Родилась в 1964 году в г. Зеленодольске (Республика Татарстан), там же выросла.

Окончила Ленинградский кораблестроительный институт (ныне СПбМГТУ). Получила диплом инженера-электромеханика. По распределению попала в г. Алма-Ату (Республика Казахстан). Работала на заводе имени Кирова.

В 2002 году вернулась на родину, через полтора года купила компьютер и начала писать – для себя и друзей. Девиз жизни – «Никогда не бойся делать то, чего не умеешь. Помни, Ковчег был построен любителем, а “Титаник” построили профессионалы».

– Ура!!! Я избранный, – радостно вопил бабкин любимый козел Пукки, влетая в козлятник, – мне выпал жребий разносить подарки в Йоль!

Суровая бабка Суоми, глядя на радостного козлика, скептически поджала губы и провор чала:

– А эликсир бессмертия к жребию случайно не прилагается? – Она-то знала, что Йольский поход – опасное мероприятие.

– Риск – благородное дело! – напыжился козел, но пыл его несколько поутих.

Козий гарем смотрел на своего супруга крайне неодобрительно.

– Гляди, останутся от козлика рожки да ножки, – предупредила бабка и пошла топить баню.

Сентиментальностью она не отличалась, но терять лучшего в деревне козла? Увольте!

– Значит, так, – сказала она, вернувшись, – от праздничных обязанностей теперь не отвертишься. Знак судьбы – это серьезно. Поэтому быстро пошел в баню!

– Что-о-о? – возмущенно заблеял козел. – Я-а-а? – Пукки отродясь не мылся, и одна мысль об этом была кощунственной.

– Волки, – лаконично ответила Суоми, – сожрут. А ну пошел! – И она огрела упрямого козла хворостиной.

В бане бабка полоскала козла в семи водах, чтоб хоть как-то отбить неистребимый козлиный запах. Козел щурился и возмущался.

– Терпи, – говорила бабка, – от тебя за версту козлом разит, волки учуют.

Чтоб еще больше запутать волков, бабка окатила Пукки ядреным хвойным отваром, который сама готовила с наговорами и прибаутками. Поговаривали, Суоми подколдовывала, но это не точно.

Бабка насухо вытерла благоухающего елкой козла и даже расчесала его шкуру.

– Ну вот, – хмыкнула она, – почти готово.

Козел недовольно фыркал, молчал и нетерпеливо бил копытом.

– Ну что, мне уже можно отправляться на дело? – наконец не выдержал он.

– Нет, – отрезала бабка, роясь в древнем сундуке, – погоди. Для полной маскировки нужно кое-что еще.

Она вытащила из сундука какое-то красное тряпье и принялась наряжать козла.

– Во-первых, – наставляла она, – нынче принято праздновать Рождество, а не Йоль. Будешь маскироваться под Санту. – И она сунула под нос козлу сухонький кулачок.

Козел понимающе кивнул и не стал возражать. Силу этого с виду маленького кулачка его ребра знали более чем хорошо.

– Во-вторых, – продолжила бабка, напяливая на козьи копыта башмаки, – маскироваться надо тщательнее. – С этими словами она водрузила на козлиную голову красный колпак, полностью скрывающий рога. – Волков обмануть – это тебе не фунт сена сожрать.

– А ходить тоже на двух ногах? – осторожно поинтересовался Пукки.

– Жить захочешь – не так раскорячишься, – отрезала старуха. – Помолчи немного.

В избушке воцарилась тишина, и бабка с козлом услышали заунывный многоголосый волчий вой.

– Понял? – грозно спросила бабка.

Она вышла в сени и притащила оттуда старую метлу, которую принялась разукрашивать обрывками цветных ниток, оставшимися от вязания. Заодно привязала к метле пару бубенцов. Уж где она их раздобыла – неясно. Говорят, в молодости бабка Суоми крутила шашни с местным шорником, который делал лошадиную сбрую. Он и подарил. Но это не точно.

Бабка критически осмотрела Пукки, затем снова полезла в сундук и достала оттуда круглые треснутые очки.

– Это чтоб твои бесстыжие козлиные глаза скрыть, – пояснила она. – А ну, смирно! На две ноги становись!

Козел немедленно вытянулся в струнку.

Суоми вновь окинула козлика взглядом. Теперь перед ней стоял вполне молодцеватый дедок с белой, тщательно расчесанной бородкой. И только бедовый взгляд, сверкающий сквозь помутневшие очки, выдавал его козье происхождение.

– Вот теперь ладно, – довольно буркнула старая Суоми, – возьми метлу. И опора, и волков пугать пригодится. Пора. Полночь уже. Теперь ты – Йоулупукки. Йольский козел. И как будто Санта.

Козел согласно кивнул и поковылял на выход. За дверями уже стоял мешок с подарками, которые нужно было разнести по окрестным селениям.

Воодушевление потихоньку испарилось, и новоиспеченный Йоулупукки на подгибающихся ногах отправился выполнять свою миссию через страшный лес, буквально кишевший волками.

Он опирался на разукрашенную метлу, яростно гремя ею, и от ужаса орал песню собственного сочинения:

Козел вошел в раж и так отчаянно громыхал метлой, что волки и впрямь оторопели. Завидев одетое в красное существо, горланящее странные песни, они осторожно принюхивались и в ужасе разбегались от ядреного запаха елки.

«То, что выглядит так странно и воняет деревом, не может быть съедобным, – безоговорочно решили они, – но если деревянное еще и само собой движется, то не иначе – наступил конец света». Волки мигом потеряли аппетит и разбрелись по кустам.

А Йоулупукки благополучно разнес все подарки. Дети уже спали, и только одна девочка Мимми бодрствовала.

– Дедушка, ты кто такой? – спросила она недоверчиво. – А где мой любимый козлик, где мой Йоулупукки? Как теперь праздновать Йоль?

– Я и есть Йоулупукки, – признался переодетый козел, снял очки, и девочка увидела настоящие козьи глаза.

– А почему ты не пахнешь, как козлик? И зачем ты надел эту одежду? – продолжала допытываться Мимми.

– Это чтобы волки меня не съели, – пояснил Йоулупукки, – знаешь, как страшно идти через лес одному, да еще и с целым мешком подарков?

– Бедненький, – посочувствовала девочка.

– Ты только взрослым не говори, ладно? – попросил Йоулупукки. – Пусть они думают, что я – это Санта. И что мы празднуем Рождество. Хотя это совсем другое.

– Ладно, – согласилась Мимми, – я никому не скажу. Только детям.

– Порядок, – доложил козел, вернувшись к бабке Суоми, – миссия выполнена.

– Молодец, – скупо похвалила козла суровая Суоми и утерла внезапно набежавшую слезу.

Не каждому козлу удавалось вернуться из Йольского похода живым. Иногда находили рожки да ножки…

Теперь в этой северной стране его называют Рождественский дед Йоулупукки. Но дети знают, что это никакой не дед, а настоящий козлик. И празднуют Йоль. Только тсс…

Дурашка был самым молодым и бестолковым в мастерской Санта-Клауса, поэтому получил метлу и должность уборщика. Так от него было меньше вреда. Близилось Рождество. Эльфы недовольно бурчали.

– Вот мы каждый год пашем, как проклятые, а у русских тишь да гладь, да божья благодать! Будто и не праздник.

– У русских шеф на юга укатил, – авторитетно сказал эльф Смарти, – мне олени нашептали. Резиденция у него там, в Великом Устюге. Только к Новому году сюда заскочит. Не то что наш!

– Цыц! – прикрикнул Бригадир. – Молчайт! Арбайт! Каждый бездельник будет наказайт!

Эльфы тут же замолчали. С бригадиром шутки плохи.

Но подошло время перекура, и заморенные эльфы вывалились на улицу. Они сидели в курилке и пыхтели трубками. Дурашка не курил. Словно зачарованный, он смотрел на звезды и мечтал.

– Братцы, – сказал он задумчиво, – а что если к русским сбегать, да и посмотреть, чем они там занимаются и как разбираются с подарками?

– Самый умный? – буркнул Смарти-Всезнайка. – У них там возле базы погранзастава и белые медведи-пограничники. Сожрут. От них ничего хорошего не жди. Пошли работать. Будет рассвет – будет и отпуск.

И эльфы побрели по рабочим местам, мечтая о рассвете. Полярная ночь была в разгаре. А бедовый Дурашка потихоньку встал на лыжи и улизнул за забор. Петляя и прячась среди торосов, он пошел на станцию к русским.

Между тем на базе СП-НГ кипела работа. Белая медведица Оксана сидела за огромным компьютером и яростно стучала когтями по клавиатуре. За соседним компьютером работал ее помощник – старший сын Роман – и обреченно вздыхал. Работы было много.

– Не дрейфь, сынок, – ободряюще ворчала Оксана, – мы справимся! Задание ответственное. Русские не сдаются!

Оксана со своим выводком медвежат заступила на новогоднее дежурство и работала над поручением Деда Мороза в поте лица. То есть морды. Младших сыновей она назначила пограничниками – обходить базу по периметру на предмет обнаружения вероятных лазутчиков, а дочерей – заниматься снабжением и пропитанием.

– Мам! – В берлогу ворвался самый младший медвежонок, Яр. – Смотри, кого я нашел!

В лапах у медвежонка едва трепыхался заледеневший и до смерти перепуганный зеленый человечек. Цвет его мордахи почти не отличался от цвета кафтанчика.

Вслед за братом ввалился медвежонок постарше – огромный медведище по прозвищу Кудрявус – и пробасил:

– Ну мы, значит, идем, а он тут вот… почти совсем замерз. Подкоп делать пытался.

– Бее-едненький, – притворно-жалостливо пропела младшая из медведиц, Катерина.

Братья поежились. В жалость сестренки они не очень-то верили.

– Шпион, – отрубила медведица постарше, Анна, – как есть лазутчик.

– Сожрете? – испуганно пискнул эльф, уже начавший отогреваться в теплых медвежьих объятиях.

Медведица Оксана, мать большого семейства, смотрела на испуганного зеленого человечка с явным сочувствием.

– Поставь его, – коротко приказала она сыну, – задушишь еще. Международного скандала нам только не хватало. Сожрать всегда успеем, – обратилась она к эльфу, и тот сжался еще больше.

Ярик бережно поставил дрожащего эльфа на ледяной пол берлоги.

– Пытать будете? – спросил эльф, стуча зубами от холода и страха.

– Непременно, – сделала Оксана самый грозный вид, – только разморозим для начала. Посадите его к огню поближе.

Эльф сидел у очага, потихоньку оттаивал и шмыгал носом. На очаге стоял котел с варевом. Пахло из котла упоительно-вкусно. Дурашка старался не думать, из чего же варят себе обед медведи.

– А когда пытать будете? – вновь спросил Дурашка.

Медведица только вздохнула. Дочери уже поставили на стол котел с варевом.

– У нас принято путника сначала накормить и напоить, а потом уж дело спрашивать, – отрезала Оксана, – даже если это возможный лазутчик. Садись за стол и ешь. Разговоры потом.

Дурашка осторожно присел к столу.

– Уха из лосося, – пояснила Анна, щедрой лапой наливая варево в миску, – эльфы нынче редко попадаются.

«Добрая какая», – подумал Дурашка и поежился. Но осмелел и принялся хлебать уху здоровенной деревянной ложкой, которую подсунула ему Катерина.

– Вкусно, – промолвил разомлевший от тепла и еды эльф.

– Это еще что, – фыркнул Яр, – мы тебя еще сейчас будем пытать мороженым!

Дурашка напрягся. Но медвежонок притащил здоровенную миску, наполненную превосходным пломбиром.

Эльф попробовал и блаженно зажмурился. Медведи смотрели на Дурашку, уплетающего пломбир, и сочувственно кивали.

– Оголодал, поди, на своей каторге, – вскользь заметила Оксана.

– Еще как, – подтвердил Дурашка, облизывая ложку.

– Звать-то тебя как, лазутчик? – спросила Катерина.

– Дурашка, – ответил эльф, – уборщик я в мастерской у Санты. Так что никаких секретов не знаю.

– Трудная работа? – невзначай поинтересовалась Оксана.

– У меня-то ничего, справляюсь помаленьку, – внезапно разоткровенничался Дурашка, – а вот наши пашут на конвейере, как проклятые. Людям ведь не угодишь, – посетовал он, – все им не так, все носы воротят.

– Э-эх, жизнь, – непонятно пробормотала медведица Оксана и пригорюнилась.

– А у вас, как я погляжу, даже мастерской нет, – осмелел Дурашка, – ваш-то шеф как справляется? Поди, страшная тайна?

– А, – пренебрежительно махнула лапой Оксана, – какая тут тайна. В ногу с прогрессом идти надо, вот и все. Да наш-то особо не морочится, – пояснила она, – уж сколько лет только счастье раздает, и все. Каждому – своего формата. Здесь у нас учет и программирование счастья. Семейный подряд. Перед Новым годом Дед Мороз из своей резиденции заедет, мешок счастьев схватит и на тройке своей укатит, только его и видели.

Дурашка ничего не понял, но с умным видом кивнул. Вид огромных компьютеров его впечатлил. «Наверное, медведи и есть те самые хакеры», – подумал он.

– А наш шеф-то после Рождества аж опухший приезжает, – сказал Дурашка, – целый год потом на диете сидит: столько печенья с молоком надо слопать.

– У нашего тоже работа не сахар, – встряла Катерина, – после Нового года как приедет, так ведрами рассол хлещет.

– Цыц! – грозно посмотрела на дочь медведица. – Молода еще старших судить!

– А чо я-то, – надулась Катерина, но примолкла.

– Э, – встрепенулся Дурашка, – а с матчастью-то как? Подарки кто делает? Ну, куклы там, велосипеды всякие…

– Для матчасти у него помощники из людей есть, – сказала Оксана, – это их забота. Мы только по счастью.

– Я вообще-то на звезды люблю смотреть, – мечтательно сказал Дурашка, – интересно, а что там?

– Космос там, – буркнула Анна, убирая со стола, – давно уже туда летают, темнота ты необразованная.

– Вот бы полететь в космос! – Глаза у Дурашки разгорелись. – Вот же интересно-то как…

– Я в дозор, – вздохнул Кудрявус, – вдруг там еще какой лазутчик под забором замерзает. Спасать надо. – С этими словами медведь вышел.

– Давай-давай, притащи еще какого-нибудь эльфика, – напутствовала его сестрица Анна, – лосося на жаркое, поди, не хватит. – И она оскалилась в сторону Дурашки.

– Она так шутит, – шепнул Яр помертвевшему эльфу. – Давай в морской бой сыграем! – предложил медвежонок.

– А давай! – радостно согласился Дурашка.

Он был молод, а поиграть в мастерской было не с кем и некогда.

Яр быстренько расчертил листы бумаги. Дурашка уставился на них и сказал:

– Это еще что за кракозябры? А нормальными буквами, что ли, никак не написать было? Весь мир латиницей пользуется.

– Наша игра – наши правила, – фыркнул молодой медведь Роман, – марш учиться. В космос вообще без знания русского не пустят, понял?

И Дурашка принялся учить русский алфавит. Яр обучал его с великим усердием, внезапно в медвежонке проснулся педагог. Медведица Оксана смотрела на младшего сына с нежностью. «Надо же, а из него, пожалуй, выйдет учитель», – думала она с удивлением.

Наконец медвежонок и эльф принялись за игру.

– Я первый! – азартно закричал Яр. – Г1! Это как L перевернутая, – пояснил он, – ну почти.

– Ранен, – вздрогнул Дурашка.

– Г2! – азартно продолжил Яр.

– Мимо! – радостно завопил эльф. – Моя очередь! Б 4!

– Мимо! – теперь обрадовался Яр. – И5!

– Мимо! – заверещал Дурашка.

– Так дело не пойдет, – меланхолично поправил Роман, сверху наблюдающий за игрой, – иди алфавит повтори. И5 – убит. Ты смотришь на Е5. И ты назвал Б, а показал на В. А так бы попал.

Дурашка поскреб в затылке, вздохнул, и они с Яром снова отправились учить русский алфавит. Потом они до полного изнеможения играли в морской бой. Дурашка даже один раз выиграл. Во время игры он выучил алфавит назубок. Затем они играли в крестики-нолики, и снова медвежонок обскакал эльфа.

– Учиться надо, – сказал Яр.

Медведица Оксана, занятая дед-морозовским поручением, довольно хмыкнула.

Обнаружив, что мастерская буквально завалена мусором, эльфы внезапно заметили отсутствие Дурашки. Вспомнив недавний разговор в курилке, они решили, что парнишку явно съели русские белые медведи. И были крайне удивлены, когда он вернулся.

Против обыкновения, выглядел юный эльф посвежевшим и отдохнувшим. И рассказал ужасающую историю о том, как его поймали медведи-пограничники, страшно пытали морским боем, ухой из лосося и – о ужас! – настоящим мороженым. И что именно на базе СП-НГ обосновались те самые страшные русские хакеры, о которых говорит весь мир. Но таки он, Дурашка, сумел обмануть бдительность пограничников и вернулся обратно. Он взялся за свою метлу и принялся подметать производственное помещение. Больше юный эльф ничего не сказал, как ни старались его разговорить старшие товарищи. Постепенно от него все отстали, хотя и поговаривали, что дело нечисто и что русские его завербовали.

Но у Дурашки уже был план. В короткие минуты отдыха он втихаря убегал к медведице Оксане учиться. Юный эльф точно знал, что когда-нибудь полетит в космос. Ведь он уже выучил русский алфавит.

Автор пишет под псевдонимом. Родилась в 1993 году в небольшом городке Псковской области. Автор трех книг: «Проклятью вопреки» (2020), «Совместимые» (2021), «Круг Равенства» (2023). По образованию экономист. Любит путешествовать и узнавать что-то новое.

– Ты сейчас серьезно? – От неожиданного заявления мужа я даже выронила планшет. – Черт! – прикрыла глаза и наморщилась, ожидая хлесткого удара о кухонный кафель. – Еще и экраном вниз!

– Лиза, аккуратнее надо быть, – пробубнил муж и помог поднять любимый девайс. – Ну вот, экран накрылся.

– Как и наш брак, – задумчиво потирая виски, произнесла я.

– Да, но это не конец жизни. Ты сама всегда говорила, что самое главное в отношениях – честность. И если случится так, что кто-то из нас влюбится, то мы открыто поговорим и отпустим друг друга. Ты знаешь, как я к тебе отношусь. Люблю всем сердцем, но скорее как сестру.

– Вот спасибо! Ты понял это только через восемь лет брака?

– Лиз, между нами никогда не было той страсти, тех эмоций, что я испытываю сейчас к Нинель. Она моя муза, мой вечный двигатель.

– Стоп! Влюбился – поздравляю! Но необязательно это было говорить за пару дней до Нового года. Ты же помнишь, что новогодние каникулы мы проводим с моей семьей. Это нерушимая традиция с тех времен, когда мы с сестрами разъехались по разным городам. Все соберутся с мужьями, детьми. И нас ждут вдвоем, надеясь на радостную новость о прибавлении. А в итоге? Что я им скажу?

– Лиза, правду. Ты врать-то не умеешь. Тем более они не особо расстроятся. Я им никогда не нравился. Даже не говори ничего. – Муж резко выставил вперед указательный палец, заметив мой порыв парировать. – Я неплохой эмпат, Лиз. Из всех зятьев им больше всего не нравился я. Особенно твоей маме. Она всегда при разговоре старалась быть деликатной, но я же видел, как ее губы поджимаются в недовольстве. Лиз, ты меня слушаешь? – очнулся никудышный эмпат, заметив, что я уже вовсю стучала по клавиатуре ноутбука.

– Собирай вещи и вали к своей Нинель! В начале января подготовлю необходимые документы для развода, – не сдерживаясь, ответила я.

Вообще, у меня неплохо было с самообладанием. По-другому просто молодой женщине будет очень тяжело в строительном бизнесе. Этот навык я вырабатывала годами: нос выше, эмоции в сторону, а всяких мудаков в…

– Зачем же так грубо, Лиз…

Теперь я выставила палец вперед, призывая замолчать.

– Разговор окончен. Хорошего Нового года! А! Сразу скажу: не смей рассчитывать на эту квартиру! Все эти годы я за нее плачу ипотеку, твоего заработка хватало лишь покрыть коммунальные платежи.

– Ну ты и сука… – сквозь зубы протянул муж, – остальные вещи потом заберу.

– Не вздумай дверью хлопнуть! – закричала я, но он, как назло, с такой силой закрыл дверь, что, думаю, консьержка внизу подпрыгнула.

А наша… моя квартирка все же на восьмом этаже находилась.

– Истеричка! – крикнула ему в спину и… разревелась.

Страсти ему не хватило?! Когда она должна была случиться?

Мы познакомились, когда еще были студентами. Я много училась и работала. Он тоже не отставал. Мы часто гуляли, посещали различные выставки. В приоритете, конечно, были артхаусные. Те, что были ближе ему. Несмотря на мое «вы» со всем известным мне творчеством, спустя какое-то время я начала разбираться в искусстве. А когда стала работать в отделе снабжения крупной строительной компании, все пошло на спад. Мы стали редко куда-то выбираться, видеться с друзьями.

Последние два года основным добытчиком в семье была я. А ведь мне эта квартира с видом на парк даже не нужна была. Можно было взять вариант подешевле и поближе к моему офису. Пошла на поводу у этого горе-художника, соглашаясь, что красивый вид из окна будет вдохновлять. Даже этот приукрашенный вид не спас мужа от затяжной депрессии.

Честно, я пыталась помочь. Ходила с ним к психотерапевтам, на всякие тренинги, даже нашла время для бачаты. Ничего не помогало – творить ему не хотелось. Ему было комфортно сидеть дома и страдать. Я надеялась, что все пройдет со временем, по возможности старалась быть рядом. Но жизнь никогда не была простой штукой. Поэтому как раз в это непростое для мужа, да и для меня время на работе случился аврал.

Мой начальник сломал ногу после неудачного приземления с парашютом. Главное руководство, недолго думая, делегировало все обязанности мне. Признаюсь честно, я даже была рада окунуться в работу. Вернее, рада тому, что у меня появилась уважительная причина задерживаться на работе.

Я просто устала от вечного нытья и нежелания мужа начать что-то делать, тем более психотерапевт подтвердил, что депрессия мужа не требует серьезного вмешательства. Просто взять себя в руки и приступить к работе. Необязательно творческой. Но муж даже слышать ничего не хотел про другой вид деятельности.

Последние полгода я трудилась за двоих. Чтобы не свихнуться от больших объемов, пришлось переделать весь рабочий процесс под себя, хоть многие сотрудники были недовольны.

Зато главное начальство оценило мой годовой отчет по закупкам. Вернее, то, что за последнее время снизился процент излишек и практически отсутствовали срывы сроков поставки требуемых материально-технических ресурсов. Что в свою очередь послужило дополнительной премиальной выплатой для всех сотрудников моего отдела.

Мало кто знает, но мне пришлось постараться, чтобы выбить ее. Редко когда начальство самостоятельно решает порадовать с барского плеча верных холопов. Даже мои тонкие и не совсем тонкие намеки долго пропускали мимо ушей. Пришлось скандалить.

Вообще, как я говорила, я вполне уравновешенная личность, но иногда усталость дает о себе знать. Плюс врожденное чувство справедливости.

Любить меня за это, конечно, больше не стали. Отмечать внеплановую премию в ночной бар с собой не позвали. Наверное, все еще не могли забыть последние две недели, когда я просила всех задерживаться на работе, чтобы доделать все годовые отчеты и урегулировать последнее прибытие стройтоваров в срок, чтобы не пришлось выходить на работу в новогодние каникулы.

Раньше мы с начальником числа пятого уже были на работе. Но в этом году я планировала подольше погостить у родителей. Тем более безумно соскучилась по сестрам и племянникам. Правда, я уже чуяла, чем обернется для меня этот праздник.

В первый день все будут в шоке от моей «радостной» новости. К вечеру начнут отходить и задавать кучу неудобных вопросов. Семья же должна знать правду!

На следующий день они будут гадать, кто прав, кто виноват. Третий день смело можно будет назвать семейным судом, на котором, скорее всего, меня оправдают. Я же роднулечка!

Впрочем, на другой день каждый постарается тихонечко высказать свое мнение, что все-таки я упустила мужика. И если наутро я не сбегу от родных, то все начнут сватать мне своих свободных друзей, коллег. Муж моей старшей сестры наверняка напомнит про своего младшего брата, которому я приглянулась еще на их свадьбе.

Нет, я точно не переживу эти новогодние каникулы! Может, позвонить им и сказать, что мы с мужем заболели гриппом или еще чем-то больно заразным? Но тогда мама с папой будут звонить через каждые полчаса с наставлениями и рекомендациями.

У них свой пунктик насчет того, если кто-то из близких болеет. Порой этот пунктик мешает спокойно болеть. Иногда же хочется отдохнуть, поваляться в кроватке, посмотреть комедийный сериал… Но не с моими родителями.

В последний раз муж ответил на телефонный звонок моей мамы, так как я уже спала, и без задней мысли и отчетливого понимания, чем излишняя болтливость грозит, рассказал, что у меня скакнуло давление и я пришла домой «чуть живая». Не надо быть экстрасенсом, чтобы догадаться, кто стучит в дверь на следующий день в семь утра. Родители собственной персоной: папа в обнимку с объемной книгой народных средств при артериальной гипертензии, а мама, не успев даже поздороваться, с порога вручила мне кружку от термоса с содержимым. Как я узнала потом, это был отвар из калины. И это было только начало! Нет, вариант с болезнью точно не подходит!

Аврал на работе? Для моей семьи это вообще не оправдание, так как у всех работы, планы, цели, и не менее ответственные, а семейная традиция превыше всего! И если не хочешь потом в течение полугода при каждом разговоре просить прощения, то про этот аргумент точно стоит забыть.

Я, конечно, могла приехать одна и сказать, что мужа отправили в срочную командировку. Все же знают, что уже второй месяц он работает арт-консультантом в частной галерее.

Нинель, кстати, хозяйка этой галереи. Женщина с красными волосами сразу увидела в нем потенциал и заявила, что все это время искала такого специалиста, как он. А он со всем трепетом перед настоящим ценителем таланта пал на колени и, судя по всему, буквально стал целовать ее ноги. Видимо, поэтому муж впервые стал задерживаться на работе. Я-то думала, у него интерес к творчеству проснулся…

Почему меня ничего не насторожило, когда я случайно зашла в его комнату-мастерскую и увидела портрет женщины с огненными воло сами?

Однако больше всего я удивлялась своей реакции на произошедшее. Конечно, как приличная девушка, испытавшая предательство, я поплакала целых десять минут. А потом вернулась к отчету, про который вспомнила, когда еще муж признавался в страсти к своей работодательнице, и который было необходимо сдать на следующий день, я села и спокойно довела его до ума.

Когда с отчетом было покончено, я решила открыть дорогую бутылку вина, которую мы привезли из Италии. Хранили ее для особого случая. Вот! Кажется, он наступил!

Одной рукой я наполняла бокал, второй вынимала наши общие фотографии из фоторамок. Одинокая скупая слеза оставила мокрую дорожку на лице. На большее меня не хватило.

Честное слово, я пыталась не держать в себе боль и выплескать все наружу. Так вроде советуют. Вот только в груди не болело. Голова прокручивала рабочие моменты, и лишь иногда вставал вопрос о том, что я скажу родным. Без единой мысли о том, что я потеряла что-то ценное, важное, родное. Пустота!

Да хоть бы гордость взыграла! Меня же бросили! Предали! Разве я этого достойна? Но гордость моя дремала. Ей, видимо, было все равно. Наверное, со мной действительно что-то не так.

Сразу вспомнился разговор, который произошел в прошлом году перед встречей Нового года. Все собрались в канун праздника, а в день «икс» каждый был занят подготовкой.

Мужчины с детьми украшали большими шарами высокие ели на улице, вешали гирлянды на яблони и катали малышей на санках, подготавливали фейерверки. В общем, делали все, чтобы только не появляться дома. А то теща может и картошку заставить чистить.

Мы с мамой и сестрами всегда готовили много блюд перед самим праздником, чтобы в следующие два дня о готовке не вспоминать. Максимум только разогреть что-нибудь.

Так вот, со старшей сестрой Ириной мы нарезали ингредиенты для всеми любимого салата оливье и заговорили о роли жены в браке. Вернее, сестра говорила, а я нарезала огурец. Она у нас весьма успешный психолог. Поэтому при любом удачном случае, как бы к слову, пыталась родным тоже что-нибудь подсказать.

– Лизок, ты же понимаешь, что твой – натура творческая. Ему необходимо вечно подпитывать свое вдохновение. А кто, если не женщина, может помочь в этом!

– А я думала, будет достаточно, если самостоятельно погашу ипотеку. – Наши взгляды встретились, и мы обе засмеялись.

– Нет, боюсь… – Ира взяла банку с горошком и принялась ее открывать. – Понимаешь, ему надо внимание, хвала, обожание, наконец! Между вами должна быть игра!

– Ага, знаешь, в какую интересную игру мы тут играли с моим начальником, когда обнаружили, что итоговая цифра в бюджете закупок на год на пару ноликов меньше, чем в нашем годовом отчете. Две недели играли в крестики-нолики, чтобы понять, где ошибка. Так как у нас вполне детально были сформированы цены в бюджете.

– Лиза, але! В крестики-нолики ты должна с мужем дома играть! – возмущалась Ира, размахивая ножом.

– Ого, какая у вас тут интересная тема, – тут же воодушевилась Юля, моя младшая сестра, которая только зашла на кухню, но успела услышать все, что не нужно было. – Игра в крестики-нолики очень хорошая идея. Надо будет придумать какой-нибудь эротический комплект на эту тему. Как только сошьют пару экземпляров, один сразу отправлю тебе.

– Юля, ты извини, конечно, но у меня и так пару комплектов еще даже не распакованы, – не подумав, сообщила я и, как ни в чем не бывало, начала доставать продукты из холодильника для следующего блюда.

А потом что-то остановило меня. Наверное, я услышала, как младшая сестра грозно сопит, а старшая судорожно вздыхает через раз. И в воздухе витало явное напряжение.

– Прости. – Обернувшись, я примирительно посмотрела на Юлю. – Мне очень нравится все, что ты делаешь, но когда поздно вечером приходишь домой, нет никакого желания надевать костюм медсестры или кого-то другого.

Моя младшая сестра была дизайнером нижнего белья, в основном эротического. Пару лет назад она создала свой собственный бренд и с успехом продавала свои творения по всему миру.

Ей очень важно, чтобы мы со старшей сестрой были в восторге от ее коллекций. Теперь я всегда знаю, что получу от сестры на день рождения и другие праздники, а зачастую и без повода, она присылала свои лучшие комплекты для оценки. И если ты не выскажешь как минимум десять лестных эпитетов в ее адрес, то слушать тебе, сколько сил и упорства было потрачено на создание данного изделия.

– Знаешь, сколько сообщений с благодарностью мне присылают каждый день? Да, это всего лишь красивое белье! Но оно помогает чувствовать себя увереннее, принимать такой, какая ты есть. Многие пишут, что в отношениях с мужем добавились новые пикантные нотки. Это освежает отношения, укрепляет их. – Юля сделала глубокий выдох и отвернулась, делая вид, что занялась приготовлением глинтвейна.

Мы понимающе переглянулись с Ирой. Был один стопроцентный способ успокоить младшую сестру.

– Обнимашки, – закричала я, и мы со старшей сестрой кинулись обнимать и целовать мелкую вредину.

– Ну ладно вам, я сейчас все разолью… Эй, хватит. – Она начала кидаться в нас палочками корицы. – Пообещай мне, Лиза, что как только вы вернетесь домой, ты порадуешь мужа. И я уверена, от его депрессии ничего не останется.

– Обещаю. – Я, конечно, не стала говорить, что вроде уже все способы испробованы, но не хотелось опять слушать недовольное сопение младшей сестры.

Мне иногда казалось, что Юля считает, что если все постоянно будут ходить дома только в эротическом белье, то с разводами будет покончено. И моя старшая сестра останется без работы. Смешно, конечно. Но мне нравилось, что вся энергия младшей сестры направлена на то, чтобы сделать всех счастливыми и ближе друг к другу.

– Нет, я думала, у них уже все готово. А они тут только сплетничают, – разводя руками, заявила мама.

– Да мы тут соединяем приятное с полезным, – ответила Ира.

– В их случае, – мама указала рукой на меня, значит, она точно слышала, о чем мы говорим, – спасет только ребенок.

– Мама, сколько раз говорить, если есть проблемы в отношениях, то ребенок только все усугубит со временем, – вмешалась Ира.

– У них хорошие отношения. Просто сложный период… у мужа. Вот он и будет сидеть в декретном отпуске, пока Лиза будет работать. У нее работать лучше получается.

– Спасибо, мама, – недовольно пробубнила я. – Я, может, тоже хочу пару лет побездельничать.

– Побездельничать? – все хором у меня переспросили.

Конечно, куда же я, к матерям, с опытом.

– Ой, печенье готово. – Я быстренько вынула из духового шкафа противень с песочным печеньем, стала перекладывать его на тарелку, краем уха прислушиваясь, о чем эти трое шепчутся.

– А что, если родовое проклятие все же не обойдет ее стороной? – шептала Юля.

– Нет никакого родового проклятия. У них просто тяжелый период. Все образуется, – уверяла мама, хотя у нее не получилось скрыть в голосе нотки сопереживания.

– Пойду детям отнесу. – Я сделала довольный вид и оставила их шептаться дальше.

Ох, это проклятие по женской линии. Все не дает никому покоя.

Я в него особо не верила. Считала просто совпадением, что уже несколько поколений, если в семье три девочки, то одна из них обязательно останется одинокой и бездетной.

Серьезней я стала к этой несправедливости относиться, когда младшая родная сестра моей матери говорила тост на мое восемнадцатилетие. Тетя посоветовала хорошо учиться и надеяться в жизни только на себя, так как что-то ей подсказывало, что меня ждет такая же одинокая судьба, как ее и старшую сестру моей бабушки.

Наверное, она сделала такой вывод, так как Ира уже встречалась со своим будущим мужем, а Юлька вообще была любимицей мужского пола. Я же действительно была заядлой отличницей, и больше всего меня интересовали книги. О замужестве даже не помышляла…

По-хорошему, слова тетки не должны были меня задеть, но нервная улыбка матери, то, как бабушка шикнула на свою младшую дочь, а папа вмиг вспомнил все анекдоты, какие только знал… Что-то в этом очень настораживало.

Замуж выходила я последняя, правда, всего лишь на месяц позже, чем младшая сестра. Помню, как все были напряжены до обмена кольцами (может, думали, что жених сбежит). Я даже не спрашивала у родных, что у них с лицами, так как догадывалась о причине перекошенных физиономий. Вроде все улыбались, но скулы от напряжения слишком выделялись, а у мамы даже глаз периодически дергался. Поэтому родственников мужа, поглядывающих на моих родных как на не совсем адекватных людей, я не осуждала.

На самом деле, я редко предавалась воспоминаниям, как-то времени не хватало. А оказывается, если покопаться в памяти, то можно вспомнить много приятных моментов с мужем. Правда, сейчас они больше ранили. Заставляли испытывать вину. Ведь, как говорит моя старшая сестра, всегда виноваты оба. А еще это второй бокал вина…

Все, включаем рациональное мышление…

Чувства были.

Но прошли.

Хотела бы я вернуть его?

Нет!

Может, через пару месяцев я отвечу на этот вопрос по-другому. Но об этом я подумаю через пару месяцев!

Что у нас на повестке дня?

Встреча с семьей.

Что я им скажу?

Готова ли я обмануть их?

Вновь наполнив бокал, я стала мерить квартиру неспешными шагами. В какой-то момент остановилась напротив зеркала в прихожей. На меня смотрела девушка с бледным лицом, искусанными губами и напряженно застывшим взглядом. Я потрясла головой, прогоняя оцепенение.

Может, не говорить правду до конца? Может, если привезу к ним другого мужчину, они не так сильно расстроятся? По крайней мере, обойдется без их дискуссий о том, кто прав, кто виноват.

Скрипнув зубами, я подошла к ноутбуку и набрала в поисковой строке: «Где взять мужчину для мероприятия?» Ответов было много, но все косвенные – из серии, где лучше знакомиться с мужчинами, где назначать первое свидание и прочее, что вообще не помогало решить мою проблему. На все это у меня просто не было времени.

Ладно, не с такими проблемами разбирались.

Бутылка вина почти опустела, поэтому мозг уже мог себе позволить всякие бредовые идеи и даже ни капли не смущаться. Пролистав список контактов в телефоне, поняла, что нет ни одного свободного мужчины, которому я с легкостью могла позвонить и предложить небольшую авантюру.

Можно, конечно, было по-быстрому зарегистрироваться на сайте знакомств и первому написавшему сделать предложение, от которого он не сможет отказаться. А что? Выгодное же предложение! Встретить Новый год в хорошем кругу, еще и бесплатно накормят, напоят, подарок подарят. Я взяла бы на себя все расходы. Главное, чтобы мужчина был достойный. Вот только в надежность таких знакомств, даже после выпитой бутылки вина, я поверить не могла. Везти домой кота в мешке совсем не хотелось. В общем, вариант со знакомством в интернете был откинут.

В ход пошли друзья из социальной сети и вторая бутылка вина. В какой-то момент внутри что-то встрепенулось, напоминая, что завтра все же надо на работу. Да всего на пару часов, но следует зайти к начальству и передать отчет лично в руки.

– Нет! Это сейчас не так важно! У меня тут личная жизнь разрушилась! А еще я начала говорить сама с собой, – усмехнувшись, убрала бутылку вина в сторону и взялась за дело. Хотя прекрасно понимала, что даже если и найдется одинокий мужчина, не факт, что он уже не на Бали готовится к празднованию Нового года.

– Нет, я просто обречена! – со злостью хлопнула крышкой ноутбука и отправилась спать.

Сон не шел. Провалявшись час, перешла из спальни в гостиную. Неосознанно я еще надеялась найти выход из сложившейся ситуации. Даже вспомнила про агентство, которое в начале весны помогало устраивать день рождения нашей компании. У них большой список актеров-фрилансеров, которые согласны на любой кипеж, лишь бы деньги платили.

Может, перед Новым годом не всех актеров разобрали? Вдруг одного Деда Мороза мне оставили?

Утро, как и предполагалось, оказалось весьма болезненным. В висках пульсировала ноющая боль. Пульс частил так, что в ушах стучало. А душевное равновесие балансировало на грани. Мысленно ругаясь, я смотрела на слегка опухшую физиономию и не могла поверить, что докатилась до такого отчаянного состояния.

– Поздравляю, Сотникова, докатилась! – похлопала себя по лицу и потащилась в ванную.

Меня ждал тонизирующий душ. Но, к счастью или нет, зазвонил телефон.

На незнакомые номера мне приходилось отвечать, так как часто звонили поставщики или кто-то из офиса по работе. Хотя с периодичностью раз в месяц сомнительные личности уверяли меня в том, что с моего счета снимают деньги и от меня требуются данные по моей карте. Со временем их заученные тексты стали более толковыми, но все же… дураки.

– Алло, – недовольным голосом ответила, чтобы человек сразу понимал, что если он звонит не с чем-то срочным, то лучше ему перезвонить.

– Доброе утро, беспокоит агентство «Адали». Вы оставляли заявку, чтобы мы вам перезвонили, как начнется рабочий день.

– Какое агентство? – уже начинала злиться.

– У нас одна из самых обширных баз актеров, музыкантов, танц…

– Да, точно. Простите. Мне нужен актер. Мужчина тридцати лет. Можно до сорока. Привлекательной внешности. На три дня для… э-э-э для… – Конечно, я не могла признаться, для чего именно, как назло, в голову не приходили правильные слова. Я банально не успела подготовиться к разговору.

– Это выездное мероприятие? – вежливо уточнила девушка.

Вообще голос у нее был такой располагающий, я даже думала рассказать ей всю правду, а она, глядишь, пожалеет и подберет хороший экземпляр… хорошего актера.

– Да, но каких-то сто пятьдесят километров от Питера. По большему счету, актер нужен для массовки. Просто вовремя улыбаться и изредка шутить в тему. Но выезжать нужно уже сегодня вечером. Я, разумеется, все оплачу, как рабочее время. И что касается питания, ночевки – с этим проблем не будет.

– Хорошо, я вас поняла. Сейчас посмотрю по базе. Наверное, минут пять я слушала, как девушка усиленно стучит по клавиатуре. Иногда что-то хмыкала, гукала. Я же сидела, скрестив пальцы на руках и ногах. И затем услышала обнадеживающее:

– Конечно, большинство актеров задействованы. Все-таки праздники. Но я вот нашла Дмитрия Лунского. У него неплохой рейтинг. В КВН участвовал. Сейчас я с ним свяжусь и обсужу все моменты…

Дальше она задала мне сто и один вопрос, что я уже думала отказаться от этой идеи. Но понимала, что с таким основательным подходом меньше рисков получить кота в мешке. Да и все же вежливость творит чудеса. Правда, положив трубку, поняла, что опаздываю на работу.

Потом все происходило в каком-то тумане. Душ. Метро. Работа. Поздравление коллег. Несмешные шутки главного начальства. Такси. Дом. Успела быстро покидать какие-то вещи в сумку – и на вокзал.

Под Новый год в городе всегда были жуткие пробки, поэтому обычно мы ездили к родным на электричке. Получалось быстрее и спокойнее. Благо билеты были куплены заранее.

С Дмитрием, который, к слову, с радостью согласился на работу, мы договорились встретиться на вокзале под старыми часами. К Новому году под ними всегда еще ставили большую елку.

За чумной день мы с ним не успели обсудить весь смысл его найма: у него не было вопросов, а у меня – времени рассказывать про свою авантюру. Для меня было достаточно знать, что на вокзале меня встретит мужчина приятной внешности, вполне образованный, наверняка умеющий быстро подстраиваться под любую ситуацию.

Воодушевленная тем, что все-таки смогла найти выход из сложившейся ситуации, я спешила на вокзал. Сердце радостно барабанило в грудь, будто там меня ждал самый дорогой и любимый человек.

Приехав на вокзал за двадцать минут до отправления электрички, как договаривались, я стремительно направлялась к старым часам, где, как и говорила, была установлена большая искусственная ель.

Людей было немного, лишь какой-то парнишка неспешно прогуливался рядом с елью. Явно какого-то ждал. Он еще так подозрительно оценивающе посмотрел на приближающуюся меня, чем немного смутил. Я встала около ели и только собиралась набрать Дмитрия…

– А вы случайно не Елизавета Сотникова? – слегка осипшим голосом обратился ко мне парнишка.

Переведя на него удивленный взгляд, хотела спросить: «А в чем, собственно, дело?» Сразу закралась мысль, что он от Дмитрия и передаст мне печальную весть. Но как только я внимательнее его рассмотрела, то поняла, что хуже уже быть не может.

Фотошопом Дмитрий явно умел пользоваться хорошо. Я бы сказала, отлично. Так как разница между мужчиной на фотографиях из анкеты и реальным Дмитрием была существенной.

Первое, что бросилось в глаза, – рост. При моем метре семидесяти и невысоких каблучках парню приходилось закидывать голову, чтобы посмотреть мне в лицо. На фотографии он казался довольно высоким. Во-вторых, молодежный стиль в одежде для тридцатипятилетнего мужчины… Это смотрелось крайне странно. Вот эти короткие джинсики, цветная куртка с суперменом. Но добило меня не это! На скуле и под правым глазом у мужчины красовались большие гематомы, неаккуратно замазанные дешевым тональным средством.

В какой-то момент у меня все поплыло перед глазами. А если его увидит моя мама, то точно придется скорую вызывать.

– Так ты Лиза? Чего вылупилась, как баран на новые ворота, – решил пошутить Дмитрий.

– Я не…

– А… ты на это смотришь. – Рукой он обвел место, где выделялись синяки. – Слушай, скоро все пройдет. Еще на прошлой неделе встрял в неприятную ситуацию. Грим получше наложим, и все будет чики-пуки. Так что не парься. Я же понимаю, зачем тебе понадобился профессиональный актер.

Голосовые связки отказывались мне повиноваться, поэтому я лишь удивленно приподняла брови.

– Вы с подружками, такими же свободными, к примеру, сняли на Новый год баньку. Хочется вам, чтобы кто-нибудь вас поразвлек, попарил, потискал…

– Стоп! – резко прервала его, выставив вперед руку, а то парень уже слишком близко ко мне подошел. – Я вообще-то Олеся. И не понимаю, о чем вы говорите!

– Да брось, киса, я, может, и не такой, как на фото. Но моя харизма очаровывает всех.

– Извините! Вон мои друзья. – Я указала на небольшую толпу ребят. – Я их ждала. До свидания.

– Да погоди ты! – Дмитрий попытался схватить меня за руку, но я машинально ударила его дорожной сумкой под солнечное сплетение. Чуть не рассчитав силу. Что за мужики нынче пошли!

– Ой! Извините. Случайно получилось! – Я примирительно сложила руки, не знаю, заметил ли, он чего-то сильно корчился.

Пока Дмитрий приходил в себя, я рванула в сторону турникетов, чтобы он не успел меня догнать. К счастью, моя «Ласточка» уже была на станции и только начала принимать людей.

Я залетела в ближайший вагон и заняла единственное свободное место. Даже не огляделась по сторонам, устало откинула голову назад и прикрыла глаза.

– Тяжелый день? – спросил мужской голос слева.

– Настолько, что нет желания разговаривать, – ответила, сдерживая досадную дрожь в голосе.

Я даже не удосужилась взглянуть на попутчика, хоть и отметила приятный мужской баритон.

– Значит, правильно, что едешь домой. К близким. Дома и стены лечат, вроде так говорят, – продолжил мужчина, явно не уловив намек, что девушка не в настроении и вести беседы не хочет.

Вначале я решила проигнорировать его слова, а потом…

– А с чего вы решили, что я еду домой? – Удивленная мужской логикой, я села с ровной спиной и с интересом посмотрела на попутчика.

Мужчина почему-то тоже смотрел на меня с удивлением, красиво изгибая правую бровь. Вообще он был очень приятной наружности. Мужественные черты лица. Легкая небритость. Добрые карие глаза в обрамлении черных густых ресниц. Что-то в них было знакомое.

– Сотникова, у тебя что, плохая память на лица? – оборвал мое любование мужчина.

– Мы знакомы? – чуть сощурившись, переспросила я. А потом осознание нахлынуло, как поток холодного воздуха. – Громов, ты, что ли?

– Может, еще вспомнишь, как меня зовут? – саркастическим тоном поинтересовался он.

– Костя Громов, – искренне улыбаясь, ответила я.

Мы действительно давно не виделись. Наверное, после того, как полноватый и слегка неуклюжий из-за плохого зрения десятиклассник Костя Громов решил лично на День святого Валентина подарить девятикласснице Лизе Сотниковой валентинку. При всем ее классе.

В принципе, все было в порядке вещей. Все же дарят друг другу валентинки. Но мои одноклассники отреагировали очень бурно, зная, что Костя или я не сможем ответить на их провокации. Мы действительно стояли, как два истукана, и краснели. Потом еще целый месяц я терпела насмешки одноклассников.

К сожалению, в том возрасте я не была такой бойкой. Мне проще всего, оказалось, перестать общаться с парнем, с которым было действительно интересно и познавательно.

Мы вместе ходили в школьную библиотеку на кружок «Клуб путешественников». А потом, взбудораженные, шли вместе домой, так как жили на соседних улицах, и обсуждали полученную информацию. Зачастую по часу стояли около моего дома, не в силах остановить оживленную полемику. Но я никогда не думала о Косте как о потенциальном молодом человеке.

– Он самый, – самодовольно ответил Костя и перевел на меня заинтересованный взгляд. – Глаза красные тоже от усталости?

– Да, я много работаю за компьютером, – не задумываясь ответила я.

– Понимаю, – качнул головой, а я обратила внимание на сильные тренированные мышцы на шее.

– Ты очень изменился, – констатировала я.

И вновь картинка, как после уроков в тот злосчастный День святого Валентина заявила ему, что больше мы общаться не будем и что пусть он не приближается ко мне даже на пару метров. И в «Клуб путешественников» ему тоже вход закрыт. Так как из-за него произошла эта абсурдная ситуация, именно я пережила такой позор, поэтому в качестве компенсации он просто обязан перестать посещать данный кружок.

Конечно, я знала, что Костя не будет спорить и уступит мне.

Так и было, он просто кивнул и, понуро опустив голову, побрел в сторону дома.

Столько времени прошло, он, наверное, даже не помнит этого. А у меня до сих пор в груди что-то щемило при воспоминании об этом глупом поступке. К слову, это было самое частое воспоминание о школе. О том, как я потеряла единственного друга из-за чьего-то влияния, побоявшись насмешки.

– Так сколько лет прошло. Лет пятнадцать? Больше? Все меняются. Время не щадит никого, – не понимая смысл моих слов, рассуждал он.

– Я как бы комплимент ему пытаюсь сделать, а он тут философствует.

– Комплимент? Это я должен восхищаться, какой красивой женщиной ты стала, – улыбаясь, ответил он.

Его слова звучали так непринужденно, искренне. Это немного обескураживало.

– Если ты имела в виду, каким толстячком я раньше был, то за это спасибо голодным институтским годам. Без маминых пирожков я быстро исхудал. А еще декан факультета шантажировал проблематичной сдачей экзаменов, если не вступлю в их студенческую команду по баскетболу. Теперь без спорта вообще не могу.

– А глаза? Лазерная коррекция зрения? – уточнила я.

– Все же помнит, – немного усмехнувшись, отметил он. – Она самая.

– Есть такое. Ты решил с мамой отпраздновать Новый год? – Я была рада видеть Костю.

Но еще больше была рада тому, что не придется целый час в пути убиваться в отчаянии.

– Решил – громко сказано. Мама угрожала вычеркнуть меня из завещания и удалить мой номер со своего телефона, если этот Новый год проведу вдали от семьи. Потом обычно звучит заученная фраза: у всех уже внуки, одну меня никто не радует на пенсии. – Он попытался спародировать манеру своей мамы говорить и ее мимику.

– С завещанием очень жестоко, – с серьезным видом отметила я и перевела на него улыбающийся взгляд.

Выдержав короткую паузу, мы оба засмеялись.

Я помнила Ольгу Николаевну доброй и скромной женщиной, работающей учителем русского языка и литературы в нашей школе. Ее поздний брак быстро распался, поэтому ей в одиночку пришлось растить сына. Благо в нем души не чаяла. И максимум, что в завещании она могла указать, так это небольшую двухкомнатную квартиру. А судя по внешнему виду ее сына и недешевым часам на руке, ему эта недвижимость не особо и нужна была.

– Так, а почему не порадуешь маму внуками? – Не то чтобы я собиралась устроить допрос, просто каждая минута затишья подкидывала неприятные мысли, а я пыталась всячески этого избежать. Да и в целом мне было интересно, в какого мужчину превратился мой бывший друг.

– Для этого вроде любящая жена требуется, а у меня в наличии такой нет. Есть, конечно, суррогатное материнство, но на него, боюсь, у меня денег не хватит. Так что это больше вопрос к тебе. – Взглядом он указал на мое обручальное кольцо.

Да! Я его еще не сняла. Привычка, что поделаешь.

– Мы… мы много работаем… у нас ипотека… вроде как есть еще немного времени пожить для себя. – Пожимая плечами, я опустила взгляд на пол.

– Ипотека – это надолго, работы меньше со временем не станет, а пожить для себя… еще не надоело? – Он чуть склонился ко мне, внимательно следя за моей реакцией. Будто и без слов пытался понять ход моих мыслей.

– Костя, ребенок – это большая ответственность, – пропустив легкий обрыв в дыхании, ответила я.

– С этим не поспоришь, – подтвердил он, все еще не спуская с меня пристального взгляда.

– Я думаю, у нас все впереди. Муж только устроился на новую работу, надо обвыкнуться. Время еще есть. – Не знаю, зачем начала все это говорить, следовало бы перевести разговор в другое русло, а то при воспоминаниях о том, как муж быстро освоился на новой работе, у меня мгновенно свело челюсть от перенапряжения.

– Сотникова. – Костя склонился еще ближе, а я, глянув на него исподлобья, замерла. В какой-то момент все вокруг перестало существовать, исчезли лишние звуки, я забыла о том, что в вагоне помимо нас еще люди. А соседи напротив и вовсе не спускали с нас глаз. Что он творит? – Знаешь, с чем еще не поспоришь?

– С чем? – шепотом переспросила я.

Под пристальным взглядом карих глаз стало как-то неловко. Костя наверняка это почувствовал, поэтому позволил небольшую заминку, заставившую мое сердце ускорить темп.

– С тем, что ты так и не научилась врать, – самодовольно заключил он.

– Что? При чем тут это? – чуть испуганно отреагировала я.

– Почему ты так напряглась? – не смотря на меня, спросил он.

Костя делал вид, что наблюдает за пассажирами в вагоне.

– Не понимаю, почему я вообще должна отвечать на твои провокации, – собравшись, произнесла с присущей мне холодностью. Прямо как на важных деловых переговорах.

Впрочем, я прекрасно понимала, о каком напряжении он говорил: моя спина натянулась струной, и я чересчур вздернула подбородок. В своем роде эта была моя боевая стойка. Если оппонент слишком действовал на нервы, то я еще подключала свой колючий взгляд.

В случае с Костей этого вообще не требовалась, просто я не знала, как реагировать на его заявление, и еще отчетливо осознавала, что если он с такой легкостью уловил ложь в моих словах, то моя семья сделает то же самое на раз-два.

– Лиза, расслабься. Я вовсе не хочу знать, что у тебя с мужем. С моей стороны некорректно было указывать на то, что я заметил… твое смятение. Извини. – Он говорил это искренне, без какого-либо высокомерия в голосе.

– Ничего, – ответила и тут же почувствовала, как плечи расслабились и склонилась голова.

Несколько минут я смотрела на свои руки, а потом повернула голову в сторону Кости. Он смотрел в окно. Я увидела и свое, и его отражение в стекле. В какой-то момент наши взгляды пересеклись.

Карие глаза все так же были внимательны, но было в них что-то родное, согревающее. Я отвела взгляд первая, так как решила, что в связи с последними событиями у меня явно ухудшилось зрение, да и поток фантазии лил совсем не в том направлении. А потом неожиданно для самой себя вернула взгляд к стеклу и тихо сказала:

– Мы разводимся.

Не знаю почему, но мне показалось, что все люди в вагоне бросили на меня заинтересованные взгляды. Хотя они не могли слышать то, что я сказала. Кроме наших соседей напротив. Но молодой парень был в наушниках и качал головой, видимо, в такт музыке, что лилась в его уши. А женщина старалась сделать вид, что увлечена видом за окном. Но что она могла там видеть?

Костя недолго продолжал наблюдать за мной в отражении стекла.

– Все к лучшему, – повернувшись, твердо сказал он.

– Безусловно, – улыбнувшись, ответила я. – Правда, как представлю, какой допрос устроит моя семья…

– Лиза, никто не может тебя заставить говорить, если ты не хочешь. Сказала, мол, так и так, развелись… никаких вопросов, никаких советов. Точка.

– Ты просто не знаешь мою семью. Они не поймут, если я так буду с ними разговаривать, – качая головой, ответила я.

– Может быть, – задумчиво ответил он. – Наверное, работа юристом накладывает свой отпечаток.

– Ты даже не представляешь, что я хотела сделать, чтобы никто не стал меня жалеть и задавать лишних вопросов, – отчаянно произнесла я.

– Надеюсь, ты не хотела никого убить? – еле слышно спросил Костя, наклонившись так близко, что окутал запахом своего парфюма.

– Что? Нет, конечно! – Слишком громко и эмоционально получилось.

Я поманила его рукой, чтобы он придвинулся ближе, хотя, если честно, ближе уже некуда было, если только я села к нему бы на коленки. Но все это было оправданно, так как я собиралась рассказать то, что никогда никто больше бы не узнал. По крайней мере, мне так казалось.

– У меня был план… – с этих слов я начала, и чем больше рассказывала о своей идее привести к родителям актера и вселить в них уверенность, что это мой жених, тем больше Костя хмурился, а когда я закончила говорить, он еле сдерживал смех, всячески прикрывая рукой смеющееся лицо.

– Это не смешно! Я была на грани отчаяния! – Я слегка ударила его в бок.

Мне следовало бы разозлиться на его реакцию, все же я открыла ему секрет, поделилась чувствами. А он… он прижал меня к себе и, уже не сильно посмеиваясь, начал говорить:

– Тогда предлагаю все же свершить задуманное.

Легкое дыхание у виска заставило меня замешкаться с ответом.

– О чем ты говоришь?

– Пусть на эти несколько дней я стану твоим женихом.

От его предложения мои глаза расширились, его же лицо было собранным, словно он предлагал мне какую-то деловую сделку.

– Зачем тебе это? – не веря его словам, спросила я.

– Я просто подумал, что это будет очень занимательно и весело. И почему мы бы не порадовать и мою маму. Сколько лет она ждет, что я привезу невесту знакомить с ней.

– Но потом она расстроится еще больше?

– Возможно. – По его губам скользнула легкая усмешка. – Так ты хочешь участвовать в новогодней авантюре?

– Спасибо за поддержку, но мы не будем ни в чем участвовать. Мне следует сказать правду. Они моя семья.

Не могу сказать, что мои слова звучали уверенно. Какая-то часть меня, видимо, не самая разумная, хотела согласиться. Если бы Костя чуть надавил на мое решение…

– Хорошо. Не будем, так не будем, – вполне спокойно ответил он и перевел тему разговора. Оставшуюся часть пути мы говорили о работе.

– Тебя встречают? – поинтересовался Костя, когда мы вышли из вагона.

– Нет. Я писала, что мы приедем сами на такси, – пояснила я, как только мы отошли в сторону, чтобы не мешать потоку людей.

– Тогда поедешь со мной. Сейчас вызову такси. – Костя уже достал телефон и открыл приложение такси.

– Вот черт, – вырвалось у меня, как только я увидела своего отца на перроне.

Он внимательно смотрел на поток людей, выискивая глазами меня.

– Что? – напряженно посмотрел Костя.

– Мой отец. Его здесь не должно было быть.

Я сама не поверила в спокойную интонацию своего голоса, а уж сердце тем более. Оно сразу же начало колотиться о грудную клетку, прося не участвовать в предстоящей драме.

Отец. Мы всегда с ним были ближе. Я любила сидеть с ним в гараже, пока он чинил чужие машины и при этом рассказывал мне всякие сказки.

Знаю, он мечтал о сыне. О том, кто продолжит его род и сохранит фамилию. Наверное, поэтому я не взяла фамилию мужа, хоть отец и уговаривал меня сделать это. Так мне хотелось показать ему, что я всегда буду его маленькой девочкой, что он всегда будет важен для меня. И хоть я уже взрослая, чтобы менять свою жизнь как захочу, но его мнение до сих пор было для меня самое важное. Больше всего я боялась увидеть в его глазах разочарование и жалость.

Я так надеялась, что по пути домой у меня будет время собраться с мыслями. И хоть разумная часть меня твердила, что легкость и спокойствие все равно не придут, пока все не расскажу, я все равно была готова тянуть время.

– Лиза, милая! – Отец помахал рукой, как только заметил меня.

Он быстрым шагом приближался к нам.

– Лиза, это всего лишь твой отец, – уверенным тоном произнес Костя, пытаясь убедить меня, что сейчас ничего страшного не произойдет.

– Да, это всего лишь он, – повторила я и с силой прикусила губу в надежде, что несильная боль немного отрезвит.

– Я думал, не успею. Ты почему не отвечала на мои звонки? – настороженно спросил он.

– У меня, наверное, звук отключен, а во время поездки я не доставала телефон. – Я быстрее полезла в сумку, чтобы проверить телефон. Вдруг я потеряла его, пока бежала на электричку. – Я же писала, что мы приедем сами. – «Мы» слишком привычное местоимение, чтобы так легко его забыть. Пора, милая, привыкать к «я».

– Здравствуйте, Михаил Борисович, – вступил в разговор Костя и протянул папе руку, пока я удерживала себя на грани, чтобы не вытряхнуть на землю все содержимое своей объемной сумки. Нервы! Что тут скажешь.

– Костя Громов? Ты, что ли? – чуть прищурившись, спросил папа.

Освещение действительно было тусклым.

– Он самый. Рад встрече. – Костя дружелюбно улыбнулся и обратился ко мне, все еще копошащейся в своей сумке: – Лиза, может, тебе помочь?

– Нет, все, я нашла его! В боковом кармане был. – Радостно вскрикнув, я показала телефон и посмотрела на озадаченных мужчин. – Так зачем ты приехал встречать?

– Так твой художник мне сегодня утром позвонил, – начал папа и странно посмотрел на Костю. Видимо, думал, стоит ли при нем говорить или нет.

– Чего он хотел? – мило хлопая глазами, спросила я, хотя живот свело от дурных предчувствий.

– Сказал, что вы разводитесь, – приглушенно ответил отец, – извинялся, что все так получилось перед праздниками. Попросил, чтобы я тебя встретил.

«Вот урод!» – чуть не вырвалось из моих уст, но растерянный взгляд отца остановил. Я наткнулась на согревающую теплоту, приправленную состраданием. В его глазах явно читалось желание подойти и крепко меня обнять.

Нервно сглотнув, я натянуто улыбнулась.

– Ему не стоило этого делать, – ответила, смотря куда угодно, только не на отца. Исподлобья взглянула на Костю, который старался делать вид, что слишком занят в телефоне. Но как только я обратила на него внимание, сразу же столкнулась с одобряющими карими глазами.

Что-то внутри меня перещелкнуло…

– Я собиралась сама сказать. Тем более развод – это моя инициатива, – выделяя каждое слово, говорила я. – Пап, я знаю, это неправильно. Но полгода назад я случайно встретила Костю… – Я перевела на Костю щенячьи глазки, обхватила его правую руку. – Мы поняли, что у нас много общего, и вообще все как-то быстро закрутилось. В общем, мы вместе всего несколько месяцев, но у нас все серьезно.

– Ничего себе. – Отец казался еще более растерянным. – Твой художник об этом даже не обмолвился. Вернее, твой бывший художник.

Папа смотрел то на меня, то на Костю. И все же остановился на Косте. Я тоже не стала мучиться догадками о том, какое удивленное сейчас у Кости лицо, и перевела на него свой любопытный взгляд.

К слову, Костя ни капельки не был смущен, наоборот, выглядел довольным, и, кажется, я рассмотрела игривые огоньки в его глазах.

– У нас действительно все серьезно, – добавил он и собственническим жестом обнял меня за талию.

– Так что же получается… – Папа довольный развел руками. – Ты не одинока и скоро у нас появится другой зять.

Папа довольный вновь протянул Косте руку для рукопожатия, а потом, что было неожиданно не только для Кости, но и для меня, крепко его обнял. С моим бывшим мужем он таких манипуляций никогда не проводил.

– Папа, не торопи события, – стараясь скрыть смущение, проговорила я, будто Костя и правда был моим молодым человеком.

– Милая, я очень рад, что ты не одна… – Я тоже удостоилась теплого объятия от отца. – И у нас будет настоящий Новый год. А то вместо фейерверка твои сестры планировали чучело с беретом и кистями жечь.

– Даже так? – смеясь, спросила я, хоть это нисколечко меня не удивило.

– Они очень переживают. Представляю, как они тебе обрадуются.

Папа еще раз пожал Косте руку, на что я закатила глаза и, вновь очаровательно хлопая ресницами, посмотрела на Костю. Тот стоял все такой же довольный. Наверное, это было от шока.

– Просто Ира со своими еще вчера приехала, Юля сегодня утром. Так вот, когда мы обедали, этот недоделанный художник и позвонил. Все слышали, что он сказал про развод. Ох, какие у всех лица были. Если до обеда был шум и веселье в доме, то после него будто кто-то умер. Не дай бог, конечно.

По дороге домой отец расспрашивал Костю о работе, семье, немного о нас. Так как все получилось спонтанно и мы не обсудили с Костей какие-то общие моменты, я боялась, что рано или поздно мы попадемся на несоответствии фактов. Но пока Костя справлялся со всем. Он вроде и отвечал на вопросы, но как-то размыто, видимо, чтобы при необходимости сгладить шероховатости в фактах нашей жизни. Казалось, отец так был рад ему, что любой ответ принимал с охотой.

Домой я заходила вместе с отцом. Косте необходимо было позвонить маме. Он собирался сделать это позже, но я настояла. И ей меньше нервов, и я хотела хоть немного предупредить своих, чтобы они не так, как папа, широко улыбались и бесконечно не тискали моего Костю.

Моего Костю. К этому можно и привыкнуть.

Когда мы зашли в дом, внизу в гостиной нашли только Дениса, мужа моей старшей сестры.

– А где все? – воодушевленно спросил папа.

– О, приехали. – Денис перевел на меня печальный взгляд. – Лиза, может, так и не хорошо говорить, но я рад, что ты избавилась от своего художника. Он мне никогда не нравился.

– Спасибо, Денис, – коротко ответила я, и мы с ним обнялись.

– Так где все? – чуть громче спросил папа.

Денис на него перевел удивленный взгляд, видимо, не понимая, от чего так широко улыбается мой отец.

– Михаил Борисович, вы все же перенервничали, – заключил он. – У Иры есть хорошая методика избавления от стресса.

– Нет у него уже никакого стресса, – ответила я за отца, – так где девочки?

– Ведьмы на шабаше. Решают судьбу художника.

Порчу уже наводят, наверное.

Как только он закончил говорить, в дом зашел Костя.

– Добрый вечер, – громко сказала он.

– Заходи, Костя! Заходи. – Папа дружелюбно похлопал Костю по плечу.

– Папа, – почти неслышно обратилась я к папе, пока Костя знакомился с Денисом.

– Что, милая?

– Хватит его уже трогать. Не заостряйте на нем внимание. Человек вас плохо знает, вы же только смущаете его.

– Меня никто не смущает, – влез в разговор Костя.

В этот момент из кухни вышла мама с сестрами.

– Реально кто-то умер, – пробубнила я себе под нос.

Вид у них был, конечно. Обнять и плакать.

– У нас гости? – чуть оживилась мама, когда заметила мужчину, обнимающего меня из-за спины.

– Да, у нас новый зять, – радостно объявил папа.

– Папа! – вскрикнула я.

Но, кажется, на меня даже внимания никто не обратил. Папа начал рассказывать все то, что успели мы ему рассказать по дороге. И в доме воцарился шум.

– Вы чего так кричите? Мелкие проснутся. – По лестнице со второго этажа спускался Максим, муж моей младшей сестры, и недовольно шипел на нас.

– У нас не отменяется Новый год! – радостно воскликнула Юля.

И, кажется, никто не отреагировал на слова ее мужа, как и она сама.

Я перевела на Костю взгляд: я-же-тебе-говорила. На что он подмигнул мне и еще крепче прижал к себе. Я была удивлена его спокойствию и расслабленности.

– Спасибо, – беззвучно лишь губами сказала ему.

– Я тоже маме сказал, что приехал не один. Она так распереживалась.

Он хотел что-то еще договорить, но среди прочего шума мы отчетливо услышали, как папа сказал, что понес наши вещи наверх.

И тут мы с Костей переглянулись.

– Я думал остаться у матери, – негромко сказал он мне.

Но почему-то услышали все.

– Конечно, вам и твою маму надо навестить, – вступила в разговор мама, – но, может, пару дней у нас поживете, а потом у нее. Чего влюбленным отдельно друг от друга ночевать.

Только я собиралась вставить нотку протеста, как папа сказал:

– Вы точно остаетесь у нас! Это не обсуждается.

Завтра днем сходите к его маме и вечером уже вернетесь втроем. Родней же скоро станем.

– Папа! Сколько можно!

Я уже начинала злиться, но смех Кости и то, как успокаивающе он склонился и провел носом по моей шее, заставило меня замолчать. Слишком хорошо кто-то начал вживаться в роль.

Не то чтобы мне не нравились его крепкие объятия и все прочие штучки, но за последние пятнадцать минут мурашки уже несколько раз табуном пробежали по моей коже, и это немного приводило в замешательство.

– В мою комнату? – спросила скорее, чтобы заполнить необычную тишину в комнате, где совсем недавно было чересчур громко.

– Ох. – Мама озадаченно посмотрела на отца.

– Вообще-то мы подготовили для тебя маленькую гостевую комнату.

– Ничего страшного. – В успокаивающем жесте я подняла руки, хотя внутренне очень обрадовалась, вспомнив, что там кресло-диван и полутораспальная кровать. Как раз наш вариант.

– Юле с Максимом теперь больше места нужно, поэтому они заняли твою комнату, и мы туда перенесли кресло-диван для малыша, поэтому в вашей комнате осталась только кровать, – виновато сказала мама.

А вот это уже не очень хорошо.

– Так для влюбленных только лучше, – ехидно улыбаясь, сказала Юля и радостно хлопнула в ладоши.

– Ну да, – негромко согласилась я и посмотрела на Костю.

– Чего стоите? Уже поздно, завтра будет долгий день и долгая ночь. Может, кто-то хочет чаю? – спросила мама, и как по команде все обернулись на нас.

Я сразу же отрицательно затрясла головой, понимая, что чаепитие может обернуться допросом с пристрастием.

– Костя? – будто в надежде спросила мама.

– Благодарю. Мы пойдем спать, была непростая рабочая неделя. – Вежливый тон и улыбка в глазах Кости не дали моей семье шанса на сопротивление.

– У вас действительно очень дружная семья. Они так за тебя переживают, – негромко сказал Костя, как только я закрыла дверь нашей комнаты. Вначале думала рассказать Косте про семейное проклятие, но потом решила, что не стоит его еще и в это втягивать. Недовольным взглядом я обвела небольшую комнату, где, кроме узкой кровати и небольшого шкафа, ничего не было.

– Думаю, у нас не получится сегодня выспаться, – обреченно фыркнула я.

– Брось, мы не маленькие, чтобы стесняться лечь в одну постель. Подумаешь, прижмешься ко мне поближе.

– Костя, при чем тут взрослый или нет. Мы чужие друг другу люди.

– Ты еще погромче это скажи, и я смогу со спокойной душой пойти домой к матери. А ты будешь объясняться со своими родственниками. – Говоря это, он начал раздеваться.

– Что ты делаешь? – спросила я после того, как он остался в одних боксерах.

– Иду в душ – и спать. У меня действительно была напряженная неделя. А ты можешь продолжать стоять и гипнотизировать эту кровать. Вдруг случится чудо под Новый год и она станет двуспальной.

– Я не… – только собиралась ответить, но меня даже слушать не стали.

Костя, как и планировал, после душа лег на кровать и отвернулся к стенке.

– Я не буду подглядывать, не переживай, – с нотками ехидства сказал он.

На самом деле внутренне я не ощущала никакого дискомфорта и стеснения. Меня не пугало то, что проведу ночь с человеком, которого не видела больше пятнадцати лет. А ведь у него в шкафу могло накопиться много страшных скелетов. Это мог быть уже не тот Костя…

Но потом Костя оторвал голову от подушки и сонными глазами посмотрел на нервно переступающую с ноги на ногу меня и спросил:

– Хочешь, я лягу на полу?

От этих слов, произнесенных низким, заботливым голосом, меня охватила легкая дрожь, и губы дрогнули, сдерживая улыбку.

Я покачала головой и подошла к окну, чтобы занавесить плотные шторы. И замерла.

– Кость!

– Мм…

– Смотри, как красиво.

Костя нехотя слез с кровати и встал рядом со мной. Вместе мы приблизились к холодному стеклу.

За окном кружила метель, окутывая все на своем пути. Крупные снежинки то и дело пытались прорваться к нам. Порой ветер с такой силой бросал их в стекло, что от неожиданности я слегка отшатывалась назад. Но все же была зачарована снежным волшебством, что даже не заметила, с каким интересом за мной наблюдал Костя.

– Действительно красиво, – сказал он после того, как я бросила на него вопросительный взгляд. Это же он про метель за окном?

– Может, все-таки чаю? – спросила первое, что пришло в голову, а то наши гляделки слишком затянулись.

Вместо ответа Костя подхватил меня на руки и поднес к кровати.

– Я и сама могла дойти, – настороженно произнесла я.

– Да-да, потом после чая ты бы вспомнила, что упаковала не все подарки, потом предложила бы пойти расчистить дорожку к дому, так как с утра нам нужно идти к моей матери, а снега за ночь столько навалило. Ты придумала бы все что угодно, боясь проснуться со мной в одной постели.

– Ничего подобного, – освободившись от его рук, ответила я. – Мы не виделись больше пятнадцати лет, считай, полжизни. Завтра тебя ждет близкое знакомство с моей семьей. И поверь, они не будут на все кивать головой, как папа. Нам нужно немного подготовиться и обсудить общие моменты. Я даже не знаю, какую еду ты предпочитаешь, жаворонок или сова, белое или черное…

– Я понял. – Тяжело вздохнув, Костя подошел к своей дорожной сумке, достал спортивный костюм и начал его надевать. – В ближайшее время крепкий сон не предвидится.

К счастью, все уже спали, и мы, как мышки, прокрались на кухню, плотно закрыв за собой дверь.

Я уже и не помню, когда в последний раз добровольно была готова обменять здоровый сон на разговоры до утра. Изначально я не планировала выпить литр чая и досидеть до того момента, когда мама не обнаружила нас утром сидящими напротив друг друга и спорящими о том, кто старше – наш Дед Мороз или Санта-Клаус.

– Вы так рано проснулись? – озадаченно поинтересовалась она.

За все время нашей ночной беседы ни я, ни Костя даже ни разу не зевнули. Как и тогда в школьные годы, нам было о чем поговорить, подумать, поспорить. Это удивительное чувство, когда тебя понимают с полуслова, но при этом готовы парировать каждое твое возражение. Столько времени прошло, а эта нить между нами так и не оборвалась.

– Только не говорите, что вы так и не ложились? – С еще большим подозрением мама посмотрела на нас.

– Заболтались немного. – Я глянула на часы над дверью.

Было почти шесть утра.

Тут же я подорвалась со своего места, взяла Костю за руку и повела за собой.

– Увидимся утром, мама. – Проходя мимо нее, я быстро наклонилась и поцеловала ее в щеку.

– Молодежь, – качая головой и искренне улыбаясь, произнесла мама.

Пробуждение было тяжелым. И я не знала, из-за чего больше. Из-за тяжелой мужской руки на моей талии, или из-за бессонной ночи, или из-за шума за дверью нашей комнаты.

– Проснулась? – сонным голосом спросил Костя, как только я попыталась освободиться от его руки.

– Почему они так шумят? – Я приподнялась на руки.

– Ты у меня спрашиваешь? Наверное, составляют список вопросов, которые хотят нам задать. – Костя начал одеваться и взял в руки телефон, а потом громко присвистнул. И показал мне экран с большими часами.

– Уже вечер? – не веря, переспросила я.

– Черт, от мамы несколько пропущенных. Она могла обидеться. И даже знакомство с тобой не смягчит ее.

– Звони скорее! Я буду готова через десять минут.

В общем, мама не ответила на звонок. Мы с Костей старались быстрее привести себя в порядок и отправиться в гости к его маме. Я жутко нервничала, будто действительно собиралась на встречу с будущей свекровью.

– Почему нас никто не разбудил? – недовольно прокричала я, пока мы спускались по лестнице со второго этажа.

– Ого, – послышался за спиной голос Кости, мы быстро переглянулись.

– Мама, ты уже здесь? – обратился он к Ольге Николаевне.

Вся моя семья была в гостиной. Мама с сестрами накрывали на стол. Ольга Николаевна раскладывала столовые приборы. Мужчины стояли у бара и готовили алкогольные напитки. Старшие сыновья Ирины и Дениса играли в догонялки, а младший сидел перед телевизором и смотрел старый новогодний мультик. Малыша Юли и Максима не было видно, скорее всего, он спал.

– Папа с Максимом сходили за Ольгой Николаевной, так как мы не были уверены, что вы вообще проснетесь до начала праздника, – сообщила Юля, как только мы подошли ближе. – Мы пытались вас разбудить. Эта почетная миссия была возложена на мальчишек. Что они только ни делали: в барабаны стучали, на голове ходили, страшные звуки динозавров включали под вашей дверью. Оставалось зайти и хорошенько потрясти вас.

– Мы бы так и сделали, если бы мама не сказала, что вы заснули только под утро, – не осталась в стороне Ирина.

– Я даже не помогла вам в приготовлении. – Мне стало как-то неудобно. Мы всегда делали все вместе.

– Да брось. У мамы все заготовки были практически сделаны. Большую часть времени мы провели на улице. Столько снеговиков налепили. – Ирина подошла ближе и прошептала мне ухо: – Вы так классно смотритесь вместе.

Я обернулась к Косте, который в тот момент разговаривал со своей мамой.

– Давай, иди, – подтолкнула меня сзади Ира.

– Ольга Николаевна. – Я искренне была рада тому, что она была здесь.

– Лизонька, моя дорогая. – Она осторожно притянула меня к себе. – Я так рада, что вы с Костей вместе. Всегда догадывалась, что он такой же однолюб, как и его дед.

– Вот как.

Я перевела понимающий взгляд на Костю, который в тот момент настойчиво гипнотизировал новогоднюю елку. И по тому, как были напряжены его скулы, понимала, что он отнюдь не рад излишней открытости своей матери. Ну, не только моей родне меня смущать.

– Все за стол! – радостно объявила мама. – Будем провожать старый год.

В суете нашей жизни мы часто отодвигаем чувства в сторону. В плотном графике просто нет времени на счастье и умиротворение. Мы считаем, что у нас будет время порадоваться тому, какие мы молодцы и какая у нас хорошая жизнь. Когда-нибудь на выходных через неделю или в отпуске в следующем году.

Мы перестали ценить каждую минуту своей жизни. Планы, графики, цели… Вот заложниками чего мы стали. Да, это определенно совершенствует нас в профессиональном плане. Помогает в продвижении по карьерной лестнице. И, возможно, для кого-то это и есть счастье. Но я никогда не была рада успехам в работе так, как я была рада в эту новогоднюю ночь.

Родилась в 1986 году в Таллине. Живет в Архангельске. Лауреат премии «Болдинская осень».

Публиковалась в журналах «Звезда», «Москва», «Роман-газета», «Пролиткульт».

Впервые Толик узнал о Колизее в девять. Было 3 января 1963 года, он держал в руках свежий номер «Пионерской правды», пахнувший типографской краской, и этот запах смешивался с запахами елки, мандаринов и врывавшегося в открытую форточку свежего морозного утра.

«Человек, который хотел украсть Колизей» – назывался рассказ.

Толик не понимал, что еще за Колизей такой, зачем носить камни в квартиру, а в конце жизни восторгаться этим самым Колизеем, который прежде хотел разобрать на камни, и говорить, что он «наш»?

– Пап, что такое Колизей?

– Коли… что?

– Колизей, – повторил Толик.

– Первый раз слышу, – пожал плечами отец. – Спроси маму.

На кухне, как всегда в этот час, было тесно и людно. Перебивая друг друга, мешались запахи котлет и щей, соленой трески и гречневой каши, вареной картошки и винегрета, квашеной капусты и соленых огурцов. Мать готовила ужин, болтала с соседкой о профсоюзных путевках в санаторий и знать не знала ни о каком Колизее.

На следующий день Толик отправился в библиотеку.

– Здравствуйте, – сказал он, помявшись. – Есть у вас книги Джанни Родари?

Библиотекарша, строгая старушка в роговых очках, с собранными в пучок жидкими седыми волосами, скрылась между стеллажами. Спустя несколько минут она вынесла книгу. На затертом коричневом картонном переплете был нарисован мальчик в зеленых штанах с луковицей вместо головы.

– Тебе повезло, – сказала старушка. – Обычно она на руках. – И строго добавила: – Обращайся аккуратно!

– А есть в ней что-нибудь про Колизей? – неуверенно спросил Толик. И тут же понял, какую глупость сморозил: он недавно видел мультфильм про Чиполлино в кинотеатре – о Колизее там и слова не было.

Строгое морщинистое лицо осветилось улыбкой.

– Пойдем со мной, – ласково сказала библиотекарша.

Она привела Толика в читальный зал и положила перед ним толстый том по истории Древнего мира.

– Для начала почитай вот здесь. – Старушка открыла книгу на странице с фотографией какого-то старинного стадиона. – Это и есть Колизей.

Годам к семнадцати Толик легко отличал собор Святого Петра от венецианского Сан-Марко, а Рафаэля от Микеланджело. Его мечтой было увидеть Колизей в слепящих лучах знойного итальянского солнца, как тот человек в последних строках рассказа из «Пионерской правды».

Рассказ не попадался ему больше нигде. Номер газеты вот уже семь с половиной лет бережно хранился в ящике письменного стола. На стенке, над кроватью, канцелярскими кнопками поверх стареньких обоев была прикреплена почтовая открытка с изображением Колизея, подаренная ему когда-то Зоей Федоровной, той самой библиотекаршей.

В Эрмитаже он жадно всматривался в «Мадонну Литту» Леонардо, пока другие будущие токари-фрезеровщики отчаянно зевали, мечтая побыстрее сбежать, чтобы прокатиться на метро или потанцевать на летней танцплощадке.

– Ну, хвастайся покупками! – сказал отец, когда Толик вернулся из Ленинграда.

Толик достал из чемодана портативный радиоприемник и машинку для поднятия чулочных петель.

– Я ведь тебе на джинсы давал! Мимо такого жениха ни одна бы невеста не прошла! Пришел бы с армии – а там и свадьбу играть можно. Мы с матерью внуков хотим увидеть.

– С приемником на даче веселее, ты давно хотел.

А о машинке мама года три мечтает.

Отец промолчал. Потом, через несколько мгновений, добавил:

– Себе-то хоть купил что-нибудь?

– Книгу, – ответил Толик и достал из сумки альбом с эрмитажной коллекцией итальянского Возрождения.

Отец посмотрел цену на обороте.

– Да за такие деньги месяц в заводской столовой питаться можно! И еще останется. – Он махнул рукой и добавил со вздохом: – Эх, что с тебя взять! И в кого ты такой?

Потом взял в руки приемник и с совершенно радостной, какой-то детской улыбкой принялся его рассматривать.

Джинсы купили через месяц у фарцовщика на Бакарице[1]. Невесту Толик так и не встретил – ни до армии, ни после.

К двадцати семи годам Анатолий все еще не был женат – к глубочайшей печали родителей, которые уже отчаялись увидеть внуков. Зато коллекция книг об итальянском искусстве росла и множилась, занимая уже пять полок самодельного стеллажа в родительской «двушке», которую они получили вскоре после возвращения Анатолия из армии.

На альбомы с видами Рима, Венеции и Пизы, репродукциями Тициана и Караваджо уходили почти все свободные деньги – те, что не откладывались на путевку в Италию. Книги привозились, доставались, перекупались с рук… Говорить о творческом пути Модильяни и сонетах Петрарки к тому времени стало не с кем – Зоя Федоровна вот уже более трех лет пребывала в мире ином.

– Следующий – Копосов Анатолий Васильевич, – назвала секретарша его имя.

Анатолий зашел в кабинет и сел напротив заводского профорга.

– Анатолий Васильевич? – спросил он, открывая папку с его личным делом.

– Да, я, – ответил Анатолий, заметно волнуясь.

– Вы подавали заявку на путевку в Италию?

– Д-да.

– Так-так… Токарь-фрезеровщик четвертого разряда, отличник производства. Грамоты, благодарности… Что ж вы на пятый разряд не подаете, Анатолий Васильевич? С вашим послужным списком давно пора.

– Да я… как-то не думал, – ответил Анатолий, окончательно растерявшись.

– Надо поговорить с вашим начальником цеха. А в партии вы как давно?

– Как все, с восьмого класса.

– Что? До сих пор в комсомоле? – спросил профорг с деланым удивлением. – Не дело это, Анатолий Васильевич. Порекомендую вас к членству, пора-пора. Можете быть свободны.

– П-простите, а поездка?

– Да-да, конечно, поездка, совсем забыл! Видите ли, Анатолий Васильевич, предприятие у нас закрытое. Специалистов вашего уровня в капстраны выпускать не рекомендуется.

Мечты о Колизее разбивались с хрустальным звоном, рассыпаясь цветными осколками муранского стекла, которого Анатолий никогда не видел. Сквозь этот звук, словно пробиваясь через сетку телевизионных помех, доносились слова профорга:

– Да вы не расстраивайтесь. Могу предложить Занзибар. Смотрели «Клуб телепутешествий»? Удивительная страна! Не желаете?..

Дома Анатолия ждал накрытый стол и неожиданные гости.

– А вот и Толенька, – услышал он еще с порога голос матери, спешившей ему навстречу.

Почти натуральная блондинка Люсьена служила на почте и была тремя годами старше. Через два месяца Анатолий, токарь-фрезеровщик пятого разряда, вышел из ЗАГСа в новом статусе. На следующий день он улетел с супругой в Крым по путевке, что едва ли не насильно вручил ему профорг вместо Италии.

Через год мечта родителей о внуках сбылась – у Анатолия родился сын. Еще через два – дочь. А еще через четыре, в июле 1987-го, он наконец нашел тот рассказ, с которого все началось.

– Люська! – закричал он с порога, размахивая сборником «Сказок по телефону». – Смотри, что я детям купил!

– Кричишь, будто машину выиграл, – сварливо ответила жена, прикрывая ладонью телефонную трубку, и тут же вернулась к разговору.

– Здесь я, Нин… Книжку очередную купил, радуется, как дите… Да лучше бы в гараже, толку от его книжек… А кто с этим кооперативом подсуетился? Да что заграница? Далась ему эта заграница! Бакарица – та же заграница.

В декабре 1990-го тридцатисемилетний Анатолий, токарь-фрезеровщик шестого разряда, был обладателем трехкомнатной кооперативной квартиры, автомобиля «Лада» девятой модели модного вишневого оттенка, не очень счастливым мужем, но достаточно счастливым отцом девятилетнего сына и семилетней дочери. Стеллаж с книгами, перевезенный из родительской квартиры, за годы семейной жизни заполнился едва ли на один ярус. В ближайшие десять лет появиться в коллекции новым экземплярам было не суждено.

– А это что?

– Это отца. Он в молодости собирал. И потом, когда я был маленьким.

– А потом?

– Потом перестал, денег не было.

– Он преподаватель?

– Нет, фрезеровщик на заводе.

– Мне кажется, твой отец очень интересный человек.

На сорок восьмой день рождения Анатолий Васильевич получил в подарок от сына-студента букинистическое издание «Жизнеописаний наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих» Джорджо Вазари.

Когда завод дружно провожал на пенсию одного из старейших своих сотрудников, шестидесятилетнего токаря-фрезеровщика седьмого разряда Анатолия Васильевича Копосова, его коллекция литературы по итальянскому искусству с трудом вмещалась в три книжных шкафа. Старый номер «Пионерской правды» и почтовая открытка с Колизеем, позабытые, затерялись среди книг, раритетных и не очень. Жизненная воронка привычно вращалась между квартирой, дачей, машиной, детьми, внуками и коллекцией. Книгами заполнился четвертый шкаф.

В ту зиму на Новый год к ним приехал сын с семьей.

– Деда, почитаешь? – подсел на диван девятилетний внук, его тезка. – Папа сказал, это его любимая в детстве была.

Толик протягивал Анатолию Васильевичу то самое издание «Сказок по телефону», что он читал своим детям в таком близком и таком далеком восемьдесят седьмом.

– С какой начнем?

– Вот эту, про человека, который хотел украсть Колизей. Моя любимая.

– Постой. Хочу тебе кое-что показать.

Время словно повернулось вспять. Снова был запах елки, мандаринов и бодрящего морозного воздуха, влетавшего в квартиру сквозь открытую форточку. Снова был девятилетний Толик – два девятилетних Толика. И старая пожелтевшая газета, казалось, вновь пахла свежей типографской краской.

– Алло, Нин… Дела как? Десять банок огурцов закатала… Слышь, Нин, старик мой совсем сбрендил… Седина в бороду – бес в ребро… Какая баба в семьдесят лет, Нинк, ты в своем уме? Я ему такую бабу дам!.. Продал всю свою макулатуру… Вместе со шкафами, газету только какую-то оставил… А кто его знает, видать, надо кому… Да ну его, на даче дел полно, а он по Италиям своим катается, Клизей какой-то смотрит… Внука с собой взял, младшенького…

В девять часов утра 8 августа 2022 года шестидесятидевятилетний Анатолий Васильевич впервые сидел на нагретых, выбеленных, выщербленных от множества ног, от солнца и дождя, от ветра и времени ступенях Колизея, подставляя лицо слепящему, знойному итальянскому солнцу у себя над головой. Все было ровно так, как он представлял себе почти шестьдесят лет назад.

Город моего детства пахнет дикой гвоздикой, в изобилии растущей на пустыре за школой, нагретым камнем разрушенного храма – и пылью, бесконечной песчаной пылью неасфальтированных улиц.

Хлопает калитка.

– Алинка, пойдешь гулять?

Недочитанные «мушкетеры» летят в дальний угол дивана, где уже неделю пылятся заброшенные «Повести Белкина»: приключения Д’Артаньяна и компании куда увлекательней всяких барышень-крестьянок.

Перекинуть ноги через подоконник, зацепиться, спрыгнуть – и вот ты уже на узкой тропинке. Напоследок обдает облаком сиреневого тумана от куста возле калитки. Впереди – бесконечно долгий летний день.

На пустыре за школой, как обычно в этот час, кроме вас – никого. Пахнет клевером, аптечной ромашкой, мелкой ярко-розовой гвоздикой и еще какими-то белыми цветами, названия которым вы не знаете, но меж собой называете часиками: если приложить раскрытый цветок к уху, услышишь тиканье часов.

Школа – старое двухэтажное деревянное здание, выкрашенное желто-коричневой краской, как и половина домов в городе. Школе лет сто, а может, и больше. Здесь когда-то учился дед – 40 давно, еще до войны, – а до него – его дед. Говорят, школу хотят закрыть, потому что скоро она развалится, хотя на вид – вполне себе крепкая.

Нагретая утренним солнцем скамейка приятно теплая на ощупь. Ты смещаешь ладонь вдоль границы тени, чтобы вновь и вновь прикасаться к этому солнечному, шероховатому теплу плохо оструганных досок.

– Во что играть будем? – Антоха болтает ногами, перекинутыми по обе стороны скамейки.

Носки его кед задевают серый песок, прочерчивают дорожки, поднимают клубы пыли.

– Не пыли, у меня босоножки новые.

– Не будь занудой! Что как девчонка?

– Я и есть девчонка!

Валерка мечтательно жует соломинку, развалившись прямо на земле – закинув руки за голову, подставив лицо теплым солнечным лучам, прикрыв глаза козырьком панамы.

– Придумал! – выкрикивает он и вскакивает, выплевывая соломинку куда-то в траву. – Будем играть в рыцарей!

– Это как? – спрашиваешь ты.

– Очень просто! Я сейчас читаю книгу про Айвенго. Рыцари обычно сражаются на турнирах и спасают прекрасных дам.

– На каких еще турнирах? – недоверчиво спрашивает Антоха.

– Сначала они садятся на коней, скачут навстречу друг другу и пытаются выбить противника из седла… – воодушевленно начинает Валерка.

– А потом? – Антохины глаза загораются предвкушением нового приключения.

– Потом спешиваются и дерутся на мечах, пока не победит сильнейший!

– Здорово! Давайте! – Хочется начать новую игру немедленно. – Только где мы возьмем коней?

– Можно сесть на велосипеды! – радостно отвечает изобретательный Антоха.

Идея лететь с велика в никуда нравится уже гораздо меньше. Да и за испачканное платье дома не похвалят.

– Нет уж. – Ты строишь недовольную гримасу.

– А мы тебе и не предлагаем, – встревает Валерка. – Рыцари обычно сражались за честь дамы. Будешь сидеть на трибунах – то есть на скамейке – и махать платком.

Отведенная роль не по душе.

– Вот еще! Я тоже хочу быть рыцарем! И у меня нет платка, чтобы им махать.

– Тогда будешь кузнецом. Будешь ковать и чинить оружие. Оно в турнирах часто ломается. – Антоха складывает перед тобой гору палок и дает перочинный нож (которым вы перед тем делили землю). – С тебя мечи.

– Но я не хочу быть только кузнецом! И не хочу быть дамой! Я тоже хочу быть рыцарем и сражаться! – Обида захлестывает. – Девчонки-рыцари тоже были!

– Враки все! Рыцари – всегда парни! Ты придумываешь, чтобы тоже быть рыцарем! – возмущенно восклицает Антоха.

– Вот и не враки! – злишься ты. – А Зена как же? Спор прекращается. «Зену» смотрят все.

– Ладно, – соглашается Валерка. – Будешь рыцарем, но после обеда, когда будем брать замок. А сейчас нам нужна прекрасная дама. Без нее турнир не состоится.

– И кузнец, – добавляет Антоха. – Кто будет чинить оружие, когда наше сломается?

Ты примирительно вздыхаешь.

Солнце встает в зенит, слепит глаза, ласково припекает спину. Порыв теплого ветра сдувает пух с тополей, и его несет, несет над пустырем белыми пушистыми хлопьями, которые вы пытаетесь поймать.

Стремительно-бесконечное северное лето не богато событиями. Заходит к бабушке соседка Егоровна и спрашивает с порога: «Ну что, Васильевна, кто помер?» Потом долго вспоминают они свою выпавшую на войну молодость, пьют чай из гжели вприкуску с колотым сахаром – по старинке, из блюдец, – сетуя на то, что сахар не тот, что прежде.

Эти рассказы – самое интересное. Главное – их дождаться, вытерпев очередное обсуждение нелегкой судьбы какой-нибудь Розы, Изауры или Марии. И вот тогда, удобно улегшись щекой на скрещенные на столе руки, глядя, как кружевные лучи послеполуденного солнца, пробиваясь сквозь тюлевую занавеску, оставляют замысловатые узоры на черной спинке старого дерматинового дивана и на видавшей виды затертой клеенке в желтокоричневые огурцы, – вот тогда можно услышать что-то действительно стоящее.

Например, про большой пожар в Индии, лет пятнадцать назад устроенный городской сумасшедшей Райкой-Поджигалкой.

Индия – это не та Индия, это дом. В городе вообще много домов со странными названиями. Например, Голубой Дунай – длинный деревянный двухэтажный барак, как и школа, выкрашенный охрой, только с двумя широкими сине-голубыми горизонтальными полосами, тянущимися вдоль всего здания над оконными карнизами. Или прошлого века маленький одноэтажный каменный магазинчик «Продукты», который все называют просто Беленький – из-за его цвета.

Эти длинные неспешные разговоры, перемеженные певучим деревенским цокающим говором Егоровны, вгоняют в послеобеденную дрему – и вот уже как наяву видишь люстру в сгоревшем кинотеатре… Она спускается с высокого, возносящегося к небу потолка бывшего храма во всем своем сияющем медном великолепии – и тут ты вспоминаешь, что, заслушавшись, едва не опаздываешь к осаде замка.

Ноги сами несут по деревянным полуразвалившимся мосткам, доски которых то опасно подламываются, то готовы запустить вверх, словно с трамплина; по черно-серым узким тротуарам из утрамбованного угольного шлака; по немощеным пыльным дорожкам, поросшим по краям спорышом, подорожником и фиолетово-синей дикой геранью. Мимо деревянных домов с выступающими из-под крыш мезонинами и одинаковыми рядами маленьких окон с перемычками по первому этажу. Мимо универмага из белого силикатного кирпича, мимо недавно отстроенного розового банка, кажущегося чуть ли не дворцом на фоне охристо-коричневой серости… В обувь то и дело набивается песок, бежать неудобно, но останавливаться – некогда.

Антоха ждет в условленном месте – у крепостного рва на подступах к замку, что на языке обычных людей означает «у ручья, возле сгоревшего храма». Того самого, который прежде, до пожара, был кинотеатром с невиданной красоты люстрой. Здесь, в овраге, из подернутого ряской пруда, берет начало ручей. Ручей течет оврагом через половину города, до самой реки. В пруду живет самая настоящая выдра.

– А Валерка где? – спрашиваешь ты, запыхавшись.

Новые босоножки от бега по пыльным улицам уже далеко не белые.

– Тихо ты, – огрызается Антоха, – не спугни. —

Выдра как раз переплывает пруд. – Не пришел еще.

Солнце еще высоко. Ветра совсем нет. Словно зависают в воздухе снежинки тополиного пуха, мягко планируя на землю. От дороги пахнет теплой пылью и бетонными плитами, от пруда – тиной. Вас роем облепляют мошка и комары, от них то и дело приходится отмахиваться, но выдра – интереснее.

Наконец показывается Валерка в оранжевом мотоциклетном шлеме из отцовского сарая. С собой он тащит еще два – красный и зеленый, по одному в каждой руке. В шлеме ему, конечно, жарко: пот стекает по лбу, крупными каплями срываясь со светлых бровей и с кончика курносого носа, но все три шлема в руках не помещаются.

Подойдя к вам, Валерка складывает шлемы прямо под ноги, в траву, и стягивает с головы свой – его светлые волосы темные от влаги.

– Уфф, ну и жара, – выдыхает он, локтем утирая пот со лба.

– Ты где был? – недовольно спрашивает Антоха командирским тоном.

– Велик чинил. – Утреннего лобового столкновения Валеркин боевой конь не выдержал.

Антоха понимающе кивает.

– Разбирайте. – Валерка слегка поддевает ногой шлемы и снова нахлобучивает на голову свой, несмотря на жару.

Какие же рыцари без шлемов?

Ты, конечно, выбираешь красный. Вы берете мечи из оструганных палок и щиты из фанерных крышек от почтовых ящиков, приготовленные запасливым Антохой. Осада замка не ждет!

Солнце клонится к закату. Крепость повержена. Вокруг – зияющие дыры оконных проемов и облупившаяся штукатурка красных кирпичных стен. Под ногами – кирпично-цементная крошка, которая при каждом шаге отзывается шероховатым хрустом.

Меж крепких еще столбов, прежде разделявших притворы храма и поддерживавших церковный свод, терракотой преломляются лучи закатного солнца. По углам и на остатках кровли – молодая березовая поросль.

– Нет никакого подземного хода!

– Откуда ты взяла? – Антохины серые с прозеленью глаза смотрят с вызовом и недоверием, темные брови чуть хмурятся.

– Дедушка сказал, он в детстве здесь все облазил.

– Но призрак монашки точно есть! Мне Аркашка говорил, он собственными глазами видел!

Аркашка – Антохин одноклассник, помешанный на всем потустороннем и сверхъестественном. Ты не очень-то веришь в его россказни про призраков и НЛО.

– Врет все твой Аркашка.

– Вот и не врет! Просто ты привидений боишься!

– Как можно бояться того, чего нет?

– Придумал! – раздается радостный голос Валерки, который кладет конец вашему спору. – Завтра будем играть в охотников за привидениями! Готовьте ловушки!

Пищат комары. Пахнет битым кирпичом. Солнце уже не греет, и красная кладка стен ощущается неприятной влажной стылостью, когда к ней прикасаешься. Над вашими головами вместо некогда великолепной люстры из бабушкиных рассказов – кусок медно-розового с серебристым отливом неба.

Светло будет еще долго, бесконечно долго – всю ночь, а потом еще весь день, а за ним еще и еще…

На рыночной площади по соседству начинает собираться молодежь. В магнитофоне во всю мощь хрипло надрывается затертая кассета, возвещая об охватившем город лете, и Антоха начинает ей подпевать: «Тополиный пух, жара, июль…»

Поэтесса, прозаик, актриса и бард. Автор трех сборников стихов: «Красная полоса», «Апостериори», «Наотмашь», соавтор повести «Рецепт будущего» (совместно с Ярославом Чеботаревым). Обладатель Гран-при «Мцыри-2018», финалист конкурса «Всемирный Пушкин» (Нижний Новгород), «Каэромания», победитель «Грушинского» в номинации «Малая проза». Публиковалась в журналах «Южная звезда», «Нижний Новгород», «45-я параллель», «Филигрань», «Дон новый» и др.

Деревушка спала, уютно укутанная черным одеялом осенней ночи. И только окна третьей с краю избы, известной всем как изба Егориных, тускло светились от угасающих огарков свеч.

Роды были очень тяжелыми. Деревенская повитуха сбилась с ног, бегая вокруг молодой девки с разметавшимися по белым сугробам подушек густыми длинными косами цвета гречихи. Сгорбленная скорее от тяжести прожитых лет, чем от возраста, старуха, ее мать, стояла на коленях в красном углу и скороговоркой бормотала молитвы, изредка выходя в сени, где волновались остальные домочадцы, и на задаваемый стариком вопрос, который волновал всех: «Ну что, Татьяна, ну что?..» – только причитала и утирала щеки углом расписного платка.

На третье утро решено было позвать знахарку – ведьму-травницу, живущую на отшибе к лесу, подальше от деревенских. Второпях запрягли телегу. Меньшой брат роженицы, Матвеюшка Егорин, разрываясь между тревогой за сестру и жалостью к любимому коню Серко, с тяжелым сердцем хлестал и без того идущее крупной рысью послушное животное, надеясь добраться до лесного домика и обратно как можно скорее.

Знахарка прибыла вовремя. Несколько часов она не переставая плела таинственные заклинания, обращаясь то ли к Богу, то ли к Дьяволу. Но вся семья уже была готова надеяться хоть на того, хоть на другого…

Травы и приговоры облегчили боль, и роженица перестала метаться. Мальчик появился на свет синюшным, еле дышащим.

Отец новорожденного в это время находился далеко от дома – по возрасту он был призван на службу. Шла война. Сейчас она грохотала где-то далеко и была для жителей этой деревни скорее словом, нежели ощутимым событием. Однако то, что война идет, молчаливо отразилось на укладе жизни: во всех дворах оставались только старики, женщины и дети.

Егорины, измученные бессонным ожиданием, прижавшиеся друг к другу на лавке в сенях, как стайка замерзших птичек, наконец вздохнули с облегчением. Жива! Жива все-таки наша Февроньюшка!..

Февронья была всеобщей любимицей и младшей из четырех дочерей, одной из двух сестер, оставшихся при родителях. Крепкая, бойкая дивчина с не по-крестьянски тонкими, красивыми руками обжигала радостным огнем бирюзовых глаз. Когда она танцевала, тяжелая коса очерчивала танцующую кругами, и будто невидимые икры сыпались из-под быстро отстукивающих по деревянным доскам каблуков. В умении острословить и шутить она не знала себе равных среди подруг, умея при том никогда никого не обидеть, не задеть за живое. А ее заливистый смех украшал звездной россыпью каждые деревенские посиделки.

При всей своей любви к гулянкам Февронья была толковой помощницей по хозяйству, успевая и то и другое. Охотно возилась на огороде, нежно любила цветы. Каждая травинка радовала ее весной, каждый листочек на дереве она готова была ласкать, как родного. Ее приводила в восторг жизнь во всех своих проявлениях.

По старшинству замуж ее выдавали последней. Свататься к Роне пытались многие. Побаиваясь, обращались к ее отчиму. Отчим, полюбивший и взявший в свой дом мать Февроньи – вдову с шестью детьми, был человеком внешне суровым, но к домочадцам относился по-доброму. Детей Татьяны от первого брака он воспитывал как своих, прижимая руку к груди, называл родными. Девушек не отдавал замуж, не спросив их согласия. Поэтому решающее слово всегда оставалось за невестой.

Не один раз устраивались для Февроньи смотрины. Наконец ей приглянулся широкоплечий молодчик из погорелой хаты, сирота. Открытое выражение лица и широкая добродушная улыбка Михаила вызывали симпатию у любого, кто видел их. Невеста и жених несколько раз обменялись взглядами. И хотя Февронья каждый раз неизменно опускала глаза, невидимая связь, как молчаливый сговор, успела установиться между ними. Поэтому в ответ на вопрос отчима: «Люб ли тебе Михаил?..» – Февронья лукаво улыбнулась, отвела глаза и тихо ответила: «Люб, батенька».

С того дня девушка вплетала в косу две красные ленты вместо одной – в знак помолвки. Другие деревенские парни смотрели вслед невесте с теперь уже безнадежным восхищением.

Свадьбу сыграли пышно. Молодые остались жить в родительском доме, поскольку своего у Михаила не было. Парень влился в семью, будто всегда и был тут, крепко подружился с мужем средней сестры Марфы (пара тоже жила под материнским крылом, старшие дети Татьяны успели отселиться), оказался работящим и внимательным к своей супруге. В молодой семье царили мир и лад. Старушка-мать день за днем не могла нарадоваться их счастью.

Вскоре Февронья раскрылась с другой, прекрасной, доселе незнакомой ее родным стороны. Она с горячим нетерпением – и одновременно ангельским терпением – ожидала своего первенца. Мечтала о мальчике как о самом заветном подарке. Иногда она садилась на лавку и, замирая, рассеянным, но в то же время будто сосредоточенным на чем-то невидимом для остальных взглядом подолгу утыкалась куда-то вдаль, при этом заглядывая словно бы внутрь себя и ведя мысленную немую беседу с растущим внутри нее живым существом.

Все соседи и близкие любовались этой новой, притихшей Февроньей, весь ослепительный свет которой, раньше так щедро раздариваемый людям, теперь перестал искриться, равномерно и мягко рассеявшись над всем ее существом. Родные были уверены, что из нее выйдет прекрасная мать.

Один только раз всколыхнуло этот удивительный свет, будто от дуновения ветра покачнулось пламя горящей свечи. Февронья была тогда на восьмом месяце. Всю деревню переполошило небывалое много лет кряду происшествие: на пороге зажиточного дома утром нашли младенца-подкидыша. Судили да рядили всем поселением, но так и не сошлись на том, кто же могла быть его мать. Февронья, Марфа и Татьяна были тут же. Марфа все норовила кивнуть на нелюбимую ею соседку. Татьяна только слушала, волновалась. Младшая – тоже слушала, скользила бирюзой своих глаз по лицам испуганно, впервые – с недоверием.

Поздним вечером, перед сном, когда Татьяна уже собиралась укладываться и сматывала пряжу, Февронья, за вечер едва проронившая два слова, тихо спросила у матери:

– Мамочка, да как же это можно, чтобы свой ребеночек оказался не нужен?

При этом она не поднимала глаз и с какой-то невнятной опаской обеими руками легонько обняла свой внушительный к тому времени живот, будто защищая от недоброжелательного внешнего мира. Мать вздохнула и даже ненадолго перестала сматывать нитки.

– Всяко бывает на свете, Февроньюшка… Всяко…

– Как же так? – совсем тихо пошептала она, так, что близкие ее уже не услышали.

На следующий день она, казалось, стала прежней и все так же ждала рожденья своего малютки.

…Эти двое бессонных суток раскололи напополам священное ожидание. Крохотный младенец дрожал в колыбели всем телом, хрипло хватая воздух. Февронья лежала на кровати рядом, неподвижная, как покойница, и, казалось, совсем не дышала. Овал ее обескровленного истончившегося лица обозначали на вываренной белизне подушки только косы, казавшиеся темными в ранних осенних сумерках.

Мать Февроньи, поседевшая к своим сорока пяти годам, отошла от колыбельки и склонилась над дочерью. Осторожно вытерла влажной прохладной тряпкой лоб спящей. Украдкой вздохнула. Что-то теперь будет?..

Притихшая семья, стараясь не шуметь, укладывалась спать. Старик с неожиданно резким кряхтеньем залез на печь, старуха шикнула на него: чего шумишь! «О-хо-хох…» – едва слышно отозвался старик и повернулся поудобнее на другой бок. Изба погрузилась в предрассветную тишину, нарушаемую только сиплым дыханием спящих да еле слышным хрипом младенца.

Первые лучи красного невыспавшегося солнца вернули легкий, едва заметный румянец на лицо Февроньи. Одеяло на ее груди начало наконец вздыматься и опадать заметно для глаза, бесшумно и равномерно. Этого никто не видел – все спали, утомленные переживаниями, так крепко, словно не смыкали глаз целый год.

В неподвижности все еще серых утренних сумерек, никем не замеченное и не ожидаемое, тем временем случилось еще одно событие. Новорожденный мальчик перестал дышать.

Через несколько минут после этого, по случайности или по странному наитию, проснулась Февронья. С трудом приподнялась она на кровати. Осмотрелась кругом, и ищущий взгляд ее прояснился. Молодая мать встала, подержалась немного на слабых ногах, шатаясь из стороны в сторону. Несколько неуверенных, но упрямых шагов по направлению к колыбели отняли чуть не все ее силы.

Душераздирающий крик, каким не кричат даже мученики, сжигаемые заживо, словно хлыст из обнаженной боли, рассек утренний воздух и разбудил в мгновение ока все семейство. А также несколько семей из соседних домов.

От этого крика, тяжело взмахивая крыльями, снялся с огромного гнезда на трубе дома аист и улетел куда-то в рассвет. В окно напротив колыбели был виден уменьшающийся, черный в розоватом зареве, силуэт птицы. На обжитое, насиженное годами место, которым была для белокрылого соседа труба дома Егориных, аист потом так и не вернулся.

Случайно заметив в окне улетающую птицу, Февронья перестала кричать. Она остекленевшим взглядом проводила аиста, исчезнувшего через пару секунд за деревянной рамой окна, и, как подкошенная, рухнула на колени. Живая, трясущаяся всем существом своим копна распущенных волос рыдала у колыбели. К ней подскочили – и поняли, что случилось несчастье. Старшая сестра Марфа от ужаса зажала ладонью рот и как зверь метнулась к кроватке своего двухлетнего сына. Белокурый малыш, едва проснувшись, уже успел заплакать. Февронью обнимали за плечи, говорили что-то – она ничего не слышала, никого не видела…

Изба густо и разноголосо наполнилась детским и женским плачем, причитаниями, произносимыми громким шепотом молитвами. Надо всем этим сверху нависало, накрывало, как крышкой, доносилось с печи: «Что ты будешь делать!.. Что ты делать будешь, а!» Это отчим злобно ругался на мирозданье.

Рыдания Февроньи постепенно становились тише, тише, пока не прекратились совсем. Юная мать вдруг резко встала с колен, будто выросла, возвысилась над собственным горем. Гречневые волосы распались посередине, открыв лицо. Страшное это было лицо. Остановившиеся бесцветные глаза смотрели в пространство, превратившись в одни зрачки – бездонные, пугающечерные, как два иссохших колодца.

Ее довели до лавки и усадили. Медленно накреняясь, она опустилась на бок, да так и пролежала весь день, не меняя позы. Родным не удалось уложить ее обратно в мягкую кровать: у убитой горем молодой женщины не было сил даже на то, чтобы сделать несколько шагов. Попытки накормить ее с ложки также оказались безуспешными. Стало ясно, что младшая дочка занемогла.

Пошептавшись о грехах своих тяжких, похоронили некрещеного ребенка без присутствия матери. Чтобы не волновать лишний раз, при ней не говорили о похоронах.

С того дня черная туча поселилась над крышей дома Егориных. Отяжелело и потемнело от осенних дождей опустевшее аистиное гнездо. Погас смех, ранее часто звучавший в бревенчатых стенах. Даже оконца, казалось, стали меньше и день за днем едва пропускали солнечный свет…

Прошел месяц. Февронья так и не пришла в себя, не реагировала на утешения родных, упрямо молчала, опустив подбородок на грудь и выставив вперед лоб. Соседки, прищелкивая языком, говорили, что младшая дочь Егориных онемела от горя. «Не дай Бог вам такого несчастия, не дай Бог!..» – обязательно прибавляли они и суеверно стучали костяшками загрубелых пальцев по дереву.

В один осенний день, когда семья собиралась за урожаем на капустные грядки, Февронья тихим голосом попросилась с ними.

– Ожила!.. – охнула мать и заплакала от радости. – Ожила, детонька!..

Семья радостно шла огородами, то и дело оглядываясь на плетущуюся сзади Февронью. Ее не торопили, порой пытались вовлечь в разговоры, натянуто-непринужденные. Больная не отвечала. Шагала резко, рывками, все время глядя себе под ноги. Но рады были и этому.

На огороде все принялись за работу. Февронья же неожиданно повела себя странно. Начала ходить между грядками, вертя головой туда-сюда, сосредоточенно высматривая что-то, как если бы уронила на землю какую-нибудь мелочь: брошку, обручальное кольцо… Но брошей младшая дочь давно не носила, обручальное колечко было на ней, а поиски продолжались. Родные глядели с опаской. Не трогали.

На вечерней заре все возвращались домой, везя в подогнанной отчимом телеге и неся в руках не поместившиеся ярко-зеленые шары капусты. Февронья шла с ними, крепко обхватив ладонями и прижав к себе собственноручно снятую с грядки небольшую капустную головку.

Вернувшись, урожай дружно складывали в сарай на хранение. Впервые за долгое время сдержанно, будто не веря в хорошие перемены, улыбались. Едва успевшая появиться радость, пока еще окончательно не решившая, забрезжить ей или нет, смутным предчувствием восхода колебалась над головами.

Февронья подошла к родным и отчего-то пугливо заглянула в темные недра сарая. Лицо ее при этом странно вытянулось, а руки безотчетно сильнее прижали к себе беловатый, еще даже не набравший зелени кочан. Мать доверительно протянула руки к ее ноше:

– Давай сюда, Ронюшка! Умница, принесла, помогла нам! Положим на зиму!

Чтобы кормить Роню все это время, матери приходилось уговаривать ее на каждую ложку, как ребенка. Этот тон за последний месяц стыдливо закрепился за занемогшей дочкой, как единственный, с которым к ней можно было обратиться.

– На зиму, – повторила Февронья, и глаза ее остро, нехорошо сверкнули. – Не отдам. Ванюшу – не отдам. Никому больше.

– Ронюшка, какого Ванюшу? – дрогнувшим от нехорошо кольнувшего в сердце предчувствия пролепетала мать. – Нет здесь Ванюши! А это капуста… С огорода… Отдай…

– В капусте детей находят. В капусте, ты сама мне так говорила. Я своего сыночка потеряла – я и нашла его снова. Ванюша мой. Ванечка. Ванюша.

– Отдай, Роня. Мы положим… – подошла Марфа, заподозрив неладное, и тоже протянула открытые руки к зеленому кочану Рони.

Девушка рывком отвернулась от родственниц, защитив кочан спиной.

– Не отдам. Ванюша!

Мать только всплеснула руками…

В маленьких селениях слухи распространяются удивительно быстро. Скоро во всех дворах знали, что меньшая дочь Егорина тронулась умом.

Соседки со всей улицы собирались, чтобы поглазеть на то, как Февронья, снова казавшаяся прежней в своей бойкости и искристости, лепит во дворе снеговика, поглядывая на оставленную на лавке у окна капусту и крича ей бодрым, исполненным искреннего счастья голосом:

– Смотри, Ванечка, какой снеговик получается!

Загляденье! Какой нос у него смешной, красный весь! Как морковка! Это от мороза. Большой нынче мороз, Ванечка! Да твоя мама его не боится!

И она заливалась золотистым смехом, сияла побирюзовевшими снова глазами и подбрасывала рассыпчатый снег. Он сверкал маленьким облачком над ее головой, опадал, украшая платок и полушубок блестками. Не перевязанные лентой косы, поймавшие в свое плетение золотистую солнечную нить, обмахивали воздух вокруг нее пышными кистями, рискуя окончательно расплестись. Матвейка бегал вокруг и помогал сестре катать снежные шары. Для него это была забава!..

Соседки крутили пальцами у висков и сокрушенно, тяжело переглядывались. Проходившие мимо старики – из тех, что остались в деревне, – ширяя в сторону седыми острыми бородами, спугивали их:

– А ну, пошли прочь отседа! Чего, юродивой не видели? Тоже зрелище… Лучше б щи по домам варили! Бабы – дуры…

Испуганные бабы стайкой отшатывались от каждого такого прохожего, иногда провожая его хлесткой шуткой, и возвращались к оградке, за которой Февронья бережно выносила капусту на мороз, завернутую в стеганое детское одеялко…

Преобразившуюся больную теперь было не узнать. Она целыми днями раскладывала кусочки ткани, мастеря из них распашонки и прилаживая их к своей капусте, а по вечерам нежно уговаривала Ванюшу не капризничать и спать, тихо пела ему колыбельные… Марфа, измученная возней со своим беспокойным сыном, раздражалась на сестру: «Вместо того чтоб впустую, лучше б Данилке моему спела да покачала его часок-другой! А то угомону нет никакого… Ахти успокоился бы…» Но Февронья не замечала никого вокруг и сетований сестры как будто не слышала.

Тем временем война своей тяжелой смертоносной поступью дошагала и до деревни, в которой жили Егорины. Хаты были разграблены, коровы и лошади – угнаны для нужд полка, куры – убиты и за раз съедены голодными солдатами. Егорин-старший, в надежде сохранить у себя Серко, додумался вбить коню в переднее копыто гвоздь. Солдатам он сказал, что лошадь хромает и совсем не сгодится им ни под седло, ни в оглобли. Посмеявшись, те легонько оттолкнули старика и вывели Серко на двор. Свистнув, чтобы конь пошел рысью, погоняли его так пару кругов. Охромевший внезапно для самого себя, Серко с непривычки сильно припадал на правую переднюю ногу. «Тьфу ты, и впрямь хромый! Маета одна…» – рассудили солдаты и ушли несолено хлебавши. Остановившийся конь, поводя ушами, смотрел им вслед.

Счастливый Матвейка, наблюдавший эту сцену из-за угла сарая, выбежал на двор и с лету радостными, неосознанными объятиями вцепился в тулуп отчима. «Здорово ты, батя!» – пробубнил он где-то под мышкой у старика.

После нескольких солдатских налетов в деревне почти не осталось продуктов. Пока счастливцы, сохранившие остатки муки в погребах, еще могли печь хлеб, неудачливые обладатели крайних хат уже варили и ели древесную кору. Наступил мучительный голод и ежедневное ожидание оттепели, весны.

По всей деревне от голода начали умирать дети. Во многих семьях, чтобы хоть как-то продержаться самим, переставали кормить слабеньких да хворых младенцев, и те кричали до своего последнего вздоха… Сердобольные бабы переживали за происходящее и вели разговоры. Судачили об этом и Егорины. Февроньи не стеснялись, думали, что она сейчас аки дитя малое – не понимает ничего. Поэтому разговаривали при ней.

Семейству Рони этой зимой пришлось, как и всем, туго. В один из беспросветно пасмурных, холодных дней старший Егорин с самого утра долго чесал в затылке – обдумывал что-то. Ведь наступило время обеда. Но какой же это обед на всю семью – три черствых кусочка хлеба?! И тогда старик решился. Вышел в сени. Намотал на плечо крепкую веревку. Прихватил топор. Злобно и отчаянно сверкнув глазами на выскочившую было в сени жену: «Татьяна, не трожь!..», поджал губы и, хлопнув дверью, пошел к конюшне.

Так у семьи появилось мясо – а вместе с ним и надежда дожить до весны.

Мать семейства, вздыхая и радуясь, принялась хлопотать над приготовлением пищи. Марфа взялась ей помогать. Роня, безучастная ко всему, нянчила свой кочан у окна. И только Матвеюшка забился в угол и все прятал лицо в рукаве, а когда накрыли на стол и кликнули его, неожиданно выбежал из дому – и не возвращался до вечера.

Пару недель прожили сытно. Скоро конина оказалась на исходе, и вот уже есть стало совсем нечего. Марфа с каждым днем все хищнее поглядывала на Ронин кочан, вместе с которым та схоронилась в погребе во время налетов. Кочан был маленький и уже затасканный. Но в глазах Марфы это была еда.

Однажды старшая сестра не выдержала и внезапно накинулась на ослабевшую от голода Роню: – Да отдай ты свою чертову капустину, в доме есть нечего, погибаем все!

Внезапно Марфа с каким-то нечеловеческим удесятеренным усилием рванула из Рониных объятий кочан, шмякнула об стол и в несколько нервных движений перепилила ножом пополам.

Что тут стало с бедной умалишенной!.. Она кричала, визжала, вопила, вырывалась из рук матери и отчима. Наконец освободилась и волчицей бросилась к сестре в такой исступленной ярости, что Марфа невольно шарахнулась прочь, выронив нож и забыв про недорезанную капусту.

Зеленые половинки, как неваляшки, покачивались на столе. Роня не стала преследовать сестру и склонилась над ними. Дрожащими руками оглаживала она их, попыталась приставить друг к другу, как они были, – капуста с мягким стуком развалилась обратно. После очередной попытки Роня, вцепившись побелевшими от напряжения пальцами в край деревянного стола, заплакала.

– Хоронить, похоронить надо. Умер, умер, забрали… Ванечка, Ванятка мой, родненький…

Резким движением горемычная сгребла со стола все, что осталось от ее чада, и, пряча лицо, сильно наклонившись вперед, выставила перед собой одну руку, прямую как таран, толкнула входную дверь и выскочила без полушубка прямо на мороз, прижимая к животу другой рукой две капустные половинки.

Глухая к уговорам матери и к извинениям раскаявшейся сестры, Роня с остекленевшим взглядом коченеющими руками упорно раскапывала снег, выпавший на метровую глубину. Тонкие красивые пальцы без варежек быстро покраснели, потом побелели, и вот уже их было не разогнуть… Но ее это не останавливало. Несущие воду в свои дома соседки, видя такое, опускали ведра. Стараясь не пропустить ни секунды зрелища, бочком пробегали несколько шагов до чужого крыльца – громко звать подружек – и перебежками возвращались, занимать места у оградки.

– Роня! Брось! Прости меня! Прости, Роня! – испуганно бормотала выбежавшая на крыльцо Марфа.

– Февроньюшка, деточка, дорогая моя, не надо, кровинушка, не надо… – лепетала за спиной дочери неисправимо верившая в хорошее мать. Ей до сих пор казалось, что только ее горячее материнское слово, идущее от сердца, окажется способно достучаться до затуманенного рассудка Рони, растопить лед, сковавший сошедшее с ума от невыразимого горя сердце. И если этого до сих пор еще не произошло, значит, просто пока что было сказано слишком мало слов. Слишком мало горячей силы материнской любви было отдано несчастной Роне. Мать не догадывалась, что горе ее дочери никак не связано с ее, материнскими, силами и – не подвластно им, невосполнимо ими. И если б только могла, отдала бы ей всю свою кровь, всю жизнь. Но не знала, как это сделать…

– Аааа! – заревела вдруг не своим голосом переставшая извиняться Марфа. – Довели, до белого каления довели… Тут от голода подыхаешь, а эта… – Она ухватилась за косяк распахнувшейся двери и стала стекать по нему медленными рывками.

К причитаниям матери и редкому бормотанию любопытных женщин добавились Марфины плаксивые всхлипы… Все эти звуки слились в невероятную какофонию, до краев наполнившую собой, накрывшую, будто пестрой лоскутной скатертью, черно-белый пейзаж улицы.

И на секунду наступила тишина. Бывает такая особая тишина, когда все звуки в одно мгновение утихают, будто специально для того, чтобы чья-нибудь готовая вырваться фраза оказалось всеми услышанной. Среди замершего на полуслове испуганного шепота баб, словно железом по железу, лязгнуло:

– Оставь ее, Таня, ненормальная она.

Эта простая фраза проколола пространство, как будто гигантским молотком за один мах вбили огромный железный гвоздь по самую шляпку. Высказалась сердобольная старушка Анфиса со склочным, во все встревающим характером, не удержавшаяся от того, чтобы не прояснить положение. Ее казалось, если она не скажет сейчас – от ее слов разорвет ее саму, да и Таня никогда не догадается о правде, а больше таких смелых, как Анфиса, чтобы сказать ей, среди женщин и не найдется…

Татьяна промолчала в ответ. Только посмотрела укоризненно и испуганно, будто Анфиса раскрыла сейчас при ее дочери тайну тайн, от которой дочка ее рискует умереть прямо на этом же месте.

Роня обернулась на громкий голос. Внезапно осмыслившимися глазами посмотрела на баб – сначала сразу на всех, потом обвела толпу глазами поочередно. От ее осуждающего, тяжелого, как свинец, взгляда каждая поежилась.

Февронья медленно заговорила. В ее словах с плохо сдерживаемой силой откуда-то изнутри прорывалась черная буря.

– Я – ненормальная. Я. Ненормальная! А вы-то?..

Вы-то – нормальные?! Бабы, которые новорожденных детей своих в колыбелях умирать оставляют, потому что и так в семье голодных ртов слишком много?! Бабы, которые детей своих наживают до свадьбы, бездумно, а потом – вечными сиротами на чужие пороги подкидывают? Капуста?! Пускай капуста! Но вы… Вы так живого человека полюбить не можете, как я своего Ванюшу капустного любила! Каждый волосок на его голове по тысяче раз целовать была готова, всю себя ему отдала, только им снова и дышать начала! Вы-то, вы-то – нормальные?! Любить, любить… Вот вы чего не умеете…

Согнувшись пополам, юродивая что-то продолжала бормотать, перемежая слова всхлипами, но уже неразборчиво… Обхватив за плечи, Роню завели в дом. Она еле переставляла ноги.

Ее усадили у печки, поближе к теплу. Обмороженные руки удалось отогреть в ушате едва теплой воды. Пытались вытереть ей заплаканные, разгоревшиеся, как при лихорадке, щеки. Но когда мать дотронулась до воспаленной кожи, то, как громом пораженная, отняла руку и стала креститься. Из бирюзовых глаз Февроньи текли обжигающе-ледяные слезы…

До весны дожили тихо. Получили известия о гибели ушедших на войну мужа Ронечки и мужа ее сестры. Марфин Данилка подрос и стал реже плакать. Февронья больше не показывалась на улице.

И только один раз нарушила она собственный придуманный, одной ей понятный запрет.

В тот прозрачно-безоблачный день в окне она увидела пролетающего аиста. Деревянная дверь, удивленно скрипнув, выпустила затворницу прямо в весну.

А Февронья бежала босиком по глинисто-коричневым лужам и кричала, впившись двумя бирюзовыми точками в безграничное, бирюзовое высокое небо:

– Аист! Ты! Это ты, проклятая птица! Верни мне Ванюшу! Ванечку моего верни!

– Ма-ам, я решил не поступать на юриста! – лихо встряхнув русой челкой, заявил шестнадцатилетний Виталик.

Мама, в тот момент перетиравшая посуду, так и села на подвернувшийся табурет.

– Так, а ну-ка рассказывай мне, это еще почему?

– Я решил, что мы с ребятами вполне самодостаточны как рок-группа!

– Ах, рок-группа!.. – В глазах мамы сверкнул недобрый огонек.

Увлечение сына гитарой она не одобряла, а когда тот наотрез отказался стричься и стал отращивать волосы, то вовсе решила, что ее дорогому ребенку окончательно промыли мозги эти «орангутанги». На борьбу с порочным увлечением тратилась немалая доля материнских усилий, направляемых в русло воспитания. Но воля сына, на беду, была под стать материнской. Поэтому борьба велась беспрестанно, но – для обеих сторон тщетно.

– Ах, рок-группа!.. – повторила мама тихим, сдержанным голосом, не предвещавшим ничего хорошего.

С быстротой молнии вскочила с табурета, схватила посудную тряпку, сделанную из старых колготок, и начала гонять Виталика вокруг обеденного стола.

– Вот ему чего захотелось! Я не для того тебя растила, чтобы ты к этим наркоманам подался!..

– Все равно, все равно не пойду в твой чертов юридический! Я там сдохну со скуки!

– Не пойдешь в юридический – пойдешь бутылки собирать! Сам потом прибежишь плакаться, да поздно будет!

– Да я сегодня сто двадцать рублей заработал, за один день! Поровну поделили, на троих! Посмотрела бы хоть! Спросила бы!..

– Сегодня сто двадцать, а потом месяц ни гроша! Ты чем месяц питаться будешь?! Святым духом?!

– Откуда ты всегда все знаешь?!

– Знаю потому что! Хоть бы раз мать послушал!..

Парень по опыту знал, что после этой ключевой фразы продолжать разговор было решительно бесполезно, будь ты хоть сам премьер-министр Великобритании. Не дослушав гневные выкрики, он хлопнул дверью и ушел в свою комнату – переживать.

Виталик считал, что между мамой и рок-музыкой с самого начала существовало непреодолимое противоречие. Мама ненавидела русский рок и все, что было с ним связано, лютой и необъяснимой ненавистью. Впрочем, рок-музыке как раз было наплевать на маму Виталика. Так что вражда была скорее из разряда «Моська лает на слона», поскольку ни одна мама в мире не способна нейтрализовать массовое культурное явление, чему юноша был втайне рад. Иногда по ночам он думал, что было бы, если бы против рока объединились все мамы мира… Пожалуй, тогда силы стали бы примерно равны, и еще неизвестно, во что все это могло вылиться в итоге…

Несколько лет назад первые искры нового интереса только начинали озарять впечатлительную подростковую душу. Давно отгремевшие хитовые песни прошлых лет, не сделавшись из-за своего солидного возраста ни капельки хуже, с охватывающим до самых пяток восторгом открывались Виталиком, как Америка Колумбом. Вот тогда-то и завязалась эта непримиримая враждебность двух значимых частей Виталькиного мира.

Слушать любимые песни через колонки так, чтобы трясся пол и аж стены трещали, – вот это да, вот это он любил!.. Однако такое радостное времяпрепровождение оказалось невозможно категорически. С первых аккордов мама, как пригородный экспресс, мчалась из кухни, неся полные легкие крика, а иногда и мокрую тряпку вдобавок. Самое интересное, что незадолго до этого, когда из колонок с примерно такой же громкостью звучали хиты из американских фильмов про супергероев, подобной реакции не было. Виталька даже провел эксперимент, пытаясь установить, в жанре ли дело. Оказалось, что на взятые наугад симфонии Моцарта, вопящие на весь дом, за все три опытных дня мама ни разу так не отреагировала. Но кому нужен этот Моцарт, когда есть Цой и все остальные!.. Они же ведь самые настоящие люди – не то что все эти супергерои из кем-то придуманных комиксов! Надо ли говорить, что зарубежные фильмы мальчишку больше не увлекали.

После нескольких подобных скандалов почти физическая тяга к русскому року у стремительно растущего организма, конечно же, никуда не испарилась. Но продолжать в том же духе и в результате нарываться на мамин гнев по новой не было никакого смысла. Виталик понял, что из нарисовавшейся ситуации необходимо придумать какой-нибудь выход, не спал полночи, волнуясь и продумывая план действий. Утром проснулся в твердой и непоколебимой решимости. И начал копить деньги.

Копил долго, обманывая, что требуют сдать в школу на довольно дешевые столовские завтраки. Завтраки действительно имели место. Но после третьего отравления то ли котлетами, то ли киселем ярко-сиреневого цвета, который, наверное, мог бы светиться в темноте, поглощать их Виталик больше не хотел ни в какую.

Скоро набралась достаточная сумма, и парень наконец разжился вымечтанными наушниками. С ними неожиданная мокрая тряпка во время самого лучшего аккорда в припеве ему уже не грозила. Конечно, все равно доставать их при маме в открытую было нельзя, но в целом жить стало чуточку спокойнее.

Душа, как известно, очень быстро привыкает к хорошему и всегда начинает требовать большего. Песни с такими простыми, но пронзающими мотивами, с такими замысловатыми, но правдивыми текстами хотелось не только слушать, но и петь самому.

Честным трудом по ночной разгрузке вагонов четырнадцатилетний тогда Виталька за лето заработал себе на гитару. В полиэтиленовом мешке из-под сахарной свеклы инструмент был тайно пронесен в квартиру и спрятан под кровать, где в пыли и нагромождении многочисленных ненужных предметов выглядел достаточно незаметно.

Первые репетиции происходили в те редкие и захватывающие вечера, которые мама проводила у подруги из дома напротив.

Поначалу струны не слушались и получавшиеся звуки резали ухо. К тому же еще и Виталькин голос начал ломаться. Какофония получалась такая, что соседи по вечерам прятались под матрас. На третью неделю, не выдержав, они обратились с жалобой напрямую к ни о чем не подозревающей маме.

Тем же вечером война открыла второй фронт.

Скандал произошел жуткий. И очень громкий. Соседи успели не один раз крупно пожалеть о своей жалобе, коротая вечер все под тем же матрасом.

Инструмент отстоять удалось в качестве дорогого предмета мебели, который можно хранить «на черный день» ради его денежного эквивалента. За это гитара даже получила почетное право оставаться под кроватью без маскировочного мешка. Новая жительница квартиры, однако же, должна была навсегда перестать использоваться по ее прямому назначению, под честное Виталькино слово – во благо материнского сердца, чутких соседских ушей и мира во всем мире. Парень, обрадовавшись положительному исходу дела, не задумываясь дал обещание.

Несколько дней подряд он доставал гитару из-под кровати, как свою величайшую драгоценность. Рассматривал, крутил в руках и, порадовавшись хотя бы немного, со вздохом убирал инструмент обратно, до лучших времен.

Душа тем временем изнывала без репетиций.

Однажды Виталька полез на лестничную площадку самого верхнего этажа – ему показалось, что там мяукает котенок. Котенка он не нашел, зато заметил, что дверь чердачного люка приоткрыта и больше не заперта на замок. Увидев это, Виталька понял, что лучшие времена наступили.

Теперь мальчишка дожидался, пока мама уснет, и уходил орать свои песни на чердак, пугая и заставляя озираться по сторонам редких ночных прохожих.

Парню иногда казалось, что инструмент живой. С ним можно было делиться настроением и общаться по душам, как с человеком. Он всегда оказывался рядом в трудную минуту, как хороший товарищ, успокаивал, как настоящий друг. С появлением в квартире нового «жильца» наушники были понижены в чине и разжалованы из благодатного источника до обучающего приспособления, источающего безошибочные мотивы и потому полезного для подбора на слух все новых и новых аккордов.

Разумеется, про чердачные репетиции рано или поздно тоже стало известно. Информация просочилась от соседей с последнего этажа, проследивших в дверной глазок перемещения вечернего гостя. Эта нелюдимая семейная пара из сорок пятой долго расспрашивала лавочных старушек, прежде чем удалось установить адрес. Они точно так же нагрянули с кляузой к матери.

По счастью, Виталька на тот момент был в лагере, в связи с чем благополучно избежал немедленной взбучки. Свой первый порыв – разломать злополучную штуковину на мелкие куски, сложить из них ритуальный костер и поджечь во дворе во имя Всех Светлых Сил – мать в себе подавила. Нацедив для верности валериановых капель, женщина окончательно взяла себя в руки и решила действовать хитрее. Бесконечно радуясь тому, что сына нет дома, она втихомолку предложила соседу с многочисленными «нехорошими» связями в среде барыг купить у нее гитару за какой-то бесценок, дабы он мог потом перепродать им инструмент втридорога. На другой же день сосед реализовал ценный подарок в связи с насущной потребностью в водке.

Казалось, что проблема была решена.

Приехав из лагеря, Виталик устроил первую в жизни истерику и ушел из дому на два дня. Вернулся с синяком под левым глазом и со своей отвоеванной невесть как и у каких дельцов гитарой, на передней деке которой кто-то успел коряво вывести красной краской число 15.

Впрочем, темно-коричневую гитару это даже украсило. Благодаря кровавому, как шрам, двузначному числу инструмент сумел выделиться из толпы себе подобных, стал узнаваемым (с претензией на уникальность) и даже приобрел собственную легенду.

Виталик и его гитара № 15 скоро и вправду стали знаменитостями на все три подъезда многоквартирной высотки. Юноша, закалившийся в боях за свое право на инструмент, теперь выходил играть прямо во двор, уже не стесняясь ни публичности, ни сплетен соседей. Ведь мать уже успела разнести чуть ли не по всему району, что ее непутевый сын изволил исчезнуть из-за, видите ли, гитары! Так что все знали, как он пропал. Теперь же все видели, как он вернулся.

Заинтересованным лицам парень охотно рассказывал, почему он поет не в квартире, а здесь, и откуда гитара приобрела свою странную нумерацию. История расходилась из уст в уста между мужиками, которые по вечерам коротали время у своих гаражей. В связи с этим случаем они охотно вспоминали свою небезынтересную молодость и собственные безумства…

Мать злилась пуще прежнего, ибо ее недоброе дело пошло только на руку сыновнему увлечению, и глубоко сожалела о нереализованной идее ритуального костра.

Как-то раз, выбрав время, когда Виталька отсутствовал дома по причине занятий в школе, она крадучись зашла в комнату сына.

Гитара лежала там же, под кроватью, и всем своим видом гордо посмеивалась. За это ее хотелось просто придушить. Руки невольно потянулись к грифу – как будто бы к горлу… Но какая-то невидимая сила окружала победоносный инструмент золотистым ореолом неприкасаемости, и руки, так и не дотянувшись до своей цели, бессильно отпрянули назад. Мать быстро вышла из комнаты, грызя заломившийся ноготь.

Злой «рок» тяготел, очевидно, надо всем домом, ибо скоро Виталька нашел себе сотоварища по хобби. Он приобрел друга в лице подросшего Валька из третьего подъезда, у которого была отцовская почти расстроенная гитара и неплохой, с едва заметной хрипотцой, голос.

Теперь они могли с полным правом петь прямо на скамейке перед детской площадкой, представляя собой уже не взъерошенных загнанных одиночек, но цивилизованное творческое объединение. Пиво мальчики не распивали, так что запозднившиеся мамочки не гоняли их, а иной раз даже слушали импровизированные концерты с любопытством и, случалось, жиденько аплодировали.

Мать презрительно фыркала на такую популярность и все чаще уходила к той самой подруге из дома напротив – рассказывать про то, что ее единственный сын отбился от рук. Соседка с дружеской готовностью, достойной сравнения с боевой, слушала, как именно он отбился и в каких масштабах. Сетовала на современную молодежь. Давала одни и те же бессмысленные советы.

Крепнущий в своих убеждениях Виталька в пику матери завел себе черную кожаную косуху и ходил в ней не снимая. Больше всего он любил прямо так сидеть на драгоценном диване в гостиной, с которого при случае неизменно прогонялся тряпкой под аргументом «Не ходи по дому в верхней одежде, сколько раз тебе говорить!».

На свой шестнадцатый день рождения, вдохновленный невесть чьим непотребным примером, Виталька проколол себе левое ухо. Дома – чудом его не лишился. Но серьгу снимать не стал даже под угрозой проклятия.

Вскоре к Виталькиному дуэту прибился еще один парень из спортивной школы, куда ходил Валек.

Димон оказался сочинителем неплохих, почти осмысленных стихов, которые легко перекладывались на песни, и обладателем тамбурина. Решено было организовать собственную музыкальную группу. Незамысловатое название «ВДВ» – Виталик, Димон, Валек – было выбрано путем долгих споров и горячих препирательств.

Группа стала собираться по выходным в людных переходах и играть там все, что только было разучено, – свои «первые ласточки» и чужие хиты, спетые уже сотни раз до хрипоты в горле.

В тот самый день, когда они заработали за три с лишним часа непрерывного искусства триста шестьдесят семь рублей, Виталик ощутил неповторимый, искрящийся счастьем вкус зарабатывания денег любимым делом и решил из принципа не поступать на юриста.

Конечно, он еще ни в чем не был уверен. Будущее пролегало вперед и только вперед, растворяясь в тумане уже через пару шагов и делаясь еле заметной тропой… Парень смутно понимал, что пробиться по-настоящему будет непросто. Но прикладывать свои усилия в иных направлениях не хотел до дрожи в коленках.

Громкое и уверенное заявление о юридическом перед матерью было не чем иным, как попыткой убедить самого себя в сделанном выборе, а заодно и в реальности достижения заветной мечты. Да и, кроме того, утереть нос матери, так крепко солившей ему все эти годы, похваставшись перед ней своими успехами, тоже хотелось.

Однако маму не интересовали его успехи. Ее интересовало исключительно его поступление, потому что кто-то там, через кого-то там, после приложенных ею всесторонних усилий, весьма неопределенно пообещал ходатайствовать за Виталика в случае подачи им документов на юрфак. Мать схватилась за это обещание, как утопающий за соломинку.

С такой матерью и с такой соломинкой Виталик был почти обречен.

Он и сам понимал это. И поэтому после произошедшего знакового скандала заперся в своей комнате, чтобы ему не мешали думать.

Ничего путного за весь вечер в голову так и не пришло. На следующий день – тоже… В растерянности юноша решил посоветоваться с первокурсником Андреем, жившим этажом выше, который был известен тем, что умел изображать из себя любое животное, благодаря чему в прошлом году удачливо проскочил на первый курс по специализации «актер драматического театра».

– Здорово! – приветствовал его Андрей, открывший дверь в домашних тапочках на босу ногу. – Ты по какому поводу?

– Привет. Мне, в общем, поговорить надо.

– А, ну заходи!

Мальчики прошли на кухню. Гостеприимный Андрей молча достал еще одну кружку, сварганил в ней чай и поставил ее перед гостем.

Без лишних предисловий Виталик начал:

– Повезло тебе, поступил куда хотелось! Золотые у тебя родители… А моя мать хочет, чтобы я поступил на юриста.

Андрей присвистнул и немного подумал.

– А сам ты чего хочешь?

– Играть в группе! И ничего другого не хочу! Незачем тратить силы на то, что не нравится, как думаешь?

Андрей глубокомысленно отпил чай из своей большой чашки в горошек.

– Вот я поступил, куда хотел. И что, ты думаешь, оказалось? Оказалось – тяжело. Первый курс. Занятия с утра до ночи – почти круглосуточно. Шесть дней в неделю, иногда и по воскресеньям бывают, по полдня… Это сегодня хорошо, выходной как выходной наконец-то, отоспался хоть за целую неделю – дрых до одиннадцати утра… Вот ты меня в непарадном виде и застукал… Думаю оттуда валить и в этот год поступать на что-нибудь нормальное.

– Что – нормальное? Юридический – нормальное, что ли?

– «Вас ждут фабрики и заводы!» – глубокомысленно процитировал Андрей. – Так нам на каждой паре говорит преподавательница по сценическому движению. А еще у нас отсев после первого курса двадцать процентов. И знаешь, как мне кажется? Если я окажусь в их числе и вылечу отсюда, потом, скажем, поступлю туда снова – и снова вылечу, и в итоге не будет у меня нормальной вышки – фабрики и заводы меня действительно ждут…

Обладатель гитары № 15 грустно вздохнул. Самого Виталика, по заверению его мамы, не ждал никто. Не ждали даже и там. Несобранные бутылки не в счет – такие незначительные предметы, скорее всего, ждать не умеют.

По прошествии многих часов раздумий и полубессонных от переживания ночей документы в юридический были поданы.

Наконец настал знаменательный день, в который должны были объявить результаты набора. Протолкавшись среди абитуриентов к списку поступивших, Виталик прочел свое имя. Вздохнул – но едва ли с облегчением, скорее с чувством неотвратимости грядущей пятилетней тоски… Он должен был, со своими-то экзаменационными результатами, быть благодарным тому самому кому-то там, из-за которого он теперь настоящий студент, он – здесь. Но на сердце упрямо скребли неблагодарные кошки.

Теперь времени на нереализованную, но не позабытую мечту оставалось мало, да и выкраивать его удавалось далеко не каждый день. Верить в нее стало еще трудней оттого, что распылилась его группа. Димон махнул на все рукой и подался к поэтам, поймать Валька было трудно из-за постоянных соревнований…

Толстенные скучные учебники Виталька скоро возненавидел. Постановления, приказы и положения снились ему в страшных снах. Нетворческая учеба давала туго. Теперь вместо ночных репетиций Виталик зубрил законодательные статьи и в перерывах бился головой о стену.

В первую же зимнюю сессию очередной экзамен он завалил с треском, придя с путаными от переутомления обрывками фраз в голове и без взятки в кармане. Не стал выпрашивать себе шанса на пересдачу – молча развернулся и ушел.

Надумав про себя что-то по дороге, домой зашел мрачнее тучи. Мать, как всегда, убиралась на кухне.

– Я завалил экзамен. Пересдачи не будет. Я вылетаю с твоего юридического.

Мать замерла на секунду. Развернулась всем телом.

– Ты не посмеешь… – после секундной паузы прошипела она и вдруг ахнула: – Да ты это специально!

– Я?.. Я – специально?! Я? – Виталик ощутил, что расширяется, расширяется и сейчас взорвется, как атомная бомба, – Это ты! Это все ты! Ты разбила мою мечту, я бросил гитару, растерял свою группу! Из-за тебя я не стал музыкантом, и юристом тоже не стану! Паршивый из меня юрист! Никакой! Провались он, этот твой чертов юрфак!

– Придурок! – сорвалась мать и бросилась за сыном по привычному околостольному кругу. – Что, вот что ты теперь делать будешь?!

– Мечту свою реализовывать! – на бегу открикивался парень. – Осенью в музыкальное училище пойду! Соберу новую группу! Ты про меня еще по телику услышишь!

– И думать не смей, я тебе сказала! Не смей, слышишь меня? Проклятая твоя музыка! На наркотики сядешь, до тридцати не доживешь, как отец твой, будь он неладен!

Виталик сразу забыл, что куда-то бежит, и застыл на месте, как каменное изваяние. Поперхнулся, задохнулся застревающими в перехваченном спазмами горле словами:

– Ты… мне… никогда не говорила!

Руки и ноги почему-то сразу стали тяжелыми, стало трудно думать, дышать и вообще передвигаться.

– Оставил меня одну, без мужа, с тобой годовалым на руках… Ни о ком не подумал… – плакала навзрыд мама, сидя на табурете и вытирая с увядшего лица слезы мокрой посудной тряпкой.

Витальке впервые за последние несколько лет, если не вообще впервые в жизни, стало жалко мать. Он подошел к ней на свинцовых ногах, неловко обнял за содрогающиеся плечи.

– Почему ты не говорила мне… Так вот оно что. Мам… Мама. Это мой выбор. Понимаешь, мой выбор? А отец… Я ведь тут ни при чем… Ни при чем… Слышишь?! Понимаешь меня?! Ма-ма!..

Мать не слушала, размазывая текущие из глаз, опустошенных многолетней вынашиваемой болью, слезы…

Виталька был невозмутимо-спокоен, забирая из деканата поданные при поступлении документы. Он рассчитывал, что до августа ему как раз хватит времени на подготовку, и уже присматривался к факультетам «музыкалки».

Весной освобожденному от рутины высшего образования Виталику пришла повестка. Его забирали в армию. Дать взятку было некому. Болен Виталий не был. Мать проводила его спокойно, впервые без эмоций, без слез, какая-то вся притихшая.

Сын пошел в армию покорно, как барашек на заклание. Такие понятия, как патриотизм и любовь к Родине, выдуло из его головы сразу и начисто. Армия с ее униформой и строевым шагом казалась ему пугающей, ломающей душу каторгой, пройдя которую он уже не сможет остаться прежним… Остаться тем самым патлатым подростком Виталиком, который мог решать за себя сам и всегда знал, чего он хочет. Тем Виталиком, к которому он привык и которого так любил в себе сам.

Виталик плакал, стиснув зубы до хруста, а на пол одна за другой сиротливо падали длинные, некогда бывшие роскошными, русые пряди…

Он вернулся окрепший и подросший. Открыл дверь в свою комнату, вдыхая широкими легкими до странности знакомый, но при этом почти забытый запах родного дома.

На кровати его терпеливо ждала положенная сюда матерью припылившаяся гитара с криво написанным красной краской числом 15.

Все дороги были открыты.

Окончила Кейптаунский государственный университет, факультет истории искусств. Журналист, искусствовед.

Работала на центральных каналах телевидения сценаристом документальных фильмов и программ. Фильмы удостоены призов на международных кинофестивалях. Автор искусствоведческого цикла «Вера и русские художники» и цикла интервью в журнале «Фома». Публиковалась в журнале «Знамя» (2023), в издании «День литературы». Публикации включены в Антологию рассказа (2018–2021).

Сын на бегу своей скоростной жизни решил остановиться на минуту, чтобы придумать, как креативно отпраздновать мой день рождения. Среди прочих идей предлагался ужин в модном ресторане с шеф-поваром, славящимся своей «философской кухней». Это когда не только про поесть, но еще и про «подумать о важном». «Мам, – сын торопливо говорил по телефону, – можешь назвать свое самое счастливое воспоминание детства? Шеф в ресторане на твой день рождения сотворит бомбический десерт прямо по мотивам твоего детского счастья».

Дохнуло пародией на экзотическую жизнь богатых и на доступные им разновидности кулинарной феерии. На секунду с убедительной живостью вообразила, как мои счастливые детские воспоминания, воплощенные в кондитерском шедевре со всем их символизмом, будут съедены и переварены гостями.

– Не фантазируй, – убеждал сын. – Подумай и перезвони мне. А лучше запиши и сбрось по WhatsApp. Я перекину менеджеру ресторана, ответственному за твой праздник.

Настроившись на лирическую волну, с некоторым сомнением села за воспоминания.

…В тот день с родителями мы пошли в гости к их друзьям. Они жили на Фрунзенской набережной в «сталинском» доме, окнами выходящем на Москву-реку. Квартира была большая. Детям накрыли стол в отдельной комнате и запретили забегать в гостиную к взрослым. Играть в спальнях тоже не разрешалось. Я, шестилетняя, с красными бантами и такого же цвета щеками, пылающими от восторга, быстро освоившись среди новых дружков, носилась по квартире, то и дело нарушая запреты, влетая то в гостиную, то на кухню. Незнакомая квартира со всякими темными чуланами и закутками, в которых мы прятались, придумывая страшилки и пугая друг друга, казалась необъятной и таинственной. На кухне обнаружилось загадочное окно под потолком, смотрящее не на улицу, а в ванную комнату, – своего рода открытие, которым мы быстро воспользовались, забираясь на столешницу несдвигаемого массивного буфета и пытаясь разглядеть в окно посетителя ванной, за что нам страшно попадало от хозяйки, тети Милы. На кухне висела картина – на ней женщины в длинных кружевных платьях пили чай в летнем саду на фоне большого белого дома с колоннами и балконом. Но больше всего поражал на картине стол, покрытый нарядной скатертью с цветочным орнаментом: царящий среди всей кухонной обстановки, он представлялся мне достовернее всех ее предметов. При моей жадной детской восприимчивости ко всему красивому тот картинный набросок чужой далекой жизни стал для меня своего рода посвящением в культ красоты; я всегда потом выбирала по жизни полнокровное, цветущее, «оду к радости», прозвучавшую для меня на том памятном холсте.

А тогда, забегая на кухню попить воды, я не могла оторвать глаз от алых, золотистых и сиреневых цветов на скатерти.

Придумав очередную игру, наша детская компания носилась по комнатам, захлебываясь от веселья, словно под потолком кружились стайки разноцветных мотыльков, посылающих нам юркие смешинки. Время от времени с визгом мы вбегали в гостиную и, предвкушая сладость оваций, устраивали изобретательные представления, соперничая за внимание взрослых. Те, судя по преувеличенно восторженным, но слишком коротким аплодисментам, не всегда оценивали результат по достоинству и торопливо выпроваживали нас восвояси, кто знает, может, таким образом уберегая наши неокрепшие души от будущих тщеславных соблазнов.

В очередной раз заскочив на кухню, я увидела, как тетю Милу обнимал серьезный, даже суровый бородатый мужчина, пришедший позже других. С детской чуткостью уловила мгновенно возникшее напряжение. Все это мелькнуло и тут же выпорхнуло из головы, оставив, однако, безответные вопросы. Но это была взрослая жизнь, а мы жили своей, детской, где потертый портфель, найденный в углу прихожей, или белолицая фарфоровая красавица на буфете казались чем-то далеким от обыденного.

В разгар игры в прятки я влетела в запретную спальню и, забравшись на широкий подоконник, закрылась занавеской, чтобы спрятаться и отдышаться. Сердце колотилось от беготни и радости. В спальне было темно. Повернувшись к окну, я застыла: передо мной вдруг во всем величии предстал вечерний огромный город; в черной реке отражались блеклые уличные фонари; слышался отдаленный гул машин. Видны были горящие окна соседних домов, где время от времени появлялись безмолвные тени застигнутых в своих повседневных житейских хлопотах людей, живущих свою неведомую жизнь. Подсмотренные, они казались таинственнее и значительнее, чем уличные встречные, будто я смотрела кино и эти люди были участниками разыгрывающегося сказочного зрелища. Я, со своими красными бантами, застыла ошеломленная, в непроизвольном порыве прильнув к стеклу, и восхищенно смотрела на огромный мир в оправе оконной рамы. То мгновение для меня, шестилетней, запечатлелось почти брейгелевским мотивом чего-то космически необъятного, когда городской пейзаж разрастается вширь и вглубь и за каждым прохожим на дороге – тайна рода человеческого. Так настигает чувство вечности. Тогда оно не могло быть выговорено словами. Но, сидя на подоконнике в темноте чьей-то спальни, потеряв счет времени, я вдруг как бы в провидении почувствовала, что в моей жизни еще когда-то будет эта темная река, будет этот огромный город, и я пойду по его убегающим улицам, пытливо глядя вокруг в поисках своего счастья. В тот момент я уже точно знала, что это счастье неотвратимо придет. Сбудется. Исполнится. Эта вспышка чудесного запечатлелась в самой глубине детской души. Подрастающая и вырастающая из своих юных надежд и мечтаний, я часто потом приходила на это место, стояла возле дома на Фрунзенской набережной и смотрела на реку, где невидимым оттиском в глубоких темных водах навсегда сохранился и тот вечер, и этот большой дом на берегу, и девчушка с красными бантами у окна, в озарении глядящая на свою близящуюся судьбу. Оно сбылось потом, это счастье. Пришло из того далекого дня, не обманув. А день тот, открывший мне какой-то неведомый загадочный код, который всякий из осчастливленных безошибочно улавливает в мажорных созвучиях собственной судьбы, так и остался непревзойденно счастливым.

Перечитав и уже представляя будущее замешательство шеф-повара, я отправила текст сыну.

Он перезвонил через полчаса.

– Мам, не думаю, что они рассчитывали на философское эссе, – сказал он со смехом.

– Извини. Ничего счастливей из детства вспомнить не могу.

После некоторых сомнений сын позвонил в ресторан девушке-менеджеру:

– У нас тут очень затянулось с десертом. Целое эссе. Может, я лучше вышлю вам письмом или сообщением по WhatsApp.

– Да нет, вы прямо зачитывайте, я запишу главное, – безмятежно ответила девушка, не подозревая подвоха.

Собравшись с духом, сын начал читать. Когда он закончил, надолго повисла неловкая пауза. Наконец девушка смущенно заговорила:

– Ой, я, видимо, неточно вам объяснила. Нам нужен был просто любимый десерт из детства. Ну, знаете, тот, который ассоциируется у вашей мамы с моментами детского счастья. Скажем, для кого-то это бабушкины горячие пирожки с вишней прямо из духовки. Ну и так далее. – Она все еще была в растерянности от услышанного.

– Мама! Это войдет в семейную юмористическую копилку! – Сквозь смех сын пытался передать итог разговора.

Вообразив ход их беседы, я от души рассмеялась и тут же выдохнула.

– Тогда все проще. Заказывай медовик. Его пекла моя бабушка, папина мама, с неизменным успехом. Хотя шеф, несомненно, остался без вдохновляющего сюжета и кулинарного вызова.

На празднестве в ресторане официант торжественно внес изящно и затейливо оформленный медовый торт – тот самый обещанный подарок от шефа. Все прошло безупречно. Как и положено, я затушила свечи под аккомпанемент «Happy birthday», тайно радуясь, что – обошлось и что мои детские воспоминания в виде безе, шоколада и прочих ингредиентов, из которых творятся десерты, не пошли в расход вслед за закусками и горячим. В этом, пожалуй, тоже обнаружился свой счастливый символизм: все же удалось сохранить «несъеденным» счастье тех далеких детских лет.

Родился в Москве. Окончил Институт современного искусства. Работал журналистом в «Вечерней Москве», в гастрономическом журнале LavkaLavka и в других изданиях.

Кирюха возвращался с работы домой и дул к метро. Он получил зарплату плюс неожиданные премиальные. Завтра наступал зимний отпуск. Послезавтра Новый год, а потом еще десять дней чего угодно. С неба валил густой снег, и, встреченный ветром, по спирали он радостно вальсировал на все вокруг. Упитанный лысый мужик с пакетом макдака перебежал дорогу, хохоча и на ходу отвечая кому-то по телефону: «В Таила-а-анд…» Дальше Кирюха не услышал из-за газанувшего на повороте придавленного старостью «жигуля». В снегу и в холоде Таиланд был таким удивительным, что даже и услышать такое вот – в «Таила-а-анд…» – было чем-то странным, как будто в оливье добавили, скажем, дыню… Таиланд. И Кирюха представил, как завтра этот самый мужик полетит в Таиланд. И какая-то детская струна вдруг дернулась в нем, и Кирюха услышал объемный звук волн, почувствовал внезапный озноб жары и приторный запах раскаленного всего. Чувствовать это было невыносимо, и Кирюха, пообещав себе съездить на море в следующем году, безжалостно выбросил ни в чем не повинный Таиланд из головы за борт в расползавшееся под ногами в стороны слякотное желе. Мимо пронесся парень в наушниках с сумкой «Адидас» на плече. Он нечаянно пихнул Кирюху локтем и не обернулся. Не то чтобы какая авария, но Кирюхе захотелось ему что-то крикнуть, правда, тот уже убежал вперед. Да и что тут крикнешь – он же в наушниках…

Кирюха повернул налево и возле обосновавшейся на углу табачки услышал обрывок разговора: «Моби Дик? Не читал, кстати, но слышал». Кирюха тоже не читал, но тоже слышал. «Может, купить?» – подумал Кирюха. Правда, он не знал, где ближайший книжный, а искать было в падлу, ехать же куда-то специально ему не хотелось тем более. Можно было читануть в телефоне, но в телефоне не было магии. «Вот что тут сделаешь? Как тут быть?» И вроде хочется и не хочется. И ведь хочется одного, а не хочется совершенно другого. Глупость, конечно, а все равно неприятно до жути. И снежинки прямо в глаза херачат. И вновь возник парень с сумкой «Адидас». Как и он, скорее всего, в метро бежит, да только тут торопись не торопись, а все равно уткнешься в толчею и будешь топтаться след в след чьей-нибудь спине. Вот и у Кирюхи тоже прямо по курсу мерно плыла пара пожилых моржей. Правая моржиха о чем-то жаловалась моржу слева, а тот глухо угукал в ответ и время от времени противно покашливал. И Таиланд маячил на горизонте, вроде и выбросил его Кирюха, а все равно где-то он рядом и лысый мужик, уже, правда, без макдак-пакета, но зато голый, и почему-то на тарзанке кричал оттуда свое «В Таила-а-анд». Тут Кирюха увидел, как «Адидас», уже далеко впереди, повалился на землю, видимо, поскользнувшись, и одновременно с этим он подумал, что, может быть, тот лысый мужик совсем даже «в Таила-а-анд» не летит, а летит, может быть, какой-нибудь его друган, и он другому своему другану это сообщает. И Кирюха повеселел, хотя и сам толком не мог понять, от чего ему так весело: от того ли, что «Адидас» навернулся, или от того, что мужик никуда не летит и Таиланд уже не так грустно близко. И даже снежинки, до того безмозглые и надоедливые, теперь из-за на время стихшего ветра затянули медляк и стали красивыми.

Моржи причалили к пристани перекрестка, и левый противно покашливающий морж, нервно топчась из стороны в сторону, кашлянул особенно надрывно и противно и заревел: «Ну вот как раз красный – теперь ждать целую вечность». Светофор и правда был долгим – минуты две с небольшим. Левый морж по-своему, полевому или по-моржиному, был прав, ведь порой и минута может показаться невыносимой вечностью, что уж говорить о двух минутах! Но Кирюха был даже немного рад этой небольшой вдруг разлившейся перед ним вечности. Он задрал голову. Вокруг в просветах нависших над проезжей дорогой фонарей на фоне уже почти окоченевшего дня летели скелеты снежинок. И каждая из них летела как будто по давно задуманной траектории, мотаясь влево или вправо, иногда поддаваясь чуть-чуть вверх, но неуклонно ниспадая вниз. Это было странно. Где-то тут машины, а вокруг снежинки. И он подумал, что и он тоже вроде снежинки – как будто тут и не тут. Ведь невозможно себе представить, подумал вдруг Кирюха, что вот эта, или вот та, или, скорее, вот эта жирная снежинка, слепленная с другой такой же, кружившие вниз, словно рука в руку, как Измаил и Квикег, через мгновение сгинут в водянистых отпечатках ботинок и шин. И он тоже не совсем здесь, или, во всяком случае, не весь здесь. Где-то он, может быть, в Таиланде, где-то читает, может быть, Мелвилла, а может быть, даже и там где-то, где его вообще вроде как не может быть, и каждое из этих «может быть» проявлений его, Кирюхи, жизни похоже на снежинку, что безмолвно, красиво и глупо летит сейчас вниз. Опомнившись от внезапного прихода, он будто в последний раз раскрыл рот и попытался ухватить устремившееся на него белое «может быть». «Если поймаю, то…» – подумал Кирюха, но не успел подумать что. Поймать у него тоже не получилось. Тут как раз загорелся зеленый, и, обогнав моржей, по пути встретившись взглядом с улыбнувшейся ему девушкой, он устремился вперед в водоворот метро.

Писатель, сценарист, блогер. Родилась в Уссурийске (Приморский край), окончила филологический факультет Челябинского государственного педагогического института, живет в Москве.

Выпускница школы писательского мастерства CWS, участница Дальневосточной резиденции Дома творчества «Переделкино».

Публиковалась в журнале «Пашня», газетах «Молодой дальневосточник», «Молодой учитель», «Аргументы и факты».

По белому-белому городу, отфыркиваясь, как сказочное животное, ехал троллейбус. Его догоняли снежинки, махали хмурым пассажирам за окнами, но те их не замечали.

– Какая метель! – вздыхали пассажиры. – Да еще и перед самым Новым годом! А ведь столько дел, столько дел…

– «Улица Зеленая», – объявил водитель, и в троллейбус протиснулась елка.

Она была такая большая, что полностью скрывала хозяина за ветками. В салоне запахло хвоей и праздником.

– Ой, ой, подождите, – закричали пассажиры водителю. – Не закрывайте двери! Там еще кто-то бежит!

Елка вышла из троллейбуса, чтобы пропустить опоздавших. По ступеням поднялись два сугроба: побольше и поменьше. Это были бабушка и мальчик.

Они уселись на освободившиеся места рядом с выходом, и троллейбус поехал. Елка осталась у дверей, чтобы никому не мешать, и слегка раскачивалась на поворотах, как будто разучивала какой-то танец.

– Бабуля, а я теперь принц? – спросил мальчик, когда троллейбус замер на перекрестке.

Но бабушка не ответила.

Светофор сменил мандариновый свет на зеленый, елка качнулась и дотянулась до бабушки игольчатой веткой.

– Бабуля, я принц? – снова спросил мальчик.

Но бабушка не ответила и во второй раз. Она только сильнее поджала губы и нахмурилась.

– Бабуля, я принц, я теперь принц? – теребил бабушку внук.

Пассажиры начали переглядываться. Они не понимали, почему молчит бабушка.

– Да ответьте же ребенку, – сказал кто-то из них.

И тут бабушка не выдержала:

– Да принц, принц! Вот, полюбуйтесь! – выкрикнула она и сдернула с внука вязаную шапку.

Пассажиры дружно ахнули: на голове у мальчика красовался хрустальный салатник.

– Всю душу мне вымотал, – кипятилась бабушка. – Готовлю я, значит, на кухне оливье: сначала слезами от лука умылась, потом огурчики маринованные и соленые порезала…

– Я еще свежие обязательно кладу, – добавила женщина, сидевшая за бабушкой, – совсем немного, чтобы весной запахло…

– Да-да, – отмахнулась от нее бабушка. – Вдруг слышу, шум какой-то в гостиной. Прибегаю, а там этот, как его, цирк! Представление! Внучок мой на швабре скачет и песни поет!

– Это был конь, мы в поход пошли, принцессу спасать…

– Ага, в поход они пошли… У соседей от вашего похода вся штукатурка с потолка обвалилась!

– Ой-ой-ой, – сказали пассажиры и закачали головами.

– То-то и оно, что ой-ой-ой! – Бабушка сняла шапку и размотала шарф.

– Отобрала швабру, сказала сидеть тихо и пошла дальше салат строгать – морковку там, картошку вареную…

– А вы картошку в мундире отвариваете или чистите сначала? – спросила женщина сзади.

– В мундире. Не путайте меня, – рассердилась бабушка.

– Да-да, не путайте ее, – закивали другие пассажиры.

– Так вот, строгаю я салат, и тут снова в комнате шум, и котик мой вопит как резаный. Прибегаю, а у меня это, как его, сражение! Битва! Внучок мой взял палку и на диван нападает!

– Это был дракон…

– Диван это был: двадцать лет стоял себе спокойно, никому не мешал, и на тебе – дракон! В драконе… тьфу, в диване теперь дырка, а котик чуть со страху не помер: так натерпелся, что всю колбасу со стола утащил, пока я с драконом… тьфу, с диваном разбиралась. Вот как бы я оливье без колбасы делала?

– Курочку можно отварить, – торопливо подсказала женщина сзади.

– Курочку – это хорошо, – закивали пассажиры. Бабушка расстегнула верхние пуговицы пальто.

– Что делать, отобрала палку…

– Это была сабля…

– Отобрала палку, сказала сидеть тихо и пошла снова на кухню: салат сам себя не сделает!

– Это точно, – согласились пассажиры.

– Одолжила у соседки снизу колбасы, извинилась заодно за штукатурку, горошек зеленый добавила, яйца порезала, майонезом заправила…

– А я вот яблочко еще зеленое кладу… – не выдержала сидевшая позади женщина.

– Тсс! – зашикали на нее пассажиры. – Дайте рассказать человеку!

– Яблочко не кладу – баловство все это. Чувствую, что-то не то – слишком уж тихо. Прибегаю в комнату, а там у нас вот! – И бабушка показала на хрустальный салатник на голове у внука. – Голова в горшке!

– Это корона…

– Горе луковое – вот что это! И главное, не снимается никак: и крутила, и вертела, и маслом волосы смазывала: нет – и все! Родители вернутся из командировки, что я им скажу?

– А может, разбить аккуратно? – предложили пассажиры.

– А салат я куда положу? Нет уж, пусть доктора разбираются, да так, чтобы и голова, и салатник – все целое было.

– «Травмпункт», – объявил водитель.

Троллейбус подошел к остановке и открыл двери.

– Это же наша остановка! – подскочила бабушка и начала надевать на себя шапку, застегивать пальто и наматывать шарф. – Заговорили вы меня совсем!

– Подождите, подождите, – закричали пассажиры водителю, – не уезжайте, тут еще двое вы ходят! Елка потеснилась на площадке, обняв напоследок мальчика в хрустальном салатнике и его сердитую бабушку.

– А яблочко все-таки попробуйте в следующий раз положить! – закричала вдогонку женщина, сидевшая позади бабушки.

Пассажиры оглянулись, но не успели ничего сказать: тучи разошлись, и все залило ярким светом. Снежинки перед окнами расступились, а потом полетели вслед за бабушкой и ее внуком. Сугробы и тропинка, по которой они шли, заискрились, засверкали, а от хрустальной короны на голове у мальчика стали разбегаться солнечные зайчики, как будто он очутился в калейдоскопе с цветными стеклышками.

Но и это было еще не все: за мальчиком шел конь. Пассажиры протерли глаза: точно, конь. Он сложился из улетевших от троллейбуса снежинок. У коня была длинная, до самой земли, снежная грива и такой же длинный, красивый хвост.

В то же мгновение рядом с троллейбусом остановилась легковая машина. Мужчина, сидевший за рулем, открыл дверь и осторожно вытащил из автомобиля девочку лет пяти-шести. Он держал ее на руках и щурился от яркого света, а пассажиры вдруг снова ахнули и схватились за сердце: на одной ноге у девочки была надета хрустальная цветочная ваза в форме сапожка, и от нее отпрыгивали веселые солнечные зайчики.

– Папа, а я теперь принцесса? – спросила девочка.

Двери закрылись, и троллейбус уехал.

Родилась в Москве в 1987 году. С отличием окончила Российский государственный университет нефти и газа имени М. И. Губкина и Институт журналистики и литературного творчества (диплом – сборник рассказов «Чужие небеса»).

Занималась в творческих семинарах Льва Аннинского, Леонида Бежина, Игоря Волгина, Евгения Жаринова. Печаталась в альманахе «Этажерка», «Литературной газете», «Независимой газете», журнале «Дружба народов» и др. Член Союза писателей Москвы.

Бедный, испуганный, пернатый бился между занавеской и стеклом.

– Тише, милый, тише, – сказала она, – не бойся, лети скорее, – и распахнула окно.

Он посмотрел на нее чуть искоса и выпорхнул.

Все в доме спали. Было раннее утро. А Вера не могла заснуть. В ушах стоял тот жуткий звук, что разбудил ее, – хлопанье крыльев, долгое и отчаянное.

Она повернулась к мужу – и, прижавшись щекой к его теплой широкой спине, вдохнула глубокоглубоко. Как животные узнают друг друга по запаху, так она узнала бы его из тысячи. Не могла надышаться. Поцеловала и провалилась в дремоту. Порой, когда ему часами не спалось, Вера обнимала его так – и он засыпал, как засыпают дети, когда их согревает мать. Это было лучшим из ее предназначений. Даже если бы оно было единственным, ей все равно стоило бы родиться. Несмотря на долгий брак, детей у них не было – не случилось. И чем дальше они оставались вместе, тем яснее она понимала, что ей не нужен никто. Только Герман, только его заботы, его неприспособленность к миру – даже первобытный страх при соприкосновении с ним. Кто-либо третий в одночасье разрушил бы это благополучие.

Вера любила все, что делал Герман. В основном круг его интересов составляла эпоха Возрождения – он считался одним из лучших искусствоведов. Но, подобно строгой матери, она крайне редко хвалила его. Она прочитывала тексты Германа первой – в самый момент создания, – набирая их. И последующие многочисленные правки возникали от ее рук на клавиатуре – под все ту же диктовку. Пока он не заканчивал работу над очередной главой или частью книги, он не позволял ни себе, ни ей переключиться на что-то другое. Вера занималась Средневековьем, в частности орденом тамплиеров и лакунами в биографии магистра ордена Жака де Моле. Но сил на себя не оставалось. И никакой крестовый поход детей, о коем она много лет мечтала закончить работу, начатую еще в студенчестве, ей не светил.

Ей было тяжело, пока она не поняла окончательно, что по-другому просто не будет.

А еще в его жизни, помимо общественных забот и любимого дела, были посторонние. Много посторонних. О них он почему-то с особым рвением, по двадцать пятому разу, любил рассказывать ей, даже не подозревая, как довольно глупо выглядел он тогда.

– В моей жизни были женщины…

– Ради бога, сколько угодно. Дело твое.

– Не родился же я с появлением тебя!

– Действительно. Вот и оставь это при себе…

– Поразительно. Это же биография!

– Никто у тебя ничего не отнимает.

– Это моя жизнь, – заявлял он недвусмысленно.

– …А где же тогда моя? – спрашивала Вера.

– Ты отделяешь свою от моей? – продолжал он. – Ну, что тут говорить? Если ты отделяешь свою от моей… У меня было много чего до тебя.

И я не собираюсь…

– Тогда у меня будет много чего при тебе, – перебила его разозлившаяся Вера.

Перетирать это снова и снова становилось уже невыносимо.

– Давай, давай…

У обоих было обыкновение сказать что-нибудь друг другу назло. И никто не останавливался первым. Так и приключалось – стенка на стенку. И расходились по комнатам. Но расставание не было долгим. Вера знала, что через час, может, чуть больше, у него вырубится интернет или он нажмет что-то не то в телефоне – и это заставит его прийти первым. И он приходил – как ни в чем не бывало – начинал просто: «Вот – не работает что-то…»

– Надо починить? – сдерживая улыбку, спрашивала Вера, но Герман уже видел: глаза ее подобрели.

– Надо починить… – и поджимал губы.

И она чинила. А потом – когда оба засиживались допоздна – наступал момент, Вера подходила к нему неслышно, обнимала за плечи, целовала седую голову, называла ревностного трудягу дурилой, и время замирало вокруг.

Один человек, кого в дневнике она называла «Гл.», появился в их жизни случайно. Его звали Глеб. Их познакомили общие друзья – Глеба интересовала довольно редкая гравюра 16-го века, доставшаяся Герману по наследству, которую он хотел бы приобрести для своей коллекции.

– Вы офицер? – спросила его Вера в день их знакомства.

– Кто вам успел рассказать? – удивился он.

– Вы, – ответила она. – У вас лицо русского офицера. – Она почему-то представила его в черном кителе конца 19-го века с золотыми эполетами и орденом в петлице.

– Полковник. В отставке.

Он улыбнулся несколько смущенно, коснулся шрама над бровью, но тут же убрал руку.

– Я позвоню вам, – проговорил он, чуть помедлив, добавил: – По делу.

– Конечно. По делу… – повторила она. – Буду ждать.

– По поводу окончательного решения Германа… Насчет гравюры.

– Насчет гравюры.

И он позвонил. На следующий же день. Вера лишь повторила ему то, что накануне сказал Герман: гравюру он продавать вовсе не намеревался. Глеб не настаивал. Сменил тему. А после всякий раз постоянно находил предлог набрать ее номер. Пока она совершенно не привыкла слышать его голос.

Потом он придумал уместный повод увидеться – без Германа – просто, вдвоем. Им только стоило начать говорить, как оба не умолкали.

Всякий раз, когда они расставались, Вера не могла перестать улыбаться. Такого не случалось с нею давно. Уже почти подходила к дому и долго стояла у подъезда, не зная, как оставить это выражение лица здесь, внизу, и подняться домой. И в один вечер, как нарочно, Герман вышел ей навстречу – с собакой.

– Нагулялась? – спросил он.

– Ужинал? – спросила она.

На следующий день Вера с удивлением открыла дверь курьеру, которого не ждала вовсе.

– У меня букет – для Веры.

Она, как девчонка, вбежала в кабинет к Герману, обняла и принялась расцеловывать.

– Да что с тобой в самом деле? Я же вообще-то работаю…

– Спасибо, спасибо… Безумно приятно.

– Да что случилось? Ты меня удушишь в объятиях. Всегда бы так. За что спасибо-то?

– Спасибо за цветы… Мне давно таких не дарили.

– Принесли? – сдержанно поинтересовался он.

– В прихожей.

Он молча встал и пошел в прихожую. Вера последовала за ним. Букет из несчетного количества бутонистых роз еле поместился на придверной банкетке.

– Неужели ты думаешь, что я способен на такую дерзость? – холодно проговорил он и удалился к себе.

Не последовало ни ссоры, ни объяснений.

– Давай уедем, Гер, – сказала она вдруг через несколько дней. – На месяц, на море – да куда угодно.

– Среди года? Надо подумать… – замялся Герман.

– Давай. Проведешь семинары, встречи дистанционно. Хотя бы на пару недель. Или просто погулять. Может, в Париж?

– Лучше на море.

– Посмотрю рейсы…

– Подожди, куда ты все так спешишь? Надо же…

Вера поцеловала его, не дав договорить. Он хотел продолжить, но она поцеловала его снова. И снова.

– Не понимаю, неужели нельзя просто взять и послушать меня… и уехать.

А потом спросила вдруг:

– Гер, ты любишь меня?

Она смотрела на него, он – на нее. Она даже коснулась ладонью его щеки – чтобы он не отвел взгляд. Герман улыбнулся мечтательно и спросил в ответ:

– А куда на море-то?

– …Оставь Германа, – сказал Глеб, – оставь его.

Это прозвучало так категорично, что страшно было ослушаться. Вера промолчала.

– Мы куда-то идем? – спросила она, когда его водитель остановил машину на Петровке и включил аварийку.

– Да.

Вера посмотрела вопросительно.

– Купим кольца, – сказал он сухо.

– Оттого, что мы купим кольца, мужем и женой мы не станем, – тихо добавила она. – Не нужно этого делать.

– Ты хочешь, чтобы тебе и дальше позволяли просто быть при себе? – спросил он резко. – Да он… Да он должен был бы бросить все к твоим ногам! Все! – выпалил Глеб, не называя теперь имени Германа. – Посмотри, какая ты! Я решу все – только одно твое слово. Для меня невозможного нет.

– Ты, верно, забыл о своей жене тоже. Нельзя вокруг себя оставить выжженное поле и просто жить дальше. Я не смогу, – проговорила она еле слышно, поцеловала его в щеку и вышла из машины. – Не провожай.

Снег сыпал и сыпал беспорядочными хлопьями. Предновогодняя Москва укуталась в белую вату. Вера хотела поскорее скрыться в этой метели. Еще немного – и, возможно, он уговорил бы ее. Показалось, они не увидятся больше. Но через пару дней он попросил о встрече. Они ужинали как ни в чем не бывало – больше не говорили о будущем, будто его нет. С ним было весело и легко.

– Почему ты молчишь? – спросила Вера, когда они вышли из ресторана.

Он остановился и просто смотрел на нее.

– Когда ты молчишь, я все время начинаю улыбаться и выгляжу глупо, – добавила она и улыбнулась.

– Какая ты красивая, Вера… – тихо сказал он, и пар от его слов рассеялся в морозном воздухе. Глеб попросил ее подождать пару минут, когда водитель подъехал.

– Смотри, как бьется мое сердце при виде тебя, – широко улыбаясь, говорил он, а за пазухой под шарфом и в самом деле было какое-то странное активное шевеление. – Аж выскакивает из груди! Он отодвинул воротник пальто, и Вера увидела, как две бусинки испуганно зыркнули на нее.

– Вот этот парень обещал мне охранять тебя, когда меня не будет рядом… – Глеб осторожно протянул ей крошечного щенка, который мог поместиться на ладошке. – Давай, прячь его скорее. А то простудится.

Вера, не задумавшись, укутала его в воротник шубы.

– Сумасшедший! – воскликнула она.

– Конечно. Я с первой нашей встречи сумасшедший… – прошептал он, когда она поцеловала его за подарок.

– Как вы? – Он позвонил через день.

«Вы» – имелось в виду Вера и щен.

– Прекрасно. Каждый раз, когда он меня будит вторую ночь подряд, думаю о тебе.

– Бандит!

– Вы оба…

Он будто видел, что она улыбалась в тот момент.

– На самом деле, все замечательно. Он просто восхитительный человек.

– Я очень рад… Ты придумала ему имя?

– Конечно! Лучшее, что можно было бы придумать.

– Тузик? – пошутил он.

– В точку. Читаешь мысли.

– Как? Как так?

– Успокойся, Тузиком можно звать только в минуты совершенно особых душевный откровений. А так он – Зевс.

– Зевс?

– Зевс.

– Значит, он победит своего Тифона.

Он действительно мог почти все. Только остаться в живых не смог. Глеб погиб. Через полгода после того дня. Он не сказал ей, куда именно поедет на несколько дней. Она смутно представляла себе, какой пост занимал Глеб. Она знала – недавно он получил новое назначение. Обмолвился просто, что в командировку. И что таких командировок, о которых она вообще не должна думать, будет, наверное, много.

– Ты можешь не поехать? – спросила она.

Он обнял ее.

– Ну кто же поедет, если не я? – произнес он спокойно. – Не бери в голову.

– Ты ничего не говоришь. Мне тревожно за тебя. Сердце не на месте, – сказала она.

– Знаешь, – он прижал ее к себе сильнее, – когда появилась ты, я почувствовал, что все самое-самое у меня впереди. И я хочу, чтобы так было всегда. Хочу возвращаться к тебе. Пускай это немыслимо и ты не хочешь ничего слышать, но надо все же решить…

– Я решила, – тихо произнесла Вера.

Он коснулся руками ее мраморного лица, красивого и спокойного, как никогда. И добавил:

– Теперь я хочу скорее вернуться.

В той самой неотложной поездке во время совещания в кабинет прямо через форточку влетел снаряд. Не выжил никто.

В новостях в очередной дневной сводке вдруг прозвучала его фамилия. И недавнее назначение, которое он скрыл от Веры. Земля ушла из-под ног. В тот момент ей хотелось раствориться. Уйти ото всех. Она подумала, это ошибка. Но возникло его фото на экране. Жуткий крик вырвался из груди и переродился в жуткий хрип.

Прошло немало времени, но слезы возникали сами собой, становилось трудно дышать, глазам делалось больно от света. Она старалась, чтобы Герман не видел того, что творилось с ней. Жила, работала, помогала. Он молчал. И сказал лишь однажды:

– Ты по мне так плакать не будешь.

Она ответила ему спокойно и сдержанно:

– Если с тобой что-то случится, я просто умру.

Когда они повздорили в очередной раз, ей вспомнилось, как недавно они с Германом поругались на Пасху. Она собиралась на богослужение, Герман сказал, что не поедет. Она впервые не стала его уговаривать. Он усмотрел в этом что-то неладное и принялся ворчать ей вслед:

– Зачем вообще ты на завтра кого-то позвала?

– Потому что праздник. И я люблю этот праздник.

Ты тоже любил. И мы решили с тобой это вместе – позвать друзей.

– Мне некогда будет ими заниматься, – продолжал он, набирая обороты. – Отмени.

– Отменять я ничего не буду. А то, что ты сейчас ведешь себя подобным образом, – подло.

Он перешел на крик, она в этот раз была сдержанна и холодна, что окончательно вывело его из себя.

– Иди к кому хочешь в гости и ешь там свои куличи! Мне не нужен тут никто, – проговорил он зло.

Она про себя сосчитала до пяти или до шести и ответила:

– Хорошо. Я тебя услышала.

Христос воскрес. Домой возвращаться не хотелось. Но когда вернулась, не держа зла, она поздравила Германа. Он не ответил ничего.

И на днях произошла очередная глупая ссора, и ей вдруг вспомнился тот пасхальный день – с такой ясностью и обидой, будто он закончился только что. Она слышала в своей голове не то, что он наговорил теперь, а то, что наговорил тогда, три недели назад. Несчастные куличи, о которых стыдно было даже вспомнить.

Герман спал. Вера легла, свернулась калачиком на самом краю постели, чтобы ненароком не коснуться его. А в голове проносились все куличи да куличи и бесконечные возмущения, что она, оказывается, загубила ему жизнь, что примет он смерть от коня своего, и много всякой чуши, которую он повторял годами. Этот шум не кончался.

Она открыла в телефоне фотографию Глеба. Он, как всегда, смотрел на нее с нежной улыбкой и – с сожалением. Потом перелистнула на их единственное фото вместе – то самое, случайное, когда он попросил научить его делать селфи. Она была в некотором недоумении (ей казалось, он умел в жизни все), но любезно согласилась. Он дал ей свой телефон, попросил сфотографироваться с ним на фоне багрового клена и добавил: «Пусть это будет наше первое селфи». Глеб приблизился к ней, Вера занесла айфон чуть над ними. Их взгляды встретились там, на экране. И он поцеловал ее – сначала в щеку, потом в губы. А она не успела убрать палец с кнопки, чтобы перестать фотографировать.

– Приснись мне, – прошептала она.

И он приснился. Он и при жизни делал то, что она просила. Там, далеко, во сне, он стоял рядом, брал за руку и просто смотрел, не говорил ничего. И так легко было от его взгляда, что не хотелось просыпаться. Казалось, она возненавидела бы любого, кто прервал бы ее сон.

– Ты все еще спишь? – спросил недовольно Герман, вставая утром с постели.

– Все еще сплю, – ровно отвечала она, не открывая глаз и чувствуя, как Глеб удаляется.

– Ну, спи.

– …Забыла меня? – спросил Глеб где-то там, в ее забытьи.

– Что ж ты говоришь… Я каждую минуту помню тебя! – сказала она и заплакала. – Это ж был ты! На подоконнике… Сразу поняла. Это был ты… – говорила она сквозь слезы.

Он взял ее за плечи.

– Когда я увидел тебя впервые… Помнишь, я говорил это тебе, – спокойно произнес он. – Подумал, что все это не со мной. Скучаю по тебе. Очень скучаю по тебе.

– Забери меня. Я больше не могу. У меня все болит внутри. Не могу жить с этой болью. Забери… – просила она.

– В какой день недели, в котором часу ты выйдешь ко мне осторожно? Когда я тебя на руках унесу туда, где найти невозможно? – Он читал и читал стихи, нарочно понижая голос и даже немного хрипя.

…Потом она видела себя одну – в бескрайнем поле с переливающимися от ветра колосьями по пояс высотой и слышала их шепот и его голос, не делавшийся тише, не удаляющийся. Она не поняла, куда он подевался вдруг. Искала глазами фигуру, которая возвышалась бы над бесконечным золотым ковром, дышавшим, точно единое существо. И увидела, наконец, уже далеко от себя. Она пошла к нему. Шла и шла, но расстояние никак не сокращалось. Она продолжала идти за ним и за голосом – то закрывая, то открывая глаза, прислушиваясь. Понимала, что не может не плакать и не может не идти. Уже не видела его – лишь горизонт, наполненный тяжелыми тучами и отделенный четкой линией от золотых колосьев, – но не останавливалась. Потому что не переставала слышать голос. Не останавливалась, пока не почувствовала, что задыхается.

Герман никак не мог разбудить жену. Начал трясти – она не реагировала. Заметил, что губы уже посинели. Она не открывала глаза, но, кажется, дышала. Он стал вызывать скорую. Вера была без сознания. Он сразу понял – сердце.

– Подожди… Пожалуйста, подожди! – Она наконец догнала Глеба.

Он обернулся.

Пошел сильный дождь. Рядом было большое дерево – увесистый дуб с широкой кроной и необхватным стволом. Они укрылись под ним.

– Ты знаешь, что, если будет гроза, молния ударит именно сюда, – сказала она.

– Знаю, – отвечал он спокойно.

Она смотрела на него и не могла насмотреться. Лицо его – со шрамами – над бровью, на щеке – не было красивым. Но таило оно в себе нечто эдакое, что хотелось смотреть и смотреть только на него. Слушать только его голос, слушать, как звал он ее по имени – казалось, никто в целом мире не произносил ее имя так. И глаза – его глаза – с заключенной слезой внутри.

– Ты бы убил меня от ревности, – прошептала она, подошла ближе и щекой прижалась к его плечу, обняла осторожно.

– Да.

– Если бы мы были вместе.

– Да.

– Даже если бы знал, что есть только ты.

– Мы не успели с тобой потанцевать, – сказал он и улыбнулся.

Улыбка у него была обезоруживающая.

Она почувствовала себя такой счастливой, когда он заключил ее руку в свою, когда обнял за талию – чуть застенчиво; когда в этих неловких движениях они сделались чем-то единым.

Вера никак не приходила в себя. Приехала скорая. Герман метался в ужасе, глаза покраснели.

– Сделайте что-нибудь! Она не отвечает. У нее сердце…

В машине скорой она ненадолго открыла глаза. Герман сидел рядом и не успел вздохнуть с облегчением, как увидел, что она вновь потеряла сознание. Потом услышал какой-то непрекращающийся писк, исходивший от подключенных к ней аппаратов, метание врача и его резкое «Не мешайте!», затем «Разряд», «Еще разряд…». Слезы хлынули. Он вытирал их платком и не сводил глаз с бездыханного тела, которое безвольно подпрыгивало на носилках при каждом соприкосновении с дефибриллятором.

…Они танцевали. Под несуществующую музыку. Спокойно, счастливо, переминаясь с ноги на ногу – как школьники на выпускном. Она давно не испытывала такого покоя. Вдруг он чуть отстранился – чтобы просто посмотреть на нее. Смотрел, казалось, долго, пристально, как при последней прижизненной встрече, когда они еще не знали, что не увидятся больше никогда.

– Прощай, – проговорил он вдруг еле слышно и повторил: – Прощай.

Она даже не успела ничего ни спросить, ни сказать, как он больно-больно толкнул ее в грудь. Молния ударила в дерево в тот же момент и прошла через нее насквозь. Стало темно и пусто вокруг. А она будто падала и падала в эту бездну, летела с бешеной скоростью спиной вниз. Он остался там, наверху.

В то мгновение она очнулась. Сердце заработало. Реанимировали. Все вокруг было как в вате. Скорая подъезжала к больнице.

Она нашла глазами Германа, испуганного, заплаканного, и прошептала, еле шевеля губами:

– Люблю тебя…

Он и тогда ничего не ответил ей. Только слезы катились и катились по щекам. Он не говорил, что любит. Никогда. Не сказал и сейчас. Сделал вид, что было хотел, да вот доктор рассердился: «По молчите. Вам нельзя говорить». Это адресовывалось Вере, а послушался Герман.

– Когда будешь ложиться спать, не забудь взять Зевса к себе. Он маленький, он привык спать в обнимку, – проговорила Вера.

Она сидела на больничной постели, обмотанная проводами от холтера, с манжетой на предплечье для бесконечного измерения артериального давления и говорила со своим дневником, бывшим теперь в новой обыкновенной тетради, купленной в больничном киоске. Казалось, это снова сердце – заныло оттого, что она неловко согнулась над прикроватной тумбочкой.

Ночь была ясной, луна полной. Через час уже должно было светать. И терпкое волнение от бессонницы, приключившейся вновь, говорило, что она выздоравливала.

Герман приехал к ней в больницу, как только стало можно навещать. В тот день Вера на сутки была прикована к постели из-за перебинтованной бедренной артерии после коронарографии. В палату принесли обед.

– Спасибо, я не буду, – поспешила отказаться Вера.

– Не выдумывай, надо поесть. Она будет, – сухо сказал Герман и взял у нянечки поднос.

– Как ты себе это представляешь? Супом я только обольюсь…

– Ты уже сколько не ела? Лучше приподними голову и открой рот.

Вере даже стало интересно, и она послушалась.

Герман старался как никогда. Зачерпывал суп и осторожно подносил ложку-другую, а после пятой стал приговаривать: «Ам-ам».

– Прекрати смеяться, – серьезничал Герман. – До завтра тебя никто в душ не пустит.

Докормил до конца, поставил тарелку и промокнул ее губы влажной салфеткой.

– Ну руки-то у меня работают, – засмеялась Вера.

– Умничать будешь? – усмехнулся он и пошел относить поднос.

Сопалатницы Веры с завистью проводили Германа взглядом и с той же завистью встретили, когда он вернулся и снова сел на край ее кровати.

– Пить хочешь? – Он налил воду в стакан и приладил в него трубочку.

– Ты думал, я умру? – сказала Вера.

– Не знаю, – ответил он. – Неужели ты могла бы вот так вот оставить меня?.. – спросил он, и в голосе было столько обиды, растерянности, сколько могло бы быть у ребенка.

Она покачала головой, что означало «нет», крепко-крепко сжала его руку и поднесла к губам.

– Как хорошо… – прошептала она, и он чувствовал ее горячее дыхание на своей ладони. – Как хорошо, что ты спал…

Он взглянул на нее вопрошающе.

– …что ты спал, когда к нам в окно залетела синица.

Родилась в 2000 году в Москве. Училась в РГГУ.

С 2022 года студентка Литературного института имени Горького (семинар прозы Л.А. Юзефовича).

Прислонившись к холодной плитке душевой, она слушала, как стекают по плечам капли, книзу превращаясь в единую струйку и шумно соединяясь со скользящим по полу потоком. Хорошо пахло хлоркой и казенным лавандовым мылом спортивного комплекса «Святой Георгий». От Феди тоже пахло лавандой, но по-своему: он приносил этот запах откуда-то из дома, и Майе смутно казалось, что в его жизни успели сыграть болезненную памятную роль неизвестные ей женщины. Он красиво плавал, у него были родинки на лопатках и на плечах, в тенях крепких рельефных мышц. Когда, вылезая из воды, он отряхивался, весь как-то по-собачьи вздрагивал, сморкался и ежился, Майя с перехватывающей дыхание тоской смотрела, как его спина покрывалась гусиной кожей. Еще ей нравились его отросшие чуть ниже уха черные волосы, то, как он машинальным движением убирал их наверх, обнажая высокий и чистый, как у быстро подросших годовалых детей, лоб. Если честно, с этого все и началось, – потом, конечно, Майя говорила, что ей ни с кем не было так интересно и никто так не умел подобрать правильные слова о любом мало-мальски занятном предмете, но Федя первый в это не верил.

Он был младше ее на несколько месяцев и немножко этого стеснялся, хотя без макияжа она вполне сошла бы за его младшую сестру. Сначала они разговаривали только в кафетерии на первом этаже. С удовольствием ощущая со всех сторон тепло – от многослойности сухой одежды и медленно остывающего кипятка, которым тут без жалости заливали пакетики индийского чая, – Майя часто улыбалась, пытаясь казаться остроумной и немного легкомысленной. Ему совершенно не обязательно должны были нравиться такие девушки, но ей так чувствовалось, вернее, она бы не удивилась, окажись это правдой.

Через месяц Федя сказал, что до конца сессии не будет продлевать абонемент, поэтому пора им уже начать дружить. У него оказался эстетичный инстаграм и хорошая инди-музыка в сториз, и Майя с волнением стала догадываться, что сдаст позиции куда быстрей его. Конечно, в ней тоже что-то было, чем она гордилась: тонкие запястья с длинными фалангами пальцев, высветленные короткие волосы, которые сами слегка вились и опоясывали скулы воздушным полукругом, еще, пожалуй, почти совершенно здоровые зубы и обаятельная улыбка. Майя знала, что ей очень шло смеяться, и иногда уже на первых парах видела, как Федя, завороженный этим смехом, невольно улыбается ей в ответ. Собственно, на это она и делала главную ставку.

Той же зимой Майя посмотрела в расписании, где Федя сдавал экзамен по правоведению, и сорок минут ходила вдоль по коридору туда и обратно, пока парень наконец не вышел из аудитории, какой-то по-новому красивый, румяный и бледный одновременно. Тогда она улыбнулась, а он, собираясь обняться, зачем-то взял ее за руку и долго не отпускал. Федя вышел на повышенную стипендию и чувствовал себя победителем, а Майе казалось, что она провернула какой-то ловкий план.

Федя. Он сразу нравился всем ее родным и друзьям. Он вообще всем нравился и так, словно они тоже видели эти родинки на лопатках, капли с хлоркой и гусиную кожу, словно угадывали их в нем в первую же встречу.

Майе приходилось немного запрокидывать голову, когда он целовал ее, в свою очередь наклоняясь вниз. Ей хотелось нарисовать его так, как только она видит, как будто все остальное было неправдой, но она не умела рисовать и руки так ни разу и не дошли. Когда они расстались спустя несколько месяцев, она еще не успела привыкнуть, что из всех девушек он вдруг выбрал ее. Понять, почему она сама выбрала его из десятка симпатичных парней вокруг, Майя тоже не успела. Осталось только какое-то тяжелое чувство, как после глупой оплошности, разбитого телефона: было столько возможности не ошибиться, быть хоть немного аккуратней, а ты умудрилась, и ничего не вернуть. Колючая и горячая обида на Федю, холодное, безымянное ощущение собственной вины. Ей казалось, что между ними по крайней мере ничья.

В апреле она пришла на кружок востоковедения в заочное крыло. Им выделили на последнюю пару наполовину кафедру, наполовину кабинет из трех узких рядов парт. Там были еще маленькие темные окна вовнутрь, новые, наспех заполненные книгами, шкафы, так что аспиранты каждую неделю заново перерывали все в поисках старых методичек, и груды еще не разобранных после ремонта и переезда коробок на полу и столах. А в одном из шкафов в широком промежутке между книгами стоял бюст древнего мыслителя с таким мрачным лбом, словно за последнюю тысячу лет он так и не решил своей главной задачи, не реализовался. Когда Майя первый раз сюда пришла, она попросила одногруппницу сфотографировать их вместе.

– А что за мужик-то? – спросила та.

– Не знаю, – чуть-чуть хихикая, сказала Майя. – Иероним.

– Ну, допустим. Здравствуй, Иероним!

Этруски гадали на печени. И еще им было не очень интересно будущее. Они резали скот, чтобы спросить у божества, что оно думает.

Зачем она так забрасывает себя делами, а потом волнуется, если не все получается? Отчего не разрешит дать себе время подумать о них с Федей и собраться с силами? То, что сейчас не болит, не значит, что повреждений нет. Его порозовевший на морозе нос, когда они на каникулах вдвоем ездили на один каток за другим. На ВДНХ она упала трижды, в парке Горького падали вместе, на Речном вокзале решили поумерить энтузиазм, пили глинтвейн и снимали друг друга на пленку. Ей теперь будет не хватать этого взгляда на Федю со стороны, когда смотришь и «а ведь он мой, такой ладный, высокий, мой и ничей больше!». Правда, как жалко, что она ошибалась и он был больше общий, чем ее. Даже вряд ли Майя могла загадочно сказать, что знала его, как никто другой, что они срослись душа с душой. Душа с душой. Вовсе нет. Она любила его немножко, как хрупкая Руфь сильного Мартина Идена. Да нет, Иероним, не очень-то она его любила.

Но все равно было грустно. Таяли дни. Зимой – это когда только разошедшийся день вдруг темнеет и за какие-то полчаса погружается в полные сумерки, к этому в целом привыкаешь. А весной все дается тяжелей. Несправедливо устроено, вся природа просыпается отдохнувшей, а человек никогда не спит и приходит в весну с авитаминозом, аллергией, нервными расстройствами и лишними кило. Весной дни тают по-другому. Из солнца, синевы и воздуха счастливый день медленно истончается и напоследок растекается бледной чахоточной улыбкой. Почему-то каждый раз кажется, что он не уснул до первой зари, а в самом деле умер, не поэтически, а окончательно.

Так и повелось: заходя в кабинет, обязательно здороваться с Иеронимом. Майя старалась садиться поближе к его шкафу, тогда, заскучав, можно было мысленно или едва-едва, шепотом, рассказывать ему что-то. Вот уж чего ей не хватало в своей комнате. Она видела в магазине для художников бюсты античных богов и политических деятелей. Можно было бы со следующей стипендии купить какого-нибудь Гефеста или Дзержинского, раскрасить ему усы и разговаривать сколько влезет. Только это будут какие-то Гефест и Дзержинский, а Иероним все-таки уже не чужой человек. Поэтому пока она разговаривала с ним.

– Знаешь, это самое душное помещение в университете. С такими окнами даже шторы не нужны, погасил свет – и можно пленку проявлять, – шептала она ему. – И хорошо тебе тут торчать? А ведь было когда-то Средиземное море, масло, виноград, вакханки. Мельчают наши заботы, и условия портятся. Спрашивается, и ради чего это все? Я тоже так хочу на море, Иероним.

В конце недели Валентин Павлович попросил занести ему на ту же кафедру их рефераты. Майя смогла прийти только вечером после пар, постучалась, но никого не было. Тогда она, коротко подумав, все равно зашла, чтобы оставить папки на столе.

– Ну, здравствуй, Иероним, – подмигнула она гипсовому бюсту. – Это тебе сюрприз. Не ожидал, что зайду?

– Только положи их лучше на дальний стол – Валентин работает там, – ответил он.

Она послушалась, а потом вернулась к нему и с небольшим огорчением сказала:

– Почему же ты молчал? Я бы не говорила тебе столько пустяков.

– А толку – чтобы отвлекать тебя от лекции?

Майя была вынуждена согласиться.

– Послушай, Майя, – сказал Иероним. – Не рассказывай никому.

– Конечно! Я что, не понимаю, что ли? – горячо закивала она.

Снег еще собирался было каждое утро замести университетский двор, но таял в шагах первых же прохожих. Вечера гасли позже, можно было снова ездить в бассейн и возвращаться засветло. Но Майя не ездила, хотя руки порой начали немного ныть от тоски по брассу и баттерфляю.

Она идет от университета в метро с друзьями, с ними равняется его компания, ребята-футболисты здороваются между собой. Она молчит, Федя тоже скоро замолкает, и всю дорогу только они не участвуют в общем разговоре. От этого кажется, что он шагает совсем рядом, почти плечом к плечу, и что они разговаривают о чем-то своем. Но ничего не происходит, ни разговора, ни прикосновения. Однако потом Майя ощущает в своем роде приятное волнение, прожитый день видится удавшимся и милым. Она думает о Феде с благодарностью и участием, с каким старшие ласково треплют голову младшим.

– Знаешь, я бы с легким сердцем все тут оставила. И если бы не была такой ленивой, то опаздывала и не приходила бы каждый день, – мысленно говорила Майя гипсу.

Тот понимающе и хмуро смотрел на нее в ответ.

Вечером она еще раз поднималась на кафедру и слушала у двери – если там никого не было, Майя заходила передать привет Иерониму. Ей было жаль оставлять его тут на ночь и хотелось однажды как-нибудь забрать с собой, но она не представляла, что делать, если ее поймают с поличным. Иероним интеллигентно прощал ей эту нерешительность, но она видела, что втайне он продолжает надеяться.

В среду она встретила Федю на выходе из столовой. Он поздоровался на ходу, но потом, смутившись, остановился. Майя тоже смутилась. Повезло, что его нагнал какой-то парень, его друг. Он простодушно влез между ними и весело спросил:

– О чем разговор?

Майя, глядя куда-то в Федин подбородок, громко сказала:

– Какие у тебя любимые слова на «с»?

– Сизый и сурьма, – незамедлительно ответил он, и у нее сразу же неприятно кольнуло в груди, потому что она скучала по нему.

Коридор от лестницы до кафедры был всегда особенно темный и пустой и производил впечатление любого заброшенного переулка на Таганке или уставшей девочки-олимпиадницы, в одиночестве возвращающейся от репетитора на электричке домой. Там растворялись любые звуки, смягчался каждый шаг и эхо пропадало в невидимых застенных пространствах. Маленькая скучная кафедра без картинок, календарей на стенах и растений в кашпо. Учебный востоковедческий абсолют, никаких точных свидетельств нынешней реальности, кроме телефонного аппарата с трубкой на пружинке. Рыжая мебель, порыжевший ламинат, рыжизной ослепшая лампочка накаливания.

Почему этруски предпочитали гадать по печени, а не сердцу, например?

Смешливая второкурсница опоздала и, пробираясь к свободному месту, на ходу поздоровалась с Иеронимом. Валентин Павлович удивленно вскинул брови.

– Это за какие заслуги вы Геродота так обозвали?

Девочка прыснула, все волной подхватили смех. Майя прикусила губу и краем глаза с подозрением оглядела бюст.

– Вот так номер, – обиженно шепнула она ему.

Ближе к маю зарядили дожди. Бывало, дождь начинал лить ночью и не заканчивался, когда Майя уже ехала домой. Однажды она пришла на кружок раньше всех, увидела Иеронима и спросила у него:

– Ты ведь слышишь здесь, как оно льет по крыше?

Он сказал ей:

– Да, и мне кажется, дождь не кончается уже сто часов. Хотя нельзя отрицать, что я мог задремать и пропустил, когда он решил отдохнуть.

– Я заберу тебя, Иероним, – сказала Майя. – Я хочу, чтобы у тебя снова было Средиземное море.

Она вытащила из сумки тетради и книгу, сняла гипс с полки и осторожно убрала его туда. Потом она ушла по маленькой пожарной лестнице, чтобы никто из востоковедов не увидел ее уходящей так рано, и ехала в метро, прижимая сумку с Иеронимом к груди. Руки были заняты, и Майя не могла держаться за поручень и неловко покачивалась на каждом вираже, а на улице не могла натянуть капюшон своей кофты, и скоро быстро согревающиеся капли стекали у нее по носу в уголки губ, она облизывала их и пыталась утереться рукавом. Дома Майя поставила Иеронима на низкий письменный стол, на котором она учила уроки двенадцать лет подряд и медленно выцарапыва ла ряд рубцов вдоль дверцы выдвижного ящика, и они стали друг на друга смотреть. Майя смотрела задумчиво и грустно, а Иероним – по-прежнему мрачно и несколько разочарованно.

– Ладно, наверное, пора, – сказала Майя и стала собираться.

На входе в спортивный комплекс «Святой Георгий», если проносишь большую сумку, надо было обязательно показывать, что внутри. Поэтому Майя на всякий случай положила Иеронима в шопер, а сверху – купальник и полотенце. Вечером в бассейне, как правило, было очень много пожилых женщин, слабо похожих на вакханок. Майя немного беспокоилась, что Иероним испытает что-то вроде разочарования. Она убрала его в ящичек для одежды, переоделась, надела шапочку и, только дождавшись, пока переоденутся и уйдут какие-то дамы, вытащила его вновь и устроила у себя на коленках.

– Это очень мило – то, что ты делаешь для меня, Майя, – сказал Иероним. – Мне надо собраться с чувствами, я в них сейчас совершенно потерялся.

Она с уважением мягко коснулась его головы и встала. Выглянула из коридора в бассейн: все открытые дорожки были заняты, но народу было немного. Она поставила Иеронима за тумбу из голубой влажной плитки и пошла плавать. Ей представлялось, что надо сначала переждать, пока народу станет еще меньше, а потом, может быть, Иероним тоже захочет искупаться.

Майя два раза проплыла дорожку, болтая ногами и с наслаждением чувствуя, как обволакивает их мягкая прохладная вода и вежливо подталкивает ее тело наверх каждый раз, когда она ныряет с головой. Ей нравилась голубизна стен бассейна, голова кружилась от блеска влажных стен, прохлады и воспоминаний о зиме, декабре и запахе казенного лавандового мыла.

Она вынырнула, с непривычки неловко влезла на бортик и продолжила вот так болтать ногами в воде.

– А я тебя отчего-то в шапочке сразу же узнал, – сказал вдруг Федя.

Он был уже мокрый, с всклоченными влажными волосами, но Майя почему-то до сих пор не замечала, что он тоже был здесь.

Она внимательно посмотрела на него снизу вверх, еще не поняв, чего можно было ожидать от ситуации и от себя. На всякий случай спросила:

– Почему этруски предпочитали гадать по печени, а не по сердцу, например?

Федя нахмурил лоб с розовой полоской от снятой шапочки, пожал плечами.

– Черт их знает, они и по грозе гадали.

Майя отвела взгляд, который тут же потерялся в слабо плещущейся зеленоватой волне, согласно кивнула, мол, в самом деле.

Она поплавала еще полчаса на дальней от Феди дорожке. Они больше не разговаривали. Она снова растеряла решимость и передумала купать Иеронима. Когда надоело плавать, Майя просто вылезла на бортик и поскорей пошла к голубой тумбе, чтобы никто не обратил на них внимание. Она присела к нему и сказала:

– Мы, наверное, сейчас поедем домой. А покупаться ты можешь в нашей ванне.

Иероним с единожды мигнувшей в глазах грустью сказал ей:

– Ты и так очень старалась для меня, Майя. Только поставь меня на тумбу, чтобы я посмотрел, как плавают и отдыхают эти пловцы, какие у них крепкие молодые тела и какие брызги они поднимают.

Майя про себя не очень согласилась с ним, но послушалась, поставила его на тумбу и встала впереди, чтобы его бюст хотя бы не всем бросался в глаза. Иероним смотрел и немного разочаровывался, наблюдая этих пожилых, но веселых дам, нарезающих один круг за другим. Федя подошел к ней со спины, шлепая по влажной плитке, но она все равно не услышала и испугалась.

– Только сейчас заметил, – удивился он и мокрым указательным пальцем слегка коснулся гипсового носа. – Интересно, зачем его сюда поставили.

В каплях на его плечах рябью прятались частые родинки, а к маю у переносицы и на носу появились еще и тесные тени веснушек. От плавания они особенно сильно выделялись на побледневшем лице под светом больших белых ламп.

– Наверное, это какой-то покровитель спорта.

Может быть, Аполлон или Гермес, – взволнованно и сбивчиво ответила Майя.

– Нет, какой там. – Федя вскинул брови. – У них никогда не было такой бороды и лба такого тяжелого. Ну, значит, здравствуй, Иероним.

Это рассказ не о любви, а о том зыбком, ускользающем от определений чувстве, которое мы называем влюбленностью. Влюбленность может перейти в любовь, но не этим измеряется ее ценность; она – не обязательное условие любви и не предисловие к ней, которое нельзя пропустить. Она важна сама по себе, независимо от того, будет ли у нее продолжение. Трудно написать о ней без фальши, но Анна Бартновская сумела это сделать, причем ей удалось очень тонко, очень деликатно передать и чувственную сторону этого душевного парения. Здесь нет каких-то ярких метафор или нарочитой исповедальности, нет игры ума, хотя ум автора чувствуется постоянно: выразить эти тончайшие ощущения неумный человек не способен. У героини они нежные, смутные, погруженные в туман, но сам этот туман описан ясно, насколько вообще можно его описать, как и обстановка, в которой он возникает. Бассейн, душ, закуток, где занимается студенческий кружок востоковедов, – все вполне реалистично, без претензий на многозначительность, и в то же время в рассказе совсем молодого автора уже заметны черты настоящей прозы: индивидуальный взгляд на мир, самоирония, точность деталей, чувство языка и та слитая с эмоциями словесная музыка, которую мы за неимением лучшего определения называем лирической стихией.

Родился в Москве, окончил Институт журналистики, коммуникаций и медиаобразования МПГУ. Писатель и журналист. Ведущий подкастов, контент-менеджер издательских сервисов «Литрес», обозреватель радио «Книга».

Аня с детства обладала странной способностью, которую называла маревом, – разрушительное пробуждалось во время сильных эмоциональных раздраев. Сейчас Аня работает швеей в Ленинграде 1940-х годов. И вот однажды марево вновь пробуждается в центре города. Только все думают, что это – обычный взрыв. За расследование берется следователь Лихолетов, который обязательно докопается до правды – ведь он сам однажды стал жертвой страшных событий и страшного человека, который умел управлять другими… А позже Аня пересечет границу с Германией и приедет в особый пансионат для одаренных и особенных детей. Там она встретит мальчишку-еврея Боруха, семью которого забрали в Освенцим. Владеет пансионатом герр Нойманн с механической рукой. Что ждет этих детей, кем будут они? Солдатами грядущей войны или, наоборот, вестниками мира? И как Ане обуздать свою силу?

«Иные» – это, грубо говоря, «Люди X» в ретростилистике середины XX века. Если «большая литература», как говорят, долгое время рефлексировала по советскому прошлому (и, шире, по всему поствоенному XX веку), то жанровая литература – и речь не о сетевых публикациях – в это минное поле обычно не заходила. Как оказалось, зря. Идея романа (точнее, сеттинга) вроде бы лежит на поверхности, но подобрать ее догадалась лишь Александра Яковлева – обдумала, выходила, как раненую птицу, и выпустила в мир. «Иные» расправили крылья и полетели. Ретрофантастика Александры Яковлевой, безусловно, невероятно атмосферна: автор хорошо изучила реалии эпохи и теперь постоянно ненавязчиво намекает читателю на них – от улиц Ленинграда до обустройства замка герра Нойманна. К тому же текст пронизан образами не карикатурных и гротескных, а таинственных советских НИИ. Есть здесь и не менее таинственные попытки воззвать к древней германской магии: к Одину, рунам, воронам. У героев, в отличие от их реальных прототипов, это получается. Фантастическое допущение в книге минимальное, роман часто называют мистическим (здесь можно было бы поспорить – для мистики «волшебного» в книге слишком много, но не будем останавливаться на тонкостях терминов). И это играет Александре Яковлевой только на руку.

«Иные» – не простой, уже приевшийся young adult, а нечто более масштабное и осмысленное. Снова не избежать терминов! Наверное, перед читателем как раз набирающий популярность new adult – плотно написанный, серьезный, но в то же время увлекательный роман, в котором автор исследует не только движения тектонических плит мировой истории, но и темные психологические чуланы героев: снимает пыль с антресолей внутреннего мира, сортирует травмы – личные и вызванные «фоном» эпохи – по полочкам. Что делать, когда ты не такой, как все, и из-за этого страдают другие? Как понять, прикрываются ли окружающие благими намерениями, попутно выстилая дорогу в ад Второй мировой, или действительно хотят добра? И почему над тобой издеваются только потому, что ты еврей? Отомстить или смириться? Однако тематическая и смысловая насыщенность не перегружает сюжет. Александра Яковлева выдерживает темп и объем. Здесь не чересчур много, но и не слишком мало оптик персонажей – книга читается бодро, с интересом. И даже не хочется продолжения: пускай роман закончится своеобразным открытом финалом, гремящим первыми выстрелами начавшейся войны.

Кора Сонина приезжает в город Чеховск, поступает на художественные курсы и поселяется в общежитии. Только с ним с самого начала что-то не так: во-первых, роскошную комнату выдали задаром. Во-вторых, вахтер попросил подписать странные бумаги. А в-третьих, замучили странные соседи – бабка-кошатница, мужчина с дивным именем Гвидо и прокуренным голосом. Впрочем, все уже и так понятно. Понятно ведь? И мы о том же – творится паранормальщина. А местный библиотекарь вообще заверяет, что на месте общежития давно остались одни только руины. Вот по ночам Кору и начинают одолевать жуткие твари: она, правда, девушка сообразительная, закупилась солью и амулетами. Но не все так просто.

«Абрис» – роман-обманка. Первые страниц пятьдесят текст умело прикидывается классическим герметичным хоррором в лучших традициях, Стивеном Кингом a’la russe: Кора садится на автобус, чтобы уехать, но засыпает и вновь оказывается в Чеховске; под дверь подкидывают дохлую птицу; ночью за героиней гонится странная тварь с тремя ртами, а сосед превращается в чудовищного паука. Но потом роман претерпевает причудливую – и запланированную! – метаморфозу. Кора, оказывается, избрана стражницей миров. Ведь местная общага – этакий промежуточный пункт для неупокоенных душ, где они обитают, пока окончательно не разорвут связь с нашим миром. Узнав о предназначении Коры, вся свора призраков и чудищ вдруг меняет отношение к ней – становится если не командой друзей, то как минимум командой помощников. И от хулиганов подсобит отвязаться, и в странные места сходит за компанию. Потому что, как водится, прогнило что-то в Датском королевстве – и миру живых угрожает опасность. Кто может помочь? Конечно, Кора. Вот и думай после этого, стоит ли искать в происходящем отсылки к древнегреческой мифологии, – пожалуй, что да.

Анна Чайка пишет прекрасно выдержанный во всех смыслах роман: читатель не успевает устать от классического хоррора про подростка-бунтаря, и вот уже текст резко меняется, заставляет задержать внимание на сюжете чуть подольше, а там уже и кончается. Роман не тормозит и не слишком торопится. Здесь, как на алхимических медных весах, отсчитана ровная пропорция динамики, авторского хулиганства, необычный концепции и межличностных отношений героини с друзьями, мамой, ее молодым человеком. Одно не оттеняет другое, все работает в гармонии – даже слог. Простой и динамичный, он кнутом подстегивает события. Да и сама концепция «общежития» для призраков достаточно свежа – опять же, автор не делает историю слишком камерной, но и не перегружает текст чрезмерной, вселенской размашистостью. Многие проблемы, которые Коре предстоит решить, безусловно глобальны – от их разрешения зависит стабильность мироздания. Если что-то пойдет не так, космос немедленно станет хаосом, и наоборот. Только это далеко не угроза уровня Мстителей. В том смысле, что она не требует затрат на буквенные спецэффекты (искры, взрывы, осыпающееся небо) и больше сотни страниц экшен-сцен – случись такое, к финалу бы роман превратился просто в бессмысленное и ненужное эпическое месиво.

От «Абриса» веет духом подростковых книг из нулевых и десятых (особенно если вспомнить серии издательства «Росмэн»), а местами текст и вовсе напоминает о «Трупе невесты» Тима Бертона. Невесты будут, но живые. А вот трупов – предостаточно, на любой вкус и цвет.

Когда восьмилетняя Марина приезжает в чужой город и теряет Толстого Дядю, провожавшего ее, то сперва начинает волноваться. Но ситуацию спасает Ангелина (Бабочка, как говорит Марина): забирает к себе домой и обещает, что скоро приедет мама, надо просто подождать. В квартире живет Маленькая Женщина, которая забывает все на свете и просит называть ее бабушкой, и злой-презлой Бумажный Принц, комната которого пахнет больницей. А еще к Ангелине приходят покупать игрушки. Сейчас, как оказалось, хотят приобрести бэушную собачку восьми лет с золотыми кудрями…

Нельзя позволить ввести себя в заблуждение названием издательства. «Я, собачка» – далеко не детский текст, пусть весь художественный мир читатель и воспринимает глазами восьмилетний Марины. Она превращает все происходящее в сказку, фрагменты который Вика Войцек вставляет в текст. Каждый образ рождается в голове Марины не просто так: Принц бумажный, потому что очень болезненный, а его мама, Рогатая Королева, рога отрастила элементарным образом – взрослые как-то называли ее козой. Вот у Марины все и сложилось! Да, такая оптика намеренно наивна – на контрасте с происходящим в реальности (взрослый читатель обо всем догадывается практически сразу) манера Марины воспринимать мир в оттенках сказки и мифа выглядит еще более жутко. Это все равно что в хорроре слушать милую мелодию из музыкальной шкатулки. В иных обстоятельствах она не должна пугать – а здесь пугает.

Вика Войцек дебютирует с книгой, которая прежде всего касается личных переживаний персонажей: даже Ангелина не так однозначна, как кажется; ее жизнь тоже ломалась, а теперь, благодаря влиянию Марины, может измениться. А может – нет. Марина одновременно и товар, и, уж простите избитую цитату, лучик света в этом царстве сломанных судеб. Однако все личное здесь пронизано венами социальных тем: трудных семей, пропадающих детей и скупщиков «игрушек». Автор ни в коем случае не отыгрывает повесточку по принципу «чтобы было», а тонко плетет паутину образов, заставляет читателя обращать внимание на тревожные детали: забытого на заднем сиденье такси мишку, слишком острые ногти, чересчур резкую смена настроения, смех не к месту и взгляд, который очередной покупатель всячески пытается прятать. «Я, собачка» – роман для тех, кто не боится открытого и мастерски построенного разговора на серьезные темы, пугающего и одновременно завораживающего.

Книга удивляет уже с первых страниц: девушка Шарлин вместе с водителем «Убера» пытается поймать и успокоить своего отца-художника, который бегает голым по Берлину. Нет времени объяснять, проще читать! Градус задан с первых страниц! После всей суматохи Шарлин с семьей переезжает в небольшой городок. Тут ей предстоит завести домашнюю пальму, познакомиться с парнем из магазинчика, попытаться не потерять контакт с лучшим другом, а еще постараться не сойти с ума. Ведь никто, кажется, никуда не хотел переезжать. Кроме разве что мамы героини. К тому же папа с детства пристрастил Шарлин к Шопенгауэру (так он «готовил ее к жизни»). Можно вообразить, что творится в ее голове. Гвен же, дочка богатых родителей, тем временем тоже чуть ли не натурально сходит с ума: ходит с парнями на «бои», да так, что ребра потом болят, и постоянно прокручивает в голове странные мысли. Читатель их, конечно, тоже увидит. Но стоит Шарлин и Гвен встретиться – а случится это ближе к концу книги, – как тут же станет ясно: они – две отколотые, по-разному острые половинки некогда единого целого. Никакой мистики – речь просто о родствен ных душах.

«Анархические сердца» – книга, которая делает больно и героям, и читателям. Но это тот тип мазохистской боли, от которой получаешь наслаждение. Немецкая писательница Лиза Круше вооружается сразу несколькими остро наточенными ножами непростых тем – подросткового секса, любви, дружбы, тяжелых и нездоровых отношений в семье, психических расстройств – и постоянно держит их у горла читателя, не давая расслабиться. Получается очень дерзкий роман, не стесняющийся в выражениях: Шарлин успеет обвинить маму в том, что она «трахает всех подряд», а за семейным ужином говорит всем пару ласковых. При всей жесткости, однако, местами текст невероятно поэтичен – особенно во фрагментах, написанных от лица Гвен. «Анархические сердца» – не попытка «бунта ради бунта». Лиза Круше знает, что делает. Она ломает героинь под тяжестью внешних и внутренних конфликтов – каково быть золотой девочкой? как поступить, когда лучший друг тебя игнорирует? – и не оставляет им никаких способов борьбы, кроме подросткового бунта – бессмысленного и беспощадного.

Что удивительно, сюжет в «Анархических сердцах» достаточно вялый. Больше внимания здесь уделено внутреннему состоянию героев и отношениям между ними. И в этом книга абсолютно выигрывает: Лиза Круше заставляет читателя полностью слиться с Шарлин и Гвен; в чужой коже некомфортно, зато острота ощущений зашкаливает. Так что «Анархические сердца» – роман не столько про сюжет, сколько про эмоции: противоречивые, порой страшные, порой – наивные, но, как бы то ни было, буйной писательской фантазией льющиеся через край.

Вокалист DIA (Диа) однажды взорвал музыкальную индустрию. Кто он, откуда взялся – неважно; важно, что новая звезда засияла ярче прежних. Никто не знает настоящего имени исполнителя и его прошлого – это, правда, создает прекрасные условия для грязных историй журналистов и горячих фанфиков фанатов. Жизнь Диа вроде бы идет своим музыкальным чередом: на сцене он как рыба в воде, но стоит закончить выступление… поклонники, убийцы, маньяки, конкуренты, самокопание. И так – раз за разом. До тех пор, пока Диа не знакомится с молодым исполнителем Давидом Валенте. Что это – новый виток творчества или конец карьеры?

«DIA» – история о жестокой изнанке шоу-бизнеса, которая в книге иногда намеренно гипертрофирована. Но это не классический сюжет о злых боссах, суровых контрактах и изнуряющих турах (хотя менеджер Камилла иногда тоже перегибает палку и, как у маленького ребенка, отбирает у Диа телефон). Писателя и художника ALES больше интересует потаенная сторона личной жизни, которой многие исполнители часто лишены. После блистательных выступлений Диа шляется по барам, где за раз может проглотить 12 шотов, танцует, ввязывается в неприятные истории – иногда дело доходит и до полиции. И как только, казалось бы, в личной жизни что-то налаживается, все вокруг твердят: нет, это неправильно, нормальная человеческая жизнь убьет в Диа творца, испортит песни, не даст каждый концерт выкладываться по полной. Этим смысловой поток романа не ограничивается. Есть здесь еще одна важная тема: отношения кумира и поклонников. Диа искренне считает, что это не может быть игра в одни ворота, даже если популярность звезды – выше некуда. Разочаруй толпу фанатов, не дай им должного внимания – и они потребуют тебя распять: сюжет, проверенный веками.

«DIA», первая часть дилогии, – очень отрезвляющее вечернее чтение (в хорошем смысле), помогающее переключить рубильник между «здесь» и «там», не прибегая к терапии выдуманных миров, драконов и волшебников. Не стоит ждать от романа литературных изысков, требующих неспешного смакования, – таким «DIA» и не задуман. Это прежде всего жесткая, правдивая и отчасти трагичная история. А слова – лишь один из инструментов, чтобы передать ее.

«ДИА пил. Сейчас он даже мысленно произносил свой сценарный псевдоним капсом, потому что имени буквально не помнил, или не нуждался в нем, или в нем на хрен не нуждались окружающие, которых одновременно было слишком много и не было ни-ко-го, кто… Идет двенадцатый шот. Не жалеть себя получается все хуже. А жалеть вроде и не за чем: живет как царь, гонорары не считает, горя не знает, здоров и бестревожен. Отыграл на концерте так, что люди кричали. Кричали от счастья, черт возьми, а не от тоски».

ВИКА МАЛИКОВА, «ГОРНЫЙ ВЕСЕННИЙ ВЕТЕР» («ПОЛЫНЬ»)

Девушке Каори идет «шестнадцатая весна», когда мать продает ее старухе-ведьме. Каори попадает в Страну Желтых Вод и становится безобразным ёкаем с жабрами – демоном, или попросту чудовищем в японской традиции. После этого Каори, вечно нарушающая правила мира духов, нарушает их вновь, чтобы спасти несколько человек, но ничего хорошего из этого не выходят. Те не отвечают добром, что ведет к весьма… печальным последствиям. А параллельно, уже в современном мире, юный Марк, мечтающий стать писателем, выигрывает поездку в Японию, где проходит конференция для молодых литераторов. Однако ее организатор, автор с мировым именем, похоже, не тот, за кого себя выдает. Марк и другие ребята оказывают в западне, и волей-неволей им приходится поверить в существование паранормального…

Вика Маликова дебютирует с романом, где жонглируют сюжетами в двух временах и пространствах, притом не перемешивает и не переплетает истории, а делит книгу на две равные части. Они написаны в столь разных тональностях, что кажется, будто читаешь два романа: две разные культуры, два совершенно разных героя с разными мотивациями, две разные темы. Если первая часть, посвященная Каори, – это этническое фэнтези о вопросах идентичности и происхождения, красоты и уродства (отчасти такая «Принцесса лягушка» без прекрасного принца), то вторая – герметичный триллер с элементами хоррора, история о мечтах и подарках судьбы. У частей совершенно непохожий ритм: первая – несколько неспешна и волшебна за счет колоритных деталей и элементов фольклора, вторая же, наоборот, динамична, полна «шевеления» и диалогов. Есть ли точки пересечения? Безусловно, Вика Маликова приводит все к единому знаменателю. Но впечатление роман оставляет весьма… необычное, если не сказать специфичное. Интересный прием, с одной стороны, несколько дробит книгу на два будто бы разных произведения, а с другой – держит читателя в тонусе.

Отдельно стоит отметить, что в сюжетной линии Каори упор сделан прежде всего на национальный колорит. От блюд (пирожки из моти, редька, запеченная рыба; все это зачастую едят бамбуковыми палочками) до всевозможных видов ёкаев: тут и Петух, который возвращает человека к жизни, и нечто с клешнями, и лесные духи кодама, повторяющие слова за человеком. Пестрых деталей в книге так много, что за ними несколько теряются герои и события, – особенно, скажем так, для «непосвященных» в японскую культуру. Прежде надо свыкнуться со всеми национальными маркерами и культурными кодами. Только потом – сполна насладиться сюжетом. Зато во второй части читатель уж точно наверстает упущенное: здесь нужно следить за движением рук автора-фокусника, тасующего карты. А именно – присутствовать на писательских лекциях, удивляться таинственным исчезновениям и искать объяснение странным поступками известных писателей. Неспроста герои вспоминают «Десять негритят» Агаты Кристи. Ой, неспроста!

Антонина Крейн вновь берется за дело! Точнее, вновь придумывает приключения для героев цикла «Шолох»: серии автономных романов о лесном фэнтези-королевстве, весьма похожем на наш мир, – тут и такси-кентавры есть, и горячий шоколад со сливками, и специальные мази для ухода за лицом. В этот раз следователь Тинави, главная героиня большинства книг цикла, отправляется в отпуск. Начальник приказал. И что, казалось бы, может пойти не так? Да абсолютно все! В горах – обвал, дороги заблокированы; вокруг вечно происходят погодные аномалии. Тинави знакомится с «частным сыщиком» Бертрамом Голден-Халла. Вот только их совместная поездка в кебе превращается в незапланированное и неприятное приключение: кучер внезапно пропадает, а герои оказываются в заколдованной Долине колокольчиков. Вместо людей здесь – их тени и намеренно созданные иллюзии, повторяющие одно и то же. Так вот и не получается отдохнуть в отпуске! Ведь надо выяснить, при чем тут нежить и один из альвов-долгожителей, сила которых связана со звездами. А Тинави, как назло, начинают сниться кошмары. Лишь бы не вещие!

Предыдущий роман был написан не в рамках вселенной «Шолоха». Оттого в новой книге чувствуется, как автор изголодалась по Лесному Королевству. Антонина Крейн и без того не устает в каждом тексте хулиганить и отрываться на полную катушку, но здесь делает это с особенным азартом – можно даже сказать, что увлекательность сюжетов и мастерство автора растет в геометрической прогрессии от книги к книге. При этом нет тенденции пистонного «омрачения» событий – в каждой книге своя тональность, своя атмосфера. «Долина колокольчиков» – история герметичная, а потому, в отличие, например, от предыдущей книги «Шолоха» («Орден сумрачной вуали»), не столько мрачная, сколько мистически-напряженная. Струна сюжета натянута, и Антонина Крейн с удовольствием поигрывает на ней, нагоняя саспенс. «Долина колокольчиков» – полноценный триллер в фэнтези-сеттинге, а такого в рамках цикла еще не было. Автор не топчется на месте и вновь показывает себя отличным картографом: на карте выдуманного мира появляются новые локации, и нанесены они широкими, яркими мазками.

В «Долине колокольчиков», конечно, никуда не деться от главных фишек прозы Антонины Крейн: безумной динамики взаимоотношений между героями (даже если некоторые из них введены впервые и уже вызывают симпатию главной героини), хлестких диалогов и колких шуток. «Шолох» – особенно те книги цикла, где Тинави в центре, – это такая батарейка без срока годности, заряжающая позитивом. Так что «Долина колокольчиков» как минимум поднимет ненароком упавшее (или подпорченное кем-то) настроение, как максимум – спасает от выгорания и жесткой разочарованности в себе. Это роман-антистресс, который, однако, помнит, что он в первую очередь роман, а потому не забывает быть сюжетно и психологически самодостаточным.

Мистер Филипп Фелтон (ФФ) однажды оказывается на месте чрезвычайного странного преступления и встречает там мистера Джулиуса, который представляется «отчасти полицейским». То есть, если говорить проще, частным сыщиком. Эти новоиспеченные Шерлок Холмс и доктор Ватсон ввязываются в череду загадочных событий и преступлений – Англии Марии Дубининой не чужды магия и паранормальные явления. Так что героям, которые откроют свое детективное агентство, придется пользоваться ритуалами с трансами, обращать внимание на поведение кошек и спасать девушек с алтарей. Но так ли просто возникла столь крепкая дружба между двумя незнакомцами?.. Мария Дубинина приготовила читателям несколько сюрпризов.

«Джулиус и Фелтон» – легкое приключенчески-детективное чтение, окутанное туманной атмосферой старой доброй Англии. Под одной обложкой собрано несколько связанных между собой таинственных происшествий, которые озаглавлены как «Дела», только объединены они скорее не сквозным сюжетом (условными поисками профессора Мориарти, сражение с которым станет кульминацией), а прогрессирующими взаимоотношениями героев. «Джулиус и Фелтон» – в первую очередь о людях и только во вторую – о магии и приключениях. Это история о постепенном выстраивании дружески-партнерских отношений, которые, конечно, будут много раз проверены на прочность, – по всем традициям герои успеют и поссориться, и помириться. И в этом ключе весьма сомнительным кажется финальный твист книги: с одной стороны, он интересен в рамках полуволшебного мира Марии Дубининой, а с другой – сводит на нет всю динамику дружеских отношений Джулиуса и Фелтона. Предыдущие события будто бы обнуляются. Но не будем спойлерить. Само собой, каждый читатель составит свое мнение – кому-то финал может показаться, наоборот, невероятно удачным и книге подходящим.

Текст стилизован под викторианские романы так сильно, что иногда даже выдает себя, кричит: «Да, я в костюме!» И это только придает книге особый шарм. «Джулиус и Фелтон» – увлекательное чтение для любителей загадок, старушки-Англии и отборной стилизации. Роман напомнит одновременно и уже упомянутые истории о «Шерлоке Холмсе», и книгу Сюзанны Кларк «Джонатан Стрендж и Мистер Норрелл». Вот такая она, Англия, – многогранная!

Молодая риелтор приезжает показывать покупателям новый дом. Так может начинаться книга любого жанра – от комедии до научной фантастики, но Анна Блейк решает сразу схватить читателя мертвой хваткой и не отпускать до самого финала. А потому риелтор находит два трупа: сгоревшую девушку и мужчину без глаз и запястий, стоящего на коленях в позе и одежде священника. За дело берется детектив Аксель Грин из отдела по борьбе с особо тяжкими преступлениями. Ему придется поломать голову и выяснить, что же это – проделки маньяка? кровная месть? вышедший из-под контроля перформанс? Аксель начинает думать, и тут к нему, как назло, направляют двух стажеров. И что теперь с ними делать? Других проблем ведь навалом! Надо выяснить, как связаны убийство и практики средневековой инквизиции и есть ли в этой истории место семейным драмам? Как много вопросов! А их количество – прекрасный индикатор качества детектива (да и триллера). Чем больше – тем лучше. А что там с ответами? Они, в лучших традициях, в конце.

Анна Блейк дебютирует с романом, который понравится всем любителям зарубежных психологических триллеров: «За грехи отцов» способна заменить фильм. На это играет много факторов. Во-первых, текст сам по себе кинематографичен. Во-вторых, всю основную информацию читатель узнает преимущественно из диалогов. Ну а в-третьих, упор сделан на персонажей, а не на сюжет-расследование, – в реалиях современных детективов это явный плюс, ведь все популярные представители жанра выигрывают именно за счет героев (что в кино, что в книгах). Это могут быть максимально нестандартные персонажи – например, пенсионеры-расследователи в романах Ричарда Османа, – или, как у Анны Блейк, герои, казалось бы, достаточно типичные, но все равно объемные и запоминающиеся. Самое главное, что они – не пластилин для заделывания сюжетных дыр в руках автора, как это зачастую бывает. Персонажи подчиняются правилам общества, в котором живут, а не прихотям детективного мира.

«За грехи отцов» – книга, сделанная по правилам жанра. Тут будут и важные фрагменты прошлого, на которые стоит обращать внимание сразу же, и попытки найти убийцу «в толпе», имея на руках лишь его совсем жиденький «портрет», и рассуждения о результатах медицинских экспертиз, иногда подпорченных (виной тому специфика убийства – со сгоревшими телами все труднее). Ну и без поцелуев не обойдется! Анна Блейк, как прилежная ученица, следует заранее заготовленному плану, но одновременно, как та же прилежная ученица, начинает рисовать на полях и дает зазвучать своему голосу. В детективах и триллерах работать по правилам жанра – не страшно. Страшно – пытаться повторить кого-то, превращая слова если не в угольки, то в бездушный пластик.

«Обычно так и есть. Маньяк, выбирая тот или иной способ убийства, опирается на внутреннюю картинку, либо созданную травматическим опытом, либо случайно подсмотренную и закрепившуюся в сознании.

Альфреду десять лет. Он живет в скандинавской деревне. Его дядя – лучший охотник, бабушка – старейшина, а сам он… любитель пошутить! То все левые носки в колодец сбросит, то горчицу в пиво добавит. Чтобы шалости удавались, Альфред вечно просит помощи бога-хитреца Локи. Однажды в деревню наведываются тролли и начинают красть вещи! Чтобы дать им отпор, Альфред с дядей отправляются в лес, но дядю похищает Зима, которая уже много лет ищет свою младшую сестру Зимушку – об этом пишут в легендах! Альфреду предстоит выяснить, кто заколдовал Зимушку, лично встретить троллей с говорящим лисом и попытаться решить все проблемы до того, как он сам превратится в лисенка! Помощь бога Локи стоит дорого и на поверку оказывается еще одной злой шуткой.

Йолан Бертран хватает читателя за руку и предлагает отправиться в атмосферное, полное мифологии приключение! Автор четко понимает, для кого пишет, потому текст не перегружен деталями быта и историческим контекстом. Да, здесь и Одина помянут, и костяные ножики в руках покрутят, и пророчества огласят, и на оленей народа саами посмотрят. Однако все это – элементы большой авторской игры, не более. Герои мыслят как современные дети и взрослые, и это, честно говоря, замечательно – иначе текст слишком буксовал бы. А так «Две зимы» несутся на всех парах: Альфред путешествует по заснеженному лесу, попадает в жилище сначала Зимушки, а потом Зимы… Читателей ждет даже побег на олене от гигантского лиса, проглотившего луну! Здесь книга вообще превращается в тематический рождественский мультфильм от Disney или Netflix. Йолан Бертран, подобно колдунье-старейшине из романа, знает, из каких ингредиентов сварить хорошую детскую книгу: немного наивности, ярких героев, национального колорита в пропорции 2: 1 необходимо смешать с темами семьи, любви, тоски; все это потомить в увлекательном сюжете, присыпать красивыми иллюстрациями и парой-тройкой проказ. Совсем не важно, кто за ними стоит: бог Локи, мальчишка Альфред или сам автор.

Оливье живет в французской «деревне» (как он сам говорит) Арвиль. Однажды его соседи решают выкопать бассейн, и мальчик ненароком попадает на место стройки… где случайно нашли древние сундуки, которым почти семьсот лет! За излишнее любопытство отец отправляет Оливье под домашний арест, но это не повод отчаиваться, тем более появился какой-то странный новый сосед. Он явно что-то замышляет. Вооружившись биноклем и заручившись помощью подруги Аманды (не просто подруги, а целого партнера по приключениям и расследованиям), Оливье осмеливается решить головоломку, связанную древним орденом тамплиеров…

«Тайна заброшенного дома» – увлекательный детектив-приключение с насыщенным историческим фоном. Автор не забывает, что, помимо сюжета, в книге всегда есть еще и культурный контекст. Поэтому герои, допустим, и Индиану Джонса успеют помянуть. А что? Кино ведь похоже и на их приключение! Ну или почти… В романе каждую секунду что-то происходит: то Оливье видит какие-то странные трубки и приборы в доме нового соседа, то раз за разом нарушает запрет отца, то поражает маму своей «одержимостью» тамплиерами. Исторический пласт органично вплетен в книгу: читатель изучает его постепенно, вместе с Оливье. Тот что-то узнает от родителей, а что-то – сам. Но обязательно все записывает. «Тайна заброшенного дома» – бодрый и чарующий ощущением некой древней тайны текст, который удивит финальным твистом. Сокровища из древних сундуков, можете не сомневаться, хотят украсть. А вот как это собираются сделать – самое интересное! Однако не стоит расслабляться даже на последних строках. Эта книга – первая в серии о двух юных сыщиках, любящих исторические головоломки.

Литературный критик. Родилась в Москве, окончила Московский педагогический государственный университет. Автор ряда публикаций в толстых литературных журналах о современной российской и зарубежной прозе. Руководила PR-отделом издательства «Вагриус», работала бренд-менеджером «Редакции Елены Шубиной». Главный редактор издательства «Альпина. Проза».

Ленинградский востоковед Борис Солодовников (знакомый читателю по «Князю ветра» из путилинского цикла), находясь в 1930-е в забайкальской ссылке, пишет мемуары о периоде Первой мировой войны. В 1914-м он офицер русской армии, служит в Урге (нынешний Улан-Батор), столице Внешней Монголии, отколовшейся от Китая. Здесь рождается план по захвату последнего бастиона, необходимого для утверждения Монголии в новых границах, – крепости Бар-Хото, населенной тордоутами (полумонголами-полукитайцами). Вокруг крепости находятся медные рудники, что становится дополнительным поводом для похода. Готовящие осаду не были готовы к долгому и жестокому бою, и все же крепость пала. Но победный триумф оборачивается зверствами, которых не выдерживает один из руководителей осады Дамдин. Поход, битва, жестокость оказываются неизбежными для каждого из участников этих событий, но совершенно бессмысленными: тордоуты не хотели свободы и в итоге были изгнаны, рудники больше не используются, поскольку торговые пути были связаны с Китаем, Солодовников разочарован и разлучен с возлюбленной. Поход получился стратегически тщетным и беспощадным. И тем не менее спустя двадцать лет в Забайкалье Борис вспоминает жизнь в Монголии как наиболее полную, яркую и счастливую, говоря о том, что никогда он не чувствовал себя более живым.

Леонид Юзефович написал прекрасный роман о том, что делает нас настоящими, о чувствах, стремлениях – и обстоятельствах, которые предопределяют нашу судьбу. О бессмысленных, непостигаемых, но неизбежных войнах. О том, насколько разными бывают люди, которых судьба сводит в одной точке, и как какие-то внешние события мгновенно превращают их во врагов, стремящихся уничтожить друг друга.

Огромный том, который поначалу прикидывается простой историей любви молодых людей, принадлежащих к разным культурам и воспитанных в разных традициях, в итоге оказывается гораздо более многослойным романом. Ясмин – дочь эмигрантов из Индии, выросшая в Лондоне, получающая медицинское образование, как мечтает ее отец, и уже практикующая в лондонской клинике. Ее мать из религиозной семьи со строгими моральными установками, отец атеист, и вообще родители, по традиционным меркам, не пара: папа поднялся с самых низов, мама – из богатой и знатной семьи, и их история – это брак по любви вопреки внешним обстоятельствам. Джо работает в одной больнице с Ясмин, он сын писательницы, феминистки и бунтарки, и его воспитание было совсем иным. Джо и Ясмин собираются пожениться и знакомят родителей. Все волнуются перед встречей столь разных людей, которые вскоре должны стать родственниками, но бомба замедленного действия оказывается заложена совсем не там, где можно было бы ожидать. Темы, которые поднимает в романе с нарочито ванильным названием писательница, на самом деле не самые романтические: поиск собственного признания и предназначения, семейные тайны и ссоры, умение перешагнуть через собственную гордость, жизнь после насилия, возможность диалога между людьми с разными культурными кодами, принятие «другого». В общем, перед нами такой коктейль не самых простых социальных вопросов, что даже сладковатый хеппи-энд не опрощает эту историю и не нивелирует ее до рядового фил-гуда.

В новом романе Александра Шалашова трансформирует прием, использованный в «Салютах на той стороне»: если там мы имели дело с одиннадцатью рассказчиками, живыми и мертвыми, то в этом романе технически нарратор один, но повествует он нам из 1970, 1979, 1980, 1988, 1995, 2000-го – и так вплоть до 2012 года. И по сути (и по отношению к описываемым событиям) это, конечно, совершенно разные рассказчики. Перед нами снова канва антиутопического текста, но на этот раз настолько эфемерная и ускользающая, что назвать «Камни поют» антиутопией решительно невозможно. В центре этой истории – взаимоотношения педагога и ученика, воспитанника детского дома. Сиротство героя определяет особое, почти сакральное отношение к единственному взрослому в его жизни, которому он научился доверять и которого смог полюбить. Но наступает момент, когда этот взрослый внезапно исчезает. Как справиться с предательством и может ли оно изменить что-то в отношении мальчика к своему кумиру? Учитель воспитывал детей с чувством собственного достоинства, в стремлении к свободе и всеобщему равенству. И все это в условиях неслучившейся перестройки и нераспавшегося СССР. Ощущение безграничной свободы в маленьком мирке посреди не самого свободного большого мира дарит детям чувство защищенности: все будет так, как мы решим. Нет, ребят, не будет. И вообще непонятно, с чего была такая уверенность. И предавший учитель тут не то что бы ни при чем, но не имеет единственно решающего значения. Просто на него обращены сперва чаяния и надежды этих детей, а потом – обида и злость. Это еще и роман о механизмах памяти и забывания: герою очень хочется забыть связанные с учителем времена, но как забыть то, что нас определяет, и при этом остаться самим собой? Почему забывание другого неизбежно ведет к необратимым изменениям нашей собственной личности?

«Наблюдатель» – это не роман поколения, как принято аттестовать каждую вторую книгу тридцатилетних писателей разных стран, а скорее роман определенной прослойки – среды творческой парижской интеллигенции, проводящей время на вернисажах, выставках, разгульных вечеринках, в барах и клубах. Героиня романа Лия – англичанка, живущая в Париже и ищущая работу. По объявлению в газете она устраивается литературным секретарем к пожилому писателю Майклу Янгу, который поручает ей расшифровку и перепечатку его дневников 1960-х годов. Так она становится невольным свидетелем и наблюдателем его бурной молодости в Сохо, пылкого романа и творческих поисков. Девушка невольно сравнивает героя набираемых текстов с человеком, которого она видит перед собой. Янг зовет девушку провести с ним и его семьей лето на юге Франции, поэтому возможности для наблюдений у Лии сколько угодно. Но, как это часто бывает, она не догадывается, что в этой истории есть наблюдатель помимо нее – и в фокусе его внимания она сама. В это жаркое со всех точек зрения лето прошлое и настоящее сближаются порой до полного неразличения: Рис великодушно сообщает читателю факты, которых не знает ее героиня, и тем самым наделяет его авторским сверхзрением. Мы не знаем, чем все закончится, но понимаем подоплеку поступков Майкла Янга, фокусируем внимание на обстоятельствах и репликах, которым Лия не придает до поры до времени особого значения. Если пытаться выкристаллизовать из этого текста какую-то мораль, то она покажется довольно плоской и неоригинальной: люди не меняются, даже известные писатели могут быть так себе людьми, не всем нужна глубина – некоторым вполне довлеет искрящегося глянца. Но нужна ли здесь мораль как таковая? «Наблюдатель» принадлежит к числу романов, в которых ни с кем особенно не хочется самоидентифицироваться, он хорош как раз тем, что за пару проведенных с ним вечеров можно посмотреть на принципиально другую жизнь – то есть тоже стать наблюдателями.

Новая книга Олега Ивика (который, во-первых, не Олег Ивик, а во-вторых, вообще два человека – Ольга Колобова и Валерий Иванов) посвящена истории человеческих жертвоприношений. В предисловии авторы успокаивают читателей, что впечатлительных от экрана, то есть от книги, можно не убирать, поскольку смакование жестокости и кровавые подробности среди целей авторов не значились. Авторы хотели рассказать, как человеческие жертвоприношения были связаны с духовным и культурным развитием людских сообществ. Более того, отдельно отмечается, что жертвоприношения далеко не всегда предполагали убийства жертвы: иногда ее просто посвящали божеству, изображая на стенах гробниц или проводя свадебный обряд (более того, иногда девочки или девушки становились женой божества только на какой-то период, а по его истечении могли жить совершенно обычной жизнью), а то и вовсе театрализованно «изгоняли». Эта книга прослеживает, как в течение тысяч лет человечество медленно, но верно шло по пути замены кровавых ритуалов духовными. Заключительная глава посвящена библейскому сюжету жертвоприношения Авраама: это несостоявшееся заклание в значительной степени положило начало трем мировым религиям: иудаизму (после этого обычай детского жертвоприношения заменен закланием животных), христианству (предвестник принесения в жертву Богом Отцом Иисуса Христа) и исламу (сюжет замены первенца Ибрахима на жертвенного овна лежит в основе праздника Курбан-байрам).

Название «Кровь и символы» очень точно отражает суть этой книги, фактически являясь спойлером: развитие цивилизаций – это путь постепенного перехода человека в попытке задобрить высшие силы от жестокости к символизму.

Повесть, вдохновленная «Ребеккой» Дафны Дю Морье и вошедшая в шорт-лист Гонкуровской премии, рассказывает о писательнице, примерившей на себя чужую жизнь. Эльзе под сорок, у нее есть сын, которого они воспитывают попеременно (неделя через неделю) с его отцом, несколько изданных книг, не снискавших особенного успеха, не очень удачный опыт публичных выступлений и преклонение перед успешной и очень талантливой писательницей Беатрис Бланди. Бланди старше на двадцать лет, и она внезапно и очень быстро сгорает от рака. Эльза посвящает своему литературному кумиру свой последний роман, и книга вдруг выстреливает, добивается успеха. Более того, вдовец Беатрис Тома Бланди знакомится с Эльзой, и вскоре между ними завязывается роман. Эльза все больше времени проводит в доме умершей писательницы, примеряя на себя ее жизнь. Кажется, любое сравнение не в пользу новой возлюбленной Тома, но почему же обстоятельства сложились именно так, и что он нашел в Эльзе? Кароль Фив закручивает детективную интригу в пространстве небольшой повести, и к финалу мы видим героев совсем не такими, какими они оба выглядели в начале. «Я должна тебе кое-что сказать» – повесть о самозванчестве добровольном и вынужденном, о природе авторства и использовании чужой интеллектуальной собственности, об идеальном художественном высказывании и сотворении кумиров. Детективная канва здесь важна, но не единственна – это прежде всего психологический текст о художнике в широком смысле этого слова: без этого слоя он будет читаться гораздо более плоско, чем есть на самом деле.

Прямое продолжение нашумевшей «Правды о деле Гарри Квеберта» и тот случай, когда со второй части лучше и правда не начинать, если когда-то пропустили первую: отсылок к первой книге очень много, и если детективную линию удастся понять и так, то психология многих героев будет не вполне ясной. Более того, для того чтобы точно распознать все вшитые в текст отсылки, «Книгу Балтиморов» стоит тоже прочитать предварительно. Диккер, как знают поклонники его творчества, автор яркий, но не всегда ровный: поэтому каждую его новую книгу ждут с тревогой – получилось или нет? Получилось. «Дело Аляски Сандерс» начинается неспешно, едва ли не скучновато, но с милой радостью от встречи со знакомыми персонажами, однако постепенно (а учитывая типичный для автора 600-страничный объем книги, пространства для плавного маневра тут предостаточно) разгоняется до скоростей, на которых Диккер чувствует себя по-настоящему уверенно. Один за одним возникают ложные финалы и развязки, но не успевает читатель как следует примерить и уложить в сознании каждый из них, как вскрываются новые обстоятельства, которые перечеркивают гипотезу. Главный герой Маркус Гольдман все так же неидеален, убедителен в своей человечности и полон сомнений и тягостных воспоминаний. Но и его арка персонажа, и арки Гарри Квеберта и Перри Гэхаловуда после этого романа становятся гораздо более завершенными, чем в конце первой истории.

Долгожданное переиздание второго романа Лены Элтанг и, как это обычно бывает с книгами автора, в новой авторской редакции. «Каменные клёны» образуют непрямую сюжетную дилогию с «Побегом куманики», однако могут читаться как самостоятельный роман. В нем полный набор верных примет стиля писательницы: обволакивающе-поэтичный язык, лежащая на поверхности детективная загадка и долгий путь к ее разрешению, ненадежный рассказчик, писатель в числе главных героев, свободное перемещение во времени, глубокий психологизм и многочисленные аллюзии. Элтанг нельзя читать залпом, пытаясь ухватить сюжет, поминутно не останавливаясь и не любуясь сценами, фразами, образами. При поверхностном чтении магия текста развеивается, и получается как с фальшивыми елочными игрушками. Не радует. Но тут-то игрушки точно настоящие, только обращаться с ними надо неспешно и бережно. Героиня романа – девушка с русскими корнями, владелица небольшой гостиницы в Уэльсе. Она почти не общается с окружающими, гуляет с собаками и собирает травы, поэтому ее считают ведьмой, да еще и обвиняют в смерти сестры. Саша обладает писательскими задатками, даже не вполне этого осознавая, но вот по этому выстраиванию большой романной прозы из заметок героя стиль Лены Элтанг узнается мгновенно. У Саши сложные отношения с сестрой и весьма запутанная любовная история, единственная романная пара, которая работает в тексте нерасторжимо, – это связь героини с домом. «Каменные клёны» – роман о тотальном одиночестве как осознанном выборе и как проклятии, о механизмах перехода одного в другое, об эскапизме и принципиальной невозможности жить среди людей.

Финалистка премии «Лицей» Анна Лужбина пишет рассказы на стыке с философскими сказками (философское образование тут дает о себе знать), разрабатывая тему маленького человека. Ее герои, с одной стороны, наследуют гоголевской традиции, а с другой – отчасти сближаются с персонажами Руне Белсвика из цикла о Простодурсене. Герои Лужбиной – странненькие, антропоморфные, но словно не до конца человекообразные – это люди, схваченные в момент перехода в сказочных или мифологических персонажей. Почти в каждом рассказе автор делает акцент именно на маленьком человеке в большом, не по размеру, мире: «В любом общении Ефим ощущал, что люди вокруг – маленькие, что даже взрослые – маленькие, а он один – взрослый», «Сумку он постоянно проверяет, ведь вокруг много маленьких животных» или «Здесь Эмилию никто не знал, и она затерялась в городе не как человек – как монетка». Персонажи Лужбиной слышат, как растет трава, придумывают себе крылья и мечтают о будущем в большом городе Глюклихе, в название которого зашито ожидание счастья. Кинцуги из рассказа «Два утра» – японский принцип реставрации керамических изделий с использованием золотой краски для придания им уникальности – это центральная метафора всего сборника: Анна Лужбина делает слепки с реальности, часто неприглядной, а потом выискивает в них прекрасное, и это прекрасное при всей своей малости и незаметности разрастается на глазах читателя до целого мира и становится главным, определяющим вообще все вокруг.

Ким Тхюи родилась в Сайгоне, но в десятилетнем возрасте эмигрировала с родителями в провинцию Квебек в Канаде. Семья бежала от войны вместе с тысячами других людей в забитых трюмах кораблей в условиях, малосовместимых с жизнью. Им повезло, они все выжили и получили право на новую жизнь. Просто – на жизнь. Этот сюжет лег в основу повести «Ру», но заявленные темы звучат и во второй повести «Эм» – она тоже о войне, врывающейся в жизни людей и продолжающей влиять на них даже после своего завершения. Тексты Ким Тхюи лапидарны и лишены излишних художественных украшений, их и не требуется: лапидарность и скупость лексических средств здесь работают вернее, метафорам места не остается. Вот рассказ о том, как эмиграция стерла разницу в именах героини и ее матери, потому что в чуждом для французского уха сочетании звуков никто не улавливал нюансы. И неразличение имен здесь, конечно, лишь символ неразличения людей в общем, толпы немытых одинаковых беженцев, не знающих языка, отощавших и настороженных. Одиночество героини среди людей в первые дни после прибытия из Вьетнама звучит рифмой с ее будущим сыном-аутистом. Вот история набитого трюма и хлеба, пропитанного машинным маслом. Папа героини предусмотрел все, отправляясь в опасное бегство: на случай, если их семью схватят, у него были ампулы с цианидом на всех. Вот хирург, обвиняемый в предательстве, который посадил пятерых своих детей на пять разных кораблей, чтобы хотя бы у одного из них был шанс выжить. Чудом выжили все. В каждом сюжете мысль о том, что наступают времена, в которые если любишь кого-то по-настоящему, должен его отпустить. Отпустить, не зная, поможет ли это ему спастись. Если война однажды входит в человеческую жизнь, она уже никогда ее не покинет: она заполняет собой все пустоты и лакуны, она пробирается в любые воспоминания и определяет все на многие годы вперед, делает людей поверженными, беззащитными и беспомощными.

Писательский диапазон Евгения Рудашевского весьма широк, и все же приключенческие детективы, связанные с тайнами прошлого, – это его несомненный конек. Выход тетралогии «Город солнца» и двухтомного «Истукана» становился событием, и первая книга нового цикла написана с той же любовью к загадкам и знанием материала без излишних поучений и морализаторства. Действие романа разворачивается в Калининграде, где живет девятиклассница Оля Гончарова. Она помогает родителям в их небольшом магазинчике и увлекается посткроссингом – международным обменом открытками. Однажды к ней в руки попадает антикварная карточка с тремя марками разных стран и непонятной подписью. Девочка с друзьями начинает расследование с книжного квеста, но постепенно их приключения становятся все более реальными. Рудашевский создает метатекст с использованием отсылок к Майн Риду, «Книжному сыщику» Бертман и «Охотникам за сокровищами» Паттерсона, в итоге получается увлекательный квест, нагруженный смыслами, но не перегруженный ими. Калининград (и Кенигсберг из линии прошлого) описаны со всей возможной тщательностью и скрупулезностью, поэтому «Почтовая станция Ратсхоф» – это еще и калининградский текст, где город – один из важнейших героев. Как всегда у Рудашевского, просто читать не получится – то и дело придется обращаться к ресурсам Всемирной паутины, чтобы лучше понять все факты и отсылки, которые упоминает писатель.

Шведский писатель Ян Экхольм хорошо знаком русскоязычному читателю по самым разным сериям книг: про мальчика-детектива Лассе, про лис Тутту и Людвига, про фрекен Сталь. Эта книга – продолжение приключений кота по имени То и пса по имени Сё из города Небось. Перед нами книга-путешествие, построенная по тому же принципу, что странствия Гулливера, но для младшего школьного возраста. Герои путешествуют в африканские джунгли на летательном аппарате в виде молочника, оказываясь в самых разных местах вроде деревни, населенной часами. Книги Экхольма – это всегда абсолютно безграничная фантазия на грани абсурда, динамично развивающиеся события, много солнца и радости. Сам прозаик говорит о том, что когда живешь в стране, где полгода зима, такая литература – это необходимая терапия. Не только детям, но и взрослым, а потому эта книга прекрасно подходит для чтения родителями детям.

Поклонникам серии книг о медвежонке Паддингтоне обратить внимание: в этой истории (на русском языке она пока одна, но на английском уже три) полный набор слагаемых хорошей детской приключенческой книги: обаятельный герой, милое, хоть и не идеальное семейство, добрый юмор и отличные иллюстрации. Пингвин Эйнштейн знакомится со Стюартами в Лондонском зоопарке, но уже тем же вечером, воспользовавшись любезным приглашением, появляется с рюкзаком на крыльце их дома. В рюкзаке запас селедки на несколько дней, фотоаппарат «Полароид» и несколько снимков, по котором Стюарты понимают, что Эйнштейн ищет друга, пойманного и отправленного в один из зоопарков Великобритании. История о дружбе, взаимопонимании и готовности помочь, даже когда при этом рискуешь выглядеть не вполне нормальным.