тема геноцида в Руанде не очень традиционна для русскоязычного читателя, который знает о том, что происходило там в семидесятые годы прошлого столетия, весьма приблизительно. Книга «Богоматерь Нильская» рассеивает этот туман, и трагедия обретает резкость и человеческие черты. Действие романа разворачивается в женском лицее Богоматери Нильской в истоках Нила, где девушек учат хорошим манерам: им нужно быть хорошими женами, матерями и христианками. Звучит как что-то из XIX века, но это Африка. В лицее учатся дочери состоятельных и знатных родителей, но есть этническая квота для тутси. Они другие: выглядят немного иначе, они бедные и «неправильные». Герметичный мир школы, в котором, казалось бы, равные условия для всех должны были бы создать идеальное общество, на деле становится символом общества в целом. Здесь зреет ненависть и нетерпимость: то, что обсуждается дома и усваивается на каникулах, девушки приносят в стены лицея. Они юны, в них играет кровь, их охватывают неуверенность в себе и сомнения, они учатся общаться и дружить, но они знают, что из них растят элиту. Элиту, в которой не место некоторым, попавшим сюда по квоте. И настоящий кошмар начинается тогда, когда эти дети вдруг решают, что они уже достаточно взрослые для того, чтобы вершить судьбы других людей. Перед глазами читателя разворачивается трагедия: те, кто могли защитить и спасти, оказываются палачами.

Еще одна новинка, в которой используется прием герметичного романа. Если Схоластик Мукасонга рисует женский элитный лицей, то в романе Александры Шалашовой действие разворачивается в санатории для слабовидящих детей, расположенном на берегу Сухоны. В этот санаторий родители отправляют детей и подростков от приближающейся странной и непонятной войны: непонятно, кто и за что воюет, но оставаться в городе становится слишком опасно. Одиннадцать рассказчиков, десять из которых оказались в этой вынужденной резервации, и один, который приходит к ним по взорванному мосту. Одиннадцать человек, рассказывающих одну историю: историю страха и неизвестности, историю голода и смерти. В какой-то момент дети остаются в санатории одни: теперь ответственность за их жизни лежит на них самих. Что там, на другом берегу реки? Взрывы или залпы победных салютов? Почему родители за ними не приходят? Чтобы получить ответы на эти вопросы, нужно идти в город самим. Александра Шалашова написала страшный триллер об ответственности и страхе, о том, что значит быть взрослым и есть ли у маленького человека шанс на спасение в большом жестоком мире.

С XV века Англию разрывали на части враждующие дома Ланкастеров и Йорков. Эмблемой Ланкастеров была алая роза, Йорков – белая. Вообще пятнадцатое столетие было весьма кровопролитным и жестоким: так часто, как в этот исторический период, власть в государстве не захватывали силой никогда больше. Все это закончилось тем, что последние наследники Плантагенетов были уничтожены, и на престол стали претендовать Тюдоры, которые в своей пропаганде как раз и использовали концепцию Войны роз. Настолько убедительную, что она прижилась в официальной историографии на многие века. Это был тяжелый период политической нестабильности, начало которого лежало в кризисе королевской власти и потере контроля над Францией при Генрихе VI. Дэн Джонс традиционно великолепен, всем поклонникам его «Тамплиеров» и «Плантагенетов» читать обязательно, а всем, кто не читал, читать в любом порядке.

Роман, ставящий философский вопрос природы искусства как волшебного дара. Откуда рождается та самая искра, которая высекает шедевр? И какую цену за эту искру приходится заплатить создателю этого шедевра? Во время одной из выставок в Чикагском музее современного искусства рождаются два выдающихся произведения, каждое из которых создано абсолютным дилетантом. Одно – десятилетним мальчиком, другое – пожилой дамой. Из ряда вон выходящее событие объясняется столь же невероятно: талант в них пробудила вода из музейного фонтана. Событие, конечно, вырывается в топ новостей, и к фонтану выстраиваются километровые очереди. Автор ставит вопросы, что такое современное искусство, как оно рождается и сможет ли оно выдержать испытание временем. Как оно будет развиваться дальше? Имеет ли современное искусство смысл как чистый артефакт, в отрыве от самого акта творения – перформанса? И как отличить новый шедевр от имитации и халтуры? Во многом пародийная, но не злая, а, напротив, с большой любовью написанная книга, рассказывающая читателю о том, чем живет художник и чем он готов пожертвовать, чтобы его услышал весь мир.

«Отцы и дети» современной немецкой литературы, роман о поколениях и настоящей любви. Биргит бежит к Каспару из Восточного Берлина в Западный, и они живут вместе всю жизнь, и только в старости Каспар узнает, какую цену жена заплатила за это бегство. Узнает слишком поздно, чтобы расспросить ее: она мертва. Но за нее рассказывает написанная ей книга – несколько папок в ящике ее стола. Так Каспар, только что лишившийся любимой жены, вдруг обретает ее внебрачную дочь – пусть пока только на бумаге. И внучку. Им предстоит познакомиться и многое обсудить. А читателю – многое обдумать: природу любви, проблему поколений, историческую память, неудобное прошлое, политические взгляды. «Внучка» – это еще и роман о внезапном и неотвратимом одиночестве – и ребенке, который с ним помогает справиться. Просто не будет, но ведь и в жизни редко бывает просто.

История семнадцатилетней Ани, живущей с родителями в небольшом и совершенно ничем не примечательном городке. Сложный возраст взросления, познания и принятия себя, не всегда интересная жизнь и призрачные перспективы – девушка чувствует свою необычность, поскольку воспринимает окружающий мир слишком остро, ловит его оголенными рецепторами, ощущает свою ответственность за благополучие всех людей, знакомых и незнакомых. Она окружает себя странными ритуалами вроде многократного включения и выключения света в комнате перед сном или перешагивания трещин на асфальте, чтобы не началась война и родные были здоровы и благополучны. «Ритуалы придумывались сами, мгновенно, как только приходил страх. Страх тоже приходил внезапно, как будто удар молнии просквозил черепную коробку». Это разрушает ее, медленно, но неотвратимо. В какой-то момент Аня понимает, что у нее обсессивно-компульсивное расстройство, и теперь ей нужно научиться с этим знанием жить. Которое, как оказывается, может быть и избавлением, потому что при должной терапии полноценная счастливая жизнь вполне возможна. Честная и искренняя повесть о взрослении, вере в будущее и настоящей дружбе.

Долгожданное продолжение «Дома голосов» не разочаровало поклонников Карризи: в новом романе есть все, что так полюбилось им в прошлом, плюс новая история. Пожилая дама без видимых причин теряет покой и сон и каждую ночь отправляется в лес гулять с собаками. Во время одной из таких странных прогулок она встречает в лесу двенадцатилетнего мальчика, который не может говорить. Оказывается, что ребенок пропал вместе с мамой больше полугода назад, но что с ними случилось, остается загадкой. Чтобы разговорить подростка, зовут знаменитого гипнотизера Пьетро Джербера, уже знакомого читателям по первой книге автора. Ему удается разговорить мальчика, который рассказывает пугающую историю, но говорит при этом не от своего лица, а от лица некоего Сказочника – гипнотизера еще более сильного, чем Джербер. Читателю предстоит поломать голову, что из рассказанного ребенком реально, а что – лишь искусно создаваемая Сказочником «легенда». Карризи – мастер психологической прозы, возведенной в абсолют, каждой своей книгой он демонстрирует нам безграничность возможностей человеческого сознания, и «Дом без воспоминаний» – не исключение. Рекомендуется всем, кто ищет динамичный, затягивающий, пугающий сюжет, заставляющий постоянно сомневаться в собственных выводах.

В своей научно-популярной книге Питер Бёрк исследует феномен полиматов – энциклопедически образованных людей, которые не сосредотачиваются на какой-либо одной области знания и занимаются многими предметами. Леонардо да Винчи, пожалуй, самый известный полимат в мире – его имя приходит на ум первым. Но далеко не единственный: автор книги рассказывает о Гёте и Джордже Элиоте, Олдосе Хаксли и Хорхе Луисе Борхесе, Ролане Барте и Юрии Лотмане, Томасе де Квинси и Сэмюэле Кольридже, Томасе Юнге и Павле Флоренском – и многих других. Бёрк исследует природу их уникальности, то, какие врожденные или приобретенные черты ведут к универсальности. Как универсальность связана с эпохой, в которую живет человек, как на нее влияет технический прогресс. По-настоящему научное (одних ссылок в ней пятьдесят страниц), но при этом удивительно интересное исследование, приоткрывающее для читателя мир энциклопедистов, раздвигающих границы познания.

Шпионский триллер от автора детективной серии о Мэтью Шардлейке.

В этом романе действие разворачивается в 1940 году, когда Испания еще политически нейтральна, но генерал Франко уже победил в гражданской войне. Его симпатии к Гитлеру и Муссолини несомненны, но Черчилль старается удержать Франко от активного участия во Второй мировой. Главный герой – британский разведчик Гарри Бретт, которого внедряют в британское посольство в Мадриде под видом переводчика, чтобы он собрал информацию о деятельности своего бывшего одноклассника Сэнди Форсайта. Их третий школьный приятель, Берни Пайпер, по официальным данным, пропал без вести в одном из сражений, но есть подозрение, что он жив. Теперь, через десять лет после окончания школы, молодые люди должны будут встретиться снова: их судьбы становятся частью большой истории. Каждый из них вынужден жить под легендой и прикрытием, в новой реальности искренность и доверие могут стоить слишком дорого.

Герой романа американского писателя Гояна Николича «Король сусликов» Стэн Пржевальский (фамилия явно неслучайна) – ветеран вьетнамской войны, живет в маленьком городе в штате Колорадо, где издает еженедельную газету. Но военные флешбэки его не отпускают, и после ряда потерь и разочарований он отправляется обратно во Вьетнам за прощением и искуплением. Однако легче там не становится, потому что его ждет встреча… с говорящим и весьма образованным сусликом. Суслик неплохо шарит в литературе, кинематографе и рок-музыке 1960-х. Благодаря вечному недосыпу, переутомлению, депрессии и препаратам Стэн живет в пограничном состоянии двоемирия. На этой дуальности и строится роман: реальность и иллюзия, война и искусство, инстинкты и рефлексия, ужас и легкий юмор. В общем, просто не будет, но жизнь всегда стоит того, чтобы ее жить.

Нью-Йорк. Ревущие двадцатые. Отель для творческих и независимых девушек. Все то, что было описано в трилогии Малики Ферджух «Мечтатели Бродвея» в виде сентиментальной эпопеи, приобретает у Паулины Брен документальные черты. Реальный отель «Барбизон» в Верхнем Ист-Сайде Манхэттена, где жили Сильвия Плат, Рита Хейворт, Лайза Минелли, Грейс Келли, Молил Браун, Сибил Шепард и множество других актрис, певиц, художниц, писательниц и моделей. Портрет одного здания, которое совершило настоящий переворот в искусстве: дом здесь – главный герой романа. Он стал прибежищем для многих будущих мировых звезд, которые ровно столетие тому назад приехали покорять Нью-Йорк. Этот роман – хроника успеха и сомнений, надежд и провалов, гимн феминизму и вере в собственные силы. В мире женского искусства ХХ века этот отель стал той точкой опоры, которая была необходима его постоялицам, чтобы перевернуть Землю.

Прекрасная сказка для семейного чтения (а также разглядывания авторских иллюстраций) или самостоятельного чтения в младшем школьном возрасте. Волчье семейство Шуббери из древнего шотландского рода живет в Моровии, но однажды решает отправиться в путешествие на историческую родину, в которой никто из них раньше не бывал. Разумеется, без приключений в Шотландии никак не обойдется. Весьма важная педагогическая задача (рассказать ребенку, как важно бережно относиться к природе и историческим памятникам) в ней замаскирована под увлекательную историю и по-настоящему смешные шутки. Шуббери – весьма учтивые, приветливые, воспитанные и немного странные волки с прекрасным вкусом. Кстати, об этом: рецепты поглощаемых героями блюд придают книге особенное очарование.

Один из самых известных современных немецких детских писателей. Эта история – его абсолютный мировой хит. Живая, веселая и очень злободневная, она очаровывает и детей, и родителей, а заодно напоминает взрослым о настоящих ценностях и удовольствиях. В совершенно обычной семье родители уехали на работу, а с детьми (дело происходит в каникулы) остались бабушка с дедушкой. Дедушка нашел очень увлекательную программу про рыбалку и как раз собирался ее посмотреть, как вдруг… Бабушка сломала интернет. Не повредила соединение, не отключила сеть в отдельно взятой квартире. Она сломала интернет во всем мире. Но она случайно, конечно. Что-то нажала – и все исчезло. Но сердиться на нее совершенно невозможно: она же не специально. Во всем мире коллапс, платежи не проходят, навигаторы не работают, связи нет. Что же делать? Ответ очевиден: поскорее всем возвращаться домой и найти веселое занятие для всей семьи без гаджетов и телевидения, без звонков с работы и писем. Прекрасная добрая история о семейных ценностях и дефиците времени, проводимого вместе. Бабушка, пусть и не специально, сделала не такую уж плохую вещь.

Серия из двух книг – «Пенни Ореховое Сердце и ужасный торт “Пропади ты пропадом”» и «Пенни Ореховое Сердце и “Проклятие монстрянки”».

Первая – история о семье феечек, сердца которых величиной с орех: огромные для маленьких фей и очень хрупкие. Маленькая Пенни очень боится за свое сердце и потому ограждает его от любых забот и волнений. Однако приехавший к соседке крестник Маркус заставляет Пенни волноваться. Девочке ничего не остается, как объявить Маркусу войну, главным оружием в которой должен стать очень коварный торт. Только вот в какой-то момент выясняется, что Пенни совершенно напрасно злилась и сердилась – она ошибалась насчет Маркуса. Книга о том, как важно вовремя признать свои ошибки и попросить за них прощения.

Вторая история рассказывает о страшном недуге, который поразил младших сестренок подруги Пенни Лианы. Они заболели монстрянкой, и взрослые уверяют, что дети легко переносят болезнь и через неделю полностью поправятся, но девочкам кажется, что им рассказывают не все. Динамичный и увлекательный сюжет – и ситуации, в которых и ребенок, и взрослый может узнать себя. Монстрянка – болезнь далеко не только детская. Вызывается гневом, капризами, завистью и много чем еще. Но есть ли от нее действенное лекарство?

Игра в детективов – это очень весело. Французский писатель Жан-Филипп Арру-Виньо, создатель знаменитых «Приключений семейки из Шербура», обратился к детективному жанру. Герои новой книги – трое семиклассников, которые расследуют странные происшествия. Например, выясняют, куда подевался учитель, который вез школьников на экскурсию в Венецию. Или – что случилось со школьным лаборантом месье Штативом, найденным без сознания. Или вообще – что за странные научные эксперименты проводят пожилая английская леди и ее слуга. Три друга – два мальчика и девочка – схема, работающая безотказно: не только серия о Гарри Поттере тому доказательство, но и множество других книг. У каждого из героев своя «суперспособность» – смелость и находчивость, ум и начитанность или вера в себя и свой исключительный потенциал. Веселые и добрые истории для младшего школьного возраста.

Камилле двенадцать лет, ее мама ждет второго ребенка, и девочка оправляется на корабле из Нидерландов в Швецию с весьма скептическим настроем – сослали, чтобы не мешалась под ногами. Там ее должны встретить друзья семьи: подростки Йонас и Бэн вместе с их отцом. Однако что-то идет не так. Шестнадцатилетний Йонас и тринадцатилетний Бен действительно приезжают, только вместо их отца в машине на заднем сиденье орущий младенец. Братья уговаривают девочку не шуметь и помочь им. Терять Камилле особенно нечего, поэтому путешествие в интересной компании в шикарном синем «саабе» кажется ей вполне рабочей идеей. Это, конечно, не роман воспитания, но повесть о взрослении – точно. Каждый из героев находится в поиске, каждый за время путешествия обретает то, в чем нуждается больше всего. Камилла примиряется с разводом родителей и будущей сестренкой, а мальчики, недавно потерявшие мать, спасают отца. Вольтц снова, как в книгах «Удивительная неделя Тесс», «Сто часов ночи» и «Эви, Ник и я», демонстрирует и сюжетное мастерство, и тонкий психологизм, и ту неповторимую искреннюю интонацию, которая так нравится читателям.