Родилась и живет в Москве. Поэт, прозаик, литературный обозреватель. Соавтор текстов группы «Мельница». Автор и продюсер литературных проектов.

…Или не отвечай, мне нет дела до твоего ответа, все равно тебе водить отсюда и до самого лета, туки-туки, салочки, прятки, качели и карусели, отпусти меня в лес, дай мне уйти, все цветы твои мне давно надоели. Или не отвечай, только можно сразу ответить, что ты мне никогда не ответишь, это же просто? Ну конечно глупо, а разве было мудро с тобою садиться играть в наперстки? Говорила мне бабушка – не водись с такими, будь похитрее, не смотри в глаза и со двора не ходи. Но мне было скучно – а теперь зато вот как весело, покатилось яблочко по крылечку, тебе водить.

Или не отвечай! Удалить диалог, заблокировать абонента. Вот же сказка – даже если я не играю, я все еще жду твоего ответа. Кто стучал мне в спину, в дверь, в окно, через реки, моря, леса, океаны, каналы. На колу мочало, на кону – ничего никому, начинай сказку сначала.

Или не отвечай. По привету и ждать ответа, как соловью лета. Кто водил – отвадил, уже и крыльца того, и царства тридесятого нету. Не пиши-пиши, не играй-играй, против знатоков играли и не угадали, остались одни вопросы. Отвечает молчание, отвечает ветер в поле, а нас и свистать-то поздно.

Автор рассказов и повестей, публицист. Родилась в самом индустриальном городе Сибири – Новокузнецке. С отличием окончила факультет русского языка и литературы. Всю жизнь работает со словом: редактирует, пишет, преподает. Лауреат конкурса «Поэзия русского слова» и всероссийского литературного форума «Осиянное слово». Финалист Международной молодежной премии «Восхождение», XII Всероссийского фестиваля-конкурса «Хрустальный родник» и конкурса «Северная звезда» (2022). Вошла в лонг-лист премии имени В. П. Крапивина (2023).

Живет в Подмосковье. Автор книги «Не поехать ли нам за счастием?».

К языку Таси прищепили датчик. Временами медсестра снимала его и протирала язык влажным бинтом. Зоя видела запекшиеся отметины от прищепки и закрывала глаза. «Не могу, не могу, не могу». «Теперь могу», – открывала. Нельзя спрятаться, исчезнуть, хотя очень хочется. Она должна быть с Тасей. Но как объяснить это телу? Собственное тело Зоя давно не чувствовала. Как перегретая техника, оно барахлило и временами на секунду отключалось. Тогда Зое было прохладно – дуло из того января.

Время после январских праздников самое противное. Новогоднее настроение, салаты, фильмы про «дух Рождества» в прошлом. Елка разобрана, холодильник пустой, а впереди вечная зима. В выходной надо хоть за продуктами сходить. Зоя вжимала голову в шарфы-капюшоны. Болезненносерый день совсем стух – вечер. По улицам торопились – скорее в подъезд – такие же насупленные люди, к дверям жалась собака. В магазине тяжело стоять в очереди в кассу. Зоя от души набрала вкусностей, сейчас включит сериал – и гори оно все огнем. Опять серая улица, замерзшие люди, собака. Какая-то слишком маленькая.

Наконец разглядела – к подъездной двери жался щенок. «Зашибут ведь дверью, ну. Потерялся, наверное. Ничего, в собачий чат кто-нибудь фото скинет, владелец прибежит».

Квартира пустая, пыльная – сил делать уборку нет. Вздохнув, Зоя разложила лакомства на столе, открыла ноутбук. Хотела удобно устроиться, но что-то мешало. «Забрали, нет?» Выглянула в окно. Пес сжался в клубок и, кажется, спал. Невольно перевела взгляд на термометр. Минус двадцать три.

Сериал был на английском, и Зоя все время перематывала в начало, по рассеянности не расслышав половину реплик. И потом каждые пять минут вставала, отвлекалась посмотреть, как там щенок. К ночи не выдержала. Плюнув на сериал, накинула пуховик на пижаму и спустилась во двор.

– Пошли домой!

Щенок упирался, пугался подъезда, но не огрызнулся ни разу, не пытался цапнуть Зою, которой без поводка и ошейника пришлось нелегко. В лифте дрожал крупно и искал пути бегства, но было поздно.

Пил жадно. Точнее, пила – девчонка. Терьеристая девчонка, со смешной бородкой и завитком на хвосте. Хотя и овчарка по генам пробежалась – уши стоячие, окрас – черный с желтым.

– Ты отдыхай, завтра найдем твоих родителей непутевых.

Щенок послушно завалился на плед и уснул. Когда проходила мимо, вскакивал, испуганно озирался и скалился, готовый в любой момент бороться за жизнь. Но, завидев человека, снова падал без сил на подстилку и тут же засыпал, дергая лапой.

– Спи, спи…

Самой Зое не спалось, хотя впервые за долгое время в душе поселилось что-то кроме тоски, тревоги и усталости. Что-то детское, озорное приятно пощипывало изнутри. Зоя даже улыбнулась, стараясь не шуметь, не вертеться, чтобы не спугнуть псового сна. И в то же время чутко вслушивалась – спит? Не надо ли чего?

– Что глаза-то такие красные? – спрашивал ветеринар.

Зоя пожимала плечами.

– Наверное, из-за консервов. У меня ничего не было – покормить.

– Так, консервы больше не даем. Держите антигистамин.

Щенок послушно лопал все, что давали, лишь бы поесть.

– Молодец! – хвалил его врач.

– Можно у вас объявление повесить? Она ведь потерялась, наверное.

– Можно-то оно можно… Думаете, потерялась? Смотрите, подшерсток какой плотный. На улице жила.

Щенок неуклюже примостился на смотровом столе. Из густой черной шерсти торчали клочки.

– Как же ты в такой холод на улице жила, а? Рассказывай, где твой дом!

В ответ щенок принялся чесать лапой ухо.

– Большая вырастет, – заключил врач, помяв лапу и оценив ее величину.

Зоя не раз слышала модные собачьи клички на улице. Во дворе жили Йеннифер, Лексус, Цезарь и Бритни. Но когда смотрела на найденного щенка, не могла представить, чтобы назвать ее какой-нибудь Вирджинией или Рокси.

– Да ты же Тася!

Щенок не сопротивлялся, но и не ласкался. Зоя была для него непредсказуемым двуногим, которое может покормить, но вдруг пнет? Поэтому Тася держалась выданного пледа без команды «место».

Зоя разместила объявления в соцсетях и расклеила на столбах. Зимний ветер полоскал листы. Найденыша никто не искал.

– Конечно, кому такой нужен! – сказала как-то соседка, грузная тетя Галя, когда обнаружила Зою с новым квартирантом на лестничной площадке.

«Какой – такой?» Зое казалось, щенок настолько красивый, что просто не может быть обычной дворняжкой, прибившейся во двор из промзоны.

«Подкинули», – решила Зоя и дала объявление о пристройстве собаки в добрые руки.

Звонил мужик, отвечал на вопросы коротко и грубо, звонила девица взять игрушку трехлетнему ребенку, потом какие-то сидельцы.

«Ну, куда мне, ну? – оглядывала Зоя свою клетушку-однушку. – А если и правда крупная вырастет? Это ж гулять. Кормить».

В детстве Зоя страстно мечтала о питомце, но когда то было. Сейчас она понимала маму – слишком большая ответственность, а как ее брать, если Зоя едва со своей жизнью справляется, не то что с чужой? Да и вообще, последнее время все наперекосяк: пару недель назад съехал Лешка. Точнее, сбежал. Пока Зоя не нашла щенка, была занята только одним – самокопанием. Теперь долбящая мозг мысль «Да что со мной не так?» затерлась, сместилась из пульсирующих висков куда-то в затылок, на потом.

«Я не справлюсь», – говорила Зоя, но, вопреки этим словам, справлялась отлично. Тася не вставала в шесть утра, терпеливо ждала, пока хозяйка разлепит глаза – не раньше девяти, удаленная работа позволяла вставать не слишком рано. Быстро, почти сразу выучила команды «сидеть» и «дай лапу», ждала в коридоре, пока не помоют. Зоя прониклась к щенку уважением – явно не «пирожочек» избалованный. Достаточно поглядеть, как Тася ест – яростно, за все голодные месяцы и еще наперед – на всякий случай. Как могла Зоя отдать ее каким попало людям? Но идеальной семьи из рекламы йогурта так и не нашлось. Тогда решилась: пусть остается. И погрузилась в дивный новый мир собачьей жизни, потому что выбрать корм, поводок и даже расческу оказалось непросто. Пришлось часами изучать форумные баталии на тему «Натуралка или сушка», «Обычный поводок или рулетка», «Как выбрать анатомическую шлейку», и как-то незаметно, потихоньку Тася заполнила все пустое пространство в Зоиной жизни.

– Что мне собака твоя? Когда ребенка-то родишь? Сколько лет тебе? – спрашивала мама, обрывая на полуслове.

Это удивляло. Казалось странным – как же они не видят, какая Тася славная? Но по улицам ходили все те же замерзшие, уставшие люди. Они шарахались и скалились, не хуже любой собаки, если Тася случайно их нюхала.

– Развели собачарню!

– Ходите, болезни разносите!

– Идет, погляди, и, конечно, без пакетов! Все обосрали!

Зоя не знала – вывернуть ли карманы, туго набитые пакетами-маечками для какашек, или послать блюстителя чистоты куда подальше. А может, ткнуть в мусор, наваленный людьми.

– Просто все всех ненавидят, – объясняли ей на собачьей площадке. – Детные собачных, собачные – детных. Остальные – и тех и других.

– На площадку детскую не заходи. На клумбы не суйся. В тот двор не ходи – там сумасшедшая бабка-догхантер, она из окна кипяток льет.

После историй про кровь и мучительную смерть собак от крысиного яда Зоя приучила Тасю к наморднику. А после ночи в ветеринарке, когда Тася съела на прогулке какой-то серый комок, намордник не снимался на улице уже никогда. Дворам же Зоя предпочитала пустыри, где летом жили бомжи. Бомжи не кидают отраву и не проклинают вслед:

– Убери блоховозку свою!

К такому Зою тоже не готовили: трудно оказалось не гулять каждый день – это им с Тасей нравилось. Натруженный мозг остывал на улице, выветривался, опустошался. Зоя вдруг обнаружила весну, птиц, ютившихся в кустах на тех же пустырях, облака, уличные запахи и других собак – часто ласковых и игривых. Так вот трудно было не с собаками, а с людьми. Из домового чата Зоя вышла сразу – оттуда изливались смердящие потоки:

– Видали ту, с коляской? Да она свою собаку больше, чем ребенка, любит!

– Пошла, понимаешь, мода. Псин сыночками да дочурками называть, спать с ними, позволять им все.

– Вы нормальные? Это такой же член семьи!

– Вот не надо! Есть люди, а есть звери, и не надо с ними спать, обниматься, целоваться, трахаться и низводить себя до уровня животного.

– Бабам под сраку лет – ни семьи, ничего… Зато собака!

– Тоже, что ли, ребенком свою псарню называешь? Кошмар, палата номер шесть…

Зоя не спорила. Просто в наморднике, шлейке и на коротком поводке торопилась подальше от дома, к железной дороге, и упаси господь пройти близко от детей, колясок, бегунов, цветов и клумб. А Тася росла и все больше напоминала овчарку, поэтому, бывало, в подъезде какой-нибудь жилец шарахался от нее:

– Твою мать!

– И вам добрый вечер, – бормотала Зоя, спеша к лифту.

Тася вела себя куда воспитаннее, хотя еще не вполне одомашнилась. Люди ее не интересовали – ни рыка, ни лая. В людях что интересного, только запах, особенно если из магазина идут с пакетами. То ли дело другие собаки. Социализацию Зоя успешно провалила – собак Тася недолюбливала, знакомиться не хотела и сурово защищалась, если кто-то пытался понюхать под хвостом.

– Обижали? – поняла Зоя и летом записала Тасю в кинологическую группу.

– А есть разница между породистыми собаками и уличными? – спрашивала у кинолога.

– В смысле?

– Команды так же осваивают?

– Нет, разницы никакой. Наоборот, бывает, что и лучше справляются.

И Тася справлялась, даже больше – служила. Было видно: учиться ей нравится. Но самое важное – она наконец посмотрела Зое в глаза. Самостоятельная, диковатая Тася будто мирилась с наличием хозяйки, ласку не понимала, старалась уйти на лежанку. И только теперь осмелилась и поглядела на Зою детскими еще карими глазами. А Зоя на нее. И обняла.

– А можно ботинки оставлять? – спрашивали друзья дома.

Зоя зависала ненадолго, не понимая.

– А… Можно, конечно! Она не трогает. Раз только деревянный веер сгрызла и оторвала нашитый цветок от тапки.

– Золотой ребенок!

– Хотя, когда совсем мелкая была, пыталась ножку стола грызть. Я увидела отметины и разрыдалась. Ну как ее лупить? Ей шесть месяцев! Села, реву посреди зала. Так она поглядела на меня и поняла. Больше не грызла.

Зоя боялась, что Тася будет мешать соседям. Собирала на лестничной площадке выпавшие клочки шерсти под бдительным оком тети Гали, прислушивалась – не скулит ли, не лает, когда приходилось уйти. Прижимала к себе собаку, когда Миша, умственно отсталый сын тети Гали, ковылял за хлебом. Но Тася не шумела, спала и только приоткрывала один глаз поглядеть, не берет ли Зоя поводок. Лишь единожды, придя в себя после стерилизации, собака застонала. Зоя понимала – от наркоза и полостной операции и не так заплачешь. Вместе с одеялом она переползла на кресло-мешок и укрылась с Тасей.

– Ш-ш… Скоро пройдет, моя девочка, скоро пройдет… – Зоя гладила собаку по голове и загривку, почесывала ухо.

Согревшись в человечьих объятиях, Тася уснула, а шов зажил без проблем.

В итоге дома собака помалкивала, и скулить хотелось только Зое. Она все думала: как там Тася одна? Страшно было первый раз оставлять ее на передержке, чтобы съездить в отпуск, – вдруг что? Так ли хорошо о ней заботятся? Не ругают ли? Гладят ли? Тогда Зое подумалось – а что если взять Тасю в следующий раз с собой? К машине она, кажется, привыкла. Сама запрыгивала на заднее сиденье. Топталась только беспокойно и слюнила салон, но к шерсти и слюне Зоя относилась стоически.

Так и начались их путешествия – с бесконечными полями и песчаными пляжами, сапами и великами, лесными тропами и маленькими подмосковными городками.

– Чего ты таскаешь ее везде? Она хоть понимает, что путешествует? Или просто какает в разных местах?

Зоя опять ленилась спорить. Ей все было ясно без слов. Когда внезапно – если широкое поле или просторный пляж – Тася вдруг срывалась и бежала, прыгая на четырех лапах, как барашек. Когда забегала в воду, поднимая брызги, и кусала волну. Когда каталась в песке или спала на ароматной хвое в лесу, Зоя почти физически чувствовала сполохи счастья. Тася вообще не скупилась на счастье, не дозировала любовь, боясь избаловать, как некоторые люди, или страшась надоесть. Все, что есть, – забирай. Год она предпочитала лежанку Зоиным объятиям, но потихоньку оттаивала. Теперь Тася охотно принимала приглашение поваляться вместе, почесать пузо или поиграть. Зоя впитывала эту любовь, как иссохший цветок воду.

Утром сонно потягивалась, и Тася приходила ткнуться влажным носом в Зоину ногу.

– Доброе утро!

Гуляли. Осенью шуршали листьями, зимой – валялись в снегу, весной – слушали птиц, а летом – уезжали из города.

После тяжелого дня Зоя зарывалась в Тасину шерсть и дышала ею. Тася не воняла. Она пахла молоком и ребенком, уютом, родной домашней пылью и в то же время уличным ветром, соломенным амбаром и нагретым на солнце деревом. Иногда, когда никто не видел, Зоя нюхала даже Тасину пасть, где сладковатый молочный запах ощущался явственнее всего. Зарываться в шерсть было тепло, и казалось, никакие опасности из внешнего мира не смогут до них дотянуться. Мама могла говорить что угодно, новостные дикторы – засалить самые страшные события, а тролли – разводить интернет-срачи. Но это теперь далеко.

– На водопад поедем, – шептала Зоя. – Поднакопим чуть-чуть. Может, даже на Байкал. Или на Камчатку… Спокойной ночи, Тасенька…

Тася доросла до Зоиной коленки. Слишком большие для щенка лапы вытянулись, и неуклюжий бутуз превратился в худющую лань, хотя Тася никогда не отказывалась от еды.

– Это ничего, – говорили на собачьей площадке. – Моя такая же была, скоро отъестся!

Зоя наблюдала, как растут Тасины мышцы, и расчесывала бородку, которая иногда склеивалась. Подшерсток уличной жизни выпал – Тася линяла страшно, покрывая все поверхности густым слоем шерсти. Пришлось купить дорогую расческу и беспроводной пылесос, чтобы тетя Галя не поджимала на площадке губы. Хотя соседи давно привыкли, даже Миша перестал шарахаться и иной раз порывался отломить собаке батон, за которым тетя Галя исправно посылала его через день.

Несмотря на расчесывание, Тася все равно линяла так, что было не по себе: никак, облысеет собака! Даже завиток на конце хвоста отпал – теперь хвост как хвост, без излишеств. Но Тася не облысела, оставив ровно столько шерсти, сколько нужно для городской квартиры с батареей и кондиционером.

– Красавица! – говорили иной раз, любуясь лощеной шерсткой с синеватым вороновым отливом. – За сколько взяли немца?

Вместе с шерстью отпали и воспоминания. Тасины сны стали спокойнее, огромные контейнеры с кормом внушали ей безопасность. Зоя тоже забылась: Лешка канул – ну и черт с ним! Есть где жить, есть обед, есть работа, поездки эти и Тася есть. Конечно, полно забот. А у кого их мало?

– Не хлопотно? – спрашивала тетя Галя, кивая на собаку.

– Жить вообще хлопотно, – отвечала Зоя, но в глубине души, сокрытом ее уголке, улыбалась собственному счастью.

Пищали датчики. Зоя гладила Тасю и изо всех сил держалась, иначе выпроводят. Только истеричек в кабинете интенсивной терапии не хватало. Но мысли остановить не получалось:

– Шесть лет. Всего шесть лет… – повторялось в голове по кругу. – Шесть. Вполовину меньше, чем могла бы. Вполовину. Шесть лет. И ведь здорова была! Здорова…

Как бы Зоя ни убеждала себя, какая-то злая часть души, словно святая инквизиция, твердила:

– Проморгала, пропустила! Ты виновата. Надо было сдавать кровь каждый год. УЗИ. А ты что?

Напутешествовалась? Довольна? Теперь-то тебе никто мешать не будет.

От этих слов Зоя холодела и сжималась. Казалось, мир несется с непомерной скоростью и она за ним не поспевает. Ее собственное время остановилось на том дне, когда Тася, понюхав миску с кормом, отвернулась и свалилась на лежанку.

– Ты чего, Тасюш? Может, хоть водички попьешь?

Собака сделала два глотка, а после выворачивала желудок. Когда стало понятно, что это не просто отравление, пошли в ветеринарку.

– Клеща не цепляли?

– Снимала, но, кажется, не впился.

Врач качала головой и брала кровь на анализ. Из катетера кровь по капле сочилась в пробирку. Тася не сопротивлялась. Зоя знала – она доверила жизнь, всю себя доверила.

– Если сами отвезете в лабораторию, будет быстрее.

Тася клевала носом на заднем сиденье, а Зоя неслась по вечерним улицам. Тяжелый металлический шлюз будто отгородил то, что было раньше, – шесть лет жизни. Зрение сузилось до узкой точки – дорога и Тася, Тася и дорога.

Ночью собаке стало хуже. Она хотела спать, но уснуть не могла. И вот уже третий день ничего не ела. Зоя разводила корм водой и давала Тасе в шприце, но та отворачивалась.

– Надо, Тася, надо кушать!

Зоя тоже не спала.

– Пожалуйста, сделайте анализ поскорее, если возможно, собаке очень плохо! – звонила в лабораторию.

С утра Тася шаталась и с трудом дошла до машины. Зоя все поняла не в тот момент, когда получила отрицательный анализ на клещевые инфекции, и даже не тогда, когда врач развел руками:

– Это может быть все что угодно, но лучше поезжайте к онкологу.

Зоя поняла, что Тася умрет, когда увидела темную, почти черную мочу тем утром. Цвета разложения, цвета смерти. Тася лежала под капельницей, а Зоя плакала, уткнувшись в меховой бок. Даже не плакала, изрыгала нутро, вцепившись в собаку.

«Нужно успокоиться, нужно собраться, нужно ехать», – уговаривала себя.

– Вы зачем ко мне пришли? Вам нужно к терапевту, – говорил онколог.

Зоя, борясь с туманом в голове, отвечала:

– Сказали к онкологу идти.

Онколог поглядела результаты анализов, поцокала. Зоя следила за ее лицом. Отстраненное, вялое, оно затвердело, как стальной лист, когда врач ощупала собаку.

– Подколенный лимфоузел увеличен. И здесь.

И паховые.

Дальше онколог делала все быстро. Она колола Тасю шприцом – брала пункцию. Собака терпела. Зоя спрашивала себя, чувствует ли Тася еще что-нибудь.

Анализ пришел через два часа. Врач говорила спокойно, но твердо, а Зоя не ощущала ни стула под собой, ни пола – ее крутило и вертело в пространстве.

– К сожалению, лимфома не лечится. Можно только попробовать продлить жизнь, но я сразу скажу, что, судя по анализам, шансов мало.

– На сколько продлить?

– На полгода. Максимум.

Зоя молча смотрела в одну точку. Руки ослабли, поводок лежал на коленях.

– Я не могу… ее…

– Что?

– Я не могу ее.

Врач вздохнула.

– Оба решения правильные.

– Будем лечиться.

– Хорошо, – кивнула онколог и что-то записала. – Химиотерапию начинаем сегодня вечером, времени у нас мало.

– Так. Курс химиотерапии, стационар, что еще у вас? Лекарство, гепатопротектор. Двадцать четыре тысячи.

Зоя сглотнула и несколько секунд смотрела на кассира, прежде чем достать кошелек.

– ПИН-код, пожалуйста.

– Я хочу посмотреть стационар.

Медсестра показала клетку.

– Вот.

Зоя постелила в ней домашнюю подстилку. Положила поводок. Подумав, сняла шарф и оставила в уголке.

– Я завтра приеду, поняла? Обязательно приеду.

Тебе пока дадут лекарство. Станет полегче, – уговаривала Зоя собаку и страшно врала – лучше Тасе не стало.

На следующий день ее перевели в интенсивную терапию. Органы «химии» не выдержали и отказывали – один за другим.

– Ну и зачем ты ее мучаешь? – спрашивала мама.

– Как я могу ее усыпить, если она живая? Она ходит!

Шатаясь, Тася все равно выходила гулять на полянку перед медцентром.

– Посмотри, какое солнце, Тася, как хорошо на улице! – шептала Зоя и обнимала собаку, которая не хотела умирать.

– Вот выздоровеешь, Тасюша, поедем с тобой на реку, палатку возьмем, – говорила, оттирая с Тасиной шерсти вонючее дерьмо. – Поедем? Будешь там мы-ышек копать, травку кушать. Как будет хорошо летом!

– Я тебя люблю. Я тебя люблю. Я тебя люблю.

– Двадцать одна тысяча. И залог не забудьте оставить.

В уме Зоя считала, на сколько дней интенсивной терапии хватит ее сбережений. Три-пять-семь? Когда накатывала паника, не могла дышать, только вдыхала прерывисто и вцеплялась в стул. «Займу. Я займу у кого-нибудь». Вдох. Вы-ыдох. «Надо как-то вести машину. Надо работать. Надо домой».

В один из дней Зоя уговорила себя сходить на тренировку, где едва шевелила руками и ногами, онемелыми и ватными. Когда она шла к машине, в подземном переходе, ей позвонили.

– Вас реаниматолог беспокоит. Ночью Тасе стало хуже. Сердце остановилось, но мы завели.

Зоя замерла на лестнице и вцепилась в поручень.

– Как она сейчас? – спросила далеким, не своим голосом.

– Без сознания.

– Я могу… – набрала побольше воздуха, – я могу с ней побыть?

– Да, но… есть ли смысл? Она не почувствует.

– Девушка! Девушка, вам помочь?

Зою кто-то пытался взять под локоть – она почти лежала на поручне, согнувшись. Помотала головой.

За руль не села, поехала в клинику на метро. Входили и выходили люди, мелькали остановки, как на ускоренном просмотре видео. Рядом с этим живым, полным движения миром Зоя ощущала себя чужой. Казалось, она и не дышала, и не шевелилась.

«Хорошо бы тоже умереть», – впервые подумала Зоя.

Тася лежала на полу. Ее вынесли из клетки и положили на непромокаемый матрас. В катетер был воткнут шприц с адреналином. Рядом в железной миске валялись такие же использованные. Зоя села на пол и прижалась к собаке.

– Тасюша, я здесь, я с тобой, моя девочка… – шептала.

К неаккуратно обритой коже были прилеплены датчики. Провода вели к монитору. Тасино сердце еще билось.

– Любовь, – говорила Зоя.

Тася знала это слово, и Зое показалось, собака шевельнулась и немного приоткрыла глаза.

– Она не слышит, – бросила медсестра, но Зоя все равно твердила, покачиваясь из стороны в сторону:

– Я тебя люблю. Я тебя люблю. Я тебя люблю.

– Наверное, вам пора уже.

– Что мне делать?

Медсестра выдохнула.

– Поезжайте домой. Выпейте сладкого чая с булкой.

Зоя послушно поплелась к метро. «Может, лучше было остаться в коридоре? Но все равно к ней не пустят больше…» – толклись мысли. В метро звонил телефон. Зоя лихорадочно искала его в сумке среди чеков и кучи Тасиных бумажек.

– Алло!

– Здравствуйте, это сеть клиник лазерной эпиляции «Ягодичка»! – начал задорный голос.

– Девушка, мне из реанимации должны позвонить.

А звоните вы!!! – не выдержала Зоя.

Рекламщиков не так просто сбить с толку, но на этот раз голос замялся и стал извиняться. Зоя раздраженно сбросила звонок. В висках пульсировало.

Второй раз позвонили, когда уже вышла из метро.

– Да, здравствуйте, это снова реаниматолог.

У Таси опять остановилось сердце. Реанимационные мероприятия мы провели в полном объеме, но, к сожалению, собака погибла.

Если бы слова могли нанести удар, то он пришелся бы по грудной клетке. Когда ищешь опоры и вдохнуть не получается. Остатки сил Зоя потратила на попытку ответить, уже не беспокоясь о том, как звучит ее голос:

– Я могу… – Не получилось. Вдох, еще раз. – Я могу с ней попрощаться?

– Да, можете. На стойке администратора скажите, вас проводят.

Снова карусель метро. И тошнит, и выворачивает уже, а ехать надо. Ноги двигались на автомате. Зоя смотрела на администратора. Администратор на Зою.

– Здравствуйте, что вы хотели?

Зоя открыла рот, но сказать не смогла.

– Не могу, – зашептала она, закрывая рот, будто боясь произнести слова: – С собакой попрощаться.

Ее проводили в конец коридора, где в маленькой комнате на железном столе уже без всякой подстилки лежала мертвая Тася. Глаза закатились, но бок ее, родной шерстяной бок был теплый.

– Еще теплая… теплая, – шептала Зоя, не веря, как смерть может быть такой ощутимой.

Какой-то тумблер внутри головы отключился, словно пробки выбило у счетчика, и Зоя взвыла, выкрикивая зверем раздирающую агонию. Крючило, корежило, гнуло. Зоя умирала, но не могла умереть до конца, как Тася.

На ступеньках курила медсестра и сквозь дым глядела на них в окно.

– Вам, может, водички? На стойке капли есть, вам нужно?

Зоя отупело крутила головой. Ей вынесли вещи: шарф, оставленный в клетке, шлейку – ужасно вонючую, ошейник с ромашками и гравировкой «Тася» на металлической бляшке. С ромашками соседствовали побуревшие пятна крови. Ошейник будто жег Зое руки, и она не сразу смогла встать.

– Забираете?

– Что?

– Тело забираете или кремируем?

– Хватит убиваться. Это просто собака.

Зоя сбросила звонок и добавила мамин номер в черный список. Она уже не чувствовала злости или раздражения – внутри что-то закончилось. Если точнее, закончилось все. Зоя лежала на кресле-мешке, и каждое движение приносило боль, поэтому тело скрючилось и застыло.

«Я хочу сдохнуть».

Когда болит голова или живот, пьешь таблетку. Но что делать, если болит каждая клетка, каждая молекула, каждый нейрон, Зоя не знала. Если бы душа была органом, она бы разодрала кожу и вынула его. Есть не хотелось. Спать не хотелось. Хотелось выключиться. Хотелось воткнуть себе нож в руку, чтобы почувствовать телесную боль. Чтобы наказать себя за то, что не смогла удержать единственное ценное. Если бы у Зои нашлись силы, она бы это сделала, но тело отказывалось жить.

– Как ты могла? – упрекал внутренний голос. —

Анализ крови, вообще-то, каждый год надо делать. Просто чтобы ты знала. И УЗИ. Тогда бы онкология-то и выявилась. Тогда бы ее успели вылечить. А теперь не успели. Ты не успела.

– Заткнись… Заткнись! Не я Тосю убила, а лимфома!

Наглотавшись транквилизаторов, Зоя лежала в отупении на кровати и думала про лимфому. Люди тоже умирают от этого. В таких случаях говорят: сгорают. Она никак не могла понять: как получается, что тело само себя убивает? Зачем и с чего вдруг лимфоциты начинают расти и делиться, уничтожая все вокруг? Зоя видела картинки в интернете – лимфоцит похож на шарик с ворсинками. Он плавает в крови и поглощает бактерии. И раковые клетки. Зоя представляла, как шарик начинает расти, распирать сосуды и пожирать все, что видит на своем пути, а потом заглатывает Тасю целиком. Мысли вызывали жгучую, бессильную злость на тело и того, кто его придумал. Эти сплетения кишок, желтый жир, торчащие волосы, вонючий пот, желеобразные мозги, слизь – как и зачем душа, если она есть, помещается в омерзительной оболочке? И почему умерла именно Тася, а не убийцы, насильники, педофилы? На остановке сидят алкаши. Зачем им жизнь, думала Зоя. Чтобы пропивать ее? Почему они не умирают? Сквозь ватные, тяжелые, густые мысли плыл лимфоцит. Он обтекал их, как слизень. Затем выплыл и, причмокивая, пожрал алкашей. Те послушно тромбовались в лимфоцитовое нутро. Зоя лежала и ждала, пока он не подомнет под себя и ее безвольное тело.

Тасина миска врезалась в пространство. Не в силах видеть ее, Зоя затолкала Тасины вещи поглубже в шкаф. Но все равно вздрагивала вечером – забыла покормить! После вялых попыток работы Зоя вышла на улицу и отправилась на пустырь. Руки были непривычно свободны, и Зоя с раздражением затолкала их в карманы. Оглядывалась с недоумением: зачем деревья? Зачем что-то растет? Зачем теперь эта тропинка?

– Ничего, другого заведешь! – махнула рукой тетя Галя, увидев Зою без Таси.

– Не заводи больше животных, раз такая нервная, – пробилась мама в каком-то мессенджере.

– Если бы вы любили ее больше, чем были ей недовольны, то угрызений совести не было бы, – писали на форуме.

– Почему забирают лучших? Ведь даже невозможно вспомнить, что он в жизни сделал что-то не так. Как он всех любил!!!

– Это же не человек, а животное, прикормленный хищник. Пусть и дрессированный вами, но все же.

– Это не обесценивание, разумный подход к делу.

Как бы кощунственно ни звучало, но никакой ужасной трагедии нет. Это жизнь… Если вы каждый раз будете рвать себе сердце, то ничего хорошего из этого не выйдет. Относитесь по-философски.

– Эта боль на всю жизнь, только она трансформируется со временем, вот и все. И ни хрена время не лечит…

– Ты лучше мужика найди себе! Женщины вконец с ума сошли! Ей легче переспать с кобелем, чем с мужиком!

– Когда хожу по нашим местам, всегда смотрю на небо и говорю с ней.

– Собаки уже нет, душа ее радуется в собачьем раю. По кому страдаете?

«Есть ли в раю собаки?» – подумала Зоя и на следующий день пошла в церковь. Это был обычный псевдобарочный храм, выстроенный в двухтысячные вместе с микрорайоном. Внутри, несмотря на чинное окружение, оказалось суетно и душно. Зоя не знала, что делать. Постояв немного у входа, купила свечку. Опалив ее снизу, поставила в ямочку и закрыла глаза. Как молиться?

«Дорогой Бог, пожалуйста, если Тася… Если ты… Если Тасина душа там, позаботься о ней, пожалуйста».

Зоину молитву прервала расторопная служительница, снимавшая огарки.

– Можете еще записку написать, – предложила она. – Напишете? Вон там, смотрите. Вам по кому? Близкие?

– Да я не знаю, можно ли, – замялась Зоя. – У меня собака умерла.

Из полумрака на Зою уставились глаза служительницы. На фоне скорбных иконописных ликов ее лицо выглядело резким и заостренным. Ничего не сказав, она прошуршала юбками и скрылась в другом помещении. Зоя выдохнула и села на скамейку, рассматривая золоченый алтарь. Через минуту откуда-то выскользнула темная фигура священника, за которым семенила свечница.

– Ставить в храме Божием свечи за животных нельзя.

– Почему нельзя?

Священник помялся.

– Не положено – нет души у них. Животных в раю не будет. Потому ставить свечу за упокой животных нельзя – это бесполезно и оскорбительно для Бога.

– Это глупость! – гаркнула служительница, прихлопывая Зоину свечу, как муху.

– Господь же вас призывает ко встрече с ним, а не с домашними любимцами. Грешно.

– Грешно! – вторила служительница, отдирая свечу.

– А куда же она девается после смерти? – спрашивала Зоя, опять теряя под собой скамейку и пол.

– Умирает вместе с телом, – отвечал священник.

– Знать должны, что можно, а что нельзя. Иначе вам тут не место, – толкала служительница Зою в спину словами.

Мучимая вопросами, искать в интернете правды не стала – Зоя отчего-то знала крепко: душа у Таси была.

Через две недели в клинике отдали пакет с урной. Зоя взяла не глядя и только дома достала и поставила на подоконник. Это была пластиковая колба с номером на крышке. Крышку грубо примотали скотчем, под ним виднелся черно-серый пепел. Зоя потрогала и потерла его в пальцах. «Это Тасины глаза, уши, хвост. Это – Тася».

Зоя убрала урну обратно в пакет и в выходной поехала на реку, где они чаще всего ставили палатку. Два часа ехала в тишине. Внутренний голос тоже молчал, только хныкал. Зоя и не знала, что внутренний голос может плакать.

Сев на колени, выкопала ямку. Поместила туда урну. Подумав, бросила горсть земли.

– Я тебя люблю…

Соорудив холмик из рыжеватой земли, Зоя связала из палочек крестик и воткнула сверху.

«Наверняка крест тоже на могилу животного нельзя. А что же тогда можно? Что – можно?»

На крест Зоя прицепила ошейник с ромашками. Последний раз погладила два бурых пятнышка.

– А где собачка ваша? – спросил Миша, когда Зоя вернулась домой и они вместе поднимались на лифте.

– Она погибла.

– М-м? – промычал сосед, комкая сумку для покупок с торчащим батоном.

– Умерла она, – повторила Зоя погромче. – Заболела.

У Миши открылся рот, в глазах читался детский ужас. Так и ехали. Уже у квартиры сосед вдруг повернулся и сказал мягко, утешливо:

– Собаки ведь все понимают: и радость, и горе.

Зоя стояла с ключом и смотрела, как он шаркает по коридору.

– Спасибо! – запоздало ответила она, но Миша уже скрылся за дверью.

Внутренний голос наконец затих. Потом тихо спросил:

– Есть-то будем сегодня? Кушать хочется.

Родился в провинции Варезе в 1999 году. Окончил Лицей имени Леонардо да Винчи с углубленным изучением точных наук в Галларате, в настоящее время учится в Миланском государственном университете на факультете политологии и международных отношений. Начал свой творческий путь в лицейские годы с участия в литературных и журналистских конкурсах, благодаря которым его работы были опубликованы в нескольких сборниках.

Неподалеку от деревенского дома стоял металлический блок-контейнер. Унылый в своей серости, проржавевший, с обшарпанными цементными панелями. В царящей тишине этого уединенного места даже на большом расстоянии был слышен непрекращающийся писк, который доносился изнутри. Вокруг сплошное месиво грязи, земля, которую не раз и не два вскапывал и поднимал трактор, проезжавший здесь по дороге в поля, которые окружали ферму. Бесконечное коричневое месиво, конечно, не только земля, резко выделялось на фоне зеленовато-золотистого кукурузного поля, видневшегося за постройкой. Чтобы добраться до нее, нужно надеть высоченные сапоги точно по ноге: так они не слетят в хляби и не останешься босым, неся десятикилограммовый мешок с кормом. Преодолев это препятствие и открыв покосившуюся, скрипучую дверцу, сразу же пытаешься преодолеть стойкое желание выскочить, глаза режет, хочется зажать нос и не дышать. Затаив дыхание и зажмурившись, пытаешься проскочить внутрь, чтобы побыстрее покончить с этим делом. Внутри все было красным: листы контейнера, конусные кормушки, пол: смесь сухой земли, помета и извести, и, конечно же, цыплята, вылупившиеся несколько дней назад, которые озираются и смотрят друг на друга, их днем и ночью ослепляет самый яркий красный свет – три инфракрасные лампы мощностью двести пятьдесят ватт, висящие на одинаковом расстоянии друг от друга, ровно между полом и потолком. Зайдя внутрь, ты моментально покрываешься потом из-за резкого перепада температур, при этом борешься с вонью, духотой, мраком, одежда так и липнет к телу. К счастью, чтобы высыпать содержимое мешка в кормушку, много времени не требуется, оставшееся высыпаешь на пол, и все, можно бежать, захлопнув за собой дверь, согнуться в три погибели и выдохнуть, чтобы прийти в себя после смрада. А цыплята останутся там, в жаре, но, как знать, возможно, они бы предпочли вдохнуть свежего воздуха вместе с человеком, который приносит им корм. Может, именно поэтому они все время пищат.

Однажды дверь контейнера открыл человек, у которого не было с собой мешка с кормом. На улице было темно. Цыплята, должно быть, посмотрели на него растерянно: незнакомец был не похож на того, кто всегда приносил еду, он был более худощавым, жилистым и выглядел неуверенным. На нем не было огромных сапог, за которыми глаз да глаз, иначе тебя раздавят, и, самое главное, на голове у него не было привычной кепки, козырек которой чем-то напоминал клюв. Вместо сапог – мокасины, все в грязи, а вместо кепки – копна кудрявых волос. Жаль, что инкубаторные птенцы – не вольные птицы из гнезда. Взволнованные, они запищали еще громче: оглушительный гам посреди ночи. Незнакомец несмело вошел в контейнер, не закрыв за собой дверь. С некоторым отвращением, насмерть перепуганный, он добрался до середины, тихо ступая на цыпочках. Протянул руку к красной лампе и, дотронувшись до нее, тут же отпрянул – настолько она была горячая. Снова дотронулся, на этот раз через несколько найденных в куртке бумажных носовых платков, чтобы не обжечь руку… И вышел по своим следам.

На следующий день по возвращении из школы Пьетро ожидало множество событий. Отец в рабочей одежде и грязных ботинках сидел за столом, еще – что было странно – не накрытым к обеду. Ему показалось, что отец ждал именно его, сжав кулаки и стиснув челюсти.

– Ну-ка, скажи, что ты делал вчера в курятнике!

– Я принес корм, как обычно.

– А потом?

– А что потом? – Пьетро не понимал, что случилось.

– А потом ты решил запустить камнями в лампу и убрал ее осколки, не думая, что за этим последует?

– О чем ты говоришь?

– На вот, посмотри, что ты натворил.

Он протянул Пьетро черный мусорный мешок. Тот взял его в руки, развязал узел и отпрянул, чувствуя, что его вот-вот стошнит. В мешке было полно мертвых цыплят – сотня, не меньше.

– Я ничего не понимаю… – сказал Пьетро отцу.

– Обувайся, я покажу.

Они вошли в контейнер. В центральном патроне была новая красная лампочка, на земле цыплята, как обычно, клевали корм и пищали.

– Вот, смотри, что произошло. В центре было холодно, цыплята сбились по краям, где было теплее, под две оставшиеся лампы. Они теснились в небольшом пространстве, но те, что были с краю, все равно мерзли, вчера ночью сильно похолодало. Знаешь, кто из них погиб? Те, что были у стен: их раздавили остальные, когда толкались, стараясь пробраться в тепло.

– Я тут ни при чем, папа.

Объявления, развешанные в коридорах школы, привлекли внимание Марко. На них были изображены пляж и фотоаппарат, а заголовок гласил: «Конкурс». Школа наградит автора лучшего снимка на пленку. В качестве приза поездка на неделю летом в Испанию для прохождения курса фотоискусства.

Ему с детства нравилось возиться со старым дедушкиным фотоаппаратом. Тот научил Марко обращаться с ним. А главное – тому, что доставляло мальчику наибольшее удовольствие: проявлять фотографии в темной комнате. Прошло много лет с тех пор, как они занимались этим вместе последний раз. Потом дедушки не стало, и Марко никогда не приходило в голову попробовать проявлять самому. А тут – прекрасная возможность вновь заняться тем, чему научил его дедушка.

Он отыскал в коробке, куда давно никто не заглядывал, тот пленочный фотоаппарат в кожаном футляре. Вставил новую пленку. Прокрутив по памяти колесики, он открыл окно и посмотрел наружу через объектив. Напротив стоял дом. Марко навел фотоаппарат на крышу – туда, где на антенне сидел голубь. Он увеличил изображение, щелкнул кнопкой, чтобы сделать кадр. Этот звук, этот короткий щелчок, словно повисающий в воздухе, нажатие кнопки, которая опускается и тут же давит обратно на палец. Он давно не был так взволнован. Марко закрыл объектив, не желая тратить пленку.

Всю следующую неделю он рыскал по городу в поисках идеального объекта для съемки. Марко показалось, что он нашел его только накануне последнего дня конкурса. В тот вечер он снова открыл дедушкину коробку и принялся проявлять пленку. Он перебрал все, что было внутри: три ванночки, щипцы, химикаты, листы бумаги, увеличитель и прочий инвентарь. Дедушка был большим педантом в этом вопросе. Марко отнес все в свою комнату и начал готовиться к проявке. Для этого в настольной лампе надо было заменить обычную лампочку на красную. Вкрутив ее, он щелкнул выключателем – ничего… Он пробовал раз за разом, теряя терпение, пока не понял, что она перегорела. Без лампочки Марко не мог приступить к делу, не мог проявить фотографии. Поборов чувство безнадежности и отчаяния, он попытался сосредоточиться, чтобы понять, как исправить ситуацию. Возможно, у дедушки где-то были запасные лампочки, возможно, Марко мог найти кусок красного стекла или пластмассы, чтобы заслонить им свет обычной лампочки. Он искал целый день по всему дому, в коробках, шкафах, ящиках, на полках… Но не нашел ничего подходящего. Было слишком поздно идти в магазин за новой лампочкой, а Марко не мог ждать до утра, иначе он бы не успел сдать фотографию в срок.

Вдруг его осенило. Он вспомнил о небольшой куриной ферме семьи Пьетро. Однажды из научного доклада Пьетро, с которым тот выступил перед классом, он узнал о рождении и выращивании цыплят. Рассказ был очень мудреным, Марко из него мало что понял, но он точно помнил одну важную деталь, именно то, что ему было нужно: красная лампочка, источник тепла для цыплят, в котором они так нуждаются, если нет наседки. Надо пойти туда и взять ее. Он оделся, убедился, что все спят, и бесшумно вышел из дома.

Вернувшись за полночь, во все еще возбужденном состоянии, Марко с помощью добытой красной лампочки проявил пленку. Первая фотография, с голубем на крыше, получилась почти идеально. Ему больше не о чем было беспокоиться.

Проявив все фотографии, он стал думать, какую выбрать для участия в конкурсе. Выбор пал на ту, которая на первый взгляд вышла плохо, все цвета получились с красноватым оттенком. На ней были изображены сотни цыплят в металлическом контейнере под тремя красными лампами. Эти милые создания в нездоровой и убогой обстановке навевали мысли о совсем других, теплых деревенских местах, поэтических и счастливых, тем самым вызывая у зрителя двойственные эмоции.

Марко очень гордился полученным результатом и был уверен, что этот снимок вызовет любопытство жюри и будет им высоко оценен. Он жаждал победы в конкурсе и признания собственного таланта, хотя и осознавал, что для этого ему пришлось проникнуть в чужое владение и совершить кражу. Но, в конце концов, это был всего лишь мелкий проступок, из-за которого никто не пострадал… Так думал он.

Родилась в 2002 году в Калуге. Внештатный автор журнала «Фома». Студентка 4-го курса программы «Филология» Высшей школы экономики в Санкт-Петербурге. Исследователь творчества поэтессы Ольги Седаковой.

В середине октября Сонина мама легла спать, и спала до сих пор, хотя уже опали листья и прошел первый невесомый снег. Незадолго до этого она стала часто веселиться, но Соня не была за нее рада: ведь настроение мамы вскоре менялось, она ругалась и била Соню по рукам и спине длинным кожаным ремнем, оставшимся от дедушки.

Теперь мама спала в другой квартире, а Соня жила с одной только бабушкой. По утрам бабушка уходила, а внучку запирала дома, чтобы не сбежала и «не понарассказывала там всякого». Что такого она могла рассказать, Соня не знала, но больше всего на свете боялась «тетку из опеки», которая придет и заберет ее в детский дом, а бабушку лишит всех денег и сведет в могилу.

Но сидеть в душной и грязной комнате Соне не хотелось. Переступая через горы одежды, она пробиралась в прихожую, где, подтащив к двери стул, взбиралась на него и смотрела на лестничную площадку в глазок. Если бабушкиной тележки там не было, значит, она ушла надолго. Соня давно научилась отпирать заржавелый хлипкий замок, ковыряя его заколкой.

Стоял декабрь. Соня недавно выучила названия месяцев и очень этим гордилась, поэтому она знала точно – декабрь. Девочки со двора ей объяснили, что в декабре бывает Новый год и всем детям дарят подарки. Соне никогда ничего не дарили, поэтому вначале она девочкам не поверила, но, когда ее подняли на смех, согласилась. Может быть, в этом году бабушка купит ей куклу, которую она увидела в витрине детского магазина несколько дней назад?

Соня выскользнула из подъезда и стремглав побежала прочь со двора. Резко остановилась уже в переулке, где ее ждал единственный настоящий друг – старенький остроглавый храм. Соне нравилось сидеть под его сводами и слушать, как храм разговаривает: гулким эхом отвечает на каждый шаг или – пусть даже коротенькое – слово.

Здесь Соня могла ничего не бояться. Брала книжечку с молитвами и пыталась разобрать буквы, но в слова они складывались нехотя, и Соня вздыхала. Она мечтала научиться писать, чтобы послать письмо дедушке на небо. Хоть немножечко бы выучиться! Хватило бы и одной строчки: «Дедушка, приходи завтра в наш храм, а назад я хочу, чтобы мы вместе полетели».

Сегодня в храме было непривычно много людей, и все они казались Соне удивительно похожими. Женщины в длинных белых платьях с синими полосками по краю. У них добрые глаза, от которых лучиками расходятся мелкие морщинки, и теплые улыбки. Раньше они сюда не приходили.

Когда закончилась вечерняя служба и странные женщины-птицы устремились прочь, Соня пошла за ними. Ей очень хотелось узнать, кто они и где живут. На улице девочка огляделась, обернулась вокруг себя три раза, но стайки белых женщин не смогла различить в наступивших сумерках. Но вот впереди замаячила белая фигура. Она проплыла вдалеке и свернула направо, во двор. Соня прожила в Ковенском всю жизнь, а туда никогда не заглядывала.

Двор окутан мглистым утром, сероват и угрюм. Тут и там лежат жухлые листья, припорошенные ватными хлопьями снега. Женщины в белом платье и след простыл. Соня глубоко вздохнула. Уже было собралась пойти, как обычно, к площади Восстания и послушать уличных музыкантов, но рядом зашуршали листья, и тихий голос, тоже похожий на шелест или журчание ручейка, раздался за ее спиной:

– У тебя тоже умер кто-то?

Девочка, наверное, Сонина ровесница, внимательно ее разглядывала синими, как море, которое Соня видела в книжке, глазами. Укутанная несколькими шарфами, она напоминала матрешку. Замешкавшись, Соня не сразу нашлась что ответить:

– Нет, никто не умирал. – Соня покраснела и отвела взгляд. Она редко разговаривала с чужими, а этой девочки никогда раньше в переулке не видела.

– Ты так же плечами пожала, как моя мама, когда Катечка умерла, потому что я ее карточку потеряла.

– Это я у бабушки подсмотрела. Она так делает, когда говорит о маме. А какие карточки ты потеряла? Может, у меня есть? У меня разные, я из журналов вырезаю: и с Золушкой, и со Спящей Красавицей. Тебе какие?

– Ты что? – Удивленные глаза неестественно выделялись на худеньком личике. – Совсем не знаешь про карточки? А где же ты берешь хлеб?

– Дома беру, у нас там разный. – Какая странная попалась девочка! – Когда у бабушки есть деньги, даже булка бывает. А обычно черный, простой.

– А-а-а, поняла! Твоя бабушка на хлебной фабрике работает!

Она улыбнулась, но уголки губ отказались подчиниться хозяйке и вместо того, чтобы потянуться вверх, только чуть дернулись.

– Нет, она вообще не работает. Раньше, пока мама не заснула, они вместе куда-то ходили за деньгами, но они их все на взрослую воду меняли. Я попробовала как-то, так у меня потом внутри долго огонь горел!

Девочка недоверчиво поглядела на Соню и, подойдя поближе, дотронулась пальцем до ее синего пуховика. Тут же одернула руку и задумчиво сказала:

– Какая одежда у тебя красивая… Ни у кого такой нет… Знаешь, раньше, когда еще не так хотелось кушать, я мечтала, что блокада закончится и я куплю себе красивое платье, как у принцессы. А теперь думаю – платье! Его можно было бы продать за баланду.

– Что закончится?

– Странная ты… Когда наши прорвут блокаду и прогонят злых немцев. – Девочка оборвала себя и тут же спросила: – А зовут тебя как? А в школу ты ходишь?

– Соня. Не хожу еще… Мне уже восемь будет в апреле, а бабушка говорит, что не может меня в школу записать, потому что тогда меня у нее отнимут и в приют к детям всякой швали отдадут.

– А я Лена. Я здесь рядом учусь. У нас теперь в подвале школа. Я бы пошла в приют, но маму жалко. Мы с ней теперь вдвоем. Говорят, с детским домом можно эвакуироваться, представляешь? Вот было бы хорошо! Туда, где небо чистое и хлеб всегда есть.

– А у нас чистое. А вчера совсем синее было, ясное. – Соня показала пальчиком на небо. Вчера оно отливало лазурью. Как глаза необычной девочки.

– Ты и бомб не боишься, да?

– А что это? Я бабушку боюсь. Она меня колотит за все подряд. За порванную юбку, за тарелку, которая разбилась, а это даже не я была, она сама упала. Недавно она пришла веселая, а потом почему-то стала плакать, кричала на меня. Я ей говорю: «Бабочка, миленькая, я тебя люблю!» А она кричит и кричит. Потом молоток взяла, стала за мной бегать. Я в ванной закрылась, сидела на полу и плакала. Потом глаза красные-красные были. Всю ночь там просидела, а утром бабушка и забыла.

– Ты бедная. – Лена взяла Соню за руку. – Скажи бабушке, что так нельзя, мы должны друг друга беречь, чтобы выжить.

– А я мечтаю, чтобы дедушка забрал меня на небо. Он был хороший и никогда меня не бил.

У тебя есть дедушка?

– Умер осенью еще. Тогда мы непривычные еще были, а он старенький.

Снег прилетел внезапно. Еще сильнее посерело небо, и его тяжелая, тревожная тьма бросила тень на Ленино лицо. Соне показалось, что теперь на Лене маска страшной куклы с глубокими впадинами вместо глаз. Она отпрянула и, не удержавшись, рухнула в снег. Сердце бешено колотилось, Соня пятилась, стараясь не смотреть на эту ужасную девочку, которая вдруг напомнила о маме. Она всегда снилась Соне черной тенью или сломанной куклой.

– Не трогай меня! – закричала она, но Лена неподвижно стояла посредине двора и даже не пыталась протянуть Соне свою тоненькую руку.

– Прости, Соня… Я не хотела тебя обидеть! Просто я… подумала… Мне захотелось, чтобы ты принесла мне немного хлеба. Но… но я пойду. Лена снова стала обычной девочкой. Только одежда у нее была слишком темной и поношенной, а глаза – печальными. Сквозь снег и холод она шла прочь, и время расступалось перед нею, и Петербург склонял голову, а небо, тусклое северное небо, пронизанное артериями косых проводов, становилось ниже. Соня уже чувствовала его вес на своих плечах. Она хотела убежать и не могла пошевелиться. Она хотела кричать, но только прошептала:

– Лена! Лена, ты меня прости!

И Лена обернулась и пристально посмотрела Соне прямо в глаза. Сердце Петербурга сжалось, и вода в венах-каналах замерла.

– Я принесу тебе хлеба! Завтра сюда приходи, Лена!

– Спасибо!.. Я приду! Соня! Береги себя, Соня! Ты помни, что этот год закончится и начнется сорок второй, и мы снова будем счастливы!

На следующий день растаял, словно и не было его никогда, выпавший вчера снег. Соня пришла в уже знакомый двор рядом с храмом за полчаса до полудня. Под пуховиком она прятала буханку свежего хлеба. Вечером бабушка побьет ее за украденный хлеб и назовет лгуньей и мерзавкой, но Соне все равно.

Проходит час, и второй, и третий, а Лены все нет. Соня переминается с ноги на ногу, пытаясь согреться. Неужели она забыла и уже не придет?

А у самой стены дома, справа от шлагбаума, лежит одиноко серый потертый шарфик, который обронила, уходя, Лена. Соня замечает его и забирает с собой, чтобы отдать Лене при встрече – ведь с этого дня она будет приходить в этот двор каждый день, пока не вырастет или не окажется в детском доме.

В квартире на третьем этаже, несмотря на мороз, настежь открыто окно. Шестилетний курносый Ваня, который обязательно должен поступить в школу при консерватории, играет на скрипке. А за его спиной грозно отбивает такт метроном, и стук его отражается от стен и летит вдаль. Лена больше не придет.

Родилась в Москве, окончила французскую школу, филологический факультет Российского университета дружбы народов, затем магистратуру Московского института психоанализа.

Работала на литературных выставках в Париже (Salon du livre Paris) вместе с издательством «Фамильная библиотека». В настоящий момент является автором просветительского цикла лекций и телеграм-канала «Архитектура личности». Лектор, писатель, автор романа «Детский бог».

Когда я видел его в последний раз, то понял, что смотрю на чудо. Как такое могло произойти?

Как я раньше не замечал?

Этот человек украл мое лицо.

В день, когда я наконец решился, солнце как будто сгорело. С самого рассвета отяжелело, стало оранжевым, словно хурма. Лучи были вечерние: низкие, продольные, совсем не июльские. Я смотрел в окно и понимал, что совершаю ошибку. Это будет неприятный эксперимент.

Ненавижу психоаналитиков, вообще мозгокопателей. В топку все психопрофессии! От них только долбаная рефлексия. Ненавижу рефлексию! Это вредно.

Мне всегда мерещилась какая-то дикость в этой шарлатанской компашке из Вены. Впрочем, если учесть популярность гадалок, астрологов и священников, а также нехитрую истину, которая заключается в том, что большинство людей – идиоты, все обретает смысл.

Навязчивые фантазии, эротические сновидения, фаллические символы и оговорки – вот орудие, которым психические престидижитаторы разбираются с безумием, и вероятно, людям нравится ковыряться в этом, потому что у них самих в постели – шаром покати.

Когда моя жена попалась на эту удочку, я ужаснулся. Это что же, я женат на идиотке? С другой стороны, женщинам простительна наивность, они созданы для любви, для заботы о детях, для колдовства. Ум портит женское, убивает все плотское. Так что, ясное дело, там критического мышления – с гулькин нос. Но упрямства им не занимать. Я пытался объяснить ей, что к чему, и, разумеется, потерпел неудачу.

Кира – красотка. У нее темные волосы. Коса как позвоночник.

Когда она смотрится в зеркало, то надувает губы, они становятся похожи на какую-то еду. Это выглядит нелепо, но приятно. Я смеюсь над ней, она обижается и бросает: отстань! И тогда ее рот опять прежний. Нормальный рот.

Зачем она пошла к психологу? Что ее не устраивало? Может, она поняла, что я задумал? А вдруг она догадалась о самом главном?

Дело вот в чем: я долго сомневался в своем происхождении, в том, кто я такой на самом деле, но недавно узнал правду. Чья я плоть от плоти. Для чего я создан. Поэтому откладывать больше не могу. Надо наконец закончить роман.

Тема моей книги – разоблачение психологии, этой лженауки. Я читал о фрейдизме, склонялся к тому, что это блеф за ширмой многозначительности, и решил наконец найти в себе силы исследовать и разоблачить этот метод, поставив опыт над самим собой. А жена моя, Кирочка, любимая, как раз и подкинула невольно идею. Она, желая усовершенствовать своего благоверного, много раз намекала, что мне нужен хороший мозгоправ.

Кабинет доктора Каца находится на Чистопрудном бульваре, 23.

Старинный дом, балкончики, хрустящая лепнина – розетки и львиные пасти. Внизу библиотека, набитая студентами и любителями дешевого капучино, напротив – бар.

Я зашел в подъезд и почувствовал, как свело пальцы. Будто внутри, от подушечек до суставов, протянулись нитки. Такое случается, видимо, вторая чашка кофе после завтрака была лишней.

Итак, квартира номер 7. Я проскочил широкий лестничный марш с розовато-желтыми, сырными ромбиками старой плитки и поднялся на третий этаж.

Когда я узнал, что доктор принимает в жилом доме, то был слегка разочарован. Я мечтал телепортироваться на сто лет назад, в место, напоминающее одновременно кабинет мыслителя и старую швейцарскую клинику для душевнобольных: нечто классическое, с деревянными панелями, книгами, может быть, даже с холодной мраморной душевой в конце коридора и бесцветной секретаршей на входе.

Но доктор Кац открыл дверь сам.

Он, в свою очередь, выглядел как надо. Среднего роста, округлый, очень опрятный. Опрятными были и белая тесноватая рубашка, и аккуратный пробор скудных волос, и шейный платок. Опрятный, но неприятный Кац поправил очки и отступил в тень прихожей.

Кабинет меня не впечатлил. Я, определенно, надеялся увидеть кушетку: заваленную подушками или укрытую пледом, в крайнем случае обтянутую кожей, но обнаружил заурядный серый диван, на подлокотнике – коробочка с салфетками, умеренные светлые стены, стеллажи с книгами, журналы на низком столике.

Доктор Кац закрыл дверь, знаком предложил присесть на диван, а сам опустился в объемное кресло напротив.

Я снова вгляделся в его лицо: теперь, в заоконном свете, было видно, что мы, скорее всего, ровесники. Крупный нос, усы, седеющая борода, ничего вызывающего. Фрейдовы глаза – карие буравчики. То, что надо!

Я выбирал специалиста из дорогих. Но не слишком дорогих и растиражированных. Отказался от нескольких вариантов и в конце концов определил для себя три важнейших критерия, которым должен соответствовать объект эксперимента.

Во-первых, это должен быть мужчина. Я ни в коем случае не хочу обидеть женщин, уверен, среди них есть небесчувственные, но не представляю, как женщина могла бы понять мужчину.

Во-вторых, психолог не должен быть публичным и, упаси боже, популярным. Думаю, здесь не нужно ничего объяснять.

В-третьих, он должен преподавать в достаточно статусном учебном заведении, иметь степень, то есть принадлежать к ученому сообществу.

Доктор Кац соответствовал всем трем критериям, а самым приятным было то, что Кац учился в Вене. Это добавляло ему сходства с небезызвестным прототипом и таким образом возносило мою миссию на серьезный метафорический уровень.

Я не знал наверняка, чего ожидать, но было любопытно, как он начнет расковыривать мысль, как попытается вести меня тайными тропами через давно утраченную, темную часть меня самого.

Черт возьми! Мне нравится, как я начал выражаться даже без свидетелей! Я точно становлюсь похожим на своего деда!

– Итак, Сергей, давайте познакомимся, – начал Кац и вдруг пробормотал негромко, как будто себе под нос: – Вы согласны, что вас сотрут?

– Простите?

Он поднял голову:

– Я сказал: у нас пятьдесят минут.

Он попросил меня рассказать о себе.

– Мне сорок лет, я женат, начальник департамента в компании по строительству солнечных электростанций. Что еще…

– Живы ли ваши родители? Есть ли у вас братья или сестры? Дети?

– Нет, ни братьев, ни детей. А вот насчет родителей – отличный вопрос! Отца я не знал. Ну, то есть, до последнего времени. С матерью видимся иногда, она живет в другом городе.

На коленях у Каца лежал большой блокнот, все время, пока я говорил, он что-то записывал, при этом стараясь не отрывать от меня взгляда. Представляю, какие у него там каракули. Отложив ручку, он спросил:

– Вы не знали отца до последнего времени?

– Даже его имени.

– Расскажите, – потребовал Кац, как-то хитро перекрутив ноги.

– Мать скрывала, кто мой отец. Говорила, это неважно. Говорила, это не имеет ко мне никакого отношения.

– А вам хотелось его узнать?

– Сначала нет. Был уверен, что он обычный козел, раз бросил ее. А потом кое-что начало вырисовываться. Думаю, он ее не бросал. Это ее фантазии или просто вранье. Она часто врет. Так что, вполне вероятно, у них был одноразовый секс или короткий романчик. Думаю, он мог даже не догадываться… Короче, она говорит, что не может назвать его имени. Теперь я знаю почему.

– И почему же?

– Мой отец – внебрачный сын очень известного человека.

Кац не выглядел удивленным.

– Так вы теперь знаете, кто ваш отец? Он жив?

– Нет, он умер, но мне известно, откуда я, с кем связан. Чувствую определенную ответственность. – Я замолчал.

Он подождал и уточнил:

– Расскажете побольше о ваших родственниках?

– Вы же мне о своих не рассказываете.

– Это так.

– Вот и я пока воздержусь.

Кац не обиделся:

– Хорошо. Есть что-то, что вы считаете проблемой? Психологической, сексуальной? Я имею в виду: если бы другие люди не говорили вам, что у вас есть проблема, что могло стать для вас поводом обратиться к психологу?

Отправляясь к психоаналитику, я догадывался, что не всегда буду понимать, к чему он клонит, и не всегда смогу быть в выгодном положении, это были правила новой игры, и я решил, что для чистоты эксперимента лучше говорить правду. Насколько это возможно.

– Иногда меня удивляет, почему люди странно воспринимают простые вещи.

– Например?

– Например, недавно мы ужинали с друзьями, я подшутил над женой, всем было весело, все смеялись. А она обиделась. Я считаю, у людей сегодня проблемы с юмором.

– Юмор – это замечательно. Когда смешно всем. Когда смешно только шутнику, возможно, это нечто другое.

– Что, например?

– Например, сарказм.

– И чем он отличается от юмора?

– Он заставляет человека чувствовать себя лучше за счет другого.

– Интересный у вас способ выуживать из людей информацию. Подкалывая их, – заметил я.

– Моя работа состоит не в том, чтобы выуживать информацию, а в том, чтобы слушать то, о чем вы хотели бы рассказать, но опасаетесь, что вас осудят.

Он отложил блокнот, переплел пальцы и уточнил:

– Так есть все-таки что-то, что вас беспокоит, что бы хотелось обсудить?

– Да, пожалуй, есть. – Я теперь все время поглядывал на часы, которые висели слева на стене. Ограниченный пятьюдесятью минутами, я слегка злился. – Я пишу книгу. Роман. Хочу издать его.

– Прекрасная мысль! Можем ли мы поговорить, о чем ваша книга? – Преисполненный энтузиазма, он снова вцепился в ручку.

– В другой раз…

Мы помолчали, видимо, Кац ждал, что я продолжу, но мне не хотелось говорить самому. В конце концов, пусть он задает вопросы.

– Так есть нечто, что мешает вам опубликовать роман? – наконец вымолвил он.

– Наверное, нехватка времени. Я даже думал уволиться. Мне дадут хороший парашют, его хватит на какое-то время, и я смогу заняться книгой. Но не уверен, что жена оценит такой поворот. Она женщина… материальная. Ей нравится только то, что приносит деньги. Она любит деньги, да. А в нашей стране заработать на книге маловероятно.

– Но вероятность есть? Вы знаете русских писателей, которые неплохо зарабатывают?

Я молчал. Кац продолжил, игнорируя мое замешательство:

– Пусть их немного, но они существуют. А значит, их опыт доказывает обратное. Вы давали читать кому-то текст?

– Да, одному редактору, хорошему редактору. Он хвалил, – соврал я.

– Как долго вы работали над книгой?

– Лет шесть. Я не спешил.

– Вы уделили книге много времени, вложили много сил. Ваш текст оценил профессионал. Было бы обидно бросить все на самом финише, – мягко заметил Кац, и в этот момент я ощутил в груди легкий, но явственный толчок.

Горло сдавило, как когда-то в детстве. Так вот для чего здесь салфетки – доктор играет на моей жалости к себе. Забавно, что он не распознал лжи, впрочем, я так и знал.

– И что вы предлагаете делать?

– Предлагаю вместе подумать, что вам мешает и как вы могли бы помочь себе продвинуться к мечте.

Он взглянул на часы.

– У нас остается всего несколько минут. – Он поднялся, вытащил из папки и протянул мне пару листов бумаги. – Если вас устроят условия договора, подпишите, и тогда мы назначим следующую встречу.

– Договора?

– Да, о продаже души.

– Что?

– Говорю, не надо спешить, там про платежи.

Он провел пальцем по бумаге. Я отметил слишком короткий ноготь на указательном пальце.

– Пожалуйста, ознакомьтесь, всего несколько правил. Вы обязуетесь всегда приходить в одно и то же время, раз в неделю, все сессии проходят в этом кабинете и длятся ровно 50 минут. Если вы опаздываете, сессия не продлевается, но вы оплачиваете полное время. Если вы не приходите на сессию или отменяете ее меньше чем за сутки, сессия так же оплачивается.

– Удобно для вас.

Он улыбнулся.

– Если вы решите больше не приходить, не стесняйтесь сказать об этом сейчас, вы меня не обидите.

– Ну почему же, я хочу продолжить.

– Когда вам было бы удобнее? Предлагаю пятницу, в 18:00.

– Отлично, я приду.

– Вам снятся сны?

О, первый фрейдистский вопрос.

– Нет, или да, но редко. И я их не запоминаю.

– А после нашей встречи или, например, сегодня вам ничего не снилось?

Ровно через неделю доктор Кац сидел напротив в мешковатом сером кардигане и поглядывал на меня сквозь свои смешные маленькие очки. Он изучал меня, а я его. Мне показалось, он слегка осунулся. Или похудел.

«Интересно, – подумал я, – зачем люди носят очки, когда есть линзы. Или даже лазерная коррекция зрения». А вообще, не люблю карих глаз. Какие-то собачьи. Повезло, что у меня голубые. Я любил свою радужную оболочку.

– Кстати, мне действительно сегодня приснился сон, – вдруг вспомнил я. – Я шел по колено в воде, быстрое течение, холодно, а рядом – человек, у которого была большая палка типа посоха. Он опирался на палку.

– Он вам знаком? Он помогал вам?

– Нет, не знаком и не помогал.

– Прекрасный, важный сон. – Доктор явно был доволен. – Как вы считаете, мог бы я быть этим человеком?

– С чего бы вам быть им? Он совсем не похож на вас.

– Судите сами: река, море, вообще вода символизирует бессознательное. Вы пытаетесь решить какую-то задачу, преодолеть водораздел, река бурная, ваши чувства по поводу вашей задачи довольно сильные. Вы на пороге чего-то нового. Решение пойти в терапию для бессознательного – тревожное. Вы ступаете на неизведанные территории, а человек, который мог бы помочь вам справиться с течением, явно двигается увереннее, чем вы, у него есть на что опереться – посох. К тому же посох – это фаллический символ, символ отцовской фигуры, кого-то сильного, обладающего властью. Но пока он вам не помогает.

– И какой из этого вывод? Откровенно говоря, звучит все это несколько надуманно. Вы гадаете по снам?

– Звучит необычно, это правда. Но в этом нет никакой тайны. Сны будущего не предсказывают, сны показывают, в каком состоянии находится психика. А уж от состояния психики зависит и будущее. Могу только отметить, что пока вы мне не доверяете. Но это вполне естественно.

– Вы хотите сказать, что есть какие-то общие для всех символы? И с их помощью вы можете объяснить меня так же, как любого другого? Меня, успешного человека, творческого, возможно писателя, вы можете раскрыть теми же ключами, что и, к примеру, безграмотного какого-нибудь алкоголика?

Он записал что-то и ответил:

– Или принца крови. Да, в сущности, так и есть. Вы сейчас злитесь на меня, и это естественно, однако тут нет противоречий. Психоанализ исходит из позиции, что любой человек уникален и вместе с тем такой же, как другие. У каждого в норме есть две руки и десять пальцев, а пользуемся мы ими, с одной стороны, одинаково, но вместе с тем по-разному. Мы все держим пальцами вилку, но лишь некоторые с помощью пальцев создают великие скульптуры или извлекают музыку. У всех есть ноги, но не все становятся Нижинским, не так ли?

Я кивнул.

– Может быть, поговорим о вашем отце?

Интересно, он чувствует подвох? Чувствует силу, которая может разоблачить его? Мой дед, вот кто был великим разоблачителем аферистов вроде вас, доктор.

– Не думаю, что я этого хочу.

– Тогда вернемся к нашему домашнему заданию. Позвольте себе пофантазировать, что будет, если вы станете известным писателем. По каким признакам вы поймете, что ваша мечта сбывается? Что вы будете делать?

– Как пойму… ну, наверное, для начала о моей книге напишут в «Локусе».

– «Локус»? Это какой-то журнал?

– Это крутой литературный журнал. Вроде как «Новый мир», только современный. Если о тебе там написали, считай, ты в дамках. Печатают, кстати, не только художественное, нон-фикшен тоже. Модную публицистику. Очень влиятельный журнал.

– И статья там стала бы значимым подтверждением вашего успеха, верно?

– Да.

– Прекрасно, а дальше?

– Дальше… дальше меня пригласил бы на интервью кто-то вроде Познера…

– Замечательно! – Кац делал пометки в своем блокноте и удовлетворенно улыбался, как будто составлял список подарков себе на день рождения.

– Потом премия. Допустим, «Большая книга». А потом я бы купил себе классную машину. Может быть, «порш». Да, точно. Маленький, яркосиний 911. С красными суппортами. Что-то непрактичное, только для себя.

Кац даже причмокнул от удовольствия. Надо заметить, это было необычное, но приятное чувство – видеть, как кто-то получает удовольствие, обсуждая мои мечты. Впрочем, чего не сделаешь за почасовую оплату.

Дома я открыл компьютер и напечатал:

Что утратил мир в XX веке? Веру в чудо. Мы потеряли чудеса, потеряли Бога.

Дарвин, Фрейд и Маркс своими умозаключениями лишили людей способности верить в нечто большее.

Но он есть, тот, другой, настоящий мир. На противоположной стороне бытия. Пока мы здесь пленники, нам видны лишь бледные отсветы происходящего там, в большом мире. Там мы сильные, решительные, там мы берем то, что заслуживаем, а не строим свою жизнь вокруг чужих ожиданий. Там мы способны на все!

– В прошлый раз вы упоминали свою жену. Говорили, что… – Кац заглянул в свой блокнот. – Ей нравится то, что приносит деньги. Расскажите о ней побольше.

Я внутренне содрогнулся. Но делать нечего, моя работа требует жертв.

– Я не очень умею говорить о личном.

В этот момент Кац посмотрел на меня как-то особенно, но я не испугался и продолжил:

– Она красивая женщина, самая красивая из всех, кого я знал. Мы познакомились сто лет назад, я сразу решил, что она будет моей. Я был студентом, подрабатывал в газете. А за ней тогда ухаживал один очень богатый человек. Не подумайте, что у них получилось, она не из таких…

– Каких?

– Которые ведутся на бабки.

Мне показалось или Кац ухмыльнулся?

– Ух и пришлось мне помучиться, пока я ее заполучил!

– Это как же?

– Я знал, что мы созданы друг для друга, поэтому меня не смущали ее отказы. Я не из тех, кто пасует. Просто нужно было время, чтобы она осознала: никто ей кроме меня не подойдет. Она не сразу смогла понять, насколько я… как бы это сказать… душевно близок ей.

– А вы сразу поняли? – Кац вскинул бровь.

– Да, я вообще очень глубоко чувствую людей.

И знаю, что даже самый твердый лед со временем тает. Поэтому я тогда круто изменил свою жизнь, бросил писать, нашел неплохую работу, много трудился, сделал карьеру.

– И как долго вы ее завоевывали?

– Пять лет. Пять лет отказов, пока она наконец не поумнела. – Я рассмеялся от воспоминаний. Кац тоже улыбнулся и что-то пометил в блокноте.

Не знаю, насколько это была заслуга доктора Каца, но писалось теперь отменно. Вот уже месяц каждую ночь я проваливался в сон с ноутбуком в руках, книга пухла и разрасталась, так что если бы я писал, как это делал мой дед, вся комната была бы завалена листками бумаги. Как перьями из ангельских крыльев.

Все шло прекрасно. Пока утром в четверг, листая ленту «Телеграма», в канале журнала «Локус» я не наткнулся на это:

Я ткнул в ссылку и оказался в сердце хвалебной рецензии.

Книга вышла только две недели назад, а тираж уже допечатывают. Глубокий, очень мощный текст, опровергающий все, что вы знали о психоанализе. Мы видим историю человека, не доверяющего психологам, но глубоко внутри мечтающего о том, чтобы кто-то разгадал его, облегчил его страдания.

Вокруг все засвистело, закружилось, голову будто ошпарило кипятком. В пальцах протянулись нитки, ладони скукожились, я в ужасе отбросил телефон.

– Что это, на хрен, такое?

Я так разозлился, что с трудом дожил до пятницы. И ведь некому пожаловаться, ведь никто не знал, что я знаком с доктором Кацем, который украл мою идею и тиснул статейку в «Локус».

Кац выглядел необычно. Что-то в нем изменилось, но я не сразу понял, что именно. Пока мы рассаживались, он привычным жестом погладил подбородок и быстро опустил руку. Тогда я понял – он сбрил бороду. Теперь его лицо было обнаженным и рыхлым. Он еще больше осунулся и как-то помолодел.

– Вы устали? – Кац застал меня врасплох: он выглядел не виноватым, а скорее сочувствующим.

– Не выспался.

– Что-то приснилось?

– Да, что вы украли мою идею с книгой! И со статьей в «Локусе».

– Интересно. – Кац продолжал участливо смотреть на меня, помечая что-то в блокноте. – Но вы же понимаете, что я не мог так быстро написать книгу? – уточнил он, глядя на меня как на неразумное дитя. – Я давно работал над ней. Наконец она вышла.

– Странно, что это совпало с моими планами, которые мы тут с вами записывали.

– На самом деле в этом нет ничего странного, – мягко заметил Кац и отложил карандаш, – это проекция. Довольно часто мы ошибочно интерпретируем поведение других людей. Когда мы не в силах сладить со своими сложными чувствами, например с гневом или стыдом, мы как бы размещаем их в другом. Так нам легче живется.

– И при чем тут книга?

– Вполне возможно, вы выбрали именно меня не просто так. Ваши бессознательные процессы выбрали того человека, в котором вы могли бы разместить свои переживания по поводу написания книги. Это не такая уж и редкость. Пациенты одного врача часто бывают похожи между собой. И с врачом. – Он откинулся в кресле. – Не слышали о таком?

– Вы уж извините, но похоже на бред, – ответил я.

– Я вижу, вы злитесь, но это никак не изменит того, что произошло. Давайте подумаем, почему это событие так расстраивает вас. Ведь то, что о моей книге написали в журнале, не означает, что я забрал это у вас. Правда?

– Как так получилось, что статья о вашей книге вышла именно в «Локусе», если вы еще недавно ничего о нем не знали? – осведомился я.

– Я и не узнал бы. Продвижением занимаются издатели. И, кажется, неплохо справляются. – Он пожал плечами. – Вы сами говорили, что это влиятельное издание. Так что нет ничего удивительного, что именно там появилась статья. Книгу неплохо приняли.

– Да, я это понял.

– Вам интересно, о чем она?

– Не уверен.

– А зря. Потому что она о нас с вами.

Кац выглядел совершенно искренним, но, кажется, все-таки издевался. О дед, помоги мне! Пошли мне сил и здравого смысла, чтобы не поддаться на манипуляции этого гипнотизера.

– Это история о том, что все, что нам нужно, заключено в нас. Проекции в окружающий мир и других людей составляют нашу личную реальность, порой сильно искаженную. Многое из того, что происходит исключительно в нашей голове, воспринимается нами как происходящее снаружи. Увы.

Когда через пару недель я увидел его напротив Познера, то почти не удивился. Что-то внутри меня знало: так и будет. Я угодил в ловушку. Я не мог объяснить этого чувства, но оно крепло день ото дня.

А главное – Кац снова видоизменился. Он был без очков. Решительно с голыми глазами. И глаза эти, прозрачные, голубые, казались мне странно знакомыми. Когда его глаза поголубели?

Я угнездился на диване, собрался в тугой рогалик, обхватив руками колени. Я весь дрожал.

– Задам вопрос, который уже задавал в прошлый раз: означает ли факт, что меня пригласили на интервью, то, что я украл это у вас? Как вам кажется?

Я не верил ему, бесконечно презирал его, но должен был понять, как он действует. Только так я смогу дописать свою книгу.

– Не знаю.

– Вы чувствуете, что вас обокрали?

– Да.

– Может ли это чувство быть связано с тем, что ваша мать «украла» у вас отца? – Кац смотрел на меня своими новыми глазами, почти не мигая.

– Понятия не имею. Мне наплевать на отца, для меня он просто – генетический мостик между мной и дедом.

– Давайте же поговорим о вашем деде. Расскажите мне о нем.

– Э-э-э, нет. – Я засмеялся.

Оля-ля! Рассказать ему о том, кем был мой дед, все равно что признаться Дракуле, что ты потомок Ван Хельсинга.

– Давайте откровенно. Я не смогу помочь вам, если не могу достучаться до вашей уязвимой, искренней части. Которая и привела вас сюда, нуждаясь в понимании и поддержке. Если я буду иметь дело с вашей подозрительной частью, тем вашим «я», которое пытается меня разоблачить, мы просто зря потратим время.

– А вы уверены, что сможете меня вылечить?

– Вылечить от чего? – Он прищурился. – Вы должны понять: я здесь, чтобы вас обольщать.

– Что?

– Говорю, я здесь, чтобы вас защищать. От самого себя. Вы слишком строги к себе. Вы пять лет ухаживали за женщиной, которая любит деньги, и вам, вероятно, пришлось заниматься нелюбимым делом, чтобы удержать ее. Вы шесть лет работаете над книгой, которую боитесь опубликовать. Вы нападаете на себя. Давайте подумаем об этом. И может быть, если я побольше узнаю о вашем деде, который, очевидно, важен для вас, мне будет легче помочь.

– О’кей, – сказал я, мне вдруг стало очень весело. – Если отгадаете загадку, вы выиграли.

Он кивнул.

Я продолжил:

– Отец родился в Париже. В январе 1938 года. Его мать – моя бабка – очень страдала: ведь дед был женат и предпочел остаться с законной супругой. Хотя, судя по бабушкиным дневникам, он очень ее любил, собирался бросить семью. Это была настоящая страсть, coup de foudre, удар молнии.

Бабка потом написала об этом рассказ. Подписалась псевдонимом, конечно. Грустная история: эмигрантский кружок, где они познакомились, был мал, мир тесен, все выплыло наружу и превратилось в фарс. Супруга моего деда, хитрая тетка, шантажировала его, вернула в семью и обставила все так, будто это был банальный адюльтер. Сожгла письма, выставила мою бабку идиоткой.

Бабуля, надо сказать, больше так никогда и не полюбила, замуж не вышла. Умерла нищей и безумной. С ума сошла, бедняжка.

– Печальная история. Говорите, ваша бабушка помешалась? – спросил Кац.

– Да, но не в этом суть, – ответил я.

– Так в чем состоит загадка?

– Предлагаю угадать, кто мой дед.

– И как же мне это сделать?

– Я косвенно рассказал вам историю его отношений. Ладно, дам еще две подсказки: пудели и бабочки.

Кац явно растерялся. Шарлатан на то и шарлатан, что глуп и знает только свое дельце. Конечно, он не смог бы догадаться, хоть я и спустил ему на руки все козыри.

И тут он выдал себя. Показал, что напуган:

– Знаете, что означает ваше желание загадывать мне загадки? – спросил он и не дожидаясь ответа продолжил: – Оно означает, что вы хотите быть разгаданным. Вы хотите, чтобы я вас разоблачил.

Сколько денег я уже потратил на этого человека? Сколько еще он выманит у меня, прежде чем я закончу роман? Меня это очень беспокоило. Я скопил немного специально для этой авантюры, но средства быстро заканчивались, и я дал себе слово, что не буду затягивать. Еще буквально пару недель, две-три встречи. Я понимал, что испытываю удовольствие, загоняя его в угол, ставя в тупик. Но скоро придется остановиться. Мне пришло в голову, что его известность – это даже хорошо, даже на руку. Чем выше он заберется, тем больнее я его уроню, когда выйдет моя книга.

В день, когда Кац получил премию, я плакал. Плакал, хотя снова знал, что так будет. Ведь он позарился на мою жизнь.

Ночью я почти не спал, потел, увязая ногами в прогорклом несвежем покрывале. Внутри все болело.

Я лежал и пытался проникнуть в голову Кацу, злобному Кацу, который, кажется, собрался занять мое место. Прикрыв глаза, я проваливался все глубже и уже мог разглядеть, как под прикрытыми веками, за радужкой, разрастались красные трубочки сосудов, как по ним неслись, словно детские рисунки, обрывки дневных впечатлений и наметки надежд. Потом я увидел розовый мозг, опутанный какой-то переливчатой пряжей, хрупкие нити тянулись в переполненную тайной гипнотическую воронку. Это было пространство непостижимого уровня сознания, и я летел туда стремительно, бесповоротно, познавая неуловимую связь всех явлений. Полифонию сущего.

Проснувшись, я понял, что нужно делать. И как это раньше не пришло мне в голову? Его книга! Doppelgänger. Я нагуглил текст.

Он действительно написал ее о нас, написал книгу о двойниках. Каким-то образом он знал, что я появлюсь. Он мой темный двойник. А вдруг оригинал не я? Вдруг это он настоящий, а я – демоверсия?

Я путался в мыслях. Ведь с некоторых пор я и сам вынужден был раздвоиться. Я – тот, кем кажусь. А кажусь я совсем не тем человеком, которым являюсь на самом деле.

Я не стал дожидаться пятницы. Оделся и сразу поехал на Чистые.

У подъезда дома номер 23 стоял ярко-синий Porsche. Красные суппорты издевательски полыхали на солнце.

Кац вышел из дома, задержался в дверях.

Я остановился в арке особняка напротив. И тут-то понял, что смотрю на чудо. Я стоял, рассеченный надвое восторгом, ужасом, и не мог понять, как раньше этого не замечал? Этот человек украл мое лицо. Он выглядел совершенно как я.

Когда мы познакомились два месяца назад, это был упитанный задрот, интеллигент, что-то такое. Очки, волосы, зализанные вокруг озерца проплешины.

Он похудел, сбрил волосы и дурацкую бороду, выкинул очки, избавился от нелепого наряда, напялил модную водолазку. И сейчас задержался в дверях, чтобы пропустить вперед высокую стройную женщину. Она подняла голову, и я увидел свою жену.

Телефон звонил не переставая. Доктор Кац поднял трубку.

– Это доктор Кац? – Женский голос.

– Да, добрый день.

– Здравствуйте. Я сразу к делу. Вы знали человека по имени Сергей Вырин?

– Да, это мой бывший пациент. У нас было несколько консультаций. А что случилось?

– Он умер неделю назад. И оставил вам книгу, над которой работал.

– Умер?! Мне?! Почему? – Доктор присел на подлокотник, восстанавливая и перебирая в памяти встречи с Выриным.

Ага, это тот тревожащий пациент, который всегда являлся в одной и той же одежде. С первой же консультации Кац определил его для себя как парня, которого легко вывести из равновесия и который пришел самоутвердиться за счет терапии и покинет ее, как только разочаруется. Так и вышло. Всего несколько встреч, а Вырина и след простыл.

И все-таки что-то с ним было не то, что-то не давало Кацу покоя, скреблось под кожей. Кац знал: он упустил в этом Вырине нечто важное, но уже не надеялся выяснить правду.

– Ох! Как странно… Простите, а с кем я разговариваю?

– Я его мать. – Голос в трубке звучал устало. – Если это удобно, мы могли бы встретиться?

Через несколько часов Кац спустился в кафе напротив.

Время было пустое, народу почти никого, так что он заметил ее сразу – крошечную пожилую женщину за столиком в углу. Палевый шерстяной свитер, короткая стрижка, перед ней – китайский расписной чайник и белая чашка. Кац сгорал от любопытства.

– Елена, – представилась она.

– Кац, – представился Кац.

– Его нашли не сразу. Такое часто бывает, когда человек живет один. Сосед по общежитию через несколько дней почувствовал… – она запнулась, – запах. И они с комендантом открыли дверь.

– Простите, я не понимаю. Общежитие?

– Ну да, он снимал комнату в секционном общежитии, с тех пор как потерял работу… Я мало что знаю, могу только догадываться, – сказала она, прокручивая чашку. – Я прочитала его рукопись, и знаете, что в ней?

Елена сделала глоток, не спеша промокнула губы, видимо ожидая реакции, но Кац молчал.

– Он пишет, что вы украли у него жизнь, – наконец произнесла она, кладя слова плотно, как паркетные дощечки.

– О да, у него были болезненные фантазии.

– Вот я и пришла на вас посмотреть. Но вы совсем не похожи. Он ошибался.

Она постучала ногтем по наливному фарфоровому бочку.

– Я бы, может, и обиделась на вас. Но когда прочитала, что вы увели у него жену, поняла, что рукопись – его очередная ложь. Он никогда не был женат.

Елена снова глотнула, на мгновение края чашки закрыли ее лицо, оставив только глаза и брови, и глаза эти были глазами Вырина.

– Вы запутались, – заметила Елена, – попробую объяснить. Думаю, Сережа чувствовал себя… неважно… хотел обратиться за помощью, пришел к вам, но вы ему кое-кого напомнили. И это все испортило.

Кац знал, что вот-вот откроется нечто очень важное, нечто, что ускользало от него с самого начала. Елена продолжила:

– Он был влюблен в одну девушку. Ее звали Кира. Упорно ухаживал за ней. Он, знаете, очень застенчивый, ему больше никто никогда не нравился. Потом они съехались и некоторое время жили вместе. Совсем недолго. Я сразу поняла, что она вульгарная девица. Бросила Сережу и вышла замуж. Тут, наверное, будет не лишним сказать, что ее муж – психоаналитик.

– Вот как… – Кац задумался. – Тогда неудивительно, что Сергей решил, будто я ворую его жизнь.

– Вам виднее. – Елена пожала плечами и добавила: – Кстати, потом Кира умерла. Сережа ее убил.

– Что?

– Говорю, Сережа ее любил. А ее сбила машина.

– Несчастный случай?

– Да. Сережа ездил навещать ее в больницу. Он был последним, кто застал ее в живых. Не знаю, где там был муж, но умерла она на руках у Сергея. Он так ее любил! Он единственный ухаживал за ее могилой! Ездил каждую неделю, все эти годы, менял цветы. Объясните мне, что с ним случилось? Вы же психолог, он ходил к вам!

Кац все никак не мог избавиться от тревожной мысли. Наконец осторожно, взвешивая каждое слово, он сказал:

– Знаете, иногда после тяжелых потрясений личность как бы… раздваивается. Человек может попасть в беду или сделать что-то ужасное. А потом его психика отщепляет страшные воспоминания или переживания. И иногда вкладывает их в другого, в двойника, созданного воображением.

– В двойника… – повторила Елена. – Не знаю, вам виднее. Ладно, напишите мне свой электронный адрес, пришлю вам книгу Сергея. – Она поднялась, и Кац спохватился:

– Простите, Елена, у меня к вам последний вопрос.

– Какой?

– Скажите, пожалуйста, кто был его дедом?

Родилась в 1988 году в Санкт-Петербурге, окончила филологический факультет СПбГУ, по второму образованию – психолог. Автор сборника рассказов «Зонтик» (2022), вошедшего в лонг-лист конкурса жизнеутверждающей литературы от издательства «Эксмо». Выпускница курсов литературной школы Band и мастерской Евгения Бабушкина.

Ведет колонку психолога в журнале St. Petersburg Digest.

– Вы помните, когда это все началось?

Молчу. Перевожу взгляд за спину собеседника, изучая печальное растение на подоконнике. Дом напротив едва можно разглядеть за ледяной моросью в окне. Весна в этом году никак не хочет начинаться.

– Евгения, вы не подумайте – я понимаю, что это довольно глупый вопрос. Мало кто помнит отправную точку.

Способность человека признать свою глупость меня интригует. Возвращаю взгляд обратно, встречаюсь с ним глазами.

– Если вам хочется сегодня просто помолчать – так тоже можно.

Мои губы пробуют собраться в улыбку, но, похоже, нужные мышцы атрофировались, и я воспроизвожу на лице что-то вроде утиного клюва. Его водянистые глаза смотрят на меня не мигая.

– Ну почему же, я помню. Мне тогда как раз исполнилось восемнадцать.

Утро скреблось в окно, игривым котенком пробиралось сквозь запахнутые шторы. Я должна была, как тинейджеры в попсовых клипах, сладко потянуться, продефилировать к двери, где меня встретит радостными воплями толпа родственников. Вопреки всем шаблонам, я уже полчаса лежала в кровати, задумчиво разглядывая узоры на обоях. Обычно я вижу в них животных или дам в причудливых платьях и перерисовываю очертания в альбом, добавляя детали. В тот день я видела только линии, закорючки и куски дурацкого сна. Там была будто кровать, но не моя – с тяжелым бархатным балдахином, перекладинами из красного дерева, десятком подушек. На ней девушка – такая бледная, что лицо сливалось с белыми наволочками. Только губы алели в полумраке – словно центр мишени. Вдруг раздалось ржание лошади и стук копыт. Бряцание шпор о паркет, темный силуэт склонился над спящей. На этом я проснулась. И, казалось бы, ничего зловещего, но образ из сна застыл в моей голове, как капля крови на белом листе нового дня.

– Милая, ты уже встала? Мы тебя заждались. Иди скорее смотреть на свой подарок!

На кухне шипели блины, приземляясь на сковородку. Мама размахивала лопаткой, давая сестре указания по праздничному декору. Я выглянула в окно: припаркованные по диагонали машинки, как в компьютерной игре, сонные пешеходы протаптывают траншеи в свежем снегу. Стоп, машинки. Сверкающая, еще не припорошенная красная крыша, а рядом папа машет рукой. Значит, это мне.

Я мечтала и не верила долгие месяцы, а теперь случилось. На какое-то время суета праздника увлекла меня, затянула яркими бантами подарков, объятиями родных и нашептываниями пожеланий в ухо. Сон то и дело возникал перед глазами, не желая уходить. Красная машина в белом снегу напоминала об алых губах на бледном лице незнакомки. Я старалась улыбаться, чтобы не быть неблагодарной, но ловила себя на том, что перестаю дышать от волнения.

Бесконечная вереница салатов двигалась в гостиную с кухни под аккомпанемент маминой болтовни.

– А кто еще придет?

– Галя с Ниной, дядя Сережа. Бабушка Лена. Твои девчонки: Катя с Настей тоже обещали заглянуть.

– А тетя Марина?

Улыбка сползла с ее лица так быстро, что я даже заглянула на секунду в тарелку с оливье – не упала ли она туда. Мама аккуратно оттеснила меня бедром в сторону кухни и прикрыла дверь.

– Ты же знаешь, что папе неприятно с ней встречаться.

– Почему?

Мама закатила глаза и причмокнула.

– Давай не будем сегодня снова это начинать. Такой день хороший.

– Папа же знает, что я ему не родная, в чем проблема?

– Каждое появление тети Марины ему лишний раз об этом напоминает. Ну и бабушка приедет – что мы ей скажем? Она так привыкла, что ты ее внучка. Марине тоже будет с нами неловко, давай вы потом как-нибудь отдельно встретитесь?

Это не ей с ними было неловко, а ровно наоборот. Марина все же приехала меня поздравить, и, когда праздник шел своим чередом настолько, что мое отсутствие уже никто не замечал, я вышла в подъезд.

– Прости, что пришлось ждать.

– Ничего, малышка, с Новым годом. – Марина раскрыла объятия, и я уткнулась в пахнувшую персиковыми духами плюшевую шубу. – С новым годом твоей жизни, пусть он будет очень счастливым.

Мы устроились на подоконнике этажом ниже, ноги на батарею. Марина закурила тонкий вог, протянула мне пачку.

– Уже можно.

– Вот еще одна причина, по которой мама не хочет тебя видеть, – ответила я, затянувшись.

– Как будто нужны дополнительные причины, – засмеялась Марина. – Можно подумать, это не она сама связалась с моим братом.

– Кому нравятся напоминания о старых ошибках?

– Ну ладно уж, ошибках. Главное, что родилась ты. – Тетя потрепала меня по волосам. – Папа так и не объявился?

Я до сих пор не успела привыкнуть, что у меня два папы. Пару месяцев назад, вернувшись домой из школы, я обнаружила в прихожей незнакомые кеды. Войдя на кухню, увидела бледную маму и молодую женщину с афрокосами. Тетя Марина не знала нашего телефона, но нашла адрес на конверте неотправленного братом письма. Несколько раз она не заставала никого дома. В тот день ей повезло. А маме нет.

Скандала не было, только тихий разговор за чаем. Сначала я не поверила, потом они достали фотографии. Раньше я не видела никаких своих снимков до двух лет – даже одно время думала, что меня взяли из детского дома. Черно-белый щекастый пупс в полосатом комбинезоне на руках у совершенно незнакомого мужчины. Так у меня появился папа Максим с фамилией, которую я до сих пор то и дело тихонько катаю на кончике языка – Красавин.

– Я думала, хотя бы сегодня позвонит, но нет.

Похоже, он совсем не рад, что ты мне все рассказала.

– Да, он злится. В первую очередь потому, что это я вышла с тобой на связь, а ему смелости не хватило. Дай ему время. Потом ты поймешь, что взрослые далеко не такие взрослые, какими кажутся.

Я затушила сигарету о подоконник. За окном алела на снегу моя новая машина.

– Слушай, я пойду, пока меня там все не потеряли. Спасибо, что ты пришла. Сегодня и вообще.

– Ты не представляешь, как я по тебе скучала. До сих пор не могу привыкнуть, что ты уже не та малышка с очаровательной беззубой улыбкой.

– Ой, с этими зубами одни проблемы. – Я в шутку оскалилась, демонстрируя новые резинки на брекетах.

– Фиолетовые? Класс! На следующей неделе встретимся? Можно в кино сходить. Пока тебя совсем не засосала подготовка к вступительным. Чуть не забыла, подарок! – Она протянула мне маленький крафтовый пакет.

Засунув руку внутрь, я попыталась нашарить, что там, и легонько уколола палец.

– Ай, что это?

– Прости, ты не поранилась? Надо было предупредить – там брошь. Это семейная, мне досталась от бабушки, твоей пра.

Я достала из пакета холодный металлический предмет, разжала пальцы, и на ладони заискрилась фиолетовыми камнями брошь. На одном конце булавки была закреплена пятиконечная звезда, от нее вниз шли пучком серебряные лучи.

– Это комета или волшебная палочка?

– Не знаю, как сама решишь, – подмигнула Марина.

– Красивая. Я буду носить обязательно, спасибо тебе. – Я снова уткнулась в персикового медведя с никотиновым шлейфом.

– С твоим днем, Женек.

После прохладной тишины подъезда в квартире стало слишком душно и многолюдно. Когда пришли мои подруги, мы снова улизнули из дома в сумерки под предлогом осмотра машины.

– Класс. – Катя прикусила губу, накрашенную в тон авто. – Мне такую никогда не подарят.

– Потому что твоему папе не надо тебе доказывать, что он родной.

– Вот ты везучая, конечно, – засмеялась Настя. – В два раза больше родственников – в два раза больше подарков.

– Да брось, биологический отец мне даже не позвонил.

Я кликнула брелком, и мы залезли в промерзший салон, включили зажигание. Понажимали все кнопки, протерли дворниками стекло от нападавших белых хлопьев.

– Ну вот и что я буду с ней делать? Как мне автошколу с подготовкой к экзаменам совмещать, интересно? Где мои тридцать часов в сутках?

– Да справишься, скоро катать нас будешь!

– Ну или Леха будет, у него же права есть. Смотрите, а вот и он приехал. – Открыв окно, Катя крикнула: – Мы здесь!

Успокоенное болтовней с подругами сердце опять потеряло свое место и поползло куда-то в район шеи, где и застряло.

– Привет. – Я открыла дверь и попыталась улыбнуться, но щеки не поддавались губам.

– Привет, малышка. – Он будто в очередной раз ничего не заметил. – С днем варенья.

Чмокнул меня в губы – коротко, сухо – и вручил огромный букет. В моей голове стучало «только не сегодня, только не сейчас». Он подал мне руку, чтобы помочь выйти из машины, и мы все двинулись в сторону дома.

Я снова наталкиваюсь глазами на горшок с засыхающим спатифиллумом и вспоминаю, что сижу в кабинете у психолога. Слова перестают складываться в предложения, я застываю, глядя в окно.

– Евгения, как вы себя чувствуете? – Терапевт явно обеспокоен потерей связи между нашими креслами.

– Чувствую себя как человек, который прогнал любовь всей своей жизни и испортил свое будущее, а как еще я должна себя чувствовать? – отвечаю я и почему-то улыбаюсь.

– Это обобщение, чувствовать вы себя при этом можете как угодно.

– Вы моей маме скажите, что это обобщение. В ее глазах это настоящая греческая трагедия. Она как будто ждала этого дня всю свою жизнь, и тут такой облом.

Все говорили, что мы с Лешей встречались с детского сада, но, конечно, это не так, – всего четыре года. Просто знакомы были с песочницы, и в детстве я, говорят, поколотила его лопаткой за украденную формочку. Там же, на скамейке во дворе, случился спустя десять лет наш неловкий первый поцелуй. Леша был такой же простой постоянной в моем мире, как рука или нога, которые со мной с рождения, – только вот два месяца назад выяснилось, что я знаю далеко не все даже о самой себе.

На площадке у квартиры я дернула его за руку, пропуская подруг в дверь.

– Подожди.

Он обернулся, и мы остановились лицом к лицу. Под расстегнутым пуховиком на нем была белая рубашка, волосы аккуратно приглажены гелем.

– Не делай этого, пожалуйста.

– Чего? – Увидев мои глаза, он перестал улыбаться. – Мама тебе рассказала?

– А ты и с ней посоветовался?

– Я сомневался. – Он принялся разглядывать свои руки. – Похоже, не зря.

– Леш, да не в этом дело. Момент дурацкий, понимаешь. Все родственники там, я провалюсь сквозь землю от стыда.

– А сейчас? – Леша снова заглянул мне в глаза.

– Что сейчас?

– Сейчас подходящий?

Я представила нас со стороны: он преклонит колено на коврике у двери и достанет коробочку – конечно, она будет красной бархатной. В ней будет лежать кольцо из желтого золота с крошечным бриллиантом, которое он выбрал в сетевой ювелирке на соседней улице. В подъезде до сих пор пахло дымом от наших с Мариной сигарет.

– Нет, не подходящий.

Он отвернулся к двери, взялся за ручку, застыл. Сердце колотилось у меня прямо в горле, загородив проход всем словам.

– Знаешь, если бы ты действительно хотела, это было бы не важно. – Он нарушил молчание первым. – Маме передай мои поздравления.

Леша развернулся и ушел, глядя прямо перед собой. Мне хотелось остановить его, но слова почему-то потеряли значение. Ноги не слушались, а руки приросли к букету.

– Вы считаете именно это началом депрессивного эпизода?

– Мама говорит, что в своем уме я бы так не поступила. И что она меня вообще не узнает последние месяцы.

– А что вы сама чувствуете?

– Ничего. Мне все равно. Я просыпаюсь и иду на уроки, потом почти каждый день к репетиторам, по выходным ходила в автошколу и уже сдала экзамен. – Покрутив пальцами пуговицу на рубашке, добавляю: – Мне даже стало без разницы, почему отец так и не вышел на связь.

– Женя, возможно, вам потребуются антидепрессанты, но я бы предпочел провести вторую встречу, прежде чем их назначить.

Выйдя из бизнес-центра, я останавливаюсь у моей красной малышки. За три месяца девятнадцатого года я успела сдать на права – свободного времени у одинокой девушки оказалось гораздо больше, но пока так и не привыкла, что машина моя. Наверное, если бы это была депрессия, я бы не училась вождению, а лежала дома на кровати, но мама настояла на психологе.

Сажусь на скамейку, достаю сигареты – в машине нельзя, пропахнет салон. Застегиваю пуховик и проверяю время: не пора ли к репетитору. На заставке смартфона моя фотография: широкая улыбка, на щеках веснушки, волосы развеваются по ветру. В один из последних дней лета мы гуляли с Лешей по набережной, и он щелкнул меня, улыбающуюся, с мороженым в руках. Потом мы пошли в кино на какой-то модный блокбастер, где я чуть не уснула. Впрочем, на следующем свидании фильм снова выбирал Леша – мне всегда было проще с ним согласиться: то ли чтобы он чувствовал себя важным, то ли чтобы ничего не решать самой.

Докурив, сажусь в машину, трогаюсь. Ехать мне недалеко, но за рулем я пока ощущаю себя не слишком уверенно. Да и, кажется, чувства, которые предыдущие месяцы были в заморозке, после разговора с психологом начали оттаивать – от этого сосредоточиться на дороге еще сложнее.

Снова кидаю взгляд на телефон. Если я так смотрела на Лешу, значит, все же была влюблена? И что я тогда натворила?

После дня рождения мы ни разу не разговаривали. Через неделю он принес и отдал папе коробку с моими вещами, когда меня не было дома. Его книги и свитер я по-прежнему храню. В конце летних каникул все было так просто, а сейчас я перестала понимать даже саму себя. Кто эта Женя Красавина, которая сейчас, похоже, захватывает мою жизнь?

Ход мыслей прерывает громкий скрежет, я резко жму на тормоз. В поток передо мной пыталась вклиниться машина, которую, погрузившись в себя, я не заметила.

То ли от страха, то ли от удара в груди что-то перехватило: отстегнув ремень и упершись руками в руль, я судорожно дышу, чтобы прийти в себя. В окно тихо стучат.

– Вы в порядке? – раздается приглушенно.

– Нет, не очень. – Дрожащей рукой опускаю стекло. – Не знаю, со мной такое в первый раз.

– ДТП?

– Да. Я за рулем две недели. Это я виновата, получается? – К глазам подкатывают слезы.

– Да нет, нет, я думал, вы меня пропустите, но, в конце концов, вы же не обязаны. – Водителем серебристой машины, в которую упирается моя, оказался темноволосый мужчина в шерстяном свитере грубой вязки.

– А что теперь делать?

– Вызвать ДПС и ждать. Страховка у вас есть?

– Да, вот. – Ковыряюсь в бардачке и все-таки начинаю реветь. – Извините, я просто очень испугалась.

– Ничего, поплачьте, женщинам это нужно. У вас так стресс выходит.

Получив официальное разрешение на слезы, я продолжаю плакать еще, наверное, полчаса. Плачу, пока ищу документы, всхлипываю, когда звоню маме и рассказываю про аварию. Выходя из машины и рассматривая свежие царапины на красной краске, я продолжаю подвывать.

– Слушайте, мне очень жаль, что вы так расстроились. Поверьте, здесь ничего страшного. Страховая заплатит, машину покрасят. Мы же легонько столкнулись, на самом деле.

Лицо водителя серебристой машины выглядит настолько виноватым, что я начинаю не только плакать, но и смеяться одновременно, и получается настоящая истерика, от чего собеседник пугается еще больше.

– Тут рядом аптека, я могу сбегать за валерьянкой, хотите? Я бы предложил коньяка, но перед приездом полиции лучше не стоит. – Он робко улыбается, протягивая мне упаковку бумажных платков.

– Да нет, нет, вы не переживайте. – Я растираю тушь по щекам и в довершение громко сморкаюсь. – Просто не плакала уже несколько месяцев – видимо, накопилось. И машина новая, жалко ее.

– Ну что вы, это же просто поцелуй истинной любви французского и китайского автопрома. – В попытке пошутить он машет рукой в сторону, где соединяются две наши машины.

То ли от этих слов, то ли от удручающего зрелища у меня вдруг подкашиваются ноги, и я начинаю сползать вниз, безуспешно пытаясь затормозить падение о бок машины.

Когда я открываю глаза, надо мной потолок в рябых квадратиках. Постельное белье на кровати, где я лежу, мне не знакомо. Моргнув пару раз, понимаю, что оказалась в больнице.

– Женечка, слава богу. – Надо мной наклоняется мама. – Как ты себя чувствуешь?

– Как будто наконец-то выспалась. А что вообще происходит?

– Ты попала в аварию. Потом упала в обморок, пока ждала полицию. Мужчина, который в тебя врезался, вызвал скорую, тебя привезли сюда, позвонили мне. Врачи говорят, сотрясения нет – это, скорее всего, просто шок и переутомление. Как мы все перепугались, ты не представляешь.

– Мам, мам, не надо. – Вытираю пальцем слезу с ее щеки и беру за руку. – Я в порядке, давно так хорошо себя не чувствовала.

– Папа тоже приехал. Собственно, оба твоих папы. – Она прикусывает губу. – Я на нервах сегодня позвонила Максиму и рассказала, что случилось, – в конце концов, он, как твой отец, тоже должен знать.

Я не знаю, как реагировать, поэтому просто говорю «угу», и мама отправляется в коридор на поиски доктора, чтобы сообщить о моем пробуждении.

С клетчатого потолка я перевожу взгляд в окно и вижу, что на небе впервые за несколько месяцев ни облачка. Нащупываю на тумбочке телефон и пролистываю вереницу оповещений, пришедших за время, что я была в отключке.

Вдруг палец застывает над сообщением от Леши.

«Жень, как ты? Скажи, куда приехать? Тебе что-то нужно?»

Сделав глубокий вдох, набираю его номер.

– Привет! Я в больнице, только проснулась. А откуда ты все знаешь?

– Привет! Что с тобой вообще, ты в порядке? Мне позвонила Марина и сказала, что я, как настоящий принц, должен разбудить тебя поцелуем, но, кажется, это перебор?

Я начинаю смеяться и смеюсь, наверное, так же долго, как до этого плакала. Из смартфона доносится ответный Лешин смех, от которого в груди становится тепло. Успокоившись, я спрашиваю, может ли он мне помочь, и через полчаса уже сижу в его машине, припаркованной недалеко от выхода из больницы.

– Ты уверена, что надо вот так сбегать?

– Конечно, нет. Я вообще уже полгода ни в чем не уверена.

– Это все из-за отца?

Прикусив губу, перевожу взгляд за лобовое стекло на поворачивающую в ворота больницы скорую.

– Я думала, что его появление поставит на место все недостающие куски пазла. А сейчас понимаю: мне все равно придется искать их самой. Этот дурацкий экономфак – серьезно, я собираюсь потратить на него шесть лет своей жизни? Ну или мы с тобой. – Откидываю с лица челку и снова поворачиваюсь к нему. – Что с нами такое? Если я не готова выходить замуж прямо сейчас – это что, повод все закончить? Ты хочешь быть со мной, только когда я со всем соглашаюсь? Пойми, пожалуйста, я не готова вот так сразу ко второй за полгода потенциальной новой фамилии.

Леша с шумом выдыхает воздух и заводит машину. Несколько перекрестков мы проезжаем молча.

– Как-то в «Спящей красавице» все проще было, – наконец произносит он, остановившись на светофоре.

– И жили они долго и счастливо?

– Вроде того.

– Похоже, мы с тобой в какой-то другой сказке – где нам для счастливого финала придется разговаривать друг с другом, а не только целоваться.

– Если будет и то и другое – я согласен. – В его глазах блестят такие родные смешинки.

Светофор впереди загорается зеленым светом, и, пришпоренная моим принцем, сотня белых лошадей с громким ревом стартует с перекрестка по направлению к ближайшему кафе.

Родилась в Краснодаре.

Окончила факультет журналистики МГУ и программу «Литературное мастерство» НИУ ВШЭ, стажировалась в университете Людвига-Максимилиана. Преподавала creative writing, публиковалась на «Дистопии», «Многобукв» и «Прочтении». Один из авторов романа «Вначале будет тьма» и сборника «Мама, у меня будет книга!».

– Да не умер он! – рявкнула одна.

– Вы постучите, может, звонок сломан, – подхватила другая.

В длинном тамбуре – темно и пыльно: соседи указывают друг на друга, но лампочку не меняют, пол не подметают. Затхлый воздух забивает ноздри, оседает на языке.

Голоса сварливой старой, недовольной молодой и еще один, мужской, сталкиваются в общем коридоре. Большой палец с широким черным ногтем упирается в пластик звонка.

– Кто там? – сипят за дверью.

– Я из коммунальной службы. – Мужчина ждет, но ему не открывают. – Плановая проверка.

Два поворота ключа, скорое падение цепочки – и чужая нога ступает на коврик прихожей, а в той замерли бесконечные сумерки. Мастер силится разглядеть хозяина, отмечает шапку, надвинутую на восковое лицо, и объемную кожаную куртку, отороченную поредевшим мехом, – маленький человек в этой куртке тонет.

– Кухня налево. – Жилец отвечает хрипло, но четко. Отдает команду.

Мастер огибает сгорбленную фигурку и проходит в помещение, немногим более светлое, площадью метров шесть: деревянный гарнитур, клеенчатый стол, фактурные розовые обои. Мужчина наклоняется к рычагу над плитой, поворачивает кран горизонтально:

– Вы, это, поаккуратнее: газ перекрывайте. Дом-то многоквартирный.

Хозяин кивает в дверном проеме, и мастер понимает, что тот и не смотрит на него – не может. Глаза у старика невидящие, и веки полузакрыты.

Мужчина возвращается к плите, пробует на глаз определить ее возраст: в 90-х подобные модели заполонили российский рынок, он помнит, у него в семье такая была. И он, шестилетний, все намеревался окунуть пальцы в голубовато-синее пламя – когда почти удалось, по этим же пальцам получил: не огнем, так линейкой.

Мастер достает из сумки книжку и на весу заполняет одну из строк таблицы, уходящей на много страниц вперед. Напоследок хватается за дугу радиатора, где краска облупилась, – темносерую, почти черную, как грифель карандаша.

– Дедушка, что ж у вас батареи такие холодные. – Он лезет за инструментом. – Сейчас посмотрим.

– Не надо. – Старик протягивает в комнату руки, пальцы дрожат. – Отопление отключили, – и неохотно поясняет: – За неуплату.

– Газ тоже? – уточняет мастер.

С Ольгой он познакомился на турбазе: в прибрежном кафе она принесла ему чай, предварительно добавив мед и сахар, – чай очень сладкий, как он и просил. Тогда он позвал ее на дискотеку, и она отказалась. Шмыгнув носом, забрала меню и в резиновых шлепанцах направилась к дальнему столу, где сидели две женщины в летах и сарафанах.

Он захотел стянуть с нее эти шлепанцы.

Глазами Ольга не улыбалась: они, большие и карие, смотрели на мир серьезно, на дурачества – с некоей укоризной. Ольга не ходила танцевать: напряженная, не могла отдаться музыке – и все эти заломы рук и движения бедер казались ей несуразными. И официанткой Ольга работать не собиралась: она училась в педагогическом, закрывала летнюю практику, а море находила привлекательнее колхоза.

Администрация поселила Ольгу на берегу, в домике на двенадцать девушек, который называли казармой. Удобства были спартанские, отчего у профессорской дочки расшатались нервы и возобновились приступы мигрени. На жилищные условия Ольга обрушивалась с критикой – храбро ругалась несколько дней кряду, – однако так и осталась ночевать на раскладушке близ двери, что скрипела несмазанными петлями.

Ольга не купалась, на пляже пряталась в тени зонтиков и крыш, однако все равно обгорела. Ее рыжие волосы покрылись золотой пылью, а плечи вовсе не веснушками, а признаками фотостарения. В тот июльский день Ольга была не в духе: зеркало над раковиной поймало сосуды, лопнувшие в левом глазу, и она увидела, что белок охвачен красными сетками. Ломаные линии – как ветви раскидистой молнии, но били они не в землю, а прямо в головной мозг.

На дискотеку Ольгу притащили против воли: после шести смен девчонки захотели развеяться, а оставаться одной в «казарме» Ольга боялась. Клетчатой рубашкой она протирала стенку беседки уже восьмую или девятую песню – и только тогда на танцпол, что днем был спортивной площадкой, вышел Федор. Он жевал губы и Ольгу пригласил не сразу: покружился с одной, второй, переговорил с друзьями, после чего направился к ней. И получил отказ. К концу вечера деревянную стенку протирали уже две рубашки. У Ольги и Федора не было первого танца, наутро они бежали к врачу в главный корпус. Глаз Ольги не открывался, и медик обнаружил конъюнктивит. Федор взял на себя ее смену в кафе – к тому часу они негласно стали парой.

– Это что за шапка? – возмущалась Ольга. – Все уши отморозишь.

Добрый смех Пашка давил в кулаке и на улицу выходил в той же шапке, что носил, когда был подростком, впечатлительным и угловатым. Федор курил на балконе и от жены отмахивался: парень взрослый и здоровый, пусть отвечает за последствия.

– Сам решает! – передразнивала Ольга, проходясь влажной тряпкой по столовой клеенке. – А когда отдавал в кадеты, мнения у него не спрашивал!

На полке для моющих средств она обнаружила пустую бутылку водки: что еще, как не грубая насмешка. Ругались они все чаще, война в квартире шла с того момента, как Федор забрал сына из художественной школы – и больше Паша туда не ходил. На отчаянные расспросы Федор отвечал своим: «Ты хочешь сына-нищеброда?»

Когда Ольга переехала к мужу в столицу, она не учла, что Федор на десять лет старше, что Федор – военный, а конфетно-букетный период не может длиться весь брак. Она сражалась с мужем за уроки музыки, рисования и прочие доступные искусства – и каждый раз проигрывала. Федор ее изматывал. Он умел вести долгую кампанию.

Пашка, уже возмужавший, в армии отслуживший, на выпады против матери отшучивался: «Па, женщина не сдается под ключ». В начале нулевых Пашка ввязался в рискованное предприятие, из которого, ему казалось, может выйти толковый бизнес, и он старательно подбирал слова, как сообщить отцу, что дальше служить не пойдет, а вместо того будет возить из Китая провода и мобилы. Речь его была отрепетирована, но тут началась война. Война не в отдельно взятой квартире.

Федор записал сына в контрактники, отправил родину защищать, но для того, чтобы защитить ребенка, не сделал ничего. «Мужик должен служить», – ответил он рыдающей Ольге. Потом оба смотрели телевизор, Федор все больше пил, что сказывалось и на качестве работы, честь которой он отстаивал в их маленькой квартире – последняя была бессменным аргументом позиции «Служба себя окупит».

Как только Ольга ни обживала эту квартирку, она все равно представлялась ей упрямо мужицкой. Как Ольга страшилась разрушить то хрупкое равновесие, что односторонними компромиссами установилось на полученных сорока метрах. Как она бегала в поисках праздничной клеенки, чтобы даже стол из дешевых досок знал, что у Федора юбилей. Как они вдвоем смеялись и плакали, когда собирали детскую кроватку. Ольга была рассеянная, улыбалась столь редко, сколь закрадывался в дом мягкий солнечный свет. Не сообразила, как прошлась по запястью мужа молотком. Запястье опухло. Она неделю готовила Федору его любимую шарлотку, где вместо яблок были апельсины.

– Ты нормальный? – Ольга замирает с утюгом в руках: вот-вот прожжет рубашку сына.

– Что? Я просто предложил: давай заведем еще одного.

– Ты хочешь и другому жизнь сломать? Господи, спасибо, что не даешь больше детей!

Федор встает с кресла, забирает у жены утюг, отвешивает ей пощечину.

По телевизору – экстренный выпуск новостей.

Он кряхтел, натягивая полосатую шапку на самые глаза: останавливался, только когда ткань щекотала густые брови. Ему-то казалось, что голова у него много больше сыновней, а постарел – и вышло, что нет.

– Это разве шапка? – просвистел Федор.

Катаракта завладела его глазами, как когда-то конъюнктивит завладел глазами Ольги. В квартире он ориентировался по памяти, благо прожил в ней половину жизни, а если считать не годами, а событиями, так он прожил здесь всю свою жизнь. И доживал жизнь.

На улице было спокойно, чего Федор заранее не знал: из подъезда выбирался на ощупь, держал себя за трость. Со стороны он походил на деревянную марионетку: кости изъедены травмами, потому согнутые ноги лучами выходили из одной точки, но колени смотрели в противоположные стороны.

Федор шаркал, спотыкался, часто останавливался у районных продуктовых. Близ стеклянных дверей его накрывало светом и чужими разговорами – в их тепле, пусть даже то была отборная брань, старик отогревался: внутри шуршали пакеты, звучал кассовый аппарат, толкались в очереди тележки. Давно отслужившие свое ноги вели его куда-то вглубь дворов, вглубь домов, мимо детских горок и треснувших скамеек, туда, где жизнь была погребена под гранитными плитами, закована в кольца железных оград. Долго он добирался до остановки, где просил одернуть, когда придет нужный троллейбус. Федор обращался к ближнему, пусть рядом и не было никого.

В транспорте он никогда не стоял: чужие руки, сильные и жилистые, усаживали на обитое дешевой тканью сиденье. Когда Федора обдавало теплом радиатора, он упирался прямым носом в стекло, пусть от окна и неимоверно дуло, – именно тогда старик отчетливо представлял, как проносится мимо жизнь.

Троллейбус переваливался и не торопился: смиренно ожидал, пока одни вынырнут, а другие – заползут. На конечной остановке Федор выходил с трудом, упираясь ладонями в костяную рукоять. Старик чувствовал, как растут и вздуваются вены, и он воображал их продолжением транспортных путей: те же несколько линий и цветов.

Когда память истончилась, Федор начал ходить кругами, но эту дорогу, неровную и пыльную, он заучил. Казалось, непослушные ноги помнили единственный маршрут, заданный женой. Ольгой, что бросила Федора пятнадцать лет назад. Ольгой, что каждое воскресенье ждала его по другую сторону оградки.

Этим утром тумана не было, но Федор все равно ее не увидит.

Родился в Киеве в 1950 году. Окончил Институт инженеров Гражданской авиации в Риге. Работал на предприятиях Риги. С мая по июль 1986 года призван из запаса и участвовал в ликвидации последствий аварии на ЧАЭС в качестве заместителя командира роты радиационно-химической разведки. Публиковался в журналах «Наш современник», «Юность», «Урал», «Нижний Новгород» и др. Автор нескольких книг прозы. Переводился на латышский, польский, сербский языки. Живет в Риге.

Вино заканчивалось к концу лета, его не хватало до нового урожая.

Дед оставлял бочку открытой, чтобы проветрилась: смертелен для человека углекислый газ, скопившийся за год.

Потом дед собирал в молочную флягу дурманящую жижу со дна, затевал бражку, делал ракию.

Мыл стенки, давал бочке отдохнуть, чтобы заполнить вином нового урожая.

Ракия была прозрачной, горючая слеза двойной перегонки: когда ее разливали по бутылкам, она струилась бесцветной текучей лавой знойного миража, искажая предметы, запирая дыхание.

Проверяли силу и крепость: подносили огонь к лужице в блюдце на столе. Короткая вспышка голубого огня, легкий промельк, едва уловимый хлопок – и появлялась почти без тени подвижная энергия, готовая вывести на околоземную орбиту не только человека, но и тяжелый космический аппарат.

Казалось, если попадет капля на кожу, в этом месте будет ожог.

Едва видимый огонь готов был погаснуть, но нет, он продолжал пульсировать, черпая жизнь из могучих градусов, скопивших силу от брожения виноградных ягод.

Постепенно утихал, вот последний сполох.

Сухая посудинка хранила короткое тепло, согревая пальцы.

Дед кивал, подтверждая, что испытания прошли успешно.

Предстояла новая, большая работа.

Дед приступал к подготовке бочки и подвала к осени, к новому виноградному году: подправлял крышу, подновлял ступени, проверял надежность полок.

Поднимался рано. Работал по солнцу, без перекуров, в удовольствие и во благо, с хорошим настроением, успевая сделать много, без спешки.

Если уставал, присаживался отдохнуть. Обрезки досок не шли в топку: в разных местах домашнего хозяйства можно было обнаружить добротные разнокалиберные скамеечки, сделанные его руками.

Удобно и практично.

С наступлением жары уходил завтракать и отдыхал до вечера.

Со стороны вся эта работа была похожа на древний ритуал смены времен года: в полном согласии с природой, разумной необходимостью жизни человека.

Так гроздь винограда состоит из отдельных мгновений ягод, сцепленных за лето в гроздья общего начала лозы, в этом залог вечного движения по кругу колеса жизни.

Дед брился раз в неделю, и, ближе к воскресенью, когда проводил рукой по белой щетине подбородка, слышалось легкое шуршание, похожее на вкрадчивый шепот камыша у берега небольшой речушки на окраине села.

Рядом припудренная белым налетом мельница, куда возили с окрестных сел молоть зерно на муку. Справа небольшая запруда. Таинственные рыбы в глубине темнели почти невидимыми спинами, а за рекой ровная степь до самого моря цвета сухой травы на мелководье, бирюзовой в глубине.

Ворот старой рубахи, почти истлевшей от пота и стирки, распахнут, в вырезе виден деревянный крестик на шнурке в небольшой поросли редких седых кудряшек, и когда дед что-то делал руками, крестик оживал.

Дед кропотливо соединял кровь Христа в бочке, библейскую мудрость и смысл труда на земле, словно троеперстием осеняя прошлое, настоящее, будущее.

Днем двери погреба открывали, и легкомысленный ветерок со стороны моря приносил во двор йодистый дух, живительный настой выдержанного дерева и виноградной лозы.

Бочка большая, требовала особого отношения, потому что именно хорошая бочка делает сок винограда вином, не превращая в жгучий уксус.

«Сначала клепки держали на морозе, на солнце, в снег и дождь, потом обжигали: так сохранится запах дуба, а вино не испортится. Стягивали обручами, чтобы не было ни малейшего зазора, а древесные клепки дали вину возможность дышать, жить и набираться силы. Вырыли котлован, установили по месту, построили крышу. Такая бочка одна на все село».

Когда рассказывал, вспоминая немногими словами эту историю, глаза его увлажнялись, словно знакомил он собеседника с кем-то очень родным, душевно важным в жизни большой семьи.

Вмещала бочка много вина и занимала почти полностью пространство погреба. Рядом небольшая лесенка. Только на входе, слева и справа от ступенек, были полки, на которых теснились бабушкины припасы, «закатки» с овощами, тушеное мясо, варенье и мед на долгую зиму, а летом в прохладе отлично сохранялось молоко, сметана, сливки, брынза и масло.

Во время работы деда старались не беспокоить.

В первый раз я, городской мальчик, встал в стороне, долго наблюдал за его работой. Он не спешил, дело двигалось. Мне казалось, что он тихо с кем-то разговаривает, и я, не замечая времени, придерживал дыхание, вслушивался, за гипнотизированный этим действом, тайной магией тихих слов, стараясь не мешать.

– Если делать нечего, надо работать, – говорил дед.

Это его любимая поговорка, он часто ее повторял.

– Тебе всегда нечего делать, – смеялся я.

Он смотрел на меня серыми глазами внимательно через стекла очков. Слегка улыбался в пышные усы.

Похожие усы были позже у болгарского космонавта Георгия Иванова.

Деда роднили с космосом не только усы.

Я был уверен, что дед знает, о чем я думаю, о чем хочу спросить, я же был уверен, что слов никаких не надо. Чудесная материя этого молчания роднила нас.

Приподнятый козырек крыши погреба под красной черепицей был виден из окна кухни, в стороне от дома, ближе к проулку, и закрывался на большой висячий замок.

За ним до конца участка рос рядами виноград. Дед ревниво его оберегал, чтобы не проникли куры, глупые птицы, подкопав лазейку под сеткой-рабицей, не наклевали бы ягод.

Бабушка рассказывала, что однажды он убил палкой двух хохлаток, и с тех пор домашние бдительно следили, чтобы их товарки не лишились жизни так же неожиданно и трагически.

Только грозди, снятые с лозы, шли на вино. Упавшие на землю использовались по-другому.

Гроздья тщательно перебирали, чтобы не было недозрелых, с плесенью, порченых.

Ягоды мяли. Сок в тепле начинал бродить, покрывался шапкой розовой пены, пузыри играли, наполняясь, лопались, «стреляли», едва слышно шипело и пыталось вырваться на волю будущее вино.

Начиналась долгая, многотрудная и привычная для деревенского человека забота: чтобы было вино вкусным, в меру сладким и крепким, прозрачным и красивым, а у тех, кто будет его пить, пропадало ощущение, что это сделано человеком, и что этот нектар надо смаковать на здоровье, а не наливать в стакан без дна.

И всякий раз начиналось заново терпеливое таинство созревания. Прибавлялись градусы, сок становился крепким вином.

Со стороны улицы была сложена надежная ограда: большой вал колючих веток акации, непроходимый бурелом, и к погребу подобраться с той стороны было невозможно.

Именно такой я представлял себе границу фактории первопоселенцев Америки, когда читал приключенческие романы.

Ключи бабушка хранила в кармане передника. Карман пришпиливала большой булавкой. Для надежности, и чтобы ненароком не выпали.

Ночью передник лежал на стуле, возле кровати.

Я спал в большой комнате, и было слышно, как в соседней вздыхает в темноте бабушка, молится, потом проверяет перед сном, на месте ли ключи. Они тихо звякали, бабушка что-то еще бормотала, должно быть, отчитывалась тому, кто и так все знает, о вверенном ей объекте, проделанной за день работе, которой у женщин всегда больше, чем у мужчин.

Признаки стратегической важности погреба были налицо.

Дорога плавно поднималась вверх, и, если пройти пыльным проулком дальше, вдоль участка деда, попадешь в красивый яблоневый сад, за которым находилось старинное кладбище, невидимое за деревьями.

Ходить через сад дети побаивались, потому что тотчас же появлялся сторож на двуколке, которую называли в народе бедаркой, и убежать от него с яблоками за пазухой было невозможно.

Семья у деда большая: шестеро детей, повзрослевшие старшие внуки. Требовала особого внимания первая поросль горластых правнуков, когда садились за общий стол. Женщины ловко и красиво пестовали мелину: тонко раскатанное тесто с творогом сборилось в складки, обильно заливалось сметаной, потом запекалось в печи, протопленной сухими стеблями подсолнечника, в чугунных больших сковородках без ручек, а в доме долго не выветривался особенный аромат знойного лета, жареных семечек, домашнего очага, вкусной и сытной еды.

Пили красное вино, смеялись, радовались его веселящей крепости и неистребимости человечества, при скоротечности отдельно взятой жизни. – Все песни в мире о красном вине, – шутил дед, – и в них поется «Белое вино, белое вино, почему ты до сих пор не красное?»

Хмелели легко, закусывали, приговаривая: «Какая мелина без вина!»

Мужчины соглашались, однако называли вино «компотом» и после первых тостов предпочитали глотать горящие кинжалы крепчайшей ракии.

Дубовая бочка служила исправно и была началом, объединяющим семью и гостей за столом, приносила радость и небольшой доход в награду за труды.

Дети взрослели, обзавелись своими домами, жили отдельно, и собирались они теперь все вместе по большим праздникам.

Дед состарился. Перед уходом успел привести в порядок погреб и бочку.

Далось ему это нелегко, лишь к первым осенним дождям. Справило новоселье вино нового урожая.

Дед ушел в космос, чтобы подготовить встречу с бабушкой.

Всем известно, почему мужчины уходят раньше, а женщины, как правило, живут на Земле дольше.

Бабушка оставила ключи от погреба и ушла к нему в свое время.

Вино пили, поминали от души добрыми словами: людей было много, благодарили деда, и бочка опустела раньше обычного.

Нехитрое имущество кое-как поделили дети, хотя и было много споров и скандалов по поводу наследства: в крестьянском хозяйстве сгодится все, даже старые галоши, тулуп с заплатками и гнутая мотыга.

Скамеечки тихо разбрелись по другим домам и зажили новой жизнью.

Так и не договорились родственники между собой, кому доверить ключи от погреба, не пришли к всеобщему знаменателю.

Разругались, рассорились окончательно и стали чужими, а примириться и отпраздновать не получилось.

За спорами и собственными заботами не заметили вкрадчивую осень, к новому урожаю бочка никому не понадобилась, к весне провалилась крыша погреба, и завалило бочку землей и бревнами.

Дом деда небольшой, родственникам не пригодился, квартиранты не прижились. Дом без людей сиротел и долго пустовал: не хотел никто жить на окраине села.

Вскоре пустой дом обветшал, потому что дом и люди должны жить вместе.

Виноградник захирел от мучнистой росы и погиб.

Внуки уехали в город и устроили в пустой суете свою жизнь без особых примет. Приезжали командированными в село, по великим праздникам.

Потом дети деда получили постоянную прописку на местном погосте.

Дед лежит в родной земле.

На его могиле вырос дуб, из которого в будущем сделают бочку, но это будет уже другая история.

Однажды я решил вернуться в то время. Перепробовал много разных вин, пока не нашел похожее.

С тех пор не пью.

Юрист по авторскому праву и многодетная мама из Санкт-Петербурга.

Ведет телеграм-канал «Творческий юрист», посвященный юридической стороне творчества.

Писать начала после 40 лет. Окончила курсы BAND и CWS, вошла в шорт-листы по итогам. В своем творчестве исследует тему материнства.

– Я мама Аси, – начала Первая.

Вишневое платье, длинные серьги, спокойный голос. Ей явно к пятидесяти, но выглядит моложе.

– Нам было по шестнадцать. Рано заводить ребенка, да. Но мы так любили друг друга. Жить стали у моих родителей, свекры помогали деньгами. Когда Ася родилась, я любовалась ею каждую минуту. Вылитый отец. Кудряшки темные, с самого рождения. Ресницы длиннющие. Асе так шли яркие цвета, и я до сих пор присматриваю в магазинах красные платья. Иногда даже покупаю. Держу их на дальней полке, потом отдаю подругам или отношу в благотворительный магазин.

Первая замолчала. Серьги покачались и тоже замерли.

– Спасибо, что поделились с нами. – Ведущая обвела глазами группу. – Кто хочет продолжить?

– Давайте я, – откликнулась женщина, похожая на серую синичку-гаичку. – Но я с бумажками, можно?

Ведущая кивнула. Вторая порылась в сумочке и достала потрепанную тетрадь с динозавриками на обложке.

– У нас Димочка. Мне было двадцать два, мы с Лешей только окончили институт и сразу начали жить вместе. Свадьбу назначили через год, но Димочка не дождался – появился раньше. Он с младенчества любит книжки и даже сам пытается что-то сочинять.

Вторая подняла глаза от тетрадки и робко улыбнулась.

– Мы решили, что это генетическое, ведь его папа – журналист. Способности же передаются, правда? Никто не ответил. Вторая снова уткнулась в тетрадку.

– Воспитатели говорят, что у Димочки хороший словесный интеллект. Он легко запоминает стихи и пересказывает. Может быть, он будет… будет писателем…

Раздался легкий стук – это слезы закапали на тетрадку.

– Спасибо за ваш рассказ. – Ведущая положила руку на плечо Второй.

Та судорожно всхлипывала.

– Мы можем выслушать следующую участницу. Начинайте, когда будете готовы.

Какое-то время в группе стояла тишина, нарушаемая лишь шуршанием салфеток и вздохами. Ведущая молча выжидала. Сейчас начнется. Непременно начнется.

– У нас близнецы. Мальчик и девочка.

Третья была одета в цветастое платье с мягкими воланами. И вся она была какая-то круглая и плавная, как будто сейчас раздаст всем сладкие румяные оладушки.

– Пугали меня, что ссориться будут. Ан нет – с детства дружили, сын сестру защищал. Сейчас сидят за одной партой, помогают друг другу. У них интересы-то разные. Она биологию учит, ветеринаром хочет стать. А он как всякий парень – все больше физикой да робототехникой. Но на олимпиады вместе ходят, для поддержки. Вот как дальше, не знаю.

Лицо Третьей скривилось, она сжала пухлые губы, затрясла головой.

– Вы дальше давайте, пусть другой кто…

– Третий ребенок, нежданный, последний, к сорока годам, – четко обозначила Четвертая. Она сидела с прямой спиной на краешке стула и зачем-то обнимала закрытый ноутбук.

– Думали, что будет трудновато. Возраст все-таки, да и старшие уже школу оканчивали. Но именно с ним я смогла как-то расслабиться наконец. Деньги есть, опыт есть, можно не спешить никуда. Первого бабушка вырастила, я крутилась как могла между учебой и работой. К рождению второго руководителем стала. Ходить его няня учила, читать – репетиторы. А с третьим я как-то выдохнула. Всё сама – и сказки читала, и листья для поделок собирала. Как в свое детство вернулась, только лучше. Поняла, какое оно должно быть – материнство.

Четвертая неожиданно ссутулилась, уперлась подбородком в ноутбук и начала нервно смахивать с брючного костюма катышки от салфеток.

– У меня единственная дочка, любимая, больше бог не дал.

Пятая печально улыбнулась и стала похожа на приму черно-белого кино, царственную и ранимую одновременно.

– Имя я еще в детстве придумала – Вероника. И снилась она мне – светловолосая, упрямая, красивая.

Пятая замолчала и прижала к губам ладонь. На тонких ухоженных пальцах поблескивали серебряные кольца.

– Я не могу поверить, что так вышло. Просто не могу. Мне нечего больше сказать. Простите.

– Благодарю вас всех за вашу открытость. – Ведущая поднялась со стула. – Сейчас у нас будет перерыв. Напитки и небольшое угощение в конце зала. Во второй части мы поговорим о реальном положении вещей. Нам понадобится много сил и смелости. Пожалуйста, будьте бережны к себе и другим участницам.

Нам было по шестнадцать, ну какой ребенок, о чем вы… Но я хотела. Все мечтала, каким бы он получился. Вот Асю и придумала. Я противозачаточные по утрам пила и каждый раз плакала – как будто я что-то внутри убиваю, Асе вред наношу. Но мама говорила, что мы только жить начинаем и все еще изменится. Так и оказалось – после школы у каждого своя компания, потом он в другой город поступил – и все. Он уехал, да я и забыла его почти. А вот Ася рядом со мной всегда. До смешного доходило. Когда уже замужем была и впервые забеременела, начала читать статьи «Как подготовить ребенка к рождению второго», представляете? Ну и про платья, да, я уже рассказывала. У меня же двое мальчишек. А я до сих пор как отдел для девочек вижу – так слезы на глазах. Мне же хотелось и куклы, и косички, и платья, и на маникюр вместе…

Леша умер в 23 года. Мы свадьбу планировать начали, а тут пневмония, осложнения, аутоиммунное. Несколько месяцев мучений. Леша все говорил – жаль, что сына не успели родить, он всегда мечтал. Вот мы в утешение и выдумали Димочку. И какие у него глазки, и чем интересовался, и какие способности… Решили, что будем растить писателя. Обсуждали и в какой садик отдать, и какие кружки нужны, и где жить будем. Я все в тетрадку записывала, вот в эту. Потом Леша умер, а Димочка остался. Мы ведь его сочинили, и любили, он как живой…

Врачи сказали, это называется дистресс-синдром. У двойняшек чаще бывает. Особенно если прежде времени. Дочку спасли, а сына не смогли. Я сначала решила – притворюсь, что его и не было вовсе. Живот маленький, никто и не знал, кроме мужа. Не вышло. Как призрак, везде с нами. Гляжу на дочку, какая она одинокая – и жалко ее так. Муж уговаривал второго завести, да не решилась я. Вдруг опять что не так пойдет. Сколько же призраков у меня будет, и так крыша едет…

Муж сказал – куда нам третьего, в наши-то годы. Только вздохнули свободно, путешествовать стали. К лыжам вернулись. У меня работа новая. Квартиру как раз купили – на четверых. Ну я и сдалась. Пошла на аборт. Все вроде правильно, не жалею. Но иногда кажется, что матерью я побыть не успела. Как-то на бегу все прошло. А сейчас вроде и хочется пообщаться – да какое с подростками общение, у них уже свои компании да интересы…

– Как же это несправедливо! Видит бог, я хотела ребенка сколько себя помню. Когда была маленькая – всю капусту вытоптала на даче, сестренку себе искала. Двоюродная сестра родилась – я от нее не отходила. Тетя рассказала, что ребенок у нее в животе вырос. Сестра зимой родилась, я ее сразу в пеленках увидела – и решила, что дети так и рождаются, в пеленках. А те вырастают из ниточек, которые женщина в течение жизни проглотила. Так я себе все носочки ободрала – нитки выдирала, скатывала в клубочки и глотала, чтобы моему ребеночку холодно не было. Как я хотела родить! Когда сказали диагноз – думала, умру на месте. Муж утешал, предлагал усыновить. Но я не смогла, чужая кровь. Я же с детства представляла, что он внутри меня растет… Как же несправедливо…

– Мы приступаем к третьей, заключительной части. Ведущая обвела взглядом группу. Участницы еще всхлипывали, но казались решительными. Хорошо, что она сделала перерыв подлиннее.

– Напоминаю, вы вольны сами выбирать подопечную. Начинайте говорить, когда будете готовы. Если не хотите слушать – скажите об этом или выставите ладонь вперед.

– Я хочу рассказать про мальчика-близнеца, можно? – Вторая неуверенно взглянула на Ведущую.

– Давайте спросим у участницы. Скажите, вы согласны выслушать рассказ?

Третья кивнула, сложила мягкие руки на цветастых коленях.

Вторая вспорхнула с места, сцепила пальцы и затараторила, как отличница на уроке.

– Ваш мальчик выиграл олимпиаду по робототехнике и поехал на международные соревнования. Там его заметили люди из университета и предложили стипендию в школе для одаренных подростков. Вы за него волновались, но решились отпустить. А ваша дочка скоро найдет себе сильного и смелого парня, который будет ее любить и никому не даст в обиду. Все! Вторая села, неловко расставив ступни. Третья охнула, потом пересела, обняла Вторую за плечи, что-то прошептала на ухо. Так они и сидели вместе, как мать и дочь. Казалось, сейчас запахнет оладьями. Но тут Третья вздохнула, отняла руки и повернулась в круг.

– Ох, ну довольно сырость разводить. Я вам вот хочу сказать, про последыша.

Четвертая вздрогнула и вся как-то подобралась. Пиджак ее натянулся, пуговички выстроились в тугой рядок.

– Я слушаю.

– Про мальчонку не придумалось, уж не взыщите. Я про вас скажу. Вы молодая еще. И дети почти взрослые. Самое время для себя пожить, пока внуками не одарили. Молодая бабушка – красота! Вас за мать их будут принимать, вот честное слово. Внуков вы и ходить научите, и читать, и дом весь в поделках будет – только успевай разгребать. В цирк сводите, в театр. Все завидовать будут – что вам, что внукам вашим.

– Спасибо вам… Я как-то не задумывалась. А ведь и правда, я буду бабушкой!

Лицо Четвертой медленно осветила улыбка – как солнце пробилось в еловый лес.

– Конечно будете!

– Еще какой!

– И в футбол еще сможете играть.

– И на лыжи их поставите!

Участницы наперебой предлагали варианты. Ведущая пыталась сохранить очередность, но потом решила не противиться стихии.

Жизнь набирала обороты.

Четвертая начала заниматься спортом, чтобы кататься с внуками на лыжах.

Димочка пошел по стопам отца и стал журналистом. Ездил по командировкам, иногда писал рассказы. Мать его почти не видела, но очень гордилась сыном.

Асе было уже за тридцать, она жила на другом конце страны с мужем. С матерью созванивалась редко, но разговаривали обстоятельно, подолгу.

Все складывалось удачно. Но что-то не давало Ведущей покоя.

Пятая! Дети в капусте, пеленки из ниточек… Она выглядела оживленной, предлагала идеи для Димочки и что-то объясняла про олимпиадную систему. Но про ее ребенка – Веронику – не сказали ни слова.

Пятая перехватила взгляд Ведущей.

– Обо мне волнуетесь? Ничего, мне не обидно.

Голоса смолкли. Участницы в замешательстве посмотрели на Пятую. Она печально покачала головой и выставила вперед узкую ладонь. Звякнули браслеты.

– Столько лет прошло, боль утихла. И Веронику вспоминаю все реже. Сложно другое. Вы понимаете, я совсем одна с этим. Боюсь рассказать – что подруге, что маме. А пришла сюда – и не одна. Спасибо вам. Всем вам. Простите, я так давно не плакала, а тут, кажется, можно…

– Можно.

Ведущая потянулась за салфетками, но вокруг Пятой уже образовался заботливый кружок. Ей протягивали платочки, воду, гладили по плечам, щебетали слова утешения. А потом плакали сами, обнимались, переходили на ты, предлагали встретиться…

Ведущая выдохнула и откинулась на спинку стула. Получилось. Отпустили. Дальше они сами.

Ведущая вошла в квартиру, стряхивая снег с потемневших от влаги кудряшек. Быстро скинула пальто, обувь и прямиком прошла к столу с эскизами. Включила лампу, достала карандаши. Быстрыми штрихами набросала черноволосую женщину в красном платье и с длинными ресницами, юного взъерошенного журналиста с фотоаппаратом и ноутбуком. Остальных можно и потом, а эти двое стояли перед ней как живые, надо успеть. Вымечтанные, любимые, нерожденные дети. Пусть живут – хоть так.

«Как прошло?» – звякнул телефон сообщением от супервизора.

Ведущая отложила карандаш.

«Хорошо, всех отпустили. Много поддержки».

«Рада слышать. Завтра обсудим подробнее. Как сама?»

«Устала, иду спать. До завтра».

Она отложила телефон, но тот звякнул снова. На сей раз сообщением от клиентки: «Я готова забрать заказ, удобно ли встретиться сегодня? Или, может, доставка?»

Ведущая с усилием поднялась из-за стола и подошла к стеллажу, где были расставлены причудливые куклы. Дети, подростки, несколько взрослых. В школьной форме, в купальниках, в летних платьях. Все красивые, неповторимые. Все любимые.

Ведущая сняла с полки фигурку мальчика в джинсах и полосатой футболке. Коленька, из ее первой группы. Льняные волосы, кобальтовые глаза. Ботиночки из фоамирана – ох и намучилась она тогда, по неопытности. Коленька любил машинки – пришлось покупать коллекционную модельку. Но работа того стоила. Мальчик готов.

«Готова встретиться с вами через полчаса на площади. Доставку не хотелось бы, свои работы я передаю из рук в руки. Оплата по факту, если заказ вам подойдет».

«Уверена, что подойдет! Они у вас все такие живые, как будто с реальных людей срисованы!»

Ведущая улыбнулась и начала упаковывать работу. Коробка, мягкая бумага, наполнитель, пакетик со сменной одеждой. Памятка – имя, из чего сделан, как ухаживать, почему не давать детям. Люди не привыкли к куклам-компаньонам, а она устала объяснять.

Оставалось еще полчаса. Есть время поработать.

Ведущая вернулась к стеллажу, достала из глубины еще одну куклу.

Девочка, лет десяти. Орехово-зеленые скульптурные глазки, кудри из светлого шелка. И ее особая гордость – платье из креп-шифона цвета персика, с карамельной отделкой.

Ведущая положила девочку на рабочий стол и тоненькой кисточкой начала прорисовывать брови. Кинула взгляд в зеркало – да, получается похоже.

Изнасилование в двадцать лет. Беременность. Хотела оставить, по УЗИ обещали девочку. Мамины слезы, папины крики. Врач клялся, что все пройдет хорошо и дети еще будут. Клятвопреступник.

Девочка почти готова. Ресницы бы подлиннее. На днях привезли такое изящное кружево – может, сделать ей зонтик от солнца? Или пелеринку? С кудряшками будет прелестно смотреться.

Когда-нибудь она отпустит эту девочку. Но не сейчас. Еще рано. Она не готова.

Уже-не-Ведущая нежно поцеловала дочь, оделась, взяла коробку и вышла в снежный вечер.

Родилась в Москве. Окончила филологический факультет МГУ. Работала программистом. С 1992 года живет в Израиле. Пишет стихи и рассказы.

Он махал у меня перед носом библиотечной карточкой.

– Что это тут написано? Почему «борьба» переводится как «спать»?!

– Не знаю, Михаил Павлович! Я записывала, как сказал информант.

На этих карточках мы записывали переводы слов: с русского на селькупский. Мы составляли словарь этого вымирающего языка – одного из немногочисленных народов Западной Сибири. Мы ходили по домам информантов – людей, знающих оба языка. Спрашивали их, как на селькупском будет такое-то русское слово, и записывали ответы.

Никто не получал за это деньги – ни мы, ни информанты. Для нас это была летняя студенческая практика. Информантам же просто было интересно. Жизнь в рыбацком поселке тянулась скучно: ни телевидения, ни даже кино. Газеты завозили вместе с другими товарами на гидроплане раз в неделю. Со старыми датами, конечно.

А тут такое развлечение. И можно почувствовать себя важным человеком, знающим что-то полезное для науки.

Это была уже третья экспедиция. Словарь начерно был уже составлен, теперь надо было только все проверить. И вот такой конфуз!

Михаила Павловича между собой мы называли Мишка-мартышка – ну как маленькие, ей-богу, хотя всем было уже около двадцати. Это был новый руководитель, аспирант Анны Сергеевны, всего на несколько лет старше нас. Сама Анна Сергеевна на этот раз поехать не смогла. Мы познакомились с Михаилом Павловичем совсем недавно: он сдавал какие-то свои аспирантские экзамены и приехал в поселок через несколько дней после начала работы. И сразу потребовал, чтобы мы называли его по имени-отчеству. Для авторитета и солидности, конечно. И рыжеватую бороду отрастил, наверное, чтобы казаться старше.

В экспедиции Михаил был единственным парнем среди шести девушек. И при этом ни одна на него не запала. Хотя на самом деле он вовсе не был похож на мартышку: высокий (я ему по плечо), статный, со слегка вьющимися волосами, похожий на древнерусского князя.

Но у каждой в Москве кто-то остался. А я весь четвертый курс страдала от неразделенной любви к первому красавцу филфака Марку Рубину.

Михаил недоуменно смотрел то на меня, то на карточку. И наконец воскликнул:

– Так ты же картавишь! Ужасно картавишь! Я понял: информантам послышалось не «борьба», а «бай-бай». Вот они и перевели как «спать».

Он сначала рассмеялся, но потом стал ворчать:

– И зачем в лингвистическую экспедицию берут девушку, которая не умеет правильно выговаривать слова?!

– Зато я сказки умею записывать.

В самом деле, я одна записывала не только переводы слов и небольших фраз, но и целые сказки, которые мне диктовали. И я знала нескольких человек, знающих старинные селькупские сказки. У нас вообще-то была не фольклорная экспедиция, но для изучения языка такие тексты очень полезны.

Я успевала записывать и селькупский текст, и его перевод на русский – не зря когда-то изучала стенографию.

У меня еще с двух прошлых экспедиций было записано больше десятка сказок. Их собирались печатать в сборнике статей по селькупскому языку после описания грамматики и словаря. На обложке среди других будет и мое имя.

Но мне хотелось записать еще три-четыре. А может, даже пять. И доказать этому воображале, что я очень даже полезный человек в экспедиции.

И вот через несколько дней я шла по улице среди одинаковых одноэтажных деревянных домов. Никакого асфальта или брусчатки не было, роль тротуаров играли деревянные мостки, в дождь все развозило, но по этим мосткам можно было кое-как пробираться. Над поселком стоял острый запах рыбы и дыма.

Одета я была, как и все в экспедиции: в стройотрядовскую форму. Все защитного цвета: брюки, штормовка, фуражка. Все довольно плотное: от комаров и другого гнуса, которого там было несметное количество. И пахло от меня, как обычно, «дэтой» – защитной жидкостью, которой мы буквально умывались: только так еще можно было нормально существовать.

На нескольких бревнах, положенных вдоль «тротуара», сидели трое селькупов: один был уже знакомый мне информант по имени Иван, с ним старик и старуха. Иван и старуха были одеты, как все в поселке, небрежно и неброско: на нем – старая куртка, широкие рыбацкие штаны и сапоги, на ней – тоже какая-то потертая куртка и длинная широкая юбка. А вот на старике было какое-то странное пестрое одеяние, а к поясу был приторочен бубен.

Я поздоровалась. Иван сказал мне:

– Мы сейчас едем на Худосей. Поехали с нами! Старика отвезу, а завтра сюда вернусь. Старик – шаман, он много сказок знает. По-русски говорит плохо, но он расскажет по-селькупски, а я скажу, как по-русски.

Я обрадовалась, попросила подождать меня и забежала «домой»: в школу, где мы квартировали во время школьных каникул. Там сейчас суетились только две дежурные девочки: они готовили еду на печке и прибирали наше жилище. Я взяла спальник и оделась потеплее. Сообщила дежурной, что еду на Худосей и вернусь завтра утром. Побежала к реке.

Река Таз – очень широкая. Я таких раньше и не видела: на Волге не была. Разве что Обь была шире: мы по дороге сюда переплывали ее на пароме. Худосей – приток Таза, нам надо было проехать вверх по течению до ее русла, а потом еще сколько-то километров вверх.

Иван загружал лодку. Груза было много. Старик что-то сердито говорил по-селькупски. Иван объяснил, что шаман недоволен: сомневается, что небольшая лодка выдержит столько народу: Ивана, меня и его со старухой, а также груз. Говорит, что не доедем. Но, судя по нечетким движениям, покрасневшему лицу и слишком громкому голосу, Иван был пьяный и ему все было нипочем.

К пристани прибежали девочки и притащили еще кучу еды. Посмотрев на Ивана, они попытались было отговорить меня от поездки, но меня манили сказки шамана. Я, как и раньше до этого, верила в свою везучесть и в то, что ничего страшного со мной не может случиться. Кому не везет в любви, везет во всем остальном.

И вот мы отчалили.

А так здорово на моторке ехать! Солнце, со всех сторон небо, вода, их разделяет только узкая полоска берега. И ветер в лицо. Так бы ехала и ехала всю жизнь.

Мчались с ветерком, и вдруг что-то произошло. Я опомниться не успела, как оказалась в воде. Лодка перевернулась.

Плавать я умела, но в тяжелой одежде это было не так просто. Оглянувшись, увидела, как протрезвевший Иван тащил к берегу старика-шамана, вцепившегося в свой бубен, который немного помогал, как спасательный круг. Но вот со старухой дело было дрянь: она кое-как цеплялась за опрокинутую лодку, но пальцы скользили, ее сносило течением, а плавать она явно не умела.

Как помогли теперь ненавистные посещения бассейна с раннего детства! Задавив инстинкт самосохранения, я вернулась к моторке, ухватила старуху за волосы и потащила за собой.

К счастью, до берега было близко, выбрались все, только груз потопили. Со всех ручьями текла вода.

Иван сказал:

– Тут близко чум, там моих детей бабушка живет.

Пойдем туда.

И мы довольно долго шли вдоль реки. Все на нас хлюпало, но зато согрелись от быстрой ходьбы.

Стоял полярный день – все время светло и трудно понять, который час, наступила ли уже ночь. Над нами вились тучи комаров, мы сорвали ветки и отмахивались: «дэта» ведь смылась.

Мы вышли на полянку у реки, где стояли три чума. Зашли в средний. Хозяйка захлопотала вокруг нас. Прибежали люди из других чумов, все несли нам одежду. Нам предложили снять промокшее и надеть сухое. Страшновато было надевать чужие шмотки, вряд ли стираные и непонятно кем обитаемые. Но неловко было проявлять брезгливость к людям, которые старались помочь. И оставаться в мокром не хотелось. Все же белье я оставила, напялив на себя какую-то мужскую кофту.

Костер в чуме развели посильнее, чтобы высушить нас и одежду. Нам выдали по кружке очень темного и очень горячего чая и куски вяленой рыбы.

Хозяйка чума предложила рассказать мне сказку, но у меня не было ни бумаги, ни ручки: все осталось в реке.

Иван, переодевшись, взял с собой нескольких парней и отправился доставать лодку и утонувший груз.

Ко мне подсел шаман.

– Ты женат? – спросил он.

Я смотрела с недоумением.

– Муж есть? – уточнил старик.

– Нет, – призналась я, с горечью вспомнив Марка.

– Ты спасать моя жена. Я помогай тебе найти муж.

Шаман взял бубен, с которым так и не расстался, и принялся стучать.

И тут задал вопрос.

– Кого хочешь муж? Как зовут?

Он поднес бубен мне ко рту.

– Сказать имя муж!

– Марк Рубин, – выпалила я.

Он принялся трясти бубен, что-то напевая и приговаривая, вроде бы даже похожее на «Марк Рубин».

Вскоре послышался гул мотора, потом голоса, и кто-то ворвался в чум. И раздался такой отборный мат, какого я никогда прежде не слышала.

Сквозь стоящий в чуме дым и чад я разглядела: это был наш аспирант. Ну ясно: только лингвист может так витиевато выражаться.

А его тирада была обращена ко мне.

Грозный начальник велел мне немедленно ехать с ним домой. Хозяйка уговаривала его оставить меня ночевать, но он был неумолим.

Пришлось напялить на себя еще не просохшую одежду и сесть в моторку.

Как только мы отъехали от берега, начальник смягчился, забеспокоился, не холодно ли мне, снял свою штормовку и закутал меня. Нам дали шерстяное одеяло, которым мы вместе укрылись.

– Извини за мат, просто я очень испугался, – сказал он.

– Да, мат у вас классный! Где вы научились так ругаться? В армии?

– Какое-то время в детстве жил в подходящем районе. «На районе», – он усмехнулся. – Потом, правда, переехали, а какое-то время вообще жили за границей. Но как хорошему лингвисту не знать мата? Это же интересная функция языка со своими правилами. Есть исследования.

– Серьезно?!

– Но они засекречены, в специальном отделе библиотеки. Я писал по ним диплом, получил специальное разрешение. Есть даже словарь, там только для слова из трех букв целый том.

– Ого!

– В некоторых языках есть особый мужской язык: набор слов и конструкций, которые можно употреблять только мужчинам. Есть и женские языки. В русском языке мат играет, в общем, роль мужского языка.

– Ну да?! Как будто женщины его не употребляют!

– Вообще-то не положено. Есть такие, которые его даже не знают. Вот я когда-то, еще студентом, ездил в фольклорную экспедицию, так у нас была одна девушка, которая этих слов не знала. Вообще. Ей информанты диктовали тексты: частушки с этими словами, а она нам принесла и думала, что это – такие местные слова, фольклор. Нам так неловко было, когда она на полном серьезе стала нам показывать эти записи. Это надо же: дожить до восемнадцати лет в такой невинности.

– «Принцесса, вы так невинны, что можете сказать ужасные вещи!»

– Точно!

– А как вы меня нашли? Как оказались там, в чуме?

– Ну как… Я прихожу, а девочки мне говорят, что ты уехала куда-то на всю ночь с очень пьяным мужиком. Ты, кстати, в курсе, что здесь очень распространен сифилис?

– Ну вы чо, вообще?!

– Не, я о бытовом сифилисе… Можно заразиться, например, от посуды. Вас ведь, наверно, предупреждали, что пить у кого-то в доме можно только что-то горячее или спиртное. Лучше вообще не пить, но мало ли…

– Я только чай пила, он был очень горячий.

– Это хорошо. Так вот. А потом Ленка прибежала и говорит, что на реке какая-то моторка перевернулась и все утонули.

– Откуда они узнали?

– Не знаю, но тут все новости передаются моментально. Телеграфа на реке нет, телефона – тем более, радио тоже вроде нет. В Африке вот все передается тамтамами, а здесь и их нет. Но как-то узнают. Вот… Я сразу побежал на берег, там как раз отправлялись проверять сети, я с ними поехал. По дороге увидели, как ребята вытаскивают перевернувшуюся лодку. Они и рассказали, что все остались живы, пошли на стоянку. Мы туда подъехали. Ну я был, конечно, на взводе. На фиг ты вообще куда-то поперлась на лодке с пьяными?

– Там только Иван был пьяный. Обещали, что шаман расскажет много сказок, я хотела записывать.

– Ради сказок рисковать жизнью? Ты, конечно, попала бы в список ученых, отдавших жизнь за науку. Но не стоило.

– Да ладно, все же обошлось!

– А если бы не?

– А вы так волновались, потому что пришлось бы за меня отвечать, если бы что?

– Ну ты и дура все же! Просто жуткая дура! Ничего не понимаешь! Дурочка! – Он передразнил: – «Дугочка!»

– Еще и дразнитесь!

– «Дгазнитесь»!.. Ты хоть согрелась уже?

– Не совсем. Эй, у вас борода колется!

– Ничего не колется. Очень мягкая и дружелюбная борода. Согревает лучше шерсти.

И он обнял меня совсем крепко. Мне стало как-то необыкновенно хорошо и совсем тепло.

По дороге в поселок рыбаки, как и собирались, проверяли сети. Для этого оставляли моторку у берега, привязывая к кольям, сами садились в небольшую долбленую лодку, ветку, на ней ехали в укромные заводи собирать улов.

Мы оставались вдвоем.

В какой-то момент взаимный обогрев стал совсем интенсивным, перешел во что-то другое, уже на второй остановке мы начали целоваться… Я забыла и о пережитом страхе, и о влажной одежде, и о далеком Марке Рубине.

Досадным было каждое возвращение рыбаков с уловом.

Наконец вернулись в поселок, в школу. Перепуганные девочки радостно встретили нас. Мы рассказали им о происшедшем, умолчав о некоторых подробностях обратной дороги.

Начальник сказал, что уложит меня спать в своем кабинете: в маленьком помещении теплее, а спальник мой утонул. Оказавшись там, мы прогрелись совсем хорошо.

Когда проснулись и еще немного погрелись, я спросила:

– Ну можно я теперь буду обращаться к тебе на ты и называть тебя Мишей?

– С «ты» подождем до Москвы. А зовут меня с детства на английский манер: Майк.

Я задумалась…

– Слушай, а фамилия у тебя какая?

– Губин.

Родилась в 1983 году в Москве. По образованию врач, доктор медицинских наук, выпускница писательских мастерских CWS и Band. Публиковалась в журналах «Пашня», «Российский колокол», сборнике «Удивительные истории» («Астрель СПб.»).

На вокзале, казалось, собрался весь город. Люди, бесконечные, разглядывали неудобно висящие табло с мелкими буквами, пытались вслушиваться в объявления, которые чаще всего были только на итальянском, сновали туда-сюда в поисках билетных касс – на разные поезда нужно было покупать билеты в разных частях станции. Но все эти неудобства мне не мешали. Я знала, на какую платформу приходит поезд, который я жду, и все другое казалось мне неважным.

Я не видела мужа три месяца. Опять. Весь этот год после свадьбы мы расставались так часто, что не переставали скучать друг по другу. Нам так не хватало времени, проведенного вдвоем, – будто мы еще только начали встречаться. Когда ты хочешь просто смотреть на того, в кого влюблен. Просто говорить с ним – о чем угодно. Просто произносить его имя. Я все еще находила что-то новое в его лице. В выражении глаз, в улыбках – открытых, задорных, ехидных. Сочетание самоуверенности и того, как легко он смущался и краснел, все еще казалось мне таким необычным! И он все еще рассказывал мне новые истории из своей жизни. Кто знает, может, так было бы всегда? В это трудно поверить. Мои родители устали друг от друга до тошноты, не разговаривали неделями. Я всегда думала, что это хуже смерти. Вот такая привычка. И полное – до отупения, до опустошения – равнодушие. Может, нас ждало то же самое? Нетерпеливая радость в его глазах от того, что он собирается рассказать мне что-то смешное, уже не казалась бы мне такой притягательной. И то, как он смеялся над моими шутками, – таким воодушевляющим. Может быть. Но я этого никогда не узнаю.

Мы могли провести во Флоренции всего два с половиной дня. Потом мне нужно было лететь в Америку, а ему – в Тирану, восстанавливать метрики. Албанец по отцу, муж даже прожил там несколько лет, пока родители не расстались. Язык он забыл, но ему осталось красивое албанское имя – Арлинд, и в его внешности, конечно, было что-то балканское – темные волосы, почти черные глаза. Только черты лица – тонкие, с хорошо заметными скулами – от его русской матери, красивой, хрупкой женщины.

Я успела сходить в местный парфюмерный магазинчик за его любимым одеколоном и сжимала внутри своей большой сумки гладкую черную коробочку. Платформа 12. Я стояла напротив этой платформы под крышей, за стеклянными дверями – на перрон без билетов не пускали. Меня постоянно толкали пассажиры, выходящие к поездам, но я не отходила, вглядываясь в запутывающуюся вереницу людей между составами. Пока не увидела его.

Арлинд вышел из вагона, огляделся. Поправил ремень от портфеля, который висел у него на плече, вытащил телескопическую ручку чемодана. У меня все сжалось внутри от радости. От того, что я просто вижу его. Могу смотреть на него – столько, сколько хватит моего взгляда, сколько продлится день. И ночь. И снова день. Почему это? Почему вообще людям так нужны другие люди? Свои люди. Ведь они могут все в одиночку – преодолеть, совершить, пережить. Теперь я это точно знаю. Но почему самая большая радость, самый большой восторг заключен в этой простой связи? Одного человека с другим.

Арлинд шел по перрону, возвышаясь над большей частью толпы, состоявшей преимущественно из женщин и приземистых мужчин. На его худощавой высокой фигуре все вещи сидели ловко – я даже завидовала ему, моя одежда вечно мялась и цеплялась за что-то. А им можно было любоваться, как манекеном, и это не доставляло ему никакого труда, было таким естественным! Арлинд пытался ни на кого не наткнуться и одновременно смотреть по сторонам в поисках меня за стеклянной оградой. Я видела отчетливо его лицо, когда он встретился со мной взглядом, – как его сосредоточенность сменилась долгожданной улыбкой. Он помахал мне рукой, как ребенку, – нельзя было придумать ничего теплее, чем этот мимолетный жест. И мне, как этому ребенку, хотелось подпрыгнуть от радости. Кажется, мы оттолкнули кого-то, когда двери открылись. Чтобы у нас появилось место для объятий. Мне было важно сперва именно обнять его – прижаться щекой к его шее, обхватить его руками, почувствовать его как можно ближе. Он тоже сжимал меня очень крепко, почти приподнимая над каменным, неровным полом. Потом он снял очки и, держа их в одной руке, а другой бережно придерживая мою голову, поцеловал. Это было счастье.

Мы весь день гуляли по городу и собирались поужинать. Мне очень нравилось, как площадь Пьяцца делла Синьорья выглядела в сумерках, с включенной подсветкой зданий, мерцающим мрамором статуй, теплым, уютным светом от маленьких ламп на столах. Арлинд одной рукой держал меня за руку, а другой листал в телефоне отзывы об окружающих ресторанах. И вдруг я заметила совсем небольшую афишу на стене Палаццо Веккьо. Там для участников какого-то конгресса сегодня давал концерт Рей Чен – музыкант, которого я обожала. Арлинд, конечно, знал об этой моей страсти. Я ахнула, он поднял глаза от телефона и сразу все понял. Ужин откладывался.

– Я уже видел тут нескольких с бейджиками на шее. Посиди тут, я узнаю. – Он посадил меня за столик маленькой джеллатерии и пошел в центр площади, где кучковались участники конгресса. Я даже не поняла, когда он успел заказать мне кофе. Пока я следила за его перемещениями по площади, вышел официант с тонкой чашечкой и поставил ее передо мной. Я растерянно посмотрела на него, и он знаком показал в сторону Арлинда – мол, вот, вам заказали. Я подумала, что, наверное, это даже слишком много для меня. Что я не заслуживаю такого человека. Чтобы тот, кого я так сильно люблю, – так заботился обо мне. Не в мимолетном сне, состоящем из глупых детских мечтаний. А наяву.

Кофе был очень вкусным, с мороженым. Впрочем, может быть, я на самом деле не чувствовала его вкуса. И вкусным было просто все вокруг.

Вернувшись, Арлинд выглядел озабоченным. По всей видимости, новости были неутешительными.

– С этими каши не сваришь. У них для своих-то билетов не хватило. – Он присел за столик, поправил рукой отросшие волосы – прядь упала ему на лоб, и вдруг мне показалось, что за последние три месяца седины в ней стало больше. У меня сжалось сердце от нежности, от которой, кажется, можно было даже умереть прекрасной смертью. Я взяла его за руку, и он легко сжал мои пальцы.

– Ничего страшного. Мы купим билеты на следующий его концерт. – Я пыталась сказать что-то ободряющее, но это звучало неправдоподобно, так как мы и друг с другом виделись слишком редко, не то чтобы это могло совпасть еще и с концертным графиком Чена. Однако совсем не хотелось, чтобы муж огорчался: мне было хорошо с ним и без всяких концертов.

– Так, сейчас я выпью и еще попытаюсь. – Он улыбнулся и пошел в сторону соседнего бара.

Я видела, как он заказал что-то в маленькой рюмке, выпил одним глотком, поморщился и, помахав мне рукой, направился внутрь дворца с концертом. Я знала, что Арлинд от природы человек очень застенчивый и всю жизнь преодолевал себя, иногда так входя в роль, что это даже граничило с наглостью. Но это все было напускное.

Его не было минут пятнадцать, не меньше. И мне уже не так хотелось послушать вживую скрипача, только что выигравшего самый престижный конкурс, как поскорее снова увидеть мужа. И больше его уже никуда не отпускать. Хотя бы еще два дня.

– Так, пойдем. – Арлинд стремительно подошел ко мне со стороны бокового входа во дворец.

В этот раз он уже выглядел совсем иначе, глаза блестели – и, судя по всему, не из-за алкоголя. Оказалось, что он достал нам не только билеты на концерт и бейджики конгрессменов, но и даже каким-то образом два свободных стула почти по центру пятого ряда. Это было невероятно. Я представить не могла, как это ему удалось, – чистое волшебство. Люди вокруг, это оказались кардиологи, с интересом и настороженностью поглядывали на нас.

– Не волнуйся, они тут тоже почти друг друга не знают, – прошептал мне Арлинд и улыбнулся.

Потом он поправил очки и попытался скопировать выражение лица какого-то пожилого доктора, сидящего по соседству. Это показалось мне уморительным, и я с трудом сдерживала смех.

Концерт был замечательным. Чен, как обычно, заигрывал с публикой, изобретая на ходу свои простые и всем понятные шутки, перемежая их с какими-то более замысловатыми заготовками и доступными даже неподготовленным ушам скрипичными произведениями. Места у нас были настолько прекрасные, что я слышала даже, как он вздыхал между музыкальными фразами, с каким тугим приглушенным звуком отрывал порвавшиеся нити конского волоса у косточки и колодки смычка, пока его аккомпаниатор играл на рояле проигрыш. Арлинд видел, в каком я восторге, и довольно улыбался. Он совершенно не был заядлым ценителем классической музыки, а Чен и вовсе казался ему слишком манерным, но я знала, что для него это не имело значения. Главное – все нравилось мне. И это тоже было счастье.

Все утро мы не выбирались из постели, дважды пропустив свое время в Уфицци. Арлинд хотел посмотреть Тициана, покупал билеты онлайн, я порывалась вставать, но ничего не получалось. В последний момент, когда я уже спускала ноги с кровати, он проводил рукой по моей спине, слегка касаясь позвонков, я поворачивалась – его лицо без очков вовсе не выглядело, как это обычно говорят, беззащитным. Напротив, очки придавали ему серьезности, спокойствия, а без них он казался моложе и стремительнее. Я наклонялась разглядеть на свету его ресницы, он заправлял за ухо мою растрепавшуюся прядь волос у лица – и все. Сопротивляться было невозможно.

До Уфицци мы добрались только в половине второго дня и ходили по залам три с лишним часа. К тому времени смотровая площадка собора Санта-Мария дель Фьоре уже закрылась, но можно было подняться на колокольню рядом. Тысяча ступенек. Ну ладно, четыреста. Много. Однако это того стоило – увидеть не только город, но и сам необъятный купол собора так близко. Я фотографировала черепичные крыши, храмы вдалеке, по всему городу, Арлинд через мое плечо смотрел, как получаются кадры, – я знала, что ему очень нравятся мои фотографии, я сама жалела, что в юности бросила профессионально заниматься: видимо, у меня был какой-то врожденный дар к этому ремеслу. Сам Арлинд фотографироваться не любил, хотя мне он казался идеальной моделью – высокий, стройный, с четким и пропорциональным профилем. Впрочем, здесь объективности мне явно недоставало. Он нравился мне любым. С колокольни у меня осталась всего одна фотография: Арлинд смотрит прямо в мой кадр, луч заходящего солнца подчеркивает его левую скулу, у него смущенная улыбка и при этом серьезные, совсем не улыбающиеся глаза.

Спускаться с колокольни было почему-то еще тяжелее, чем подниматься, но самое неожиданное ждало меня внизу. Оказалось, что у меня так дрожат от перенапряжения ноги, что я не могу идти. Я пыталась сделать шаг, но только переминалась на месте, мышцы меня не слушались. Боли не было, и Арлинд беззлобно потешался надо мной, убирая в задний карман джинсов телефон. Мне и самой было смешно, но поскольку дрожь не проходила, я начала оглядываться в поисках места, куда можно присесть. И тут он взял меня на руки. Не так, как обычно берут беспомощных, обхватив за бедра, закидывая себе на плечо, а так, как носят женщин мужчины в кино или на картинках из фотобанков. Как все мечтают, чтобы их носили. Удивительно, но я не чувствовала его напряжения. Арлинд бережно держал меня под коленями и вдоль лопаток, а я обнимала его за шею и хотела одновременно, чтобы он скорее меня куда-то донес и чтобы это как можно дольше не заканчивалось.

Все состоит из мгновений. В твоей памяти они могут длиться годами, послушно воспроизводимые мозгом, беспредельно растягиваясь, пока не растворятся в вечности вместе с тобой. Но наяву все хорошее кончается слишком быстро. Остается только набрать в легкие воздуха и медленно выдыхать, пытаясь успокоиться. Чтобы просто дать возможность времени течь по законам природы. Не торопить его. И не пытаться удержать.

Арлинд донес меня до винного бара на Виа дель Кампаниле. Официант, как раз выглянувший на улицу, добродушно распахнул дверь пошире, чтобы мужу легче было войти внутрь со мной на руках. Мы заказали вина, сидели и просто смотрели друг на друга. Не хотелось ничего говорить – слова казались лишними, как вставленные в конец книги страницы «для записей». Для записей, которые никто никогда не делает.

Мы сидели на лавочке открытой трамвайной остановки. С одной стороны – кирпичные, коричнево-бурые стены Нижней крепости Фортецца да Бассо. С другой – ограда Вилла Витторья, но ее самой не было видно, только верхушки деревьев. Это не самое красивое место в городе. Даже можно сказать – совсем обычное. Здесь не чувствуется великолепного многовекового духа, здесь город похож на множество других итальянских городов. И даже не только итальянских. Но все равно теперь мне кажется, что это было одним из лучших мест в моей жизни. Арлинд сидел спиной к крепости, а я полубоком, поджав одну ногу под себя. Я обнимала его за плечи, сцепив кисти у него на груди, прижавшись щекой к его спине. Я чувствовала ворс его тонкого свитера, а он гладил меня подушечками пальцев по обнаженному предплечью. Эти прикосновения, словно растворенные во времени, как чернила, – их невозможно вытравить. Да я и не пытаюсь. В них было столько нежности, сколько, может быть, нет ни в одном поцелуе. Я чувствовала запах его одеколона, того самого, что я купила ему перед приездом. В нем была упругая свежесть, радость, что-то летнее, терпкое. Он почти выветрился за день, но я чувствовала его, и от этого знакомого запаха внутри разливалось тепло.

Теперь я буду погружаться в эти часы – глубоко, в каждую минуту, каждую секунду. Всегда, когда услышу этот запах. Под его действием, как от волшебного лекарства, настоящее будет переставать существовать, а флорентийский день, почти уже вечер, с закатным солнцем, выглядывающим из-за реки, – появляться из ниоткуда. Голубое однотонное небо, похожее на лист цветной бумаги, неровная мостовая с разновеликими плитками, звонки велосипедов, как из детства. И мой муж, сидящий ко мне спиной. Гладящий мою руку.

Нам скоро нужно было идти на вокзал. Наши чемоданы стояли рядом: темно-синий, ловкий, в гладком чехле, и красный, с потертостями и отметинами неаккуратных грузчиков. Мой самолет вылетал из Милана, а самолет Арлинда – из Рима, не удалось взять более удачных билетов, а из маленького аэропорта Флоренции ни в Нью-Йорк, ни в Тирану прямых рейсов не было. И это значит, нам придется расстаться там же, где мы встретились. Среди поездов.

Мы шли по Виа Фальфонда, вдоль трамвайных путей, колеса чемоданов подпрыгивали на неровностях асфальта, этот мягкий стук сливался с итальянскими словами, обрывками фраз прохожих, которые я с трудом различала. Несмотря на то, что я хорошо знала язык, мои мысли были слишком далеки от этой будничной речи. Я катила чемодан слева, а Арлинд – справа. И мы держались за руки. Я ощущала кончиками пальцев тонкий шрам на тыльной стороне его ладони. Полгода назад, в Будапеште, он оттолкнул какого-то парня, который пытался залезть в рюкзак рассеянному туристу. Поступок весьма неразумный – темно, к вору могли присоединиться напарники, но муж, кажется, сделал это инстинктивно. Слава богу, преступника тогда что-то спугнуло, и он убежал, оставив рюкзак в покое. Я даже не заметила, когда этот парень успел полоснуть мужа ножом по руке, но Арлинд оставался невозмутимым, перетянув руку влажной салфеткой и просто засунув ее в карман. Его спокойствие меня тогда изумило, но с тех пор нечто подобное случалось не раз. И я привыкла. Как будто все люди такие. Наивная. Таких больше никогда и нигде не было. В тот вечер я только в гостинице заметила, что порез был довольно глубокий. Теперь он превратился в шрам под костяшками пальцев. И я гладила этот шрам, не разжимая руки.

Народу на вокзале сегодня было чуть меньше, чем позавчера. Мой поезд: Санта Мария Новелла – Милано Чентрале в 16:40, платформа 9. Его поезд: Санта Мария Новелла – Роме Термини в 16:50, платформа 10. Мы купили билеты в красной будочке и вышли на перрон. До отхода поезда в Милан оставалось всего десять минут. Сколько же было этих вокзальных проводов – в кино и в жизни. В книгах. В песнях. И все равно они не становились ни пресными, ни обыденными. Люди говорят друг другу самое важное, не приукрашенное ничем, поскольку расстояние – как индульгенция для правды. Но иногда они просто молчат. Счастье требует так мало слов. Совсем не требует. Арлинд прижался щекой к моей макушке – он был выше меня почти на двадцать сантиметров. Мое ухо было у его груди, и я слышала стук его сердца.

Почему? Почему опять эти поезда уходят в разные стороны? Почему нельзя все время ехать в одном! Он посмотрел на меня. Я видела, что он пытается казаться спокойным – ведь он сильный, надежный, он должен быть таким. Хотя бы для меня. Пусть паника или уныние охватывают его вдали – со мной он старался изо всех сил излучать уверенность. Хотя я знала, что это трудно ему дается, – как я могла не знать! Ведь я любила его. Любила больше всех на свете. Мне кажется, мы целовали друг друга, пока состав не тронулся, и я с трудом успела заскочить в вагон. Арлинд закинул мой чемодан на ступени, когда поезд уже набирал ход. Разлука начала разливаться прямо из-за закрывшейся пыльной двери. Я даже точно не знала, когда мы снова сможем увидеться: все зависело от моих успехов в Нью-Йорке и его – в Тиране.

Я подкатила чемодан к стойке для багажа, села у окна и открыла сумку, чтобы порыться там и найти наушники. Заглушить музыкой накатывающую на меня нестерпимую волну печали. Я разомкнула кнопку на застежке и увидела сверху белую коробочку. Видимо, Арлинд засунул ее туда, пока мы обнимались на платформе. Внутри оказалась маленькая подвеска в виде ириса на тонкой серебряной цепочке. Только Арлинд мог такое придумать. Очень трогательно. Ирис был и символом Флоренции, и символом чистоты, и символом любви и преданности. А еще символом вечности. Но об этом я прочитала потом.

Поезда в Италии безбожно опаздывали. А ведь с наших железнодорожных станций в Милане и Риме нужно было еще добраться до аэропортов за чертой города. Я была на стойке регистрации только в восемь часов вечера, поезд задержался почти на час. Самолет вылетал еще через полтора. Арлинд написал мне из Рима, что у него все в порядке. Его вылет был чуть раньше моего, но поезд пришел вовремя. На перегоне из Болоньи до Милана велись ремонтные работы. На пути до Рима вынужденных остановок не было…

Мне лететь почти девять часов, и мы сможем снова созвониться только завтра.

Но это завтра никогда не наступило.

Как только я включила телефон, еще на летном поле в аэропорту Кеннеди, все всплывающие окна новостей были заполнены информацией об авиакатастрофе в Тиране. В соседнем кресле пассажир включил какой-то новостной канал со звуком. Металлический голос диктора бесстрастно зачитывал самые страшные слова в моей жизни. И я слушала их, не в силах разделить букву от буквы, слово от слова.

Я набрала его номер. Телефон был недоступен.

Никто не может ранить нас глубже, чем тот, кого мы не успели разлюбить.

У меня на шее была маленькая подвеска. Ирис. Символ вечности.

В этой вечности останутся наши 54 часа во Флоренции, 54 часа и 25 минут. Мне нужно будет растянуть их на всю оставшуюся жизнь. И поэтому я помню их до самых мельчайших подробностей. Я буду возвращаться в этот город и наблюдать за изменениями в нем, за тем, как усилится преступность, улицы станут грязнее, цены – выше. Но вечные мосты и храмы, статуи и дворцы навсегда останутся прежними. И даже конгресс кардиологов в середине августа. Я буду вспоминать глаза Арлинда и его улыбку. И у меня останется его фотография с колокольни Джотто, на которую сперва мне будет больно смотреть. Но с годами я привыкну и даже смогу держать ее на столике в спальне.

Арлинд смотрит прямо в мой кадр, луч заходящего солнца подчеркивает его левую скулу, у него смущенная улыбка и при этом серьезные, совсем не улыбающиеся глаза. 17 августа. Пьяцца дель Дуомо. Флоренция.

Родился в 1971 году в городе Кызыле Тувинской АССР.

Окончил Литературный институт имени А. М. Горького.

Проза и пьесы публиковались в журналах «Новый мир», «Знамя», «Сибирские огни», «Дружба народов», «Аврора», «Урал». Автор двух десятков книг, в том числе «Ничего страшного», «Московские тени», «Елтышевы», «Зона затопления», «По пути в Лету», «Постоянное напряжение», «Дождь в Париже». Проза переведена на немецкий, английский, французский, финский, китайский и некоторые другие языки. Лауреат премий «Эврика», «Ясная Поляна», «Большая книга», премии Правительства Российской Федерации в области культуры. Живет в Санкт-Петербурге.

Первый раз я держал путь на малую родину не на свои деньги. За двадцать лет, с тех пор как обрел какую-никакую известность, побывал в большей части областей, республик и краев, в полутора десятках стран на книжных фестивалях, встречах в библиотеках, литературных семинарах. А на малую родину не приглашали, не везли.

Ну, у меня специфическая малая родина, Тува, которую все чаще даже русские называют «Тыва». Когда-то автономная республика, а теперь просто республика. С большой буквы Р.

Было время, отправляешь в Туву бандероль (одноклассникам новую книжку), и тебе, случалось, говорят из окошечка: «А вы почему сюда пришли? Вам за угол, где за рубеж корреспонденция». И стоило труда убедить, что Тува – часть России.

Потом перестали отправлять за углы – о Туве узнали. Министр МЧС (потом – министр обороны) родом оттуда, в Туве президент очень большую щуку поймал, тревел-блогеры полюбили о ней рассказывать: экстрим во всех отношениях…

Литературных фестивалей в Туве не проводилось, библиотеки не приглашали. Не только меня не приглашали (я уж думал, что обидел местных жителей – много разного неприятного о них написал), но и других. Никого не приглашали. Бедная республика, дотационная, да и закрытая, чужих – из-за Саян – там не очень-то привечают.

Я, конечно, ездил. На автобусе, на такси, место в котором ненамного дороже билета на автобус, со знакомыми. Тянула малая родина даже после того, как там не осталось друзей, почти не осталось одноклассников, родни. Но день, два, три даже в одиночестве придавали сил. Что ж, на то она и родина, чтоб питать. Даже через тоску наполнять силами.

Ну а тут вдруг: приезжайте. Фестиваль «Читай, Тува». На один день, но как уж получилось, что удалось…

Я жил тогда в Екатеринбурге; тут же предложил организаторам маршрут: из Еката в Новосибирск, там пересадка, и из Новосибирска в Кызыл – столицу Тувы.

Организаторы ответили: из Новосибирска в Кызыл самолеты не каждый день, ваш день с рейсом не совпадает. Придется через Москву. И то хорошо – самолеты из Москвы в Кызыл летают не всегда, периодами. Сейчас ранняя осень, спрос есть, так что сообщение имеется.

Отпросился у жены. Отпустила. Сказала, что малая родина – святое, как-нибудь три дня выдержит одна с годовалой дочкой.

Ну да, фестиваль был однодневный, но на обратном пути я решил побывать в деревне на юге Красноярского края, в том доме, где после переезда из Кызыла жили мои родители. Нужно было забрать хотя бы некоторые, дорогие памяти вещи.

Родители умерли, дом стоял без призора.

Я взял с собой огромный чемодан, хотя обычно путешествую с рюкзачком или сумкой для ноутбука. Приехал в аэропорт, и тут, еще даже не вошел внутрь, теленькнула эсэмэска: ваш рейс задерживается на полчаса.

Обычно самолеты в Москву отправлялись вовремя – люди из Еката летают туда на работу. Купить на ночные рейсы в столицу с воскресенья на понедельник и с пятницы на субботу обратно – дело практически безнадежное.

Для некоторых екатеринбуржцев самолет так и вовсе как электричка в Москву для жителей, например, Дмитрова или Коломны. Так что у них все рассчитано иногда поминутно, и вот – задержка.

Редкая, надо отдать должное; еще года полтора разнообразные специалисты предрекали очень скорую гибель гражданской авиации в России – самолеты, дескать, почти все иностранные, на запчасти и на покупку новых наложены санкции; вот-вот небо для граждан РФ станет недоступным. Но – летаем. И в основном по расписанию.

Для меня полчаса – пустяк. Зазор между прилетом в Домодедово и вылетом в Кызыл три с лишним часа. Что ж, меньше буду торчать в этом Домодедове, где до сих пор не открыли курилки. Во Внуково есть, в Шереметьево тоже, а домодедовские кобенятся. (Справедливости ради надо уточнить: во время действия рассказа кобенились, вскоре сдались.)

Очень медленно выкурил сигарету, вошел в Кольцово, зарегистрировался, сдал практически пустой (пакет со сменой белья) чемодан, вес которого вызвал у девушки за стойкой молчаливое, но выразительное удивление. И, кажется, подозрение.

– В Сибирь еду – обратно он будет под завязку, – объяснил я, чтоб снять это подозрение.

Эх, могла бы ты, девушка, сказать: а билет у вас только до Москвы, тогда бы у меня в голове щелкнуло… Но она не сказала, нацепила на ручку чемодана клейкую бумажку, и чемодан уехал в недра технической зоны.

Я же получил посадочный, поднялся на эскалаторе на второй этаж. Прошел досмотр, в очередной раз (наверняка не в последний) подосадовав, что не вынул дома ремень из джинсов. Ничего этот ремень не держит, хожу спокойно без него, но джинсы ведь без ремня не смотрятся, а в аэропортах приходится этот ремень торопливо (хотя никто обычно не торопит) вытягивать, роняя на пол то, что в армии называют тренчик.

И именно в этот момент вспоминается сцена из фильма с Джорджем Клуни, где он так профессионально проходит все эти досмотры…

Ладно, в общем, и я тоже довольно профессионально прошел, оказался в так называемой стерильной зоне. И сразу почувствовал, как устал. От чего, казалось бы… Но вот так – усталость. Раньше были радость, предвкушение нового, нетерпеливое ожидание полета. Ведь это чудо – здоровенная металлическая штуковина, набитая людьми и багажом, разбегается и взлетает. Наверняка многие, даже привыкшие летать, не понимают, как это возможно. Можно сколько угодно говорить заученное про турбины, особую форму крыльев, но вот так – сердцем, что ли, – понимает мало кто. Лично я не понимаю и воспринимаю как чудо.

Но – налетался. Налетался за последние годы. «Зажрался» – скажет кто-нибудь. Наверное. И тем не менее жрать, то есть лететь – надо. Малая родина все-таки. Впервые пригласили…

Купил бутылку воды в автомате, нашел свободное место возле курилки. Уселся. Да, полчаса, это терпимо. Тем более что вот можно покурить в любой момент. Курилка здесь существовала все годы запрета. Жестяная будка с дверью на колесиках, с гофрой вентиляции в потолке. Будка была вся обклеена перечеркнутыми красным сигаретами: дескать, нельзя категорически. Но пепельницы внутри присутствовали, вытяжка работала. Люди входили и курили.

Хорошо. Отсутствие курилок в этих самых стерильных зонах нервирует, и курить хочется особенно сильно. Вот и дымят в туалетах, курильщиков ловит полиция, орут на них уборщицы…

Достал тетрадь с начатой повестью, глянул, что там написал накануне. Попробовал дальше. Не писалось. Убрал тетрадь, вынул ноутбук. Стал читать книгу, которую читал время от времени последние недели. Не по работе, а для души. Не читалось.

Тело ломило, словно я физически переработал. В сон клонило. Задремать мешали объявления: туда-то начинается посадка, тех-то срочно приглашают к такому-то выходу, прибыл оттуда-то самолет…

Пошел в курилку. Людей битком. Один раз затянулся и понял: курить совсем не хочется. Ну и не приспособлена эта будка для смакования. Над головой гудит вытяжка, но мало что вытягивает, душно, едко, глаза щиплет… Люди скорее всасывают в себя никотин, смолы и прочее, с отвращением давят окурки на бортике пепельницы-дыры и выскакивают.

Ну и я тоже вскоре выскочил. Снова сел, достал смартфон. Дисплей ожил от моего взгляда, приглашая погрузиться в чтение новостей, постов, блогов, просмотр роликов и фильмов. Можно набрать «Монтескье» и заглянуть в его «Персидские письма», можно «Диалоги» Платона попробовать осилить. При помощи смартфона очень многое можно… Нет, не могу.

Впрочем, хочу писать, но опять же – не могу. Как-то там в дневнике у Толстого: «Писать не могу, а хочется». Ну вот и у меня типа того. И давно уже, почти год.

В первые недели после двадцать четвертого февраля состояние было, конечно, жуткое. И недоумение, и страх, и стыд, и сомнение в том, что не сошел с ума, что это происходит на самом деле. Но и… В голове постоянно колотилось: сколько сюжетов! сколько сюжетов! Я копировал разные статьи, посты из интернета, записывал детали событий, сводок с так называемых линий соприкосновения, цифры, даты, имена людей, которые вполне могут стать персонажами будущих рассказов, а то и большого романа.

Хм, так Михаил Шолохов, в общем-то, собирал материал для своего «Тихого Дона» – юнцом еще запоминал, фиксировал. Да, он был очевидцем боев, отступлений и наступлений, расправ, налетов, а позже и участником того, что отразилось в последних частях книги.

С другой стороны, необязательно делать местом действия большого романа о переломных событиях истории именно ту территорию, где они происходят. Герой может жить в относительно безопасном Екатеринбурге, например, и переживать (во всех значениях этого слова) не меньше тех, кто живет там, где стреляют…

Так я считал, так готовился к настоящей работе. Но шли месяцы, и сюжеты не превращались в рассказы, большой роман оставался даже не целью, а очень размытой абстракцией. Я успокаивал себя тем, что по горячим следам о таких вещах писать не стоит. Да и следов еще нет – исторические события только начинаются, перелом наметился, он неизбежен, но еще не случился. Нужно продолжать собирать материалы, копить впечатления, наблюдать. Время писать еще не пришло.

Правда, над одной повестью я кое-как работал. Начал ее больше года назад – через четыре с небольшим месяца после двадцать четвертого.

Вернее, я набросал ее за один день – действие происходит на протяжении 29 июня 2022 года, – а теперь, что называется, расписывал.

Дело двигалось медленно, без охоты, без того, что называют вдохновением. И мешал навязчивый вопрос: кому это надо?

Вот ведь, примерно с четырнадцати до пятидесяти одного года я писал и писал и никогда не задавался им – мне́ надо было, мне́ это было интересно и важно, а теперь вот задался и не мог от вопроса избавиться.

Но что, действительно, на фоне происходящего моя история: герой повести, мой ровесник, приезжает в деревню, где жили и умерли его родители. Пытается придать участку обитаемый вид – рвет траву во дворе и огороде, подновляет забор и при этом вспоминает, вспоминает. У человека ведь под черепом постоянно что-нибудь варится, чаще всего – воспоминания…

Меня часто ругали (теперь не ругают – то ли привыкли, то ли не читают) за мелкотемье, бытовизм. Хотя я пытаюсь насыщать этот самый бытовизм мыслями, пресловутой рефлексией, какими-никакими, но конфликтами. Здесь, в этой повести, тоже пытаюсь. Правда, не очень-то выходит. Перед глазами фильм «Баллада о солдате» и фильм и повесть «Двадцать дней без войны», книги «Время жить и время умирать», «Живи и помни»…

Все это написано, снято через годы и десятилетия после… А что писали тогда, во второй половине сорок первого, в сорок втором, сорок третьем? Не все ведь типа «Они сражались за Родину» (кстати, в первых публикациях «родину» было с маленькой буквы) и «Василия Теркина»… А, да, Зощенко «Перед восходом солнца» написал и вскоре получил отзыв: вывернул наизнанку свою низкую душонку.

Пришло время крупнотемья, и как быть тем, кто всю жизнь поднимал мелкие темы… Да и где те, кто поднимал крупные?.. Есть один писатель – немного моложе меня; мы с ним одно время дружили – так он сразу пришел с романом о войне, о чеченской. Почти двадцать лет назад. Сначала роман восприняли как антивоенный, а позже, теперь… Время показало, что человек по-настоящему сильно чувствует жизнь на войне, или вблизи войны, или в тех ситуациях, когда жизнь его может вот-вот оборваться.

Этот писатель, отменно талантливый (иначе я бы вряд ли о нем сейчас вспоминал), все последние годы утверждал в своей прозе, в статьях, постах: надо воевать. И вот его словно услышали, началось, и он вскоре отправился туда. Кажется, реально воюет.

Наверное, его примеру последуют. Да уже следуют единицы, большинство же литераторов возят помощь, собирают деньги на экипировку, читают стихи солдатам, подбадривают, поднимают моральный дух. Скоро, наверное, и книги пойдут. О войне. Крупная тема…

Да, человека три-четыре из литераторов ушли добровольцами. Один из них, большой, пузатый, несуразный, автор лирических стихотворений и рассказов, тут же пропал без вести. Осталось двое, кажется, сыновей-подростков…

Посадка. Щелканье ремнями безопасности. Инструктаж бортпроводницы. И под этот инструктаж я – давно заметил, что он стал для меня как колыбельная – засыпаю.

И так хорошо спалось почти два часа – с трудом вытянул себя в реальность лишь после объявления: «Двери в положение дизарм».

Высадка производилась не в автобус, а по телетрапу, и это порадовало. Спокойно прошел по нему, вышел в зону прилета, а оттуда – где встречают прилетевших. Не обращая внимания на призывы: «Такси берем. Такси, ребята», оказался на улице.

Тепло, по московскому обыкновению что-то накрапывает с неба, сумерки, приятная суета. Подъезжают и отъезжают машины, из здания аэропорта вращающаяся дверь выталкивает и выталкивает людей, кто-то с цветами, большинство катят чемоданы, и звук постукивающих по плитке колесиков мне очень приятен – романтический звук.

Я стою возле большой урны с решетчатым верхом. Сейчас докурю и вернусь в аэропорт, и через два с половиной часа полечу дальше, в Кызыл. Многие про него слышали – Тува вообще в последние годы на слуху, – но были-то единицы. А я – почти каждый год. Но, кажется, первый раз вот так: из Москвы на самолете…

Прошел досмотр, остановился перед табло с расписанием вылетов, нашел Кызыл. И завис в растерянности: рейс задержали до четырех ночи. Это значит – пытался подсчитать – мне торчать здесь больше восьми часов, и на свое мероприятие на фестивале я опоздаю.

Да, растерялся, но не разозлился – теперь казалось, что изначально знал: поездка не будет простой.

Отыскал стойку, где должна быть регистрация – обычно и на те рейсы, что задерживают, регистрируют в положенное изначально время. На сей раз стойка была темна и безжизненна.

Написал СМС организаторам «Читай, Тува» – так и так. Те ответили: о-хо-хо, встречу перенесем, прилетайте, ждем…

Я стал бродить по аэропорту. Перекусил в «Бургер Кинге». Кстати, здесь повезло – кассир спросила: «За “Спасибо” рассчитаетесь?» Я, конечно, согласился и заплатил за шесть крылышек, картошку фри, бутылку воды без газа всего один рубль. Это очень приятно – что-либо купить в аэропорту за один рубль.

После еды снова захотелось курить. Пошел на улицу… Вот так и будет до двух часов, пока не зарегистрируюсь, не окажусь в зоне вылета, а потом в кресле самолета; вот так и буду – туда-сюда, туда-сюда. Покурю, поброжу, покурю, поброжу…

Подобное случилось лет семь назад, когда прилетел в это же Домодедово из Братиславы, и нужно было через семь часов лететь в Новосибирск. В Москве у меня тогда была семья, но глупо показалось ехать домой, чтоб только поздороваться. И я мучился здесь.

Сиденья свободные были, но сидеть долго на них не получалось – неудобно. Сидушки твердые, спинки короткие. Доставал смартфон, открывал новости, соцсети. Не читалось. Снова наваливалась усталость. И спать тянуло. Пакостное состояние. Напоминает наряд часового – таскаешься четыре часа по территории заставы; можешь и посидеть, можешь даже рискнуть подремать, но не сидится, не дремлется. То и дело смотришь на часы, и время даже не тянется, а попросту стоит на месте.

Тогда мне было девятнадцать лет, а теперь… И в голове давило (недавно у меня обнаружилось повышенное давление), во рту – кисло и горько.

Нашел в кармашке рюкзака «Орбит», пожевал, вскоре надоело. Увидел урну, бросил в нее то, что в детстве мы называли жовкой. Кажется, еще до появления у нас жевательной резинки. Тогда жевали серу – на базаре ее продавали, да и моя бабушка сама делала…

Многое из того, что было лет сорок назад, ну тридцать пять, представляется совсем недавним. Так ярко – до запаха, до ощущения на подушечках пальцев. А потом задумываешься: действительно, огромный срок тебя отделяет от этого случая, прикосновения, вдоха. От какого-нибудь столько раз описанного в основном слабыми литераторами солнечного луча, скользящего по шторе, по шкафу, или от мамы, совсем молодой, произносящей «доброе утро, сынок». Словно на днях это было, но прошло… почти вся жизнь прошла, и тебе не пять, а пятьдесят. И мамы нет, и той квартиры, по которой полз тот луч. Хм, квартиры в прямом смысле нет – квартира переделана в магазин.

И вот ты старый… Нет, не то чтобы старый, а… У Андрея Платонова вроде где-то было – «истраченный человек». Вот именно, истраченный. Или почти истраченный. Уже несколько лет чувствую в себе эту истраченность. Хотя, хм, дочку сделал, новые книги до самого последнего времени раз в год выпускал. Но ощущение истраченности, исчерпанности все сильнее. И та повесть, которую теперь с натугой пишу, это какое-то черпание со дна, что ли…

Впрочем, я с юности жалуюсь. Любимая поэтическая строка: «Я усталым таким еще не был».

И сейчас, может быть, в том числе чтобы отвлечься, я пробую представить себя со стороны, обращаюсь к себе на ты, говорю сочувствующе.

Ты бродишь, бродишь по пустеющему аэропорту, ждешь рейс в город за четыре тысячи километров отсюда. Ты поучаствуешь там в скромном, на самом-то деле наверняка никому не нужном фестивале, попытаешься покрасоваться, поумничать перед людьми, которые не читали (и слава богу) твои книжки, а потом поедешь через горы в деревню, где стоит трехоконный домик, в котором последние тридцать лет прожили твои родители.

Домик и участок выставлены на продажу, риелтор уже два раза привозила туда потенциальных покупателей. Им нравилось, они обещали «подумать». Если кто-то из них надумает, ты потеряешь этот кусочек земли, ставшей тебе родной. Родной и лишней, точнее, обременительной. Ты знаешь, что не будешь там жить – зимы там суровые, а домик уже плохо держит тепло, и главное – ты давно отвык от деревенской жизни, и здоровье не то, и возраст. Пятьдесят лет – это много. Тем более куришь, выпиваешь почти каждый вечер. Недавно у тебя появилась напоминающая женскую косметичку коробочка с лекарствами…

Да, я чувствую, как старею. Или истрачиваюсь. И не на заводе каком-нибудь, не за письменным столом и даже не за кухонным с бутылкой водки, а… От мыслей, что ли. Или, может, от невозможности говорить и писать все, что думаю.

Как сформулировал один советский диссидент еще в то время: инакомыслие у нас не запрещено, у нас запрещено выражать иные мысли. (Что-то такое, по памяти.) Теперь это повторяется.

Лет десять назад мы безропотно приняли введение «текстового предупреждения» на книгах: «Содержит нецензурную брань» и упаковку таких книг в полиэтилен; примерно тогда же согласились, что не стоит выставлять в хорошем свете политических радикалов, маргиналов от культуры, что чувства верующих нельзя затрагивать. А теперь впереди маячит одна безопасная тема: воспевать березки и колокольчики…

Впрочем, некоторые мои коллеги на этом в последние годы и сконцентрировались – из социальной прозы ушли в экзистенциальную, познают себя внутри природы, описывают жизнь домашних животных, травы, речек рядом с их домами… Такое уже бывало в нашей литературе и в царские времена, и в советские.

Заметил массажные кресла в переходе между терминалами. Я всегда мысленно возмущался, когда видел в этих креслах людей, которые просто сидят, ничего не массируя. Не для того их здесь поставили, говорил про себя, но как бы им. А сейчас чуть не бегом направился к свободному. Плюхнулся, утвердился. Поставил будильник в смартфоне, попил воды и постарался уснуть.

Уснул. Быстро и легко. Оказывается, массажные кресла очень удобны для сна.

Но легкость засыпания сменилась какими-то тягучими видениями. Это были не кошмары – я помнил, что нахожусь в аэропорту Домодедово, но в то же время находился сначала уже в Кызыле, на встрече. И мне задавали риторические вопросы, как я мог такое написать о месте, где родился и вырос; долго отчитывали и стыдили, а потом на меня бросился парень, чтоб избить, убить, наказать.

Там, в видении, а может, и в кресле, я встряхнулся, парень, зал, где проходила встреча, исчезли, и я оказался на печи…

Когда я был в армии, родители купили дачу под Кызылом. С подземным гаражом, каменным двухэтажным домом. Правда, на каждом этаже было по одной комнате, и на втором она была не достроена, но дом производил впечатление – добротный.

Вернувшись на гражданку, я почти сразу поселился на даче. Была зима с девяносто первого на девяносто второй – хотелось спрятаться и никого не видеть.

В морозы спал на печи, большой, построенной под русскую печь, и однажды проснулся от того, что вся комната в белом дыму, удушливом, едком. Скатился на пол, на карачках добежал до двери, выскочил на крыльцо. Долго отхаркивался, дышал, дышал…

Каким-то образом стала тлеть подушка, набитая перьями. Хотя, осматривая потом печь, я не нашел трещины, через которую могла бы вылететь искра… В общем, мне повезло проснуться тогда, я продышался и стал жить дальше. И сколько всего у меня с тех пор произошло. Теперь же, в этом видении, я не проснулся – я задохнулся, умер, я видел себя лежащим в этом белом дыму…

А потом вошли родители, не такие, какими были в девяносто втором, а старенькие и немощные. И та печь мгновенно сделалась маленькой и тоже старой, как у нас в деревенском доме. И я был не тем молодым, только что дембельнувшимся.

«Сынок, ты зачем дом продаешь? – плачуще спросила мама. – Мы ведь не умерли, там все перепутали».

А кого я тогда похоронил?.. Я не задал этот вопрос вслух; кажется, от ужаса и недоумения я в видении лишился дара речи.

Читал: ученые установили, что сновидения длятся в основном несколько минут, редко дольше. Не знаю, но мое, в трех частях, показалось мне долгим. И когда распахнул глаза, посмотрел в телефон, оказалось: всего лишь через двадцать минут сработает будильник. То есть спал, а по ощущениям поверхностно дремал, я больше пяти часов.

Поднялся, постоял. Чувствовал себя физически бодро, а душевно… Снова пакостно как-то, муторно, но уже по-другому. Не как перед сном.

Что означают эти три сцены? Может, не лететь и риелтору написать, что дом продавать раздумал? Выплатить штраф, тем более он какой-то крошечный.

Попил воды, нашел туалет, потом пошел на улицу.

В отличие от вечера, когда надувал холодный мокрый ветер и во всем чувствовался подмосковный октябрь, сейчас оказалось тепло. И, не застегивая пальто, я с удовольствием выкурил сигарету. Погулял вдоль терминала. Радовала безлюдность. Подошел было таксист с предложением отвезти куда мне надо, но я ответил, что еще не улетел, и он исчез.

Докурил, затушил окурок, но в аэропорт не возвращался. Стоял, дышал. Вспомнил, что не отключил будильник. Достал телефон – прошло-то всего пятнадцать минут. Время снова стало тянуться.

И вместо того, чтобы о чем-нибудь подумать, что-то представить, я стал, против воли, наблюдать за своим состоянием.

Да нет, какое тут «против воли», если я по… Хотел было употребить штампик «поминутно», но куда чаще – крайняя правая цифра не менялась… В общем, то и дело заглядывая на дисплей.

Состояние отвратительное. До зуда, до тошноты. И всегда в такие периоды возникает уверенность, что окажись ты в благоприятных условиях, так бы плодотворно, вдохновенно работал… И оправдываешь себя: как вот здесь-то, без письменного стола, без чашки чая…

Хочется одного, вернее, той цепочки действий, каких хотелось еще в Кольцово, – зарегистрироваться, пройти досмотр, перетерпеть час-полтора в зоне вылета и сесть в самолет. И провести эти пять часов полета лучше всего во сне… Но так как я уже надремался, то наверняка придется маяться.

Выкурил вторую. Тоже медленно, но не с таким удовольствием, как первую. Все доставал и доставал из кармана пальто смартфон и смотрел, сколько там. Зачем-то смотрел, хотя понимал, что прошло пять, от силы семь минут.

А было время, я писал и в аэропортах, и в самолетах. С удовольствием писал, никого не стесняясь. И в поездах тоже. Заберешься на верхнюю полку и пишешь, лежа на животе, подоткнув под себя тощую подушку.

Регистрация наверняка уже началась, но я не торопился. Словно мстя за то, что рейс задержали так надолго, что не зарегистрировали тогда, я тянул время, с каким-то детским удовольствием хмыкал: я ждал, теперь вы подождете. Понимая при этом – никто меня ждать не будет. Закроют стойку минута в минуту, и останусь здесь, без полета.

Наконец затыкал окурок, положил в рюкзак сигареты, зажигалку, жвачку, мобильник, прошел через рамку, подхватил рюкзак с ленты. Теперь налево, к стойке регистрации.

К ней вытянулась очередь. И откуда взялись люди? Наверное, все эти часы, как и я, сидели по углам. Дремали, мучились, ждали.

Постепенно, по шагу в две-три минуты, добрался до стойки. Подал паспорт, уточнил:

– В Кызыл.

Девушка пошелестела клавишами компьютера, спросила:

– Багаж будет?

– А?

Я хорошо расслышал вопрос, и в этом моем «А?» было осознание того, что о чемодане я забыл. Нет, не о чемодане я забыл, а что его нужно было забрать после прилета. Таскаться с ним, а потом сдать сюда.

– Будет… багаж будет. Сейчас… – Я засуетился. – Сколько до конца регистрации?

– Пятьдесят минут.

Ого! Почти час проскочил, пока я топтался в очереди.

– Выдайте мне сейчас посадочный, а чемодан я позже сдам. Можно?

Девушка покривила губы – у каждого, дескать, свои причуды – и ответила:

– Можно.

С зажатыми в руке паспортом и посадочным я побежал в зону прилета. По дороге вроде одумался, понял, что документы мне сейчас не нужны, сунул их в пальто, зато полез за смартфоном.

«Зачем?»

Отыскал указатель «Розыск багажа». Пошел по нему. Свернуть… Свернул. Коридор, совсем не похожий на то, что осталось за ним – там была чистота и свежесть, а здесь что-то от отделения милиции из девяностых.

Вот тупик. Дверь без таблички. Но других нет. Я стал стучать. Сначала костяшками пальцев, потом кулаком. Потом заметил нечто похожее на домофон. Кнопка и крошечная решетка динамика. Нажал на кнопку.

Я понимал: паниковать пока нет причин. И при этом паниковал – меня трясло, и пот щипал и холодил спину. И время, только что еле ползшее и замиравшее (даже сны-видения были долгими, тягучими), теперь помчалось. У меня в голове будто возникли часы и затикали, отсчитывая секунды. Тик, тик, тик, тик…

Скрипучий голос из домофончика. Слов не разбираю, но интонация вопросительная. И поэтому отвечаю: забыл забрать чемодан после прилета.

– Какой рейс? – голос разборчивей.

– Из Екатеринбурга.

Пауза. И скрип:

– Нет с этого рейса забытых вещей.

– Ну как, если есть. Я!..

– Идите в сектор Б. Там садился Екатеринбург.

Я знал, что вышел из самолета в этом терминале (секторе, получается). Впрочем, знал до того самого момента, пока меня не отправили в другой. Теперь же сомневался.

И побежал в сектор Б. Хорошо хоть, что, в отличие от Шереметьево, все терминалы-секторы здесь располагались в одном здании.

Добежал, убедился, что терминал не тот – международных сообщений, но прибывают и самолеты внутренних линий, – и все же отыскал «Розыск багажа» (что ж, иногда каламбуры бывают неизбежны). При помощи домофончика состоялся еще один такой же диалог с другим скрипучим голосом. Никаких вещей с ближайших рейсов из Екатеринбурга у них на багажной ленте не забывали.

Побежал обратно. Взмыленный и ноющий ругательства. Уже сомневался и в том, что прилетел из Екатеринбурга, что у меня был чемодан, что вообще все это на самом деле.

Да, как мало нужно, чтобы реальность стала сомнительной.

Остановился, достал посадочный талон с прошлого рейса. Нет, все так: Екатеринбург – Москва, Домодедово, и багажная бирка (или как там это правильно называют) наклеена.

А может, плюнуть? Чемодан пустой, какая-то мелочь типа трусов-носков… Пусть хранится в дебрях аэропорта. Лучше пойти покурить, отдышаться – и на рейс. Чемодан в Кызыле купить.

Может, и сделал бы так, если бы не увидел стойку «Информация» меж двух терминалов-секторов. Как-то, как сказочная избушка, она мне встретилась. За стойкой сидела очередная аэропортовская девушка/женщина. И к ней я обратился, мало надеясь на помощь. Что-то там лепетал «извините… забыл… не могу найти… говорят, что нет…»

Лепетал и с удивлением слушал эту свою бессильную ноту. Будто я, действительно, по-настоящему старик, теряющий память, впадающий в слабоумие. А может, так оно и есть. Вот сейчас оно взяло и в первый раз проявилось.

– Посадочный сохранили? – строго перебила женщина.

– А? Да-да, сейчас! – И я полез в один карман, в другой. – Да ведь только что… Вот!

Женщина посмотрела, пошелестела клавишами. Звук этот меня всегда успокаивает, и сейчас я немного успокоился и даже приободрился – хоть что-то зашевелилось, помимо меня… Женщина пощурилась в монитор, сняла трубку стационарного телефона, натыкала номер.

Не помню, не буду врать или фантазировать, что она говорила, но через минуту или две (течет ли, бежит ли время, я тогда совершенно перестал понимать) сказала мне:

– Идите в розыск багажа сектора А. Вот туда. Там ваш чемодан.

– Спасибо! – сказал я и повторил еще выразительней: – Спасибо огромное!

Не пошел, а побежал. Задыхаясь то ли от курения, то ли от сердца или давления, то ли от страха не найти, не успеть, не улететь. Ну или свойственно людям в моем возрасте так волноваться, до задыхания. Хотя в «Календаре возрастов», старинном, дореволюционном, видел: период от пятидесяти до шестидесяти лет назван – «спокойствие».

На сей раз мне открыли. Впустили. Опять женщина. В аэропортовской форме.

– Покажите посадочный.

Показал, и она провела в кабинет, посреди которого стоял мой чемодан.

Я уже заученно стал благодарить; женщина перебила:

– Как же вы так? И ведь рейс-то когда пришел!..

– Да вот, – я дернул плечами, – сбой программы.

– Ничего себе сбой – чемодан забыть!

Я глянул в соседнее помещение. Оно было больше и выше. Стеллажи вдоль стен все забиты чемоданами, колясками, сумками.

– Ну вон, не у одного меня, получается.

Хотел уйти, но женщина как-то оскорбленно, что ли, остановила:

– Нет-нет. Присаживайтесь, пишите.

– Мне на регистрацию.

– А мне – отчет. Ваш багаж оформлен. С меня без документа спросят. – И добавила такое знакомое мне по Москве нулевых: – А оно мне надо?

Под ее диктовку я что-то быстро намарал на листе. Правда, пришлось повозиться, списывая паспортные данные – никак не запомню. Черкнул подпись.

– Свободны.

И я снова побежал. К стойке регистрации. Сдал чемодан за семь минут до ее окончания. Побежал в зону досмотра.

Через полчаса сидел в кресле самолета. Впереди было пять часов полета. Спать, как я и предполагал, не хотелось. Время вновь стало тянуться. В голову опять полезли тяжелые мысли.

Родился в Москве. Рассказы выходили в журнале «Волга», альманахах Переделкино, «Про замершую жизнь» и др. Переводчик «Трилобитов» Бриса Пэнкейка и «Сапсана» Джона Алека Бейкера.

Девушка шла по приморскому парку. Всю первую половину дня она раздавала продуктовые наборы и регистрировала людей из очереди. И теперь, идя быстрым шагом в общую палатку, на обед, она чувствовала, что не может успокоиться.

Парк находился на возвышении, над морем, но земля и здесь была усыпана толчеными ракушками, они хрустели под кроссовками девушки.

Девушка увидела старика, сидящего на лавке. На нем был чистый пиджак, и он не выпивал. Она поздоровалась с ним.

– В двух кварталах отсюда раздают гуманитарку, – сказала она. – Подходите, если вам что-то нужно. Раздача еще идет.

– Я не с этого района, – сказал старик. Он поднял на нее голову и слегка ощерился. Черепашья жилистая шея натянулась, в углу его рта блеснули золотые зубы.

Старик сидел на краю скамейки, как будто кого-то ждал. Девушка уже хотела пойти своей дорогой, но он сказал:

– Раньше я жил неподалеку.

Девушка только сейчас обратила внимание на то, что старик сидит лицом не к морю, а к многоэтажной застройке. Что он там рассматривает, подумала она. Между многоэтажками виднелся только разровненный пустырь.

Море было отделено от парковой дорожки соснами и ивами, в которых свистел уже прохладный ветер, но все-таки море было бы прекрасно видно старику с этого места.

– В этой многоэтажке? – спросила девушка.

– Нет, в частном секторе за многоэтажками, – сказал старик.

– Ваш дом разбило?

– Да, – сказал он, – я переселенец. Мне предоставили квартиру в новостройке, на другом конце города, но иногда по старой памяти прихожу сюда.

– Все живы?

– Все живы, – сказал старик.

Девушка выслушала десятки подобных историй, но почему-то ей хотелось поговорить с этим стариком. Она присела на скамейку рядом с ним.

– Это было в самом начале войны, – продолжал он. – Меня ранило в шею, вот сюда, и маленький осколок дошел до легкого. Жена заметила ранение, а сам я ничего не почуял. Когда дом разбило, мы сразу же пошли к воякам, ихние врачи извлекли из меня осколок.

Девушка и старик помолчали.

Ветер свистел в деревьях и трепал рваные зеленые сети на стенах многоэтажек. Между домами иногда начинал гудеть башенный кран. А море пенилось вдоль берега, но отсюда его совсем не было слышно.

– Сильный ветер, – сказал старик. – Давно не было такого ветра.

– Наверное, – сказала девушка. Она работала в Мариуполе всего пару недель.

– Это из-за перепада давления, – сказал старик. – У меня с вечера ломило колени.

– Каким был ваш дом?

– Каким? – сказал старик и потер ладонью выбритую щеку. – Обычный частный дом в один этаж. Печь я разобрал. Когда подвели газ, жена сказала – зачем нам печь, если всегда будет газ. Я не стал спорить, и разобрал ее, и заделал потолок в том месте, где проходила труба. А на месте печи стояло дочерино пианино.

– Из ваших окон не было видно море? – спросила девушка.

– Нет, море было не видать.

– Ну да, естественно.

Девушка повернула голову и посмотрела сквозь деревья на море. Оно, как всегда, открылось глазу неожиданно, как если бы минуту назад его здесь не было. Кроме большого светлого пятна, где море отражало солнце, оно все было матово-серым.

За заводскими развалинами суша вклинивалась в море огромной насыпью.

– Красивый террикон, – сказала девушка. Она от кого-то услышала это слово.

– То шлакогора, – сказал старик. – Терриконы на шахтах.

– Я-то думала, что это и есть террикон.

– Нет, – сказал старик.

– Эта шлакогора долго накапливалась?

– Да, долгие годы.

– Ясно, – сказала девушка. – Ваша супруга, наверное, тоже иногда приходит сюда.

– Она не понимает меня, – сказал старик, улыбаясь и снова показывая золотые зубы. – Говорит, то твоя блажь. Ей нравится жить на квартире.

– А вам, наверное, нравился этот район.

– Не особо, – сказал старик. – Здесь, по-над морем, было ничего, а вот у нас воздух вечно был грязноватым. Зато теперь везде чистый воздух.

– Вы рыбачили? – Девушка заметила на море черное пятно. Это была резиновая лодка, и в ней сидел человек.

– Нет, не понимаю рыбалку, – ответил старик.

– Ваш новый район хороший?

– Хороший, – сказал старик. – Еще какой хороший. Дома белые, аккуратные, как игрушечки. Мне повезло, что так быстро предоставили квартиру. Но ведь я и пострадал одним из первых. Это все объясняет.

– Кажется, район и правда хороший, – сказала девушка.

– Вполне хороший. Только вот пока не посадили деревья. Пустовато, ветер гуляет.

– Озеленение – это важно.

– Да, важно, – согласился старик.

Башенный кран загудел и потянул в воздух секцию лифтовой шахты. Кран собирал наполовину разбитые панельные дома, словно фигурки в тетрисе.

Большие сколы и дыры на устоявших стенах заделали раствором, но еще не покрасили. Из-за этого казалось, что стены – там, где их не закрывала зеленая сеть, – покрылись сыпью.

А на месте снесенных домов остались котлованы.

Старик поводил носком ботинка по земле и поддел несколько ракушек и камней. Он наклонился, поднял их.

– То наша местная ракушка, – сказал старик и показал на ладони перламутровую, с рыжиной скорлупку. – А то черноморская, она крупнее. Их заносит к нам через пролив. – Старик показал более крупную серую скорлупку. – А такой камушек называют куриный бог. Нужно поглядеть сквозь него на солнце и загадать желание. Держите, на счастье.

Старик улыбнулся и протянул девушке маленький камень размером с пятирублевую монету, посередине у него было отверстие, проделанное морской водой и песком. Девушка взяла камень, подняла к солнцу и, прищурившись, посмотрела сквозь отверстие на свет.

Потом она положила камень в карман штанов и спросила:

– Что стало с вашим старым участком?

– Его уже разровняли, – сказал старик, – ничего не осталося. Придется доживать жизнь на другом месте.

– Давайте я все-таки принесу вам чего-нибудь, – сказала девушка. – У нас много круп, и печенья, и растительного масла, и рыбных консервов.

– Спасибо, у меня все есть.

– А теплая одежда?

– Всего в достатке.

Девушка пожала плечами.

Она еще немного посидела на скамейке, а потом попрощалась со стариком. Она пошла в общую палатку, где уже начался обед.

В вагоне притушили свет. В конце вагона кто-то заходился кашлем, где-то рядом, непонятно где, лопотал ребенок, а мои соседи продолжали играть в картишки. Они звали и меня, но я отказался. Соседа с верхней боковой койки тоже звали, и он тоже отказался. Он как сел на поезд в Янауле, так всю дорогу и пролежал на своей койке.

В конце партии проигравший вставал и на весь вагон кричал «кукареку». Один раз кричал мальчик, потом женщина, потом мужчина, который сидел напротив меня. Никто не обращал внимания на эти «кукареку», у одного меня из-за них болела голова.

Потом мальчик сказал, что вообще-то в колоде не хватает трех карт. Они с друзьями на даче давно это заметили, просто он забыл. И все засмеялись.

Как только появилась связь, у соседа с верхней боковушки зазвонил телефон. Он перевернулся на спину, порылся в кармане куртки, достал телефон, дальнозорко прищурился, разобрал имя на экранчике.

Он долго лежал и не брал трубку, и телефон все звонил. Он не понимал, что можно отключить звук. На его левой ладони синела наколотая паутина, от времени расплывшаяся, а на безымянном пальце правой руки был наколот толстый, тоже расплывшийся перстень, и поверх него блестело обручальное кольцо. На предплечьях курчавились черные и седые волосы.

Наконец мужчина принял звонок. Это звонил его друг.

– Валера сказал, что я в списках, перед самым концом смены. Я спрашиваю, ты чего меня не предупредил, а он говорит, я специально не говорил зараньше, чтобы ты не взял да не уехал. Я говорю, все знали зараньше, все побрились и помылись, а у меня все кувырком. Он говорит, сдавай инструмент да собирайся, едь на пункт сбора. Я бегом-бегом до автовокзала. Опоздал на автобус, взял такси за свой счет, потом семнадцать часов прождал в зале ожидания.

Друг на том конце начал бубнить, медленно и грузно, как будто учился разговаривать или отходил от инсульта. Звонок был не по громкой связи, но голос громко хрипел из динамика.

– Ты возьми из моего сарая полуавтомат, – прервал его мужчина. – Он как новый. Это хороший полуавтомат, бери, а я потом куплю новый. Когда будешь забирать, подвари верхнюю петлю на калитке. Справа сверху подвари, а то жена ведь как сделает. Удлинитель тоже лежит в сарае.

Друг пробубнил, что подварит петлю и что электроды уже стоят ему поперек горла.

– Газ-то уже подвели? – спросил мужчина.

– Вчера подвели, – пробубнил друг. – Школу, наверное, тоже будут газифицировать.

– Чего?

– К школе тоже поведут газ.

– Ладно, созвонимся, – сказал мужчина.

– Давай, – сказал друг.

Мужчина долго нажимал кнопки на телефоне, и кнопки пищали. Ребенок из соседнего отделения замолчал, и теперь его мама что-то шептала ему на ухо.

Потом пути стали раздваиваться и растраиваться. За окном мелькали темные одноэтажные лачуги и парники по ту сторону косых заборов. Мы подъезжали к станции. Состав замедлился, мелко задрожал, дернулся и замер.

Я сунул ноги в кроссовки и пошел по проходу, чтобы купить на платформе воды. Я шел боком, между торчащими из-под одеял пятками и пальцами.

По платформе ходили две лоточницы; одна прод авала сувениры из хрусталя, а другая – еду. Усталый записанный голос объявил наш поезд. Мужчины, не сходя с подножек, курили. Пахло табаком, холодом и креозотом.

Я купил бутылку воды и потом долго ходил по платформе и разминался – пока проводница не объявила посадку. Как раз когда я забрался в вагон и она убрала лестницу, по всему составу прошла судорога, и поезд очень медленным ходом пошел вперед.

На дверце, прикрывающей титан, висел чей-то потерянный нательный крестик. Почерневший крестик качался на шнурке и звякал о схему водоснабжения вагона.

Мужчина с верхней боковушки снова говорил по телефону, на этот раз – со своим братом:

– Возьми в углу сарая пачку ламината.

– На кой он мне, – прохрипел брат.

– Пойдет на прихожую, туда, где ты начал переделывать. И машину возьми. Скажи жене, чтобы вписала тебя в доверенность. Ты в случае чего найди покупателя получше и дай деньги жене.

От близкого дыхания брата динамик потрескивал. Брат поблагодарил моего соседа, сказал, что возьмет машину, и они попрощались.

Свет в вагоне выключили, но копошение не прекращалось. Кто-то ложился, кто-то плелся в уборную, кто-то просыпался и пил чай. Пассажиры начинали одновременно что-то делать, а потом вдруг укрывались полушерстяными одеялами и засыпали. Состав ехал на запад. Мне сходить в Казани, там деревенский дом у дальних родственников. А куда держит путь мужчина с верхней боковушки? В Московский военный округ?

Он так и лежал, не раздеваясь, скрестив руки на груди, уставившись в багажную полку. Потом он подбил под головой подушку и прикрыл глаза. В чьем-то чайном стакане стучала ложечка. В темном окне мелькал то лес, то серые зонтики борщевика. Мои соседи закончили играть. Женщина говорила негромко:

– Видели вы хоть одного раненого? Куда они деваются, где они все? Хоть бы одного увидеть.

Литератор. Родилась в Москве в 1940 году. Окончила Литературный институт имени А. М. Горького.

Он был похож на дерево с облетевшей кроной, с темными таинственными узорами ветвей. Но облетевшее, в своей оголенности оно приобрело новую изысканную красоту. Он плохо видел из-за катаракты, но держался так, что это было незаметно. Читать самостоятельно он уже не мог, писал неуверенно, длинными буквами.

Я познакомилась с Василием Витальевичем Шульгиным в конце 1967 года в доме творчества писателей «Голицыно». Когда писатели жаловались ему на советскую власть, он любезно говорил: «Вы сами этого хотели». Что его отличало от обитателей дома творчества – невозмутимость, ровное отношение со всеми, доброжелательность. В нем была такая легкость и отсутствие всякой навязчивости, что каждый чувствовал себя в его присутствии свободно и спокойно.

Он простудился, и, провожая к нему молодую фельдшерицу, я пыталась объяснить ей, что это бывший депутат Государственной Думы, тот самый Шульгин, который принимал отречение от престола, и что говорить с ним надо поделикатнее. Она слушала, не слыша, и, войдя к нему в комнату, бодро отчеканила: «Ну что, жив, дедок?» Василий Витальевич, улыбнувшись, заверил ее, что да, все еще жив. Ему исполнялось девяносто.

После фельдшерицы пришла местная женщина, старая дама, очень бедно одетая, подарила Шульгину горшок герани. «Это вам, Василий Витальевич», – смущенно и многозначительно произнесла и быстро ушла. Шульгин был тронут: «Она несла цветы в мороз».

Вообще, к нему тянуло самых разных людей. И со всеми он был ровно любезен. Приезжали молодые люди «с вызывающе белогвардейскими лицами», как определила моя мама. О некоторых Шульгин сказал, что они всегда за ним ездят.

Вечером военный писатель Юферев поил Шульгина лечебным чаем с травами, и мы читали стихи. Перед сном Шульгин диктовал дневник Юфереву, которому доверял. Интересно, где теперь этот дневник? Юферев был простой и естественный, очень впечатлительный.

Шульгин читал по памяти Северянина и Гумилева. Позже через несколько лет я нашла стихотворение Северянина, посвященное Шульгину. Оно поразило меня яркостью образа:

Шульгин рассказал, что его приглашают сниматься еще в одном документальном фильме, но он отказался. И что очень измучился, снимаясь в фильме «Перед судом истории». «Первоначально текст был просто идиотским. Пришлось спорить и бороться за каждую фразу».

Наше общение в Голицыне было недолгим, в течение недели, благодаря тому, что Шульгин задержался на несколько дней из-за страшной метели. Он шутил: «Это вы сказали, что хотите, чтобы я задержался. Наколдовали. Не ожидал, не ожидал…»

За ним приехали хорошо одетые плотные холеные брюнеты-киношники. Те, которые его снимали в фильме. Кстати, с предыдущего фильма они оставили ему шинель-дубленку, в которой он и гулял среди зимы, одиноко по снежной дорожке: как бы иллюстрация из журнала «Нива».

В книге Шульгина «Дни» зримо виден тот страшный снежный ком, который на глазах обрастал все большим и большим смертельным ледяным покровом, и вот уже катился сам по себе, давя все на своем пути, и никто не был в силах удержать его. «И ничем нельзя было уже помочь, – с болью повторял Василий Витальевич. – Как говорят индусы: карма созрела».

Он с любовью вспоминал Николая II и называл себя убежденным монархистом. «У царя были прекрасные мягкие серые глаза под черными ресницами». Шульгин объяснял свое участие в принятии отречения надеждой спасти жизнь царской семьи и желанием смягчить позицию Гучкова.

Восхищался Столыпиным: «На Столыпина было одиннадцать покушений. Однажды прибыли французские авиаторы. Устроили летный парад. Один из летчиков предложил Столыпину “прокатиться”. Подошел человек из охраны и предупредил Столыпина, что летчик готовит на него покушение. Но Столыпин сказал авиатору: “Летим” – и твердо посмотрел ему прямо в глаза. Они благополучно прокатились по воздуху. Через несколько дней летчик разбился: самоубийство. После выстрела Богрова, умирая в страшных мучениях в течение пяти дней, Столыпин жалел своего убийцу и говорил: “Он ведь думал, что хорошо сделал, что убил меня”.

– Такие люди сейчас уже больше не рождаются», – закончил свой рассказ Шульгин.

Фотография В. В. Шульгина с надписью на обратной стороне: «Очаровательной чаровнице очарован»

Внешность Василия Витальевича поражала своей значительностью, благородством. Он был просто красив. Римский нос, идущий прямой линией ото лба, ироничные умные глаза, белоснежная кружевная борода. На высоком лбу изысканная морщина в виде птицы – над бровями по крылу, а шея с клювом спускается к переносице. Высокий, статный, он держал себя очень непринужденно, естественно. «Меня здесь часто спрашивают, нравится ли мне советская литература, и я отговариваюсь тем, что я ее не читал». Он играл на разбитом рояльчике, знал множество стихов.

Недавно овдовевший, он рассказывал о своей покойной жене Марии. О том, как приезжал на поиски пропавшего сына в Крым. Она, тогда восемнадцатилетняя девушка, которую он взял с собой, дожидалась его на катере. И вот он на лодке добирается обратно к катеру, и его замечает патруль. Капитан приказывает отплыть. Мария бросается перед капитаном на колени, умоляя подождать. Уже окружают катер. Но она не отпускает капитана – и спасает жизнь своему мужу. Им удается бежать под обстрелом.

Шульгина арестовали в 1944 году в Югославии. Он шел в магазин за молоком. Его запихнули в машину и привезли на Лубянку. «Мы с женой расставались на пятнадцать минут, – говорил он, – а расстались на двенадцать лет».

Сидя во Владимирской тюрьме, Василий Витальевич написал акафист Пресвятой Богородице. Со стороны некоторых охранников он встречал сочувствие. Однажды один из них быстро вложил в его руку маленькую иконку. В камере с Шульгиным умер последний потомок князя Долгорукова, сидевший в дни официального празднования 800-летия Москвы. Шульгина выпустил Хрущев в 1956 году.

Портрет В. В. Шульгина, сделанный автором в 1967 году

Из родных у Василия Витальевича оставался только сын, инженер в Америке, который звал его к себе жить и к которому Шульгина так и не пустили.

Шульгин говорил о многообразии религиозного опыта. Ему нравилась книга «Провозвестие Рамакришны». Но христианство было его основной верой. Однажды к Шульгину, которого я в это время рисовала, приехал зловещий молодой человек с поврежденными пальцами. Он вынул рукопись: «Я буду читать то, что вы просили». И начал читать Гурджиева со словами: «Откровения от дьявола». Как я позже поняла, это было из книги «Всё и вся. Рассказы Вельзевула своему внуку». Я сказала, что ничего подобного слушать не хочу, и вышла из комнаты.

– Они предрекают гравитационный коллапс, – сказал Шульгин про своих гостей.

– Да, да, они хотят, чтобы всем нам был коллапс! – прокомментировала приехавшая в Голицыно Анастасия Ивановна Цветаева.

После ухода гостя Шульгин постучал ко мне и, видимо, чтобы загладить мое неприятие, дал прочесть небольшую повесть, можно сказать, рассказ. Она была написана им от руки большими длинными буквами. Шульгин писал о своей любви, о любимой женщине, которую он называл Даруся, то есть дар Божий его жизни. Он считал, что она его истинная жена, данная ему Богом, и надеялся на встречу и единение с ней на том свете.

С 1908 года он жил на две семьи открыто. Он писал, сколько радости дарила ему его возлюбленная, она прекрасно пела, в том числе украинские песни. Благодаря ей он выдерживал все ужасы революции, своей борьбы, своего опасного положения.

Он говорил, что она была похожа на Веру Холодную и, как и эта актриса, заболела испанкой. Умирая, она вдруг засияла каким-то неземным светом. Медсестра, думая, что она выздоравливает, открыла бутылку шампанского и от радости заплясала. Шульгин наклонился к Дарусе, она сказала:

– Смотри, что Бог делает! – и умерла.

Шульгин был близок к самоубийству. Она была самой большой радостью его жизни. После смерти снилась ему в критические повороты судьбы. Вообще, Шульгин видел вещие сны. В тюрьме, в ночь на 5 марта, когда умер Сталин, ему приснился огромный мощный конь, который падает в реку крови, а он решил, что это связано с приближением годовщины убийства Александра II.

Шульгин был человек мистически одаренный, с большим даром предвидения. Вот несколько случаев, записанных с его слов.

В Германии в период 20-х годов был голод. Шульгин с женой и их близкой приятельницей царской фамилии зашли в ресторан. За соседним столиком очень разнузданно вели себя какие-то женщины. Официант сказал: «Вы думаете, это публичные женщины? Это жены самых почтенных людей города: судей и т. д.».

Когда подали сосиски, приятельница Шульгиных сказала: «Эти сосиски из человеческого мяса, из мяса молодых девушек». Шульгин с женой решили, что это глупая шутка, но приятельница встала и пошла к выходу, и им тоже пришлось уйти вместе с ней.

Через несколько дней в газетах появились статьи о начавшемся судебном процессе. Дело шло именно об этом ресторане. Действительно, оказалось, что на вокзале заманивали молодых девушек, убивали и т. д.

В Германии, незадолго до Второй мировой войны, Шульгина вез в автомобиле двадцатилетний сын его друга-немца. Веселый и рациональный юноша. Они ехали по мосту. И вдруг, взглянув на город, Шульгин увидел огромные руки, которые разрушали дома. Он попросил остановить машину и рассказал о своем видении юноше. И тот, абсолютно не удивившись, сказал: «Ваше видение верно. Мы все обречены. Из моего поколения почти никого не останется в живых».

Однажды Шульгин ночевал в загородном доме своего брата. Он проснулся на рассвете. Обои в некоторых местах были подтекшие и треснутые. В одном месте образовалась как бы целая картина: вход в пещеру, сидящие там люди, их лица. Шульгин слегка соединил карандашом эти контуры. Получившуюся картину брат вырезал из обоев и окантовал. Все принимали ее за средневековую гравюру. Уже будучи во Владимирской тюрьме, Шульгин узнал многие лица.

Шульгин до последних дней своей жизни носил на руке подарок матери, золотое кольцо-иконку. Литое изображение Богородицы с младенцем. В своей книге «1920 год» Шульгин описывает, как при переходе через границу его семью ограбили румыны. Сняли все драгоценности, но этого кольца не взяли. Когда Шульгина выпустили из тюрьмы, он написал на Лубянку, чтобы ему вернули снятое при аресте кольцо. Знакомые над ним смеялись. Но кольцо, к всеобщему удивлению, ему вернули.

Во время побега семьи Шульгина из России потерялся его сын Вениамин, 19 лет. В Константинополе Шульгин пошел к известной ясновидящей Анжелике, показал ей детскую фотографию сына, где тот был с густыми локонами. Гадалка сказала, что сейчас он обрит наголо. Шульгин спросил: он в тюрьме? Нет, сказала она, он в сумасшедшем доме. И она назвала небольшой городок на Украине. Я вижу, сказала она, как он подносит к глазам какой-то мешочек, висящий у него на шее. Это был мешочек с землей с могилы святого, который Шульгины вешали детям на шею от лихорадки.

Через несколько лет Шульгин снова пришел к этой ясновидящей. Она сказала ему, что сын его умер и она видит могильный холм. Когда в хрущевские времена Шульгина выпустили из Владимирской тюрьмы, где он просидел двенадцать лет, ему предложили написать книгу о России, о том, как она изменилась к лучшему и т. д. Он согласился и сказал, что для этого ему нужно поездить и посмотреть, и первым делом попросил повезти его в тот самый городок, известный ему от ясновидящей. Там он нашел психиатрическую клинику. Оказалось, что весь архив был сожжен во время немецкой оккупации. Но ему удалось разыскать старенькую врачиху, которая там когда-то работала. Она помнила больного юношу по фамилии Шульгин. Рассказывала, что он ни с кем не разговаривал, и указала место его погребения.

Поэт, журналист, культуртрегер, редактор, переводчик. Родился в 1969 году в Кишиневе. Окончил факультет журналистики Молдавского государственного университета и Литературный институт имени А. М. Горького (семинар Т. Бек и С. Чупринина). Работал в СМИ, директором книжных магазинов ОГИ. В 2004 году вместе с поэтом Данилом Файзовым создал проект «Культурная инициатива», организующий литературные события в Москве, России и за рубежом. С 2013 года – сотрудник Государственного музея истории российской литературы имени В. И. Даля. Лауреат Малой премии «Московский счет» (2015). Стихи переводились на английский, испанский, румынский, украинский языки.

Я счастливый человек. Столько раз я слышал от других эти слова, что они почти превратились в штамп, условную конструкцию. Но я действительно счастлив, в том числе и потому, что всю свою сознательную жизнь занимаюсь любимым делом – литературой.

Литература, поэзия стали для меня чудом, праздником, обещанием, пронизанные радостью, весельем, солнечным светом, как сад мой бабушки, многолюдством, многоголосьем, общением, как это ни парадоксально звучит, ведь принято считать, что поэзия – дело одинокое, а то и угрюмое, подчас трагическое.

Всю жизнь я находился в окружении прекрасных людей (может быть, только чуть-чуть создавая этот круг). Судьба так вырулила, что я стал культуртрегером, организовал и провел тысячи мероприятий, моя жизнь проходит среди литераторов.

Говорят, что, как и любое творческое сообщество, литературная среда неприятна. Раздираема противоречиями, завистью, конкуренцией и т. д. По мне, это неправда, во всяком случае, мне повезло, я жил в каком-то другом литературном мире, со мной этого просто не случилось. Поэты, вопреки расхожему мнению, в большинстве своем или по крайней мере те, которые меня окружали, – яркие, свободные, смелые, благородные люди с безумно интересным внутренним устройством, иногда с некоторой сумасшедшинкой. Талантливые. С талантом интересно жить.

Истории моего общения с этими людьми складываются в раздел готовящейся книги «Некоторые статьи, эссе, рецензии, интервью». Часть историй окрашена глубокой грустью, потому что их героев уже нет с нами. Здесь опубликованы мои наблюдения, мысли об ушедших писателях, с которыми я приятельствовал, дружил, которым симпатизировал и которых любил. Дань памяти. О живых еще успеется.

Каждый раз, когда я читаю это стихотворение, у меня мурашки по коже. Но я знаю, что, несмотря на очень непростую жизнь (а у кого из стихотворцев она проста) и склад характера (противоречивая натура), Татьяна Александровна Бек была счастливым человеком, во всяком случае, я много раз видел ее счастливой. Она занималась любимым делом: литературой, писала стихи. Она не была проклята и не была одинока, потому что ее любили и любят. Чему свидетельством наша память о ней и всегда переполненные залы на вечерах, посвященных ей.

За свою по нынешним меркам не такую уж длинную жизнь (пятьдесят пять лет, я уже старше) она успела очень много. Она была невероятно многогранным человеком, проявив себя в разных сферах, и невероятно трудолюбивым. Талантливый поэт, глубокий и тонкий критик, прекрасный интервьюер (сказалось журналистское образование?), чуткий мастер, педагог, авторитетный литературный деятель – она была бесконечно предана литературе. Мне повезло, я был знаком с Татьяной Александровной, я был ее учеником, я любил ее. Она была бесконечно светлым человеком, надежным другом, которому хотелось довериться, с которым хотелось чем-то поделиться.

Мне тяжело говорить какие-то дежурные слова о ней, потому что Татьяна Александровна для меня была важным и особенным человеком. Мне трудно даже сейчас точно объяснить, почему это так: она много сделала для меня, у меня с ней были какие-то свои личные отношения, свои истории.

Она ушла очень рано. Ее смерть, обстоятельства ее смерти вызвали бурю эмоций, множество споров, разговоров. Это в каком-то смысле – литературная смерть, тоже часть ее судьбы.

Я писал тогда, вспоминая ее похороны: казалось, во всем этом было что-то фальшивое, неискреннее, неестественное. Неестественной и неожиданной была сама смерть Татьяны Александровны. Знаете, бывает чувство, что это не с нами происходит. Попрощаться, а выглядело, как будто отметиться, пришла вся литературная Москва. Кого только не было! Словно кадры из светской хроники: в модных нарядах, в ярких галстуках. Сейчас, спустя годы, мне кажется, я был несправедлив к этим людям. Искаженной от боли была моя тогдашняя оптика восприятия.

Давайте о светлом. В памяти всплывают счастливые картинки.

Семинар в Литературном институте: наша аудитория № 13 на втором этаже, залитая весенним светом. Громкий дружный смех. Обсуждать, разбирать стихи – это же счастье. Лучистые глаза Татьяны Александровны, в них хитринка, ее голос, то неожиданно взмывающий к верхним нотам, то плавно опускающийся до хрипловатого контральто. Мастера, которые сидели напротив нас за учительским столом, по традиции вступали в конце обсуждаемой подборки (за два часа занятий не более двух студентов) – делали выводы. Мы говорили – конклуция[1]. На всякий случай, чтобы никого не обижать, Татьяна Александровна практически всегда в начале своей подытоживающей речи говорила: «Вы все талантливые люди» – а дальше уже недочеты: по-доброму, коротко, четко, точно, задорно, весело… Сергей Иванович Чупринин, тогда еще выпивавший, иногда приходил на семинар под легким шофе, во время обсуждения, бывало, клевал носом и, чтобы не заснуть, водил ручкой по листу бумаги, то ли рисовал, то ли записывал что-то, то ли просто… Это не мешало, а завершало, делало картинку счастья жизни законченной. Мы с моим другом Мишкой Иглиным даже во время страшных загулов старались никогда не пропускать этих занятий, в том числе чтобы посмотреть на Сергея Ивановича в этом состоянии. Чупринин был частью нашей беззаботной студенческой юности (для меня уже «дцатой»). Надо отдать ему должное, говорил всегда по делу. Мастерство не пропьешь.

Солнечный июньский день. Т. А. идет в длинной, широкой, развевающейся юбке по Тверскому бульвару. Идет легко, свободно. Излучает радость, уверенность, ощущение, что мир устроен правильно. «Годы правильно шли».

А начиналось мое знакомство с Татьяной Александровной достаточно давно. Вообще эти воспоминания, тесно связанные с моими первыми шагами в литературном мире Москвы, стоит описать отдельно. Во всяком случае, через них я выйду на свой первый контакт с ней.

В зимнюю предновогоднюю круговерть 1989–1990 годов мы с моим другом Димой Ивановым, ныне успешным сценаристом, шлялись по писателям, мешая им жить. Такие вылазки мы практиковали несколько лет подряд, специально для этой цели приезжая из Кишинева, где тогда обитали, на пару дней в Москву. Под ночь за несколько дней до Нового года залезали через забор на дачу к Андрею Вознесенскому в Переделкине (выслушал, «а вот вы почитайте», «а теперь вы почитайте», «мне вот у вас про дули понравилось, это про мой дурашливый текст: “Тут ведь как: / Либо обида, / Либо либидо, / Либо “сам дурак”. // А груди, как дули, / Опять надули». Жена и муза, несгибаемая Зоя Борисовна Богуславская, нас чем-то угощала. Ночевать, к нашему недоумению, не оставили. Вот какие наглые мы были. Пришлось уехать на последней электричке в Москву, в гостиницу «Россия», тогда уже с тараканами и раздолбанной мебелью. (Нас по блату поселили, без блата никак.) Там же, в Переделкине, на следующий день ловили и поймали Евгения Евтушенко. Он гулял по свежевыпавшему снежку с новой молодой беременной женой и с двумя, кажется, борзыми. В общем, все по классике, молодой красивый снежок, молодая жена, борзые, плюс сам в дорогой белоснежной дубленке, со свежим лицом после хорошо проведенного накануне вечера. Мы объясняем, мол, начинающие поэты, приехали из Кишинева, хотим мэтру почитать стихи. Он: «Вот ребята, я, когда выпью, тоже пою или бацаю немного на фортепиано, но я же не иду сразу к Рихтеру». Мы так смеялись, мы очень ему благодарны за этот ответ. Евтушенко оставался Евтушенко.

Побывали и в редакциях журналов. В «Знамени» (которому я лично очень благодарен, много раз потом они меня печатали, в том числе некоторые «опасные» тексты), еще во дворах Никольской около Красной площади, нас приняла милейшая бесстрашная Ольга Юрьевна Ермолаева, именно благодаря ей в журнале публиковались лучшие стихи в стране. В «Октябре» нас встретила главный редактор журнала невероятная красотка Ирина Барметова (кстати, ей и журналу я тоже очень благодарен, моя первая публикация в толстом журнале состоялась именно в «Октябре»), как нам показалось, на фоне каких-то модных то ли предметов, то ли аксессуаров. В «Новом мире», там в смысле интерьеров, наоборот, показалось, что ничего не изменилось со времен Твардовского. В том числе заглянули и в «Дружбу народов» на Поварской, где тогда работала Татьяна Бек. Стихи приняла, читать при нас не стала. Ответ через положенное время пришел по почте на мой кишиневский адрес. С волнением открываю конверт. Где-то в недрах родительской квартиры это письмо сохранилось. Сейчас цитирую по памяти, смысл: «…конечно, бывают всякие чудеса, но я вам я советую бросить писать стихи». Обида, ожог.

Через какое-то время, а именно 1 июня 1994 года, я, окончив кишиневский журфак, наконец-то приехал поступать в Литинститут. В приемной комиссии (Зоя Михайловна Кочеткова) меня радостно отшили: «С творческим конкурсом вы уже опоздали, молодой человек, прием работ закончен, приезжайте на следующий год». Что же мне делать? Мне уже двадцать пять лет, проехал больше тысячи километров, еле денег нашел.

Позвонил Кириллу Владимировичу Ковальджи, одному из тех людей, кто настойчиво советовал мне переезжать в Москву, он поинтересовался: «Кто набирает курс в этом году?» – «Сейчас узнаю… Татьяна Бек и Сергей Чупринин». – «Позвоню Тане, я ее хорошо знаю, – есть хороший поэт из Молдавии». Через некоторое время: «Она ждет твоего звонка. Рукопись со стихами возьмет почитать, но решать ей». «Здравствуйте, Татьяна Александровна». – «Приходите ко мне в Гнездниковский переулок в журнал “Вопросы литературы”». Пришел. Она меня, конечно, не помнила. Передал ей свои стихи – много новых. На следующий день: «На вашу рукопись я написала положительную рецензию, готовьтесь к экзаменам. А Алексей Цветков случайно не ваш родственник?»

Так я стал студентом Литературного института, получил кровать в общежитии и начал общаться с прекрасными коллегами по цеху. Что это было по отношению ко мне? Умение менять мнение? Умение признавать ошибки? Кстати, не всегда. Объективность в литературе? Тоже далеко не всегда…

…Каких разных людей, эстетически разных, идеологических разных, мировоззренчески разных, разных по манере поведения, она вместе с Сергеем Ивановичем Чуприниным набирала в свои семинары. В один год за партой со мной сидели Евгений Лесин, Мария Степанова, Сергей Арутюнов, Арсений Замостьянов, Иван Волков, Елизавета Кулиева (дочь Беллы Ахмадулиной), Антон Красовский (будущий скандальный политический журналист). Кажется, какое отношение мы друг к другу имели? А все же имели. Нас посещали студенты из других семинаров и вузов: Александр Барбух, Татьяна Данильянц, Инга Кузнецова, Максим Курочкин…

Она и с литературной программой, сама не зная об этом, мне помогла. Я тогда подрабатывал в системе клубов «ОГИ». В 2003-м началось разъединение «холдинга», пошли какие-то интриги, ко мне обратились представители одних хозяев клубов (через управляющего Ивана Марача), которые были в контрах с другими, и, преследуя свои цели, заманивали: а не хочешь ли ты вести собственную (там до меня была уже) литературную программу? Я, не без серьезных сомнений, решил – да, давайте попробуем.

Стал продумывать концепцию. Я много ходил на литвечера в 1990-е, и мне там что-то не нравилось. Какое-то «невеселье». Конечно, литература говорит нам часто о серьезных вещах, о главном, о предельном, но хотелось облечь это в менее занудную форму. Сейчас я задаюсь вопросом, действительно ли нам удалось стать меньшими занудами или так казалось, потому что мы были безбашенные и отвязные ребята. К тому же мне не нравилась узкая направленность всех площадок – важно сделать было объединяющую программу. Такую, в которой будут участвовать и андеграундные поэты, и представители литературного истеблишмента, молодые и взрослые, маститые и не очень, все. Первой на вечера в «подвалы» я пригласил Татьяну Бек. Диалог у нас получился блестящий. Она говорит: «Юр, куда вы меня зовете?» Я: «В «ОГИ». Она: «Ну ты с ума сошел! Там же Дмитрий Кузьмин (хотя Кузьмина там было не так много). Где я и где “ОГИ”?» Но все-таки я ее уговорил, и выступление Татьяны Александровны стало вторым вечером в нашей программе. Это была презентация книги «До свиданья, алфавит» (М.: Б. С. Г.-Пресс, 2003) 19 января 2004 года в клубе «ПирОГи на Никольской».

А вот теперь о страшных вещах. Слышал такую историю, что после разговора с мамой, писательницей Наталией Всеволодовной Лойко, Т. А. сделала аборт, она была беременна от своего единственного официального мужа, после чего уже не могла иметь детей, всю жизнь из-за этого переживала. Почему мама так поступила? Мама говорила, что она уже старая, «а ты вот родишь ребеночка и все свое время и внимание посвятишь ему, а кто за мной будет ухаживать». Я долго не решался обнародовать эту историю. Советовался с подругами Т. А. Многие, кстати, говорили, не надо. Слишком личное. Но я все-таки решился спустя столько лет. Должна же быть в жизни окончательная правда. А главное, эта история говорит нам, какой же это был светлый человек, чтобы после такого светиться от счастья, писать прекрасные стихи, статьи, возиться с нами.

Как-то зимой вечером по договоренности с Татьяной Александровной я приехал к ней домой на метро «Аэропорт» обсуждать какую-то статью, которую она писала с привлечением моих тезисов о молодой поэзии. Было очень холодно, минус двадцать, наверное. Я долго звонил в домофон. Мне никто не открывал. Я начинал уже сердиться. Какого черта! Уже отчаявшись, я собирался идти обратно к метро. Вдруг на сотый набор домофона мне неожиданно открыли. Татьяна Александровна была заплаканная. Что-то говорила про свою кошку и про ее то ли погибших, то ли похороненных котят. Так это она о себе говорила, о себе горевала. О своей женской судьбе.

Что касается ее ухода. Ее брат Михаил Александрович, который, к сожалению, тоже умер в 2015 году (технарь по образованию, тем не менее я всегда его встречал на выставке нон-фикшен в ЦДХ и других подобных местах), всегда принимал самое деятельное и сердечное участие в вечерах, посвященных Татьяне Александровне, говорил мне: «Юра, никому не верьте, она умерла от сердца, это медицинский факт». Правда это или он хотел, чтобы все так думали, – уже никогда не разберешь.

Поговорим о творчестве, о стихах, о книгах. В 1990-е у многих людей ее поколения кризис, а у нее расцвет. Как литератор, поэт она только набирала, упорно работала, выходили книжка за книжкой. Только за десять-пятнадцать лет: поэтические книги «Смешанный лес» (1993), «Пятицветная тайна» (1994), «Дерево на крыше» (1997), «Облака сквозь деревья» (1997), «Узор из трещин» (2002). Безумно была рада и гордилась, что вышло настоящее избранное «Сага с помарками» (2004) в издательстве «Время», которую мы успели презентовать в клубе «Билингва» 9 сентября того же года; книга «До свидания, алфавит: эссе, мемуары, беседы, стихи» (2004), «Она и о ней: Стихи, беседы, эссе. Воспоминания о Т. Бек» (2005), презентацию этой книги мы провели уже без нее в клубе «ПирОГи на Никольской» в 2006 году. Я уже не говорю о работе в журнале «Вопросы литературы», в «Независимой газете» (приложение Ex libris), в издательстве «Слово», где она в качестве ответственного редактора вела книжную серию «Самые мои стихи». Печатала свои первооткрывательские статьи и книги о Николае Глазкове, Ксении Некрасовой. И так далее и так далее.

Как бы ты ни любил поэта как человека, он – «поэт, этим и интересен». Писать о поэте (а Татьяна Бек в первую очередь, конечно, поэт) и не писать о его стихах – бессмысленно. Поэтому – о творчестве Т. А.

Татьяна Бек пробивалась как поэт в непростых условиях. Будучи дочерью известного прозаика Александра Бека, она часто сталкивалась с предвзятым отношением: ее постоянно сравнивали с отцом, а если и удавалось что-то напечатать в советское время, это тут же нередко приписывали семейным связям.

Многие стихотворения Бек отражают эстетику своего времени, но при этом в них иногда проявляется нечто большее. Для меня в ее поэзии порой ощутим неуловимый переход к современности.

Что для нас важно в поэзии того или иного автора. Многое. Мне лично близок акмеизм Т.А. Олег Клинг подметил: «Ее родная стихия – акмеизм (хрестоматия по нему, переклички в стихах), но к концу второго тысячелетия в ней зародилось что-то иное. Сильное и предельно мужественное. Этому суждено было крепнуть с каждым годом». Эта оценка перекликается с моей мыслью о «переходе к современности».

Приведу цитату Натальи Ивановой, она очень точно высказалась о том, что мне импонирует в стихах Татьяны Бек: «Стихи ее были ясными, афористичными – Таня была из породы (и направления) поэтов-смысловиков. Некоторые из ее стихотворений стали общественными высказываниями – например, “Смешанный лес”, напечатанный в перестроечном “Огоньке”. Но ее публицистика всегда была замешана на чистом лиризме, потому и действовала, и запоминалась… свободолюбие и свободомыслие – вот Таня…»

В поэзии Т. А. для меня крайне важны и те темы, вещи, на которые мы с ней смотрели одинаково. Несмотря на разницу в возрасте, мы люди одной крови.

Не будем здесь писать филологическое исследование. Но любимые ее стихи навсегда звучат в моей голове.

Может ли сегодня кто-то из молодых современных поэтов крикнуть, хочется сказать «воскликнуть» (так по сути, да в строку не ложится) «в чопорной библиотеке»: «давайте гореть светло и высоко». Никто и не сидел из них в этих библиотеках, да и не в библиотеке дело.

«А еще она была замечательно преданной, любящей дочерью», – вспоминает не только критик, но и ее близкая подруга Наталья Иванова. Стихотворение про папу. В нем глубокая любовь к отцу смешана с болью утраты и желанием сохранить его память, защитить его образ от непонимания и несправедливых суждений. Во мне это всегда глубоко отзывалось. Могу ли я предать своих родителей? Нет. Родителей нельзя предавать.

(Она всегда старорежимно читала через «э»: «бэрет надень».)

Филолог Екатерина Орлова писала об этом стихотворении: «Я еще помню (и никогда не забуду), как Таня читала эти стихи. В интонации последней строки звучал скорее не восклицательный, а точка – знак не запальчивости, а скорее убежденности много передумавшего и утвердившегося в этой мысли человека».

А ее классическое, фирменное, узнаваемое.

Это своеобразный манифест творческого долголетия, интеллектуальной честности и внутренней стойкости. Она не дожила. А мне с тех самых пор хочется если уж становиться стариком, то таким вот честным.

Или такая метафорическая зарисовка, где приземленность успешных обывателей контрастирует с духовной высотой поэта, чье место в иерархии социального успеха где-то на дне:

Многие подозревают, что Женя Лесин после него написал свое знаменитое полуироническое-полусерьезное:

И ее одно из последних.

Зрелый взгляд на жизнь, полный принятия, прощения и благодарности. Способность ценить каждый момент жизни, даже на ее закате, и находить в ней красоту и смысл.

Статьи о поэтах пишутся и для того (все время повторяю эту мысль), чтобы еще раз позволить себе процитировать любимые, важные, прекрасные строчки. Жаль, что страницы журнала, рамки текста ограниченны. Но вы почитайте «Я из этого шумного дома…» (из первой публикации в жизни в журнале «Юность» 1965 года), «Вечно меня манили задворки…», «Юность я износила до дыр…», Счастливое лето (где про «четырех поэтов» и «мои баскетбольные плечи – в ахматовской шали»), «Начинается повесть…» («А любила овраги да желуди»), «Как руки мои постарели…», «И шли, и пели, и топили печь…», «Родословная! Сказочный чан…» (про любовь к России) и далее, далее…

На протяжении многих лет я веду диалог с Татьяной Бек: человеческий, поэтический. Поэтому завершить небольшое эссе о ней, закольцевать я хочу своим стихотворением – диалогом с ней, своеобразным перифразом. Это стихотворение появилось в момент глубокой личной боли, когда уходила моя мама.

Был у меня в юности романно-запойный период, когда я залпом прочитывал один роман за другим. И однажды чуть ли не за неделю проглотил «Тихий Дон» Михаила Шолохова, «Доктора Живаго» Бориса Пастернака и «Это я – Эдичка» Эдуарда Лимонова. По-моему, именно в таком порядке. Казалось бы, три очень непохожих, не имеющих друг к другу никакого отношения романа. Но я всеми ими был сражен наповал. Никогда до и после ничего подобного по силе воздействия не испытывал.

К «Эдичке». Главный герой и есть Лимонов. Бунтарь, не согласный с правилами жизни, вернее, со своим положением в правилах этой жизни, с невероятной яростью хватающийся за жизнь, она же любовь, отсюда столько секса. И наконец – яркий, свободный, талантливый человек, которому просто интересно жить. Это все всегда было присуще Лимонову. Может, я это про него выдумал, но мы часто себе что-то выдумываем и живем с этим. Поражала его жадность к жизни. Вспомните его фантастическое био, его метания по свету: харьковский период, богемная Москва (знаменитый пошив штанов, лианозовцы, СМОГ), эмиграция, США, Франция, политическая борьба, участие в военных конфликтах, женщины. Умение описывать так, что ты все видишь перед собой. От физиологических подробностей до Нью-Йорка. В романе Нью-Йорк как будто бы встает перед тобой.

Первый раз я увиделся с Лимоновым только в 2004 году, 29 апреля. Он меньше года как вышел на свободу, а в издательстве «Ад Маргинем» только что вышла его книга «По тюрьмам», написанная в тюрьме. Мы самонадеянно предложили провести ее презентацию в «ПирОГах на Никольской». Кажется, это был его первый литературный вечер после трехлетней отсидки. Народу набилось… тьма.

Пунктиром основное и парадоксальное. В тюрьме, по словам Эдуарда Вениаминовича, ему было невероятно интересно, здорово, такое метафизическое приключение, написано шесть-семь книг. На мой взгляд, эта история, как и эмиграция, и Югославия, и Приднестровье, и НБП, возникла в жизни Лимонова по той же природе неизжитого мальчишества. «Трудно, тоскливо тому, кто каждый день вычеркивает в календарике, сколько еще сидеть», – заметил писатель. Узнав, что в лефортовской тюрьме находится Салман Радуев, очень просился к нему. «Интересно было бы пожить в одной камере с Радуевым – такая бы книга получилась!» «А вообще я писателей не люблю, скучные они, никого не убили!» Но кажется, это в другой раз на другом литературном вечере он говорил. Или вообще контаминация с разных вечеров.

Я задал, правда с некими экивоками, не самый тактичный вопрос: «Эдуард Вениаминович, вы уже не совсем молодой человек (тогда ему был всего лишь 61 год), да и все мы смертны (многих лет жизни!). Когда придет пора, где бы вы хотели быть похороненным?» «На Алтае. Там такая природа, воздух, нетронутость». Позже хорошо знавшие его люди говорили, что, как человек очень увлекающейся, он часто загорался каким-то местом и первые полгода именно там и хотел быть похороненным. За несколько недель до смерти он рвался улететь в Индию, в город мертвых в Варанаси, в явной надежде закончить там свой земной путь и отправиться в виде пепла по Гангу. Ездил в Италию – и там хотел быть похороненным и т. д. Многие помнят его «Завещание» из книги «Анатомия героя» 1998 года.

«Я ненавижу могилу, эту мерзкую яму и сырость, и не хочу, чтобы останки мои превратились в слякотную жижу, пищу червей. Солнечный человек, я требую от моих последователей, наследников и товарищей по партии ни в коем случае не предавать мое тело земле, но при любых обстоятельствах моей смерти совершить следующую церемонию. <…> На возвышенном берегу русской реки (предпочтительнее Волга), но, если погибну в далекой земле, годится любая река, текущая в море или в большую реку, к рассвету приготовить мощный погребальный костер из стволов сосен и других деревьев. <…> Когда костер прогорит, останки должны быть сложены на легкий сосновый плот. Его следует вновь зажечь и пустить плот по течению. <…> Погребальный обряд совершить не позднее, чем через 24 часа после моей смерти, на рассвете».

Потом мы несколько раз встречались с ним в кафе, где я вел литературную программу в те годы. Он всегда приходил в окружении крепких, радикального вида парней, нацболов. Все в черном, с суровым выражением на подчас вполне детских лицах. Мы спрашивали: «Это ваши охранники?» «Это мои товарищи», – отвечал Лимонов. Они его охраняли. Позже говорили, что безвозмездно. Мы всегда предлагали ему безалкогольные напитки (чай, кофе, вода, сок), вино, водку. «Пожалуй, пиво». Ему приносили бокал пива. И тогда он говорил: «А теперь в него 50 грамм водки». «А вашим товарищам?» – спрашивали мы. «Им нельзя, не положено. Они на службе».

Открывали клуб «Билингва». Открытий было несколько. На открытие книжного магазина мы решили организовать веселую, а главное оригинальную, как нам тогда, молодым и дурным, казалось, акцию под названием «Встреча ста русских писателей с водкой». И ведь пришли. Сейчас это немыслимо представить: Рейн, Улицкая[2], Лимонов. А для пущего безобразия пригласили полноватую стриптизершу. Это же муза русского писателя! Во время «действа» Лимонов и бровью не повел. Спокойно пил свой «бокал пива».

Меня всегда удивляло, что он последние двадцать лет запрещал переиздавать свой роман «Это я – Эдичка». (Как мне рассказывал Сергей Надеев, один из создателей издательства «Глагол», где роман выходил, общий тираж этой книги в девяностые был больше полумиллиона.) Даже когда нужны были деньги, не разрешал. Более того, избегал произносить его заглавие, говорил: «Мой первый роман». Мол, эта книга навредит политической карьере. Он же Лимонов!!! Что может ему навредить?

Хочется много говорить о поэзии и его стихах, всю жизнь до самой смерти сопровождавших Лимонова. Об общении со СМОГом, с лианозовцами (чего стоит его статья в парижском «Аполлоне 77» о поэтической группе «Конкрет», вызвавшая, мягко говоря, споры), о его сборнике «Русское», переоткрытом филологами, поэтами, читателями в 1990-е. Стихи Лимонова – отдельная большая тема. Между прочим, из стихотворений Лимонова трудно выдирать отдельные строчки. Знаете, как работают опытные критики: какая-то мысль, тезис и потом, в подтверждение, – строчки из автора с яркими образами, необычными метафорами, афористическими выражениями. С Лимоновым так плохо получается. Цитировать надо все стихотворение или большой кусок из него.

…Одно из последних стихотворений, написанное осенью 2019-го, он уже сильно болел раком, поражена была ротовая полость («мой больной усталый рот»), и знал, что дни его сочтены. Кстати, был мужественен. Просил, угощая своего литературного секретаря Даниила Духовского: «Ешь, ешь кызы – мне из Татарстана прислали! Пей, пей – таманское вино, оно в России лучшее! Я бы сам так хотел, но совсем не могу ничего пить и есть». Какие-то язвы во рту…

Дожил. Умер 17 марта 2020-го.

Обвинения, которые часто и, возможно, справедливо слышатся в его адрес: в своей политической деятельности он заигрался, он ответственен за реальные тюремные сроки и даже гибель молодых неоперившихся пацанов, которые ему поверили. Но, во-первых, он ровно так же поступал и со своей жизнью, превращая ее через риск в литературу, факт искусства. А во-вторых, в лимоновской партии всегда главенствовал принцип добровольности, по крайней мере, никто не принуждал молодых людей к тем или иным поступкам.

Невероятный магнетизм, притягательность его личности трудно рационально объяснить. Я уже писал: яркий, свободный, талантливый человек, которому просто интересно жить, с блеском в глазах, жадный до жизни. Артистичный, да, артистичный.

А как он умел одеваться. Элегантно, просто, с каким вкусом. Такого мне никогда не достичь.

Последняя встреча. 3 октября 2016 года. Это легко восстановить по афише и фотографиям. Презентация поэтической книги «Девочка с желтой мухой». Клуб «Дача на Покровке». Большой зал. После мы с Данилом Файзовым, поэтом Амарсаной Улзытуевым (он в последние годы с Лимоновым поддерживал близкие отношения) пошли в соседний зал кафе обсудить презентацию. Пообщаться. Лимонов практически уже не пил, то ли после какой-то операции, то ли перед ней. Я предложил ему поучаствовать в вечере из нашего цикла «Москва и немосквичи», где выступают два автора, родившиеся один в Москве, другой вне ее, условие участия – эссе о столице для вечера, где оно и зачитывается. Представляете, что бы он написал о Москве. Визави я назвал поэтессу, которая родилась в Москве, по поэтике они очень разные. Лимонов ее не знал. Он только спросил, сколько ей лет.

– Немного за шестьдесят.

– Нет. Старух нам не надо, – ответил 73-летний Лимонов.

Это была последняя фраза, которую я от него услышал.

И все… Ушел в вечность.

Как денди лондонский одет. Это про него. Даже в возрасте.

В последний раз мы с ним разговаривали несколько лет назад на выходе с книжного фестиваля «Красная площадь» в сторону Никольской после его выступления. Безупречно одет, образцовая речь.

Он очень любил сына Мишу, по-своему талантливого, с которым я работал в книжном в «Пирогах на Пятницкой» в 2001–2002 годах. Миша успел выпустить необычный роман «Осень of Love». И скоропостижно скончался от рака в 2013-м. Для нас, его товарищей, это был шок. Анатолию Генриховичу тогда было уже под восемьдесят. Я думал, он не переживет. Спасибо Ане, сестре Миши. Она и родителей оберегала, и нас, друзей Миши, собирала.

Один из «волшебного купола» – Бобышев, Бродский, Найман, Рейн. Литературный секретарь Анны Ахматовой. Через него я прикоснулся к Серебряному веку, к великой поэзии.

Ему был дан дар (не всем поэтам он дан) прекрасно читать свои стихи. Много раз лично я в этом убеждался. На фестивале «Киевские лавры» в 2009 году. И на вечерах, которые мы организовывали: сольный в цикле «Поэтическая серия клуба Проект ОГИ» в 2009 году в этом же клубе, в парном вечере с Евгением Бунимовичем в 2013-м в клубе «Дача на Покровке» в цикле «Москва и немосквичи», для которого он специально написал как «немосквич» эссе, в сборных, которые он не очень любил, например, на фестивале «Территория единства» в 2006-м в клубе «Улица ОГИ» и т. д.

Он очень тонко чувствовал людей. Однажды на том же фестивале «Киевские лавры» днем, будучи чуть навеселе, я позволил некоторую фамильярность по отношению к окружающим, что, кажется, в обычной жизни мне не очень свойственно.

– Юра, откуда такая бравурность? – спросил меня Найман.

– Это я выпил, Анатолий Генрихович.

– А-а-а… – многозначительно протянул он.

И всю эту расхлябанность у меня как рукой сняло. Чего я тут выпендриваюсь.

Сам он не сильно зажигал в плане выпивки, но к другим относился с пониманием, у него все-таки была питерская закалка. На своих «Полюсах» с Аркадием Драгомощенко он сдержанно и терпеливо дожидался свой очереди читать, пока его визави, в сильно приподнятом настроении и не обращая внимания на какой-то там регламент, устраивал пляски с бутылкой портвейна в руке среди многочисленной публики, как шаман с бубном.

Невероятная интеллигентность.

С каким бесстрашием он назвал свою, изданную за год до смерти, последнюю поэтическую книгу. «Выход».

Однажды мы с Данилом Файзовым поехали к нему в гости на Тимирязевскую обсуждать презентацию книги «Роман с самоваром». «Вы уверены, что хотите делать презентацию со мной? Я там говорю неудобные вещи».

Про него говорили, что сложный человек. Ничего не знаю об этой стороне его жизни. Обожаю его «Колыбельную» из сборника «Софья», посвященного внучке.

Там он такой какой есть. Прекрасный.

Необычное для русского слуха имя русского поэта (сам он иногда называл себя казахским поэтом, пишущим на русском языке) – Бахыт Кенжеев – я услышал в конце 1980-х – начале 1990-х, но познакомился с его стихами в 1993 году, когда еще жил в Кишиневе и наезжал в Москву временами. Дело было на квартире поэта и литературного подвижника Ольги Чугай. Она подарила мне, молодому поэту, тогда уже легендарный альманах «Граждане ночи», в котором были напечатаны стихи очень многих, ставших впоследствии известными поэтами, в том числе стихи Бахыта и его закадычного друга Алексея Петровича Цветкова.

Как можно передать счастье почти тридцати лет общения? Расписываюсь в своем бессилии.

Человек-праздник. Вечно всклоченный, заросший седой щетиной, щурящийся, как довольный кот. Всегда с рюмкой в руке (чаще всего в ней портвейн, водка, виски), с немного спущенными сзади штанами. Но это не раздражало, придавало какой-то теплоты, законченности образу.

Незлобивый, необидчивый. По природе или выбор? Выгодная позиция? Думаю, здесь все совпало. Но действительно, на редкость незлобивый, необидчивый. А еще легкость. Моцартианская. «Он весь дитя добра и света. Он весь свободы торжество».

Меня он, как и всех не совсем чужих ему людей, окликал по-панибратски: «Юрка». Немногие себе такое позволяли, очень близкие друзья и родные (мама, папа). В случае с Бахытом мне это очень импонировало.

Мои встречи с ним. В Москве, Подмосковье, Питере, Киеве, Коктебеле. Помню, на каком-то пикнике бродим в лесу, где он мне рассказывает о преимуществах возраста: все женщины теперь хороши, а не только молоденькие.

Он всегда как будто немного дурачился. Но иногда на какой-то короткий момент дурачества останавливались, и на меня смотрели невероятно умные глаза («все помнил и все понимал», как писал о нем Игорь Волгин).

Один поэт, занимающий остропатриотическую позицию, еще до ухода Бахыта сказал, что у Кенжеева в стихах всю жизнь одна интонация. Я ответил: «Ну, если ты так считаешь, так найди свою такую интонацию». Бахыт, безусловно, элегик. Мы, кстати, были первыми, кто в 2016 году напечатал его двенадцать элегий. Почему-то после его смерти хочется читать пятую:

Бахыт невероятно музыкален. Я так обрадовался, когда нашел подтверждение этой своей мысли у моего мастера в Литинституте Татьяны Бек. Еще в 1997 году в «Новом мире» она писала «Лирическая строка Бахыта Кенжеева поет и обдает подспудной музыкальной волной».

Конечно, Бахыт Кенжеев – наследник русской классической поэзии золотого и серебряного века, если конкретнее, акмеизма. «Московское время» – так или иначе все наследники акмеизма, Тарковского. Их еще называют постакмеистами (из разнообразия второй половины XX века это направление – одно из самых близких мне). Вот цитата из критика Евгения Абдуллаева.

«Если говорить о том, что же объединяло этих – предельно разных поэтов – то это работа с традицией. Прежде всего, с акмеистической, которая к началу 1980-х стала, по сути, поэтическим мейнстримом. Конечно, можно было катапультироваться из нее в авангардистскую заумь или в нарождавшийся концептуализм. Поэты “Московского времени” преодолевали акмеистическую традицию изнутри, не порывая с ней, но трансформируя.

Гандлевский прозаизировал стих, делая поэтическое высказывание предельно сжатым, почти формульным (в этом сближаясь с концептуалистами). Цветков расшатывал ровный ритм акмеистической речи, делал ее клочковатой, рваной, подвижной и текучей.

А Кенжеев… Его новаторство не столь заметно. Оно – не столько на синтаксическом, сколько на фонетическом уровне.

Это возвращение поэзии в музыкальную стихию – но не к до-акмеистической символистской звукописи, а к чему-то гораздо более близкому к нам по времени».

…Отдельно о великой дружбе Бахыта и Алеши Цветкова. Два друга-соперника. Очень любили песню «Два друга», которую часто и просто отлично по их просьбе пел Лео Терлицкий в своей большой московской квартире (кажется, съемной) в районе Садовой, где мы часто собирались после их совместных или одиночных поэтических выступлений, если они вместе оказывались в городе.

Вообще любили застолья, шумные компании, разговоры, шутки. Бахыт всегда весело, бодро, озорно пел «Гул затих. Я вышел на подмостки» Пастернака на мотив «Катюши».

Всегда шутили, подкалывали один другого, у них был такой стиль общения, но на самом деле очень любили, ценили, трогательно относились друг к другу.

Горжусь, что и я принимал посильное участие в этих праздниках. Даже однажды напившись, лежал в кровати Бахыта в квартире его старинного друга Пети Образцова. Правда, когда пришло время ложиться Бахыту, я, уже отдохнувший, поехал домой.

Многое, что я писал/говорил про Алексея Цветкова после его смерти, можно отнести и к Кенжееву, конечно, с индивидуальными поправками.

«Человек с блестящим чувством юмора. С ним всегда было весело. Шутил он. Но и ситуации вокруг него всегда были заразительно смешны.

Однажды на “Киевских лаврах”, год 2006-й, прекрасно похмельным весенним утром (понятно, что относительным утром) перед продолжением фестиваля ко входу в Дом учителя, где стайка всемирно известных поэтов забавлялась вискарем, подошел Файзов и, увидев среди них Кенжеева, сказал по-восточному не чуждому лести казахскому (как он себя часто именует) поэту: “А мне твои стихи нравятся больше, чем Цветкова”. Бахыт, округлив глаза, стал показывать какие-то знаки. Оказалось, что позади Файзова стоит Алексей Петрович и все слышит. Файзов, думая, что спасает ситуацию: “Я имел в виду стихи Юры Цветкова”».

Там же, на «Киевских лаврах», в гостинице. Мы с Файзовым приехали ближе к концу фестиваля. Спустились с утра в номер к мэтрам, поправлявшим здоровье коньячком. Увидели лауреатскую скульптуру на подоконнике (двум поэтам – русскоязычному и украиноязычному – вручались две половинки одной скульптуры, символизировавшие диалог культур). Не зная, кого назвали лауреатом, мы задали вопрос – чей приз? Бахыт: «Цветкова, конечно. Дают всяким графоманам». Цветков: «Ну почему, тебе ж не дали». Кстати, на будущий год дали.

Если говорить серьезно, мне кажется, что подавляющее большинство людей третьей волны эмиграции, к которым принадлежал и АЦ (и Бахыт Кенжеев), уехав, были вполне уверены, что сделали это правильно (видимо, действительно другого варианта для них не было). Кстати, был небольшой период на стыке веков, когда в США собралась очень мощная русская поэтическая диаспора, начиная с Бродского, Бобышева, Коржавина, Лосева, Межирова, Кенжеева, Цветкова, далее Гандельсман, Друк, Капович, Грицман с «Интерпоэзией», потом Сунцова с «Айлуросом». Какое-то время даже казалось, что именно там сейчас делается русская поэзия. Многие из них считали, в том числе и Цветков, что после них ничего хорошего в Советском Союзе, в России быть не может. Выжженная земля. Что, разумеется, не совсем так. Дух живет где хочет. И Бахыт как более мягкий, по-восточному мудрый, это понимал.

А вообще без России, без Москвы, без Украины, Киева и т. д. они не могли. И когда поездки прекратились – не смогли без всего этого жить. Бахыт не мог не шляться по московским квартирам, встречаясь с многочисленными друзьями. И мы его всегда ждали.

Вот поэт и прозаик, американский друг Цветкова и Кенжеева Саша Стесин пишет: «В день, когда не стало Алексея Цветкова, я позвонил Лене [жена Кенжеева], срывающимся голосом попросил передать трубку Бахыту и, едва он подошел к телефону, дал волю слезам. Он же в ответ на мои рыдания заговорил ровным голосом взрослого, который успокаивает ребенка: “Да, Сашенька, да, осиротели мы… Будем поминать… Видишь, вот я уже Лешке стопочку налил, в центре стола поставил… Вот…” Я запомнил эту реакцию как нечто непостижимое: почему же он, для которого Цветков всю жизнь был лучшим другом, в тот момент не разрыдался, как я?» Я отвечу Стесину. Кенжеев начал умирать, когда умер его брат/друг Алексей Цветков, только Бахыт еще не знал об этом.

Впервые ясно и отчетливо эта мысль пришла мне в голову, окончательно оформилась в связи со смертью Льва Рубинштейна. Это поколение было в фаворе, было на авансцене, правило бал с перестройки и все это постсоветское время. Время с начала нулевых потихоньку менялось, а с февраля 2022 года резко. Понятно, что править бал будут другие. Они не хотели жить в такое время. Это поколение не видит себя в будущем. Они уходят. Они закрывают собой эпоху[3]. Притом что все они, конечно, по-человечески хотели жить, и в первую очередь Бахыт. К сожалению, России ближайшего будущего они будут не нужны, но и без них Россия не будет полной.

2024

Александр Горнон (23.02.1946–04.12.2024)

Дмитрий Сухарев (01.11.1930–11.11.2024)

Шамшад Абдуллаев (01.11.1957–23.10.2024)

Владимир Микушевич (05.07.1936–23.10.2024)

Аркадий Штыпель (14.03.1944–23.10.2024)

Елена Сунцова (12.06.1976–26.08.2024)

Бахыт Кенжеев (02.08.1950–26.06.2024)

Богдан Агрис (28.12.1973–13.05.2024)

Алексей Кубрик (10.09.1959–06.02.2024)

Елена Семенова (07.12.1975–12.01.2024)

Лев Рубинштейн (19.02.1947–14.01.2024)

2023

Юрий Арабов (25.09.1954–27.12.2023)

Владимир Строчков (03.04.1946–13.12.2023)

Борис Останин (01.10.1946–22.09.2023)

Андрей Тавров (12.03.1948–21.09.2023)

Николай Добронравов (22.11.1928–16.09.2023)

Владимир Захаров (01.08.1939–20.08.2023)

Евгений Мякишев (14.04.1964–31.05.2023)

Олег Бабинов (21.09.1967–21.01.2023)

Дмитрий Голынко-Вольфсон (09.12.1969–06.01.2023)

2022

Михаил Яснов (08.01.1946–27.10.2022)

Михаил Еремин (01.05.1936–17.10.2022)

Алексей Цветков (02.02.1947–12.05.2022)

Юз Алешковский (21.09.1929–21.03.2022)

Герман Виноградов (19.12.1957–25.02.2022)

Анатолий Найман (23.04.1936–21.01.2022)

Александр Тимофеевский (13.11.1933–07.01.2022)

2021

София Камилл (16.08.2003–15.12.2021)

Слава Лен (13.12.1937–05.12.2021)

Владимир Орлов (10.03.1964–05.12.2021)

Геннадий Комаров (10.10.1944–29.11.2021)

Владимир Тучков (26.04.1949–19.09.2021)

Ян Каплинский (22.01.1941–08.08.2021)

Людмила Вязмитинова (25.08.1950–14.07.2021)

Сергей Мнацаканян (04.08.1944–29.06.2021)

Александр Еременко (25.10.1950–20.06.2021)

Василий Бородин (03.07.1982–09.06.2021)

Андрей Урицкий (25.04.1961–27.05.2021)

Андрей Егоров (27.06.1983–19.03.2021)

Виктор Коваль (29.09.1947–01.02.2021)

2020

Валентин Хромов (02.12.1933–11.11.2020)

Владимир Эрль (14.05.1947–25.09.2020)

Илья Риссенберг (17.11.1947–30.08.2020)

Алексей Ефимов (05.07.1963–18.05.2020)

Эдуард Лимонов (22.02.1943–17.03.2020)

Елена Кацюба (24.01.1946–15.02.2020)

Александр Петрушкин (06.09.1972–08.02.2020)

Евгений Витковский (18.06.1950–03.02.2020)

2019

Аркадий Ровнер (28.01.1940–25.12.2019)

Валерий Дударев (16.06.1965–16.11.2019)

Валентин Резник (1938–11.09.2019)

Елизавета Мнацаканова (31.05.1922–10.09.2019)

Виктор Соснора (28.04.1936–13.07.2019)

Владимир Герцик (10.02.1946–17.04.2019)

Александр Ожиганов (02.10.1944–05.03.2019)

Глеб Горбовский (04.10.1931–26.02.2019)

Евгений Карасев (21.07.1937–07.02.2019)

2018

Андрей Битов (27.05.1937–03.12.2018)

Зинаида Миркина (10.01.1926–02.09.2018)

Эдуард Успенский (22.12.1937–14.08.2018)

Олег Юрьев (28.07.1959–05.07.2018)

Виталий Науменко (28.05.1977–05.07.2018)

Андрей Дементьев (16.07.1928–26.06.2018)

Наум Коржавин (14.10.1925–22.06.2018)

Евгений Вензель (29.06.1947–10.06.2018)

Всеволод Рожнятовский (1956–11.05.2018)

Виктор Ширали (07.05.1945–19.02.2018)

Анна Саед-Шах (30.12.1949–11.02.2018)

2017

Леонид Рабичев (30.06.1923–19.09.2017)

Сергей Преображенский (14.06.1955–20.06.2017)

Кирилл Ковальджи (14.03.1930–10.04.2017)

Евгений Евтушенко (18.07.1932–01.04.2017)

2016

Новелла Матвеева (07.10.1934–04.09.2016)

Фазиль Искандер (06.03.1929–31.08.2016)

Мирослав Немиров (08.10.1961–21.02.2016)

2015

Юрий Мамлеев (11.12.1931–25.10.2015)

Константин Кузьминский (16.04.1940–02.05.2015)

Виктор Iванiв (11.04.1977–25.02.2015)

2014

Владимир Леонович (02.06.1933–09.07.2014)

Борис Дубин (31.12.1946–20.08.2014)

Алексей Колчев (09.08.1975–16.05.2014)

Евгений Туренко (23.09.1950–27.04.2014)

Игорь Меламед (14.07.1961–16.04.2014)

Инна Лиснянская (24.06.1928–12.03.2014)

2013

Наталья Горбаневская (26.05.1936–29.11.2013)

Родился в Москве, окончил Институт журналистики, коммуникаций и медиаобразования МПГУ.

Писатель, журналист, книжный обозреватель, контент-редактор издательской группы «Альпина». Пишет для журналов «Юность», «Прочтение», «Литрес Журнал». Ex-обозреватель эфира радио «Книга», работал в ГК «ЛитРес».

Современный книжный рынок полон (иногда вернее сказать – переполнен) разножанровыми текстами: от молодежного фэнтези до нон-фикшен об эволюции и психологии, от социальной прозы до ретродетективов. Во всем этом многообразии как никогда важны обложки книг, в последние годы претерпевающие настоящий ренессанс: художники адаптируют зарубежные тренды и создают новые, а издательства вырабатывают узнаваемые визуальные стили. Мы задали четыре вопроса арт-директорам и дизайнерам разных издательств – «Альпины», «Поляндрии», «Полыни/КомпасГида», «МИФа» – и выяснили все о книжных обложках: от трендов до бесконечного количества правок.

– Как придумывается концепция обложки под тот или иной текст? Обыгрывается ли содержание книги визуально?

Артем Суменков, арт-директор издательства «Полынь» и «КомпасГид»:

– В целом концепт обложки предлагает художник. Но редактор предварительно составляет подробное техзадание для иллюстратора, прилагает референсы и даже мудборды (коллаж из картинок, передающих атмосферу и вайб книги). Дальше уже редакция выбирает из концептов, полученных от художника.

Содержание книги напрямую влияет на то, какой обложка получится. Моя особая любовь – когда художники прячут некоторые пасхалочки в иллюстрации, а потом читатель «считывает» их по мере чтения. И тогда во вроде бы обычном красном цветке ты видишь морду волка (книга «Грим» Анастасии Худяковой) или начинаешь понимать, чьи глаза смотрят тебе в душу с книги Вики Маликовой «Горный весенний ветер».

Денис Изотов, заместитель арт-директора издательской группы «Альпина»:

– Мы, дизайнеры, всегда пробуем сделать несколько вариантов. Но редакции предпочитаем показывать один-два, в которых уверены сами. Конечно, надо прочитать хотя бы часть книги, представить целевую аудиторию и уже от этого всего отталкиваться. В особо сложных случаях я составляю карты ассоциаций с текстом и пытаюсь там найти какие-то необычные сочетания, чтобы поймать нужный образ.

Содержание, конечно, обыгрывается. Не всегда напрямую. Но обложка должна иметь отношение к тексту. Это не обязательно прямая иллюстрация, иногда важнее поймать настроение или эмоцию.

Ales, арт-директор направления Young Adult издательства «МИФ»:

– Обложка – это метафора всей книги. В ней находит отражение или ведущая эмоция книги, или самая яркая сцена, или вовсе компиляция наиболее запоминающихся моментов/символов/персоналий.

То есть, по сути, обложка – зачастую краткое содержанием книги, с которым читатель подсознательно знакомится моментально. В этом главная ответственность художников и дизайнеров: не вызвать когнитивного диссонанса, верно «подав блюдо». Объясняя на простом примере: если в каждой главе книги мы гуляем по зимним пейзажам, на обложке цветущие сады не изображаем (если исключение, но сейчас мы о них не будем).

Содержание книги, ее жанр, задачи, целевая аудитория влияют и на сам характер изображения, даже если мы используем уже какой-то знакомый концепт. Например, концепт у нас «портрет героини на однотонном фоне». Так, на современном романе дама может изображаться в коротком коктейльном платье и с ярким вечерним макияжем, а если речь о романе прошлого-позапрошлого века, то здесь вступают свои правила: героиня уже должна выглядеть соответственно культуре своего времени.

В зависимости от типа обложки (декоративная, сюжетная и т. д.) содержание отражается на ней с помощью героев, символических предметов, даже цвета, выражения лиц, времена суток и года – все имеет огромное значение.

Можем посмотреть на примере моей «Лигейи» для издательства «МИФ». Эта обложка у нас не сюжетная (то есть в ней не отражена конкретная сцена из книги), а персонажная. Акцент на одной из главных фигур сборника, заодно становящейся и метафорой всего творчества Эдгара Аллана По: образ викторианской дамы фигурирует в главных ролях его текстов с завидной частотой. Лигейя здесь смотрит на зрителя сквозь зеркало – этим хотелось задать «потустороннее» настроение, потому что с зеркалами связано много загадочных историй. Или, к примеру, кровавая луна. Она была нарисована для создания визуального давления, определенной мистической атмосферы. Про птиц не писалось в сюжетах напрямую, но они здесь тоже играют свою роль: в культуре викторианского времени большое внимание уделялось таксидермии, украшениям из насекомых, птичьих перьев и других частей живых существ, о которых мы не будем говорить. Так что птицы тут сразу и как отражение нравов времени, и как намек на героев таинственных рассказов, замкнутых в мистических обстоятельствах, как в клетке (но, заметьте, из клетки можно выбраться).

Канделябры и напольные светильники появляются в каждом втором повествовании, потрепанные алые занавески одновременно создают ощущение и театральной помпезности, и запустения. Все это присуще рассказам По.

Таким образом, у нас в тексте не было конкретного описания «Лигейя стояла перед зеркалом, повернувшись в три четверти, и за ней сияла кровавая луна». Картина была составлена из образов и метафор всех рассказов, входящих в сборник.

Ольга Явич, художественный редактор ИД «Поляндрия»:

– Задача художественного редактора – транслировать эстетический код издательства: художественный и визуальный, – не забывая о функциональности. Поэтому перед дизайнером ставится задача через креативные приемы «ухватить» и усилить идею текста, представив ее в рамках этого кода. Важно работать со смыслами и метафорами – и это не всегда работа с общепринятым понятием изображения. Это может быть работа с пространством и шрифтовым решением или синтез приемов – работа художника или иллюстратора книги, а потом дизайнера. Тогда результат получится очень выразительным.

– Какой бы главный тренд в современных обложках вы выделили?

Артем Суменков, арт-директор издательства «Полынь» и «КомпасГид»:

– Самый явный тренд – оформление в стиле комикс-рисовки или аниме. Сейчас и классика так издается, и романы, которые даже не в жанре азиатского фэнтези, а, к примеру, романы о любви для аудитории 18–30 лет (young- и new adult).

На мой взгляд, тренд хорош. С одной стороны, привлекает молодую аудиторию, показывая им, что, вот, мы именно для вас книжки делаем. С другой – фиксирует то, какие иллюстрации и стили рисовки нравятся читателям в конкретно этот период времени.

Денис Изотов, заместитель арт-директора издательской группы «Альпина»:

– Не знаю, можно ли назвать это трендом, но сейчас прекрасное время для дизайнеров – можно делать всё. Главное, чтобы было сделано хорошо и подходило книге. Можно – минимализм, можно – стилизацию, можно фотографию поставить, можно делать крупную типографику, а можно и мелкую.

Если говорить о новеньком, то, конечно, это помощь нейросетей. Некоторые издательства активно используют сгенерированные картинки. Мне не очень нравится, когда работа нейросети заметна на итоговой обложке, но это дело вкуса.

Ales, арт-директор направления Young adult издательства «МИФ»:

– Можно выделить даже два. Я здесь буду именовать их в кавычках, поскольку не имею морального права создавать классификации.

Это «персонажные» обложки и их практически полная противоположность – обложки «декоративные», отвечающие трендам оформления книг, условно, столетней давности. Правда, винтажные книги были таковыми в силу технических возможностей книгопечатания, ну а мы просто находим это стильным.

С «персонажными» все понятно – здесь у нас на первом плане герой находится в гуще событий и (или) отражает основную эмоцию повествования. Фон может быть активный, с предметами и окружением по сеттингу, или отсутствовать вовсе. Эти же обложки можно назвать «портретными», хотя дело не всегда ограничивается именно портретом или одним персонажем (но у меня, бывает, заказывают изображения с формулировкой «нам нужен портрет по пояс»).

А любовь к «декоративным» обложкам вернула нас к формату «однотонный фон + 1–2 цвета фольги». Здесь на смену диджитал-иллюстрации (которую могут вовсе не сопровождать полиграфические эффекты) с героями и пейзажами приходят затейливые узоры, орнаменты, фигурный леттеринг (чаще всего выполняемые с эффектами: тиснение, блинт, фольга). А если присутствуют персонажи, то они тоже исполняются в соответствующем стиле. На первый план выходит не столько личность, сколько метафора – такие обложки насыщены символизмом.

Ольга Явич, художественный редактор ИД «Поляндрия»:

– На обложки влияет все, что происходит в мире и с обществом. Только социальные тенденции переводятся на изобразительный язык. Условно, сейчас важна сила личности, ее проявленность и целостность. Так и книга воспринимается как единый объект, это и обложка, и текст, и скрытые смыслы, и заложенные автором и создателями книги концепции. Это работа с конструкцией книги.

– В чем главная особенность обложек того сегмента литературы, с которым вы работаете?

Артем Суменков, арт-директор издательства «Полынь» и «КомпасГид»:

– У нас весьма искушенный и требовательный читатель. К примеру, мало кто придирается к обложкам крутых детективов или высокоинтеллектуальных романов, по крайней мере, редко видел гневные комментарии в сторону этих книг.

А вот для тех, кто издает фэнтези/фантастику, оформление обложки – задачка не из простых. Нужно показать что-то необычное, что-то притягивающее взгляд. И даже если на обложке статичная фигура, в ней должна быть интрига и привлекательность. Плюс многие обращают внимание и на шрифтовое оформление – как оно поддерживает стиль иллюстрации, является ли чем-то единым с иллюстрацией или живет своей обособленной и интересной жизнью.

Денис Изотов, заместитель арт-директора издательской группы «Альпина»:

– Даже не знаю, какой у нас сегмент! Мы выпускаем как нон-фикшен, так и прозу.

В нон-фикшене понять, про что книга, намного проще по сравнению с художественной литературой. В последнем случае значение имеет и язык, которым написана книга, и атмосфера. Но это не значит, что делать нон-фикшен-обложки легче. Например, для книг на психологические темы придумать подходящий образ очень сложно – есть миллион изданий на эти же темы, уже проторены все дорожки, имеет значение каждый нюанс.

Особенность же прозы, наоборот, в том, что недостаточно знать название и синопсис. Важно уловить настроение, важно заинтриговать читателя.

Ales, арт-директор направления Young adult издательства «МИФ»:

– Я думаю, в сегменте young adult важнее всего эмоция. Не то чтобы это не важно для другой аудитории! Но детей, например, больше привлекает развлекательность обложки, а старшие поколения часто руководствуются другими критериями – например, важна содержательность или, если говорить о дизайне, минималистичность (чтобы книга могла сопровождать в бизнесе и не идти вразрез с деловым образом).

Young-adult-литература – это путешествие в захватывающие миры приключений и эмоций, сопереживаний героям. Потому обложка, в каком стиле она ни была бы выполнена, в первую очередь должна вызывать правильную эмоцию: ту, что читатель ощутит, раскрыв книгу. Портрет персонажа скажет все через взгляд, а узор натолкнет нас на определенные ощущения, если мы пустим на обложку лозу с нежными лепестками или же острыми шипами, – эмоции можно передать сотней способов.

Ольга Явич, художественный редактор ИД «Поляндрия»:

– Очень важно визуально соединиться с ядром книги, дать читателю возможность самому догадаться, почему у книги именно такая обложка. Какие смыслы мы заложили, как преобразовали текст, чем дополнили его. Как правило, это загадка до того момента, пока ты не прочитаешь историю и не погрузишься в нее. Поэтому мы в диалоге со своими читателями пробуем разное и действуем смело. И стремимся к тому, чтобы четче формулировать свои идеи и обращаться к нашему читателю напрямую.

– Самое сложное в создании книжной обложки – это…

Артем Суменков, арт-директор издательства «Полынь» и «КомпасГид»:

– Недавно сформулировал для себя, что самое сложное, но в то же время и самое важное – это подружить в обложке видение автора и видение редакции. Знаю, что есть издательства, где от автора нужен только текст, а дальше «идите что-то новое пишите, а мы тут сами оформим и издадим». Полное исключение автора из процесса подготовки книги. А есть издательства, где автор чуть ли не пальцем в экран тычет и диктует, что должно где быть, и дизайнер с арт-директором всего лишь исполнители. Полное давление видения автора над мнением людей, у которых опыт издания больше, чем у автора.

Рад, что благодаря нашему издателю, Александру Лазареву, в «Полыни» создалось весьма уютное комьюнити, где автор – участник процесса, но не вмешивается в определенные этапы. Он видит эскиз, когда может что-то скорректировать. Видит обложку уже в цвете. Предлагает редактору свои идеи для техзадания по оформлению блока книги, которое потом отдается дизайнеру или арт-директору.

Справедливости ради скажу, что были случаи, когда автору не совсем нравилась обложка или рисовка художника. Но стоило книге прийти из типографии и очутиться в руках автора, как отпадали все сомнения и претензии.

Нужно помнить, что у редакции и издательства (буду говорить за «Полынь») нет задачи изуродовать книгу, сделать ее кривой, косой, вульгарной. Мы так же любим истории, которые издаем. Мы верим, что они у нас самые лучшие. Верим, что они найдут своего читателя.

Денис Изотов, заместитель арт-директора издательской группы «Альпина»:

– Тут одно из двух – либо придумать сильный четкий образ, либо утвердить обложку у редакции и автора. Когда как!

Ales, арт-директор направления Young adult издательства «МИФ»:

– Правки! Серьезно, если хотите сделать самую ужасную обложку на свете – внесите в нее сотню правок. С каждой новой взгляд будет замыливаться и у художника, и у всей команды. Работа, вместо желанного улучшения, может значительно потерять в качестве. Потому я обожаю заказчиков с грамотным, лаконичным и полным техническим заданием, где сразу отражены и желаемый эмоциональный эффект, и важные детали, которые необходимо учесть: если ничего из этого не забыть, то исправлений и не понадобится.

Так что самое сложное – это изначально установить контакт и поймать общую волну с заказчиком, чтобы не столько понять, сколько почувствовать, какой должна быть будущая книга и обложка к ней.

Ольга Явич, художественный редактор ИД «Поляндрия»:

– Точно и кратко визуально выразить смыслы книги, чтобы будущий читатель считал это «обращение». Наши постоянные читатели уже умеют и любят играть с нами в эту игру, угадывать заложенный в обложке посыл, а для новых важно, чтобы встреча с книгой состоялась. Чтобы среди всего многообразия, представленного на полках книжных магазинов, они обратили внимание именно на тексты NoAge. Когда ты видишь книгу, решенную как объект, руки тянутся прикоснуться и стать причастным. Ведь встречают по обложке!

Поэт, литературный критик, редактор отдела современности в журнале «Вопросы литературы». Сфера научных интересов – русская поэзия XX–XXI веков, современная литература, возрастная психология и педагогика. Лауреат премии «Дебют» в номинации «Эссеистика» (2012), автор сборника стихов «Медные спицы» (2018). Родилась в г. Заречном Пензенской области, живет в Подмосковье.

Современная русская проза, особенно проза писателей тридцати- и сорокалетних, антропоцентрична как никогда прежде.

Само по себе это вовсе не плохо. Что же плохого, если в фокус внимания попадает современная горожанка, чей быт и телесность исследуется досконально, до влезания в ее собственную шкуру/ кожу (Е. Некрасова); или мучительно ищущий в современности правды, голый, в духе Горького и Достоевского, человек (А. Гончуков, чей роман так и называется – «Доказательство человека»); или открыто делящийся опытом собственной жизни и отношений писатель (Р. Сенчин); или, наконец, странные, маргинальные, но такие любопытные личности со своими приколами и страстями (А. Чухлебова)…

В прозе Василия Авченко все не так.

Начиная с самого раннего «Правого руля» и заканчивая (впрочем, не заканчивая, разумеется, а продолжая) вышедшим в прошлом году «Красным небом» (с говорящим подзаголовком «Невыдуманные истории о земле, огне и человеке летающем»), земля, огонь, человек, а еще – камни, рыбы, а еще – самолеты, машины (которые Авченко ласково окликает по-японски: «дзидоси») в его мире сосуществуют на равных. У человека ни перед «дзидосями», ни тем более перед камнями и рыбами нет преимущества – даже наоборот: человек всего лишь «похож на рыб и моллюсков. Он закрывает створки, как мидия, ложится на дно, как камбала, или вовсе зарывается в песок, подобно спизуле. А рыба хладнокровна и потому молчит как рыба, даже когда разрываешь ей губы и жабры, извлекая проглоченный крючок, или отрезаешь заживо голову <…> Она молчит всегда, хотя видит больше нас – неслучайно широкоугольный объектив назвали “рыбьим глазом”. Разговоры придумали суетные теплокровные люди, чтобы не скучно было проводить мнимую вечность. Рыбы мудрее. Они молчат – и этим нравятся мне…» («Кристалл в прозрачной оправе. Рассказы о воде и камнях», 2015).

«Обывательский антропоцентризм несостоятелен», – открыто говорит автор в одном из более поздних изданий. Пожалуй, единственный из современных писателей, кто подписался бы под этими словами и с кем в этом случае можно провести параллель, – И. Кочергин с его прозой, в которой уживаются, не тесня друг друга, люди, кони, собаки, киты. Недаром именно на вечере-презентации книги Кочергина «Запасный выход» в Доме Ростовых в октябре 2024 года прозвучали слова о том, что писателю стоит смотреть прежде всего в мир, а не в зеркало; что мир должен не уступать человеку, а говорить с ним – через дерево, через камень, через собаку, через коня… Не менее, чем для Кочергина, характерен такой разговор и для Авченко. Его говорящий с человеком владивостокский, тихоокеанский, приморский мир (параллель с кочергинским таежным, алтайским миром снова напрашивается) пестр, причудлив, многоголос, экзотичен, непредсказуем, местами как будто барочно-избыточен, но неизменно гармоничен и органичен.

Можно сказать, что там, где другие писатели поколения нынешних сорокалетних, еще в 1990-е увлеченно осваивавшие жанры «литературы. doc», пытаются через лирическое «я» постичь все, что их окружает, Авченко действует наоборот. В его случае именно мир становится проводником к лирическому «я», и «я» это тем гармоничнее, чем оно больше знает о мире.

Причем, по Авченко, целый мир если и не может быть сосредоточен для автора и читателя в Дальнем Востоке, то начинается точно именно здесь.

Охват судьбы и истории заповедной, говоря по-куваевски, территории от книги к книге у Авченко расширяется концентрическими, в том числе жанровыми, кругами. От публицистического «Правого руля» (впрочем, это публицистика особого, философского, толка; взять хотя бы пассаж о пресловутой «логике пробки», из которого при желании можно вывести ни больше ни меньше как логику веры в российскую государственность) и энциклопедического путеводителя «Глобус Владивостока» (2010) – к написанной в соавторстве с И. Лагутенко киноповести «Владивосток-3000» (2012), от киноповести – к лирическим рассказам о воде и камнях «Кристалл в прозрачной оправе» (2015)… Определение «лирические», предпосланное рассказам, здесь неслучайно. То, что Авченко пишет о своем предшественнике, первопроходце Уссурийского края и создателя знаменитого Дерсу Узала В. Арсеньеве: «…его книги напоминают гибрид поэтического сборника с учебником», – можно сказать и о его собственной прозе.

Жанр журналистского очерка сочетается в ней с лирическим жанром элегии. Вот, скажем, из книги «Дальний Восток: иероглиф пространства» (2020): «Корабли садятся на камни, взрываются, гибнут от обледенения, стискиваются айсбергами, пропадают в шторм, переворачиваются у пирсов. Остовы погибших кораблей похожи на скелеты гигантских китообразных, выбросившихся на берег и объеденных участниками круговорота материи в природе <…>

Коренные приморцы говорят о смерти: “уйти к верхним людям”; здесь можно сказать – “уйти к нижним кораблям”. Море – опрокинутое небо…» А «Врагу продается наш гордый “Варяг”» (о продаже недостроенного авианосца с легендарным именем в 1998 году Украиной – Китаю)? Здесь одной строчке явлено приращение горькой лирической ноты к броскому журналистскому заголовку…

Авченко поэтически чуток к языку современности. В «Правом руле» он восторженно вслушивается в автомобильный владивостокский жаргон, удивляясь тому, как язык «играючи переварил многие тонны японского железа, сделав их фактором русской речи». В «Кристалле в прозрачной оправе» щедро рассыпает перед читателем имена морских обитателей, позволяя не только привыкнуть к экзотическим для нашего среднерусского уха трепангам, аухам и терпугам, но и расслышать зов неизвестного в самом обыденном: «Сельдь – одно из моих любимых слов. <…> В сельди слышится мужественное, северное, поморско-приморское, просоленное. “Сельдь” по своему звучанию родственна финифти, меди, нефти».

Позже эта заветная привычка вслушиваться в музыку приморской речи отзовется в рассказах о кораблях, которыми Авченко восхищается не меньше, чем машинами («Для меня эти слова ожили, когда я освоил свое первое судно… и, посидев на кливер-шкоте, пересел за румпель, чтобы приводиться, уваливаться, поворачивать оверштаг и через фордевинд»), о самолетах, о минералах. А лингвистическо-географическая связь «машина – язык» вновь возникнет в рассказе «Станция Зилово», подтолкнув к тезису, что значение фамилии Виктора Зилова, программного героя А. Вампилова, может восходить вовсе не к ЗИЛу с его комплексом «неживых, автомобильно-дорожных», ассоциаций, а… к топонимике Забайкалья: «Местные топонимы Вампилов, разумеется, прекрасно знал. Когда подумаешь об этом, Зилов сразу становится более живым, осязаемым, врастает в почву местного контекста…»

Местный контекст важен не только для Авченко-писателя, но и для Авченко – исследователя литературы. Будучи автором нескольких книг в серии «ЖЗЛ», мастерски владея жанром литературной и исторической биографии, Дальний Восток ни в одной из них он из виду не выпускает. По мысли Авченко, именно здесь, на его территории, ярче всего проступают образцы редкой человеческой породы (такая «порода» для выходца из семьи геологов – буквальная и вещественная метафора), едва ли не утраченной «на материке».

Литературный секретарь «Фрегата “Паллада”» И. Гончаров, исследователь сахалинской каторги Чехов, таежник Арсеньев, писатель Фадеев, писатель и геофизик Куваев, военный летчик Колесников… Пристрастный читатель может пожать плечами: что их объединяет друг с другом? Разве достаточно ссылки на Дальний Восток (каламбур вышел непреднамеренным, и поэтому я его оставляю. – Е. П.), так или иначе нашедший свое отражение в их судьбах, чтобы во всеуслышание заявить о внутреннем сходстве или даже родстве таких разных людей?

Авченко с блеском доказывает, что – безусловно, достаточно, ибо случайные люди попросту на территорию не попадают. В качестве доказательства часто используются неочевидные или малоизвестные биографические параллели, иногда снабженные примечанием «из альтернативной истории». В 1904-м Джек Лондон был военным корреспондентом от американцев на Русско-японской войне, А. Чехов собирался туда же военным врачом; «если бы Джека Лондона ранили и он попал к русским, Чехов оказал бы ему помощь…». Реальная же история часто оказывается круче любого альтернативного варианта, о чем свидетельствует разошедшаяся по журнальным страницам рецензий цитата из книги «Красное небо», посвященной истории преимущественно советского освоения неба и космоса: «Сына первой любви Фадеева (имеется в виду летчик Лев Колесников. – Е. П.), внука первого летописца Владивостока, двоюродного брата Новеллы Матвеевой и Ивана Елагина сбил в Корее Базз Олдрин, будущий покоритель Луны; даже не знаю, как к этому относиться. Люди связаны друг с другом не шестью рукопожатиями – куда теснее, как будто ходят по одному пятачку, то и дело пересекаясь».

А. Чанцев, к примеру, приводит этот фрагмент с одобрением. В его глазах подобная структура, предполагающая исследование скорее исторической «грибницы», чем отдельных, пусть даже и героических, линий, – «только плюс. Не линейная биография, родился-вырос-достижения-смерть-(не)признание, а такое эссе, разговор даже, вернее. “А вот тут еще такое, кстати, было, знаете?” Не знаем. И позволяет она взглянуть на весь наш почти прошлый век. Через истории людей. А через кого еще смотреть, не с вершин памятников же…»

М. Гундарин, напротив, настроен скептически: «Отступления получились слишком обширными, обходные пути слишком дальними. Ну не смог увлеченный автор остановиться и перестать обрушивать на нас многочисленнейшие факты и имена!»

Эти два отклика, выбранные из «Журнального зала» рандомно, навскидку, ярче всего иллюстрируют едва ли не противоположное отношение к Авченко со стороны критиков. Одни приветствуют каждую его книгу с восторгом и благодарностью, другие – пеняют за «слишком обширные» обходные пути. Оно и понятно: для классической «прозы. doc» это множество отражений, эти разбегающиеся линии повествования, эти повторяющиеся от текста к тексту, зарифмованные самой жизнью сюжеты выглядят слишком избыточными – тут бы хоть на какой-то истории сосредоточиться! Однако все дело в том, что классический нон-фикшен – лишь один из элементов того жанрового сплава, из которого рождается проза Авченко.

Не менее, но и не более значимый, чем другие, лирические, элементы.

Впрочем, к природе этого загадочного жанрового сплава мы обратимся чуть позже; пока что необходимо закончить об авченковских героях.

Если не все они, то по крайней мере любимые – родом из СССР. Притом что Авченко отлично знает и освещает дореволюционный период освоения Приморья (половина книги «Литературные первопроходцы Дальнего Востока» (2021) – как раз об этом периоде, и главы о Гончарове, Чехове, Дж. Лондоне и В. Арсеньеве без преувеличения блестящи), все же его любимая эпоха – советская.

Тут и Гражданская война, продолжавшаяся на Дальнем Востоке «на два года дольше, чем в “большой” России», и раскидавшая по разные стороны баррикад красного А. Фадеева и белого А. Несмелова, о каждом из которым Авченко пишет одинаково увлеченно – притом что, пожалуй, сочувствует все-таки красным.

И 1930-е, названные в «Красном небе» «временем призыва молодежи на крылья» (если вдуматься, это не только о самолетах).

И 1940-е: рассказывая о Второй мировой, Авченко вновь предлагает посмотреть на происходящее с непривычного ракурса – из окопов Сталинграда и даже не с европейских «безымянных высот», а из-под красного неба Китая, которое в годы войны защищали советские летчики.

И 1950-е – излет сталинского «мрачного восьмилетия», отмеченного в том числе и «забытой»/незнаменитой корейской войной (1956-й особенно значим для Авченко как год самоубийства его героя – Фадеева, чья жизнь как бы вписана в логику пяти войн, так или иначе задевших Дальний Восток, – Русско-японской, германской, Гражданской, Второй мировой и корейской).

И, разумеется, оттепель – годы покорения космоса, геологической романтики, открытия советским читателям куваевской территории – и «Территории»…

Советские годы дороги Авченко как доказательство преобладания человеческого духа над материей, как выпад против «гипноза потребительства», на который идет войной герой его книги, написанной в соавторстве с А. Коровашко, – «Олег Куваев. Повесть о нерегламентированном человеке» (2020): «Сволочи, куркули проклятые, ничего в жизни не знают, кроме ковров, телевизоров, сберкнижки…» Все это Куваев писал в 1970-е о пятидесятых. А что бы сказал сейчас, когда те времена кажутся нам чуть ли не монашескими?!

Должно быть, сейчас и про сейчас ему было бы нечего говорить, как и самому Авченко. Возможно, отсутствие классического автофикшена у Авченко объясняется именно тем, что ему не особенно интересно о материальном сегодня, а интересно – о неизменно стремящемся к духу вчера?

Есть ощущение, что и собственную писательскую идентичность Авченко выстраивает без оглядки на современников, но зато ориентируясь на Арсеньева, Фадеева и Куваева. Во всяком случае, творческое и человеческое кредо последнего: «Я всегда верил в то, что для каждого человека есть его работа и есть его географическая точка для жизни. Человек, который занят нелюбимой работой, обкрадывает себя на половину жизни. Точно так же и с тем местом, где человек живет» – явно созвучно его биографу. Да и только ли это кредо? То же самое замечание, что Куваев любил населять свои тексты сквозными героями, вполне можно распространить и на прозу самого Авченко. В его текстах тоже появляются своего рода сквозные герои, причем тот, кто мелькнул на периферии, к примеру, «Фадеева» (2017) или в качестве эпизодического персонажа отметился в книге «Дальний Восток. Иероглиф пространства», вполне может оказаться главным героем следующей книги, как бы иллюстрируя излюбленную мысль Авченко о том, что в (его) мире не существует героев второго плана. Каждого из них можно вывести на авансцену, о каждом создать потенциальный бестселлер – будь то «птенец гнезда Матвеева-Амурского» поэт-футурист Венедикт Март, прозаик-белоэмигрант Арсений Несмелов или вот – Лев Колесников, летчик, сын переписывавшейся с Фадеевым в 1950-е Аси Колесниковой и участник корейской войны.

О каждом из них Авченко пишет на удивление бережно, оставляя за рамками текста сомнительные подробности и суждения. Каждого стремится увидеть на фоне большой истории, если и не оправдывающей, то объясняющей их поступки. В каждом – опять-таки видит не зеркало для отражения собственных писательских амбиций, чем грешат подчас авторы растиражированных биографий, но требующий сочувственного и внимательного познания человеческий мир. Сознательная ли это авторская установка – то самое стремление всматриваться в мир, а не в зеркало, понимая и принимая его? Или дело в его, авченковской, очевидной любви к территории и к ее (даже временным) обитателям, ведь, как писала М. Цветаева, «любить – это значит видеть человека таким, каким его задумал Бог…».

Добавляя: «…и не осуществили родители», но это второстепенно.

Так вот, в прозе Авченко все предстают такими, какими, наверное, были задуманы Богом.

И Фадеев – «приморский мальчишка», идеалист, отчаянный партизан, всю жизнь мечтавший о возвращении в места своей юности и надеявшийся, что в Приморье к нему в свою очередь возвратится утраченный дар, позволив закончить заветный роман о «Последнем из удэге».

И Куваев – верный рыцарь Чукотки и прозы 1960-х, подвижник из тех, о которых писал еще Чехов в одном символическом некрологе: «Подвижники нужны, как солнце… Их личности – это живые документы, указывающие обществу, что кроме… скептиков, мистиков, психопатов, иезуитов, либералов и консерваторов есть еще люди иного порядка, люди подвига, веры и ясно осознанной цели»; эти чеховские слова, посвященные Гончарову, Авченко приводит в соответствующей главе «Литературных первопроходцев…», сопровождая комментарием «Не некролог – программа жизни» и с явственным сожалением оглядываясь на современность, которой подобных подвижников не хватает.

И Лев Колесников – такой же человек подвига, «честный солдат неба и литературы», один из угодивших в небытие персонажей истории XX века, чья судьба, счастливо воскрешенная под пером Авченко, заставляет опять-таки сбиться с жанра энциклопедического путеводителя по «Якам», «МиГам» и прочим созданиям советской авиапромышленности – на жанр элегии: «Что следует из того, что сына философа Нон Эсма сбил человек, вторым ступивший на Луну? Или же никому, кроме меня, это пересечение неинтересно? Встретились два метеора, опасно сблизились, едва не коснувшись друг друга металлическими поджарыми животами, и, толкая друг друга керосиновыми реактивными струями, навсегда разошлись. Что это значит – или не значит ничего? Случайно ли все происходит в этом мире, беспорядочно ли носятся по черной пустоте частички космической пыли? В хаосе мы живем, бесконечном и беспощадном, или в осмысленном, упорядоченном космосе?..»

Нет, это даже уже не элегия, слушайте. Это практически заговор.

От книги к книге, от истории к истории Авченко заговаривает реальность, сращивая оборванные концы бытия и раз за разом возвращая культурной памяти тех, кто в силу исторических или географических обстоятельств оказывается не то чтобы вычеркнут из нее, но изглажен, вычтен из современности. То, в чем некоторые критики упрекают авченковскую прозу: повторы, возвращения к одному и тому же, переизбыток сюжетных и исторических линий, – на самом деле есть следствие поэтики заговора, предполагающей и совпадающие речевые конструкции, и вечные формулы возвращения, и уходящие в бесконечность перечислительные ряды: «Хочется исполнить гимн и звездам, и винтикам. Тем, кто не долетел и кому не дали даже оторваться от земли. Кто вообще не был рожден, чтобы летать, но делал что мог – пешком или ползком.

Вторым, третьим, сорок первым… Безымянным бойцам братских могил.

Безвестным дублерам, ведомым, героям второго плана, эпизода, закадра.

Людям массовки, чьи имена и лица неразличимы, как песчинки, составляющие пляж. Аутсайдерам и маргиналам, плебеям и дворнягам. Бедным некрасивым неталантливым неуспешным провинциалам. Сбитым летчикам, неудачливым конструкторам и их никчемным невзлетевшим детищам, забытым писателям второго ряда, умершим в сумасшедших домах философам…».

Это поэтика заговора вызывает из небытия тех, кому Авченко посвящает свой гимн, потому что пока повторяются имена – они живы.

Это поэтика заговора предполагает возвращение к вечным дальневосточным сюжетам.

Это поэтика заговора встраивает сюжеты о Чехове и Фадееве, Арсеньеве и Куваеве, Старцеве и Колесникове не в локальный дальневосточный, но в общий космический миф. В нем, в этом мифе, с легкой руки Авченко находится место «звездам и винтикам», летчикам и геологам, странникам и поэтам, донным морским обитателям и заветной куваевской розовой чайке – своего рода дальневосточной Синей птице, в погоню за которой до сих пор, хотя, может быть, и не так часто, как раньше, отправляются летчики, капитаны, первопроходцы, поэты.

«Не хлебом единым, не житейскими удобствами и не красной “Чайкой” жив человек», – писал Олег Светлане Гринь, явно держа между строк чайку розовую, – читаем в куваевской биографии, поэтически сопоставляющей жизненную программу первых советских прагматиков с подвижническим бескорыстием человека «нерегламентированного».

Пожалуй, только такого человека Авченко готов признать частью дальневосточного мира – и мифа.

…В его первой книге можно было расслышать элегическое сожаление о том, что человек не столь совершенен, как праворульная иномарка, которая, кажется, для героя желаннее женщины.

В «Кристалле в прозрачной оправе» подобное сожаление звучит по-иному: да, человек, увы, вовсе не столь совершенен, как рыба и камни, но в принципе может приблизиться к ним, если в нем проявляется что-либо от кристалла, от рыбы, от севера, от воды.

В «Красном небе» машина и ее человек описаны как достигающие совершенства в единстве. Летчик обретает безупречность машины, машина очеловечивается; не так ли советские идеалисты видели будущую коммунистическую утопию, как известно, во многом основанную на убеждении, что человек – это то, что должно быть преодолено?

Утопия, разумеется, не состоялась, но от этого не перестала быть частью мира и космоса современного человека.

Даже если сам человек, увлеченный инерцией «обывательского антропоцентризма», об этом надолго забыл.

Литературный критик. Родилась в Москве, окончила Московский педагогический государственный университет. Автор ряда публикаций в толстых литературных журналах о современной российской и зарубежной прозе. Руководила PR-отделом издательства «Вагриус», работала бренд-менеджером «Редакции Елены Шубиной». Главный редактор издательства «Альпина. Проза».

В августе 2022 года на Салмана Рушди было совершено нападение перед лекцией в университете Шатокуа, в результате которого он получил множественные ножевые ранения, в том числе в шею, и лишился глаза. Сам факт нападения на писателя, конечно, неслучаен: за роман «Шайтанские аяты (Сатанинские стихи)», опубликованный в 1988 году, аятолла Хомейни издал фетву, призывающую к убийству Рушди. Писатель много лет скрывался и ездил только с охраной. Удивительно только то, что эту месть подали не просто холодной, а практически ледяной: в 1998 году иранское правительство заявило о том, что больше не поддерживает фетву, и с тех пор жизнь человека, который годами жил под именем Джозеф Антон (и написал об этом огромный том) – в честь Конрада и Чехова, – вернулась в относительно нормальное русло. «Джозеф Антон» – книга об утрате собственной идентичности, неизбежно следующей за утратой имени. Рефлексии писателя об этом лучше всего иллюстрируют слова Алексея Федоровича Лосева, написанные, разумеется, совсем по другому поводу: «Без слова и имени человек – вечный узник самого себя, по существу и принципиально антисоциален, необщителен, несоборен, и, следовательно, также и не индивидуален, не-сущий, он – чисто животный организм или, если еще человек, умалишенный человек» (Лосев А. Ф. Философия имени. В кн.: «Самое само. Сочинения»). История человека, который стал Тем-Кого-Нельзя-Называть, читается как увлекательный художественный триллер, тем более пугающий, что в нем все по-настоящему.

Книга «Нож» – прямое продолжение «Джозефа Антона», его логическая развязка, и все же эти книги очень разные. За эти годы успели поменяться и мир вокруг, и литературный канон, и сам автор. Судить о писательском мастерстве (совершенно выдающемся, тут можно вспомнить хотя бы «Детей полуночи» и «Землю под ее ногами») по этой книге совершенно точно нельзя, но вообще она удивительным образом символизирует время. Долгая жизнь в условиях бурных потрясений и реальных опасностей, американские горки, на которых дух захватывает уж слишком часто, несколько совершенно блестящих романов за это время и какое-то количество просто хороших, а потом – размеренность, спокойствие, граничащее со стагнацией. Это усыпило бдительность. Критики отмечали, что романы стали в целом попроще, попрямолинейней, но все же каждая новая книга была работой мастера, и эту работу ждали. И ни с того ни с сего, посреди затишья и благополучия, – вдруг сумасшедший с бритвою в руке, черный лебедь, моцартианский черный человек. Шансы выжить были невелики, но и вовремя сориентировавшиеся свидетели нападения, и моментально прибывшие врачи сотворили чудо. Книгу «Нож» ждали едва ли не как откровение, но она стала скорее писательской терапией, способом проговаривания и проживания травмы, встроилась в канон автофикциональных и полупублицистических текстов одновременно. Когда в жизни происходит что-то по-настоящему страшное и неожиданное, даже очень умные и талантливые люди сегодня оказываются способными лишь на довольно прямолинейное размышление и высказывание, полное жалости к себе. Мы получили рефлексию о нападении и рассказ о той жизни, из которой оно вырвало Рушди, крепкую обещанную базу, эго-документ, литературу травмы в самом страшном своем воплощении – все обещания из отзывов выполнены. Другое дело, что, зная о том, что может этот человек в литературе, мы вправе были питать легкую надежду на большее. Но, как известно, наши ожидания – это наши проблемы, а «Нож» как развернутый и изначально не планировавшийся эпилог к «Джозефу Антону» вполне состоялся.

Эти два романа – «Нож» и «Средняя продолжительность жизни» – попали в одну подборку неслучайно. С формальной точки зрения у них есть общее. Как минимум это герой, который не просто носит одно имя с автором, но максимально сближен с ним. В нынешнем дискурсе один этот факт уже достаточен для того, чтобы записать книгу в графу «Автофикшен» и перечислить через запятую с Эрно, Васякиной, Кнаусгорром и Дубровским (который Серж, а вовсе не пушкинский Владимир), однако перед нами как раз тот случай, когда кросс-жанровость рождает что-то по-настоящему интересное. По части эго-документа к «Средней продолжительности жизни» вопросов практически нет: героя узнали, род деятельности понятен, места, описанные в романе, можно посетить и сегодня, с той лишь поправкой, что действие в книге происходит в 2008 году и откатывается флешбэками в 1988-й и даже раньше (в эпизодах об отце героя): и тем не менее и район метро «Аэропорт», и окрестности Ваганьковского кладбища, и Ногинск, и даже советская турбаза, ставшая теперь базой отдыха, вполне сохранны для любопытствующих. Почему тогда «практически нет»? А потому, что той самой травмы, из которой растет современный автофикциональный дискурс, здесь как раз и не наблюдается. Вернее, ее можно притянуть за уши и даже обосновать, но это будут домыслы. Есть воспоминания о не очень, казалось бы, далеком, но выглядящем из сегодня утопически 2008-м, о детстве и родителях, есть россыпь тонких, метких, часто словно бы «необязательных» воспоминаний, но в этой необязательности как раз вся фишка.

Максим Семеляк, используя маску эго-литературы и рассказывая историю высокой степени «правдивости», делает ставку не только на узнаваемость коллизий, ностальгию и искренность, но и на художественные целостность и достоверность. Даже прежде всего на них. И потому редактор книги, писатель и литературный критик Лев Данилкин в отзыве на четвертой сторонке сравнивает этот текст не с каким бы то ни было автофикшеном, а с манновской «Волшебной горой»: «“Средняя продолжительность жизни” есть не что иное, как русская “Волшебная гора”, феноменологически редуцировавшаяся до кооператива “Озеро”, воронка которого засасывает Касторпа-Семеляка (ни о каких совпадениях не может быть и речи – это точно он: уже после “Афиши”, но еще до “МенсХелс”) со всей его свитой из сеттембрини, нафт и пепперкорнов, да и мадам Шоша, разумеется, здесь тоже имеется».

А сам автор и вовсе говорит, что и с автофикшеном не спорит, и с «Волшебной горой» согласен, с одним лишь акцентом – на слове «волшебная». Этот текст и правда легко раскладывается и по Кэпмбеллу, и даже, пожалуй, точнее, по Проппу. Есть некий запрет (раскапывать могилы на кладбище) и его нарушение, есть путешествие с помощью волшебных помощников (которыми в разных главах выступают то лихой бомбила, то лодочник, хотя с лодочником там вообще все сложно, и он выступает в очень разных ипостасях), есть инициация героя и даже живая и мертвая вода, роль которой принимают на себя различные алкогольные напитки. Да и вообще пространство турбазы при вполне конкретных геометках становится герметичным некоторым царством, некоторым государством. Вот эта гремучая смесь автофикциональной арки персонажа со всеми его призраками, истинными и ложными убеждениями, нарратива, устроенного по принципу энциклопедии русской жизни и атрибутов волшебной сказки, рождает ту самую художественную подлинность и достоверность, которая, по большому счету, единственно важна читателю. Документальность оставим архивам и нон-фикшену, а в худлите мы ищем возможности над вымыслом слезами облиться, испугаться или посмеяться от души.

Родился в Москве, окончил Институт журналистики, коммуникаций и медиаобразования МПГУ.

Писатель, журналист, книжный обозреватель, контент-редактор издательской группы «Альпина». Пишет для журналов «Юность», «Прочтение», «Литрес Журнал». Ex-обозреватель эфира радио «Книга», работал в ГК «ЛитРес».

Новый роман Екатерины Ландер совершенно не похож на ее «Потусторонним вход воспрещен». Текст балансирует на грани мистического триллера и городского фэнтези: первое обеспечивают весьма ненадежные рассказчики и их психические отклонения, второе – легенды, завязанные на христианской мифологии, некие Стражи и сущности, совершенно точно становящиеся частью реальности, а не чьей-то галлюцинацией. Впрочем, определять жанр «Теории газового света» и не нужно. Главное предупредить читателя – это прежде всего психологический роман; развернутая метафора, поиск ответа на вопрос, что склоняет человека к свету или тьме. Правда, в случае Ландер, скорее, не к тьме, а к тому самому газовому свету. Он, говорят герои, как сломанная конфорка – вроде должен гореть, а не горит.

Повествование разворачивается в двух временных линиях.

Герои периодически вляпываются в передряги (то кого-то похищают, то какие-то Тени проникают в мир, и приходится делать ноги), но, несмотря на все это, «Теория газового света» – текст весьма неспешный. Изучая природу наших поступков и решений, Екатерина Ландер не торопится сама и не торопит читателя. Сюжет здесь на втором плане, на первом – внутренние состояния героев. С одной стороны, такая неспешность задает определенную ритмику и атмосферу романа. С другой – иногда она несколько утомляет: первые страницы обещают читателю чистейший триллер, но после текст становится совершенно другим. Впрочем, «Теория газового света» и есть роман-перевертыш, который вечно водит за нос и подкидывает необычные жанровые сочетания и сюжетные решения. Атмосфера книги местами напоминает мрачные и в лучшем смысле хтонические первые сезоны сериала «Тайны следствия» – цвета приглушенные, ощущение чего-то странного и неправильного выкручено на максимум.

По аннотации может показаться, что новый роман Ландер чем-то напоминает «Декстера», однако это не совсем так (а вот «Грим», тоже изданный в «Полыни», как раз играет с этим сюжетом). Перед читателем скорее вариация на тему «Рифа» Алексея Поляринова, обросшая бо́льшим количеством магических, мистических и мифологических элементов. Это роман-ощущение, роман-размышление, роман-метафора, наполненный атмосферой песен «Кино» и «Наутилуса». Что-то максимально хтоническое, мрачное, безысходное. И потому – родное. Свет-то во всем происходящем есть. И далеко не всегда – газовый.

На первых страницах романа немая главная героиня теряет родителей в автокатастрофе, но тут объявляется ее дедушка. Да непростой, а из другого мира, где живут хеску – существа, сочетающие звериную и человеческую сущность, этакие оборотни. Всего их двенадцать кланов, и они – еще бы! – борются между собой. И вот полукровке-героине придется познать себя, изучить все правила нового мира и включиться в жестокую игру. Ведь она – наследница богатого дома воронов. Куда ж тут сбежишь!

Первая часть цикла «Хеску» укладывается в формулу «с большой силой приходит большая ответственность» – это роман-становление, но никак не роман взросления. Шинигамова использует основные тропы эпического фэнтези, однако отыгрывает их по-своему: тут есть и далекий родственник, который становится наставником героини, и борьба кланов, и поиск себя в новом, волшебном мире. Впрочем, одна из главных особенностей романа – стиль. Автор заботится не только о сюжете, но и о манере написания, и это, как в одном меме, абсолютный win-win. Шинигамова знает, когда сгустить психологизм словами и более классическим стилем, а когда добавить динамики диалогами (читайте: снова словами) и облегчить текст до уровня сценария. Это и привлекает: привычная читателю проблематика young adult сочетается с умеренной вязкостью языка мэтров жанра фэнтези.

Если как-то обозначать круг тем «Хеску», получится примерно так: семья и последствия выбора. Неудивительно, с учетом того, что роман начинается в духе «Гарри, ты волшебник»; только ты, уж прости, наследница богатого рода из другого мира. Короче говоря, добро пожаловать в паутину интриг, и делай что хочешь. К тому же Шинигамова предлагает авторский взгляд на тему оборотничества – паттерн, если угодно, настолько привычный европейскому читателю, что постоянно хочется его новых, свежих, неожиданных трактовок. Изобретательный, объемный (1000 страниц!) и местами укорененный в поп-культуру (на уровне образности и отсылок), этот роман – хорошее чтение и для всех любителей жанра, и для тех, кто в омут фэнтези только окунается.

Завязка «Генерала мертвой армии» весьма проста: иностранный генерал спустя двадцать лет после окончания войны прибывает в Албанию, чтобы выкопать тела погибших солдат и вернуть на родину (там его чуть ли не замучили вереницы родственников, ждущих тела назад). Вместе с генералом (он, кстати, получил звание в мирное время) прибывает священник. И теперь они откапывают кости: иногда успешно, а иногда не находят ничего. Хотя, казалось бы, расчеты и списки верны. Нет, мертвецы не оживут. Нет, книга не превратится в триллер. Зато сам генерал постепенно начнет растворяться в происходящем – может, и не зря жена предлагала ему отказаться от этой затеи. Тень войны – страшнее ее самой.

Роман далек от магического реализма и мистики, но есть в нем нечто потустороннее: в настроении, некоторых образах, рассуждениях героев. «Генерал мертвой армии» наполнен дождем, ветром, грязью и туманом, и это, пожалуй, лучшая его характеристика – холодный, мрачный и бесцветный: откуда взяться краскам в подземном мире, пусть и расположен он на земле, а не где-то «там»? Текст похож на осколки битого стекла – короткие ритмизированные предложения, диалоги без атрибуций и действия, порой лишенные всякой динамики (разговоры, наблюдения, поездки, разговоры, наблюдения, поездки). Но эта книга – далеко не о феномене войны как таковой (пусть так и кажется на первый взгляд). Это прежде всего роман об одиночестве и отсутствии смысла. Герой-генерал здесь подобен Сизифу, повторяющему одно бесконечное и бесполезное действие; эксгумация продолжается из главы в главу, и с каждой новой находкой или неудачей текст становится все меланхоличнее – то звучат угрюмые албанские песни, то весь мир теряется в тумане, то свадьба похожа скорее на похороны, не отличить. Впрочем, живой генерал постепенно теряется среди мертвых – и, возможно, дороги назад уже не найти.

История о московской журналистке, отправившейся в Мордовию ради статьи-расследования, с одной стороны – этнотриллер (и этнодетектив), построенный на мифологии эрзян и мокшан: таинственные исчезновения девушек на ритуальной поляне, недавняя пропажа мужчины, суеверия и какие-то странности… Примерно первая треть романа вообще напоминает такой облегченный и самобытный вариант «Ведьмы из Блэр», только в более светлых тонах. В центре истории весьма знакомые сказочные тропы, а сюжет в целом достаточно прост – опять же, стилизован под сказочное путешествие в «волшебном мире». Однако все паранормальное, с чем сталкивается героиня, прежде всего помогает ей отрефлексировать вполне бытовые проблемы. Она хочет быть матерью, завести собственную семью, да только с нынешним молодым человеком все как-то не так. Правильный ли она сделала выбор? Ее путешествие по миру фольклора – практически инициация с элементами сказочных «магических поединков»: одно женское начало противостоит другому: волшебному, природному хтоническому… и в конце концов находит решение проблемы в фантастическом. Как бы принимает изначально чуждый себе мир и его правила, выпускает его в повседневную жизнь (и из Василисы, если угодно, сама становится Бабой-ягой). Действие романа не просто так разворачивается в двух временных пластах (преимущественно в прошлом). Их главный связующий элемент – Куйгорож, фантастическое существо, помесь птицы и змеи, которому вечно надо давать задания… И с ним все так просто.

С другой стороны, этот роман – не чистый детектив и не чистый триллер. Правила жанров здесь намеренно сломаны. «Слово Вирявы» – прежде всего психологический роман, а еще – экскурс в экзотическую локальную мифологию. Автор не просто с большим вниманием относится к этноматериалу, выстраивает сюжет вокруг легенд и сказаний, вплетая их элементы в повествование. В книге есть и отдельные вставки-мифы.

В авторском исполнении, но на основе первоисточников. Если описывать новинку в двух словах, то можно попробовать так: представьте «Кота в сапогах: последнее желание» с его метасказочностью, но в более серьезном тоне, приглушенной манере и на совершенно другой мифологической платформе. У Анны Бауэр здесь что-то такое и получается. И добро, и с умом – будет над чем подумать и что поразгадывать.