Живет в Гродно (Беларусь). Прозаик, литературовед, кандидат филологических наук. Выпускница литературных школ CWS и Band, мастерских Ольги Славниковой и Екатерины Оаро. Публиковалась в электронном журнале «Пашня».

– Да замордачь ты его уже, Кать! Мордочку дорисуй. А то непонятно, кто это: заяц, кот, собака? Ладно, пусть енот. Про полоски у глаз не забудь, как на картинке.

– И что ревем? Испортила лист? Так это ж прекрасно, Машуль! Иногда накосячить нужно, чтоб вышла конфетка. А давай мы его еще больше испортим. Плавную линию проведем – от сих до сих – и закруглим. Добавим брызг. Пальчиками: пстрык, пстрык! Вот. Дальше сама, я в тебя верю!

– Тени погуще, погуще клади, Егор. Не жалей, делай объем. Добавь здесь и здесь. Чем ярче свет, тем гуще тень – такое правило.

Алина окинула взглядом небольшую студию: дети были при деле, работали сосредоточенно, на редкость молча. Тренькнул телефон, и выскочила напоминалка: «улыбка будды». Алина подошла к окну. Сквозь стекло, покрытое слюдяными чешуйками от дождя и снега, протискивалось утро – приглушенное, февральское. Ахроматическое: что-то среднее между светом и тенью.

Отражение в окне смотрело на нее льдинками рыбьих глаз. И внутри такая же серость и сырость, без падений в бездну и вдохновений. К своим тридцати четырем Алина не обзавелась ни мужем, ни ребенком, ни персональной выставкой, на худой конец. Ни богу свечка, ни черту кочерга – никому и ничто. Рыбье, рабье.

Алина закрыла глаза, расслабила мышцы лица, будто солдат – колени по команде «вольно», и представила, как губы растягиваются в едва заметной улыбке. В улыбке Будды. Про это упражнение – противоядие от уныния – она узнала на каком-то психологическом сайте, сулившем выравнивание эмоционального фона до полного штиля. Пара секунд – и тело откликнется, «дуновение ветерка радости» коснется губ. Принимать три раза в день вместо антидепрессантов: утром, днем и вечером.

Тишину вспорол звонкий голос:

– Алинюрьевна, вот, смотрите!

Ветерок развеялся, так и не добравшись до места назначения. Алина обернулась:

– Ух ты, какая веселая мордаха получилась! Всем енотам енот.

Кареглазая девочка лет пяти снимала рисунок с мольберта:

– Я назову его Женькой, мы будем вместе посуду мыть.

Рядом Машуля в джинсовом сарафане размазывала по щекам белые пятна гуаши.

– Что там у тебя? Покажи. Хомяк не получился, зато одуванчик отпадный. Точь-в-точь Егор, только белый и пушистый. Классно же вышло! – Алина протянула ей влажную салфетку.

Машуля посмотрела исподлобья на Алину, на облако каштановых Егоровых волос и улыбнулась сквозь слезы. Курчавое облако качнулось в знак согласия и рассмеялось.

– У твоей собаки выросла грива, Егор? Внезапно.

– Не-е, я передумал. Лошадь лучше. Ее можно морковкой кормить. Нам бабушка с дачи привезла. Целый мешок – мешище!

– А почему малиновая?

– Потому что красиво.

И не поспоришь ведь.

В дверь просунулись две головы – нетерпеливые родители спешили разобрать своих чад. Алина им кивнула и принялась собирать краски, бумагу, мольберты.

Сама она уже давно не рисовала, только учебное. С той самой поры, когда вместе со вчерашними однокурсниками организовали коллективную выставку в арт-галерее – одну на троих. Алина собрала тогда всех своих картинных лошадей: дневных и ночных, каурых и чалых, на выпасе и в галопе. Пока обдумывали идею, было много смеха, кагора, юношеских амбиций. Но на презентацию заявился известный критик и проехался катком по каждому участнику. Выстрелил по голубям из всех пушек сразу. Больше всего досталось Алине – и за неактуалочку, и за цветовую какофонию, и за незнание лошадиной биомеханики. Лупанул со злостью, ни одного пера на крыльях не оставил.

– Не биомеханика важна – правда жеста. Ты мне всегда это говорил. – Посреди отцовской мастерской, пропахшей акриловыми красками, дешевым кофе и едким сигаретным дымом, Алина размахивала мысленными кулаками, все возвращаясь и возвращаясь к разгромной рецензии.

– Я и сейчас на этом настаиваю. – Отец глубоко затянулся белым «Кентом». – В твоих картинах эта правда есть. Я ее чувствую. Вижу. – Он выпустил дым в распахнутое арочное окно, за которым зеленели макушки кленов. – Помнишь Жерико, «Скачки в Эпсоне»? К его лошадям тоже вопросики имеются.

– Пап, за что?! Что я ему сделала? – Алина разрыдалась. Она так долго несла эти слезы, что уже не могла сдержать себя.

– Ничего. Просто ты другая, вот за это. – Отец затушил бычок и поставил пепельницу на подоконник. – Привыкай: не всегда по шерстке. Камнепад – это тоже часть пути.

Отец был известным художником, имел персональную мастерскую в одной из бывших водонапорных башен. Но родители никогда не были женаты, разбежались через год после рождения Алины, и счастья носить отцовскую фамилию ей не выпало.

– Я же кисть после этого не смогу держать! – раскисала еще больше Алина.

– Ничего, мастихин возьмешь, – то ли серьезно, то ли в шутку заметил отец.

Он оттолкнулся от подоконника, подошел к мольберту. Вгляделся в невидимые стороннему взгляду очертания и начал наносить линии, мазок за мазком. Под кистью постепенно проявлялся городской пейзаж: двухэтажный дом, арка, мансарда, дверной проем. Казалось, отец забыл о недавнем разговоре – растворился в картине, стал одновременно и домом с мансардой, и геранью в кукольном окошке, и ветром, который запутался в невесомых занавесках.

Опершись о ребра батареи, Алина наблюдала за выверенными движениями. В детстве ей отец казался волшебником, этаким Оле-Лукойе, который из спринцовки брызгает молочной струйкой на картину, и фигурки внутри начинают дышать, двигаться, проживать свою кукольную судьбу. Теперь же – где-то в подреберье – вскипала, пузырилась обида. Как он может рисовать, ерничать, когда у нее такая беда?! Слезы с новой силой подкатили к горлу, и Алина судорожно всхлипнула.

Отец вынырнул из картины, словно ловец жемчуга из морской бездны, подмигнул:

– Эй, хватит уже нюни разводить! И ты доверишь свой талант какому-то столичному хлыщу?! Как там у Пушкина? Так пусть толпа колеблет твой треножник. Ты сам свой высший суд. Ты царь, живи один… Что-то такое.

– А я не хочу одна. – Алина подняла на него перекошенное обидой лицо. – Я хочу… Я хочу, чтобы ты заступился.

Отец отбросил кисть и посмотрел ей прямо в глаза:

– Хочешь, чтобы тебя взяли на ручки и пронесли в рай? Так вот этого не будет, дорогая. Ты сама должна пробиться.

Алина как будто впервые увидела и эти карие, с омбре в черноту, глаза, и оголенную лысину, и седеющую бороду, собранную зажимом в жидкую косицу, и пестрядь фенечек вокруг жилистых запястий – постаревший Джек Воробей. Человек без рода и племени.

– Мне бы твою броню. – Голос ее дрожал. – Теперь я понимаю, почему мама не смогла с тобой. Ты эгоист, пальцем не пошевелишь, чтобы помочь. Ну и черт с тобой!

Алина выскочила из мастерской, хлопнула тяжелой дверью, едва не улетев в проем винтовой лестницы. С тех пор она с отцом, можно считать, не общалась. Так, пару раз случайно пересеклись в городе, отец приглашал в мастерскую, звал посидеть в кафе, но Алина всякий раз уходила от разговора. Тогда это ей казалось логичным. Сегодня – жестоким. До боли, до мышечного спазма в горле. Броня берегла отца от критики, от близких, от жизни, но от болезни и смерти не уберегла. Отец умер больше трех месяцев назад от коронавируса, и этот факт обойти уже невозможно.

Потом она не раз прокручивала тот разговор в мастерской, сожалея о несостоявшихся встречах и несказанных словах, обвиняя себя в черствости, негибкости, высокомерии и бог весть каких грехах, которые рушат и без того хрупкие мосты между людьми. А вчера позвонили из Союза художников, попросили забрать из мастерской отцовские вещи: помещение хотят отдать кому-то другому – не пустовать же государственным метрам.

До мастерских Алина добежала быстро, минут за десять. На бело-сером фоне февральского неба отчетливо выделялись две широкие восьмигранные башни – Северная и Южная, называемые в народе Касей и Басей. Как будто цветные карандаши – розовый и персиковый – воткнули в землю острыми носами среди унылых пятиэтажек. Было в этих башнях что-то восточное: то ли форма, напоминающая индийскую ступу, то ли арочные окна с пилястрами, то ли кружевные пояса карнизов по краю.

Мастерская отца находилась в Северной башне. По скрипучим ступеням Алина поднялась наверх. Третий этаж, а по ощущениям – почти небо. «Зато звезды светят ярче и дураки не слышны», – кажется, так говорил отец. За деревянной дверью – круглая комната, выбеленные стены с высокими потолками и картины – повсюду картины. Если ловить дзен, то только здесь.

Над столом, заваленным кистями, мастихинами, тюбиками и баночками красок – первозданный хаос! – она заметила карандашный рисунок, сделанный неумелой детской рукой. Малиновая лошадь скачет по небу, ее пышная грива топорщится одежной щеткой. По нижнему и верхнему краю листа, будто в зеркальном отражении, тянутся поезда многоэтажек. В нижнем углу отцовской рукой сделана пометка: «Алина, 5,5 лет». Ее рисунок! Странно, она никогда не видела его здесь. Может, отец повесил уже после ссоры? Теперь не узнать.

Но Алине вдруг вспомнилось, как отец водил ее по воскресеньям в мастерскую – другую (этой, башенной, еще не было). Как лепил из пластилина тигров, слонов, орангутанов, а она просила простую лошадку – с копытцами и гривой. Вспомнилась и первая поездка на ипподром, где отец показал ей живую лошадь – вороного мерина по кличке Граф. Тот смешно фыркал и качал головой, будто заранее со всем соглашался. А она смеялась от счастья, протягивала ему морковку, и Граф брал осторожно, самыми кончиками шелковых губ.

Алина почувствовала зудение в пальцах – давно забытое ощущение. На полке она нашла акварельные краски, кисти, закрепила на мольберте лист. Она рисовала город: костел с трубящими ангелами на шпилях, каменную церковь на высоком берегу, убеленные снегом деревья и домики с черепичными крышами, уютными балконами, мансардами. Среди них – и ее дом. Вон тот, с арочным входом во двор. В одном окне кареглазая девочка с енотом моют посуду: енот полощет, девочка вытирает. По соседству – другая девочка в джинсовом сарафане дует на одуванчик, а это не одуванчик вовсе, а белый пушистый кот. Возле третьего окна машет морковкой кудрявый мальчик, глядя в ночное небо. Ее окно выше, возле него тоже кто-то стоит – разглядеть невозможно.

Алина ныряет в арку, толкает подъездную дверь, бежит по лестнице. Еще одна дверь, яркий свет, белая комната. На столе дымится кофе, лежит начатая пачка «Кента». У окна – отец, ждет ее. И она говорит с ним, говорит обо всем на свете, оба улыбаются – тепло, искренне.

А над башнями вихрятся слюдяные чешуйки, большие и маленькие, – снег вперемешку со звездами. Огромный – в полнеба – акварельный конь несется над городом. Ветер треплет малиновую гриву, вплетая в нее жемчужный полумесяц. Где-то в другом мире тренькает забытый в сумке телефон, напоминая о чем-то важном, но Алина этого не слышит.

Родилась в 1989 году в Великом Новгороде. Лауреатка премии «Лицей», тексты номинировались на «Национальный бестселлер», «НОС», Премию имени Исаака Бабеля. Публиковалась в издательствах «Эксмо», «МИФ», «Самокат». Работает в школе писательского мастерства Band.

– Так. Ну, во-первых, тебе уже за тридцать, и пора перестать стесняться. Даже не стесняться – не то слово, хватит уже переживать на тему «А что обо мне подумают?». Ничего не подумают. Всем все равно, – настраивается в ней радио внутреннего голоса.

– Ну зачем обязательно на виду у всех? В девять утра? Почему не сесть вечером дома, спокойно, в одиночестве, – спорит соседняя радиостанция, эдакий внутренний голос номер два.

– Дома?! Серьезно? А когда у тебя дома спокойно-то было? В котором часу он спать ложится? То-то же. Поэтому когда, как не сейчас, где, как не здесь: витражные окна, лирическая музыка, ты наливаешь бокал игристого. Или тебе приносят коктейль… – убеждает первое радио. Все, надоело слушать мысли. То доброе радио включается, то злое, это почти невыносимо. Она толкает тяжелую прозрачную дверь и садится за свободный столик. Впрочем, в девять утра все столики свободные. Но она располагается в самом в темном уголке.

Официант летит мимо – кажется, он и не знает, что в зале кто-то есть, и даже вздрагивает, когда слышит:

– «Лимончелло-тоник» будьте добры.

– Хочу вас предупредить, что это алкогольный коктейль, – вскидывает брови официант.

Хорошо хоть не посмотрел как бы между прочим на часы – девять утра же. Она бы со стыда сдохла.

– Да что в этом такого, – продолжает внутреннее радио, которое доброе. – Там алкоголя-то градусов семь…

– Но все равно, с самого утра… – сомневается злое радио. – Одно дело вечером бокальчик выпить. Или хоть за обедом. Но не сейчас же.

– А психолог сказала, что надо радовать себя, – возражает доброе радио.

– Помнишь, сказала, подумайте, что вас радует, что восстанавливает ваши силы. Вы так много делаете для своего ребенка: возите его к специалистам, занимаетесь с ним дома, сопровождаете его в быту, и только вы знаете, как это сложно.

– Да что уж прям сложного, – отмахивается злое радио. – Многим еще труднее. Ну да, речь плохо понимает, поведение хромает, истерит, спит неважно. Зато кое-что говорит? Да, говорит: просит попить, на ручки, поиграть даже просит. Многие о таком и не мечтают даже с семилетками, а ему и четырех еще нет. В глаза смотрит, на имя отзывается… Даже части тела знает. И пазлы собирает. Не зря мама тебе что вчера по скайпу сказала? «Никакой он не аутист!» Нет, понятно, что диагноз у него есть. Но все не так плохо, как у многих. К тому же вряд ли психолог имела в виду, что тебе неплохо бы нажраться. Еще раз повторю – тебе грех жаловаться.

– Я не жалуюсь! – орет доброе радио. – Я просто хочу выпить этот чертов коктейль. Да, в девять утра. И пошло все к черту.

– Хорошо, – наконец сдается злое радио. – Но тебе через два часа забирать его с занятий. Как ты его пойдешь забирать опьяневшая? Ну ладно, может, с этого коктейля тебя и не развезет, но будет же пахнуть. Что о тебе подумают?

Все, это конец, это конец. Сердце прыгает, как мяч под ладонью баскетболиста. Вдохнуть она уже не может, значит, скоро следующий этап: затошнит, откуда-то снизу к горлу подступит горечь. Когда она несколько месяцев назад поняла, что у нее панические атаки, то прочитала в «Википедии»: Гиппократ называл их «разлитием черной желчи». Как же точно, поразилась она тогда. Именно это она и ощущает.

Неловко затолкав себя в туалет, умывшись и глотнув воды с осадком из-под крана, она понимает, что внутри все почти успокоилось. Теперь бы полежать. Никакого коктейля уже не хочется. Да и право злое радио: как же быть с запахом?.. Но и уйти неловко – заказ-то уже сделан.

– Ваш «Лимончелло-тоник», – улыбается официант. – Что-нибудь еще? Приятного ве… Приятного дня!

Коктейль напомнил желтые круглые конфетки из детства – как там они назывались, «Лимончик»? Вкусные были. Интересно, сейчас они продаются? Что-то она их с девяностых и не видела. Может, купить? Жаль, сын не оценит: он ест примерно пять продуктов и не пробует ничего нового, даже конфет…

– Пей быстрее, надо еще в магазин зайти! – зудит злое радио.

– Зачем в магазин? – удивляется доброе радио.

– Купишь жвачку, – безапелляционно рекомендует злое радио. – Еще можно дезодорант. Какой-нибудь дешевый – «Фа» или «Дуру». Они пахнут за километр, дай бог, никто не заметил твое «Лимончелло». И ведь не вкусно тебе! На хрена деньги тратила?

– Конечно, с тобой никакого удовольствия, – обижается доброе радио. – Ты же все всегда портишь. И всегда я у тебя плохая, и все будет плохо, и всего недостаточно, и вообще, остается только умереть.

– Да ты и сама знаешь, что я права! Хуже жить можно, но почти некуда… Хотя тебе грех жаловаться, конечно. Да ты пей, пей быстрее! А то опоздаешь…

Не опоздала, пришлось даже ждать, энергично пережевывая жвачку и принюхиваясь к своему дыханию. Черт, сумка маленькая, и дезодорант с кричащим ароматом «Бали» (интересно, как они поняли, что на Бали пахнет именно так?) положить некуда…

Кордебалет Большого театра, как она называла юных клиентов развивающего центра, наконец начал выходить к родителям в коридор. На цыпочках, взмахивая руками, артистично рыча, пища и вскрикивая…

– Занимался очень хорошо, – резюмирует терапистка, как тут называют педагогов. – Учились инструкциям из двух действий. Например, «Закрой дверь и выключи свет!». Вы дома повторяйте, пожалуйста. На горшок, конечно, не садится, но ручки моет теперь очень хорошо…

Она кивает и думает: заметит ли что-нибудь терапистка? А вдруг сделает выводы? Может, заранее оправдаться, что она вообще-то не пьет? Или это будет глупо?

– Ой! Вы только посмотрите! – вытаскивает ее голос терапистки из очередного прослушивания радио. – Он сам надел обувь! Впервые сам надел обувь. Дай пять! Маркуша, ты молодец!

– Пойдем! – велит матери Маркуша, не обратив внимания на похвалу.

А у нее выступили на глазах слезы, как, впрочем, бывает, если она выпьет.

Родилась в 1984 году в Москве, живет в Королеве. По образованию математик-инженер, окончила факультет «Прикладная математика» в МАИ. Работает в ИТ-сфере. Читать любит с детства, а писать – с недавнего времени. Окончила курсы в Школе писательского мастерства Band.

Написать…

Написать что-то…

Написать хоть что-то, слово за словом, не вдаваясь в смысл, чтобы расписаться и…

И ничего.

Антон резко потер лицо ладонями – спать хотелось жутко, глаза резал свет монитора, но до полуночи и сдачи текста осталось четыре часа пятьдесят восемь минут. Он вовсе не жаворонок и привык ложиться тогда, когда некоторые уже вставали, но пятый день подряд поднимал себя на рассвете, чтобы поймать музу до того, как релиз-менеджер поймает его самого.

Муза не любила рассветы.

Результатом героического поведения стал только недосып, туман в голове и ненависть к текстовому редактору.

А может, муза не любила Антона? Как и Рита…

Он вздохнул. Наивная мечта стать писателем была так приятна до того, как он предпринял реальные шаги к ее осуществлению. «Нет несбывающихся мечт, есть только ленивые жопы!» – с абсолютной уверенностью вещал популярный блогер-гуру-не-пойми-чего, на тренинг которого его затащила подруга. Мм… ладно, никакая не подруга, увы… Коллега. Рита. Которой, видимо, надоело в обеденный перерыв выслушивать нытье Антона о том, что в гробу он видал ваши кейсы и баги, все это скучно, пошло, то ли дело создавать росчерком пера новые волшебные миры…

Перо, что ли, купить?

После того тренинга Антон настолько поверил в себя, что записался на другой курс, профильный, узконаправленный, который должен был привести его к заветной цели – написать Великий Роман.

Антон был неглуп и самокритичен. И понимал, что начинать надо с малого, лучше с рассказов. Слов меньше. Всего-то восемь тысяч знаков. Да он себе техзадания длиннее писал!

Вот и писал бы дальше…

Мигающий курсор на белом экранном листе гипнотизировал… Куда делись полчаса? Антон с досадой отшвырнул мышку, случайно задев рукой один из проводов, воткнутых в пилот на столе: вспыхнула ярко-синяя искра и монитор, а с ним и комната – все погрузилось во тьму. Вместе с сознанием Антона.

– В ухо ему!

– В нос, нос, так смешнее.

– Отдай!

Ай! Антон вздрогнул от чувствительного укола в ухо и открыл глаза. Закрыл. Где-то он читал, что недостаток сна влияет на мозг так же, как и алкоголь. Не врали. Может, лучше позвонить в скорую и сдаться на милость психиатров самому, чем по принуждению?

Антон снова открыл глаза, переводя взгляд то на одну, то на другую мохнатую рожицу с торчащими изо лба рожками.

– Ну чо, здарова! – шмыгнула пятачком левая, бурая и потолще.

– Какое «здарова», если он… того! – Второй черт, худее и прилизанней, серой масти, отпихнул первого. – Пусти, я ему объясню.

– Не-не, мне все понятно. – Антон в миролюбивом жесте поднял руки, пытаясь хоть что-то рассмотреть в тумане. – Ребят, мне бы позвонить.

– Слышь, он, реально, не догоняет…

Антон сидел на полу неизвестно где, скрестив по-турецки ноги и держась за голову, пытаясь уложить в нее происходящее. Он умер. И не попал в рай. Нет, он никогда не считал себя праведником, но разве быть обычным неплохим человеком недостаточно?

– Почему ад? – спросил он у серой морды, та казалась ему чуть умнее и участливей.

– Ад! Слышь, во куда он собрался! – Бурый ткнул локтем напарника и заливисто захрюкал.

– Ад еще заслужить надо было, как и рай, – строго ответил серый. – Ты в серой зоне, как неопределившийся.

– И что мне теперь делать? – Антон привык сразу разбираться с непонятными условиями задачи.

– О, пошли правильные вопросы, – одобрительно кивнул серый. – Хорошие писатели после смерти становятся музами, а плохие – немузонами.

– Но я не писатель!

– А про яблоко ты написал? – вкрадчиво спросил серый.

Антон вспомнил один из немногих удавшихся ему рассказов и кивнул:

– Ну, я…

– Вот. А про кого ты там писал? – Серый поднял вверх брови и мохнатый кривоватый палец, задержав многозначительную паузу. – Ага, дошло, – довольно усмехнулся он.

– Но это же был просто… – Антон замялся, подбирая слово, – ретеллинг… Так часто делают.

– Часто, ага, а мы таких на карандаш берем. Вот этот, – поддакивая, кивнул бурый, показывая ему простой карандаш с ластиком на конце, которым его, похоже, разбудили.

Антон машинально потер ухо.

– И что теперь?

– Наряды получаю я как старший. – Серый указательным пальцем поправил очки без стекол, на что бурый закатил глаза. – И распределяю по группе. Первое время на задания будем ходить вместе.

«Роман Алексеевич Карташев. Врач-хирург. Начинающий писатель. Пишет сатирические рассказы о буднях военврача. Готовится к литературному конкурсу. Рекомендуемый тип воздействия – средний, с периодом два раза в месяц».

Похоже, у него появился постоянный клиент. Роман Алексеевич, что же тебе во врачах не сиделось? Там же адреналина через край, к чему дополнительные эмоциональные качели? Ладно. Антон шевельнул пальцами, и карточка наряда исчезла.

Сначала ему было жалко своих «клиентов». Он прекрасно помнил то выматывающее разум и нервы состояние бессилия, которое накатывало на него самого перед каждым текстом. Но помнил и другое.

Когда отчаяние доходило до предела, внутри будто щелкало. И в самый неподходящий момент начинали приходить идеи – посреди совещания или сдачи релиза, – и тогда он хватался за телефон, чтобы не забыть, не обидеть капризную музу. А все, что не давало немедленно сесть за текст, – ужасно раздражало. Как только появлялось время, бросался писать. Перечитывать. Переписывать. Выкидывать лишнее, будто отрезая по кусочку от себя самого.

И в какой-то момент наступало чувство легкой приятной пустоты в голове.

Ради этого писательского кайфа Антон был готов и к неуверенности в себе, и к приступам самобичевания – периоды ступора случались часто и были длиннее писательских. Но кайф того стоил. А более того – удивление и восторг, который он испытывал, когда кто-то читал его рассказ.

А теперь он немузон. И его задача гасить этот восторг.

Работа оказалась несложной. Шепнуть неприятных слов, отвлечь, навеять плохое воспоминание, напустить сонливости в глаза, вызвать перепад напряжения в сети, чтобы написанное исчезло, не сохранившись. Телефонный звонок не вовремя. Понос у собаки. Понос у ребенка. Вынеси мусор. Где обещанный отчет? Кран сорвать. Мелочь за мелочью расшатать нервы, добавить парочку демотиваторов – и вуаля!

Начинающий писатель, урвавший у реальной жизни полчаса-час, вместо того чтобы записать все, что целый день яркими образами мелькало у него в голове, грустным тушканчиком сидит перед пустым листом на мониторе. Чистая работа.

Антона даже пару раз похвалили: бестелесный голос, раздававшийся откуда-то сверху, из постоянно клубящегося тумана, в котором он находился между очередными заданиями.

В этот раз дело шло туго. Врач, привыкший к недосыпам и к напряженной работе в три смены, лупил по клавиатуре, вливая в себя кофе кружку за кружкой. Антон принюхался. Американо, тройной крепости. У неокрепшего ума вызовет приступ гипертонии, у непривычного сердца – тахикардию, а этот только раззадорился. И ведь текст получается даже совсем ничего. Антон на минутку отвлекся, зачитавшись. Если не мешать, а то и слегка помочь, получится вполне стоящая вещь. Не на уровне литературной премии, но достаточном, чтобы читатель улыбнулся и задумался и, на некоторое время вырвавшись из рутины, пережил кусочек иной жизни.

Антон вздохнул и щелкнул пальцами. Врач, отмахиваясь от комара, задел кружку с кофе, заливая системный блок. Не обращая внимания на вопли, Антон закрыл глаза, сосредоточился, подтер историю автосохранения, подумав, для верности еще и подогрел центральный процессор. Все.

Врач сидел, невидяще уставившись в погасший монитор.

– Выведен из строя на неделю, – прозвучал довольный голос за спиной Антона. Серый черт сделал пометку в карточке. – Ну что, следующего?

– Давай, – ответил Антон.

Чувство омерзения к себе уже стало привычным.

– Заскучал, ага, понимаю. – Серый почесал карандашом за ухом. – Сменим-ка профиль. Держи, тебе понравится. – Он, хихикая, растворился в воздухе.

Антон мельком взглянул на появившуюся в руке карточку. Потом вчитался.

«Иванова Маргарита Сергеевна. Аналитик. Талант к рукоделию. Хочет восстановить навыки. Рекомендуемый тип воздействия – интенсивный, однократный».

Рита?

Рита распутывала длинную нитку непослушными, отвыкшими пальцами. Как давно она не плела. Ну же, тихонечко… Все. Узел. Снова!

– Ничего не выйдет, – прошептала она, сдерживая слезы обиды. – Зря затеяла. К тому, что предано, не вернуться.

Лет двадцать назад плетение давалось ей легко. Она сама придумывала схемы, тщательно прорисовывая их в школьной тетрадке. Потом искала бисер – лучше чешский или японский, он равномерно прокрашен и откалиброван. Нить, тончайшую леску, за которой Рита ездила на другой конец города. И за тонкими иглами, которые надо было держать уверенно, но не слишком сжимая, чтобы не погнуть и не сломать.

Она хотела поступать в художку, на ремесла, но… «Это не работа! Сначала получи нормальную профессию, а потом делай что хочешь!» Слова матери были правильные, Рита и сама это понимала. Но отчего было так уныло и тошно внутри?

После того разговора иголка была сломана, нитка скатана в злой спутанный комок, а пакетики с бисером отправлены в коробку под кровать. При переезде Рита не решилась ее выкинуть и, не раскрывая, сунула в коробку побольше, с надписью «Разное».

И вот, достала. Перебрала пакетики с ярким, блестящим бисером. Расстелила рабочий коврик, прижав по углам, чтобы не скатывался. Разместила вокруг него инструменты: сверху лоточки для бисера, ножницы, нитку и иглы – справа, под рабочую руку. Немного поколебавшись, выложила на коврик колье, которое тогда бросила. Раскрыла слегка пожелтевшую от времени тетрадку, нашла нужную схему, насыпала в лоточки бисер, взяла неловкими пальцами иголку и задумалась, слегка поглаживая пальцами левой руки незаконченное украшение. Кивнула: делать с начала, и набрала на нить первую порцию бисерин…

– Все зря, – услышал Антон шепот Риты и подошел поближе.

Расстроена. Он тыльной стороной ладони легонько коснулся ее щеки. Конечно, она его не увидит, не почувствует, но кое-что он все-таки может.

Антон огляделся, взял второй стул и присел рядом. Положив руки ей на плечи, он легкими поглаживающими движениями снял напряжение, а потом стал вытаскивать из памяти застарелую обиду на мать. Девушка слегка откинулась назад и, закрыв глаза, тихо плакала.

– Это хорошо, – шептал ей приятный странно знакомый голос. – Выплачь, прости и себя, и ее, начни все сначала.

Рита вздохнула, вытерла слезы, немного подышала, успокаиваясь, прислушиваясь к ощущению трепещущей легкости в груди. Как давно она этого не испытывала – предчувствия, что все получится. Она потянулась за ножничками, отрезала спутанную нить, оставшийся короткий, неудобный для работы конец вдела в иголку и аккуратными движениями закрепила, отрезала лишнее, приладила новую нить и бисеринку за бисеринкой возобновила плетение.

Антон с мягкой улыбкой смотрел то на тонкие пальцы, сжимающие иглу, то на шепчущие губы и удивлялся возникающему в нем нежному чувству.

– Поздравляю с первым провалом, – съехидничал появившийся в комнате черт. – Исправлять будешь?

– Нет.

– Ладно, – махнул лапкой серый. – Отмечу, что больше не наш клиент. Можно разок и поблажку сделать. Но помни, ты – немузон, а не муза! Передохни, меня наверх вызывают, что-то у них там не срослось.

– Из-за Риты? – вскинулся Антон.

– Нет, вряд ли, – рассеянно почесал за ухом черт, растворяясь в тумане.

– Ошибка? – Антон растерянно смотрел на мявшихся перед ним чертей. – Я могу ожить? Но ведь прошло время, меня же?..

– Не-не, технически все чисто будет, не парься, – успокоил его бурый. – Про пространственно-временной континуум слыхал?

– Ну…

– Гну. Моя специализация. Поинтереснее будет, – бурый стрельнул глазами, – чем «я – насяльника, распределяю наряды», – передразнил он серого, который скрестил руки на груди и отвернулся.

– И как мне?..

– Уволиться, – поджав губы, ответил серый. – Вот бланк. – Он протянул Антону лист плотной бумаги. – Заявление стандартное, только подписать.

– Слышь, Антоха, мож, останешься? Ты хорош, – с надеждой спросил бурый.

– А у меня есть выбор? – удивился Антон.

– Конечно! У вас, людей, выбор есть гораздо чаще, чем вы думаете.

– Возвращайте.

Как только Антон поставил точку в конце подписи, бланк исчез из его рук.

– Ай! – схватился он за ухо, в которое бурый неожиданно воткнул карандаш.

Ох-х… Антон очнулся на полу, потирая ноющее ухо. Посмотрел на часы-браслет: девятнадцать сорок восемь, дата та же, минут десять был в отключке. Еще успеет записать этот странный сон. Он поднялся и уселся за стол. «Надо же, комп не сгорел, даже пустой лист сохранен. Халтуришь, немузон», – рассмеялся Антон собственной шутке и написал первую фразу: «У вас, людей, выбор есть гораздо чаще, чем вы думаете». Задумался. Улыбнулся и кивнул. Взял мобильный, нашел нужный номер и быстро, чтобы не передумать, нажал кнопку вызова.

– Алло, хм, Рита? Это Антон, да. Узнала? – спросил он с нервным смешком. – Хм, нет, не по работе… Рита, я понимаю, что неожиданно, но может, ты согласишься сходить куда-нибудь сегодня? – Он напряжено вслушивался в повисшую паузу. – Да? Да!

Петербургский литератор родом из глубинки. Родился в 1998 году в Псковской области. По образованию инженер-биотехнолог. Имеет магистерскую степень по биоинженерии и биомедицине.

Публиковался в изданиях «Рассказы», «Без цензуры. Unzensiert», «Опустошитель», «Уральский следопыт», «DARKER», антологиях «Metronomicon: СПЕЦБИОТЕХ», «Будущему – верить!» и «Депрессия. Торг. Писательство». Член Ассоциации авторов хоррора. Участник литературной резиденции «Обсерватория фантастики» («Архипелаг 2024»).

С июня 2021 года – главный редактор литературного сообщества «Большой проигрыватель».

Пишет в основном в жанрах научной фантастики и хоррора, но также котирует юмор и магический реализм.

Софиты бьют в глаза. Глухая, неестественная тишина висит над всем концертным залом. Рябь теней стелется по зрительским рядам. Руки уже перестали дрожать, и я кладу их на гитарный гриф.

Я чувствую, как бьется кровь в маленьких капиллярах подушечек пальцев. Чувствую удары сердца, размеренные, как стук метронома. Чувствую жар и холод, страх и восторг и натянутое в зале напряжение.

Все, что мне остается, – закрыть глаза и начать играть.

Три месяца назад я и понятия не имел, что буду выступать на самом большом академическом концерте в Большом зале Московской консерватории. Для музыканта вроде меня это почти Голливуд. И хотя все давно хвалили мою технику, манеру, талант и слух, я думал, что лишь через пару лет дорасту до такого выступления. Поэтому, когда меня пригласили, взлетел на седьмое небо незамедлительно.

Но судьба оказалась слепа. Невесть откуда взявшаяся в столице вспышка эпидемического паротита докатилась и до меня. Две недели я умирал в больнице, распухший и прибитый к кровати. Злился, что не могу готовиться к концерту. А потом меня настигли осложнения.

Осложнением стала потеря слуха – а для музыканта вроде меня это почти приговор. Оглох я не полностью, но врачам приходилось говорить со мной втрое громче. Теперь о том, чтобы уловить тончайшую настройку струн или подвести точно выверенное плавное крещендо, не могло быть и речи.

Врачи сказали, что глухота может быть временной и в течение месяца слух может восстановиться. Прикинув так и этак, я написал в консерваторию, сказал организаторам концерта, что мое участие под вопросом и пусть на всякий случай ищут замену, а потом уехал на родину под Смоленск – к маме и дедушке. Раз врачи все равно не могут помочь, решил я, пусть помогают стены.

Самочувствие почти восстановилось, слабость постепенно отпускала. Два раза в день я брал в руки гитару и пытался играть, но спустя пять минут обессиленно откладывал ее. Потом сидел на колченогом стуле, глядел в пол, вцепившись в волосы, и слезы капали на облезлый ковер с кончика моего носа.

Мама ухаживала за больным дедушкой. Он уже не ходил, стал забывать слова. Иногда не узнавал маму, иногда – меня. В нем виднелся лишь бледный призрак человека, который когда-то растил меня наравне с матерью. Я прислонялся ухом к его губам, чтобы расслышать.

– Володя… – бормотал он. – Паша…

– Я Леша. Леша, дедушка, – терпеливо отвечал я, беря его за руку. – Я здесь.

– Слушай… Слушай…

Я слушал его, но он так ни разу и не смог продолжить фразу. Лишь повторял это слово.

Ночами мне не спалось. Дедушке часто становилось плохо, по ночам мы с мамой дежурили у его кровати, но даже в мамину «смену» мне подолгу не удавалось сомкнуть глаз. Все время мерещился стук.

Я вспоминал, как в детстве просыпался по выходным, ночуя у дедушки, от ритмичного стука. Тук-тук-тук. Тук-тук. Шорох, тук. Тук-тук.

За столом в гостиной дедушка занимался каким-то загадочным неизвестным ремеслом. Не знаю, откуда он брал эти стопки толстой желтоватой бумаги, но ею были забиты все шкафы в гостиной. Он вкладывал лист в железную рамку с ячейками и выгравированными внутри точками и водил по ней затупленным шилом – он называл его грифелем. Находил ячейку, нашаривал одну из шести точек и – тук-тук – вбивал в нее грифель. Плотная, похожая на картон бумага вспучивалась бугорком. В сочетании точек на шести полях крылись буквы, которые я не мог прочесть.

Я столько лет прожил в доме деда и до сих пор не узнал, что же он все-таки писал шрифтом Брайля по ночам, когда я был маленьким.

Помню, когда учился в школе в первую смену, приходил после уроков к дедушке. Иногда я заставал его с аккордеоном в руках. Один в квартире, растягивая мех и качая в такт головой, он играл старые вальсы и военные песни. «На сопках Маньчжурии», «Подмосковные вечера», «На прекрасном голубом Дунае»… Не раз я видел, как блестят слезы, рассыпаясь по его лицу, иссеченному морщинами и шрамами.

Услышав, как я хлопаю дверью, он вскидывал голову, прислушиваясь, – в этот момент он был похож на сторожевого пса, заслышавшего в отдалении шаги. Он сторожил свой покой и свой мир. И лишь в ответ на мое приветствие расслаблялся и улыбался, кивая мимо меня. Его незрячие глаза в россыпи шрамов глядели в пустоту.

Он спешно скидывал ремень, осторожно ставил аккордеон на комод и протягивал руку в сторону моих шагов. Я жал ее и морщился от боли. Хватка у него всегда была стальной.

Мне всегда нравилось смотреть, как дедушка играет. Его руки качали мех аккордеона, наполнявший комнату музыкой, как кузнечный мех наполняет пламенем горн. Я глядел на его лицо, сосредоточенно хмурившееся, и проникался трепетом и восторгом. Музыка манила меня, но аккордеон казался громоздким и слишком неказистым. Мне хотелось чего-то более легкого… ну, и модного, чего уж скрывать. И я все же выпросил в третьем классе у родителей гитару.

Меня записали в музыкальную школу. Дед помогал мне заниматься. Сам он гитару в руках не держал, но всегда слушал мою игру и безошибочно улавливал любую фальшь. Помогал с динамикой: где нужно сыграть тихонько, а где повести крещендо, какой фрагмент отыграть бодро и отрывисто, а какой меланхолично и мягко. Иногда мы спорили. Так креп мой талант и вытачивалась манера. Музыкальную школу я окончил на отлично и заниматься не бросил. Так начинался путь, по которому я сейчас иду.

Еще в школе я любил проводить вечера у дедушки. Как бы банально это ни звучало, он научил меня играть в шахматы. И какие у него были шахматы! Специальные. Резные деревянные фигуры – крупные, со стержнем в основании, чтобы вставлять в отверстия в доске. Дедушка обшаривал доску, чтобы оценить позицию, и закрепленные таким образом фигуры оставались на своих местах.

Вот только в этой игре мне не так везло. Я неизменно проигрывал. Когда был маленький, все время обижался, потом просто расстраивался, потом – слегка досадовал.

– Проигрываешь – значит учишься, – улыбался дед.

Сначала я вообще не понимал логики в этой фразе. Потом понял, что надо искать причины проигрышей. Потребовалось немало лет, чтобы осознать, что «я тупой и это не лечится» – не та причина. Зато внимательнее оглядывая доску и продумывая последствия ходов, я добился того, что свел пару партий с дедушкой вничью.

Его улыбка в тот день наполнила комнату счастьем так же, как меха аккордеона наполняли ее музыкой. Ни раны, ни возраст не могли скрыть красоты этого счастливого лица, наполненного волей и любовью.

Второй раз такое выражение я видел, когда сообщил ему, что поступил в консерваторию. Это был последний раз, когда я видел его в полном здравии. Приехав спустя полгода, я заметил пыль на стоящем на комоде аккордеоне. Через год на нем висели штаны. Через полтора года наша шахматная партия закончилась, не начавшись. Дедушка забыл, как расставлять фигуры.

Тогда он плакал, а я старался держаться. Не знаю зачем.

Подготовка к концерту шла ужасно. Пьеса не давалась, дедушка был плох, мама устала, сон все так же не шел. Поворочавшись пару ночей, я открыл шкаф гостиной, битком набитый тетрадями из брайлевской бумаги, сшитыми по двадцать–тридцать листов, и уселся переводить.

Расшифровка происходила по ночам во время моих дежурств. Пока мама спала, я доставал из шкафа наугад тетрадь и садился ее читать.

Сперва нашел азбуку Брайля в интернете. Запомнил значения сочетаний точек. Точка слева вверху – «а». Две точки слева (вверху и посередине) – «б». Самая вредная фигура тетриса – «в». И так далее. Первую страницу я расковыривал по буквам. Мало-помалу стал их запоминать. К концу второй страницы мог читать, не сверяясь со шпаргалкой, хоть и не очень бегло.

Дело было в войну. Мне двенадцать лет стукнуло. Человек семь мальчишек нас было или восемь… Раньше думал, на всю жизнь запомню – а нет, с возрастом стал забывать детали. Больше полувека прошло, не шутка.

После заката надо было еду в лес партизанам отнести, нас иногда посылали. Гитлеровцы часто поодаль ездили патрулями. Сорок второй, что ли, год это был. До контрнаступления. Взрослых бы поймали, допрашивали, а с мальчишек что взять? На озеро купаться пошли, взяли в узелки что мамка с собой завернула, да и все. Или коров пасти в поле уходили.

Коров в поле не пасли на самом деле. Мины там были, наши при отступлении оставили. Краем того поля мы на партизанскую тропу и ходили. Пока ее в один день не раскрыли.

Партизан гнали, гнали и нас. Немцы ехали на грузовике и стреляли вслед, кора на соснах трещала, вокруг свистело и бахало – страшно было до безумия. Я никогда в жизни так не бегал. Не думал, что можно вообще бежать с такой скоростью. Когда просека кончилась, поздно было тормозить. Я лишь свернул обратно к деревьям, пробежав по краю минного поля.

Когда сзади полетела земля и обдало жаром спину, я понял, что обогнал взрыв. Только оказалось, не один я тогда выскочил на то поле. Уже забегая в лес, обернулся – и следующая мина посекла не только грузовик с немцами, но и мои глаза.

Мальчишки-друзья меня доволокли все же до деревни. Долго выхаживали. Тяжело было смириться с тем, что я теперь не вижу. Пришлось привыкать. Мне долго-долго снились сны. Цветные, яркие. И сейчас иногда снятся такие, но редко. Очень давно я не видел снов, Леша.

Почему-то в записках деда оказалось много обращений ко мне. Может быть, он писал эти мемуары, чтобы оставить память, и посвящал их внуку – посвящения на первой странице я не нашел, потому что не нашел, собственно, первой страницы. Но мне думалось, что он просто знал. Знал, что я буду читать его записи, и обращался ко мне сквозь годы и туман рассудка. Он будто сидел рядом и рассказывал о своей жизни – так, как никогда не делал раньше.

Долго я читал о дедушкином детстве, о жизни в бедной деревне, о послевоенных тяготах, об уходе за скотиной и чистке чугунков и ведер осокой и речным песком. А потом остановился. В душе как будто вспучился и лопнул какой-то пузырь. Этим пузырем был стыд. Мне показалось жульничеством и неуважением к деду читать его записи глазами.

Я перевязал лицо полотенцем, положил пальцы на испещренную неровностями бумагу… и опешил. Под пальцами буквы сливались в нечитаемый поток точек. Приходилось ощупывать каждый миллиметр этого бугристого холста, чтобы по крупинкам выцеплять из него историю. Я почувствовал себя четырехлеткой, который читает по буквам.

«Незрячие работали на производстве. Это может…»

Прочитав первое предложение, я вспотел. Сдернул повязку с глаз и увидел на часах, что прошло почти тридцать минут. Малодушная течь возникла в моей душе, и решимость прочесть историю «как положено» стала сочиться из нее капля за каплей.

Чтобы отвлечься, я взял в руки гитару. Закрыл дверь в гостиную, чтобы не мешать матери. Поставил на пюпитр ноты, выдохнул. Стал бегать пальцами по грифу, рассыпая по дедовой спальне пеструю мишуру звуков. Звуки не достигали моего сознания, оно скрылось в раковине черепа, словно моллюск. Да и ушей, признаться, они тоже почти не достигали. Я чувствовал, как вибрирует прижатая к груди дека, как щекочут пальцы шероховатые басовые струны.

А потом сконцентрировался на этом ощущении.

Мозоли на пальцах левой руки не оставляли им никакой чуткости, поэтому читал я правой. Но запомнив чувство шероховатости струн, ощутив рельеф обмотки, я перенес это чувство на брайлевские тетради. Почему-то пошло быстрее.

Незрячие работали на производстве. Это может показаться странным, а может и вовсе безумным, но работали успешно. Всех инвалидов по зрению: жертв войны, производственных травм, несчастных случаев – переселяли в отдельные районы рядом с производственными цехами. От дома до цеха было идти пять минут через двор. Я уже освоился ходить с палкой, теперь мне выдали трость. Гладкая, с рукояткой на петле. Сказали, что белая. Не та узловатая коряга, что была в деревне.

Перебираться в город было страшновато. В деревне людей осталось мало, родители умерли. А тут государство предложило помощь. Деревенские меня перекрестили, почеломкали и отправили в город.

Производство было, как говорили тогда, многопрофильное. Делали все: от табуреток до противогазов. У нас в цеху вытачивались детали для автомобилей. Привыкал небыстро. Мастер был мужик толковый. Не пил, работу знал, объяснить умел хорошо.

Спустя год перезнакомился, сдружился. Василий был с противогазного цеха. На аккордеоне играл. Я заслушался однажды на празднике, да и попросил, чтобы он меня научил. Он тоже незрячий был, только несчастный случай – на охоте ему глаза дробью выбило. Играть до этого умел, переучиться пришлось только на брайлевские ноты. Талантливый мужик был, умер только рано от водки.

А Гришка-Суржик завел другую забаву. Заказал у руководства слепецкие шахматы, поставил доски в комнате отдыха и всех стал учить. Говорил, через полгода турнир проведем среди коллектива. Кто выиграет, тот получит такую доску.

Мне понравились шахматы. Я ощупывал их и представлял себе войска: как они разбредаются по клеточкам-полям, заминированным угрозой. Так я думал об этих шахматных полях – и каждая пешка, которой я жертвовал, чтобы подвести короля к мату, казалась мне двенадцатилетним мальчишкой, которому выбило осколками глаза, чтобы спустя несколько лет мы объявили шах и мат Рейхстагу.

Леша, если ты сейчас читаешь это, то принеси, пожалуйста, воды. Сейчас я захочу пить.

Читая этот фрагмент, я как обычно сидел около дедушкиной кровати. Он проснулся, застонал – я скорее почувствовал, чем услышал это, – и попросил знаками пить. Я совсем не удивился и поднес к его рту стакан с трубочкой. Он напился, пожевал высохшими губами, заерзал. С грустью глядел я на впалые щеки, высокий морщинистый лоб и перечеркнутый белым крестом шрамов нос.

Призовые шахматные доски… А я всегда удивлялся, зачем дедушке их пять штук. Он всегда смеялся и отвечал: «Не зачем, Лешка, а почему!»

Они и сейчас лежали под кроватью стопкой, и слой пыли на них был для меня святым и неприкосновенным. Он был памятником дедушкиному угасанию. Если есть эта пыль – значит, есть и память о человеке, который не давал зарасти пылью всем этим вещам. И эту память я не готов был уничтожить.

Тем днем я занимался на гитаре три часа кряду. Звуки не пробивались сквозь вату, забившую уши, но пальцы стали чувствительнее и быстрее. Я ощущал, как отдается в грудной клетке вибрация гитары, и теперь знал наверняка, что музыку не нужно слушать ушами. До концерта оставалось две недели, я написал организаторам, что буду выступать.

После такого дня, полного звуков и открытий, ночная тишина, усугубленная глухотой, стала невыносимой. Захотелось сказать что-нибудь. Я спросил:

– Дедушка. А помнишь, ты вальс играл? «На сопках Маньчжурии»?

– На соп… как?.. – слабо выронил дедушка.

Я прочитал по губам, а не услышал.

– Кто?

И мы опять замолчали. Я вытер подступившие слезы и сжал его руку. Он ответил. Хватка у него была уже не той, что раньше, но все еще крепкой.

И вдруг он улыбнулся. Нет, он не помнил вальс, но он понял, что я рядом. И я понимал, что ему не просто тяжело быть больным и старым. Ему тяжело вдвойне из-за того, каким он был всю жизнь. Монолитом. Ледоколом, прущим напролом сквозь слепую тьму судьбы.

И теперь он снова почувствовал себя им – пусть на миг. Его рука сильна как прежде, моя ладонь смялась, хрустнули пальцы. Дедушка улыбался, и слезы радости сочились из-под запавших век.

Леша, ты уже понял, как нужно слушать. Когда-нибудь ты поймешь, как жить – этому я тебя не научу. Слушай сердце и не удивляйся насмешкам судьбы. Я столько лет прожил в черноте и столько написал своим грифелем слов, что начал понимать кое-что о Судьбе. Она слепа.

Судьба пишет наши жизни шрифтом Брайля. Никто не знает, куда соскользнет ее грифель. У кого-то жизнь заканчивается – и на этом все, Судьба убирает эту запись в ящик. А у кого-то жизнь становится историей. Тогда Судьба иногда достает ее из ящика, чтобы перечитать иногда за рюмкой чая.

Сделал ли я все, что мог? Нет, наверное. Мог бы больше. Я не занял первое место в шахматном чемпионате по Смоленской области. Всего лишь третье. Не прочитал всех книг, которые хотел. Не разучил все пьесы, о которых мечтал; да и теперь не разучу – руки уже с трудом поднимают аккордеон, а пальцы деревенеют.

И все-таки мне не о чем жалеть. У меня были друзья, подарившие мне жизнь. У меня была дорогая и любимая супруга. Моя дочь достойная женщина, а внук – великий музыкант. Жизнь продолжается. Истории пишутся где-то там, небесным грифелем. Я твердо знаю, что мою историю перечитают. Если не Судьба, то ты, Леша.

Два месяца незаметно пролетели за чтением дедушкиных рукописей, игрой на гитаре и помощью маме по дому. И теперь я играю.

Я сижу на сцене Большого зала Московской консерватории – на академическом музыкальном олимпе, в самом сердце нот, синкоп и фермат. Снаружи облетает улицы осень, за кулисами пахнет деревом и немного лаком, а на сцене – ничем. Хотя нет. Пахнет музыкой, светом и немножко пылью.

Сцену окутывает неестественная тишина, пелена глухоты закрывает от меня зал и струны моей собственной гитары. Пальцы, бесконечно чуткие от чтения шрифта судьбы, бегают по струнам и ладам, летяще касаясь их и извлекая звуки. Ноты накатывают на зал волнами, затейливая полифония стелется под кожу, идеальные крещендо тянутся сквозь застывший сверкающий воздух консерватории.

Я ничего этого не слышу.

Я вспоминаю последнюю запись. Думаю о ней, о дедушке, о музыке, шахматах, судьбе и все еще теплом грифеле, лежащем, как талисман, в нагрудном кармане пиджака. Я не думаю о смерти и не думаю о слезах. Есть вещи, которые сильнее смерти. Музыка. Память. Любовь.

Я играю.

Это последняя запись, Леша. Чувствую, руки слабеют. Грифель все труднее держать. Когда ты прочтешь это, я уже не смогу с тобой поговорить. Иногда больно думать, что я не видел своими глазами ни тебя, ни твою маму, ни многих других, кто был и будет с вами рядом.

Слушай свое сердце. А мое замолчит ровно в тот миг, когда ты возьмешь последнюю ноту на своем первом концерте в Большом зале Московской консерватории. Я услышу тебя отсюда, не бойся. И не смотри на мои записи такими большими глазами. Это всего лишь бугорки на бумаге.

Я научил тебя слушать, но не могу научить жить. Этому ты научишься сам – если будешь слушать, как выстукивает твою историю небесный грифель. Только не полагайся на уши.

Играй, Леша. Играй. Не жалей обо мне. Никогда не жалей.

Я играю, и слезы щиплют щеки. Я весь превратился в нерв, звенящий, как струна. Сердцем я слышу каждый шепоток в зале, вижу каждый приоткрытый от восторга рот, чувствую, как поднимаются мелкие волоски на затылках. Ощущаю каждую сжатую в кулаке ладонь. И слышу сквозь километры, как, улыбаясь, уходит старый человек в лучший мир, где снова будет молод и силен; и чувствую, как тяжелая крепкая рука сжимает мне плечо.

Я в последний раз слышу его голос, и он говорит мне: «Спасибо».

А потом все обрывается. Затихает последняя взятая нота. Последний удар его сердца. Последние секунды жизни, превратившейся в историю.

В зале повисает тишина. Тугая, натянутая, как тетива. И с этой тетивы срывается грохот. От него дрожат стены и звенит в груди. От него покачиваются роскошные люстры и колышутся портьеры. И тогда ко мне возвращается слух. Широким крещендо он набирает силу – и спустя несколько секунд мне кажется, что я сейчас оглохну снова.

Я улыбаюсь этой горькой шутке судьбы, написанной шрифтом Брайля. Я молчу, стоя перед огромным залом наедине со своей светлой скорбью. И каким бы ни был оглушительным грохот аплодисментов, я слышу сквозь него еще один звук – стук грифеля судьбы, пишущего новую историю.

Родился в 1991 году в Москве. Победил в конкурсе рассказов Alpina Digital в номинации «Мистика» (2024). Вошел в лонг-лист премии «Лицей» с неопубликованным сборником рассказов «Добрые люди» (2023). Участвовал в семинаре молодых писателей «Мы выросли в России» от Союза российских писателей (2023, Махачкала). Учился литературному мастерству в Creative Writing School на курсах «Редактирование для писателей», «Пишем роман», «Проза для продолжающих», «Проза для начинающих». По итогам курса «Проза для продолжающих» выпускной рассказ вошел в шорт-лист (2022). Ведет телеграм-канал о своем творчестве: https://t.me/nadobromslove.

Бакалавр прикладной математики Высшей школы экономики. Работает владельцем продукта в крупнейшем банке-экосистеме.

Огромная лужа, разлившаяся за ночь у подъезда Густава Гроссмана, внезапно исчезла к обеду. Чего нельзя сказать об ужасном настроении, которое, кажется, вовсе не собиралось исчезать, сколько ни свети на него солнцем.

А солнце светило – весна, которой, в согласии с календарем, предписывалось явиться три недели назад, наконец-то заглянула в Кенигсберг. Пробежалась игривыми лучами по черепичным крышам Амалиенау, бросила длинные тени кленов и ясеней на мощеные улочки. Да чего уж там, даже высушила лужу! А вот с настроением Густава не справилась.

– Я покажу, я им покажу, – бурчал он себе под нос, отбивая каблуками скоростной ритм. – Ишь, надумали шутить!

Прохожие расступались, ощущая загодя его агрессивный напор. А некоторые даже оборачивались и глядели вослед, стараясь уразуметь, что могло так разъярить невысокого, отчасти пухленького, лысеющего господина в солидном костюме-тройке.

– Мама, чего это дядя злится? – вопросил на всю улицу шестилетний мальчуган, мимо которого пронесся Густав.

– Тсс. – Мама приложила палец к губам. – Просто дядя встал не с той ноги.

Она, конечно, ошибалась – Густав встал с правой ноги, как он делал каждое утро всей своей сорокалетней жизни. Он вообще не допускал, чтобы в ежедневную рутину вмешивались непредвиденные обстоятельства, а уж начать утро с левой… Нет, увольте! Но вот уже вторые сутки все в жизни Густава шло наперекосяк, а если сказать прямо – катилось к чертям. Виной тому была злополучная квартира, которую он снял неделю назад. Сперва ничто не предвещало беды, но потом…

Меж безлистных деревец, растянувшихся вдоль улицы, наконец показалась цель, к которой так стремился Густав, – большой трехэтажный дом, напоминавший недостроенный дворец. Первый этаж был облицован красным кирпичом, переходившим в серые каменные стены, которые в свою очередь упирались в покатую крышу с несколькими конусовидными башенками. Из фасада выдавались два эркера, причем правый – под стать кирпичной кладке – доходил только до второго этажа, служа полом для миловидного балкончика с узорным ограждением и тонкими столбиками, поддерживающими черепичный навес. Нужный вход располагался с торца – к массивной деревянной двери вело восемь невысоких ступеней. Преодолев их, Густав резко остановился и только тогда почувствовал, как запыхался за свой десятиминутный путь. Рот непроизвольно приоткрылся, руки сами собой уперлись в колени, и Густав, дав волю ослабшему телу, принялся остервенело дышать. Если бы он нашел силы посмотреть вверх, то заметил бы каменную гаргулью, охранявшую вход в дом, которая и распахнутой пастью, и скрюченной позой очень напоминала его самого.

Придя в себя, Густав постучал в дверь – достаточно тихо, чтобы сохранить приличия, но в то же время вполне громко, чтобы подчеркнуть серьезность намерений как можно скорее увидеть хозяина. Однако никто не отозвался – то ли дверь не пропускала звуки изнутри, то ли Густава никто не собирался встречать. Хмыкнув (а точнее, резко выдохнув – дышать было все еще непросто), Густав постучал снова – на этот раз кулаком. И опять тишина.

– Ну, знаете… – проговорил он сквозь зубы и, отбросив напускное благородство, забарабанил обеими руками.

Спустя полминуты за дверью таки послышалась суета, что-то зазвенело, и затем дверь медленно, под скрипы и легкое кряхтение, отворилась. За порогом стоял высокий мужчина с длинными волосами, небрежно уложенными на косой пробор. Одет он был в потертый узорчатый халат – не в пример официальному наряду Густава, на его черные стоптанные туфли налипла паутина, а в руке он держал подсвечник с потухшей свечой.

– Господин Гроссман? – проговорил высокий неожиданно тонким голосом. – А я был в погребе, искал…

– Разрешите войти? – нетерпеливо перебил его Густав.

– А… Да, пожалуйста. – Высокий посторонился.

Густав, откашлявшись и показательно вытерев ноги, хотя никакого коврика для этих целей на крыльце не было предусмотрено, шагнул за порог. Пробубнив что-то, он вопросительно посмотрел сперва на высокого, а затем на вешалку у двери, высокий суетливо кивнул – и Густав оставил на крючке цилиндр, недавно купленный в магазине Рихтера на Кнайпхоф.

– Проходите, господин… О, простите, я подниму! – Высокий неловким движением задел вешалку, с которой тотчас же свалилось и хозяйское пальто, и цилиндр Густава.

Густав, сохраняя остатки терпения, кивнул и вошел в просторную светлую комнату – эркер делал свое дело, – увешанную картинами. Не стремясь к избыточной точности, Густав оценил их количество в тридцать штук. Считать Густав любил деньги или предметы, на которые их было легко обменять, а эти картины… Он сильно сомневался, что даже с накопленной годами сноровкой смог бы выручить за них хотя бы по марке за штуку.

Высокий вошел вслед за Густавом, указал ему на диван, а сам присел на кресло-качалку в углу. Едва коснувшись тряпичного покрытия, Густав взорвался:

– Господин Клаус, я требую объяснений, почему вы вводите в заблуждение своих арендаторов!

– В заблуждение? – Высокий отстранился, впрочем, кресло-качалка спустя мгновение сделало его только ближе к Густаву. – О чем это вы? Каких арендаторов?

– Своих арендаторов в моем лице! – Густав со всего размаху хлопнул себя ладонью по груди, отчего «лице» прозвучало сбивчиво. – Почему вы не сообщили, что в квартиру, которую я снимаю, ведет еще и черный ход?

– Позвольте. – Высокий округлил глаза. – Но в квартире нет никакого…

– Тогда каким образом туда попадают посторонние?!

– Да откуда же…

– Вы, возможно, забыли, но я – деловой человек! – продолжал распаляться Густав. – У меня дома хранятся важные бумаги по торговым делам. Деньги, наконец! А еще у меня есть жена, которая теперь не может позволить себе совершать туалет, потому что, оказывается, в квартиру может попасть не пойми кто и застать ее…

– Ничего не понимаю! – Высокому удалось-таки перекричать Густава. – Какой такой не пойми кто? Откуда?

– Откуда? – Ответный крик высокого смутил Густава, отчего он сбавил тон голоса. – Это уж вам виднее. Вот только не далее как вчера вечером, вернувшись домой, я застал в гостиной незнакомого мужчину! И только я задал вопрос, как он как ни в чем не бывало вышел в коридор и исчез! Почему по моей квартире разгуливает посторонний?! И как он, черт возьми, в нее попал?!

– Помилуйте, господин Гроссман. – Высокий вытащил из складок халата платок и промокнул лоб. – В квартире нет никаких черных ходов.

– Так, значит, у него был ключ! Вы раздали ключи от квартиры всему Амалиенау?!

– Никому я не… Господин Гроссман, подскажите, а вы были в квартире один?

– Не понял.

– Ну… – Высокий снова вытер лоб и помедлил, словно подбирая слова. – Ваша жена была в тот момент дома?

Густав сжал зубы и примерно за пять секунд покраснел до состояния перезрелого томата.

– Господин Клаус, – грозно прошипел он. – На что это вы намекаете? Уж не на то ли, что моя жена путается с…

– Нет-нет! – Высокий замахал руками. – О боже. Конечно, нет! Так жены не было в квартире?

– Не было, черт подери!

– Значит, мужчину, кроме вас, больше никто не видел?

– Не видел, конечно!

– А вы не допускаете… – Высокий опять потянулся ко лбу, но, остановившись, повесил платок на подлокотник кресла, словно на сушилку. – Не допускаете, что вам просто показалось?

– Показалось?!

– У меня тоже, знаете ли, был случай… – Высокий противно захихикал. – Сижу я прямо тут, в кресле. И слышу: в погребе будто бы кто-то шагает. Женушка испугалась, говорит, пойди да проверь. Ну, я спускаюсь вниз – вроде никого. А тут р-р-раз – и под ноги выскакивает здоровенная крыса! Размером с кошку, представляете? И топает – ну практически как человек. Побежала она, значит, по лестнице, и тут жена наверху ка-а-ак заорет. Вылезаю и вижу: взобралась она на диван да пальцем тычет в крысу, убери, кричит, убери. Ну а я что, дверь открыл, а крыса тут же и прошмыгнула на улицу. Больше не возвращалась, хе-хе.

– Что за вздор?! При чем тут крыса? – Густав замер, пару раз глубоко вдохнул и выдохнул, а затем ровным голосом без малейшей интонации продолжил: – В общем, господин Клаус, если вы не можете объяснить произошедшего, я требую переселить нас в другое помещение! Хватит с нас потрясений!

– Но господин Гроссман. – Высокий взволнованно посмотрел на Густава. – У меня нет другой свободной квартиры. К тому же… Гхм… Памятуя о том, что вы деловой человек, позволю себе отметить, что в заключенном договоре нет пункта о…

– А-а-ах, в договоре? – Густав вскочил с дивана, да так резко, что, кажется, созданный им поток воздуха привел в движение кресло-качалку, – а может, и сам господин Клаус поспешил оттолкнуться. – Не хотите по-хорошему? Значит, я пойду в полицию! Найду на вас управу! Ишь что удумал, обдирать честных людей! Да это ни в какие ворота…

Последнюю фразу Густав договаривал уже на крыльце. Он попытался громко хлопнуть дверью, но она была настолько тяжела, что передвигалась со скоростью пожилой черепахи. И лишь закрыв ее, Густав вспомнил об оставленном в прихожей цилиндре. С минуту помялся в помыслах постучаться, но гордость победила, и, задрав подбородок, он спустился по ступеням и зашагал к ненавистной квартире.

Солнце все так же светило, а Густав все так же не обращал на него внимания. На этот раз он решил пройти напрямик: аллея Луизы, на которой стоял дом Клауса, и Шреттерштрассе со съемной квартирой разделялись улицей Шиллера и двумя рядами еще не очень знакомых дворов. Однако, упершись в неожиданный забор, а потом со всего маху наступив в глубокую лужу, напоминавшую небольшое болотце, Густав позволил себе перейти с упоминания черта на слова погрубее и повернул обратно на мостовую. К источаемому в окружающий мир недовольству добавились хлюпающие ботинки да испачканные брючины, а встречные прохожие теперь расступались еще более охотливо.

Добредя до дома, Густав первым делом заглянул в продовольственную лавку, которую он держал за соседней с подъездом дверью. Клара переставляла товары – это была его идея, чтобы покупатели, по обыкновению подходя к привычным полкам, натыкались на что-то неожиданное, возбуждавшее непреодолимое желание немедля потратить лишние деньги. Жена, конечно, спросила, как все прошло с Клаусом, но Густав, немного остыв за обратный путь, только отмахнулся и поинтересовался выручкой. Цифры его обрадовали. Для порядка чмокнув жену в щеку, он сказал, что ненадолго зайдет в квартиру – говоря откровенно, ему нужно было в уборную, – а потом сможет сменить ее за прилавком.

На улице Густав все-таки одарил солнце своим вниманием: сощурился и поглядел на него сквозь ресницы. Со стороны могло показаться, что он слегка улыбнулся – впрочем, и не такие чудеса происходили с Густавом после удачного торгового дня. А ведь прошла только половина, и покупатели принесут им еще больше денежек!

Сидя в уборной, Густав думал о съемной квартире. Ему, конечно, очень повезло обзавестись таким жильем. Новый дом, большие окна в просторной гостиной, уютная спальня и кухня со всем необходимым. Иногда кажется, что даже с перебором: уж больно много всяких приспособлений досталось им от арендодателя, и это не считая того, что перевезла Клара. Ну и, конечно, лавка под боком – как у добротного торговца в лучшие времена. Но этот посторонний… Густав и сам подумывал о том, что незнакомец ему привиделся. Все-таки работал он довольно много и, по правде говоря, уставал, как собака… Все ради семьи, конечно, ради будущего, он ведь сам выбрал путь большого человека, а потому ежедневно стремился преумножать капитал. Так что, пожалуй, от переутомления мог принять за человека что-то иное… Но что? Свою тень? А у тени бывают черты лица? Усы? Нелепая одежда, не похожая ни на один предмет из гардероба Густава? Странное, конечно, дело, но раз Клаус так уверенно говорит, что никакого потайного входа нет…

Густав тщательно вымыл руки и уже собирался выйти в подъезд, но в коридоре зацепился взглядом за приоткрытую дверь в гостиную. Небольшую щель, вероятно, оставил он сам, когда выбегал к Клаусу – не похоже на Густава, но, бывает, поспешил, – а вот за дверью как будто бы недоставало света. Помедлив, Густав все-таки заглянул в комнату. И обомлел.

Помещение, которое он увидел, не было его гостиной. Вернее, было ей только отчасти – ровно наполовину, потому что ровно посередине теперь находилась глухая стена. Два из четырех окон, если они все еще существовали, остались за ней, отчего в комнате и правда стало темнее.

Густав, силясь произнести хоть что-то, открывал рот, как выброшенный на Куршскую косу сарган. От вытянул вперед руку и медленно, чуть не на цыпочках, подошел к стене. Конечно, он ожидал, что рука ни во что не упрется и ужасное наваждение рассеется, как пропал накануне тот, посторонний… Но нет, пальцы дотронулись до твердой – деревянной, кирпичной, каменной или какой-то еще, черт ее дери, – но самой настоящей стены, да к тому же оклеенной нелепыми бежевыми обоями с узорами, напоминавшими безвкусные фамильные гербы. Густав протер глаза – стена, разумеется, никуда не делась – и молча вышел из комнаты в коридор. Надел ботинки, которые он с полчаса назад промочил в луже, и вышел за дверь. Спустился на улицу. Снова сощурился на солнце. И заорал.

Сперва он не вкладывал в крик никакой мысли – просто растягивал все гласные на перебор. Затем, когда перепуганная жена выбежала из лавки и осторожно обняла его со спины, он начал плеваться отрывистыми словами:

– Клаус! Стена! Договор! Деньги, мои деньги!

Затем, вздрогнув, он замолчал и начал озираться по сторонам. Сперва обратил внимание на прохожих, которые пялились на него с безопасного расстояния, а затем и на жену.

– Клара, – зашептал он, округлив глаза. – Клара, не ходи туда, я тебя прошу!

– Да что случилось, дорогой? Опять увидел…

– Нет! – Густав затряс головой. – Хуже! Ты не представляешь! Там стена! Новая! Точнее, выглядит как ужасно старая! Но новая! Молю тебя, стой тут! Я в полицию!

И Густав побежал. Разумеется, почти сразу же, второй раз за день, он сбил дыхание – и позже этим объяснял себе, почему не запомнил ни дорогу до участка, ни разговор с полицейскими. Воспоминания начинались с обратного пути, на протяжении которого Густав всеми мыслимыми ругательствами клял арендодателя, который с неизвестной целью пытается довести арендатора до невменяемого состояния. Он озвучивал подозрения, что Клаус действует с сообщниками, вероятная цель которых – заполучить его, Густава, дело и обобрать до нитки. На протяжении монолога Густав смотрел исключительно себе под ноги, а потому не видел лица полицейского, на котором попеременно сменялись сомнение и насмешка.

На подходе к дому, едва завидев присевшую на лавочку жену, Густав закричал:

– Вот, Клара, допрыгался наш Клаус! Будет иметь дело с законом!

Клара испуганно посмотрела на Густава и промолчала. Густав прочитал в ее взгляде переживания за Клауса – знал он, что Клара была добра ко всем, даже к негодяям, и пробурчал, как ему показалось, подбадривающе:

– Ну, ничего, поделом ему.

– А можно с вами? – тихо спросила Клара.

– Теперь – да, – кивнул Густав и поглядел на полицейского: – Жена моя. Свидетелем будет.

Тот, впрочем, не оценил познания Густава в правовых вопросах. Кажется, он даже нетерпеливо вздохнул, что уже граничило с неуважением к проблемам Густава. Впрочем, Густав предпочел проигнорировать эту мелочь – пусть сначала поможет с Клаусом, а уж потом придет и его черед ответить за дерзость.

– Так, – проговорил полицейский, заходя в квартиру. – И где возведенная стена?

– Полюбуйтесь, – раздраженно ответил Густав, распахивая дверь в гостиную и пропуская полицейского вперед.

Тот шагнул за порог. Клара, не сводя глаз с мужа, прошла следом. Густав же отчего-то промедлил и остался стоять в коридоре.

– Ну, – прозвучал приглушенный голос полицейского, – и какая из стен вас беспокоит?

Густав закатил глаза – за что он только платит налоги – и сам зашел в комнату. Он уже занес руку, чтобы с широкого размаха хлопнуть по ненавистной стене, а лучше бы сразу по затылку грубияна-полицейского, но приготовления были напрасны. Лишней стены не было.

Густава неожиданно потянуло присесть. Он даже чуть качнулся назад – слава богу, в углу стоял мягкий пуфик, на который Густав и плюхнулся. Он смотрел на квадратный обеденный стол, на угловой камин, выложенный белой плиткой, на комод, заставленный книгами, – словом, на все то, что совсем недавно было скрыто за внезапно появившейся уродливой стеной. А теперь – так же внезапно пропавшей. Густав перевел взгляд на жену, в ее глазах теперь был не просто испуг, а настоящий ужас, перемешанный с сожалением, а затем – на полицейского. Тот, кажется, совсем перестал стесняться и теперь нахально улыбался.

– Знаете… – начал он. – Простите, как вас…

– Гроссман, – выдавил из себя Густав.

– Знаете, господин Гроссман, – противно пошлепав губами, продолжил полицейский, – мой брат торгует пилюлями на Кантштрассе. Чудесные пилюли, скажу я вам! Новейшее изобретение от нервов. Если хотите, попрошу сделать вам скидку.

Не дождавшись реакции Густава, полицейский щелкнул каблуками и вышел в коридор. Хлопнула дверь в квартиру. По лестнице простучали удаляющиеся шаги. А Густав все сидел и смотрел на камин.

– Густав, дорогой, – прошептала Клара, подходя к мужу. – Что с тобой происходит?

Густав и сам был бы не прочь в этом разобраться. Кто-то точно начинал сходить с ума, вот только пока было неясно, то ли он, то ли окружающий его мир.

– Я… – Густав запнулся, откашлявшись. – Я, наверное, немного полежу.

– Конечно-конечно. – Клара суетливо поспешила в спальню подготовить мужу взбитую подушку.

Посидев еще с полминуты, Густав проследовал за женой. Сбросил с себя одежду, нацепил зачем-то пижаму, хотя не собирался укладываться надолго, и залез под одеяло. Последней его мыслью, перед тем как заснуть, было то, что жена отвлеклась от торговли на целый час. Кажется, за это время они упустили непозволительно много марок и пфеннигов…

Природа одарила Густава редкой и, по его мнению, бесценной способностью пробуждаться от малейшего звука, не открывая при этом глаз. Оттого он был уверен, что они с Кларой надежно защищены от ночных воров: первый же скрежет отмычки или скрип поддетого оконного шпингалета выдернет Густава из сна, а сомкнутые веки не выдадут его бодрствование. Как поступать дальше, Густав не знал, но полагал, что в условиях настоящей опасности решение придет само собой.

Вот и в этот раз Густав проснулся от какого-то постороннего звука. Продолжая притворяться спящим, он не слышал ничего необычного, но чувствовал, что в комнате не один. Конечно, это была Клара, которая уже закрыла лавку, подумал он и мысленно обругал себя за слишком долгий сон. Но торговали они обычно до семи, и вчера в это время уже было сумеречно, тогда как Густав сквозь веки будто бы ощущал все тот же яркий дневной свет из-за незанавешенного окна.

– Клара, ты? – все-таки спросил он.

Клара не отозвалась. Только скрипнул пол, словно она переминалась с ноги на ногу.

– Клара… – снова начал Густав и приоткрыл правый глаз.

Клары в спальне не было. Зато у кровати стоял мальчишка лет десяти. Он был одет в короткие зеленые штанишки и сикось-накось застегнутую клетчатую рубашку и держал за лапу одноглазого плюшевого медведя. Отчего-то Густав подметил, что медведю недоставало именно правого глаза – то есть того же, которым Густав рассматривал мальчишку.

– Ага, – сонно протянул Густав. – Все еще сплю…

Он перевернулся на правый бок и уже было начал засыпать, как почувствовал, что кто-то дотронулся до его плеча. Причем дотронулся пугливо – легонько тыкнул самым кончиком пальцев, почти как… Как сам Густав с внезапно появившейся стеной в гостиной. Отчего-то это сходство взволновало Густава, и он резко повернулся к мальчишке и, не найдя силы закричать, прошипел:

– Ты кто?!

Мальчишка сделал полшага назад и испуганно прижал к животу медведя. Густаву показалось – а может, оно так и было, – что зрачки мальчишки словно бы подрагивали. Будто он силился отвести взгляд от Густава, но все никак не решался.

– Кто ты? – повторил Густав громче.

– Петя… – тихо ответил мальчишка.

– Петя? – неуверенно выговорил Густав. – Какой такой Петя?

– Звать меня так. – Мальчишка шмыгнул носом. – Петя. Или Петр.

– Петр? А, Петер. Произношение у тебя… Не местный, что ли?

Мальчишка скривил личико и пожал плечами.

– Скажи-ка, Петер. – Густав приподнялся с кровати, опершись на локоть. – Как ты тут оказался?

– Так это… – Мальчишка наконец оторвал взгляд от Густава, оглядел спальню, а затем снова посмотрел ему прямо в глаза. – Я тут живу.

– Живешь?!

– Ну да. С папой и мамой…

– С папой и мамой?! – Густав вскочил с кровати, чуть не снеся мальчишку – благо тот успел отпрыгнуть, – и заходил по спальне. – Ну Клаус, ну обманщик! Это ж надо, сдать квартиру сразу двоим… Нет, полицией он не отделается! Суд и моральный ущерб!

– Дяденька. – Мальчишка прервал Густава. – А чего это вы в пижаме, как маленький?

– Не мешай, – отмахнулся Густав. – Он, значит, сперва сдал квартиру им, а потом и мне. Нет, ну какой наглец! На что только рассчитывал!

– Дяденька…

– А вы давно тут живете? – обратился наконец Густав к мальчишке.

– Я – с рождения. А родители…

– Что?! Бог мой, да это просто… Вот же алчная змея! Подстроил, пока были в отъезде, и сдал квартиру мне! Вы уезжали, да? За город? Или куда подальше? В Данциг? В Пиллау?

– Мы с родителями редко куда-то ездим, – вздохнул мальчишка. – Только прошлым летом были в Светлогорске.

– А это где?

– На море. – Мальчик мечтательно посмотрел куда-то мимо Густава. – Я купаться учился, с папой. Мама-то и так воды боится, а еще говорит, что больно холодная. А еще там башня красивая!

– Башня у моря? Как в Раушене? Ну ладно, а родители тоже вернулись?

– Да мы никуда не уезжали, дяденька.

– Не уезжали? – Густав приостановился и посмотрел на мальчика.

– Не уезжали, – подтвердил тот. – Я из школы пришел. А мама и папа на работе. А тут вы. В нашей комнате. Только в ней все совсем по-другому…

– Погоди-погоди. – Густав потер ладонью сморщенный лоб. – Пришел из школы? А почему так поздно?

– Да по правде сказать, мы с Мишкой еще погуляли. Не с этим мишкой, – поправился мальчишка, помахав перед носом Густава плюшевым медведем. – А одноклассником моим. Дружим мы, хоть все его и дразнят мелкотой. У нас в классе почти все пятьдесят второго, а он пятьдесят третьего, представляете?

– Что – пятьдесят второго?

– Ну, года рождения.

– Ничего не понял. – Густав потряс головой. – Тысяча восемьсот пятьдесят второго?

– Ну что вы, нет, конечно. – Мальчишка засмеялся. – Тысяча девятьсот! Тысяча девятьсот пятьдесят второго я. А он – пятьдесят третьего.

Густав молча уставился на мальчишку. Он, конечно, не был силен в медицине, но за несколько секунд проанализировал факты и был готов поставить диагноз. На дворе одна тысяча девятьсот двенадцатый год. Петер чудно одет, да к тому же с этим медведем… Еще и говорит как-то странно – вроде бы все понятно, но в то же время… Сложно описать словами, но что-то с его речью явно не то. Вывод: мальчишка болен. Но даже если так, то как он умудрился попасть к нему в квартиру? И самое главное, виноват этот чертов Клаус или нет?

Размышления Густава прервал дверной звонок. Он дернулся и, кажется, вскрикнул, а обрадовавшийся мальчишка побежал к двери.

– Родители пришли с работы! – донеслось из коридора. – Ой, что я им расскажу!

Густав слышал, как мальчишка протопал по паркету. А затем шаги стихли. А спустя еще мгновение снова раздался звонок. Густав выглянул в коридор. Никакого мальчишки он там не увидел. Хмыкнув, Густав последовательно заглянул сначала в гостиную, затем на кухню и, наконец, в уборную – они были пусты. А когда позвонили в третий раз, он таки принялся открывать входную дверь. За ней стояла жена.

– Клара, – тихо проговорил Густав. – Похоже, со мной что-то не так.

Рассказывая о мальчишке, Густав не смотрел на жену. За столом в гостиной он специально сел не напротив, а рядом с Кларой и потому без особой изворотливости мог просто глядеть прямо, в окно, за которым таки начались сумерки. Он старался растянуть свой рассказ как можно сильнее, добавляя мельчайшие подробности – одного только плюшевого медведя описывал с минуту, – долго подбирал слова и делал паузы. Но как ни крути, конец истории приближался, а вместе с ним приближалась и необходимость пересечься взглядом с Кларой. Наконец, живописно описав ужас, с которым он открывал входную дверь, Густав повернулся к жене и увидел то, что так хотел отсрочить, – ее мокрые глаза. Плакала она нечасто, и, возможно, оттого Густав сторонился таких моментов и совершенно не знал, как себя вести. Поэтому он что-то прокряхтел и, поерзав на стуле, погладил Клару по плечу.

– Наверное, надо отдохнуть денек-другой, – заискивающе проговорил он.

– Густав, – отозвалась Клара, всхлипывая, – дорогой, это так ужасно! Помнишь, я говорила, что работа сведет тебя с ума… И вот…

Клара зарыдала. А Густав, вздохнув, встал из-за стола и заходил по гостиной. Не любил он эти разговоры, ох, не любил…

– Клара, мы уже много раз это обсуждали, – начал он, подавляя раздражение. – Я работаю ради нашего будущего. Если бы я неделю не торговался с этими жуликоватыми фермерами о ценах, мы бы не накопили на съем этой квартиры, черт ее дери! Если бы мы работали до обеда, как остальные лавки, то не смогли бы откладывать деньги на черный день. А всякие женские побрякушки? Если бы…

– Неужели ты думаешь, – перебила его Клара, – что я готова променять твой рассудок на какие-то побрякушки? Густав, мне нужен здоровый муж, а не тот, кто видит несуществующие стены и призраков из будущего.

– Клара, хватит! – Густав притопнул. – Я просто устал! Такое бывает со всеми! Особенно с теми, кто трудится, а не мается в ожидании, когда богатство само приплывет ему в руки!

– Да сколько можно, – вскричала Клара. – У тебя все разговоры о богатстве! Прошу, подумай о себе! Давай на время закроем лавку, съездим куда-нибудь.

Густав закатил глаза и только отмахнулся.

– Умоляю тебя… – продолжила Клара, но теперь уже Густав перебил ее:

– Клара, я просто отдохну пару дней. Небольшой перерыв нужен, но поездка… Мы не можем себе это позволить, по крайней мере не сейчас, когда дела пошли в гору! Ты же сможешь сменить меня в лавке?

– Густав…

– У тебя хорошо получается торговать. Глядишь, скоро сможем открыть вторую лавку, в которой ты бы заправляла всеми делами.

– Я не хочу ничем заправлять. – Клара поднялась со стула и подошла вплотную к Густаву – ее глаза были ужасно красными, но слезы, кажется, больше не текли. – Я хочу, чтобы ты завтра же сходил к врачу.

– Ну, не знаю… – Густав снова отвел взгляд. – А ты последишь за лавкой?

– Да послежу я за твоей чертовой лавкой!

– Тогда, пожалуй, схожу.

Следующим утром Густав вышел из дома и в течение двух часов бродил по Амалиенау. Ни к какому врачу он, разумеется, не собирался – еще чего, рассказывать полузнакомому человеку о своих слабостях да еще и платить за это! Нет уж, хватит ему насмехательств полицейского.

Нагулявшись и маленько подмерзнув – солнце снова скрылось за облаками, а ветер дул совсем не по-весеннему, – он поспешил в лавку, где протараторил беспокойной Кларе заранее выдуманные рекомендации доктора Пельца, специалиста по нервным болезням на Штайндамм, 135 (фамилию и адрес Густав вычитал накануне в газетной рекламе): простое переутомление, два-три дня отдыха, пилюли и порошки не требуются. Удовлетворенный доверчивостью жены, Густав пошел домой.

В гостиной он плюхнулся на диван и окинул комнату скучающим взглядом. Остановился на толстой тетради за стеклянными дверцами буфета, в которой еженедельно подсчитывал доходы, расходы и общий капитал. Обычно он занимался этим по воскресеньям, однако, думал Густав, раз сегодня нет работы, то, может быть… Но все-таки рассудил, что лучше поиграть в добросовестного больного, выполняющего рекомендации врача, – чего доброго еще Клара зайдет без звонка. А пока можно дочитать вчерашнюю газету с так удачно подвернувшимся объявлением. Кажется, он оставил ее в спальне на тумбочке…

Выйдя в коридор, Густав почуял неладное: дверь спальни была распахнута. У них с Кларой, конечно же, было заведено держать двери закрытыми, уж по крайней мере в спальню и уборную. Попытавшись припомнить утренние сборы – неужели не закрыл – и в то же время усиленно игнорируя параллели с дверью в гостиной накануне, Густав медленно прошел по коридору и заглянул в проем.

Вчерашний мальчишка сидел на кровати и болтал ногами – они с запасом не доставали до пола. Он был в той же странной одежде, вот только медведя на этот раз при нем не было. Опешивший Густав слегка оступился, задев плечом дверь, которая, разумеется, стукнула ручкой о стену коридора. Мальчик поднял глаза и помахал Густаву.

Первым его желанием было тотчас же выйти из квартиры и самым быстрым путем проследовать к доктору Пельцу. Сглотнув и пару раз моргнув, а по правде говоря – сильно зажмурясь в надежде, что видение пропадет само, Густав все же зашел в спальню.

– Здравствуйте, дяденька, – проговорил мальчишка.

Густав промолчал. Мальчишка засуетился и подвинулся вбок, будто приглашая его присесть рядом. Густав тяжело опустился на кровать.

– Дяденька…

– Не говори со мной. – Густав помотал головой. – Тебя нет!

– Как это нет? – испуганно спросил мальчик.

– А вот так… Как там тебя… Петер, тебя не существует. Ты мне мерещишься! Ты – выдумка моего утомившегося разума. И чем скорее ты пропадешь, тем будет лучше.

– Дяденька… – Голос мальчика задрожал.

– Я тебе не дяденька! – рявкнул Густав. – Я Густав Гроссман, торговец, деловой человек. И я не допущу, чтобы мое же собственное сознание мешало мне в больших делах!

Густав резко вскочил с кровати.

– Дядя Густав. – Мальчик громко шмыгнул носом. – Не ругайтесь, пожалуйста.

– Не указывай мне! Я тут главный! И сейчас я выйду за дверь, закрою ее, досчитаю до пяти, а после открою и не увижу тебя! Потому что я не болен! Я просто устал! Исчезни!

Густав громко протопал к двери и, игнорируя рыдания за спиной, хлопнул ей так, что завибрировал паркет. Закрытая дверь заглушила детский плач. Даже в возбужденном состоянии Густав в очередной раз отдал должное качественному ремонту в квартире, на мгновение забыв о своем убеждении, что и звуки, и видение рождались в его сознании, от которых дверь бы не спасла. Он нарочито громко протянул цифры от одного до пяти. И дернул за ручку.

В комнате никого не было. На месте, где только что сидел Густав, покрывало кровати было сильно смято. Слева от него была вмятина поменьше.

– Это я оперся рукой, – успокоил себя Густав, взял с тумбочки газету и, выйдя в коридор, на всякий случай запер спальню на ключ.

Следующие три дня прошли без происшествий. Густав не поддался малодушному порыву по-настоящему дойти до доктора, но, впечатлившись повторным визитом мальчишки, все-таки запретил себе появляться в лавке. И с удивлением обнаружил, что это пошло ему на пользу: к вечеру первого дня он уже не волновался перед тем, как открыть межкомнатную дверь, на второй день ни разу не подумал об упущенной выгоде от своего отсутствия в лавке, а следующим утром, проснувшись засветло, ощутил, что наконец-то по-настоящему выспался, чуть ли не впервые с того дня, как начал работать.

– Вот так отдохнул! – прошептал Густав. – Значит, завтра к делам!

Он покосился на спящую Клару. Она, конечно, будет настаивать, чтобы он подождал еще денек-другой, а там и недельку… Значит, Клару нужно переманить на свою сторону. Убедить в полном выздоровлении и вновь обретенной бодрости. Задобрить. Или чем-то удивить.

Густав тихонько встал с кровати и прямо в пижаме прошел в гостиную. Там ему думалось особенно хорошо, по вытянутой комнате можно было свободно расхаживать туда-сюда, сложив руки за спиной, и идея сама находила Густава где-то после пятого-шестого разворота. На этот раз ему повезло: хватило первого подхода к столу, на котором он с вечера оставил газету. Бросив мельком взгляд на полосу, Густав зацепился за рекламу в жирной рамке.

– Гранд-кафе «Империал», – прочитал он. – Владельцы Брик и Бартольд. Лучшая кофейня в Кенигсберге. Чудно расположена у реки. Ежедневно концерты.

На мгновение призадумавшись – в кафе они не были, кажется, год – и прикинув, во что обойдутся блюда, десерт и вино, которое, как водится, стоит втридорога в сравнении с ценами в лавках, Густав уже было хотел отказаться от этой идеи, как вдруг…

– Дорогой, ты чего так рано встал?

В дверном проеме стояла зевающая Клара со смешно взъерошенными волосами. Она слегка покачивалась и смотрела словно сквозь Густава.

– Да я это… – Густав как-то слишком рьяно пожал плечами, снова посмотрел на газету и, вздохнув, проговорил: – Пойдем вечером в кафе?

– Куда? – С Клары будто разом сошел сон.

– Да вот. – Густав пару раз небрежно постучал пальцем по газетному листу. – «Империал». Концерты, говорят, каждый день.

Клара вопросительно посмотрела на Густава, словно ожидая, когда он передумает, но, по-видимому, не дождавшись, улыбнулась и послала ему воздушный поцелуй.

– Надену новое платье, – проговорила она и чуть ли не вприпрыжку выскочила в коридор.

Из уборной донеслось плескание воды. А с Густава словно спало наваждение, и он вернулся к подсчетам потенциальных расходов. И зачем он ляпнул про кафе? Наверняка можно было обойтись чем-то другим, менее накладным, да к тому же идти далеко… Густав уже было ринулся в уборную отменять собственное приглашение, но жена закрыла дверь на щеколду. А потому он направился в спальню, чтобы сменить пижаму на что-то более подобающее начинающемуся дню.

Раздевшись, Густав отворил дверцу шкафа – его секция была справа сверху, остальные три четверти полок занимала жена. Впрочем, одежды ему хватало, а в продолжающийся период его временной нетрудоспособности жена настирывала белье ежедневно, так что полка была переполнена. Неловко переступая с ноги на ногу, он натянул отутюженные трусы и полез за носками – они лежали чуть дальше, в глубине шкафа.

– Вы меня обманули, дядя Густав!

От неожиданного обращения он стукнулся затылком о полку и временно потерял ориентацию в пространстве, словно бы застряв среди стопок белья. Придя в себя, он высунулся из шкафа и, конечно, увидел мальчишку. Тот тяжело дышал и скалился, словно после пробежки.

– Ты… – прошептал Густав, потирая ушибленную голову.

– Вы сказали, что меня не существует. – Мальчишка сжал кулаки и приподнял трясущиеся руки, но затем безвольно опустил их и шмыгнул носом. – А я рассказал папе с мамой. Про себя и про вас. Про тысяча девятьсот двенадцатый год. И папа меня… Ремнем…

Мальчишка тихонько захныкал, и Густав осознал, что детские слезы немногим лучше женских.

– Ну ты это… – Он, словно ведомый чужой волей, подошел к мальчишке и неловко похлопал его по плечу. – Чего ревешь?

– Не реву! – выкрикнул мальчишка и сразу же зарыдал в полный голос, перебивая вздохи отрывистыми словами. – Это вас… Не существует! А я уже большой… Чтобы выдумывать себе друзей! И имя ваше… Странное! И вообще…

Слушая причитания несуществующего мальчишки, Густав вдруг вспомнил о давнишнем разговоре с Фридрихом – торговым партнером. Тот рассказывал про своего отца, которого на старости лет начали посещать видения (Густав вздохнул – старым он себя считать, конечно, не хотел): отчего-то к нему являлись императоры Священной Римской империи – от Оттона Великого до Франца Второго. Семья всеми силами боролась за рассудок отца, убеждая его в нереальности происходящего, но помутненное сознание отказывалось отрицать то, что само же и порождало. И лишь спустя время Фридрих додумался ставить отца в тупик неожиданным противоречием, касающимся какой-нибудь мелкой детали в его видениях. Отчего-то эта деталь разрушала надуманную фантазию и восстанавливала нормальную работу сознания, а навязчивое видение отходило. Правда, в случае с несчастным отцом Фридриха отходило всего на пару месяцев, но Густав-то здоров! Просто переутомился…

– Слушай, Петер, – начал он. – В каком, говоришь, году ты живешь?

– В тысяча девятьсот, – всхлипнул мальчишка, – шестьдесят втором.

– Девятьсот… – протянул Густав. – А месяц?

– Двадцать пятое марта, – и снова противно шмыгнул носом.

Густава аж передернуло – где только его воспитывали?! – но он взял себя в руки и продолжил:

– И у меня двадцать пятое марта. Пятьдесят лет назад… А ты ведь учишься в школе?

Мальчишка кивнул, на этот раз – без посторонних звуков.

– Так. – Густав зашагал по спальне. – А историю вы изучаете?

– Только с этого года начали. История родного края.

– Очень хорошо. Тогда скажи мне, Петер, что происходило в твоем родном крае пятьдесят лет назад?

– А? – растерянно переспросил мальчишка, и отчего-то Густав расслышал в этом звуке свою приближающуюся победу.

– Ну, как же, – продолжил он с большим напором. – Ты из тысяча девятьсот шестьдесят второго года, а значит, мой год уже стал историей, верно?

– Дядя Густав, мы такое еще не проходили…

– Не беда! – Густав уже вовсю улыбался, предвкушая успех. – Но ведь у вас есть книги, календари с памятными датами, дневники – столько мест, где можно почитать про события тысяча девятьсот двенадцатого года! Ты ведь послушный мальчик? Тогда возвращайся, как только узнаешь что-то о скором будущем моего времени.

– Но я не выбираю, когда… Когда вас увидеть…

– Не беда! Главное – найди информацию! Это ведь несложно: библиотеки, книжные магазины, старые газеты…

– Газеты! – вдруг выкрикнул мальчишка, хлопнув себя по лбу. – Вспомнил! Двадцать пятое марта в стенгазете.

– Какой стенгазете? – нахмурился Густав.

– Ну, у нас в школе, в красном уголке! – Мальчишка захлопал в ладоши. – Я читал! Про 25 марта 1912 года, представляете!

– Да? – Густав отвел взгляд – дело, кажется, пошло не по плану. – И что читал?

– Наводнение!

– Наводнение?

– Жуткое! Ливень шел весь вечер и ночь, Преголя вышла из берегов…

– Прегель, – поправил его Густав.

– …и затопила Центральный остров, подвалы на набережной…

– Густав! – приглушенно донеслось из коридора.

– Кто это? – испуганно проговорил мальчишка.

– Жена, – ответил Густав, но тут же дернул головой – не стоит разговаривать с видением о себе, нужно следовать задумке с противоречием…

– У вас есть жена?

– Ну да, – растерялся Густав. – А с чего бы мне не…

– Густав, – Клара выкрикнула погромче, – принеси полотенце, дорогой.

– Сейчас! – отозвался он и снова полез в шкаф, а когда высунулся наружу, мальчишки в спальне не было.

Путь по коридору до уборной показался чрезмерно долгим. Густав успел подумать и о том, что кафе нужно все-таки отменить, и о том, что, кажется, организм восстал против него самого, только притворяясь отдохнувшим, и о том, что хочешь не хочешь, а в торговлю надо возвращаться, потому что, по крайней мере, он будет проводить время в лавке, а не в квартире, где его подстерегает безумие. Ведь ни на улице, ни где бы то ни было еще мальчишка не является… Только в этой чертовой квартире!

Постучавшись, он протянул Кларе полотенце и, позабыв обо всем, выговорил:

– В кафе пойдем около пяти. Закрой пораньше лавку.

Клара скромно улыбнулась и скрылась за дверью. А Густав вздохнул – что это с ним, хотел же иначе. Но обнадежил себя, что после такого события жена непременно допустит его до лавки.

Время до выхода в кафе пролетело незаметно. Густав планировал заняться пересчетом денег – благо было воскресенье, назначенный для этого день, – но, взявшись за тетрадь, будто бы забылся и очнулся от боя настенных часов в три пополудни. На тетрадном развороте он с удивлением обнаружил нарисованный двухэтажный дом у озера с ивами, семейство лисиц, приютившихся рядом с темной норой, и портрет девушки, напоминавшей Клару в день их свадьбы. Рядом лежал затупившийся под ноль карандаш, а правая рука Густава ныла от напряжения.

В детстве Густав учился рисованию у друга семьи – господина Ван дер Верта, немца, сохранившего голландскую фамилию деда, который в порыве страсти перебрался из Амстердама в Восточную Пруссию за своей будущей женой. Ван дер Верт считал рисование несерьезным увлечением, но на дилетантский взгляд, каковым и обладал отец Густава, картины выглядели вполне искусно. Так что маленький Густав, справив первый юбилей, отправился на уроки к Ван дер Верту и в итоге прозанимался два с половиной года. Ван дер Верт хвалил Густава – кажется, по делу, без оглядки на дружбу с отцом. Сам же Густав относился к занятиям равнодушно – родители сказали, значит, нужно учиться, – а потому по завершении уроков редко брался за карандаш. А с последнего раза прошло лет десять, не меньше…

Полюбовавшись рисунками и, чего греха таить, восхитившись собой за нерастраченные навыки, Густав быстро собрался в кафе. Уже в прихожей он покосился на зонт-тросточку, приобретенный полгода на фабрике Маттиаса, старейшей в Кенигсберге, – небольшая роскошь после важной сделки. В мыслях пронеслись слова мальчишки про потоп, но Густав только дернул головой и вышел из квартиры. На улице было пасмурно, хотя белый круг солнца то и дело проглядывал через облака. Когда Густав открывал дверь в лавку, ему почудилось, будто в небе что-то сверкнуло, но он не придал этому значения.

Клара стояла за прилавком и заворачивала в бумагу полуфунтовый кусок окорока для покупательницы – сухонькой бабушки лет семидесяти. Учтиво поклонившись – Густав безмерно уважал тех, кто приносит ему деньги, – и придержав за бабушкой дверь, он по привычке спросил жену:

– Ну, как идут дела?

– Густав, ты опять о…

– Нет-нет, – замахал руками Густав, испугавшись, что чуть не выдал себя. – Не о выручке. Просто интересуюсь, как ты тут. Не устала?

Клара через прищур посмотрела на мужа и, помедлив, ответила:

– Все в порядке, дорогой. Готов к ужину?

– Готов! – Густав постарался прозвучать как можно бодрее. – И тебе пора собираться. Ты иди, а я пока тут…

– Что это? – вдруг спросила жена. – Будто бы дождь накрапывает.

– Да какой дождь, – быстро ответил Густав, ощущая, как непроизвольно разглаживаются морщинки на лбу. – Только облачка, да и то…

– Да нет, вон мокрый след на окне… А теперь и по крыше стучит. Слышишь?

Густав все слышал. Со всех сторон. За окном, над головой, а теперь еще и за спиной, за дверью лавки. Одиночные капли сменились равномерным постукиванием.

– Пойдем домой, – буркнул он. – Возьмем с собой зонт. Дождь кончится быстро.

На улице Густав удостоверился в своих словах: капало основательно, но небо все еще было вполне светлым, а значит, они переждут с полчаса и пойдут в кафе. Как раз время Кларе на сборы.

Поднявшись в квартиру, первым делом они услышали, как в гостиной захлопнулась форточка. Напуганный Густав поспешил в комнату – там никого не оказалось, похоже, дело было в сквозняке, – а вот за окном бушевала стихия. Деревья гнулись от невесть откуда взявшегося ветра. По стеклам бежали бесчисленные ручьи. Сверкнула молния – на этот раз без сомнений, по-настоящему, – и почти сразу протрещал гром.

– Похоже, кафе придется отложить, – грустно проговорила Клара.

Густав промолчал.

К шести часам пятнадцати минутам утра дождь кончился. Густав знал точное время, потому что уже не спал. Собственно, не спал он почти всю ночь, заснув лишь под самое утро, да и то, кажется, так и не погрузился в глубокий сон. А потому он слышал, как прекратился стук капель в окно спальни. Как по улице прошлепали первые пешеходы, а затем, кажется, проехала повозка, подняв фонтан брызг. Как открылась дверь в подъезд и кто-то – почтальон, кто же еще, – загремел у почтовых ящиков.

Подождав с минуту, Густав поднялся с кровати и, накинув халат, пошаркал по коридору к входной двери. Выглянул в подъезд и увидел торчащие из ящиков газеты. Вытащил свою, вернулся в квартиру. Как обычно, зашел в гостиную, сел за стол и прочитал короткий заголовок на первой полосе – «Потоп». Он пробежал глазами по заметке, выхватывая отдельные слова о невиданном циклоне, вызвавшем рекордные осадки, подтопленной кирхе на острове Кнайпхоф и выброшенных на набережную лодках. По крайней мере, на момент печати выпуска обошлось без жертв, писали в газете. Но у стихии оставалось еще полночи в запасе.

Когда Клара проснулась, Густав успел надеть рабочий костюм, в котором он обычно стоял за прилавком, – аккуратный бежевый сюртук, без лишней роскоши, дабы не смущать покупателей.

– Возвращаюсь в лавку, – буркнул он, а когда Клара попыталась возразить, посмотрел на нее так сурово, что она только робко кивнула. Торговля шла не особо бойко – похоже, сказывались последствия ливня, и покупатели предпочли остаться дома. Заработав к четырем часам только половину обычной дневной выручки, Густав был готов закрываться, но Клара, переживавшая за его душевное состояние, вызвалась доработать до семи. Густав пожал плечами – раз хочет, пусть торгует. Уже выйдя из лавки, он понял причину своего равнодушия к дневному доходу – его очень тянуло домой. И нужно было непременно оказаться там одному, чтобы снова увидеть мальчишку.

Скрывая нетерпение, Густав не спеша зашел в подъезд, медленно провернул ключ в замке, осторожно приоткрыл дверь. Из квартиры не доносилось никаких звуков.

– Э… – неловко протянул Густав и, поморщившись, спросил: – Петер?

Тишина. Вздохнув, Густав прошел на кухню – хотелось пить. Взял с полки стакан, плеснул воды из графина и уже было поднес его к губам, как краем глаза увидел движение у окна. На нешироком подоконнике сидел мальчишка.

Первым неосознанным порывом Густава было отругать его за неряшливость – где это видано, стульев, что ли, мало, – но, взяв себя в руки, кивнул мальчишке на дверь. Тот спрыгнул с подоконника, чуть не опрокинув вазу – Густав не отказал себе в раздраженном покашливании, – и первым вышел в коридор.

Они уселись в гостиной. Мальчишка любопытно озирался по сторонам, приоткрыв рот.

– А у нас не так… – начал было он, но Густав перебил его:

– Значит, у вас там, – он громко сглотнул, – тысяча девятьсот шестьдесят второй год? Мальчишка быстро закивал.

– Получается… – Густав показательно загнул пальцы, хотя за бессонную ночь успел неоднократно проделать все расчеты в уме. – Ты мой внук?

Мальчишка призадумался.

– Не знаю, – наконец сказал он. – Вряд ли. Один мой дедушка погиб на войне. А второй… Папа говорит, что его забрали, а больше ничего не рассказывает.

– Погоди, – Густав нахмурился. – На какой войне? С кем?

– Да как это с кем, – Мальчик осуждающе посмотрел на Густава, а потом стукнул себя по лбу. – Ах, ну да… С фашистами.

– А кто это?

– Ну, фрицы. Немцы, австрийцы, италья… – И тут мальчишка замолчал, испуганно глядя на Густава.

– Не понял. – Густав потряс головой. – Как это – с немцами? Сами с собой, что ли? Гражданская война?

– Не гражданская, – тихо сказал мальчишка. – Великая Отечественная. Советский Союз против Германии…

– Какой-какой союз?

– Советский. – Мальчишка шмыгнул носом. – Государство рабочих и крестьян, которые свергли бестолкового царя и провозгласили справедливость.

– Ну ладно, – поморщился Густав. – А немцы-то там откуда?

– Немцев у нас нет. Русские, украинцы, белорусы…

– Стоп. – Густав встал из-за стола и заходил по комнате, пытаясь собрать услышанное воедино. – А ты… Ты немец?

– Да какой же я немец, – рассмеялся мальчик. – Русский я. Ну, то есть советский.

– И ты живешь в моей квартире, потому что… – Густав остановился, боясь продолжить.

Мальчишка непонимающе смотрел на него.

– Вы победили? – прошептал Густав.

Мальчик кивнул.

– И в тысяча девятьсот шестьдесят втором году Кенигсберг – это Советский Союз?

– Кенигсберга больше нет, – сказал мальчишка. – Это Калининград. И он наш, советский.

– А что с Германией?

– А Германий теперь две – хорошая и плохая.

– О господи. – Густав присел на краешек стула.

– И бога, кстати, тоже нет. – Мальчик снова шмыгнул носом.

В дверь позвонили. Густав прошлепал в прихожую, открыл дверь и, не глядя на жену, понуро вернулся в гостиную. Никого там уже, конечно, не было.

Густав не просто ждал очередной встречи с мальчишкой. Он готовил правильные вопросы. Новость о том, что его родной Кенигсберг спустя пятьдесят лет станет чужим, его, конечно, беспокоила. Но все же больше он переживал за собственное будущее и судьбу своего дела. Он предпочитал не оценивать вероятность того, что к 1962 году еще будет жив, но вот торговля… Ею мог бы руководить его будущий сын или дочь. Да, в другой стране, но эффективные торговцы ценятся в любом месте и в любое время. А Густав не сомневался, что он является таковым и сможет успешно передать эти качества по наследству. А уж как за это время приумножился бы капитал…

Вопреки ожиданиям, мальчик явился только через несколько дней. Это произошло ранним утром, когда Клара еще спала. Густав опять проснулся с закрытыми глазами, почувствовал чье-то присутствие и сразу все понял. А потому тихонько встал и прошел с мальчиком на кухню – стена, отделявшая ее от спальни, была особенно толстой, так что Клара не должна была пробудиться от их разговора.

– Знаешь, Петер, все ведь началось не с тебя. – Густав даже в узком пространстве кухни нашел место, чтобы расхаживать вперед-назад. – Сперва я увидел мужчину с усами, правда, он не замечал меня и быстро пропал. Наверное, это твой отец?

– Мой папа не носит усы, – рассеянно отозвался мальчик, глядя мимо Густава. – А что это там у вас?

Густав обернулся. На столе стояла коробка марципанового печенья с фабрики Плюда. Небольшой герб сбоку напоминал о том, что фабрика награждена прусской медалью – редкое дело для кондитеров. Густав бы и сам не отказался от такой медали…

– Сладости, – проговорил он, передавая открытую коробку мальчику. – Будешь?

– А сколько… – Мальчик сглотнул, словно впервые увидел печенье. – Сколько можно взять?

– Да ешь хоть все, – отмахнулся Густав, но поспешил добавить: – Только не болтай с набитым ртом!

Мальчик благодарно кивнул и тут же сцапал два круглых печенья, откусив от каждого поочередно.

– С усами – это, наверное, дядя Саша, – невнятно выговорил мальчик, тут же позабыв о данном обещании. – Сосед наш.

– Сосед? – Густав поморщился, но рассудил, что замечания тут не помогут. – А что он делал в моей квартире? В вашей то есть…

– Ну… – Мальчик, по-видимому, проглотил большой кусок, издав утробно-скрипящий звук, отчего Густава передернуло. – Это наша общая квартира.

– Как общая? Вы родственники?

– Не родственники. У него своя семья. Они с тетей Леной живут напротив нас. А в первой комнате, у выхода, – Аксеновы с Машенькой. А мы с папой и мамой там, – ткнул он в стену, отделявшую кухню от спальни.

– Ничего не понимаю! Откуда три комнаты?

Спальня, гостиная и… Кухня, что ли?

– Я вам пытался сказать в прошлый раз. У вас одна большая комната, а в нашей квартире вместо них две. Так странно, что у вас ни намека на стену…

– На стену! – выкрикнул Густав, но тут же зажал рот – не хватало еще разбудить Клару – и продолжил тише: – Так вот оно что! Вот откуда была стена!

Мальчишка непонимающе посмотрел на Густава и неуверенно кивнул.

– Ну, хорошо, – продолжил Густав, – но почему три семьи живут вместе?

– А что такого, – пожал плечами мальчишка.

– Ну как что… Одна квартира – одна семья!

– Так это было раньше, при буржуях. Для чего столько места-то? А теперь каждому по комнатке, и никто не в обиде. Коммунальная квартира!

– Коммунальная… – задумался Густав. – Хочешь сказать, это не редкость?

– Конечно, у нас в классе все так живут!

Густав отвернулся и, округлив глаза, подошел к окну. Во дворе соседка со второго этажа возилась с клумбами – не рановато ли? Соседка по подъезду. Не по квартире. Если победители в войне живут в таких условиях, то что же случилось с его проигравшей Германией…

– А скажи-ка, Петер, – перешел Густав к вопросу, который готовился задать последние дни, – в вашем доме еще работает продуктовая лавка?

– Продуктовая? – Мальчик нахмурился.

– Ну да. – Густав повернулся к нему. – Рядом с подъездом, за соседней дверью.

– Да там вроде бы нет никаких дверей. – Мальчик весь сморщился. – Или вы про пристройку?

– Точно! – быстро закивал Густав. – Выглядит как пристройка. Немного выдается в сторону улицы. Ну, так что?

– Так какая же там лавка? Окна заколочены, дверь на замке.

– Как заколочены? – прошептал Густав. – Давно?

– Да всегда она такой и была. Ну, по крайней мере, как я помню. А уж что там раньше…

– Раньше, – продолжил шептать Густав, медленно подходя к мальчишке. – Ты знаешь, что там было раньше? Кто-то знает, что там было?

– Вы чего, дядя Густав? – Мальчишка опасливо отступил. – Говорю же, нет там ничего.

– Хоть кто-то… – Густав практически уперся в мальчишку, присел на корточки и взял его за плечи. – Хоть кто-то помнит?

– Да что вы… – Мальчишка попробовал вырваться, но Густав держал крепко. – Не знаю я!

– А кто жил в этой квартире до вас?

– Не зна…

– Петер, я тебя прошу. – Густав неестественно вывернул голову вбок, продолжая глядеть в глаза мальчику.

– Ну, – протянул мальчишка. – Папа что-то рассказывал. А ему рассказывал кто-то из готовивших эту… экацию… экавуацию, кажется.

А тем – кто-то из немцев. Торговец жил. Может, это и была его лавка, о которой вы…

– Так, – напрягся Густав. – Что за торговец?

– Да буржуй какой-то, раз торговец! Наверняка жадный – думал только о деньгах.

– А семья? Что-то слышал про семью? Жена, дети?

– Жена, говорят, была. Наверняка несчастливая – терпела такого вредину. А детей не было, это я помню.

– Не было?

– Не было.

– А что-то еще ты про него знаешь? Может, рассказывали? Может, про его дело? Про торговлю?

– Да откуда же. Их как отсюда погнали, немцев-то, так толком ничего и не осталось.

– И от него тоже. – Густав выпустил мальчика и присел прямо на пол.

– Ну да. – Мальчик сперва немного удивился, а потом, подумав, присел рядом. – Немцы вообще были злыми. И войну начали. Хорошо, что вы не такой. Вон, печеньем угощаете.

В тот день Густав не пошел в лавку. Пропустил он и следующий день, а затем – еще и еще. Просыпаясь засветло, он долго валялся в кровати и глядел в окно. Затем все-таки заставлял себя встать, одевался во что попало и бродил по городу дотемна. А вот заставить себя вернуться к работе он не мог.

Клара сперва решила, что Густав переживает из-за неудачных торговых дней, и оттого она старалась изо всех сил продать побольше. На четвертый день демарша мужа она, счастливая, вернулась домой с небывалой новостью – продала на две дневные выручки! Но Густав только кисло улыбнулся и уткнулся в газету, которую, по правде говоря, не читал – в последние дни не мог осилить больше абзаца, да и в целом задержаться на какой-то мысли хотя бы на пару минут.

Клара пыталась говорить с ним – он понимал ее чаяния и старался отвечать так, чтобы она не переживала, но, судя по всему, получалось у него неважно: с каждым днем испуг в глазах Клары только множился. Спустя неделю она решилась предложить ему повторно посетить врача, и он чуть было не проговорился, что не был у него в прошлый раз, что в этом нет никакого смысла, как не было смысла в том, чем он занимался последние годы и ради чего он жил. Совсем скоро этого не станет. А она – посетить врача…

Разговоры с мальчишкой тоже не особо клеились. Он продолжал являться и теперь сам задавал вопросы про Восточную Пруссию – Густав вяло отвечал, но спрашивать что-то самому его совершенно не тянуло. Хватит, наспрашивался уже…

– Вы выглядите очень усталым, дядя Густав, – сказал как-то мальчишка. – Может быть, вы заболели?

– Заболел, – равнодушно ответил Густав. – Жена считает меня сумасшедшим. И Клаус, и тот полицейский… Вижу несуществующих людей, ненастоящие стены. У них же все просто – думает о деньгах, значит, от них и свихнулся.

– Вы не переживайте. Мама и папа тоже считают, что я вас выдумал. А в школе и подавно не расскажешь – засмеют. – Мальчик засунул руку в карман, вытащил сжатый кулачок и протянул его Густаву.

Густав подставил ладонь – на нее упали три светлые монетки и одна желтоватая, покрупнее.

– А вот все мои денежки, – проговорил мальчик. – Тридцать копеек да пятачок. Из-за них, наверное, не свихнешься. А сколько денег у вас, дядя Густав?

Густав призадумался. Обычно он помнил свои накопления с точностью до десяти марок – ну, может, до двадцати, – благодаря еженедельным пересчетам. Вот только вдруг он осознал, что не притрагивался к тетради с капиталом уже несколько недель. Сперва пытался разобраться с видениями, потом – отдыхал от торговли, после – общался с мальчишкой. Так сколько прошло времени?

– Я… Я не помню точно, – замешкался Густав.

– И правильно! – Мальчишка бодро хлопнул в ладоши и собрал монетки с ладони Густава. – Папа всегда говорит, что не в деньгах счастье. Мальчишка продолжил рассказывать что-то о своих школьных делах, о каких-то октябрятах, о сборе старых газет, чтобы обменять их на новые книги, о скором участии в майской демонстрации, а Густав молча смотрел на него.

На мальчишку, который жил в его квартире, ввосьмером. Не такой уж и большой квартире – самому себе Густав мог в этом признаться, он бы хотел через пару лет перебраться с Кларой в комнаты попросторнее, да к тому же поближе к центру.

На мальчишку, у которого в кармашке всего четыре монетки – Густав не знал их ценности, но сомневался, что хоть в какой-то стране их можно было бы обменять на что-то стоящее.

На мальчишку в явно латаной-перелатаной вдоль и поперек одежде. Не то перешитой под больший размер, не то, наоборот, подшитой под его тощее тельце.

На мальчишку, который радуется коробке марципанового печенья, коих даже в своем относительно небогатом детстве Густав переел несчетное число.

На счастливого, черт возьми, мальчишку.

– А что вы будете делать завтра, дядя Густав? – спросил мальчишка.

Густав понял, что будет делать завтра. Наконец-то у него появились важные дела, которые не стоило откладывать.

Густав просидел за столом в гостиной до позднего вечера. То и дело тихонько заходила Клара, забирала пустой стакан и возвращалась с наполненным. Конечно, она могла бы выставить ему графин с водой, но на радостях, что муж вернулся к делам, а значит, идет на поправку, она пользовалась возможностью подглядеть за его занятием. Густав же, всякий раз услышав шаги жены в коридоре, прикрывал тетрадь, но приветливо улыбался, будто так оно и надо. Клара хоть и не подавала виду, но удивлялась – муж никогда не скрывал от нее финансовые дела семьи. Видать, задумал что-то новое, может, готовит сюрприз… В одиннадцать вечера она для порядка позвала его спать, на что он ответил: «Чуть позже, дорогая». Кажется, он не называл ее так уже несколько лет.

Утром Густав пролистал тетрадь, чтобы еще раз посмотреть на результаты вечерней работы. Удовлетворенно кивнув, он аккуратно вырвал два листа – первый был расчерчен таблицей с цифрами, второй – исписан мелкими буквами – и, крикнув Кларе, что отправляется погулять, вышел из квартиры.

Первым делом он отправился в банковскую контору.

– Господин Гроссман, – поприветствовал его служащий, – желаете пополнить депозит?

– Не в этот раз. У меня будет два поручения. Для начала я бы хотел…

Густав выложил перед служащим лист с цифрами и поведал ему свой план. Служащий, нервно теребя воротник рубашки, проверил расчеты совместно с бухгалтером и подтвердил, что все можно осуществить в тот же день. А когда Густав возвращался из кассы с оттянутыми карманами сюртука, служащий решился-таки спросить:

– Простите, что лезу не в свое дело… Но вы уверены, что вам нужно столько… Не сочтите за бестактность, но в наше время многие, наоборот, предпочитают держать все в…

– Ваши переживания излишни, – перебил его Густав, направляясь к выходу из конторы. – Во всем, что касается денег, я никогда не испытываю сомнений.

– Конечно, господин Гроссман. – Служащий поспешно кивнул и, уже глядя в спину Густава, вспомнил: – А что насчет второго поручения?

– Ах да. – Густав замешкался. – Видите ли, это скорее просьба. Не совсем по вашему профилю, но… Раз я доверил вам свои деньги, значит, могу довериться и в остальном.

– Внимательно слушаю вас. – Служащий наклонился к Густаву, будто готовый, чтобы тот нашептал просьбу на ухо.

– Скажите, – Густав и правда понизил голос, – вы ведь занимаетесь переводами ценных бумаг на иностранные языки? У меня есть один документ, он, как бы так сказать, тоже своего рода ценный, но…

Густав протянул служащему второй тетрадный лист. Служащий пробежал по нему глазами, перевел непонимающий взгляд на Густава, словно ожидая объяснений. Но Густав смотрел выжидательно и строго, а потому служащему ничего не оставалось делать, как передать самый странный текст, который ему когда-либо доводилось читать, в нотариальный отдел, где за полчаса для Густава составили перевод на русский.

– Печать потребуется? – спросил было служащий, на что Густав только усмехнулся и, расплатившись, да к тому же – невиданное дело – не потребовав сдачи, вышел из банка.

А служащий подавил в себе желание срочно рассказать всей конторе об окончательно свихнувшемся вкладчике – все-таки он ценил и клиентскую тайну, и свою репутацию.

Густав направился в магазин Арона – когда-то именно там он покупал обручальное кольцо для Клары. В отличие от банка, в ювелирной лавке Густава, конечно, никто не помнил, а потому он без лишних хлопот приобрел шкатулку для драгоценностей с самым скромным украшением и секретным замочком – чтобы ее открыть, нужно было зажать один из камушков на боковой стенке. Уже было собираясь покинуть лавку, он остановился у витрины с изумрудным колье, пересчитал количество камней – вышло тринадцать, – а затем и потенциальную сдачу с оставшихся денег. Решил, что хватит. И купил.

Густав двинулся в сторону дома. Но пройдя и мимо своей Шреттерштрассе, и даже мимо улицы Шиллера, свернул на аллею Луизы. Завидев дом Клауса, он вспомнил, как ругался с ним тогда… Сколько прошло времени? Немного. А сколько всего случилось…

Поднявшись на крыльцо и памятуя о последнем визите, Густав громко постучал в дверь. На этот раз открыли быстро.

– Господин Гроссман. – Клаус, кажется, вовсе не удивился его приходу. – Вы, верно, за цилиндром? Я все хотел занести, да как-то не получалось.

– Благодарю. – Густав кивнул. – У меня к вам деловое предложение, господин Клаус. Разрешите войти?

Клаус разрешил.

А через пятнадцать минут Густав вышел на улицу, держа под мышкой небольшой прямоугольный сверток, обмотанный газетой. Клаус, провожая Густава, остался на крыльце и с добродушной ухмылкой смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за поворотом.

Вернувшись домой, Густав спрятал коробочку с колье в потайной ящик комода. Шкатулку, сверток от Клауса и бумагу с переводом он выложил на стол, добавив к ним тетрадь для подсчета капитала. Потом порылся в хозяйственном шкафу и извлек оттуда кусок холщовой ткани и моток шпагата. Развернул ткань на столе – она оказалась квадратной, со стороной чуть меньше двух футов. Затем осторожно извлек из карманов крупные монеты с пустыми реверсом и аверсом, не считая маленьких цифр пробы, сложил их в шкатулку и закрыл крышку. Проверил – она действительно не открывалась, если не подцепить секретный камушек. Сложенную пополам бумагу с переводом вложил между тетрадными страницами и поместил тетрадь в центр развернутой ткани. Сверху уместил сверток, практически совпадавший размерами с тетрадью, а на него поставил шкатулку. Начал аккуратно заворачивать ткань, пряча внутри странные находки, но вдруг хлопнул себя по лбу и поспешил в спальню. Там, пробежавшись глазами по книжным корешкам, он нашел то, что искал, и вернулся с ним в гостиную. Открыл на той самой странице, достал чуть было не забытый предмет и вложил его в тетрадь, сзади под обложку.

Вот, теперь все.

Густав аккуратно свернул ткань – из-за выпирающей шкатулки получилась невысокая пирамидка – и перевязал получившийся сверток шпагатом. Узел был надежен – Густав использовал его в лавке для упаковки больших покупок, к тому же он специально подрезал шпагат прямо под корень.

Со свертком он прошел на кухню. Поднял взгляд под потолок – туда, где темнела решетка вентиляции. Очень удачно, что она была на петлях – можно было незаметно открыть, спрятать все что нужно, а потом прикрыть. Вот только надо взобраться на раковину…

Завершив задуманное, он вымыл почерневшие от пыли руки. Развернулся к двери и увидел мальчишку.

– Петер, – обрадовался Густав, – я ждал тебя. Заходи.

Мальчишка, по-видимому, удивленный непривычным энтузиазмом Густава, осторожно ступил на кухню.

– А что это вы делали? Я услышал звук, будто мебель двигают, а тут вы…

– Петер. – Густав присел рядом с ним на корточки. – Я знаю, что ты мастер хранить секреты – не говорил обо мне никому, кроме отца и матери. Поэтому хочу рассказать тебе еще кое-что и попросить держать это в тайне, до поры до времени. Ты готов?

Мальчишка испуганно посмотрел на Густава и кивнул.

– Хорошо. – Густав помедлил. – Уж не знаю, чем я заслужил знакомство с тобой и почему само время повернулось вспять, явив тебя… Но это было очень важно для меня, Петер. И очень, черт возьми, вовремя. Еще бы чуть-чуть – и, кажется… Но ладно, я не о том. Видишь ли, Петер, в вентиляции я спрятал небольшой клад.

– Клад? – воскликнул мальчишка.

– Тсс. – Густав приложил палец к губам. – Ты же помнишь, что об этом никто не должен знать?

Мальчишка снова кивнул и спросил:

– А что там? В кладе?

– Когда время придет, тогда и увидишь, – усмехнулся Густав.

– А как я пойму, что время пришло?

– Я не знаю, Петер. Но если наша встреча не была простой шуткой… Знаешь, это ведь не обычный клад. Там своего рода память обо мне. Делу моему, судя по всему, скоро придет конец, да и наследниками, похоже, я не обзаведусь. Поэтому хочется, понимаешь… Ну, оставить в вашем Калининграде немного моего Кенигсберга, даже когда… Хм… Когда случится все, о чем ты рассказывал. Так что я уверен, ты найдешь момент и…

Густав и мальчишка разом вздрогнули от дверного звонка.

– Ты подожди минутку, – проговорил Густав, глядя на часы. – Видимо, Кларе что-то нужно, но она уйдет, и мы с тобой еще…

Густав не договорил и поспешил в коридор. Открыл дверь – там действительно была Клара, просила разменных денег. Густав открыл секретный ящик комода и, наткнувшись на купленную утром коробку с колье, улыбнулся и вернулся к Кларе.

– А пойдем сегодня в «Империал кафе», – предложил он.

– Прямо сегодня? – удивилась Клара. – Без подготовки?

– А что? – пожал плечами Густав. – В прошлый раз ведь так и не дошли. И у меня будет для тебя небольшой сюрприз. Но это вечером… Клара улыбнулась и чмокнула его в щеку.

А Густав, довольный сам не понимая чем, отправился на кухню.

– И колье ей подарю, и предложу через месяц съездить в отпуск, – тихонько приговаривал он, открывая дверь.

Мальчишки на кухне не было.

Густав почувствовал сожаление, что не успел рассказать ему все, что было на душе последние дни. Но подумал, что еще успеется. Да к тому же хорошо, что он написал для него письмо, которое любезно перевели в банке.

И это действительно было хорошо. Потому что больше Густав никогда не видел мальчишку.

Петр Алексеевич проснулся от звонка мобильного телефона. Поправив очки, он посмотрел на большой экран без кнопок, к которому не мог привыкнуть уже третий месяц. На экране значилось «Мишква Клыков». Подумал в очередной раз, что надо бы исправить опечатку, да только как, без сына-то не разобраться. Да и просить стыдно, иначе придется признать свою беспомощность и согласиться на переезд к нему в Светлогорск. А может, не так уж оно и плохо? Дом большой – не будет смущать ни невестку, ни внуков, – воздух, море как-никак…

– Мишка, здравствуй, – прокряхтел Петр Алексеевич заспанным голосом.

– Здорово, Петя. – Голос друга детства звучал не в пример бодрее. – Дрыхнешь, что ли?

– Да так… – Петр Алексеевич отбросил плед – одновременно на пол полетел журнал сканвордов, заложенный искусанным карандашом. – Задремал маленько.

– Эх ты, задремал… Говоришь как дед!

– А мы, по-твоему, кто?

– Да с тобой-то все давно понятно, – усмехнулся Мишка. – А из меня какой дед, если внуков нет? Один сын, да и то…

Мишка замолчал. Петр Алексеевич знал о его непростых отношениях с сыном, но все же аккуратно спросил:

– Димка-то как? Нашел работу?

– Какой там! – Мишка с досадой цокнул языком. – Выдумал себе новое дело, предприниматель хренов. Музей собрался открывать.

– Ого, – протянул Петр Алексеевич. – А что за музей?

– Да ерунда какая-то! Старая квартира, мол, как во времена Кенигсберга. Ездит теперь по барахолкам, скупает все, что от немчуры осталось. Хорошо, помещение пока не снял, так что еще, глядишь, одумается…

Петр Алексеевич, потянувшись за карандашом на полу, замер в скрюченной позе.

– …Говорю ему – глупость! – продолжал Мишка. – Какой, к черту, Кенигсберг, сколько лет-то прошло?! Хочешь немцев – бери билет, и через два часа в Мюнхене…

Петр Алексеевич прикрыл глаза. Почудилось, что кольнуло сердце, но он отогнал эти мысли, а из окружившей его темноты начал вырисовываться полноватый господин в солидном костюме. О Густаве Гроссмане Петр Алексеевич не вспоминал почти пятьдесят лет. Сперва боялся, потому что при его упоминании мать в страхе округляла глаза, а отец начинал злиться и угрожать ремнем. А затем… Затем, кажется, Петр Алексеевич и сам поверил, что выдумал немца из 1912 года. Выдумал все, начиная с первой встречи, когда в их комнате тогда еще коммунальной квартиры вместо привычной тахты и сложенной раскладушки он увидел роскошную кровать со спящим незнакомцем в пижаме, даже сквозь сон выглядевшим чересчур угрюмым, и заканчивая прощанием, когда тот же подобревший господин рассказал о кладе, который он схоронил в вентиляционной трубе на кухне. Отчего-то Густав считал, что подходящее время для клада настанет и ему, Петьке, предстоит использовать его. Но как и когда, ни Петька, ни немец не знали. А потому наивный Петька на следующий же день рассказал о кладе отцу, который, конечно, не поверил и, несмотря на протесты матери, в очередной раз его выпорол. А Петька так и не проверил вентиляцию. Забыл? Или боялся?

– …А он ни в какую – да еще так уверенно стелет, аж злость берет! Уникальное место, видишь ли, история… Да какая история?! Полуразрушенные кирхи по области? Могила Канта?!

– Мишка, погоди секунду!

– А?

– Погоди, говорю. Не вешай трубку. – Петр Алексеевич поднялся с кресла и отложил телефон на журнальный столик бескнопочным экраном вниз.

– Что? – глухо прозвучало из телефона, но Петр Алексеевич уже не слышал вопрос друга. Он ковылял на кухню.

Там он устало посмотрел на подтекающий кран, а затем, как бы невзначай, поднял взгляд под потолок. На высоте без малого три метра темнела пыльная решетка. Петр Алексеевич ни разу не заглядывал туда – он вообще был не особо хозяйственным, но живо представил себе узкую трубу, в которой… «Нет, все это бред, не может быть, – потряс он головой. – Видать, мало пороли. Полвека не лазил туда – не полезу и сейчас».

Но он полез. Пододвинул обеденный стол и приставил к нему табуретку. Кое-как взобрался на столешницу – сперва на четвереньки, а потом, хрустя коленями, выпрямился в полный рост. Понял, что не достает до решетки – пришлось притащить из спальни семь томов советской энциклопедии – ставить табурет на стол он не решился, а вот неустойчивая книжная пирамида отчего-то показалась ему надежной. Пошарив по шкафам в коридоре, отыскал фонарик на батарейках. Проверил – горит, пусть и тускло. И полез обратно.

Теперь решетка была почти на уровне глаз. Стараясь игнорировать дрожь в ногах, усиленную расшатанным старым столом, Петр Алексеевич посветил фонариком в вентиляцию. Решетка отбросила ребристую тень на стенки вентиляционной трубы. Пыли было на удивление немного – чуть-чуть по бокам, не считая большого свалявшегося шматка почти сразу за решеткой. Вот только пыль ли это?

Решетка держалась на петлях, как небольшое окошко, и была закреплена шпингалетом, покрытым потрескавшейся белой краской в тон стенам. Петр Алексеевич попробовал подцепить его, и, на удивление, шпингалет легко провернулся. А вот сама решетка застряла – сперва чуть приоткрылась, оставив щель толщиной в ладонь, но дальше ни в какую. Петр Алексеевич поискал глазами, что можно было бы использовать в качестве рычага, и, не найдя ничего подходящего, от отчаянья стукнул по решетке кулаком. Кухню наполнил жуткий грохот: решетка вместе с петлями сорвалась со стены и упала в раковину. Подумав, что соседи, отойдя от первого испуга, поспешат к нему на помощь – звук напоминал ни много ни мало рухнувшую стену, – Петр Алексеевич поспешно сунул руку в трубу и вместо шматка пыли нащупал что-то увесистое, обернутое в ткань.

Сдерживая чих, дабы не потерять равновесие, Петр Алексеевич вытащил сверток размером со школьную тетрадь, над которым конусом возвышалось что-то твердое и тяжелое. Посеревшая от пыли ткань была перевязана шпагатом и местами словно бы искусана мелкими зубками.

– Не может быть, – шептал Петр Алексеевич, пытаясь развязать узел. – Не может быть! Его мог оставить кто угодно. Строители, прежние жильцы, немцы перед эвакуацией…

Веревка никак не поддавалась, пришлось подрезать ножом. Петр Алексеевич медленно развернул тряпицу. Увидев содержимое, он совершенно не изменился в лице – ну действительно, почему бы в свертке из вентиляции на его кухне не оказаться узорчатой шкатулке, ветхой тетради в жесткой картонной обложке и еще одному свертку, прямоугольному, по размеру примерно с ту же тетрадь, обернутому пожелтевшей газетой. И ничего удивительного, что газета на немецком, который Петр Алексеевич учил в школе.

Он разложил находки на столе и отчего-то долго не мог решить, что посмотреть первым. Выбрал газетный сверток. Сперва прощупал его – по контуру он казался объемнее и жестче, чем в середине. Надрезал веревку, развернул газету и вытащил небольшую картину в рамке из темного дерева. На картине был изображен барельеф с каким-то жутким созданием, напоминающим птеродактиля с мощным хвостом и большими лапами, да к тому же с раскрытой зубастой пастью. Перевернул картину и увидел выведенные чернилами полустертые буквы Wasserspeier. Школьного словарного запаса не хватило, чтобы его перевести.

Насмотревшись на картину, Петр Алексеевич взялся за шкатулку. Она была весьма увесистой, явно не пустой, вот только было неясно, как ее открыть – ни видимых защелок, ни замочной скважины для ключа. Близкий к отчаянью, Петр Алексеевич уже начал поглядывать в сторону все того же ножа, но заставил себя отложить шкатулку.

Последним предметом была тетрадь. Выглядела она неважно: обложка и корешок были сильно потрепанными, а бумага сморщилась, словно на нее пролили воду. Раскрывать ее было страшно – как бы не рассыпалась, – но Петр Алексеевич все же решился аккуратно пролистать с первых страниц. Сперва он увидел множество таблиц с цифрами, выведенными перьевой ручкой вперемешку с почти незаметным карандашом. Цифры складывались, вычитались, под чертой подводился итог – в основном положительный, а рядом были вписаны слова, среди которых Петр Алексеевич разобрал дни недели на немецком. Долистав где-то до середины, он уже хотел отложить тетрадь, как вдруг таблицы сменились карандашными картинками: домик у озера с ивой, профиль красивой девушки, кирха на острове Канта, берег моря и парусники вдали. На очередном листе он увидел портрет мальчика, который очень напоминал… Нет, показалось, конечно, показалось… Петр Алексеевич поспешно перевернул страницу и наткнулся на сложенный пополам бумажный лист – он оказался более плотным, явно не из этой тетради. Петр Алексеевич развернул его и увидел отпечатанный на машинке текст. И почувствовал, что сердце снова кольнуло – текст был написан на русском! Это был необычный, непривычный русский – странный шрифт, твердые знаки вместо окончаний, но все слова узнавались. Он прочитал:

Петр Алексеевич выронил письмо – оно плавно опустилось на стол. Не может быть – не может быть – не может быть! Это розыгрыш! Отец наверняка собрал ненастоящий клад и спрятал в вентиляции. Чтобы он – маленький и глупый Петька – слазил туда и обнаружил находку. Чтобы обрадовался. Или, наоборот, чтобы выставил себя дураком! Чтобы не нес ерунды! Ну, точно, это очень похоже на отца.

Петр Алексеевич еще раз пробежался по письму. В нем не было ничего конкретного, никаких подробностей из бесед с Густавом, которые бы он не рассказывал родителям. А про еженедельные пересчеты своих доходов он точно говорил. А шкатулка – наверняка это просто обманка, она тяжелая сама по себе, и никакого золота в ней нет. Да, это вполне мог подготовить отец. Вполне…

Правда, странно, что в тексте упоминается четыре предмета. Шкатулка, тетрадь, картина с каменным чудищем… А что четвертое? Это письмо? Вряд ли. Петр Алексеевич поочередно перебрал все находки, осмотрел тряпицу, в которую они были завернуты. Ничего не было. Что же четвертое?

Он сел на табуретку и принялся рассеянно перелистывать тетрадь – раз это отцовская подделка, о ветхости можно больше не беспокоиться. Дойдя почти до конца, он почувствовал – под обложкой что-то вложено. Еще одно письмо? Он медленно перевернул последнюю страницу.

Там лежала старая черно-белая фотография двух молодых людей. Девушка лет двадцати в аккуратной фате, с убранными в пучок волосами и скромной улыбкой. Юноша с цветком в кармашке жилета. Тоже около двадцати лет. Тоже улыбался, но брови будто бы чуть сведены, словно… Петр Алексеевич дрожащей рукой прикрыл часть фотографии – улыбка юноши скрылась под ладонью – и увидел помолодевшего, но все такого же хмурого Густава Гроссмана. Своего невыдуманного друга из 1912 года.

Петр Алексеевич перевел взгляд на окно, за которым светило яркое солнце. Отчего-то ему показалось, что он услышал далекий шум прибоя. Нет, наверное, машина проехала мимо. Петр Алексеевич улыбнулся. И вдруг дернулся – вспомнил, что оставил Мишку висеть на телефоне, – и поспешил в комнату. Вызов уже прекратился, а рядом со значком телефонной трубки – такой родной, похожей на настоящий телефон, в отличие от этого дурацкого плоского экрана – значилась маленькая цифра пять. Петр Алексеевич, покачав головой, принялся аккуратно тыкать пальцами в экран, набирая номер Мишки, но телефон неожиданно завибрировал в руках – тот его опередил:

– Петя, все в порядке?! – кричал Мишка. – Ты куда пропал?! Я тут уже…

– Мишка, – перебил его Петр Алексеевич запыхавшимся голосом, – кажется, я знаю идеальное место для Димкиного музея-квартиры!

– Какого?.. Ты издеваешься?! Да я думал, что у тебя там…

– Со мной все отлично! Но при музее должен быть магазин! Или кафе!

– Петя…

– Под них тоже есть помещение! Там сейчас ветеринарная лавка, надо будет договориться. Но нужно назвать кафе в честь одного немца…

– Петя, я за тебя переживаю. Может, приехать?

– Приезжай! – весело выкрикнул Петр Алексеевич. – А лучше сразу с Димкой! Я вам все расскажу!

Режиссер авторского независимого кино, поэт, писатель. Окончил филфак ННГУ, Школу кино при ВШЭ, МШНК. Издавался в «Эксмо», в 2023 году дебютный роман «Доказательство человека» вышел в «Редакции Елены Шубиной».

Кресло, почему-то запомнилось кресло, вечер, сидели у Сереги дома, тогда и случился тот первый и последний странный со Светкой поцелуй, легкий, скользящий, невесомый, как будто и не было его. А что в щеку, не в губы? Сереж, ты брезгуешь, что ли? И давай смеяться, но быстро затихли, забыли про поцелуй.

Полумрак. На стенах бабушкины ковры. Потолок с желтым пятном от торшера. Что делали, Серега не помнил, просто сидели или резались в карты, что могли делать подростки, когда в мире не было интернета, шли последние годы без него.

Светка взяла с собой Ленку, был еще кто-то из парней. Помнил Серега волнение, все-таки девчонки у него дома, а взрослых нет; помнил, как тер ямки ладоней об углы облезшего кресла, помнил, как водил затылком по ковру – шершавый синтетический звук, отдававшийся в голове, такой неприятный, что даже приятный. Линолеум здесь, в родительской комнате, был с дыркой по шву, будто его гладили огромным утюгом, но в дверь позвонили, и утюг линолеум сжег.

Томный коверный бездельный вечер стал памятным, потому что последним. Когда Светка еще любила, а он бережно эту любовь принимал.

Несмотря на то что Светка всю жизнь прожила в доме напротив, а Серега тысячи раз приезжал погостить к матери, Светку после бурного детства встретил только раз, и то случайно, разговорились. Такая же высокая, мосластая, на длинных ногах. Высокая? Как в детстве казалось. Серега увидел, что не выше его, чуть ниже, а он невысок. Значит, в детстве Светка казалась каланчой, потому что была худая, хрупкая, нескляжная, тем более Светка из бедной семьи, недокормленная и недолюбленная. А все равно красивая, широкоплечая, с как будто немного монгольскими скулами, но главное – быстрые синие глаза, невысокий лоб, вспыхивающая добродушная обезоруживающая улыбка, и на нос насыпали, будто семечек из кулька, горсть крупных рыжих пятен-веснушек. Она от них ужасно комплексовала, но кто Светку любил, любили за это – что она веселое яркое открытое солнышко.

Когда встретились и разговорились, он узнал, что Светка живет просто, незамысловато, работает бухгалтером в автобусном парке. Имеет дочь, как пишут в анкетах. Есть муж, ежедневный уют и быт. Но Светка молодец, судя по всему, держится, не опускается, и вообще видная женщина, вокруг нее стайка любовников, творческая натура, ищет себя! А что делать? Серая жизнь, где-то нужно брать эмоции, краски.

Улица Фруктовая рассыпается дорожками и спешащими по утрам на работу местными, улица, пропахшая серым бетоном домов, пылью тополей, песком детских площадок, и так не хочется вспоминать, что эта улица – и колыбель твоя, и могила, место, где пролетает жизнь. Утром на кухне застыл запах холодных щей, вечером муж пахнет хозяйственным мылом. Он хороший человек, начальник отдела расписаний в троллейбусном депо, ясная голова, незлобивый, надежный. Сереж, все, выключай свет, давай спать, иди ко мне. И ее рука ворошит серую травку волос под стадиончиком лысины.

Поговорили, рассказали друг о друге. Светка стояла и улыбалась, в грубом буром плаще с огромным угловатым воротником и перламутровыми пуговицами, волосы, крашенные в белый, с черными корнями, как водилось в то время, в середине нулевых. Попрощались, и москвич Серега смотрел ей вслед, на немного сутулые костлявые плечи, помня ее решительный размашистый шаг. Потом Светка добавилась к нему в «ВКонтакте», но в ее профиле почему-то лишь одна фотография, на ней она совсем молодая, не школьница, но студентка, застыла с полуулыбочкой навсегда.

Он возвращался в Москву и думал о том, что память звучала в школьном зале его души звонче, заливистее, и гораздо сильнее всего оставшегося живого – особенно Светки. Прости.

В глубине, под тяжелыми водными толщами, которые не пробивает солнечный свет, школа № 35, родная, лучшая в мире, лежала никем не найденным сундуком сокровищ. Бежали черные ботинки с подошвами, мажущими грифельными стрелками паркет, на сотнях мальчишеских ног в одинаковых брючках темно-синей неприятно-шершавой школьной формы. Летели девчонки в белых кружевных фартучках на темно-коричневых платьях, сверкали под ними гладкие кукольные ножки. Рассыпался металлической цепью звонок на перемену, и натянутая тишина лопалась с треском, как заношенная сумка двоечника Васи. И на перемене обязательно мелкий Валька летел по лестнице вниз, раскручивая, как пращу, узел с тяжеленной сменкой. А если кто-то обгонит упавшего на лестнице Вальку, например смуглая, черноглазая, шустрая, как таракан, Алька, то Валька обязательно ее догонит и ка-а-а-ак протаранит портфелем в худющую задницу! Так, что Алька полетит еще быстрее, а Валька еще быстрее за ней, теряя на бегу учебники, ботинки, и изо рта брызги счастливого смеха…

Топот, гогот, крики, хлопки, голоса – Серега ехал в поезде и слышал все наяву, и никаких призраков и подводных лодок, все живое, слишком живое!

Светка скакала живее живой в его памяти. Неловкая, нескляжная, как складная металлическая линейка, в огромном белом фартуке с кружевными оборками, надетом на стандартное, типовое для всех девочек платье, парусом за рею цепляющееся за ее острые плечи. Таких девчонок называли в советской школе – вешалками, но вешалки в шкафу хотя бы не сутулились.

Не научившись толком управлять быстрорастущим юным телом, Светка должна была держать удар нахлынувшей первой любви. Вскакивала, вспыхивала, подбегала к Сереге, как будто шутя, смеясь, начинала что-то жарко рассказывать и тут же замолкала, одергивала себя, краснела. Убегала, но появлялась снова, кружила вокруг Сергея, звала гулять, говорила в шутку, что любит, но все понимали вдруг, что она не шутит, и это выглядело как минутка нечаянного стыда и позора.

Про Светку, про ее болезнь – неуемную любовь, сделавшую из нормальной застенчивой девочки «дуру психованную», – скоро узнала вся школа. Над Светкой подтрунивали поначалу беззлобно, показывая наглядно, как указательный палец правой руки входит в кольцо указательного и большого левой, кивая на Серегу. Светка не замечала. Она терпела больше от своей натуры, чем от нападок одноклассников, она любила непомерно сильно, как-то отчаянно, слишком прямолинейно и открыто, цепляясь за плечи «своего Сережки», хватая его за руки на перемене, как будто желая с ним не только стать парой, а сильнее подружиться, породниться, – в ее чувстве билась лихорадка тоски по простому людскому теплу, по человеческой искренности. Она бежала к нему на перемене, путалась в лямках рюкзака, едва не падала, смеялась, и все смеялись, но Светка оправлялась и, продолжая улыбаться, проходила мимо Сереги, потому что после такого конфуза подойти к нему будет совсем уже по-дурацки.

– Как ты? – спрашивала она его шепотом после звонка, когда все рассаживались по партам, и в вопросе звучало интимное, заботливое.

– Нормалек, – аккуратно отвечал Серега, побаиваясь Светку.

За оголтелость Светку в итоге полюбили и зауважали, за дурь, за предельную честность чувств, за несуразность даже.

Серега выходил из школы после уроков, Светка стояла под лестницей, завидев, шла к нему, будто случайно, протягивала рюкзак, набитый учебниками, – только как повод, за Сережу она бы сама несла двадцать рюкзаков!

– Проводишь? – звучало обыденно, будто Серега сам просил, и она позволила, а он совсем не рвался, но как истинный джентльмен брал рюкзак.

Они шли вместе, часто молча, Светка чуть впереди, глядя под ноги, вышагивая длинными ходулями косолапо, но стараясь не слишком косолапо. Внутри, в груди, под белыми волнами фартука, она прятала плотный ком белого теплого воска, как будто натопленного от свечи, полупрозрачного, под пальцами суховато-жирного… Не огонь, не разряды тока, а именно загустевающее белое, крепнущее, превращающееся в слоновую кость чувство.

Избранник видел и понимал возвышенную ноту этих провожаний, а потому смущался и молчал, и в глубине души Светкой дорожил и даже гордился – кого из пацанов вот так открыто и откровенно любят? Вскоре Сереге показалось, что и он влюблен. Светка не верила: знала, что попросту приручила его, и правильно делала, что не верила.

У подъезда забирала рюкзак, не глядя в глаза, но худые щеки под крутыми скулами горели красными пятнами. Светка делала шаг к дому, но вдруг наклонялась к Сереге и даже не целовала, а клювом толкала его в щеку, тут же отпрянув и еще быстрее унося в подъезд как будто вдруг гораздо большее количество рук и ног, чем у нее было! Сереже казалось, что от него отлетела большая хищная птица, нечто хаотичное и опасное, из палок и незнакомых чувств, и щека еще несколько минут помнила сильный тычок с размазанной полоской влаги.

Расслабленный и довольный, Серега шел к своему дому, стоявшему под углом к Светкиному, с замирающим сердцем, и в руках будто было драгоценное, что нельзя уронить и помять – как торт.

Чрезмерная открытость чувства, слишком большого даже для Светки, его пугала. Ей-то нипочем, она любит, летит, машет руками, как мельница… А ему? Ладно, ничего страшного, что над ними подсмеиваются… Серега может и в нос дать. Его самого смущала, вгоняла в краску и ступор Светкина бешеная энергия.

Он отвечал с места, по-собачьи держа руки перед собой, и поверхности парты касались подрагивающие пальцы.

Ольга Макаровна, пожилая географичка с батискафными линзами очков, кричала, была глуховата:

– Сергеев, кончай дурака валять! Ты что, в яслях мне тут, Краснодар с Красноярском путать?!

Багряным заливались щеки Сереги, пальцы мгновенно потели, дрожали сильнее, хуже могла сделать только Светка – не выдержав, вскакивала:

– Ольгамакарна, ну все путаются, и я, и все нормальные люди… ну правда, названия-то похожи! Класс прыскал лопнувшей шиной велика на щебенке. Светку за рукав тянула сесть на место подруга с круглым, как воздушный шарик, личиком, Людка, сама уже красная, как свежесваренный рак.

Светка излучала не любовь даже, страстную, подчас алчную, а какое-то бескорыстное материнство, даже на физре однажды подала руку, помогла подняться с мата, куда Серого уложил броском через плечо друган Славик… После той физры и простодушной руки помощи Серегу начали подтравливать даже свои, ближний круг – девка ему помогает встать, руку подает, блин! – и Серега понял, что пора что-то делать. Нужно восстановить пацанское статус-кво.

Для начала Серега стал Светку жестко игнорировать. Вдруг перестал здороваться. Смотреть в ее сторону. Обращать на нее внимание. Чтобы дать понять – что-то не так. Но Светка не понимала. Серега хотел ее проучить, повоспитывать. Чтобы вела себя сдержанней, стала собраннее, чтобы не бросалась с размаху на него при каждой встрече, как гриф на котенка, чтобы не носилась за ним на переменах, не прижимала его к окну, громко рассказывая о всякой личной фигне. А не дай бог сам Серега спросит ее, как дела, как они вчера с мамой поздно добрались из гостей, так Светка начнет громко смеяться и орать: «А помнишь, у меня в комнате под потолком висит плакат Сандры? Ты его еще вешал! Так вот… А знаешь, какие хорошие про тебя слова мама говорила!.. А еще мы тут думаем испечь кекс и тебя пригласить!..» И так громко про маму и про кекс говорит, а мимо пацаны идут, слушают, ржут…

Во всем Светка была неуклюжая, громкая, стыдная, невозможно с ней находиться рядом, а потому выход один – воспитать. Стал холоден, равнодушен, избегал ее. Она, конечно, быстро раскололась, не выдержала. Не приняла игру.

– Сереж, привет! Ты чего морду воротишь от меня? Я тебе чего плохого сделала? – как-то весело, но отчаянно, с кривой ухмылкой не то шептала, не то вскрикивала Светка.

Слышать такое было неприятно, он отворачивался, уходил.

Она поймала его в пустом коридоре, когда Серега отпросился пораньше с урока.

– Ну блин, че происходит-то? – Грубо схватила за рукав. – Чего опять не так? Сереж…

Намек на его вечную обидчивость. Обидный намек.

– Ну блин! – И она размашисто развернула его лицом к себе, потянула за воротник формы, чтобы поцеловать. Реально, как щенка.

Вырвался грубо, отбросив ее сильную руку, убежал. Светка осталась, ее перекосило – на лице повисла улыбка, ударенная, песья. Так и стояла изломанной березкой у дороги до самого звонка. Серега ушел, да не ушел – выглянул из-за угла, интерес нехороший, злорадный. А если так я с тобой, а?

Дальше началось худшее. Светка ничего так и не поняла, только билась о звонкое стекло подростковой жестокости, в кровь, с полной уверенностью, что там небо, любовь, а все это так, шутка. Это недоразумение, и она – справится. Сережа тем временем ковал в себе пацана, настоящего мужчину, который если решил – не отступит, научит, покажет.

Светка не выдержала, сдалась, решила, что во всем сама виновата. Всеми способами, которые может придумать девочка, заискивала, пыталась вернуть отношения. Сломать ее оказалось несложно.

– Сереж, математику сделал? Могу помочь.

Говорила отрывисто, деловито, как бы делая одолжение, зная, что с математикой у Сереги беда.

– Спасибо, я справлюсь.

Отвечал сухо и отворачивался, уходил, как бы торопясь.

Светка чувствовала опасность – а вдруг и правда обойдется? Без нее.

– Ладно, че как неродной, давай помогу… – улыбалась, сдавалась, догоняла.

В ответ Серега молчал, знал, что опять сломает.

– Серый, ну че капризничаешь? Я же как друг предлагаю…

У Сереги в голове вспыхивало: хочет задеть, поддеть, обзывая капризной девочкой, а еще упирает на «друга», как бы ничего личного! Так вот ты какая на самом деле…

В ответ Серега молчал, молчал – как будто давил на ногу, пока не становилось больно. Уходил, ускоряя шаг. Она шла быстро, еще быстрее, еще немного – и побежит за ним.

– Ну серьезно, чего ты дуешься, держи… – Сзади в плечо Сереге тыкалась зеленая в прозрачной пленке тетрадка, пухлая от продавленных шариковой ручкой листов.

– Не надо, я у Баталиной уже взял.

Серега бил наотмашь, ногой в живот, рассказывая, что ему помогла не абы кто, а Людка Баталина, первая умница и красавица класса, к которой одна половина школы ревновала другую.

Все это на бегу, Серега неловко дернул плечом, и тетрадка Светкина упала на пол, но Светка не сдавалась, сделала вид, что ничего не случилось, подняла тетрадку, побежала за ним, и откуда силы брались кричать и не плакать:

– Ну смотри! Если что, я рядом! – Голос сдавленный, а уши красные.

«Как ты меня достала!» – кипело в Сереге, который накручивал сам себя. Он мстил за то, что он давил, давил, а она не сдавалась и выдержала, и вместо того, чтобы разрыдаться от обиды, снова предложила помощь… Как это жертвенно, как чисто!

«Да. Светка искренна и сильна, ей все нипочем, а я тогда кто получаюсь?» – думал Серега. Гаденыш, который гнобит самоотверженную влюбленную дуреху? И он свирепел еще больше. Понимая, что виноват, но уже не зная, что делать.

Пятнистая фиолетово-синяя горка таяла на глазах – в школьную столовку привезли сливы, большие, сочные, перезрелые. Набросились, поднос стал виден чуть ли не сразу, к донышку в ужасе липли последние расквашенные экземпляры. Серега вбежал в столовку, подошел к разгромленному подносу, Светка сидела рядом, улыбалась как ни в чем не бывало, указательными и большими пальцами крутила две прелестные сливы, ставила их вместо глаз, получалось смешно. Серега обрадовался – сливы она взяла ему, сохранила, как опоздавшему. Он подсел к ней, взял предложенное, засмеялся и… выбросил подаренные сливы в ведро, одну за другой. Сливово стало у Светки за ушами. А Сережа свалил к ржущим пацанам. Сидела совсем одна, добытчица, добрая душа, девчонки косились и тоже посмеивались, высокими царапающими голосками. Изнутри напирали слезы, но локоть Светки стоял прямо на мизинце, острой косточкой на тонкой фаланге пальца, давила до синевы и чуть не до хруста. Боль не давала плакать. Глаза были сухими.

«Откуда во мне столько жести?» – думал Серега за ширмой смеха и торжества. Однако вины не чувствовал, напротив, появилось какое-то приятное жжение довольства: вот такой он злодей и роковой тиран. Его власть. Возможность причинять страдания. Пускай всего лишь Светке. Ну ничего, видишь, Свет, и такое бывает, жизнь жестока и несправедлива, а я – беспощаден. Будешь знать теперь.

Заигрался. Казалось ему – так здорово, что уже умеет глубокие и настоящие наносить раны, он сильный, он взрослый. Нет, где-то в глубине барахталось ощущение, что он чудовище, начинающее, но уже мерзкое, а еще глубже он чувствовал, пожалуй, истину… Что он просто дурак и жестокий стервец, вот и все, и более ничего.

На следующий день после улетевших в ведро слив Светка прошла мимо, даже не поздоровалась, бледная, спокойная, с высоко поднятой головой, взгляд скользил поверх и мимо, мимо него… Сережу, конечно, уязвило – какое право она имеет даже пробовать жить без него, без своих навязчивых «Привет, Серый!»? Даже не посмотрела в его сторону. Смотри-ка. Ничего, я тебе отомщу за это, вот увидишь. Как, Серый, как? Если она жить без тебя научится, чем ты ее достанешь? Вдруг ему стало обидно и пусто: как так, ему некого будет мучить, кто он такой без нее, один?..

А может, ты ее любишь, а?

А?

Он засмеялся. Нервно, отрывисто, горько.

Нет, он этого так не оставит, жертва должна дергаться на крючке. Да как она смела, сука, его бросить?

Бросить?!

Что ты сказал?

Кто? Она? Тебя?!

Да и потом, разве ее любовь не была самой сильной и преданной, а она – верным псом, готовым все от него снести?

Или грош цена ее любви?

А?

– А, это опять ты? Что у тебя на колготках? Светыч, ты описалась?

И ржач. Ничего не колготках не было. Он шел с парнями, ватагой, и стебался над ней, а ведь она еще несколько дней назад считала его свои парнем… И каждый день после уроков улыбалась и говорила ему – пока, до завтра, и это был ритуал, заклинание. И вдруг никаких «здрасте», никаких «пока». Ты мне за это ответишь. Как ты могла погубить такую преданную любовь? Свою любовь. Нашу любовь! Светка!

В следующее мгновение, осознав, о чем он думает, Серега искренне удивлялся, что за животное человек, что за подлое, змеиное существо. «Что у меня в голове! Что у меня за душонка такая!»

– Подлец, – бросила Светка ему однажды, отрывисто и свинцово, когда он вместе с пацанами стал пинать ее пенал, дешевенький, простенький, не девичий, с наклейками и блестками, как у других одноклассниц, а грубый, бурый, рабоче-крестьянский.

Пинали, гоняли по полу, она металась за ним, ржали всем классом. Сережа больше всех усердствовал. Она же его любила, а потом перестала – так пусть за это заплатит!

«Подлец, подлец, под… лец…» – звучало с коленцем, с металлическим суставом посередине, как будто ногу на лестнице подвернул. Сказала ему, глядя прямо в глаза, и «ц» остро хлестнуло по щеке.

Сука, тварь, да как ты могла.

Она разлюбила и простила ему все навсегда.

Его разлюбили, и он не простил ей ничего.

Светка, Светка, развинченная веснушчатая каланча, нескляжная, но живая, с низким лбом, пушистой челкой и как будто монгольскими скулами, с синими-синими глазами со взглядами быстрыми высверками и мгновенно вспыхивающей улыбкой… Вся эта роскошь разбилась о мальчишескую гордость, глупость, стайность. Унижения, раны, увечья. Хватит.

Светка жизненный урок приняла спокойно, мудро, вобрала в себя беду без остатка, только волны на поверхности мягко сомкнулись. Шла домой из школы после того пенала, улица плыла, как в замедленной съемке, будто киномеханик задремывал на ручке киноаппарата, и все понимала, и пила большими глотками – чашу свою до дна. Знала, что все. Закончилась ее краткая сказка. И в груди Светки не было ни трепета, ни обиды, а только мягкая тишина, а еще далекое гулкое ощущение и предвкушение, что – бабушкиным голосом – ничего, ничего, поплачь, деточка, впереди целая жизнь, целая жизнь у тебя впереди.

А позади только одно, первая любовь.

Поэт, писатель. Родился в 1987 году в Казахстане, с 2020 года живет в Санкт-Петербурге.

Публиковался в «Полутонах», «Форме слов», «Сибирских огнях», «Фальтере». Лонг-лист премии «Лицей» в номинации «Проза» (2023).

Резидент Дома творчества «Переделкино».

В тот вечер я спускался в метро на «Чкаловской», когда услышал из невидимых динамиков уставший женский голос:

– Не сидите на ступенях эскалатора. Не сидите на ступенях эскалатора.

Я посмотрел вниз, назад, глянул на людей – никто не сидел, все стояли. И вроде ничего необычного, но этот голос в метро и эту фразу я услышал впервые, и было в ней что-то особенное.

Слова звучали не как предупреждение, не как объявление вроде тех, что «осторожно, двери закрываются». Они звучали отчужденно, почти без интонации, и повторились дважды так, как мы иногда повторяем вслух чье-то имя, записанное в списке контактов, не понимая и не помня, кто это. Например, «Егор Книга» или «Юля Цветы».

Егор Книга, Егор Книга… Кто же ты такой, когда мы познакомились, и по какой книге я тебя ассоциировал, записывая номер.

Юля Цветы, Юля Цветы… Хм…

«Не сидите на ступенях эскалатора. Не сидите на ступенях эскалатора». Что-то было в этих словах. И мне захотелось непременно узнать, что именно.

Спустившись к станции, я увидел женщину в маленькой будке, стоящей между лестницами спуска и подъема. В той самой будке с мутными стеклами, за которыми сидят работницы метро, и, честно говоря, я до сих пор не знаю толком, в чем заключается их работа. Пару раз беглым взглядом я замечал, что в таких будках есть аппаратура, светятся кнопочки, экранчики. Но для чего они и для чего там внутри сидит человек, так и не понимал.

Наверное, для того, чтобы говорить в микрофон: мол, держитесь за поручни, не бегите вниз и так далее.

Я постучал в окошко. Женщина даже не повернулась в мою сторону. Я постучал еще раз. И снова никакой реакции. Стало еще интереснее поговорить со странной работницей метро. За спиной раздался голос:

– Молодой человек, вам чем-то помочь?

Сотрудник метро стоял рядом, чуть нахмурившись. На плечах непонятные погоны. От мужчины пахло борщом, наверное, он только что пообедал. А еще пахло легкой угрозой.

Кое-как я объяснил смысл своих действий. Сказал, что я писатель, собираю истории, ловлю особенные мгновения. А то, как женщина произнесла слова в микрофон, прозвучало абсолютно особенно. И я подумал, что если не познакомлюсь с ней, не перекинусь хоть парой фраз, то пропущу что-то важное, проеду станцию, на которой что-то ждет, и я сам еще не знаю что.

Человек в непонятных погонах расслабился и даже засмеялся. Сказал, что и сам когда-то писал, сочинял стихи, песни, но жизнь сложилась иначе. А о женщине в будке он рассказал мне удивительную историю.

Оказалось, ее зовут Лидия Светлова, ей 71 год, и когда-то она была знаменитой советской поэтессой. Правда, знаменитое стихотворение у нее только одно. В кино бывают судьбы актера одной роли, в музыке – группы одного хита, а Светлова была поэтессой одного стихотворения.

Оно начиналось с таких слов:

Стихи были о простом и понятном – об одиночестве и любви, о дружбе, о тонком человеческом голосе в ревущем шуме большого города.

Их тут же напечатали в крупнейшем журнале «Факел», опубликовали в «Молодости», а затем стихотворение стало песней и, что называется, ушло в народ, и народ его очень полюбил. Оно прозвучало в нескольких популярных фильмах, его исполнили на «Песне года», Светлову стали всюду приглашать, устраивать концерты, звать на гастроли.

В те же золотые годы у Лидии Светловой, пролетевшей легким облаком через пару тяжелых, но звездных замужеств, появились влиятельные почитатели. Одним из них оказался начальник метростроя Сергей Иосифович Браунер, бывший министр путей сообщения.

Роман Светловой и Браунера вспыхнул легко, как чиркает и загорается сухая спичка, и полыхал несколько лет, как степные пожары, над которыми бессильно кружат игрушечные вертолеты спасателей.

Об их связи знали все, но в то же время все почтительно молчали. Браунер устраивал для возлюбленной заграничные турне, заваливал дорогими подарками, открывал перед ней все двери и носил на руках. Их называли самой известной и самой скрытной парой, хотя годами позже исследователи творчества Светловой все-таки добрались до писем, которыми поэтесса и главный метростроитель обменивались долгое время.

Часть из них была опубликована в 90-х, тираж тогда срочно изъяли и уничтожили, однако переписка, хоть и не полностью, но успела дойти до читателей, особенно нашумевшие письма из ялтинского периода. В них влюбленные бывали предельно откровенны.

Браунер обожал Светлову и каждый раз, обращаясь к ней, говорил о своей любви по-разному. В самом длинном рассказывал, что многие станции метро названы в ее честь.

Например, «Адмиралтейская», потому что Лидочка – маленький храбрый адмирал его потрепанного сердца. «Волковская» – потому что он сам как маленький волчок, уснувший у ее ног. «Удельная» – потому что любить Лидочку – удел всей его жизни, и другого ему не надо. «Электросила» – потому что когда он думает о Лиде, в нем светится, бушует и беснуется электричество титанической силы и в то же время мягко мерцает теплой настольной лампой. А «Горьковская» – потому что ему было горько не получать от Лидочки открытки, когда она уехала на долгий южный концерт с ансамблем «Учкудук».

Светлова тоже много писала Браунеру, но не так изысканно. Чаще всего ее письма сводились к пересказыванию на разные лады ее знаменитого стихотворения про ступени эскалатора. Стоит сказать, поэтесса и в творчестве своем не особо преуспела после главного текста, подарившего ей невиданную славу. Да, она продолжала писать, публиковалась, издавала новые сборники, но если их и покупали, читали и обсуждали, то лишь потому, что это та самая Светлова, с тем самым стихотворением. Как ее не читать, как не любить!

А солнце популярности клонилось к закату. Прожекторы высветили новые имена и других красавиц. Песня Светловой всем поднадоела, пленку зажевало, ничего нового и стоящего внимания она так и не написала. Известная поэтесса стала просто поэтессой, сладкая жизнь стала просто жизнью.

Браунер все чаще после тайных встреч возвращался к семье с чувством вины и тяжести, а Светлова возвращалась к тому, с чего начинала: пустому листу бумаги, на который долго смотришь, не понимая, какие слова там должны появиться и в каком порядке. Вскоре они и вовсе перестали появляться.

Еще несколько раз Светлову пригласили на утренние телепередачи, было провальное выступление на молодежном форуме, а потом от былого успеха не осталось почти ничего.

Любимица страны стала выпивать, Браунер пытался спасать ее зарубежными врачами, не помогло ничего. Да и сам он уже растерял влиятельность и давно ушел в тень, экономно используя прошлые связи и накопленные ресурсы. Собрав остатки сил, Браунер сделал Светловой последний подарок в надежде хоть чем-то помочь.

Он устроил свою любовь, глубоко пожилую, молчаливую, рассеянную и потерявшую интерес к жизни, работать в метро, на особом положении, где от нее не требовалось почти ничего, лишь создавать вид, что она трудится. Теперь Светлова сидела в застекленной будке возле движущихся ступеней метро, целыми днями смотрела на людей, иногда спала с открытыми глазами, а проснувшись, тянулась к микрофону на панели и, словно пытаясь вспомнить что-то важное, словно на миг к ней снова вернулись свет и слава, нажимала на кнопку и говорила пустым безжизненным голосом одни и те же слова. Слова, которые сделали ее знаменитой, а затем похоронили заживо.

Вот только она уже не помнила все стихотворение целиком и произнести могла только первую строчку.

С работником метро мы дружно попрощались, и я так и не спросил, что означают его непонятные погоны на плечах и в каком он звании.

Снова подходить к будке я не стал. Меня ждали дела, нужно было ехать. Я пошел к платформе, с двух сторон плыли люди, все куда-то двигалось, шло и бежало, а будка оставалась стоять за спиной.

В ней сидела женщина, спящая с открытыми глазами. Иногда она как будто просыпалась, тянулась к микрофону, нажимала на кнопку и говорила не своим, уже каким-то чужим голосом, неизвестно откуда и непонятно кому:

– Не сидите на ступенях эскалатора. Не сидите на ступенях эскалатора.

В одной книге, которую я взял в Переделкинской библиотеке, было написано, что не все деревья в писательском поселке являются деревьями по своему происхождению. Есть те, что выросли сами по себе, но есть и другие, и их довольно много.

Для меня было открытием узнать, что некоторые березы, сосны и другие великаны выросли не из семян или саженцев. Хотя последнее оказалось близко по своему определению.

Из книги я выяснил, что многие писатели и поэты, жившие здесь в разное время, втыкали в землю простой карандаш, прежде чем уехать обратно, в обычную жизнь за пределами Переделкина. К сожалению, не приводилось информации, кто сделал это первым и рассказал другим.

По мнению одной из исследовательниц, закапывание карандаша было наитием. Идеей, что однажды посетила кого-то из старожилов Переделкина.

Он провел здесь долгое засушливое лето, а потом, в одну из ночей, увидел во сне огромное лошадиное копыто с тяжелой подковой. И тогда почувствовал, что если это копыто дернется и ударит, то либо выбьет звезды на ночном небе, либо выбьет ему зубы.

Проснувшись, он встал с кровати и долго стоял у окна. Небо было черным и пустым, как прогоревшая керосиновая лампа. Он понял, что его ждет. А утром спокойно собрал вещи, вышел во двор, присел на корточки и воткнул в землю исписанный простой карандаш. Утрамбовал по краям, присыпал сухими листьями, полил водой из чайника, встал, распрямился и отряхнул ладони.

В этой же книге упоминалось, что спустя много лет кто-то из шестидесятников узнал от местных, что где-то вот там, если пройти чуть дальше, на бывшей писательской даче растет дерево, выросшее из карандаша.

Дачу так и не нашли. Почти все вокруг – писательские, и везде растут деревья. Была версия, что это чудо-дерево Чуковского, но ее быстро отмели.

И так же быстро придумали традицию: каждый раз, приезжая в Переделкино, втыкать в землю карандашик, грифелем вниз или вверх, это уже кому как захочется. Считается, что он потом вырастает в новое дерево.

Происходит это быстро и когда все спят. В книге приводятся свидетельства, согласно которым люди, накануне посадившие карандаш, так и не находят потом свое дерево и говорят, что это просто одна из местных легенд.

Время идет, как снег.

Теперь некоторые гости, узнавшие про обычай, закапывают в землю карандаши, взятые из номера гостиницы, или деревянные палочки для размешивания чая, взятые в коворкинге.

А эту книгу из переделкинской библиотеки я взял с собой недавно на обед. Официант, унося пустые тарелки после первого блюда, спросил у меня: «Это можно забрать?» Я сказал «Да, спасибо» и сам не заметил, как он ловко подцепил книжку и исчез.

Родился в 1983 году. Окончил факультет социологии The University of Glasgow, Высшие курсы сценаристов и режиссеров (сценарная мастерская Олега Дормана и Людмилы Голубкиной).

Публиковался в журналах «Знамя», «Дружба народов», «Иерусалимский журнал», «Крещатик». Живет в Москве и Тель-Авиве.

Разомлевший поезд замер в ожидании полудня. Пассажиры закипали без холодного воздуха, который подавался только при движении. Роман сел против нее, скосился в окно, избегая мучительных встреч глазами, но периферийным зрением, каким подмечаешь музейные мелочи – рамы, обои, скамьи, – коснулся ее коленей. Острые и белые – редкость в его новом мире, где все было сплошь загорелым и округлым. Ее рука, закованная в золотой браслет часов весом в его годовой доход, потянулась к подолу серого кашемирового платья и утащила его вверх, оголив выточенные сгибы, там и тогда, в вагоне единственного класса, в первых числах августа. Ни гудка, ни толчка, ни объявления – электродвигатель потянул состав и внезапно, и вовремя, и с силой распрямившейся по команде пружины. Немногие пассажиры еще только рассаживались, убирали дорожные сумки, и почти все стремились к близости с окнами.

Как предисловие, наспех пролистнулась Хайфа с ее железными гигантозаврами, возвышавшимися над портом, стоя по колени в воде. Они водили ржавыми шеями и играли морскими контейнерами, как хищники едой. Скоро кончились и серые дома со щелистыми стенами, обмотанные, как безнадежно больной, капающими трубками кондиционеров. За последним жилым кварталом вспыхнула зеленым плешивая роща и сгинула, уступив окно череде желтых полей.

К Элле (она вот-вот представится) подсел опоздавший муж, человек почтенного, но еще трудоспособного возраста, высоколобый, крепко сложенный, с ламинированной седой стрижкой, жилистой лошадиной шеей и волевым голосом, свойственный капиталу добытому, не наследованному.

– Ну здравствуй! – Воздух вздрогнул.

Муж, метивший в ее губы, промахнулся и угодил поцелуем в скулу. Роман промчался глазами по ногам попутчицы, которые, вопреки жанру, оставались не скрещенными, и остановился на самодовольном лице попутчика. Только муж или хам был способен так властно положить господскую руку на женское бедро. «Видимо, муж, – решил Роман. – Видимо, метит участок по периметру». Его праздный взгляд был пойман взглядом встречным, острым и любопытным. Муж еще незнакомки сдержанно улыбнулся в кулак и в голос поздоровался по-русски. Роман сконфуженно кивнул и вернул взгляд в прежнее направление, нацеленное на безответную, удобную пастораль. Неслись выжженные кусты. От поезда до грифельного контура холмов распласталась палевая нива. В тени редкого дерева лежала редкая корова. Пейзаж казался Роману чересчур рыцарским – так в его воображении выглядело прошлое Испании. Дремота утягивала его в неопределенный верх, в полное белых китов небо, покрывавшее пшеничную землю, которая освещена полуденным солнцем, как темперная икона – факелом, а не тихим светом свечи. Горячий воздух, плотный и зыбкий, играл с Роминым зрением, подмигивая ему то деревом, танцующим танец живота, то неподвижной козой, повисшей несколько над лугом. Он заморгал, стараясь остаться на месте, в поезде, и стал вспоминать, в этот выходной или в следующий он заберет сына, но красные цифры календаря, представшие перед ним, потушили явь окончательно. Поле, которое он только что рассматривал, вытеснилось другим, увиденным случайно в бессознательном детстве. Оно, поле, лежало без дела и прорастало разнотравьем и луговыми цветами. Рома бежал по продавленной огромным колесом трактора колее и вел рукой по колокольчикам. Под резиновыми сапожками дрожала лужа. Далеко-далеко стонала электричка, а мама догоняла его и звала. Рома обернулся. Он почти что освоился в этом мире, но резкий удар о стекло заставил его вздрогнуть. Муж попутчицы, Леонид (он тоже вскоре представится), от того удара подпрыгнул и остался на ногах, разглядывая кровавый овал, оставленный на стекле птицей. Элла же занавесила колени и теперь в упор смотрела на Романа.

– Ты в порядке? – спросил ее муж и, зная наизусть ее поразительное равнодушие и умение держать себя одинаково холодно, что бы ни случилось, не вверяя лицо ни испугу, ни радости, ответа дожидаться не стал и обратился напрямую к Роману.

– Спорадическое явление! – Он сел снова, вернул левую руку на ногу жены, будто ее нога – это ручка низкого кресла, а правую подал попутчику.

– Леонид, – улыбнулся рыжей улыбкой человек. – А это Элла, моя жена.

«Ну конечно, Леонид», – решил Роман про «всех таких», не объяснив себе, каких именно, довольствуясь общей неприязнью к шумным и богатым. Элла кивнула, не улыбаясь, но задержалась взглядом на молодом человеке несколько дольше, чем смотрят на пустое место. Его нос сослужил ему вернее всех семи добровольно прочитанных книг. Когда Роман вынужденно облизал высохшие губы, Элла отметила его ходовые, но приятные черты и, что важно, запомнила их. Он представился в ответ, вежливо зевнул носом и опустил глаза в тот самый момент, когда Леонид приоткрыл рот, но, поняв, что опоздал, насупился и вынужденно обратился к жене. Роман помигал и притворился спящим – поступил, как поступал с первых лет, когда родители его, стесненные жизненным пространством, ссорились и дрались, будто были бессмертными. Правда, притворщиком долго быть не доводилось. Ограниченный в воображении, он быстро засыпал взаправду, утомленный черным занавесом век. Оборонительный сон не покинул его и в зрелости. Этой способности спать по желанию завидовала его бывшая жена, но только этой, оттого что других за ним не водилось.

Сперва померещилась звездная воронка, затем резко сменивший ночь день. Безымянная автобусная станция. Удаляющаяся, обиженная спина жены – она все еще была женой. После снился арест и просмотр фильма в присутствии присяжных, в котором его самого неуклюже играл Леонид, встреченный им однажды в поезде. Леонид каялся в убийстве жены, закованными руками он указывал на манекен, повернутый лицом к асфальту. Роман узнал кокетливое каре жены и испытал невыносимый стыд. Присяжные глазели, качали головами и бранились на до сих пор не поддавшемся ему иврите. Манекен, к счастью, поднялся, а Леонид, будучи скверным актером и играя с надрывом, стал на колени и испросил у зала прощения. Романа уколола боль Леонидова колена. Сработался сустав, понял Роман и проснулся прощенным. Разбудила его не то онемевшая нога, не то остановка. Легко угадывалась тель-авивская станция Савидор, названием своим напоминавшая ему все о той же старой Испании, в которой он не был и быть не мог. Соседи отсутствовали. Поезд дальше не шел. Немногочисленные мысли были теперь отдохнувшими, стройными и все сплошь приятными. Об Элле и Леониде он не думал, как часто не думал о том, чего не было в поле зрения.

Поздним вечером, в ленивый закат, который сначала нехотя подсветил соседнюю крышу и верхние этажи, а вскоре зажег и весь дом, Роман занимался гимнастикой в узкой, но продолговатой комнате, где упражнение, пародирующее распятие, позволяло коснуться противоположных стен одновременно. Начиналась спальня неправдоподобно яркой кухонькой, экспроприированной у кукольного домика, а венчалась полуторной кроватью, чей белый пододеяльник розовел, розовел и погас. Роман настойчиво тренировал тело. Оно, тело, должно было работать на Романа безотказно – вдруг в нем придется жить вечность. Смерти нет, рассуждал он, а старость никуда не делась, и бог знает, сколько еще этот бардак продлится. Он так и думал – бардак. Утром, да и днем, в поезде, он поддался тому чуждому ему настроению, когда видимый предмет приобретает второй, а то и третий смыслы, и все они только и могут, что тревожить. Но сейчас ему лучше. Нагрузка гонит из него лишнее.

Просто так совпало, что его жена полюбила человека с достатком, старше ее на полтора поколения. Роман вынес удар расставания с полудостоинством, пускай и не без слез, зато скупых. Проследив до предела зрения за тем, как человек, похожий на не побитого еще странствием Дон Кихота, увез его сына и уже не его жену, он лег на горячие плиты пола, пролежал так день, ночь и еще день, а потом занялся делом. Их квартира скукожилась до его спальни, а прежнюю гостиную и детскую он пересдал молодой семье иммигрантов-соотечественников, в коих Роман узнал себя прежнего, десятилетней давности. Брался он за любую работу, предпочитая ночную и субботнюю, и, будучи сдержанным в расходах, вскоре постиг радость сокращающихся долгов. Сына-дошкольника, родившегося здесь, на новой земле, и говорящего на Ромином родном с долгими паузами, исполненными гласной «э» в момент поиска слова, он не то чтобы не любил, нет, но и не был заинтересован в его детстве. Виделся с мальчиком он через субботу. Первые свидания длились по два выходных дня, а спустя год ссохлись до необходимого, до нескольких обязательных часов. Но и этот минимум становился тягостным, как обязательство, как ритуальное соблюдение приличий. Вот и завтра Роман поедет по субботней застывшей стране из бедной южной окраины в богатую северную на велосипеде. Он заберет мальчика, пройдет с ним парком к реке и сядет под деревом смотреть на воду поверх ребенка, увлеченного возней в прибрежной глине. Не забыть спросить его, как дела в саду, запомнил Роман и, бросив взгляд в ночь за окном, вздохнул. Ему не спалось.

Противоположный дом смотрел на свое серое отражение, а за ним стоял такой же и так же смотрел на соседа, и так складывалась хмурая улица без единой достопримечательности. Все это однотипное устройство расходящихся по линейке улиц было чем-то уродливым, застрявшим между двумя зеркалами в лифте. Видимо, давно, с полвека назад, в эпоху строек и надежд, в восьмидесятые, бетонные эксперименты были осмысленными – рабочие соты. Сейчас же, когда надежда на то, что смерть однажды разлучит жильца с каменным скворечником, пропала, жилось в капсулах через силу. Все было низким и тяжелым. Все давило. Серая коробка ощущалась как купленные наспех ботинки размером меньше, из тех, что не разносятся никогда. Роман вспомнил, как в первой половине двадцатых, в день новоселья, смеялся, говоря жене, что дом их похож на светофор, в котором не три глаза, а тысячи. За каждым иллюминатором ему мерещилась радость понятной жизни. Жена тогда промолчала.

Роман журил себя за дневной сон, случившийся в поезде и перебивший сонливость, как, бывает, закуска перебивает аппетит. Он и прием свой опробовал – сомкнул глаза и совершенно ни о чем не думал, но черная стена сознания сон не пускала. Тогда он встал и вот уже с час смотрел в окна соседей, где если и мерцал свет, то только голубой, экранный. И так теперь целую вечность… Роман вздохнул, как вздохнул бы кто-нибудь двадцатью годами старше, и решил снова лечь, но поверх одеяла, и позволить себе кондиционер. В конце концов, он рассчитался с электрокомпанией в первых числах, и следующий их счет придет в желтом конверте, как положено, а не в беспокойно-красном, как бывало, с пометкой «внимание».

Внешняя стена, вся в мелких ромбиках потускневшей мозаики, упоительно гудела кондиционерными винтами, а трубки под коробами сочились конденсатом, и хор отдельных капель сливался в грибной дождь. Он приятно замерз, закутался, поджал ноги и представил голой дневную попутчицу, ее колени, и вот он потянулся к ним, и в этом месте он потерял управление над картинкой, и она захватила его.

Роман спал, и снилось ему нагромождение из разных периодов жизни, волшебным образом соединенных в единую временную линию. Родители были живы, но он тем не менее грустил о том, что они не застали эпоху бессмертия, и этот эмоциональный парадокс не давал ему до конца прочувствовать боль утраты, которая проклевывалась, но не всходила. То он видел безымянных друзей и был среди них школьником, то вел через мост ребенка, которым был его отец. Окружающий мир обесцветился, и так он понял, что переживает сейчас детство родителя. От парковых лип отстали краски, а недавний дождь – асфальт был в лужах – смыл синеву с неба. Лефортово выросло перед ними, все серое и громоздкое, и навалилось сладостной тяжестью родины. Черные листья ветер нес к Яузе. В середине тихой реки плыла по-собачьи (а как же еще) собака, большая и счастливая, и была всем в жизни довольна. Это Роман знал наверняка, прочувствовав целиком ее, собачью, радость. Проследив за ней до поворота реки и потеряв маленького отца у кованой решетки парка, Роман проснулся. Он лежал еще с час и отчего-то думал, что вот сейчас, прямо сейчас, с этого утра жизнь его съедет с кругового движения и помчится теперь по широкой, прямой трассе, разгоняясь до умопомрачения, а невзгоды пройдут стороной, брошенные у обочины.

До конца лета перемен не случилось. Он навещал сына раз в две недели, развозил через ночь горячую еду на автомобиле – свидетеле юности любовника жены, и все так же, по четвергам, ездил в Хайфу, где в одном белом доме на горе служил официантом – хозяева предпочитали услуги земляков. Роман питался, занимался ежедневно телом, зубами, копил. Все как будто было прежним, но предчувствие судьбоносного случая не оставляло его. С ним он просыпался, оно боролось за него с ленью. Оно выступало в роли воли к жизни. Удача мерещилась ему просветом в потоке, на одноколейной проселочной дороге, который он не упустит, не зевнет, и обгонит трясущийся автобус, на сиденьях которого расселись жена, сын, их новый старик, тоска в лице отца, боль в лице матери, весь город Холон в виде рабочего-пенсионера и хозяина нагорного дома, который любит начинать тосты с постукивания вилкой по одинокой ноге рюмки и фразы: «А сейчас обращение к евреям». Редко, очень редко он отдавался мстительной грезе, в которой его жена мучилась под кощеевым торсом и подолгу утешала поцелуями то, на чем должна была восседать. Но и это препятствовало счастью, и он гнал от себя все, что не было положительным и конструктивным, что не жило в будущем, а тяготело к бесплодному желанию поквитаться с прошлым. Он купил проектор и позволил себе досуг, подменявший память.

Если и случались с ним выходные вечера, то он больше не лежал, заложив за голову руки, а садился на край кровати и смотрел в экран, погружаясь в дела чужих. Иногда он пускал жильцов, робких и тихих. Они смотрели фильм вполглаза, слушали вполуха, периодически поглядывая в черноту дверного проема, грозившую им детским плачем. Любили они больше всего ретрокартины про зомби. Сейчас синие мертвецы в рванье, с отсутствием когнитивных способностей, лишенные речи, изображенные каннибалами, выдавали ламповую наивность ушедшей эпохи.

– Мой коллега, он из недавно вернувшихся, очень любит эти фильмы. – Роман говорил неправду.

Неоживой, или, как его звали другие официанты, ньюби, не был Роману коллегой, он был его начальником. Ребята, увлеченные зрелищем, поддакнули частыми синхронными кивками. Раздирающий плоть домохозяйки мертвец погас, и на экране загорелся румяный покойник, тот самый руководитель, которого только что вспомнили.

– Здравствуйте, – соединился Роман.

– Рома, ты очень нужен сегодня. Мы уже начали, но людей не хватает. Выручишь? Адрес прислал в навигатор. Только, пожалуйста, на велосипеде, все стоит. Хорошо? Жду!

Вернулись женщина, наполнившая криком кухню, и статист со зловещим, выбеленным лицом. Чудовище жевало бицепс жертвы. Молодожены посмотрели на Романа тем робким взглядом, который был устремлен не в глаза, а в подбородок, и тихо вышли, перешептываясь и надеясь на спокойную ночь. Роман спустился, вернулся за шлемом, спустился во второй раз и, не посмотрев в зеркало, не присев на дорогу, отправился на смену, не подозревая, что наступает та самая ночь, исполненная даров.

В Ромином родном городе, как и во всех других городах, что он знал, цены росли по мере приближения к центру. Тель-Авив устроен иначе. От юга к центру стоимость всего растет, но пик в центре не обнаруживается – он приходится на север. Было время, и были заводы. Владельцы, как правило, жили на севере, вблизи реки и парка, а рабочие на юге. Владельцы и сейчас живут на севере, а рабочих подменили прислугой. Целый пригород официантов, парикмахеров, курьеров, уборщиков, таксистов. Роман поглядывал на прочих велосипедистов. Двигались все без исключения с юга на север. Ему подумалось – соседи. Он забросил велосипед в кузов грузовика, маркированный логотипом кейтеринговой компании, его нанимавшей, и принял из рук мертвеца форму, бабочку на липучке и стоптанные туфли, нечищенные после чужой смены.

Дом Эллы стоял на последней улице, за которой тянулись песчаные холмы, притворившиеся полем, поросшие дикой травой и верблюжьей колючкой.

– Ты! – удивилась Элла и прервала беседу с человеком, уведшим однажды Ромину жену.

Роман растерянно улыбнулся. Чья-то рука прозвенела браслетами над его ухом, забрала с подноса канапе. Он хотел проследовать к группе из трех мужчин, обступивших клумбу-оазис посреди газона, но Элла остановила его, по-хозяйски взяв за локоть.

– Ты узнаешь его? – обратилась она к мужу, который любовался ею и тем, как она держалась за рукав кремовой сорочки.

– Кажется, в поезде? – Леонид присоединился к образовавшемуся треугольнику из Эллы, желтолицего старика и Романа. Фигура превратилась в квадрат.

Элла все еще держала Романа и улыбалась в два ряда хорошеньких зубов. Рот ее на белом лице казался Роману рваной раной, алой и слегка скошенной.

– Роман, верно? – спросил Леонид и рассмеялся.

– Верно, – выговорил старик, похожий на безбородого Дон Кихота, бросил Роману на поднос пластмассовую сабельку, еще недавно пронзавшую канапе, и покинул компанию. Он в тот вечер был без молодой жены и золотое свое сердце, про которое она так вдохновенно рассказывала Роману на пятиметровой кухне, в общении с персоналом не демонстрировал.

Роман только тогда узнал своих попутчиков, когда Леонид бережно оторвал руку жены от его локтя и прогремел на весь сад: «Что ни говори парень, а барышни ловятся на пышный ус». Чисто выбритое Ромино лицо вспыхнуло. Он вспомнил томительное острие ее белых коленей, ее задержавшийся взгляд и напугавший всех удар о стекло. Роман сконфузился. Ему хотелось отвернуться, закрыть глаза и пропасть, но он вынужденно продолжал смотреть перед собой, хоть и рука его была снова свободной.

– Ну, не будем его отвлекать, – прекратила его мучения Элла и увела мужа в гущу оголенных спин.

Еще было темно. Рассвету предшествовало предчувствие рассвета. Воздух остывал, а прерывистый шелест над головой намекал на ветерок. Роман сидел на тротуаре самой северной улицы города и наслаждался проходящей болью в ногах. Рядом на подножке стоял велосипед и разве что не бил педалью. Его серебряная рама поблескивала и звала хозяина в путь. «Заснуть до света было бы правильным», – решил Роман, встал и обернулся. Его позвали.

– Не бегите от судьбы по беговой дорожке, – проговорила Элла после того, как поцеловала его так, как целуют собственность, без страха отказа. Она постучала розовым ногтем по его носу и повторила про себя восемь цифр его телефона, водя глазами по небу.

А через день начался их обыкновенный роман, а через два пришла ближневосточная осень, отличающаяся от ближневосточного лета так же, как двадцать шекелей отличаются от девятнадцати.

Цвели желтые и фиолетовые деревья. «Ромочку» она убедила уволиться. В первую неделю они дважды обедали и раз ужинали на трех разных верандах, предсказуемо нависших над морем. Не платить далось Роману легче, чем он предполагал. Когда же он лежал, «забавный, как куколка», завернутый в возмутительно чистую гостиничную простыню, и рассуждал о том, что не может позволить себе не работать, Элла послушала, разом кивнула, и зевнула, и уговорила его повторить. Утром Роман обнаружил след поцелуя на зеркале в ванной и сообщение из банка о поступлении средств. В обед она забрала его и увезла за город. Была она в брючном костюме. Волосы за утро посветлели на тон и как будто стали длинней, а бархатные гусеницы бровей, наоборот, потемнели. Она остановила машину на заднем дворе заброшенной бензоколонки и утянула его на свое сиденье. А после они еще долго гладили то шею, то плечи друг друга, и воздух в салоне стоял сладкий и розовый.

Роман и не думал ее любить, как и она его, но они были целую осень счастливы.

– Она пройдет, а ты останешься, – заговаривала судьбу Элла, рассказывая Роману о своих планах на него и в другие времена года, а он был просто рад гореть в огне ее похоти и нежить мысль о собственной состоятельности.

Еще никогда у него не было накоплений, которых хватило бы на пару лет безработицы. Впрочем, путь от головокружения до страха он прошел довольно быстро.

Они завтракали в ее доме, и он, озираясь и любуясь тем, что называют дачным модерном, совсем не вспоминал, что каких-то три месяца назад стоял в ночном саду с подносом. Он с тревогой думал, что все это может кончиться. В прежней жизни он похожим образом боялся смерти и неизвестности, следовавшей за ней.

– А что, если Леонид придет? – Роман впервые заговорил о ее муже.

Она тихо улыбнулась.

– Не придет, милый. – И, вызволив из портсигара мужа сигарету, резко сменила тон с игривого на горький: – А поехали к тебе? Так будет и правда лучше.

Он поднес Элле огонь, она передумала курить, и они поднялись.

– Ой, гарсоньерка, – весело пропела любовница и села на край кровати, диван не обнаружив.

Роман кивнул и решил не уточнять значение слова, которого не знал.

В дверь протиснулись серые молодожены в надежде на вечерний сеанс.

– Соседи, – хмуро проговорил Роман, и те растворились в темноте коридора.

– Закрой дверь, милый, – попросила Элла.

Желтого света, раздаваемого фонарями, соседскими окнами и луной, хватало, чтобы рассмотреть ее необычную привлекательность, где все по отдельности было неправильным, но сочеталось вместе в произведение. Низкий лоб проглядывал из-за кулис челки над правой бровью. Подбородок выпирал, и прикус придавал лицу выражение очаровательной жестокости. Она улыбалась ему двумя рядами игрушечных зубов и похлопывала по пустому месту подле себя, приглашая. Казалось, она и сказала бы: «Рядом», – если б он незамедлительно ей не подчинился. Роман пристально смотрел на ее нижнюю челюсть, перед тем как раздеться, и все думал, что она похожа на античного тирана.

– Ты не успела? – виновато спросил Роман.

– Еще ни разу, – буднично ответила Элла и вдруг принялась одеваться.

Именно этого он боялся больше всего в последние дни. Это был испуг прежней жизни.

– Как? – спросил Роман и, кажется, увидел себя самого издали, из коридора, со стороны соседей – и от увиденного побелел. Первый раз задумался о том, как он глуп и пуст.

Элла распахнула окно. Спальня наполнилась разной автомобильной музыкой и чьим-то далеким плачем.

– С Леней у меня тоже не получается. Ни разу. А мы вместе семнадцать лет.

Она промокнула блестящий пот на шее и под грудью его рубашкой и бросила ее в темный угол.

– Редко, когда он хочет, он особенно весел с утра. – И она изобразила широкую улыбку мужа. – Он начинает день с придирок. Он ищет повод для ссоры, и когда находит, повышает голос. Я знаю правила. Я начинаю извиняться, целовать его руки. Но он ведет меня в детскую. Ты не знал? Во флигеле есть детская, с корабликами на лесках, с поездами на обоях. А детей, как ты знаешь… – Она нервно хохотнула и развела руки. – Здесь же курят? – Она постучала о подоконник той самой сигаретой, поджидавшей ее с обеда.

– Да, да, конечно. – Роман сидел, обхватив колени, и слушал, разглядывая серую дымчатую тень ее коленей на стене.

– Он запирает меня в шкаф. Я молю его. Плачу. Кричу. Я боюсь тесноты. Но такие правила… Роман не перебивал ее молчание. Она поискала глазами пепельницу и выбросила скуренную до середины сигарету в окно. Холон был одной глубокой бетонной пепельницей. Сердце Романа кольнуло, пропустило бой, как будто зевнуло, и вдруг понеслось, словно нагоняя упущенное в паузу.

– Вечером он меня выпускает, зареванную и сонную, и ставит в угол. Говорит ласкательно. Говорит обо мне в третьем лице. – Элла передразнила Леонидову громкую манеру говорить: – Ничего. Вот она постоит голенькая ночь-другую на горохе, и посмотрим, как себя будет вести. Будет как миленькая. И я встаю в угол на колени, на сухой горох, а он садится позади и дышит, как вулкан, на весь мир. Он ждет. И вот колени мои не выдерживают боли, и я начинаю раскачиваться из стороны в сторону. Он ждал этого. Он кричит: «Не сметь! Не сметь! Замри! Замри!» Обычно он кричит «замри» дважды, а на третьем «замри» хрипит. Вот так. – Элла вернулась в постель и положила голову на Ромино плечо. – Вот так. Я вытираю его чувство ко мне со спины, моюсь, а когда выхожу, виноватый Ленечка делает для меня все. Не бойся, он знает про нас. Это цена. Я еще посижу за нас с тобой в синем шкафу. – И она тихо улыбнулась. Затем она принялась неистово целовать человека моложе ее на столько, на сколько она была моложе мужа.

Она уже спала с приоткрытым ртом, уткнувшись лбом в стену, когда Роман не выдержал и легонько толкнул ее.

– А чего хочешь ты? – тихо спросил он и поразился тому, что она, похоже, и не спала совсем, или спала, но не так глубоко, как казалось.

Элла присела и заговорила с Романом сдержанным тоном, точными словами, мурчащей речью – всем тем, что отправляют в авангард при торге.

Обещанные деньги поступили. На стене показалось сообщение: «Этого хватит на первое время и на второе… твоя…»

Роман влез в черную тройку, присланную Эллой с водителем. У подъезда стояла английская машина и притягивала зевак. Она была чересчур длинной для переулка, в котором ждала. По крыше ударили первые капли. Женщина этажом ниже Романа развешивала белье.

«Ну и где они? – Он звал воспоминания о прожитой жизни. – Так ведь бывает накануне смерти? О чем молчит бык перед забоем? О чем молчит лошадь с переломанными ногами? Наверное, о том, что вот бы еще немного… О том, что дышать в целом хорошая способность. О том, что у воды отличный вкус…»

Ехали мучительно долго. Ум занимали достоинства велосипеда, не пуская воспоминания, которые уже выстроились в очередь и нервно всматривались в Ромино сознание. «Где это видано, – перешептывались родители, – чтобы он не вздыхал по нам перед казнью?» Роман приоткрыл им дверь, и все они, как его робкие соседи, вошли в его голову и обступили его – поле колокольчиков, река, по середине той реки плывет пес, ржавый мостик на ту сторону, куда запрещено ходить, вокзал, спасенная из парника синица, мама и два «забодаю-забодаю» пальца, широкая спина отца, свадьба, война, переезд, вторая война, звонок из дома и виноватый голос соседки: «Их больше нет», – третья война, призыв, первые мертвецы, паника, Холон, боль, река, собака, река, река…

– Приехали! – сообщил водитель.

Машина развернулась и тихо покатилась по своим делам, а он остался стоять у ограды, как будто на чужих ногах, не решаясь звонить. Опоздавший страх вынуждал курить, вторую, затем третью, пока на четвертой Элла не позвала его с крыльца. Ветер играл ее серым платьем и распущенными волосами. Она была бела, как тогда в поезде, в первые дни августа.

– Нам некуда спешить, Ромочка.

Элла страшно волновалась. Она роняла предметы – пепельницу, чашку… Сели пить кофе в саду. Небо хмурилось, и чем темнее оно становилось, тем белее казались ее волосы, зубы, колени. Роман смотрел в землю. Под садовым столиком кружили муравьи и на спинах своих несли двух мертвых ос. Он вспомнил, как совсем недавно, прошлым летом, работал официантом на одной еврейской свадьбе… А послезавтра наступит зима – подумал он так просто.

Первый неожиданный гром распорол небо. Роман вздрогнул.

– Ну надо же. – Элла как будто прослушала начало грозы и начала читать вслух новости с электронного листа. – Доигрались китайцы до лунотрясения…

– Пойдем. – Роман встал и взял ее под локоть.

Из оконной притолоки торчал кронштейн, кривой и тонкий, как ведьминский палец, – на нем закачался фонарь. Ударило еще раз. Полило. Элла заперла дверь.

– Куда? – спокойно спросил Роман.

– Наверх, в детскую. – Элла задыхалась от волнения. – Поднимайся.

Роман сложил одежду, бережно, по привычке, и встал на колени посреди комнаты, как было обговорено накануне ночью в его постели. Пол был застлан пленкой. Он задрал голову, вцепился глазами в один из целого флота кораблик – парусник, свисавший с потолка. Элла стояла над жертвой и бормотала бессвязное, древнее, зарифмованное и повторяющееся. Левая пишущая ее рука держала кухонный нож за грубую деревянную рукоятку, с видимой продольной трещиной от многоразового мытья. Правая рука блуждала под юбкой. Элла замолчала, посмотрела вверх на то, что разглядывал голый человек, и, прослушав тяжелую тишину нежилой комнаты, скользнула орудием по Роминой шее. Ему сделалось больно, но не так, как от падения с велосипеда. Горячие слезы обиды не показались. Он в первую очередь почувствовал, что взмок и, не желая того, посмотрел вниз, на собственный живот, и нашел его черным от крови. Ее было много. Элла схватила его за горло, и вот тогда-то сделалось невыносимо больно. Роману почудилась арена цирка, жонглирующий факелами акробат, и вот он ловит первый огонь, второй, а третий глотает, и тот застревает у него в пищеводе, и артист заваливается, корчится и кричит.

– Что? Что чувствуешь? – кричала Элла, и рука ее неистово билась промеж ног, как та синица, однажды залетевшая в парник. – Что? – визжала убийца.

– Цирк, – выговорил Роман, и ему показалось, что он шепчет со дна ванны, наполненной до краев кровью.

– Что еще? – Элла отпустила шею, липкой правой схватила его за волосы и потащила на себя.

– Оказывается, я уже лежал, – удивился Роман и отчего-то испугался до смерти. – Комната появлялась. Комната гасла. Появилась. Погасла.

– Что? – услышал он, когда на мгновение вернулся свет.

– Холь, – прохрипел человек умирающий.

– Холь! Холь! Холь! – Элла опустила его, окровавленная правая пришла на помощь левой…

Она кричала впервые. Голос ее наполнил дом. Гром заполнил все, что было по ту сторону стен. В проеме появился Леонид, одетый в белый комбинезон маляра, и устремился к Роману, чьи ступни выгибались и тихо стучали о спасенный пленкой паркет. Он уже не слышал Эллу. Две белые коленки и молния в окне – и все, больше он ничего не чувствовал.

– На тебя чай ставить?

– Да, пожалуйста. Два сахара.

– Не кури. Недавно курил. Что случилось?

– Да вот, героя убил.

(Смеются.)

– Ну, он мне не очень…

– Да, и мне тоже.

– Я в том смысле, что он плохо сделан. Я даже не вижу, как он выглядит.

– Я тоже плохо сделан. Это намеренно. (Размешивает сахар.)

– Дай мне. (Забирает сигарету.) Так все? Конец?

– Нет. Сейчас допью и оживлю его.

– Ох! (Улыбается.) Хватит с меня мертвых Романов.

(Смеются.)

– Ты время видел? Может, убил и убил? Пойдем, а?

– Я его убил, я его и воскрешу…

– (Передразнивает.) Я, я, я, я… Пока, до завтра.

– Спокойной ночи.

Роман открывает глаза, хватается за горло – целое! Он весь в сухой крови и отвратительно пахнет – чем-то напоминающим цедру и водоросли одновременно. Шея гладкая. Ни пореза, ни рубца, ничего. Он ведет большим пальцем по кадыку и отправляется искать Эллу.

– Пожалуйста, оденься. – Его останавливает Леонид.

Эллин муж сидит на последней ступеньке, смотрит в сад, ест белый виноград и говорит, не оборачиваясь на собеседника. Роман подчиняется. Он спускается во второй раз, в костюме, но никого не обнаруживает. Он приближается к стеклянной двери с хрустальным набалдашником вместо ручки и смотрит на то, что наблюдал Леонид минутами ранее. От ветра и града раскачиваются пальмы. Под черным небом в синих ссадинах молний, на побитом газоне лежит нагая Элла и смеется. Она смеется в голос. Извивается змеей и то хватает траву, то тянется руками к невидимому перед ней. К кому-то безразличному, с гелевой ручкой в правой и чашкой чая в левой, к кому-то, кто не ляжет спать, пока не проводит Романа до его лучшей жизни.

Леонид нависает за спиной и не без сожаления говорит:

– Вот еще, возьми.

Роман вздрагивает. В его руках целлофановый пакет с проступающими тремя прямоугольными розовыми пачками. Пакет нелегок.

– На этом все, – говорит Леонид, – совсем все.

Роман кивает и провожает сам себя до двери. Он обводит взглядом Эллины острые колени в последний раз и не заставляет ее мужа ждать.

Поезд идет из Хайфы в центр. Высыхает поздняя весна. Все живое замирает в ожидании мучительного зноя. Идет безветрие. В голове Романа покалывает. Ноги его беспокойны. Он барабанит по коленям пальцами. Ночь Роман провел в белом доме на горе. Он пил вино, смешно, как ему казалось, шутил и даже обменялся многозначительной улыбкой с хозяйкой. Вино ему подносил его бывший начальник, из вернувшихся, из своих. Тот искренне удивлялся, узнав в манерном шутнике Рому, чем доставил ему немало удовольствия.

Роман трет виски, гладит молодую бороду, осторожно трогает кадык. Сиденья против него пусты. За окном тянутся еще зеленые поля, хлебные и нет. Он думает об отпуске, о том, как удивятся жена и сын, и тем более их старик, когда уже завтра вечером встретят его на одной известной испанской набережной с фонтанами и газетными киосками. Жена сразу догадается, в чем дело, она ведь сама отмечала городскую площадь, – но не станет сердиться, наоборот, со второго дня будет кокетничать, а на четвертый придет – так, поболтать о былом, со сладким облаком портвейна во рту.

Роман закрывает глаза, всматривается, но сон не идет, и он тащит из портфеля экран и принимается бездумно листать новости. На третьей странице с конца статья о скандальном художнике-акционисте Леониде Римском и о его нашумевшей выставке в Милане. Роман стучит ногтем по изображению, и оно становится трехмерным и подвижным. Он пристально смотрит на жену художника, Римскую Эллу Иосифовну, искусствоведа и коллекционера, как написано под снимком, и на их безымянного сына, мальчика лет десяти. Роман вспоминает подпотолочные кораблики, запускает ИИ и пристает к нему с расспросами о художнике Римском. Второй самой дорогой его картиной был проданный накануне холст – выведенное кровью слово «Холь» нетвердой, дрожащей рукой. Вот и все искусство, хохочет Роман и не может перестать. Рекордную сумму Римский выручил три года назад, в тридцать первом. Все то же, но другие буквы, собранные в «Кра». Роман представляет себе этого Кра – официанта, или бармена, или посудомойщика, представляет Эллу в его или ее комнате в Холоне или в другом каком пригороде, и широко улыбается.

Мертвец тушит экран. Он любуется латинскими числами циферблата. Он прячет часы под манжетом. Он отворачивается к окну. Он чувствует себя живым, как никогда прежде. Он испытывает счастье собаки, которую несет стремнина. Мертвец не знает слова «стремнина».

Мертвец рад.

Родилась в 1984 году. Окончила филологический факультет и аспирантуру МГУ имени Ломоносова.

По профессии редактор, журналист. Пишет прозу, в том числе для детей, а также критические статьи.

Участник форумов молодых писателей «Липки», «Таврида», «Химки», мастерской АСПИР.

В разные годы входила в шорт- и лонг-листы всероссийских и международных конкурсов в номинации «Малая проза».

Живет в Иркутске.

В советские времена никого нельзя было удивить названием магазинов «Хлеб», «Гастроном» или «Светлана». С Америкой страна не дружила и писала вывески исключительно на языке титульной нации. В двадцатые годы двадцать первого века русские названия как кот слизал, хотя с Америкой страна продолжает не дружить. Поэтому армянин Вазген Ашотович, считавший себя русским человеком до мозга костей, не прогадал, назвав свой универсам «Ромашка». Между табакокурительной забегаловкой Vip Vape и агентством быстрозаймов SpeedMoney «Ромашка» смотрелась свежо. Чего не скажешь о ее покупателях: редко кто приходил сюда со свежим лицом. (Впрочем, у вейпов и займов дела с лицами клиентов обстояли еще хуже.) У Вазгена отоваривались в разной степени пьющие люди, рабочие, вылезшие на перекус из терриконов новостройки, а также офисный планктон, который заплывал в универсам, как в раскрытую пасть кита, и вытекал из нее с полуфабрикатами на ужин. Самым свежим контингентом здесь выглядели пенсионерки, которые интуитивно не столько шли сюда за покупками, сколько стремились из заточения к людям. Даже тогда, когда заточение им было предписано Роспотребнадзором.

Проход в «Ромашку» загораживала дженга из коробок, которая, несмотря на ковидные ограничения, заставляла покупателей ужаться. Они теснились, прикрывая лица вялой и застиранной попыткой защиты. За прилавком в синем колпаке и переднике, подобно кустодиевской «Купчихе за чаем», возвышалась продавщица. Только вместо фруктов рядом с ней красовались крабовые кольца, а вместо самовара – туго затянутая в полиэтилен обойма жестяного пива. Несмотря на полноту, продавщица была расторопной и обслуживала быстро. Впрочем, много ходить ей было без надобности. Казалось, что она вообще стоит на месте и только руки находятся вокруг нее в постоянном движении, как будто бы их и не две, а восемь, как у индуистских богов. Но восьмирукость продавщицы все равно не спасала от скопления очереди.

– Ну что так долго? – возмущалась пенсионерка с сумкой-тележкой, при этом половина звуков пропадала в ее шамкающих челюстях и застревала в трех слоях медицинской маски.

– Вы что, на автобус торопитесь, бабуль? – поинтересовалась «купчиха».

– Внука встречаю. Полгода в гостях не был. Вот позвонил, что приедет, а у меня угощенья нет. Суп хотела сварить, да картошка закончилась. Пирожки хотела сделать – глядь, капусты нет. Но готовить-то когда? Скорее смерть за мной придет, чем я дождусь конца этой очереди.

Стоявшие впереди покупатели хотели пропустить пенсионерку вперед, но, оглядев ее сумку-тележку, передумали. Раздосадованная бабушка решила вылить обиду хоть на кого-нибудь и, заметив впереди себя подростка в тканевой маске с надписью «No pasaran», обрушилась на него с претензией:

– Понавесили на себя басурманских выражений. А че, с надписью по-русски-то не нашлось?

Подросток не отреагировал, так как был в наушниках. Тогда бабушка постучала ему скрюченным пальцем по плечу.

– Чего вам?

– Говорю, с надписью на русском не было, что ли, маски?

– Вам-то какая разница? – огрызнулся подросток.

– А такая, что мы в России живем, а куда ни пойдешь, уже и русских слов не увидишь. Даже непонятно, какие заведения за этими вывесками скрываются. Ты сам-то знаешь, как переводится, че у тебя на лице написано?

– Знаю. Но пасаран – «они не пройдут». Лозунг гражданской войны в Испании, – самодовольно произнес подросток.

– Кто и куда не пройдет-то?

– Бациллы сквозь маску, – съязвил парнишка и снова вставил наушники, демонстрируя, что разговор продолжать не намерен. Залепил уши воском, будто боясь, что бабушка в образе сирены введет его разговорами в гипнотический транс.

А бабушка расстроилась и попыталась вернуть собеседника из занаушенного небытия.

– Да ладно тебе, поверил, что ли? Знаю я про войну в Испании. Конечно, знаю. И поболе твоего. Я ж комсомолка была. Помню даже, с подружками орали: «Фидель, отдай наш хлеб. Фидель, возьми свой сахар…» – Она начала тереть лоб и морщить его, как мопс. – Или это не в Испании было?

– Будет вам и хлеб, и сахар. Но только в порядке очереди, – сказала продавщица зычным голосом, невольно примиряющим всех с реальностью.

В это время в магазин зашел мужчина в строительной спецовке.

– «Петр» есть?

– Есть, – ответила продавщица, рассчитывая другого покупателя.

И рабочий встал в очередь.

– А ты чего это без маски? – напустилась на него бабушка.

– Ковид – выдумка власти. Поменьше телевизор смотрите, – невозмутимо ответил мужчина.

– Ишь, яйца курицу вздумали учить. Ты мне тут не советуй, как жить. Без тебя ученая. А ну надевай маску. Это закон. А то сейчас милицию позову!

– Бабушка, успокойтесь, – попыталась урезонить ее продавщица. – Отойдите подальше, и будет вам счастье.

– Отойдешь тут у вас: заставили все своим пивом. Неалкоголику купить нечего. Да еще и по часу за парой картофелин стоять. А ну надевай маску, ирод, – продолжала она донимать рабочего. – Это ж надо – совсем о других не думать. На свое здоровье наплевать, так о чужом бы подумал. Я, например, еще жить хочу.

Она начала теснить рабочего к выходу. Тот решил не ссориться и крикнул продавщице: «Ладно, я на улице подожду, но скажите следующему, что я за этой истеричкой занимал». Женщина кивнула и продолжила свою восьмирукую работу.

– «Три медведя» и кольца кальмара.

– Десяток яиц, нарезной батон.

– Полкило докторской, пельмени, «Провансаль», – сыпались на продавщицу заказы.

Фанат гражданской войны в Испании был скромен в гастрономических запросах – купил колу, чипсы и освободил место бабушке.

– Три картошки, три морковки… – начала перечислять она.

Продавщица, не дослушав до конца, стала накладывать овощи в пакеты.

– Два лука, два чеснока… Эй, ты куда столько ложишь? – запричитала пенсионерка. – Сказала же, три картошки.

– Ну я и ложу три, – возмутилась женщина.

– Штуки, а не килограмма.

Продавщица многозначительно ухмыльнулась и стала выкладывать лишнее:

– А чеснока – две головки или два зубчика?

– Головки, конечно, – не поняла иронии бабушка.

– На всякий случай уточняю, а то мало ли.

– Капусту, – закончила свой список пенсионерка и, подумав, добавила: – Одну штуку. Но ты, милая, выбери поменьше. С детскую головку.

– Мы не органами торгуем, а овощами, – ответила продавщица на странный запрос, но все же постаралась выбрать маленький кочан. Она взвесила овощи и рассчитала на кассе стоимость: – Сто десять рублей.

Пенсионерка положила на прилавок замусоленную сотню, после чего достала из сумки-тележки фасовочный пакет с мелочью. Развязала узел и, вглядевшись в металлическую кучку, сказала:

– Отсчитай, будь добра: не вижу ничего.

– Ой, все, бабушка, идите уже. В следующий раз занесете.

– Ну как так в следующий, милая? У меня же склероз. К следующему разу забуду, а ты потом будешь говорить, что я, мол, не заплатила.

Нет, давай для порядку всю сумму отсчитаем. – И бабушка начала мусолить монетки, пытаясь разглядеть номинал. При этом она искоса смотрела за очередью, дескать, как там стоится, спешат ли, переминаются ли с ноги на ногу.

Продавщица, которой некогда было тормозить непрерывный конвейер продаж, быстро разворотила могучую кучку и наращенным ногтем отделила нужную сумму. Бабушка начала медленно завязывать пакет, не отходя от прилавка. Не выдержав демонстративной медлительности, продавщица сказала:

– Следующий, говорите.

Наконец пенсионерка уложила все овощи в тележку, завязала пакет с мелочью, убрала его в карман сумки и выдвинулась к выходу. Рабочий, занимавший за ней, докуривал на крыльце последнюю сигарету из старой пачки. Он хотел было зайти в магазин и наконец спокойно купить «Петра», но замешкался, наблюдая за бабушкой. Та на всех парах добежала до дороги и ринулась напролом. Машина, ехавшая с краю, резко затормозила.

– Куда прешь? – раздалось в открытое окно.

Не стерпев обиды, бабушка шандарахнула автомобиль тележкой и, удовлетворенная отмщением, побежала дальше. Но другая машина, мчавшая по соседнему ряду, не успела затормозить и на полном ходу подбросила пенсионерку капотом. Та взлетела, перекувыркнулась в воздухе и плюхнулась на асфальт, как сброшенный аборигенам с самолета гуманитарный груз. Следом упала тележка с овощами. По дороге врассыпную раскатились три картошки, три морковки, два лука, два чеснока и одна капуста с младенческую голову.

Рядом с местом аварии начала собираться толпа.

– Скорую кто-нибудь вызвал?

– А смысл? Здесь уже и полиции хватит.

– Все равно надо вызвать. А может, она еще жива. А если нет, то полиция смерть не зафиксирует. Не их это дело.

В полусотне метров от места ДТП загорелся зеленый свет. Дворняга, мирно ожидавшая на тротуаре, начала свое чинное шествие по «зебре». Подросток, еще недавно пререкавшийся со сбитой бабушкой, оплачивал припаркованный электросамокат. Но инстинкт тиктокера отвлек его на сюжет, суливший тысячи новых подписчиков. Пацан навел камеру телефона на место аварии.

– Прикинь, братва, только сейчас эта бабка за мной в магазе стояла, за маску мне выговаривала, и вот хренакс, ее автомобиль сбил. Сразу возле магаза. Я в шоке.

– Эй ты, блохер, сворачивай съемку, – крикнул ему рабочий.

– Чего это вы мне приказываете? – оскалился подросток.

– А ты сам не понимаешь? Вообще-то человек попал под машину. – Для разъяснений мужчина даже решил подойти к собеседнику.

– Вижу, поэтому и снимаю. А вы не даете бабку в последний путь нормально проводить, чтобы ее интернет запомнил. Нет инфы в интернете, считай, не жил человек. У меня тридцать тыщ подписчиков в тик-токе. А теперь подумайте, к каждому ли столько на поминки приходит. Бабка бы оценила – ее подружки с лавки у подъезда обзавидуются.

– Чему завидовать? Пляске на костях.

– Вот вы душный, – закатил глаза подросток, как делают тысячи его ровесников в разговоре с матерью «за жизнь». – У меня здравые подписчики, никакого хейта. Просто ребята следят за городскими новостями.

– Отличная новость – человек погиб. Если не увидишь – день прошел зря, конечно. – Рабочий медленно закипал.

Хотелось выпороть пацана, как собственного сына. Но это был чужой ребенок – приходилось себя сдерживать.

– Вы это нашим СМИ скажите. Они же так делают каждый день. Вы новости давно смотрели? Там же пол-эфира про трупы – преступления, аварии, войны. А если подросток телефон достал, так все: сбегаются, орут – камеру убери, не снимай, не убий, не прелюбодействуй, – спародировал он голос бабушек.

– А ты всегда к другим примазываешься? Если кто-то делает, то и тебе можно?

– А почему бы и нет? Я не тварь дрожащая и Достоевского читал. Сами делают все то же самое и в больших масштабах, а подросткам, значит, нельзя. Все, мне в школу пора. Пропустите.

– Не учат вас там ничему, – с грустью сказал рабочий. – Нас бы за такое перед всей школой на линейке пристыдили, родителей вызвали, из пионеров исключили.

– А вы и терпели этот образовательный абьюз, – с презрением фыркнул подросток.

– Что ты сказал? – Рабочий схватил его за плечи, перестав себя контролировать, и начал трясти. Обида за страну, в которой он жил и которая, как считал, воспитала самых совестливых людей, перелилась через край. – Что ты сказал, обмылок, а ну повтори?

– Помогите! Полиция! – запищал фальцетом подросток.

– Тьфу ты. Что ж за день-то такой? Все меня хотят в полицию сдать. Меня, который никогда не проходил мимо зла, который дружинником был и хулиганов ловил. А один раз даже вора. Куда катится этот мир? – Руки его разжались – не от страха полиции, а от осознания бессмысленности действий. – Все равно ничего не поймет, потерянное поколение.

Почувствовав, что его никто не держит, пацан нацепил маску на лицо и с выправкой наездника заскочил на подножку самоката. Рабочий успел прочитать надпись: no pasaran. В это время подросток стартанул и начал себя снимать на телефон в процессе езды, пересказывая подписчикам суть конфликта, пока оппонент еще попадал в кадр.

– Нопасаранец, ядрить твою налево. Как вы такие только просочились в наше общество? – сказал рабочий, сплюнул на асфальт и пошел на работу. Даже забыл, что за сигаретами приходил. Его снова ждала стройка светлого будущего.

В маршрутке было не протолкнуться. Водитель, словно играя в беспощадный тетрис, заполнял салон рядами изогнутых пассажиров. Кто-то согнулся под тяжестью сумок, кто-то, подобно рахитику, выгнулся животом вперед, кто-то вжался по дуге в дверь. Казалось, добродушный мужчина за рулем искренне верил, что полностью сложившийся ряд людей исчезает, освобождая место вновь прибывшим…

На очередной остановке никто не вышел, зато женщина в летах попытала удачу протиснуться внутрь ящиком рассады. Пассажиры обреченно ужались. Женщина обвела сидящих взглядом голодной кошки, ищущей ноги, о которые имеет смысл потереться. Но утомленное большинство, растекшееся творожной массой по сиденьям, не желало уступать насиженных мест. В этот момент скромно поднялся мужчина восточной внешности и, ни слова не говоря, кивнул в сторону кресла. Женщина, не веря своему счастью, приземлилась с невыразимой улыбкой блаженства и усадила рассаду себе на колени.

– Спасибо тебе, родной, спасибо, – погладила она мужчину по руке морщинистыми пальцами. – От русских-то мужиков не дождешься, только вы и уважаете женщин да стариков.

Русских мужиков, честно отработавших целый день, передернуло. Двое на заднем ряду в футболках с надписью «Можем повторить» недобро переглянулись.

– А какой ты национальности? Азербайджанец? Чечен?

Мужчина тихо и вкрадчиво промямлил:

– Таджик.

Он и так был небольшого роста, но рядом с разговорчивой дамой как будто бы еще сжался и уменьшился в размерах: то ли под водопадом щедро изливавшейся на него благодарности, то ли под тяжелыми взглядами обиженных русских мужиков. Но женщину было уже не остановить.

– Мне шестьдесят восемь лет. Три дочки у меня. За русскими замужем. Но путя нет. Плохие зятья, нет в них, как в вашей нации, уважения к женщине, к старшим…

На мосту, как рабочий день на ненавистной работе, растянулась пробка. Горячий воздух струился от асфальта вертикальными змейками. Мигрант уткнулся в одну точку и принял безразличное выражение.

– Зарабатывают мало, а все потому, что ленивые. Да и пьют, чего там скрывать. В семью не приносят почти ничего. Это не то, что ваши. Один зять уезжает на севера, работает там на вахте, как приедет – месяц пьет. Ну заняться-то нечем. Где это видано, чтоб мужик столько времени без дела? Галка ему говорит: «Давай дом начнем строить. Что месяц-то пролеживать? Кредит возьмем, будем потихоньку выплачивать, а то мыкаемся по съемным квартирам». Куда там. Варежку откроет: «Я там без выходных батрачил и дома отдохнуть не могу?» Шелуху от семечки сплюнет и перевернется на другой бок. Дальше лежит. Ну у вас-то таких нет. Вы годами без выходных работаете – и ничего, не жалуетесь.

Маршрутка раскалилась, как конфорка. В салоне удушливо пахло потом и дешевым парфюмом. Русские мужики, пытаясь оградить себя от житейских подробностей женской жизни, жадно вслушивались в радио «Шансон». Оливковый лоб таджика покрылся крупными и частыми каплями пота, как стекло конденсатом. Глаза смотрели в одну точку.

– А в советские-то времена как хорошо было. Все по распределению. Все при работе. Если уезжаешь куда, то уж всей семьей, а не вахтуешь где-то один. Денег вроде немного было, да на все хватало. А сейчас что? Тьфу, да и только. – И женщина в сердцах плюнула на рассаду. – А вот слушай, я тебе про второго зятя, Игоря, расскажу. Этот ремонтами занимается, шпаклюет, штукатурит, плитку кладет. Ну руки у него золотые, с этим я спорить не стану. Но пьянь пьянью.

Женщины за пятьдесят кивали: то ли от потряхиваний маршрутки, то ли от того, что действительно соглашались, дескать, «все как на духу, такие они, зятья, и есть». Молодежь с головой ушла в наушники. Носители патриотизма на торсах с каким-то глубоким смыслом поддевали друг друга локтями. А пассажирка с рассадой продолжала:

– Недавно заказали ему ремонт в коттедже. Обрадовался, денег же много выйдет. Задаток получил, с напарником запил, да так и ушел в запой на неделю. А люди-то ждать не будут. Они нового исполнителя нашли. А в счет задатка, не будь дураками, просто инструмент забрали, который Игорь им уже приволок. Сидит теперь без денег и без инструмента. А ваши-то мужики делают ремонт и, пока не закончат, не пригубят даже. Вот тако терпение.

– Конечная, – интонацией, напоминавшей театральное «Антракт!», внезапно прервал действие голос водителя.

Зрители начали покидать салон. Таджик вытер рукавом пот со лба и с явным облегчением направился к выходу. Двое патриотов, обиженных за нацию, нагнали его у гастронома за остановкой.

– Не будем заходить, подождем здесь. – И оба спрятались в тень за крыльцом.

– В пластике или в стекле? – кричала басовитая продавщица в синем колпаке и переднике.

– Адын, – отвечал на незаданный вопрос таджик.

– Понятно, что один. В пластике или стеклянную бутылку, говорю?

Мигрант опять что-то показал, и продавщица извлекла из холодильника темно-коричневую, как деготь, тару, которая на жаре тут же покрылась манящими каплями, как в рекламе.

– Еще что-нибудь?

– Кеччуп маленкый и «Роллтон», – сказал таджик на вполне понятном русском, обрадовавшись, что может хоть здесь обойтись без помощи указательного пальца.

Положив продукты во внутренние карманы пиджака и с трепетом сжимая бутылку, он вышел на крыльцо. Отбив крышку о металлический поручень, он начал жадно пить.

– Нет, ты посмотри на него, Толян. «Вот тако терпение»: из маршрутки вышел – и сразу за пивом. Эй, ты! Тетка, значит, тебя зря комплиментами осыпала? – крикнул он таджику.

Тот поднял на него испуганный взгляд:

– Прастити. Я почти не понимать по-русски.

– Похвалы ты, значит, понимать, а по понятиям ответить, так не понимать!

– Оставь его, Колян, – дергал говорившего за майку второй. – Бить че-то расхотелось: жарко. Давай лучше пить. Пойдем тоже пива купим. Но Колян его уже не слушал. Он наступал на маленького щуплого мигранта, как цунами, зажал его в тени крыльца и резко всадил ему в бок нож. Испуганный Толян не ожидал такого исхода.

– Ты че, братан, мы же только попугать хотели.

Колян сделал отрешенный вид и начал быстро уходить, делая вид, что ни при чем, а просто очень спешит. При этом, пытаясь не привлекать внимание, сдерживался, чтобы не побежать. Толян на секунду задумался и решил, что дружба дружбой, а уголовный срок за друга он отбывать не намерен. Да и какой он ему, в конце концов, друг? Так, собутыльник, не более. И внезапно для себя позвонил в 112.

– Алло, тут человека пришили… то есть пырнули ножом на моих глазах. Да, видел, но он убежал. Я не смог задержать.

– Скажите ваше имя, фамилию и номер телефона. Толян назвал.

– Оставайтесь на месте и дождитесь приезда скорой и полиции.

Толян вытер пол со лба. «Мля… вот это я стрессанул, – думал он. – Кто ж знал, что этот психический на убийство пойдет». Он глянул на мигранта – тот лежал ничком, из бока сочилась густая, желейная, видимо, спекшаяся на жаре, кровь. Рядом начала собираться толпа.

– Я вызвал полицию. Не волнуйтесь, – пытался оградить себя от собравшихся Толян. – Проходите, проходите. Не загораживайте проезд для скорой.

Некоторые, глядя на обличье Толяна, предпочитали все же позвонить. А Толян, чтобы успокоить нервы, зашел в гастроном за пивом. Продавщица Зинаида такие обличья видела часто, а потому просто обслуживала, не задавая себе лишних моральных вопросов.

– «Жигулевское», темное.

Женщина молча подала. В это время улицу уже взбудоражил вой сирен. Зинаида встрепенулась. Этот звук раздражал ее в последнее время все больше. У Толяна вдруг затряслись руки.

– Там на улице что-то случилось? Кажется, сюда приближаются.

– Человека убили, – выдавил Толян. – Прямо у вашего крыльца.

– О господи, – перекрестилась неверующая Зинаида. Она замкнула кассу, попросила нескольких покупателей в очереди обождать и выскочила на улицу.

Толян шагнул за ней.

– Ну и где? – повернулась к нему с недоумением женщина.

Зинаида стояла на крыльце и не видела в радиусе двадцати метров никаких трупов. Ошарашенный Толян смотрел на место, где еще пять минут назад лежал мигрант.

– Вот же, вот его кровь, – указывал он на растекшееся красное пятно.

Зинаида подошла ближе, присмотрелась и с видом знатока заявила:

– Это пакетированный кетчуп. Судя по цвету и вкраплениям зелени, «Татарский» с укропом.

У меня его хорошо берут.

Успокоившись, продавщица возвращалась на свое рабочее место. А к Толяну подходила полиция. Идея позвонить в 112 уже не казалась ему такой прекрасной, как раньше.

– Зинаида! – раздавался в маленьком магазине голос с армянским акцентом.

Он органично звучал бы где-нибудь в горах, перекатываясь по вершинам многократным эхом. Но в помещении заурядного гастронома на скромных пятидесяти квадратах зычный баритон напарывался на заставленные консервами полки и не мог разлиться во всю свою мощь: децибелы тратились впустую.

– Зинаида, почему проход опять заставлен пивом?

– Вы меня спрашиваете, Вазген Ашотович? Я, что ли, ваше пиво выгружаю? Как грузчики поставили, так и стоит, пока у меня место за прилавком не появится.

– Я тебя здесь за главную оставляю каждый день, потому и спрашиваю.

– А по бумажкам я просто продавец, – невозмутимо отозвалась Зинаида.

– Это неважно. Ты же знаешь, что я в тебе вижу администратора.

– Откуда мне знать? Это ни по бумажкам, ни по зарплате не видно.

– Алкающая ты женщина, Зинаида, – исказил русское слово «алчная» хозяин магазина.

– Так алкашей круглые сутки пообслуживайте, еще не так взалкаете, – скаламбурила Зинаида, за плечами которой было девять классов образования и девять кругов адской работы.

– Ладно, не ругайся. Сделаю я тебя администратором. Как возможность появится, так сразу сделаю.

– Не сомневаюсь, – отозвалась продавщица. – Не сомневаюсь, что этого не будет никогда.

В это время с рабочего входа в магазин зашла девушка-подросток, протиснувшись между грузчиками, заносившими в помещение деревянные лотки с хлебом.

– Аня, Анечка, здравствуй, – сразу перешел на панибратский тон Вазген Ашотович.

Он всегда называл всех уменьшительно-ласкательно, при этом к себе требовал обращения по имени-отчеству, подчеркивая, что мнит себя выше всех. И только Зинаида не вписывалась в это правило. Попробовал он как-то назвать ее Зинуля, так получил в ответ такой испепеляющий взгляд, что больше не рисковал.

– Вот, Зинаида, познакомься. Это промоутер. Будет у нас работать.

– Здравствуйте, – тихо отозвалась девушка.

Она была бледной и настолько худой, что даже куртка оверсайз не скрывала, а, наоборот, подчеркивала ее субтильное телосложение.

– Анечка, вот тебе мегафон, будешь в него кричать: «Подходи, налетай. Горячая кукуруза, чурчхела». – И Вазген Ашотович зашелся хохотом.

Зинаида никак не реагировала: она была женщина гордая и не считала, что над шутками начальства необходимо смеяться. Тем более если шутки несмешные.

Аня тоже не смеялась, а воспринимала все происходящее серьезно. Вазген Ашотович сделал вид, что его не обидела бесчувственность сотрудниц к его тонкому юмору.

– Сейчас придумаем какой-нибудь завлекательный рекламный текст. Не текст, а просто персик. Зинаида, помогай.

Зинаида беспристрастно вытирала прилавок от пыли.

– Не гадай на ромашке, какое пиво попробовать. Заходи в «Ромашку» и попробуй их все.

В отличие от шутки про чурчхелу, на этом месте продавщица разразилась смехом.

– Отлично придумано, да? – взбодрился польщенный хозяин магазина.

– Лучше некуда, – сотрясала подбородки Зинаида. – Их – это пиво?

– А что не так?

– Все так, просто не по-русски. – Зинаида была бесстрашная женщина, знавшая свою незаменимость для этого магазина, а потому мстившая начальству за неповышение зарплаты и должности постоянными подколами в неграмотности. Хозяин сделал вид, что не заметил, но записал себе на подкорку. А вслух снова демонстративно приступил к рекламному рифмоплетству:

– Кольца краба, пиво, снеки, заходите, человеки! Есть в «Ромашке» то и сё…

– И немного колбасё, – подытожила Зинаида.

– Вах-вах-вах! Ты что, в японском ресторане работаешь? – упрекнул ее Вазген Ашотович, который обижался, когда другие не смеялись над его шутками, но сам чужих шуток не понимал. – Вот и иди тогда в эту «сушилку» напротив устраивайся, – обозвал он ресторан суши и роллов через дорогу, после чего продолжил свои творческие экзерсисы. – Кольца краба, снеки, пиво. Быстро, дешево, красиво. Кола, водка, лимонады. Покупателям мы рады. Магазин «Ромашка», загляни и убедись.

Вазген Ашотович искрил творчеством, как петарда на снегу, которая так и не взлетела. Анечка стояла и просто хлопала глазами. Роль соавтора ее не прельщала, а мысли явно были заняты чем-то другим. Если ей заплатят, как обещали, она была готова повторить любую стихотворческую графоманию.

– Только я на полдня: после обеда у меня пары, – беспокойно сказала девушка.

– Конечно. Я свое слово держу, – с возмущением отозвался Вазген Ашотович.

Зинаида на этой фразе ухмыльнулась.

– Четыре часа отработаешь, занесешь мегафон Зинаиде и у нее же возьмешь деньги. – Бизнесмен с чувством глубокого удовлетворения посмотрел на промоутера, как будто выпускал в плавание корабль, построенный на собственной судоверфи. – Это, конечно, никуда не годится, что ты вся в черном. Промоутер должен быть заметным, ярким. На вот, держи. – И он стянул с себя шелковый красный шарф. – Все, девочки, приступаем к работе. Зинаида, открывай магазин: девять. А я поехал на другую точку.

На улице, как муравьи, сновали люди: мчались таскать соломинки, прутики, веточки, чтобы строить благополучное процветающее государство и экономику, которая наконец позволит рабочему люду не экономить. У «Ромашки» уже столпились основные категории ее покупателей – бабушки, решившие спозаранку развести стряпню, и мужчины, прибежавшие за дозой опохмела. Начинался трудовой день.

А у Николая Федоровича закончилась трудовая ночь, и он шел от остановки домой. За токарным станком он простоял двенадцать часов. В последние полгода из-за нехватки кадров ему приходилось работать по несколько ночных смен в неделю. Мужчина чувствовал постоянную усталость и сонливость. В новогодние праздники отвел душу, сходил с друзьями на охоту. Но прогноз не посмотрели и попали в трескучий мороз, который спустился внезапно после небольшого минуса. Опустился, как занавес на спектакле, резко упав тяжелыми портьерами на землю. Пережидали в зимовье, но дров не хватало. Топили скудно, чтобы просто не околеть. Не до сугреву было, вот Николай Федорович и застудил поясницу. Теперь она после каждой смены начинала ныть. Усталость и боль в пояснице мешали заметить, что весна медленно вступала в свои права, что по утрам птицы заливались песнями, а светало намного раньше. Впрочем, рассветов Николай Федорович не видел – уходил на работу затемно, затемно и возвращался. Отчего, как сам замечал, у него стало отвратительным настроение. Мог по мелочи наорать на жену или на пустом месте нахамить соседям. Раньше за ним такого не водилось. Но любимая жена Танечка все же была отдушиной. Сейчас он ее увидит, хоть и только на полчаса. Но это были его самые любимые полчаса в сутках.

Он повернул ключ в замке и открыл дверь. Его обдало запахом свежеиспеченной сдобы. Таня вставала еще до утра, чтобы успеть к мужниному приходу поставить тесто, подождать, пока оно поднимется, и налепить пирожков. Конечно, можно было бы испечь их с вечера, но тогда они уже не будут «только что из печи», как любил муж. Зная о его депрессии из-за ночного графика и больной спины, Таня старалась его радовать, как могла.

– Привет, Колюня, – раздалось из кухни.

Ступая, как кошка, Таня выплыла навстречу мужу в меховых тапочках, но уже одетая в офис.

– Пойдем чай пить, я пирожков напекла.

Татьяна налила мужу травяного настоя, чтобы не перебивать накатывающий на него сон, и осторожно поинтересовалась:

– Как отработалось?

– Да задолбали. Опять выработку повысили.

Раньше мог, не напрягаясь, сверх плана отработать за ночь – и премию получал. А теперь план подняли выше моего прежнего сверх. Все делают, чтобы людям только голый оклад платить. – Свою возмущенную речь Николай Федорович подытожил смачным матерком в адрес начальства.

– Не переживай, Колюня, – зашептала Таня и поцеловала сидящего на стуле мужа в лысину, которая блестела как новенькая, только что выточенная на станке деталь. – Нам же хватает на хлеб с маслом. А мясо ты и сам с охоты принесешь, если на него хватать не станет. Завтракай и ложись спать. В твоем случае не утро вечера мудренее, а наоборот. Все, я побежала на работу.

Николай Федорович доел третий пирожок, смазал спину гелем от радикулита и блаженно раскинулся на диване, который заботливо расстелила для него жена. На журнальном столике горел ночник. Свет был тусклый, персиковый, отчего при задернутых шторах комната казалась пещерой с пылающим в глубине очагом. Но Николаю Федоровичу хотелось полнейшей темноты и тишины. Рядом с ночником он обнаружил раскрытую книгу Чехова. Прочитал название на странице – «Спать хочется» – и, ухмыльнувшись совпадению, потушил свет.

Аня повесила на себя мегафон, повязала вокруг шеи красный шелковый шарф Вазгена Ашотовича и приступила к работе. Это был ее первый опыт. Прошлым летом она поступила в медицинский колледж на медсестру. Считала, что если будет поступать после одиннадцатого класса в медуниверситет, то не пройдет по конкурсу: она была хорошисткой, а это оказывалось самым невыгодным. Брали отличников по баллам, а всех остальных добирали по льготам и квотам. Ни того ни другого у Ани не было, вот и пошла на медсестру: помогать людям она мечтала с детства. Учебы было много, и девушка все время посвящала ей. Но год назад у мамы обнаружили запущенный диабет второго типа. Требовались лекарства. Они были не такими уж дорогостоящими, но нужны постоянно и в больших количествах. А так как мама воспитывала их с младшим братом одна, то с деньгами стало туго. И Аня решила устроиться на работу и хотя бы немного помочь семье.

Месяца три ходила на собеседования. Пробовала устроиться и официанткой, и администратором салона красоты, и продавцом-консультантом. Но никто не хотел брать несовершеннолетнюю: работодатели привыкли выжимать из сотрудников максимум, а делать это в отношении подростков было чревато административкой и штрафами. Уже отчаявшись что-то найти, Аня увидела объявление хозяина «Ромашки». Рачительный Вазген Ашотович распечатал его в ближайшем копи-центре и повесил на остановке, за которой как раз и находился его гастроном. Расчет был верным. Потенциальные промоутеры звонили десятками, но, наученные «кидаловом», не соглашались на бездоговорное сотрудничество. И вот фортуна, которой было наплевать на трудовые нормы и законы, свела предпринимателя с Аней: девушке нужны были деньги, а Вазгену Ашотовичу – старательный работник, который согласится работать без бумажки.

– Кольца краба, снеки, пиво. Быстро, дешево, красиво. Кола, водка, лимонады. Покупателям мы рады. Магазин «Ромашка». Загляни и убедись, – выкрикивала в мегафон Аня.

От природы скромная, она не привыкла, что ее голос заглушает все вокруг. Но справиться с дискомфортом помогали обещанные полторы тысячи. Тихая и незаметная, она была из тех, чье отсутствие по болезни не замечали даже в классе. Так что иногда после выздоровления она с удивлением обнаруживала, что ей даже не проставили пропуски в журнале. Пожалуй, правильно, что она выбрала обучение на медсестру, а не на врача: по ее мнению, идеальная медсестра и должна быть тенью, безмолвным повторением доктора: всегда рядом, но незаметна для окружающих.

Неловкость и дрожь в голосе понемногу отступали. Люди вокруг спешили на работу, в школу, в университеты, в больницу, на почту и в сотни других присутственных мест. Только иногда кто-то останавливался послушать полный текст рекламы и, улыбнувшись – не зря обессилел от творческих потуг Вазген Ашотович, – бежал дальше.

Николай Федорович блаженствовал на диване. Снилось ему, как он перевыполнил огромный план, за что начальник решил вручить ему премию. Но не просто так поручил бухгалтеру кинуть деньги на карточку, а организовал целое торжество с перерезанием ленточки. Собрались многочисленные работники завода, а начальник, стоя на трибуне, произносит в микрофон: «Кольца краба, снеки, пиво. Быстро, дешево, красиво». «Что за белиберда? – подумал во сне Николай Федорович. – А где же про то, какой я молодец? А я ведь молодец, я план перевыполнил». Начальник совершает вторую попытку: дует в микрофон, проверяет качество звука, делает знаки техспециалистам. «Ну, сейчас исправится», – думает Николай Федорович, но слышит: «Кола, водка, лимонады. Покупателям мы рады. Магазин “Ромашка”. Загляни и убедись». – Вот жеж козел, – выругался Николай Федорович и проснулся.

Он лежал пару минут с открытыми глазами и медленно понимал, что сон продолжается наяву, только начальник сменился на какую-то девчонку. Звук напомнил Николаю Федоровичу кряканье Дональда Дака – диснеевской утки, мультфильмы про которую он смотрел вместе с детьми, пока те были маленькими. Мультик ему нравился, но когда утка открывала клюв, он закрывал уши: ее несуразная речь действовала на него хуже скрипа пенопласта.

– Уроды! Опять со своей рекламой спать не дают. – Он вышел на балкон и, открыв створку, крикнул: – Матюгальник убери. Хватит орать под моими окнами.

Аня видела, что с балкона второго этажа выглянул мужчина, видела, как раскрывается его рот, но ничего не слышала: ее собственный голос уже разносился уверенно и бойко. И она, не обращая внимания на кричавшего, продолжила работу.

– Алло, участковый?

– Капитан Будьздоровенько, слушаю вас, гражданин.

– Я живу в доме номер восемь по улице Шарикоподшипниковой. Месяц назад я оставлял заявление на рекламщиков, которые посреди бела дня орут в мегафон под моим балконом. Я живу на втором этаже и слышу их, как у себя в квартире. Хочу узнать, какую работу вы провели по моему последнему заявлению. А также по всем предыдущим, которые я оставлял каждый месяц на протяжении полугода.

– А, гражданин Потапов, здравствуйте. Я провел все необходимые работы…

– Поконкретнее, пожалуйста, – нервничал Николай Федорович.

– Ну, установил предпринимателя, который организовал рекламу. Побеседовал с ним, дескать, мешаете окружающим. Но знаете, там все по закону: громкоговоритель не висит на здании, а человек, который рекламирует, постоянно перемещается… Согласно тридцать восьмому Федеральному закону «О рекламе», часть три точка два, статья девятнадцать, такая ходячая аудиореклама не запрещена. Объявлять они начинают не раньше девяти утра, то есть тогда, когда большинство людей уходит на работу. Ну, право слово, гражданин Потапов, люди же не виноваты, что вы работаете по ночам.

Николай Федорович бросил трубку. Сходил налил себе чаю.

– Кольца краба, снеки, пиво. Быстро, дешево, красиво. Кола, водка, лимонады. Покупателям мы рады, – выкрикивала в мегафон Аня. – Магазин «Ромашка». Загляни и убедись.

Николай Федорович плеснул в чай коньяку, выпил, закусил пирожком.

– Магазин «Ромашка» славится продовольственной логикой: все от хлеба и пельменей до пива и толстолобика. – Аня была старательной девочкой, а потому никогда не филонила. Свою зарплату промоутера она отрабатывала на сто процентов и почти не делала перерывов между объявлениями.

Николай Федорович вышел на балкон. Постоял у открытой створки, прихлебывая коньячный чай. В руке он крепко сжимал пирожок. Вдруг капуста от давления выскочила и плюхнулась лепешкой о газон. Через минуту ее слизнула бродячая собака. Мужчина вернулся в квартиру, подставил табурет к шкафу и достал замотанный в тряпку ствол. Он бережно протер его и уже вместе с ним снова отправился на балкон. Опершись о подоконник, начал прицеливаться.

– Сейчас продырявлю твой матюгальник. Посмотрим, как ты без него кричать станешь. – Николай Федорович поймал мегафон на мушку, стал медленно придавливать спусковой крючок. Вдруг резкая боль пронзила спину, рука дрогнула…

Поначалу никто и не понял, что произошло. С минуту толпа продолжала мчаться, как курица с отрубленной головой. Вдруг какая-то женщина заверещала:

– Помогите. Человеку плохо. Обморок, наверное.

– Какой обморок. Посмотрите, у нее шарф наливается кровью.

Шелковый шарф Вазгена Ашотовича намокал, как лакмусовая бумажка, и на глазах из алого превращался в бурый. Аню обступили люди. Худая, бледная, во всем черном, она лежала на весеннем асфальте…

– Капитан, вызов на Шарикоподшипниковую. Похоже на убийство.

– Где именно?

– Возле автобусной остановки, рядом с магазином «Ромашка».

– Опять эта «Ромашка», будь она неладна, – выругался полицейский. – Снести бы ее ко всем чертям.

Николая Федоровича отыскали быстро. Его балкон попадал в поле зрения камеры, установленной на соседнем доме. ОМОН выводил Потапова из квартиры согбенным пополам и в наручниках. Будьздоровенько ждал следователей и нервно ходил по квартире.

– Девчонку жалко, – нарушил тишину сержант Кровопусков. – Ребенок еще, а он ее из «Сайги», как лося, пришил. И главное, тютелька в тютельку в сонную артерию попал. Стрелок он, конечно, превосходный. Мне бы такую меткость на стрельбах, а то прошлую опять запорол. А девчонка, говорят, первый день на работу вышла.

– Кто говорит?

– Да Зинаида, продавщица из «Ромашки». Она у нас по всем происшествиям возле их магазина свидетелем проходит.

– Помню-помню, – буркнул в ответ Будьздоровенько, который уже наблюдал звездопад со своих погон. И это его впечатляло гораздо больше, чем поток Персеиды, смотреть на который таскала капитана в глухую деревню его романтичная жена…

Николай Федорович, кажется, так и не осознал, что он сделал. В голове было туманно, мысли путались. Слабо пульсировала тревога: «А как там Танечка без меня? Я вообще квартиру-то за собой закрыл, когда меня уводили в наручниках?» Но голова была такой тяжелой, что он не смог продолжить логическую цепочку. Он потянулся на койке в СИЗО и с облегчением подумал:

– Наконец-то высплюсь в тишине…

В камеру зашли конвоиры:

– Потапов, на допрос.

Поэт, прозаик, переводчик, один из основателей СМОГа. Родился в 1946 году в Перми. Окончил отделение истории и теории искусства исторического факультета МГУ.

Автор множества книг стихов и прозы. Член Союза писателей Москвы, Союза писателей XXI века и Высшего творческого совета этого Союза. Член ПЕН-клуба. С 1991 года живет в Москве и Коктебеле.

…В давнем, Тигрином, семьдесят четвертом году, на Сретенке, улице очень московской, с плотной, старой застройкой, с миром особым своим, с жителями, отличающимися от жителей прочих районов, со своими законами, правилами, традициями и порядками, улице необычной, давным-давно обжитой, но всегда меня удивлявшей каждодневной своей новизною, оживленной как-то чрезмерно, шумной тоже с большим перебором, после всех затяжных, предыдущих, надоевших всем холодов по-весеннему взбудораженной, поблескивающей витринами небольших магазинов, заполненной голосами прохожих и возгласами детворы окрестной веселой, встретил однажды я художника славного, Сашу Харитонова. И друг другу мы обрадовались – ну вот, наконец-то вновь повидались.

Он в эту пору – не пил. Совсем. Ни капли спиртного.

Был, как тогда выражались в богемной среде, в завязке.

Светлый весь был, чистенький. Тихий. Почти просветленный.

В пиджаке аккуратном темном. В брюках со стрелкой. В новых, начищенных башмаках.

В белой, выглаженной рубашке, с застегнутой прямо под горлом верхней, плотно пришитой пуговичкой.

Трезвый Саша – совсем другой человек, чем выпивший Саша. Деликатный, учтивый, воспитанный и отзывчивый. Ангел почти.

Трезвый Саша – это трудяга. Значит, снова работал он. Значит, новые вещи появятся у него, всем на радость. Значит, на подъеме он весь, в порыве долгожданном, крылатом, творческом.

(Пьяный Саша бывал таким, что я теперь затрудняюсь подобрать какое-нибудь подходящее определение – и для его состояния, и для него самого.

Помню, был я однажды в гостях, в чьей-то большой квартире, где на стенах висели картины художников наших известных – авангардных – а как же иначе?

Только так. Полагалось – так.

Вольнолюбивость была характерной и даже смелой, подчеркну это сразу, чертою интеллигенции нашей.

Поэтому – разговоры на кухне среди своих, откровенные, это традиция.

Поэтому – авангард на стенах. Вызов – чему-то. Или – кому-то. Кому же? Неважно. Главное – жизнь по своим законам и правилам.

А все остальное – там, за стенами. Это – другое. Разрешенное, скучное, грустное.

А здесь, в квартире, – искусство. Свободное. Для души.

И висела в этой квартире картина чудесная Сашина.

Висела – отдельно от прочих. Чтобы все любовались ею.

Сидели мы все за столом, уставленным и закусками, и, разумеется, выпивкой. Сидели, слегка разомлевшие, от спиртного и от еды. Выпивали – и говорили.

Вдруг раздался резкий звонок. Лихорадочный, торопливый.

Хозяин квартиры встал из-за стола и вышел в прихожую. И открыл, напрягшись, входную дверь.

В прихожей сразу раздался невероятный шум.

По паркету загрохотали быстрые чьи-то шаги.

И в квартиру влетел – словно вихрь – пьяный, страшный в своем порыве, непонятном для нас, Харитонов.

От него исходила дикая, первобытная, неудержимая, во все стороны грозно плещущая и не знающая преград – эге-гей, отойди, сторонись, зашибу, спасайся кто может, разбегайся, да поскорее, ого-го, я иду на вас, прячьтесь все поскорей! – энергия.

От него разлетались опасные, всеми видимые, электрические, с громким треском, синие, белые, желтоватые, жгучие искры.

Лопнула в люстре лампочка.

Бокал на столе покачнулся, упал и разбился вдребезги.

Ни с того ни с сего почему-то, хлопнув, открылась форточка.

Все за столом – онемели.

Не обращая внимания ни на кого из гостей, он промчался прямо к стене, где висела его картина.

И – сорвал ее резким движением со стены. И к себе прижал.

И лицо его было каким-то фосфорически-белым. И он побежал торопливо к двери.

И хрипло крикнул хозяину:

– Мне дадут за нее больше денег!

И – мгновенно исчез за дверью.

И сгустки дикой энергии, клубясь и роясь, потянулись длинным шлейфом, рокочущим, темным, вслед за ним, просочились в дверь – и, гудя, наконец исчезли…)

Трезвый Саша – совсем другой, совершенно другой человек, чем пьяный. Это уж точно.

Трезвый Саша – спокойный. Задумчивый. Весь – в каких-то загадочных, тайных эмпиреях, в мыслях своих.

И конечно, прежде всего, это важно, славный художник.

Славный? Да. И еще – чудесный.

На волшебника даже похожий.

А не просто – на мастерового.

На волшебника? Несомненно.

Почему бы и нет? Это так.

Говорило об этом – многое.

Поведение – вроде строгое.

Ясный свет, озарявший дали над юдольной его дорогою.

Каждый жест его, каждый шаг.

Шли мы вместе с Сашей по Сретенке пробужденной – и говорили.

А потом навестили – вместе – Надю Сдельникову, которая в Сергиевском переулке, близко совсем, жила.

Надя встретила нас приветливо. Приготовила чай. Мы пили этот свежий, вкусный напиток, и полезный, само собою, не чета любому спиртному, так решили мы с Харитоновым убежденно, – и продолжали говорить – благо было о чем.

– Саша! – сказал я ему. – Ты помнишь Наташу Светлову?

– Еще бы! Конечно, помню! – живо ответил Саша. – Очень хорошая женщина. Умная. Волевая. У нее есть моя работа. Отличная, сам это знаю. Когда я ее рисовал, а рисовал я долго, Наташа мне пить, сознательно, ни капли, тогда не давала. Я старался – и вот получилась работа, причем – настоящая. Одна из лучших моих. Называется эта работа – ну-ка вспомню – «Входящая в озеро». А когда рисовать я закончил, Наташа Светлова сразу же за работу мне заплатила. Шестьдесят, между прочим, рублей. Очень кстати, хочу заметить, эти деньги были тогда.

Ну конечно, помню Наташу!

– Она теперь больше не видится со своими знакомыми прежними. Вышла замуж. За Солженицына.

– Да ты что? – изумился Саша.

Он даже глаза свои вытаращил, широко, изумленно, по-детски. И порозовел от волнения. И в затылке, охнув, поскреб:

– Что, серьезно? Вот это да! Ну и ну! Подумать ведь только! Ай да Наташа Светлова! Ничего тут не скажешь. Вот это, я понимаю, геройство. Даже больше, наверное. Подвиг!

Мы сидели, довольно чинно, за массивным, в меру широким, деревянным, длинным столом.

Харитонов, не удержавшись, даже с места вскочил – и начал, вдоль стола, вперед и назад, все быстрее, ходить. От шагов его, непрерывных, пружинистых, гулких, на столешнице, чисто вымытой и старательно, по-деревенски, самым тщательным образом вычищенной, начала все сильнее вздрагивать представлявшая образцы самых разных народных промыслов, привезенная из далеких от столицы мест, из глубинки, полной тайн и загадок, посуда.

С тумбочки прямо на нас с Харитоновым, словно желая из угла своего затененного тоже шагнуть в центр комнаты, к льющемуся в большое, в полстены, пожалуй, окно, к апрельскому, золотистому и, похоже, целебному свету, и совсем по-свойски, по-дружески, присоединиться к нам, смотрел деревянный ангел.

Наконец Харитонов немного успокоился, остановился.

Он повернулся ко мне, потянулся навстречу мне всем лицом своим, ясными, чистыми глазами, в которых сразу прочитал я назревшую просьбу.

– Слушай, Володя! – сказал Саша, немного застенчиво, но с достаточной все-таки твердостью. – Если можно, то дай мне, пожалуйста, телефон Наташи Светловой. Старый номер был у меня, да я давно потерял свою записную книжку. А теперь уже у Наташи новый номер, наверняка. Можешь мне дать его?

Я ответил:

– Да ради бога!

И, вырвав листок из блокнота, записал столь желанный для Саши, не на шутку сейчас взволнованного, по каким-то личным причинам, полагаю, серьезным, номер Наташиного телефона.

И – отдал ему этот ставший для него уже важным листок.

Саша медленно, бережно свернул заветный листок – и спрятал его во внутренний карман своего пиджака.

Видно было, что Саше не терпится поскорей позвонить Наташе, услышать голос ее, договориться о встрече – и, вполне вероятно, что-нибудь из работ своих, новых, свежих, предложить ей приобрести.

Почему бы и нет? Ведь статус харитоновских всех работ мог (и это уже серьезно, и ковать железо, покуда горячо, полагается, так что время дорого, это уж точно, и немедленно следует действовать, ни секунды не медлить) повыситься: знают пусть все, в Москве, и везде, покупатели, потенциальные, и реальные тоже, все оптом, помнят пусть, что живопись Сашина есть не где-нибудь там, у неведомых, никому не известных людей, даже пусть у людей известных и солидных вполне, с положением, академиков, например, у серьезных ученых, а также у людей знакомых, богемных и так далее, это неважно, их немало, и всех их не счесть, – а в семье самого Солженицына!

Меркантильности в этом не было, никакой. Жить на что-то – надо.

И пишет свои работы, как известно, Саша подолгу.

И работы у Саши – отличные. Так что – можно его понять.

Ну а может быть, он и не думал говорить с Наташей Светловой о покупке своих работ.

Просто – вдруг захотелось, и все тут, побеседовать с нею, как встарь, – и, возможно, вновь повидаться.

Все могло, наверное, быть.

Он внезапно заторопился, попрощался – и быстро ушел.

Не знаю – сразу ли он или немного позже звонил Наташе Светловой? Думаю – не удержался. Сразу же позвонил.

Наташа Светлова, нынешняя Солженицына, в прежние годы очень любила работы Харитонова, и выделяла их всегда из работ других авангардных наших художников, и ценила их высоко, и дорожила ими, и понимала их, – и, когда появлялась возможность, покупала их у него.

Чудесные Сашины вещи висели, радуя глаз и создавая для всех особое настроение, на стенах в ее квартире на Васильевской улице, где в крылатых шестидесятых, в славную пору моей с Наташей хорошей дружбы, довольно часто бывал я и читал там свои стихи.

В начале нового века об этой поре Наташа однажды сказала мне: «Чистое было время!..»

Харитоновские работы, при желании, можно было увидеть там, где они находились и где хранились, – в разных московских домах.

У Генриха Сапгира – отдельно от имевшихся у него живописных и графических работ его приятелей-художников, на видном месте, подчеркнуто – особняком, висел небольшой, удивительно гармоничный и выразительный Сашин холст «Равновесие». И когда я смотрел на него, то всегда возникало у меня ощущение, что желанное равновесие в сапгировской бурной жизни он все-таки создавал.

Гордостью коллекции Жени Нутовича был роскошный харитоновский холст большого формата с изображенными на нем, более чем виртуозно, с каким-то действительно фантастическим, не иначе, мастерством, терпеливо, старательно, точно, с мельчайшими подробностями, так, что оставалось только ахнуть да дивиться этой живописной сказке, крошечными, порою чуть ли не с булавочную головку, аккуратными, таинственными домиками, числом более сотни, такими симпатичными, притягательными, что хотелось хотя бы однажды побывать в них, а то и немного, словно в райских, уютных пристанищах, ждущих всех нас вот здесь, в настоящем, в нашей яви, увы, непростой, или где-то в грядущем, где, может быть, вновь увидимся все мы, пожить.

Работы Харитонова, все эти его живописные и графические волшебные сказки, притчи, легенды, с их загадками, тайнами, недомолвками и прозрениями, с их щедрой, полнокровной, искренней высказанностью и одновременно с очаровательной недосказанностью, с их преображенной Сашиным воображением явью и тонкой, светлой духовностью, выглядели как драгоценное, дивной красоты, с особой, вроде бы скромной, сдержанной, но властной, магнетической, неотразимой силой, внезапно вдруг ощущаемой буквально всеми, решительно воздействующее на восприятие зрителей, чудесное шитье.

Изумляла и покоряла всех – ювелирная тщательность харитоновского письма.

От его холстов исходило – дыхание волшебства.

Харитонов работал медленно, тонкими кистями, краску на холст, до сорока слоев, наносил едва различимыми мазками.

В пору его известности к нему стояла очередь желающих приобрести его новые творения, терпеливо дожидающихся времени, когда они смогут наконец увидеть очередной шедевр.

Символичной была его подпись на холстах – лаконичное: АХ!

Судьба работ харитоновских – и живописи, и графики, – складывалась по-разному.

Обычно люди серьезные, владельцы этих работ, дорожили ими – еще бы, да ведь это просто сокровища! – берегли их, считали жемчужинами коллекций своих, составленных в непростую эпоху минувшую с любовью и пониманием всего значения нового русского авангарда.

Искусство Александра Харитонова поистине уникально.

В нем накрепко соединились и образовали поразительный, светоносный сплав русская традиционная живопись, преображенная редкостным по силе воображением и неизменным вдохновением художника, стремившегося к возросшей на благодатной почве новизне, виртуозный, несравненный, по-своему переосмысленный и доведенный до максимального совершенства пуантилизм, особого рода мозаичность, когда картины казались созданными из бисера или из драгоценных камней, высокий и чистый наив, притягательный романтизм, выразительный символизм, дивная музыка красок, гармония, сказочность, тайна, идущее из детства восторженное изумление перед миром, наития и прозрения, духовность и торжество красоты.

Этот привносивший в отечественную действительность веяние благодати художник считал, что надо писать обыкновенное, то, что люди видят каждый день, и делать это необыкновенным.

Он утверждал, что «во всем разлит значенья вечный смысл».

Он воспринимал земную жизнь – пусть она и складывалась порой нелегко, пусть на его пути было вдоволь испытаний на прочность, пусть напасти и нагрянувшие беды приходилось ему годами смиренно и стойко преодолевать, – как величайший дар и радостный праздник и твердо знал, что эта жизнь – часть вечности.

Все ангелы, которых он постоянно и с такой любовью изображал, наверняка говорили ему об этом.

Родился в 1974 году. Выпускник Оксфордского университета по специальности «современная история» (DPhil, 2007), лингвист, переводчик, путешественник, автор книг и статей на нескольких европейских и восточных языках. Лауреат международной премии Ассоциации еврейских библиотек и Государственной премии Республики Крым. Автор биографии писательницы Айн Рэнд для серии «Жизнь замечательных людей» (совместно с Л. Л. Никифоровой).

Швейцария… Без иронии можно сказать: как много в этом звуке для сердца русского слилось! Многие российские писатели, поэты, художники, музыканты и ученые там бывали, творили, отдыхали, писали о Швейцарии и восхищались ею. Тем не менее, пожалуй, лишь один из них прожил в стране ни много ни мало 17 лет кряду и, проведя в Швейцарии остаток жизни, обрел там вечный покой. Я говорю о Владимире Владимировиче Набокове, авторе бессмертной «Лолиты». Эта статья – плод моих размышлений о «швейцарских» годах в биографии Набокова, а также о несомненной связи этого периода его жизни с воспоминаниями о Крыме. Я несколько раз посетил Монтрё для того, чтобы точнее понять, что же чувствовал и видел писатель в последние годы своей жизни.

Позволить себе уйти с крайне нелюбимой им преподавательской работы в Америке и поселиться в Монтрё – самом дорогом курорте самой дорогой европейской страны – писатель смог благодаря коммерческому успеху, ожидавшему его после публикации «Лолиты». Исследователи, как правило, говорят о том, что главной причиной переезда Набоковых в Швейцарию стало их желание быть поближе к сыну Дмитрию, певшему тогда в Миланской опере. Отметим, впрочем, что, хоть Монтрё и несомненно ближе к Милану, чем американская Итака, в которой жили Набоковы, на деле расстояние между этими двумя городами не так уж мало: не менее 250 километров сложной горной дороги, то есть как минимум около пяти часов быстрой езды на автомашине того времени – и значительно дольше на поезде или автобусе.

Едва ли также ошибусь, если предположу, что Набоков остановил свой выбор именно на Монтрё не из-за дороговизны и престижности курорта: едва ли эти факторы были для него принципиальны. Монтрё привлек чету Набоковых своей красотой, относительным спокойствием, нарушавшимся лишь обилием туристов во время высокого сезона, возможностью купаться, а также бродить по горам и охотиться на бабочек. Дополнительной причиной переезда Набокова именно в Монтрё, несомненно, была франкофонность этого региона: именно французский был наиболее близким для Набокова иностранным языком, который он знал не хуже, чем английский. Остановиться в лучшей гостинице города – отеле «Монтрё Палас» (Montreux Palace) – ему посоветовал знаменитый британский актер русского происхождения Питер Устинов.

Однако осмелюсь предположить, что был еще один фактор, который может быть понятен лишь тому, кто провел много времени в Крыму, а точнее, на его самом знаменитом и красивом курорте. Как вы помните, Набоков прожил в окрестностях Ялты около полутора лет с осени 1917 по апрель 1919-го. Так вот, Монтрё… парадоксальным образом напоминает Ялту, с которой у писателя были связаны самые трогательные воспоминания его бурной молодости.

Набоков попал в Крым в трудное для России время послереволюционной неразберихи. Несмотря на неспокойную атмосферу и переход власти на территории полуострова к большевикам, германскому командованию, краевому правительству и снова к большевикам, в известной степени именно Крым повлиял на становление Набокова как личности и как писателя. Впервые в жизни оказавшись на какое-то время без родительского патронажа, юноша принял живейшее участие в литературной и интеллектуальной жизни белогвардейского Крыма. Именно в Крыму, проживая на даче в Гаспре, Набоков стал составлять свои первые шахматные задачи. Там же он написал свою первую одноактную пьесу «Весной» и первую длинную поэму «Светлой осенью». Крымское увлечение шахматами и поэзией самым парадоксальным образом завершилось полвека спустя, в Швейцарии. Именно там Набоков окончил свой творческий проект, начатый в Крыму и озаглавленный «Стихи и схемы». Эта книга, названная по-английски «Poems and Problems» (так и хочется перевести это название как рифмованное «Поэмы и проблемы», на деле это, конечно же, «Стихотворения и шахматные задачи»), совмещала в себе стихи разных лет, а также шахматные задачи и композиции. В Крыму он собрал свою первую коллекцию бабочек, описание которой было опубликовано в 1920 году в одном из британских энтомологических журналов.

В Крыму Набоков сыграл драгуна-студента в любительской постановке пьесы Артура Шнитцлера «Забава» (Liebelei), написал несколько стихов, опубликованных в местной газете «Ялтинский голос» («Бахчисарайский фонтан» и «Ялтинский мол»), закрутил несколько любовных интрижек и познакомился с рядом местных писателей. С одним из них, поэтом Максимилианом Волошиным, Набоков общался не только в литературных кафе в Ялте, он даже ездил к нему на дачу в Коктебель. После смерти поэта Набоков признавался, что именно Волошин научил его поэтическому мастерству. Там же он подружился с «дедушкой символизма» поэтом Николаем Минским (1856–1937). Проживая в Ливадии, Набоков пользовался богатейшей императорской библиотекой, что также сильно повлияло на окончательное становление его литературных вкусов. В связи с постоянно меняющимися политическими обстоятельствами, а также из юношеского любопытства Набоков много ездил по Крыму, посетив Южный берег Крыма между Ялтой и Алупкой, Симферополь, Коктебель, Ливадию, Гаспру, Ай-Петри, Бахчисарай, Успенский скит и Чуфут-Кале. На вершине Ай-Петри Набоков встретил известного русского актера Ивана Мозжухина.

Увы, в Крыму Набокова ожидали и неприятные события. Там же, на ай-петринской яйле, какой-то «колченогий большевистский часовой с серьгой в ухе» обвинил Набокова в том, что он подавал сигналы сачком для бабочек британскому военному кораблю. В мае 1918 года он впервые почувствовал зубную боль, которая сопровождала писателя до конца его дней. В Крыму его застала страшная весть о смерти в бою с красноармейцами его двоюродного брата барона Юрия Рауша фон Траубенберга. Во время похорон Набоков помогал нести гроб своего родственника. Кстати, по непроверенным мной устным сведениям одной из жительниц Массандры, могила набоковского кузена до сих пор находится на территории местного кладбища. После длительных раздумий и колебаний Набоков все же не решился вступить в Белую армию и не принял участие в боях за Крым.

В апреле 1919 году, в связи с приближением большевиков, семья Набоковых навсегда покинула Тавриду. Оставив Крым, Набоков навеки сохранил память о полуострове, который появляется в его стихах, воспоминаниях и художественных произведениях на русском и английском языке. Лучшим свидетельством о расставании с Крымом являются строки самого Набокова, написанные в Лондоне вскоре после отъезда, в 1920 году:

Сходство Монтрё с Ялтой бросается в глаза при первом же променаде по набережной Женевского озера: те же кипарисы, магнолии, пальмы, пробковые дубы, шикарные отели и праздношатающаяся аристократическая публика в дорогих костюмах, что и в дореволюционной Ялте набоковской молодости. Довершает сходство береговая линия, по ай-петрински обрамленная грозными скалами. Ну а оформленный в мавританском стиле ресторан «Пале ориенталь» наверняка напоминал писателю Бахчисарай и дворец эмира Бухарского. Возможно, это сходство не так заметно посетителям современной, шумной и перестроенной Ялты, однако тем, кто, как автор этих строк, помнит курорт по воспоминаниям далекого детства, сходство с Монтрё сразу бросается в глаза.

Вспомним, кстати, как часто в поздних, написанных уже в Монтрё произведениях Набокова (прежде всего в романе «Ада» и окончательном варианте мемуаров «Память, говори») фигурирует Крым и Ялта. Уверен, что эти уже очень давние воспоминания (ко времени переселения в Швейцарию в 1961 году минуло уже более сорока лет с того момента, как писатель оставил Тавриду) были навеяны ему именно сходством между Монтрё и Крымом.

Поселился не считавший (к тому времени) денег Набоков в самом дорогом отеле курорта – «Монтрё Палас». Вначале он с женой жил в двух номерах на третьем, а точнее, четвертом, этаже (третий евронескольких комнат на последнем, шестом (седьмом) этаже отеля. Ныне это крыло так и называется: «Номер-люкс Владимира Набокова» (Vladimir Nabokov suite), а у входа в него расположена небольшая выставка из черно-белых фотографий писателя и жены Веры, сделанных в Монтрё. Почитав вывешенные в интернете воспоминания о посещении города, написанные другими русскоязычными визитерами и журналистами, я с некоторым изумлением обнаружил в них гневные филиппики, исполненные какого-то поразительного своей гнусностью обличительно-пролетарского пыла в адрес «рантье и филистера» Набокова (в стиле: «жили же люди…»). Специально для подобных завистников сообщу, что наскитавшийся по миру без гроша в кармане, не раз стоявший на грани жизни и смерти, Набоков заслужил света, покоя и номера в роскошном отеле в конце жизни. Заслужил и выстрадал – своим неустанным трудом, гениальностью, величием души и сердца, верностью России и высокой литературе. А «рантье и филистером» великий писатель никогда не был. В том, что аристократу Набокову после стольких лет тяжелейших мытарств и лишений на чужбине были возвращены материальные блага, отобранные у него в свое время «революционными матросами», лично мне видится подтверждение избитой сентенции о том, что есть все же справедливость на свете.

Табличка «Номер-люкс Владимира Набокова» в отеле «Монтрё Палас». Фото автора

Надгробие Владимира, Дмитрия и Веры Набоковых на кладбище Кларан. Фото автора

Перед входом в «Монтрё Палас» стоит, на мой взгляд, достаточно неудачная статуя работы А. и Ф. Рукавишниковых (установлена в 1999 году), изображающая сидящего писателя, возле которой постоянно фотографируются многочисленные русскоязычные туристы. Набокову было бы, я полагаю, неприятно знать, что в непосредственной близости от него расположилась череда довольно странноватых статуй, изображающих джазовых музыкантов, чье творчество Набоков более чем недолюбливал.

Вид на набережную Женевского озера возле отеля «Монтрё Палас». Здесь часто прогуливался В. В. Набоков. Фото автора

Статуя В. В. Набокова перед входом в отель «Монтрё Палас». Фото автора

В фойе отеля привыкли к частым русскоязычным визитерам, желающим посетить номер их знаменитого соотечественника. К набоковскому номеру ведет лабиринт холлов и переходов; чтобы не заблудиться, мне и моей жене выделили в провожатые пожилого франкоязычного портье. В ответ на наши вопросы, ведя нас по хитросплетениям гостиничных коридоров, noble vieux рассказал, что, когда он пришел работать в отель, знаменитый русский ecrivain уже умер, но вот его жену, Madame Nabokoff, он прекрасно помнит. Вообще, чувство сопричастности к жизни классика постоянно преследует посетителя Монтрё: проходя по набережной, невольно думаешь о том, что и он здесь неоднократно прогуливался; смотришь на горы – и вспоминаешь, что на них Набоков любил предаваться лепидоптерологическим изысканиям.

Особенно впечатляет посещение места вечного упокоения писателя, его жены и сына – кладбища в Кларан (Clarens), предместье Монтрё. Перед скромной могилой, под которой покоится прах Владимира, Веры и Дмитрия Набоковых, достаточно много цветов, приносимых почитателями писателя. Положили цветы и мы. Присмотревшись к одному из вазонов с цветочной композицией, стоявшему на надгробной плите, заметил, что синие пятнышки, показавшиеся издалека цветочками, оказались… искусственными синими бабочками. Думаю, Владимиру Владимировичу бы понравилось.

Однако вернемся к пребыванию Набокова в Монтрё. Семнадцать лет, которые писатель провел в этом городе, были для него необыкновенно плодотворным и успешным периодом: будучи свободен от преподавания, за это время Набоков написал несколько романов, дал десятк интервью, самостоятельно перевел на русский язык свою «Лолиту» и завершил перевод любимого «Евгения Онегина» на английский. И все это время Набоков, конечно, помнил о Крыме как о своем последнем пристанище в России перед эмиграцией. Особенно ярко крымская тема сквозной нитью проходит через один из его последних романов «Ada, or Ardor» (1969). В русских изданиях название этого романа переводится как «Ада, или Радости страсти», «Ада, или Отрада» и даже «Ада, или Эротиада».

Отель «Монтрё Палас». Номер четы Набоковых находится в правом крыле последнего этажа с видом на Женевское озеро. Фото автора

Действие этого необычного утопического романа – пожалуй, самого сложного для восприятия произведения Набокова, – проходит на Антитерре, вымышленном отражении Земли. На ней ведется война цивилизованного мира с воплощением советского варварства – простирающейся от «Курляндии до Курил» страной Татарией (так в русских переводах). В оригинале Набоков использовал старомодный топоним Tartary, который правильнее было бы перевести как Тартария: именно так, с буквой «р», писали о та(р)тарах средневековые хроники, недвусмысленно намекавшие на то, что они появились из преисподней, греческого Тартара. Отсюда и у Набокова в «Аде»: «Та[р]тария, эта изолированная Геенна, простиравшаяся в то время от Балтийского и Черного морей до Тихого океана»[1]. Сражение с Тартарией ведется где-то в Крыму, что является явственной аллюзией на пережитую там писателем гражданскую войну. Некоторые критики видят в борьбе с Тартарией аллюзию на события Крымской войны, что, на наш взгляд, не совсем верно. Безусловно, что Набоков знал и о событиях Крымской войны XIX века, но основным источником вдохновения для него была именно гражданская война в Крыму, все ужасы которой он видел и испытал лично на себе.

В «Аде» проходит подспудная мысль о том, что в 1917 году все могло бы пойти иначе – и современный мир мог бы быть разделен, как мир Антитерры, на Амероссию, Эстотию, Тартарию и несколько других наполовину вымышленных государств. Кстати, именно роман «Ада», по нашему мнению, вдохновил Василия Аксенова на написание собственной версии возможных событий гражданской войны в Крыму – знаменитый «Остров Крым» (1981). В нем Аксенов, подобно Набокову эмигрировавший в Америку, повторяет тот же самый прием и пытается фантазировать на тему «а что бы было, если бы события 1917 года разыгрались в Крыму иначе». Отметим, что несомненный факт влияния «Ады» на творчество Аксенова, насколько нам известно, еще не был отмечен литературными критиками.

В романе постоянно проскальзывают аллюзии на историю и историческую географию Крыма. Горничная Бланш стирает пыль с карты Крыма одним из оброненных Адой носовых платков, а лакей Бут «тычет пальцем в ромбовидный полуостров, на который только что высадились армии союзников»[2] (почти как в реальной истории 1918–1920 годов). Реальный топоним «Ялта» и выдуманный «Алтын-Таг» притягивают к себе читателей романа «странностью созвучий». Тут можно увидеть свойственную писателю любовь к многоуровневой игре со словами и смыслами: действительно, Ялта и Алтын-Таг («золотая гора» на крымскотатарском языке) звучат весьма похоже друг на друга. Кстати, стандартная форма крымскотатарского слова «гора» звучит несколько иначе – «даг», в то время как «таг» встречается только в некоторых диалектах этого языка. Однако Набоков использует именно эту, менее популярную форму, чтобы подчеркнуть фонетическое сходство с Ялтой. С другой стороны, Алтын-Таг, которого нет в крымском топонимиконе, – это явная аллюзия на название одной из крымских гор – Аю-Дага, Карадага или Чатыр-Дага (вероятнее всего, Аю-Дага, расположенного ближе всего к Ялте; с другой стороны, Набоков должен был знать и о «падишахе крымских гор» – Чатыр-Даге, воспетом десятками поэтов начиная с Адама Мицкевича). Ну и также можно вспомнить популярные крымские легенды об Алтын-Бешик – спрятанной в крымских горах «золотой колыбели». О них Набоков также мог узнать в Крыму от местных жителей и прочесть позднее в эмиграции.

Кстати, за много лет до написания «Ады», в рассказе «Весна в Фиальте» (1936), Набоков также пытался поиграть с крымской топонимикой: «Я этот городок [Фиальту] люблю; потому ли, что во впадине его названия мне слышится сахаристо-сырой запах мелкого, темного, самого мятого из цветов, и не в тон, хотя внятное, звучание Ялты». Таким образом, Фиальта – это контаминация из цветков фиалки и названия крымского курорта.

В 30-й главе первой части «Ады» на страницах романа в качестве действующего лица появляется кабареточная танцовщица из Крыма, певшая по-русски и по-английски под псевдонимом Рита. Хрупкая и медноволосая Рита была «прелестной караимочкой» из крымского города Чуфут-Кале. Караимы – это удивительный малочисленный крымский народ, а точнее этноконфессиональная группа, еврейского происхождения. Говорившие на этнолекте крымскотатарского языка, караимы переняли многие обычаи крымских татар и выработали в XX веке мифологему о собственном происхождении от средневековых тюрков-хазар. Набоков и его семья часто пересекались с ними как в Крыму, так и во время эмиграции во Франции.

Вера и Владимир Набоковы, 1960-е годы

Учитывая, что в романах Набокова нет ничего случайного, не вызывает никаких сомнений, что за образом рыжеволосой караимки Риты стоит реальная особа, за которой Набоков мог ухаживать либо в Крыму, либо уже позднее в Берлине или Париже. Знаменитой танцовщицей-эмигранткой была Анна Павлова (1881–1931), по некоторым сведениям, незаконнорожденная дочь караимского купца из Евпатории, Матвея-Шаббатая Шамаша. Известно также, что летом 1919 года, после переезда семейства Набоковых в Лондон, Набоков-младший становится завсегдатаем балов и даже танцует с Анной Павловой фокстрот. Могла ли Анна Павлова послужить прототипом для создания образа рыжеволосой караимки Риты? Скорее всего, вряд ли, так как к 1919 году знаменитая танцовщица Павлова, хотя все еще привлекательная женщина, уже была не слишком молода. К тому же она, насколько нам известно, никогда не красила волосы в рыжий цвет и не говорила окружающим о своем караимском происхождении.

В 1930-е годы в Париже проживала юная и прелестная караимская певица и танцовщица Людмила Лопато (1914–2004). Теоретически она могла встретиться там с Набоковым, однако сама она об этом в своих мемуарах ничего не пишет. Таким образом, к сожалению, у нас нет никакой дополнительной информации, которая могла бы помочь точно установить личность упоминающейся здесь караимки. Рита из «Ады» также может быть идентична с Ритой из «Лолиты» (см. 2-ю часть, 26-ю главу), в чьих объятьях Гумберт Гумберт нашел временное отдохновение после бегства любимой нимфетки. Гумберт упоминал об «испанском или вавилонском (!) происхождении» Риты, что также наводит на мысли о ее необычном этническом происхождении (nota bene: основатель караимского движения Анан бен Давид как раз происходил из Ирака, называвшегося Вавилоном в средневековой еврейской традиции).

Вера и Владимир Набоковы играют в шахматы на балконе, 1960-е годы

Крым, хазары и Чуфут-Кале появляются еще раз в 42-й главе первой части «Ады». Один из персонажей этой главы читает газетные сводки о последних военных действиях в Крыму с невероятным названием «Крымская война: татарские партизаны помогают китайским войскам» (англ. The Crimean War: Tatar Guerrillas Help Chinese Troops). Кордула де Прей, приехавшая ухаживать за раненным на дуэли Ваном, рассказывает ему о гибели ее брата (и любовника Ады), Перси де Прея, после стычки с хазарскими партизанами в ущелье близ Чуфут-Кале. Присутствие мифических «хазарских партизан» возле Чуфут-Кале, учитывая, что те как народ и государство перестали существовать не позднее X–XI веков, можно объяснить как раз знакомством Набокова с представлениями караимов об их мнимом хазарском происхождении.

Крайне интересно также то, что вместо правильной транслитерации топонима Чуфут-Кале латиницей (Chufut Kale) Набоков предлагает нам квазиисторический англо-французский нонсенс Chew-Foot-Calais, который можно дословно перевести как «жующая ногу крепость» или «жующий ногу город Кале». При этом правильный перевод топонима Чуфут-Кале с крымскотатарского звучит гораздо менее поэтично: «Еврейская крепость» – указание на этническую и религиозную принадлежность проживавших там караимов. Этот маскарадный топоним понадобился писателю для того, чтобы подчеркнуть обстоятельства гибели Перси, получившего ранение в ногу (а точнее, в бедро), а затем достреленного в висок татарским стариком. Остается к этому добавить лишь то, что вполне вероятно, что обстоятельства гибели Перси де Прея могут быть аллюзией на уже упоминавшуюся нами выше гибель его двоюродного брата, Юрия фон Траубенберга, умершего от пулевого ранения в голову во время обороны Крыма от наступающей Красной армии.

Писатель в ресторане отеля «Монтрё Палас», 1960-е годы

Завершить свою статью мне хотелось бы разгадкой одной любопытной шарады из романа «Ада», еще раз демонстрирующей, сколь часто Набоков вспоминал свою крымскую молодость на далеком швейцарском курорте. В восьмой главе второй части романа Набоков цитирует «искаженную солдатскую частушку, сочиненную неповторимым гением»:

Дословный перевод этого двустишия на русский едва ли прояснит его смысл: «Надежда, я вернусь лишь тогда, / Когда горстка верных превысит числом (или «победит/подавит») мятеж». К тому же глагола to outboy в стандартном английском языке (или сленге) попросту не существует, поэтому перевести его можно только достаточно условно. Что же имел в виду писатель? Если медленно и с сильным русским акцентом произнести последние слова второй строки двустишия, то… получится «трубач отбой сыграет» – строки из знаменитой песни Булата Окуджавы «Сентиментальный марш» (1957).

Писатель на балконе своего номера в отеле «Монтрё Палас», 1960-е годы

Эта часть шарады была разгадана многочисленными комментаторами Набокова, как отечественными, так и американскими. Тем не менее исследователи не задумывались о том, какая же «надежда» имеется тут в виду – и почему это русское слово не было переведено Набоковым на английский, а транслитерировано латинским алфавитом. Нет никаких сомнений, что писатель имел в виду не абстрактное понятие «надежда», а… греческий корабль «Надежда», на котором, как мы писали выше, молодой Набоков с семьей и остатками второго Крымского краевого правительства покинул Крым в 1919 году. Вот как об этом говорят его воспоминания:

В этом контексте загадочное двустишие романа «Ада» приобретает совсем иной, доселе неразгаданный иносказательный смысл: «Надежда (корабль «Надежда»), я вернусь (в Россию) лишь тогда, когда будет побежден мятеж (т. е. революция)».

Давайте еще раз попробуем проследить «текстуру времени» этой загадки писателя. Итак, в 1919 году на корабле «Надежда» Набоков покидает Крым – последний оплот белогвардейской России. Пятьдесят лет спустя, в конце 1960-х, в Монтрё, во время написания одного из самых значимых для него романов, писатель возвращается мыслями к этому важному эпизоду из его богатой на приключения жизни – и зашифровывает его путем вывернутого наизнанку перевода песни известного советского барда. Сегодня, пятьдесят пять лет спустя после первой публикации «Ады», мы с вами вместе можем насладиться разгадкой шарады великого писателя, даже в те годы, в далекой Швейцарии, мысленно желавшего вернуться назад, на Родину, в Россию, в Крым его молодости. «Надежда, я вернусь!» – говорит нам писатель – и возвращается, если не физически, то хотя бы в своих гениальных произведениях, вновь ставших доступными русскому читателю после окончательного падения большевистского «мятежа» в 1991 году.

Корабль его надежды находит свою последнюю гавань в далекой Швейцарии, в Монтрё, в 1977 году.

Родился в Москве, окончил Институт журналистики, коммуникаций и медиаобразования МПГУ.

Писатель, журналист, книжный обозреватель, контент-редактор издательской группы «Альпина». Пишет для журналов «Юность», «Прочтение», «Литрес Журнал». Ex-обозреватель эфира радио «Книга», работал в ГК «ЛитРес».

Терри Пратчетт как-то сказал, что страшен тот фэнтези-мир, который не меняется, остается статичен в течение нескольких книг. Уж неизвестно, слышал ли Макс Далин эти слова, но правила этого явно придерживался. Действия «Костра и Саламандры» разворачиваются в мире, знакомом читателю по роману «Убить некроманта», но много лет спустя. И нынешние главные герои – потомки предыдущих. Прогресс все это время не стоял на месте: появился, например, телеграф и аналоги подводных лодок. Карла живет в цирке уродов, потому что на одной руке у нее восемь пальцев – это знак способностей к некромантии, однако обычно он проявляется только у мужчин. Карла – белая ворона. Однажды ее забирает Виллемина, которая вскоре путем сложных интриг по воле умирающего короля становится королевой. А муж ее, сын короля, в припадке буйства отправляется в лечебницу. Теперь Карла – ее личная телохранительница, и обеими движет одно: желание сделать страну сильнее и подготовить к грядущей войне. Для этого они собирают целую группу дворцовых некромантов, до этого которых и церковь, и простой народ, и многие аристократы считают врагами рода людского. Но времена меняются – а значит, пора поменять и нравы людей. Путь этот простым не будет.

«Костер и Саламандра» – пример темного фэнтези, которое смешивается – а мы давно живем в мире кросс-жанровости – не с эпическим поджанром, а с авантюрным, и потому текст становится в разы интереснее. При этом Далин избегает уже приевшегося тропа «главный герой – обаятельный мерзавец». Весь сюжет – череда безумно интересных и умелых дворцовых интриг: героини сперва разбираются с последствием чужих заговоров – типа закопанной в спальне короля руки мертвеца и родового проклятья, – а после начинают строить новые. Например, «подделывают» беременность королевы для определенных целей. Если коротко: роман Далина похож либо на яркий комикс, либо, что будет точнее, на сериал, который снимали одновременно и создатели «Игры престолов», отвечающие за жестокость, кровь и жуткие сцены изгнания демонов, и – внезапно – Тайка Вайтити, которому вверили обаятельных персонажей, диалоги и легкую иронию, неуловимо пронизывающую и речь персонажей, и иногда даже их отношение к происходящему.

Харизматичные герои удаются автору особенно хорошо: начиная Карлой и Виллеминой, которым палец в рот не клади (это ощущается уже с первых страниц), и заканчивая очаровательными вампирами, которым, в свою очередь, очень неудобно оказывать услуги девушке-некроманту. Химия между персонажами в «Костре и Саламандре» бурлит посильнее любого алхимического зелья, но не стоит думать, что этот роман – просто увлекательный аттракцион. Автору стоило всего лишь сменить оптику, сделать женщин главными героями, и текст сразу же стал глубже: будто в старом замке отыскали давно забытые подвали и катакомбы. «Костер и Саламандра» – глобально книга прежде всего о борьбе с обстоятельствами по всем фронтам: и в политическом смысле, и в личностном. Предыстории героинь трагичны (особенно это касается Карлы), им приходится бороться сразу с несколькими предрассудками: женщина на троне, женщина-некромант, королева без наследника… Общественное мнение изначально против всех авантюр Карлы и Виллемины, да и в целом против них самих – исключительно из-за той власти, которой они как женщины обладают. И те филигранные шахматные ходы, которые совершают героини, еще раз подтверждают авторское умение скроить увлекательный, грамотный и отчасти архетипичный сюжет о государстве во времена больших перемен: короли и королевы порой мучаются сильнее «маленьких» людей. Перед читателем изобретательно и умело сделанный текст с несколькими уровнями глубины; история о сильных мира сего, старающихся изо всех сил и пытающихся забыть о собственных травмах. Единственный нюанс. «Костер и Саламандра» – только часть романа, разбитого на две книги. Поэтому закончится все, само собой, на большом сюжетном повороте.

После теракта в Париже Лейла оказывается в странной клинике непонятно где. Она, много путешествовавшая («человек мира»), теперь прикована к одному месту; в памяти – провалы, а ночам снятся причудливые белые сны. К тому же в клинике странно реагируют на ее слова об интернете и новейшей мировой истории и утверждают, что она – пиарщица модного современного художника Ади. Выйдя из клиники, Лейла не совсем верит в происходящее. В мире, где она оказалась, Адольф Гитлер стал популярным современным художником, который спокойно принимает участие в фестивалях Хайфы. Здесь иной миропорядок. Так что же это – иллюзия, иной мир или просто хитрый план диктатора?

Дебютный роман Дании Жанси начинается с того, что читатель, даже ознакомившись с аннотацией, оказывается в той же психологической ситуации, что и героиня. Он ничего не понимает и принимается про себя задавать вопросы, которые за него и озвучивает Лейла. Первые страниц сто – место для всякого рода спекуляций, а дальше уже более-менее становится ясно, где же очутилась героиня и что в этом мире не так. Впрочем, подсказки автор оставляет до последней страницы, но так и не дает однозначного ответа: правда на глазах у героини разворачиваются события альтернативной истории в духе Филиппа Дика и Чайны Мьевиля или Лейла повредилась рассудком? Она ведь говорила, что мир, как казалось до теракта, сошел с ума. Да и был ли теракт? Но все это – просто красивый фон.

Роман – поле для интеллектуального эксперимента, где автор жонглирует острыми темами на перепутье альтернативной истории; «что, если» здесь становится катализатором размышлений, размах которых весьма глобален: перед читателем книга не столько о том, «как я себя ощущаю в критический момент?», сколько о том, «по каким законам работает мир, общество, насколько они изменчивы?». Это прежде всего исследование (с упором на психологию скорее не индивида, а группы людей), а потому текст в меньше степени драматургичен. Большую часть романа занимают попытки героини разобраться в произошедшем и принять новый мир, выявить его законы и порассуждать на достаточно острые темы. Текст занимают преимущественно диалоги и монологи, пусть к середине сюжета Лейла пойдет на рискованный (отчасти авантюрный) ход и столкнется с последствиями своих малообдуманных действий. Антисемитизм, проблемы меньшинств, колонизация, социальная справедливость – вот основные тропки, по которым главная героиня шагает весь роман. Впрочем, формулу «Путешествий Лейлы» автор очень емко сама вывела в тексте – это роман-дорога (не буквальная, метафорическая) о том, как человеку, для которого мир – это вся жизнь, сделать так, чтобы вся жизнь – пусть маленькая и простая, – стала целым миром. Возможно ли такое во времена глобализма?

«Последний дар» начинается как классическая фэнтези-история об избранной героине, которой предстоит повзрослеть, пройдя – в случае этого романа весьма жестокую – инициацию, а заканчивается как эпический квест, местами по размаху и живописности событий под стать фильмам Питера Джексона. Здесь решаются судьбы мира, а действия «меленьких» людей так же важны, как и поступки сильных мира сего. «Последний дар» – не дилогия, а роман в двух частях, и его смело можно назвать зеркальным диптихом: кусочки пазла обеих книг встают вплотную друг к другу, и читатель наконец получает ответы на вопросы. К логическому завершению приходит история о мире с пропавшей – или погибшей? – богиней, ранее дававшей людям дары в особах шкатулках, таинственном монструозном Мастере, девушке с седыми волосами и разноцветными глазами и принце, который видит кошмары. Читатель наконец открывает истинную суть романа: под запекшейся кровью сражений и судьбоносных поисков того самого последнего дара оказывается роман-эсхатология (события становятся апокалиптическими). За динамичным и очень кинематографичным сюжетом – некоторые сцены и образы напоминают хорошо поставленные кадры компьютерной игры – Роннат прячет философское размышление. Помещая героев в ницшеанский мир «мертвого бога», автор наблюдает, как начнут меняться людские нравы и можно ли вообще во времена тяжелых потрясений, подобных ужасам XX века, остаться людьми?

Лика, главная героиня, еще с первых страниц играет роль заводного механизма всего «Последнего дара», приводящего в движение цепочку общемировых событий. Роман Роннат – текст взрослый. Поэтому, в отличие от многих примеров young-adult-литературы, все события здесь не вращаются вокруг Лики. Голоса других персонажей столько же громки и необходимы, чтобы собрать полноценный витраж – местами расколотый – умирающего мира. В какой-то момент текст начинает напоминать рок-оперы группы «Эпидемия», которые обычно полны размашистых событий и судьбоносных решений каждого из героев. Роннат, безусловно, работает в традиции темного фэнтези, не скупится на неприятные детали (от отрубленных рук до мух-кровопийц и изнасилований), но при этом благодаря грамотному вплетению в сеттинг мифологических – в основном античных – элементов и попытке показать знакомый жанр с помощью необычной оптики одновременно выходит за рамки темного фэнтези. Здесь, как и всегда, можно попасть в ловушку интерпретаций. Поэтому каждый читатель, традиционно, сам решит, где автору просто хотелось красивой картинки, а где подетально надо расшифровывать эзопов язык и искать символизм даже в «постановке кадра».

Неизбежно существующий в контексте уральских текстов Сальникова, Иванова, Бажова, «Дальний лог» не идет по уже проторенной дороге, а показывает читателю некую новую, тайную тропку, по которой гуляют «маленькие» люди: каждый мечтает о чем-то своем. Некоторые, подобно героям классиков, ломаются под натиском большого мира физически и психически, а некоторые все же находят счастье, в чем бы оно ни выражалось.

Урал Натальи Бакировой – край «рабочий, но не работящий»; мир, наполненный порой гротескными героями: то они собираются налепить триста пельменей к Новому году, то вдруг зацикливаются на детских воспоминаниях до помешательства. В знакомую реальность здесь вмонтированы образы-метафоры, абсолютно мифологизирующие пространство как реальных, так и выдуманных городов (а еще деревень, поселков) из рассказов и повестей: то «трехголовые березы», похожие на Змея Горыныча, то челябинские бабки, заколдовавшие погоду в городе, то детсадовские легенды о проклятом киселе. Текст лишен магических допущений, однако манера автора – скорее даже героев – видеть в реальности что-то этакое или деформировать свою персональную реальность причудливым восприятием, где мертвая мать все еще может поставить тарелочку борща приехавшему домой сыну, – задает совершенно особую атмосферу всему сборнику. Это действительно «уральский миф» в широком смысле этого слова – набор компактных символов, скрывающий под собой понятное, универсальное и обильное на трактовки содержание. Одна реалия тянет за собой вторую, третью, четвертую – от челябинских метеоритов до вновь гоголевских же чертей, крадущих луну.

Перекликающиеся, но разные стилистически – и, само собой, сюжетно, несмотря на сквозных героев и локации, – рассказы и повести Натальи Бакировой – это кубики из большого набора конструктора, инструкцию к которому не приложили, а потому читателю предстоит самому подставлять рассказы друг к другу. В конце, если дистанцироваться от прочитанного, станет видна общая картина, для которой, оказывается, не требовалось никакой инструкции. Ведь каждый кубик – сам по себе целый мир.

Действия сборника Антонины Крейн разворачиваются во флагманском фэнтези-мире писательницы; если сузить географию еще сильнее – в Шолохе, лесном королевстве, местами очень похожем на наш мир: в смысле, что на все случае жизни тут есть зелья, герои могут спокойно сидеть в кафешках и учиться в нормальных университетах. Никакой мрачной средневековщины! Каждый рассказ в «Витражах лесной столицы» автономен, но везде читатель встретит знакомых по романам Антонины Крейн героев: то они меняются телами, то сражаются за блинчики, то расследуют чье-то странное заболевание, то троллят друг друга, то хотят разыграть наставника, но сами остаются с носом. С одной стороны, порог вхождения в этот сборник минимален. В целом с «Витражей…» можно начать знакомство с миром Антонины Крейн, в каждом новом романе становящимся все масштабнее и насыщенней – как в детской книжке с объемными поп-апами.

С другой же – книга эта больше всего отзовется в сердцах фанатов: если знать героев заранее (программа максимум – помнить их приключения), все рассказы становятся ярче и чуточку пикантнее – в эмоциональном смысле. А многие и вовсе обрастают дополнительными смыслами.

Новинку Антонины Крейн порой сравнивают с витражом, где каждый текст – это маленькое цветное стеклышко (впрочем, даже в название вынесен этот образ). Однако более подходящей кажется музыкальная метафора: перед читателем набор нот, который можно самостоятельно сложить в единую мелодию, гимн лесного королевства. В нем есть и мажорные, и минорные тона. Все рассказы написаны в совершенно разной тональности: некоторые более сюжетны и похожи на миниатюрные квесты-приключения, некоторые сродни анекдотам, а некоторые – вовсе эмоциональные зарисовки, увеличивающие химию между героями. Максимально меткая в диалогах и драматургии, Антонина Крейн, как и всегда, умеет задать нужное настроение то воздушным и красивым описанием, то набором деталей, а то и вовсе поведением персонажей – даже простыми жестами и шутками (что-что, а юморить персонажи «Шолоха» всегда умели на ура). Даже миниатюрная сцена с разводом туристов и занавесками добавляет глубины звучания общей мелодии.

На выходе получается чудесный литературный аттракцион, приняв правила игры которого никаких других развлечений уже и не захочешь. Теплые рассказы дарят надежду, заставляют смеяться – автор мастер генерировать бытовые ситуации, перенесенные в фэнтезийный сеттинг, – и ждать обещанных Антониной Крейн поцелуев персонажей. Да-да, дорогой автор, мы все помним!

Оупен-спейсы, маркетинг, СММ, прокрастинация – если эти слова знакомы читателю, то он точно поймет все смыслы – поверхностные и потаенные – романа Маши Гавриловой. «Я обязательно уволюсь» – история о девушке, не так давно окончившей вуз. Она безнадежна влюблена в Антона, бывшего одногруппника, хотя тот состоит в отношениях, и бесконечно долго ищет работу – недавно уволилась из отвратительного места со стервой-начальницей. Куда героиню только не заносит: она успевает поработать в клубе, повыгуливать собак и сделать еще тысячу и одну вещь, но все сводится к одному – очередному увольнению.

Маша Гаврилова пишет роман, соразмерный пульсу нашей жизни: рваное повествование, ритмичный слог, бьющаяся через текст нервозность и бесконечная беготня, вечные поиски. Создается эффект, что история рассказана впопыхах – и это весьма соответствует состоянию и жизненной ситуации главной героини. Книга, с одной стороны, во многом посвящена попытке разобраться в себе: это история о вечном поиске и желании примириться как с самим собой, так и с окружающей действительностью, которая может быть отравляюще некомфортна. С другой – перед читателем многослойная социальная сатира. С легкой иронией и сарказмом высмеиваются не только общественные проблемы (типа абсурдных требований некоторых работодателей и невыносимого поведения коллег), но и поведение главной героини, инфантилизм и нытье которой здесь критически необходимы, ведь именно такой образ мышления (и образ жизни) ставится Машей Гавриловой под сомнение. А потому и сама героиня несколько двояка: она предстает то как реальный человек с уникальным набором проблем, которого действительно жалко, то как воплощение определенного поведенческого архетипа. В таких случаях она даже превращается в героя-резонера, транслирующего мысли автора.

Получается условное «Горе от ума» – и общественная сатира, и личностная трагедия одновременно. Только вместо дворян и приемов здесь дизайнеры, офисы и пресловутая многозадачность – главный навык, которого требует работодатель. Не стоит забывать, что при этом «Я обязательно уволюсь» еще история о трагичной – или просто ложной? – любви, ранящей настолько, что муки душевные превращаются в физические. Гастрит героини метафорически сопряжен со страданиями по Антону (впрочем, к финалу она и сама поймет это). Да и вообще поймет много чего; а кольцевая композиция текста – здесь она очень важна! – может быть, поможет понять чуть больше читателю.

Асилум, оплот императора и его воинов, пал под натиском магии пяти Магистров и волшебников города-государства Эя. Бывший принцепс Максимилиан Метел Ланат попал в плен к врагам, а после по приказу сильных мира сего стал рабом юной Оры – девушки, продающей зелья и амулеты и собирающейся учиться на волшебника. Но эхо войны не смолкает: насколько опасен лунный камень, который для жителей Асилума был материалом безделушек, а для волшебников Эя он мощный артефакт, источник энергии? Что случится с павшим городом-государством без правителя? Правда ли Асилум постепенно убивает чужаков и наместника? На фоне геополитических перемен продолжают случаться маленькие трагедии и плестись интриги. Так, Ору похищает богатая семья, чтобы насильственно выдать замуж. Но почему и зачем? Все это предстоит выяснить Максимилиану. И в процессе, возможно, узнать много неожиданного о своих некогда врагах, теперь – господах.

«Вся власть твоя» – фэнтези, взращенное на плодородной почве античного мира, и фундамент этот весьма узнаваем, сделан с любовью к историческим деталям. Здесь считываются и аналогии с историческими катастрофами – например, с гибелью Помпеев, – и социальное устройство, и детали архитектуры – допустим, фрески с рыбами, – и оммажи мифологии: свой Зевс здесь похищает свою Европу, своя река забвения течет в своем подземном мире. Ассоциативных связей множество, и они приводят читателя в порочный круг интерпретаций и еще большего желания искать аналогии. Так, несмотря на очевидно римскую подоплеку, сеттинг романа Аси Лыковой можно одновременно соотнести и с междоусобными войнами греческих полисов – Афины и Спарты, и с неспокойными временами Римской империи, и с противостоянием Востока (магии) и Запада (военной силы). Каждая такая интерпретация будет правильна, ведь перед читателем, по сути, зеркало в красивой фэнтезийной раме – смотрясь в него, можно увидеть только больше отражений; приходится бесконечно вглядываться, и эта игра становится одной из главных особенностей книги.

Как в матрешке, в интриги политические здесь вклиниваются интриги локальные – коварные замыслы местной аристократии. В сюжете есть и условная детективная линия, и множество авантюрных элементов – все это не дает заскучать и погрязнуть в геополитике. За счет такой комбинации – тут мы вновь возвращаемся к зеркалам – «Вся власть твоя» в некотором роде двоится: если смотреть на сюжетную линию Оры, то очевидно видны элементы романа взросления; линия же Максимилиана – этакий политический триллер в античном антураже, где главный герой, в традиции лучших героических эпосов, терпит позор, унижение и думает о судьбе своей родины, даже когда все потеряно. Благодаря балансу личностного и политического в тексте не «застреваешь»: внимание прежде всего сосредоточено на авантюрной составляющей, а глобальная картина постепенно собирается по кусочкам, и к финалу получается так, что история Максимилиана оказалась чуть ли не важнее истории Оры, хотя на первых страницах думалось иначе.

Увлекательный, внимательный к деталям, но не перегруженный желанием угодить заклепочникам, роман Аси Лыковой становится не только увлекательным чтением, но и рассуждением о судьбе человека в непростые времена больших перемен, а еще – о примирении: вновь и в психологическом, и в политическом смыслах.

Сюжет этой повести пересказать очень просто. Жила-была в небольшом русском городке, каких десятки, Настенька и не сказать, что прямо уж не тужила. Бывало, и тужила, и в себе сомневалась. И однажды сломалась у Настеньки машина, и попала она в странную деревню, и вошла в старый дом, оказавшийся проклятым, – а выйти и не может. И некое Пятно – о нем ей только предстоит узнать всю правду – не выпускает ее из дома, заставляет убираться да пословицами-поговорками общается. Пока Настенька не находит кое-что. И не узнает правду. А потом сбегает, мучается кошмарами, но зачем-то решает вернутся. Последнее – вовсе не спойлер.

Дебютная повесть Анны Пестеревой, как на сваях, держится на фольклорных и сказочных элементах: в том смысле, что и образы – от самой Насти до странного дома как бы «на грани миров», – и сам сюжет здесь абсолютно, если угодно, пропповские. Однако это просто необходимый каркас и к тому же красивый декоративный элемент; фолк внутри и снаружи. На деле мистическое «Пятно» – глубокий социальнопсихологический текст, сделанный с уважением к читательскому интересу. В том плане, что подтексты глубоки, как мутный омут, но плавать в нем ой как приятно! Даже когда начинаешь тонуть.

Мир хтонической России в повести собирателен и, что важнее, мифологизирован. Все здесь, в главных традициях магического реализма, зыбко и текуче, реальность непостоянна: не просто так уже на первых страницах Насте кажется, что ее руки чернеют, как у Пятна, – это задает тон всему дальнейшему повествованию, держащемуся на границе не только миров жизни и смерти, но и состояний «было на самом деле» и «показалось, почудилось, от поехавшей крыши померещилось». Пользуясь всей этой жанровой красотой, Анна Пестерева прежде всего рассуждает о социуме и его влиянии на нас. «Пятно» – текст о попытке сбежать из герметичного пространства, этого самого замкнутого социума, который, как ловушки в старых приключенческих фильмах, все сжимается и сжимается, норовя раздавить: от маленького городка до четырех стен избы, и дальше, дальше, дальше – обойдемся без спойлеров. И так до тех пор, пока, возможно, по-оруэлловски уже не проникнет внутрь нас самих, не раздавит и не переломит наше «я», не подавит любой бунт. Так что делать: сбежать или поддаться? Вопрос воистину антиутопический, просто Анна Пестерева переносит его в иной жанр и иные реалии. И там он отзывается на удивление новыми смыслами.

Но, помимо прочего, «Пятно» – огромная повесть-зеркало референсов, отсылок, аллюзий. От «Короля и шута» до «Дома, в котором», от магического сюрреализма Евгений Некрасовой до сцен в духе Эдгара Алана По и Хичкока. Только в случае Анны Пестеревой никто не кричит «Невермор, невермор!». Только методично повторяет: не выноси из избы. Не выноси из избы. Не выноси из избы…

Все началось почти сотню лет назад, когда некто по имени Джек очнулся в чужом доме без головы, зато с особенной, горящей синим пламенем свечой. Тогда Джек познакомился с Розой, которая рассказала ему о многом, в том числе о языческих праздниках Колеса Года (Самайн, Мабон, Йоль, Ламмас и другие). Теперь же безголовый Джек, носящий причудливые наряды и тыкву вместо головы – воплощение Самайна и живой символ города Самайнтауна, где никогда не кончается осень, а населяют его странные существа, не-люди: от вуду-колдунов до вампиров. Вот, например, друзья Джека: русалка-инвалид, поверившая старой ведьме, получившая ноги вместо хвоста, но не научившаяся ими пользоваться; королева фей, соблазняющая мужчин; вампир, боящийся вида крови. Отличная компания, не так ли? Но однажды в городе, и так полном странностей, начинают происходить вещи из ряда вон: какие-то непонятные убийства, лихорадка, а потом… а потом в городе появляется Ламмас, воплощение летнего праздника. И что-то вынюхивает. Расспрашивает об изначальной свечке, которую хранит Джек… Лжет ли незваный гость или правда готов дать ответ на главный вопрос: кто такой Джек на самом деле?

Новый роман Анастасии Гор – это прежде всего гимн Самайну и, собственно, самому Самайнтауну, который здесь становится не просто основной локацией, но центральной смысловой единицей текста. Город этот автор бережно собрала из всевозможных проявлений хеллоуиновской поры в поп-культуре – от музыки до игрушек, – по сути овеществив праздник и все с ним связанное; неуловимо готический, Самайнтаун – прежде всего яркий Диснейленд, предлагающий развлечение и верование на любой вкус. Его любят туристы и обожают местные. Это не страшная «Сонная лощина», которую все обходят стороной, – наоборот, точка всеобщего притяжения, этакая улучшенная и модернизированная версия городка из «Кошмара перед Рождеством» Тима Бертона. Как там в песне из этого мультфильма? «Город дрим, город дым – под названием Хеллоуин!» Самайнтаун Анастасии Гор, однако, пространство отчасти еще и сакральное – у него есть определенное предназначение и таинственная история появления, которая от читателя тщательно скрывается.

Впрочем, скрывается здесь много чего – и это основной писательский прием, превращающий книгу в настоящий пейдж-тернер, стоящий рядом с «Ночью в тоскливом Октябре» Желязны или недавним «Мистером Вечным Кануном» Владимира Торина и Олега Яковлева. Перед читателем действительно умело закрученный детектив с обаятельными и харизматичными персонажами, где с каждой страницей – а их тут прилично – сюжет закручивается все сильнее и сильнее. К тому же Анастасия Гор работает сразу в нескольких временных пластах, чередуя события настоящего то с сорокалетним, то со столетним прошлым, автор путает читателя, уводит от основного повествования, зато помогает восстановить прогалы в знании: о природе Джека и Самайнтауна, не говоря уж о предыстории второстепенных героев. В конце все разрозненные эпизоды-флешбэки встают на свои места. Нужно просто прочитать до конца, чтобы события сложились в целую сагу. Камерная история о волшебном городке и его жителях оказывается здесь чем-то много большим. В «Самайнтауне» ощутим совершенно иной подход Анастасии Гор – в сравнении с другими ее книгами – к языку, сюжетостроению, психологизму героев и работе с подтекстами, в числе которых и большое количество аллюзии. Итого получается история о чувстве вины, предназначении и утратах, которые каждый переносит по-своему, но не каждый умеет принять и двинуться дальше. Для таких в мире Анастасии Гор не остается будущего. «Самайнтаун» – увлекательнейший роман, сочетающий и психологическую прозу, и мистический детектив, да к тому же встающий в условный канон «хеллоуиновских текстов» как влитой. И пусть читателей не пугает объем – это одна из редких книг, где он незаметен. И критически необходим.

Новая оптика на эпоху 1812 года – всегда большая радость, ведь толстовский взгляд буквально въелся в голову читателей, даже если «Войну и мир» последний раз они брали в руки в школе. В книге Дарьи Раскиной реальность альтернативна. Наравне с обычной Россией существует Россия Потусторонняя – государство мертвых, где, впрочем, царят примерно те же нравы; только живут там усопшие, бесы и герои фольклора. Недавно там отгремела гражданская война. Россия «живая» озабочена борьбой с Наполеоном. Петр Волконский отправляется к новоиспеченной императрице Потусторонней России с посланием от императора, но оказывается впутан в череду интриг и приключений. К тому же он узнает, что его сестра Александра, воевавшая под видом мужчины, погибла и попала в гвардию Кащея. Тот, побежденный в недавней гражданской войне, хочет взять реванш… А Александра – вернуться к брату и жизни.

«Война и потусторонний мир» – то, что называют большой литературой на жанровой платформе: фантастическое допущение (альтернативная эпоха) здесь неразрывно сопряжено с авторскими размышлениями, которые, безусловно, переплетаются с толстовской философией. Перед читателем роман прежде всего о семейных отношениях и разрушительной силе войны – хоть в потустороннем, хоть в реальном мире. Это переосмысление «Войны и мира» намеренно лишено толстовского размаха – масштаб событий здесь сужен: все для того, чтобы сильнее акцентировать внимание на сюжетных линиях двух главных героев, Петра и Александры Волконских. Укорененная в толстовском контексте, это книга, однако, заигрывает и с канонами русской литературы XVIII–XIX веков – здесь есть оммажи и «Пиковой даме», и «Бедной Лизу», и «Хозяйке Медной горы», а бал в потустороннем мире – буквально на первых страницах – напоминает смесь роскошных празднеств Толстого и булгаковского бала у Сатаны. Иными словами, перед читателями – зеркало, в котором отражаются как герои классики, так и сказочные персонажи: переосмысленные соловьи-разбойники, Кащей и Баба-яга. Притом последние весьма свежо переосмыслены и адаптированы под дух эпохи.

Такую игру с «Войной и миром» легко превратить в цветастый балаган и глупую пародию, но Дарья Раскина относится к первоисточнику с должным уважением. Надо сказать, что этот роман – не столько оммаж Толстому, сколько поиск новой оптики на описываемые им события, попытка показать эпоху Наполеоновских войн с помощью иных писательских инструментов. Все здесь – от потустороннего царства и сюжета-квеста до отсылок и зеркальности повествования (Петр и Саша как бы одновременно преодолевают путь в разные стороны) – просто необходимые автору декорации, на фоне которых можно неспешно пофилософствовать и показать личностный рост персонажей, не слишком играя в кэмпболовский «путь героя» (хотя в романе тоже много архетипичных образов и деталей). Как итог, получается весьма плотный и не чересчур стилизованный текст, где автор не гонится за излишней динамикой: делает упор прежде всего на литературной игре и развитии характеров персонажей. С ними читатель еще встретится в продолжении – ведь беды Потусторонней России только начинаются.

«С большой силой приходит большая ответственность» – это, конечно, цитата не из нового романа Катерины Ромм, но для его краткого описания она идеально подходит. Весь сюжет – это постепенное принятие главного героиней, пятнадцатилетней Вендой, которую дядюшка ни с того ни с сего сделал наследницей престола, этой аксиомы. Роман построен как роуд-муви, где Венда постепенно находит попутчиков, влюбляется, продолжает путешествие и вляпывается в неприятности: то серьезно заболевает, то подставляет обретенных друзей – не со зла, просто у определенных аристократов свои воззрения на идеальных наследников престола. И они Венду тоже ищут. Получается классический сюжет о поиске себя, где дорога – это одновременно и центральный сюжетный элемент (дорога, надо заметить, закольцована), и метафора психологического пути героини. К концу «По краю земли» Венда уже не та наивная девушка, которую читатель встречает в ее день рождения, а будущая королева, вынашивающая глобальные политические планы – они изменят мир. И, собственно, приведут к тому, что два государства, Флора и Ориендейл, объединятся в единый Флориендейл. События этой книги происходят за много лет до дебютного романа Катерины Ромм «Одна из них». Впрочем, книги читаются совершенно автономно.

Путешествие, в которое автор предлагает отправиться читателю, в высшей мере увлекательно. Во-первых, за счет запоминающихся и архетипичных – в лучшем смысле – персонажей-спутников, а во-вторых, за счет авторского умения создать особую атмосферу через пейзажи, цвета, вкусы, запахи; для фэнтези, которое почти всегда построено на определенных, скажем, сюжетных заготовках, это всегда особенно важно. Более того, «По краю земли» – классический пример грамотно сделанного романа взросления, где все и вся влияет на главную героиню, она – центральный магнит истории; даже сомнения ее молодого человека или тяжелые травмы другого спутника важны не сами по себе, а в восприятии Венды – они влияют на нее, заставляют измениться, повзрослеть. Единственное, чем книга уступает предыдущему роману писательницы, – отсутствием харизматичного злодея. Здесь он, конечно, интересно прописан, но меркнет по сравнению с диктатором «Одной из них». А в романе взросления хороший антагонист – на вес золота. И иногда он чуть ли не важнее группы центральных персонажей.

Этот мультимедийный проект, как истинный предвестник апокалипсиса, проникает всюду: центральная его часть – роман от четырех авторов, к которому прилагается оригинальный саундтрек, комикс и аудиокнига. Писатели задаются вопросом: как могли бы выглядеть всадники, известные по «Откровению Иоанна Богослова» и давно ставшие важной частью поп-культуры, в современности? Более того – в современной Москве! Один из них оказался писателем, другой – суровым байкером, третий – азартным игроком, а четвертый – сотрудником скорой помощи. Некоторые, правда, забыли о своей истиной сути. Но есть та, которая решает напомнить им и созвать вновь. Имя ей – Лилит. Можно ли верить ее обещаниям?

«Всадники» – кросс-жанровый текст, вбирающий в себя одновременно черты и городского фэнтези, и остросоциальной прозы, и триллера, и гримдарка. Четыре центральных блока повествования – история каждого из всадников – здесь написаны по-разному: каждый из авторов по-своему работает со стилистикой и сюжетом, кому-то лучше удаются метафоры, кому-то – диалоги, и задача читателя – угадать, кто из четырех писателей скрывается за личиной того или иного всадника. Впрочем, это лишь бонус. Все части плотно связаны между собой – даже на уровне деталей! – сшиты сквозной сюжетной линией и загадочными приглашениями, которые оставляет героям Лилит. Понять, к чему все стремится, можно, просто взглянув на оглавление. Последняя часть романа так и называется – «Апокалипсис». Так что, по сути, «Всадники» – романэсхатология, постепенно подготавливающий почву для разрушительных событий. Да только кого они разрушат раньше – мир или героев?

Концептуально текст похож на сериал «Сверхъестественное», ведь основан на той же формуле – переложить библейские сюжеты на современный лад, сделать персонажей христианского легендариума частью реального мира. Авторы, безусловно (это ощущается по тексту), получают огромное удовольствие от такого рода экспериментов и открывшихся возможностей, однако не останавливаются на одних только играх. За текстом, полным отсылок как к реальным историческим событиям, так и к миру выдуманному – от мифологии до кино и литературы, – кроются рассуждения на философско-социальные темы. Поданы они, однако, не в лоб. Этот роман прежде всего игровой, похожий на пещеру ужаса из парка аттракционов – пугающий, но завораживающий и вызывающий привыкание. Единственное, чего тексту сильно не хватает, – это более проработанного бэкграунда персонажей, здесь он дан только в небольших интерлюдиях-флешбэках. Как итог, «Всадники», несмотря на некоторые стилистические недочеты, – необычный роман-эксперимент (шире – проект), сводящийся к попытке в конце концов представить и воссоздать идеальный мир счастливого будущего – и разочароваться в нем.

«Аванса от сдачи квартиры и денег с роялти хватило, чтобы снять на месяц квартиру где-то в Люберцах, которые по переезде оказались первым негритянским гетто в России. К такому жизнь Эдуарда не готовила. В первую же ночь под окнами дома разразилась массовая драка между африканцами и кавказцами. В ход шли ножи, биты, перцовые баллончики и деревянные палеты от коробок с бананами. Кто-то громко кричал “fuck”, кто-то вопил от боли, был слышен звук бьющегося стекла. Полиция приезжать не торопилась. Наутро в новостях сказали, что в случившемся виноваты скинхеды, а на выходе из подъезда огромный страшный негр со шрамом под глазом улыбнулся Желтухину золотыми зубами и предложил купить косяк. Эдуард тоже улыбнулся, вежливо отказался и пообещал себе, что переедет из Люберец, как только найдет работу».

Все началось с того, что в поместье «Темные Тисы» погиб старый хозяин, рьяно изучающий магию. Его дочь, Альма – он всегда мечтал о сыне, ведь магию могут изучать только мужчины, – по правилам не может унаследовать «Темные Тисы», а потому решается на авантюру. Внезапно узнав чересчур много правды о прошлом семьи, героиня отправляется в мужской магический клуб «Абельвиро», ведь она сама хочет изучать магию. Говорите, правила? Что же – любые правила при желании всегда можно сломать. Но дорога будет не такой простой: Альму, а вместе с ней и читателей, ждут таинственные убийства, кельтские сущности, джентльмены-снобы, еще больше семейных тайн и… важная реликвия – сломанный серебряный колокольчик. Связанный, само собой, с магией. Загадок больше, чем ответов.

«Магические изыскания» написаны в лучших традициях приключенческого романа: здесь есть и героиня, постоянно впутывающаяся в передряги, и «дальняя дорога», и таинственные личности, этакие серые кардиналы, и дух авантюризма – подслушивания, подглядывания, вынюхивание и, в конце концов, желание достичь вполне благородной цели. Альма, по сути, бросает вызов всего обществу – она, выражаясь терминами Гумилева, пассионарий типа Филеаса Фога, который, пусть остальным так и не кажется, потихоньку меняет мир одними только своими действиями и стремлениями. При этом роман Юлии Лялиной остается камерной историей, сосредоточенной вокруг главной героини и ее семьи. Все социальное и политическое здесь просто общий фон, и это идет книге только на пользу, ведь – вновь вернемся к приключенческим канонам – фокус сохраняется именно на пути главной героини и всех ее злоключениях, читатель не теряется в ворохе ненужных подробностей.

Ненавязчиво стилизованный, этот текст, безусловно, напоминает уже классику современного фэнтези – «Джонатана Стренджа и мистера Норрелла» Сюзанны Кларк. Но это – не единственная возникающая ассоциация. Диалоги, поведение героев и стилистика Юлии Лялиной местами абсолютно уайльдовские. Ближе ко второй половине – к событиям, связанным с одним убийством, – текст и вовсе будто превращается в роман Агаты Кристи, где вот-вот да появится мисс Марпл или Эркюль Пуаро. Все это задает особую – и абсолютно необходимую – атмосферу этакой английскости текста. И это – важный инструмент в руках Юлии Лялиной. Совмещая популярную в последние годы кельтскую мифологию, харизматичную героиню-пассионария и дух английских романов, автор создает увлекательный и читающийся на одном дыхании роман, который, по сути, становится метафорой очень характерного для нашего мира «явления». «Магические взыскания» – книга о женщинах-первопроходцах в науке, только в фэнтезийном сеттинге. И, как ни печально, даже в альтернативном мире им приходится сталкиваться все с теми же проблемами и предрассудками.

«Кого-то чрезмерная восторженность отвращает. Кого-то – воодушевляет. Читатели “Вестника Волшебства” в большинстве своем были из вторых, а вот Альма едва не оказалась в числе первых: слишком уж высокопарным, слишком приторным было описание деяний господина Уилкомби, самого господина Уилкомби, ну и присутствовавших членов клуба заодно. Автор репортажа – опять господин Рондо, ну разумеется, – раздувал из мухи слона без всяких увеличивающих заклинаний. Было бы из чего делать столько шума: господин Уилкомби всего-навсего соорудил одноразовое гадательное приспособление, умевшее делать выбор лишь между “да” и “нет”…

Слав любит рисовать граффити, иногда совершенно не обращая внимания на то, что это незаконно. За одно из таких художеств его забирают в полицейский участок. Вскоре отпускают домой – но не тут-то было! В наказание отец отправляет Слава на все лето к бабушке, в деревню Воронье Гнездо. И поначалу это даже не кажется особой пыткой – у бабули оказывается уютно, хоть и надо помогать по дому.

Да только слишком быстро начинает твориться чертовщина: в бане пропадают люди, в лесу звучат странные голоса… Слав узнает, что на деревне лежит проклятье, о котором все дети, вырастая, забывают; потом находит таинственные дневники одного старика – и решает разгадать эту тайну окончательно.

«Воронье Гнездо» – подростковое приключение с элементами триллера и детектива, местами напоминающее сериал «Гравити Фолз», где за основу, правда, взят фольклор и жуткие истории о банниках, лесных духах и мертвецах. Главному герою, а вместе с ним и читателю предстоит собрать все рассыпанные автором подсказки, не раз вляпаться в ужасающие ситуации и даже порыть могилы, чтобы наконец открыть правду о Вороньем Гнезде и не застрять здесь навечно. Роман Марики Макей невероятно бодрый: одно событие здесь сменяется другим, а завязка ждет читателя уже на двадцатой странице – заскучать с этой книгой невозможно. Чем-то она, кстати, похожа и на романы Татьяны Мастрюковой. Правда, «Воронье Гнездо» – не фолк-хоррор, а скорее триллер, где автор обращается к образам из легенд, сказок, баек и органично встраивает их в сюжет. Помимо прочего, книга Макей – роман взросления, где, оказавшись один на один с паранормальным в замкнутом пространстве, герой должен пройти «инициацию» и кардинально измениться, заодно поменяв тех, кто рядом. Более того, все «проклятья» здесь так или иначе связаны с социальной проблематикой и личными трагедиями некоторых персонажей. А вот как конкретно – читатель узнает в конце этой книги и далее, ведь «Воронье Гнездо» – первая часть серии.

Переиздание сборника рассказов Салмана Рушди, без преувеличения одного из главного прозаиков современности, похоже на набор пестрых цветных стеклышек, которые при первом рассмотрении никак не связаны с друг другом. Но стоит отойти назад, дочитать до конца, и все складывается в единую картинку. Притча о продаже волшебных башмачков в мифологизированной копии современного мира здесь соседствует с рассказом о влюбившемся шулере, рядом с ним читателя поджидает полуфантастическая история о кражах и проклятиях, а к ней впритык оказывается умело стилизованная сатира на «Гамлета». Однако все значительно небольшие по объему рассказы, как всегда у Рушди, подводятся под общий знаменатель: это рассуждения о современной культуре и об эмиграции как неотъемлемой ее части; шире – истории о поиске дома. Умело жонглируя словами, образами и метафорами, сочетая трагическое и комическое, Рушди вновь и вновь – а все тексты сборника написаны в разное время, – доказывает, что он не просто писатель, а чародей, умеющий заколдовать слова, а через них – читателя. Сам он, рационалист и атеист, с этим утверждением наверняка бы поспорил. Но что же – все колдуны так делают.

«Они все были издалека – обычно он выяснял, кто откуда приехал, прежде чем подходил к этому моменту, а потом уже говорил смело, нисколько не боясь, что она рискнет во второй раз проделать такой путь в сотни миль. Женщина, довольная, отправлялась обратно в свой Лалукет или Саргодху, где начинала собирать вещи, а потом, конечно, догадывалась, что Мухаммед Али мошенник, но время было потеряно, и уже ничего нельзя было сделать. Жизнь, она тяжелая у всех, а старику остается только идти на хитрость. Мухаммед Али ничуть не страдал сочувствием к вторничным женщинам».

Подарочное издание дебютного романа Татьяны Мастрюковой – красивый арт-проект в оформлении необычного молодого художника под псевдонимом Енов, стилистика которого прекрасно передает все напряжение текста, подчеркивает творящуюся в деревне Анцыбаловке – центральной локации книги – чертовщину. Сейчас Татьяна Мастрюкова – звезда подростковых фолк-хорроров, пугающих порой и взрослых, но именно с «Болотницы» когда-то все только начиналось.

«Болотница» – классический герметичный детектив, в то же время скрещенный с герметичным же хоррором. В деревне, куда герои-подростки приехали на лето, происходят паранормальные вещи, однако в них никто не верит. И это не истории из разряда «гроб на колесиках» – тут пропадают люди. Персонажам предстоит не только разобраться в происходящем и, насколько возможно, приблизиться к разгадке тайны этого проклятого места, но и доказать это взрослым – последнее, как известно, почти всегда невозможно. Татьяна Мастрюкова восхитительно работает с фольклором, органично и постепенно вплетая его в текст – так, что читатель «копает» информацию о всех духах и чудищах параллельно с главными героями, отчего усиливается эффект сопричастия. Да и в целом «усиление» – хорошее слово, чтобы описать творчество писательницы. Ощущение ужаса усилено здесь ритмикой текста и ненадежным рассказчиком, ощущение одиночества и полнейшего отчуждения от реального мира – с помощью уже упомянутой герметичности и практически полного безразличия взрослых, а интрига – благодаря найденным дневникам (с первого раза не очень понятным) и перевернутой композиции. Текст начинается с очень туманной, в общих чертах рассказанной завязки. Никаких спойлеров, нет; только крючки, на которые читатель не может не клюнуть.

Подарочное издание «Болотницы» – отличная возможность для старых читателей насладиться полиграфической красотой, а для новых – открыть пугающие, умело сделанные, увлекательные и, несмотря на весь фолк, современные миры Татьяны Мастрюковой, герои которых, кстати, порой пересекаются от книги к книге. А вот к добру это или к худу – ведь все паранормальное заразительно, – покажет только время.

Литературный критик. Родилась в Москве, окончила Московский педагогический государственный университет. Автор ряда публикаций в толстых литературных журналах о современной российской и зарубежной прозе. Руководила PR-отделом издательства «Вагриус», работала бренд-менеджером «Редакции Елены Шубиной». Главный редактор издательства «Альпина. Проза».

Иногда определение «важная книга» несет в себе и положительные, и отрицательные коннотации, потому что художественной книге мало поднять актуальную и наболевшую проблему: КАК написано имеет не меньшее значение, чем О ЧЕМ. Роман Гаэль Ноан в переводе Д. Савосина – тот случай, когда важность темы не нивелирует художественных достоинств. Историческая память, коллективная вина, опыт Второй мировой войны и преступлений нацистов – темы в литературе по понятным причинам важные и заметные. И потому особенно важно найти новый ракурс, верную интонацию, интересный поворот.

Героиня романа «Бюро расследования судеб» Ирен живет в городе Бад-Арользен в Германии уже четверть века, но ее до сих пор считают иностранкой: инаковость по рождению, «отдельность» героини подчеркивается сразу – и дополняется образ местом ее работы, в которую она убегает от своего одиночества. Она работает в архивном бюро, Международной службе розыска, и выполняет задание, которое становится ее жизненной миссией: вернуть вещи бывших узников концентрационных лагерей их родственникам. Держа в руках эти вещи, среди которых, например, тряпичная кукла Пьеро или вышитый платок, она обращается к личным историям, общая страшная трагедия прошлого для нее персонифицируется, становится личным делом. С каждым днем Ирен все больше убеждается в том, что все душевные шрамы, которые она получает, узнавая о трагедиях и кошмарах, не напрасны, она занимается не просто расследованием, но восстановлением семейных историй и человеческих судеб. Это роман о памяти и идентичности: героиня помогает потомкам узнать потерянные истории родных людей; о вине и возможности (или невозможности) искупления: помимо личных дел узников, она изучает и документы нацистских служащих; об этических границах вмешательства в семейные дела даже с самыми благородными целями. Героиня каждый день ездит на работу через дикий лес, чувствуя себя частью этой первобытной силы. Этот повторяющийся эпизод становится центральной метафорой текста – прорваться через бурелом к свету, знанию, ясности, даже если порой это весьма непросто.

Тот факт, что Алексей Семихатов – рок-звезда от теоретической физики, давно ни для кого не секрет. Его лекции собирают едва ли не стадионы, а онлайн-эфиры набирают миллионы просмотров. «Эффект Семихатова» поразителен: когда даже самый ярко выраженный гуманитарий слушает его лекцию или читает книгу, он абсолютно убежден, что все понял и теперь готов даже принять участие в олимпийских играх по квантовой механике. Конечно, спустя некоторое время иллюзия этой глубины понимания несколько рассеивается и приходит осознание ограниченности собственных возможностей, однако те мгновения, когда тебе кажется, что ты все постиг, поистине бесценны. «Сто лет недосказанности» – новая книга ученого и популяризатора науки, обращенная к максимально широкой аудитории. Эссе написаны увлекательно, кратко, но понятно, и сопровождаются милым и наглядным иллюстративным материалом. Квантовая механика разработана для описания мельчайших частиц – квантовых объектов – и лежит в основе многих современных технологий. Однако при всей глубине исследований в этой области до сих пор не вполне понятно, как именно квантовая механика достигает такого уровня точности. Квантовая механика показывает, что объекты могут находиться в нескольких состояниях одновременно. Это приводит к феномену, известному как «квантовая запутанность», которая играет ключевую роль в понимании квантового мира.

Квантовые явления – фундамент всего сущего (от происходящих на солнце процессов и взаимодействия света с веществом до обеспечения возможности существования атомов), но при этом квантовые объекты не похожи ни на волны, ни на атомы и существуют по своим правилам. Объяснить доступным языком эти правила и есть цель этой книги. Алексей Семихатов описывает квантовую механику как уникальную в своей точности область науки, которая неизбежно порождает философские вопросы и разнообразные интерпретации.

Новелла, которую Гюнтер Грасс писал как вставную главу в знаменитую «Луковицу памяти», в итоге не вошла в основной текст мемуарной книги и вообще не была опубликована при жизни писателя. Только после его смерти законченный и даже сопровождающийся прекрасной и такой узнаваемой авторской графикой текст был найден в его бумагах и опубликован сначала в Германии, а теперь, спустя годы, и в России – в переводе Петра Абрамова. Когда-то Умберто Эко спросили, с какой женщиной из истории искусства он хотел бы поужинать, и он назвал Уту фон Наумбург. Имя это не слишком знакомо широкому русскоязычному читателю, однако в немецком (а пожалуй, и шире – в европейском) сознании оно рождает цепочку ассоциаций. Рассказчик этой истории, нобелевский лауреат Гюнтер Грасс (никаких совпадений и попыток спрятаться за своего героя, перед нами писатель собственной персоной, с подлинными фактами биографии и женой Утой), чувствует то же, что его итальянский коллега. Во время писательского тура по ГДР в конце 1980-х годов Грасс встречает ее, самую красивую женщину Средневековья, с одиннадцатью другими фигурами-донаторами в Наумбургском соборе. Эти статуи признаны шедеврами готической скульптуры, это первая портретная галерея в средневековой Европе. Впечатлившись увиденным, писатель решается на творческий эксперимент: за письменным столом на бумаге он приглашает всех тех, по чьему подобию художник создал в XIII веке эти реалистичные скульптуры, отобедать в его саду. Особенно ему нравится девушка, которая была моделью для Уты. Этот образ настолько прочно оседает в его сознании, что в конце концов он воплощается в виде живой скульптуры, которая предстает перед ним на площадях Кельна, Милана или Франкфурта. Рассказчик влюбляется в нее так сильно, что следит за ней повсюду и в конце концов даже позволяет использовать себя для выполнения весьма рискованного поручения. Прекрасный образец поздней прозы немецкого классика: краткий, сюжетный, емкий – и с фирменной грассовской языковой игрой, которую удалось передать переводчику.

«Бездна святого Себастьяна» – это гротескная и ироничная книга Марка Хабера о двух искусствоведах и их одержимости картиной Хуго Беккенбауэра «Бездна святого Себастьяна». Один из исследователей получает письмо от старого друга и коллеги, Шмидта, сообщающего о своей приближающейся смерти и необходимости срочно встретиться в Берлине.

Ученые познакомились в колледже Раскина в Оксфорде и были одержимы искусством Раннего Возрождения, особенно голландским маньеризмом и картиной Беккенбауэра. И – шире – сложной судьбой и трагической смертью художника. Их совместные исследования фактически привели к открытию и популяризации полотна – благодаря этому коллеги получили признание в мире искусствоведения, однако однажды по вине повествователя их отношения разладились. Марк Хабер исследует феномен дружбы как соперничества, одержимости и общего дела: банальная истина «все люди разные» благодаря авторской иронии и интересной теме искусства перестает быть банальной. Шмидт – консерватор, он критически относится к современному искусству, все, что создано после начала XX века, воспринимается им как мусор и поделка. Повествователь придерживается более широких взглядов, и в письме Шмидт его за это критикует – а заодно делает намек на то, что расшифровал таинственную аббревиатуру WFG на картине «Бездна святого Себастьяна». Проблема нераскрытых исследователями тайн и их влияния на судьбы ученых – еще одна тема, которая звучит в этом тексте.

Название «Реальная жизнь», пожалуй, как нельзя лучше отражает содержание книги. Во взрослой жизни каждый человек сталкивается со сложным выбором между предназначением и счастьем, крушением надежд, трудностями общения и лавирования между личными границами близких людей. Двадцатичетырехлетняя Анна учится в консерватории, а по вечерам поет в маленьком баре. Здесь она и встречает более зрелого и гораздо более успешного Макса. То, что начинается с не самого приятного смолл-тока за барной стойкой, неожиданно получает продолжение. Герои обсуждают жизнь и интересы друг друга, но Макс остается для Анны некоторой загадкой, что, разумеется, не может не вызвать интерес и привязанность. Первое романтическое очарование довольно быстро сменяется повседневностью с ее непростыми вызовами и задачами: большая сцена плохо монтируется с личной жизнью, которая к тому же едва ли может перерасти в семейную, да и дело Макса требует все его внимание. Оказывается, что отношения, которые по идее должны быть тылом и отдушиной, все более походят на отягчающее обстоятельство…