Полиэстерел. Так моя бабушка называла любую отличную от хлопка одежду. Хлопок был для бабушки богом. Так же как бирка с надписью «Made in Germany», профессор по телевизору и мыло хозяйственное, которым она могла отстирать все на свете, даже меня.

Я рос незаметно, запертый в пыльной коробке три на четыре с низкими потолками, между комнатой, в которой кашляла бабушка, и комнатой, где бренчал на гитаре наш пьяный сосед. Дядя Виталик не был плохим человеком, он знал песен десять группы «Кино» и три песни группы «Агата Кристи». Может, он знал и другие песни… Как-то весной дядя Виталик заперся в комнате и начал беспробудно бренчать «Опиум для никого». «Запил», – сказала тогда бабушка. Возле комнаты дяди Виталика часто выстраивались в ряд прозрачные бутылки, и так же прозрачны были его глаза, если вдруг сталкивался с ним где-то на подступах к туалету. Иногда бабушка выносила бутылки, но они неизменно появлялись вновь, словно армия, осаждающая крепость. Бабушка все время грозилась, что ее терпение скоро лопнет, а мне почему-то было ужасно смешно от этого – я представлял, как лопается сама бабушка, ведь она была такая красная, круглая, словно надутый шарик. Но бабушка так и не лопнула, а вот дядю Виталика однажды забрали два угрюмых милиционера. «Поножовщина», – кратко сказала бабушка. Такого диковинного слова я раньше не слышал. Сунулся было к бабушке с расспросами, но не тут-то было: она ответила только: «Вырастешь – узнаешь» – и плотно сжала тонкие губы. Это значило, что она больше ничегошеньки не расскажет и просить бессмысленно.

Спросить мне было не у кого: старухи, приходившие в гости, вряд ли такое слово знали: все их беседы сводились к обсуждению непутевых детей, соседей и какого-то непонятного собеса, в котором вечно что-то дают и всегда очередь. Поэтому я придумал свое объяснение: дядя Виталик, наверное, украл в магазине нож. У нас на кухне все ножи были вечно тупые, и бабушка вечно причитала, мол, мужиков-то в доме нет, поточить некому.

«Ну, за нож большой срок не дадут», – рассудил я. Но прошло лето, подходила к концу и осень, а комната соседа стояла закрытой. Я даже соскучился по «Опиуму», и по «Моряку», и по «Пачке сигарет» Виктора Цоя.

А потом однажды появился вихрь рыжих волос, розовый топ с надписью «love is», голубые, плотно обтягивающие зад шортики. Дочку дяди Виталика звали Лариса. Вместо «Агаты Кристи» стали доноситься магнитофонные записи Дженнифер Лопес и Бритни Спирс, а прозрачные бутылки возле двери сменили изношенные белые кроссовки Nike, за которые я бы душу продал. Я порой останавливался возле комнаты, брал одну кроссовку в руки, разглядывал со всех сторон, ковырял пальцем прилипшую к подошвам грязь. «Гулящая», – сказала как-то бабушка, бросив презрительный взгляд на обувь. Я не понял, что в этом было плохого: по мне, так нечего дома сидеть, коли у тебя есть кроссовки и ноги.

Бабушка крепко невзлюбила Ларису и вечно устраивала ей какие-то мелкие пакости. То все сигареты в пачке переломает, то кинет горсть соли ей в суп, чуть только та отвернется. Лариса была слишком рассеянна и незлобива, чтобы придавать значение бабушкиным проделкам. Бабушку это еще больше злило. «Выродок!» – как-то прошипела она после очередной пакости. Я понятия не имел, что значит «выродок», но почему-то понял, что это что-то очень плохое. Лариса, до сих пор игнорировавшая все попытки бабушки ее задеть, вдруг посмотрела на нее и расплакалась.

– За что вы меня так не любите? – спросила она.

– А за что мне тебя любить? – злобно сказала бабушка. – Приблуда – приблуда и есть.

– Ненавижу тебя! – закричал я и вылетел из комнаты.

Ненавидел я, конечно же, бабушку. Ларису я уже полюбил и твердо вознамерился ее защищать. Но та блуждала в каком-то особом туманном мире и не обращала на мою защиту никакого внимания, что порой приводило меня в отчаяние.

Потом бабушка начала умирать.

Стали реже приходить старухи и чаще – врачи. В доме поселилась скорая. Они много топтали и никогда не снимали сапог, входя в комнату. Я всегда недоумевал – неужели так сложно снять сапоги? Я провожал их к кровати бабушки и тихонько прятался в угол.

– Ох ты ж еж ты, уже помирать пора, – всегда причитала бабушка, – да на кого ж я его оставлю? На этом моменте врачи бросали на меня короткие, скупые взгляды и сразу же отворачивались.

– Вам эти таблетки давно пора на вот эти сменить, те не помогают уже. И побольше покоя, лежите чаще, не напрягайтесь.

Дальше следовали новые охи и вздохи бабушки. Хорошие таблетки были слишком дороги, пенсия – двенадцать тысяч рублей, а еще за квартиру поди плати и несчастного внучка поднимай. А покой – какой уж тут покой, с этой рыжей приблудой? Врачи жали плечами, захлопывали свои белые сундучки и уезжали. После них оставалось много грязных следов.

Бабушка дышала тяжело и постепенно проваливалась в длинный беспокойный сон. Я следил за ней из угла, вслушивался в ее вдохи и выдохи, в тиканье старых настенных часов. Я мог сидеть так часами, не издавая в окружающий мир почти никаких звуков, но жадно впитывая те, что в нем уже были. Я впадал в какое-то полудремотное, мечтательное состояние, и комната бабушки казалась мне каютой на корабле, тихонько покачивающейся на волнах чужеземного моря…

И вот как-то раз остались только тикающие часы.

Я тихонько подъехал к бабушке, наклонился над ней и прижался щекой к груди. Сердце молчало. Тогда я аккуратно сложил ее руки на груди – так я видел один раз на похоронах, когда умерла бабушкина подруга Зоя Ильинична.

Я поехал в комнату Ларисы – рассказать о том, что бабушка умерла, потому что мне больше было некому рассказать об этом. Возле двери я услышал странные звуки – Лариса то ли стонала, то ли кричала, но каким-то странным, высоким, не своим голосом. Я первый раз слышал такое. Возле двери стояли две пары кроссовок – вторые были огромные, уродливые, все заляпанные уличной грязью. Я заподозрил неладное и сильно толкнул дверь.

В глаза мне ударило что-то белое, и я на пару секунд даже зажмурился, сердце сильно заколотилось. Потом снова открыл глаза: это было молочно-белое тело Ларисы, совершенно голое, а в его вцепилось большое желтоватое тело мужчины.

– Проваливай отсюда немедленно, убогий! – закричал он мне.

Я сжал кулаки, резко развернул коляску и поехал прочь.

Я услышал, что Лариса зло сказала: «Не смей его так называть», а мужчина в ответ начал что-то быстро рассерженно говорить.

Я заехал в комнату, хлопнул дверью, переполз на руках на кровать и отвернулся к стене. В этом момент я почувствовал, что люблю ее. Я был бессилен против этого парня, против его большого крепкого желтого тела, против этих огромных уродских кроссовок с прилипшей грязью, против запаха табака и против запаха пота. Потом я вспомнил, что еще и бабушка умерла и я остался совсем один. Бабушка, конечно, редко была ласковая, чаще злилась и причитала, и все-таки они была моя собственная, любимая бабушка, и ей до меня было дело.

Я заплакал. Я плакал долго и мучительно, надрываясь своим одиночеством и убожеством. Потом дверь комнаты отворилась. Я сразу по шагам понял, что это Лариса. Она села на край кровати и начала гладить меня по голове. Я сначала отворачивался, а потом не выдержал, схватил руками ее руку, уткнулся в нее мокрым лицом и не отпускал.

– Ну что ты, миленький, хороший, он ушел уже. Больше он не придет. Никакой ты не убогий, слышишь? Ну что же ты, что ты, не плачь, не плачь. Давай позову бабушку?

Тут до меня дошло, что она ведь еще не знает о том, что бабушка умерла.

Я отнял голову от ее руки и посмотрел на нее. Лицо было таким красивым и сливочным, от нее пахло потом и ментоловой жвачкой, и это было безумно приятно.

– Она не придет, – сказал я. Голос получился хриплым и каким-то взрослым. Я даже сам его испугался.

– Почему не придет, Сереженька? Конечно, придет.

– Не придет. Потому что она умерла.

Лариса крепко сжала мою руку и какое-то время сидела так неподвижно, не издавая никаких звуков, только быстро-быстро дышала.

– Ты уверен? – тихо спросила она наконец.

– Уверен. Сердце остановилось. Я к тебе поэтому и ворвался. Нужно ж было кому-то сказать.

Лариса отвернулась и уткнулась носом в плечо. Я увидел в ее глазах слезы, и у меня бешено застучало сердце.

– Эй, ну что ты? Она же тебя не любила.

– Конечно, не любила. И отца моего не любила. Думала, мы с отцом мать твою в могилу свели. Даже рассказывать мне строго-настрого запрещала, что мы с тобой по отцу родные. Господи, да что ж мы теперь делать-то с тобой будем?

Лариса зарыдала. Сначала – тихо, беззвучно. Потом – с каким-то грудным воем.

Я смотрел, как тряслись ее худенькие плечи, смотрел, смотрел, и тут на меня вдруг свалилась эта чудовищная, большая правда.

Их там ровно двенадцать. Да, ровно двенадцать квадратов со скошенными углами и с мелкими цветами внутри. Я считала. Это узор такой на обоях в прихожей. Но сейчас их не видно, потому что я сняла очки и теперь вместо двенадцати квадратов там просто серо-бежевость. В очках спать глупо, да и не нужно, смотреть все равно не на что, а я еще не сплю. И не вижу. Точнее, вижу через проем открытой двери вешалку с кучей одежды, прямо напротив моей кушетки. Нет, тоже не вижу, а просто знаю, что это вешалка и одежда, так же как знаю, что на обоях рисунок из двенадцати квадратов. А если бы не знала? Смогла бы понять, что это? Попробуем. Там просто что-то темное, как будто медведь свернулся и спит, прилепившись к стене, – вот его лапа, вот голова… – Да, нормально. Светка уже в седьмой класс ходит. – Каждый вечер мать стоит в прихожей и треплется по недавно проведенному в квартиру телефону о всякой ерунде с многочисленными подругами. Ого! Ну-ка, кажется, что-то обо мне… Я задержала дыхание и прислушалась. – Уже больше меня вымахала. Только слепая совсем стала. Очки каждый год меняем. Прям не знаю, что делать. Читает много. Ага… и не говори…

Слепая? Я? Я слепая? Почему она так меня называет? Слово ужасное, как будто шлепок, за которым сразу ватная темнота… Подушка вдруг стала жаркой. Я перевернула, легла на живот и зарылась в нее лицом. Прохладная сторона впитывала слезы. Громко хлюпать носом нельзя – не оберешься скандала – мать прибежит и начнет докапываться: «Чего ревешь, что тебе еще не хватает, что в школе не так?» Она меня вообще не понимает. И еще с очками этими достала просто! Я не хочу быть очкариком! Не хочу быть слепой! Ну почему-у-у?

Каждый год она таскает меня к врачу, только чтобы удостовериться, что мое зрение стало еще хуже. Ну и еще чтоб справку получить для первой парты в школе. Я вот, правда, прямо боюсь этих окулистов. Каждый раз идешь приговор выслушивать – стало хуже, очки толще!

– Ш, Б, М, Н, К. – Верхняя часть таблицы бесполезная, это я знаю наизусть, хотя, честно говоря, даже гигантские Ш и Б, возвышающиеся над другими буквами, мне уже почти не видны.

Один глаз, другой. Одинаково.

Потом врачиха открывает большую плоскую шкатулку и напяливает мне на нос страшно неудобную уродскую конструкцию, куда вставляет круглые стекла с ушками. Тут уже не схалтуришь – нижние строчки никак не запомнить. Если не видно, то все! Но окулистка каждый раз пытается выжать из меня больше, чем я вижу:

– Ну, а вот эту строчку видишь?

– Не-а.

– А так? – Еще один стеклянный кругляшок залез в железную краказябру. – Ну присмотрись. На что похоже?

– Ну, может быть, Б. – Они нарочно такие буквы подбирают, что ли? Непойми неразбери!

– Нет. Это Ы. – Докторша снимает с меня орудие пыток и что-то пишет в медицинской карте. – Ну, что могу сказать… – Перед вынесением вердикта она делает небольшую паузу, вздыхает и обращается к матери: – Зрение у вас упало еще на диоптрию. Получается… – подглядывает в карту и листает страницы, – каждый год по диоптрии. Это много. Я ей выпишу очки для дали побольше, но вблизи пусть старается читать без очков, мышца глаза должна работать! Нам главное не допустить прогрессирования. Остановить падение. Для этого можно к нам походить упражнения делать здесь под контролем и еще дома гимнастику для глаз Бейтса. Вот держите. – Порывшись в железной тумбочке, она вынула два листа напечатанного на машинке текста и передала матери.

Темно. Когда мы вышли из поликлиники, было уже темно. Фонари расплывались большими пятнами где-то вверху. Под ногами хлюпали валяющиеся влажные листья. Стекла очков покрылись мелкими брызгами дождевых капель, от которых капюшон плаща не спасал. Мать всю дорогу пилила:

– Так! Мне уже надоело это. Будешь делать гимнастику регулярно. Это ж твои глаза! А ты так к этому относишься. О чем ты вообще думаешь? Если бы ты занималась своими глазами, то оно бы так не падало. Как будто это мне надо! Сколько раз тебе говорила – нечего читать книги носом! Что мы потом с тобой делать будем, если ты совсем…

Что совсем? Ну что?! Блин. Да, я и так все понимаю. Когда она заткнется. Что я могу сделать? И так тошно. Мокро. Пережить. Пусть болтает. Упражнения попробую, но вряд ли помогут. Блин, ботинок продырявился, колготки уже намокли. Еще матешу делать, эта дурында сегодня пять упражнений задала. История устная, можно не делать. Английский пересказ все равно ничего не понимаю. Вроде больше ничего.

Так. Рисуем фломастером точку на оконном стекле. Отходим на шаг и смотрим на точку. Смотрим вдаль. На точку… Вдаль… Глаза закрыли, открыли… Вправо, влево… Ладно, на сегодня все. Вчера некогда было, позавчера забыла. Но сегодня я молодец. Интересно, а может, действительно поможет?

Двенадцать квадратов над вешалкой становятся чуть более различимы, если прищуриться. А если растянуть уголки глаз пальцами до монгольских, то можно увидеть даже их контуры, но цветы внутри все равно остаются серой массой, хотя «спящий медведь» на мгновение превращается в мамино пальто, а его лапа – в мой плащ. Правда, долго так держать глаза трудно. Так можно быстро посмотреть на доску в классе. Главное, чтобы училка не увидела, а то она ж на весь класс потом орет: «Чего щуришься?! Очки твои где? Дома забыла?» Тогда прям хоть сквозь землю от стыда проваливайся. Потом классная стучит матери, что я не ношу очки в школе. Та скандал опять устраивает. Недавно тут сравнивала очки с костылями для безногого, это не стыдно, говорит, как будто я дурочка и не понимаю ничего. За что мне все это?

В то лето стояла жара. Меня в первый раз отправили в лагерь от папиной работы. Я второй класс закончила, и как раз с этого возраста в пионерский лагерь берут в младший, последний по возрасту отряд. Тогда в нашем отряде была одна девочка, такая маленькая, меньше всех на год, первый класс только закончила, дочка работницы столовой, белобрысая, с двумя огрызками-хвостиками и в очках со светло-голубой оправой и проволочными дужками, закруглявшимися за ушами, которые она снимала, только когда спать ложилась. В лагере мы ходили из спального корпуса в столовую парами. А у нее не было пары, потому что никто не хотел с малявкой водиться, и ей приходилось идти одной в самом конце нашего отряда. Почему-то именно ее все выбрали в качестве объекта для шуток и насмешек. Не злобно, она ж нам ничего не сделала, но обидно. «Очкарик – в жопе шарик!» – кричала и я вместе со всеми. Мы смеялись, а девочка плакала, и мы смеялись еще больше. Зачем мы ее дразнили? Да просто так. Почему я об этом помню и никак не могу забыть? Иногда мне кажется, что мои очки – это наказание за ту обзывалку.

Первые очки, прописанные мне в третьем классе, были сразу минус три. Но я не собиралась их носить! Вот еще! Я же не очкарик! Ненавистный предмет лежал, спрятанный в пластмассовом зеленом чехле в портфеле. Так, просто чтобы были. Неудобств особых без них не было. Сидя на первой парте, я почти всегда видела, что написано на доске, а если не видела, то списывала у соседки по парте. Каждый год в октябре мама обновляла предмет моей неприязни: стекла становились толще, хотя оправа всегда была одного стиля – толстая черно-коричневая пластмассовая, в оптике других оправ для детей просто не было.

– Ты думаешь, это прям вот легко? Ты видишь только результат, а это тяжелый ежедневный труд! Ты начнешь и бросишь! А мы пианино покупай, занятия оплачивай. И вообще, с чего ты решила, что у тебя талант к музыке? – Отец наваливал в кучу все аргументы сразу против моей просьбы учиться музыке.

– Не брошу. Вон Катька и Наташка ходят в музыкальную школу и не бросают, – несколько раз пробовала я и в первом, и во втором классе убедить родителей отдать меня в музыкальную школу.

Подружкам я завидовала. У них дома были замечательные полированные пианино, на которых они тщательно выводили этюды Черни и менуэты, а Наташка научила меня играть собачий вальс. Тара-та-та-там, тара-та-та-там. Но дома применить это умение было не на чем.

– А возить тебя туда кто будет? У твоих Наташек и Катек бабушки есть, а мы с отцом работаем целыми днями. Ты бы лучше школьные уроки хорошо делала. Вон трояков уже нахватала. – Мать всегда съезжала на тему школы, и разговор продолжать было бессмысленно.

Теперь я бы и сама ездила в музыкальную школу, уже можно, все-таки седьмой класс. Но теперь поздно. В моем возрасте туда не берут. Хотя жаль, конечно. Если я буду слепая, то могла бы играть на пианино – на звуки не надо смотреть, их надо слышать. Интересно, а если бы предки в первом классе знали, что я ослепну, то согласились бы, чтобы я училась музыке? Но они ж тогда не знали. А мне нравится слушать музыку. В прошлом году на день рождения родители подарили плеер. Это был лучший подарок. Раньше только книги дарили да одежду. Теперь книги не дарят, вроде бы как мне вредно читать, поэтому книги я у подруг беру на время. А с плеером сидишь такой, наушники с поролоновыми подушечками надел – и балдеешь. Я несколько кассет записала себе у Катьки, у нее двухкассетник есть, и отец из загранки записи привозит. С музыкой и уроки лучше делаются, и книжки можно читать. Но вот музыкантом мне уже не быть. Придется какую-то другую профессию выбирать. Без музыки. Родители хотят, чтобы я инженером была. По мне так это фигня какая-то скучная, сидеть и целыми днями что-то считать. Да и чтобы считать, надо будет на цифры смотреть, а вот тут проблемка намечается…

С этого сентября меня перевели в другую школу. Предки сами решили, что старая школа мне не подходит, и меня вообще не спросили. Мама сказала, что в другой школе учителя лучше, сильнее, особенно по математике, а тут я «съехала» да «хватит балду гонять». Мне было все равно, я не возражала, почему-то подумала, что хорошо побыть новенькой в классе. Но вот идти до этой школы дальше и две дороги надо переходить, причем без светофоров. А я на улице вообще не надеваю очки – мелкого ничего нет, чтобы рассматривать, а носить неудобно: то дождь их забрызгает, то запотевают после холода. Ну а машины на дороге крупные, их издалека видно, вечером фары включают, тоже видно. В общем, проблем никаких нет. Только если куда-то ехать, номер автобуса не видно, и я так несколько раз пропускала свой маршрут. Но, когда уже стоишь на остановке и он подъезжает, то видно.

Скоро у нас в классе дискотека будет на Новый год, и мне один мальчик записку передал, что хочет со мной танцевать. А еще недавно он меня домой провожал. Сказал, что я ему нравлюсь. Что он во мне нашел? Ну, без очков я еще ничего. Не красавица, но пойдет. Но с очками – глазки за стеклами маленькие кажутся, брови закрыты оправой, а ее нижняя часть где-то на середине щек. В зеркале на меня смотрела какая-то Тортилла. Ой! Во входной двери повернулся ключ – это шла с работы мама, и я успела отпрыгнуть от зеркала в прихожей в свою комнату на стул, сделав вид, что учу уроки.

– Ты дома?

– Да, домашку делаю. – Сердце стучит.

– Я тебя на завтра к окулисту записала, нашему, в ведомственную поликлинику. У тебя завтра сколько уроков? К трем успеешь ко мне приехать?

– Ну мам! Опять! Блин! На фига? Недавно ж были. Что этот твой ведомственный врач новое откроет в моих глазах? Чудо-очки предложит? Или порчу снимет? Надоело уже! – Я злилась, предвкушая еще одну пытку.

– Не «на фига», что за выражения? Та районная была, а у нас врачи лучше, мне порекомендовали. Как будто мне это больше надо, чем тебе. Я стараюсь, а от тебя одна неблагодарность. – Мать удалилась в комнату с бурчанием.

– Ш, Б, М, Н, К. – Это я знаю наизусть.

Доктором неожиданно оказался молодой человек, причем весьма симпатичный. Он почему-то мне «выкал»:

– Вы расстроились? Не переживайте, все нормально. Вы такая симпатичная девушка. Да, есть близорукость. Но это не катастрофа. Конечно, в ближайшие несколько лет, может, еще упадет на несколько диоптрий, организм растет, возраст такой у вас. Но потом все стабилизируется. И тогда вы сможете сделать операцию. Сейчас у нас в центре Федорова начали исправлять близорукость. Уже несколько лет делаем операции. Результаты очень хорошие. Делают их с восемнадцати лет. Поэтому приходите через четыре года, и я дам направление. Ну? Согласны?

Про операции я знаю, что иногда бывает аппендицит, мы с девчонками обсуждали, как и где там прямо живому человеку живот режут, фу-фу-фу! Но чтобы глаза!

– Не знаю. Ну нет. Это что прям глаза резать будут?! – Мне страшно даже произносить такое.

– Не бойтесь! Это не больно, там закапывают специальные капли, и вы ничего не почувствуете.

– Не знаю. А может, ничего не стабилизируется, а… и я… я… ну, в общем, совсем плохое зрение будет…

– Совсем плохое не будет. Я вам обещаю. – Доктор засмеялся. – Я еще никого не обманывал.

Когда мы вышли из поликлиники, на улице неожиданно оказалось светло. Снег, выпавший, пока мы были у врача, сделал улицы белыми. Я глубоко вдохнула морозный воздух, и внутри появился смешок непонятной радости, который счастливым «ыыыыыы» сидел где-то ниже шеи, хотелось прыгать и бежать. Мать, шедшая рядом, возмущалась про неопробованные методики, что сами доктора в очках, что глаз – это вам не живот… А я думала об одном – а вдруг правда? И я тогда буду видеть эти чертовы двенадцать квадратов и пальто больше не будет медведем?

За окном – март, противный, московский, когда не поймешь: весна, все еще зима или уже осень? Снег сыпет мелкой крошкой, такси, шумя – белые, желтые, – хлюпают по грязной воде, в которой словно радостные школьники ополоснули черные кисточки после урока изо. Школьники, кстати, и сейчас радостные: эти, поближе, играют в снежки, те, в стороне, прыгают по лужам, а вдалеке ребята постарше гоняют на стареньких белых «Жигулях» с надписью «Отвалите» на заднем стекле. Ну, грубее, конечно. Гоняют без прав – знаю их, десятый класс, двое живут в соседних квартирах, этажом выше и ниже; кровь кипит, хочется новых, острых ощущений, таких, чтобы голову сносило, вот и страдают ерундой, и ведь даже осудить не получится – сами такими были. Без «Жигулей», правда. Но дурости хватало.

Сижу у подоконника, греюсь у батареи – все никак не куплю штаны, хожу в коротких пижамных шортах, темно-синих с золотистыми звездами, бесформенных, зато мягких. Принюхиваюсь: запах стоит странный, тошнотворный, горло першит… Накурено. Удивляюсь: как же так?! И замечаю в руках сигарету, в пепельнице – еще два окурка; это что, получается, я выкурила всю эту гадость?! Как странно, последний раз курила, когда окончила школу, на радостях, что наконец-то начнется новая, полная счастья жизнь; думала, проснусь – и, как Блок, стану знаменитой, а весь мир зальет солнечным светом, мягким, золотистым, и так его будет много, что даже на хмурую дождливую осень хватит, как солнечного кофе или чая с ягодами. Останется только привесить на дерево картонное солнце, размалеванное желтой краской.

Еще пахнет горелым. На плите – большая кастрюля, в ней потрескивает попкорн, зерна лопаются, взрываются; купила, поддавшись порыву, и готовлю, как в детстве, пока родители не видят. Кажется: вот-вот придут подружки есть попкорн с клубничным мороженым – все его любили, розовое ведь, – смотреть телевизор – включали обязательно СТС – и сплетничать. Сейчас никто, правда, не придет. Мысли – вот лучшие друзья девушек. И лучшие подружки. И вообще… и вообще, порция явно выйдет неудачной, горелой, но вставать лень – хочется насладиться моментом. Делаю глоток красного вина. Сижу, курю, жду попкорн, пью вино – купила в супермаркете: стены белые, пористые, в черных наскальных рисунках-граффити. Стояла, выбирала, рассматривая нижние полки через металлические прутья чужой тележки, которую так и не забрали; дивилась ценам, в итоге взяла самое дорогое, три тысячи за бутылку. Подумала: такое точно выращено в личных рощах бога Диониса, сделано из колхидского винограда, корнями пившего кровь храбрых аргонавтов и подслащивавшего ее обещаниями героического бессмертия, сияющей Вальхаллы, – хотя при чем тут вообще Вальхалла? Мысли – лучшие подружки девушек. Они же – главные враги; подводят, путают. И сколько вина-то выпила? Меньше бокала. На вкус как драконьи слезы – каким еще быть вину из Колхиды, оказавшемуся серым мартом под московским небом, где у Солнца, всевидящего ока бога – Ра? Одина? да к чему вспоминаю их? – нет власти?

Сижу, курю – четвертая сигарета, жду попкорн, пью красное колхидское вино и почему-то грущу. Перекидываю ногу на ногу, как Шерон Стоун; понимаю – с такими шортами надо соблазнять мужчин, а не сидеть в четырех стенах с заплаканными глазами.

Улыбаюсь – натужно, будто выдавая дежурную рабочую улыбку, хотя улыбка – для самой себя. Но все еще грущу. И с чего бы?

А. Точно же. Сегодня уволили.

Вернее, как уволили: сама не выдержала, пришла, плюхнула заявление, измазанное густой гелиевой ручкой, начальнику – всегда носит ярко-красные галстуки набекрень – и тихо ушла, пока начальник сидел в недоумении, как аскет, не нашедший в божественном откровении ничего, кроме молчаливой пустоты и тяжести столетий. Наверняка возмущался потом – не аскет, начальник, – говорил: сотрудник года, и уйти вот так, почти по-английски?! Скандалами я, правда, никогда не отличалась – еще первый парень говорил. Познакомились на первом курсе филфака, целовались на заброшках после лекций о богах и героях, о драматургах и комедиантах, смешно вспоминать. Глупые какие были! Как эти школьники, все еще тарахтящие своими белыми «Жигулями» под окнами. Может, потому мужчины ко мне и тянулись, как растения к свету – тому самому, мягкому, золотистому… Тянулись, тянулись, а все не дотягивались – как вновь не дотянулись вчера, утром, вместо будильника, вместо кофе постель, вместо ласкового, до мурашек пробирающего «доброе утро» на ухо. Может, так и должно быть? Тянулись, тянулись, а все не дотягивались – не к чему. Свет, похоже, погас уже к первой студенческой осени. Видимо, насовсем. Остались дурные отголоски, приторные миражи и засохший белый венчик счастья из роз на голове.

Уволилась, взяла кофе – дешевый, дрянной, специально, чтобы жизнь сказкой не казалась, – и разревелась. Думала, станет легче, но нет – умерла, не телом, руками-ногами, а душой, будто сердце обледенело и треснуло, будто подрезали крылья. Непонятно какие: ангела, черта или древнего духа. Не одно ли и то же?

Работа, теперь уже не есть, была, любимая; зарплата достойная; коллеги замечательные; начальник, кроме этих его галстуков, тоже – ни разу не накричал, не нагрубил, не бросил похотливый взгляд, хотя мужчины из соседних департаментов грешили: может, тоже тянулись к затухающему к свету или к вещам более очевидным и округлым?

Хорошо было. Но все равно каждый раз, возвращаясь в уютную съемную квартиру с лимонно-желтыми шторами, куда хозяйка даже с животными разрешала – возвращаясь уже три года! – чувствовала: что-то не так. Особенно когда без сил вваливалась теплыми летними вечерами: засиживалась на работе, пила кофе с коллегами или коктейли с подружками, все с теми же, только уже без мультиков по СТС, зато все еще – со сплетнями. И где подруги теперь?

Точно. Занимаются делами. Строят жизни, архитекторы – архитекторки? – судеб. Со мной – только мысли.

Кофе на работе не допила; заперлась в дамском туалете, пустила воду, хотела кричать – никого рядом, – побоялась, что зеркала треснут. Внутри так бушевал арктический шторм, что, казалось, закричи – и разбудишь спящих вечным сном на дне холодного океана памяти чудовищ, оглушишь белых китов последних надежд. Пока ехала домой, взяла себя в руки; вино, попкорн и сигареты покупала с серьезным видом бизнес-леди, уверенной в себе, даже губы перед кассой покрасила, помада – темно-фиолетовая, полюбила такую еще со школы, увидела на страницах журнала, одного из тех, что тогда вместе со жвачкой покупали в киоске у тучной рыжей тетки на сдачу. Вошла в родной двор: снег и вода, вишни – сейчас голые, корявые, весной – витиеватые, белоснежные.

Снова разревелась. На этот раз, кажется, кричала. Еле нащупала ключи, на лестнице столкнулась с не пойми кем, услышала только неразборчивое: «Что с тобой, мой ангел? Тебе подрезали крылья?»; лишь дома, трижды умывшись холодной водой, посмотрев в зеркало на заплаканное лицо – сперва показалось, чужое, – поняла наконец, что наткнулась на местного старого волшебника, счастливого человека с огромными незримыми крыльями – так все про него говорили.

Сижу, курю – все еще четвертая сигарета, жду попкорн, пью красное колхидское вино, грущу по исчезнувшему счастью. И чему удивляюсь? Больно. Конечно, больно, когда двигаются тектонические плиты души.

В окно вдруг настойчиво бьется белый голубь, будто не понимает, глупый. Закашливаюсь, расплескиваю вино на шорты, чуть не роняю сигарету; чему опять удивляюсь? Голубятня рядом, в десяти минутах ходьбы, а хозяин там – тот самый настоящий волшебник, седой загорелый старичок, вечно шутящий, что слишком много в юности отправлялся в командировки на юга, вот загар никак не сойдет. Под Новый год наряжается Дедом Морозом, получается вылитый, говорит, ради такого даже стоило отъедать пузо, жаль, сетует, борода плохо растет; ходит по домам бесплатно, детям раздает конфеты, взамен только иногда просит угостить печеньем – говорит, надо держаться в форме до следующего Нового года. На Восьмое марта всем соседкам – живет тут же, на последнем этаже, – дарит тюльпаны, год за годом чередует цвета: красные, желтые, синие, фиолетовые, однажды достал даже черные, тогда они были большой редкостью; сам радовался сильнее женщин: добыл, смеялся, ведь добыл! Настоящий волшебник, счастливый человек с огромными незримыми крыльями давно выращивает белоснежных, как перины сказочных королей, голубей – с тех пор, как умерла жена; уже десять лет прошло. Честно рассказывал – думал, не выдержит; никогда не пил, но ночью просыпался в холодном поту – снилось, что давится водкой и вешается. Думал, может, это знак судьбы? И уже почти решился, когда привычный кошмар сменил сон с голубем.

Говорит, голуби – маленькие ангелы.

И так светится счастьем на этих словах его полное, загорелое лицо, что сразу понимаешь: верит, да так сильно, что у самого за спиной – все говорят, не врут! – незримые крылья. Счастливый человек с огромными незримыми крыльями…

Тушу сигарету, хотя ее еще курить и курить. Машу руками, пытаюсь развеять дым – словно стыдно перед седым волшебником. Все же выключаю конфорку, подхожу к окну; сама не понимая почему, открываю. Голубь так и сидит на подоконнике, смотрит непонимающе.

– Ну что ты прилетел, ангел? – говорю ему.

Голубь все же пользуется приглашением. Садится на подоконник, укоризненно изучает окурки – не дергается, когда начинаю его гладить. Потом надо помыть руки, но потом, сейчас – хорошо. Просто. Без лишних слов. Хо-ро-шо.

Отвлекаюсь – соседи сверху что-то уронили; наверное, парни, гонявшие на «Жигулях», вернулись, пытаются сварить пельмени или полезли на антресоли и ненароком свалили коробки, забитые барахлом? Да какая разница? Когда отворачиваюсь, голубя уже нет – как странно… Неужели допилась? Да нет, окно-то открыто, дует, холодно. Смотрю на вино, попкорн, сигареты – вдруг чувствую гнилое отвращение к себе, даже не к себе целиком, а к какой-то теневой, неизученной части себя, куда не ведут тропки, где сплошь – злые серые волки; и следом, стремительно, ощущаю сладкую любовь ко всему миру, с его дурацкими пакостями, судьбоносными мелочами и несбывшимися мечтами.

Вижу, как заходит вдруг солнце – никакого снега, на улице – словно май, пахнет цветущими вишнями, они растут во дворе сколько себя помню, всегда жила в этом районе, только квартира была другая, родительская; небо вдруг стало голубым – когда успело? – а солнце, заходящее за горизонт, сплошь шар мягко-золотистого света…

Высовываюсь из окна. Делаю глубокий вдох… взлетаю… машу подрезанными крыльями…

Не падаю.

Дети, прыгающие по лужам во дворе, бабушки с собаками и мужчины с тяжелыми пакетами, женщины с колясками и одинокие дедушки, докуривающие сигареты, – все, как один, мечтающие о теплой весне, о красочных закатах, о цветущих во дворе вишнях и иссиня-черных ночах, таких, когда уже давно за полночь, а воздух – густой, теплый, пьянящий, как колхидское вино, гуляй не хочу. Все они, эти дети, и бабушки, и мужчины, и женщины, и дедушки, вдруг задирают головы и видят, удивленно охая и присвистывая, как с подоконника срывается белый голубь, посланник старого волшебника, а следом, словно сотканная из белогривых облаков тень, вспархивает сущий ангел, с маленькими, прекрасными, позолоченными и отчего-то подрезанными крыльями. Ангел взлетает, несясь, возможно, в дали, где всегда идет дождь, или туда, где за северным бореем светит непобедимое солнце; неважно, в какую из возможных вероятностей – или невозможных невероятностей? – но в те места, где счастье – как тополиный пух в июльскую жару: плотное, обыденное, и нет ему конца.

…Ангел взлетает – и двор расцветает ароматом белоснежных вишен.

Вообще-то мне наплевать.

И на ОГЭ, и на оценки. На то, кто как одевается, какую слушает музыку и все такое. Вообще не понимаю флеймов на эту тему.

А вот у наших девочек, в особенности у Костечковой «энд ко» (то есть Лены и ее ЛП – лучших подруг), это постоянно. Вчера еще прочитал в чатике: «Завтра объявляем бойкот Григорию».

И реально ведь устроили. Сидят такие, Гриху игнорят. Лена во главе. А Гриха не может спокойно жить, когда его игнорируют.

Встал перед Леной и орет, как буйно помешанный:

– Игнор, да? Да? А давай я карандаш из окна выкину!

И выкинул. Зачем, непонятно, но выкинул.

Но Гриха – это Гриха, он никогда не может вовремя остановиться.

– А хочешь, – кричит, уже красный весь. – Я сейчас пенал из окна выкину. И рюкзак. Ты этого хочешь, да?

А Костечкова «энд ко» не этого хотят. Они как раз хотят, чтобы он ушел куда подальше. Нет чтобы прямо послать, но у них все сложно – бойкот.

Вообще-то мне плевать. Но Гриха так разорался, что даже мои наушники переорал, так что пришлось вмешаться. Вытащил наушники из ушей.

– Гриха, – говорю, – ты вообще-то ведешь себя, как дебил. А ты же не дебил.

Тут он как-то поник, как-то сразу весь ссутулился.

– Иди в столовку сходи, успеешь как раз, – говорю ему.

И он пошел.

Я не знаю, почему Костечкова его бойкотируют. Он странноватый, это точно. Помню, прошлой весной притащился откуда-то, а у него клоп на шее сидит. Так Гриха додумался его на пол смахнуть и раздавить. Вонь стояла – фу. Его потом еще долго вонючкой называли. А он бесился, естественно.

Но вообще зря они так с Грихой. Он безобидный. Все хочет выпендриться, что-то кому-то доказать. Но получается плохо. Лучше бы он был такой, какой он есть. А он в целом-то неплохой. У него сестра есть мелкая. Он с ней вообще другой, нормальный парень.

А ему вон бойкот. Вообще я думаю, когда уже мне бойкот объявят. Я бы только за, вот честно. Это же вообще прикол. Ты такой приходишь, а тебя все игнорят. Круто же! Я бы порадовался.

А вообще если бы я и устраивал кому бойкот, так это Вовчику. Но его как раз не игнорят, боятся.

Это Грихе можно сказать: «Ты ведешь себя, как дебил». И он все поймет и утихнет.

С Вовчиком такое не пройдет. Потому что он бычить начнет.

– Ты че щаз сказал?

Он вроде мелкий такой, даже ниже девочек. Но ему нужно показать, что он тут крутой. Вот он и бычит на всех. Просто он из тех людей, что любят бычить, а я не люблю, когда бычат на людей.

Мы с ним воюем с шестого класса. Ну как, мы? Скорее, он. Мне-то в целом плевать. Хочет быть таким – его дело. Но мне он не нравится. Он когда к нам пришел – уже тогда был наглым. На всех тянул. Хотя еще не так было видно, что он на самом деле мелкий. А в седьмом классе так одну нашу одноклассницу достал, что она в другую школу перевелась. А ему что – он того и добивался.

А в этом году он себе новую жертву нашел, Катю Семенову.

Точнее, она сама нашлась. Он считает, что она его подставила как-то. Я не особо знаю подробности. Типа, он какую-то тетрадь с контрольной хотел у Максимки вытащить, а Катя мимо проходила и сдала его.

В общем, кого-то сдавать – это неправильно. Но и тянуть на кого-то целый год – тоже. А он весь год ей мстит, каждый день. Я этого не понимаю.

Я вообще многого сейчас не понимаю.

Встаю утром, иду в ванную, надеваю контактные линзы. С линзами мир обретает четкость.

Вот было бы супер, если бы можно было надеть линзы и еще там что-нибудь – и чтобы четкость обрело будущее. Вот чтобы – раз – и ты сразу понял, что нужно делать.

А пока ничего непонятно, вот ничегошеньки.

Понятно только, что мы совсем скоро закончим девятый класс, все разойдутся кто куда. Одно ясно точно – одним классом мы больше не будем. У нас сейчас четыре девятых класса, а десятых останется три. Нам учителя весь мозг вычерпали. К учебе нужно ответственно подходить, не всех возьмут в десятый.

Мама из-за этого тоже переживает.

А что там в десятом? Инженерный класс – для умненьких. Медицинский – тоже для умненьких. И обычный – для всех остальных.

А я какой? Умненький или нет? Да вроде не дурак. А чем доказать? Что я вообще собой представляю?

И я не знаю, куда мне идти. Иногда кажется, что я вообще все слил в унитаз. У меня никаких талантов. Учусь я, скажем, нормально. Ну просто учусь как-то.

Вот легко быть Катей Семеновой. Ну вообще, нет, конечно, скорее всего, наоборот, сложно быть такой, как она. Но она точно знает, чего хочет. Медаль она хочет, вот что. Потому что отличница. То есть для учителей она отличница, а для нас – ботан.

И странная причем. С косой. Вообще кто сейчас косу носит?

Катю будто бы старая бабушка достала из сундука с нафталином, встряхнула, пыль смахнула – и в школу отправила.

Коса у нее, надо сказать, не особо. Какая-то блеклая и невзрачная.

А Лена у нас блогерша. Я смотрел ее блог. Так, ерунда какая-то, что-то там про ее жизнь. Как она ходила туда-то, смотрела то-то. И ладно бы там что – то пиццу ест на камеру крупным планом, то билетиком в кино машет.

Мне кажется, это глупо, но в общем, ее дело.

Короче, я надеваю линзы и иду в школу. Себя в зеркало вижу четко. Хотя что я там не видел? А вот будущего не вижу.

Я думал пойти в инженерный класс. Не потому, что мне нравится физика. Просто в медицинский я совсем не хочу. Точнее, не так. Мне биология нравится, интересная, а химия – нет. А в медицинском и то, и то. И идти в медицину – нет уж, спасибо, врачей мне в жизни хватило: два перелома, операция на аппендицит – хватит.

В общем, я решил пойти в инженерный. Зачем, правда, тоже не знаю.

Я еще в школу не успел прийти, как чатик оживился:

– Сегодня все забиваем на инглиш.

Я даже не обратил внимания, кто это предложил. Ну да, наша старая англичанка ушла посередине четверти, и нам с сегодняшнего новую поставили. Она только из универа, говорят. И нужно показать ей, кто в школе главный. Чтобы не зазнавалась. Да к тому же английский последним уроком.

А первым – литература.

Максимка что-то там вещает и тут вдруг выдает:

– Коса – девичья краса.

Я даже не понял, она вообще это к чему сказала.

Но все на Семенову, естественно, посмотрели. Потому что она у нас одна с косой.

А она, вижу, вся аж напряглась, что все на нее смотрят. А еще она сидит на первой парте, поэтому все взгляды ей в спину уперлись. Я представил, как они мелкими острыми рапирами колют ее и колют. Наверное, жутко неприятно.

Максимка и не поняла, что случилось. Но тут ей Вовчик все быстро пояснил.

Он загоготал. А у него смех такой еще, высокий и подхрюкивающий. И вызывающий:

– Что-что? Коса – девичья крыса́? Семенова – ты у нас крыса́.

Ну все подхватили, конечно, заржали.

А Катя даже не обернулась

– Ну-ка тихо! – рявкнула Максимка и продолжила дальше вещать.

А на перемене Вовчик продолжил:

– Крыса́! Ну что, Крысочка наша, у тебя в твоем сундуке все такие крысистые?

И на следующей:

– Как твое крысиное семейство, уже весь сыр из мышеловки сожрало?

И так целый день. И не надоедает ему?

Шестым уроком был английский, и все ушли. А я остался. Сам не знаю почему.

И когда в класс вошла англичанка, на первом ряду сидела Семенова (ну естественно), а на четвертом я.

– Так, – сказала англичанка, потом подумала и повторила: – Так. Видимо, у всего класса случился приступ поноса. Ну что же.

И провела урок для нас двоих. Что-то там рассказывала про инговые формы. А я думал про бабушкину собаку Ингу. И представлял, как инговые формы глагола то скалят зубы, то машут хвостом.

Англичанка, кстати, оказалась ничего. Хотя и странно было, умудриться пойти на английский вдвоем с Семеновой. Она, кстати, английский хорошо знает. Что совсем не вяжется с ее сундуком. Из сундука со своей косой она должна говорить только: «Батюшка, привези мне цветочек аленький», а она на английском только так шпарит.

А после урока я пошел домой. И все думал о том, что у всех есть какие-то таланты. Кто-то на арфе играет. Ну я таких не знаю, конечно, но наверняка же кто-то играет. Тимур два раза выигрывал городские этапы олимпиад. Меня тоже когда-то на олимпиады отправляли, но я потом перестал ходить. Все равно дальше районного этапа не проходил, и какой в этом смысл? Для поступления все равно этого мало, не зачтется нигде. Да и куда поступать – не знаю. Наверное, хорошо, что у меня еще есть два года, чтобы подумать. Но в какой класс идти, уже сейчас надо решать.

А может, меня никуда не возьмут, даже в обычный класс, и что тогда? Буду в одном колледже с Вовчиком? Отлично просто.

Дома никого не было. Только Крошка. Единственное существо в мире, которое ко мне по-настоящему привязано. Кошка Крошка. Когда-то мне казалось это оригинальным.

Я съел суп. Он был невкусный, но другого не было.

Да, если я не поступлю, ничего хорошего не будет. Мне все равно, а вот мама расстроится.

Я поиграл в комп. В последнее время мне и играть как-то расхотелось. Такая тоска. Ну сыграю я. Ну и что дальше? Нет, ну все равно играю, конечно. А чем еще заниматься.

Вечером я поставил вариться макароны. Не то что бы я их сам хотел. Но почему-то подумал, что мама придет голодная. У нее сегодня какой-то проект в институте. Я бы, может, и что-нибудь повкуснее приготовил, но не умею.

Мама пришла, повесила пальто на вешалку. Я вышел ее встретить:

– Сосиску сварить?

А она смотрит, как будто у меня рога выросли. Или третий глаз во лбу прорезался. А потом говорит:

– Ну давай.

И это, конечно, странно было есть на ужин макароны и сосиску, потому что обычно мама что-то готовит мясное, с каким-то хитрым гарниром. Но вообще сосиски с макаронами – тоже вполне себе еда. И мы в общем-то сидели и ели совершенно молча. И это было необычно, потому что обычно мама пытается расспросить меня, как у меня в школе, что я получил. Я обычно киваю и говорю: «Все нормально». Ну потому что разве ей расскажешь все то, что думаешь? Тут самому бы разобраться. И я уже начал удивляться, почему она ничего не спрашивает, когда она наконец спросила:

– Все в порядке?

– Все ок, мам. Ладно, я пошел.

Вставил наушники, чтобы она больше меня ни о чем не спрашивала, и пошел к себе.

Думаю, я бы с папой поговорил. Вообще мне кажется, он как-то мог бы объяснить, что такое происходит. Почему я вдруг пошел на инглиш. И какое мне вообще дело до этой Кати с косой из сундука. Хотя, думаю, папа и сам не знает. Но какой смысл об этом думать. Он поздно приходит. Нет, не то, что мы вообще не видимся. Видимся.

– Привет, па!

– Прива, сына!

Вот и весь разговор. А мне бы хотелось… Да что говорить об этом.

В общем, на следующее утро все повторилось.

Мерзкий звонок на мобильнике. Почему-то даже если поставить на будильник самую клевую мелодию, месяца не пройдет, как она станет самой мерзкой.

Потом ванная, контактные линзы. И все четко.

Сегодня Семенова сидела в шапке. Вот реально, в самой настоящей зимней вязаной шапке. Самое ужасное в этой шапке, что она, похоже, была из того же бабушкиного сундука, из которого вынырнула вся Семенова. Катя натянула эту глупую шапку и косу в нее спрятала, и эта коса выпирала у нее из шапки. И, наверное, норовила вылезти, потому что Катя то и дело эту шапку поправляла рукой.

Вовчик сидел через два ряда от нее и ухмылялся.

– Что, крыса́ замерзла?

Зашла Максимка:

– Катя, это что за новости? Сними шапку, ты на уроке.

Но Катя была совсем как чумная.

Она сдернула шапку, швырнула ее на пол и выбежала из класса, хлопнув дверью.

Максимка опешила. Я думал, она так и останется на весь урок стоять с открытым ртом, но она в конце концов рот закрыла. Только покачала головой:

– Совсем уже дети с ума сходят. С этим ОГЭ чокнешься!

– Да она у нас крыса́-истеричка, Настась Максимовна! – гоготнул Вовчик.

– Хватит, Вова!

И тут она начала разговор, который лучше бы не заводила.

– Я хочу серьезно поговорить с вами, девятый «Б». Что произошло вчера на уроке английского? Елена Львовна сказала, что на уроке присутствовали только Семенова и Миронов.

И так как от Кати в классе осталась лежать только дурацкая шапка, все повернулись ко мне.

– Еще одна такая выходка, и мы всем классом пойдем к директору. С вашими родителями и объяснительными в департамент образования.

Максимка нас часто пытается напугать департаментом образования. Как будто бы это что-то для нас значит.

– Все, начинаем урок. Тема урока – Анна Ахматова. И пока Максимка рассказывала, что она научилась «просто, мудро жить», в чатике просто и совсем не мудро написали: «Семеновой бойкот, Миронова – на разговор».

Они, походу, ничего умнее бойкота придумать не могут. И опять – что бы им меня не бойкотировать? Ну так, для разнообразия.

На перемене Вовчик, Лена «энд ко» и остальные окружили меня. Выстроились вокруг меня, как вокруг новогодней елки.

Грихи среди них не было, что радовало. Ну и Кати, естественно, тоже.

– И что, хоровод теперь будем водить? – сказал я и всунул один наушник в ухо.

Меня выбесило, что вот они так сгрудились.

– Миронов, ты ошизел? – Лена попыталась изобразить взглядом презрение.

– Ты какого всех подводишь? – гавкнула Саша. Она вроде ничего, но всегда гавкает вслед за Леной. – Ладно эта…

Она скривилась.

– Слушайте, забыли, да? – Меня начало доставать вот это вот все.

– Ты совсем борзый стал, – сказал Вовчик. – Ты давай это бросай.

– Так это краш! Большая такая любовь к этой швабре Семеновой! – хмыкнула Лена. – Будет с ней жить в одном сундуке.

– И на английском говорить, – поддакнула Саша.

– Ха-рэ, а? – сказал я. – Я пошел.

– Никуда ты не пошел! Стоять, я сказал! – вытянул морду Вовчик.

Я же говорил, что он любит бычить.

– Тебе что надо, морда? Ты подрасти еще на пару сантиметров, а потом поговорим.

Я вообще никогда никого не троллю из-за роста. Ну мало ли у кого какие гены. Но этот придурок реально достал уже.

Но «этот придурок» размахнулся и вмазал мне со всей своей дури. А я ему. И мне хотелось только посильнее ему врезать. Ну потому что достало. Достали бойкоты. И ОГЭ. И вообще, все эти крысы и косы. И англичанки. Все вообще достало. И я видел перед собой только красное от злости лицо Вовчика. И тогда мне казалось, что именно в нем воплотилось все самое гадкое, что есть из своей жизни.

Как сквозь дым, я услышал вопли Максимки.

– Вова, Сережа! Вы совсем?

И она сказала непечатное слово.

Вот честное слово, Максимка, наша трижды распрекрасная учительница литературы, которая должна была прививать нам разумное, доброе, вечное, вдруг ругнулась матом. И, как ни странно, именно это выдернуло нас с Вовчиком из красного облака драки.

Мы стояли друг перед другом и пыхтели, как ненормальные. А Максимка верещала:

– Все, домой, оба! Я позвоню вашим родителям. Вы совсем от рук отбились. Что с вами происходит?

Ну и так далее и тому подобное.

И мы пошли домой. Нам с Вовчиком, как назло, по пути. Он вообще живет со мной в соседнем подъезде.

Но я, конечно, развернулся и пошел в другую сторону.

Мне нужно было подышать воздухом. Да и вообще понять, что только что произошло. Весна хлюпала под ногами. Как будто насмехалась. Вы так долго ждали весны? Пожалуйста, вот вам грязь и слякоть.

И так же слякотно и грязно было на душе.

Я пошел в магазин. Думал, куплю себе чипсов. А заодно корм Крошке.

И там, пока я выбирал, купить ей корм с кроликом или говядиной, я увидел англичанку.

И она, как и я, тоже держала в руках два пакетика с кормом и вертела их в руках. Как будто бы она была совсем не взрослой. Взрослые-то не сомневаются. Взяли, что попалось в руки, и пошли, глядя в пол.

Но англичанка растерянно рассматривала пакетики с кормом. И я подумал, что она-то ненамного старше меня. Наверное, лет на пять. Пять лет – это конечно, страшно много. Но с другой стороны, не пятьдесят же.

– У вас тоже кошка? – спросил я.

Она вздрогнула и улыбнулась.

– Ага.

Ну и учителя пошли. Одна ругается матом среди коридора. Другая говорит «ага», как будто нормальный человек.

– Только не кошка, а кот. Карл Иванович. Не спрашивай почему.

Вообще-то я и не собирался спрашивать. Поэтому пожал плечами и сказал:

– Я, наверное, с кроликом возьму, – и уже собирался развернуться, чтобы идти в кассу.

И тут она спросила:

– А что с щекой? Я надеюсь, что это не связано с моим вчерашним уроком?

Я неопределенно хмыкнул.

– Ясно, – сказала она и вздохнула. – Знаешь, мы как-то тоже решили прогулять урок всем классом. И прогуляли. А потом узнали, что урока все равно не было, потому что у нашей учительницы за пару уроков до нас случился инсульт и ее увезли в больницу. Она долго потом болела, а потом умерла. Она старенькая была очень. И мы ни при чем, конечно. Это вообще никак не связано. Подумаешь, прогуляли. Просто совпадение. Но тем не менее.

А я стоял с пакетиком кошачьего корма в руках и совсем не понимал, почему она решила рассказать эту историю именно мне.

– Да ладно, вы же точно были не виноваты, – сказал я. – При чем здесь вы и инсульт?

– Да, ты прав. – И англичанка снова улыбнулась, но видно, что через силу.

– Ну тогда будем считать, что мы с Катей спасли вас от инсульта, – брякнул я.

И она рассмеялась.

– Да уж, будем считать, что так. Ну ладно, иди, я пока еще повыбираю.

– Ага, кролика берите! До свидания!

– До свидания!

И я уже почти ушел, когда она сказала мне вслед:

– Спасибо!

И я знал, что это спасибо было не за кролика.

Мама была уже дома.

– Угу! – сказала она, когда я вошел.

– Ну вот так вот, – сказал я.

– Суп будешь? Он невкусный, я знаю. Но другого нет.

– Да ничего, сойдет и невкусный.

И мама налила мне в тарелку суп и достала ложку, как будто бы я был маленьким. Каким-нибудь там четвероклассником или около того.

– Расскажешь? – спросила она.

Я покачал головой.

– Уверен?

– Да ерунда, забей!

И я был благодарен, что она ничего не стала расспрашивать.

– Не надо так больше, ладно?

– Постараюсь.

– Ты хороший человек, знаешь?

Вот странно все-таки. Стоит только дать кому-нибудь по физиономии и еще и получить в ответ – так тебе скажут, что ты хороший человек. Вот где логика у этих взрослых?

А мама, сощурившись, как будто только что прочитала мои мысли, добавила:

– Нет, ты хороший не потому, что подрался. Решать вопросы кулаками – последнее дело, ты знаешь. И все же ты хороший.

– Почему?

– Ты видишь хорошее в людях. Во всех без исключения.

Я пошел к себе, почитал проклятия в свой адрес в чатике. Потом через несколько строк: «Ладно, оставьте Миронова в покое. Пусть это остается на его совести. Круто он Вовчику врезал».

Дальше шло обсуждение нашей драки.

А потом в личку от Лены:

– Ладно, Мирон, проехали. Вовчику давно пора было врезать.

Я ответил смайлом в виде знака «ок».

Мне тренькнуло уведомление о новом сообщение в контактике.

Семенова. Я даже не знал, что она у меня есть в друзьях. В любом случае, раньше она никогда мне не писала, с чего вдруг сейчас пишет. Я даже напрягся и боялся читать ее сообщение. Что она, интересно, себе надумала? Может, возомнила, что я из-за нее подрался? Точно, сейчас спросит про драку. А может, напишет какую-нибудь сопливо-слащавое «тебе не больно»?

А мне больно, конечно. Я что, киборг, что ли?

Но она написала:

– Мирон, а почему ты пошел на английский? Я не знал, что ей ответить.

Вдруг она думает, что из-за нее. А на самом деле не из-за нее, а из-за англичанки.

И поэтому ответил:

– А ты?

Хотя знал ответ. Потому что Катя – ботан. Она физически не может пропустить урок. У нее от этого, наверное, мир рухнет. Упадет в Великое море вместе со слонами и черепахой.

Долго мельтешили точечки: «…Екатерина печатает».

И наконец упало:

– Мне стало ее жалко. Она придет, а там никого.

– Может быть, она бы, наоборот, обрадовалась. Йуху! Класса нет, можно идти домой. А мы ей все испортили.

Катя отправила смайлик.

– Ты уже знаешь, в какой класс пойдешь?

Ну конечно, этот вопрос она точно не могла не задать.

– Понятия не имею.

– А чем ты хочешь заниматься?

Вообще это странно, конечно, переписываться в чате с отличницей, которой класс объявил бойкот за то, что она пошла на урок английского, на который ты тоже пошел.

– Вообще без понятия. Но точно не хочу стоять и ловить кого-то во ржи.

– О, ты тоже читал «Над пропастью во ржи»?

– Читал, мне не понравилось. Над пропастью ОГЭ – это понятно. А во ржи странная цель в жизни. Ты знаешь, что тебе объявили бойкот?

Я даже не знаю, почему я спросил про бойкот. Наверное, чтобы больше не говорить обо мне.

– Знаю, я тоже читаю чат.

– Ну вот и забей. И про косу забей. Она у тебя полюбас лучше, чем у Вовчика.

Еще один смайлик. Потом опять долго-долго скакали точки «…печатает». Реально долго, как будто Семенова и правда печатала на древней печатной машинке.

– А ты смешной. И много всего хорошего делаешь для людей.

Ну вот опять. Что за день такой сегодня, что меня в Робин Гуды записали.

Я вовсе не Робин Гуд. И хорошо, а то бы мне пришлось мерзнуть в английских лесах. Нет уж, мне в общем-то и здесь хорошо.

Я не стал отвечать.

Но когда лежал ночью и рассматривал свет от фонаря на обоях, я думал о том, что просто не люблю несправедливость. Ведь очень несправедливо, когда когда-то ведет себя по-идиотски и некому сказать, чтобы он остановился. Несправедливо, когда тебя троллят за косу, потому что тебя бабушка достала из сундука. А вообще-то несправедливо, когда человека цепляют за то, что он не такой, как остальные.

И кинуть учительницу только за то, что она пришла к нам в школу в середине третьей четверти, тоже несправедливо.

А еще несправедливо и нечестно, конечно, говорить человеку низкого роста, что он ростом не вышел. Ну правда, нечестно. И что, может, именно из-за этого человек на всех и бычит. Может, он вообще каждый день встает и висит на турнике в надежде вытянуться, а ничего не помогает.

Но и бычить на всех – тоже нечестно и несправедливо.

И пусть я совсем не знаю, в какой мне класс пойти и чем дальше заниматься. Но точно знаю, что не хочу, чтобы с людьми поступали несправедливо.

И да, кстати. Как оказалось, мне совсем не наплевать.

Раннее воскресное утро, в вагоне метро вместе со мной едут еще пять человек. Скоро их станет значительно больше, а значит, мне вот-вот придется уйти. Напротив меня, откинувшись, сидит мужчина в бордовой толстовке, ее капюшон такой объемный, что, накинутый на голову, он закрывает почти все его лицо, кроме слегка приоткрытого рта. Кажется, что он спит. Но это не так. Мысли в его голове с такой скоростью сменяют друг друга, что даже мне сложно их отследить. Как будто кто-то каждую секунду переключает канал на телевизоре, создавая калейдоскоп бессвязных картинок. Его нервная система раздражена, возможно, вчера он перебрал с алкоголем. Рябь от смены его неугомонных мыслей вызвала у меня тошноту, и я опустил глаза. Мои начищенные до блеска ботинки спорили с грязным полом.

Я невольно вспомнил, как в восемь лет впервые оказался в переполненном чужими мыслями автобусе. Я видел их все разом, словно был в огромном магазине электроники, где приборы от миксера до телевизора заработали одновременно, каждый на своей частоте. Они атаковали меня подобно саранче, заполняя мои глаза, уши, а потом и все тело, мне казалось, что меня больше нет, а есть лишь этот бесконечный поток. Мой мозг не мог справиться с такой нагрузкой, давление начало нарастать, сосуды лопаться, а некоторые клетки и вовсе отмирать.

Очнулся я уже в больнице, где провалялся целых три самых увлекательных недели в моей жизни, потому что именно тогда я понял, что могу видеть, читать и слышать других людей. Я смотрел на каждого, кто заходил ко мне в палату, и моему взору открывался экран, транслирующий все, о чем он думал. Я видел мысли своего врача, блуждающие по телу какой-то женщины с густыми рыжими волосами. Много подобных мыслей, иногда они занимали всего его целиком, картинки всплывали одна за другой, порой заставляя румянец вспыхивать на моих щеках. Я читал мысли санитарок о приближающемся обеде, конце рабочего дня, выходных и слышал все их скучные мечты. Я узнал, что большую часть времени люди говорят и делают совсем не то, о чем думают, и что скрывают они гораздо больше, чем можно себе вообразить.

На выписку за мной приехали родители. Отец выглядел счастливым, ведь он забирал домой сына, а растерянный взгляд матери я помню до сих пор. Во все ее мысли, буквально в каждую, вплеталось чувство вины, «недоглядела», «не уследила». С работы она уйти не могла, поэтому посадила дома бабушку присматривать за мной. Со временем это чувство вины и мои смущавшие ее вопросы отдалили нас, а работать над уменьшением развернувшейся пропасти никто из нас не хотел. Зато бабушке общение со мной нравилось, она много рассказывала о дедушке, на которого, как ей казалось, я был похож. «Твой дед был необыкновенным, таким чутким. Сидишь, бывало, грустишь, в окошко смотришь, а он подойдет с чашкой дымящегося чая, как будто мысли мои читал», – вспоминала бабуля.

«Осторожно, двери закрываются» вернуло меня в настоящий момент. Рядом сели еще несколько человек, вагон наполнялся. Чтобы не подвергать перегрузке мой «приемник», я старался избегать толп людей, но интерес к чтению их мыслей не стихал даже по прошествии многих лет. Скучная девушка с пышными ресницами и яркой помадой, готовой растечься от своей сочности, в красках представляла будущее свидание, мысли то и дело спотыкались о фантазии, делая это кино для меня невыносимым. Я снова опустил глаза на свои ботинки, казалось, они тоже заговорили: «Долго еще будем здесь сидеть?» «Да, пожалуй, пора», – ответил я сам себе и напоследок окинул взглядом вагон. Все те же мысли плыли в пространстве, не вызывая во мне ни малейшего желания вникнуть и рассмотреть их поближе.

Край глаза скользнул по парню, сидевшему напротив у самой двери: светлые, непослушные волосы, убранные в хвост, и глаза цвета бутылочного стекла, но такие мутные, словно их цвет приглушили. Его образ приковал мой взгляд: темные кожаные штаны и такая же куртка так сильно контрастировали с его глазами и волосами, будто его голову просто приставили к телу. «Впервые за утро что-то интересное», – подумал я и приготовился рассмотреть его мысли. Глазные яблоки напряглись, я словно скользил по белому полотну в поисках хоть каких-то пятен, но не видел совсем ничего. Пустота. Меня обдало волной паники. «Так не должно быть». Я судорожно посмотрел на старика в клетчатой рубашке, положившего тяжелую костлявую руку на свою тележку. Его мысли о предстоящих покупках немного успокоили меня. И я снова переключился на парня.

Опять ничего. Он сидел почти не шевелясь, отсутствующий взгляд, устремленный куда-то внутрь, он явно блуждал в своих мыслях, которые по необъяснимым причинам были от меня скрыты. Такое было впервые. Мой взгляд буквально сверлил его, но он этого словно не замечал. На следующей остановке он вышел, и я вслед за ним. Даже в толпе его невозможно было упустить из виду: светлая шевелюра, едва сдерживаемая резинкой для волос, возвышалась над головами других пассажиров на эскалаторе, движения его были плавными и неспешными.

Выйдя из метро, он поплыл вдоль дороги, иначе это было трудно назвать, настолько мягким был его шаг. Я плелся позади, боясь приблизиться, чтобы не спугнуть. Мы прошли, кажется, пару улиц и свернули в сквер, к пруду. У зеркальной глади он остановился и замер, словно растворился в воздухе, но я по-прежнему видел его спину в темной кожаной куртке, мечтая пробраться под нее, залезть под кожу, увидеть, прочесть. Застучало в висках. «Да кто ты, черт возьми?» – барабанило в голове в такт бегущему марафон сердцу.

Он медленно развернул в пол-оборота голову, словно вслушиваясь в пространство, а затем повернулся целиком. На меня смотрели все те же зеленые глаза, но с них будто смахнули пыль. Его зрачок запульсировал, и я увидел объемный узор с миллионами колец, борозд и переплетающихся волокон, словно лиановый лес. Я был внутри, я брел по нему, пробирался сквозь, терялся, иногда падал, пока не понял, что иду по спирали. Дойдя до самого центра, я увидел черную гладь, ровную, плотную. Когда я к ней приблизился, она показалась мне бездной. Не знаю почему, но я был уверен, что мне нужно именно туда, и прыгнул в ее объятия. Почти сразу я оказался на мягкой поверхности в пространстве выпукло-черного цвета.

Мгновение спустя появилась линия, неся с собой цвет, она ломалась, гнулась, разделялась, соединялась и ударялась о пространство, создавая новые формы. Ее движение рождало цвета, оттенки, тона. У них была своя плотность, температура и даже звук. С появлением каждого нового цвета во мне появлялось то или иное чувство, ощущение или эмоция. Так он показывал мне связь. Вскоре цвет приобрел свой ритм и скорость, и мне открылись потоки, направления и пути. Немыслимые картины необычайно ярких цветов рассказывали мне его мысли и делились воспоминаниями. Находясь внутри, не знаю, как, но я все понимал. Он думал цветом, его оттенками и полутонами, смешивая и направляя их.

Я не отследил момент, когда все закончилось, и, очнувшись, уже не увидел его. Глаза болели, а мир вокруг стал пыльно-серым, как будто где-то поблизости произошло извержение вулкана и все накрыло густым пеплом.

Мои глаза бешено метались в поисках хоть какого-то яркого пятна, но, увы, различали лишь черный и белый. Такое резкое падение цвета заставило меня испытать ужас. Я стал жадно ловить воздух, я задыхался. Сел на лавку, держась обеими руками за голову. Кровь прилила к вискам, пальцы дрожали. Мимо шли люди. Они чуть замедлились возле меня, но прошли дальше. Я закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на дыхании. Вдруг, точно обухом по голове, меня ударила мысль «Тихо. Я не слышу их». Черно-белые картинки замелькали в глазах, я сканировал улицу в поисках кого-то, чьи мысли смогу прочесть. Но их не было, как и цвета. Даже черный и белый слились в один сплошной поток, потеряв резкость. Что-то острое проткнуло мне виски. Больно, очень больно. Чувствую, как все вокруг стало зыбким и эластичным, я падаю…

Упал я, видимо, на что-то мягкое. Так мне казалось, потому что я не помнил, что было после. Тело не слушалось, веки не поднимались. Сделал усилие. Холодный белый защипал глаза, и стон вырвался из груди. Закрыл, снова открыл. Цвета бурно ворвались в мою картину мира. Я резко встал с кровати и подошел к стоящему в углу стулу. Он был синим. Я не мог на него насмотреться, я видел цвет. Снова. Глаз скользнул по пространству: медицинская кровать, кафельный пол, тумбочка, стул. Я в больнице. Снова.

Не дав мне свыкнуться с этой мысль, в палату вошел пожилой человек в очках. На нем был халат некогда белого цвета, а глаза, некогда зоркие, теперь смотрели на мир сквозь большие очки. Я присмотрелся к нему, и темно-фиолетовое свечение окутало его тело.

– Очнулись? Прекрасно, – сказал он. – Как себя чувствуете? Помните, что произошло?

Свечение не проходило, я несколько раз моргнул, но оно не никуда не исчезло.

– Не-ет, – механически ответил я, не спуская с него глаз.

Он был усталым, тяжело двигался. Наверное, был конец смены, и уже немолодой организм молил об отдыхе.

– У вас случился приступ, гипертонический криз, вы потеряли сознание в парке. Что-нибудь припоминаете? – дежурно спросил он.

– Виски словно проткнули насквозь, было больно. И цвет пропал, – зачем-то добавил я.

– Да, именно так это и происходит. А из-за сжатия сосудов снижается зрительная функция, поэтому наблюдается мерцание, – понимающе объяснил он.

«Это было отнюдь не мерцание, а полная потеря цветового зрения», – подумал я, но промолчал. А к темно-фиолетовому добавилось едва уловимое оранжевое свечение возле его головы. Врач продолжил что-то говорить, но его я уже не слушал, а лишь наблюдал эти вспышки, цветовой код, который мне предстояло расшифровать.

Этот человек был глубоко уставшим, не только физически, но и психологически, он хотел покоя. Разочарование пронизывало почти каждый его день, быть может, поэтому ему так хотелось уйти, но нужда не позволяла этого сделать. Он испытывал ко мне жалость, думая, что я одинок в этом мире, как бездомный щенок, а собак он любил больше всего на свете. Он был добрым и мягким, но прятал себя под маской мнимого равнодушия.

С того самого дня я больше не мог читать мысли других, и после выхода из больницы мне предстояло заново учиться жить в мире, где я был в некотором роде слепым. Оказалось, что не видеть то, о чем думает другой, такой же дар, как и видеть. Не могу сказать, что мне было легко свыкнуться с этим, но я стал куда более внимательным и чутким, чем раньше. Ведь теперь стало невозможным просто прочесть то, что на душе у другого, а можно было лишь наблюдать за выражением его глаз, лица, жестами и интонацией. Еще какое-то время я мог видеть свечение, но со временем это случалось все реже и реже, и мне стало казаться, что я все это выдумал. И лишь одна вещь, случайно найденная в шкафу моего деда, в квартире которого я теперь жил, не давала мне усомниться в реальности произошедшего.

Трубка кобальтового цвета с осколками цветного стекла лежала, скорее спрятанная, чем забытая, на самой верхней полке шкафа. Она была старинной, украшенной золотым орнаментом по краям, возможно, в буквальном смысле золотым. Мне не довелось застать деда, но бабушка рассказывала, что он любил антикварные безделушки. При повороте трубки ее цветные элементы отражались и создавали меняющиеся симметричные узоры. Они возвращали меня в тот самый день, позволяя снова и снова проживать тот опыт, не давая забыть связь с Ним и его миром. Смотря в калейдоскоп деда, я каждый раз видел линию, она появлялась, неся с собой цвет, ломалась, гнулась, разделялась, соединялась и ударялась о пространство, создавая новые формы. Ее движение рождало цвета, оттенки, тона. У них была своя плотность, температура и даже звук…

Вера провела пальцем по тумбочке, на глянцевой пыльной поверхности остался округлый вытянутый след. Она вытерла палец о плед и повернулась на другой бок. Характерная для ранней юности апатия густо заполняла комнату и скапливалась по углам. Недавно открывшаяся способность к абстрактному мышлению вытаскивала из своих рукавов плотные ламинированные карточки, с четкими, как из недавних детских книжек, картинками. Человечество – обречено, смысла – нет, общество – безропотная масса, идеи – тщетны, права – иллюзорны, намерения – пусты.

Тюлевые занавески, голубоватый свет настольной лампы, старый ноутбук, палетка теней на подоконнике, кружка с засохшей кофейной пленочкой – какой отвратительный хлам, тоже пыль, лишь на время слепившаяся в более крупные, но не менее примитивные формы.

Юность со свойственной ей импульсивностью опрокидывала привычный и недавно любимый Верин мир, смахивала рукавом своего балахона, предлагая в качестве альтернативы только вакуум абстрактных понятий и нерешаемых экзистенциальных задач.

Вера закрывалась пледом с головой. Покалывало голые икры. Ей вспоминались длинные разговоры, которые она вела с ним под теплыми, южными соснами. Они переплетали вино и слова, философию и иронию. Небо расплывалось над ними своей бархатной синей гуашью и обещало одно только счастье. Вдвоем бесстрашно и весело шагали они тогда в любые теории, сны, догмы, мифы и дискурсы. Она была избранным собеседником, читателем главных книг, слушателем вечных истин. Уже не небо и сосны вращались над ними, а величественный и вечный заводной механизм жизни, собранный по тончайшим чертежам, механизм, который медленно разворачивал вокруг них золотую гармонию. Рай еще бережно хранил двух своих странников.

Вера шла на пары, а вместо этого садилась на качели во дворе и слушала музыку до самого вечера. Уже в сумерках смотрела, как мамы забирают детей из сада, как отцы засиживаются в машинах, чтобы не подниматься домой, как лупят поводками своих собак соседские старухи.

Господи, какой отвратительный цирк. Как можно все это выносить, как можно проживать каждый из этих дней, думала Вера, ощущая собственным носом набежавшие сопли в носу мальчишки и вкус ментоловых сигарет курящего в машине мужчины. Вера проживала этот вечер вместе с каждым из них, и с каждым же из них она в этот вечер превозмогала. Потом шла домой, подолгу сидела на подоконнике в подъезде, пока отец не выходил ее искать.

– Дура, бешеная! Мать обзвонилась уже. Она тут жопу морозит, пока все мечутся. Иди домой быстро.

Вера курила на балконе, смотрела в окна напротив, вниз на машины, вверх на два мигающих огонька на крыльях самолета. С правого крыла – зеленый, с левого крыла – красный.

Ничто золотое, тонкое, правильное и вечное не вращалось над ее головой. Только пара пролетов соседских балконов и плоская крыша многоэтажки. Разочарование в себе и бессмысленность происходящего переплетались, придавливали коротким глухим плачем и ватной тоской.

Измотанную девушку с самого утра встречала новая порция рефлексии. Старая знакомая разваливалась рядом с Верой на диване, раскладывала методичными движениями пасьянс новых карточек с вопросами: что ты умеешь, для чего ты тут вообще, на что ты сгодишься, в чем твое предназначение, чего ты хочешь достичь, зачем стараться.

– Верыч, привет! Пошли пройдемся. Я ненадолго, – сказала приехавшая сестра, заглянув в комнату.

– Оль, возьми ее, возьми. Может, хоть тебя послушает. Валяется, шатается и курит. Отцу грубит, со мной вообще уже не разговаривает. Ты знаешь, что она академ взяла. Академик, блин. И чо теперь? Год на диване валяться будет?

– Теть Тонь, я знаю, да. Мама рассказывала. Мы пойдем сейчас погуляем, не переживайте. Где Веркина куртка? Верыч, ну пошли, харе тут шланговать. Я тебе машину свою покажу, ты ж еще не видела!

Вера любила двоюродную сестру. Надев куртку и замятые кроссовки, вышла с ней во двор. Было зябко за воротником. Дошли до машины, Оля завела двигатель, дизель послушно рыкнул в ответ. Девушки сели, теплый воздух понемногу согревал небольшое пространство. Оля рассказала что-то про покупку машины, Вера молчала. Но в один момент, перебив сестру, сказала:

– Олич, я ведь тогда с ним думать начала, вопросы задавать. А отвечать у меня не получается… Руку протягиваю, а ухватить не могу. Оль, зачем это все…

– Верыч, милая, да ты на все ответишь! Господи, тебе двадцать лет, еще столько ответов впереди. Мне кажется, я в двадцать лет только пиво пила, а ты о смыслах жизни думаешь. А Вова твой мудак просто редкостный. Взрослый мужик несет ответственность за отношения с девчонкой молодой. Так, погоди, облокотись на спинку. Ща, вот. Поехали!

Оля, перегнувшись через Верино кресло, нажала на кнопку, и спинка стала медленно раскладываться назад. Сиденье плавно разогнулось.

– Кайф? Звезды прямо в крыше.

Девушки лежали в машине и смотрели сквозь стеклянный люк на ночное небо.

– Оль, можно я покурю?

– Валяй, только одну – салон провоняет. Верыч, слушай, если ты сейчас посвободнее, можешь мне с Оськой помочь? Я каждый день до восьми на работе, маму просить не хочу. У нее, блин, постоянный этот внутренний счетчик тикает и кислое лицо нон-стоп. Ты можешь его раза два в неделю из садика забирать и на художку отводить? А я уже его там забирать буду.

– Ох, я не знаю. Мне каждый день глаза открыть трудно, а ты меня к сыну зовешь. Олич, я хреновая няня, я даже дочь хреновая.

– Так, дочь хреновая, завязывай! Ты бесконечно прекрасная, а я это точно знаю. Ну, потусите один разок, и решим. Оська тебя ужасно ждет, я ему уже все наобещала.

– Бли-и-ин, Оль, как ты умеешь навязаться, а! Ладно, один раз.

– До-о-о, я такая, да! Так, ладно, садись ровнее, прокатимся давай.

Через неделю Вера стояла перед решеткой детского сада, высматривая знакомую шапку. Фонари светили тепло, дети носились стаей разноцветных снегирей, время от времени разбиваясь на более мелкие группки. Пахло холодной землей, мокрыми ветками. Вере вспомнилось, как она сама допоздна ждала маму на уже совсем опустевшем дворе детского сада. Рано темнело, и ей там в детстве казалось, что наступила совершенная ночь, что совсем скоро уйдут воспитатели, а она так и останется одна шагать по закопанным разноцветным покрышкам.

– Здравствуйте, я тетя Осипа, меня зовут Вера, Ольга должна была вас предупредить, – обратилась Вера к воспитательнице.

– Добрый вечер! Да, да. Я заказала на вас пропуск. Мы не всегда второй раз на прогулку выходим. Сможете забирать из группы? Отдам вам в следующий раз.

– Да, спасибо.

– Осип, прощайся с ребятами, тетя Вера пришла. Давай бегом. Варежки свои не забудь. На, у меня они!

Ося прокричал прощание своим одногруппникам и, примчавшись с разбега, обнял Веру за ноги.

– Привет, Вера! Пошли, я тебе покажу дорогу, мама сказала тебе помочь. Я тут все знаю!

– Привет, Оська. Пойдем. Надень варежки.

– Не хочу, они мокрые, мне не холодно.

– Ну ты тогда дай одну руку мне, а вторую сунь в карман.

Было приятно держать маленькую теплую ручку в своей руке. Они шли по легкому слою снега, прикрывшему асфальт. Ося деловито показывал дорогу и шмыгал носом. В кармане Вера несла грязные и мокрые Осины варежки – верных его соратников. Несмотря на свой вязаный и бежеватый вид, они не побоялись доставать вместе с Осей палки и листья из прихваченной первым льдом грязной лужи и теперь тоже отогревались в Верином кармане.

– Вера, я сначала буду смотреть мультики, потом покажу тебе семихвост. Я его вчера из лего сложил и оставил, не разбирал, – выкрикивал Оська, спеша раздеться в прихожей.

– Хорошо, только я должна тебе дать перекус еще, как мама сказала.

– Сырники я не люблю, дай банан и апельсинки. Я уже буду включать.

– Иди, включай, я тебе в комнату принесу.

В квартире сестры спокойно. Небольшая «однушка» была заполнена смесью «Икеи» и бабушкиных шкафов. То и дело Веру встречали разложенные в нужных местах маленькие пестрые коврики, было приятно встретиться с ними ногами и не стоять на холодном.

– Верыч, смотри, у них в городе мэр – кукуруза. А-ха-ха-ха. Я тоже хочу быть кукурузой. А еще мне нравится Дюк Детейн, у него классная тачка, он смешной.

– Да, и очки прикольные. Смешно, что все из лего!

Через 15 минут Вера обнаружила себя смотрящей мультики вместе с племянником. Было хорошо лежать на ковре, что-то подъедать одной рукой и слушать прыгающий Осин смех. Вера вспомнила о просьбе сестры заправить для Оси суп на завтра, встала и пошла на кухню.

– Осич, еще две серии – и все. Нам в художку надо успеть.

Вера достала из холодильника морковь, лук и брокколи. Помыла и стала резать овощи. Из комнаты слышались смешные голоса героев, над плитой трудилась маленькая лампочка кухонной вытяжки, раздавая камерный желтоватый свет. Эти лампочки накаливания всегда светят желтым, поэтому можно выключить противные прожектора верхнего света и резать овощи в приятном тепле. Вера чувствовала себя жучком в спичечном коробке. Такой изображают в детских книжках. Вокруг тьма и лапы хвойного леса, а у жучка в коробочке все обустроено. Тут спаленка, тут кухонька, висят запасы каких-то корешков, треугольником лежит подушка на крохотной кроватке.

Вера любовалась разноцветными кругами моркови и маленькими деревьями брокколи, желтоватым озером куриного бульона в блестящей кастрюле, корабликом лаврового листа и метеоритами черного перца.

В этих простых вещах собрался и раскрылся огромный атлас всего света, не нужно было ничего обдумывать, весь мир в каждом его смысле был в Вериных руках кружком моркови или бусинкой специи. Такая простая, такая невероятная красота и открытость мира вдруг явилась перед ней со всей очевидностью. Не нужны были сложные формулировки и долгие трудные объяснения, мир обнимал Веру, а она обнимала его в ответ.

– Вер, я какать хочу!

– Так иди же?!

– Поставь мне сидушку, она на крючке висит. Потом Вера помогала племяннику собраться, натягивала свои ботинки, снимала их опять, бегала по квартире, искала куда-то закинутые ключи, проверяла плиту. Тем временем в темноте последних этажей подъезда выкидывала из рукавов своего балахона не пригодившиеся карточки Верина рефлексия. Ненадолго замерев в воздухе, карты рассы́пались и исчезли.

– Осич, где варежки, блин?

– Ты на батарею сказала положить…

– Ох, ладно, пошли уже так!

Они вышли на улицу. Вера держала маленькую теплую ручку племянника, а Ося – пластиковую холодную руку новой лопаты.

Было решено нести орудие под мышкой, а ручку тоже спрятать в карман. Шли через двор, по короткой дороге в арку. Ося рассказывал, что будет рисовать лего-полицейского или ниндзя. Вера спрашивала его, знает ли он, что такое пейзаж и портрет.

А где-то там над их головами, в светлом от фонарей городском небе медленно вращались тонкие золотые механизмы, перекрещивались и описывали свои траектории невесомые окружности, гармония, равновесие и смысл, которым наделен этот мир, возвращались в души людей. Тончайшие серебряные спицы собирали свой вечный узор и накрывали им головы. Рай бережно хранил двух своих странников.

– Как сказал Джордано Бруно, все-таки она вертится! – прокричал радостно Димка, финальным ударом ноги запуская сероватый мешок через всю раздевалку в дальний угол.

Артур и Сава захлопали и заржали восхищенно, Димка раскланялся, напоследок пихнул Антона в живот кулаком и побежал прочь, увлекая за собой мальчишек. Удар был не сильным – и оттого еще более обидным, Антон молча застыл, провожая одноклассников взглядом. Отмер, вздохнул, пошел доставать свою сменку из пыльного угла.

Они же его не бьют. И даже не то чтобы обижают. Просто игры у них такие. Ему уже и Наталья Ивановна говорила, и мама объясняла, когда он пробовал жаловаться. «Ну а что жаловаться, мальчишки – всегда мальчишки, – не отрывая взгляда от телефона, скороговоркой твердила мама. – Ты бы не ныл, а играл с ними. Ну что ты такой унылый. Тоша, меньше нытья, больше действий. Обижают – дай сдачи! Не обижают? А что тогда? Тоша, а зубы ты сегодня чистил? Смотри у меня, я в твои брекеты полжизни вложила».

Антон прожил на свете не самые плохие девять лет, и ему нравилось в жизни очень многое. Хотя бы вот – его комната с книгами, опытами и аквариумом с тритонами. Или ролики про космос и химию, как хорошо, что их так много, когда мама была маленькая – не было интернета, и детям приходилось много бегать по улицам. Бегать Антон не любил, может, потому у них сразу и не заладилось с Димкой и остальными. А может, еще против Антона сыграло то, что у них в классе целых семнадцать девочек – и только восемь мальчиков. Двое – близнецы Щепкины, у них своя жизнь в телефонах, они с первого класса сами по себе. Еще двое – отличник и сын завуча Миша и его лучший друг еще с садика Паша. Их Димка не трогает, понятно почему. Три да два, да еще два – вот и семь. А восьмой – Антон.

Мама плечами пожимала – мало мальчиков? Ну, дружи с девочками. А как с ними дружить? И с кем? И о чем говорить?

Как вообще получается, что люди берут – и вдруг начинают дружить? Не малыши в садике, а взрослые, такие как Антон, или еще старше?

Антон не очень любил книги про людей, больше про физику и животных, но кино-то он смотрел! И ни в каком фильме про это не было. Конечно, после сражения с троллем Гермиона сразу на всю жизнь стала другом Гарри и Рону, но что делать, если рядом нет никакого тролля?

Как вообще получается, что в книгах и фильмах часто есть ситуации, после которых станешь героем или друзей найдешь, а в жизни, оказывается, надо просто делать что-то скучное без всякой награды – есть полезную гречку, чистить ершиками зубы под брекетами, бегать по кругу на физкультуре, петь на музыке…

Антон продолжал размышлять (он вообще любил подумать спокойно), переобуваясь и убирая кроссовки в мешок. С улицы под неодобрительный оклик охранника влетела стрелой старшеклассница, приземлилась на лавочку рядом с Антоном и выдохнула, стягивая бирюзовую шапку с головы:

– Ты из третьего «Г»? Уже отпустили вас? Давно?

У девочки были смешные цветные пряди в спутанных волосах и сережки-звездочки. Антон кивнул.

– Блин, опять мелкая скажет, что ее из-за меня на продленку погнали. А ты чо такой кислый?

– Я не кислый, я просто думаю, – пожал плечами Антон, – а ты чья сестра?

– Алины. – Девочка улыбнулась. – А еще Семы и Темы, но они, на мое счастье, не ходят еще в школу.

– Ого. – Антон удивленно вытаращил глаза. – Я не знал, что у Алины такая большая семья.

Девочка лукаво посмотрела на Антона.

– А мы немного Уизли, да.

Не успел Антон отреагировать, как новая знакомая вскочила, скинула куртку на лавочку и, обернувшись и увидев, что охранник не смотрит, поскакала без сменки по лестнице.

Антон вернулся ко второму ботинку и своим мыслям. Мама всегда ругала его за медлительность – как будто было куда спешить. Как это, интересно, когда у тебя есть сестры и братья? У Антона вот есть тритоны, но это же совсем не то. Он никогда не хотел младших братьев, не думал, как это – жить в большой семье.

Антон оделся и вышел из школы. Ему идти было близко – через школьный двор, и не было нужды в продленке. Зимние сумерки сгущались – как будто уже ночь, кажется, даже звезды на небе видны.

А что земля вертится – это же не Бруно сказал, а Галилей. И то, по слухам. Ученым было непросто в прошлые века, про это Антон много смотрел и читал. А сейчас, интересно, ученым полегче? Все говорят – учитесь хорошо, и не ради оценок, а ради знаний. Были у Галилея знания, а теперь никто и не вспомнит, что он изучал, так, выходит?.. Хотя вот Антон же – помнит.

Из школы вышли Алина со старшей сестрой. Сестра махнула Антону:

– Что застыл, смотришь, какая у нас вселенная бесконечная?

– Бесконечны две вещи: вселенная и человеческая глупость! – живо отозвалась Алина.

Антон рассмеялся.

– Пойдем, мыслитель, а то примерзнешь! Тебе в какой дом?

– Да мне тут. – Антон махнул рукой. – Близко. Я сам. – И зачем-то добавил: – А у меня дома тритоны.

– Ого! А у нас только младенцы! – восхитилась Алина.

Ее сестра засмеялась, закивала, поправляя шапку.

– А ты приходи ко мне в гости, – неожиданно для себя вдруг сказал Антон, – если тебе интересно, конечно.

– Конечно, всем интересно! – перебила их сестра. – Но не сегодня! Быстро, у меня дела еще сегодня, пошли, мелочь. Пока, мыслитель!

И они, подпрыгивая, зашагали к дальней калитке, а Антон пошел к ближней, думая о звездах, тритонах, младенцах и жизни вообще, в которой не всегда происходит что-то героическое, но что-то хорошее – иногда происходит. И всё как-то вертится, кто бы чего ни говорил.

Сегодня я ее услышала. Еще недавно с тихим ужасом размышляла о фокусах моего дяди – и вдруг поняла, почему он сделал то, что сделал.

В этой истории всё со всем переплетено, как хвосты Крысиного короля, поэтому непонятно, с чего она началась. Для меня, наверное, с картины «Красный сарай». На фотографии она выглядела фантастически, а в жизни цвет сарая оказался неприятного клубничного оттенка; тревожные мелочи – острые вилы, кривые тени – раскачивали мои внутренние качели. Но я все равно повесила картину в коридоре как напоминание о том, что инвестировать в современное искусство нужно с умом. Теперь, заходя в квартиру, сразу напарывалась на эти вилы.

А потом умер дядя, и мне достался его дачный участок. Когда-то там цвел и плодоносил сад-огород с идеальными грядками, аккуратными деревьями и кустами. Казалось, даже цветы были посажены по градиенту. Но когда от дяди ушла жена, все изменилось – и дача, и он сам. На грядках вместо кабачков выросли кочки: как будто армия мертвых поднималась из-под земли, но оцепенела из-за останавливающего заклятия.

Вообще, дядя всегда был странным: например, на предельной скорости летал под гору на своем древнем велосипеде «Турист». Черный рыбацкий плащ и редкие седые волосы развевались на ветру. Наверное, в жизни ему не хватало экшена. Соседка Большая Тома с тревогой следила, как дядя летит с горы в сторону ее дома, но от окна не отходила. А вдруг неудачно затормозит?

Собственно, все это я и узнала от Большой Томы, хранительницы дядиных ключей. Она привела меня на участок, в центре которого стоял…

– Красный сарай! – выдохнула я.

– Почему сарай? Тут три комнаты, – обиделась за дом Большая Тома.

Я обвела взглядом сад:

– А вы знаете, что под этими кочками?

– Он копал, – сказала Тома почему-то шепотом.

– Что копал? – испугалась я.

– Да все вокруг перекопал! – Тома сделала широкое движение рукой, в которое уместился весь участок. – По ночам.

По моему позвоночнику пробежала многоножка паники:

– Почему по ночам?

– Да откуда ж я знаю! Соседи говорили. Сама не видела, живу-то под горой. Думаю, что-то он в эти могилки закапывал. – Она ткнула рукой в сторону ближайшего холмика.

Большая Тома ушла, а я все пялилась на кочки, стыдливо прикрывшиеся молодой травой. Потом достала телефон и позвонила Славе:

– Привет.

– Привет, – нехотя ответил он.

– У меня теперь дача есть, представляешь? Приезжай, пожалуйста.

Молчание. Будет орать или бросит трубку? Но Слава спокойно сказал:

– Может, хватит, а? Мы же договорились. На этот раз без тупых возвращений.

– Понимаешь… Мне тут надо кое-какие могилки раскопать. Одна боюсь.

– Чего раскопать?!

– Фигню какую-то прям на участке. Я перед ней стою, и мне страшно. Приедешь – увидишь. И вина захвати, ладно?

В этот вечер мы не копали, потому что выпили бутылку совиньона и поругались. За окном вопили цикады, в гостиной вопили мы. Потом устали спорить и разбрелись по разным комнатам, так и не выяснив, кто кого сильнее обидел.

Я проснулась на пахнущем плесенью диване от музыки в голове. Мелодия, которую я никогда раньше не слышала, играла в ушах безо всяких наушников. Красиво, но надоедает, если повторить несколько раз подряд. Я включила фонарик на телефоне и побрела на кухню попить. Вода была теплой и противной, но холодильника в доме не наблюдалось. Странное дело: музыка как будто стала тише. Я вернулась в комнату – надоедливая мелодия усилилась, и я пошла искать причину.

В самой дальней комнате музыка звучала громче всего. Мне совсем не было страшно, просто хотелось поскорее найти источник звука, чем бы он ни был. Пошарила на стеллаже – среди бумаг лежало что-то гладкое. Подцепила, сняла с полки, попыталась рассмотреть в свете фонарика.

– Чего ты там шарахаешься, включи лампу.

Я щелкнула выключателем и увидела Славу, который устроился спать в кресле, подставив стул под длинные ноги.

– А я тебе кровать оставила.

– И я тебе кровать оставил, – буркнул он. – А ты вместо этого грампластинки слушаешь?

Раньше я никогда не видела таких пластинок, и вообще много чего в жизни не видела, пока не поступила в институт. Пугливая девочка на домашнем обучении, верящая в призраков и домовых… Получается, большой черный диск в моих руках – прадедушка «Спотифая» и «Айтьюнса»? Я только с их CD-дедушкой была знакома!

– Эта пластинка играет, – сказала я и прочитала название в белом кружочке: «Samuel Barber. Adagio for Strings. Op. 11».

– Конечно, играет. Если проигрыватель включить.

– Она сама по себе играет…

Слава снисходительно посмотрел на меня:

– Понятно. Тебе надо пить газировку, а не белое.

Остаток ночи мы спали на кровати спина к спине. Фоном играло «Адажио» Сэмюэла Барбера, но сон заботливо его приглушал.

Проигрыватель, завернутый в целлофановый пакет, оказался уже в первой могилке.

– А дядя твой был большим оригиналом, – сказал Слава. – Похороненные вещи, жилище бешеного гнома… – Он посмотрел на дом, который я продолжала называть «Красным сараем». Затем поднял с земли пакет с проигрывателем. – Потестим?

Провод нашелся в комнате с креслом, где я обнаружила «Адажио». Там же лежали конверты от других пластинок, но их самих не было видно. Слава настроил проигрыватель, включил его. Заиграла музыка из моей головы и заглушила все уличные звуки.

– Выключи, пожалуйста, иначе прямо сейчас сойду с ума, – сказала я Славе и вышла из дома.

Села на землю подальше от всех этих загадочных кочек-могилок и посмотрела на небо. А оно – на меня. Я закрыла глаза, но все равно чувствовала, что небо меня изучает.

– Кем был твой дядя? – Слава бесцеремонно вторгся в игру с небом.

– В оркестре играл. На чем-то духовом.

На чем именно он играл, мы узнали из второй могилки.

– Инструмент-то ему чем не угодил? – Слава бросил лопату и вытащил из земли саксофон.

– Был слишком строптивым, не слушался хозяина, – усмехнулась я и вдруг поняла, что это, возможно, не шутка.

Днем адажио заглушали звуки улицы, а ночью от него некуда было деться. Проблема с музыкой внутри головы заключается в том, что от нее не спасут никакие беруши. Я включила аудиокнигу, бормотание чтеца слилось с ненавистной мелодией и аккомпанементом августовских цикад. У меня с собой ни снотворного, ни антидепрессантов. А если перекинуть пластинку через забор к соседям? Хотя они-то в чем виноваты… И я оставила ее в туалете – единственном помещении в доме, где закрывалась дверь.

Слава разбудил меня в полдень:

– Ты знаешь, куда делся холодильник?

– Не видела его в доме.

– Потому что он был под землей. Я все утро выкапывал!

В глубине сада на дне огромной ямы стоял древний ЗИЛ. 1976 года выпуска, о чем сообщала металлическая табличка на его задней части. Больше часа мы пытались добраться до ручки дверцы и узнать, есть ли что-нибудь внутри.

– Интересно, твой чудной дядя сначала погрузил холодильник в яму, а потом заполнил его коробками? – Слава с изумлением рассматривал разной величины осколки виниловых пластинок в картонных коробках из-под обуви. – Как он в одиночку такую тяжесть в яму опустил?

Так вот что нужно сделать с проклятым «Адажио»! Я метнулась в дом, принесла пластинку и попыталась сломать об колено, а когда это не удалось, попрыгала на ней. Пластинка треснула, развалилась на четвертинки. Но и мелодия как будто сломалась, зазвучала непривычно, атонально, что ли. Вот интересно: я-то слышала только ее, а дядю, получается, донимала музыка со всех сломанных пластинок?

– Думаю, дядя сначала в холодильнике все это добро держал, – сказала я. – У старого ЗИЛа должна быть отличная звукоизоляция. Но, видимо, не очень помогало – пластинок тут целый вагон. Вот и решил закопать.

Слава смотрел на меня во все глаза.

– Прости, но у вас это, – он показал на холодильник, – кажется, семейное.

– И что теперь? – окрысилась я и бросила осколки «Адажио» в коробку к другим.

Мы больше не говорили о сломанных пластинках. Я наслаждалась тишиной внутри головы. Как будто несколько дней в мозг стучалась мигрень, а потом ушла мучить других. Мы пошли на реку, я сидела на берегу с закрытыми глазами и слушала звуки вокруг. Вот какие-то мальчишки с разбегу прыгают в воду и радостно кричат. Слава рядом возится на пледе и полушепотом слушает подкаст: как обычно, забыл зарядить наушники. И уже затянули свою тревожную песню цикады. Я не могла решить, рассказывать ли Славе про музыку в моей голове или пожалеть его. Он ведь все равно скоро уедет, и на этот раз, наверное, навсегда. Мы же договорились – никаких тупых возвращений, тем более приправленных безумием сломанной музыки.

Но после купания Слава принялся разбирать старый сарай: нашел большой зонт, плетеную мебель и садовые качели. Я вернулась в сад, проспав два часа вместо обещанных «пяти минуточек», и увидела на месте ямы с холодильником только небольшой пригорок свежей земли. Слава читал, покачиваясь на качелях, которые отзывались легким скрипом.

– И как тебя не бесит этот скрип, – сказала я и присела на краешек.

– Ну, это же не адажио, – усмехнулся Слава, освобождая место. – А вообще мне дико нравится, что у нас есть свой тайный ад. Приедут гости, но никто из них не будет знать, что в саду зарыт холодильник. И куча всего другого, что мы еще не успели раскопать.

«А мне дико нравится, что Слава сказал “у нас есть” и “мы не успели”, – подумала я. – Пусть будет тайный ад. Как напоминание о том, что до безумия иногда всего один шажочек. Живешь, как все, гоняешь на велике, играешь в оркестре, а потом музыка вырывается из-под контроля. И вот ты уже закапываешь в саду саксофон и холодильник с пластинками».

Весь вечер мы читали старые журналы, найденные в сарае, под жужжание цикад и звон комаров. И это была единственная музыка, если не считать отголосков драматичного хита «Ты горишь, как огонь», который соседи крутили на повторе.

А утром Слава спросил:

– Ты не знаешь, что это за музыка? Та-дам, та-да-дам, та-да-да-да-да-да-дам?

Остро кольнуло под ребрами. И все-таки она вертится, эта неприкаянная музыка, пусть уже и не во мне. Я сдержала панику:

– Певец из тебя так себе, но похоже на «Песню Сольвейг». А что?

– Вроде как играет в голове, никак не могу переключиться. Я что, от тебя заразился?

«Дачу все-таки придется продать», – подумала я, а вслух сказала:

– Пойдем искать недобитую пластинку.

И мы пошли на звуки из его головы.

Рекламная листовка из почтового ящика была замаскирована под памятку «Как действовать в экстренной ситуации».

«Смерть близкого человека – большое горе, которое может случиться внезапно. В этой ситуации важно сохранить самообладание, чтобы заняться организационными вопросами».

– Всегда их выбрасываю, а сегодня не успела, – сказала Инна. – Бесполезная фигня для ленивых. Или убитых горем родственников. Ненавижу ритуалы. И воронов из ритуальных услуг.

– А я люблю ритуалы, – осторожно заспорил я, ведь никогда не знаешь, во что перерастет невинный спор. – Из смертельных – точнее посмертных – мне нравится ритуал развеивания. Когда развеивают прах над горами или какой-нибудь там долиной, где живет племя погибшего вождя. Или над родным городом умершего тихой смертью дедушки. Чтобы он покрыл дома невидимой пылью и защищал от зла. Я бы даже вступил в Общество Развеивателей и ездил на чужие похороны. Главное для Развеивателей знаешь что?

– Уметь притворяться скорбящим родственником? – усмехнулась Инна.

Похоже, этот спич ее позабавил: она даже ни разу меня не перебила.

– Не стоять против ветра.

– И пи́сать против ветра тоже не надо, – отмахнулась Инна. – А вообще, мы живем в двадцать первом веке, пора заводить свои ритуалы.

– Какие, например? – заинтересовался я. Обожаю наш словесный пинг-понг. Тоже своего рода ритуал.

– Удобрять землю пеплом из крематория, а не химикатами. Или высаживать деревья в пепле умерших.

– Ну и какое дерево на тебе высадить?

Этот разговор был забавным и жутким одновременно. Вообще-то над смертью не шутят. Я чувствовал себя первоклассником, который идет домой без шапки в осенний ветреный день.

Инна нахмурилась, не зная, что ответить. Первый раунд я выиграл.

– А каким деревом ты меня представляешь?

Я совсем развеселился и выпалил:

– Дубом!

– В смысле, я по уму дуб дубом? Или в постели дубовая?

Похоже, обиделась. Опять я перешутил. Не успел вовремя остановиться.

– Ну нет, конечно! Ни у одного дерева нет таких красивых резных листьев, как у тебя. Точнее, у дуба! А еще ты ужасно добрая. И угощаешь желудями свинок.

– Можно хотя бы после смерти обойтись без свиней? – возмутилась Инна. – Они и так повсюду! Потом еще сто лет мучиться? Или сколько там дубы живут…

Я не стал говорить, что, если она согласится на дуб, придется метать желуди перед свиньями от трехсот до полутора тысяч лет.

Поразительное слово «пепел». Как будто говоришь – и сдуваешь чью-то жизнь. Банка из-под «Несквика» с пеплом Инны стояла на полке между танковыми часами – подарком деда – и вазочкой с сухоцветами. Бывшими живыми цветами, которые так красиво засохли, что Инна не спешила их выбрасывать. А мне и подавно спешить было некуда. На самом деле это было лучшее место – между сердцем старого танка и цветочной памятью. Прах к праху, как говорится. Но не мог же я держать Инну в шкафу вечно! А вдруг я тоже сяду в неудачное такси, которое въедет в трактор? В мою квартиру придут чужие люди и, не разобравшись, выбросят банку.

Тогда, во время нашего разговора с Инной, я так и не смог придумать правильное дерево. Кроме дуба, который ей не понравился. И сейчас по-прежнему не понимал, что ей могло бы подойти. Березка годилась только для хороводов, ясень и клен – для стройных мужчин, а осина – для всех отчаявшихся. В размышлениях об идеальном дереве я дотянул до католического Рождества. Бродил по нарядному торговому центру, выбирая подарки. На самом деле я только пообещал себе, что выберу подарки, но не делал этого. Просто не мог думать о пылесосе для мамы и фигурке дракона для Ольги Викторовны из бухгалтерии.

И тут я увидел ее. На ценнике было написано «Триумфель». Я обошел вокруг, пытаясь понять, почему ее так назвали. А потом дошло – просто забыли сделать пробел между двумя словами. Искусственная ель называлась «Триумф». Идеальное дерево, как моя Инна. Иголочно-острое, как ее шутки. Триумф красоты и вечности. Я буду каждый год наряжать эту елку, пока земля не налетит на небесную ось. Создам новый ритуал, как завещала Инна.

– Чудесная елочка, я такую же взяла, – сказала кассирша с серебряной мишурой в волосах, которая сама, похоже, косплеила елку.

– Это для моей девушки, – сказал я.

– Вместо букета? – пошутила продавщица.

У нее были глаза в мелкую крапинку, как будто янтарную радужку посыпали пеплом. Я решил сказать ей правду, ведь мы были связаны общим Триумфелем.

– Она умерла. При жизни хотела, чтобы из ее пепла выросло дерево. Но я все не мог подобрать подходящее. И вот сегодня наконец-то повезло. Настоящее новогоднее чудо.

– Понятно, – сказала продавщица и испуганно моргнула. Никакого пепла на радужке – глаза как глаза.

Весь вечер я собирал Триумфель. Неспешно, веточку за веточкой. Оттягивая момент, когда потребуется решение – как сажать в прах дерево, которое устанавливается на основание.

Вышел на балкон, мокрый от декабрьской плюсовой слякоти. По стеночке уныло выстроились горшки с засохшими цветами. Самый большой горшок я забрал в комнату. Вытащил бывшего владельца, посыпал влажную землю прахом из банки «Несквика» и посадил Триумфель.

Проснулся от запаха хвои. Странно – в комнате искусственная ель, а пахнет как настоящая… Может, она ароматизированная? Я вытащил из мусорного ведра смятую инструкцию к елке. Про запах там не было ни слова. Возможно, меня просто глючит от стресса.

Через пару недель что-то случилось с ветками. Раньше они смотрели вниз, как у любой приличной ели, а теперь топорщились в стороны. Еще через месяц иголки удлинились и потемнели. В какой-то момент я смирился с тем, что искусственное дерево мутирует в живое – это было легче принять, чем мысль о сумасшествии. И, пожалуй, сосна – самое подходящее дерево для Инны. Сосна длинноногая, а не тяжелозадая, как ель или продавщица в торговом центре.

А потом я заметил, что Триумфель растет: ствол вытянулся и как будто стал шире. Что я буду делать, когда это странное дерево уткнется в потолок?

– Построил дом, посадил дерево, вырастил сына… – сказала жена. – Что дальше?

Мы сидели на веранде, звенели льдом в винных бокалах и провожали солнце спать.

– Ну, Киру еще расти и расти, – заспорил я. – И елка эта…

– Можно я в домик на дереве? – крикнул сын.

На самом деле он уже сидел в своем скворечнике и просил разрешения чисто формально.

– Только ненадолго, скоро стемнеет, – сказала жена и обернулась ко мне. – Только почему елка? Это же сосна!

– Никогда не разбирался в породах деревьев, – ответил я.

И не умел врать, но в этот раз, кажется, получилось.

– Это ты бабы Нины внучка? – спросила девочка с длинной черной косой.

Я кивнула, хотя больше всего мне хотелось от нее убежать. Но куда тут убежишь, когда слева от тебя соседка в домашнем платье в цветочек, а под лавкой – помойное ведро с торчащей из него сморщенной губкой для мытья посуды, и весь двор ждет мусоровоза.

– Я Катя. – Девочка протянула мне руку.

Лицо у нее было такое серьезное, будто она пришла на экзамен. Я посмотрела в проем между домами. Мусоровоза все не было.

– Я Лиза, – неохотно призналась я.

– Пойдешь в парикмахера играть?

Больше всего мне, конечно, хотелось поскорее избавиться от ведра и подняться к бабе Нине на четвертый этаж. Достать «Анну Каренину» и до обеда читать о том, как она кружилась на балу с Вронским. А то и до самого ужина. Хотя баба Нина наверняка нашла бы мне тысячу других занятий. Она всегда так делает, когда я «рассиживаюсь» в кресле и «ломаю глаза». Наверное, поэтому больше всего мне все-таки хотелось домой, в Москву.

К бабе Нине в Нижегородскую область мы обычно приезжали на пару недель в июне. Это было время поспевающей клубники, первых грибов, шашлыков у дяди Миши и поездок на водохранилище. Баба Нина пекла нам пироги, приносила с рынка трехлитровую банку деревенского молока и водила нас к соседке поиграть в лото на деньги. Ставка была – десять копеек. В самые удачные дни выигрыш составлял целый рубль.

Но в этом году все было не так, как обычно. Из-за кризиса девяносто восьмого папа потерял работу и целыми сутками сидел на телефоне и кому-то звонил, пытаясь устроиться на новую. Мама взяла отпуск и пошла подрабатывать в магазин сантехники. А я, дождавшись школьных каникул, собиралась отправиться к своей московской бабушке, но она внезапно попала в больницу с давлением, и меня на все лето отправили в маленький город в Нижегородской области.

Мне было одиннадцать лет, и соседские дети казались мне скучными. Они не ходили с бабушкой смотреть Репина в Третьяковскую галерею и не читали по три книжки в месяц. Им не хотелось спорить с дедом, когда он, поддав с соседом, заводил разговор о достижениях советского народа и о развале нации. Им хотелось носиться по улице, кричать и размахивать палками. По крайней мере, так это выглядело из окна бабы-Нининой хрущевки. Чтобы не дай бог не оказаться вовлеченной в их глупые игры, я ходила в библиотеку под прикрытием бабы Нины, заодно помогая ей донести сумки с колхозного рынка.

Когда бабы Нины не было дома, я заглядывала в трельяж. Лапать зеркало строго запрещалось, поэтому я бралась за обратную сторону и поворачивала боковые створки так, чтобы они множили мое отражение. На несколько минут я чувствовала себя счастливой, окруженной умными, понимающими людьми. Мы стояли голова к голове, десяток одинаковых одиннадцатилетних девочек, показывали друг другу язык, перешептывались, делали смешные прически, рассматривали родинку на левой щеке и смеялись. А иногда наоборот, понизив голос, рассказывали друг другу, как сильно хотим домой. И вытирали кулаком слезящиеся глаза.

Каким-то образом баба Нина всегда узнавала, что я подходила к трельяжу.

– Опять тут играла? – ворчала она, прищурившись.

В эти моменты я почему-то всегда вспоминала слова бабы Нины о том, что «три-льяж» называется так, потому что в нем три зеркала. Это меня ужасно смешило. Я-то, конечно, знала, что это французское слово: с пятого класса у нас в гимназии три раза в неделю вели второй иностранный. Поэтому бабу Нину я всегда поправляла. Она вообще многое говорила неправильно: стакан у нее был бокалом, а миска – чашкой, цвет и цветок она произносила через «э», в слове «звонит» делала ударение на первый слог, а «недавно» заменяла на «давеча». Когда мои уроки словесности докучали ей особенно сильно, она отмахивалась от них, как от мухи:

– Ну хватит уже! Иди лучше делом займись. У меня тесто для пирогов подходит.

Я невольно плелась на кухню и помогала ей переставить с подоконника две огромные эмалированные кастрюли в цветочек. Баба Нина с воодушевлением учила меня делать ватрушки:

– Лепишь шарик, вставляешь в середину стакан донцем вниз, накладываешь в дырочку творог с горкой.

Если я слишком усердствовала со стаканом и дырка получалась сквозная, шарик нужно было лепить заново. Бабушка, глядя на это, шутливо вздыхала и качала головой:

– Ничему вас в этой Москве не учат!

Поэтому баба Нина взялась за мое воспитание:

– Бросай уже свою книгу, всю попу отсидишь! Давай-ка помоги мне рассаду пересадить. Какие еще черные ногти у тебя будут? Что за глупости? Отстрижешь! Пройдись-ка тряпкой по полу: вон сколько пыли. Батюшки мои, да кто ж так швабру-то держит? Дай покажу. Поставь воду для макарон в желтой кастрюле. Что значит, не умеешь газовую плиту включать?

И так до бесконечности. Я стала ходить за хлебом в ларек возле дома и сидеть с помойным ведром во дворе в ожидании мусоровоза. Единственное, на что я не соглашалась ни при каких обстоятельствах, – это спуститься «поиграть с ребятишками».

– О чем мне с ними говорить? – сердилась я.

– Да ни о чем не говори. Поди да поиграй. Скажи: можно с вами?

Ничего подобного я, конечно, делать не собиралась. Пока однажды мусоровоз не задержался на десять минут и мне не протянула руку Катя.

– Пойдем с нами в парикмахера играть? Нам одного человека не хватает.

Я пыталась отговориться, ссылаясь на помойное ведро, которое не оставишь без присмотра, но некстати встрявшая соседка пообещала выбросить за меня мусор и зачем-то меня перекрестила:

– Иди с богом.

И я пошла. Парикмахерская была устроена в роще за домом, девчонки по очереди вязали друг другу банты, плели косы и венки из одуванчиков и прилаживали их к волосам. В белой коробке из-под обуви у них были собраны резинки, заколки, крабики, ленты, гребешки и расчески.

– Давай я заплету тебе рыбий хвост? – сказала одна из девчонок, оглядывая мои спутанные пряди.

Я согласилась. Ее пальцы шустро пробежались по моей голове, и мне стало ужасно щекотно.

– Сиди ровно, – строго сказала она, и я удивилась, как сильно ее интонации походили на бабушкины.

«Я даже не знаю, как ее зовут», – подумала я, наблюдая, как ее подружка заплетает Кате корзиночки.

– А ты что умеешь плести? – спросили меня, когда рыбий хвост был готов.

Я посмотрела в зеркало. Коса струилась вниз пушистой елочкой – такой пышной, какой не получалось ни у мамы, ни у московской бабушки. Я с ужасом взглянула в коробку из-под обуви. Я не могла завязать даже аккуратный хвост без петухов.

– Я… – сказала я, не представляя, что ответить.

Но тут, на мое счастье, приехал мусоровоз, и, сославшись на то, что обещала сразу вернуться домой, я бросилась к подъезду.

Оказавшись в тесной безопасности квартиры, я сунула ведро под раковину и, вымыв руки, встала перед трельяжем. «Уж, наверное, это не сложнее ватрушек, – подумала я и взяла в руки расческу. – Сейчас сделаю сначала хвост, а потом и косичку».

Но дальше хвоста дело не пошло. Из-под резинки то тут, то там выбивались непослушные завитки. Резинка упрямилась и не желала сидеть на месте, то сползая вниз, то, наоборот, застревая на середине. Когда в комнату вошла баба Нина, я в остервенении вертела боковые створки туда-сюда, надеясь, что хоть с какого-нибудь ракурса моя прическа выглядит прилично.

– Ты что, косички не умеешь плести? – удивилась она. – То-то ты у меня все время ходишь неприбранная.

От этих слов мне вдруг стало ужасно смешно. Я представила свою голову неприбранной – словно комнату, по которой раскиданы игрушки и одежда. Баба Нина тем временем взяла расческу и, подойдя ко мне сзади, показала, как избежать петухов. К своим одиннадцати я уже была выше нее, и в зеркале мне было не видно ее лица – только загорелые ловкие руки с синеватыми венами под загрубевшей кожей. И мне захотелось, чтобы и мои пальцы приобрели хоть часть этой проворности и сноровки. Я взяла у нее расческу и послушно разделила волосы на три равные части: косичка, плетись!

Баба Нина сделала шаг назад и не вмешивалась в процесс, только изредка говорила:

– Нет, эту прядь клади сверху. Туже затягивай! Молодец.

Моя первая косичка получилась кривоватой, но без выбивающихся прядей и петухов. Я сдвинула створки трельяжа к себе, забыв, что зеркала нельзя касаться руками. Косичек сразу стало ужасно много.

– А можно, – сказала я своим отражениям, – я завтра опять пойду выносить мусор?

– Так машина теперь только в среду приедет, – сказала баба Нина и вышла из комнаты.

А я осталась у трельяжа, со створок которого на меня смотрело шесть одинаковых девочек, улыбающихся из-под оставшихся на зеркале отпечатков пальцев.

Барная стойка была как лист мать-и-мачехи – гладкая сверху и шершавая с изнанки, о нее наверняка рвались бы колготки, носи их здесь женщины. Пахло жареной рыбой и потом. Я заказал ледяного лимонада – для алкоголя слишком жарко. От влажности кожа стала мягче и пахла по-новому, сладковато. Я вытер лицо салфеткой, она побурела. Стойка раскинулась через весь кабак – на другом конце гоготали матросы с нашего судна. Квадратнолицые и смуглые, они, как черные клавиши пианино, перетасовались с длинными белыми голландцами с другого парохода. У нас на судне почти все матросы филиппинцы – они вдвое дешевле и втрое усерднее европейцев. Шел пятый день в этом утопленном бразильском городишке с одним причалом. Поставку груза – замороженного мяса (тогда я еще интересовался тем, что мы везли) – задерживали, дороги размыло теплым ливнем. Пить с матросами я не любил, уже тогда держался отдельно, а в бар завернул со скуки – устал валяться после работы на узком пляже с мелким песком и слоняться по двум колониальным улицам, где на мою русую голову показывали пальцем.

Черный бармен с белой улыбкой кивнул в сторону сидевшей в метре от меня девушки:

– Russki, look! Nice senorita.

Боковым зрением я нащупал ее уже несколько минут назад. Насчет nice я не был уверен. Красота у нее была дерзкая, даже звериная, обратная знакомой мне тогда славянской – милой и закругленной: кожа – черная, блестящая резина, губища – в пол-лица, глаза – чуть раскосые и оттого будто надменные. Волосы – мелкий бес пушистой копной, мне сразу же захотелось их примять.

Я улыбнулся ей. Ее большие губы колыхнулись:

– Drink?

Я заказал ей мамбу… или джамбу – местный коктейль. Наши матросы заулюлюкали на другом конце бара. Она пила и смотрела на меня:

– Blue sea eyes. Beautiful.

В Южной Америке мои голубые глаза производили на всех, особенно на женщин, очень сильное впечатление. Со мной даже фотографировались – якобы я похож на польского футболиста. Единственное сходство, которое я увидел, отыскав его фото в журнале, – цвет кожи и глаз. Я заказал ей вторую джамбу.

– Seaman? You go… ship? – Она изобразила узкой рукой волну. Ее английский был даже хуже моего.

– Yes, third engineer.

– Russki? – А глаз у нее наметан.

Еще через пять дринков я стоял в маленьком номере отеля, пахнущем ею, а она занавешивала шторы. Ее губы вдруг оказались близко-близко. Все погрузилось в туман.

Она лежала на спине – голая, лоснящаяся, с сигаретой:

– Money.

– Деньги?

Так вот оно что… дурак… голубые глаза, блин… После дринков у меня в кошельке ничего не осталось. Она перевернулась на живот и попросила отдать вечером в баре. Наглая черная кошка. Только сейчас я заметил, какой в номере царил беспорядок – кругом валялись комки одежды, сумки и журналы. Я быстро вышел. Посмотрим.

На палубе, под утренним еще не палящим солнцем, четверо матросов что-то весело обсуждали. Они тоже встретили вечером девушек, которые попросили заплатить. Оказывается, это здесь обычное дело. Девушки ездят по прибрежным городам и зарабатывают. А моряки считаются богачами. Один из филиппинцев заулыбался мне:

– Sir, how was your night?

Я махнул ему и промолчал. Меня только повысили, сплетни ни к чему. Тем более в Петербурге ждала Ольга.

Вечером я пошел отдавать деньги. Черная кошка сидела за барной стойкой, на том же месте.

– You have money?

Я кивнул и решил выпить. Потом выпил еще. Я все думал, сколько же ей лет. Возраст белых девушек я научился определять с точностью до года, но с темнокожими все не так. Поначалу я дал ей восемнадцать, но, понаблюдав за тем, как она держится, понял, что она старше меня. Мы сидели и молча высасывали коктейли. Надвигался душный вечер, с океана не шел бриз. Я думал о доме, о свежем ветре с залива – он пахнет водорослями. Я скучал по розовому питерскому граниту, низкому небу, запаху черного чая с чабрецом, по волосам Ольги и ее упругому животу, который уже шесть месяцев рос без меня и скоро должен был лопнуть.

Я не понял, как это вышло, но через некоторое время мы уже лежали, запыхавшись, поперек кровати. В той же комнате отеля, что и вчера, только уже прибранной. Я исследовал ее лоснящуюся кожу. Обнаружил два шрама – один тонкий, внизу живота, другой – на боку, похожий на ожог.

– Bullet, – показала она на шрам на боку и закурила в постели. – Don’t worry, russki. It went through. (Пуля… Не беспокойся, русский, прошла насквозь.)

Я вытаращил глаза. Чем она занимается, кроме проституции?

– I am Sergey… Seryoga… and you?

Она молчала.

Где-то я читал, что в каждом аромате есть три ноты: верхние – цитрусовые, средние – фруктовые, и базовые – ваниль, дерево, мускус. В ее запахе доминировала базовая нота, с примесью пота и солнца. Это были точно не духи, а ее собственный запах – природный, настоящий. Я вдыхал бы его вечно.

Утром я оставил деньги на покоцанном столике у входа. Она пересчитала:

– Too much…

Я мотнул головой. Я хотел ее снова видеть – стыдился себя, не знал, к чему это все, но хотел. Возможно, мне было нужно, чтобы меня кто-то сильно обнял и ни о чем не спрашивал. В тот день нам сообщили, что корабль задерживается еще минимум на неделю. После работы я побежал в бар. Она сидела там. Неужели ждет меня? Интересно, если бы голландец успел раньше, она пошла бы с ним? Я сказал ей, что остаюсь и у меня есть деньги. Она наконец назвала свое имя – Глория. И впервые улыбнулась. Таких белых ровных зубов я еще не видел.

Днями я копошился в двигателе, читал отчеты, давал распоряжения филиппинцам, а вечерами встречался с Глорией – в том же отеле, она снимала там комнату. Поначалу мы проводили все время в постели, но однажды она сказала: ресторан. Ресторана в городишке было два. Она выбрала, конечно, дорогой, прямо у воды, и заказала самое дорогое блюдо – лобстера.

– Ты знаешь, как переводится название этого города? – спросила она по-английски, вдруг произнеся фразу больше чем из трех слов.

– Сан-Франсиску-ду-Сул – выходит, Южный Сан-Франциско.

– Да… И похож он на Сан-Франциско? Я искала… в журналах.

Сходства не было никакого. Я часто бывал проездом в Сан-Франциско. Особенно меня поразили нищие, сидящие в картонных коробках, целые районы таких коробок. Я рассказал, что Сан-Франциско – гигантский, американский, с красивым мостом, музеями, небоскребами, парками.

Она слушала, усердно высасывая клешни лобстера. Я предположил, что она наверняка не наелась. Она засмеялась. Красивый смех – грудной, искренний. Я заказал ребрышки, рыбу, овощи и вино.

– Гулять так гулять! – сказал я по-русски.

– Гулят! – повторила она как ребенок.

Ночью мы просто спали и не занимались любовью. Утром Глория посмотрела мне в глаза и сказала тихо, по-русски: спасибо.

Занятий в городишке было немного: ресторан, променад у моря, бар и наша постель. Были еще брусчатая мостовая и желто-белая католическая церковь. У церкви все сидела бабуля в черном, косилась – я русый, маленький, коренастый, а рядом – моя черная кошка с блестящей кожей и курчавой копной на голове. Наверное, это и нравилось мне больше всего: что мы такие разные. Однажды Глория откуда-то достала «Поляроид», и мы наделали кучу снимков – на причале, у моего парохода, даже у церкви, но большинство – в постели.

Иногда я представлял, как останусь, женюсь на Глории, сделаю ей маленького сынишку цвета мокко – вдруг у него тоже будут голубые глаза? Потом, конечно, одергивал себя – Серега, ты с ума сошел, надо домой, скоро родится сын. А где, в сущности, мой дом? Последние полгода – на этом пароходе, с филиппинскими матросами – как и каждые полгода в последующие тридцать лет моей жизни.

Неделя превратилась в три, но наконец нам сообщили, что отъезд через день. Глория смотрела на меня не моргая, надув большие губы.

В последнюю ночь мы занимались любовью так, что в какой-то момент мне показалось, что мы боремся, а потом Глория нежно целовала меня в полузакрытые глаза и кусала мочку уха, оттягивая сережку.

– Не хочу завтра, – сказала она на своем обрывистом английском. – Завтра ты уедешь. Снова жизнь. Трудно.

Я гладил кожу на ее спине. Я любил жену. Верил, что любил. Но я тоже не хотел завтра. Причем страшно.

Я заранее попросил на судне аванс и оставил Глории денег на полгода. Она не посмотрела на стопку долларов, не стала считать. Я целовал ее губы, шею, глаза. Она вцепилась руками в мои плечи, до хруста. Прошло десять минут или час. Я вышел и больше не оглядывался, не мог.

Судно отходило. Нежное утреннее солнце осветило холмы, церквушку и порт. Я вглядывался в лица немногих провожавших, искал ее. Хватит, Серега, пора домой, это не твоя жизнь, что ты себе вообразил? И тут я увидел Глорию. Она стояла в белом платье, черные глаза опухли. Ее фигура уменьшалась, стала статуэткой, светлым пятнышком, точкой… и исчезла.

«С кем это ты здесь?» – Ольга держала в руке маленький выцветший поляроидный снимок, на котором слились воедино два овала – белый и черный. Девятнадцать лет назад я не смог ее разорвать и выбросить, как все остальные. Спрятал на дно икеевской коробки с открытками и старыми счетами, а коробку запихнул на нижнюю полку шкафа. После того как сын уехал учиться, наша с Ольгой квартира окончательно опустела, как и брак. Я решил съехать, и Ольга последней данью нашим затухшим отношениям помогала выгребать мои вещи из всех щелей. Неужели она перерыла все содержимое той коробки? Я пробормотал в ответ что-то про «местных». Ольга усмехнулась, вышла. Я опустился на табурет в пустой комнате и уставился в стену. Сколько раз я обещал себе не возвращаться к мысли о тех днях и о том, что могло бы быть. И столько же раз нарушал это обещание. Я снова сидел за той барной стойкой. Она была как лист мать-и-мачехи – гладкая сверху и шершавая с изнанки.

«Ты должна хорошо сыграть, понимаешь? Чтоб он денег дал. Смотри у меня!.. И улыбайся ему!» Мама наклонилась к Кате и прошептала почти ласково: «От тебя все зависит, Катюша!» Кате было семь, и от нее зависело мамино будущее. Поэтому Катя училась на одни пятерки и играла на пианино. В школе Катю дразнили «носатиком», но зато мама была красивой – с красными губами, которые оставляли следы на бокалах, и кудрявыми волосами, которые рисовали узоры хны на ванне. Мама носила длинные модные свитера и серый воротник с настоящей лисьей мордой. Но почему-то мама была несчастной и все время плакала. И тогда Катя тоже плакала – но так, чтобы мама не видела.

Катя вошла в завешенную коврами гостиную под оханье состарившегося в ней паркета. Кроме пианино, в гостиной стояли Катина кровать из нескольких застеленных ящиков, полированный шкаф с разводами, который мама теперь запирала на ключ, и зеленый скрипучий диван, где раньше спала бабушка. Бабушка жалела Катю – прятала в складчатую юбку, гладила по волосам и приговаривала: «Маленький мой, бедненький». Катя любила бабушкину мягкость, хотя не всегда понимала, почему была «бедненьким». Бабушка умерла весной, и Катю некому стало жалеть. Диван был невыносимо гол без ее простынок, а теперь на его краешке сидел старик. Катя часто играла разным маминым дядям, и этот, кажется, был самым старым из всех. Откуда-то он был ей очень знаком, но Катя не могла вспомнить откуда. У старика были белые, густые волосы с косой челкой, большой кривой нос и добрые глаза, от которых кругами расплывалась улыбка, собираясь в морщины у рта.

Катя улыбнулась, села на жесткий табурет перед ненавистным темно-коричневым инструментом пыток и откинула бархатную выцветшую скатерть. Скатерть не спасала пианино от пыли – пыль жила в его холодных полированных изгибах и ножках, пряталась в обоях, дышала из комодов с тусклым фарфором. Это пыль отравляла маму и тетю и заставляла их кричать друг на друга. Поднятие крышки пианино было для Кати мучительным ритуалом. Слуха у нее не было, бегло читать по нотам она тоже не научилась, так что все композиции просто зазубривала. Мама, игравшая на пианино, виолончели и гитаре, не могла поверить, что дочь туга на ухо, и думала, что Катя придуривается: «Как не слышишь, что это не до диез? А ну не выдумывай!»

Старик расчесал челку маленькой расчесочкой, спрятал ее в карман светло-зеленой рубашки с погонами и подмигнул Кате. Катины пальцы задрожали на льду клавиш, к пальцам присоединился фальшивый голосок: «Бьется в тесной печурке огонь, на поленьях смола, как слеза…» По словам мамы, старик любил эту военную песню, а то, что ноты давались Кате с большим трудом, маму не интересовало. Ура, первый куплет пройден, Кате даже казалось, что все аккорды были верными. Предстоял второй – самый сложный: надо не только не сфальшивить на высоком «ре» третьей октавы, но еще и дотянуться до него мизинцем сразу после «до» второй октавы, а потом не забыть вторую часть куплета. «Про тебя мне шептали кусты в белоснежных по-оля-ях…» Добраться мизинцем до «ре» не получилось, Катя вовремя не переставила пальцы, и грянуло что-то хромое на стыке «си» и «до». «По-оля-ях» – снова не удалось, звук выдался еще кошмарнее. Катя в ужасе смотрела на свои руки и понимала, что напрочь забыла вторую часть куплета, так что даже если возьмет «ре» с третьей попытки, не знает, что петь дальше. «Неужели это происходит?» Катя сжала кулачки, чтобы не заплакать. Если мама узнает, то будет снова кричать, что дуру родила, придется прятаться в туалете, мама будет ломиться, захочет ударить, а бабушка уже не спасет… «И хорошо, что ты решила ее не играть», – раздался вдруг голос с дивана. Катя обернулась – старик улыбался! «Я тоже думаю, что она слишком грустная… Ты молодец, Кать! Ты маму не слушай, она… ай! – махнул рукой – слишком волнуется. Мы ей не скажем. Знаешь, у меня с музыкой всегда было не очень, слуха у меня вообще нет. Зато я хорошо рисовал в детстве. Мама сказала, что ты тоже рисуешь. Покажешь потом?»

Катя кивнула. Ей вдруг захотелось порадовать старика: «А хотите, я вам веселую сыграю? Я могу!» Старик заулыбался и приготовился слушать. Катя решила играть «Сени», они были легкие и всегда получались.

«Ах вы, сени, мои сени, сени новые мои… Ой, а вдруг он спросит, что такое сени – а я не помню… Сени новые, кленовые, реше-етчатые…» Поздно отступать. Катя набрала побольше воздуха и стала петь как можно увереннее: «…Выходила молода-а за новые ворота, выпускала сокола-а из право-ого рукава!» Диван скрипнул – кажется, старик поднялся. Шаги в направлении Кати. Что-то будет. Еще один шаг на середину комнаты. Катины пальцы начали неметь. Старик остановился, размахнулся руками и… ка-ак заплясал вприсядку! А Катя, радостная, сильнее забила по клавишам. Дозвенел последний аккорд, старик засмеялся и зааплодировал. Кажется, он добрый и денег, похоже, даст.

Потом старик, мама и Катя пошли пить чай с конфетами «Белочка» и приготовленными мамой по особому случаю мясными пирожками – мягкими и ароматными. Катя глотала их почти не жуя. Смеялись, хрустели «Белочками» и хлюпали обжигающим бергамотовым чаем из блюдечек – по-московски, как научил старик. Мама и старик пили из бабушкиных хрустальных бокалов пахучую настойку. Этой вишневой кислятиной наутро пропитается вся квартира – так пахнет мамина грусть. Катя по команде мамы демонстрировала школьные табели с пятерками, а по просьбе старика – свои рисунки, большей частью портреты друзей, мамы и актеров из американских сериалов. Старик восторгался, говорил, что Катя очень талантливая, и Катя чувствовала себя очень счастливой. Мама все слышит – может, она поверит старику и перестанет кричать, что Катя дура и зря родилась? Старик и Катя рисовали по очереди с закрытыми глазами зайчиков на салфетке. Было очень весело, потому что уши у зайчиков росли то из глаз, то из лап. Потом мама и старик долго-долго и скучно-скучно вели взрослые разговоры, а Катя прописывала глазами контуры медведей и бревен на настенном ковре. Беседовали о Москве – как старик живет там с женой и дочерью. Дочери было двадцать пять, она работала бухгалтером, за что старик ее очень хвалил. Он называл ее Мариночкой. Такую старую – и Мариночкой. Мама каждый день возвращалась домой в одиннадцать ночи, учила других детей английскому после работы, но ее не хвалил никто. Потом говорили о людях с предприятия, мама со стариком раньше вместе работали, – кто-то стал пить, разбился на машине, других уволили, ну и вообще страна развалилась. Во взрослых разговорах она под конец всегда разваливалась, чего Катя никак не могла понять. Как целая страна может взять и развалиться? Даже домики из лего держатся вместе. И почему развал – так плохо? Ведь можно построить заново, еще лучше. Мама и старик пили настойку и становились все громче и грустнее. Мама рассказывала о том, как ее сестра, Катина тетя, приехала к ним жить после того, как ее бросил муж. С тех пор бабушкин фарфор начал редеть, а недавно пропала часть отложенных мамой денег. И доказать ничего нельзя. А ведь и так кругом бесконечная работа, бедность и безысходность. Мама всегда произносила эти слова вместе, как стихотворение, а потом всегда плакала. И почему им было просто не порисовать друг с другом зайцев?

Через несколько часов старик засобирался на вокзал. Передал маме толстый белый конверт, который та, странно улыбнувшись, спрятала в шкаф. Шкаф мама почему-то очень долго не могла открыть, а потом еще дольше запирала, исцарапав ключом полировку вокруг скважины.

Старик крепко обнял Катю, и она почувствовала колючую щеку и мягкость серой шапки, сидевшей высоко над его ушами. Дыхнуло сквозняком зимней парадной, темнотой и сугробами. Зачем ему сейчас уходить в самую черноту и лед, да еще с голыми ушами? Зачем ему вообще уходить? Ведь он танцевал под «Сени», смотрел ее рисунки, рисовал с ней зайца… Две тяжелые железные двери разделили Катю с добрым, родным стариком. Катя и мама остались стоять в холодной прихожей.

– Катя, ты же понимаешь, что мы теперь нескоро увидим твоего папу…

И Катя понимала, и сжимала кулачки, и моргала часто-часто, чтобы мама и дальше думала, что Катя взрослая и никогда не плачет.

В комнате у бабушки, в просвете между двумя окнами, стоял дубовый книжный шкаф, огромный, как великан. На верху у шкафа находился деревянный глобус. Он, словно лысая коричневая голова на тонкой шее, торчал на могучих плечах грозного гиганта. Плечи шкафа охраняли две совы с хищными острыми клювами, внизу находились четыре львиные лапы. Шкаф одновременно и манил, и пугал Петю. Мальчик, зная, что шкаф смотрит на него, пытался побыстрее прошмыгнуть мимо бабушкиной комнаты. Иногда любопытство брало верх, и он с безопасного расстояния, из коридора, разглядывал фигурки людей на дверцах: на первой дяденька-пастух пас овец, на средней рыцарь угрожал пастуху мечом, а на третьей было самое страшное.

От страха Петя зажмурил глаза.

– Ба, а почему рыцарь валяется без головы, а маленький дяденька держит ее в руках?

– Вот ты почемучка, завтра расскажу.

– Ба-абушка, сегодня.

– Хорошо, расскажу. Затем сразу спать, не подводи меня.

– Обещаю, не подведу.

– Это Давид, он держит голову Голиафа… Это рассказ-иносказание из Библии.

И бабушка рассказала историю Давида и о том, как он победил великана Голиафа.

– Бабушка, а что такое, это, как его, сказание?

(Бабушка вроде бы говорила по-русски, но понять ее было трудно.)

– Иносказание – это когда у рассказа есть другой смысл, он скрыт.

– Мне страшно, ба, я боюсь шкаф и отрубленную голову.

– Ну вот, ты маленький и боишься шкафа, думаешь, шкаф грозный, большой и барельефы на нем страшные. Но ты, как Давид, можешь перебороть свой страх, так сказать, отрубить ему голову. Тогда страх будет побежден, и ты перестанешь его бояться.

– Я должен отрубить шкафу глобус? И тогда не буду его бояться?

– Не в прямом смысле, Петр, а в переносном… как будто. И не шкафу, а своему страху. И нечего шкафа бояться, он мудрый и сильный, в нем книги и знания. Когда станешь старше, я разрешу тебе читать эти старинные книги.

– О, это еще долго ждать…

– К сожалению, недолго. Время промчится быстро, скоро повзрослеешь…

Пете не спалось, он лежал в кровати и думал о Давиде, о том, какой он храбрый, хоть и росточком маленький; о том, как давно случилась эта история, много-много лет назад и в другой стране, но о ней до сих пор помнят… и в книжках написано, и картины есть, даже на дверце деревянного шкафа балер… барел… «Не так… забыл, завтра бабушку спрошу». Еще он думал над ее словами, что Давид есть в каждом человеке, и важно, сможешь ли ты победить трудности или нет, свои страхи, например. Мальчик представил, как пришел к нему страх в доспехах и говорит: «Я тебя зарублю», а Петя ему: «Я тебя нисколько не боюсь» – и хрясь его мечом, а затем схватил за волосы – и герой. Он заснул счастливым с мыслью, что победил свой страх.

Постепенно Петя подружился со шкафом, а когда подрос, с разрешения бабушки брал с полок книги в кожаных переплетах и читал их, сидя в большом уютном кресле под торшером. Пете было приятно держать в руках старинные книги, в них была тайна и магия. Сначала он рассматривал картинки и схемы в энциклопедиях, затем начал читать статьи. Он даже научился читать на старом русском языке, когда еще добавляли дополнительные буквы.

Теперь шкаф уже не казался Пете великаном, он был таинственным средневековым замком. Помимо глобуса, справа и слева от стеклянных дверей находились деревянные фигурки сов, косящих одним глазом ниже, в середину шкафа, туда, где были выдвижные ящики, в которых бабушка хранила письма и квитанции. Еще ниже располагались полки, закрытые дверцами с барельефами на фасадах.

Бабушка не разрешала играть со шкафом, хотя иногда Пете хотелось спрятаться на нижних полках, там, где лежали альбомы с фотографиями, и рассматривать лица людей, которые жили непонятно когда. Вот этот ушастый, в форме кондуктора, очень на него, на Петьку, похож, наверное, родственник.

– Петр, – сказала тогда бабушка, – не шалите, пожалуйста. Здесь памятные старинные фотографии, вы можете их испортить.

Бабушка была строга с мальчиком, многое требовала от него, никогда не сюсюкала с ним, как мама, а разговаривала как со взрослым, считала его личностью. Так и говорила ему:

– Петр, вы теперь уже взрослый.

Однажды бабушка рассердилась, когда Петя хотел посмотреть, из чего сделан шкаф, и подковырнул ножичком деревянную фигурку. Мальчик интересовался, к какому веку относится шкаф, он казался ему очень древним.

Шкаф манил Петю, ему казалось, что с ним связаны какие-то загадки и секреты, как в книжке про кортик и бронзовую птицу. Когда Петя пролистывал французский словарь, выпал листок с какими-то схемами, еще было что-то про секрет шкафа и французский язык. Петя не успел внимательно прочесть, бабушка забрала листок и спрятала.

Рассматривать фотографии и читать книги из шкафа можно было только в присутствии бабушки. Но все-таки Петя уже обследовал верх, покрутил глобус, и вроде бы что-то при этом звякнуло. Мальчик прислушался: внутри шкафа работал какой-то механизм. Он изучил весь шкаф: смотрел на него со стороны, пальцами простучал все полки и стенки. Шкаф скрипел и звенел, давая понять, что внутри точно что-то спрятано.

– Что это ты все расспрашиваешь меня, опять шкафом интересуешься? Это память, наша семейная реликвия. Во время войны всю мебель сожгли, на обогрев ушла, а шкаф остался, не тронули его. И отец говорил мне: «Доченька, береги шкаф, для внуков своих береги».

В детской библиотеке мальчик прочитал все книги о старинной мебели, о книжных шкафах и секретных механизмах. Книг было немного, и они не приблизили его к разгадке.

Несколько раз Петя ходил в Эрмитаж на экскурсии, посвященные старинной мебели. Экскурсоводы открывали потайные дверцы и заводили встроенные музыкальные механизмы. Петя спрашивал их про тайники в книжных шкафах. В один из дней он познакомился и подружился с краснодеревщиком Анатолием. Анатолий провел Петю по своей мастерской.

– Посмотри на этот стол, он из дуба. Декоративные элементы из бронзы, но самое интересное внутри. – Анатолий сделал значительную паузу. – Потрясающие скрытые механизмы. Они работают спустя двести лет! Небольшой стол, но с изощреннейшей системой хранения.

Петя слушал Анатолия и записывал секреты, используемые для тайников: пустотелые ножки, двойное дно, особенные ключи, сложные механизмы открывания (нажать рычаг, кнопку, полку), скрытые полки.

– Чаще всего мастер давал остроумные подсказки, мол, отгадайте мой ребус. Ищи подсказки, мой друг, – советовал Анатолий.

Потихоньку от бабушки Петя продолжал изучать шкаф. Делал вид, что читает, а сам разглядывал, рисовал схемы, искал подсказки.

– То было не заставить читать, а сейчас не остановишь – все читает и читает, – не без гордости рассказывала бабушка соседке по площадке, – уже всего Брокгауза прочел.

Как-то бабушка уехала на юбилей подруги в Мурманск, родители ушли на концерт. Петя сидел и смотрел на шкаф, казалось, что именно сегодня шкаф хочет поделиться своим секретом. При свете дня шкаф был виден отчетливо, Петя в который раз уже рассматривал все детали и гравировки; затем все стало растворяться в сумеречном свете; позже только темная глыба высилась у стены, как средневековый замок. Петя уже только угадывал детали: там полки, здесь глобус, по бокам совы, внизу сцены из Библии.

И вдруг шкаф подмигнул. Еще раз. Не может быть, подумал Петя, он боялся спугнуть. Кого? Чего? Луна светила в комнату, ветер из правой форточки колыхал занавеску, и тогда шкаф оживал и подмигивал мальчику.

Петя задержал дыхание, он почувствовал, что вот-вот, прямо сейчас, откроется тайна, что разгадка клада рядом. Сердце стучало на всю комнату и отдавало в полках и ящиках шкафа. Петя замер, шкаф опять подмигнул ему. «Это сова, мелькает со стороны совы, – вскочил от радости Петя. – Механизм находится там». Но в это время вернулись родители и послали его спать.

Ночью Петя не мог уснуть, он дрожал от близости к разгадке. Ему сейчас же хотелось пробраться в бабушкину комнату и осмотреть сову. Когда же он все-таки уснул, ему приснилось, как он нажимает на выпуклый глаз совы, и открывается тайник, откуда на Петю сыплются золотые монеты, старинные бриллианты и, может быть, когда-то пропавший алмаз типа голубого карбункула.

Утром он притворился больным, но отец, работавший врачом, не нашел никаких признаков болезни:

– Вы, Петр, симулянт и манипулятор.

Нехотя пришлось идти в школу и маяться все шесть уроков. На уроках Петя не слушал, рисовал в тетради глаз совы, схему, как, возможно, работает механизм и где находится тайник. «А если мне почудилось? Ну и что, что сова блеснула глазом». Он мчался домой не разбирая дороги, так, что чуть не сбил с ног старушку.

– Носятся, как угорелые!

– Простите, бабуля!

Так и есть, у совы в деревянном зрачке есть механизм, он немного поддается, если надавить. У Пети дрожали руки, он нажал на зрачок и еще раз нажал. Ничего не произошло. «Нажать и повернуть?» Он нажал и повернул – опять ничего. «Может быть, посильнее? Та-ак, надо сесть и успокоиться, а то уже не соображаю и перед глазами пелена». Он сел в кресло, отдышался и стал вспоминать: «Лунный свет упал на глаз той совы, что справа. А вторая сова? Левая! Ну конечно, я смотрел на правую и не обратил внимание на ту, что слева. Кверху шкаф сужается, поэтому, если я встану на стул, то смогу дотянуться двумя руками!»

Пете удалось одновременно нажать на оба зрачка и немного повернуть. Что-то щелкнуло в середине шкафа, выехала деревянная дощечка и уперлась ему в колени. От неожиданности Петя чуть не свалился со стула. От радости он забегал по квартире, смеялся и подпрыгивал от счастья.

Тайничок был маленьким, очень узким, его трудно было заметить, просто деревянная реечка, которая соединяла верхний отсек шкафа со средним. Петя был горд, что раскрыл тайну шкафа, но огорчен тем, что клад оказался таким маленьким. В тайнике было несколько писем и старинные монеты. Петя взял письмо, написанное по-русски.

«Если ты нашел это письмо, значит, ты любознательный и, так же как и я, смог проникнуть в тайну этого шкафа. Меня зовут Петр, я родился в Санкт-Петербурге в 1901 году, сейчас это город Петроград. Мне 13 лет. Я нашел этот тайник, и больше о нем никто не знает. Тайник придумал французский мальчик, сын мастера, который сделал этот шкаф… Я выучил французский язык, чтобы прочитать его письмо».

– Бабушка, пойдем я тебе покажу что-то очень важное…

– Не успела приехать, а уже какой-то кавардак.

– Ты только не волнуйся, бабушка…

Бабушка читала письмо и плакала, перечитывала его, рассматривала монеты. Пробежала глазами небольшую записку, видимо, написанную в спешке корявыми буквами, прижала ее к сердцу.

– Отец приехал в начале блокады, он оставил маме старинные монеты, целую горсть. Мама спросила: «Петр, откуда деньги?», он отшутился, мол, клад нашел. А вон оно как, нашел подростком и никому об этом не сказал. Мы эти монеты потом на муку и хлеб меняли, тем и живы остались. Папу тогда видела последний раз, так и числится без вести пропавшим.

Бабушка повернулась к Пете и сказала:

– Я горжусь тобой, Петр. Недаром тебя в честь прадеда назвали. Ты смелый, умный и любознательный.

Петр Алексеевич подошел к шкафу, чтобы попрощаться. Он еще раз оглядел барельефы и инкрустации, дотронулся до рельефных фигурок на нижних дверцах, провел рукой по книжным полкам, в последний раз открыл все потайные ящички, внимательно осмотрел глобус, заглянул в глаза совам, погладил массивные львиные лапы. «Прощай, дружище. Видишь, как сложилось… старый фонд расселяют, нам дают новые квартиры, тебе не будет места в новом доме».

– Долгие проводы – лишние слезы. – Петр Алексеевич вспомнил бабушкину присказку. – Разбирайте осторожно, не повредите механизмы. – Он наблюдал за демонтажом шкафа: из-за массивности древесины тот был таким неподъемным, что пришлось разобрать его на три части.

– Знаем, – обиделся самый молодой из грузчиков, – никак в музее работаем.

– Передайте Анатолию Сергеевичу, я помогу с реставрацией.

– Так это ты был тем пацаном, который клад нашел? Толяныч рассказывал, что хитрый механизм разгадали.

Мастер записывал в накладную: «XIX век, французский Ренессанс с элементами готики. Два стекла имеют трещины, есть потертости и царапины, снизу средняя дверь вылетает из креплений». Петр Алексеевич показал мастеру скрытые выдвижные механизмы, и тот их тоже записал.

– Не переживайте. Старинная мебель, да еще такая громоздкая, имеет ценность, особенно в музеях. После экспертизы его подлатают, «дед» еще долго проживет.

«Наверно, вы не дрогнете, сметая человека. Что ж, мученики догмата, вы тоже – жертвы века». Это поэтическое пророчество Бориса Пастернака стало заключительным аккордом повести Валентина Катаева «Уже написан Вертер». В произведении, чудом напечатанном в 1980 году в журнале «Новый мир» (№ 6), описаны зверства Одесской ЧК. Допросы, расправы, «чернокожаные» комиссары с маузерами и наганами, лестницы, подвалы, расстрельный гараж, рокот мотора грузовика, заглушавший треск выстрелов… И еще: «Теперь их всех, конечно, уничтожат. <…> Говорят, что при этом не отделяют мужчин от женщин. По списку. Но перед этим они все должны раздеться донага. Как родился, так и уйдет». Шок.

Негодовали представители власти, не дремали «сознательные граждане», строчившие доносы, молчали критики. В СССР повесть больше не издавалась. Но она подняла волну невероятного интереса к истории ЧК первых лет становления советской власти в Одессе, к малоизвестным страницам жизни Валентина Катаева и его друзей. Исследователи много лет занимались расшифровкой прототипов «Вертера», скрупулезно изучали произведения писателя, сопоставляли литературные пассажи с газетными статьями, программками поэтических вечеров и художественных выставок того времени, с воспоминаниями одесситов, с различными документами и так реконструировали события почти вековой давности.

Впечатляющим результатом историко-литературных расследований стали «Реальный комментарий к повести В. Катаева “Уже написан Вертер”» Сергея Лущика и самая полная книга о судьбе и творчестве писателя – «Катаев: Погоня за вечной весной» Сергея Шаргунова. Но материалы из архивов ЧК тогда были недоступны.

Что же удалась установить? Кратко. Как говорится, в сухом остатке.

Прототипом художника Димы, главного героя повести «Уже написан Вертер», был Виктор – друг детства Валентина Катаева, сын модного в начале прошлого века писателя Александра Федорова, который в 1916 году спас от смертной казни Григория Котовского. Того самого «благородного разбойника», который стал красным кавалеристом и в феврале 1920-го во главе конной группы вошел в Одессу. А уже летом Котовский отплатил добром своему спасителю и сумел вытащить сына писателя из застенок ЧК. Одесскому краеведу Сергею Лущику версию о заступничестве легендарного комбрига подтвердили ближайшие родственники Виктора Федорова – жена Надежда и сын Вадим.

В «Вертере» бывший левый эсер-боевик Серафим Лось (писатель Андрей Соболь) обращается к товарищу по царской каторге Маркину (прототип – предгубчека Макс Дейч), и тот выводит Диму из-под удара. Скорее всего, что за Федорова ходатайствовал не один человек.

Самого Валентина Катаева арестовали «в начале апреля, в один из тех прекрасных и теплых дней, когда море особенно сине, а молодые листья особенно зелены». Об этом – в автобиографической повести «Отец». И провел он в тюрьме полгода. Шесть месяцев, вырванных из жизни. Более 128 дней в ожидании гибели.

Одна из самых популярных версий ареста Катаева – связь с белогвардейским подпольем, готовившим мятеж. Но Сергей Шаргунов показал несостоятельность такой трактовки событий, поскольку речь шла о молодом человеке, недавно перенесшем тиф. «Вряд ли шаткий после болезни юноша, только что одолевший смерть, сразу же примкнул к подполью, притом что разоблачение означало верную гибель». И еще: «В “заговоре на маяке” (задача – вывести из строя прожектор, когда в гавань войдет врангелевский десант) был обвинен герой “Вертера”. За этот “заговор” среди прочих арестовали катаевского друга Виктора Федорова. Но аресты прошли в июне, а Катаева взяли ранней весной».

За что схватили молодого поэта, ученика Ивана Бунина, бывшего офицера царской армии, кавалера двух Георгиевских крестов и ордена Св. Анны 4-й степени «За храбрость», получившего личное дворянство, по наследству не передающееся?

Какой-нибудь доброхот вполне мог сигнализировать и о белогвардейском прошлом Катаева (его мобилизовали сначала красные, потом белые). В 1926 году в автобиографии он написал, что гражданская война на Украине «замотала в доску, швыряя от белых к красным, из контрразведки в чрезвычайку».

«Если почитать в одесских “Известиях” списки расстрелянных, то сама принадлежность к офицерству (не только белому, но и дореволюционному) могла стоить жизни. Так что у ЧК были все основания его убить», – считает Шаргунов. Да и «классовая благонадежность» внука протоиерея, сына надворного советника, преподавателя Епархиального и Юнкерского училищ, была сомнительна.

Герой рассказа «Восемьдесят пять» Валентина Катаева «знал, что это могло быть доносом, ошибкой, наконец… шуткой». Кто знал? Двадцатитрехлетний писатель, во время Первой мировой получивший личное дворянство, или его ровесник-чекист, бывший агент царской охранки Зельцман, которому «был выдан дворянский паспорт на имя Николая Николаевича Боброва»?

И далее: «Он уже видел себя введенным в пустой гараж, где одна стена истыкана черной оспой, и совершенно точно осязал на затылке то место, куда ударит первая пуля. Отяжелевшая кровь налила дубовые ноги, и легкая громадная пустота звенела и реяла вверху. Его вывели из подвала во двор, в ночь, где ноги бессильно скользили по черной земле, напитанной нефтью. А вверху, в пролете двух многоэтажных океанских корпусов, в сладкой синеве висело созвездие».

В «тюремных хрониках» – автобиографической повести «Отец» и рассказе «Восемьдесят пять» двадцатых годов – навязчивая мелодия смерти, проблески надежды, томительное ожидание гибели, подвалы, двор, пуля… И все это более чем через полвека в повести «Уже написан Вертер» повторяется: «У него был несколько выдающийся затылок. Теперь этот затылок упирался в железную скобу. Затылок преступника. Неужели в этот затылок вбежит пуля?»

Вместе с Валентином задержали и его младшего брата, которому суждено было стать знаменитым писателем Евгением Петровым и с Ильей Ильфом создать романы «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок». О своем пребывании в тюрьме Евгений, в отличие от старшего брата, никогда не упоминал. Молчали друзья и близкие. Или не знали?

От расстрела Валентина Катаева (и Евгения) спас его друг, художник, журналист, литератор и сотрудник советских спецслужб Яков Бельский (Биленкин). На этом писатель настаивал всю свою жизнь. Но только ли Бельский? Под подозрение в заступничестве попали многие, в том числе Сергей Ингулов (Рейзер) – революционер-подпольщик, секретарь Одесского губкома КП(б), член коллегии Одесской ЧК, позже ставший популярным фельетонистом и главным редактором ряда газет и журналов. А также Петр Туманов, следователь Одесской ЧК, завсегдатай литературных вечеров. Он узнал Катаева, когда с комиссией посещал тюрьму. Мог ли как-то повлиять на рассмотрение дела Катаева Яков Блюмкин (Наум Бесстрашный в «Вертере»), которого Валентин прекрасно знал? Вряд ли, но…

Замолвить слово за своего хорошего знакомого мог и поэт Владимир Нарбут, возглавивший южное отделение Всеукраинского бюро Русского телеграфного агентства – ЮгРОСТА. Под его началом в разное время работали Исаак Бабель (Лютый), Сергей Бондарин, Юрий Олеша, Сандро Фазини, Марк Тарловский, Эдуард Багрицкий, Валентин и Евгений Катаевы, Виктор Федоров, Михаил Файнзильберг и Дмитрий Бронштейн.

Скорее всего, заступников было несколько. На этом можно было бы поставить точку в расследованиях, если бы Алена Яворская, литературовед, заместитель директора Одесского литературного музея по научной работе, не обнаружила в отраслевом архиве СБУ протоколы заседаний Одесской ЧК 1920 года. Удалось документально подтвердить, что оба брата Катаева сидели в тюрьме и вышли на свободу на излете осени – 30 октября. Виктор Федоров не был обвинен в участии в «заговоре на маяке» или причастности к какой-либо подпольной организации. В вину ему вменяли «контрреволюцию» без каких-либо подробностей. Постановили заключить в лагерь на три года, куда художник прибыл 15 сентября. Неужели сам Котовский не смог добиться полного освобождения своего подопечного? Или все было не совсем так, как отражено в протоколе ЧК?

Архивные документы преподнесли и другие, абсолютно невероятные сюрпризы. Какие? Об этом чуть позже.

После Октябрьской революции власть в Одессе менялась беспрестанно. Вот лишь некоторые участники безумной свистопляски 1917–1920-х годов: прокадетская Городская дума, социалистический Румчерод, Советы, австро-германские оккупанты, войска Антанты, Центральная Рада, гетманщина Скоропадского, Директория УНР, Добровольческая армия генерала Деникина, Вооруженные силы Юга России (ВСЮР). И в финале – РККА и Советы.

За какие-то неполные четыре года в Одессе и на ее окраинах действовали (зверствовали?) гайдамаки, петлюровцы, махновцы, анархисты, эсеры, красноармейцы, белогвардейцы, агенты английской, французской, польской разведок, партизаны, подпольщики-коммунисты во главе с Борисом Северным (Юзефовичем), контрразведчики-большевики, среди которых одной из самых ярких фигур был художник-плакатист Яков Бельский (Биленкин). Был даже подпольный военно-революционный повстанческий штаб во главе с Сергеем Ингуловым (Рейзером), готовивший захват власти в городе. Не дремали и криминальные элементы во главе с Мишкой Япончиком – легендой бандитской Одессы. Правда, и уголовники иногда «краснели» и оказывали разного рода услуги революционерам. Вот далеко не полный перечень действующих лиц зловещей трагедии на грани абсурда.

Все это время кровавая карусель крутилась безотказно: расправы, расстрелы без суда и следствия, похищения, пытки, погромы, насилие, мародерство, грабежи… И вопреки всему проблески мирной жизни – концерты, литературные вечера, художественные выставки.

В начале февраля 1920 года части Красной армии окончательно заняли Одессу. В городе в очередной и уже последний раз установилась советская власть. Но ситуация не стабилизировалась: преступность не исчезла, шайки уголовников бесчинствовали, действовали подпольные белогвардейские, петлюровские и врангелевские группы, шныряли агенты всевозможных контрразведок. Шпионаж, заговоры, попытки восстаний и… диктатура пролетариата, красный террор.

Навести порядок в городе предстояло Одесской губернской чрезвычайно-следственной комиссии (ОГЧК). Начались облавы и массовые аресты, хватали всех подряд: от мелких воришек и спекулянтов до рецидивистов, от бывших офицеров царской и Добровольческой армии до чекистов-коммунистов, злоупотреблявших властью. Да и просто «подозрительных» граждан не обходили вниманием.

Неразбериха, перестрелки, обыски, аресты, «экспроприация экспроприаторов», а по сути, узаконенный грабеж всех и вся. Задержать, а порой и пристрелить на месте могли любого.

Багряные отблески зловещих событий тех лет легли на страницы протоколов ЧК.

В конце последнего месяца зимы состоялось первое заседание ОГЧК. Похоже, это была попытка хоть как-то разгрузить переполненные тюрьмы, где люди часто находились без предъявления какого-либо обвинения, не зная, за что их арестовали.

Согласно протоколу от 28 февраля 1920 года, который хранится в Галузевом архиве СБУ в Киеве, «присутствовали Северный, Горб, Кирилл, Левин, Юрко. Слушали:

1. О составе коллегии О. Г. Ч.К.

2. О порядке освобождения арестованных». Рассмотрение дел по существу (по существу ли?!) началось чуть позже.

В феврале работой ОГЧК руководил Борис Северный (Юзефович). Во время интервенции и белого террора он, как и многие его коллеги по чрезвычайке, находился на нелегальном положении и весьма успешно взаимодействовал с криминальными личностями, помогавшими уходить от преследований. Теперь настало время отдавать долги. Понятно, что такое положение дел не могло не сказаться на эффективности работы чрезвычайки.

Для усиления борьбы с преступностью и врагами советской власти в Одессу прибыл отряд опытных сотрудников спецслужб из разных украинских и русских городов: 79 человек во главе со Страхом – Станиславом Реденсом. В марте Реденс возглавил Одесскую ЧК, а его заместителем стал Макс Дейч (Маркин в «Уже написан Вертер»).

Чекисты свирепствовали. Аресты продолжались и продолжались. И не было им конца… Попали в беду братья Катаевы, Виктор Федоров, два художника из их компании и звезда одесского поэтического олимпа, автор «Креолки».

В начале лета заседания ОГЧК продолжались. В июне решалась участь поэта, о тюремном прошлом которого никто не знал. Или почти никто. Позже он написал «Побоями нас нянчила страна». Эта срока и стала названием статьи Алены Яворской, которая, изучив архивные документы Одесской чрезвычайки, обнаружила дело Эдуарда Багрицкого.

На заседании ОГЧК 5 июня судьбы вершили Реденс, Дейч, Заковский и Уральцев. Согласно протоколу, рассматривались 56 дел. Всего 92 фигуранта, из которых 20 приговорены к смертной казни.

Логика приговоров непостижима: обвиненных в одних и тех же преступлениях могли расстрелять или освободить, заключить в лагерь или отпустить на все четыре стороны, исключить из партии, отстранить от должности или отправить на фронт кровью искупать свою вину. Обоснованность и справедливость вердиктов сомнительна. Никакой системы в разбирательствах не прослеживается. Судя по всему, документы, обличавшие подследственных, находились в полном беспорядке. На всех пятнадцати страницах протокола полная неразбериха – винегрет из разнородных по составу преступления дел противников и классовых врагов советской власти, белогвардейских лазутчиков, контрреволюционеров, красных военкомов и партработников, совершивших преступления по должности, тюремщиков, помогавших бежать заключенным, взяточников, расхитителей казенного имущества, а также людей, задержанных для выяснения личности.

Впечатление, что безумный фокусник безразлично тасовал колоду человеческих судеб.

Первым слушалось дело № 1652 Ткачука Алексея Даниловича по обвинению в бандитизме. Потом – Крушинской-Замойской Марии Николаевны, подозревавшейся в службе в контрразведке. Третьим стал Копылов Павел Григорьевич, обвиненный в издевательстве над политическими. Следующим рассматривалось дело № 1960 братьев Николая и Михаила Бобковых по обвинению в контрреволюции. Все приговорены к расстрелу.

Далее разные меры наказания назначались бывшим офицерам, провокаторам, шпионам, взяточникам и спекулянтам. В середине заседания слушалось «дело 2344/235 Москалева Константина Мефодиевича 43 лет – служащего завода Ропита по обвинению в хищении 3 1/2 фунт. резины. Постановили: заключить в лагерь сроком на 6 месяцев». И сразу за этим № 2213/206 «Дело Начморсвязи Беренцова и Военкома Гобой в незаконной выписке рапорта на требование 5 ведер ректификованного [так!] спирта». Дело прекратили. Арестованных не оказалось. Были ли подозреваемые отпущены ранее или расстреляны при задержании, не известно.

Пожалуй, одним из самых парадоксальных стало разбирательство по делу № 1893 некоего Михаила Блюмштейна и сотрудника Центральной транспортной чрезвычайной комиссии Дмитрия Лисовского за подложный донос. «Постановили: Блюмштейна заключить в лагерь сроком на 2 года, сообщить Губпаркому [так!] на предмет исключения его из партии как кокаиниста, Лисовского направить в Губвоенком для отправки его на фронт».

По семи делам о контрреволюции задержали 12 человек. Семеро заключенных были приговорены к расстрелу, а дело № 505, по которому проходили четыре человека, передано в Ревтрибунал. Вряд ли они уцелели. На свободу вышла лишь некая Петрова Евгения Петровна 22 лет (№ 2124).

Вот такая чехарда!

По непонятным причинам на заседании ОГЧК 5 июня чекисты весьма лояльно отнеслись к одиннадцати обвиняемым в службе в контрразведке. Из них только один подлежал уничтожению. Трое отправлены в лагерь. Семеро освобождены, дела прекращены.

Среди счастливчиков, выпущенных на волю, был Эдуард Багрицкий. Его судьба решалась после слушания о (растрате) укрывательстве оружия (виновный отправлен в лагерь) и перед делом по обвинению в службе в карательном отряде при Добрармии (подозреваемый отпущен).

Дело Багрицкого в списке значилось семнадцатым. «Слушали: Дзюбина (Багрицкого) Эдуарда Годелевича и Цапенко Николая Ивановича по обвинению в службе в контрразведке. Постановили: Дзюбина и Цапенко освободить, дело о них прекратить. Дело кв. 12472». На полях запись красными чернилами: «См. агентуру Александрова в Крыму. V–VI–1920». Что означает эта таинственная приписка? К кому она относится – к Дзюбину (Багрицкому) или никому не известному Цапенко, чья дальнейшая судьба неизвестна? Эту загадку еще предстоит разгадать.

В застенках ЧК Багрицкий, вероятно, провел около месяца. Кто вызволил поэта из темницы? Возможно, тот же, кто и Валентина Катаева, – их друг Яков Бельский. В одесском литературном музее и семейном архиве хранятся фотографии, где вместе запечатлены Багрицкий, Катаев, Бельский. Мог ходатайствовать за своего хорошего знакомого и будущего подчиненного и Владимир Нарбут. Кто еще?

«Эдуарда Дзюбина выпустили из ЧК. А Эдуард Багрицкий словно бы там и не оказывался. Ни одного упоминания об аресте поэта в воспоминаниях современников нет. Не вспоминают об этом родные и друзья. <…> А между тем об этом знал как минимум один человек», – написала Алена Яворская. Кто знал?

О неустроенном, ободранном, вечно голодном, склонном к отчаянным авантюрам и «самым невероятным комбинациям» Багрицком ходило множество анекдотов. Как очередная байка воспринимался и пассаж в рассказе Валентина Катаева «Бездельник Эдуард» (1920): «Я мог бы рассказать о том, как он обольстил девицу, подающую обед в коммунальной столовой, чтобы получить лишнюю порцию каши, или о том, как он проник в контрреволюционное подполье, где в течение двух недель тянул таинственные деньги с пылкого, но слишком глупого капитана, вскоре, конечно, расстрелянного».

Как считает Яворская, это описание реальных событий и возможный намек на причину ареста. А если так, то что за загадочный капитан? Откуда он взялся, не из Крыма ли? Гипотетический врангелевский десант? Имеет ли все это какое-то отношение к агентуре какого-то Александрова, упомянутого в протоколе ЧК? Во что же «вляпался» Багрицкий? Вопросы, вопросы и еще раз вопросы…

На заседании Малой коллегии ОГЧК 1 сентября дела, как и на предыдущих слушаниях, рассматривались вперемешку, в документах явно царил хаос. В этот день решалась судьба трех художников. Двое из них, Михаил Файнзильберг (брат Ильи Ильфа) и Дмитрий Бронштейн, сидели без предъявления обвинения, а вот третий – Виктор Федоров (Димка в повести «Уже написан Вертер») – знал, за что его арестовали.

Первым слушали дело шести человек. В чем они обвинялись, неизвестно, в документах никаких записей по этому поводу нет. Итак, № 1279/4456 «Дело гр. гр. Лившиц Мери Михайловны, Шевченко Карпа Григорьевича, Бронштейна Дмитрия Ильича, Троицкого Михаила Иреоновича, Файнзильберга Михаила Арнольдовича, Крыштафовича Владимира Антоновича.

Постановили: Освободить под подписку о невыезде из гор. Одессы, выдав на руки все конфискованные документы. Дело передать в разведку. Выдать также деньги и вещи, забранные при аресте».

Михаила Файнзильберга и Дмитрия Бронштейна должны были выпустить из тюрьмы 1 августа. Но что произошло на самом деле, неизвестно. Смущают даты в удостоверении Бронштейна, обнаруженном в фонде Радиотелеграфного агентства Украины. Согласно документу, художник «находился на службе в ЮгРАТАУ с июня по сентябрь 1920».

Возможно, решение ЧК об освобождении было оформлено уже после того, как художники были на свободе. В той неразберихе могло происходить все что угодно. Ну не оказалось же арестованных по делу № 2213/206, которое рассматривалось 5 июня. И это не единственный пример отсутствия обвиняемых.

О злоключениях своих приятелей и коллег по работе в ЮгРОСТА знал Марк Тарловский. В стихотворных мемуарах об Эдуарде Багрицком «Веселый странник» (1935) он упоминает рано умершего Дмитрия Бронштейна:

Тарловский не обошел вниманием и Михаила Файнзильберга, известного как МАФ, Мифа (а для друзей просто Миша рыжий):

Паскуды, малявы… Теперь, когда стали доступны протоколы ОГЧК, присутствие в тексте тюремного жаргона многое объясняет. Равно как и упоминание чрезвычайки в связи с Валентином Катаевым, который, кстати сказать, свой арест не скрывал.

В «Веселом страннике» пять друзей (Э. Багрицкий, Л. Славин, И. Ильф, Ю. Олеша и В. Катаев) обсуждают сомнительного типа с тюком. Очередь доходит до «артиллериста-фронтовика»:

Три бывших арестанта в «Веселом страннике» обнаружены. Но в поэме, посвященной Багрицкому, нет ни единого намека на тюремное заключение самого поэта. Катаев знал, а Тарловский нет? Или это был «заговор молчания»?

На сентябрьском заседании Малой коллегии ОГЧК Виктора Федорова и Сергея Хрусталева официально обвинили в контрреволюции. Такая формулировка часто встречается в протоколах ЧК, но она весьма обтекаемая и не содержит никакой конкретики. Хотя было известно, что Федоров и Хрусталев работали на прожекторной станции на мысе Большого Фонтана и имели отношение к «врангелевскому заговору на маяке».

Вся история весьма сомнительная, запутанная, будто бы искусственно созданная.

Сотрудники прожекторной станции помогали контрабандистам, о чем стало известно чекистам. Но почему-то сразу никого не задержали. Плюс к криминальным делишкам на станции затевалась встреча белого десанта из Крыма. Задача – отключить прожектор, когда в одесский залив войдут врангелевские суда. В это же время должно было начаться антибольшевистское восстание. Но никого десанта не было. 12–13 июня начались аресты. Взяли человек сто, и среди них – Хрусталева и Федорова. А примерно через полтора месяца их дела уже рассматривала Малая коллегия ОГЧК.

Согласно протоколу, 1 сентября «Слушали: дело гр. Федорова Виктора Александровича, 22 л. по обвинению в к. Революции. Сод. в Губтюрьме. Постановили: Заключить в лагерь Принуд. Работ на три года. Все отобранное конфисковать. Дело прекратить и сдать в архив. Отметка об исполнении: Росп. о прин. от 15/IX за № 1476 за подписью тов. Беккера». Аналогичное решение было вынесено и в отношении Хрусталева Сергея Львовича. И та же отметка об исполнении.

Арестованы друзья по несчастью были с солидной группой врагов советской власти, готовивших переворот. Но участь Федорова и Хрусталева решалась на проходном заседании, где никаких других предполагаемых заговорщиков не было и в помине. Впечатление, что кто-то ловко выдернул их из общей арестантской колоды. Кто по просьбе, ходатайству или даже требованию Григория Котовского мог это сделать? Макс Дейч или кто-то другой?

В лагерь Виктор Федоров и Сергей Хрусталев поступили 15 сентября 1920-го и должны были отбывать наказание три года. Так следует из решения комиссии Губчека и отметки об исполнении приговора. Но вскоре Федоров каким-то чудным образом был освобожден и стал работать в ЮгРОСТА под руководством Нарбута. В фондах Одесского историко-краеведческого музея хранится эскиз «Рабочий с факелом призывает угнетенных к свету» В. Федорова с датой «7/Х 20 г.» в правом углу. Более того, в середине октября Виктор Федоров бежал в Румынию.

Как удалось художнику освободиться из лагеря или туда вовсе не попасть? Скорее всего, произошло как в «Вертере». Решение выполнили только на бумаге, а на самом деле отпустили. Правда, в повести речь шла о приговоренном к расстрелу, но сути это не меняет.

«Кто-то взял его некогда за плечо и повел, но не в гараж, а в другую сторону, в то время как за его спиной через небольшие промежутки стучали винтовочные выстрелы, и он понял, что жизнь его спасена. <…> Незнакомый с темным лицом опустился вниз по множеству лестниц и подошел к Ангелу Смерти – светлоглазый с русым чубом, – который держал в руке список. Находясь как бы уже по ту сторону жизни, Дима тем не менее все видел и слышал, но только не мог понять смысла происходящего. – Хорошо. Выстрел пойдет в кирпичи, а юнкера мы покажем, как выведенного в расход. Но имей в виду… Даже в темноте Дима увидел подозрение, мелькнувшее в фосфорических глазах Ангела Смерти».

Кому на самом деле довелось заглянуть в глаза самого «Ангела Смети» – Михаила Вихмана, коменданта Губтюрьмы, следователя и палача ЧК, о жестокости которого ходили легенды? Федорову или Катаеву? Обоим?

Заседание ОГЧК 28 октября, проходившее под председательством Макса Дейча, разительно отличалось от предыдущих. Рассмотрение дела, очевидно, было хорошо подготовлено. Заголовок протокола говорит сам за себя – «Дело подпольной белогвардейской организации». Всего 193 человека. Больше половины – расстреляны.

Сообщение о раскрытии масштабного антисоветского заговора появилось в «Известиях» лишь 26 ноября 1920 года, спустя почти месяц после заседания коллегии ОГЧК. Газета писала: «Число участников этого дела достигает 194 чел. и представляет собой огромную контрреволюционную организацию, в которой сплелись белополяки, белогвардейцы и петлюровцы». Откуда появилась лишняя «человеческая единица», которой в протоколе нет? Опечатка? Или…

Многоликий Ангел Смерти распростер над жертвами и их палачами окропленные кровью крылья и замер в ожидании.

По делу, согласно протоколу, проходили 193 человека, 102 обвиненных были приговорены к высшей мере наказания, 9 отправлены в лагерь и 79 освобождены, среди них – братья Катаевы. Судьба трех несовершеннолетних кадетов (№ 19, 20 и 21) неизвестна, так как материалы были направлены на доследование.

Первым в протоколе значится руководитель белогвардейского заговора, целью которого было свержение советской власти: «Макаревич-Слюсаревский Сергей Павлович, он же Николай Сергеевич, 25 лет (быв. поручик). Слюсаренко-Макаревича как главу подпольной организации, служившего офицером в личном конвое ген. Драгомирова и намечавшегося начальником контрразведки, РАССТРЕЛЯТЬ, имущество конфисковать».

Второй в списке – Николаев Петр Константинович, 50 лет (фамилия Николаев в «Вертере» есть). Постановили: «Николаева П. К. как участника Кубанских походов, непрерывно служившего в Добрармии и намечавшегося начальником агентуры будущей контрразведки, РАССТРЕЛЯТЬ, имущество конфисковать. Приказ т. Юрьеву № 50 исполнен в ночь на 30 окт. 1920 г. Мандат на конфиск. № 12785 исп. т. Рознбергом кв. от хр. № 3998 № 71».

В отличие от сумбурных весенне-летних протоколов ЧК, тут нет абстрактных обвинений в контрреволюционной деятельности. Все предельно конкретно. Во всех случаях указана суть предъявленного обвинения, по крайней мере, четкость формулировок в расстрельных приговорах или записях о направлении обвиняемых в места лишения свободы. В тех же случаях, когда подозреваемых выпускали на волю, решение гласило: «Освободить как непричастных». Причем во второй половине списка оказалось существенно меньше осужденных, чем в первой. И еще одна особенность – среди арестованных много родственников, порой целые семьи.

В рамках «Дела подпольной белогвардейской организации» приговорили к расстрелу трех братьев Зеленовых (№ 66 – Дмитрий Кузьмич, 20 л., № 72 – Иван Кузьмич, 17 л., № 73 – Петр Кузьмич, 27 л.), «являвшихся членами петлюровской организации, в чем каждый сознался». При этом как непричастный был отпущен Зеленов Василий Кузьмич, 23 л. В списке он 189-й.

Уничтожили супругов Губер: № 39 – Елену Алексеевну, 43 лет, «княгиню, предложившую свои услуги членам организации и принимавшую участие в работе таковой», и № 60 – Александра Богдановича, 65 лет, «как бывш. полковника, принимавшего у себя на дому представителей организации для переговоров».

Лишили жизни всех Венгржановских. В повести «Уже написан Вертер» упоминается полька, аристократка, красавица и участница заговора Венгржановская. «Они решили поднять восстание, захватить город и, перебив комиссаров и коммунистов, передать его великой Польше “от моря до моря”, войску маршала Пилсудского. Старая мечта польской шляхты завладеть этим городом на Черном море». Имя не названо. Судя по возрасту, это Анна, ровесница Валентина Катаева. В списке двадцатитрехлетняя Анна Брониславовна шестнадцатая.

«Венгржановскую – резидента польского пункта, занимавшуюся шпионажем 2 года, снабжавшую всех деньгами, получаемыми из Варшавы – расстрелять, имущество конфисковать. Приказ т. Юрьеву исполнен в ночь на 30-е окт. 1920 г.».

Среди приговоренных мать, две сестры Анны и, возможно, ее дядя.

№ 46 – «Венгржановская Мария Викторовна, 59 л. Венгржановскую как хозяйку явочной квартиры – расстрелять, имущество конфисковать. Приказ т. Юрьеву № 50 исполнен в ночь на 30-е окт. 1920 г.».

Следующие в списке – Елена Брониславовна и Мария Брониславовна 18 и 26 лет. Вердикт: «Обоих как бывших в курсе дел и помогавших работе организации – расстрелять, имущество конфисковать. Приказ т. Юрьеву № 50 исп. в ночь на 30-е окт. 1920 г. Мандат на конфиск. № 12124 и 12122 т. Волошином кв. от хр. № 101».

Пятидесятым в списке шел «родственник шпионки, бывший в курсе всех дел организации» Венгржановский Климентий Аркадьевич (он есть в «Вертере»). Приговорен к смерти. «Приказ т. Юрьеву № 50 исполнен в ночь на 30-е окт. 1920 г. Мандат на конфиск. № 12143 исп. т. Лебедем кв. от хр. № 3987 № 51 и 52».

«Как бывших офицеров, членов подпольной организации» к высшей мере наказания осудили 12 человек, начиная с № 84 Николаева-Николаенко Василия Васильевича, братьев Скулишевских (№ 85 и 87) и заканчивая № 95 Кабановым Николаем Сергеевичем. Если до этого приговор выносился каждому обвиняемому отдельно, то теперь он стал общим для группы в несколько человек. Запись делалась поперек страницы со списком. Так же выносились и оправдательные вердикты.

Ближе к концу октябрьского протокола ОГЧК людей, избежавших смертной казни, становится больше. Причем как семьями сажали, так и отпускали. Удача улыбнулась юным брату и сестре Иваненко: № 135 – Павел Гаврилович, 16 л., и № 136 – Мария Гавриловна, 20 л., сестрам Еркович-Ерченко (№ 178 и 179) и семьям Апостоловых и Длуских. Уцелели супруги Тюрины (№ 163 и 164) и семья Стребуль: № 168 – Вера Васильевна, 23 г., № 169 – Анна Васильевна, 17 л., и № 170 – Софья Юльяновна, 44 л. Приговор опять один на всех: «Как непричастных к делу организации ОСВОБОДИТЬ». И приписка: «Документы и вещи выдать по норме». И под этой размашистой резолюцией счастливые номера 165 и 171, которые достались братьям Катаевым.

№ 165 – «Катаев Валентин Петрович 23 л. Освобожд. по ордеру № 239. Коменд. ОГЧК 30.Х.20 г.» и № 171 – «Катаев Евгений Петрович 17 л. Освобожд. по ордеру № 245. Коменд. ОГЧК 30.Х.20 г.».

Таким образом, протоколы заседаний ОГЧК подтвердили версию Сергея Шаргунова о непричастности Валентина и Евгения Катаевых к «заговору на маяке».

Какой же остросюжетный миф развенчан! А какой бы мог получиться шпионский детектив, даже триллер. Красный террор. Бывший прапорщик царской армии, сначала сражается на стороне белых, а затем участвует в антисоветском заговоре. Пароли, явки, погони, перестрелки… Секретные донесения, которые доверили бы доставлять семнадцатилетнему брату офицера. Непременно под покровом ночи. Он выходил бы в море, каждую секунду опасаясь, что луч маяка скользнет по его лодке, и… Но все это лишь фантазии, к реальности никакого отношения не имеющие.

«30 октября 1920 из здания ЧК на Маразлиевской улице вышли молодой человек, в прошлом офицер, и подросток-гимназист – братья Катаевы», – написала Алена Яворская. «Старший брат будет бравировать историей ареста, фактом отсидки – и в двадцатые, и в восьмидесятые годы. Младший об этом не будет ни вспоминать, ни упоминать – но в его биографии на долгие годы изменится дата рождения – с 1902 на 1903 (во время допросов он убавил год, надеясь избежать расстрела)».

Шесть арестантов ЧК – Эдуард Багрицкий, Виктор Федоров, Дмитрий Бронштейн, Михаил Файнзильберг, Валентин и Евгений Катаевы – уцелели, вышли на свободу и попали под крыло Владимира Нарбута, главы ЮгРОСТА.

Кто заставил Ангела Смерти отвести свои «фосфорические» очи от молодых художников и поэтов? Яков Бельский, Сергей Ингулов, Петр Туманов, Андрей Соболь, Владимир Нарбут или кто-то еще?[1]

Такое впечатление, что вся Одесса за годы Гражданской войны превратилась в моток, точнее клубок тончайших нитей человеческих судеб. Красные командиры, бандиты, коммунисты-подпольщики, ставшие сотрудниками ЧК, художники, писатели, поэты, читавшие революционные стихи на вечерах, на которые захаживали чекисты… Все так или иначе знали друг друга в лицо или через пресловутые «шесть рукопожатий». Впрямую ходатайствовать за арестантов товарищи «с холодной головой и горячим сердцем» не могли, но попросить по-дружески или просто невзначай замолвить слово – вполне. «Это не враг, его можно не расстреливать», – весьма подходящая фраза.

Позже один из шести бывших арестантов-югростовцев написал:

И еще лучше:

Автор благодарит Алену Яворскую за предоставленные материалы.

Шаргунов С. Катаев. Погоня за вечной весной. М., 2017. С 101–103.

Лущик С. З. Катаев В. П. Уже написан Вертер. Реальный комментарий к повести. Одесса, 1999.

Катаев В. П. Отец. Собр. соч. в 10 т. Т. 1. М., 1983. С. 189.

Валентин Петрович Катаев // Писатели: Автобиографии и портреты современных русских прозаиков. М., 1926. С. 142.

Катаев В. П. Восемьдесят пять. Собр. соч. в 10 т. Т. 1. М., 1983. С. 250–251.

Протоколы заседания малой коллегии Одесской губ. Чрезвычайной комиссии. Протокол от 1 сентября 1920. ГДА СБУ. Ф. 6, оп. 3, д. 285.

Протоколы заседаний комиссии Одесской Губ. Чрезв. Следств. Комиссии с 28/II по 14/VI 1920. Протокол 28 февраля 1920. ГДА СБУ. Ф. 6, оп. 3, д. 282.

Протоколы заседаний комиссии Одесской Губ. Чрезв. Следств. Комиссии с 13/VI по 3/XI 1920. Протокол от 5 июня 1920. ГДА СБУ. Ф. 6, оп. 3, д. 283.

Яворская А. «Побоями нас нянчила страна!» Один день Одесской Губчека и Эдуард Багрицкий // Дерибасовская-Ришельевская. Одесса, 2020. № 81. С. 214–231.

Общество независимых художников в Одессе: Библиографический справочник / сост. О. М. Барковская. Одесса, 2012. С. 111.

Тарловский М. А. Молчаливый полет. Серия: Серебряный век. Паралипоменон. М., 2009.

Протоколы заседаний комиссии Одесской Губ. Чрезв. Следств. Комиссии с 13/VI по 3/XI 1920. Протокол от 28 октября. ГДА СБУ. Ф. 6, оп. 3, д. 283.

Бугреева А. С. «Настоящие мастера» (художники и поэты) Одесского ЮгРОСТА // Вісник Одеського історико-краєзнавчого музею. 2012. Вип. 11. С. 72.

Яворская А. Л. Контрреволюция не спит. «Дело подпольной белогвардейской организации» и повесть В. Катаева «Уже написан Вертер». По материалам Отраслевого архива СБУ // Дерибасовская-Ришельевская. Одесса, 2020. № 82. С. 233–255.

Братья Стругацкие в своей творческой карьере не раз переживали и взлеты, и падения. На их долю выпадали и шумные успехи, и гонения.

Впервые мощный удар всесильного партийного аппарата на них обрушился весной 1966 года. Заместитель заведующего отделом пропаганды и агитации ЦК КПСС Александр Яковлев вместе с инструктором сектора издательств ЦК Иваном Кириченко подготовил зубодробительную – на десяти страницах – записку о серьезных недостатках в выпуске научно-фантастической литературы. Два партфункционера выражали беспокойство по поводу того, что в эту область литературы проникли «идейно-чуждые влияния, идеалистические философские концепции, пессимистические настроения». Но свои тезисы они подкрепили примерами из творчества одних Стругацких.

Пикантность ситуации заключалась в том, что ранее главный теоретический журнал партии «Коммунист» дважды восхвалял произведения братьев. Один раз Стругацких похвалили два теоретика жанра: Е. Брандис и В. Дмитриевский, а во второй раз о них одобрительно отозвались уже два практика: М. Емцов и Е. Парнов. Функционеры же из Агитпропа ЦК утверждали, что «Коммунист» в обоих случаях допустил ошибки.

В своей пасквильной записке Яковлев и Кириченко обрушились на две повести Стругацких: «Попытка к бегству» и «Хищные вещи века». В первой им не понравилось, как писатели отразили быт будущего коммунистического общества, когда земляне стали бы проводить свои отпуска на неисследованных планетах. Во второй же повести партаппаратчиков возмутила выдуманная фантастами Страна Дураков, которая оказалась начисто лишенной классовой структуры.

Что же предлагали Яковлев и Кириченко? Во-первых, дать в журнале «Коммунист» «обстоятельную критическую статью об ошибочных тенденциях в современной научно-фантастической литературе» (РГАНИ, ф. 5, оп. 33, д. 236, л. 104). Во-вторых, укрепить издательство «Молодая гвардия», которое до этого давало Стругацким «зеленую улицу», квалифицированными кадрами. И, в-третьих, провести профилактическую работу с руководством Комитета по печати, Союза писателей СССР и редакторами газет и журналов.

После такой разгромной справки все в издательском и писательском мирах ждали оргвыводов: серии отставок и выдвижения на первые позиции в управлении культурой мракобесов.

Сами Стругацкие не сомневались, что будут отовсюду изгнаны и больше печататься никогда не смогут. И, кстати, кое-что чиновниками в этом плане уже было предпринято. В частности, Аркадия Стругацкого попытались забаллотировать на выборах в бюро творческого объединения прозаиков Московской писательской организации. Но, к неожиданности партийных надзирателей, за опального фантаста вступился бывший разведчик Роман Ким, который, как все знали, был вхож во многие кабинеты не только Старой площади, но и даже Кремля.

Однако от дальнейшей травли писателей спас все-таки не Ким. Если записка Яковлева и Кириченко была бы передана на рассмотрение Секретариату ЦК КПСС, вряд ли бы репрессивную машину что-либо остановило. Обычно на заседаниях Секретариата по подобным запискам принимались самые крутые решения: виновных тут же увольняли. Но два партфункционера выбрали для своего пасквиля не самое удобное время. Все высшее партруководство было занято подготовкой к XXIII съезду КПСС, и секретарям ЦК оказалось не до фантастики.

Лишь через девять месяцев, 22 декабря 1966 года, сотрудник Агитпропа Ираклий Чхиквишвили дал справку, что аппарат сделал по записке Яковлева и Кириченко: пересмотрел все издательские планы, укрепил в «Молодой гвардии» кадры и проследил за тем, чтобы редакция «Коммуниста» заказала статью о фантастике, после чего пасквиль на Стругацких был сдан в архив.

Позже выяснилось, что Чхиквишвили, мягко говоря, всех перехитрил. В чем это выразилось? Он за укрепление кадров выдал перевод директора издательства «Молодая гвардия» Юрия Мелентьева в партаппарат на должность сразу заместителя заведующего отделом культуры ЦК КПСС. Представляете, человека серьезно повысили, а партфункционер представил это как наказание. Каково?

Другие же сотрудники издательства «Молодая гвардия», причастные к публикациям произведений Стругацких, никак не пострадали. На своих местах остались и главный редактор издательства Валерий Осипов, и заведующий редакцией фантастики Сергей Жемайтис, и рядовые редакторы.

У самих же братьев после этой истории вдруг случился творческий зуд. Они в короткие сроки написали «Сказку о Тройке», повести «Улитка на склоне», «Обитаемый остров», «Отель “У Погибшего Альпиниста”» и некоторые другие вещи. И почти все они сразу же были напечатаны в журналах. В частности, «Сказка…» появилась в иркутском альманахе «Ангара», московская «Юность» тиснула «Дело об убийстве», а «Малыша» опубликовал новый ленинградский журнал «Аврора».

На волне успеха Аркадий Стругацкий в 1970 году решил напомнить о себе и брате издательству «Молодая гвардия». Он сообщил заведующему редакцией фантастики Сергею Жемайтису, что хотел бы вместе с родственником выпустить у него книгу «Неназначенные встречи» из трех повестей: «Дело об убийстве», «Малыш» и «Пикник на обочине». Одна из этих повестей уже была набрана в журнале «Юность». Вторую приняли к печати в «Авроре». А третью еще предстояло дописать.

Заявка Аркадия Стругацкого ни у кого в издательстве возражений не вызвала. Правда, писателя предупредили, что договор с ним заключат и выплатят аванс только после предоставления в редакцию всей рукописи сборника. Но это условие Стругацкие выполнили лишь осенью 1972 года – после того, как «Пикник на обочине» в трех номерах дала «Аврора». А вот издатели стали тянуть волынку.

Самым нетерпеливым и обидчивым оказался Аркадий Стругацкий. 21 апреля 1973 года он обратился с жалобой к заместителю заведующего отделом культуры ЦК КПСС Альберту Беляеву. Партаппаратчики потребовали от издателей объяснений. Руководство «Молодой гвардии» сообщило, что у заведующего редакцией фантастики Жемайтиса после прочтения рукописи возникли сомнения. В частности, его в повести «Пикник на обочине» напугали «ожившие покойники» и не устроил пессимистический конец. По словам издателей, Аркадий Стругацкий пообещал кое-что в «Пикнике» вместе с братом переделать. Однако в реальности он ограничился косметическими правками.

Позже издатели напомнили писателю: «Вы произвели чистку эпизодов, где появляются “живые покойники”, а в третьей главе сочли даже необходимым разъяснить, что “покойники” собственно и не покойники вовсе, а муляжи людей, синтезированные в соответствии с той непостижимой программой, по которой живет и функционирует “Зона”» (РГАНИ, ф. 100, оп. 2, д. 1116, л. 20).

А издатели ждали от Стругацкого совсем других переделок. Но писатель ведь предупреждал, что финал при любых обстоятельствах останется прежним. Концовка не изменится. Пессимизм не исчезнет.

«Он (конец. – В. О.), – заявлял Аркадий Стругацкий издателям еще весной 1973 года, – может быть только таким, как он есть. Повесть, как нам кажется, следует либо не принимать совсем, либо принимать только с этим неизбежным финалом».

Ситуацию попробовал смягчить главный редактор «Молодой гвардии» Валентин Осипов. Несмотря ни на что, он пообещал фантасту в кратчайшие сроки заключить договор – лишь бы тот прекратил писать жалобы в ЦК, а саму книгу включить в план издания 1975 года.

Стругацкий поверил издательскому начальству, а оно, однако, торопиться выполнять свое слово не стало. Писателю пришлось вновь обращаться в ЦК. Он возмущался, что директор «Молодой гвардии» Валерий Ганичев третий год уклоняется от встреч с ним. Секретарь ЦК по пропаганде Петр Демичев поручил двум сотрудникам отдела культуры ЦК – Альберту Беляеву и Геннадию Гусеву – выяснить, в чем дело.

Ганичев сообщил, что ничего страшного не произошло. Сначала издатели уточняли состав книги, потом занимались редактурой текстов. Договор с фантастом он пообещал заключить не позднее сентября 1974 года, а книгу выпустить во втором квартале 1975 года.

Но вскоре Ганичеву стало не до Стругацких. Договор с писателем он подписал только 17 октября 1974 года.

По договору в сборник «Неназначенные встречи» должны были войти «Малыш», «Пикник на обочине» и «повесть о проблемах контакта с внеземными цивилизациями в коммунистическом будущем».

Но вскоре сменился завредакцией фантастики. Центристу Жемайтису Ганичев предпочел поклонника волхвов Юрия Медведева. Тот сразу потребовал от Стругацких убрать из рукописи «Дело об убийстве». Взамен он посоветовал включить в книгу другую повесть – «Трудно быть богом». Не сразу, но братья пошли на это. А летом 1975 года у издателей появились новые претензии. Завредакцией Медведев и редактор Д. Зиберов заявили братьям, что «Пикник на обочине» никуда не годится. Не та концовка!

Возмущенный Аркадий Стругацкий тут же рванул в ЦК ВЛКСМ. Теперь его книгой занялся новый главный пропагандист комсомола – Анатолий Деревянко. Что интересно, по основной специальности Деревянко был археологом. А тут ему предложили решить судьбу фантастической повести.

После некоторых колебаний секретарь ЦК комсомола Деревянко дал подчиненному ему издательству указание: «совместно с авторами устранить некоторую перегруженность языка этой повести вульгаризмами и жаргонной лексикой» (РГАНИ, ф. 100, оп. 2, д. 1116, л. 14). Но что Медведеву какой-то комсомольский функционер! Он сам себе указ.

Ничего поправлять в повести Стругацких Медведев и не собирался. Он стал искать другие предлоги, чтобы зарубить новую книгу популярных писателей.

Когда Стругацкие разгадали его маневры, они подготовили новое обращение к Беляеву. Фантасты сообщили в ЦК КПСС: «Наша повесть “Пикник на обочине” выполняет важнейшую идеологическую задачу: показать конкретно, в зримых художественных образах, как буржуазная идеология, капиталистический строй жизни ежедневно и ежечасно пожирает мозг и души людей мира свободного предпринимательства» (РГАНИ, ф. 100, оп. 2, д. 1116, л. 23).

Стругацкие спрашивали: как же так, их «Пикник…» высоко оценили рецензенты журналов «Литературное обозрение» и «Юность», кроме того, повесть перевели и издали чехи, немцы, болгары, поляки и венгры, и только один Медведев уперся рогом.

Однако Беляев оказался бессилен. Аркадий Стругацкий вынужден был обратиться к партаппаратчикам более высокого ранга. 12 июля 1976 года он подготовил письмо новому секретарю ЦК КПСС по пропаганде Михаилу Зимянину. Фантаст попросил высокопоставленного функционера употребить свой «авторитет, чтобы заставить руководство издательства выполнять свои договорные обязательства» (РГАНИ, ф. 100, оп. 2, д. 1116, л. 27).

Правда, Стругацкий не исключал, что Зимянин мог занять ту же позицию, что и Медведев. «Не исключено, конечно, – съерничал он в своем письме секретарю ЦК, – что повесть наша “Пикник на обочине”, из-за которой и потянулась эта скверна и волокита, Вам не понравилась, и потому Вы сочли нашу позицию неправильной и не заслуживающей поддержки. Тогда, как говорится, тем хуже для нас» (РГАНИ, ф. 100, оп. 2, д. 1116, л. 27).

Зимянин действительно никогда не был апологетом творчества братьев Стругацких. Но и скандал с фантастами ему был не нужен. Он дал указание заместителю заведующего отделом пропаганды ЦК Владимиру Севруку, курировавшему печать, помочь писателям достигнуть с издателями компромисса. Но издатели расценили это как проявление слабости партийных чиновников. Ведь в других случаях ЦК им приказывало издать того-то и того-то, а тут – всего лишь рекомендация поискать компромисс.

После этого начались затяжные переговоры братьев с редакторами. Но они ничего не дали. А осенью 1977 года главный редактор «Молодой гвардии» В. Синельников под давлением Медведева и вовсе расторгнул со Стругацкими договор. Свое решение он объяснил тем, что братья уже опубликовали одну из повестей, а именно «Малыш», в другом месте, конкретно в издательстве «Детская литература», а это нарушало их письменные обязательства.

Что оставалось фантастам? Вновь идти и искать управу на Медведева в ЦК.

«Возможно, – писал Аркадий Стругацкий в ноябре 1976 года Зимянину, – ощущение единоличной власти над советскими писателями-фантастами вскружило непрочную голову заведующего редакцией настолько, что он утратил политическую ориентацию» (РГАНИ, ф. 100, оп. 2, д. 1116, л. 31).

Стругацкий заявил, что Медведев стал лить воду на мельницу врагов. По его мнению, Запад, если б узнал о гонениях «молодогвардейцев» на фантастов, мог бы популярных советских писателей Стругацких объявить несоветскими. А это надо было нашему ЦК? Неудивительно, что Зимянин после этого дал издателям уже совершенно четкую команду найти возможность заключить со Стругацкими новый договор и наконец выпустить злосчастный сборник.

«Неназначенные встречи» попали теперь уже в план 1978 года. Но они уже планировались не из трех, а из двух повестей: «Малыш» и «Пикник на обочине». Однако и в указанном виде издатели рукопись в набор сдавать торопиться не стали.

Тем временем в писательских – и не только в писательских кругах – стали распространяться слухи об отъезде Стругацких за границу. Одни говорили, будто писатели эмигрировали в Израиль, другие утверждали, что братья поселились в Америке.

Стругацкие были возмущены. Весной 1979 года они сообщили в ЦК, что из-за грязных сплетен многие издатели стали от них отворачиваться. Братья пожаловались, в частности, на главного редактора издательства «Советский писатель» Валентину Карпову. Большая издательская начальница учинила разнос руководителям ленинградского отделения «Совписа» только за то, что те приняли от фантастов какую-то новую рукопись.

«Стругацкие, – написали братья в ЦК, – не вчера родились, чтобы не путать советский строй с деятельностью иных тупоумных и запуганных слухами издателей» (РГАНИ, ф. 100, оп. 2, д. 1116, л. 42).

Братья попросили Старую площадь дать им возможность выступить в центральной советской печати, «чтобы выразить свои гражданские позиции и тем самым пресечь клеветнические слухи».

Первым отреагировал Зимянин. «Письмо Стругацкого А. Н., – сообщил он заведующему отделом культуры ЦК Василию Шауро, – заслуживает внимания. Надо найти возможность помочь бр<атьям> Стругацким (конечно, по хорошим произведениям) печататься; можно помочь и выступить в печати».

После этого Шауро организовал статью Стругацких в «Литературной газете» и ускорил выход их новых книг.

И вот в 1980 году «Молодая гвардия» наконец выпустила сборник братьев «Неназначенные встречи». Правда, немного поменялся состав книги. Сборник открывала одна из первых повестей Стругацких, «Извне», написанная в далеком 1960-м году (к слову, первый ее вариант был напечатан в журнале ЦК комсомола «Техника – молодежи»). Дальше шла повесть «Малыш». Затем – многострадальный «Пикник…». А завершала книгу статья правоверного критика Юрия Смелкова. Она была призвана сгладить все острые углы.

После выхода «Неназначенных встреч» Аркадий Стругацкий наконец задумался и о своем быте. Он тогда жил более чем скромно. У него имелась крохотная, площадью в тридцать два квадратных метра кооперативная «двушка» на проспекте Вернадского, 119. В этой «двушке» ютился сам писатель, его вторая супруга Елена Вознесенская (Ошанина) и их дочь Маша, которая в 1979 году родила сына Ванечку, а до этого успела разбежаться с первым мужем.

Стругацкий давно мечтал расшириться. Но только в 79-м году ему в придачу к «двушке» подыскали коммуналку. Правда, эта коммуналка располагалась не поблизости, а совсем в другом районе Москвы, да еще на пятом этаже в доме без лифта. Пользоваться ею оказалось невозможно.

В январе 1981 года Стругацкий послал письмо на адрес еще не открывшегося XXVI съезда КПСС. Он изложил свои бытовые проблемы и попросил выделить всей его семье нормальную квартиру. В этот раз ему никто вредить не стал. Моссовет быстро подобрал разные варианты.

Кстати, дочь Стругацкого вскоре все-таки обрела свое счастье. Она вышла замуж за Егора Гайдара.

А наконец вышедшую книгу братьев «Неназначенные встречи» чиновники восприняли в штыки. В конце 1982 года в Госкомиздате СССР состоялось совещание по фантастике. На нем книга Стругацких «Неназначенные встречи» подверглась критике. А что это значило? По сути, запрет на подготовку к печати новых рукописей братьев.

Кстати, попытки наложить вето на публикации Стругацких стали предприниматься еще до этого совещания. В частности, новый главный редактор издательства «Детская литература» Игорь Ляпин летом 1982 года приказал расторгнуть с писателями договор на выпуск их романа «Жук и муравейник». Причина? Это слишком сложно для подростков. Братья подняли скандал. Только после этого издательство согласилось вместо отклоненного «Жука и муравейника» выпустить другую книгу Стругацких. Но после критики в Госкомиздате возникла опасность, что та же «Детская литература» совсем прекратит издавать братьев.

С очередной жалобой Стругацких ЦК поручил разобраться новому председателю Госкомиздата Борису Пастухову. Он доложил в Кремль, что на совещании в адрес книги братьев лишь высказали замечания. Писателей упрекнули за «мотивы социального пессимизма, распада и разложения, созвучного космогоническим предсказаниям буржуазных футуристов». Но, как поклялся чиновник, речь о запрете творчества Стругацких не шла. Но и широкая пропаганда их книг тоже не приветствовалась.

К сожалению, чиновники так и не поняли, что имели дело с писателями мирового уровня, коих у нас в стране было раз-два и обчелся. И братьев следовало всячески обихаживать, а не гнобить.

Бывают художественные произведения (литературные, музыкальные, изобразительные – не суть), при восприятии которых ощущаешь потребность внутренне подобраться, не просто настроиться и сосредоточиться, а именно что – соответствовать.

«Реквием» в этой книге не только жанр, но и часть названия. Как известно, реквием традиционно посвящен памяти умерших, а в музыке это произведение, скорее, плана духовного, разновидность траурной оратории.

Новая книга Саши Николаенко своим эмоциональным поэтическим звучанием, силой авторского замысла заявляет (и, соответственно, требует от читателя) эту высоту духовного плана в память об ушедших. Книга как минута молчания. Минуты чтения и молчания. Часы. Часы молчания и работы над собой с помощью этой книги. В то же время это роман из тех, перед чтением которых лучше дать себе установку забыть все прежде читанное, отбросить ожидания, впасть в полную читательскую невинность, заранее сдаться. Да, смириться, сдаться, иначе читательского диалога с текстом может не случиться.

Решусь утверждать, что это лучшая книга Саши. Возникшая силой очевидно мощного творческого усилия (предельной самоотдачи автора), она в то же время закономерно произрастает из ее предыдущих романов: стиля «Убить Бобрыкина» и сюжетной и образной структуры «Небесного почтальона Феди Булкина». И если в «Убить Бобрыкина» (2016) Саша удивила своей напряженной эмоциональной и уникальной языковой поэтикой (обозначила свой голос как явление в русской прозе), то в «Муравьином БОГе: реквиеме» ее тональность, с одной стороны, уже легко узнаваема, с другой же – достигает тех запредельных, едва выносимых звучаний, что вынуждают к напряжению душевных струн и медленному, осознанному чтению.

Из «Небесного почтальона Феди Булкина» здесь основа сюжета: жизнь бабушки-пенсионерки с внуком-младшеклассником после недавней гибели его родителей; и времена те же – позднебрежневские. (Помимо бабушки, правда, здесь есть еще и дедушка.) Вот только Петруша Преображенский похож на Федю Булкина разве что возрастом; да и бабушка являет совершенно иной характер. Мечтательному и любознательному Феде угрюмый, независимый и жесткий Петруша становится чуть ли не антиподом.

Рассказанная в «Муравьином БОГе: реквиеме» история (четыре неравных части с эпилогом) охватывает события одного дачного лета – с самого его начала и до середины сентября. Ее временные рамки раздвигают молчаливые воспоминания Петруши о счастливых эпизодах раннего детства с родителями и рассказы-воспоминания бабушки Веры о прошлом. Дом в ближнем Подмосковье, в дачном поселке недалеко от Химок, описан со всеми подробностями бедного позднесоветского быта: гнилые ступеньки крыльца, прикрытые кусками вытертого ковра; клочок газеты, замедляющий движение электрического счетчика; ржавые тазы, какие-то старые тряпки…

В отдельной комнате вот уже много лет лежит парализованный и почти не говорящий после инсульта дедушка Данила; бабушка зовет его «покойником». Недавняя смерть родителей («третий год в земле Иван да Марья»), приближающаяся смерть деда, визит на кладбище, воспоминания о поминках, а также повседневные ситуации, когда погибают то случайный прохожий под автобусом, то вороненок Васька, то пес Шарик, то соседский кот, – все это работает на создание образа смерти, постоянно присутствующей на страницах. Если в «Небесном почтальоне…» смерть осталась как будто за пределами романа, то здесь она один из главных персонажей.

Ключевой сквозной деталью становится репродукция картины Брюллова «Гибель Помпеи» («Последний день Помпеи», написал художник, друг отца Петруши), висящая в комнате; взгляд мальчика ежедневно обращен к ней: «…завороженно глядя на бегущих из картины в ужасе людей, еще живых, которые сейчас погибнут все, сейчас погибнут и тогда погибли, как будто погибают каждый раз за тем, как посмотрел на них…». Поэтому неудивительно, что в какой-то момент объектом его игры становится муравейник, который он поливает керосином и поджигает, превращая в аналог извергающегося вулкана. Наблюдает смерть муравьев, чувствует себя их богом – отсюда заглавие романа. (В декабре мне довелось на несколько дней оказаться в Петербурге, так специально пошла в Русский музей – еще раз посмотреть на картину Брюллова, соотнести ее для себя с этим романом.)

Помимо многажды упомянутой «Гибели Помпеи» (например, «над “Гибелью Помпеи” висел лампадки язычок»), мелькнет и еще одна известная картина с изображением не менее напряженного предсмертного ужаса людей – «Девятый вал» Айвазовского. Саша Николаенко показывает Петрушу как мальчика с активным и ярким воображением, это видно и в его мечтаниях зимой о лете, и в том, как он воспринимает иллюстрации в альбоме по искусству: «За окнами зима, по улице метет, волнами белыми пустынный двор заносит, из синих крыш торчат кресты антенн, в песочнице песок из снежной пыли, а ты уже идешь тропинкой к полю, что даже слышно, как кузнечики трещат. И можно долго-долго в воскресенье, пока еще “В гостях у сказки” не идут, сидеть среди зимы на мостике у речки летом, а надоест – то лист перевернуть, а если страшно там, какой-нибудь содом или распятие, от любопытства с ужасом застыв, смотреть, как неподвижно кровь стекает глянцем, как умирает человек, разглядывая близко лица зрителей, убийц, и чувствовать горячее в ладонях, холод в пальцах, и умирать и убивать, и быть свидетелем убийства, одним из них, и тем, который на кресте, и, смерть не выдержав, перелистнуть страницу, морем зашагать, идти и забывать, листать, листать, уже не забывая никогда. А если морем слишком далеко зашел, закрыл альбом – и дома».

Читать о череде смертей, присутствующих на страницах «Муравьиного БОГа: реквиема», было бы просто невыносимо, если бы роман не был с избытком наполнен чудесными, поэтическими описаниями природы. Цветущий дачный сад, огород, заросли малины за забором, спуск к каналу – летнее царство девятилетнего мальчика. «В застывшем небе высота сквозная, в парящем воздухе кузнечики трещат. Сгибая в мостик стебелек, бесшумно опускается жучок, зависнув в невесомости, пчела гудит над сорванной ромашкой; сандалию обегает муравей, спеша удрать от ночи в день и спешкой приближая темноту; в сплетенной солнцем паутине едва заметное сгущенье воздуха качает крестики семян, они дрожат в таинственных сетях, как ветром пойманные рыбки, и кажется, весь мир заснул в согласном вечности движении, от ночи в день, от тени в свет, из света в тень». Лирические пейзажи прекрасны, но природа в этом романе по-тургеневски равнодушна; для нее смерть – часть естественного цикла. И вот под диктовку бабушки Петруша пишет: «“Как хорошо у нас в саду!” – и ручка снова пропустила “с”». И сад превращается в ад. «За гробовиной сада глубина, качает ветер пугала распятье».

Но Петруша – ребенок, он не хочет жить в аду, в угнетающей скуке, в мороке смерти, он ищет активности, радости и счастья! Одна из ключевых тем романа (на мой взгляд) – уязвимость и беззащитность детского сознания, открытость ребенка миру, его доверчивость… Как быть, если мир предлагает не жизнь, а смерть? (Эта же тема, кстати, громко прозвучала в недавно вышедшем романе Руслана Козлова «Stabat Mater».)

В образной структуре явная доминанта бабушки Веры (едва ли не главнее образа мальчика); атмосферу на страницах романа, в этом летнем дачном пространстве создает именно она. Бабушка являет собой характер сложный и противоречивый, отчасти даже мистический: ей свойственны одновременно забота и упрек, любовь и лицемерие, деспотизм и преданность, язвительность и ответственность. У нее претензии ко всем окружающим; она все еще не может психологически справиться с гибелью сына и невестки и обвиняет Петрушу в их гибели (хотя родители разбились на машине), называя его «проклятый душегуб», «смертушка», «сатана»… И мальчику некуда деться от этого, как раз перед родной бабушкой он и оказывается беззащитен. Смерть пробирается в его сознание, смертный морок расползается, заполняя собой пространство, сопротивляться ему мальчику становится все труднее – «и в душу проникает вера в смерть».

С образом бабушки связан и неожиданный в этой истории, но явный, тянущийся десятилетия, любовный треугольник. В том, как бабушка обращается с немощным дедом, можно заметить не только ее любовь и заботу, но и постоянный упрек. А в гости к ним регулярно наведывается соседка «баба Зина Дергунова», к которой бабушка так и не отпустила своего мужа Данилу Алексеевича, – «древняя лихая тяжба за Данилу велась у двух старух».

Время действия, напомню, позднесоветское, и бабушка Вера, при всей своей неоднозначности, оказывается единственным верующим персонажем в романе. Ей доверяет автор рассказ легенды о Петре и Февронии; она же неоднократно напоминает «у Бога наши руки на земле». «Муравьиный БОГ: реквием» как роман, очевидным образом обращенный к плану высокому, духовному, наполнен и христианскими аллюзиями, и эпиграфами из православных текстов. Однако понимание Бога в романе неоднозначно. В нем, по сути, основа конфликта бабушки и внука. «А Богу неть!» – кричит ей Петруша, еще будучи малышом, еще при живых родителях. «У сатаны своя молитва», – отзывается бабушка. «И бог ее страшнее был, чем темнота, чем чернота, разбойник, аспид, детский дом, милиция, аука». И этим бабушка Вера больше похожа на мать Саши Шишина из «Убить Бобрыкина», нежели на добрую бабушку из «Небесного почтальона…». Диалоги-споры Петруши и бабушки составляют значительную часть текста, причем бабушка всегда высказывает язвительные упреки, а мальчик отбивается своими репликами-ответами как может.

Однажды (почти в финале) бабушка среди старых журналов находит тот счастливый лотерейный билет (это Петруша уговорил ее купить его), по которому родители мальчика выиграли автомобиль. И вот его кульминационный спор с бабушкой:

Но про Бога звучит в романе и непосредственно авторский голос: «Над богом бог, над сроком срок, над полом потолок, над крышей небо. Господь присутствует на месте сем, а ты не знал». В любом случае у читателя есть возможность глубокого размышления на эту тему.

Речь бабушки, как мы видим, индивидуализирована и в плане фонетическом (шепелявит, акает – «Чаво тябе?»), и в плане эмоциональном и полна сентенций – почти все на одну и ту же тему о смерти: «Куда зароють, там сгниеть. За каждым шмерть-то ходить. Земле што поп, што коммунисть, из всех трава растеть…»; «и жизь штрашна, и штрашно помирать».

Главный треугольник в системе образов: бабушка – Петруша – соседская девочка Саша Василевская. Рефреном по всему тексту, через все дачное лето звучит Петрушино «А к Сашке можно?». Сашка (возможно, чуть старше Петруши) почти идеальна: весела, легка, жизнерадостна, изобретательна на всякие игры и забавы. Эта девочка олицетворяет собой образ счастливого детства; от нее как будто исходит столь необходимая Петруше жизнеутверждающая энергия. Устремленность героя «к Сашке», как к спасительному маячку в море окружающего его смертного морока, определяет и развязку романа.

Как видно из приведенных цитат, поэтическая речь «Муравьиного БОГа: реквиема» (кроме диалогов) организована определенным ритмическим способом; важен не только порядок слов, но и ударения в них (порой они не очевидны и специально обозначены). Иногда появляются и маловероятные, но уместные по смыслу и ритму формы слов. Местами стиль становится легким и воздушным (описания природы), но гораздо больше речи какой-то вязкой, опутывающей. Вязкая роман-поэма, и мальчика засасывает в эту смертную вязкость, как в болото.

Развязку тем не менее не предугадать, однако в реквиеме хеппи-энда, разумеется, не будет. Будет смерть, мощный траурный аккорд. Она неизбежна. Роман «Муравьиный БОГ: реквием» – о принятии неизбежности смерти. Своей смерти. Смерти близких. Прочесть, прожить, а тем более пережить и усвоить (выдержать смерть) эту новую книгу Саши Николаенко не просто. Это совсем не развлекательное, а трудное и даже тяжелое чтение. «Я больше не могу. Мне очень больно», – эмоциональная кульминация книги. Читателю приходится принимать смерть на каждой странице и жить дальше, жить с этой постоянной внутренней готовностью и принятием. Неизбежность смерти не отменяет жизнь, красоту мира и присутствующую в нем любовь.

«Подобно великому магу Дэвиду Линчу, с неподражаемым энтузиазмом когда-то повадившемуся протоколировать каждый божий день на своем ютуб-канале (“Сегодня снова пятница! Облачно, легкий бриз…”), Дмитрий Данилов в своей поэзии сберегает едва приметные фрагменты нашей негероической обыденности», – сообщает нам Константин Сперанский в аннотации к этому сборнику стихов, и совершенно не врет. Дмитрий Данилов наблюдает окружающий мир, медленно про говаривает его, а потом домысливает, придумывая альтернативные его версии:

Рифма здесь была бы совершенно неорганична и чужда, важен ритм и мелодика, поэзия Данилова – это диапазон от камлания до бубнежа, привычные и понятные каждому читателю интонации. Поэт играет в такую игру – с перевернутой, альтернативной, додуманной реальностью – не только с окружающим миром в своей непосредственной данности, но и с искусством. Точно так же им переосмысляются и классические сюжеты:

Многие тексты Дмитрия Данилова строятся по принципу «а вот еще случай был». И точно, случай. И именно что был. Поэта привлекает все странненькое, непонятное, незнакомое в знакомом.

Лирический герой Данилова очень «свой», и потому в противовес ненадежному рассказчику он максимально надежный, понятный, близкий. Какие бы странные вещи он порой ни говорил.

В романе Евгения Кремчукова два главных героя: Дмитрий Баврин и Михаил Протасов, когда-то близкие друзья детства, которые потом разошлись в своих жизненных траекториях. Михаил преподает историю в гимназии, Дмитрий – чиновник в сфере культуры в родном для обоих Энске. Известие о том, что Протасов арестован по обвинению в экстремизме, Баврин получает во время командировки. Вернувшись, он пытается понять, что же произошло: поверить в виновность бывшего друга он не может. Распутывая клубок противоречий и недоговоренностей, Баврин должен будет не только многое узнать, но и многое вспомнить.

Евгений Кремчуков написал роман о времени и личной истории, о том, что и родной город, и каждый человек сам по себе – это своеобразная машина времени, поскольку он не только живет в настоящем, но и носит в себе множество самых разных воспоминаний. Прошлое живо в нем, а значит, живо в принципе. Как бы мы к времени ни относились, мы знаем, сколько его было и сколько есть сейчас, но никто не знает, сколько его впереди. Протасов с раннего детства пытался научиться управлять временем, поворачивая историю вспять: он переписывал в специально заведенные тетрадки исторические события в обратном порядке. Но заигрывания с естественным ходом вещей редко заканчиваются хорошо.

Дженис работает уборщицей: она ездит по разным домам и наводит в них порядок. Но ее настоящее призвание совсем другое – она коллекционирует и бережно хранит человеческие истории. Она внимательная слушательница и интересная собеседница, постоянный свидетель, который, однако, не остается пустым сосудом, наполняемым только извне. У нее есть и своя собственная история, но долгое время мы ее не знаем, пока в жизни Дженис не появляется особенная клиентка – девяностолетняя Би, вдова бывшего главы Ми-6, с которой героине предстоит вести долгие (и часто не самые приятные) разговоры.

В дебютном романе Салли Пейдж есть увлекательный сюжет, целая галерея милых персонажей, светлая грусть и много-много любви к людям, в каких бы обстоятельствах те ни оказались и какие бы тайны они ни оберегали от чужих глаз и ушей.

Книга Даниэля Бергера неслучайно вышла в одной серии с «Оккульт-трегером» Алексея Сальникова: тексты объединяет присутствие нечисти, полумифических, полусказочных существ, которые не просто живут рядом с людьми, но во многом их жизнь и определяют. Даниэль Бергер – режиссер-документалист, и проза его зрима и кинематографична (неслучайно по книге уже снимается сериал, которому прочат славу геймановских «Американских богов»). Даже число текстов в сборнике неслучайно – тринадцать, как можно догадаться. Среди персонажей этих рассказов и повести встречается нечисть разных народов: лешие и домовые, оборотни и упыри, сирены и шуликуны. Ну и ангелы с демонами, конечно. Помнится, еще в «Московских сказках» Александр Кабаков переносил в столичные реалии сказочные архетипы, и оказывалось, что они прекрасно работали в Москве конца 90-х. Бергер же значительно расширяет географию – но его мир, населенный самыми разными существами, оказывается прекрасно совместимым с реальным миром 2020-х.

Автор «Тотального диктанта» этого года Василий Авченко – настоящий летописец Дальнего Востока. Именно его стараниями современная русская литература прирастает дальневосточным текстом. Эта книга – о первой половине XX века: о Матвееве-Амурском, который написал первую книгу по истории Владивостока, о заре и развитии авиации, а еще о Гражданской и корейской войнах. Но прежде всего о судьбе военного летчика Льва Колесникова, который остался героем второго плана, гораздо менее известным, чем Валерий Чкалов, например. А его биография не менее интересна и примечательна: внук Матвеева-Амурского, сын первой любви Александра Фадеева, участник корейской войны (про которую писать было не принято, поскольку официально СССР в ней не участвовал). Это книга о герое, но не только о нем: это портрет на фоне эпохи и портрет на фоне страны – документальная проза, которая порой ярче художественной. Особенно когда автор – а это всегда чувствуется – по-настоящему увлечен темой. Например, историей авиации от винтокрылых машин Ломоносова до сверхзвуковых истребителей.

Действие этого романа не случайно разворачивается в городке Олимп. Со знаменитой горой в Греции, обиталищем Богов и Героев, этот городок роднят нешуточные страсти и семейные хитросплетения. Этот роман – семейная драма, в основе которой лежат мифологические сюжеты и даже не очень маскируются. Марч, сын Юны и Питера (да-да, снова совпадение и игра слов), возвращается в Олимп после двух лет отсутствия, вызванного интрижкой с женой его старшего брата. И это возвращение становится катализатором: с этого момента стартует роман о гибели одного семейства в исполнении Стейси Суон. Ее мысль проста и понятна, но от того не менее болезненна: самые тяжелые раны наносят друг другу самые близкие люди. В эпиграф к роману вынесена цитата из «Метаморфоз» Овидия: «Но ведь каждый – бог для себя». Тем сложнее оказывается спускаться с Олимпа, особенно если тебя с него сталкивают родные. «Олимп, штат Техас» – книга не о Богах и Героях, но о человеческом, слишком человеческом, даже если сквозь него проглядывают архетипы.

Психологическая драма о домашнем насилии и подчинении, когда тирания маскируется под заботу. Сандрина влюбляется в господина Ланглуа, когда видит его плачущим: он оплакивает свою пропавшую без вести жену, мать их сына. Спасение этого мужчины и ребенка становится для Сандрины долгом и призванием, она полностью отдается новым отношениям и выстраиванию семьи, но очень скоро сказка оборачивается кошмаром. За маской трепетного и тонко чувствующего человека, не стыдящегося слез, скрывается жестокий тиран. Все выясняется, когда первая жена, потерявшая память, вдруг возвращается, и Сандрина вынуждена терпеть побои и оскорбления, превратившись в прислугу. Грубость, агрессию и побои героиня оправдывает стрессом, нагрузками, обстоятельствами, стокгольмский синдром расцветает на страницах романа пышным цветом: Мэй показывает путь расчеловечивания и тирана, и жертвы, которая перестает ценить себя хоть немного, учится терпеть, сливаться с фоном, не привлекать внимание. Хорошо эта история закончиться не может по определению, но все же автор предлагает читателям альтернативные развязки. Развязки, каждая из которых кричит о том, что терпеть – не нормально.

Саше двадцать пять, она только что родила первенца, но отец ребенка от нее ушел. Пытаясь осознать себя в роли матери-одиночки, она не сразу понимает, что с мальчиком что-то не так. Впереди совершенно новый и очень непростой опыт: у ребенка ДЦП с эпиактивностью, впереди больница, а потом долгая реабилитация, но и после нее сын никогда не станет «как все». Сашина квартира, в которую она возвращается с мальчиком после его операции, становится камерой-одиночкой: Саша чувствует, что от прошлой жизни не осталось и следа, впереди новая, такая, которую она не хотела бы жить, но выбора ей не оставили. «Одиночка» – роман о преодолении и поддержке, о вере в собственные силы и любви, которая вдруг прорывается мощной волной и для которой совсем не остается преград. Для любви нет диагнозов, как нет их для веры в себя и поиска дела своей жизни. Местами трудная и болезненная, но при этом невероятно светлая история, дарящая надежду.

Разбирая архив литературного журнала, первокурсница Аня обнаруживает рукопись захватывающего триллера, написанного от лица маньяка. Но литературная судьба потенциального бестселлера осложняется открывшимися обстоятельствами: описанные в романе события не придуманы, а действительно произошли в небольшом городе Сарасовске полтора десятилетия назад, и убийцу так и не поймали. Теперь он узнал о том, что рукопись обнаружена, и стоит перед непростым выбором: рискнуть ради литературной славы (которая автора явно манит, судя по выспренности стиля) или оставаться в тени и безопасности? Выбор сделан, слава предпочтительней – кошмар возвращается в Сарасовск, и Идиатуллин исследует психологию писателя и маньяка, гения (на самом деле нет, но с амбициями) и злодея. Психология и фиксация провинциальной жизни Шамилю Идиатуллину удаются всегда, на какую бы тему и в каком бы жанре он ни писал. Здесь они упакованы в динамичный, пугающий и драйвовый триллер с непредсказуемым финалом.

Дагфрид – девочка-викинг. Девочки-викинги живут очень понятную и заранее расписанную словно по сценарию жизнь: сперва они рождаются, потом у них отрастают светлые волосы, которые нужно укладывать в фигурные завитушки, ходят в длинном платье (и заодно эти самые платья шьют), вялят и едят рыбу. Ничего сложного. Но есть проблема. Дагфрид неудобно в платьях – в них невозможно бегать, поэтому она носит брюки. Она терпеть не может завитушки над ушами, а потому просто заплетает косы. И она терпеть не может рыбу, а другой еды у них совершенно никакой нет. Дагфрид мечтает отправиться в путешествие, в идеале, открывать Америку. А потому она отправляется в плавание к новым землям и на этих самых новых землях знакомится с девочками из другого народа, у которых все очень похоже, но немножко иначе. И если не ссориться, можно обменяться опытом и обогатить традиции обоих народов.

«Было раннее утро, и Артур уже опаздывал в школу, когда взорвались гномы». Дженнифер Белл знает не понаслышке, как важно цепляющее начало. Но на начале она не останавливается, и дальше – больше. Школьники Артур, Сесили и Рен в результате этого загадочного взрыва оказываются в далеком будущем – в 2473 году. Они на борту научно исследовательского судна под управлением Исаака Ньютона. Им предстоит встретиться со многими выдающимися людьми прошлого, стать настоящими друзьями, разгадать множество загадок, полюбить учиться и понять, что материальное положение и общественный статус – далеко не самое главное в жизни. Невероятно динамичная и увлекательная приключенческая повесть для детей.

Студенты-первокурсники ищут клад в старой петербургской квартире, но находят вовсе не золото и не антиквариат, а крошечную темную комнату. Пусть маленькая и без окон – но своя, отдельная! Аня, младшая сестра одной из первокурсниц-кладоискателей, с радостью переселяется в находку. А комната оказывается волшебной: ночью здесь можно загадать любое желание – и утром оно исполнится. Аня очень хочет стать лучше, круче, интересней – и тогда ее лучшая подруга, у которой теперь другие интересы, сможет к ней вернуться. Утром Аня меняется, а еще меняется весь мир вокруг. И оказывается, что это очень, очень непросто. Может быть, лучше просто превратиться в подругу? Или в собственную сестру? Или еще в кого-нибудь? Ане предстоит непростой путь, но его нужно пройти, чтобы понять, что все, что нужно для счастья, у нее уже есть, и лучше всего продолжать быть собой.

Писательница и переводчица Аделия Амраева написала маленькие истории о больших предрассудках и стереотипах, способных сломать человеческие жизни. В мире взрослых очень часто о человеке судят по его национальности. Если ты отличаешься от этнического большинства, ты другой, чуждый, чужой. Дети чужды этих социальных условностей, но в конфликтных ситуациях, на эмоциях у них часто прорывается то, что они слышат от взрослых. И от каждого из нас зависит то, каким будет мир завтрашнего дня, потому что главное, что ты – человек, я – человек, и разницы между нами – нет.

Уильям, рубаха-парень, сын рыбака, в детстве начинает общаться с кельпи – духом (полулошадью, полурыбой), которого все считают кровожадным. В сказках так пишут! Но с Уильямом кельпи… спокойна. Так что мальчик угощает духа яблоками и вместе с ним читает книги. Позже Уильяма обвинят в связи с демонами и даже суккубами, а на его родную деревню нападут вурдалаки. Тогда-то в «дар» от вампира-аристократа повзрослевший Уильям получит бессмертие, которое тоже превратит его в вампира с неутолимой жаждой крови. Теперь герою предстоит спастись от погони, добраться до графа Филиппа, еще одного вампира, а потом предстать перед судом. И весь этот круговорот не помешает юноше закрутить роман с дочкой графа.

«Демонология Сангомара. Наследие вампиров» – ретрофэнтези для тех, кому надоели бесконечные писательские эксперименты. Роман наполнен вроде как классическими элементами эпического фэнтези, которые в то же время преломляются в темных тонах, – но получается вовсе не гримдарк Джо Аберкромби, где каждый персонаж – грязный ублюдок. Однако вурдалаки, мрачные леса и герой, в одной сцене терзаемый охотничьими собаками, в наличии. Это фэнтези по всем законам жанра, на первых порах отчасти напоминающее «Трон из костей дракона» Тэда Уильямса. По крайней мере, духом и фабулой. Никакого фэнтези-авангарда, скорее возвращение к корням: небольшой квест, «дар» главного героя, который теперь – не пришей кобыле хвост (ну правда, от него достаточно проблем), весьма спокойный язык без лишних помпезных изысков. Классика как она есть. Тем и подкупает.

Говорят, мода на вампиров в литературе возвращается. Евгения Штольц населяет мир не только этими кровососами-аристократами, но и говорящими во́ронами, шаманами, демонами, духами – бестиарий можно составлять отдельно. Впрочем, непросто так слово «демонология» вынесено в название цикла. Где-то в южных землях, говорят, активно практикуют магию. Но герой там не бывал. Пока.

«Наследие вампиров» – в меру неспешное начало цикла, в котором мир, очевидно, будет выстраиваться по кирпичикам от книги к книге. И это – отличная первая ступень.

Девушка Йонг изучает темную материю и черные дыры в корейском аналоге НИИ. И вот однажды отправляется на свидание, а молодой человек приводит ее к «черной дыре». Героиня оказывается непонятно где: вроде как в Чосоне XVI века, а вроде как и нет. Здесь вечно что-то не так. Не клеится происходящее с учебниками истории. Тут-то Йонг и узнает, что она юджон-енг, что значит «нерожденный дракон». Идет война Кореи и Японии, все друг другу врут, так что понять, кто друг, кто враг, – невозможно. И все же Йонг связывается с корейским военным отрядом и их капитаном, Нагилем. И теперь героине нужно найти новую «черную дыру», чтобы вернуться домой. Но, с другой стороны, со слов старой шаманки, Йонг должна пробудить дракона. И не обязательно в себе.

«Дракон в свете луны» – одна из тех книг, где уже на первых страницах успевает произойти масса событий. Они падают снегом на голову и героине, и читателям. Сначала попадаешь через портал непонятно куда, а через некоторое время уже летишь в лапах дракона – согласие на такой перелет, конечно, никто не давал.

В мире Ксении Хан многое завязано на великом цикле пяти стихий. Например, металл питает воду, а вода – воздух. Этот тот самый приятный подвид «аутентичной магии» с толикой авторской фантазии, где героиню могут обсыпать рисом, чтобы проверить кое-какие вещи (даже китайская астрология сыграет в сюжете важную роль). И драконы здесь тоже подобраны по китайскому гороскопу: например, есть деревянный, водяной и, поговаривают, металлический, который должен вернуться… Из-за него-то и весь сыр-бор. Впрочем, основная интрига вокруг драконов и их, скажем так, «подвидов» выдержана как надо. Ксения Хан не слишком рано раскрывает карты, но и не слишком томит читателя.

Йонг придется объяснять местным, что такое «финансирование от руководства», вникать в конфликт двух братьев и избавляться от ассоциаций с актерами корейских дорам (очень уже героине некоторые имена кажутся похожими). «Дракон в свете луны» – крепко, плотно и добротно написанный текст, возвращающий жанр попаданчества к истокам – во времена Марка Твена, когда герои оказывались в прошлом, пусть и измененном. Это действительно такой «Янки при дворе короля Артура», но в корейском антураже, более сдержанный и серьезный. В целом же сюжет книги – классическое «возвращение домой». Такой Одиссей на минималках, который сменил греческую тогу на корейскую одежду, стал девушкой, но все равно пытается вернуться домой, преодолевая сто и одну трудность. Ну, это если вспоминать Борхеса.

Есть в книге, несомненно, романтическая линия – она разматывается неторопливо, поэтапно. Ныне это большая ценность, особенно в романах young adult (обычно там все случается слишком уж стремительно). Еще одна большая ценность книги – приятная финальная точка, поставленная густыми чернилами. Понравится – можно продолжить читать трилогию дальше, не понравится – можно закончить на первой книге, получив удовольствие и ничего не потеряв. Разве только пустив слезу напоследок.

Агриппина – или просто Грипп Петрова – не любит новые дома, ей куда больше по душе что-то из прошлого столетия. А еще Агриппина не заводит друзей. И вот девушка вместе с мачехой переезжает в Питер. В квартире бабушки она случайно ввязывается в своего рода «игру», даже в настоящий магический квест. Грипп должна стать служительницей Смерти и присоединиться к одному из четырех отрядов, разделенных по мастям карт. Для этого придется выполнить шесть заданий: например, спасти сатира, пройти сквозь зеркало, трижды признаться в любви… Проблема в одном. Агриппина проклята. Так говорят все вокруг. Люди рядом с героиней либо калечатся, либо погибают: иногда от сердечного приступа, иногда – при странных обстоятельствах. Отец так однажды и сказал дочери: ты проклята и опасна. Да только все ли так просто на самом деле? Кто такая, например, младшая сестра смерти? И кто главный враг Грипп?

«Младшая сестра смерти» – роман с уймой необычных решений. Прежде всего текст играет с читателем на уровне синтаксиса – рваные, короткие предложения. Отличный прием, чтобы нагнать если не жути, то напряжения. Здесь нет расплывчатости образов, только рубленая, выстроенная блоками реальность. И в каждом таком блоке – считайте, кадре, – важная деталь. Важное ощущение. Запах свежего белья, поездка в питерских маршрутках… Когда героиня описывает квартиру бабушки, говорит: «Минимум мебели». Так можно сказать и обо всем тексте – тут минимум мебели. Минимум лишних декораций, мешающих восприятию. Иногда, правда, хочется отодвинуть пышные комоды фантастики и остановиться на готических столешницах мистики, смешанной с магическим реализмом. Но авторский замысел на то и авторский замысел, чтобы играть и читать по его правилам.

Всюду в романе поджидает вклинивающийся в современность мистический Петербург Гоголя, где могут спокойно вспомнить и «Игру в кальмара», и «Петровых в гриппе». Можно даже сказать так: «Младшая сестра смерти» – это если бы действие «Никогде» перенеслось в Россию, и к тому же геймановский мир «под Лондоном» стал миром «внутри Лондона». И привычные вещи, лишь посмотри на них под правильным углом, становились бы не тем, чем кажутся. Есть в книге и своя клановая война: можно считать, что местные «масти» – те же мафиози, но только на другой лад.

Спутником Агриппины станет очаровательный сатир – один из самых ярких персонажей истории. Еще один герой – Венечка – впускает в себя чужие души, одна из которых вечно декларирует любовную лирику Брюсова. У «отрядов смерти», разделенных по карточным мастям, свои задачи: одни уничтожают нечисть, другие – людей. Нарисованная картина может убить, а в одном месте сны обращаются реальностью – от их материализации помогает только оружие, которое лежит рядом со спящим.

Елена Станиславская не ищет легких путей. Под слоем фантастической краски спрятана история о маленькой девочке, затравленной одноклассницами и отвергнутой даже отцом. Вот и думай после этого, какую смысловую линию выводить на передний план.

Иногда для того, чтобы написать ретеллинг, недостаточно перевернуть все с ног на голову и сделать хороших – плохими, а плохих – хорошими. Порой нужно чуть больше авторской фантазии и здравой проработки мира. Джессика С. Олсон это определенно понимает, потому и пишет филигранный фэнтези-ретеллинг «Призрака Оперы» – скорее мюзикла, чем романа.

В этом мире существуют фаундары: люди-уроды с искаженными лицами. Но однажды человечество узнало, что они могут извлекать особые эликсиры людской памяти, и мировая экономика рухнула, чтобы возродиться вновь. Теперь это ценный товар, которым торгуют там и сям, разбавляют, чтобы продать подешевле. А многие фаундары живут подневольной жизнью, работая от зари до зари. Живут здесь и иные существа, гравуары, – тоже «уроды», но без способностей к созданию эликсира памяти. Есть, правда, одно но… Однажды трое гравуаров познали могущество, то самое но, и захватили власть над миром. Но это – совсем другая история.

Исда – девушка-гравуар, чье лицо скрыто маской. Она – тот самый Призрак Оперы. Дом ее – театральные катакомбы, а жизнь – случайность, ведь родители пытались утопить девочку в колодце. И вот Исда влюбляется в юного солиста, но все идет наперекосяк. Девушка узнает мрачные тайны о сокрытых силах и эликсирах памяти, вкушает легкую, но власть, а потом вновь – беспомощность. Как жить, когда ты чудовище, а вокруг – сплошные предательства? Впрочем, мораль сей басни проста и продиктована еще Гастоном Леру, да и он был не первым. Иногда холеный аристократ куда страшнее настоящего урода.

Прежде всего, роман «Спой мне о забытом» написан невероятно красиво. Это густая патока музыкальных образов, выписанная с любовью к столь же роскошному и певучему оригиналу «Призрака Оперы». Перед читателем разворачивается пышная оперная Франция минувших дней во всей красе. Впрочем, если убрать фэнтези-сеттинг, выдержанный абсолютно в духе романов эпохи Гастона Леру, легко узнается общество того времени. В романе обыграны и знаменитые сцены оригинала: например, тот самый бал-маскарад, на который явился Призрак.

«Спой мне о забытом» – не слишком привычный ретеллинг. Про сеттинг уже было сказано, но типичная для young adult любовная история здесь приправлена серией интриг и предательств, которые в оригинальном романе тоже были, но подавались в несколько ином ключе. Роман Джессики С. Олсон – книга-эмоция, где много сцен на надрыве. Весьма взрослый «Призрак Оперы» здесь пошагово адаптирован под иную целевую аудиторию. Работает, а главное – сделано с любовью к оригиналу. Вообще, некорректно сравнивать Леру и Джессику С. Олсон. Это две абсолютно автономные истории, подмигивающие друг другу и читателю и заставляющие пропеть строки из мюзикла: «Пой, мой ангел музыки, пой!» Пусть ангела запросто могут считать и демоном.

Девушка Вивьен живет в приемной семье в мире, где у многих есть шанс получить волшебный Дар, шагнув за таинственную Дверь в Мертвомир. Дары бывают абсолютно разные: никогда не знаешь, что достанется. Может, способность сохранить внешность двадцатилетнего, а может – суперскорость. Чтобы получить Дар, из Мертвомира нужно вынести «мертвый предмет»: иногда камень, иногда спицу, обмотанную тканью. Опять же – не угадаешь.

Вивьен пытается найти пропавшего друга по прозвищу Ржавчина. И тут ей предлагают выдать себя за другую и попасть в Двериндариум – академию, где люди и шагают за Дверь. Ведь к получению Дара нужно подготовиться: изучать классификации чудесного и готовиться к поджидающим опасностям. Вивьен соглашается, меняет внешность и узнает мрачные секреты Двериндариума. Что за монстры – или не монстры? – скребутся ночью в окна? Заодно героиня знакомится с Кристианом, который вроде как плюс-минус родственник той, за кого Вивьен себя выдает. Вектор отношений двух персонажей читатель сможет угадать сам. «Двериндариум» – это мультфильм «Энканто» в стилистике ренессанса. По сюжету некоторые Дары оказываются бесполезными, некоторые – опасными, иные сводят с ума. Как, например, Дар местного архивариуса. В плане сеттинга книга Марины Суржевской весьма эстетична. Это, вероятно, попытка обыграть классический прием двойничества, только для современной young-adult-аудитории. Есть тут что-то неуловимо гоффмановское, словно из «Эликсиров сатаны», только без всей сопутствующей ему мистической жути. В итоге получается легкое авантюрное фэнтези, полное тайн и загадок: за Дверь Вивьен шагнет только в конце книги, до этого придется во многом разобраться. Как минимум сдать экзамены, стараясь вести себя согласно всем правилам, чтобы держаться в списке лучших. Есть, кстати, у героини еще одна проблема: все учащиеся дают своего рода «волшебную клятву», которая не позволит рассказать о том, что произошло за, простите тавтологию, дверями Двериндариума. Итого, получается: красивая эстетика, легкий слог, интересный сеттинг и весьма привычные тропы, приправленные двойничеством с нотками авантюризма. «Двериндариум» – максимально комфортное чтение, мягкий, уютный роман, пусть и полный мрачных тайн. Но самое ценное в книге Марины Суржевской – химия между героями, бурлящая не по-детски. Ведь сложно выдавать себя за чужого человека, когда испытываешь чувства, этому «другому» не свойственные.

Добро пожаловать в будущее! Человечество узнало, что в космосе есть много разумных существ, и стало частью Соглашения – альянса разумных рас. Среди них, например, весьма дружелюбные «мозговые паразиты» и таинственная раса Ракс, представители которой всего трижды покидали родную планету, оказываясь в искусственном теле.

С Земли отправляется исследовательская экспедиция на корабле «Твен», ИИ которого, собственно, и настроен под характер Марка Твена. В команде в том числе трое кадетов, очень ждавших эту миссию. Но всё, конечно, идет не по плану. В космосе творится нечто странное: кто-то меняет будто саму историю цивилизаций, достигших определенного уровня развития, – так, чтобы они сжигали друг друга в пожаре войны и не вступали в Соглашение. Возникают некие «неправильные реальности». Да и с родной планетой Ракс начинают происходить проблемы. Потом беда постигает и «Твена». Все это, конечно, приправлено накаляющимися отношениями между участниками экспедиции.

О романе «Прыжок» Сергея Лукьяненко невозможно говорить без спойлеров. Так что речь пойдет скорее о всей трилогии «Соглашение», выходившей аж с 2019 года. Здесь три основных пласта повествования: события, связанные с экипажем «Твена», а еще две линии разных гуманоидных рас с разных планет. Одна погрязла в войне, вторая… впрочем, со второй все сложно. Опять спойлеры. И, конечно, к третей книге все сойдется в одной точке.

«Соглашение» – трилогия абсолютно не новаторская, но легкая и интересная. Это не научная фантастика, а компактная космоопера-боевик с научными элементами. В целом это книге только на руку. Нет ржавчины чересчур концентрированной советской НФ, но и во все тяжкие автор не пускается, все же сохраняя логику повествования внутри логики мира. Гиперпространство, ИИ, симуляции, «кротовые норы» в космосе… И целый букет рас. Есть здесь, например, чудесный герой Уорл – крот-гуманоид из расы Халл-3, исследователь, который, скажем так, косплеит крота из «Дюймовочки» просто потому, что любит эту земную историю. Впрочем, персонажи с «выпуклыми» и раскрашенными абсолютно разными цветами характерами – одна из лучших частей серии. Гремучая смесь американцев, русских, поляков и инопланетян дорогого стоит – особенно в замкнутом пространстве. А две главные центральные сюжетные интриги выдержаны до конца, закручены и перекручены. Хотя кое о чем можно слегка догадаться.

Трилогия «Соглашение» – литературный сериал, где нового сезона ждешь, чтобы улыбнуться шуткам героев и понять, чем же все дело закончится. А в конце вздохнуть: «Ай да автор, ай да завернул!» Несложная космическая фантастика для отдыха от day-to-day-суеты и повышения уровня серотонина.

Надежда Ожигина продолжает фэнтези-сагу о темном маге камней Эрее, советнике Императора. Злоключения его и компании продолжаются: если предыдущий том «Руды» был посвящен баталиям, то новая часть становится самым настоящим квестом, толкиновской дорогой «туда», но, может, не обратно. Время покажет. Герои ищут Руду – артефакт, отвечающий за все волшебство в мире. А параллельно Эрея пытается соблазнить одна жрица… Правда, острожным надо быть скорее не ему, а монаху Истерро. Если Эрей холоден и сердце его – чистый лед, то Истерро перед женским очарованием устоять не сможет. Хотя монаху уготована интересная судьба. К тому же в новом томе героев ждут не самые приятные вещицы: например, озера, полные трупов.

Новая книга Надежды Ожигиной – освежающий кубик льда в коктейле двух предыдущих романов автора. Где-то до середины история идет уже привычным читателю путем, но зато финал этого романа встряхивает как следует. Даже не финал, а события, предшествующие ему и связанные, конечно, с Истерро и Эреем.

Мир Надежды Ожигиной полон магии руд и камней: «Руда и Камень – ось мироздания, от них тянутся нити к камням и рудам, и от этой подпитки творится магия, возносится в Высшую Сферу, создавая невидимый Океан, охвативший мир, точно кокон». Если искать главные особенности книги, бриллиантами сверкающие сквозь достаточно, к слову, плотный текст, то сеттинг – первая из них. Вторая, однако, куда интереснее.

Руда – текст-стилизация, большой стилистический эксперимент. Весь текст, будто бы бард-сказитель, говорит читателю: «Здравствуй, путник, будь как дома и присядь у костра. Сейчас расскажу тебе историю…» «Руду», безусловно, лучше читать целиком, глотать сразу, чтобы важные сюжетные элементы не забывались к выходу новой книги. Но интересно наблюдать в реальном времени, как эволюционирует текст и к чему Надежда Ожигина приходит. С каждой частью стиль все крепче, сюжет – ровнее и осознанней.

Варя, переводчица и гадалка-любительница, резво раскладывающая Таро, узнает, что она накх – существо, которое может проживать чужие судьбы, получая удовольствие. Условие одно: «пробовать» можно лишь судьбу того, кто на нее сетует. И так уж выходит, что Варя по уши влюбляется в наставника Макса. Хорошо, что взаимно. Только вселенная, кажется, против отношений – или Варя с Максом все сами напридумывали?.. Так или иначе, встреча с одной индийской колдуньей в чужой судьбе изменит все навсегда. Понимание сути накхов – прежде всего.

«Жалобная книга» – Макс Фрай чистой воды, дарующий веру в бытовые чудеса и в несбыточное. Это очень ровный, но обволакивающий атмосферой роман с несколькими резвыми сюжетными твистами, которые не дают тексту увязнуть в бесконечных диалогах и чужих судьбах (кстати, фрагменты чужих судеб в книге выписаны замечательно, даже лучше остального текста). Уже не первый раз хочется сказать, что Фрай, работающий в жанре магического реализма, – прежде всего мастер короткого рассказа. Но здесь авторского дыхания хватило на всю книгу, пусть текст пару раз и подвисает (потом случается твист, и все встает на свои места). «Жалобная книга» – одиночный роман, действие которого происходит в Москве. Это один из лучших вариантов для знакомства с Максом Фраем, которого здесь, как говорится, «есть у меня» – притом в концентрации двойного эспрессо.

Все началось со смерти директора певицы Леки, тело которого нашли после ночного концерта. У Инги, промышляющей снятием порчи и гаданием – в ее случае это не шарлатанство, – нехорошее предчувствие. Во-первых, Леку она знает. Во-вторых, все в ее жизни стало идти наперекосяк, будто бы случайно… А в-третьих, ей кажется, что убийца – или маньяк? – придет за ней. Придется разбираться во всем и постоянно быть начеку.

Роман Натальи Калининой – не то, чем кажется. Кого-то это обрадует, кого-то, наоборот, введет в ступор. Из аннотации складывается ощущение, что читателя ждет триллер с толикой то ли мистики, то ли – магического реализма. В итоге получается нечто совсем другое: книга, где упор сделан скорее на атмосферу, чем на сюжет. Здесь очень много абсолютно человеческих сцен: подозрения в измене, расслабление под горячим душем после долго дня… Но магическо-мистический флер в романе сохранен: многие вещи Инге снятся, предвещая грядущее. А какие-то вещи героиня иногда просто ощущает – до озноба и ломоты в костях.

Роман написан без лишних изысков, но они здесь и не нужны. Это весьма житейская история, пусть и приправленная фантастическим; такая очень условная «Жалобная книга», о которой речь шла выше, но совсем в иной стилистике. Кстати, со стилистикой в тексте есть небольшой нюанс: она периодически скачет в стороны. Мелкие шероховатости, за которые глаз все же иногда цепляется. Но, что приятно, роман весьма плотный, не разбавленный лишними диалогами ради диалогов.

Ольге Никулиной, человеку литературы, дочери известного советского писателя Льва Никулина, приятеля и соседа Катаева и Олеши, есть о чем рассказать.

Она прекрасно помнит послевоенную Москву. Огородики, палисаднички вокруг деревянных домиков. Булыжная мостовая, и праздники, собиравшие во двориках народ со всей округи, песни под гармошку, летние чаепития. Эти живые картины она сохранила в памяти. Вообще, в Замоскворечье до шестидесятых годов не было новостроек, Дом писателей в Лаврушинском переулке торчал гранитно-мраморной крепостью в окружении особнячков и незатейливых домиков. Теперь все иначе, но Ольга по-прежнему живет там, в Лаврушинском, оставаясь одним из последних литературных обитателей легендарного дома, уникальной свидетельницей писательского быта той эпохи.

Мы видим три поколения женщин. Героиня Люба – между своей матерью и дочерью. Ей удается быть, по возможности, снисходительной к ним, и в этом, пожалуй, главная тонкость повествования. Детективная история возникает неожиданно и держит читателя в напряжении. Речь не о драгоценности, изумрудной мухе, а о порой свойственной человеку жажде наживы, о психологических недугах, о страстях человеческих. Приключения вещицы становятся поводом для психологического исследования. Мать больше всего волнует пропавшая фамильная драгоценность, которую Любе не удалось вернуть, и она даже не знает, какая опасность грозила той. Мать интересна в своих монологах: здесь и живой старокупеческий колорит, и навыки профессиональной актрисы. Сама Люба не боится быть несчастной и принимает свои женские неудачи достойно, мужественно и даже с юмором. А Любиной дочери вообще все равно, ее не волнует пропажа семейной реликвии – это и грустно, и очень жизненно.

В книге – много тем и образов. Вообще, персонажи убедительны и уникальны. Читая современную периодику, иной раз удивляешься выдуманности, неестественности сюжетов, как будто это написано искусственным интеллектом. У Никулиной же все настоящее и зримое, она знает, о чем пишет, и многое берет из жизни.

В книге много характерных деталей, неповторимых примет ушедшего времени, которые могут быть интересны для историка. Три поколения женщин со своим видением происходящего, со своими воспоминаниями, со своей судьбой. Можно сказать, книга – свидетельство века.