Писатель родом из Казахстана. Финансист по образованию, работает продакт-менеджером и коммерческим писателем в финансовых организациях. Учится на сценариста.

– У тебя нет права уничтожать свои рассказы, – сказала она, вырывая у меня из рук бумажные листы с напечатанным.

Обратно она их не отдала, добавив, что раз я что-то написал, то теперь это принадлежит всем, а общественную собственность в нормальных странах сжигать не принято. Даже если очень хочется.

Когда она заснула, я пробрался к ней в кабинет, вскрыл сейф и выкрал рассказы. А потом сжег их на улице в мусорном ведре. Пусть лучше она закатит очередной скандал, чем кто-нибудь узнает, чем я занимаюсь по вечерам, или еще хуже – прочтет написанное.

Скандала она не устроила. Просто позвонила в полицию. Спустя десять минут приехали двое. Они скрутили меня, нацепили наручники на запястья и отвезли в ближайшее отделение. Там меня допрашивали несколько часов. Следователь постоянно бил кулаком по столу и кричал, пытаясь запугать: «Ты у меня от боли будешь плакать, сука!» Мой адвокат все это время сидел рядом, молча пил кофе из автомата и посматривал на часы.

После того как я согласился признать вину, меня отвели в здание суда. Оно было по соседству. Судья долго читал мое дело, изредка щурясь, словно не веря своим глазам, а потом, грустно вздохнув, сказал: «Виновен!»

Так я и оказался в тюрьме.

В тесной камере нас пятнадцать человек. Один парень сидит за то, что променял занятия в киношколе на работу таксистом, хотя, по словам учителя по актерскому мастерству, запросто мог получить роль на телевидении. Надо было только постараться. Другого посадили за то, что мог стать талантливым спортсменом, но ему надоело ходить на тренировки и слушать крики тренера, поэтому он плюнул на все и с головой ушел в торговлю криптовалютой.

Есть у нас и люди постарше. Например, Старик. Так его называют. Он сидит уже лет тридцать, если не больше. Всем новичкам говорит, что не виновен и сидит лишь потому, что судебная система давно прогнила и встает на сторону только тех, у кого в карманах достаточно денег на адвоката с еврейской фамилией. А таким, как он, дорога одна – за решетку. Один из охранников как-то сказал мне, что Старик сидит за дело: в молодости он был талантливым скрипачом, которому прочили большое будущее, но пристрастился к алкоголю и в итоге стал никем.

Раз в месяц нам разрешают видеться с родными. На первую встречу она пришла с горсткой опаленных бумажных листов. Оказывается, я сжег не все рассказы. Кое-какие сохранились.

– Вот этот мне особенно нравится, – сказала она, после чего вслух прочитала рассказ о том, как люди лишились души.

Дочитав до конца, она громко рассмеялась.

– Милый, если бог наградил тебя талантом, зарывать его – преступление, – сказала она, когда уходила.

Мою первую любовь звали Диана. В младших классах она была серой мышкой, такой маленькой и невзрачной, что никто не помнил о ее существовании. Но когда в седьмом классе у нее появилась грудь, все изменилось. Теперь все парни из класса, не исключая меня, думали только о ней. Но теперь уже нас не существовало для нее. Ее не интересовали мальчишки, у которых на уме одни видеоигры, футбол да порнушка. Она принимала ухаживания от ребят постарше и посерьезней.

Все удивились, когда мы начали встречаться.

– И почему она выбрала тебя, а не меня? – сказал однажды Марк, ковыряясь ключом в ухе.

Я не нашел что ответить.

Наши отношения продлились несколько недель. Целыми днями мы гуляли по парку недалеко от ее дома, пили горячий шоколад, сидя на скамейке, и болтали обо всем на свете.

Однажды она спросила, о чем я мечтаю.

Я сказал, что хочу научиться летать задом наперед, изобрести что-нибудь бесполезное и получить за это Нобелевскую премию, отправить в космос диски с фильмами Дэвида Хассельхоффа, взорвать Луну, скрестить кроликов с клубникой и посмотреть, что получится, написать книгу на несуществующем языке, надеть костюм Винни Пуха и в таком виде обогнуть планету верхом на русской ядерной ракете.

Она внимательно меня выслушала, а потом сказала, что больше не хочет со мной встречаться, потому что у меня дурацкие мечты.

В тот день я твердо решил, что посвящу этим дурацким мечтам жизнь.

Уже к двадцати годам я исполнил многое, о чем мечтал. Пересек Тихий океан верхом на дельфине. Заново изобрел самолет. Спустился в жерло вулкана, чтобы приготовить яичницу с беконом. Ограбил банк, угрожая кассиру аудиокассетой с белым шумом. Побил мировой рекорд по прыжкам в высоту на одной ноге. Объявил войну Ватикану и практически сразу же ее проиграл. Разбогател на продаже пакетов с воздухом. Запретил Илону Маску писать в «Твиттер». И много чего еще.

Ни одно из моих достижений, разумеется, не тронуло Диану, которой я продолжал все это время писать. Она назвала все это ребячеством и желала мне найти настоящую мечту.

Я не остановился на достигнутом.

Я придумал новую религию, в которую теперь верят миллионы наивных дурачков по всему свету. Изобрел машину времени и прикончил Гитлера, когда тот еще был безобидным художником-неудачником. Потом, правда, пришлось воспользоваться машиной времени еще раз, чтобы устранить Сталина, который устроил войну в мире без Гитлера. Изобрел лекарство от всех известных человечеству болезней, которое почему-то породило множество новых и неизвестных. Построил парк с настоящими динозаврами, как в том фильме Стивена Спилберга. Клонировал Дэвида Боуи, чтобы спеть с ним песню про майора Тома. Легализовал травку во всем мире. Добился признания свинки Пеппы объектом всемирного наследия ЮНЕСКО.

В день, когда сам Папа Римский признал меня королем затонувшей Атлантиды и вручил мне золотой посох с изображением Спанч Боба, я вновь написал Диане. Она и в этот раз назвала все ненастоящими мечтами.

Остаток дня я провел за столиком в «Макдональдсе», пялясь на шумных детей, которые запихивали бургеры в свои маленькие рты, и на пустые стаканчики, разбросанные по полу. Я крутил в руках подаренный мне посох короля Атлантиды и вдруг осознал, что у меня закончились мечты. Как бы я ни напрягался, мозг отказывался их создавать, как будто в нем сломался их генератор.

Не придумав, чем бы мне еще заняться, я вышел на улицу и пошел куда глаза глядят. Я бродил по пустующим вечерним улицам, по которым ветер гонял мусор. Я шел по тускло освещенным тротуарам спальных районов, не обращая внимания на крики местных торчков, раздававшиеся за спиной. Через какое-то время я оказался на набережной неизвестной мне реки, над которой начинал подниматься разводной мост. Я пошел дальше. Дома вокруг сменялись деревьями, деревья – новыми домами.

В конце концов я обнаружил, что брожу по Земле уже тысячу лет. Все это время я слушал, как шумит ветер высоко в горах, стоял под дождем, который не прекращался неделями, встречал рассветы, взобравшись на верхушки самых высоких деревьев, спускался на морское дно, чтобы посмотреть на светящихся существ, о которых человечеству ничего не известно.

Я постепенно менялся, словно понемногу растворяясь в пространстве. Когда же мое тело рассыпалось, я стал призраком. Люди перестали меня видеть и замечать мои сигналы, погрязнув в своих делах и бесконечных попытках уничтожить себя, а заодно и все вокруг.

Однажды им это удалось.

Усилиями одного ученого они погасили все звезды на небе.

Глядя на пустое ночное небо, больше напоминающее черное покрывало, я понял, что у меня снова появилась мечта: стать звездой. Чтобы светить всем без исключения.

Морякам, затерявшимся в безбрежном океане, я укажу путь домой.

Для любовников, наблюдающих, как разрушается мир вокруг, буду надеждой.

А подросткам, не знающим, как жить, подарю мечту. По-настоящему БОЛЬШУЮ и НАСТОЯЩУЮ. Такую, от которой даже Диана пришла бы в восторг.

– Скучно! – подумал Олег, посмотрев на коллег.

Те сидели за рабочими столами, опустив головы как можно ниже, и что-то быстро печатали. Их пальцы стучали по клавишам печатных машинок, как будто они играли на пианино. Но звуки, издаваемые при этом, не были похожи на красивую мелодию. Они были грубыми, как канонада сотен артиллерийских орудий, и безжизненными, как стук по металлу на заводе.

Из-за этого проклятого стука у Олега закладывало уши.

Он работал на третьем этаже Министерства Правды, в недавно созданном Комитете Перспектив. Здание Министерства занимало несколько кварталов и возвышалось над другими строениями в этой части города, так что его было видно отовсюду. В прошлом году Правительство даже одобрило Постановление, запрещающее высаживать в этом районе деревья выше двух метров, чтобы они не загораживали вид на здание Министерства Правды.

– От правды не скроешься! – как-то сказал Александр, работающий с Олегом в одном отделе. Иногда они обедали вместе.

Большинство граждан согласились бы, что у Олега перспективная работа. Во всяком случае, лучше, чем в Министерстве Общественного Транспорта, Министерстве Чистого Воздуха или Комитете по Замене Плитки, Асфальта и Бордюров. Чтобы попасть сюда, нужно пройти проверку Службы Безопасности, несколько собеседований с чиновниками разных уровней и детектор лжи. Комитет – это часть Министерства Правды, поэтому тут не признают лжи. Она запрещена специальным Постановлением.

Работа по большей части была непыльной – сидеть за рабочим столом и печатать на специальной пишущей машинке. Много печатать. С девяти утра до семи вечера.

Каждый день Комитет Контроля за Мыслями присылал тонны писем, исписанных желаниями граждан:

Все эти «Хочу» печатались на небольших листочках размером со спичечный коробок. Места хватало только для самого желания, адреса и имени человека, имевшего наглость подумать об этом.

В прошлом году Министерство пробовало уменьшить расходы на бумагу, поэтому листочки стали еще меньше, а текст на них печатался без гласных букв. Но эксперимент не удался, и все пришлось вернуть обратно, птм чт н кжд стрднк мг прчтт нпснн (потому что не каждый сотрудник мог прочитать написанное).

Работа Комитета Перспектив состояла в том, чтобы решать, каким желаниям суждено сбыться, а каким – нет. Поэтому бумажные листочки сначала распределялись по двум папкам. На одной было написано «Возможно», а на другой – «Нет». В первую папку попадали листочки розового цвета. Таким образом в Комитете Контроля за Мыслями помечали желания важных людей: политиков, провластных актеров, музыкантов и бизнесменов. Во вторую папку попадали желания всех остальных.

Работа Олега состояла в том, чтобы отвечать на желания из второй папки.

Дни напролет он печатал одно и то же:

Страна переживала экономический кризис, поэтому Правительство не могло позволить себе, чтобы все неконтролируемые желания граждан исполнялись.

Олег ненавидел работу. Она была скучной, неинтересной и лишенной души. А ему хотелось заниматься чем-то другим. Творить и создавать нечто, не скованное навязанными рамками и не спрятанное за серым бетонным забором. Поэтому последние месяцы ему не давало покоя одно желание. Желание бросить эту бессмысленную работу, плюнуть на все и отправиться куда глаза глядят, чтобы целиком посвятить себя творчеству и поиску истины.

Но каждый раз, стоило подумать об этом, ему приходило письмо с одним-единственным словом – «НЕТ». Вполне возможно, он сам напечатал его.

– Скучно! – снова подумал Олег и прекратил печатать.

Затем он посмотрел на коллег, продолжавших смиренно сидеть за рабочими столами и стучать по клавиатурам: «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ». На секунду Олегу стало тошно от увиденного. Голова закружилась, дыхание сперло, а сердце бешено застучало. Вдруг Александр, сидевший рядом, протянул Олегу бумажный листок со словом «НЕТ». Олег несколько раз перечитал ненавистное ему слово, а затем схватил печатную машинку, вскочил на стол и закричал во весь голос:

– СКУЧНО!

Кто-то из коллег перестал печатать и удивленно посмотрел на Олега, стоявшего на столе. Другие отвлеклись лишь на секунду, а потом продолжили печатать дальше. Олег посмотрел на испуганные глаза, а затем метнул печатную машинку прямо в голову Александра. На прошлой неделе руководство назвало его лучшим сотрудником месяца, потому что он проявил инициативу и предложил отправлять гражданам письма со словом «НЕТ» еще до того, как они о чем-нибудь подумают.

– Этот подход существенно снизит наши издержки и увеличит эффективность работы, – хохоча, сказал он за обедом.

Печатная машинка врезалась Александру прямо в лоб. Раздался хруст. После чего он закричал от боли и повалился на пол.

Из раны хлынула ярко-алая кровь.

Через мгновение в зал вошли несколько охранников. Они тут же скрутили Олега и увели его в ближайшее отделение для допроса. Руководство вызвало уборщицу. Она была на месте уже спустя пару минут. Но, подойдя к рабочему столу Александра, чтобы стереть пятно крови с пола, она закричала. На крик сбежались все сотрудники с этажа. Они обступили испуганную уборщицу, чтобы узнать, что произошло, и тоже закричали.

Начался хаос.

Люди впадали в истерику, плакали, кричали, сходили с ума, прятались под столами и звали на помощь.

Когда всех вывели из зала, пришел директор Комитета Перспектив. Он подошел к рабочему столу Александра и посмотрел на пол. Тут же по его спине пробежали мурашки.

Кто-то кровью написал:

Я хотел стать дождем. Не птицей, которая бесцельно парит в небе и гадит на головы зазевавшихся прохожих. Не деревом, которое однажды превратят в книгу какого-нибудь писаки. И даже не человеком. Я был им когда-то, и мне не особо понравилось.

– Значит, дождем? – уточнил парень, представившийся проводником.

Вообще-то, он больше смахивал на таксиста, чем на работника небесной канцелярии. Невысокого роста. С большим выпирающим животом, лысиной и редкой бородой. В спортивном костюме, поношенных кроссовках и мятой кепке.

Мы сидели в довольно большом помещении. Когда-то его наверняка можно было назвать уютным, но это время осталось далеко позади. Стены, покрытые облупившейся светло-голубой краской, украшали выцветшие репродукции. Под потолком монотонно жужжал вентилятор, гоняя по помещению духоту. Старые металлические столы утопали в бумагах и папках. Повсюду сновали проводники, мало чем отличавшиеся от обычных банковских клерков.

– Итак, ты уверен? – не отставал от меня парень.

Он откинулся на скрипучем стуле, промокнул лоб салфеткой и затушил сигарету о пепельницу, уставив в меня тяжелый пристальный взгляд.

Я кивнул.

– Просто это немного странно, – сказал он. – Обычно люди выбирают что-нибудь другое. Например, стать известным, богатым, переспать со всеми красотками мира. Бывают, конечно, исключения. На прошлой неделе один паренек попросил сделать его львом, прикинь?..

Он засмеялся, но смех быстро перешел в кашель. Проводник сплюнул в бумажный стаканчик из-под кофе кусочек легких и уже спокойно договорил:

– Но чтобы кто-то хотел стать дождем… Такого еще не было. Поэтому придется немного подождать.

Началась возня с документами, во время которой он лишь изредка поглядывал в мою сторону. Наконец он отбросил ручку и глубоко вздохнул. Размял пальцы. Посмотрел на часы. Зевнул.

– Может, расскажешь, почему именно дождь?

Он достал из пачки очередную сигарету и, чиркнув зажигалкой, выпустил в меня облако дыма.

– Наверное, потому, что дождь может коснуться всего, – ответил я. – Он не ограничивает себя формой и смыслом. Он питает, очищает, утоляет жажду, смывает грязь. Он может быть нежным, а может быть грубым. Он не знает границ. Он свободен, он просто есть и все. Он…

Я посмотрел на проводника: он зевал во весь рот.

– Ой, прости… – прикрыл он рот рукой, заметив, что я замолчал и гляжу на него. – Ты не мог бы повторить последнюю фразу?

– Он свободен. Он просто…

– Ах да, точно, – перебил он меня. – Дождь… Ну что ж, дождь так дождь.

Он поставил галочку для подписи, развернул ко мне документы и протянул дешевую шариковую ручку.

Журналист, специализируется на культурной и социальной тематиках. Автор нескольких книг: исследования нескольких поколений священнических семей «Поповичи», сборника рецептов соусов и десертов «Соусы Манюшес». И повести «Дневник неофита: исповедь новичка», опубликованной под псевдонимом Манюшес.

Кто-то постучал в окно твердой рукой. От неожиданности Валентина подскочила и рванула посмотреть на гостя. И только сделав несколько шагов, вспомнила, что последние годы не живет «на земле» и что, скорее всего, это под порывом ветра дрогнули ветки ближайшего дерева.

Так оно и было.

«До меня доросло-дотянулось», – подумала Валентина, выглянув на улицу, где шквальный ветер гнул деревья в разные стороны, рвал в клочья ветки, попутно приворовывая с балконов сохнущую на веревках одежду. Скатав из добычи причудливые фигуры, он что есть мочи пинал их по земле, гонял по воздуху.

«Пришли грозы с угрозами. Рановато для вальпургиевой ночи», – прошептала она в окно, стараясь сосредоточиться на загогулинах от стекавших по стеклу ручейков. Провела по следу пальцем. И по следующему. Ей удалось ненадолго отвлечься, но главная, вернее единственная мысль последних недель быстро вернулась. «Сына надо спасать».

Она ушла вглубь комнаты. Там у стола стоял одинокий стул, зато прикрытый настоящим домотканым ковриком. Сев, привычно провела рукой по столешнице, ощупывая – не осталось ли крошек на развод тараканов.

Тараканов у нее отродясь не водилось, но привычка проверять поверхности появилась во время жизни в студенческом общежитии при театральном институте. Там Валентина стала обладательницей совершенно ненужного ей знания, что в мире существует семь с половиной тысяч тараканьих видов. Столько в общаге не развели, но увиденного разнообразия хватило на всю жизнь.

О том, что она станет актрисой, Валентина знала с восьми лет. Вместе с ней это знали мама, папа, бабушка, крестные и все жители ее родного города. Однажды она увидела в телевизоре Людмилу Гурченко, которая рассказывала, как в шесть лет пела и танцевала перед оккупантами за еду. И что, окончив школу, поехала в Москву поступать во ВГИК, чтобы отточить эти умения. Тут же, безо всякого перехода, актриса продемонстрировала свои таланты.

Сама того не ведая, Людмила Марковна в мгновение ока определила судьбу Валентины. Что значит оккупанты, девочка не знала, но по интонациям актрисы догадалась: слово не очень хорошее, значит, его можно сразу выкинуть из головы (так она поступала со всей ненужной информацией). А вот название места, куда нужно попасть, чтобы походить на Гурченко, требовалось сохранить в памяти.

Валентина повернулась к бабушке:

– Хочу ВГИК!

– Во ВГИК. Правильно говорить: хочу поступить во ВГИК, – нимало не смущаясь нелепости детского плана, поправила ее бабушка.

– Хорошо. Во ВГИК. Чтобы стать актрисой, я хочу поступить во ВГИК.

В оставшиеся до выпускного девять школьных лет, куда бы Валентина ни приходила, она первым делом сообщала, что поступит во ВГИК. Если слушатель ограничивался кивком, умолкала, а если начинали расспрашивать, охотно отвечала, что это такое место в Москве, где девочек превращают в актрис, похожих на Гурченко.

С ней никто не спорил. Одним были безразличны ее мечты, другие, предпочитая не расстраивать ребенка, не рвались доказывать абсурдность замысла. Третьи же, видя упорство девочки, думали – чем черт не шутит. Недурна собой, музыкальна, голос хоть и негромкий, но не противный. Глядишь, и впрямь актрисой станет.

Попасть во ВГИК оказалось на редкость просто и сложно одновременно. В первый год Валентина не поступила. На самом деле она и не думала поступать. Абсолютно уверенная, что преподаватели начнут ее переделывать в Гурченко, как только увидят перед собой необычайно одаренную девушку, она приехала в Москву к началу занятий, то есть к 1 сентября. И страшно удивилась, когда охранник не позволил ей зайти внутрь. Потом, правда, сжалился и подсказал с начала весны следить, когда начнутся прослушивания будущих актеров. И готовиться к ним.

Домой возвращаться – только позориться. Да и осмотреться показалось нелишним, знакомства среди звезд завести, поэтому Валентина, с подсказки того же охранника, устроилась работать в буфет столичного театра. Но сколько она ни высматривала, ни одного артиста, особенно звезды, не заметила.

Не выдержав, пожаловалась напарнице на неудачу.

– Так у них свой буфет. Вернее, столовая. Внутри. Ты, что ли, не видела за костюмерными, сбоку от малого зала, узкий коридорчик? Пройдешь его насквозь, и ты на месте.

Так Валентина узнала, что буквально в нескольких метрах от буфета для зрителей мимо протекает совсем другая жизнь.

В столовую приходили и рабочие сцены, и режиссеры. Некоторые забегали по два раза, кто-то брал еду на ужин.

Валентина проводила в столовой все свободное время. Сначала ее не замечали. Привыкнув, стали улыбаться, останавливались поболтать. И она продолжала сидеть часами с чашкой чая или кипятка, если на пакетик заварки не хватало денег.

Вскоре она поняла, что чаще других возле нее задерживается среднего возраста мужчина невнятной внешности. Она бы на него внимания не обратила, но однажды услышала, как перед ним лебезит актриса.

Валентина была девушкой сообразительной и догадалась, во-первых, выяснить, что это худрук театра, и во-вторых, просчитать выгоду от его ухаживаний.

В марте они с Андреем поженились, а в августе Валентина сообщила родителям, что она, как и планировала, поступила во ВГИК. О муже, его должности в театре и участии в поступлении она не то чтобы умолчала, просто забыла.

Учиться оказалось трудно. К заданному Гурченко эталону она не шла, скорее ползла по-пластунски. К тому, что студенты не умели правильно двигаться и говорить, преподаватели оказались готовы – тому и учили. От остальных студентов Валентина отличалась отсутствием насмотренности и начитанности, поскольку она никогда не смотрела серьезных фильмов, считая их скучными, а от открытой книги ее клонило в сон.

Так что в институте Валентине приходилось не только учиться наравне со всеми, но и догонять других. Не раз она думала сдаться и забрать документы, но продолжала учиться из чистого упрямства и по вредности характера. Тем более что преподаватели не выгоняли, терпели ее.

Муж помогать отказался. Его не прельщал удел Пигмалиона, да и его Галатее не хватало не только лоска. За богато одаренной внешностью жены Андрей не сразу разглядел непритязательность ее внутреннего мира. Заметив же, вместо того чтобы помочь и направить, отстранился во всем, кроме секса. И даже спать перебрался в другую комнату.

За окном снова раздался жесткий стук. Не обращая на него внимания, Валентина двинулась на кухню. Скучно осмотрев полку с чаем, вздохнула и полезла за штопором. От этого простого действия свет на кухне стал ярче, а жизнь интереснее. Налив треть стакана, она вернулась в комнату.

До диплома Валентина не доучилась, поскольку забеременела, хотя они с Андреем оба предохранялись. Она ходила на занятия до последнего и все же не успела: в день, когда однокурсники готовились к первой читке дипломного спектакля, скорая увезла ее в роддом.

Несмотря на то что роды прошли быстро, а новорожденный мальчик и мама чувствовали себя хорошо, Валентина не нашла в себе сил сразу выйти на сцену. Пришлось оформлять академ, а потом и вовсе забрать документы: в недрах театральной столовой Андрей обнаружил новую буфетчицу, мечтающую стать актрисой, и сообщил, что планирует привести ее домой.

Валентина выслушала новость и не заплакала – ее кумиру это вряд ли понравилось бы. Слезы Людмила Марковна проливала только в кадре – искусственные, считая, что по-настоящему горевать надо дома, когда никто не видит. На горевать времени не было.

Валентина вернулась на малую родину. Ребенка отнесла бабушке, а документы – в местный театральный вуз. Бабушка не слишком обрадовалась перспективе оказаться в няньках: ее жизнь без правнука была и интересной, и интенсивной. Тем не менее она согласилась присмотреть за «мальчишкой» на время дипломного спектакля.

Театральные преподаватели обрадовались еще меньше и оказались куда несговорчивее, чем бабуля. Скучно глянув на ее документы, сахарновежливый декан предложил Валентине восстановление с потерей года.

Выбора не было. Вспомнив, что она – актриса и наследница великой Гурченко, Валентина разыграла сцену радости, хотя в голове до шума в ушах билась тревога – как уговорить бабушку сидеть с правнуком дольше запланированного.

Согласие Валентина получила неожиданно легко. Правда, с условием найти отдельное жилье. Бабушка не хотела, чтобы ее критиковали за то, чем она кормит малыша, во что одевает и как с ним общается. Либо она делает все по-своему, либо готова вернуть «дитя прямщаз». Сказала и ухмыльнулась в удивленное лицо внучки. Дескать, какие наши годы, мы еще и не на такое способны.

Снова начав учиться, Валентина практически перестала видеть сына: она бесконечно что-то смотрела, читала, репетировала, а квартиру нашла на другом конце города. Но приезжать старалась всегда с подарками и оставалась поиграть с подрастающим ребенком, хотя, что скрывать, это оказалось ужасно скучно. В институте было куда интереснее: там назревал роман с художественным руководителем курса, о неприступности которого постоянно ходили слухи.

Валентина усмехнулась мыслям и сделала глоток. Вино оставило на языке приятную терпкость, похожую на воспоминания о том времени.

В последнем семестре роман таки приключился, поэтому никого не удивило, что Валентина получила роль Софьи Фамусовой в «Горе от ума» в дипломном спектакле. А после него – приглашение в труппу Драматического театра города.

Она переехала в центр, где у мастера был шикарный по местным меркам коттедж в два этажа. На первом гостиная, кабинет хозяина и кухня, на втором три комнаты. «Самое время забрать сына», – думала Валентина, с содроганием оттягивая момент, насколько возможно. Собравшись, поехала.

Сын устроил истерику. Она привыкла к его радостной улыбке при каждой встрече и не подозревала, что он может так долго и отвратительно визжать. «Не хочу уезжать с тетей! Не хочу на машину! Не хочу большую комнату! Хочууууууу… ки».

С огромным трудом Валентина разобрала, что он хочет жить у бабушки. Растерянно посмотрела на нее.

– Оставляй, – вздохнула та. – Только приезжай почаще, иначе забудет и проблем не оберешься. Валентина стремительно поднялась с колен и, поклявшись быть часто, позорно сбежала. Придушив легкое расстройство и жалость к себе в зародыше, она порадовалась свободе: можно погрузиться в искусство.

Погружение вышло не сразу. Пришлось переждать и перетерпеть пересуды, неприязнь, отсутствие даже небольших ролей из разряда «кушать подано» и каверзы старожилов.

Муж поддерживал, объяснял, наставлял, выводил в свет. Она покорно ходила, но после столичных приемов тихонько посмеивалась над усилиями местной знати казаться важной и респектабельной.

Мужу она во всем доверяла и рассказывала все-все, кроме одного: о сыне Валентина сказать не могла. Не боялась или волновалась, просто не могла. И навещала их с бабушкой крайне редко, одновременно боясь очередной истерики и не понимая, как объяснить мужу, откуда взялся подращенный мальчик. Через некоторое время одна за другой пошли роли, и Валентине стало не до ребенка или старушки. Она как-то не сомневалась – им живется замечательно.

С ролями пришли панические атаки. Начались они после того, как во время репетиции «Грозы» ее, игравшую Катерину, кто-то столкнул с «обрыва». Хорошо, что внизу лежали маты, иначе Валентина навечно осталась бы калекой.

Через неделю она ждала своего выхода на сцену, в этот момент кто-то сзади прошептал: «Ты сейчас обосрешься». Прошептал и исчез. Она не подала виду, что услышала, не позволила смеяться над собой, потому что внутри нее перед оккупантами пела и плясала Люся Гурченко. Но панические атаки появились. И Валентина обнаружила отличное средство для снятия атак – алкоголь.

Она отправилась на кухню, чтобы долить стакан, и обнаружила, что вина в бутылке осталось на донышке. Значит, пора заканчивать с воспоминаниями: без поддержки красного картина выходила неприглядной.

Четыре года назад бабушка умерла. Валентина не была на похоронах, ей о них никто не сообщил: в бабушкином мобильнике ее номер был сохранен под инициалами. Никому и в голову не пришло, что так можно обозначить единственную внучку.

Узнала она, случайно увидев сына в торговом центре: он стоял у входа в зал букмекерской конторы и жалобно умолял охранника пропустить. Увидев ее, обрадовался:

– Доброго времени суток, тетя! Давненько вас не было видно. Бабуля помереть успела, – ядовито пропел он, с явным удовольствием наблюдая, как Валентина бледнеет от ужаса и горя.

Сын оказался похож на нее, по крайней мере смекалкой. Просчитав выгоду, он мгновенно изменил выражение лица на сочувственное и произнес скользко-услужливым голосом:

– Денег не одолжите ли? Зарплату я на похороны потратил, до следующей еще неделя, а мне даже хлеба не на что купить. Голодаю, вот и решил попытать счастья.

Денег Валентина дала, а к ним бумажку с адресом, приглашая заходить «в любое время». За эту минутную слабость и годы игнора сына и бабушки она расплатилась сполна, узнав, что сын нигде не работает и не учится. И что любые деньги оставляет у букмекеров, делая ставки на все подряд: от состязаний в стрельбе из лука до угадывания, какая команда выиграет в финале КВН.

И хотя память подло подсовывала следующие годы один за другим, остальные воспоминания Валентина засунула в самый дальний и пыльный уголок сознания, предварительно скомкав их. Если ничего изменить нельзя, какой смысл в сотый раз вспоминать безобразные истерики сына или холодный, короткий разговор с мужем, после которого она стала обладательницей новенького развода и жилья на окраине.

Она поселилась в свежепостроенной пятиэтажке, в «однушке» на третьем этаже, главные роли внезапно кончились, зато сын продолжал появляться с завидной постоянностью два раза в месяц – в аванс и получку.

Она пыталась разговаривать. Ее доводы он парировал бесконечным повторением мантры: «Последнее время я был в проигрыше. Значит, скоро обязательно выиграю и все верну». Уговаривала пойти к психологу, лечь в больницу, предлагала пройти реабилитационную программу. В обмен на деньги он соглашался на все. Взяв, исчезал до следующей зарплаты.

Валентина попробовала молиться. Это оказалось скучно и муторно. Бросив, ощутила облегчение. Съездила к красивой женщине с неприятными глазами за заговором и после проведения обряда заметила, что из дома начали пропадать вещи. В полицию она не обращалась, догадавшись, что сын каким-то образом сделал дубликат ключей. Сменила замок.

«Может, дать обет?» Мысль была странной, диковатой. Мелькнув, она вроде и ушла, но не отпускала, томительно присутствуя на задворках сознания. Валентина не была религиозна, она не особо верила в чудеса, которые совершаются по прихоти некого божества, но ее душа и тело требовали действий.

Снова подошла к окну. Ветер утих, но дождь сменил снег. «Будет гололедица», – машинально отметила Валентина. «Хорошо, положим, обет. Но на сколько отказываться? Навсегда – это уж слишком. Может, на неделю, максимум две? И от чего? Так, чтобы ощутимо и переносимо одновременно?» – думала она, пришептывая.

Тоскливо огляделась. Можно было перестать надевать украшения, но она и без того практически ничего не носила. Не покупать одежду тоже не подойдет, она давно не следит за модными тенденциями. Сладкое Валентина не любила, театральные премьеры давно не посещала. Попробовать заняться спортом? Она вздрогнула, представив себя в зале фитнеса. Перестать есть колбасу? Жертва показалась чрезмерной.

Посмотрев вокруг, Валентина заметила пустой бокал.

Мысль не пить она отмела, даже не начав ее думать. Во-первых, как скоротать вечер без единственного удовольствия? Во-вторых, она и не пьет вовсе: пара бокалов вина на ужин – слишком мало, чтобы от них отказываться. Если перестать пить, есть колбасу и смотреть телевизор, тогда можно завернуться в белую простыню и ползти в сторону кладбища, как советовал поступать школьный военрук, если случится ядерный взрыв. И сколько не пить? Два-три дня в неделю? Максимум четыре.

Пожалуй, оставлю как есть, подумала Валентина, хотя внутренний голос зудел – выбор очевиден. И услужливо подсказал, что стоит пойти в церковь – обсудить этот вопрос со священником.

«А если не выдержу?» Открыв поисковик, облегченно выдохнула. Оказывается, хитромудрая церковь предусмотрела подобное и заранее предупредила, что простит. Надо только прийти в храм и попросить священника прочесть тебе молитву из специального молитвенника. И все, договор с Богом разорван.

Официальное разрешение нарушить обещание взбодрило, так что Валентина еще долго не могла уснуть, хотя и договорилась сама с собой утром отправиться в храм.

Проснулась она от ломоты во всех частях невыспавшегося тела и некоторое время уговаривала себя перенести встречу. Тем более что в церкви ее никто не ждал. Победу одержали все те же вредность и упрямство. Пошла.

За ночь снег с дождем образовали каток. По скользкому нечищеному, местами присыпанному песком льду она перемещалась уточкой. С трудом, но добрела. Центральная площадь хранила следы попыток каждого следующего мэра придать ей современный вид.

Слева высился остов недостроенного скалодрома для подростков, по центру в псевдостаринном особняке нарумяненные девушки предлагали кофе, сваренный «по старинной русской технологии в самоваре». И во всю стену древней крепости тускнело электронное табло – подарок городу последнего градоначальника. Лишь однажды на нем зажглась надпись «Росия – великая наша страна», но через пять минут под хохот заметившей опечатку толпы пропала навсегда.

Перемены не коснулись только единственного в городе подземного перехода. Сколько себя помнила Валентина, возле лестницы мужик, сдвинув несколько ящиков, торговал салом «на вес», рядом вечная старушка разложила вязаные цветы – символ любовной тоски, которую хорошо бы заткнуть за плюшевый коврик с мишками. Коврика Валентина не имела, но пообещала себе, как обычно, на обратном пути купить букетик из крашеного удушливого поролона. Дальше торговали «импортом», предлагая примерить «прям здесь, а я вас полотенчиком загорожу».

Вышла наверх с другой стороны. У ворот церкви вечная нищенка неумело дергала коляску, второй рукой она неловко прижимала к себе плотно увязанный куль, символизирующий младенца, с пришпиленной к нему бумажкой с печатью – будто бы выписку из его истории тяжелой болезни. И здоровый малыш давно задохнулся бы от тряски в этом тряпье.

А чуть в стороне толпа: два мужика жуликоватого вида предлагают подержать белых голубей. Толпа восторженно ахает, ухает вместе с ошалевшими птицами. Взял голубя в руки – плати. Но, кажется, никто не сердится на эту уловку. Тут же суетился остроглазый паренек. «Карманник, наверное». Валентина немного воспрянула от мысли, что это не ее сын.

В церкви батюшка внимательно смотрел на нее, но, кажется, не слушал, а припоминал, где мог ее видеть. На всякий случай Валентина не стала представляться: может, он приятель ее бывшего мужа и они потом станут обсуждать, как она приходила.

Батюшка, как оказалось, слушал:

– Вы все правильно сделали. Не пить, даже такую малость, – очень хорошее решение. Я не гадалка, предсказать, что от этого ваш сын перестанет делать ставки, не могу, но польза от жертвы Богу бывает всегда.

Втайне надеявшаяся, что священник высмеет ее замысел, Валентина понурилась.

– Сколько?

– Нисколько не пить, ни капли.

– Я имею в виду, сколько времени.

– Знаете, – через паузу ответил священник, – через десять дней начнется Великий пост – это прекрасный повод выполнить задуманное. И хорошо бы попоститься одновременно… – Встретив ее полный ужаса взгляд, засмеялся: – Ладно, ладно! Я все понял. Считайте, ничего не говорил, хотя и неправильно это.

Он встал, и Валентина поняла – время аудиенции вышло. Машинально стала искать в сумке очки, но ей все время попадался паспорт. Выудила из карманов рекламку пирожков и комочки чеков. Зачем-то достала и вновь убрала кошелек. Она не знала, нужно ли давать деньги за консультацию и сколько.

– Если будет невмоготу, приходите.

Оказывается, он все это время стоял рядом.

– Невмоготу?

Она почему-то не ожидала такого слова.

– Ну да. Вдруг тяжело станет. Или просто приходите.

Батюшка помахал в воздухе рукой над ее головой и ушел. «Перекрестил, – догадалась Валентина. – Теперь уж точно придется выполнять обещанное».

О своем решении не пить Валентина рассказала единственному приятелю, с которым они субботними вечерами ходили в кино, прихватив бутылку и пару стаканчиков. Он засмеялся не зло, но ехидно:

– Так ты теперь собираешься трезво оценивать современный кинематограф?

– Придется, видимо, в кино не ходить, – расстроилась Валентина.

– Глупости какие, – парировал Игорь. – Что-нибудь придумаем.

В Чистый понедельник Валентина пошла на прогон единственного спектакля, где у нее оставалась небольшая роль. Она почему-то никогда не задумывалась, что это забавное сочетание слов означает начало Великого поста, но диктор в телевизоре просветил.

Пока он рассказывал, Валентина вспомнила про обет и загрустила. В сильной тоске она посмотрела на нижнюю полку буфета, где стояло пять бутылок вина, купленных по причине распродажи. «И что, теперь ждать Пасхи, чтобы выпить их?» Тоска разрасталась на глазах.

Понурившись, Валентина открыла холодильник, чтобы достать куриное филе и салат на ужин, и вдруг заметила на дверце заткнутую салфеткой бутылку темного стекла, жидкости в которой плескалось на две трети. «Этого мне хватит на два дня! Открытым оно до Пасхи не доживет, не выливать же. Хороший продукт грех разбаза ривать».

Ужин враз приобрел яркие оттенки, так что даже отсутствие новинок в телепрограмме не огорчило. Она как могла растягивала удовольствие, отпивая маленькими глоточками. Некстати мобильник начал издавать призывные звуки:

– Как пост? Вернее, обет?

– Надоело поститься, – попыталась отшутиться Валентина. Но, решив быть честной, призналась: – Допиваю оставшееся.

Игорь засмеялся:

– Мать, ты прямо как Алан Маршалл, когда он бросал курить. Погугли, у тебя теперь полно времени. Цаловаю тебя, – бросил он и, как обычно, дал отбой, не дожидаясь ее реакции.

Утром вторника Валентина нехотя набрала «Алан» и «Маршалл». В ответ на запрос ей выпало, что этот австралийский писатель считался гуманистом и социальным документалистом. Добытая информация к чтению не располагала, однако дальше было написано, что, пережив в шесть лет полиомиелит, Маршалл навсегда остался инвалидом, но не сломался.

Открыла первый попавшийся сборник рассказов и через минуту начала улыбаться. Так и улыбалась полдня, пока не дошла до рассказа «Я бросил курить».

Дальше главный герой выкуривал последнюю сигарету с Фредом, безымянным другом и снова с Джорджем. Он занял пару штук у жены и принялся за подарки матери, отца, тети Мейбл, шефа, испытывая чувство за выполнение принятого решения.

Намек друга Валентина поняла, но это ее не остановило, и во вторник она опустошила бутылку. Теперь отступать было некуда – от обета не отвертеться.

Вечер среды получился грустным. Запитый водой ужин Валентина съела за семь минут. Дальше делать было нечего. Вопросительно посмотрела на выключенный телевизор, он ничего не ответил, намекая включить.

Раньше она бы достала кусочек сыра и под хорошее кино грызла его с вином. Или болтала с Игорем, не забывая подливать в бокал. Жевать пустой сыр было неинтересно, разговаривать не хотелось. Что хуже, она постоянно думала о пустой рюмке.

«Может, я все же алкоголик?» – грустно подумала Валентина, но мысль эту отвергла: не бывает алкоголиков от стакана вина в день.

Прошел день, другой, неделя. И хотя она каждый вечер вспоминала о невыпитом бокале и корила себя за решение, обет Валентина держала и к батюшке за разрешением от него не ходила.

А Игорь оказался не только хорошим другом, он прекрасно справлялся с ролью «команды болельщиков», каждый день спрашивая, как идут дела, и подбадривая ее забавными историями.

Но больше всего Валентину поражало, что на самом деле она очень легко жила «на трезвую голову». Лучше ей не стало, ни спокойнее или радостнее, но и не хуже. Поэтому Игорю она каждый раз честно отвечала, что у нее все хорошо.

Через две недели он не выдержал:

– Мать, что-то ты подозрительно блаженная. Все у тебя хорошо, а не пить – просто.

– Так я не вру. Мне действительно легко дается эта затея. Я думала, что быстро сломаюсь и буду жить как жила, но нет. То есть я бы с удовольствием выпила с тобой или бросила «вотэтовсе», но пока могу – не пью. Я только не могу понять смысла. Зачем я это делаю? В моей жизни ничего не изменилось. В жизни сына тоже. Он как приходил раньше в день аванса, так снова пришел. И опять придет – в получку. И тогда – зачем?

Ответа у Игоря не было, поэтому он перевел разговор на кино, напомнив, что скоро суббота.

– Тебе куплю безалкогольного вина.

– Не надо. Это какое-то лукавство с самой собой выходит. Если уж пить вино, то хорошее. А я не пью.

Он фыркнул, но как-то уважительно. С тем и попрощались.

В субботний вечер в торговом центре было немноголюдно. А возле касс кинотеатра и того меньше: с тех пор как появилась возможность любые премьеры смотреть в сети, куда-то ушла традиция проводить выходные в кино. Валентина в сети не любила.

Когда кто-то рассказывал, что скачал кино у «пиратов», она представляла себе, как на ее спектакль зрители пробираются тайком, не заплатив за билет. И ей нравилось смотреть на большом экране, чтобы ни одна деталь не ускользнула. Какие детали можно было заметить в мобильнике или в телевизоре, она не представляла.

Поджидая друга, Валентина по обыкновению изучала афиши, анонсирующие ближайшие премьеры, поэтому пропустила момент, когда сзади подкрался сын: букмекерский офис находился в соседнем помещении с кинозалом.

Он прекрасно чувствовал ее настроение и мгновенно подстраивался под него. Но сегодня не угадал, приняв задумчивость за слабость, поэтому практически безо всякого вступления перешел «к делу» и потребовал денег.

– Не дам.

– Тогда я завтра зайду.

– Ни завтра, никогда больше. То есть заходи, буду рада тебя видеть, скучаю. Но денег больше не дам.

Валентина слушала свой голос – он казался ей чужим. Будто внутри, в ее теле, поселился незнакомец, произносивший свой текст ее ртом. Незнакомыми казались и слова – она такое никогда не сказала бы, не сумела.

Сын тоже повел себя неожиданно. Он стал говорить гадости. Интуитивно находя болевые точки, он бил по ним шквальным огнем. Припомнил ее поступление и устройство в театр «через постель», что она бросила младенца-сына, то есть его, на нищую старуху, а сама жировала. Валентина и слушала, и не очень, ее больше занимало, как это ему удалось так быстро стать похожим на злобного Готмога – первого балрога армии злодеев из фильма «Властелин колец».

Внезапно Валентина увидела стремительно, будто скачками приближающегося Игоря. Он молча взял ее за руку и повел к фуд-корту выбирать еду.

Есть не хотелось, хотелось плакать и жалеть себя. Валентине было ужасно горько, больно и стыдно перед сыном (по ее вине ставшим нечеловеком) и перед наблюдавшими за ними людьми, которых она никогда не видела и, возможно, не увидит. Она украдкой огляделась и поняла, что вокруг никого не было. Оказывается, только в ее сознании безобразная сцена привлекла толпу зевак: отсутствие зрителей в кинотеатре неожиданно стало ее спасением.

– Я бы, пожалуй, выпила чего-нибудь.

– А давай завтра к художникам съездим и ты у них что-нибудь красивое купишь? – предложил Игорь.

Она вздохнула как можно жалостливее (искусством выражать страдания она овладела идеально), потянулась за морсом и – согласилась.

Вернувшись домой, Валентина никак не могла угнездиться в постели. Повернувшись в семьдесят восьмой раз, включила мобильник, чтобы проверить – не полнолуние ли. Она всегда плохо спала в эти дни. Полнолуние прошло неделю назад. Однако глаза чесались, как будто в них насыпали песка, а во рту стоял противный металлический привкус. Так бывало при незакрытом гештальте.

Перебирая события дня, вспомнила встречу с сыном и догадалась: не спится из-за него.

Может, к батюшке пойти, он же предложил приходить. Говорят, священники помогают.

Вытащив руку из-под одеяла, Валентина, не глядя, завела ее за голову. Туда, где на тумбочке лежал мобильник. Набрала на нем будильник, чтобы не проспать. С ощущением выполненной миссии она ждала благословенного сна. Будто насмехаясь, сон повис в сантиметре от ее головы и наблюдал, как тает ее решимость пойти в церковь.

«Все равно пойду, даже если часа четыре посплю», – попыталась застращать свой организм Валентина. Организм страшилку проигнорировал. Когда до звонка оставалось тридцать четыре минуты, она сдалась и выключила будильник. И сразу заснула.

Последние две недели поста дались тяжело. И хотя она привыкла обходиться за ужином водой с лимоном или яблочным соком, существовать в таком формате было откровенно скучно. И неприятно от того, что в жизни сына ничего не изменилось, несмотря на ее старания.

Но пожаловаться было не на что. Да и некому, несмотря на то что болельщик по-прежнему ежедневно интересовался ее состоянием. Игорю Валентина неизменно отвечала «все хорошо», иногда добавляя, что удивляется, насколько легко ей удается держать слово.

– Что-то тебе все легко да хорошо. Святая прям.

Услышав неприязнь, Валентина замерла, но, поразмыслив, подумала, что ей показалось, и решила не париться, тем более что других друзей у нее не было. Задумавшись, как вышло, что в ее жизни никого нет, Валентина неожиданно осознала, что после гадкой сцены в торговом центре сына она не видела.

Она не могла понять, плохо это или хорошо. На всякий случай договорилась с собой, что хорошо: как минимум деньги целы.

На радостях решила пойти на Пасху в храм. Продумала накануне наряд, чтобы побольше красного и блестящего – праздник же. За час до Крестного хода оделась, накрасилась – благо идти до храма минут двадцать медленным шагом. Присела на любимый стул и через мгновение вскочила. Не глядя в зеркало, сняла красное платье, смыла макияж и, надев старую длинную майку, принялась накрывать на стол.

В полночь все было готово. Под звон колоколов Валентина открыла долгожданную бутылку. Сделав первый глоток, чуть не заплакала: вино оказалось поддельным. По вкусу оно напоминало мокрый кусок картона. От неожиданности заломило в загривке. Подождала. Пересилив себя, отпила еще и облегченно выдохнула. Показалось! Наверное, забыла дать ему подышать. Или отвыкла от вкуса.

Валентина позволила себе выпить больше обычного – праздник же. Нельзя сказать, что ей стало плохо от чрезмерной дозы, но и теплое, уютное добродушное состояние тоже не пришло. Было скорее тоскливо и зудяще жаль, что она не пошла в церковь, но переиграть эту сцену оказалось невозможно – второго дубля Бог не предоставил. Если честно, и не хотелось.

А в понедельник, следующий за Пасхой, случилась беда. После репетиции секретарша худрука шепнула, что на прошлой неделе обсуждались планы на новый сезон, и, как она слышала, Валентину решили заменить.

Это была подстава от Бога: оказывается, зря она почти два месяца во всем себе отказывала. Может, и не во всем, но в главной радости точно.

– Я хорошая актриса. И ни в чем не виновата!

И что мне теперь делать, ЧТО? Как жить? – отчаянно и зло кричала Валентина, бегая по комнате и пиная стены ногами.

В очередной раз стукнув, услышала тихий звон. Оглянулась – ничего. Она пнула стену снова, звон повторился, но будто вдалеке.

Она вышла на кухню. Возле недопитой бутылки на столе лежал опрокинувшийся от стенотрясения хрустальный стакан. Прикасаясь боком к бутылке, он жалобно позвякивал.

Горько осела:

– За что, Господи? Я же выполнила условия игры! Бог ничего не ответил, поэтому Валентина решила сходить к священнику. Пусть он рассудит.

Батюшка будто светился. «У него праздник же, – подумала Валентина и удивилась своим мыслям. – Почему у него, а не у нас? У меня разве нет праздника?»

– Христос воскресе! – громко и по-детски радостно воскликнул священник.

– Спасибо большое. И вас с праздником! – Она достала из заначки самые умильные интонации. Он улыбнулся, и Валентина легко рассказала ему все-все. Про обоих мужей, сына, бабушку, невыполненное обещание заботиться о сыне, театр. Но главное – про обет – жертву, которую Бог не оценил.

– А вы чего ждали? Что через семь недель сын придет домой и попросит прощения, что муж вернется, а в театре все лучшие роли отдадут вам?

– Вы так говорите, будто мои усилия недостойны награды.

– То есть товарообмен: вы Богу пару бутылок, а Он вам – полную корзину подарков? Вы разве ради этого давали обет? А вы знаете, что, когда просишь у Бога чего-нибудь, надо всегда добавлять «если на это будет Твоя воля». А какая она была в вашем случае, ни вы, ни я не знаем. Но вы не расстраивайтесь, и дать обет, и исполнить его – это очень хорошо и полезно. Валентина смешалась. У нее было странное чувство, что ее одновременно и похвалили, и поругали. Батюшка тем временем продолжил:

– Как я понял, вы мечтали об освобождении сына от лудомании. А сейчас, когда он перестал к вам приходить за деньгами, вы поинтересовались, как он живет? Может, он освободился от своей зависимости или, наоборот, она его окончательно погубила?

Валентина возвращалась домой по тропинке желания – срезав дворами пару шумных улиц, потому что так было короче и удобнее. И потому, что ей очень нравилось, что она вроде как идет напрямик, а по-ученому это называется красивым названием «тропинка желания».

Почему-то только сейчас, проходя задворками мимо помойки, устроенной в выщербленном, давно неработающем фонтане, она неожиданно поняла, что наступил ее самый любимый момент в весне, когда всё в изумрудной дымке едва проклюнувшихся листьев. Когда кажется, будто новенький, свежий, весенний дух поселился на всей планете. С возрастом листья огрубеют, и все забудется, но эти дни Валентина всегда ощущала как полное счастье.

Через десять дней сын снова пришел просить денег. Значит, жив. Затаившись в комнате, она не открыла ему. Что делать дальше, решить не могла.

В театре скоро выяснилось, что секретаршу уволили за лживые сплетни.

В храм Валентина больше не ходила.

Родилась в 1998 году в Барнауле. Окончила социологический факультет Алтайского государственного университета, магистратуру по литературному мастерству в Высшей школе экономики. Печаталась в журнале «Алтай» и «Культура Алтайского края».

Сергей Петрович просыпается в семь, но остается под одеялом, пока хозяйка дома, у которой он снимает холодную комнату в пристройке, не закончит свои утренние дела. Сергей Петрович слушает, как хозяйка скрипит пружинами старой кровати, как хлопает дверцами шкафа в поисках очередного засаленного халата, как идет на кухню, топит печь, ставит чайник, включает газ, тщательно прочищает горло и сплевывает в эмалированное ночное ведро. До Сергея Петровича доносится сопливый запах геркулеса, сваренного на воде, чавканье, хлюпанье, протяжные вздохи. Тут уже можно, конечно, встать, зайти на кухню, дождаться от хозяйки предложения позавтракать и избавить себя от необходимости что-то готовить, но Сергей Петрович продолжает лежать в зимней синей темноте утра и цепенеть.

Сергей Петрович пытается думать о маме. Сегодня мамы нет уже двадцать пять лет, вспоминает Сергей Петрович, и хочет сделать скорбное лицо, но непонятно, как его делать, да и зеркала в комнате нет. Как проверить, что лицо выходит именно скорбное, а не какое-нибудь еще – например, недовольное или, не дай бог, брезгливое. Сергей Петрович решает не менять выражение лица. Пусть уж лучше остается как есть, думает Сергей Петрович.

Сергею Петровичу было девять, когда не стало мамы, и он ее плохо помнит – так, какие-то обрывки. Черное скользкое платье в горошек, которое маленький Сергей Петрович не любил, потому что, когда мама была в этом платье, маленький Сергей Петрович бесконечно сползал с ее коленей. Толстые очки. Какая-то стрижка. А может, просто высокий хвост? Торт «Наполеон» на Новый год. Красный шрам на коленке. Или это у него, у Сергея Петровича, на коленке?

К девяти в доме теплеет. Хозяйка шуршит пакетами с мусором. Уходит. Сергей Петрович все-таки встает, натягивает носки, предварительно их понюхав. Нормально. Натягивает носки, брюки, рубашку, свитер. Идет на кухню в поисках остатков каши. Каша уже подсохла, покрылась желтоватой корочкой и потрескалась. Нормально. Сергей Петрович ест прямо из черной с одного бока кастрюли, задерживая дыхание, чтобы не слышать вкуса. Надо думать о маме.

Надо пересчитать деньги. На дорогу до кладбища, на сигареты, на цветы. На цветы не хватает. Сергей Петрович берет с подоконника маленький кактус и сует в карман куртки. Надо думать о маме. Откуда ему знать, любила ли мама кактусы. Может, и любила. Чем плох кактус? Уникальное растение. Способно выживать в самых засушливых районах. Сергей Петрович жил в Индустриальном районе – он (район) был не особенно засушлив. Вот и сегодня дождь со снегом.

Сергей Петрович выходит на улицу, здоровается с соседкой Катей. Катя третий год ходит в одной и той же юбке и к тому же беременная. Третий год все никак не родит. Время, говорят, сейчас такое, что и рожать страшно. Сергей Петрович хочет думать о маме, но думает о времени. Через три минуты должен подойти трамвай, и нужно ускориться. Сергей Петрович ускоряется. Трамвай, произведенный концерном «Татра», подходит.

Сергей Петрович едет в трамвае, произведенном концерном «Татра». Сегодня воскресенье, и трамвай едет сам – у водителей выходной. У большинства населения Индустриального района тоже выходной, так что трамвай почти пуст. В трамвае Сергей Петрович садится у окна, залепленного объявлениями, и решает думать о маме. Скользкое платье в горошек, высокий хвост, а может, какая-то стрижка…

В трамвай заходит человек с собакой породы дворняжка. То есть, строго говоря, дворняжка – это никакая не порода, а скорее ее, породы, отсутствие. Дворняжка садится неподалеку от Сергея Петровича и говорит:

– Ульяновск. Тебе на «-ка».

Сергей Петрович говорит:

– Камбоджа.

Дворняжка говорит:

– Ты дурак? Это напиток.

Сергей Петрович говорит:

– Напиток – это комбуча.

Человек с собакой породы дворняжка выходят из трамвая. Сергей Петрович пытается представить, какая комбуча на вкус.

Трамвайное кольцо – это конечная. На конечной Сергей Петрович выходит и идет мимо пятиэтажек к базарчику за сигаретами. Базар кипит, как забытый на плите бульон. На самодельных столах из палет – банки с соленьями и домашней горчицей, компотом и сушеными травами. Пахнет копченой рыбой и колбасой, тоже копченой. Гамаши и носки, заботливо перетянутые продавщицей бельевой резинкой, припорошило снегом, который, впрочем, наверняка скоро растает. Сергей Петрович находит тетеньку в коричневой дубленке, торгующую сигаретами, и говорит:

– «Максим» красный пачку.

Тетенька достает коробочку с «импотенцией».

– А мертворождения нет у вас? – спрашивает Сергей Петрович.

Тетенька не меняет положения своего тела. Возможно, шуба ей мала, а двигаться в тесной одежде крайне неудобно.

– У меня восемь подписчиков в ватсапе, – решается надавить на тетеньку Сергей Петрович.

И все-таки приходится брать «импотенцию».

Надо думать о маме.

Конечная трамвая – это начальная автобуса номер 54. Автобус номер 54 идет за город, вдоль частного сектора, выезжает на трассу, а затем останавливается у кладбища. Сергею Петровичу как раз надо на кладбище, и он курит красный «Максим» и ждет автобус номер 54.

Автобус подходит. В нем уже сидят люди. Преимущественно с цветами. Сергею Петровичу ужасно стыдно, что он без цветов, поэтому Сергей Петрович достает кактус и говорит:

– Мама очень любила кактусы.

Автобус сочувственно кивает.

Автобус трогается.

Автобус едет по узким улочкам, по бокам которых теснятся одноэтажные домики. Иногда попадаются двухэтажные, но окна вторых этажей всегда проваленные, черные. Не приживаются здесь вторые этажи, что ли.

Сергей Петрович снова пытается думать о маме. Но автобус трясет на нечищеной дороге, и геркулес в животе неприятно перекатывается. Сергея Петровича тошнит. Кактус колется, особенно если засмотреться в окно и забыть, что кактус в руках, а руки без перчаток, потому что перчатки Сергей Петрович потерял еще в прошлом месяце, вернее потерял он одну перчатку, но не станешь же носить одну перчатку, это же как-то неприлично. Сергей Петрович несколько задумчив, потому как перебирает варианты вкусов комбучи. Комбуча, кактус, геркулес. Комбуча, кактус, геркулес.

Комбуча.

Кактус.

Гер-ку-лес.

Автобус уже давно едет по трассе. Автобус останавливается и вываливает пассажиров в коричневый сугроб. Сергея Петровича автобус вываливает тоже. Кактус больно впивается в щеку при падении.

От остановки тянется протоптанная дорожка к кладбищенским воротам. У ворот продает цветы та же женщина в коричневой дубленке, что продавала сигареты на базаре. Сергей Петрович не хочет проходить мимо нее, поэтому минует главные ворота и перелезает на кладбище через забор. Куртка рвется под мышкой, из куртки выныривает беловатый пух.

На кладбище не так слякотно, как в городе. Ровненькие кресты, оградки, кривые скамеечки. Голубь у помойки ест куриную ногу. Голубь говорит:

– Новосибирск. Тебе на «-ка».

Сергей Петрович благоразумно не отвечает.

Вороны каркают, люди крошечными лопатами счищают снег с могил. Зачем его счищать, думает Сергей Петрович, в белом гораздо красивее. Надо искать маму.

Сергей Петрович ищет маму, рассматривает фотографии на крестах, читает фамилии. Переполовенко, Осипенко, Лыкова, Нефть. Гы-гы, смеется про себя Сергей Петрович, Нефть.

Сергей Петрович обходит кладбище трижды, но нужной могилы не находит. Какое это кладбище? Белозерское? А мама на каком? Может, на Белозерском папа, а мама на Приозерском? Или бабушка на Приозерском, а папа…

Сергей Петрович устало машет рукой, выбрасывает кактус на дорогу и идет на выход. Голубь у помойки доел куриную ногу и принялся ворошить фантики от конфет.

Автобус номер 54 уже стоит на остановке, готовый к возвращению в город.

Звонок не работал, тяжелая металлическая дверь вглядывалась в меня своим единственным глазом, в подъезде душно пахло свежевымытым бетоном. Я постучала еще несколько раз, смутно надеясь, что в тишину лестничной клетки все-таки прорвется скрип заржавелых дверных петель. Но было тихо, только где-то наверху слабо позвякивало ведро с водой.

Я вышла из подъезда в мелкий сентябрьский дождь, скормила ларьку сторублевую бумажку и, получив взамен ребристую бутылку из зеленого стекла, принялась рассматривать витрину. Удивительно, как среди вездесущих супермаркетов, торговых центров, обшитых кислотными металлокассетами, однотипных новостроек еще выживают крошечные островки родом из девяностых: пузатые синие ларьки с выгоревшими этикетками за пыльным стеклом. Детьми мы бегали сюда за «Холодком». Его вкус, отдающий мылом и фруктами, будто и сейчас стоит у меня во рту.

За ларьком торчал знакомый забор детского сада, и я двинулась к воротам. Как будто решила, что, не застав Гошу дома, смогу найти его на одной из площадок с лесенками и полупустыми песочницами – все такого же худосочного, кудрявого, протягивающего мне конфету без обертки, зато в кошачьих волосах и катышках от кармана.

Человеческая память часто изменчива и потому – ненадежна, но я помню тот далекий зимний день лучше, чем день вчерашний. Помню, как кололись и бесконечно сползали ненавистные голубые колготки, как тошнотворно и немного сладко пахло какао с молочной пенкой, как Гоша жмурился и пил мою порцию этой обязательной детсадовской дряни, лишь бы избавить меня от нравоучений воспитательницы. Помню пестрое, скользкое платье тихой нянечки, тоскливый запах утренней каши с желтым кругляшом масла, мягкие белые простыни в тихий час, от которых веяло хлоркой и почему-то батареей.

Мы с Гошей были в одной группе: у него на шкафчике – наклейка с яблоком, у меня – с малиной, а на тихом часе наши кровати стояли рядом, и целых два часа в день я могла локтем чувствовать его локоть. Мне это было приятно. Сад казался тюрьмой с распорядком, утомительными походами на улицу ровным строем (это только так говорится «на улицу», а на самом деле – на крошечный прямоугольник площадки), назидательным тоном воспитателей и прочими тяготами детсадовского режима. Единственное, что примиряло со всем этим, – дружба.

В тот зимний день Гоша запланировал побег. Нарисовал на тетрадном листе детальный план вонючими цветными фломастерами, тайком притащил из дома пачку печенья. После прогулки (а на самом деле – бессмысленного ковыряния в сугробах) мы с Гошей послушно встали в строй, соединив варежки с налипшими комьями снега, но в группу не попали. Спрятались за желтого металлического жирафа.

Гоша, шурша болоньевыми штанами, пыхтел и лез через ограду. Оказавшись по ту сторону детсадовской жизни, он крикнул: «Давай, я тебя ловлю». Но я смотрела на Гошу и не могла понять, кто из нас взаперти.

В саду мы часто глазели на прохожих (особенно на детей, которым почему-то можно было разгуливать со своими взрослыми на воле в будний день) и завидовали. И я тоже, конечно, провожала взглядом каждого идущего мимо в полной уверенности, что обычная жизнь идет за забором только вечером, когда мама забирает меня домой. А днем, казалось мне, во внешнем мире должно происходить нечто особенное, таинственное. Но теперь в этом внешнем мире стоял Гоша и подпрыгивал на месте то ли от холода, то ли от нетерпения и страха быть обнаруженным.

Пошел снег – такой, словно прорвало облачный кран, – крупный, частый, мягкий. И я никак не могла понять, как он движется: сверху вниз или наоборот. Перелезать через забор, чтобы снова оказаться за ним же, казалось глупым, и я просто застыла, уподобилась сугробу, пока не послышались крик воспитательницы и нянечкины причитания.

Гоша дулся на меня весь день. Я даже предложила ему свою булочку с маком, выданную на полдник (пожалуй, единственное, что я могла съесть в саду с аппетитом), но он отказался. Мы помирились через несколько дней, но тот случай с побегом так и остался в памяти обоих тревожным пятном.

Даже если ты девушка, опрометчиво стоять с бутылкой, торчащей из черного пакета, перед воротами детского сада и высматривать там свое прошлое, так что я снова пошла в сторону Гошиного дома. Где ты сейчас, за каким забором?

У подъезда голуби лениво ворошили клювом склизкие комья пшенной каши, любезно выброшенной из окна какой-нибудь старушкой. Повсюду темнели лужи. Слабо пахло сыростью и помойкой.

На детской площадке несколько мальчишек возились с велосипедом. Велосипед был старый, с россыпью облезлых наклеек и засохшей грязи. Я стала смотреть на ребят, но видела все равно другое: холодное сибирское лето, дачный поселок, разделенный надвое железной дорогой, соседние с Гошей участки и дырку в дощатом заборе, через которую мы бегали друг к другу в гости.

Нам было по четырнадцать, а в этом возрасте уже нельзя задружить с кем-то просто так – должны быть некие связующие обстоятельства. Например, велосипед. В наше садоводство почему-то не приезжали девочки моего возраста, но долгое время меня это совершенно не волновало: у меня был Гоша, мы строили шалаши, лишались бровей и ресниц над кострами, тайком бегали купаться на мутный котлован. Но потом Гоше подарили бэушный велосипед, и он стал дружить с местными мальчишками. Они целыми днями гоняли дорожную пыль и плющили пластиковые бутылки, просовывая их к колесам в попытках выдать свои драндулеты за мопеды. Я отчаянно хотела в компанию, но меня не принимали: велосипеда не было. До дня рождения было далеко, а мне нечем было шантажировать бабушку: обыкновенное «давай ты мне купишь велик, а я буду учиться на одни пятерки и каждый вечер мыть посуду» не работало. Я и без того была отличницей, а мягкий напор теплой воды, шапка пены на пористой губке и тихий скрип чистых тарелок всегда успокаивали меня.

Я злилась на всех мальчишек мира, велосипеды, посуду, пятерки. Я почти начала злиться на Гошу, но однажды утром обнаружила у крыльца нечто велосипедообразное. Ржавая рама, кривой руль и два разных колеса: одно большое и тонкое, как у шоссейника, а другое маленькое, со спущенной ребристой шиной. Оказалось, Гоша нашел на помойке три сломанных велосипеда, разобрал их на части и слепил нечто, напоминающее дряхлый мотоциклетный скелет. Но главное – этот скелет работал. Сейчас пальцы на моих ногах сплошь покрыты тонкими белесыми шрамами: тормозить на моем первом велосипеде приходилось ногами.

Радость была недолгой. Оказалось, что мальчишки не принимали меня вовсе не потому, что у меня не было велосипеда. Я девчонка, и, хотя моя коллекция наклеек с полуголыми женщинами из рублевых жвачек всегда была богаче и разнообразнее всех, никто не хотел видеть меня в мужской компании. Кроме Гоши, но он только грустно и виновато смотрел на меня (написала бы – «сдвинув брови», но, во-первых, это штамп, а во-вторых, никаких бровей у Гоши не было, потому что я очень любила пулять в костер жидкостью для розжига).

А потом он предложил мне сбежать. Я спросила, почему именно сейчас, а он ответил, что раньше предложить не мог, ведь на его велосипеде нет багажника, чтобы посадить меня, а теперь мы оба на колесах и багажник не нужен. Но я видела, что дело не в багажнике, а в новом синяке на правой скуле и недавно возникших кроссовках Гошиного отца на крыльце их домика.

Я не хотела бежать, потому что мы не в тепличном «Простоквашино», и жизнь после побега без усатых котов и работников почты виделась мне весьма туманной. К тому же я жалела бабушку, наше мирное сосуществование, ее тонкие ноздреватые блины по утрам. Но Гоша так смотрел на меня и его скула так переливалась на солнце, будто разлитый в луже бензин, что отказать я не могла.

Приготовления заняли только вечер: мы сделали бутерброды и набрали в рюкзак кислых вяжущих яблок с чахлого дерева дяди Славы, нашего соседа, который всегда что-то отмечал и брезговал этими яблоками даже закусывать. Ночи в августе холодные, но, когда я доставала из бабушкиной сумки кошелек и выуживала из него несколько мятых пятидесятирублевых бумажек, моя футболка противно и липко потемнела на спине и под мышками.

Потом мы медленно ехали вдоль железных путей и молчали. Редкие фонари горели, но их света недоставало, чтобы видеть дорогу, и мы двигались на ощупь. Скоро в животе потянуло от голода, и мы остановились у обочины перекусить. Темный холмик, на котором я устроилась с бутербродом, оказался мягким и теплым. Гоша долго тыкался губами в яблоко, но не кусал, и это меня раздражало. Я слабо помню, что он говорил в ту ночь – что-то о светлом будущем, где мы не будем зависеть от взрослых, о возможности жить как хочется, говорить как думается. Я слабо помню его путаную речь, потому что холм, на который я приземлилась, оказался муравейником. Мой зад загорелся сильнее, чем горло от красного «Доширака».

Я орала, Гоша стряхивал с меня крупных муравьев с красными тельцами, а потом поливал меня водой из бутылки. Ехать на велике я не могла, и нам пришлось идти обратно в поселок пешком. Мы вернулись под утро, бабушка еще спала, и я тихонько положила деньги обратно в ее кошелек и легла в кровать. Холод простыней успокаивал, и мой зад потихоньку остывал.

Остаток дачного лета Гоша провел в компании мальчишек.

Из подъезда вылетела черная такса, за ней тянулся поводок, на конце которого лениво плелся немолодой мужик в домашних тапочках. Я придержала дверь и нырнула внутрь, надеясь застать кого-нибудь из Гошиных соседей.

И застала – того самого дядю Славу, чьи яблоки мы воровали исключительно любопытства ради. Дядя Слава не узнал меня, но пригласил поужинать вместе: на липком столе с блестящими кругляшами от стаканов стояла сковорода с жареной картошкой, хлеб и бутылка «Петровича». Яблок не было, и почему-то именно это (а не грязь, нищета, тягучая безысходность и одиночество обстановки) расстроило меня больше всего. Я вежливо поинтересовалась, срубил ли он ту старую яблоню, и дядя Слава узнал меня и ответил, что да, срубил к чертям и вообще засадил весь участок картошкой, потому что в картошке – сила и жизнь, а от яблок у него понос.

Я села на край расшатанной табуретки и почувствовала, что джинсы прилипли к сиденью. Взяла вилку и, украдкой протерев ее обратной стороной футболки, принялась делать вид, что тоже принимаю участие в трапезе. Потом я спросила про Гошу, и дядя Слава налил мне «Петровича» в стакан, из которого недавно, кажется, пили кофе (или разводили отраву для колорадского жука, потому что цвет, в общем-то, тот же). Я сказала, что не буду пить водку, потому что во мне уже бултыхается пиво, а смешивать я не люблю. А дядя Слава сказал, чтобы я смешивала и не выделывалась, потому что Гоша в тюрьме.

Из стакана все-таки пили кофе, так что «Петрович» отдавал дешевым «Максимом».

Мы долго сидели с дядей Славой и слушали, как соседи смывают воду в туалете. Потом я отклеилась от табурета и пошла к себе домой, легла на диван и принялась трезветь. Утром написала знакомым и выяснила, что Гошу забрали за пост на странице в «ВК». Потом на этой же странице нашли сохраненные несколько лет назад картинки с символикой, похожей на шрам Гарри Поттера, помноженный надвое, и срок увеличили до трех лет. Мысленно порадовалась, что давно снесла все социальные сети, и тут же за эту радость почувствовала тошнотворный стыд, который долго еще выходил из меня в туалетные недра вместе с «Петровичем» и картошкой.

Я помню нашу последнюю встречу с Гошей. Он жил тогда в старом полуразрушенном доме вместе с отцом. У отца обнаружили рак, и когда-то огромный, пышущий жаром и беляшом мужчина удивительно быстро превращался в неприметное растение, худосочное и высохшее, как яблоня дяди Славы. Мы с Гошей лежали на продавленном диване и слушали прерывистое, хриплое дыхание умирающего за стенкой человека. Шел сильный дождь, и с потолка капало в тазы и ведра. От дивана пахло затхлыми простынями и кошками. Я спросила у Гоши, почему они больше не берут котов, а он зачем-то меня поцеловал. Больше ничего не было. Мы лежали так до утра и соприкасались локтями, а утром я уехала в аэропорт. Я улетала в Москву, а Гоша оставался, и я в который раз чувствовала себя, как в детстве: словно между нами сетчатый детсадовский забор или муравейник. Гоша сказал, что прилетит позже, когда будет понятно, что с отцом. Я подумала, что это нелепое выражение, потому что всем уже понятно, что с ним. Гоша так и не прилетел.

Когда я уходила, он сказал что-то вроде детсадовского «я тебя ловлю» и пошуршал спортивными штанами, переминаясь с ноги на ногу.

Освободившись от ужина, я вспомнила, что мы с Гошей не только ели противные яблоки дяди Славы, но и зарывали семечки от них везде, где только можно. Пузатый бело-голубой пазик отвез меня к воротам СНТ, и я долго пробиралась через грязь и мусор к старому котловану. Все было почти так, как в детстве, только котлован помутнел сильней и пах сладковатой гнилью, а неподалеку плодоносила молодая яблоня.

Родилась в 1999 году в Ростове-на-Дону. Прозаик, драматург, инженер, младший научный сотрудник. Выпускница писательской мастерской Ани Гетьман и школы писательского мастерства Band.

Тонкая струйка пота текла по коленке. Она миновала отворот юбки, пересчитала встретившиеся на пути волоски, уже была готова отдаться страстным объятьям серого носка – но встретила только сорокалетнюю руку, хлопнувшую и размазавшую. Как будто ее приняли за комара. Будь у струйки хоть немного достоинства, она бы обиделась. Еще как!

– Следующий.

Гала сидела на стуле и то покачивалась взад-вперед, то метала взгляд из стороны в сторону, то замирала и задерживала дыхание. Ну уж нет, никто не будет считать ее за дуру! Никто не будет шутки шутить! И если кто-то подумает, что она из простых, то мигом раздумает! Потому что почему кто-то решил, что может издеваться? Кто-то решил, что может отравить ее ядом? Кто-то решил, что может взорвать ее дом? Кто-то решил, что может подарить ей жуков? Или, может быть, поздравить ее с днем рождения, который, вообще-то, был аж три месяца назад! Мокрый, помятый, жалкий листочек бумаги с ее фамилией и инициалами выглядел грустнее любой выкопанной картофелины, и Гала мечтала, чтобы вместо августовского полудня на скользком синем кресле Почты России в него была завернута конфета. Гала снова хлопает и размазывает что-то по своим ногам.

– Следующий.

Живая очередь медленно превращалась в мертвую. До окна номер четыре было еще три взрослые головы и два слезящихся детских глаза – то ли от обиды, то ли от плюс тридцати. Гала замыкала цепочку, и от этого было невероятно обидно – ну пусть придет хоть кто-нибудь и встанет следом, чтобы она не чувствовала себя последней неудачницей. Неужели так сложно?

Гала сжала свои губы, свои зубы, свои брови и кулаки. До чего же ей не нравились жалюзи в этой комнате! Будь ее воля – никаких жалюзи бы не существовало, а тех, кто их вешает, самих бы того этого. Ненавидела Гала жалюзи.

А любила – шторы. Зеленые, блестящие, золотые. Да, золотые ее любимые. Она бы купалась в шторах, если бы они были морем. Еще в детстве мама шила лучшие шторы на свете, объясняла Гале расчеты, учила пользоваться машинкой и утюгом, разрешала трогать шторы, кутаться в них и долго-долго стоять. Она же рассказала Гале, как важны шторы, и вообще не просто так, и вообще не только для интерьера. Шторы защищают от негативной энергии и сглаза. Если упала – будут потери. Разорвались – к раздору, а выбрасывать нельзя ни в коем случае. И отдавать нельзя никому, иначе те, кто примет подарок, будут тобой управлять. В общем, мама все Галино детство делилась с ней мудростью. А Гала очень любила шторы.

– Следующий.

Когда Гала впервые пришла в «Мастер Часочек», ей было страшно. Она, двадцатидвухлетняя, представляла, как ее обступает толпа мужиков, придумает какое-нибудь посвящение, обязательно обсмеет и будет размазывать насмешки по ее лицу до конца дней. Руки дрожали, когда она встала за стол. Руки дрожали, когда она услышала шутку про секс. Когда услышала пятую. Десятую. Щипок. Ладонь на пояснице. Замахнулась.

И потом руки уже не дрожали. Однажды она даже, страшно подумать, но как смешно – надурила клиента! Мужика, возможно, его звали Макс, а возможно, не Макс, который пришел заказывать персональный пошив, но почему-то сразу врезался в глаза и память неприятным бурым пятном. Пошутил – говорит, мол, что это такая нимфа делает в таком месте. А Гала не нимфа!

Сказал, нужны однотонные шторы на четыре комнаты, потолки три двести, карниз четыре, цвет умбра. Гала скорчилась в дружелюбии. Гала рассчитала и пошла резать.

И Гала… Гала рубанула ткани на 5 сантиметров меньше и еще и умбру жженую взяла. Пусть теперь в ужасном доме живет. С Леной из освещения ржали весь вечер потом! Господи, как хорошо, что шеф не узнал.

– Следующий.

А по ногам снова текла струйка. Хоть бы не месячные. За Галой наконец-то появился замыкающий – и она была счастлива. Но воздух… С каждым новым «дзынь» дверного колокольчика Гала начинала все больше ценить то, чего в избытке на улице, весной, зимой и осенью. Дзынь!

Вертолетное вжжжжжжжж – бам!

В Галу врезается непонятное, маленькое, серое Что-то. Она барахтается руками в воздухе, старается отогнать от себя чудовище, защитить честь, достоинство и жизнь, ничего не происходит, что-то все еще на ее одежде, оно сидит, оно двигается, Гала дергает ногами, извивается, хочет снять майку, толкает одним локтем, другим, мычит, кричит, умоляет, визжит, задевает ногой свой пакет. Хлопает! И чувствует – воняет.

А еще видит, как по полу разметались яблоки, конфеты, пачка макарон-«бантиков» и упаковка сосисок. И пакеты. Гала бросилась на колени, собирая все вместе в большой зеленый из «Пятерочки», аккуратно пересложила в четыре раза два запасных пакета, прогладив по краям. На всякий случай.

Господи, как же воняют клопы-черепашки и как их ненавидит Гала – еще, наверное, больше, чем жалюзи. Была бы она в Гарри Поттере, клоп-черепашка стал бы ее боггартом. Вот бы это кто-нибудь понял.

Семен понимал.

– Следующий.

Август 86-го был особенным.

Гала тогда была студенткой техникума легкой промышленности, училась средне и не старалась поймать ни одной звезды. Их с одногруппницами отправили на практику в соседнее поселение – убирать свеклу и проводить дни в поле и жаре. Они вставали в 4:30, умывались, ели пресную пшенку и работали до полудня, проходя ряд за рядом, ряд за рядом, ряд за рядом. Отдыхали час – и снова ряд, ряд, ряд. Гале, можно сказать, нравилось – но она очень завидовала закройщицам постарше, которых отправили на абрикосы.

Перед их полем и справа была трасса, сзади – лесополоса, а слева – бесконечность из сотни гектаров пшеницы. На ней постоянно гудели тракторы и комбайны, ругались мужики, жатки с плугами ревели и плакали. Они трудились по тому же графику, что и Гала, но она всегда думала, что получается у них больше и сильнее.

Однажды, даты Гала не запомнила, она подошла к лесополосе, чтобы просто по-человечески обнять дерево и постоять в тени в свой перерыв. Ее покой быстро разбился о рыжую голову, выглянувшую из-за кустов.

– О, хэ, привет!

– Привет.

– Не знал, что тут кто-то еще ходит! – Веснушки щек расползаются, как плюс и плюс магнитиков.

– Я люблю здесь быть в перерыв. Я вообще-то Гала.

– А я Семен.

И, как в любимых Галиных романах, – закрутилось.

Они были везде и нигде, пусть и почти постоянно порознь, но всегда-всегда вместе. Гала носила ему половину своего обеда, а он показывал, как продувать комбайн, чтобы сухая пшеница не подпалилась от жара, она бегала к нему по сырой земле без обуви, а он всегда забывал помыть руки перед сильными-сильными объятиями. Они целовались, скрываясь за стволами лиственниц, врали своим, смеялись шепотом и старались много не улыбаться при всех. Много молчали и много смотрели в глаза. В один из дней Семен представил ее механизаторам, и старший разрешил им вместе прокатиться на тракторе! Гале не понравилось пекло, сидеть в металлической кабине на половинке сиденья тоже. Но рядом был Семен.

В предпоследний день практики Гала узнала, что у ее соседки был с собой фотоаппарат – крутейший «Зенит-11». Упросила. Уболтала. Последним снимком этой поездки стала Гала. И стал Семен. И почему-то стало так важно, так важно, чтобы этот снимок был именно у него, чтобы он никогда не забыл, чтобы он всегда помнил. А она не забудет точно, ведь это был самый особенный август.

Но адрес Гала Семену не дала. Вопросы о мужчинах всегда воспринимались ее матерью с особой строгостью – Гала боялась гнева и отречения. Она предложила сама отправить фото после проявки.

Так у нее остался адрес его московской квартиры, а у него – совместная фотография, единственное напоминание о совместном прошлом. На фотографию он не ответил. А бумажка, так по-дурацки оставленная в кармане шорт, растеклась и разлезлась всего после одной стирки.

– Следующий.

Галу пихнули в спину. Ой. Она подошла. Протянула бумажку, безуспешно пытаясь ее разровнять.

– Ваш паспорт.

– Мой?

– Ваш.

– Что?

– Паспорт.

– А.

Гала ищет паспорт в дырке подкладки – и в конце концов достает. Протягивает.

Работница почты с «эхххх…» и глазами, разочарованными от предстоящего движения, поднимается и идет в тайную комнату. Гала щурится и жалеет, что не может видеть сквозь темноту. Теребит желтым, покоцанным ногтем – в цвет сумки, сама подбирала! – наклейку «соблюдайте дистанцию 1,5 метра», справа бабушка забирает пенсию, слева вторая оплачивает «за газ», глаза ребенка все еще слезятся, завтра на работу хочется и не хочется одновременно. О, телефон! Гала щупает карманы – взяла. Просто в «Пятерочке» могла оставить на кассе. Но все хорошо. Где женщина?

– Вот. Заполните обратную сторону извещения и отдайте мне. Сл…

– Знаете, а ведь я не знаю!

– Что?

– Не знаю, от кого посылка! Ужас, правда? – прикрывает рукой рот и смеется.

– Да уж, ужас.

– И совсем не понимаю, что внутри!

– Еще хуже.

– Ну ладно, я домой!

– Девушка, ваша посылка.

– А.

– Следующий.

Гала звенит дверным колокольчиком и после первого уличного вдоха начинает снова любить жизнь. Она чувствует, как от предвкушения все чешется. Хочется раздеться, разуться и побежать – запрыгнуть в автобус, запрыгнуть в квартиру, закрыться на два замка и «ночник», сесть в гостиную, возможно даже, зажечь свечу. И открыть.

Проходит квартал, второй, третий. Поворачивает направо. Находит свое место на оранжевой остановке. Стукает носком кроссовки: раз, раз-два-три, раз, раз-два-три.

– Гала!

Лена.

– Гала, ты домой? Я сегодня на смене была, ой, хорошо, что встретила тебя, вместе поедем. Сегодня, прикинь…

– Я не домой.

Гала злится, она не хочет сегодня общаться с Леной. Лена всегда была болтуньей, всегда хотела говорить, всегда. Понятно, почему она продает лампочки – так много трындит, как будто у нее лампочка во рту застряла. Гала решает идти пешком.

Гала срывается на бег, подражая зеленому моргающему человечку под маленьким черным козырьком. Гала разгоняется, как собака динго за диким кроликом. Как умный крокодил, который научился перелезать через ограды и теперь всех съест. Гала несется – и несет с собой то, что теперь кажется ей сокровищем в голубой коробке.

Прыжками на четвертый без лифта, ключ капризничает и долго не вставляется в скважину, поворот один, два, три, блин, второй ключ, поворот один, два, три, ручка вниз, дверь на себя, хлоп!

Боже, как изумрудный вписывается в ее спальню. Гала задерживает полный рот воздуха. Ну до чего!

Черт, задумалась – бряцает на кровать посылку, садится рядом. Уже вечер, но так светло, что можно обойтись без свечи. Гала рвет светло-синюю упаковку с адресом, открывает крышку и сверху видит пожелтевшую фотокарточку со следом от кофейной капли. Возможно, свежей. На ней на краю поля стоит она – в майке, высоких шортах и соломенной шляпе, щурится, улыбается. А рядом – парень, настолько рыжий, что видно аж сквозь черно-белую пленку. Гала снова задерживает дыхание.

Переворачивает фото и видит неровные черные буквы, местами слишком вдавленные, а местами – слишком поверхностные.

Гала раскидывает руки и падает на кровать.

Прозаик. Родилась в 1983 году на Дальнем Востоке. Окончила Саратовский государственный университет имени Чернышевского. Работала редактором и заведующей отделом комплектования и обработки литературы Централизованной городской библиотечной системы. Финалист международного литературного конкурса «Петроглиф-2022». Второе место в номинации «Лучший прозаик» II Международной литературной премии имени А. Серафимовича. Лауреат премии альманаха «Царицын» в жанре «Проза». Участник Литературной резиденции в Пятигорске от Ассоциации союзов писателей и издателей, а также мастерских для писателей Юга. Полуфиналист конкурса «Современный российский рассказ» от «Роман-газеты».

Приходили, хлопали дверью, шуршали пакетом, перешептывались, двигали деревянными ножками по паркету, снова уходили, где-то за стеной срывались в смех, топали маленькими копытцами, визжали. Обитаемый дом. Воздух комнаты стал совсем квадратным, остроугольным.

Может, все же скорую? Жена встала где-то позади свинцовой головы – отдельной от тела, отвергаемой, положенной на каменную подушку. Ничего не говори больше, выйди – Ожегов с трудом узнал свой голос. Было бы давление, температура – что угодно, чтобы оправдать собственное бессилие из-за мигрени. У Пилата тоже была мигрень. Только вот у Пилата еще был Иисус.

Возвращался медленно. Геометрические очертания мебели, запах терна, высоко над – возня соседей. Все неизбежно проступало, уже узнавалось. Смог попросить воды, сесть. Почти уже здесь, почти возвратился. Жена нависала тенью. Под «горошковой» тканью домашнего сарафана две напряженные икры, параллельные друг другу. Пол скрипнул, подол сарафана дернулся в сторону и исчез. Привычно пыхнула колонка Neva, чиркнула штора в ванной – видимо, скоро десять. Жена не терпит нарушение режима – перед соседями неудобно поздно шуметь водой.

Мать караулила, выкраивала момент, шаркнула тяжелой ступней в дверях, выглянула – проверила еще раз: заперта ли ванная. Вот – начала – телехфон у головы и держите, и держите, а я говорила, что в колидор его надо на ночь, никада меня не слушаешь, мучаешься теперь.

Ма… Ожегов поморщился, влез в шершавые тапки.

Мочу надо! Мочу!

Чего?

Стоит не шелохнувшись. Твердая, правая. Испокон веков мочой лечились и до восьмидесяти живем, не то что вы – таблеточные все!

Через одного дожили, ма. А то и через трех.

Потянулся за серебристой пластинкой, выскреб вторую таблетку из выемки, глотнул холодную воду. Уже все равно легче. Сейчас совсем отпустит.

Мать стала довольная, злорадная: вот потом будешь мучиться внутренностями, попомнишь мое слово, настрадаисся. Сверкала радостными глазами. Ждала своей правоты. Не смо́трите Геннадия Малахова, нахлебаетесь потом!

Ма! Выйди! Рыкнул.

Хмыкнула, дернула за собой дверь, несильно – так, чтобы добрая щель осталась, в которую непременно должны были просочиться из дальней комнаты ее громкие причитания и прогнозы. Дед с портрета слушал молча, кряхтел будто бы, убеждался в правоте.

Жена принесла на себе запах яблочного шампуня. Поправила улитку из полотенца на голове, раскрыла махровый халат, выскользнула из него, мокрая, пахучая. Все такая же худая, только немного уставшая – тонкой кожей, мягкими мышцами, изученная вся, родная. Порылась в шкафу и влезла в ночнушку.

Давай я постелюсь. Никитка приходил. Не слышал?

Ожегов слышал – не осознавал только, все было в тягость сегодня. Даже внук. Встал. Выпрямился, и жена сразу стала меньше, послушнее будто – едва по плечо. Махонькая. Мокрая. Рыбка. Раскрыл руки. Поймал.

В душ иди, псиной воняешь! А сама улыбается – уж тридцать лет как в сетях. Можно и потом в душ. Чтоб не два раза.

Утром жена закопошилась раньше него. Обычно – наоборот, но сегодня записана к неврологу – месяц ждала. Ушла не завтракая. Масло на батоне под ножом Ожегова принялось вкусно расплываться, щедрое, пышное.

Эх, и дорогое масло стало – качает головой мать, цепляясь взглядом за нож, который мягко входит в сливочный брекет. Двести двадцать рублей!

Я на него зарабатываю, ма.

Мать не уходит, стоит над столом. Масло тает во рту, разбавляется горячим сладким чаем.

Ты его прям не размазываешь – цыкает мать. Надо же – по стольку класть!

Ожегов тяжело сглатывает, до треска вбивает крышку в масленку. Я здесь один на него зарабатываю! Я что, не могу спокойно поесть масло в своей квартире, на своей кухне?!

Сейчас затянет. И правда, затянула, уходя: оооой, какие мы стали, не скажи ничего. Нож с размаху влетает в раковину, дребезжит испуганно. Дед в дальней комнате слушает жалобы: нервные какие все стали, психи, а не дети.

Ожегов смотрит на свои трясущиеся руки, лежащие рядом с бутербродом – маслом вниз. Есть не хочется, от масла подташнивает, но надо в офисе продержаться до обеда. Заглатывает хлеб, впихивает пальцами, чтобы завтрак кончился быстрее.

Вечером после офиса заглядывает к Никитке. Приносит большую шоколадку «Аленка». Будешь плов? – спрашивает дочь. Никитка шелестит оберткой, пачкает смешной маленький рот.

Нет, не хочу плов.

Дужка детских Никиткиных очков перемотана липкой лентой.

Что с очками, мужик?

Я не виновен, дед!

А кто виновен?

Алинка из сада. Она ногой наступила.

Нечаянно?

Пожимает маленькими худыми плечами, трогает раненую дужку. Ожегов прислушивается к себе. Домой не хочется.

А давай свой плов, доча.

Остается, остается! – подпрыгивает Никитка, оставляет узоры от мелких зубов на «Аленкиной» плитке, серебристая обертка радостно отзывается.

Дед, когда поешь, поиграешь со мной? В шашки?

Нет, Никитка, будет темно. Надо домой.

Внук щурится серыми глазами, слизывает шоколадную крошку со стола. А в лего, дед? Мама со мной не играет – все время сидит с тетрадями.

Ожегов уходит без чая – темнеет, а еще надо миновать гаражи, рядом с которыми живет стая бродячих собак. Улица медленно умирает, молчаливая, перезревшая – старыми домами с круглыми арками, высокими окнами, подъездами, консервирующими запах двадцатых годов прошлого века. Спальный район лучше называть старческим, возраст дожития – страшно подумать. Напротив подъездов подбоченились дедовские гаражи – с фуражками-крышами залихватски, по-молодецки наброшенными. Кустарники дикой смородины, непривычно молчаливые в безветрии. В детстве собирали с дворовыми пацанами ягоды, совали песочными пальцами в рот, дуя и стряхивая песчинки, – руки грязнее смородины. Мать выныривала из арки, шла с работы, раскачивая вишневой сумкой. Бежал, расставив руки-крылья, потому что в этом было все, а в остальном – ничего – одно любопытство. Вынимала красивыми молодыми руками пышущую ванилью сдобу. От зайчика, конечно, передал вот! Заячьи пушистые лапки, пахнущие лесом, хвоей, дикой волей, держали булочку, эту самую. Молочные зубы вгрызались в мягкий сладкий бок с волшебной присыпкой.

Жена встречает теплая, пахнущая хрустящими свежими котлетами. Голоден? Нет, у Никитки ел. Тогда пирог. Жена режет на круглой тарелке румяный пирог. Из-под тонкого теста поблескивает вишневая глянцевая начинка. Кухня уютно пахнет выпечкой. Жена снимает забавный передник с зайцами на желтом и вешает на крючок. Зайчик теперь печет сам – выросли детки. Чайная ложка в руках неприятно скользит – сальная, плохо помытая, на кончике виднеются присохшие крошки. Ложка стукается о столешницу и подхватывается женскими руками, уносится перемываться.

Ма, просили же не трогать посуду, Светик сама вымоет!

Никада не моет твоя Светик! – слышится из зала вместе с криками певца про единственную.

Жена протягивает мокрую вымытую ложку, молчит. Жена почему-то умеет молчать, как полуночная улица их квартала. Стол пахнет старым прелым маслом. Ожегов втягивает носом и непонимающе поднимает руки.

Жена пожимает плечами, дрожит голосом: «она» тряпкой для стола трет сковородки, и полотенцем для рук – тоже.

Пожилая улица позади, за окном, вдруг просыпается, бодрится, по-тинейджерски свистит сигнализацией. Ребристая нить рулонных штор тянется вниз, обнажается обманувшая старость. Внизу, у подъезда, все тихо. Улица снова дремлет, проваливается в сон незаметно для себя. Под пальцами подоконник кажется шершавым и полосатым.

Что. Это?

Ожегов чувствует, как медленно от шеи к вискам подступает ярость. Что за полосы на подоконнике? Менял окно в этом году. Новое, самое дорогое выбирал, копил, работал на него. Предлагали дешевле вдвое, решил – надольше чтобы, надежнее, добротнее.

«Она» все на нем режет: и колбасу, и хлеб. Просто достает из холодильника и режет. Я говорила, просила, но ты же знаешь.

Жена называет свекровь «она». Так было не всегда, а только теперь, когда забрали стариков из деревни, вернее, от деда – только портрет. Видимо, «она» – это предельная точка кипения жены. «Она» – и голос подрагивает, осторожно – лишь бы не сорваться, лишь бы ничего не лопнуло внутри, не случился надрыв, за которым последует скопленное, нарывное. Иссечь. Пусть выльется. Просто поговори со мной, рыба моя.

Сам. Все. Знаешь.

Бережет.

Ма, не режь на подоконнике, слышишь?! Ожегов несется в зал, дверь дрожит. В телевизоре пляшет мужик в лосинах. Мать хлопает в ладоши.

Умеет же деньги зарабатывать певец! Сыночек – мать с нежностью протягивает руки к экрану, к певцу.

Ма, он в лосинах! Понимаешь, ма? Накрашенный мужик в лосинах.

Мать шевелит носком в такт музыке, пританцовывает. Нельзя быть таким злым. Талантливый человек зарабатывает деньги. Побольше, чем ты!

Ма, на окне не режь! Я на него копил.

А разве там что-то видно? Я ж тихонечко.

Видно, ма.

Ожегов уходит, повторяя «видно». Совершенно, совершенно напрасно, зря. Все равно будет резать. Почему? Назло? По беспамятству? В надежде на «осторожненько»?

Это мать, мать – успокаивает себя, иронично добавляет внутри: «Спокойно, Ипполит», гладит ладонью грудь, как в кино. Ухмыляется, что помогает. Помогает ведь. Но руки трясутся. Жена показывает глазами на персен – у тебя зрачки бегают, выпьешь? Две. А лучше три.

В субботу приходит Никитка. Очки все еще ранены – Листик из «Незнайки». Выковыривает неуклюжими пальцами косточки из вишневых ягод – бабе помогает.

Дед, почему я никого не обижаю в саду, а все дети кого-нибудь хотят обидеть?

Наверное, у тебя душа добрая. Дети ведь не хотят обижать, а обижают. Не потому, что злоба внутри, а потому, что больно. Им одиноко, когда только у них душа болит, хочется с другими боль разделить. А как разделить? Не знают еще.

Ожегов проходится по кухне, ищет источник собственной боли. Спина внука-Листика согнута вопросом. Осеняет вдруг: Никитка, а кто тебя обижает?

Алинка. Бьет по спине. Сюда, сюда – внук тыкает то в область почек, то в самую середину.

Сильно бьет?

Сильно, но я, дед, очень терпеливый! Только слезки сами выступают, но я не плачу. Вот так губу закусываю. Правильно?

Ожегов хватается за солнечное сплетение, будто получил удар под дых. На худенькой спине Листика проступает цепочка острых позвонков. Сволочь, а не девчонка! Какая маленькая сволочь! Прибить, матери позвонить, воспитателей вздрючить! Ожегов ходит нервными широкими шагами, даже шаги кажутся злыми – скрипящими старыми паркетными досками, шипящими шершавыми подошвами затасканных тапок. Жена моет вишневые руки, потом осторожно проводит рукой по детской спине, будто пересчитывая косточки позвонков.

Ожегов нервно листает телефонную книгу, судорожно пытается вспомнить имена, понять, кому собирается звонить. Пожаловаться воспитателям – дети могут засмеять потом – с шестилетками такое уже опасно. Матери девчонки?

Дед, а ей очень больно? Внук слизывает алую ягодную капельку с пальца.

Кому? Вишне?

Алине, дед!

Ожегов припоминает быдловатую брюнетку – мать девочки – загорелую, будто обожженную, с мутным нездоровым блеском в глазах и одутловатыми щеками. Пьет, бьет, меняет мужиков, объясняется матом хрипловатым голосом. А рядом маленькое детское существо, которое хочет тепла. Господи, да что это я – на ребенка! Несчастная девочка, которую не научили любить, не научили говорить без скверны, без злобы, без насилия. Не научили играть и искать тепла – лишь глядеть исподлобья, ждать удара, не доверять, грызть горло, выживать.

Листик не выдерживает глянцевого сочного соблазна и запихивает вишню в рот. Сладкая.

Да, Никитка, Алине больно. А дома еще больнее. Ты ее пожалей как-нибудь, обними.

Глаза у Листика становятся набухшими сквозь толстые стекла круглых очков – размером почти с пластиковые ободки: пожалеть? Чтобы ей не было больше больно?

Больно ей будет, Никитка, только чуть-чуть меньше благодаря тебе. Понимаешь?

Листик вскакивает и поправляет сползающую резинку на дужках очков.

Пачкаешь очки, Никит!

Но Никитка уже бежит мыть руки. Душистая пена пузырится и весело лопается. Убегает в коридор, капая водой с чистых пальцев. Я сейчас! Сейчас!

Руки, Никит, вытри!

Внук возвращается с розовым зайчиком из «Киндера» – выудил из кармана олимпийки.

Вот, вот! Девчачий заяц, Алине дам, и она обрадуется.

Господи, чуть тепла, маленькие смоляные крупицы, сверкающие от солнечных зайчиков. Море, ракушечный пляж, тепло бухты Инал, соленые воздух и губы. Совсем-совсем легкое дуновение любви. Смешной двойной камешек, похожий на слоеный пирог. Спелое ягодное платье облепляет мамины ноги, взмывает пожаром позади нее. Мама, счастье! Жизнь, легкость, приют, горячая разогретая кожа. Волосы совсем выгорели, сынок, – мама гладит макушку. Ма… Хочется прыгать и – прыгается, скачется, бежится. В загорелых ногах – жажда, торопливость. Спина совсем легкая, как если бы прорезались крылья.

Розовый зайчик в ладошке Листика. Маленькая крупица тепла, чуть-чуть духа в этот храм.

Дед, ты чего? Не надо зайца?

Надо, Листик, дари. Голос Ожегова из какой-то морской раковины – шелестит, как песок по стенам и камням пещеры у самых волн.

Стучат, гремят, будят, шумят! – мать приходит неторопливо, в ногах нет жизни, жажды, смелости. Некуда бежать.

Ма, Никитка же не шумит. Просто сидел, ковырял косточки в вишне.

Мать будто не слышит: шумят, шумят… Когда уже за ним придут. И топочут, и топочут, какие дети стали – не-соз-на-тель-ные! Дома б так топотел и визжал. Вот вырастет – будет сам потом мучиться ваш Микитка – от несознательности своей, замучается болячками.

Ма! Иди к себе! Хватит кликать!

Мать словно нарочно не отрывает от пола тапки, елозит. А я не кликаю, а говорю, как будет. Не слушаешь меня никогда.

Хватит кликать беды!

Про него самого – Ожегова – еще можно, еще куда ни шло, даже про жену – про рыбу, все время извиняющуюся перед всеми вокруг. Но не про Листика! Ожегов поправляет пластиковую поломанную дужку. Никитка, мама уже заказала новые очки?

Зеленые!

Зеленые… Листик… Листик вдруг смотрит недоверчиво.

Садись, дед, спросить хочу. Важный очень, взрослый. Ты почему свою маму не любишь? Серьезно глядит, даже зрачки напряженные какие-то – недетские горошинки вместо спелых вишен.

Не люблю?

Ожегов открывает рот, чувствуя себя гигантской рыбой, не замечает, как взлетает едва тронутая сединой заиндевелая бровь и дергается нервозно лицевая мышца. И вдруг вишневая влага растекается под кожей, добирается до глаз.

Не любишь. Подтверждает внук.

Где-то из глубины зала доносятся голоса ток-шоу. Громкие, зудящие. Мать смеется тоже громко – так демонстративно смеются дети, когда хотят привлечь взрослых к совместному просмотру. Смех немного жуток, катается шариком по лестнице, подпрыгивает торопливо. Не кончается. Ожегов идет по коридору, раскрывает дверь. Мать сидит, обмотав шею жирным кухонным полотенцем. Дует – объясняет она.

Ма, а кофта, шарф… Зачем полотенце?

Мягонькое – мать гладит полотенце – лучше так. Погляди только, сына, ведь ребенок не его! Экспертиза показала.

Мать не отрывается от экрана, светится радостью.

Ма, это все актеры, и в «Суд идет», и здесь…

Мать кутается в полотенце, отмахивается и снова заходится в смехе. На ее коленях лежит недовязанная зимняя манишка для Листика.

Расплывается все перед глазами! – мать виновато принимается разматывать связанное. – Поможешь?

Две маленькие детские руки согнуты в локтях, мама разматывает пряжу, обвивает руки, стягивает. Папа далеко, папа в Афгане. Весь мир – это они вдвоем с мамой в квадратной чужой комнате на заставе. Из-под мыльной ленты на оконных щелях хочет прорваться дальневосточная вьюга, глядит в черное окно, рассыпается искрами. По телевизору показывают «Полосатый рейс». Ожегову – три, он старается понимать сюжет и по-взрослому смеется. Очень громко – мама должна поверить, что ему, правда, очень смешно. Мама почему-то не смотрит на экран, а смотрит на сына и улыбается, греет взглядом. Теплый, теплый пляж бухты – совсем жемчужный из-за ракушек, вечернее солнце гладит скалы, масленая сливочность у самого сердца. Колючая бордовая пряжа вокруг тонких запястий. Мама свяжет новый свитер, на котором после лета обнаружатся две косматые дырочки из-за моли. Моль будет казаться сказочной и совершенно злодейской, возможно, с пиратской лентой на подбитом глазу.

Кто рисовал на обоях? Кто? Мама стоит грозная, красивая, молодая, сверкающая налакированными новогодними волосами.

Кто? – будто в квартире есть еще кто-то, кроме них двоих.

Мать расстроена, расстроена даже ее любимая надушенная приторно-пудровая блузка с гладкими глазурными пуговками – вздувается как-то тревожно на груди.

И стол… Стол зачем пошкрябал ручкой?

Я сотру, мам!

Мать напрасно трет кухонной тряпкой по написанному. Садится и закрывает лицо руками. Под синими чернилами на столешнице глубокие прорезанные бороздочки.

Я же одна, сын, ну где мне взять денег на новый стол?

Они с мамой вместе трут заляпанный диван мокрыми тряпками. Окунают тряпки в вонючую белую пену моющего средства. Тонкая обивка местами расползается по швам. Только хуже делается – мама садится в сухое кресло, опускает тряпку на круглую коленку с острой беззащитной косточкой. Безразлично смотрит на узорный ковер с засохшими слипшимися ворсинками – кажется, от вишневого варенья.

Ма, ты ведь меня все равно любишь? Маленькие руки усердно продолжают тереть старую обивку дивана, извинительно тереть. Пахнет хлоркой, Советским Союзом, первой жевательной клубничной резинкой – уже две недели безвкусной, засушенными с Нового года мандариновыми корками на подоконнике.

Мама, будто набравшись сил, вздохнув, встает. Ее руки снова принимаются водить тряпкой рядом с рукой сына, губы коротко целуют в самую макушку – в самое беззащитное, солнечное место.

Господи, любит, все-все прощает. За что такое счастье? Такой пудровый невесомый свет, скользящий пушистыми волосами по щекам – еще персиковым, почти младенческим, бархатным.

Ожегов пытается забрать у матери грязное полотенце. Давай принесу плед? Но мать цепляется негнущимися пальцами, глядит весело на игру в суд.

Господи, да она же – ребенок. Просто ребенок. Ей даже не шесть. Господи, даже не шесть!

«…Ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне. Тогда праведники скажут Ему в ответ: Господи! когда мы видели Тебя алчущим, и накормили? или жаждущим, и напоили?»

Мигрень подступает медленно, как змий, ползет по закупоренным венам. У Пилата был Иисус. Господи, ведь и у Ожегова есть Иисус. Вот Он – сидит, кутаясь в промасленное полотенце, сгибается дугой неокрепших позвонков на кухне над вишневыми косточками, бьет и стенает в детском саду, ищет отца, любовь, ловит солнечного зайчика на ковре в поисках духа, извиняется голосом вечно виноватой угождающей жены. В груди становится тихо, солнечно, почти ракушечно. Как перед иконой.

Ожегов стоит на болезненных коленках и сгибает две напряженные руки, ждет, когда змеистая пряжа свяжет его до конца, стянет в клубок. Мать проводит старческой рукой по его макушке, шершавая кожа цепляется за волоски.

Выгорел-то как! Выгорел на солнце, сына! Совсем белый – удивляется она.

Надежда Александровна Лохвицкая, прославившаяся под псевдонимом Тэффи, начала свою карьеру довольно поздно, почти в тридцать лет. Сегодня читатель знает ее больше как автора рассказов, но Тэффи написала множество блестящих фельетонов, сначала в журнал «Биржевые ведомости», после – в «Русское слово». Фельетоны Тэффи отличались удивительной легкостью и юмором (которого в любые времена не хватает). Она умело обходилась без штампов и обветшалых шуток, как будто писала читателю литературные письма – ироничные, тонкие и порой парадоксальные.

Научный журналист, популяризатор науки и писатель Антон Нелихов отобрал дореволюционные публикации Тэффи 1913–1914 годов, с тех пор не публиковавшиеся, и написал предисловие к сборнику, выходящему в издательстве «Альпина. Проза». «Фельетоны для вечности» – называет Антон их в предисловии, неустаревающие истории об обычных людях, о нас с вами.

– Вот это и есть «Демон» Врубеля?

– Д-да… как будто это самое…

– Справься-ка лучше по каталогу!..

– Ей-богу, правда!

Но старуха не верит и вырывает каталог из рук дочери.

– Гм… может быть, это и демон, только, по-моему, их здесь два! Видишь – руками-то обхватил Тамару, что ли?

– Нет, maman, это, кажется, колени.

– Колени? Как колени? Какие колени? А штукатурка на него зачем обвалилась? А? Что? Я тебе говорю, что их тут двое, а ты споришь, что колени! Две дамы стоят перед большим полотном «Сирень» того же Врубеля!

– Бесподобно для капота! – говорит одна. – Я видела вчера в этом роде в Гостином дворе; только там были еще узенькие желтенькие полосочки и рисунок, пожалуй, немного помельче… Но в общем почти то же самое.

– Charmant!

– Сорок две барки насчитал, – оживленно сообщает окружающим толстый господин купецкой складки. – И расшивы, и беляны, и тихвинки… целый весенний сплав! Пор-трет жены, – читает в каталоге пожилой военный врач. – Портрет жены… А ну-ка посмотрим. Нумер девяносто восьмой, – он отыскивает глазами даму в лиловом платье с таковым же лицом. – Господи, помилуй! Синюха! Асфиксия! Болезнь дыхательных путей! Здесь нужно за доктором посылать, ни минуты не медля, а они портреты пишут! Возмутительно!

Господин купецкой складки возмущается тоже. Доведут женщину до лилового состояния, а потом презентируют перед публикой!

Ах, Манечка, да где же он, наконец, – стонет барышня перед картиной «Садко». – Я всегда все загадочные картинки отгадываю, а здесь не могу[1].

Да вот там должно быть в воде, – отвечает Манечка.

Нет, это, кажется, женщина…

Да нет, вон подальше…

Ах, это уж, наверное, женщина…

Нашла! Нашла! – вдруг вскрикивает Манечка. – Видишь, налево ноги торчат, значит, и он где-нибудь здесь же. Давай искать вместе.

– Я почти все нашла, только головы еще нет.

У картины Бакста «Ужин» толпятся удивленные зрители.

– Что это она, у постели, что ли, сидит?

– Тихое помешательство… Сухотка спинного мозга.

– Просто идиотка и истощение всего организма.

– Бедняжка! – жалеют дамы. – Надела на голову коричневый сапог, разложила на кровати три апельсина и воображает, что ужинает…

К картине «Испанский танец» приближается сердитая старуха с дочкой.

– Это что? Опять демон?

– Нет, maman, испанка! Испанка танцует.

– Как танцует, что за вздор! У нее ноги застряли между рамой и полотном. Она ног вытащить не может, а ты говоришь – танцует. Без ног много не натанцуешь.

– Ах! Quelle horreur![2] – восклицает дама перед картиной Малявина.

– Это не орер, матушка, – успокаивает ее муж, – а русский серпентин в адском пламени. Видишь – у бабы весь сарафан на полоски изрезан. Это символ, тебе не понять.

– Господа! – ораторствует тощий господин перед тремя барышнями. – Не подходите близко! Сморите издали… Общее нужно… Общее…

– Да издали ничего не разобрать…

– И не нужно! Схватите общее и ждите, что ответят нервы…

Сердитая старуха тычет пальцем в каталог.

– Видишь – «Женская статуя», Матвеева, а ты говоришь – Петр Великий!..

– Это Мамонтова «Солнечный день», – говорит подруге Манечка.

– Нет, милочка, это «Серый день».

– Ну, что ты споришь! Серый – нумер двести двадцатый, а это двести восемнадцатый…

– Да как же, если солнца нет ни на этом, ни на том.

– Так вот по нумерам и отличают…

– Посмотри-ка, Петичка, в каталоге – это что за постель с белым одеялом?

– Это, матушка, во-первых, не постель, а пастель, и изображает «Двор» Добужинского.

– Что же это за двор? Ничего не понимаю!.. – с отчаянием говорит дама.

– Должно быть, дровяной, а может быть, и птичий…

– А! А я думала, Людовика Четырнадцатого!

– Кто ж их разберет. Может быть, для того так и нарисовано, чтоб фантазия играла.

Перед портретом Бальмонта работы Дурнов а стоит декадентствующая дама и в экстазе шепчет:

Подходят два студента и долго смотрят на Бальмонта.

– Слушай, а ведь он пьян, – решает наконец один.

– Пожалуй, что и пьян, – соглашается другой.

– Ну, это уж его дело. А вот, скажи, зачем около него все дома кривые?

– Хо! Это-то и есть самое главное. Символизм! Здесь не только портрет поэта, но и его миросозерцание. Все фундаменты на боку… Декадентствующая дама тихо стонет и отходит прочь.

– Портрет Ционглинского – прекрасный портрет, – гудит чей-то бас. – Только зачем он не прячет картин? Зачем позволяет детям пачкать? Вон и по лицу его «Ученого» кто-то всей пятерней по мокрой краске смазал. Нельзя детей распускать.

Перед карикатурами Щербова целая толпа. Благообразный генерал дает объяснения.

– Вот это «Школа критиков». Кравченко обучает Лазаревского, Фролова и Розенберга, а у окошечка подслушивают Куинджи и Беклемишев. А это художник Браз в своей мастерской, – указывает он на вторую картинку. – Третья карикатура изображает Василия Ивановича Немировича-Данченко; знаменитый писатель в испанском костюме несется на велосипеде по своей квартире и в то же время пишет роман. В дверях стоит молодой беллетрист Брешко-Брешковский и с благоговейным ужасом смотрит на приемы творчества маститого Василия Ивановича.

В картинке столько движения, столько экспрессии и комизма – и в позе упавшей кухарки, и в физиономии оторопевшего Брешко-Брешковского, что самые хмурые лица, глядя на нее, начинают невольно складываться в улыбку.

– Хорошо, черт возьми! – восклицает какой-то молодой человек. – Только если бы не каталог, так я, признаться сказать, думал бы, что это и есть настоящие картины, а все остальные – карикатуры!

Целые груды детских книг, пестрых, золотообрезных, заваливали прилавки книжных магазинов в продолжение целого месяца.

Теперь их нет. Они раскуплены.

Я сама купила несколько таких книжек для подарка знакомым детям.

Разве это плохо – подарить милым деткам интересные книжечки?

Разве за это нужно человека наказывать?

А судьба меня наказала.

Судьба очень хитро устроила для меня длинный пустой вечер, в продолжение которого я оставалась одна, без книг, без газет и без чернил.

Затем послала ночную бессонницу.

И, видя, что я готова наложить на себя руки, – подсунула мне милые книжки, купленные мною для добрых детей.

Первой попалась мне книжка «для подростков», предназначавшаяся для четырнадцатилетней племянницы.

На переплете изображена была очаровательная девица, нюхающая золотой цветок.

Я стала читать прямо с середины:

Переворачиваю страницу:

Переворачиваю две страницы:

Закрываю книгу и долго смотрю на символический рисунок ее обложки: девица и золотой цветок.

Теперь я знаю: золотой цветок – это вальсирующий учитель Валерьян Николаевич.

Мне жаль оставить девочку без подарка, но при мысли о том, как она будет читать о похождениях Валерьяна Николаевича, я испытываю острые угрызения совести. Но жалко переплета. И роза позолоченная… О, будь ты проклят, вальсирующий учитель!

Откладываю в сторону книгу «для подростков» и беру рассказ для детей младшего возраста.

В соседней комнате слышится шорох. Я вздрагиваю и прячу книгу. Мне стыдно. Я боюсь, что кто-нибудь застанет меня за описанием Сонина сластолюбия.

Но все тихо, и я читаю дальше.

Слава Богу! Все кончается благополучно. Сластолюбивая Соня объелась и чуть не умерла».

Это хорошая книжка. Пусть дети с пеленок вобьют себе в голову, что сластолюбие их будет наказано. Это очень хорошо.

Беру вторую книжку для маленьких.

Перечитываю еще и еще раз.

Возмущаюсь сознательной подлостью автора.

Скверный мальчишка, злой Фриц получает вместо всякой дряни, которую так ненавидят дети (говяжьи соуса!), чашку, целую чашку чудного шоколада. И это не в именины и не на Новый год, а просто так, здорово живешь, за то, что шалил и безобразничал. А добрые, хорошие братцы и сестрицы давятся говяжьими соусами и остро завидуют мошеннику, уплетающему праздничное угощенье.

Сатанинским хохотом потрясается вся эта безобразная картина.

Как испугаются маленькие дети, прочтя эту дьявольскую повесть. Как робко будут переспрашивать:

– Злому Фрицу яблоко? Злому Фрицу шоколад? А хорошим ничего?

И слышу, как ответит нянька:

– А на что хорошему шоколад? Хороший и так хорош.

Это старая книга. Я помню ее. Я ее читала, когда была маленькой. И не скажу, чтобы это сошло мне с рук благополучно.

Сколько поколений воспитывала она с тех пор, эта милая честная книжка.

В скверные минуты жизни, когда чувствуешь себя обойденной и обиженной, преданной близкими и поруганной далекими, как нужно вспомнить тогда о злом Фрице!

– Эге! – подумаешь. – А ведь я, кажется, начинаю вкушать от говяжьих соусов! А ведь я тоже могла бы довольствоваться печеным яблоком и чашкой шоколада. Да, и я тоже.

И от одного сознания своего аппетита приобщаешься Фрицову шоколаду.

Хорошая книжка.

А вот еще одна. Последняя.

Казалось бы, за эти подвиги облагодетельствованное им человечество должно было отблагодарить его по-царски.

Да? Не тут-то было.

Автор ничего придумать не мог.

Только и всего.

Вот какими «говяжьими соусами» оцениваются подвиги во имя любви к человечеству!

Отдавайте душу и тело, тащите все, что у вас есть, больному идиоту, «сыну вашего соседа», жертвуйте собой за скверных старух, – и тогда в награду за все один дурак будет другому тыкать на вас пальцем.

Эта книжка мне очень понравилась.

На другой же день я купила ее в трех экземплярах и разослала знакомым детям.

А одну оставила себе, никому не дам. Читаю сама[4].

Литературный критик, блогер, редактор. Родился в 1986 году в г. Котово Волгоградской области. Публиковался на порталах «Год литературы» и «Горький», в журналах «Новый мир» и «Юность», в «Российской газете» и «Литературной газете» и еще в двух десятках СМИ. Автор книг «сЧетчик. Путеводитель по литературе для продолжающих» (2020) и «На дно, к звездам. Заметки об отечественной литературе 2019–2021 годов» (2022). Обладатель премии «_Литблог» (2021) от «Большой книги» за лучший книжный блог года и премии «Гипертекст» (2023). Член Большого жюри премий «Национальный бестселлер» (2021), имени В. Катаева (2022, 2023) и «Ясная Поляна» (рабочая группа, 2022, 2023). Член жюри номинации «Выбор блогеров» премии «Лицей» (2022, 2023).

В романе Гашевой две сюжетно-временные линии: поздний Советский Союз и нулевые-десятые годы. С одной стороны, нарочито некрасивый, но в чем-то обаятельный дом Солнца: хиппи, флэты, фенечки. С другой – студенты-околонеформалы. Постсоветская эпоха и люди смотрятся пожиже, чем их предшествующая. Как копия среднего качества. Две сюжетные линии немного переплетаются, но основная связь между ними, как в «Анне Карениной», все-таки внутренняя, наглядно-символическая.

Все это замешано на обилии персонажей, а также дополнительно перебивается снами и флешбэками. По итогу выходит любопытный морок, как от огня бегущий от любой приподнятости или романтизации. Все эти разговоры на кухнях и в подворотнях, вечный роковой дым сигарет, попойки, даже неловкие оргии и так далее работают на тяжелое настроение текста сильнее, чем какое-либо сверхнатуралистичное физиологическое насилие.

В целом «Системные требования» – проза злая и беспощадная, где каждый видит в каждом потенциального мертвеца. Но осталось немного почти всем. Еще бы: перед нами битые изломанные герои в битой изломанной стране.

Пожалуй, самая странная книга короткого списка (и это при живом Декабреве). Четыре цикла рассказов. Девушка Женя в наушниках бродит по городу и завязывает разговоры с другими людьми. Парень ищет себе героев и покупает рыбок. Девушка Саша хочет узнать, для кого горит свет в окне напротив. Как-то раз у героя заболело сердце, и с тех пор все его мысли и ощущения обращены к собственному здоровью. Еще в сборнике много асфальта, русалок, кофе и разговоров с сомиками, лампочками и опухолью (что?).

Нет, на самом деле концепция сборника вполне читается. Вопреки названию, никакой Салли Руни тут нет (разве что на уровне побочного послания о том, что нормальность и обычность – не то, чем кажутся). Скорее, здесь есть что-то современно-скандинавское – культ уютной цветущей простоты. Когда из нарочито ординарного прорастает неожиданная сложность, а самые важные события происходят не во внешнем мире, но внутри человека. По крайней мере, так задумано.

Из плюсов. В тексте определенно есть некоторая поэзия в духе «Вина из одуванчиков» – особое восприятие мира героями, своеобразная авторская оптика, уютный туман ассоциативных связей. С другой стороны, нет-нет да и промелькнет то какая-то экзюперишная сентиментальность, а то и вовсе некая бесплотная и красивая многозначительность в духе, извините, Коэльо.

В любом случае, выход за рамки – это всегда как минимум интересно.

ОЛЬГА ХАРИТОНОВА, «ЧУЖАЯ СТОРОНА»

Сборник рассказов Харитоновой можно тематически разделить на две части. Первая – лирическая, импрессионистская. Вторая же отталкивается от ранней постсоветской интеллектуальной фантастики (например, текстов Евгения Лукина) и продолжает ее на новых социопсихологических реалиях. Что, если смешать фантастику, чуть ли не киберпанк, с приземленным реализмом в духе деревенщиков? Будет некое фантастическое допущение, чаще только одно, а герои будут вести себя ультрареалистически. И реализм в итоге сильно приземлит любое нереальное.

Деревенской школе, которой грозит закрытие за недокомплект, выделяют детей-ботов? По итогу ей не очень поможет и это. О чем мечтает простой человек-трансформер, умеющий превращаться в спорткар? О том же, что и мы.

Кто-то, наверное, может заметить, что в сборнике превалирует популярная нынче тема «телесности». Мол, обмен телами в рассказе «Хэппи бади» – метафора неудовлетворенности людей собственной физиологией, а превращение человека в гоночный болид – чуть ли не символическая пластическая операция или чего похлеще. Думается, такое мнение – аберрация на популярных темах и натягивание совы куда не надо. Все проще и традиционнее: инаковость «чудаков» (коими все мы в какой-то степени и являемся) предполагает изгойство и выход за рамки. И контрапункт сборника – старое недоброе взаимное отчуждение людей. А фантастические элементы, как и внезапные сюжетные эпидемии, только резче это подчеркивают.

Но гуманизм все-таки побеждает. И это хорошо.

Потенциально это сильный текст, автор умеет многое и по-разному. Однако в «лицейской» версии книги (возможно, она не окончательная и (или) сокращенная) просматривается важная проблема. Повесть будто не определилась, какой именно ей быть, и оттого ее бросает из стороны в сторону. Или другое – она хочет охватить слишком многое и сразу, притом на малом объеме и в рамках локальной истории.

Взять, допустим, стиль. Порой это хорошая тягучая готика. И атмосфера маленького городка и моря местами выписана так, что располагает к беззаботности и безысходности одновременно. Будто ранний Катаев решил писать в духе Эдгара По. А порой темп становится очень торопливым, бешеным, без «воды» и ветрил. Будто существует некий «Пиши, сокращай» для прозаиков, и автор пишет по подобным лекалам. Ни в том ни в другом подходе ничего плохого нет. Но они, увы, плохо сочетаются.

Или содержание. Наверное, только ленивый не будет сравнивать «Под рекой» с «Детьми в гараже моего папы» Анастасии Максимовой. Действительно, общего много – от темной семейной тайны об отце до попытки как-то жить с этим страшным знанием. Но у романа Максимовой есть строгие жанровые рамки, за которые он не выходит: это психологический триллер с элементами «социалочки». Сочетаются ли триллерная составляющая с определенными актуальными посланиями? Вполне. А околоюжная готика с месседжами про семейное насилие и психологическую нестабильность? С коробками с вождями? Не очень. Оттого попытки в сюжетную интригу или мотивацию выглядят странными: если герой – иррациональный злодейский злодей, то зачем тогда объяснялки? Тем более в финале не будет ни твиста, ни доворота.

Но когда Демишкевич захватывает именно история, когда она ничему не учит, ни на что не намекает и ничего не объясняет, но просто рассказывает увлекательную и страшную историю, получается здорово.

Можно аккуратно предположить, каким текст виделся самому автору. Автофикциональный и отстраненный роуд-муви про опыт волонтерства в Гватемале, вероятно, должен был работать на контрасте – так перечисления, факты и обрывочные впечатления неожиданно прорастают горькой поэзией в ряде прозаических вещей Дмитрия Данилова.

И действительно, при поверхностном прочтении может показаться, будто перед нами объективная фиксация тяжелой гватемальской реальности, тот самый фотографический взгляд на действительность (что подчеркивается профессией героини), сквозь который периодически прорывается авторская боль за происходящее.

Однако, как говорится, гладко было на бумаге. Вышло же – вольно или скорее всего невольно – не так. Да, мы мало что узнаем о прошлом героини или, допустим, не читаем ее пространных внутренних монологов. Но в тексте ее все равно много – оговорками, а то и прямо, – и оптика рассказчицы вполне проявляется. И, извините, перед нами предстает достаточно неприятная героиня.

Возможно, так и задумано – но это едва ли. Не хочется говорить штампами про «колониальную оптику», но это она и есть. Героиня – холодно-сентиментальная и при этом зацикленная на своих ощущениях. И, что самое спорное, она ощутимо любуется собой, периодически изрекает различные «житейские мудрости».

Думается, из этого текста можно было бы сделать сильный, если всячески подчеркивать неоднозначность рассказчицы. Чтоб читатель понимал, что перед ним скорее антигерой. Но, увы, ничего подобного нет и, кажется, не задумывалось.

Пожалуй, едва ли не лучшая книга в коротком списке. Небольшой сборник рассказов, среди которых нет проходных, необязательных. За плечами Маркиной – поэтический бэкграунд и опыт детской прозы, и это благотворно повлияло и на ее взрослые прозаические тексты. Поэзия повлияла на точность и неочевидность деталей, а также на естественность интонации. Проза для детей – на компактность, умение рассказывать истории, отсекая необязательное.

Маркина использует в своих рассказах несколько фирменных приемов. Первый из них – «если нужно объяснять, то не нужно объяснять». Нам видны последствия случившегося, а причины его размыты: читатель не дурак, разжевывать ему ничего не надо. Кроме того, благодаря этому рассказы мерцают неочевидностью верного прочтения.

Еще один прием Маркиной – всегдашний финальный твист, доворот. Без него рассказы могли бы рассыпаться или потухнуть, а так – нет. Таков, например, рассказ с элементами вербатима «Рыба моя рыба» – финал там необыкновенно пронзителен.

Кажется, что этот текст – перевод с английского. И по общению героев друг с другом. И по их мотивациям. И по словарю: герой «уничтожает улики», называет сестру «занозой в заднице» (буквальная калька с «pain in the ass»), у людей «идентичные прически»… Какие слова, например, скажет приятелю житель Прикамья после того, как подожжет сарай? Сомнительно, что «черт, сваливаем». Иногда думаешь: может, герои во все это дело играют? Нет, они серьезно – да и автор тоже.

Кроме того, этот текст не причесан и местами сомнителен просто с точки зрения языка – нас ждут ворох необоснованных инверсий, плеоназмов («мы были основным ядром»), клише («звенящая тишина», «атмосфера в квартире была удручающей» и т. д.).

Наконец, референсы. «Заводной апельсин», «На игле» или «Бойцовский клуб» – хорошие книги, но отсылки к ним воспринимаются уже не аллюзиями на литературу, а фан-сервисом поп-культурных (вовсе не контркультурных) явлений. Потому что многое в книге романтизированно, по-детски неформально, а не грязно. Очевидно, а не странно. Да, местами обаятельно – но не больше.

Все бы ничего, если бы «Хромая лошадь» вышла в популярной серии для подростков, а героев звали Том, Джереми и Рейчел. Однако эта книга подается как серьезная премиальная литература, а речь в повести пойдет про известную трагедию в пермском клубе. И добавить тут нечего.

Вопреки подзаголовку, это не роман в рационном смысле, но цикл новелл, объединенных общим сеттингом и героями. Каждая из которых закончена. Что ж, это тоже жанр почтенный и традиционный, хотя сейчас и не слишком распространенный.

Обнадеживает и определение «производственный» в том же подзаголовке. Сколько раз постсоветские писатели пытались вдохнуть в производственный роман новую жизнь! Если отбросить постмодернистские деконструкции и переосмысления, а также маскирующиеся под будни «нового пролетариата» страдания менеджеров и иных офисных работников, удачные попытки оживить жанр можно пересчитать по пальцам одной руки. «Завод Свобода» Ксении Букши… и что еще?

«Заводские настройки» в этом смысле – достойная попытка, удавшаяся лишь отчасти. Держится роман на очень обаятельном образе главной героини – она непосредственная, ироничная, немного ядовитая, искренне пытающаяся разобраться в том, что ей не очень-то по душе. Не только на техническом уровне, но и в понимании функционирования завода как сложного коллективного организма. Она дитя своих родителей, дитя Урала – и этого у нее не отнять. Наконец, героиня наблюдательна, по-хорошему любопытна, умеет дать емкую характеристику людям буквально двумя-тремя штрихами.

До настоящего производственного романа «Заводские настройки», конечно, недотягивают. Бог с ней, с какой-то сверхидеей. Увы, в книге нет выстроенной композиции, развития, цельности, да и обрывается все немотивированно (в художественном смысле). Создается впечатление, что у автора копились рассказы-истории, а потом она приняла решение собрать то, что есть, в книгу.

В любом случае, спасибо автору за попытку.

«Ропот» – это две повести о становлении одного героя, как бы собранные в одну. Любопытно, что у Дымченко традиционная автобиографическая трехчастная модель «детство – отрочество – юность» теряет первую часть. Ту самую, где должны быть «детства чистые глазенки» и непосредственно-невинное восприятие мира. А еще всякое «Детство» обыкновенно выступает в роли завязки этого самого становления.

У Дымченко все начинается сразу с кульминации – «Отрочества» (часть первая, «В кругу семьи и друзей»). Похороны бабушки, герой старается храбриться, напускать на себя цинизм, рефлексирует по поводу своей «черствости» в трагичных ситуациях, не принимая того, что это вполне нормальное поведение. Герой только появился перед нами – и уже надломлен. Любопытное ощущение.

Вторая часть повести, как и положено, развязка – «Юность» (у Дымченко – «А поля не было…»). Герой отпочковывается от семейного древа, отчасти теряет остроту восприятия мира и, говоря по-толстовски, «проваливается». Что опять-таки вполне закономерно. Хотя и немного скучновато.

Интересен и инструментарий автора. Дымченко берет буквально одну ноту – тоскливую, элегическую, в духе «но я люблю – за что, не знаю сам», – но берет ее хорошо. Детальки-штрихи очень необычные, убедительные, портреты и пейзажи – точные и одновременно вскользь, под углом. Малая форма, судя по «Ропоту», для автора – самое то.

Декабрев ярко дебютировал в прошлом году романом «Гнездо синицы». Говорят, для молодого писателя вторая книга – самая сложная. Интересно, так ли это?

Скорее всего, так. С одной стороны, «Синее солнце» – это, извините за оксюморон, традиционный Декабрев. Принцип потока, ассоциативность, парафразы и перечисления, инкрустированные в текст таблички, перечеркивания и число Христа 888 вместо обыкновенного межглавного тройного астериска. И конечно, совершенная непонятность происходящего для неподготовленного читателя – и интеллектуальная радость для читателя-эстета.

С другой стороны, именно с фактором «непонятности массам» автор будто бы даже старается бороться. С этой целью он вводит в повествование героиню, которую «надо спасти». Которую он, как Вергилий, проводит по своим мирам. Которой он отдает и самостоятельное методичное познавание его художественного мира. Она как Ватсон, с которым можем отождествлять себя и мы – движется на ощупь и, допустим, не знает, что такое квадрат-палиндром Sator. А все знает только повествователь-автор. Да разве ж он раскроет все карты?

Но за саму попытку протянуть читателю руку – спасибо.

Родился в Москве, окончил Институт журналистики, коммуникаций и медиаобразования МПГУ.

Писатель, журналист, книжный обозреватель, контент-редактор издательской группы «Альпина». Пишет для журналов «Юность», «Прочтение», «Литрес Журнал». Ex-обозреватель эфира радио «Книга», работал в ГК «ЛитРес».

Однажды по всей России стали появляться кадавры (в официальной терминологии «мортальные аномалии») – мертвые и будто бы закостенелые дети, покрытые солью, которая отравляет почту и делает ее непригодной для чего бы то ни было; хуже того, порой происходят масштабные выбросы этой соли. Сперва правительство умалчивало о существовании кадавров, а потом они стали весьма органичной частью реальности, народной забавой: за фото с ними порой берут деньги, а некоторые – те, кто видит в них своих умерших детей, племянников, братьев и сестер, – даже выносят кадаврам одежду, чтобы те «согрелись». Даша, некогда сотрудница института, изучавшего «мортальные аномалии», возвращается в Россию из эмиграции со специальным заданием – узнать, почему участились выбросы соли (которую, кстати, особо предприимчивые давно стали продавать как чудодейственную). Вместе со старшим братом, Матвеем, она отправляется в путешествие по бывшей Ростовской области – ныне части Китая, – да только путешествие ее превращается в тур по лабиринтам памяти и краям детства, которые, оказывается, таят в себе слишком много триггеров для Дашиной психики.

Если говорить очень сжато, то роман Алексея Поляринова – это большая метафора-рассуждение: что будет, если бросить личностные и социальные проблемы (а еще историческую память о себе самих и о своем, в глобальном смысле, мире) на пыльный чердак и запереть его на ключ. Рано или поздно чердачную дверь выломают ожившие кадавры, которые напомнят людям о благополучно забытом. Звучит, конечно, красиво; тем более тема весьма актуальна и для современного социально-политического, и для литературного контекста. Однако за пестрой краской весьма бодрой и интересной истории со множеством публицистических вставок – их коллекционирует Даша – и ярким фантастическим допущением оказывается, если угодно, ваза, покрытая трещинами. «Кадавры» – как верно замечает Янина Солдаткина, мультижанровое «обличение» нашей действительности, – текст, который рассыпается у читателя на глазах.

Поляринов писал, что хотел показать мир, где апокалипсис – это не мгновенное событие (так говорит и одна из героинь романа), а долгий процесс, в котором писательский антиутопичный мир застрял. В итоге получилось так, что сам текст медленно разрушается, движется к коррозии смыслов, и чем ближе к финалу, тем сильнее это осознаешь, тем больше понимаешь, какие конкретно элементы смущают – читательское чутье подсказывает. Все дело как раз в отсутствие целостности. Под одной обложкой собрано слишком уж много всего, и роман раздувается, превращается тоже в своего рода кадавра, сшитого из идей и смыслов: автор пытается сделать антиутопию-разоблачение с упором именно на социальную проблематику, но в то же время так же сильно хочет сконструировать и психологический роман, и роуд-муви, и своего рода публицистическое высказывание, да к тому же добавляет туда мистическую загадку с загадочным святым, забивающим гвоздь дочери в лоб, – структура, скажем, похожая на «Псоглавцев» Алексея Иванова или «Непобедимое солнце» Виктора Пелевина; тайна, которая должна вести к чему-то, здесь не приводит ни к чему. В новом романе Алексей Поляринов все еще показывает себя прекрасным стилистом, да вот только откусывает больше, чем может прожевать. В итоге текст теряет свою художественную и смысловую глубину, кажется графитным шаржем. Лучше всего автору в этот раз удается фрагмент-воспоминание о походе маленьких Даши и Матвея в катакомбы: именно в этом эпизоде чувствуется густота смыслов и четкий тематический посыл, который, тут можно не сомневаться, Алексей Поляринов пронесет по всему тексту. Это воспоминание окажется слишком триггерным для Даши, ведь именно оно формирует все темные стороны ее личности, притягивает злость и обиду; да вот только рано или поздно оно затеряется среди множества кадавров других идей: социальных, антиутопических, мистических.

История о глухонемом Шурике Шпигулине, который, однако, умел немного говорить и немного слышать, – хороший пример, во-первых, текста с отрицательной аркой персонажа, а во-вторых – истории одновременно и реалистичной, и символической. Небольшая по объему повесть местами напоминает притчу: начать хотя бы с того, что многие элементы здесь достаточно мифологизированы (песенка-рефрен о слепце, потерявшем дуду, или, допустим, таинственный змей-февраль), однако они не выносятся на первый план, и текст не превращается в «жесткую» фантастику. Александр Григоренко, с одной стороны, выписывает вполне реальные судьбы деревенских жителей, а с другой – все же оперирует весьма собирательными образами (пьющий отец, любящая бабка, работящий дядя, хитрая жена), и Шурик – главный из них. Он – маленький человек на новый лад, живущий, как назло, во времена больших перемен: разваливается СССР, на смену деревням стремительно приходят города; мир маленький, камерный, вдруг расширяется в мгновение ока, и таким, как Шурик, в нем не оказывается места.

Более того, для героя все вокруг постепенно начинает гнить, становится непригодным для обитания, и вот уже Шурику приходится бомжевать в этих отбросах. Но суть как раз в том, что мир здесь не враждебен к нему, он дает много шансов сделать жизнь лучше. Не внешние обстоятельства толкают Шурика все дальше и дальше к предательской черте, куда-то в сторону горьковской ночлежки, а лишь внутреннее нежелание – и невозможность – меняться и принимать серьезные, взвешенные решения. Его «болезнь» – не оправдание, и автор намеренно акцентирует на этом внимание. Шурика увольняют за пьянство, он дважды женится и разводится, становится жертвой мошенников и чуть не умирает – виной тому не какие-либо коварные козни, не шаткость новой для героя действительности. Виновен лишь он сам. Оттого повесть пронизана безысходной чеховской грустью, хотя порой напоминает что-то похожее на «Шинель» Гоголя. Итак, перед читателем оказывается крепко написанная повесть, события которой можно трактовать и буквально, и символически. Глобально – это история об одиночестве, но не личном (внутреннем), а коллективном (внешнем). Ведь слепому, потерявшему дуду, не нужна новая – он остался совсем один; так и нам, потерявшим путь в жизни, не нужен новый – мы, в XXI веке и без того живущие по правилу «каждый сам за себя», тоже остаемся наедине с собой. Без места жительства в этом мире.

Весь оставшийся год заполнили эти обрывающиеся слова, и он искал их продолжение. Он ожил уже с этим, пока еще не проговоренным желанием, которое разом отдалило от него людей, превратило их в эхо».

Однажды в некрополь Древнего Египта под покровом ночи привозят множество мертвых тел для мумификации. Стражник Нахт случайно замечает среди них живую девушку. Пытаясь помочь ей, он случайно убивает жреца, чем накликает на себя множество возможных бед. А спасенная девушка, Шепсет, оказывается непростой: во-первых, она жрица, некогда служившая при дворе самого фараона, а во-вторых, все почему-то зовут ее порождением Дуата, то есть египетского загробного мира. Тут к тому же приходит дурная весть: фараон убит, и Шепсет знает правду о его смерти, да вот только не может понять правду о себе, застрявшей между миром мертвым и миром живых. Как найти покой и примириться с надвигающимся со всех сторон хаосом, когда сам расколот, будто восковая ритуальная фигурка?

Итак, сюжет этого исторического романа весьма прост, линеен и понятен, но такая простота здесь – лишь необходимость, ведь Анна Сешт в который раз убеждает читателя, что может переложить сухое, полное серых и немых фактов историческое событие в увлекательный и очень чувственный сюжет, который к тому же – будто предыдущего мало – будет построен по канонам древнеегипетской литературы.

И действительно, история о «принятии себя», а именно этим Шепсет и занимается большую часть романа, достаточно расхожа, этот сюжет универсален для литературы всех времен. Автор пользуется этим и выстраивает центральную интригу именно вокруг фигуры Шепсет, то есть буквально предлагает читателю ответить на череду вопросов: «Кто она такая? Что же за жуткие образы видит? Как связана с подземным миром, почему часть ее души осталась там, и при чем тут оберег, подаренный мамой в детстве?» Шепсет, иначе говоря, еще за кулисами романа потеряла свою «социальную роль»: обрести ее вновь не так просто и в нашем-то обществе, а уж в древнем – тем более.

Так называемый гаремный заговор Рамзеса III – иными словами, дворцовый переворот, – в руках Анны Сешт превращается в наполненный переживаниями и личными трагедиями героев сюжет. Здесь, безусловно, важны и социально-политическая обстановка, и «хаос», приходящий на смену «порядку», но прежде всего «Смерть придет на легких крыльях» – история ломающихся судеб простых людей, чья жизнь пришлась на весьма тяжелые времена. И за счет того, что роман (первая часть дилогии) сфокусирован вокруг двух главных героев и одного второстепенного – обаятельного старого жреца-целителя Имхотепа, – Анне Сешт удается до последнего не выпустить ниточку повествования из рук и, подобно одному из псов-проводников в иные миры, довести читателя до конца: так, чтобы он смог проследить арку персонажа от и до; насладиться красотами мира реального и потустороннего.

Само наличие всего фантастического и мифологического (порой жуткого, порой благостного) не пугает главных героев – страшно, что оно внезапно вторгается в их жизнь. Это, опять же, еще раз доказывает, что Анна Сешт, египтолог по образованию, невероятно бережно работает с историческим материалом и внедряет в текст не только фактуру в виде праздников, магических ритуалов и аутентичных египетских названий вместо общепринятых греческих (ну, Анубис, например, здесь совсем не Анубис), но и необходимую ритмику, образность, а самое главное – мироощущение древнего человека, трепетавшего перед солнцем и боявшегося, что воды Нила окрасятся в кроваво-красный, как раскаленное железо, цвет.

Юхани Карила, подобно своей героине, устраивает рыбалку на маленького (и большого) читателя, используя в качестве приманки на поблескивающем крючке сюжета недосказанность, которой в этом романе более чем достаточно. Сперва об Элине, главной героине, известно лишь одно: она зачем-то уже пять лет приезжает в маленькую родную деревню в Восточной Лапландии (и очень много ругается), чтобы поймать щуку в озере, которое скорее похоже на лужу. Потом читатель узнает, что место это вроде как считают колдовским (мол, был там когда-то алтарь ведьм), щука связана с серьезным проклятьем, у Элины разбито сердце… Еще позже Юхани Карила тянет удочку сильнее и подкидывает в историю мертвецов, водяного, чудищ всех мастей, местных колдунов и одноглазых продавщиц, чтобы в конце концов подвести все весьма абсурдные события к кульминации.

Мир современной Лапландии в «Охоте на маленькую щуку» (роман победил в премии «Новые горизонты» 2024 года как лучшее переводное произведение) оказывается донельзя мифологизирован, и речь не столько об обилии фольклорных существ – и даже демонов из «Гоетии», – сколько о мировосприятии героев. Все жители деревни не видят в происходящем ничего странного, абсурдность и карнавальность событий для них обыденна, она не выходит за рамки разумного: мол, да, сегодня ночь духов, лучше не высовываться из дома; мол, да, как можете вы не верить в то, что моего брата прокляли? Особенно остро это ощущается глазами полицейской Янатуйнен, которая прибывает в деревню, чтобы арестовать Элину за некое тяжкое преступление (вот и еще одна намеренная недосказанность) и становится камертоном читательского настроения: сначала совершенно не принимает мифологический водевиль, а после смиряется и сама становится его частью.

Иррациональное в «Охоте…» сталкивается с рациональным и приводит в действие абсурдно-фантастический, подобно гоголевскому или сальниковому, механизм описания мира. За пестрым занавесом фантасмагоричной то ли чересчур волшебной притчи, то ли чересчур реальной сказки поджидает трагедия, корнями тянущаяся куда-то в постановки Чехова и Метерлинка, меланхоличная при всей своей волшебности: о любви, одиночестве и социальных язвах от домашнего насилия до «пустеющих» малых городов и деревень. Оставит ли Юхани Карила пойманному на крючок столь необычного сочетания тем, образов и приемов читателю надежду на лучшее? Конечно, ведь это рыбалка на интерес – рано или поздно придется вернуть пойманное туда, откуда взяли. В реальный мир, теперь играющий несколько иными оттенками.

Майор Феликс Вербин совсем недавно раскрыл дело о таинственном убийце-кровососе, который обескровливал своих жертв. Теперь, морально опустошенный – тому есть причины, – Вербин отправляется в отпуск на Байкал. Да только отдохнуть не получается: на мысе Рытом – он считается колдовским местом – находят труп рыбака, у которого вроде как просто остановилось сердце. Мол, водки перепил. Однако чутье подсказывает Феликсу – дело не так просто; то же говорят и местные шаманы, однако они считают, что все связано с духами… Работа помогает Вербину вырваться из варева мыслей и жутких снов, однако в этот раз может оказаться не по плечу. Как со всем происходящим связаны события одиннадцатилетней давности, тайная секта, похищенные девушки и, возможно, сам Сатана? И случайно ли Вербин встретил в самолете разговорчивого попутчика, с которым теперь сталкивается слишком часто?

Вадим Панов продолжает новую серию и, что важнее, не превращает ее в штамповочный конвейер мистических триллеров, которые, подобно быстрым углеводам, просто утоляют потребность читателя в закрученном сюжете, после чего стираются из памяти. Феликс Вербин несет большое психологическое бремя, он сложный персонаж, в душе (и голове) которого – потемки. Достаточно немного присмотреться, чтобы понять: стержнем романа, да и всей серии, оказывается именно становление Вербина, именно на его плавную арку, протянутую сквозь несколько книг, нанизываются остальные события: от разграбленных кладбищ до консультаций с шаманами и иркутскими сотрудниками полиции. «Кто-то просит прощения» – история о несломленном герое. Все это качественно отличает новинку Вадима Панова от многих других отечественных и зарубежных триллеров, где герои просто существуют, но, подобно Шерлоку Холмсу, не меняются. Шерлоку такое было более чем позволительно. Современному герою – отнюдь.

В романе выдержан и необходимый уровень мистичности. В том смысле, что до конца не понятно: это выдумки героев – или взаправду происходит нечто потустороннее? Слухи и недомолвки здесь соседствуют с помешательством и вступают в конфликт с рациональным мышлением центральных персонажей, и Вадим Панов, безусловно, не дает однозначного ответа на вопрос: «А что это было такое?!» Сделка с Сатаной – правда или вымысел? Дух, которому приносят жертвы раз в два года – отсюда и соответствующая частота убийств, – действительно существует или шаманы придумали байку? Но не стоит думать, что «Кто-то просит прощения» забывает удовлетворить потребность читателя в лихом сюжете. Вадим Панов – мастер закрутить его потуже, поэтому узлы здесь завязаны крепко-накрепко, так что долго придется, во-первых, искать связь между разрозненными эпизодами, во-вторых – выявлять убийцу, в-третьих – пытаться угадать таинственного «рассказчика», а в-четвертых – понимать, как связан маньяк-похититель с происходящим на мысе Рытом.

В обзоре на «День черной собаки» уже приходилось писать эту фразу, но стоит повторить ее и здесь: Вадим Панов каким-то невероятным образом погружается в психологию антагонистов и выписывает их фрагменты одними из самых лучших в романе: и стилистически, и эмоционально. Страшно, жутко, но читать дальше хочется. Итого, приправленный колоритом Байкала и таким образом ненамеренно встроенный в трендовую волну «прозы регионов», «Кто-то просит прощения» оказывается чтением, с одной стороны, удивительно легким и увлекательным, а с другой – весьма тяжелым. Мысли героев порой слишком уж извращенные (так надо) и мрачные (так тоже надо), но именно они придают им столь необходимый психологический вес.

В 1925 году восемнадцатилетняя девушка попала в аварию и надолго осталась прикована к постели: но ни она, ни весь остальной мир пока не догадывались, что это символическая (и почти физическая) смерть станет рождением художницы-сюрреалиста Фриды Кало, которая залечивала рисунками раны – уже не физические, душевные. И, воссоздавая ее жизнь в рамках художественного текста, Клэр Берест промазывает эти же раны еще одним слоем краски – на этот раз литературной. Однако «Черного нет и не будет» лишь прикидывается биографическим романом – автор, безусловно, фактологически следует за Фридой по пятам (от первого знакомства с возлюбленным, Диего Ривере, до жизни в США и всех ссор, вызванных полярными взглядами героев на отцовство/материнство), использует фрагменты дневников и даже внедряет в текст набор цветов, ставший одним из ключевых в творчестве Кало: красный, синий, желтый (нельзя не заметить, что это, как считается, три основных цвета в изобразительном искусстве). Однако все это лишь пестрая обертка для художественного исследования феномена травмы и попыток человека справиться с ней. Фрида Кало здесь – лишь необходимая историческая фигура, вокруг которой завязывается повествование, и если на секунду забыть, что роман написан именно о ней, ничего не изменится: текст не станет более сухим и менее эмоциональным.

Жизнь Фриды прописана здесь нелинейно, пусть точками старта и финиша служат авария и погребение: между ними протянута, подобно радужному мосту, очень яркая, пылкая и чувственная история любви, борьбы с самой собой, со внутренними страхами и внешними обстоятельствами. В этом ключе Клэр Берест зачастую напоминает Маркеса: ее герои любят друг друга столь же жарко, а все относительно откровенные сцены полны скорее не эстетического эротизма, а грубой телесности, которая, однако, только идет тексту на пользу. Все исторические персоналии создают необходимый контекст и придают роману своеобразный, отчасти экзотический латиноамериканский привкус, однако они легко заменяемы – каждый читатель может запросто заменить их на своих знакомых, недругов, возлюбленных, а Фриду Кало, как бы громко это ни звучало, поменять на себя.

«Черного нет и не будет» – роман красивый, образный, местами напевный и тягучий, местами, наоборот, по-особенному ритмичный, но прежде всего очень чувственный. Оголенность эмоций и красота слога превалируют здесь над всем прочим, а потому нет смысла получать удовольствие от сюжета, который, что неудивительно, местами предсказуем (при желании все можно прочитать в «Википедии»). Важно чувствовать эту книгу, получать удовольствие от процесса и захлебываться в потоках текста.

На примере этого романа можно убедиться, что одни и те же культурные паттерны (даже в руках одного и того же автора) могут составлять основу совершенно разных романов. «Преданное наследие» – первая часть трилогии одновременно приключенческого, мифологического и постапокалиптического фэнтези, где все события разворачиваются в мире после магической катастрофы. Некогда древний правитель посчитал, что ему мало власти, и своими действиями вызвал ужасный катаклизм, изменивший облик мира: растительность сменилась пустыней, а магия иссякла, и возвращается она только в моменты Всплесков, когда, как говорят герои, боги на мгновения становятся ближе к людям. Юная жрица Аштирра оказывается втянута в череду приключенческих авантюр, в процессе которых ей, а также ее отцу и обворожительному менестрелю-авантюристу Брэмстону придется узнать, чем занимаются «черные копатели», какой ритуал они хотят провести и как могущественный артефакт под названием «сердце демона» связан с той самой магической катастрофой и борьбой древних наследников престола. В первой книге, традиционно, всех ответов ждать не стоит.

Трилогия Анны Сешт и Александра Сэро, безусловно, основана преимущественно на культуре и мифологии Древнего Египта, которая здесь переработана в уникальный сеттинг с, например, серебряным мхом, высасывающим жизненную силу из растений; с полуразрушенными городами, каждый из которых напомнит об одной из земных культур – не только египетской. Однако именно в плане вкусовых впечатлений от чтения роман очень дуален. Колорит Ближнего Востока здесь смешан с классикой западного фэнтези, которая проявляется и в антураже (таверны, пьяные драки будто бы прямиком из D&D), и в фабуле: юная героиня узнает о неких важных вещах и оказывается втянута в приключения; они ей не совсем по плечу), в процессе которых взрослеет, совершенствуется, завязывает отношения. «Преданное наследие» трудно отнести к какой-то конкретной нише. Здесь есть черты и young-, и new adult, но в то же время в романе предостаточно элементов, присущих взрослому фэнтези. Получается этакий Алексей Пехов с восточным колоритом и героями, которые, в отличие от типичных персонажей «западного» фэнтези, мыслящих в рамках христианской и более привычной современному читателю парадигмы, наделены мифологическим мышлением.

Однако закрученный в двух временных пластах сюжет – история Аштирры и того самого древнего правителя – становится лишь яркой и привлекательной оберткой. Под ней, как водится, достаточно вещей посерьезнее – и дело не только в культурно-исторической подоплеке романа. «Преданное наследие» – прежде всего трагедия, притом как личностная (сюжетная линия настоящего времени), так и политическая (сюжетная линия прошлого). Авторы не закрывают глаза на острые социальные проблемы выдуманного общества: это касается в том числе темы гонения «этнических меньшинств» (потомков древних волшебных существ), к которым люди, преимущественно населяющие мир «Преданного наследия», не всегда относятся милосердно. Заметен здесь и лейтмотив смертности любой цивилизации, от которой из-за малейшей ошибки сильных мира сего может остаться одна лишь память (то есть добавим ко всему прочему еще и культурологические подтексты).

В роман Анны Сешт и Александра Сэро достаточно трудно влиться из-за обилия терминов и различных элементов, связанных и с мифологией, и с историей, и с поп-культурой; всем этим книга, пожалуй, переполнена сверх меры. Однако, если втянуться и увидеть все подтексты, а не только личностный рост героев, то остановиться невозможно. Тем более что роман кончается знатным клиффхэнгером – но этого вы не слышали.

Все началось с убийства в галере современного искусства… Нет, не так! Все началось, когда к маленькому Мише – главному герою – пришел таинственный незнакомец в черном балахоне и предложил ему стать функцией. Говоря упрощенно и примитивно, частью некой общемировой матрицы из человеческих судеб. И тогда Миша попросил спасти одну маленькую девочку. Теперь же Миша вырос и нашел себе Ариадну, так называемую дубль-функцию, – человека, с которым он связан душой и телом. Но убийство в галерее – самое время к нему вернуться – подпортило все планы героев. Они еще не знают, что теперь им предстоит узнать куда больше правды о мире, который сильно изменился с тех пор, как люди узнали о существовании симбионтов, а в реальность явился таинственный Дедал, властитель вероятностей и функций.

Этот пухленький роман – на целых 900 печатных страниц – вбирает в себя, пожалуй, слишком много за раз: становится одновременно и психологическим романом, и чем-то похожим на триллер (не в чистом виде, лишь эпизодами, элементами), и сложной антиутопией в духе «жесткой» научной фантастики, где люди, по сути, обратились своего рода двоичным кодом мироздания, а планету с человечеством делят расы симбиотов, которые видят незримые связи вероятностей так же просто, как мы, скажем, видим деревья в летнем парке. Все это к тому же отчасти завязано на критском легендариуме (миф о Минотавре, миф о Дедале). Такая сюжетно-смысловая и жанровая начинка, с одной стороны, делает «Функцию: вы» весьма уникальным романом с точки зрения концепции и комбинирования столь разнородных элементов; книга, рассказывающая в том числе о вероятностях и метафизических комбинациях, сама по себе становится такого рода комбинацией. С другой же стороны, из-за такого количества «всего и сразу» в голове у некоторых читателей долгое время будет каша: попытки разобраться в мироустройстве этой альтернативной реальности зачастую сбивают и с сюжета, и с погружения в психологические состояния героев. Впрочем, любителям книг со сложным, необычным и продуманным до мелочей сеттингом это не будет помехой. Есть в романе Юлии Домны кое-что, сближающее его с текстами Стругацких, – некое новаторство, смелость предлагать неожиданные, порой чересчур сложные концепции и, что важно в любой спекулятивной прозе, использовать их для углубления в заявленные проблемы: социальные, психологические, философские.

Алиса Аве, автор азиатской притчи «Ночь номере в 103», демонстрирует широкий писательский диапазон и в этот раз работает с другими нарративами для другой же аудитории – старшего школьного возраста. Фабула «Снежной королевы» (сестренка отправилась искать «проклятого» братика и повстречала много как друзей, так и врагов) здесь нанизана на иные реалии. Девочка Маша уже давно мечтает о кролике, а родители все никак не покупают. Однажды очень толстая женщина дарит ей такого кролика, а взамен просит всего ничего – Машино желание. Питомца героиня получает, но тут выясняется, что пропал ее младший брат, которого она недолюбливала; хуже того, никто вообще не помнит о его существовании. На таинственном автобусе Маша отправляется в не менее таинственное перепутье, где ей придется столкнуться с клоуном, превращающим заблудшие души в марионетки, говорящим енотом, старухой, предлагающей отвар из грибочков, и Тьмой на дне колодца. Все, чтобы спасти превращенного в кролика брата от плотоядной ведьмы. Однако у той на Машу свои планы. Куда коварнее, чем просто слопать.

В «Хрониках перепутья» автор работает сразу с несколькими знакомыми читателю сказочными нарративами – или, если угодно, архетипами, – которые компактно упакованы в волшебное пространство, оттого и уживаются друг с другом: от Лодочника (местного Харона), который перевозит людей по реке, стирающей память, до собственно самой ведьмы, которая, с одной стороны, безусловно отсылает читателя к колдунье из «Гензель и Гретель», с другой – перенимает некие черты Бабы-яги, а с третьей – взаимодействует с так называемым архетипом великой богини-матери. Но это если углубляться в текст, пытаясь разложить все по полочкам для взрослого читателя. Дети же получат от «Хроник перепутья» увлекательный сюжет-путешествие, где Маше и ее спутнику Егору (а также говорящему камню, этакому путеводному клубочку, и мальчику Платону) предстоит решать разные побочные «квесты» и выпутываться из передряг. У каждого главного героя – даже у ведьмы! – здесь есть весьма фактурный психологический портрет и, что особенно важно в детско-подростковой прозе, четкий вектор движения, очень ощутимая арка персонажа, по которой персонажи движутся к, безусловно, счастливому финалу. Вот и получается, что в простом, линейном, сказочном и отчасти диснеевском сюжете спрятано много интересно. Алиса Аве играет с символами и подтекстом, чтобы порадовать особо придирчивых взрослых, и не забывает про яркие образы и тридцать три препятствия на пути героев, чтобы дети не заскучали, а роман не превратился в сухое научное исследование.

Литературный критик. Родилась в Москве, окончила Московский педагогический государственный университет. Автор ряда публикаций в толстых литературных журналах о современной российской и зарубежной прозе. Руководила PR-отделом издательства «Вагриус», работала бренд-менеджером «Редакции Елены Шубиной». Главный редактор издательства «Альпина. Проза».

«Евротрэш» – сиквел вышедшего в 1995 году (и в 2001-м на русском) романа «Faserland» швейцарско-немецкого писателя, автофикшен, который одновременно и обнажает прием, и выворачивает его наизнанку. Если в романе «Faserland» герой путешествовал в Цюрих, был молод, горяч и не обременен ни лишними условностями, ни избыточной моралью, то теперь он едет из Цюриха, и не один, а со своей престарелой матерью, недавно отметившей в психиатрической клинике свое восьмидесятилетие, по местам их семейной истории. Параллельно эта самая семейная история и рассказывается, и перед читателем возникает портрет семьи на фоне эпохи. Крахт умеет быть беспощадным – к нации, семье, себе самому. И именно потому, что к себе самому тоже, этот моральный приговор имеет право на существование. Во время проблеска сознания в клинике Винтерур мать вдруг рассказывает герою, как в детстве ее насиловал торговец велосипедами. Молчание, тяготившее ее все эти годы, вдруг прорывается исповедью. В ответ на эту искренность сам Кристиан признается, что с ним самим в те же одиннадцать происходило то же самое в канадском интернате, и мать признается, что догадывалась, но боялась заговорить об этом. Его отец, выбившийся из самых социальных низов (дед писателя был таксистом), стал исполнительным директором издательства «Аксель Шпрингер» и всю жизнь скупал недвижимость, доказывая себе, что уже никогда не вернется туда, откуда пришел. Когда он умер, прощание проходило в шикарном «Four Seasons», а потом его вдова бросила прах мужа в целлофановом пакете в Эльбу. «Евротрэш» – роман о гибели одного семейства, с одной стороны, и о крушении целой цивилизации – с другой.

Любопытно, что повесть (и у Крахта это скорее повесть, нежели роман) с таким же названием есть еще у одного европейского писателя-бунтаря – Ирвина Уэлша. И там, и здесь герои (пусть и очень разного возраста) отчаянно ищут свое место в мире и жизни и, прямо скажем, не особенно в этом преуспевают.

Роман шриланкийского писателя, лауреат Букеровской премии – 2022. Действие романа разворачивается на Шри-Ланке 1980-х годов. Военный фотограф Маали Алмейда, проснувшись, обнаруживает себя не то в чистилище, не то в загробном визовом центре, где у него, как у всех новоприбывших, сперва проверяют уши, а потом дают семь лун, то есть семь суток, на то, чтобы герой нашел своего убийцу. А заодно передал фотографии из разбитого ныне фотоаппарата, которые доказывают многочисленные преступления во время гражданской войны и тем самым могут помочь положить ей конец. Военные преступления совершают все стороны: государство и коммунисты, тамилы и сингалы. Расчлененный труп Маали лежит на дне озера, но его призрак в течение семи дней может перемещаться между мирами, чтобы выполнить свою миссию: достать и обнародовать хранящиеся под кроватью фотографии, разоблачающие истинную жестокость происходящего на Шри-Ланке. После этого герой сможет покинуть мир и Междумирье – и уйти в Свет. Карунатилака создает ироничный, легко читающийся текст на сложную тему, перед нами магический реализм, где духи и демоны такие же полноправные персонажи, как люди. В каком-то смысле перед нами ланкийский Сальников, или – скорее – даже Владимир Медведев, поскольку гораздо более жесткий. Пытки, военные преступления, изуродованные трупы, приготовленные к массовой кремации, – все это присутствует в романе и вызывает поначалу ужас, а потом некоторое отстранение – включаются защитные реакции сознания. Карунатилака рисует страну, воспринимаемую сегодня исключительно как туристический рай, показывая черные страницы ее истории, которых сегодня не видно, но забыть которые невозможно – слишком мало времени прошло. Линия поиска убийцы здесь работает как главная метафора романа, центральный вопрос которого: «Кто виноват?» И ответ на него напрашивается сам собой: невиновных нет, виноваты все, правые и левые, живые и мертвые. Зло рождает зло и никогда не прекратится само, пока его не прекратить. Тьму прогоняют светом, а не другой тьмой.

На границах между жанрами и темами рождаются самые интересные эксперименты. «Письма к отцу» Тани Климовой – это, как следует из названия, эпистолярный роман. Но не только. Это и автофикшен, и эссеистический нон-фикшен в то же время. Когда героине этой книги, одноименной автору, Тане было двенадцать, ее отец погиб в теракте в Ростовской области. На девочку обрушилось сокрушительное осознание не просто человеческой смертности, но, вольно цитируя Булгакова, его внезапной смертности. Событие это отложило неизгладимый отпечаток на всю последующую жизнь героини, она постоянно обращается к нему на психологических сессиях, а еще использует эту оптику при взгляде на мир и на предмет своих профессиональных исследований – литературу русской эмиграции. Проблема отцов и детей, типичная не только для русской, но и для мировой литературы, здесь преломляется особым образом – это не конфликт поколений, но мысленный диалог с человеком, которого нет рядом физически, но который продолжает незримо быть рядом. Это любовь, которая никогда не перестает, несмотря на метафорическую зиму в сердце, несмотря на жестокость и несправедливость жизни – и смерти. Таня Климова рассматривает взаимоотношения с отцами не героев литературных произведений, но самих писателей, поэтов, других исторических личностей: Марины Цветаевой, Бориса Рыжего, Светланы Аллилуевой, Жан-Поля Сартра, Петера Эстерхази.

Говоря о том, что перед нами отчасти эпистолярный роман, необходимо отметить одну важнейшую деталь: он написан от третьего лица. Тем самым автор, рассказывая очень личную историю, создает псевдодистанцию между собой и героиней, отстраняется и остраняется одновременно. Семь частей из восьми – от третьего лица, чтобы в последней, восьмой, резко отставить условности, и обратиться к отцу лично, и сказать ему прямо все, что очень хотелось, но не было возможности. А возможность – вот она, всегда с нами, потому что человек жив, пока его помнят и пока с ним говорят. И это значит, что зиму мы переживем.

Статус почетного арийца в нацистской Германии получали лица неарийского происхождения, но имеющие заслуги перед государством или партией. На людей с этим статусом не распространялись расовые законы, в каждом конкретном случае придумывалась официальная легенда, оправдывающая «неправильное» происхождение. «Почетные арийки» – дебютный роман Дамьена Роже – французского госслужащего и историка. Он пишет о трех женщинах, связанных родственными узами, – Марии-Луизе, Люси и Сюзанне Штерн, еврейках, выросших в богатой семье в Париже, их готовили к высшему свету и блестящему замужеству, но с приходом к власти в Германии НСДАП, началом Второй мировой войны и оккупацией Франции Германией их мир, такой привычный и такой, казалось, надежный, рухнул. Отныне их положение двойственно и шатко: из хозяек светских салонов они де-юре становятся людьми второго сорта. От религии своей семьи им пришлось отказаться еще до этих событий, после замужества (смешанные браки католиками допускались, но, как правило, после замужества еврейки рано или поздно становились выкрестами), а теперь единственным способом выжить и сохранить хотя бы подобие довоенной жизни можно было, только полностью отказавшись от своей идентичности, не только приняв чужую веру, но и растворившись в новом обществе. Маршал Петен в близком семейном окружении становится последней надеждой на то, чтобы избежать желтой нашивки на одежде. Выбор между коллаборационизмом и сопротивлением по сути оборачивается выбором между жизнью и смертью – не только для самих сестер, но и для всех их родных и близких. Огромная беда пришла в их дом и все другие дома, и времени на принятие решения совсем нет.

Роже использует прием двойной оптики: история сестер Штерн рассказана Люсьеном Баранже, сыном портнихи и работника скобяной лавки, который проводил школьные каникулы в Париже у тетки Симоны, работавшей консьержкой в приличном доме. Выполняя поручение тети, мальчик однажды оказывается в квартире старой маркизы, встреча с которой отложится в его памяти надолго благодаря одному совершенному им проступку. Уже взрослым он приедет в этот район, на улицу Константин, впервые услышит словосочетание «почетная арийка», и это положит начало его большой архивной работе.

Автор фантастических рассказов и повестей, рецензент фантастики («Новый мир», «Крупа», «Фантлаб»), кандидат философских наук. Родом из Новосибирска, последние годы живет в Аргентине.

Идиатуллин снова написал книжку в жанре страшненького (никто не удивлен), с характерно этнографическим заходом в способы жизни современной молодежи (никто не удивлен), на обложке есть котики, котик – значимая часть сюжета. При невнимательном пролистывании книга добропорядочна, как сборник рецептов по засолке помидоров, – наивная молодежь на удаленной турбазе предается компьютерным играм, подвергается нападению невнятных гопников, фантастическими средствами и с помощью кошки гопников побеждает, хеппи-энд.

Хороший формульный триллер.

Мало того, что формульный, но еще и вольготно расположившийся в общем подмножестве сразу нескольких модных трендов. Главная героиня – юная девушка. Ставим галочку на янг-эдалт и на «литература, покупаемая женщинами», объемы которой, как уже известно, значительно превышают наивное предположение о пятидесяти процентах. Среди героев несколько татар, ставим галочку на раскрытии национальных трендов и региональном компоненте. В сюжете присутствует и оказывает героям посильную поддержку котик. Ставим толстую-претолстую галочку, ну котик, это же котик! Тем более аллюзия на «Матрицу», да, еще и опасные неконтролируемые компьютерные игры, что аж некоторое время ноутбук в руки брать страшно. Сплошное приятствие и польза.

Прекрасная книга, чего еще хотеть-то?

А вот о том, как выглядит происходящее из моего способа читать, даже как-то писать непросто в публичном пространстве.

Но я попробую.

Мы сейчас все дружно находимся в точке глубокой антиутопии.

С одной стороны, бо́льшая часть наших социальных связей реализована через интернет, а немалая – только и исключительно через интернет.

С другой стороны, уже вполне очевидно, что частной территории в интернете больше нет. Любые комьюнити, чаты, группы, а то и лички заражены невидимыми до поры наблюдателями, иногда через пользовательские, иногда через модераторские, а порой и через системные доступы. Все, что мы делаем, все, что мы обсуждаем в интернете, – под колпаком; и если сорок лет назад не слишком примелькавшийся человек мог более или менее резонно полагать, что у товарища майора не хватит на него времени, то сейчас не то. Сбор и отсеивание первичной информации производят не сами наблюдатели, а автоматика. И более того, за самим стартом сообщества как таковым уже может стоять ловушка (привет Зимнему прокурору).

Реакция социальной динамики на факт константного просеивания генерируемого нами контента уже заметна. Эзопов язык, намеки, увертки, замусоривание контента, понарошка.

Понарошка сама по себе сегодня защищает плохо (еще раз привет Зимнему прокурору), но в сочетании с эзоповым языком – «мы тут играемся, мы глупые несерьезные детишки, эээ драконы, ээээ гаррипоттер, ээээ строим дом из подушек, дяденька» – пока (пока) считается относительно трудноуловимой. Больше шанс, что поиск по ключевым словам проскочит мимо за неиспользованием оных. Больше шанс, что живой аналитик, просматривая тред, в котором что-то смутило автоматику, заскучает и не свяжет мелкие намеки в единую картинку. Больше шанс, что пока еще недообученный ИИ сделает неправильные выводы – особенно если параллельно значимому разговору вести несколько честных партий в «ДнД». Это просто игра, господин обер-полицейский.

Игра при этом не обязана быть вопиюще нереалистичной, типа «красивое парчовое платье», хотя и этими средствами камуфляжа пренебрегать не стоит. Давайте играть в «Что? Где? Когда?»? Доинтернетная, веселая, интеллектуальная и вопиюще непрактичная игра! Смешные факты из жизни гепардов! Динамика размера попы Ким Кардашьян! Связь этимологии тамильского языка с досанскритскими надписями!

Прекрасное времяпрепровождение для скучающих интеллектуалов, совершенно безопасное и глубоко вегетарианское. Но сами люди, которые интересуются всем подряд и интересуются в том числе тем, чем интересуются те, кто интересуется теми, кто интересуется всем подряд, – уже прищурились и беззвучно двигают губами, артикулируя опасную аббревиатуру OSINT. Привет вам, компания Bellingcat, «Диссернет» и практика косвенной оценки фальсификаций по Шпилькину. Получение ясных и неопровержимых ответов на неприятные вопросы посредством анализа открытого контента. Спрятать все невозможно никогда, и люди, заинтересованные и натренированные находить ответы по отсветам и отблескам, могут восстановить вырезанное даже по форме оставшегося пустого пятна. Очень неприятные, оказывается, люди, эти ваши что-где-когдашники.

Итак, наши совершенно невинные почти подростки и безобидные гики в толкинических прикидах внезапно – просто с другого ракурса – оказываются реально опасными, тяжко враждебными тварями, на разработку которых совершенно не жалко выделить ресурсов не только онлайн, но и офлайн. Потому что совершенно неочевидно, какую именно нежелательную к огласке информацию осинтерские ручонки способны выудить буквально из ниоткуда. Помните, как в «Стажерах» ученые восстанавливали сцены Константинопольской резни и кадры поедания динозаврами друг друга, через поведение микрочастиц и моделирование? Погодите, это ж что ж теперь – эти яйцеголовые в предельном случае могут подсмотреть ВООБЩЕ ВСЕ? Так их надо давить, пока маленькие!..

Их, в общем, и удавили. Вся команда мертва уже в конце первой главы. Никто не спасся. Никто из горе-энциклопедистов даже не успел понять, что, собственно, произошло. А вот дальше начинаются фантдопущения и чудеса, и «на самом деле так не бывает», но, опять же, при внимательном наблюдении из фона в фигуру складывается очередной нюанс.

И этот нюанс торчит на самом заметном месте, прямо у читателя перед носом. Торчит, притворяясь невинной ерундой, то есть фантдопущением. Все развитие событий ПОСЛЕ того, как профессиональные резкие ребята прекратили нежелательную активность команды гиков, основывается на том, что девушка Аля весь день опаздывает на четыре минуты. Ну и умереть она тоже опоздала – рассогласовалась с собственным персонажем в командной игре – и попала в многоразовый, хотя не бесконечный, цикл захода в жизнь с последнего сейва, то бишь с последнего пробуждения. Каждый раз, умерев, она просыпается шесть часов назад в электричке, сохраняя какие-то знания об ожидающей локации и ее специфике, зато постепенно теряя знания о своей реальной жизни.

Я вообще не уверена, что Шамиль Шаукатович сформулировал это сознательно, но образ того, кто «на четыре минуты промахивается мимо всего», причем не весь день, а вообще пожизненно, лично мне указывает на совершенно конкретный тип людей. И к этому типу людей автор, в принципе, уже начал всерьез присматриваться, сделав героями в «До февраля» нелепую Аню и нелепого Пашу. Но там у героев была, самое большее, акцентуация. А Аля, с ее единственной подругой в 22 года, с родителями, вспыхивающими от счастья, что дочка с какими-то друзьями наконец-то куда-то поехала. Аля, неспособная убедить маму, что на одну ночевку не нужно брать чемодан, а школьника – что ей неприятны его ухаживания; которую нежно и внимательно опекает младший брат… Она нейроотличная.

Чуть-чуть.

На четыре минуты.

Ей ужасно неудобно жить, но она привыкла и, в общем, не знает разницы. Она, как большинство высокофункциональных нейроотличных девочек, адаптировалась и знает, где притвориться, что ей норм; когда отбарабанить наизусть положенные слова; а от каких воздействий лучше сразу упасть и притвориться мертвой – дешевле выйдет.

Потому что многое, что нормально для жизни обычного (нейротипичного) человека, на нее действует нестандартно и болезненно. Ее злят короткие одобрительные взгляды от симпатичного парня, пугает до усрачки ленивое кокетство молодого накачанного дядьки. Ее раздражают и подруга Алиса, и полузнакомая Тинатин (про вредную красавицу Алину что и говорить – бесит). Она в любой стандартной социальной связке торчит, как треугольник в круглой дырке. Да что с этой Алей не так? Да те самые четыре минуты постоянно – плюс резкое непопадание в протокол, когда начинаются взаимодействия типа «ну мы же все всё понимаем, запускай шаблон». Нет у нее подсознательно усвоенных шаблонов, нарушено их усвоение.

И снова нам надо оглянуться на Стругацких. Помните, был у них описан такой тип людей, которые не усваивают фоновую пропаганду, а на массированную пропаганду отвечают болевым шоком? Они назывались «выродки».

На нейроотличного человека не работают или работают парадоксальным образом почти все механизмы психологического заражения. Ни групповой экстаз, ни групповая паника их не захватывают (хотя могут страшно, до истерики, бесить). У них не идет, или идет вкривь и вкось, непроизвольное формирование лояльности группе. Они почти не умеют мыслить в координатах «мы». То есть все те системно просчитанные психологические крючки, которые использует пропаганда в реальном мире, пролетают мимо выродка, как виндовый вирус мимо линукса. Высокая резистентность к пропаганде, основанной на факторах причастности и использующей непроизвольное для большинства из нас стремление нравиться своим. Нет, нейроотличных тоже можно заколдовать, как и нас с вами, но с каждым из них придется работать индивидуально и (а это, как мы помним, дорого).

Я даже вообще подумывала, стоит ли писать об этом в публичной рецензии, но, кажется, это уже не та информация, которую имеет смысл скрывать, – если судить по тому, какие принимаются изменения законодательства по нейроотличным людям. Кратко скажу тем, кто не интересовался. Объявлены нежелательными и даже вредными все прогрессивные технологии адаптации нейроотличных к социуму (которые в общем сводятся к плану «оставим твой способ мыслить как есть, но понятным тебе образом обучим тебя не ушибаться о человеческие практики»). А врачам рекомендовано выписывать им галоперидол. Да-да, галоперидол.

Те, кто выдвинул эти изменения в законе, уже знают, кто именно хуже всех подвержен пропаганде. И достаточно здраво оценивают угрозу, от иммунных происходящую. Особенно в том, что касается их способности добиваться поставленных целей. Выродки Стругацких во всем остальном, кроме реакции на пропаганду, ведут себя вполне обычно. А вот, скажем Уильям Гибсон в «All tomorrow parties» использовал механику аутистического гиперфокуса в образе невербального мальчика, прямо по ходу сюжета приобретшего пунктик на механических наручных часах. И вся маскировка тамошнего главного гада, который прятался от сильно разозленных людей и искусственных интеллектов, слетела, как бумажная, когда аутисту в гиперфокусе назвали марку и индивидуальный номер часов, которые этот главный гад носил. Аля – девочка вполне вербальная и очень хорошо адаптированная к социальной жизни, но характерные для аутистического спектра цепкость и упертость ее становятся тем камушком, на котором скрежещет, сбоит и идет вразнос подготовленная профессионалами своего дела операция по зачистке свидетелей. Аля застревает поперек ловушки, как Иванушка в устье печки Бабы-яги – ни туда, ни сюда.

И среди нас, сейчас, ходят такие же, как Аля, упрямые, некоммуникабельные, раздражительные люди. Способные двести сорок раз прожить одни и те же шесть часов, не потеряв целеполагания. Разобраться досконально во всем, что происходит, и дать команде шанс может быть и не выжить – хотя автор героям привычно немножко подсуживает, – но по крайней мере погубить убийц. Выродки остро необходимы каждому обществу, как остро необходим мутагенез каждой популяции. Как Аля спасает свою команду, так и разного типа странненькие, некоммуникабельные, неудобные, требующие к себе индивидуального подхода люди – наша, во многом, последняя надежда в реальности. Тому в биологии есть довольно внятное объяснение. Дело в том, что некоторое отличие от общей популяции, которое биологически невыгодно при общих условиях, бывает спасительным, если популяция поражается каким-то мощным паразитом, которому это отличие мешает (см. «малярия» и «серповидноклеточная анемия»). И тогда среди выживших процент носителей этого, дотоле редкого, отличия начинает резко расти. Обуза превращается в броню.

Но мы, в отличие от иных популяций, – люди, а это значит в том числе, что мы можем не ждать, пока вымрут не имеющие защиты от паразита и размножатся защиту имеющие. Мы вполне можем просто поучиться у наших нейроотличных товарищей тому, как именно они это делают. И можем еще даже и успеть научиться.

…Вот такой, значит, я прочитала сугубо фантастический триллер, увешанный пасхалками от «Матрицы» до «Девушки с татуировкой дракона» и типичными для Идиатуллина уютными татарскими штучками. Совершенно добропорядочный и ничуть не реалистичный.

Даже, пожалуй, невинный.

Абсолютно.