Родился я в 1911 году в Таллине (тогда он назывался Ревелем) в семье служащего местного отделения Госбанка. Во время гражданской войны почти все мои родственники погибли от голода, тифа и других бед.　

Жили мы нелегко. Поначалу всей семьей, мать, бабушка и я, клеили на дому папиросные коробки для фабрики «Лаферм». Потом мать стала работать корректором в газете, прирабатывала шитьем. Я учился, а летом старался подработать на ботинки, на одежду: монтерствовал, малярил, рекламы на улицах раздавал, мячи на теннисных кортах подавал, на побегушках в редакции был, газеты по киоскам развозил, «собственным корреспондентом» работал, туристов в качестве гида водил.　

Были у меня и свои мечты. Любил естествознание, собирал коллекции жуков и окаменелостей. Мечтал геологом стать. Очень любил историю. Много читал и собирал книги. Рано начал писать стихи.　

Влекло меня все время к коллективу, к общественной работе. Был в пионерах, потом эта организация у нас закрылась. В скауты пошел. Но они из ведения Христианского союза молодых людей (международная, финансируемая из США юношеская организация) перешли под руководство русской монархической эмиграции. Покинув скаутов, пытался сам создать себе общественную работу — школьный журнал на стеклографе печатал, в юношескую труппу записался, на курсах выразительного чтения работал.　

Так и жил. И естественник во мне шевелился, и поэт. Но жизнь поставила надо мной неожиданный опыт.　

Было это в 1928 году. Я учился в предпоследнем классе гимназии, когда в Таллине возникли религиозно-философские кружки русского студенческого христианского движения (РСХД). Это была эмигрантская организация с центром в Париже, тесно связанная с Парижским эмигрантским богословским институтом. Финансировалась она из США американскими международными молодежными организациями ИМКА и ИВКА и Всемирной христианской студенческой федерацией. Хотя организация называлась студенческой, двери ее были призывно открыты для людей всех возрастов и любого образовательного ценза. Пригласили и меня.　

В кружке было много молодого задора, интереса к России. И я обрадовался возможности работать, возможности изучать родное, русское. И тоска по родине, по коллективу, как мне показалось, нашла свой выход. Вскоре я стал одним из лидеров молодежного кружка…　

Изо дня в день учили нас ненавидеть все нерелигиозное, считать, что «без бога ни до порога», что только в боге — жизнь, реальный прогресс, будущее и счастье как России, так и всего человеческого рода, что без религии немыслима самая мораль.　

Говорили убедительно. Говорили люди, которые всеми вокруг превозносились как самые передовые, умные и глубокие. Говорили профессора (Бердяев, Арсеньев, Ильин), «пастыри» (Четвериков, Богоявленский), писатели, художники. Об этом же писали, твердили книги, газеты, радио, взывали ораторы с кафедр и амвонов. И тем не менее антисоветчика из меня не вышло…　

Но религия на много лет определила мое мировоззрение. Я стал убежденным православным верующим человеком. При этом верующим не по неясному влечению чувств, а в силу усвоенных в тот период, как мне казалось, неопровержимых и единственно правильных знаний.　

Некоторая начитанность, любознательность, широкий круг интересов и склонность к обобщениям и анализу скоро позволили мне усвоить и общий круг богословских знаний, и я стал, как говорили, довольно интересным докладчиком. В 1929 году, как участник II съезда РСХД в Прибалтике, в Печерском монастыре, я был избран секретарем съезда и даже выпустил книгу о нем («У родных святынь»), впрочем, без имени автора. Еще до этого, с 1926 года, печатался изредка в газетах и журналах (стихотворения), и потому за мной теперь установилась «слава» не только оратора, но и писателя.　

Все это обратило на меня внимание нашего руководителя протоиерея Богоявленского, магистра богословия, церковного писателя (очень умного, хотя и фанатически верующего человека), эмигранта из Гатчины, бывшего одно время до революции сотрудником известного мракобеса Иоанна Кронштадтского.　

Однажды после заседания кружка Богоявленский предложил мне остаться для «серьезной беседы». И сказал:　

— Видишь ли, Шуренька! Мы стареем, а дело церкви должно жить. Нужна нам добрая смена. И вот благотворительное общество «Помощь бедным» при нашем соборе решило учредить при православном отделении богословского факультета Тартуского университета стипендию для одного русского студента. Что бы ты сказал, если бы я предложил ее тебе? Ты еще гимназии не кончил. Время подумать есть. Ты мне сейчас ответа не давай, а думать — думай крепко…　

Долго беседовал он со мной о высоких задачах пастырства. Утешать. Отирать слезы. Помогать людям находить выходы из тупиков жизни. Поддерживать отчаивающихся. Давать внутренний стержень, зарождая в людях желание жить и бороться за лучшее, за правду…　

Домой я шел в полном смятении мыслей. Так неожиданно было для меня это предложение. Ведь ни разу до этого не приходила мне в голову подобная мысль. Мое религиозное мировоззрение укрепилось и четко оформилось. Но себя я мысленно видел лишь честным человеком и добрым христианином, способным осуществлять высокие идеалы добродетели только на светском поприще. И лишь колебался, какой путь мне избрать: естествоиспытателя, или геолога, или же попытать силы на литературном поприще. И вот передо мной открывают еще один путь. Путь, о котором я никогда не думал…　

Жизнь показала мне к этому времени немало теневых своих сторон. Видел я семьи, изгоняемые из квартир за неуплату квартплаты, нищих, проституток. Видел «рынок рабов», как в буржуазной Эстонии называли биржу по найму малолетних пастухов и рабочих на хутора «серых баронов» — кулаков. И сам я в поисках заработка чуть было не стал таким «рабом». Знал борьбу за кусок хлеба… Знал, что в церковь идут с горем, нуждой, скорбью, заботой, страданием. И был убежден, что она поддерживает благотворительность, призывает людей помогать друг другу и сама помогает им. А цену и действенность этой помощи понять и оценить по существу я тогда не умел. Не мог за проповедью примирения с условиями повседневной жизни, примирения с царящими в жизни неравенством и эксплуатацией разглядеть роль церкви как опиума, усыпляющего стремления человека к завоеванию прав на подлинно счастливую, свободную от угнетения и неравенства жизнь, как «духовной сивухи», в которой человек приучается топить и заглушать пробуждающийся время от времени в нем протест против несправедливости власти немногих над многими, царящей в мире, разделенном на антагонистические классы. Нет, церковь казалась мне тогда подлинным прибежищем «всех труждающихся и обремененных», «матерью, отирающей слезы всей земли». И встать в ряды таких «отирателей слез» казалось почетным.　

Там можно было проповедовать, звать к добру, взаимной любви, и к этому я чувствовал в себе способности. Там можно было стать преподавателем «закона божия». А перспектива стать учителем мне всегда казалась привлекательной. Таковы были «за», которые были почти сразу же мною осознаны… Против них разместились мои тогдашние «но»…　

Одним из первых моих «но» были ряса, долговолосость и бородатость как внешние атрибуты священнослужителя. Сколько здесь нарочитости, бессмысленного преклонения перед давно изжившими себя обычаями древности! Я простодушно поделился этими сомнениями со своим духовником. В ответ услышал рассуждения об уважении к традициям, о том, что это «неизбежные принадлежности церковности» в глазах «простого народа», отражение «вечности церкви» среди быстро меняющихся мод «мира сего»… О том, что не следует отгонять от церкви народ, «простецов», живущих только привычными обрядами, а не сознанием сущности веры, ломкой хотя бы и явно нелепых, но ставших привычными обычаев, таких, как ряса, длинные волосы, целование рук и т. п. Я не понял тогда, сколько презрения к «простецам» было в объяснении пастыря-интеллигента, и с грустью примирился ради высокой цели с неизбежным злом. Но должен сознаться, что никогда не полюбил рясы и носил ее только в случае крайней необходимости…　

Большим «но» явились для меня также театральность богослужения и молитвенное словоблудие православия.　

Серьезно уверовав в бытие божие и существование иного духовного мира, с интересом читая рассуждения историков церкви и богословов, я не мог не чувствовать глубокого противоречия между философией и практикой церкви.　

Молитвы обычно читают по привычке, часто не вникая в их суть. Но находятся церковные писатели, которые даже такую явно механическую молитву называют «преддверием добродетели». На молитву обычно стараются нарочно себя настроить, воспламенить. И это считается душеспасительным, нужным, полезным. И дома, и в храмах… Это-то я и назвал для себя, конечно много позже, молитвенным словоблудием.　

Кому все это нужно? Богу? — спрашивал я сам себя. Бессмыслица! Или он недалекий честолюбец, забавляющийся такими преклонением и ублажениями? Людям? Но жизнь убеждала на каждом шагу, что после часов молитвенного бормотания дома или в храмах люди, выходя за порог, снова осуждают друг друга, бранятся, клевещут, словно бы оставив за этим порогом всю шелуху красивых слов. И тот, кто добр сам по себе, остается им и без молитв, а дурной остается дурным и после них.　

Чтобы не возвращаться вновь к этой теме, позволю себе сделать отступление и рассказать, к каким выводам в этом вопросе я пришел, когда через четверть века после описываемых событий оказался стоящим на обломках былой своей веры.　

Теперь, после многих лет занятий науками, в том числе психологией, и особенно закономерностями высшей нервной деятельности, в разработке которых так много сделал преодолевший косность духовной среды сын протоиерея академик Иван Петрович Павлов, теперь-то я знаю, для чего нужны молитвенные словоизвержения. Они нужны верующим для самоусыпления, поддержания сладкого самообмана веры, нужны потому, что являются мощным испытанным средством самогипноза, самовнушения. Этими молитвами верующие пытаются увести себя от суровой борьбы повседневности в сладкий мир грез, но тем самым и ослабляют себя в реальной практической жизни. Ведь грезы грезами, а жизнь жизнью. И сам мудрый народ наш давно подметил: «На бога надейся, а сам не плошай!» Молитвы кончаются, и перед человеком все та же жизнь с ее задачами…　

Мало и этого! Бесконечные молитвы приводят нервную систему человека в перенапряженное состояние. Многих верующих они нередко доводят до истерического исступления и даже галлюцинаций. Разрушая свою нервную систему, люди становятся безвольными, добровольными рабами религиозных суеверий, фанатиками. На несчастных жертв подобного исступления любят ссылаться проповедники, изображая их как людей «осененных благодатью свыше», «сподобившихся внутреннего молитвенного богообщения в храмине сердца». У таких несчастных жертв исступленного самогипноза обычно почти полностью утрачивается здравый смысл. Свои болезненные сновидения и мысли они легко принимают за откровения свыше, за голос неба, за руководство их жизнью божественным «промыслом». А их галлюцинации и сны усердно принимаются затем «на вооружение» церковью и служат средствами для убеждения людей в существовании «мира духовного», для убеждения верующих в том, что силы небесные и поныне непрерывно руководят людьми.　

И ведь вот что интересно: все маленькие дети любят сказки, населяя мир феями, гномами, бабами-ягами, мойдодырами, бармалеями и т. д. Но проходят годы, и для ребенка наступает время понять, что мир сказок — это мир несуществующих, фантастических образов. Взрослые все чаще говорят ему: «Ты уже не маленький». Реальный мир оттесняет сказки. Ребенок не без грусти расстается со своим радостно-пестрым сказочным миром. Но его умственное развитие настоятельно требует перехода к реальности. И ребенок, чуть-чуть погрустив, делает этот важный шаг.　

А те самые взрослые, которые так сурово и безжалостно разрушили сказки его детства, оставляют себе целый сказочный мир, если они верующие люди. Только не мило смешной и безобидный, как мир детских сказок, а коварный, уводящий от действительности.　

И не думают эти взрослые люди о том, как нелепа их вера в то, что их молитвы будут услышаны богом. Ведь стоит им только понаблюдать за собственной жизнью и жизнью окружающих людей, и они увидят, сколько молитв ежедневно и ежечасно не исполняется и не может исполниться. Увидят они и то, что те случайные совпадения высказанного в молитве и исполнившегося на фоне оставшегося «втуне», являются не меньшим чудом, чем выигрыш «Волги» в денежно-вещевой лотерее.　

Отдельную удачу, отдельное совпадение мы запоминаем как некоторую приятную неожиданность, а дурное наша память инстинктивно, защищая нервную систему, старается изгнать и забыть. Спасибо памяти, что бережет она наши нервы и «лечит нас забвением горя с течением времени». Но как же зловредно пользуется этим свойством памяти религия! Обманутые люди! Как боятся они проснуться! Просят даже: «Не будите нас, это наше частное дело, мы желаем этих снов, этого сладкого самообмана».　

Но когда, скажем, человек замерзает, можно ли поддаваться таким просьбам? Он хочет спать, и сон ему сладок, а заснуть ему дать нельзя: погибнет безвозвратно! И со сном религиозного самообмана дело обстоит так же: не разбудить человека — он самую жизнь свою проспит.　

А богослужение!.. Кому нужны все эти заученные повороты, поклоны, жесты, воздымания рук, каждения и другие дешевые эффекты?　

Сколько раз еще в те годы слышал я от людей, что вся театральность богослужения только отвлекает их от молитвы, что многие предпочитают ходить в храмы в будние дни или к ранним обедням, когда служба идет проще, с некоторым уменьшением мишурности и демонстративно-показного блеска.　

И что еще страшнее — я знал, как некоторые священники и дьяконы, играя в карты, бросая на стол туза, приговаривали: «Приимите, ядите…» Наливая рюмку коньяку, говорили: «Пийте от нея вси…» — цинично играя священнейшими для верующих текстами из Библии или богослужений. А умелым актерствованием в богослужениях они снискивали себе славу чуть ли не святых.　

Я сам не чувствовал себя ни наделенным особой благодатью человеком, ни особо благоговейным. А обо мне говорили как о «действенном» и «великом молитвеннике». До чего только не доводит людей экзальтация и самовнушение! Они-то и принимаются за действие в душах «благодати свыше». Помню старушку в Таллине, которая умиленно уверяла другую женщину: «Наш-то отец Александр совсем как Христос. И голос тот же!» Слыша такие отзывы, я еще больше понимал, как из явлений психических рождаются переживания и «откровения духовные», «свыше нисходящие», «осенения благодатью» и т. п.　

Вообще, возвращаясь еще раз к самовнушениям, воздействию на души верующих различных психологических эффектов, должен сказать, что значение их для религии действительно огромно. И влияние их усиливается тем больше, чем более верующие жаждут встретить чудо и увидеть в церкви действие «благодати».　

Я всегда считал бесноватых душевнобольными, кликуш и им подобных — нуждающимися в лечении у специалистов. И вот с таким осознанием отнюдь не чудесного происхождения этих несчастий мне пришлось между 1936 и 1940 годами трижды «исцелять» бесноватых.　

Первый случай произошел в эстонском православном Преображенском соборе в Таллине. Во время литургии, незадолго до «херувимской», я, стоя в алтаре, услышал истерический вопль на эстонском языке: «Убью бога!..» — и еще какие-то выкрики. Я вынужден был выйти, так как служба прервалась. Трое или четверо здоровых мужчин держали душевнобольную, которая старалась отбросить их от себя. Лицо ее было искажено мукой и яростью. Я припомнил рассказы своего духовника о действиях в подобных случаях знаменитого в свое время Иоанна Кронштадтского, и в голове моей мгновенно созрел план.　

Больная, раз она пришла в храм, несомненно верующая. Сознавая себя «порченой» и «бесноватой», она, конечно, боится ответных на ее «беснование» действий «небесных сил». И я решил попытаться преодолеть болезнь, выправить психическую петлю, воздействуя на ее страх и на ее веру. Громко, властным голосом велел принести «святой воды» и, резко прочитав тут же сымпровизированную молитву, повелел:　

— Пей!　

Она задрожала, упала к моим ногам и стала целовать их, умоляя:　

— Нет, нет! Не надо… Это жжет… это страшно…　

Я снова почти выкрикнул:　

— Тебе повелеваю: пей!..　

Борьба моей воли и ее больной психики происходила минуты три. Потом она, вся трясясь от дикого страха, поднялась, и я влил ей в чуть приоткрывшийся рот эту воду… Она закричала и упала без чувств. Я, не зная, слышит ли она в данный момент что-либо или нет, не менее властно приказал:　

— Положите ее… Пусть кто-нибудь посидит возле нее… Она очнется здоровой.　

Так оно и было. Тихой и спокойной она затем, после службы, подошла ко мне со слезами благодарности.　

Я долго осмысливал этот случай. Ведь я ни на миг не верил в присутствие в больной злого духа, дьявола. Если бы он существовал, то по теории, развиваемой многими житиями, патериками и аскетическими писаниями, дьявол должен был либо отказать мне в повиновении и посмеяться над моими потугами, либо «оседлать» меня самого, как неправомыслящего и еретика. А между тем мой на чисто психологических расчетах основанный опыт, вызванный искренним сочувствием к несчастной психически больной страдалице, оправдался так блестяще: «демон» повиновался моим словам, не разобравшись, на чем они основаны.　

Случай этот произвел на многих большое впечатление. Вскоре ко мне привезли «отмаливать» еще одну несчастную с острова Сааремаа. Потом был и еще один случай. С близкими по типу явлениями мне пришлось вновь встретиться в Перми в дни Великой Отечественной войны.　

Все такие чисто психические и психопатологические явления производят большое впечатление на верующих. Они укрепляют их веру в бога, в действие молитв, обрядов, их доверие к священнослужителям и благоговение перед ними. Суеверные фанатики видят в них неопровержимые доказательства существования чего-то сверхъестественного…　

Но все это углубленное познание пришло ко мне десятилетиями позже, после многих лет, наполненных тоской по правде, слезами отчаяния и исканиями подлинных путей жизни. Тогда, в начале пути, я мыслил проще, сомнения мои были примитивнее, и умел я разглядеть только то, что слишком неприкрыто и явно бросалось в глаза. Вот, к примеру, архиерейские службы. Кому на них вообще молятся? Богу или архиерею — начальству? Архиерею!　

Богу, перед его иконами или перед «святыми тайнами тела и крови христовых» (причастие), полагается по три каждения, а епископу — по девять!.. Поклоны и богу и архиерею — поровну. А на практике — так последнему и больше. Непрерывные целования архиерейских рук. Испрашивание бесчисленных благословений на каждое совершаемое действие. Все это вместе выглядит как какой-то гимн низкопоклонства, возведенный в ранг священнодействия.　

Я был тогда юношей с пытливым и открытым сердцем… И с этими тревогами души тоже пошел к духовнику моему.　

В отношении архиерейских служб он ответил мне, что и сам не любит их, что это, как и многое другое, — ненужная мишура в церкви, просто дурное наследие влияния Византии с ее дворцовым, веками выковывавшимся средневековым этикетом, следствие неумного подражания ей. Что это было, может, уместно при Иоанне III и Софье Палеолог, в XV веке. Тогда молодая Русь на пути своего объединения использовала в порядке преемства наследие Византии — «второго Рима», чтобы выковать свой государственный суверенитет в качестве «третьего Рима». Что, действительно, за этими службами приходится думать не о боге, а об архиерее. «Но, — сказал он мне, — люди привыкли к этому. Все вошло в плоть и кровь, стало обычаем. Верующие все равно не задумываются над сущностью обрядов. Они простодушно считают, что «так угодно богу», «так отцы и деды спасались», и не надо расшатывать их простодушную веру. Мы живем на земле, мы существа «материально-духовные», и неудивительно, что земная обрядность, по несовершенству нашему, окружает духовные истины церкви».　

«Вот, — сказал он еще, — посмотри на иконы!.. Великие мастера красками вкладывали в них высокие идеи, которыми горели их сердца. Но не все способны быть на высоте. И люди, по-своему понимая методы возвеличивания, по-земному разменивая высокое на богатое и знатное, заковали великие произведения в золото и серебро риз и окладов, усыпали их драгоценностями, навесили, как в безвкусных мещанских квартирах, разных полотен, пелен, лент, бумажных цветов — всего, чем увлекаются не по разуму сами. Но обличить их — значит нам, понимающим многое, выдернуть почву из-под ног у малых, понимающих мало… Надо воспитывать их постепенно. И они научаются отличать истинное от внешнего…»　

Мне, юноше, показалось тогда, что при таком толковании обрядов вместо моих «но» передо мной раскрывалась еще одна высокая сторона пастырского служения — воспитывать.　

И опять-таки не понял я тогда, не сумел разобраться в том, сколько презрения к этим «малым», питающим церковь и ее «пастырей» своими грошами людям крылось в подобном рассуждении.　

Лишь десятилетиями позже я понял страшную двойственность такого подхода. Итак: высокие истины — для одних, мишура богослужений и наводнение словоблудия — для других…　

— Смирись! Не мудрствуй лукаво! — сказал мне духовник. И я смирился и сказал свое «да»!　

С этого времени события пошли ускоренным темпом. В РСХД на меня обратили особое внимание, как на будущего пастыря. Меня начали «выдвигать». Я был участником III съезда РСХД в Прибалтике, даже вел на нем «религиозно-поэтический» семинар. Начал сотрудничать в журнале «Православный собеседник», который стал издавать протоиерей Иоанн Богоявленский, и даже успешно полемизировал в нем с католиками… Читал публичные лекции на религиозно-философские темы, регулярно вел беседы в пригороде Таллина — Нымме.　

Богоявленский начал со мной систематически заниматься и следить за моим богословским чтением. Он же рекомендовал мне читать научно-популярную и художественную литературу.　

— Пастырь должен быть всесторонне образованным человеком, тогда только сумеет он удовлетворить запросы и простого и интеллигентного человека. Ты должен быть во всеоружии и богословия, и наук, и литературы, и всех движений, запросов и чаяний современности! — говорил он.　

Читал я в те годы много и жадно. По-прежнему горячо любил естественные науки, изучал историю, преимущественно древнюю и средневековую. Придумывал сказки, одну в РСХД даже инсценировали. Писал стихи.　

Гимназию окончил с отличием. Недолгое время отбывал воинскую повинность, но вскоре был освобожден по слабости здоровья.　

В университет меня приняли без экзаменов, как отличника, к тому же проходившего в гимназии латинский язык. В январе 1931 г. я стал студентом православного отделения богословского факультета Тартуского государственного университета.　

Плата за обучение в университете была довольно высокая, но синод эстонской православной церкви, приняв во внимание мои церковные заслуги — лекции, статьи, работу с молодежью, взял ее на себя, а Общество помощи бедным при таллинском Александро-Невском соборе, как и обещал Богоявленский, дало небольшую стипендию, которая обеспечивала мне скромное существование.　

Богоявленский дал мне рекомендательное письмо к настоятелю местного русского Успенского собора протоиерею Анатолию Остроумову. Высокий старик с живым умным взглядом серых глаз, с большим животом («на восьмом месяце», как он любил себя вышучивать), но не производивший впечатления толстого, встретил меня приветливо. Рекомендовал снять комнату тут же в церковном доме, в ограде собора у местной дьяконицы:　

— Приучайся жить в «поповке». Учись духовному быту. И смирению…　

С таким напутствием я вступил в духовный мир и поселился в «поповке».　

Да, это был поистине ценный опыт! Ведь до сих пор я не видел жизни духовенства, что называется, изнутри. «Отцов духовных» я видел до этого только в ризах за службами или только торжественных и чинных, с золотыми крестами на груди, на собраниях и съездах РСХД. Как не сломила моей веры эта чудовищная затхлость атмосферы «поповки», в которую я попал? Полное отсутствие всяких интересов, кроме выпить, поесть, поспать, посплетничать. Взаимоподсиживание, зависть, взаимоподглядывание. Ведь дело до драк доходило, до ругани. Познакомился я и с изнанкой приходской жизни. Увидел «благочестивых» приходских «деятелей». Воротил! Капиталистов! Ростовщиков!..　

Потомок «знаменитого» современника Пушкина — Фаддея Булгарина, такой же негодяй, как и его прославленный подлостями дед, был в приходе главным воротилой, перед которым все ходили на «задних лапках». Спекулянт, темный делец и ростовщик, он почти афишировал свою темную деятельность и безнаказанность. Но он был богат, и перед ним заискивали даже архиереи. Что уж тут говорить о меньшей братии духовной, которая была вся зажата у него в кулаке. Насмотрелся я и на других купцов-обирал, эмигрантских офицериков-казнокрадов, развратников, картежников и пьяниц, кишевших вокруг прихода, мнивших себя «поддерживающими веру православную» столпами общества. И со всеми ними считалось, всех их, даже ненавидя порой, ублажало и превозносило духовенство…　

Опытные лекторы РСХД, зная, что мы, молодые, поздно или рано увидим, как далеко расходятся в жизни церкви и христиан учение и его осуществление, догма и практика, внушали нам мысль, высказанную еще буржуазным русским философом Н. Бердяевым в его сочинении «О достоинстве христианства и недостоинстве христиан». Нельзя судить по делам верующих о самой вере, говорили нам.　

Свою брошюру Бердяев начинает средневековой легендой, использованной, между прочим, и Боккаччо в его «Декамероне».　

Там, где много благодати, сатана сосредоточивает и все свое зло, чтобы опорочить эту истину, — вот главная мысль легенды. Вспомните, как проводит эту же идею Ф. М. Достоевский в «Братьях Карамазовых», в беседах Ивана с чертом.　

Отсюда возникает своеобразное учение о том, что возле церкви, среди ее членов и должно быть больше искушений, больше падений и грязи. Помню, как мне духовник говорил:　

— Ты не смотри, что у нас в православии всякая дрянь творится, а у сектантов иной раз тишь да гладь. Они в болоте ереси сидят, а истинное богопонимание утратили. Что же сатане их тревожить. А мы всю правду знаем… Вот он и ходит «окрест и ищет, кого бы похитити…».　

Такое противопоставление жизни и учения, поведения христиан и линии церкви, носителей учения и слабых людей, падающих постоянно под воздействием темных сил, старающихся опорочить эту истину, является оборонительным оружием христианства. О других верах, о неверующих, о сектантах они говорят: «Смотрите, каковы носители этих учений, мировоззрений, взглядов». А когда приходится говорить о самом православии, отвечают: «Вы не смотрите на отдельных христиан и пастырей. В семье не без урода. Вы на учение внимательно поглядите, его исследуйте. Вы высоту Христа и его евангелий оцените…»　

Теперь мне понятна тонкая ложь этих доводов. Тогда же понять ее мне было не по силам. Тогда бы я не сумел еще противопоставить ей само евангелие, где сказано, что Христос и о себе-то самом предлагал судить по делам его, а не по учению только.　

Теперь я спрашиваю: если христианство высоко, то как же случилось, что христианская «культура» приводила не к духовному возвышению, а к истреблению, вымиранию, деградации или полному исчезновению целых культур (инков, ацтеков и многих других), народов и племен, например индейцев Северной Америки, племен нашей Сибири во времена царизма, маори, тасманийцев, австралийцев, народов Черной Африки и т. п. Почему к этим племенам шли в одном строю крест и алкоголь, евангелие и рабство, миссионер и колонизатор, «брат во Христе» и плантатор с нагайкой?!　

Почитайте книги Миклухо-Маклая, Ливингстона, Арсеньева… Вы узнаете, что с приходом христиан многие народы утрачивали замечательные черты честности, братолюбия, коллективизма… О, как много я могу теперь сказать в ответ на рассуждения о достоинстве христианства и недостоинстве христиан!　

Теперь-то я твердо знаю, что любое учение должно оправдываться практикой, а иначе это не учение, а мираж, ничто!　

Проучился я четыре с половиной года. Кончил отличником, получив тем самым после присвоения мне степени кандидата право и на следующую степень. Сдал, соответственно требованиям устава университета, в усиленном (магистерском) объеме несколько экзаменов, написал вторую диссертацию и получил звание магистра богословия.　

В университетский период со мной произошли некоторые события, сыгравшие важную роль в моей жизни и моем духовном развитии. В 1932 году я и группа других студентов покинули ряды РСХД, где кое-кто из руководителей «движения» в Прибалтике начал активно проводить антисоветскую политику, вербуя из членов РСХД боевиков и белогвардейских политпропагандистов.　

Слушая совместно с лютеранами лекции профессора-библеиста Александра фон Бульмеринка, который работал тогда в нашем университете, я увлекся историей Древнего Востока и библеистикой и решил в дальнейшем совершенствоваться и работать именно в этой области. Впрочем, магистерскую диссертацию я написал из области патрологии и пастырского богословия, так как профессор Мартинсон передал мне пожелание митрополита поработать над трудом, который в дальнейшем помогал бы подготовке будущих «пастырей». Я был стипендиатом синода и отказываться от задания не считал возможным. Работу свою написал со строго православных позиций, да иначе я и не мыслил. Кроме упомянутых сомнений в полезности обилия молитв и театральности богослужений, я во всем был строго православным человеком и часто горячо спорил с лютеранами и сектантами, воевал пером и словом с католиками, защищая православные взгляды на различные догматы и «истины» церкви.　

В эти же годы я, работая в приходской воскресной школе, познакомился с девушкой, которая сразу же после окончания мной университета стала моей женой.　

У нас на факультете была общая с лютеранами кафедра, на которой изучались история религии, религиозная психология и психология масс с точки зрения религии.　

По замыслам богословов, руководителей и идеологических вдохновителей факультета, религиозная психология должна была утверждать… что религия — богоданная, «от сотворения» присущая человеку потребность, нечто неистребимое и связанное с самим существом человека. Вместе с этим религиозная психология разрабатывала методы воспитания религиозных убеждений.　

Предмет психологии масс с точки зрения религии («религиозное познание народа») должен был наставлять будущих пастырей и пасторов учитывать местные особенности приходов: один подход к людям должен быть в сельской местности, другой — в рабочем предместье, третий — в приходе, находящемся в университетском городе. Здесь же рекомендовалось изучать для использования в религиозных целях местные обычаи, традиции, приметы, суеверия. Рекомендовалось вникать, чем живут и дышат люди, духовным руководителем которых предстоит стать будущему священнику.　

Лекции читал рано умерший, очень интересный человек — профессор Эдуард Теннманн. Читал увлекательно, но слишком смело с точки зрения и православных и лютеран. Мы, и я в том числе, не любили его, вышучивали, считали чуть ли не умалишенным. Впоследствии, через десятки лет, когда я сам прошел путь строгого суда над своими знаниями и убеждениями, я, перебирая однажды свой архив, нашел его лекции в своей записи. Не без грусти пришлось убедиться, как легкомысленно и некритически, вверив себя руководству признанных авторитетов, относился к этим лекциям в молодости. Осторожно они сигнализировали нам, юнцам, о тех возможностях, которые открывает в изучении религии подлинная наука.　

Профессор Мартинсон хотел видеть во мне своего преемника. Он же начал хлопоты об оставлении меня при университете в аспирантуре как докторанта. Я, уже горячо увлеченный желанием работать над Библией, дал свое согласие. По решению правления университета я был оставлен в аспирантуре.　

Но… в Эстонии уже начали дуть фашистские националистические ветры, ветры того угара, который охватил страну в следующем году. Уже появлялись на улицах хмельные молодчики в черных беретах с прикрепленным к ним значком — изображением руки, держащей дубинку. Их так и звали в народе: кайкамехед — дубинщики. Все чаще звучал лозунг: «Эстония для одних эстонцев!» Трудящиеся были далеки от этого угара, но для определенных кругов это было выгодно, и кайкамехед с каждым днем все более распоясывались.　

Университетское начальство тоже не осталось в стороне от этих веяний. И я хотя и был оставлен в университете, но только как «дипломированный, продолжающий учиться», то есть аспирант без стипендии, без средств к существованию. Мать зарабатывала слишком скромно, чтобы помогать мне дальше. Тесть работал псаломщиком на очень скудном окладе и растил еще двух детей. Расстроенный, обескураженный, Мартинсон поехал в Таллин, в синод. Оттуда он привез предложение: посвящайтесь… в синоде есть вакансия, которую никто из-за малодоходности и хлопотливости не желает брать. Должность миссионера тюрем, больниц, заразных бараков, богаделен, приютов, домов для сумасшедших. Ездить, посещать, беседовать, служить, выслушивать и утешать, где удастся и чем удастся помогать… 14 дней в месяц работать, а остальные посвящать научной работе. Жалованье более чем скромное, но лучше, чем ничего.　

И вот в августе 1935 года я стал священником.　

Моя работа при университете продолжалась полтора года. Дни и недели проводил я в старинной университетской библиотеке. Более миллиона книг стояло передо мной на бесконечных полках, к которым я получил свободный доступ. Я остался один на один с этим средоточием человеческой мысли, без навязчивых помочей авторитетов, предоставленный самому себе.　

Темой докторской диссертации я взял «Препатриархальный период книги Бытия», то есть рассмотрение первых двенадцати глав Библии. Здесь сконцентрированы узловые проблемы библейского и догматического богословия. I и II главы рассказывают о происхождении мира, происхождении и начальном состоянии человека. Вокруг этих глав издавна кипят схватки богословов с астрономами, геологами, археологами, этнографами и биологами. III глава — история грехопадения, библейская легенда о появлении зла и страданий в мире. Один из «проклятых» вопросов, над которыми ломали головы богословы и философы, социологи и моралисты, писатели и ученые. IV и V главы — начальные судьбы развития рода человеческого на земле. И опять здесь перекрещиваются пути богословия с путями истории, этнографии, археологии, этики, социологии и т. д. VI–VIII главы — потоп! Вновь геология, археология, история и этнография скрещивают свое оружие с библеистикой и богословием вообще. IX глава — послепотопный «завет» людей с богом и рассказ о ссоре Ноя с Хамом. Здесь наука опять сталкивается с религией в трактовке проблем появления магии, рациона питания древних людей, истории культивирования растений, возможности пророчеств и предсказаний. X–XI главы — послепотопная этнография и соответственно новое столкновение религии с соответствующей наукой. XII — начало «избраннической» миссии евреев. Здесь тем самым ставится вопрос о возможности разделения религий на «естественные» и «богооткровенные», дарованные людям якобы самим небом. Наука и религия противостоят здесь друг другу в вопросе, от которого, собственно, зависит: быть или не быть религии на земле? Ложь она или истина?　

Мне хотелось осветить эти проблемы с точки зрения православного, и святоотеческого в частности, богословия и рассмотреть возможность их соединения с научными взглядами на те же предметы. Приступая к работе, я не　сомневался в том, что соединение науки и религии не только возможно, но и естественно.　

И вот именно эта-то самостоятельная работа и была началом научного пересмотра всего моего мировоззрения.　

Прежде всего, начав работу, я, конечно, столкнулся с проблемой «богодухновенности» Библии. Православие считает, что «священные писатели» все писали по непосредственному побуждению и наставлению «святого духа», так что не только предохранялись им от заблуждений, но и положительно получали откровение «истины божией». Они являлись органами сообщения «божественного откровения», не теряя, однако, всей своей индивидуальности, которая проявилась, например, в их образе мышления, в их представлениях о вещах и событиях, в плане их произведений, в выборе слов для выражения мысли и пр. (Смотри, например, «Догматическое богословие» Малиновского.) Уже вскоре после начала самостоятельной работы над Библией я, однако, увидел из доводов подлинной науки, что Библия возникла вовсе не так. Она составлялась постепенно, развиваясь в процессе исторической жизни еврейского народа век за веком, а отдельные ее книги принадлежат совсем не тем авторам, которым их приписывает традиция.　

Я увидел, что в Библии сложно переплетаются мифы и сказки Древнего Востока, летописные и устные народные предания, образы древней литературы и поэзии, магические заговоры эпохи человеческой дикости — словом, что она ничего общего не имеет с откровением бога. В некоторых своих частях она полезна для историка, археолога, этнографа. В ней можно почерпнуть сведения, необходимые для познания истории ряда народов Ближнего Востока. Нет, это не откровения божии об этих народах, а наслоение следов деятельности самого человека на земле. И наслоение это вовсе не такое, которое можно снимать слой за слоем, а перепутанное и переработанное взглядами и потребностями последующих эпох. Поэтому его приходится обычно расшифровывать, читать как сложный ребус, путано-непонятный для рядового читателя, способный затуманить сознание берущегося за Библию неподготовленного человека.　

Оттолкнуло ли это меня от Библии? Наоборот. Где больше трудностей, там и больше чести для ученого разобраться в них. Чем сложнее вопрос, тем увлекательнее работа над ним.　

А как повлияли эти открытия на мои религиозные чувства? Тогда они были еще слишком крепки, чтобы пасть. Я пережил немало тяжелых раздумий… Мифы мне казались необходимыми для того, чтобы в доступной для тогдашнего уровня человеческого развития форме внушать людям вечные истины. Я успокоился временно на том, что следует стараться освобождать эти высокие истины от всего наносного, от человеческого, чисто исторического и временного и эти кристаллы добра и правды духовной нести людям.　

Сомнений в самом бытии божием, в ненужности церкви божией на земле у меня тогда не возникало. Я продолжал верить, продолжал считать церковь носительницей правды, добра и спасения для всего рода человеческого. Верил, что служение в церкви является для меня, ничтожного и малого «раба божия», великой, ниспосланной мне не по заслугам честью.　

Ни на один день впоследствии, куда бы ни бросала и как бы ни ломала меня жизнь, не оставлял я работы и размышлений над текстом Библии, и в течение последующих двадцати лет наука вела меня медленно, но верно вперед, к свету полного прозрения.　

То я познавал, что книга «Песнь песней» — это поэма о человеческой любви и палестинской природе, высокое, но вовсе не религиозное произведение древнего безымянного поэта. Что она, вернее всего, употреблялась как цикл песен свадебного обряда. А если и пелась у древних евреев в праздник пасхи, то лишь как отражение бытовавшего у всех народов Древнего Востока религиозного обряда обручения с богом.　

То книга «Есфирь» раскрывалась передо мной как умный политический памфлет, отражение политики в литературе…　

То «Книга притчей Соломоновых» и «Книга премудростей Иисуса, сына Сирахова» открывались мне как своеобразные еврейские «домострой», отражающие быт и мораль эпохи рабовладельчества, но абсолютно не «богодухновенными» и не небом преподанными книгами.　

Книги Царств разоблачили миф о единобожии евреев, о древности книг Моисеевых.　

Но все это пришло потом, а тогда мой путь к научному атеизму если и начинался, то начинался как-то неосознанно для меня самого. Я еще мудрил над примирением науки, которую любил и уважал и в которую верил, и религии, которую искренне исповедовал и в истинности которой еще не сомневался…　

Моя вторая деятельность — священника-миссионера — оказалась для меня чрезвычайно полезной. Волей судеб я вынужден был увидеть всю изнанку капиталистического мира. Преступники, деклассированные элементы, люди дна, проститутки и воры, убийцы, громилы, насильники и растлители, хулиганы проходили передо мной рядом с людьми, осужденными по подозрению в принадлежности к «красной опасности». Несчастные, всеми оставленные старики умирали у меня на руках. Сумасшедшие часами развивали свои теории. Чахоточные, тифозные, дифтеритные и другие больные хватали меня за руки в предсмертной муке. Приходилось посещать трущобы и потом униженно молить у купцов несколько десятков центов или килограмм-другой подпорченных продуктов для этих несчастных и их детей. Это был для меня своеобразный второй университет…　

В это же время я начал постигать и еще одну правду жизни. Как ничтожно мало, оказывается, значит «облагораживающее влияние религии» в обществе, раздираемом противоречиями! Как жалки утешения «пастыря», когда требуются решительные меры, когда каленым железом революции надо было бы выжечь всю мерзость эксплуатации и угнетения человека человеком!..　

В этот период я навсегда исцелился от дешевой доброты и толстовского непротивленчества. «Добренькие» христиане коллекционируют добрые дела, как валюту на покупку билета в царство небесное, и любят повторять при этом, что все добро одинаково — накормить ли голодного, помочь человеку в беде или дать «милостыньку» дармоеду-профессионалу, дающему возможность тешить свое сознание любованием своей добротой. А мне стало ясно, что добро добру рознь…　

И еще одним «открытием» подарила меня деятельность того периода. Общение с умалишенными показало, как много людей теряют рассудок или делаются нервнобольными на религиозной почве. При этом религиозное помешательство очень часто сопровождается всякими вывихами сексуального, полового характера. Этот вопрос я впоследствии исследовал, разговаривал о нем с психиатрами и психологами. Так, в частности, мне стала ясна подлинная подоплека того истерического обожания, которым фанатички нередко окружают «пастырей», особенно молодых, или популярных проповедников. Чаще всего основу этого обожания составляют отнюдь не религиозные чувства (которые играют тут только наводящую, подсобную роль), а кипение неудовлетворенных, часто и непосредственно религией искаженных и подавленных страстей.　

Конец 1936 года оказался для меня роковым. В Эстонии совершился националистически-фашистский переворот…　

Началось принудительное обэстонивание. В ряде газет появлялись статьи, непосредственно обращавшие внимание на мою, казалось бы, весьма незначительную персону. «Долой русского Ваньку из эстонского университета» — гласило название одной из них. «Он и эстонским языком-то не владеет…» — писалось в другой. (Это была заведомая ложь. Как раз в это время мне, по поручению синода, пришлось несколько месяцев заменять заболевшего настоятеля Преображенского собора в Таллине, где был эстонский приход. Вскоре после этого получил уроки в эстонской частной гимназии Лендер.)　

Не помогло мне даже заступничество синода. Пришлось уйти из университета и расстаться с мечтой о научной деятельности. Правда, председатель синода, брат президента республики, протоиерей Николай Пяте, вызвав меня к себе, предложил:　

— Вот что, Осипов! Отбросьте-ка от своей фамилии презренное окончание «ов» и станьте эстонцем! Я и фамилию вам уже подобрал похожую на прежнюю — Оссеп! И карьера вам тогда будет обеспечена!　

На решительный отказ Пяте заметил:　

— Смотрите, вы сами перечеркиваете свой жизненный путь!　

— Пусть будет так, но иначе я не могу…　

Удалось получить сначала место второго священника, потом настоятеля в русском приходе в Казанской рождества богородицы церкви в Таллине. В это же время я стал учителем «закона божия» и классным наставником одного из классов той самой таллинской русской частной гимназии, которую некогда окончил.　

Работа с детьми понравилась мне. Ту любовь к широким знаниям, которую внушил некогда Богоявленский, я в этот период педагогической деятельности не уставал внушать и своим ученикам. Я водил их на фабрики и заводы, ездил с ними в «экспедиции», в шахты Кунды, в древний Петровский Балтийский порт и т. д. И когда мой бывший ученик, капитан дальнего плавания, с борта дизель-электрохода «Лена» ступил на землю Антарктиды и привез мне оттуда кусок розового гранита с места, где был заложен поселок Мирный, то тем самым засвидетельствовал, что я в свое время тоже внушил ему не аскетическое отречение от мира, а благородную страсть к познанию этого мира.　

В те же годы вместе с Богоявленским мы организовали в Таллине русские частные вечерние богословские курсы. Работали они три года. На них я впервые читал курс по ветхозаветной части Библии. В тот же период много проповедовал, вел систематические беседы в своей церкви, церкви пригорода Нымме, церкви пригорода Копли и в эстонском Преображенском соборе (на эстонском языке). Продолжал писать и печататься. Работал немного и в области светской литературы.　

Но в душе у меня жила большая неудовлетворенность. Что меня томило, я и сам тогда как следует не осознавал…　

Летом 1940 года Эстония воссоединилась с Советским Союзом. Советскую власть и падение капиталистического окружения воспринял я с глубокой внутренней радостью…　

Через год началась Отечественная война. Был мобилизован в армию и я. В Таллине оставил жену в ожидании рождения ребенка и трехлетнюю дочку.　

Год в армии. Демобилизация и трехлетняя работа священником в Перми (на Урале)… Кругом было столько горя народного. Утешал, поддерживал, помогал собраться с силами, выстоять в испытаниях, призывал крепить оборону страны. Вместе с приходом получил три благодарности Сталина за сбор средств на оборону. Ведь простые верующие были советскими людьми. С ними я чувствовал себя слитым воедино в наших общих чаяниях борьбы с врагом и желании победы над ним…　

В конце войны я приехал в освобожденный Таллин. Семьи своей здесь не нашел. Запуганная фашистской пропагандой, получив ложные сведения о моей смерти (как я слышал, меня даже отпели), жена с двумя дочерьми и родителями выехала в Германию. После многих бесплодных попыток найти и вернуть семью через наши репатриационные органы (причем препятствовали им в этом главным образом зарубежные церковники-эмигранты) узнал, что жена развелась со мной, как с «красным попом», вышла замуж и увезла детей за океан.　

В Таллине я работал в прежнем приходе и, кроме того, секретарем местного епархиального управления. В связи с последней работой в 1945 году был на соборе, на котором избирался патриарх Алексий.　

В 1946 году я узнал о готовящемся открытии ленинградских духовных академии и семинарии. Появилась надежда вернуться к научной деятельности. Поехал в Ленинград к митрополиту Григорию. Я рассказал ему о всех этапах прошлой своей деятельности: о статьях, стихах, лекциях, работе в РСХД, книгах. Спросил, могу ли надеяться быть принятым на работу в духовные школы. Он сказал, что должен обо всем подумать. Через день я был принят вновь и услышал, к радости и смущению моему, что назначен не только профессором священного писания Ветхого завета и вспомогательной кафедры истории религий, но и инспектором, то есть проректором академии и семинарии.　

За годы работы в церкви я возненавидел косность, ограниченность, тупость кастового духовенства и хотел воспитывать будущих служителей церкви всесторонне развитыми, глубоко советскими людьми, далекими от суеверного фанатизма. Не понимая всей наивности этих идеалов, я старался создать условия для более всестороннего развития воспитанников духовных учебных заведений.　

Внушая стремление к умножению знаний студентам академии, лелеял я и другую мечту: возбуждать их живую мысль, расширять кругозор, побуждать искать, как и сам тогда искал, путей научного обоснования высоких истин религии, в которые еще верил. Но скоро мне пришлось убедиться в тщетности этих стараний, в невозможности осуществления моих идеалов… Меня стали упрекать в том, что я-де веду слишком светскую линию, мало отдаю времени бдениям и постам.　

Сам патриарх в своей речи в храме Ленинградской духовной академии 6 декабря 1949 года сказал: «Горе тому пастырю, который и сам ищет мирских развлечений и семью свою увлекает на путь мирских соблазнов. Подвиг пастыря должен заключаться в том, чтобы отрешаться от прелестей и утех мира, и, если пастырь несвободен от этого соблазна, это признак, что у него нет истинного пастырского духа… И здесь, в духовной школе, все должно быть направлено к тому, чтобы создать цельный образ истинного, боголюбивого, благоговейного пастыря. И потому, когда мы слышим, что в духовной школе тоже бывают попытки ввести мирские обычаи и развлечения, мы не одобряем этого, потому что это постепенно отвлекает готовящихся к пастырству от того пути и от той цели, к которой они должны стремиться…»　

Из этой речи и из других указаний, которые я начал получать, явствовало, что руководство церкви хочет, чтобы воспитанники жили, по существу, одной святоотеческой литературой и были, вместе с пресловутыми «отцами церкви», людьми, стоящими на уровне культурного развития и научного понимания первых пяти веков нашей эры. Я, однако, не хотел изменять идеалам «пастыря», которые еще жили во мне в то время и в которые я верил, и подал в отставку с поста инспектора.　

Много позже, продолжая наблюдать жизнь студентов и семинаристов, понял я, как трудно молодым людям, поступающим в духовные школы, было в данной обстановке отзываться на мои призывы.　

Как уже было сказано, я получил наряду с основной работой над Ветхим заветом еще и вспомогательную кафедру истории религий. Существовала эта кафедра только два года, но в жизни моей сыграла поистине решающую роль… Но случилось это не тогда, когда я читал этот курс, а несколько позже, когда начатое в те годы изучение многочисленных материалов было мной завершено и наступила пора разобраться в них, сделать выводы. Сложен был проделанный путь, прежде чем я увидел, к какому разгрому я пришел…　

Рассмотрение не только религий Древнего Востока, но и религий народов нашей Сибири, жителей островов Тихого океана, Средней Азии и Дальнего Востока, Африки и Америки показало мне, что самые, казалось бы, священные обряды и ритуалы религий, считающихся наиболее возвышенными, как, например, христианство, буддизм, ислам, корнями своими уходят в эпоху дикости человеческого рода, что они являются перекрашенными, переосмысленными соответственно новой стадии развития людей обрядами и суевериями древнекаменного и новокаменного веков.　

От «причастия святых тайн» корни протянулись к диким и кровавым обрядам ряда первобытных народов, к поеданию священного тотемного животного-первопредка и к богоядению более поздних сравнительно с тотемизмом религий…　

Звонцы на архиерейском облачении и на кадиле перекликнулись своими голосами с шаманскими бубнами и позвонцами, которыми отгонялись демоны и призывались духи-помощники (как бы эти архиерейские звонцы ни толковались потом богословами-литургистами).　

Ладан и кадило слились дымком своим с теми окуриваниями и жжением особых «духоотгнательных» и «духопривлекающих» трав, которые мы встречаем во всех культурах древности и которые восходят к почитанию огня пещерными людьми, когда окуривание дымом　выходивших из пещеры действительно отпугивало зверей, боявшихся огня, и как бы охраняло человека от внешних опасностей.　

«Священное писание» стало для меня во всех своих частях и деталях документом, проповедующим рабовладельческую мораль с напластованиями суеверий и религиозных предписаний древней магии, фетишизма, анимизма, зоо- и флористических культов, явного и неприкрытого политеизма. Бог теперь представлялся отражением некоего универсального рабовладельческого идеала и в свою очередь главным всемирным рабовладельцем, жестоким и жадным хозяином, для которого все и навсегда рабы и при этом чаще всего дурные и потому постоянно «поучаемые» и мучимые. И сам сатана оказался не врагом божиим, а, в лучшем случае, чиновником по особо важным и щекотливым карательным поручениям.　

Я годами вел борьбу за примирение науки и религии. И вначале мне казалось, что я действительно сделал важные шаги в этом направлении. Многие рассказы Библии находили у меня свое научное обоснование. Каждый такой факт как радость я торопился доводить до своих слушателей. Но затем меня начинали мучить сомнения. Так ли это? Я начинал перепроверку и с ужасом убеждался, что мои стройные построения имеют глиняные ноги. Убеждался, что я нахватываю, как и все другие богословы, трудившиеся в этом направлении, отдельные факты, имеющие некоторое подобие библейских рассказов и утверждений, и подкрепляю ими единый рассказ Библии. Но если взять какую-нибудь научную теорию в целом, то ни одна не подкрепляет библейских преданий, а, напротив, отвергает их.　

Например. В какой-либо научной книге говорится, что историю нашей планеты можно подразделить на шесть периодов. Богослов тотчас же делает вывод (и я тоже так делал в свое время): вот видите, наука, как и Библия, говорит о шести ступенях становления мира. Но стоит вчитаться в научную книгу, где об этом говорится, и будет видно, что содержание этих шести периодов отнюдь не соответствует библейским. Наука оказывается, что называется, «притянутой за волосы» к Библии.　

На основании 89-го псалма, где есть слова: «Ибо пред очами твоими тысяча лет, как день вчерашний», а также на основании одного беглого замечания «святого отца» IV века нашей эры Василия Великого шесть дней творения толкуются ныне богословами как неопределенные периоды, или эры (и я так долгое время толковал). На этом основании христиане считают, что и поныне длится день седьмой, а восьмой наступит после «второго пришествия» и «страшного суда». Но все это построение кажется убедительным, лишь пока внимательно не вчитаешься в тексты тех же «святых отцов». Так, Василий Великий в других местах, как сын своего времени, ясно и четко говорит, что бог «определяет сим меру дня и ночи и совокупляет в одно суточное время, потому что 24 часа наполняют продолжение одного дня», а для возможности смены дней и ночей до «сотворения светил», то есть в первые три дня творения, придумывает такое объяснение: «Первобытный оный свет в определенной богом мере то разливался, то опять сжимался, приходил день и следовала ночь».　

Таким образом, если православные хотят, согласно указаниям патриарха и требованиям православной церкви, стоять в чистоте своей веры и на святоотеческом фундаменте, они обязаны вопреки непреложным данным науки считать, что все напластования земной коры отложились в течение одной недели, что все животные появились в мире готовыми, а не развивались, что все костяки ископаемых бронтозавров и мастодонтов — призрак, миф и нечто кажущееся. А ведь один зуб такого кажущегося, никогда не существовавшего, по Библии, животного (ибо на существование его в восьмитысячелетней истории библейского мира не остается времени) весит больше килограмма!　

Все мои попытки сочетать науку и религию и защитить религиозное учение Библии и православия перед лицом научных фактов и доводов здравого смысла потерпели в конце концов полное поражение. Я оказался на развалинах здания, которое строил десятилетиями.　

И чем больше я углублялся в изучение Библии, тем яснее представлял себе уже те пути, на которые должен стать… Я теперь хорошо знал, что для понимания содержания Библии, как и для понимания любого другого памятника древней человеческой письменности, требуются от читателя хорошее знание древней истории, знание законов развития человеческого общества, многих данных этнографии и сравнительное изучение истории религий. Для того, кто не владеет этими знаниями, Библия — темный лес, в котором легко можно заблудиться…　

Решение порвать с религией как единственный выход из той раздвоенности, в которой я все более себя чувствовал и сознавал, все более оформлялось и крепло.　

Не должен ли я был уйти из академии несколько лет назад?　

Как могли убедиться читатели, переворот в моем мировоззрении совершился не сразу, он не являлся результатом какого-либо одного потрясающего переживания, а шел постепенно, от этапа к этапу. Кроме того, я долго был в плену внушаемой религией отвлеченной нравственности, некой абстрактной морали вообще.　

Только серьезное изучение диалектического и исторического материализма, к которому я в конце концов пришел, раскрыло мне глаза, показало, что никакой такой «морали вообще» не существует, а на каждом этапе развития человеческого общества формируются свои представления о том, что хорошо, а что плохо. Стало ясно, что религиозная мораль, в частности христианская, — это завуалированный вариант морали эпохи рабовладельческого общества. На смену ей давно пришли новые нормы, соответствующие высшей ступени общественного развития, на которую восходит человеческий род и на которой стоит уже наше советское общество.　

Кроме того, я долгое время тешил себя надеждой, что могу своим призывом к широким знаниям и усвоению сокровищ мировой культуры принести некоторую пользу приходящим в духовную школу юношам, заставить их глубже задуматься над тем, что такое истина. Так, в последние годы на устраивавшихся в академии воскресных лекциях для студентов на свободные темы, которые по два раза в год обязан был читать каждый профессор и доцент, я читал учащимся о великих русских и иностранных художниках. Думал, что могу принести некоторую пользу людям, стараясь воспитывать в церкви — уж если она есть и люди верующие ходят в храмы — пастырей, которые если и будут говорить о вере, то по крайней мере не будут проповедниками грубых суеверий и фанатизма, не станут ставить палки в колеса истории. Истории, конечно, никакому суеверу не остановить, он может, как понимал я, поставить лишние препятствия на пути умственного роста и развития отдельных хороших, но еще верующих людей.　

Ошибочность этой попытки продолжать работу в академии даже после осознания призрачности самой религии я понял далеко не сразу…　

Пришло понимание, что мои усилия только задерживают возникновение здоровых сомнений в сознании наиболее способных к мышлению студентов. Видя во мне человека с широкими знаниями, не чуждающегося наук, не погрязшего в схоластике и все же остающегося в рядах церковников, они тем самым укреплялись в мысли, что эти два полюса — прогресс и наука, с одной стороны, и консервативная застойность мышления, поддерживающая религиозные иллюзии и суеверия, с другой, — совместимы.　

А между тем с каждым днем становилось все труднее и труднее читать курс. Находясь на службе православной церкви, я волей-неволей должен был знакомить учащихся с православным богословием…　

Вдвойне труднее было, когда любознательные студенты начинали забрасывать меня вопросами. Правду я им далеко не всю мог открыть и часто вынужден был говорить эзоповским языком, недоговоренностями и намеками. А так хотелось раскрыть перед ними душу!..　

Было так тяжело думать одно, а учить другому, что я готов был встретить любую бурю, только бы она принесла покой. Шел четырнадцатый год моей работы профессором ленинградских духовных школ…　

Я стал искать конкретный выход из тупика. И решился.　

Несколько дней отняли у меня обдумывания «Письма в редакцию» и «Известительного послания» ректору, ученому совету, студентам, учащимся и служащим ленинградских духовных академии и семинарии. В последнем я написал: 　

Далее следовало обращение к моим бывшим коллегам. Оно, как мне стало позже известно, было вместе со всем текстом «послания» зачитано на ученом совете. От учащихся текст «послания» был скрыт, от служащих тоже.　

Кончалось «послание» так:　

…На душе у меня хорошо. Мучительный путь исканий позади. Я начинаю, хотя и поздно, свою новую творческую жизнь. Жизнь с людьми, а не в облачных замках религиозных иллюзий. Да, да, вот в это я верю, что люди, которых я обрел, наконец помогут мне, чтобы жизнь эта была прямой, полезной, светлой…　

Моя мать была очень набожна. И не только она — вся семья была такой. Каждое утро и каждый вечер все молились, стоя на коленях; по воскресеньям и в праздники одни отправлялись в костел, а другие во время обедни читали дома молитвы по четкам или повторяли службу по молитвеннику.　

От семи до двенадцати лет я одолел немало религиозного чтива. Эта литература вместе с религиозными занятиями сильно действовала на мое пробуждающееся сознание: я с малолетства был набожен, любил создателя, святых праведников, ангелов, живо представлял себе муки ада, чистилище и райскую благодать. Хорошо помню, как меня впервые повезли в костел. В храме мне показалось, что я попал прямо в рай: «Так вот где живет боженька! Вот какой дом у него!..»　

Меня поразил не только костел. Я еще никогда не видел столько празднично одетых людей, принаряженных ребятишек.　

Мать шепотом объясняла мне, что к чему, поучая, что в костеле не подобает глазеть по сторонам, а особенно не следует поворачиваться спиной к алтарю, где находится сам боженька.　

Как зачарованный смотрел я на священника.　

— Сам боженька говорит его устами, — сказала мать. Так вот почему у священника такой удивительный, берущий за сердце голос, вот почему люди слушают его с таким уважением!..　

Со временем я стал чаще бывать в костеле. Сначала меня водили туда родители, а когда подрос — сестра Люда. В костеле я ощущал всю свою ничтожность, но вместе с тем мне казалось, будто какая-то неведомая сила возносит меня над землей. Причина такого состояния была мне ясна: костел — святое место, божий дом.　

Первая исповедь, первое причастие еще больше увеличили мое уважение к духовенству. «Какое счастье быть священником!» — думал я, не сводя глаз с ксендза.　

Зимой наша семья отправляла религиозные обряды особенно усердно. Летом, естественно, молились мало: дни пробегали в работе, куда уж тут перебирать четки! Зато долгие осенние и зимние вечера наполнить было нечем.　

В нашем доме общие моления начинались в октябре. По вечерам вся семья, став на колени, вслух читала молитвы по четкам, отец заводил литанию Марии, а мы подпевали. Затем следовали «Карунки» и прочие песнопения.　

Множество прочитанных в детском возрасте книг духовного содержания и соответствующее воспитание привили мне глубокую веру в бога. Но все-таки иногда возникали сомнения.　

В одной из книг медитаций было сказано, что после смерти душа, лицезреющая бога, абсолютно счастлива и не имеет никаких желаний. А о последнем суде говорилось, что тела, восстав из мертвых и соединившись с обитающими на небесах душами, приобретут свойство в мгновение ока переноситься из одного места в другое. Но коль скоро человек абсолютно счастлив от лицезрения бога, ему не нужны никакие путешествия!　

Несмотря на такие неясности, моя вера была крепка. Существование потустороннего мира казалось мне непреложной истиной.　

Между тем в мире происходили важные события. Стояла ранняя осень 1914 года. Отец приносил иногда газеты, в которых крупными буквами было набрано черное, грозное слово «ВОЙНА». Я принялся просить бога отвести от нас войну.　

Несмотря на мои молитвы, говор орудий нарастал не по дням, а буквально по часам. И однажды немцы прорвали фронт.　

Первое знакомство с завоевателями ясно показало, что они чувствуют себя на нашей земле полными хозяевами. Началось организованное и систематическое ограбление захваченного края.　

Жестокость и бессердечие оккупантов я объяснял тем, что они не католики, следовательно, люди, далекие от «истинной веры».　

Мне шел одиннадцатый год, когда дома решили, что я должен учиться. Но с первым учебным заведением я управился в несколько месяцев. Я еще дома умел читать и писать, знал все четыре арифметических действия.　

Родители решили, что хватит мне сидеть на «азах» — пора думать о прогимназии, и в середине мая я очутился в Купишкисе. Испытания во второй класс я выдержал успешно. Готовил меня учитель, который сам экзаменовал по многим предметам.　

Однажды меня вызвал причетник:　

— Вот что, сынок, не хочешь ли учиться прислуживать?　

Я давно завидовал мальчуганам, которые помогали ксендзу священнодействовать. И вот мои чаяния сбываются!　

Причетник дал мне текст чинодействия, и я принялся тщательно изучать его. Через неделю причетник проверил мои знания. И тут выяснилось странное обстоятельство: я хорошо запомнил текст, но не смог выговорить ни слова на чужом, непонятном языке. Причетник разбранил меня и велел заниматься прилежнее. Я стал зубрить, но не успел вызубрить, как однажды утром меня позвали:　

— Беги в костел: причетник с ксендженькой уехали и служек никого нет… А настоятелю пора начинать — иди-ка прислуживать.　

С бьющимся сердцем я помчался в ризницу, облачился в стихарь, дрожащей рукой потянул за ленту колокольчика, вместе с ксендзом взошел на ступени алтаря, а в голове неотступная мысль: как бы не сбиться.　

Но, как говорится, голь на выдумки хитра. Я громко и отчетливо произносил первые слова, потом бормотал что-то похожее на латынь, а к концу предложения снова возвышал голос. Все сошло гладко.　

Потом выяснилось, что мое изобретение далеко не оригинально: многие органисты и некоторые ксендзы точно так же служат панихиду, связывая первые и последние слова строчек бессмысленным речитативом, мычанием или неразборчивым бормотанием.　

Я был усердным служкой. Каждый день вставал чуть свет и спешил в храм — «на службу». Правда, это была добровольная, так сказать, почетная служба.　

Тем временем немцы проиграли войну, и в Купишкисе установилась Советская власть.　

Получив свидетельство об окончании четырех классов, я брал частные уроки и весной сдал экстерном за пять классов. Экзамены были сданы успешно, но, читая на доске объявлений сообщение о результатах испытаний, я не поверил собственным глазам: «Принят в шестой класс!»　

Наступила едва ли не самая прекрасная пора моей жизни — пора возмужания, мечтаний, первой любви.　

Я горел желанием свершить что-нибудь особенное, выдающееся. «Выполнять заветы господа, — думал я, — обязанность всех людей. Все верующие выполняют их в меру своего умения и понимания, но от этого жизнь человечества не становится легче. А я хочу уменьшить горе и нищету. Как же подняться над рядовыми верующими, как добиться, чтобы мечты не пошли прахом?»　

Религиозную теорию я тесно увязывал с практикой: не только прилежно посещал костел, часто исповедовался и исполнял обряды, но и был активным атейтининком (клерикальная общественная организация). В седьмом классе я возглавил ячейку, в восьмом стал председателем всех атейтининков Паневежиса — учащихся двух гимназий и учительской семинарии. Кроме того, я был членом секций евхаристов и общественников. Евхаристы не реже раза в месяц ходили к исповеди и собирались на еженедельные духовные чтения у капеллана. Общественники «решали» всевозможные социальные проблемы.　

Благодаря этим обстоятельствам я избежал кризиса мировоззрения, нередкого у молодых людей. Мне не пришлось изведать серьезных сомнений — любая неясность немедленно обволакивалась мистикой; ответ отыскивался в церковных книгах, молитвах и т. п.　

Учеба подходила к концу, и с каждым днем все острее вставал вопрос: кем быть? Я все чаще спрашивал себя: не поступить ли в духовную семинарию, внимательно читал соответствующую литературу, искал в себе «приметы» духовного призвания и все не был уверен, есть оно у меня или нет.　

Поступив на философское отделение теолого-философского факультета Каунасского университета, я намеревался изучать литовскую литературу, философию и педагогику. На факультете царил столь близкий моему сердцу религиозный дух, почти все коллеги входили в организацию атейтининков. Я слушал лекции профессоров, к чьим именам проникся уважением еще на школьной скамье.　

Подошла пасха 1931 года. Я не поехал домой, намереваясь провести праздник в Каунасе.　

В то весеннее утро я пришел в костел одним из первых. Выслушав мою исповедь, конфессарий (священник, выслушивающий исповедь) обратился ко мне со следующими словами:　

— Благословенный юноша! Сбросив ледяные оковы, природа приближается к новой жизни. Вместе с ее торжеством мы празднуем радостное воскресение Христа и попрание всего греховного, суетного, тленного. Разве это ничего не говорит твоему сердцу? Разве дух твой не стремится, поправ рутину жизни, вознестись в мир идеального? Не слышишь ли ты гласа в душе твоей: «Ad majora natus sum»? («Рожден для большего»). Прислушайся, юноша: это глас Христа, призывающего тебя к новой жизни!　

Кратко, но поразительно сильно! Слова ксендза я счел внушением всевышнего. Да ведь это несомненное чудо! Господь повелевает мне стать его слугой! Я чувствовал себя, как Моисей после лицезрения бога на горе Синай. Никогда раньше не ощущал я такого священного трепета, как в то утро, когда весь костел согласно выводил: «Аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя!» Все мое существо ликовало.　

Не откладывая дело в долгий ящик, я собрал нужные документы и отнес в семинарию прошение, которое вручил лично ректору прелату Майронису.　

Духовная семинария — это учреждение с разработанной до тонкостей системой психологического воздействия на юношество, учреждение, формировавшееся веками и ставящее перед собой ясную цель — выпестовать будущего служителя католической церкви.　

Семинария во многом похожа на прочие учебные и воспитательные заведения закрытого типа — общежития, казармы, тюрьмы. Здесь царит суровая дисциплина. Но как религиозное учреждение семинария отличается специфическими методами воспитания, в которые входят духовные упражнения: молитвы, реколлекции (говенье), испытания совести, исповеди и т. д.　

Быстро бежит время от ужина до вечерней молитвы. Семинаристы стараются наговориться на целых три дня вперед: вечерняя молитва предваряет трехдневную реколлекцию, в течение которой требуется соблюдать молчание.　

Реколлекции состоят из уймы духовных упражнений: ежедневно по три размышления, одна беседа, два духовных чтения, два испытания совести, обход крестного пути, а в промежутках лицезрение «святая святых», подготовка к исповеди, чтение религиозных книг. И все это помимо обычных утренних и вечерних молитв, богослужений. Реколлекция обязывает к silentium strictum — строжайшему молчанию; во время коротеньких передышек семинаристы в одиночку прогуливаются по саду и двору.　

Продолжительность реколлекций различна: в начале учебного года — трехдневная, перед рождественскими каникулами — однодневная, перед пасхой — трехдневная, перед летними каникулами — одно- или двухдневная. Кроме того, перед малыми посвящениями семинарист должен пройти трехдневные, а перед посвящением в иподиаконы, диаконы и ксендзы — шестидневные реколлекции.　

Моя первая реколлекция в семинарии навсегда осталась в памяти. Духовный наставник начал вступительную беседу на тему «Суета сует и все суета, исключая любовь к богу и служение ему одному». Я слушал, как духовный отец развивает эту мысль, и диву давался: какая глубокая истина! Двадцать четыре года прожил я в миру, но все время был чем-то озабочен, неудовлетворен, тосковал, что-то искал и не мог найти.　

— Ради себя сотворил ты меня, господи, и потому мечется душа моя, пока не найдет успокоения в тебе, — пересказывает духовный отец слова святого Августина.　

«Да ведь это же голос моей собственной души!» — изумляюсь я.　

Вместе со мной ушел от мира учитель Альбертас Буткус, окончивший несколько лет назад Каунасский университет. К Альбертасу, так же как и ко мне, с удивлением и уважением относились не только семинаристы, но и профессора. В виде исключения нас приняли сразу на четвертый курс и поселили в одной комнате.　

И мы оправдали доверие: отличались прилежанием, ревностно блюли устав. Товарищи избирали то Буткуса, то меня старостой курса, так называемым «сеньором», а ректор поручал нам ответственные должности — вицедекана, декана и настоятеля семинаристов.　

Только в семинарии я понял, как много значит для человека свобода. Суровые правила урезают и без того куцую свободу семинариста. Устав запрещает выходить без разрешения в город, видеться с друзьями и знакомыми, регламентирует всю жизнь семинариста, каждый его шаг. За неукоснительным выполнением устава бдительно следит префект. Мало того, семинаристы сами обязаны контролировать себя: ежедневное испытание совести является средством, при помощи которого молодых людей принуждают ревностно блюсти устав.　

А семинарский колокол! Его размеренные удары неумолимо напоминают, что ты затворник, которому положено ложиться и вставать, говорить и молчать, ходить　и сидеть, молиться и петь не тогда, когда хочется, а только в установленные часы.　

Семинаристы обычно не задают вопросов, особенно таких, которые связаны с основами вероучения и могут насторожить профессора: уж не пахнет ли здесь крамольным «критицизмом»? Как в нравственном богословии, так и в догматическом, как во введении в священное писание, так и в других «святых дисциплинах» полным-полно положений, вызывающих сомнения даже у глубоко верующих семинаристов. Казалось бы, только на лекциях и рассеять эти сомнения, только в духовном учебном заведении и разобраться во всех проблемах вероучения. Но нет! Не стоит затрагивать таких вопросов. Начнешь высказывать свое мнение, станешь выяснять темные места — обратишь на себя внимание начальства. Тобой заинтересуются, но не как искателем истины, а как нетвердым в вере семинаристом, человеком критического склада ума и, следовательно, неподходящим кандидатом в ксендзы.　

На время каникул контроль за семинаристами переходит к настоятелям приходов: они должны следить, чтобы юноши соблюдали благочиние. Осенью семинаристы представляют начальству в запечатанном конверте свидетельство настоятеля о поведении.　

Ксендз должен ежедневно читать бревиарий (специальный молитвенник для католических священников). Со временем эта обязанность становится страшной обузой. Тем не менее церковь строго требует, чтобы священник ежедневно прочитывал все положенные молитвы, не пропуская ни одной.　

Первое же знакомство с закулисной жизнью ксендзов потрясло меня, непреклонного в исполнении правил семинариста: настоятель нашего прихода Юозенас не читает бревиария! Золотообрезная книга всю неделю пылится в ризнице и извлекается оттуда только к воскресной вечерне, когда без нее нельзя обойтись.　

Это был для меня тяжелый удар. Я уже поднаторел в богословии настолько, чтобы разобраться в положении. Ксендз, не читающий бревиария, берет на свою совесть тяжкий грех. А грешник не имеет права совершать религиозные обряды, ибо это новый тяжкий грех! У меня волосы встали дыбом: на моих глазах ежевоскресно творится кощунство на кощунстве, святотатство на святотатстве!　

Мало того. Один из знакомых ксендзов выслушал в престольный праздник исповедь экономки Юозенаса и　выболтал мне ее тайну. Невольно возник вопрос: а верит ли вообще настоятель Юозенас? Если да, то почему поступает как безбожник? А если нет, то почему не отречется от сана?　

Я долго ломал голову над этой проблемой. В конце концов примирился с мыслью, что такие явления непонятны, но неизбежны.　

Религия стремится подчинить себе в первую очередь чувства верующих. Можно с уверенностью сказать, что, если бы в семинарии полностью отсутствовали поэзия, музыка, не многие выдержали бы строгость режима.　

Взять хотя бы Библию. В целом она наивна и скучна для современного человека. Но сколько в ней образных, действующих на воображение преданий, сильных, устрашающих пророчеств, сколько удивительной фантастики, перлов фольклора, искренней лирики! Даже неверующий с интересом читает многие места в Библии. Что же говорить о тех, для кого она — священное писание, завет самого господа бога! На верующих ее литературные красоты действуют во сто крат сильнее. Начни он читать Библию подряд, это занятие утомило бы его и отвратило от книги. Но когда ему преподносятся тщательно подобранные выдержки — эффект совершенно иной.　

Пройдут тысячи лет, человечество забудет о религии, но псалмы Давида, например, навсегда сохранятся как прекраснейший образец поэзии, как изумительный памятник творчества древних израильтян.　

Если лишить костелы музыки органа и хорового пения, если заставить ксендзов творить молитвы не вслух, а про себя — молча совершать обряды, — какими мрачными и скучными станут службы, насколько меньше будет посетителей в храмах!　

Значительная часть обрядов сопровождается пением, музыкой, и не какой-нибудь, а самой лучшей. Моцарт, Гендель, Гуно, Бах, Бетховен и многие другие великие композиторы создали для церкви бессмертные шедевры, которые не перестанут звучать в концертных залах и после того, как на свете не останется ни одного священника и ни одного верующего.　

В семинарии я еще не понимал, что поэтизация богоматери начала особенно усиливаться с введением целибата.　

Один из профессоров семинарии — иезуит — так распространялся на эту тему:　

— Целибат ничуть не ущемляет меня: ведь есть Мария. Она всегда в моем сердце, часто беседую я с ней…　

Кстати, впоследствии, став профессором духовной семинарии, я узнал иезуита поближе и выяснил, что вечно женственной Марии ему все-таки не хватало. В погоне за преходящей женственностью он охотно заглядывал ко многим каунасским дамам…　

Согласно христианскому учению, все зло в мире идет от женщины, в то время как все величайшие милости бога достаются человечеству через мужчин — Христа и священников.　

С введением целибата ненависть церкви к прекрасному полу усилилась, ибо женщина превратилась в губительницу духовного призвания.　

Ввиду отсутствия каких-либо разумных аргументов в пользу вечного целомудрия прибегают обычно к более чем сомнительному средству: говорить о женщине только с презрением и ненавистью, вселять в сердца семинаристов страх перед женским полом.　

Близился решающий день — посвящение в иподиаконы. Существуют три важнейшие особенности этого сана: иподиакон не волен покинуть семинарию — он должен пройти остальные посвящения; для него обязательны целибат и чтение бревиария. Поэтому обычно посвящение в иподиаконы более значительно и важно для семинариста, чем рукоположение в ксендзы.　

Генеральная исповедь прошла гладко. Она ничем не отличалась от прочих, страшно было до тех пор, пока не подошла моя очередь. Помню радостное чувство облегчения, охватившее меня после исповеди. То же испытывали, видимо, мои однокурсники: они были веселы и нервно возбуждены, достаточно было малейшего повода, и мы принимались безудержно хохотать.　

И вот последняя реколлекция. Но если первая восхитила и ошеломила меня, то последняя произвела совершенно обратное впечатление. Так хотелось напоследок сосредоточиться, мысленно окинуть взором годы учебы, помечтать о близком священстве. И больно было видеть, как часть завтрашних ксендзов сговаривается выступить в день посвящения с коллективным протестом против того, что одному диакону, серьезно преступившему устав, велели пройти рукоположение не с курсом, а отдельно— у своего епископа. Мне было непонятно, как молодые пресвитеры могут осмелиться на такой шаг после торжественной клятвы послушания епископу, а через него — всему духовному начальству!　

И все же само посвящение в ксендзы было очень впечатляющим.

Рукоположение происходит во время торжественной мессы, которую служит епископ. В то же время это как бы первая самостоятельная месса молодых ксендзов: каждый посвящаемый вместе с епископом читает все положенные молитвы и мысленно выполняет соответствующие действия.　

Я — ксендз. Священник вовек! Что ждет меня впереди? Сколько в мире священников-пьяниц, опустившихся, охладевших, сбившихся с пути на окольных тропках жизни! Есть же и отступники! Но как может священник потерять веру? Если господь сам призывает человека к священству, как допускает он, чтобы его избранник перестал верить?　

Свобода воли? Но разве может человек по собственной воле отказаться от высшего блаженства? Почему же все-таки происходят такие трагедии? Что это — затмение разума, извращение человеческой природы?　

— Нет, тут что-то не так, что-то не так… — твердил я, смутно угадывая какую-то ошибку в своих рассуждениях. — Свобода воли… Вот где неразрешимая проблема!　

С одной стороны, вроде все в порядке. Свободная воля — причина греховности и добродетельности, основание для привлечения человека к ответственности за его действия. Но, с другой стороны, если бог — творец всего сущего, а конечная цель и высшее блаженство его созданий — сам творец, где же свобода действий? Ведь магнит неизменно притягивает железо; при этом не может быть и речи о свободной воле металла. Неужели притягательная сила бога слабее силы магнетического притяжения? Допустить это — значит признать, что господь не всемогущ…　

Почти каждый юноша, вступая после учебы на поприще, к которому долго и прилежно готовился, чувствует себя могучим богатырем. Но с кем сравнить молодого, только выпущенного из семинарии священника?　

Церковь именует его alter Christus — второй Христос, потому что он так же всеведущ и всемогущ, как спаситель. Преисполненный чувства собственного достоинства, шествует он к алтарю, чтобы торжественно отслужить свою первую мессу.　

В таком настроении я прибыл в Гульбиненский приход.　

Гульбиненский «храм» — небольшое строение из трухлявых бревен — был неказист на вид. Не лучше выглядел костел и внутри: безвкусно украшенные алтари, аляповатые полотна, статуи. Неприглядную картину дополнял старый, разбитый орган. Я преклонил колено перед алтарем и вздохнул:　

— Бедно живешь ты здесь, господи…　

Однажды осенью на пороге вырос мой университетский товарищ Балис. Он с места в карьер бросился в атаку:　

— Мамаше твой выбор, должно быть, по нраву, но я не могу взять в толк, как человек с университетским образованием мог свалять такого дурака…　

— По-твоему, деятельность священника не приносит пользы обществу?　

Балис закурил папиросу, немного подумал и сказал:　

— Знаешь, брат, я не умею абстрактно рассуждать. У меня простая философия: наблюдаю за людьми, за жизнью, за событиями, анализирую факты и делаю выводы.　

— Совершенно верно, так и следует.　

— Но что получается? Возьмем священников, так называемых посредников между богом и людьми, апостолов веры. Если сам бог избрал их руководить человечеством, то они должны быть людьми глубоко нравственными, святыми.　

— Не обязательно. Ведь и среди двенадцати апостолов Христа нашелся Иуда.　

— Будь Иудой только каждый двенадцатый священник, я бы ничего не сказал — черт с ним, с духовенством! Но ведь на деле-то наоборот: среди двенадцати ксендзов вряд ли найдется хоть один порядочный человек.　

— Да тебе откуда знать ксендзов?!　

— Как откуда? У меня дядя настоятель. На каникулах я жил у него. Так, братец мой, почти все воспитанники и подопечные священников становятся вольнодумцами, безбожниками. Ведь это факт! Казалось бы, наглядевшись на праведников-ксендзов, на их святую жизнь, молодые люди должны по крайней мере быть добрыми католиками. В том-то и беда, что мы слишком хорошо знаем вашего брата. Вот, погляди…　

Балис протянул руки. Я уже давно обратил внимание на его узловатые, скрюченные пальцы. Думал, что это следствие какой-то болезни.　

— На всю жизнь память о дядюшке! Я еще ребенком был, когда дядя принялся вколачивать в меня линейкой основы католической веры и нравственности… Но　перебитые пальцы не самое страшное. Я насмотрелся и наслушался там такого… — Помолчав, Балис продолжал — Мою веру растоптали сами ксендзы. Их скаредность, развращенность и прочие «добродетели» заставили меня прийти к выводу, что бога нет.　

— Нельзя отмахиваться от великого дела потому, что его представители ничтожны, — пустил я в ход шаблонное оправдание.　

— А на кой черт нужны мне представители бога? Почему бы ему самому не навести порядка в своих делах? Если я согрешил перед господом, так ведь это же наше с богом дело! При чем тут посредник, которому я обязан покаяться и попросить прощения? Впрочем, ладно! Оставлю ваше сословие в покое. Только не могу согласиться с твоими словами, что религия — великое дело!　

— За две тысячи лет католическая церковь доказала свою святость и божественное происхождение!　

— Доказала свое божественное происхождение? А чем же?　

— Прежде всего, чудотворная внутренняя сила церкви, ее живучесть — разве это пустой звук? Жестокие гонения не только не сломили церковь, но кровь, пролитая первыми христианами, породила новые толпы верующих. Многочисленные ереси первых веков не только не истребили истинной веры, но послужили расцвету католического богословия. Далее. Разве ни о чем не говорит удивительно быстрое распространение христианства по всей Европе? Начиная с поставленного Христом первосвященника— апостола Петра единая цепь его преемников тянется до наших дней. Пий XI — такой же наместник бога на земле, как и первый папа. Истинность веры и святость католической церкви доказаны благородством принципов, провозглашаемых этой религией, самопожертвованием, самоотречением и высокой добродетелью миссионеров, монахов, множества канонизированных святых…　

— Все?　

— Для доказательства истины достаточно одного убедительного аргумента. Я же привел их целый ряд, и каждый из них непреложное свидетельство божественного происхождения церкви.　

— Для тебя, но не для меня! У меня в запасе побольше аргументов, и каждый из них непреложное свидетельство, что католическая церковь — зауряднейшая контора корыстолюбцев.　

— Примеры?　

— Крестовые походы, инквизиция, охота на «ведьм» и ученых, разврат, политические интриги в средние века.　

Признаться, Балис попал в самое уязвимое, на мой взгляд, место: я никогда не мог оправдать крестовые походы и инквизицию, считая это ошибкой церкви. Не скрыл своего мнения и от товарища.　

— Гимназистом, — ответил Балис, — я тоже считал это ошибкой. Но теперь вижу: не ошибка, а проявление истинной сущности церкви.　

— Ты действительно не видишь в церкви печати божественности?　

— Божественность! Чем больше смотрю, тем меньше вижу ее! Упомянутая тобой живучесть, внутренняя сила церкви объясняется ее союзом с государством. Как только христианское духовенство стакнулось с правителями Рима, появилась «внутренняя», а на самом деле — чисто внешняя сила церкви. Опираясь на законы государства, церковь подавила ереси, пустила корни по всей Европе, сжигала на кострах «ведьм» и ученых. Превратившись сама в могучее государство, она при поддержке всей христианской Европы устраивала крестовые походы, грабила и опустошала земли язычников, истребила пруссов— родственное литовцам племя. Самопожертвование миссионеров, монахов и святых — обыкновенный фанатизм, который в такой же степени присущ последователям любой религии. Говоришь, со времен апостола Петра до наших дней тянется непрерывная цепь наместников Христа? Но ведь было время, когда одновременно несколько пап считали каждый именно себя истинным преемником Петра. Я как раз интересовался этим периодом истории и хочу задать тебе один вопрос: с 1410 по 1415-й было три папы сразу — Григорий XII, Бенедикт XIII и Иоанн XXIII. Кто же из них был истинным первосвященником?　

— Я специально не изучал историю этого периода и потому не могу ответить. Но один из них несомненно был истинным папой.　

— Тогда я тебе отвечу: правомерно занял апостольский престол Иоанн XXIII. Но в 1415 году вселенский собор в Констанце дал отставку всем трем папам и вместо них избрал нового — Мартина V. Тем самым церковь положила конец великому расколу, но попала в еще более неприятный переплет.　

— Какой еще переплет?　

— А вот какой. Поскольку Иоанн XXIII был законным папой, его, как наместника Христа на земле, нельзя　было низложить: ведь он сам носитель высшей церковной власти. Мартин мог стать настоящим папой только в том случае, если и Иоанн XXIII, и оба его конкурента были лжепапами. Но это означало бы, что с 1410 по 1415 год мир находился без наследника апостола Петра. Вот тебе и «непрерывная цепь»! — расхохотался Балис. — Заварив эту кашу, церковь до сих пор не может расхлебать ее. В течение пяти с лишним веков ни один первосвященник не осмеливается назвать себя Мартином или Иоанном[5]. Наречешь себя Иоанном XXIII — тогда выходит, первый-то Иоанн XXIII был лжепапой и никакой непрерывной цепи нет. То же с именем Мартин…　

Мы спорили долго и страстно. Разговор со всей очевидностью показал, сколь ничтожен мой арсенал аргументов и как слабо это оружие. Все мои утверждения Балис легко опровергал и, что хуже всего, зачастую обращал против меня же. Поэтому я решил «повысить свою религиозную квалификацию» — почитать, поглубже разобраться в истории церкви и апологетике.　

Еще в семинарии я принял решение исповедоваться не реже одного раза в две недели и неукоснительно соблюдал это правило. Каялся я настоятелю или алтаристу. Однако ни Кишкис, ни Каршис ко мне с подобной просьбой не обращались, и я не видел, чтобы они исповедовали друг друга. Неужели они безгрешны? И вот наконец мой первый кающийся в сутане! Знакомый молодой священник прибегнул во время престольного праздника к моим услугам.　

После этой исповеди мои щеки горели, как после оплеухи… Меня не столько поразили сами грехи, сколько то обстоятельство, что о своих тяжких преступлениях против шестой заповеди (не прелюбодействуй) ксендз рассказывал, ничуть не волнуясь и не стесняясь, словно признавался в том, что выкурил сигарету.　

Какое-то время я тешил себя мыслью, что это «один из двенадцати», неизбежное исключение. Но однажды попросился ко мне на исповедь ксендз, пользовавшийся в округе славой истинного апостола, исповедовать которого я считал незаслуженной честью для себя. По окончании исповеди я упал на колени перед алтарем и горько зарыдал. Мой идеал оказался зауряднейшим грешником, которого Библия нарекла именем Онан…　

Чем больше ксендзов обращалось ко мне, тем сильнее становилась уверенность: то, что я принимал за исключение, является правилом. Вначале я пытался поучать ксендзов, но однажды получил резкую отповедь:　

— Ксендз, нравственное богословие я знаю не хуже вас! Я обратился к вам не за возвышенным поучением, а за разрешением от грехов!　

Чем дальше, тем больше угнетала меня мысль: почему бог терпит такое положение? Ксендзы бессильны против своего естества, это мне уже ясно. Но ведь господь-то всемогущ! Как же он допускает подобное зло? Почему он дозволил папам учредить противный людской природе целибат? В чем смысл безбрачия?　

На втором году пребывания в Гульбиненае я надумал повести прихожан в Шилуву, где пышно отмечалось рождество пресвятой богородицы. В дорогу двинулось человек двести. Мы наняли несколько товарных вагонов и с ближайшей станции отправились в Титувенай. Оттуда богомольцы, представляя «живые четки», с хоругвями и светильниками шли двенадцать километров пешком.　

Все дороги и тропинки были запружены людьми. Многие женщины ползли на коленях. Вокруг звучали песнопения, молитвы. Когда мы приблизились к часовне Шилувской богоматери, у всех текли слезы; многие, распростершись ниц, целовали землю.　

Два дня в Шилуве пробежали словно сон, словно единый миг. Я возродился духовно, укрепился в вере, был полон энергии и горел желанием действовать на благо церкви, как после самой впечатляющей реколлекции. Я и уехал бы из Шилувы в таком возвышенном настроении, если бы не последний день.　

Теплый, мглистый осенний вечер. Я сижу в исповедальне. Когда стемнело, к оконцу исповедальни приблизилась девушка.　

— Мои родители небогаты, а я очень хотела учиться. Меня отдали в гимназию, но потом не хватило средств… Тут предложил нам помощь один ксендз. Он увидел, что я способная, взялся дать мне образование, и я переселилась к нему. Когда я подросла, ксендз начал уделять мне усиленное внимание, потом пытался соблазнить. А когда я воспротивилась, пригрозил, что не будет больше платить за учебу и выгонит на улицу… Я долго боролась, но в конце концов не устояла… И вот теперь я беременна, отец. Как мне теперь быть? Ксендз велит сделать аборт, обещает все уладить, оплатить. Говорит, никто ничего не узнает… Но ведь я уже мать, мне жаль ребенка! Я его каждую ночь вижу во сне…　

Да, она уже мать — шестнадцатилетняя девочка, гимназистка седьмого класса! И в самом деле, что же ей теперь делать?　

Горько рыдала юная грешница, плакал и я, ее духовник…　

Исповедь подавила меня. Что значат все молитвы и стихиры, все мессы, шествия и «триумфы веры» перед трагедией неизвестной гимназистки? Вся церковная шумиха не в силах заглушить ее жалобы.　

Та исповедь окончательно развеяла живший во мне кристально чистый образ священника.　

Если девочка горько плачет, обиженная и брошенная бессердечным юношей, мы называем его подлецом. Но как назвать божьего слугу, поступающего так же? А ведь он не исключение…　

Возвращаясь из Шилувы, я все время слышал всхлипывания девочки под окошком исповедальни… И пробовал представить себя на месте бога. Допустил бы я, чтобы избранный мной служитель совершил такой отвратительный поступок? Ни один порядочный человек не позволил бы свершиться подлости! А господь дозволяет…　

У меня накопилось немало вопросов, которые настойчиво требовали разрешения. Одни из них носили философский, другие социальный, третьи текстологический характер. Еще в семинарии меня мучили некоторые неясности, связанные с земной жизнью Христа.　

Согласно евангелиям, во время смерти спасителя солнце затмилось и три часа всю землю окутывала тьма. Почему же об этом столь продолжительном затмении сообщает только священное писание? Ведь затмения солнца вызывали в старину суеверный ужас у невежественных людей. Не приходится сомневаться, что необыкновенно длительное затмение, сопровождавшее смерть Христа, должны были бы пространно описать все тогдашние литераторы и историки. Больше того, отголоски этого чудесного явления дошли бы до нас в легендах и преданиях всех народов.　

Но коль этого нет, упоминаемое евангелиями затмение — миф, а не исторический факт. Как же согласовать божественное происхождение священного писания с такой крупной неувязкой? Ведь евангелия — богодухновенные сочинения! Какую цель преследует всевышний, вводя нас в заблуждение?　

Еще более необъяснимо то обстоятельство, что Христос не оставил после себя ни одного письменного документа. Миссия сына божьего заключалась не только в искуплении грехов человечества. Он принес в мир новую веру, новые законы нравственности. Но разве можно заподозрить бога в неграмотности? Составленный Христом документ остался бы в веках несравненным божьим творением. Кроме всего прочего, эта книга была бы лучшим доказательством истинности христианской религии и существования Христа.　

Много неясностей и в таинстве причащения.　

Согласно учению церкви, священник, произнося определенные слова, превращает облатки из пшеничной муки в плоть Христа. Эта догма выходит за пределы и разума, и веры. Догматическое богословие утверждает, что в каждом храме, где есть святые дары, пребывает Христос — не только в виде бога-сына, но и в качестве человека во всем земном обличье. А так как в мире тысячи костелов, значит, существуют и тысячи Христов!　

Мало того, сотни Христов присутствуют в каждом храме, потому что в ковчеге — сосуде, где содержатся святые дары, — бывает по нескольку сот облаток. Стоит переломить облатку пополам, как один человеческий организм Христа превращается в два; переломишь на четыре части — получишь четыре Христа, на десять — десять и т. д. Если отделить даже невидимую глазом частичку облатки, объявляется обособленный организм Христа… Скажем, ксендз причащает верующих. При этом мелкие крошки облаток неизбежно падают на одежду, на землю. Ни священник, ни верующие не замечают их. Но как подумаешь, что несколько десятков Христов валяются на полу храма, что их попирают ногами, выметают вместе с мусором, — становится не по себе.　

Если довести догмы вероучения до логического конца, неизбежно приходишь к ошеломляющим выводам. Богобоязненные люди, додумавшись до них, стараются побыстрее отделаться от подобных мыслей. Так поступают и священники.　

Подобных проблем возникало у меня великое множество, но мое мировоззрение не было еще поколеблено. Я не осмеливался доводить рассуждения до конца: спохватившись, я прерывал их…　

Пробыв немногим более двух лет викарием в Гульбиненае, я получил назначение на должность капеллана в купишкскую прогимназию, которая со временем должна была превратиться в гимназию.　

Назначение обрадовало меня. Нести учащимся слово божье, воспитывать молодежь, повседневно общаться с ней — эта работа была мне по сердцу. К тому же Купишкис — городок, в котором начиналась моя учеба. Мне знаком там каждый камень мостовой, любы сердцу берега речушек Купы и Левуо…　

Несмотря на безусловную преданность церкви, мне было неприятно рассказывать ученикам о некоторых фактах из ее истории.　

Я прощал церкви превращение в светское политическое государство, прощал обмирщение пап, их моральное падение, торговлю индульгенциями, множество других слабостей, но никак не мог оправдать той кровожадности и жестокости, того безудержного фанатизма, которые проявились в крестовых походах и в деятельности инквизиции. Я не понимал, как мог господь дозволить духовенству на протяжении целых столетий обагрять руки кровью людей. Тем труднее было понять это, что я знал похвальбу церкви: «Церковь против кровопролития!»　

Обратил я внимание и на другое подозрительное обстоятельство. Теологические доказательства бытия бога опираются на закон причинности. Схема аргументов такова: материя, порядок, совершенство, гармония, благо сами по себе не могут быть причиной собственного существования, они должны быть чем-то вызваны; такой первопричиной всего сущего является бог. Для него не требуется отыскивать первооснову существования, ибо он заключает ее в себе.　

Разговорился я однажды на эту тему с одним учителем, изложил ему основные доказательства бытия бога. Преподаватель оказался неплохо подкованным в этом вопросе.　

— Мне известно, — ответил он, — утверждение церкви мир состоит из отдельных существ и явлений, происхождение которых нельзя объяснить без существования бога как абсолюта. Возьмем материю. Богословы рассуждают так: Земля оторвалась от Солнца, Солнце от Галактики, Галактика от какой-нибудь другой массы материи. Но ведь материя не может быть бесконечной?　

— Совершенно справедливо.　

— А почему ей не быть бесконечной? Утверждение богословов надо еще доказать!　

Я удивился. Я считал бесспорным, что понятие бесконечности приложимо лишь к духовному существу, но неприменимо к материи.　

Учитель продолжал припирать меня к стене.　

— Математика оперирует бесконечными величинами, а ведь математика не богословие, это одна из точнейших естественных наук! Понятие числа возникло на материальной основе, иначе говоря, число обозначает прежде всего материальные предметы и только по аналогии может быть применено к духовным существам.　

Слова математика потрясли меня, я растерялся. А он продолжал:　

— Математика вполне правомерно оперирует бесконечными величинами. Значит, вовсе не бессмысленно утверждать бесконечность материального мира. Напротив, нелепо искать пределы вселенной. Что ее ограничивает? Пустое пространство? Но ведь пространство без материи не существует, не так ли?　

Да, богословие согласно с тем, что пространство и время являются функциями материи. Поскольку духовное существо не занимает якобы места, потусторонний мир не имеет измерений, но связан с пространством.　

— Так-то, милый капеллан, надо еще доказать, будто материя непременно должна где-то заканчиваться. А сделать это невозможно, ибо в действительности она бесконечна…　

Тут он нанес мне еще один сокрушительный удар:　

— А будучи бесконечной, она одновременно является и вечной!　

После этого разговора я долго не мог прийти в себя.　

А мысль работала дальше. Теология признает в лице бога наличие вечного, никем не созданного существа. Наука же утверждает, что свойством вечности обладает материя, которую тоже нельзя ни уничтожить, ни создать из ничего. Выходит, религия не разрешает вопроса о возникновении мира, она лишь переносит его в сферу небесного. А так как все богословские доказательства бытия создателя составлены по той же схеме, то и цена им та же. Если права наука и материя вечна, то бог — творец всего сущего и его законов — становится совершенно ненужным, так как наряду с ним существуют никем не созданные закономерности…　

В то время я еще не решался согласиться с подобными выводами — это означало бы отказаться от веры, и я разрешил неясности, как истый фанатик: догматы веры установлены всевышним, — значит, они истинны! Вера потому и есть вера, что в ней имеются неясности. Если бы в религии все было понятно, вера превратилась бы в знание. Верю, ибо это бессмысленно!　

Меня ужасало отрицание интеллигентами отдельных догм, особенно догмы ада.　

— Извините, капеллан, — сказал мне как-то один врач, — но в ад я верить не могу. Эта догма противоречит понятию бога. Ведь бог беспредельно добр. Если же он наказывает грешников вечными муками в аду, то он в то же время и бесконечно жесток. Признайтесь же, что доброта и жестокость — взаимно исключающие свойства: никто не может быть одновременно и добрым и жестоким.　

— То, что вы называете жестокостью, является божьей справедливостью, — возразил я.　

— В таком случае справедливость всевышнего очень жестока. Если творец всеблаг, он не должен был создавать душу, которую затем приходилось бы карать адскими муками. Ведь бог еще до появления человека на свет знает, куда тот пойдет: в рай или в ад.　

Я не смог ничего противопоставить этой аргументации. А собеседник подвел итог этим рассуждениям:　

— Таким образом, догма ада противоречит не только безграничной доброте всевышнего, но и сущности человека как божьей твари. Ведь человек — марионетка в руках создателя…　

— А мир — всего лишь кукольный театр?.. — с иронией спросил я.　

— Знаете, а ведь так оно и есть! — подхватил врач. — Недаром сказано: без божьей воли даже волос не упадет с головы человека.　

— Так, может, по-вашему, и бога нет?　

— Бог, капеллан, это дело темное… В бога я, пожалуй, верю, но богословию — нет уж, увольте!..　

В международной жизни события следовали за событиями. Гитлер молниеносными ударами громил страны Европы. Ни для кого не было секретом, что все это лишь прелюдия к «дранг нах Остен».　

В Литве также назревали большие перемены. Вскоре была восстановлена Советская власть, и республика вошла в состав СССР.　

К этим переменам я отнесся, как должно католическому священнику. Советская власть была для меня врагом религии, и я был настроен к ней враждебно.　

Но в то же время Советский Союз все больше интересовал меня. Я хорошо помнил первые дни после Октябрьской революции, когда многие пророчили близкий конец Советской власти. И вот прошло уже больше двадцати лет, а она не только существует, но и крепнет. Когда через Купишкис двинулись танки и колонны красноармейцев, я не мог не дивиться военной мощи социалистического государства. Было ясно, что страна, которая за двадцать лет сумела создать такую армию, достаточно сильна и в экономическом отношении. А раз так, значит, Советская власть и большевизм несут в себе какое-то положительное начало.　

К тому же я с малых лет питал уважение и симпатию к простому человеку, и потому, когда над Купишкисом взвились красные знамена, я отнесся к новой власти не только как к представительству ненавистных большевиков, но и как к власти людей труда.　

Мне казалось, что большевизм и Советская власть являются естественной реакцией униженных и оскорбленных на социальную несправедливость и одновременно божьей карой богачам.　

Когда гитлеровцы напали на Советский Союз, я, как и все ксендзы, радовался, что при них религия займет свое прежнее место в обществе.　

Но фашисты не замедлили показать свое звериное лицо. День ото дня становилось яснее, что ждет литовский народ и родную землю в случае полной победы гитлеровцев: начавшиеся с первых же дней оккупации массовые расстрелы красноречиво свидетельствовали о стремлении гитлеровцев расширять свое «жизненное пространство», не останавливаясь перед самыми жестокими мерами.　

Жестокость оккупантов явилась еще одним ударом по моему религиозному сознанию. До тех пор мое мировоззрение носило исключительно теоретический, абстрактный характер, было оторвано от жизни, как и сама религия, лежавшая в его основе. Но в годы гитлеровской оккупации события вынудили меня рассуждать диалектически, избрать объектом размышления не богословские проблемы, а факты действительности, чтобы разобраться, соответствуют ли они утверждениям религии.　

В Купишкисе, как и по всей Литве, как и на всех захваченных землях, фашисты уничтожали всех заподозренных в сочувствии коммунистической идеологии и евреев. То, что представители любой идеологии враждебно относятся к представителям противного мировоззрения, было понятно. Но чем объяснить истребление еврейского народа? Неужели неполноценностью семитской　расы? Нет, подобные аргументы «арийцев» не убеждали меня.　

Но дело не только в евреях. От войны страдают все народы земного шара. Почему миллионы людей гибнут или становятся калеками на фронтах и в тылу? Почему отнимают возлюбленных у невест, мужей — у жен, родителей и кормильцев — у детей? Почему наша планета тонет в море крови и слез?　

Согласно христианскому учению, страдания, болезни и смерть, войны и социальная несправедливость — словом, все беды, гнетущие человечество уже много тысячелетий, будут сопровождать его до конца света в качестве божьей кары за грех прародителей, совершенный в раю. Не съешь Адам и Ева запретного плода, люди не терпели бы никаких мук, не знали бы болезней и смерти и вечно бы жили в благословенном раю. Женщина в муках рожает детей, ребенок, едва родившись, принимается плакать, миллионы бедняков вынуждены голодать и нищенствовать, в мире свирепствуют болезни, войны, всевозможные напасти… И все это — божье возмездие за одно-единственное яблочко, съеденное первыми людьми!　

А я обязан ежедневно хвалить господа бога: «И милость его в роды родов…»　

Дни массового уничтожения в Купишкисе явились тяжелым испытанием для моей веры. Там, на купишкском кладбище, вместе с сотнями женщин, детей и стариков была расстреляна — и если не убита, то, во всяком случае, смертельно ранена — моя вера. В те дни я впервые осмелился бросить обвинение богу, впервые усомнился в его существовании.　

Однажды после обеда в настоятельский дом вбежала молодая еврейка. Она смотрела прямо перед собой расширенными от ужаса глазами, и, казалось, ничего не видела. Припав к руке ксендза, девушка стала целовать ее, умоляя:　

— Господин настоятель, спасите меня! Я получила приказ явиться в гестапо… меня хотят расстрелять!　

Заметив меня, она оставила настоятеля и подбежала ко мне:　

— Дорогой ксендженька, что же мне теперь делать? Пойдите ксендженька, заступитесь за меня, бедную еврейку! Я же никому не сделала зла…　

Впервые увидел я в глазах человека ужас близкой смерти.　

В тот вечер я особенно чутко прислушивался к казни, живо представляя, как, ступая босыми ногами, идет к яме группа осужденных, и среди них молодая еврейка. Мне казалось, я вижу ее бледное лицо, широко раскрытые глаза, увлаженные холодным потом пряди волос, белые руки, прижатые к обнаженной груди…　

— Зачем ты, всемогущий, зажег в ней искру жизни и вдохнул великую жажду жить, если решил отнять у нее этот бесценный дар, позволяя своим озверелым сынам кровожадно убить ее? — вопрошал я бога. Но господь по-прежнему оставался нем…　

С момента поступления в семинарию я выполнил сотни, тысячи медитаций. Темой благочестивых размышлений были бог и его свойства: доброта, мудрость, терпение, милосердие, справедливость и т. д. Это было голое теоретизирование. После столкновения с Балисом я решил увязывать положения религии с жизнью.　

В религиозной литературе много говорится о целесообразности в природе, что должно свидетельствовать о безграничной мудрости творца. Инстинкты и защитная окраска живых существ, приятный запах и яркие лепестки цветов — подобные явления якобы неопровержимо доказывают наличие мудрого божества.　

Заинтересовавшись естественными науками, я обнаружил и другую сторону медали. Оказалось, что инстинкты животных автоматичны, слепы; защитная окраска птиц, зверей и насекомых возникла в результате естественного отбора. Особи, окраска которых резко отличалась от среды, были уничтожены, сохранялись лишь те, которые не привлекали внимания хищников. Точно так обстоит дело и с растениями. Бледные цветы, не обладающие запахом, не привлекают насекомых, остаются неоплодотворенными и гибнут.　

Для оплодотворения цветка достаточно одного пыльцевого зерна. Однако растение производит сотни тысяч и миллионы таких зерен. Возникает вопрос: для чего производится столько ненужной пыльцы?　

Теолог ответит, что все зерна необходимы, ибо неизвестно, которое из них попадет на пестик и оплодотворит цветок. Но если так, то мы имеем дело не с целесообразностью, а со случайностью!　

Словом, отыскивая в природе следы мудрого и доброго творца и хозяина, я все чаще натыкался на факты отсутствия божественной мудрости и любви.　

Особенно большой и содержательный материал для моих размышлений доставила вторая мировая война.　

Все свойства всевышнего можно разделить на три группы: мудрость, доброта и могущество. Как все божественное, эти свойства безграничны. Поскольку, как гласит известный принцип схоластики, «действие соответствует действующему лицу», все деяния бога должны быть бесконечно мудры, добры и совершенны.　

Во время войны многие верующие начали сомневаться в существовании бога. И все, как сговорившись, приводили один и тот же довод:　

— Если бы был бог, неужто он допустил бы в мире такое зло, какое творится сейчас?　

Что я должен был отвечать усомнившимся?　

— Бог ведает, что творит… — было моим «сильнейшим» аргументом. Слыша это, прихожане лишь грустно качали головой.　

Нарекания верующих вынуждали задумываться и меня. И я размышлял. Допустим, на свет появился дефективный ребенок: слепой, глухой, с недоразвитой нервной системой, идиот, душевнобольной. Зачем же бог создал его?　

Человек не производит брака намеренно. Несовершенство наших творений зависит от того, что мы либо не знаем, как и что нужно сделать, либо не в состоянии осуществить свой замысел. А кто знает и может создать нечто действительно ценное, но не делает этого или нарочно работает плохо — тот дрянной человек.　

Все это неприменимо к богу, ибо все его творения должны быть совершенны. Но, увы, с этой точки зрения у каждой «твари божьей» немало серьезных претензий к всевышнему…　

Религия учит, что у каждого человека есть два отца: один земной, другой небесный, то есть бог. Разница между ними огромная. Небесный отец несравненно умнее и лучше земного родителя. В Библии говорится: «Забудет ли женщина грудное дитя свое… Но если бы она и забыла, то я не забуду тебя».　

Это в теории. А на практике?　

В действительности наоборот: земной отец оказывается несравненно добрей небесного. Земной родитель всячески заботится о своем дитяти, опекает его, оберегает от зла, между тем как небесный стремится навредить тому же ребенку. Если даже младенец родится здоровым, то потом все равно хворает корью, коклюшем, гриппом, а то и воспалением легких… Начав ходить и бегать, малыш падает, расшибается до крови, иногда получает увечье.　

Откуда все эти болезни и напасти? От бога, — ведь все совершается только по воле всевышнего!　

Чего же стоят библейские и теологические славословия мудрости и доброте господа перед лицом действительности? Правда, знал я и другое место в Библии, где говорится: «…кого любит господь, того наказывает». Я настолько свыкся с этим высказыванием, что не замечал его неубедительности.　

Возьмем тот же вопрос о недоразвитых, болезненных детях. Ученые в состоянии выяснить причины появления на свет недоразвитого ребенка. Возможно, у матери во время беременности не было надлежащих условий, она плохо питалась, выполняла тяжелую, изнурительную работу; возможно, ударилась или как-нибудь иначе повредила плод; возможно, она сама или отец нездоровы. Выявление этих причин одновременно учит, какие надо принимать меры, чтобы рождались хорошо развитые, здоровые дети.　

Совсем иное дело, если решать проблему в религиозной плоскости. Вопрос, сформулированный с точки зрения религии, звучит так: почему бог создает нездоровых детей? Конечно, религия вынуждена давать ответы и на такие вопросы, но чего они стоят! «Ребенок родился нездоровым потому, что его родители, деды, прадеды… согрешили, провинились перед богом»; «Бог ведает, что творит». Но ведь это не ответ! Это признание того, что всевышний руководствуется совершенно иной логикой, чем мы, люди. А коли так, надо указать верующим, что законы божественной мудрости совершенно отличны от правил нашего мышления. Но тогда рушится вся религиозная философия. Если мы не знаем, что бог считает добром, а что злом, что для него красиво, а что отвратительно, — лишается смысла все богословие! Ведь оно толкует о творце, руководствуясь именно человеческой логикой.　

Это открытие подорвало во мне веру в теологию и повысило авторитет ученых. Будучи твердо убежден, что одни и те же законы логики действуют как в действительном мире, так и в потустороннем, я стал критически оценивать привычные положения религии.　

Словом, стоило мне отнестись к Библии критически, как из нее посыпались всякие неясности, немедленно выявилось множество нелепостей.　

Так, в первой главе книги Бытия говорится, что бог, создав человека, обрадовался: «И увидел бог все, что он создал, и вот, хорошо весьма». Но чуть дальше Библия утверждает, что господь пожалел о сотворении человека. Как же было в действительности? Сожалел бог или не сожалел? Бог неизменен, считает теология, то есть он не может сначала радоваться чему-либо, потом сожалеть о том же. Но если так, то почему в священном писании сказано, что он жалел? Выходит, это ложь! А если бог не жалел, почему же он решил погубить весь род людской, что он, согласно Библии, и сделал, оставив на развод всего одну семью?　

Бог спас только семью Ноя. Почему? Потому что Ной был праведником, человеком нравственным, и господь позволил ему дать начало новому человеческому роду. Но ведь и обновленное человечество, согласно утверждению той же Библии, оказалось ничем не лучше прежнего: еще много раз богу приходилось страшно карать за грехи даже свой избранный израильский народ.　

Но если так, вряд ли стоило спасать семейство Ноя, или не следовало уничтожать прежнее человеческое общество, потому что ни тем, ни другим всевышний не достиг цели — не искоренил в мире скверны. А если его цель была только излить досаду на грешников, то совместимо ли это с божеским милосердием или неизменностью?　

Христианская религия монотеистична. Правда, у христианского бога есть сын, но он неотделим от отца и святого духа, все три ипостаси составляют одного бога. Но в данном случае важно, что, согласно священному писанию, у бога всего один сын.　

Однако в шестой главе книги Бытия написано: «Когда люди начали умножаться на земле и родились у них дочери, тогда сыны божии увидели дочерей человеческих, что они красивы, и брали их себе в жены, какую кто избрал… В то время были на земле исполины, особенно же с того времени, как сыны божии стали входить к дочерям человеческим, и они стали рождать им: это сильные, издревле славные люди».　

Не лучше ли было бы церкви опустить этот абзац? Ведь тут несомненный отголосок политеистических верований. Это место в Библии в корне противоречит христианской догме единого бога и его единственного сына. Если говорится о «сынах божиих», значит, у бога много сыновей, и все они должны быть богами! Куда же потом девались потомки всевышнего?　

Во вторую книгу Паралипоменон когда-то вкралась «опечатка», которая давно превратилась в «истинное слово божие»: иудейский царь Порам умер сорока лет от роду, и сразу после него воцарился его младший сын, Охозия, которому было… сорок два года! Примечательно, что в православной Библии этот слишком уж явный просчет исправлен.　

Толкователи Библии заявляют, будто Христос отменил многие ветхозаветные установления. Например, сын божий заявил: «Вы слышали, что сказано: око за око и зуб за зуб. А я говорю вам: не противься злому». Но как же тогда понять его слова, записанные в том же разделе евангелия: «Не думайте, что я пришел нарушить закон или пророков: не нарушить пришел я, но исполнить. Ибо истинно говорю вам: доколе не прейдет небо и земля, ни одна нота или ни одна черта не прейдет из закона»?　

Вот что получилось, когда я преодолел святую веру в Библию! Я упомянул лишь несколько противоречий и явных нелепостей, а ведь их там тьма-тьмущая…　

На втором году гитлеровской оккупации меня перевели в Паневежис на должность капеллана мужской гимназии. Узнав о назначении, я пошутил:　

— Видно, так уж мне на роду написано: учить других там, где сам учился. Сначала Купишкис, теперь — Паневежис…　

На лето я отправился в Калненай, где настоятелем был мой бывший однокашник Клумбис, а вторым ксендзом — наш старый приятель Иокубайтис. Я пробыл там две недели. Мы много беседовали с Иокубайтисом, и многие доводы Антанаса глубоко засели в моем сознании.　

— Помнишь ли ты, Ионас, — спросил Иокубайтис во время одной из прогулок, — с какою целью господь сотворил человека?　

— Чтобы тот знал, любил, почитал бога, верно служил ему и тем заслужил жизнь вечную, — выпалил я.　

— Но если человек — творение бога, а бог — цель человека, то что же этот господь бог сделал с нами, людьми? Ведь он отколол бессовестную штуку: устроил нашу природу так, чтобы мы не попали к нему, не достигли цели своей жизни!　

— Что за околесицу ты несешь? — возмутился я.　

— «Небеса — наша истинная отчизна, а земля лишь место временного пребывания, место ссылки», — говорит святая вера. А боженька устроил нас так, что мы изо всех сил цепляемся за место ссылки. Все наши ощущения, все способности, все инстинкты направлены к земному, служат тому, чтобы мы как можно лучше устроились в сей юдоли слез и как можно дольше пробыли здесь. Ну, а поскольку всевышний создал человека именно таким, а не иным, человек выполняет волю божью: даже самая рьяная богомолка старается как можно дольше прожить в этой юдоли слез и как можно позже приобщиться к небесной благодати. Захворав, она просит у бога здоровья, дает обеты, вызывает врача, принимает лекарства… Нет, человек создан по принципу: «Все — земному бытию!» Посуди сам: конечная цель человека — бог. Однако бог сбивает человека с пути, ибо человек по своей натуре устремлен не к небу, а к земле. Разумный, добрый и справедливый бог устроил бы человека так, чтобы он всем существом стремился отсюда к истинной родине — небу…　

Тут мне полагалось бы подать реплику о свободной воле, но я уже знал, как легко опровергнуть этот аргумент…　

В другой раз зашла речь о морали. Я, защищая позицию церкви, говорил, что религия очищает и облагораживает человека, а Иокубайтис раздраженно твердил свое:　

— Разве ты забыл, Ионас, то место в евангелии, где Христос обращается к злодею, распятому вместе с ним: «Истинно говорю тебе, ныне же будешь со мною в раю»? Разве это не хороший пример для людей? Всю жизнь этот головорез убивал, грабил, распутничал, но достаточно было ему перед смертью обратиться к Христу с просьбой: «Помяни меня, господи, когда приидешь в царствие твое!» — и сразу же новый прохвост… прошу прощения, я хотел сказать — новый праведник отправился в рай! С этого пройдохи взяли пример многие ловкачи времен раннего христианства. Они примыкали к последователям Иисуса, но нарочно не крестились, пока не заболеют или не доживут до старости, чтобы одним выстрелом убить двух зайцев: вволю насладиться радостями жизни сей, а после смерти приобщиться к небесному блаженству…　

— Нельзя описанный в евангелии случай возводить в правило; бог может и не дать человеку благодати перед смертью. Тот, кто дурно живет, обычно плохо кончает, — пытался я возразить.　

— Значит, spiritus ubi vult spirat («Дух дышит, где хочет»). «Кого хочет, милует, а кого хочет, ожесточает»?　

Ведь так сказано в Послании к римлянам. Следовательно, бог играет людьми, как сытый кот мышью! «Хочу — к сердцу прижму, хочу — к черту пошлю!» Да ведь это самодурство, и только. Когда ксендз заводит шашни с какой-нибудь дамочкой, он больше всего страшится ее мужа. Он боится также, чтобы о его подвигах не пронюхали святоши-богомолки. Ну, может быть, остерегается подхватить известную болезнь… И уж меньше всего ксендз боится в таких случаях вездесущего всевышнего, не правда ли?　

Я молчал, не зная, что ответить.　

— Вспомни кого-нибудь из своих постоянных посетителей. Ведь ты не хуже моего знаешь, что к каждой исповеди кающийся является с тем же самым багажом. Если бы каждая исповедь удерживала хоть от одного греха, то спустя некоторое время исповеди стали бы ненужными, ибо человек перестал бы грешить. Но таких чудес что-то не наблюдается. Мало того, у исповеди есть одна, худшая сторона, — продолжал Иокубайтис. — Представь, что государство отменяет все уголовные законы и вместо них провозглашает один-единственный закон, звучащий примерно так: «Все граждане не реже раза в год должны являться в участок и откровенно признаваться дежурному полицейскому во всех преступлениях, присовокупляя слова: «Сожалею о содеянном и твердо обещаю больше так не поступать». При этом государство гарантирует, что полиция будет все хранить в строжайшей тайне и преступников не постигнет кара. Сами верующие назвали бы этот закон поощряющим преступления и до идиотизма глупым. К счастью, никто не издавал такого смехотворного закона, за исключением христианской церкви. Но почему же ни один верующий не осмеливается назвать этот церковный закон глупостью?　

Иокубайтис сразил меня этим своим новым парадоксом.　

На одной из прогулок Иокубайтис достал из кармана Новый завет и прочел: «И, когда они возлежали и ели, Иисус сказал: истинно говорю вам, один из вас, ядущий со мною, предаст меня. Они опечалились и стали говорить ему, один за другим: не я ли?.. Он же сказал им в ответ: один из двенадцати, обмакивающий со мною в блюдо… Лучше было бы тому человеку не родиться».　

— Вот место, которое больше всего нравится мне в священном писании! — воскликнул Антанас. — Буквально шедевр! Эти несколько фраз повергают во прах буквально все нравственное богословие!　

Сказать по правде, я уже давно приметил это место, но все избегал поставить точки над «и», старался не думать об этом.　

— Кто отвечает за рождение человека? Он сам? В его появлении на свет повинны отец и мать. Но родители только орудие господа, а подлинный создатель человека — бог. Следовательно, слова Христа «Лучше бы тому человеку не родиться» надо понимать так: «Лучше было бы тому человеку, если бы бог не сотворил его». Иначе говоря, Христос, будучи богом, сам признает, что, сотворив апостола Иуду, допустил ошибку. Почему же, признавая это, он не принимает на себя ответственности? Почему за свою вину карает Иуду? Что ты молчишь, Ионас? Всевышнего обвиняет само евангелие, так хоть ты защити господа, если можешь!　

Жутко было слушать еретические слова Антанаса, но в то же время интересно!　

— Чего стоит перед этими словами Христа все нравственное богословие?! К чему разговоры о свободе воли, кому нужны трактаты «О человеческих действиях», «О справедливости и праве» (разделы нравственного богословия)? «Сын человеческий идет, как писано о нем», «Один из вас предаст меня». Значит, все в мире свершается только по плану, намеченному богом. Так где же она, свобода воли? Ее у человека ничуть не больше, чем у точного часового механизма. Но если часы останавливаются или начинают врать, мы ведь не бьем их, а заводим или отдаем в починку. Так почему же бог за свои собственные капризы или ошибки так жестоко карает человека? Вот еще одно классическое место в евангелии: «На другой день, когда они вышли из Вифании, он взалкал; и, увидев издалека смоковницу, покрытую листьями, пошел, не найдет ли чего на ней; но, придя к ней, ничего не нашел, кроме листьев… И сказал ей Иисус: отныне да не вкушает никто от тебя плода вовек! И слышали то ученики его… Поутру, проходя мимо, увидели, что смоковница засохла до корня». Какая ерунда! Иисус Христос, не найдя на смоковнице плодов, проклял дерево. Бог за свои собственные действия карает не только людей, но и растения! Но ведь за деревьями, кажется, еще ни один, даже самый дубиноголовый, богослов не отважится признать свободу воли. Иисусу почему-то загорелось отведать смоквы именно в то время, когда по плану господа бога полагалось быть только завязям. И вот, не найдя плодов, он проклинает несчастное дерево!　

— Почему ты говоришь, что Иисус искал плоды не вовремя? — удивился я.　

— Вот, — протянул Иокубайтис евангелие, — черным по белому: «ибо еще не время было собирания смокв»…　

Исход битвы на востоке складывался не в пользу гитлеровцев. В конце июня 1944 года вновь послышалась канонада. Не прошло и месяца, как от фашистов в Паневежисе и духа не осталось.　

Когда в Литве была восстановлена Советская власть, я остался не у дел. Школы больше не нуждались в капелланах… Временно я был назначен викарием в один из паневежских приходов. Но вскоре меня вызвал епископ.　

— Многие ксендзы, — сказал он, — покинули Литву вместе с германскими войсками. Среди них — часть профессоров Каунасской семинарии. Урон надо быстро восполнить. Мне нужно подобрать для семинарии духовника…　

На следующий же день я получил каноническое назначение.　

Я с большим рвением взялся за дело, вкладывая всю душу в подготовку к размышлениям, беседам, проповедям, реколлекциям и исповедям семинаристов.　

Приступая к новым обязанностям, я поставил перед собой цель помочь юношам в понимании задач священства, ознакомить их с реальными условиями жизни и деятельности ксендза. Старался говорить с ними по душам, без уверток, стараясь дать ответ на все вопросы, даже на те, что замалчивались или объяснялись тенденциозно в мою бытность семинаристом.　

Преподавателей в семинарии не хватало, и мне вскоре поручили читать космологию. Это оказалось более сложным, чем обязанности духовного наставника.　

Понемногу я втянулся в преподавательскую работу: начал читать кроме космологии курс рациональной психологии, введение в философию и другие предметы.　

Преподавательская работа углубила мои знания. Исполняя обязанности духовника, я подробно разобрался в догматике, в вопросах христианской морали и аскетики, а преподавание богословских дисциплин дало мне возможность досконально изучить философские основы христианского мировоззрения.　

Правда, эти «науки» были знакомы мне по университету и семинарии. Но тогда их изучение было делом памяти, а не разума. Считая профессоров непоколебимыми авторитетами, я свято верил каждому их слову и некритично усваивал преподносившиеся ими истины.　

Теперь же я чувствовал себя путником, взобравшимся на высокую гору, откуда открываются широкие горизонты. Христианское мировоззрение лежало передо мной целиком, но в нем было немало отдельных мест, которые портили общую картину, не гармонировали с целым. Поэтому я пользовался любой возможностью еще раз внимательно приглядеться к местам, вызывавшим у меня сомнения.　

Тенденция исканий была вполне определенной: я страстно желал сохранить и укрепить веру, но одновременно мне хотелось добраться до истины, какой бы она ни была.　

Я жил в Каунасе неподалеку от маленького костела монахов-марианцев и не раз в вечерних сумерках приходил сюда. Укрывшись от людских глаз, опускался на колени перед большим алтарем и просил:　

— Господи Иисусе, если ты воистину пребываешь здесь, услышь меня. Вот я, твой служитель, обращаюсь к тебе в труднейший час жизни… Ты видишь, сколь искренне я ищу истину, но не знаю, где она. Ты, боже, дал мне разум. Почему же прекрасный твой дар уводит меня все дальше от тебя? Ведь чем больше я размышляю, тем больше отрываюсь от веры, от тебя, господи… Так спаси же меня, Иисусе! Протяни руку, как тонущему апостолу Петру! Ты не можешь остаться глухим, если сам избрал меня из тысячи юношей и призвал служить себе…　

Ничуть не сомневаюсь, что, если бы мои просьбы слышал человек, способный помочь мне, он бы сжалился надо мной. Неужели же бог, это всеблагое и всемогущее, как утверждает религия, существо, мог быть хуже, бессердечнее людей?　

То, что бог не услышал моей молитвы, было еще одним веским доказательством его небытия. Вывод напрашивался только один: святая святых была пуста…　

По мере того как во мне увеличивалось неудовлетворение религией и церковью, возрастал и мой интерес к жизни светского общества, этого нового для меня мира. Я стал замечать в светской действительности все больше положительных сторон, которых раньше не видел, все сильнее становилось желание самому включиться в созидательный труд народа.　

Я еще бывал на исповеди, но с каждым разом все неохотней; в чем мне было каяться, в чем признаваться? Я уже не боялся сомневаться в догмах, читать индексированные книги без разрешения епископа, есть по пятницам скоромное и т. д.　

Бревиарий я еще листал, но все чаще спрашивал себя: кому это нужно? Богу? Если он и существует, то ему от моего чтения ни холодно ни жарко.　

Когда церковь перестала быть для меня божественным учреждением Христа на земле, остановился пульс моего священства.　

Был ли это какой-то особенный момент в моей жизни? Кажется, нет. Ведь четкой грани между священником и мирянином нет и не может быть; процесс разочарования в призвании происходит очень медленно, едва заметно, подобно тому как исподволь занимается заря и ночь сменяется днем.　

А бог еще держался! Как ни странно, дело обстояло именно так: религию я уже не признавал, но в бога еще верил. Правда, мое представление о боге тоже менялось. Постепенно от него остался только знак вопроса. И все же этот знак беспокоил меня: должна же существовать, думал я, первопричина бытия.　

Но и это продолжалось недолго. Я наконец согласился с тем, что вечность материи исключает бога.　

Наконец этот долгожданный день наступил.　

Потом бывшие мои коллеги и начальники сокрушались:　

— Сами виноваты… Прошляпили! Надо было вовремя спохватиться. Мы бы уличили его в недозволенных связях с определенными личностями, освободили от обязанностей профессора духовной семинарии, выслали бы из Каунаса, скомпрометировали, запретили служить — тогда и отрекайся от сана! Это не произвело бы того эффекта, который вызвал неожиданный скандал.　

До глубокой ночи приводил я в порядок свои вещи, потом лег, но сон не шел ко мне.　

Как обычно, я в урочный час пошел в костел, облачился, взял чашу и вышел к алтарю, тихо радуясь финалу моего священства.　

Mecca подходила к концу. Я предложил хлеб и вино, причастился, приобщил благочестивых женщин, прочитал последнюю молитву, закрыл служебник, поцеловал жертвенник, повернулся с возгласом «Dominus vobiscum» («Господь с вами») и, глядя на коленопреклоненных людей, медленно, четко проговорил:　

— Jte, missa est!　

«Ступайте, месса окончена!» — эти слова шли от чистого сердца. Моя служба окончена! Сегодня я навсегда сбрасываю маску священства, скрывающую мое истинное человеческое обличье.

На Востоке говорят, что человек рождается дважды — когда появляется на свет и когда ему открывается истина.　

Но кто может предсказать судьбу только что родившегося ребенка? Кто знает, сколько еще трудных рождений предстоит ему в жизни, сколько раз еще заплачет он от бессилия, от отчаяния, от обиды или от горя? И кто может сказать, сколько слез прольют из-за него в будущем ближние его?　

Говорят, что ни один лист не упадет без воли Аллаха. Но почему одним Аллах предназначил быть гениями, а другим — зеваками. Одним — героями, а другим — ничтожествами, одним — мудрецами, а другим — подлецами, одним — убийцами, а другим — убитыми? Почему ребенку, который всего несколько минут назад появился на свет, Аллах уже предназначил убивать или быть убитым, совершать подлости или быть жертвой подлецов? Кто сможет ответить мне, не сославшись на то, что пути Аллаха недоступны пониманию смертных? Но как быть тогда правоверному мусульманину, как понять ему, что есть воля Аллаха и какое предназначение уготовано ему в этой жизни? Можно читать Коран, можно следовать его указаниям и толкованиям его, но кто может точно сказать, что есть истина? Кто выстрадал ее в своей душе, выносил и родил в муках, как мать вынашивает и рожает своего ребенка?　

Есть добро и есть зло, есть мудрость и есть глупость. И злобствующий не сотворит добра, а глупый не родит истины.　

Есть знание и есть вера, есть истина и есть мираж. И сеющий знания пожнет истину, а сеющий религиозную веру взращивает миражи. Но что важнее изнемогающему от жажды путнику в раскаленной солнцем пустыне — истина о том, где находится колодец с живительной водой или чарующий мираж с тенистыми садами и наполненными хрустальной влагой арыками в нескольких сотнях шагов?　

Даже обладающему истиной трудно отвернуться от миража. Так кто осудит путника, не знающего дорогу к колодцу, за то, что он тратит остатки сил на погоню за видением? Ведь до последнего мгновения он будет уверен, что стоит сделать еще одно усилие — и он очутится в благословенном оазисе!　

Говорят, что только глупец хвалит виноград, не надкусив ни одной ягоды.　

Говорят, чтобы узнать вкус арбуза, не обязательно есть его целиком.　

Я окончил с отличием два медресе, научился свободно читать и писать на арабском и на персидском, знаю каждую букву Корана, изучал хадисы, Тафсир Джалалайн[6], фикх и каллиграфию. Я был катибом[7] казиата Киргизии — вместе с казы[8] Алимхантурой Шакирходжаевым я ездил из кишлака в кишлак, из мечети в мечеть. Я читал верующим Коран, рассказывал о толковании разных сур, наставлял и простых верующих и мулл. И везде верующие и муллы встречали нас с почетом, обильно и вкусно угощали, ловили каждое наше слово и считали особой честью и даже милостью Аллаха, если Коран у них будет читать казы или катиб, то есть я…　

Я вкусил винограда и набил оскомину. Я разрезал арбуз и увидел, что семечки в нем белые. Я стремился к истине, а обнаружил, что гонюсь за миражом. Кто осудит меня, что я стал искать дорогу к колодцу?　

Мой отец был потомственным дехканином. До сих пор помню его тяжелые, натруженные руки. Они мастерски владели кетменем, но плохо справлялись с карандашом. Всю жизнь, до глубокой старости отец растил хлопок. Лишь во время войны, когда его мобилизовали на трудовой фронт, он сменил профессию земледельца — строил железную дорогу, работал в шахте.　

От отца я усвоил, что самое главное и самое почетное дело человека в его земной жизни — добросовестный труд. От матери я воспринял, что есть еще более важная обязанность человека — почитание Аллаха, следование предписаниям веры. Мать еще в царское время окончила мектаб, читала и писала на арабском, строго соблюдала все требования ислама. Это она с младенческих лет внушила мне, что все в мире происходит по воле бога, согласно его предначертаниям, что слаб и ничтожен человек перед ним и потому должен неукоснительно следовать предписаниям веры. Отец тоже был верующим, никогда не пропускал намаз, постился в месяц рамадан.　

Отец обычно рано утром уходил и поздно вечером возвращался. Работы в колхозе хватало, а отец к праздному времяпрепровождению относился с осуждением. Я оставался с мамой, братьями и сестрами. Из четырнадцати детей выжил только я. Остальные умирали, не достигнув и пяти лет. Помню, как тяжело переживала мать, как плакала, заламывая руки… Помню, как чернел лицом отец, как бессильно сцеплял тяжелые, узловатые руки…　

И отец и мать были уверены, что прогневили Аллаха, в чем-то провинились перед ним. И смерть, безжалостно уносившую детей, воспринимали как божью волю. И потому то, что я выжил, посчитали за величайшую милость Аллаха, за то, что чем-то отметил он меня перед остальными детьми.　

Помню с младенчества, как мать читает на арабском Коран и молитвы. Незнакомый язык постепенно очаровал меня своей таинственностью и звучностью и скоро стал для меня приятнее музыки. И теперь я уже сам просил мать читать Коран или молитвы, чтобы насладиться арабской речью. Маленькие дети очень восприимчивы к иностранным языкам, и в семь лет я уже знал арабскую грамматику и читал книги на арабском. Вместе с арабским языком усвоил я и многие суры Корана, почти все молитвы, что читала мне мать.　

Чем старше я становился, тем больше опасалась за мою жизнь мать и тем настойчивее следила, чтобы я помнил и неукоснительно соблюдал все предписания ислама. Впрочем, это и не требовало от нее особых усилий. Представления о боге, о добре и зле, аде и рае, грехе и божественном предопределении я усвоил столь легко и быстро, что впоследствии мне казалось, что я с ними и родился. О том, насколько естественна и безыскусна была моя вера, свидетельствует одно из воспоминаний детства.　

Мать с малых лет внушала мне, что человек, совершивший грех и не замоливший его, обязательно попадет в ад, где его будут терзать чудовища. В моем сознании хранился огромный перечень грехов, и среди них грех пропущенной молитвы.　

Во дворе нашего дома, примерно метрах в десяти от него, росло большое тутовое дерево. И вот однажды, мне в ту пору было лет двенадцать, я увидел страшный сон. Будто с тутовника тянется ко мне чудовищный змей с семью головами. Хвост его обвит вокруг ствола, а головы с шипением раскачиваются около меня и вот-вот проглотят. До сих нор помню, как онемел я от ужаса и с каким трудом выдавил из себя сначала стон, а затем дикий крик, от которого и сам проснулся и всех в доме разбудил. Мать стала успокаивать меня, спрашивать, что случилось, а я дрожу, заикаюсь и ничего не могу сказать от испуга. Наконец, успокоившись, я рассказал матери о страшном сне.　

— Ты, наверное, какой-нибудь грех совершил, — сказала мать, — вот Аллах и напомнил тебе о наказании. Ну-ка, припомни, что ты вчера сделал неугодное Аллаху?　

И я вспомнил, что именно вчера пропустил молитву. Но как же Аллах узнал об этом?　

В ту пору Аллаха я представлял себе стариком с белой бородой, в белой чалме и в богатом белом халате. Жил он на небе так высоко, что его нельзя было увидеть, даже если залезть на крышу или на дерево. Помню, меня удивляла способность бога видеть все даже сквозь крышу и стены дома. Как-то я поделился своими сомнениями с матерью, но получил суровую отповедь. Сомневаться в могуществе бога — один из самых серьезных грехов, сказала она, а бог все и всегда видит.　

— Даже если залезть в сундук?　

— Конечно, глупый. На каждом плече у него сидят ангелы и все записывают — на правом плече сидит ангел, который записывает добрые дела, на левом — грехи.　

Но мне все-таки не верилось, что от бога никуда не спрячешься. К тому же, размышлял я, на свете вон сколько людей. Поди-ка уследи за всеми разом. И поэтому я считал, что если нечаянно и совершишь какой-нибудь грех, то ничего страшного в этом нет — помолишься— и бог простит тебя. Но, очевидно, между тем, что я думал своим мальчишеским умом, и между тем, что под влиянием матери отложилось в моем подсознании, была большая разница. И в тот вечер, когда я нечаянно пропустил молитву и не придал этому особого значения, едва умолк убаюканный сном рассудок, как включилось подсознание, которое судило меня совсем другим судом. Рассудок спал, а чувства, освободившись от его контроля, создали в моем воображении рисунок сна, прочно внушенный мне когда-то матерью.　

Страшный ночной сон, слова матери, объяснившие его, совершили в моих детских представлениях серьезный переворот. До тех пор я если и побаивался бога, то не больше, чем отца с матерью. Стараясь не грешить, я руководствовался тем же чувством, когда старался не баловаться, — я не столько боялся, сколько не хотел огорчать. Конечно, все это я понимаю теперь, тогда же я действовал безотчетно, импульсивно. А после страшного сна я стал бога бояться. Материнские рассказы о мучениях грешников в аду вдруг словно облеклись плотью в пылком детском воображении.　

И еще одно воспоминание детства помогает мне кое-что понять в моей прошлой жизни.　

Как-то мать, продав на базаре фрукты, дала мне несколько монеток и сказала, что я могу их истратить, как хочу. Нужно ли рассказывать, сколько искушений для мальчишки таит в себе восточный базар? Но у меня была заветная мечта, осуществить которую можно было лишь за воротами базара. Зажав в кулак драгоценные копейки, я вскочил на ишака и, подгоняя его ударами пяток, помчался за ворота, к ларьку, в котором продавали газированную воду. Напиток этот в то время у нас, в Кызыл-кишлаке, и в городе Оше продавали чуть ли не на каждом углу. Много раз с замиранием сердца смотрел я, как с шипением ударяла тугая струя воды в липкий сироп и в стакане волной вздымалась восхитительная ароматная пена. Стоила газированная вода копейки, но как раз этих-то копеек у меня до той поры никогда не было.　

Лихо подскакав к ларьку, я гордо протянул продавцу деньги. Снова с шипением ударила струя воды — теперь уже для меня, — взметнулась ароматная пена. Я жадно схватил стакан и… от сильного удара слетел с ишака на землю. Едва я успел вскочить на ноги, как вокруг уже собралась шумная базарная толпа. В центре ее оказались трое — я, мой ишак и… моя мать!　

— Шайтан, сын греха! — накинулась она на меня. — Для того я дала тебе деньги, чтобы ты тратил их на водку? Может, мозги твои покрылись слоем сажи, что ты забыл все, чему тебя учили?..　

Ошеломленный и падением и внезапным яростным появлением матери, я еще ничего не успел понять, как возмущенные крики обступившей пас толпы сменились дружным хохотом.　

— Да он же воду пил, а не водку! — донеслось до меня сквозь хохот толпы.　

— Он пил из стакана! — яростно крикнула в ответ мать. — А из стаканов неверные пьют свою проклятую водку…　

— Если ты не веришь ни сыну, ни людям, — подошел к матери худой белобородый старик, — то возьми осколки стакана и понюхай. Может, своему носу ты поверишь больше, чем добрым людям…　

Нюхать осколки мать не стала.　

— Правоверные пьют чай и воду из пиалы, — ответила она старику, — а пить из стакана — осквернять себя… — И запричитала: — Позор на мою голову…　

Этот вроде бы незначительный случай надолго запал мне в память. И, даже став взрослым, я помимо собственной воли испытывал неприязнь к стаканам и жило во мне предубеждение к тем, кто из них пьет. Это были для меня люди чужой веры, а значит, ненадежные и опасные. Так внушила мне мать…　

Вот так я и рос, боясь нарушить предписания веры, в убежденности, что живу под полным контролем Аллаха. Большое место в моем сознании занимали ощущения страха и вины. С той памятной ночи, когда мне привиделся страшный сон, меня постоянно преследовало опасение, что я, возможно, опять в чем-то согрешил перед Аллахом, даже не заметив этого.　

Помню, с каким почтением и родители, и родственники, и соседи всегда говорили о нашем мулле. Мать часто вздыхала во время этих бесед и говорила, что если бы я когда-нибудь выучился так читать Коран и стал бы таким же благочестивым, то она могла бы умереть спокойно.　

Сейчас мне удивительно об этом думать, но школа, которую я посещал аккуратно, сначала в Кызыл-кишлаке, потом в Оше, не повлияла на мою веру. То, что говорили учителя, не смогло посеять сомнений в том, чему учила меня мать.　

В то время общественное мнение в кишлаке во многом зависело от позиции старейшин — аксакалов. И если они с чем-то не соглашались, то какой бы властью их, так сказать, оппонент ни обладал, он словно упирался в глухую стену. Да и сегодня ведь в Средней Азии многое в жизни кишлака решают аксакалы. Но старейшины того времени были иными. Они сочетали в себе любовь и преданность Советской власти с приверженностью к самым дремучим суевериям и бдительно стояли на страже шариата. И потому жизнь людей во многом определялась негласным, нигде и никем не писанным мнением родственников, соседей и аксакалов. Неудивительно, что даже тем из наших учителей, которым, может быть, и хотелось чувствовать себя независимыми от всех предписаний Корана и шариата, приходилось считаться с тем, что было принято в кишлаке и что было не принято, за что могли осудить. Поэтому на таком фоне и до моей религиозности никому не было дела. А между тем самой любимой мною книгой был Коран, а самыми увлекательными историями казались биографии Мухаммеда и его сподвижников.　

В то время, пожалуй, сомнение только однажды закралось ко мне в душу. Было это в начале войны, когда в доме у нас появился чужой человек. Мать объяснила, что это ишан, и строго-настрого запретила говорить о нем кому-либо.　

— Почему? — удивился я.　

— Его хотят призвать на фронт, но разве война — его дело? Он святой человек. Его дело — возносить за нас молитвы перед Аллахом и наставлять правоверных на путь истины. А во-вторых, он наш гость. Если с гостем что-нибудь случится, имя хозяина навсегда будет покрыто позором.　

Ишан жил у нас долго и, к моему удивлению, совсем не чувствовал себя обремененным ни положением гостя, ни положением дезертира. А меня раздирали тайные противоречия, которые я никому не мог высказать и оттого мучился еще больше. С одной стороны, я полностью доверял авторитету матери и в делах веры, и в житейских вопросах. Но, приученный с детства к понятиям долга и чести, никак не мог примириться с тем, что ишан — еще довольно молодой, крепкий мужчина, укрывающийся от исполнения своего долга, — святой человек, что он укрывается в нашем доме и мне приходится скрытничать и кривить душой, лишь бы ненароком не выдать его, что, бездельничая целыми днями, он питается плодами чужих трудов и принимает это как должное.　

В то же время моя вера не мешала мне воспринимать все новое, что входило в быт, меняло образ жизни. Помню, как ишаны и муллы в дни моей юности украдкой внушали правоверным, что вся техника, радио, электричество — все это от шайтана. Я слушал, привычно соглашался с их мнениями и доводами. И тем не менее не только пользовался всем этим, но всегда бежал посмотреть, если в колхозе появлялась новая машина или новый механизм, а уж о кино и говорить нечего.　

Когда отца призвали на трудовой фронт, мне пришлось бросить школу и пойти работать в колхоз. Трудился я хорошо всю войну, наравне со взрослыми. Инструктор райкома комсомола Умурзаков не раз ставил меня в пример, любил поговорить со мной о делах в колхозе, иногда даже советовался. Мне это нравилось.　

После войны меня приняли в комсомол. Наверное, кому-нибудь это покажется либо парадоксом, либо недоразумением — парень искренне и убежденно верит в бога, строго соблюдает все предписания религии, не пропускает ни одной молитвы, увлекается чтением религиозной литературы, а его вдруг принимают в комсомол, в организацию молодежи, не только отрицающую существование любых сверхъестественных сил и явлений, но и считающую одной из своих задач пропаганду материалистических взглядов.　

Но вряд ли кто-нибудь знал о глубине моей веры, о серьезности моих религиозных убеждений. Ни с кем, кроме матери, я этих вопросов не обсуждал. А соблюдение обрядов в те времена многие считали национальной традицией, и не везде этому придавали серьезное значение. Кроме того, и Умурзаков, и руководители нашей комсомольской организации, очевидно, думали, что активная жизнь в комсомоле поможет мне отыскать истину.　

Нуа как же я, глубоко верующий человек, мог вступить в комсомол? Не погрешил ли против своих убеждений? Не сдвурушничал ли?　

Уже тогда мусульманское духовенство по-разному относилось ко многим явлениям жизни. Если одни — в основном ишаны, бродячие муллы и шейхи — нашептывали простодушным верующим, что и Советская власть, и все, что она дала людям, — от шайтана и противно воле Аллаха, то другие — в основном служители мечетей — уже провозглашали, что Советская власть угодна Аллаху, поскольку сам Мухаммед был, дескать, первым социалистом и что власть, мол, чтит и претворяет в жизнь заветы пророка.　

И хотя позиции духовенства, безусловно, влияли на взгляды людей, общую атмосферу, отношение людей к жизни определяло не духовенство, а все те же старейшины, сдержанно и немногословно обсуждавшие друг с　другом по вечерам все, что происходило и в кишлаке, и в районе, и во всей стране. Вот эти-то аксакалы, среди которых немало было тех, что когда-то сам с оружием в руках устанавливал Советскую власть и дрался с басмачами, считали, что вступать в партию или комсомол — это очень хорошо, но при этом нельзя забывать и предписания веры. Как я теперь уже понимаю, их отношение к религии заключалось в обыденной простодушной мудрости. Религию они воспринимали как нечто естественно существующее — как воду, землю… Раньше, рассуждали они, вода была средством угнетения бедняка. Нет воды— нет урожая, нет урожая — нет жизни. Вода — это жизнь! Но чем лучше урожай — тем дороже вода. И вот бедняк все равно остается бедняком, а богач богатеет еще больше. Так, говорили они, и религия. Когда властвовали баи и царские чиновники, религия и духовенство, охраняя их интересы, угнетали бедняков.　

Конечно, и в Коране сказано и муллы постоянно твердили, что перед Аллахом все равны — нищий и богач, знатный и простолюдин. Но разве между собой эти люди были равны? И разве от равенства перед Аллахом богачи кормили всех голодных, а знатные делили кров со всеми бездомными? А ведь в Коране сказано: сироту не притесняй, раба отпусти, покорми бедняка, просящего не отгоняй… Но разве этим указаниям Корана следовали богачи и знать, разве добивались от них этого муллы и имамы? Когда бедняк приходил с жалобой на притеснения и жадность богача, чем утешал его обычно мулла? Что отвечал ему знатный и властный? Они брали из Корана то, что им было выгодно, и говорили, что Аллах разделил среди людей их пропитание в жизни ближней и возвысил одних степенями над другими, чтобы одни брали других в услужение, и что Аллах велел не простирать своих глаз на то, чем он наделил некоторых — расцветом жизни здешней.　

Вот и получается, рассуждали аксакалы, что, исполняя волю Аллаха, муллы могли добиваться, чтобы богатый всегда делился с бедным, властный не притеснял обездоленного, знатный уважал и помогал дехканину и ремесленнику. Но муллы если и напоминали об этом знатным и богатым, то лишь боязливо и униженно, зато бедным и обездоленным грозили всеми карами Аллаха, если они осмеливались роптать и возмущаться. Так на чьей стороне были слуги Аллаха? Кому служили они — народу или баям, бекам и царским чиновникам? А теперь многие из них вспоминают лишь о том, что они,　мол, призывали не притеснять сирот, накормить голодного и подать просящему. Конечно, было это, было. Только вот пользы от этих призывов не было. Ибо можно хоть сто раз сказать «халва», однако во рту от этого слаще не будет.　

Теперь нет баев, нет царских чиновников, и религия теперь, как вода, как земля, принадлежит трудовому народу. Конечно, соглашались они, басмачи разбойничали под зеленым знаменем ислама. Но сама вера, мол, тут ни при чем.　

Даже предписания религии старейшины рассматривали с классовых позиций. Какой бедняк, говорили они, мог содержать четырех жен? И что бы ни говорили муллы, сколько бы ни ссылались на Коран и на хадисы, аксакалы только неуступчиво покачивали головой и говорили, что, мол, баи это выдумали для оправдания своей жадности… Но такую же неуступчивость вызывали у аксакалов и те поступки, которые нарушали предписания Корана и шариата, казавшиеся старикам разумными. И даже те из старейшин, которые не верили в бога и не совершали намаз, не постились в месяц рамадан, старались не выставлять свое неверие напоказ, более того, считали, что вера в бога — это одно, а соблюдение требований шариата — совсем другое.　

Все эти рассуждения казались мне тогда мудрыми и неопровержимыми. И лишь многие годы спустя, изучив все, на чем основывается ислам, пройдя мучительными путями поисков истины, я понял, как наивны были такие суждения, сколько ошибок и ложных представлений было в простодушной попытке аксакалов соединить несоединимое, доказать недоказуемое. Но понял я это очень не скоро. А тогда, еще юношей, я жадно внимал их степенным речам. И нет ничего удивительного, что неукоснительное соблюдение требований веры и пребывание в комсомоле не казались мне чем-то несовместимым. Для меня это были как бы два совсем разных пласта жизни, которые пока еще нигде и ни в чем не пересекались.　

Вскоре я стал бригадиром комсомольско-молодежной бригады. Это было уже признанием моего трудолюбия и каких-то способностей. Отец стал гордиться мной, мать тоже, казалось, была довольна.　

В 1946 и 1947 годах наша бригада занимала первое место по сбору хлопка среди комсомольско-молодежных бригад. Меня наградили медалью «За трудовую доблесть».　

Казалось бы, моя дальнейшая судьба была решена. Отец был рад, что я, как и он, выращиваю хлопок. Мне приятно было чувствовать уважение земляков. Но моя мать думала по-другому…　

Однажды, в начале 1948 года, в ошской мечети Абдулахан было торжественно объявлено, что в Бухаре открылось медресе. Имам Шаппат-ходжи предложил направлять туда юношей, имеющих неплохое образование и ревностных в вере.　

В тот день в мечети были и мои родители (по пятницам эту мечеть разрешалось посещать и женщинам). Могла ли мать, убежденная мусульманка, к тому же уверенная, что я отмечен особой милостью Аллаха, остаться равнодушной к такому призыву? С того вечера у нас в доме только об этом и говорилось.　

Честно говоря, я и сам не знал, что делать. Мне было очень жаль расставаться со своей бригадой, да и в глубине души я понимал, что если поступлю в медресе, то огорчу тех комсомольских руководителей, которые возлагали на нашу бригаду и на меня большие надежды. Но, с другой стороны, мне очень хотелось стать слугой Аллаха, причем не каким-нибудь бродячим муллой или шейхом, а обязательно высокообразованным. В ту пору я был уверен, что, чем выше сан духовенства, тем ближе они к богу и тем угоднее ему и авторитетнее среди людей. И когда мать в ответ на мои колебания расплакалась, я решил последовать ее настоянию.　

Помню, какой счастливой была мать, когда мы вместе пришли в мечеть и старики, собравшиеся там, решили, что я достоин стать воспитанником медресе.　

В декабре я поехал в Бухару. О том, насколько я был искренен и простодушен, можно судить по весьма забавному эпизоду. Вместе с другими документами, необходимыми для поступления в медресе, я подал в приемную комиссию и комсомольский билет. Можете представить, какое это вызвало веселье. Но мне было не до смеха. Получилось, что я зря ехал в Бухару — комсомольцев в медресе не принимают. Так я впервые узнал, что вера и комсомол несовместимы.　

Пасмурно было у меня на душе, когда я возвращался домой. Мучил стыд перед земляками. Но дома меня ожидали еще более огорчительные новости. Оказывается, пока я был в Бухаре, меня конечно же исключили из комсомола.　

Короче говоря, доставил я хлопот и райкомовским работникам, и колхозному руководству…　

Уезжал я в Бухару достойным уважения юношей, а вернулся домой опозоренным. Землякам в глаза было стыдно смотреть. И надежды аксакалов не оправдал, и весь колхоз перед областным начальством опозорил. Так мне прямо в глаза кое-кто и говорил. А Умурзаков, тот, что рекомендацию мне давал в комсомол, приехал ко мне и говорит: крепко ты меня подвел. Но, мол, не это самое главное. А что, спрашиваю, главное? А главное, отвечает, в том, что каждый из нас пойдет своим путем. Я буду коммунистом, а ты — служителем Аллаха. Я буду думать о земном счастье людей, а ты о небесном. И когда каждый из нас начнет подводить итоги, как и зачем прожил он свою жизнь, то эти итоги сами скажут за себя. Так вот, главное, Абзалдин, понять это в начале жизни, а не на закате ее, когда уже ничего исправить нельзя.　

И хотя тогда я с ним не согласился, эти слова крепко запали мне в душу.　

Стал я работать в колхозе учетчиком, но тяжело мне было среди земляков. А тут в Кызыл-Кие организовали горное ФЗУ. Ну я и попросился направить меня туда на учебу. Получу хорошую специальность, думал я, уеду куда-нибудь работать, и покроется забвением история с медресе. Ведь честно трудиться можно и не будучи комсомольцем, и веровать можно искренне и не будучи имамом или казы.　

И опять в мою судьбу вмешалась мать. Она горячо любила меня и все время хотела устроить мою жизнь наилучшим, с ее точки зрения, образом. Приехав в Кызыл-Кию, она забрала из училища мои документы, из общежития — вещи и заявила, что мы едем домой. Она, мол, подыскала мне невесту и договорилась с ее родителями. А после свадьбы я снова должен буду ехать в Бухару— поступать в медресе.　

Зарипа была девушкой из верующей семьи, спокойная, покладистая. Именно такая жена, сказала мне мать, необходима будущему имаму. Отец, как всегда, соглашался с матерью.　

В ту пору, откровенно говоря, я и не помышлял о женитьбе. Ведь я твердо решил получить хорошее образование, серьезную профессию и вернуть себе былое уважение земляков, вычеркнуть из их памяти позор моей неудачи. На поступление в медресе я уже не надеялся и не рассчитывал — очень уж мне неудобно было появиться на глаза людям, перед которыми я так осрамился. Семья же могла разрушить все мои планы, связать меня　по рукам и ногам. И всю жизнь тогда до седой бороды все будут помнить мой позор…　

Но как мог я, мусульманин, нарушить волю отца и матери, не посчитаться с мнением старейшин, которым мои родители и родители Зарипы объявили о нашей свадьбе как об уже решенном деле и которые одобрили этот союз? Как я мог оскорбить отказом и Зарипу, и ее родителей, и всех ее родственников? Я женился. Вскоре после свадьбы пришла повестка, и меня призвали в армию. И, лишь отслужив в армии, я вновь приехал в Бухару. К моему удивлению, некоторые преподаватели еще помнили меня и встретили шутками. Я выдержал все экзамены и был зачислен на первый курс. Жить меня определили в ту самую худжру, где жил когда-то Садреддин Айни. Я был счастлив. Выучусь — стану уважаемым человеком в кишлаке. Кого еще верующие уважают больше, чем имама, получившего специальное духовное образование? Кто лучше знает сокровенные тайны веры? Кто ближе к богу и угоднее ему своими делами?　

Мы изучали Коран и хадисы, фикх и каллиграфию, арабский язык и математику, географию и Конституцию СССР.　

В медресе училось около 80 человек. Разные это были люди и по своему характеру, и по уровню общей культуры, и даже по возрасту. Здесь сидели, как говорится, за одной партой и семнадцатилетние юнцы, и семидесятилетние аксакалы. В последующие годы возраст поступающих ограничили, но в мое время было так. И я всегда чувствовал себя неловко, когда рядом со мной преподавателю отвечал седобородый старец.　

Каникулы у нас были долгие — четыре месяца, и я всегда проводил их дома. Отношение земляков ко мне заметно переменилось. Теперь уже аксакалы ставили меня в пример другим верующим юношам, соседи почтительно относились ко мне и моим родителям.　

В 1953 году у меня родился сын — Анвар, и вскоре я забрал семью в Бухару. Жена болела туберкулезом легких, по полгода лежала в больницах, да и когда выписывалась, была очень слаба, с трудом справлялась даже с легкой работой. Мне приходилось очень нелегко — надо было и учиться, а учиться я старался как можно лучше, и помогать жене по хозяйству. Врачи запрещали жене рожать, но какая же мусульманка станет выполнять предписания врачей, если они противоречат Корану или шариату. И хотя врачи предупреждали Зарипу, что очередные роды могут закончиться смертью для нее, у нас　родились еще дочери — Бакорахон и Салима и сын Икрам.　

Бухарское медресе я окончил с отличием и был направлен в Ташкентское — высшее. И здесь произошло событие, которое не могло мне не польстить, но благодаря которому я стал смотреть несколько иначе на некоторые вещи. Дело в том, что один из работников Духовного управления мусульман, занимавший довольно высокий пост, ушел на два месяца в отпуск, и меня, как одного из лучших воспитанников Ташкентского медресе, назначили его замещать. В мои обязанности входило вести всю документацию, сортировать корреспонденцию и многое другое. И вот как-то раз, распечатывая и подшивая корреспонденцию, я наткнулся на письмо ошского имама, в котором он предупреждал руководителей управления, что нельзя доверять ответственный пост Асилдинову — то есть мне! — так как он, мол, сочувствует модернистам, и в частности кокандскому мулле Юнускори Махмудову…　

Мне, конечно, доводилось встречаться с Махмудовым и обсуждать его взгляды с ошским имамом. Не могу сказать, что я считал тогда эти взгляды правильными, но кое-что в них казалось мне разумным. Так, Махмудов говорил, что мулла не должен жить за счет верующих; что незачем ездить из города в город на похороны родственников, которых ты не считаешь своими близкими и никогда не видел. Если хочешь отдать их памяти дань уважения — помолись за них дома или в мечети. Вот посмотри, говорил Махмудов, что получается. На богатые похороны слетаются все окрестные муллы. На скромные — никого не заманишь! В общем, Махмудову кое-что не нравилось в установившихся порядках исполнения обрядов, а иные традиции он считал устаревшими. Я знал, что ошский имам Махмудова не одобряет. Но мало ли какие разногласия бывают между имамами по богословским или чисто практическим вопросам! И поэтому письмо меня удивило. Но вскоре друзья мне разъяснили, чем оно было вызвано — ошский имам не имел духовного образования и не без оснований опасался, что на его место могут назначить молодого, образованного человека. А первой кандидатурой, если бы об этом зашел разговор, оказался бы я: как оканчивающий второе медресе, и как местный уроженец. Учти, сказали мне друзья, что раз он так поступил, то тебе, хочешь ты этого или нет, придется с ним бороться. Иначе он сделает все, чтобы скомпрометировать тебя. Но не в моем характере было заниматься интригами, к тому же и Коран учит, что все мусульмане братья, и я был уверен, что вряд ли чьи-то интриги будут всерьез восприняты моими наставниками и руководителями. Я передал письмо, никак его не прокомментировав. И все-таки это письмо сильно расстроило меня. Поступок ошского имама и необходимость борьбы с ним, в неизбежности которой уверяли меня друзья, полностью противоречили моим представлениям о нравственном облике служителей Аллаха…　

Ташкентское медресе я тоже окончил с отличием. Таких выпускников было трое или четверо, их сразу же назначили имамами крупных мечетей, а меня послали в Киргизию — катибом представителя Духовного управления мусульман. Тогда эту должность занимал Алимхантура Шакирходжаев. Мы много ездили по республике. Читали Коран на похоронах, совершали обряды, произносили проповеди в мечетях. Верующие везде нас принимали как самых почетных гостей, сажали на лучшие места, угощали самыми лакомыми блюдами. А когда мы читали Коран у кого-то в доме, хозяева почти всегда дарили нам баранов — считалось особым почетом для верующего, если обряд совершит казы или его катиб — ведь они ближе к богу. Я долго воспринимал и такие подношения, и такой образ жизни как должное, как само собой разумеющееся.　

У нас с казы были хорошие отношения. Мы часто и откровенно беседовали о многом, он обучил меня Тафсир Джалалайну. Карьера моя складывалась как нельзя лучше. Впереди у меня, как у одного из лучших выпускников медресе, намечалась стажировка в Каирском университете. Кроме того, в скором времени я должен был совершить хаджж, увидеть Мекку, Каабу — об этом мечтает каждый мусульманин. Верующие относились ко мне с большим почтением. Но у меня самого не было удовлетворения. Я все чаще погружался в тяжелые раздумья, все чаще испытывал смутное недовольство собой.　

С чего это началось? Трудно сказать… Но наиболее ярко это впервые проявилось, когда во время одной из наших с казы поездок меня пригласили в дом к какому-то верующему читать Коран. Помню, как потом хозяева старались получше угостить нас, но именно в этом усердии легко угадывалось, что такие гости в этом доме не по карману. Несколько раз в комнату, где нас угощали, заглядывали ребятишки и неотрывно смотрели на нас голодными глазами. Их выгоняли, но, видно, ароматы пищи были сильнее страха перед гневом отца. Мне стало вдруг стыдно за себя. Я вспомнил, как жил в нашем　доме ишан-дезертир, как он ел-пил просто за то, что знает Коран, что умеет степенно поговорить о божественном, и вдруг понял, что, по существу, мало чем отличаюсь от него. Мне захотелось тут же встать и уйти, но приходилось сидеть и хотя бы понемногу отведывать всего, чем нас угощали. Встать и уйти значило бы не только страшно обидеть хозяина, но и навсегда лишить его уважения единоверцев и аксакалов. За что такое оскорбление?　

Наконец церемония окончилась, и мы возвратились в дом, где остановились. Но не успел я собраться с мыслями, как в дверь постучали и вошел человек средних лет.　

— Почтенный катиб, — обратился он ко мне, — привели барана, которого просит вас принять в знак уважения и благодарности хозяин дома, где вы сегодня читали Коран…　

— Возвратите этому человеку барана, — стараясь казаться спокойным, ответил я, — и скажите, что катиб от всего сердца благодарит его, но считает, что Аллаху будет угоднее, если мясом этого барана хозяин накормит своих детей.　

В тот вечер я долго не мог успокоиться. Но прошло время, нас с казы приглашали в основном в зажиточные дома, и до поры переживания мои утихли. Однако вскоре произошел другой случай, и он уже надолго выбил меня из привычной колеи.　

Серьезно заболел казы, и его сыновья, узнав об этом, привезли к нему опытных врачей. Врачи долго осматривали моего наставника, дали целый ряд рекомендаций, выписали лекарства. Казы послушно выполнял все их советы. И тут у меня вдруг возникла странная мысль, которой я не замедлил поделиться со своим наставником.　

— В Коране говорится, что блаженство ожидает правоверного на том свете. Тогда почему же никто не стремится на тот свет? Во всяком случае, я таких не видел. Пусть грешники не спешат туда, им еще надо замолить грехи, пусть темные люди, не знающие Корана, думают о земном. Но как же те, кому открыты тайны? Простите меня, мой казы, но взять хотя бы вас. — Я умолк, пораженный собственной дерзостью. Но казы не рассердился на меня.　

— Жить хочется, сынок! — грустно ответил мой наставник. — А что ждет нас после смерти — никто этого не знает…　

— Значит, за гробом ничего нет? — тихо спросил я.　

Мой наставник только печально вздохнул в ответ.　

Как же так, потом пытался я осмыслить наш разговор. Неужели сам казы не верит в потустороннюю жизнь, а значит, и в бога? Нет, убеждал я себя, не может этого быть. Ведь я знаю, что он и наедине с самим собой никогда не пропустит намаза, и потом за время нашей совместной службы я обязательно заметил бы что-нибудь такое, что породило бы сомнения в искренности его веры. Может, он сомневается только в существовании загробной жизни? Сомневается и не боится этого? Но ведь сомневаться в существовании загробной жизни — значит не верить тому, что написано в Коране? Возможно ли это? Пытаясь понять своего наставника, я не заметил, как и сам стал размышлять о том, что написано в Коране, и сопоставлять с тем, что происходит в жизни. Но стоило мне невольно задуматься над этим, как мои сомнения, до этого случайные и робкие, стали неудержимо множиться.　

Я вспомнил, как в медресе, когда мы только приступили к изучению Корана, нас учили, что Земля плоская, как ковер! А из географии мы знаем, что она имеет форму эллипсоида. Кто же прав — Коран или география? Нас учили, что правы и Коран, и география, что в Коране много откровений, недоступных разуму непосвященного. И для нас Земля была плоской — потому что так написано в Коране!　

С этого дня уже постоянно я размышлял о том, что написано в Коране, и о том, что происходит в жизни. В свое время я искренне был убежден, что, если в Коране записано, что все мусульмане — братья, значит, так оно и есть. Если написано — не убивай, не воруй, не обманывай, значит, истинный мусульманин именно так и должен поступать. Конечно, я не мог не знать, что и между мусульманами были войны, причем и та и другая сторона бились за «истинную веру», но понимали ее по-разному, что случались кражи и обманы и много того, что запрещалось Кораном, но я считал, что либо это плохие мусульмане, либо я еще мало знаю, поэтому и не могу сам себе многое объяснить. Но разве я так уж мало знал теперь? Или так уж мало знал мой казы, духовный наставник мусульман всей Киргизии? Но и он, умудренный долгой жизнью и службой Аллаху, часто не мог ответить на многие мои вопросы.　

И опять, возвращаясь к тому памятному разговору с казы, спрашивал я себя, почему многие, подчас самые уважаемые мусульмане не соблюдают требований Корана, живут так, словно эта жизнь единственная и не будет за нее с них никакого спроса на том свете? А считают себя праведными. Почему одни не постятся в месяц рамадан, другие пьянствуют, третьи распутничают, хотя при случае так истово демонстрируют свое почтение к Корану. А ведь, по вероучению, именно они должны наставлять правоверных на путь истинный. Вот уж воистину справедлива поговорка — делай то, что говорит мулла, но не делай того, что делает мулла!　

Еще в медресе мне приходилось сталкиваться со случаями, которые ставили меня в тупик своей дикой, разнузданной безнравственностью. Причем главными героями этих историй были высокие духовные деятели.　

Но больше всего меня мучили не дурные поступки мулл и имамов. В конце концов, размышлял я, каждый сам ответит перед Аллахом за свои грехи, за каждым все записано и ангелом правого плеча и ангелом левого. И даже к противоречиям в Коране сумел я относиться так, как учили меня. Не то чтобы я сумел их объяснить, объяснить их невозможно даже при помощи софистики. Я просто заставил себя принять их как некую данность, которая существует независимо от того, нравится мне это или нет, есть в ней какой-нибудь смысл или полностью отсутствует. Я знал, что многие знакомые мне мусульманские деятели в глубине души не считали Коран священной книгой, но полагали, что верующие не должны сомневаться ни в одной его букве, иначе ослабеет вера, а без веры народ, мол, утратит свою сущность и свою культуру. Гораздо больше мучили меня размышления над сущностью бога и его проявлениями.　

Если все в мире происходит по воле Аллаха, то почему же в мире столько зла? От Иблиса, дьявола, шайтана, отвечали мои духовные наставники. Но ведь и его тоже сотворил Аллах! А разве бог может творить зло? Иблис-то ведь зло или не зло? Аллах, отвечали мне, сотворил его для того, чтобы дать людям свободу воли и испытать правоверных. Если бы не было Иблиса, то не было бы и зла. А если нет зла, то нет и добра. Иблис соблазняет правоверных на дурные дела, искушает их, но у истинного мусульманина вера сильнее дьявольских козней, и он не сотворит греха. Если же веры в нем лишь с маковое зерно, то он окажется во власти дьявола, и на том свете ему воздастся за его грехи. Вот, мол, как все разумно устроено по воле Аллаха! А зачем Аллах испытывает людей? Чтобы узнать, насколько крепка их　вера. Но если все в мире происходит по воле Аллаха, значит, и крепость их веры тоже зависит от его воли? Значит, сначала Аллах не дает человеку крепость в вере, а потом сам же за это и наказывает? Но разве человек виноват, что Аллах не дал ему крепкой веры? Сколько я ни бился, я не мог найти выхода из этого замкнутого круга.　

В Коране написано, что каждый человек рождается мусульманином. Но если он рождается в семье неверных? Тогда его и воспитывают неверным. А как ислам учит поступать с неверными? У арабов даже на саблях был начертан хадис: убивай неверных, пока они не скажут, что нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед пророк его. Но за что убивать? Ведь человек не по своей воле, а по воле Аллаха родился и воспитывался не мусульманином!　

Двадцать лет болела моя жена. Двадцать лет возил я ее и по больницам, и по «святым» местам. Ведь не могла же она заболеть иначе как по воле Аллаха. И я молил его вернуть здоровье Зарипе. О Аллах, я знаю, ты всемогущ, молился я, прояви же свою милость, исцели мою жену! Если я недостоин твоей милости, если и жена недостойна, то сделай это из милосердия к детям нашим, ведь они-то ни в чем не могли провиниться перед тобой!　

Почему не слышал меня Аллах?　

В ужас приводила меня мысль о гибели детей во время войн. И это тоже по воле Аллаха? Но в чем они провинились? О Аллах, спаси меня, кричат они, погибая от бомб, от снарядов, от пуль, от рук изуверов, сгорая в пожарах и задыхаясь под развалинами.　

Почему не слышит их Аллах?　

Знаю, что не меня первого посетила эта мысль, ко многим она придет после меня. И каждый должен сам найти ответ.　

Искал его и я. Долго и мучительно. И однажды, читая суру «Иусуф», я задумался над смыслом изречения: эта сказка, которую я говорю, — самая лучшая сказка!　

Я давно знал это изречение и его толкование, но именно в тот раз меня поразила простая мысль: а может, действительно сказка, а не святое писание?　

Может, истина, которую ищут в Коране верующие, заключается именно в этих словах?..　

Меня мучили сомнения в истинности самой религии. Но то, что творилось под видом религии, меня и огорчало и возмущало. Огорчала меня наивная вера людей во всякие чудеса и предрассудки, а возмущало то, что многие служители Аллаха скрытно, а порой и открыто поддерживали в людях эти предрассудки, извращая саму сущность ислама. Ведь каждый служитель Аллаха знает, что отвечал Мухаммед тем, кто требовал чудес. А Мухаммед Рашид Рид, ученик известного исламского духовного деятеля и автора комментария «Толкования досточтимого Корана» шейха Мухаммеда Абдо, прямо говорил, что для правильного понимания Корана лучше прибегать к помощи науки, чем ходить на могилы святых, как это делают невежественные люди.　

А мне с такими случаями, когда муллы поддерживали невежество и предрассудки, приходилось сталкиваться то и дело.　

Помню, как еще в детстве в нашем кишлаке одного дехканина объявили святым. Он, говорили верующие, побывал на том свете и, поскольку за ним не числилось грехов, Аллах отпустил его обратно, явив тем самым ему милость, а всем правоверным свое могущество.　

Числились за этим человеком грехи или нет — сказать затрудняюсь. Но «побывал на том свете» он потому, что объелся маком и заснул, а его, сочтя умершим, в тот же день похоронили. В могильнике он очнулся, стал кричать, и ему помогли выбраться наружу.　

— Что ты видел на том свете? — полюбопытствовал сразу же мой отец.　

— Ничего я не видел и не слышал, — ответил он. — Помню, как захотелось спать и как проснулся в могильнике, больше ничего не помню.　

Как видите, ничего сверхъестественного с этим человеком не произошло. Но весть о «чуде» быстро разнеслась по окрестным кишлакам.　

Еще тогда эта история вызвала у меня недоумение. Кому же верить, думал я, самому дехканину или тем, кто объявил его святым? А гораздо позже, учась в медресе и служа катибом, я узнал много таких «чудес».　

Сомнения отравляли мне жизнь. А ведь одного из них было достаточно, чтобы стать грешником, — сомнение в вере считается одним из самых тяжких грехов.　

Я еще по-прежнему служил катибом и даже собирался совершить хаджж, но вера моя была уже подточена.　

Как-то во время беседы с казы я сказал, что есть имамы, которые служат в мечетях и наставляют правоверных, а сами не верят в бога. Однако у казы это не вызвало удивления.　

— За свое неверие, — ответил казы, — они отчитаются　перед Аллахом сами. А служа в мечетях и наставляя правоверных, они приносят пользу делу веры.　

Размышляя о вере и о жизни, я вспомнил этот разговор. Значит, и казы не считает нечестным убеждать других в том, во что сам не веришь? Что же это получается, думал я, обман на обмане во имя веры, которая учит не обманывать? Грехи во имя святости?　

Сомневаясь в истинности религии, я до поры до времени был уверен в том, что даже если нет ни Аллаха, ни Иблиса, ни ада, ни рая, то религия все равно необходима людям, что именно она определяет нравственное здоровье народа, его национальное самосознание, его национальную культуру, помогает сберечь национальные традиции. Именно это утешало, поддерживало меня и придавало мне силы в ту пору, когда вера моя зашаталась под напором раздумий.　

Теперь во время поездок по Киргизии я уже испытывал постоянные угрызения совести, когда встречался с людьми, собственными руками добывающими свой хлеб. Я все больше раскаивался в том, что бросил когда-то свою комсомольско-молодежную бригаду и вступил на стезю духовного пастыря. Ведь именно из-за этого я теперь потерял покой, именно из-за этого часто не спал ночами, пытаясь найти ответы на бесчисленные вопросы и не находя их. Я вспоминал слова Умурзакова и все больше склонялся к мысли, что в нашем споре прав оказался он, а не я. И с горьким сожалением вспоминал я то время, когда искренне и простодушно считал, что все в мире устроено по мудрому разумению Аллаха и мой долг как мусульманина — не совершать грехов и молиться богу, а как человека и гражданина — творить добро ближним и честно трудиться на благо родного колхоза. Как далеко было то счастливое, бесхитростное бытие от моей теперешней жизни, в которой за внешним блеском духовной карьеры таилась внутренняя опустошенность и глубокое разочарование во всем, что до поры было для меня дорого и несомненно…　

Путь к истине, не взятой где-то напрокат, не вычитанной из книг, а выстраданной лично, нередко идет через заблуждение. Помню, как в какой-то момент, когда я с пронзительной ясностью понял, что религия — это мираж и нет никаких сверхъестественных сил, все духовенство, не говоря уже о верующих, представилось мне огромным сборищем наивных людей, из поколения в поколение верящих в одну и ту же заманчивую сказку. Но я быстро понял, что неправ, что такие упрощенные представления не могут соответствовать истине, что на самом деле все гораздо сложнее. Разве можно назвать наивными почтенных аксакалов, проживших долгую, трудную и сложную жизнь? А разве можно назвать наивными высокообразованных верующих?　

Нет, думал я, не в наивности и не в образованности тут дело.　

И было время, когда все служители ислама казались мне толпой обманщиков, вольных или невольных, преследующих одни лишь корыстные цели. И опять понял я, что неправ в своем ожесточении против них, что и среди них есть совсем разные люди, делами и поступками которых движут разные силы. Что из века в век были среди них и искренне верующие, и циничные обманщики, и те, кто пришел к пониманию истины, но не нашел в себе сил откровенно признаться в этом себе и людям. Были искренние праведники, стремившиеся именем бога проповедовать добро и бороться со злом, были стяжатели, именем бога пробивающие себе дорогу к богатству и власти, и были фанатики, изуверы, огнем и мечом насаждавшие свое понимание истины, готовые уничтожить всех, кто не признавал их веру.　

И понял я: не оттого плох человек или хорош, что верит он в бога или не верит. И не оттого верит он в бога или не верит, что хорош он или плох. Для этого есть другая мера.　

Трудно аксакалу, прожившему все свои годы в согласии с верой, отказаться от нее на старости лет. Трудно, приняв от отцов и дедов жесткие правила жизни, неукоснительно следуя им десятки лет и, в жертву им, многого себя лишая, примириться с тем, что твои внуки и дети не хотят следовать этим правилам, тем самым перечеркивая твой жизненный путь, твой жизненный опыт. А что самое важное для человека на закате его жизни, как не сознание, что он прожил ее правильно и достойно!　

Степенно сидят в тени деревьев старики, положив на посохи натруженные полувековой работой ладони. Ничто в кишлаке или в махалле не укроется от них. Все знают аксакалы: кто не был на пятничном намазе и кто был на приеме в райисполкоме, во сколько ушла утром из дома Фирюза и во сколько вернулся поздно вечером Шамансур, из-за чего ругал жену Анвар и что не поделили между собой Шавкат и Абдурахмат. Всему вынесут старики свой приговор, все расставят по своим местам.　

Многими глазами следит махалля за своими жителями. Тут тебя вовремя поправят, предостерегут от рискованного шага, от дурного поступка. Тут тебя и защитят в трудную минуту и протянут тебе руку помощи.　

Но жестока бывает махалля к тем, кто преступит ее неписаные законы. И пусть даже ты сам будешь идти мимо аксакалов, гордо подняв голову в сознании своей правоты, но низко опустят глаза перед ними твои родители, твои братья и сестры, твои дети. И пусть ты переживешь осуждение стариков, но куда деться от осуждения близких?　

Я стоял на распутье, не решаясь начать новую жизнь и не в силах продолжать старую. Поймут ли меня старые друзья? Найду ли новых? Что скажут о моем решении родители, земляки, аксакалы? И не ждет ли моих детей осуждение стариков, неодобрительно покачивающих головой вслед каждому их шагу? Жестока бывает махалля к тем, кто преступит ее неписаные законы…　

Коран учит, что творения Аллаха совершенны, что к тому, что создал Аллах, уже ни прибавить ни убавить. Но Аллах создал на земле пустыни, а человек постепенно превращает их в сады. Так где ж мое место — среди тех, кто молится Аллаху, считая мир его совершенным творением, или среди тех, кто сажает сады? Можно, конечно, и молиться и сажать сады, но лишь до тех пор, пока не придешь в разлад с самим собой. А тогда все равно надо что-то выбирать — на двух конях долго не усидишь!　

Я уже с трудом заставлял себя ходить в мечеть. Кого я встречу там? Стариков, которые при всем моем уважении к ним лишь поверхностно знакомы со своей верой? Так называемых «деловых» людей, которые идут туда в надежде заглушить голос собственной совести? Помню, как возмутил и потряс меня когда-то случай, когда два бандита зарезали в степи пастуха, забили его скот, продали мясо на базаре и пришли отмаливать грехи в мечеть, пожертвовав ей сто рублей… Да разве это единственный случай? Я не раз убеждался, что самые большие пожертвования делают обычно те, кому эти деньги достались нечестным путем. Что общего у меня с этими людьми? А что общего у меня с теми, кто ничего не знает о своей вере, кроме нескольких молитв, кто ни разу в жизни не задумался всерьез о том, почему и зачем читает он эти молитвы? Конечно, были и другие люди в мечети, но что я мог теперь сказать им?　

И вот настал день, когда я решился. Я написал заявление казы, что ухожу со своей должности, потому что не　верю больше ни в Аллаха, ни в загробную жизнь. Аллах, писал я, — это всего лишь персонифицированное представление людей о совести, добре, справедливости. А поскольку я больше не верю в бога, то и дальнейшая моя служба катибом была бы безнравственна.　

О своем отречении я написал в газеты — пусть все прочтут о моем отречении — совесть моя чиста, мне нечего скрывать от людей. Вскоре со всех концов Советского Союза я стал получать множество писем. В них меня проклинали, одобряли, давали советы и спрашивали совета, делились сомнениями и размышлениями. Я, по мере возможности, старался подробно ответить на каждое письмо. Вскоре вышел фильм «Об этом молчать нельзя», в котором я рассказал всю правду об известных мне обманах, при помощи которых у наивных верующих формируют представления о чудесах и милостях Аллаха.　

Материально жизнь моя стала труднее. Зарплата была невелика, а на руках больная жена и трое детей. Вскоре родился и четвертый. Но все материальные тяготы искупались душевным покоем, сознанием того, что я честно зарабатываю свой хлеб, никого при этом не обманывая, что мой опыт многим людям помог отказаться от погони за миражом и употребить свои силы на достижение действительного счастья в этой настоящей, единственной жизни.　

Со времени моего отречения прошло двадцать лет. Я ни разу не пожалел ни об обеспеченной жизни, ни о блестящей духовной карьере. Не жалел я об этом даже тогда, когда фанатики устроили на меня покушение. Лежа в больнице, я печалился лишь об одном, — значит, когда-нибудь я что-то сказал так, что эти люди меня не поняли. Потому что я никогда не был и не буду врагом верующих или же искреннего в своем служении богу духовенства. Но в то же время я всегда отрицательно относился к тем, кто служит вере из корыстных соображений, кто идет на заведомый обман верующих.　

Я оставил духовную карьеру не ради легкой и красивой жизни. Были в моей жизни и трудные, и сложные, и порой горькие минуты. Но это — честная жизнь, и я горжусь ею. В 1972 году я похоронил свою жену. Потом встретил женщину, с которой создал новую семью. У нее было двое детей от первого брака, у меня — четверо. В 1975 году у нас родился сын Рустам.　

Теперь почти все наши дети выросли, стали самостоятельными. И я очень рад, что никто из них не повторил моей ошибки.　

Мне довелось жить в разных городах Средней Азии. И везде я старался развести под окнами сад. Вот и сейчас под нашими окнами расцветают вишни. Глядя на них, я часто вспоминаю народную пословицу, в которой сквозь ее религиозную форму проступает издревле присущее народу скептическое отношение к самой сущности религии: «Если ты не посадишь яблоню — Аллах не осыплет тебя яблоками».