Тишину, нарушаемую лишь шёпотом штатских и отдалённым гулом города, разрезал резкий, безличный голос:

— Товарищ Соколов, — прозвучало чётко, без приглашения, как команда. — Заходите.

Контр-адмирал Соколов поднялся с кресла с отточенной, почти автоматической чёткостью. Его движения выдавали годы флотской выправки. Он лишь слегка кивнул в сторону одного из штатских — своему формальному «сопровождающему» от органов, тени, неотступно следовавшей за ним с момента утверждения проекта на уровне министерства.

Рядом встал другой человек, которого Соколов привёл с собой. Он был заметно моложе адмирала, худощав, с бледным, почти прозрачным лицом интеллигента, не видевшего солнца месяцами. Толстые стёкла очков в роговой оправе делали его глаза неестественно большими и чуть растерянными, но в них горел холодный огонь фанатичной убеждённости в своём детище.

— Это Аверченко, главный конструктор, — пояснил Соколов голосом, который старался звучать твёрдо, но внутри всё сжималось от предстоящего. — Мы вместе докладываем.

— Где они? — спросил он резко, не отрывая взгляда от воды. Голос был хрипловат от напряжения и вечного кашля курильщика.

Дежурный инженер, лейтенант в промокшей плащ-палатке, щурясь от дождя, поднял планшет с графиком.

— Двадцать минут назад, товарищ контр-адмирал, ушли на глубину по маршруту "Альфа-1". Связь пока стабильна по кабелю… — Он посмотрел на экран с цифрами и светящимися синусоидами в будке связи. — Но сигнал уходит в искажения. Фон растет. Магнитное поле местами скачет, как бешеное. И… — инженер сглотнул, — трубка охлаждения реактора гидросистемы показывает перегрев. На семь градусов выше нормы.

Инженерный зал Объекта № 12. Глубина 64 метра.

Гул здесь был иным, нежели на волжской базе. Не воем ветра и шумом открытой воды, а низким, мощным, всепроникающим гудением гигантских насосов, качающих воду в систему охлаждения и шлюзов. Воздух был тяжелым, насыщенным запахом машинного масла, озона, бетонной пыли и вечной сырости подземелья. Яркий, режущий свет прожекторов выхватывал из полумрака бетонные своды, стальные балки, паутину трубопроводов и кабелей. В центре зала, как жерло гигантского орудия, зиял круглый шлюз, заполненный черной, маслянистой водой. Над ним, закрепленная мощными захватами, висела лодка.

К-03. Семнадцать метров в длину, она была уже не угловатым прототипом, а обтекаемым, хищным стальным скатом. Ее корпус, покрытый матово-черным составом, поглощающим звук и свет, казался живым в мерцании ламп.

— Это и есть ваша… сеть? — спросил Саламатин. Его голос был ровным, но в интонации висела легкая, язвительная ирония, словно он рассматривал не план подземного флота, а детский рисунок. Палец упёрся в сложный узел где-то под Брянском.

— Не «моя», товарищ подполковник, — ответил Соколов, выпрямляясь. Голос его звучал устало, но твердо. — Уже — государственная. Сеть подземных транспортных коммуникаций, по которым может осуществляться скрытное перемещение единиц класса «К». Максимальная автономность — до шести суток. Маршрут от Куйбышевской базы до узла «Брянск-Подземный» пройден и подтвержден экипажем Калугина месяц назад. Время в пути — 5 суток 18 часов.

Синицын, нервно теребя карандаш, протянул Саламатину папку с бумагами, испещренными графиками и формулами.

— Геологическая сводка, товарищ подполковник. Почва нестабильна в районе Орловской возвышенности. Карст активный. Там вот этот участок, — он ткнул пальцем в красную пунктирную линию, — требует дублирования или усиления бетонной рубашкой. Донские участки, вот здесь и здесь, — еще два тычка пальцем, — тоже зоны риска. Грунтовые воды агрессивны, коррозия обшивки выше нормы. Но в целом… — Синицын сделал глубокий вдох, и в его глазах вспыхнул огонек веры, — …работоспособность системы доказана. Пропускная способность растет.

04:19.

— К-к-контакт! — сорвавшимся, неестественно высоким голосом закричал один из часовых у входа, вскидывая автомат, но не понимая, куда целиться. Его палец дрожал на спусковом крючке.

— Что за…?! — второй часовой замер, уставившись на черный призрак на воде. — Это… наш?! Это ЧТО?! Откуда?!

Сосед-колхозник, покупавший гвозди, усмехнулся:

— Прасковья, может, оно с похмелья? Опять твой Митька с завода приезжал, так вы на радостях того… друг дружку и не признали?

— Цыц ты! — бабка зло тряхнула головой. — Не Митька! Чужой! Лицо нездешнее. Бледный. Глаза широкие… как у ночной птицы. Пустые.

— Ну и куда ушёл-то твой «морячок»? — спросил кто-то из толпы, собравшейся поглазеть на скандал.

— Да вниз по склону! Прямиком к тому оврагу, что за кладбищем! — Прасковья махнула рукой.

— В овраг? — раздался дружный смех. — Там же ничего нет! Голая глина да крапива по пояс!

— А он — как раз в этот овраг и ушёл! — упрямо стояла на своем бабка. — Не по тропе, а прямо в чащу! И не оглянулся! Как скурнулся под землю!

— И не возвращался?

— Какой там возвращался! — Прасковья зябко куталась в платок, хотя было жарко. — Он и не смотрел на нас. Как сквозь стекло смотрел… Или как через воду. Страшно было.

Смех стих. Люди переглянулись. В этом «как через воду» было что-то леденящее. Всем вспомнились странные истории последних лет. Слишком много стало этих «моряков» в степях, где моря — только на рекламе санаториев Крыма.

Через неделю после разговора на базара в село приехали двое «по гражданке» — в добротных костюмах, но со стрижками «под ноль» и негнущимися спинами. Представились инженерами из «гидропроекта». Опросили Прасковью, поговорили со свидетелями. Смеялись, качали головами. Говорили: «Бабушка, вам, наверное, солнце напекло голову» или «Может, дезертир какой с Дальнего Востока затесался?».

Но глаза у них были не смеющиеся. Холодные, всевидящие. Перед отъездом предупредили председателя: «Чтоб болтать перестали. А то проблемы будут. Большие». После этого в Савинцах о «моряке» говорили только шепотом, по вечерам, за закрытыми ставнями.

В курилке местного райкома партии, среди своих, один из сельских функционеров, бывший фронтовик, мрачно заметил:

— Не дай бог опять этот… подземный флот где всплывёт. Ведь опечатают полсела и по грибы не пустят. И опять скажут: «тренировка по гражданской обороне» или «утечка химикатов». Народ смеется, но душа не на месте. Что они там, под нами, делают?

— То есть, вы хотите сказать, — Уваров медленно поднялся, опершись о стол, — что мы тратим колоссальные средства — сколько? никто толком не знает! — на содержание некоей подземной флотилии призраков, о реальных масштабах и эффективности которой не может доложить даже начальник ГРУ?!

— Главная проблема, товарищ генерал-полковник, — тихо, но отчетливо произнес Саламатин, — в том, что программа стала слишком живой, чтобы её мгновенно остановить, и слишком заметной в своих проявлениях, чтобы её сохранить в абсолютной тайне. Она требует либо полной ликвидации с непредсказуемыми последствиями, либо… дальнейшего финансирования в условиях строжайшей секретности.

Уваров тяжело сел. Он понимал. Ликвидировать — значит, признать существование и рискнуть утечкой в прессу на Западе. Финансировать дальше — значит, кормить черную дыру.

Комиссии следовали одна за другой. Ни одна не смогла составить полную картину. Они видели бетонные бункеры-базы, часто замаскированные под водоочистные сооружения, слышали доклады оставшихся верными проекту офицеров, листали обрывки карт. Но целого — Сети как организма — не видел уже никто. Даже Соколов, дослужившийся до адмирала флота, но отстраненный от оперативного управления, лишь разводил руками: «Там, внизу, все могло измениться. Природа не терпит пустоты. И бетонных границ».

Сам дед Матвей говорил мало. Суховатый, невысокий, но крепко сбитый, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, как карта неизвестной земли, и пронзительными, не по возрасту зоркими глазами серого цвета. Глазами, которые видели что-то далекое, нездешнее. Жил он тихо, держал козу, колол дрова с удивительной для старика силой.

Но была у него странность. Каждое утро, в любую погоду — в лютый мороз, в метель, в зной, в слякоть — дед Матвей выходил из дома. Надевал старую, вылинявшую телогрейку, черную, вроде флотской, шапку-ушанку, брал в руки не компас, а странный прибор, похожий на компас, но с дополнительными циферблатами и антенной — самодельный пеленгатор, что ли?

И уходил. Не в поселок, а к лесу. Или вдоль замерзшего русла речушки Ярковки. Мог бродить так часами, останавливаясь, прислушиваясь к земле, кладя на нее ухо даже в сильный мороз, или замирая у старого, засыпанного снегом колодца на краю поля. Будто что-то искал. Или ждал сигнала.

"Подводная лодка в степях Украины

Погибла в неравном воздушном бою…"

(фольклор)