Памяти Виктора Лихоносова

Завершил земной путь талантливый, по-настоящему национальный писатель и апологет своих малых земель – Кубани и Сибири – Виктор Иванович Лихоносов (1936–2021).

Скорбим и выражаем соболезнования всем близким и друзьям писателям, всем землякам и просто соотечественникам, любящим его творчество, а также глубоко переживающим утрату своего экс-главного редактора коллективу журнала «Родная Кубань».

Мы знаем, что для Традиции не существует ни пространства, ни времени, мир свёрнут в единый свиток подлинных смыслов. Великая Вечность поглощает все границы, оставляя для себя чистейшее золото душ, не тронутых суетой преходящего сора – миражей бытия. Где бы ни жил Виктор Иванович Лихоносов, о чём бы ни писал, взгляд его всегда был взглядом Искателя, воспламеняющего искры знания Жизни.

Царствие Небесное нашему дорогому краснодарцу-сибиряку! Пусть таманская земля будет ему пухом и приютит прах великого странника, совершившего своё главное литературное путешествие, не уходя далеко от отчего Дома и при любых обстоятельствах остававшегося верным его Очагу.

2021

Василий КОСТЕРИН – Геза ЧАТ. Отец и сын.

Как-то зимним утром старший ординатор доложил директору анатомического института о некоем человеке, который хотел срочно поговорить с его превосходительством.

Директор просил передать, что может принять гостя лишь на пару минут, так как должен читать лекцию. Действительно, аудитория уже гудела от голосов студентов-медиков.

Посетитель – высокий, бледный, добротно одетый человек – вошёл с низким поклоном и от волнения начал почти скороговоркой. Его гладковыбритое лицо вроде бы говорило, что он не венгр, но безупречное произношение свидетельствовало об обратном. Перед сильно близорукими глазами сидело пенсне в чёрной оправе.

– Прошу прощения за беспокойство, ваше превосходительство, но уж такое спешное дело, во всяком случае, для меня. Моё имя – Пал Дьетваш, я инженер и вчера приехал из Америки. Сошёл с поезда, и мамаша встретила меня вестью, что отца уже нет в живых. Письмо, извещавшее о его кончине, я должен был получить в тот день, когда сел на пароход, чтобы прибыть сюда… Словом, узнал, что отец, вне всякого сомнения, умер и умер в клинике. Мамаша моя, пребывавшая в большой нужде, не смогла его похоронить. Короче говоря, она оставила тело отца у вас. Её обнадёжили: клиника похоронит супруга. Теперь за это дело взялся я и вчера разузнал следующее: тело отца отвезли сюда, в ваш анатомический институт, чтобы на нём практиковались студенты. Ещё я выяснил, что трупы хоронят только после того, как их уже все искромсают на мелкие кусочки, и тогда эти ошмётки бросают в гроб. Я бы хотел навести справки: такая ли судьба, постигла моего отца, или, возможно, как обнадёжил меня служитель, кости его выварили и сделали скелет. Я хотел бы это знать, и прошу ваше превосходительство господина директора, если именно так обстоит дело, снизойти до моей просьбы и выдать мне скелет или череп, но лучше целый скелет, дабы похоронить. Словом, умоляю, господин директор, соблаговолите дать указание поискать, нет ли у вас случайно скелета моего отца. Служитель сказал, что для этой цели обычно отбирают трупы с красивой крепкой костью, а у отца были настоящие мослы, и высоким он был, как я… Расходы же института я оплачу…

Директор во время этой длинной взволнованной речи спокойно поглаживал бороду, потом тихо, растягивая слова, заговорил:

– Что ж, пожалуйста, я могу посмотреть… Как, простите, звали вашего батюшку?

– Пал Дьетваш, как и меня.

– Вообще-то, институт не выдаёт трупы… но, если скелет сохранился, – возможно, он ещё на выварке, а может уже и сложен – не буду возражать и прикажу выдать вам.

Директор позвонил. Явился ординатор в белом халате.

– Пожалуйста, господин доктор, – промолвил директор, – пусть взглянут, разделывали ли в прошлом или позапрошлом месяце труп под именем Пал Дьетваш и, если так, приготовили ли из него учебный скелет.

Ординатор быстро вышел, профессор предложил странному гостю присесть.

После молчаливого пятиминутного ожидания, во время которого визитёр нервно покачивал коленями, а профессор, засунув руки в карманы, не сводил глаз с мокрой улицы, влетел ординатор.

– Труп в списке числится, из терапевтического получили. Вскрытие делали у нас в отделении «С». Я его отдал третьекурсникам, потому что это прекрасный скелет; на прошлой неделе мы с Матьяшем его мацерировали, а позавчера сложили. Очень удачно вышло; мы его поставили в секционную, как приказали вы, ваше превосходительство, потому что в прошлом месяце первокурсники разбили там один из скелетов.

Внезапно посетитель дёрнулся судорожно, а директор с прежней тягучестью заговорил опять:

– Тогда прошу вас, господин доктор, позаботиться, чтобы выдали проблемный скелет этому господину. А Вы будьте добры оплатить наши расходы лично мне в руки, сколько там, господин доктор?

– Пожалуй, за одну только мацерацию и скрепление костей будет тридцать пять крон.

Человек быстро вынул кошелёк и торопливо расплатился. Уже менее взволнованно, даже с некоторым радостным облегчением он сказал:

– Пожалуйста, ваше превосходительство, благодарю за сочувствие, прошу прощения за беспокойство. Всегда к вашим услугам.

Инженера отвели в секционную, где в углу стоял «проблемный» скелет. Мощный, крепкий, ширококостный, с прекрасным черепом, вываренный до фарфоровой белизны.

Приезжий некоторое время с удивлением смотрел на него, казалось, он ещё никогда не видел скелетов. Он оглядел кости спереди и сзади, поворачивая их вокруг опоры, при этом пальцы его скользнули по рёбрам, он даже пощупал пружины, которые притягивали нижнюю челюсть к черепу, потом беспомощно посмотрел на служителя и ординатора.

Ординатор начал хвалить череп, отчего пришелец проявил неожиданный интерес к анатомии. Но человек в белом халате скоро попрощался: во время лекции профессора у него свои обязанности.

Старый служитель чувствовал, что надо бы найти слова утешения. Для этого он привлёк свои нехитрые познания.

– Такой замечательный скелет, честное слово, давно такой не попадался, и Дьюри из второй анатомички тоже сказал: этот труп, дядя Матьяш, я бы с удовольствием забрал к себе.

Пришедший наклонил голову и стал раскачивать ноги скелета. Они, поскрипывая, мотались туда-сюда. Потом он долго смотрел в глазные впадины и кусал губы.

Старый циник Матьяш, который в течение тридцати лет только и делал, что бросал с места на место трупы, заметил, что слёзы стояли в глазах у господина, и, как это принято, посочувствовал ему:

– Видать, он приходился каким-нибудь родственником вашему благородию?

– Это был мой папаша!

– Отец. Хм, хм. Ну, что же… – Он замолчал. Некоторое время они стояли, не говоря ни слова, и смотрели на кости.

На какое-то мгновение сыну этого скелета подумалось, что следует сказать что-нибудь, дать волю собиравшейся в душе грозе из странной смеси мыслей и чувств.

Однако буря, готовая, было, разразиться, вдруг затихла в сверкающей от чистоты и белизны фарфора комнате, боль утраты и горя исчезла, растворилась в свете, лившемся из больших окон. Инженер, словно неожиданно передумав, ухватил скелет за железный стержень подставки и потащил его к двери. Сын устремился вперёд со своим странным грузом решительно, но с опущенными глазами, словно краснея за родного отца.

Он прошёл через большой коридор, и ещё несколько опоздавших студентов видели его со скелетом, руки и ноги которого болтались в каком-то странном танце, когда этот гладковыбритый человек неловко обнимал его. Сын своего отца.

Перевод В. Костерина

Необходимое предисловие к рассказу "Отец и сын. II"

Лет сорок назад я перевёл на русский рассказ Гезы Чата «Отец и сын». Тогда он не был востребован, напечатали его лишь недавно в Новгороде. Перед настоящей публикацией я внёс в перевод немало поправок, уточнений, и после этого родилась идея продолжить это небольшое произведение. Истории литературы известны такие примеры. Ещё в 1614 году, за два года до кончины Сервантеса, появился не принадлежащий ему второй том Дон Кихота; тома Робинзонады исчисляются многими десятками, имеются многочисленные продолжения рассказов о Шерлоке Холмсе, вариации на темы «Трёх мушкетёров», новые приключений бравого солдата Швейка. Самозванные соавторы продлили сказки и о кэрролловской Алисе, и о Буратино, и о волшебнике из Изумрудного города, дописали второй и третий тома «Мёртвых душ», «Войну и мир» под названием «Пьер и Наташа», «Мастера и Маргариту», а Брюсов закончил «Египетские ночи» Пушкина.

Желание примазаться к славе знаменитого писателя? Дух соревнования, стремление сделать продолжение лучше оригинала? Желание пройти школу писательского мастерства? Намерение исказить великое произведение, спародировать его? Или же бросить тень на автора? Искреннее непонимание простого факта, что, начиная с романтиков, в произведении иногда используются литературные приёмы фрагментарности и открытой концовки? «Египетские ночи» – завершённое произведение, в котором Пушкин использовал такого рода открытый финал.

Немаловажно также и другое: чьё имя значится в начале произведения – автора оригинала или автора продолжения. В первом случае мы имеем дело с откровенной фальшивкой, подделкой, во втором – чаще всего, с простым нежеланием расставаться с любимой книгой и её героями.

Что касается рассказа Гезы Чата, то он, бесспорно, закончен. С художественной точки зрения – удачно и красиво. Что же касается вашего покорного слуги, то по окончании перевода у меня остался живой интерес к рассказанной истории: и читательский, и переводческий, и писательский. Вот герой рассказа приносит свою добычу домой… А дальше? Из этого естественного вопроса и родилось продолжение рассказа.

Улица заставила инженера призадуматься. На остановке трамвая на него сразу же начали поглядывать. Прилично одет, немного по-иностранному, гладковыбрит. Старались рассматривать незаметно, как бы мимоходом. Кто-то с лёгким замешательством, со смущением, а кто-то с усмешкой. Некоторые деланно отворачивались, словно робели перед скелетом, и конфузились за человека его державшего как бы напоказ. Нашлись и такие, которые без стеснения изучали учебное пособие для студентов-медиков, и лишь мельком бросали взгляд на его владельца. Скоро он вместе со своей ношей оказался в окружении любопытных. Держа раскачивавшийся остов отца перед собой, инженер решительно пробился через густевшую толпу, и отправился домой пешком. Прохожих немного, к тому же на ходу можно выдыхать из лёгких застоявшийся воздух кабинетов и коридоров анатомического института. Несколько раз пришлось отдыхать, менять руки. Как ни старался инженер нести своего отца плавно, кости раскачивались на каждом шагу, постукивали друг о друга, словно против воли исполняли некий dance macabre. При этом скелет издавал лёгкий непостоянный запах бензина. Инженер подумал, было, на выхлопные газы, но первый раз на него пахнуло ещё в коридоре института. Всю дорогу он пытался разгадать, откуда время от времени налетает запашок.

Поднимаясь по знакомой с далёкого детства выщербленной лестнице, он уже держал свою ношу двумя руками и тяжело дышал.

Мать открыла дверь на первый треньк звонка, словно стояла у косяка, поджидая сына.

– Вот, мамаша, вызволил отца из медицинского плена, – он поставил колыхавшийся скелет перед родительницей. – Конечно, студентам без этого нельзя, но тогда пусть искусственные скелеты делают, – добавил он, снимая пальто и шляпу.

– Хорошо, сынок, а то я от расстройства совсем слегла. Как же, родного мужа и не похоронить по-христиански? Душа-то его неужто вокруг скелета в этой, как её…

– Анатомичке, – подсказал сын.

– Да-да. Я и говорю: душа-то его неужели вокруг скелета там будет кружиться, – мать странным остановившимся взглядом уставилась на то, что осталось от мужа, словно и хотела бы оторваться от зрелища, да не хватало сил.

– Эти медики такие циники. Будут пальцем тыкать, косточки перебирать, штудировать, шуточки отпускать. Ещё разобьют его по неосторожности, как это уже случилось у них с предшественником папаши. Отцу, конечно, теперь всё равно… А может, и не всё равно. Кто знает? – инженер поправил пенсне и погладил у скелета пятое ребро слева, которое совсем недавно прикрывало живое полнокровное сердце.

– Как ты вовремя приехал, сынок. Главное, отец теперь с нами.

Мать всё разглядывала скелет, водила глазами сверху вниз и обратно, на некоторых костях взгляд её останавливался. Она словно вспоминала живого мужа и сейчас мысленно одевала остов знакомой плотью, и косые, выпирающие, как обручи бочки, рёбра становились в её глазах незаметны. Единственно, избегала она заглядывать в сквозные отверстия глазных впадин, старалась не останавливать взгляд и на обнажившихся длинных потёртых зубах.

– Да, мамаша, заживём. Жаль, с отцом не увиделся и не простился. Хотя вот его косточки, им и скажем последнее «прощай».

– И «прости»!

– Да, в дальний путь проводим. Деньги в Америке я заработал хорошие. Квартиру эту продадим и купим где-нибудь в центре города. Со всеми удобствами. Работу найду. С моим заокеанским опытом меня в Будапеште на любой завод возьмут. Хотя могу месяца три и посибаритствовать.

Говоря о будущем, он ходил по полутёмной двухкомнатной квартирке, натыкаясь на убогую мебель, и никак не мог найти свободного места для скелета. Кухня отпадает, в коридоре вроде бы – не место, в спальне родителей, теперь спальне мамаши, не подобает.

Наконец не без усилий пристроил учебное пособие, которое сделали из отца, в углу у окна за высоким комодом.

– Тяжёлый он. Думаю, не столько из-за костей, сколько из-за стержня и подножия, – сын повернулся к матери.

– Сынок, мне только кажется или правда тут бензином слегка отдаёт? – Мать зачем-то обнюхала свои ладони.

– Я тоже думал об этом. Видимо, после выварки, чтобы кости не загнили, их обезжиривают, выдерживая в бензине. Вот и остался душок.

Из противоположного угла виднелись только половина грудной клетки и большая зубастая, пустоглазая голова на слишком тонких шейных позвонках. Да, выварили его и отбелили на совесть: кости не жёлтого, а молочного цвета.

Мать, семенившая за высоким статным сыном, словно помогала найти подходящее место для мужа, тут же потянула средний ящик комода, достала видавшую виды зелёную шёлковую скатерть с длинной бахромой и набросила её на скелет. Ниже колен тонкие белые кости ног остались не прикрыты. Пробормотала:

– В полутьме-то ему покойнее будет, чем на свету. А то как голый…

Зимние сумерки заглянули в высокие узкие окна. Мать засуетилась на кухне. От такой еды она давно отвыкла. Накупил деликатесов сынок. Сразу две радости: и отца похороним, как положено у людей, и мужчина в доме опять появился. Ну, и еда, конечно. Только уже не наслаждение она, а необходимость. Это в молодости хочется поесть посытнее да повкуснее, а под старость глядишь на еду по-другому, она становится не всегда приятной обязанностью в определённое время садиться за стол, чтобы пошамкать беззубым ртом.

После ужина инженер продолжил разговор на единственную в ближайшее время тему.

– Папашу-то я принёс домой. Это так. Теперь надо думать, как хоронить будем.

– Ты о чём, сынок?

– Место на кладбище – не проблема. Гроб завтра закажу. Но есть одна заковыка, мамаша. В гроб скелет целиком положим или разберём его, вынем всякие там проволочки, штифты, скрепки да пружинки и только косточки предадим земле? Вроде бы положить всё как есть, во весь рост, благопристойнее, но, с другой стороны, это попахивает какой-то игрой, имитацией.

– Да-да, сынок: надо все железки вынуть из отца. Завтра разберём, когда гроб привезут.

– Согласен. Но надо решить, как в нём будем выкладывать: во весь рост, а тогда длинный гроб надо заказывать, папаша ведь был чуть выше меня, или все косточки друг на друга в небольшой гробик соберём?

После долгого спокойного совещания решили заказать домовину среднего размера, и кости положить поплотнее друг к другу, чтобы они там внутри не болтались при перевозке и спуске в могилу.

Внезапно скатерть соскользнула с черепа, словно ему не хватало воздуха. Вглядываясь в угол, инженер промолвил:

– В английском, мамаша, есть такое выражение – «skeleton in the closet», иногда говорят «in the cupboard». «Скелет в шкафу», в общем. Это какой-нибудь факт биографии, постыдный поступок, который прячут не только от родных и посторонних, но нередко скрывают и от себя. Не знаю, почему вспомнилось. Может быть потому, что папаша как-то загадочно выглядывает из-за нашего комода. Интересно был ли у него свой скелет в шкафу? Впрочем, у всех нас кроме скелета в теле имеется и скелет, спрятанный в душе. Только в теле он у всех примерно одинаковый, а в «шкафу души» – у каждого свой особый. И без специального ключика шкап тот не откроешь.

Мать, подперев голову костистой и морщинистой ладонью, откровенно любовалась сыном, не вникая в его умные рассуждения. Не отрывая глаз от Пала-младшего, она прошла в угол, подняла скатерть, встряхнула и опять набросила на скелет, поправила, подровняла концы зелёной бахромы.

Инженер лежал на кровати, бессонными близорукими глазами поглядывая в окно. Изредка потирал покрывшийся лёгкой щетиной подбородок. Пенсне на тумбочке поблёскивало в лунном свете и стёклами, и чёрной глянцевитой оправой. В противоположном углу из-за комода высовывалось освещённое скудным лунным светом то, что осталось от отца. Желтовато-зелёная в лунном свете скатерть облегала круглый череп, ниже она спускалась свободными складками. Мать ворочалась в соседней комнате и сдержанно вздыхала. Инженер чувствовал какую-то ложь в присутствии скелета, но не мог понять её причины. Он встал, сдёрнул скатерть и бросил её на комод. Луна, словно обрадовавшись, тут же побелила кости своим потусторонним светом. Сын опять лёг на кровать, лишь изредка прищуриваясь, поглядывал на отца. Пал Дьетваш на Пала Дьетваша. «Конечно, – думал он, – можно не разбирать скелет, а надеть на него рубашку, костюм, носки, штиблеты. Но всё это нужно, чтобы скрыть безжизненную плоть, а в данном случае она полностью отсутствует. Кстати, куда они её дели после выварки? Закопали? У них, верно, есть своё кладбище, где они погребают отрезанные руки, ноги, внутренности?»

Неожиданно инженер встал, привычным движением пристроил на носу пенсне, прошёл в угол и заботливо положил скелет на домотканный половик. Вот так он будет лежать завтра в гробу. Хотя нет, они же с мамашей решили его разобрать. Почему-то мешало ему сегодня слово имитация. Так и крутилось оно в мозгу и на языке. И тут мелькнула новая мысль: «Вернуть студентам в анатомичку!». Но лишь на миг. «Нет, нет и нет! Всё решено. Похоронить по-человечески. Ради мамаши». Инженер осторожно ухватился за стержень стояка и, придерживая другой рукой грудную клетку отца, осторожно поставил скелет на прежнее место. Кости ног и рук немного подёргались, словно в ленивом разболтанном танце опьяневшего гуляки, и обвисли, застыли. Покрывать скатертью не стал. Присутствие отца сильнее ощущалось, когда он был спрятан под складками ткани, сразу рождалось чувство тайны, которую не разгадать. И это пугало. Белый же скелет откровенно и прямо в лоб говорил о смерти с косой, о погребении, о земле, которая ждёт, о неизбежном превращении в прах. Ни тебе романтики, ни тайны, ни мистики.

Завтра придёт время позаботиться о могиле, назначить день похорон, заказать карету и гроб. Может быть, удастся купить готовый, чтоб не ждать. Мамаша договорится со священником. Вроде бы всё движется своим чередом.

За мирным ужином с деликатесами было решено родственников не приглашать. Совсем никого. Да их и немного. Пусть пока думают, что по причине недостатка средств у супруги тело Пала Дьетваша-старшего вместо кладбища отправилось в институт. На нужды науки. Ведь так чуть было и не случилось. Потом уже после скромных похорон можно будет известить самых близких о месте упокоения многострадальных костей.

Зимние ночи длинные, протяжные. Но, бывает, задумаешься о жизни, она, как живая, и польётся, заструится перед глазами беспокойным ручейком, а то, глядишь, и полноводной рекой обернётся. Мимоходом взглянешь в окно, а стёкла уже прозрачневеют. И так легко засыпается на зимнем рассвете в тёплой постели, словно после тяжёлой работы. И душок бензина больше не тревожит.

Инженер опять прилёг, положил голову на подушку со знакомым домашним запахом, полузабытым в далёком Заокеанье, слабо улыбнулся чему-то и стал медленно, как в мягкие обманчивые волны, погружаться в сон. Последняя размытая мысль мелькнула в засыпающем мозгу: «Надо бы подножие и стояк вернуть в анатомичку…»

Но тут буря из страшной смеси мыслей и чувств, налетевших на него в секционной, словно забыв что-то недоделанное, незавершённое, вдруг вернулась, прихватив с собой боль утраты, выставила за дверь помятые следы сна и, как пушинку, подняла его с постели. Инженер поспешно бросился за угол комода, приложился лбом к смутно белевшему на фоне окна черепу и, обливаясь беззвучными долгожданными слезами, обнял родителя. Сын своего отца.

1981, 2020

Сегед – Будапешт – Суботица

Улыбчивой и благодарной памяти нашего тренера Вячеслава Николаевича Жменько

– Видел, какой подсолнух вырос? – спросил Гоблин.

– Так точно, товарищ полковник. Яркий, как у Ван Гога.

– У кого? – опешил Гоблин, – это с полкового КПП который, что ли? Где у них там подсолнух? Я не видел.

– Никак нет, товарищ полковник. Ван Гог – это художник. Он очень любил рисовать подсолнухи, – объяснил Тихон. И, чуть помолчав, добавил:– Он их полюбил, после того как с ума сошел и ухо себе отрезал.

– Короче, – поперхнулся Гоблин, – подсолнух беречь как боевое знамя. Не то вместо уха причиндалами своими пожертвуешь. И будешь мне после кичи еще один такой же рисовать, художник. На этом же самом месте. Ясно?

– Так точно, товарищ полковник.

Гоблин начал подниматься по штабной лестнице. Уже через полминуты со второго этажа послышался его гавкающий голос. Он воспитывал кого-то из офицеров.

– Товарищ майор, почему у вас ботинки неуставные?

– Жарко, товарищ полковник, к тому же они черного цвета, как и форменные.

–Я вас спрашиваю, почему вы нарушаете устав?

– Виноват, товарищ полковник.

– Идите домой, переобуйтесь.

– Есть.

– И не забудьте мне напомнить, чтобы я распорядился о внесении вас вне очереди в наряд на ближайший праздник.

В штабе части N начиналось обычное утро.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1.

Тихон Радкевич, дежурный по штабу из числа сержантов-срочников, отдав посыльным распоряжения по уборке, вышел на улицу. Командир, замы, начальник штаба полковник Соскин (тот самый Гоблин) были уже встречены, рапорты произнесены, но список заступающих в наряды и караулы офицеров еще не передан. Наступало то недолгое время в беспокойном распорядке дежурного, когда можно было спокойно покурить и посидеть на скамейке за штабом. В общем, погаситься.

Подсолнух рос в палисаднике, слева от главного входа в штаб. Его крепкий полутораметровый стебель, по-военному прямой и строгий, венчала блинообразная серо-черная морда, а ту обрамляла желтая грива крупных лепестков. Издали подсолнух походил на зажженную конфорку газовой плиты, косо прилепленную к торчащему из земли шлангу. Цветок, как заправский ПВОшник, сканировал сектор неба с катящимся по нему солнцем. Подсолнух ни на секунду не упускал объект из вида и, казалось, жадно высасывал из него необходимую для жизни энергию.

«Цветок… Это для гражданских он – объект восхищения. А для военных – лишняя головная боль. Как я мог его прохлопать? – досадовал Тихон. – Как пропустил? Почему на корню не изничтожил? И почему он, гад, вообще так вольготно раскинулся на вполне себе уставной клумбе? Теперь вот следи за ним…»

Тихон опасливо выглянул из-за угла штаба. Подсолнух торчал на клумбе. Понятно: резать его возле штаба – дураков нет. Тем более, днем. В части каждый знает, кто такой полковник Соскин, знает, что без его ведома тут не то что подсолнух, василек расти не будет. Значит, подсолнух растет санкционированно, и нечего на него покушаться. Да и невелика добыча, чтобы осложнять и без того суетную армейскую жизнь.

Да, но это днем… А если ночью?

Ночью желающих досадить ненавидимому всеми Гоблину всегда было более чем достаточно – в основном из числа гуляющих в соседнем «Залёте» офицеров. Но подсолнух, как назло, рос прямо у окна, за которым круглосуточно бодрствовал оперативный дежурный. Только самый отчаянный ловкач мог отважиться на опасный ночной трюк. Тем более что «опер» наверняка тоже получил от Гоблина соответствующие указания и будет глядеть в оба.

Строго говоря, до наступающей ночи Тишке совсем не было дела. Его наряд заканчивался сразу после развода, в 19.00. После этого следовала формальная сдача инвентаря, территории и учет недостатков.

Недостатки были одними и теми же: перегоревшая лампочка в кладовке, скол на писсуаре, трещина на стекле в приемной командира, неопечатанный «черный ход» и прочая мелочь. После подписания стандартного и от веку никем не перечитываемого рапорта приема-передачи дежурства следовал короткий доклад «оперу».

И – в казарму, отдыхать и отсыпаться. Недолгие, зыбкие радости в суетной службе сержанта учебки.

– Дежурный! – из раскрытого окна высунулся старший помощник начштаба подполковник Марконин, – зайди ко мне за книгой нарядов!

Марконин, на первый взгляд казавшийся сухим, как гриб и строгим, как топор, был, в сущности, неплохим мужиком. Свои хорошие качества он тщательно скрывал. Несмотря на напускную его строгость, подполковника в части любили. Косвенно эта любовь выражалась в том, что Марконин имел сразу два прозвища – и прозвища эти, несмотря на ироничность, были добрыми и необидными.

Первое, более употребляемое, было – «Радионяня», по названию известной детской радиопередачи. Оно произросло от фамилии офицера, созвучной с фамилией знаменитого изобретателя радио Маркони. А «няня» добавилась к радио уже потом, намекая на назидательные педагогические нотки, с которыми Марконин обычно обращался к подчиненным.

Вторым прозвищем было «Чапаев». В паспорте Радионяня значилась Василием Ивановичем, а умение как-то залихватски (но при этом не нарушая устава) носить военную форму и вовсе убеждало в сходстве Марконина с легендарным героем.

Тишка Марконина уважал, хотя тот и обеспечивал ему самую нудную работу – доведение до офицеров очередности заступления в наряд. Завтра, кстати сказать, Радионяня должен будет и сам заступить в наряд оперативным дежурным. Смена их, в отличие от смены всего остального наряда, начиналась не вечером, а в 10 утра – и Тихон никак не мог к этому привыкнуть. Наряд дежурного по штабу и без того был донельзя суетным и суматошным, а тут старшему сержанту приходилось еще иметь за одни сутки дело аж с двумя оперативными дежурными. Под каждого подстраиваться, каждого терпеть…

Получив книгу нарядов (планшетку с несколькими разлинованными под копирку листами), Тихон оставил за себя наиболее толкового из посыльных и отправился рыскать по части в поисках офицеров. Каждый из них сейчас где-то гасился, как мог, и каждого нужно было отыскать и довести до него под роспись время заступления в наряд. На это нужен был нюх, как у лагерной овчарки на зековский бушлат. Но у Тишки нюх был и потому управился он быстро.

Потом он сам гасился. А потом был обед, подготовка к сдаче дежурства, руководство наведением порядка, проверка результатов уборки – обычные хлопоты дежурного по штабу.

Покончив с этими делами и дав пару затрещин-«лосей» посыльному, плохо прополаскивающему тряпку, старший сержант Радкевич сел за написание рапорта по сдаче дежурства. Рапорт состоял из дежурных фраз об отсутствии происшествий, а также из описи имущества и недостатков. По давно заведенному порядку рапорт писал сдающий наряд, а заступающий только подписывал. Это делалось для того, чтобы сдающий мог как можно раньше сняться с дежурства и свалить в казарму.

Автоматически заполняя строчки давно выученными наизусть формулировками, Тихон, сам не зная зачем, внес в опись и подсолнух. Рапорт стал выглядеть так:

… – телефонные аппараты общего пользования – 2 шт.

– ящик для документации – 1 шт.

– навесной замок – 1 шт.

– карманная печать дежурного – 1 шт.

6. Место для курения и прилегающая к штабу территория:

– урны – 8 шт.

– скамейки – 10 шт.

– фонари освещения – 6 шт.

– подсолнух – 1 шт.

– деревья – 29 шт.

Кстати, деревья тоже появились в рапорте благодаря Тихону. Поначалу их никто не описывал, да и требований таких не предъявлялось. Но три месяца назад Тишка, ради смеха, отрядил посыльного пересчитать деревья – и внес их в опись. Он ожидал взбучки, но не мог удержаться от некоторой фронды в отношении армейского абсурда. Каково же было его удивление, когда строку с деревьями стали вписывать в рапорты и остальные дежурные по штабу, а за исключение таковой строчки из своего собственного рапорта он однажды, неожиданно для себя, получил внушение.

Было это так. Заканчивая рапорт, Тихон сидел, сгорбившись, в своем предбаннике, когда неожиданно вошел Гоблин.

– Сиди, сержант. Что, готовишься к сдаче дежурства? Не рано ли? Всё проверил?

– Так точно, товарищ полковник! – молодцевато отрапортовал Тишка.

– Точно всё? Ну-ка, дай журнал…

Гоблин перечитывал рапорт, сравнивая его с предыдущим, одобрительно кивал.

– Хороший почерк, сержант Радкевич. В штаб писарем не хочешь?

Отвечать на такое предложение прямым отказом означало надолго вызвать подозрения начштаба.

– Я бы с радостью товарищ полковник, но пишу медленно.

– Почему?

– Перед армией был перелом лучевой кости, товарищ полковник, и теперь рука плохо справляется с мелкой моторикой.

Тихон знал, как отмазываться, однако, похоже, переумничал с фразой.

– А почему у вас, товарищ сержант, не внесены в опись деревья? – отчетливо выговаривая каждое слово, как всегда, когда что-то ему не нравилось, заговорил Гоблин. – Мелкая моторика не позволяет переписать из предыдущего рапорта? А может, вам просто лень? Скорее всего – лень. Вам лень записать и лень проинспектировать вверенный вам участок!

Тишка молча ел глазами начальство.

– Рапорт переписать! Доложите вашему комбату, что я сделал вам замечание, – и Гоблин выскочил из штаба.

Именно в тот момент Тихон и решил для себя раз и навсегда: «Ну его, писать пером, чтобы потом до дрожи моторики размахивать топором». Но потом, к сожалению, легкомысленно забыл про свой собственный вывод. С той же легкой Тишкиной руки в рапорте появилась в дальнейшем еще пара смешных, с гражданской точки зрения, но принятых начальством части на ура нововведений.

А теперь вот добавился еще и подсолнух…

2.

Тишка сидел на стуле и качал, в такт заоконному «Прощанию славянки», ногой. Марш отзвучал, и по паркету в коридоре загрохотали сапоги заступающего наряда. Послышался бодрый голос Женьки Бородулина:

– На месте стой, нале-во! Принять наряд!

Затем в каморку просунулась его жизнерадостная конопатая рожа.

– Здорово, Тишка. Гасишься?

– Привет, Жендос. Угу, так гашусь, что аж вспотел весь. Подписывай рапорт – и я пошел…

– Да погоди ты, – хитро улыбнулся Женька, – вот заторопился. Куда тебе спешить-то? До дембеля еще – как до Китая короткими перебежками!

– …ибо надоел мне этот штаб, – продолжил Тихон свою тираду. – Походи-ка сам через сутки – от одного воздуха здешнего завоешь.

– А я как будто не хожу! – возмутился Бородулин. – Ты один тут родину охраняешь и боевое знамя, да?

– Ну, тебе по сроку службы уставать рано, – не без ехидства напомнил Тишка. – Ты, пускай и через сутки ходишь, но первый межпериод, а я уже второй. Вдобавок, когда межпериод закончится, тебя в караул скинут, ибо кто же с салабонами будет в караул ходить, если не шарящие сержанты… А караул – ведь это кайф, Евгений! Там тихо, несуетно, как в келье. Убьешь нарушителя – отпуск дадут. А мне вот в этом штабе до дембеля торчать.

Женька заулыбался:

– Так ты хочешь сказать, что ты не шарящий? Раз тебя в караул не ставят… Так, что ли?

– Мул ты, Жендос. Хоть и черпак уже, а мул. Во-первых – я не просто шарящий, а архишарящий, хоть и залётный. Во-вторых – я еще и хитрый. Ты думаешь, я в караулы не ходил? Походил! Так походил, что некоторые до сих пор с содроганием вспоминают. А почему они так вспоминают – про это тебе никто не расскажет, ибо это – военная тайна! Понял?

– Гонишь, Тиха?

Простоватый Женька даже глаза вытаращил.

Тихон принял важный вид, поманил сменщика к себе и прошептал ему в самое ухо:

– Ты, товарищ младший сержант Бородулин, разве не видишь, что меня в штаб заперли? Это зачем, по твоему мнению? А затем, чтобы я на виду у них постоянно был. Боятся они меня тут все, боятся, что я проболтаюсь… Только об этом никому, лады? Иначе всей части капут придет. Вплоть до расформирования! А из расформированных частей рассылают только по горячим точкам, на линию огня. Так что ты уж давай, не подводи меня…

Тихон скорчил озабоченную рожу, выдержал картинную паузу и добавил:

– Я-то ладно, я-то – фигня. А вот гвардейский наш дивизион подставим мы нехило…

Женька, наполовину поверив, сделал умное лицо и закивал с важностью сопричастного к страшной тайне. Тишка стоял, поглядывая на сменщика искоса, и слегка, одними уголками губ, улыбался.

3.

Сдав наряд и отпустив посыльных в их подразделения, Тихон отправился в казарму. Помня старую армейскую мудрость, что любая кривая короче прямой, проходящей мимо начальства, он не пошел по дороге мимо КПП, а пересек Гоблин-стрит и нырнул в кусты. Из кустов он выскочил уже на плацу. И двинулся по нему наискосок, сокращая путь.

В казарму он зашел, лихо заломив на затылок фуражку, засунув руки в карманы и ослабив до невозможности ремень. С пинка открыл дверь.

– Смирно! – гулко разнеслась по казарме команда дневального.

– Вольно! – бросил Тишка.

– Вольно! – повторил дневальный, не жалея голоса.

Батарея была на ужине. Тихон прошелся по взлётке, до расположения своего взвода, снял и бросил на кровать (стоящую отдельно, а не попарно, как все остальные) ремень. Потом стянул с головы фуражку, подбросил ее и со всего маха врезал по ней ногой. Фуражка упала куда-то в дальний угол расположения, к окну. Не снимая сапог, Тишка лег на кровать, закурил и закрыл глаза.

– Дежурный! – рявкнул он, не меняя положения.

– Дежурный по батарее, на выход! – послышалось с тумбочки дневального.

Из глубины казармы донеслось торопливое цоканье подкованных сапог. У тумбочки зашептались. А затем цоканье, уже размеренное и спокойное, стало нарастать в Тишкину сторону.

Дежурный, новоиспеченный младший сержант из числа окончивших учебку курсантов, встал перед Тишкиной кроватью, сунув руки в карманы и выжидательно смотря круглыми, мало что выражающими глазами.

– Опа, дежурный, – заинтересовался Тишка, – а чё мы без доклада подходим, устав не соблюдаем, а? Ты команду «смирно» слышал?

– Ну, слышал, – буркнул дежурный.

– Не «нуслышал», а «так точно, товарищ старший сержант»! Да, боец?

– Да ладно, Тиха, ты чё, я ведь уже не курсант, – забормотал дежурный. – Я, это, сержант уже…

– Ага, ты еще скажи, что по уставу при моем появлении и команду «смирно» не положено подавать, – нехорошо заулыбался Тишка. – Ведь и вправду не положено же? Запомни, дядя: то, что ты получил две сопли на погоны с вытекающими последствиями, ничего не значит, ты для меня пока авторитета не заслужил. Ты пока, как был мулом, так им и остался, понял? Хотя, как сержант, и имеешь теперь право обращаться ко мне на «ты»…

– Так точно, понял, – обиженно просипел дежурный.

– Ну, ладно, – сменил гнев на милость Тишка. – Что, старшина ключи от каптерки не оставлял?

Младший сержант молча протянул ему связку ключей на длинном кожаном шнурке.

Переодеваясь в каптерке из парадной формы в полевую, Тишка вспомнил, что фуражку он запнул недавно куда-то в расположение. Чертыхнувшись, пошел искать. Подняв с пола фуражку, он обнаружил на ней клок свалявшихся ниток. И, нахмурившись, опять заорал, вызывая дежурного.

На этот раз цоканье подков по полу слилось в стремительную дробь, и запыхавшийся дежурный появился через несколько мгновений.

– Слышь, ты, мул, – на этот раз Тихон злился уже по-настоящему, – это чё за клубок змеюк, а? Я тебе что, мангуста какая-нибудь чтобы их с пола подбирать?

– Тиха, это, наряд двадцать минут назад мыл, это, чисто все было… – от волнения дежурный запинался через слово.

– Я тебя, мул, не спрашиваю, когда мыл наряд, я тебя спрашиваю – чё здесь валяется?

– Я и говорю, двадцать минут назад мыли только…

– Ты тупой, да? Чё тут валяется, я тебя спрашиваю? Пофиг мне на твой наряд!

– Так, это… Нитки это! – просиял, словно совершив открытие, дежурный.

– И чё?

– Ну, это… не знаю, чё.

– Не знаешь?

– Никак нет.

– Ты тупой?

– Никак нет.

– Точно не тупой?

– Никак нет.

– Кто написал полонез Огинского?

– Никак нет.

– Никакнет написал полонез Огинского?

– Никак нет.

– Никакнет так точно – или никакнет никак нет?

– Не знаю, это…

– Не знаешь, кто написал полонез Огинского?

– Нет.

Тихон скорчил свирепую рожу.

– Слышь ты, мул! Я через сутки хожу в наряд, сутки меня дрючат в наряде все, кому не лень, следующие сутки меня дрючит комбат за охреневших без меня солдат – а потом я снова иду в наряд… И тут ты мне совершаешь такой подгон, как мусор в моем расположении? Почему я тебе, дежурному, должен указывать на недоработки твоих дневальных?

Тишка перевел дух и продолжил:

– Сейчас ты отдашь повязку дежурного дневальному, снимешь китель и проползешь под всеми кроватями в моем расположении. И весь собранный мусор представишь мне. И не дай бог его будет меньше, чем две горсти. Выковыривай из щелей, заглядывай под тумбочки, от тапочек отскребай!

На лице дежурного заблестели слезы, губы его дрожали от обиды.

Тишина казармы взорвалась громогласным «смирно» и вслед за ним, уже заглушая тихое «вольно», по взлётке загрохотали десятки сапог. Это вернулась, вместе с ответственным офицером, с ужина батарея. Дежурный был спасен от унизительной расправы.

Построив и пересчитав свой взвод, Тишка рассадил всех на взлётке перед телевизором, разрешив подшиваться и писать письма, назначил старшего и пошел в каптерку. Через минуту в каптерке появился Виталик, старший сержант Тишкиного призыва, исполняющий обязанности старшины батареи.

– Здорово, Тиха. Ты чего на ужине не был?

– Да неохота было по такой жаре, я так чего-нибудь почифаню.

– А нет чифана, – заулыбался Виталик. – Пацаны с собой в караул забрали. Давай бойца в столовую пошлем? Там наш наряд, пусть картошки пожарят и банку тушняка выделят…

– Да ну, жара такая, – отмахнулся Тихон. – Кто ответственный сегодня из офицеров?

– «Железо», – ответил Виталик, – и он уже наетый по самое не могу.

– Ништяк. Я спать пойду, проведешь за меня проверку?

– Давай, вали. Я тоже сегодня с отбоем лягу, завтра в караул.

Казарма жила своей монотонной жизнью. Кто подшивал воротнички, кто писал письма, кто пялился в телевизор. Некоторые втихую полировали иголкой украденные на стрельбах патроны, изготавливая из них брелки, другие переписывали в блокнот идиотские армейские стишки типа:

Нас мяли как хлеб, нас вбивали в асфальт,

Кто учебку прошел, тот прошел Бухенвальд.

Отупелая эта атмосфера была напитана запахами ваксы, прелых портянок и копеечного одеколона «Доллар». Заканчивался еще один день, приближая своею смертью дембель.

Уже почти провалившись в сон, Тишка все-таки выпростался из дрёмы и позвал дежурного. Когда тот явился, настороженный и чуткий, Тихон поманил его пальцем.

Тот с опаской наклонился.

– Запомни, дежурный. Запомни и потомкам передай: полонез Огинского написал Огинский.

На цыпочках покидая расположение, дежурный не успел еще уместить в своем мозгу услышанное, как Тихон уже спал, улыбаясь во сне дурацкой ухмылкой.

– Остановитесь здесь, Роза. Нет, пожалуй, еще чуть-чуть вперед. Да, вы правы, лучше остановиться именно здесь. Так даже лучше, ближе… Нет, это я не вам, это я сама с собой разговариваю. Да, я себя хорошо чувствую, даже лучше, чем когда-либо. Удивительно, знаете, что ничего не меняется на этой земле. Вот и вечер такой же теплый и тихий, и волны плещутся, и луна такая же круглая и яркая, словно и не прошло столько времени. Странно, что это меня уже мало волнует, словно взято из чужой жизни и не прижилось…

– Нет, Роза, я не буду принимать лекарство. Зачем? Ах, потому что моя дочь сказала? Да, я знаю, что она тревожится, но у нее и без меня сейчас много проблем. Молодежь всегда торопится, стремится всё успеть – и поработать, и отдохнуть, и детей между делом воспитать. Словно хотят две жизни прожить. А кому-то и одна длинной кажется… Нет, не волнуйтесь, мне не холодно. Мне нормально. Мне не может быть лучше или хуже, особенно здесь, сейчас…

– Роза, оставьте меня. Я хочу побыть одна. Она не разрешила? А если я хочу? Я имею право распоряжаться своей судьбой. Когда тебе семьдесят шесть и когда ты двенадцать часов в день проводишь в инвалидной коляске, да еще под присмотром, а семь или восемь часов лежишь в кровати, изображая сон, хотя какой это сон, то остается не так уж много времени, чтобы чувствовать себя свободным человеком. Зависимость – это не очень-то приятная вещь, человек должен принадлежать себе самому. Правда, бывают исключения… да не слушайте вы меня. Чего можно ждать от выжившей из ума старухи, к тому же никому не нужной? Кому? Дочерям? Внукам? Это им так кажется. Не смешите меня, особенно здесь. Здесь нельзя смеяться, это святотатство. И приехала я сюда совсем не для этого. Кстати, милочка, я вас тоже указала в моем завещании. Получите не бог весть сколько, но и не обидела. Не стоит, не стоит. Я была в здравом уме и в присутствии адвоката.

– Я пятьдесят лет ждала этого дня и так боялась опоздать. Раньше? Раньше тоже не могла – не всё так просто в этой жизни. Обязательства, ответственность, долг, обещания… Но, кажется, я уже прошла все эти этапы и, наконец, свободна.

– Ах, милочка, какая жалость!.. я забыла лекарство в номере! Вы же считаете, что я должна его выпить, не так ли? Да, оно там лежит на столике, вы его сразу увидите. А вы еще не верили, что я старая и больная, почти выжившая из ума женщина, которая уже ни на что не способна! Идите, милая, я никого не боюсь, не смешите меня. Кто меня может напугать? Скорее, наоборот… Идите и не забудьте захватить бутылочку воды. А вот палку мою оставьте. Кто знает, может, она понадобится…

Последние слова она произнесла еле слышно. И добавила, совсем уже шепотом:

– Идите, идите. А я пока побуду одна. Я ведь заслужила это право – иногда оставаться наедине сама с собой…

Она дождалась, пока затихло шуршание ног по песку, и только потом посмотрела на воду, которая миллионы лет изо дня в день своими солеными волнами накатывалась здесь на берег, вспениваясь и захватывая крупинки светлого песка, притаившиеся между камней. Какая рутинная и бесконечная работа природы! Всё повторяется с удивительным постоянством – и закат в багровых тонах, и легкий бриз, и колыхание веток постаревшего за эти годы одинокого дерева на песчаной отмели. Ничего не изменилось за эти долгие пятьдесят лет, прошедшие с того момента, с той точки отсчета новой для нее жизни. Хотя, разве это была жизнь?

Сегодня она могла с уверенностью сказать, что если бы он был жив, она не сидела бы сейчас в этой инвалидной коляске и у нее, скорее всего, не так сильно дрожали бы руки. Да и волосы не побелели бы так быстро. Всё было бы не так, иначе, по другому… Но история, как известно, не терпит сослагательного наклонения.

Она провела рукой по глазам, словно снимая и сбрасывая из памяти груз пройденных лет. Разве это было не вчера? Разве он не подарил ей вот это чудесное кольцо, которое она не снимая носит всю свою жизнь? Оно словно приросло к ее коже, стало частью ее самой, и самой прекрасной, потому что хранило память о нем. Если не считать нескольких бережно хранимых фото, оно оставалось единственным напоминанием о нем. Он ушел, не оставив следа, словно растворился в той черной ночи, когда она босиком металась по этой песчаной отмели, но, не умея плавать, только звала его и молилась о его спасении.

Его тело не нашли. Ей сказали, что либо его унесло в открытый океан, либо виноваты акулы, которых в тот год в теплых водах было на удивление много. Ни одна из этих версий не дала ей успокоения. Она не хотела верить в случившееся и не могла принять его. Именно в тот вечер он пообещал ей достать с морского дна перламутровую раковину. Но не сдержал своего обещания и ушел в вечность, оставив ей в удел лишь одиночество.

– А мне ничего не надо было, любимый, – прошептали ее губы. – Никакой раковины. Все эти годы я каждое утро целовала вот это кольцо – кольцо, которое ты мне подарил в тот вечер. Я целовала его и думала о тебе. Моя жизнь оборвалась пятьдесят лет назад, как и твоя. Да, у меня есть дети и внуки, но у них своя жизнь, свои заботы и радости, а у меня – только вечная печаль в душе. Ты так и остался молодым, сильным и красивым, а мне не хочется смотреться в зеркало – я вижу там чужое лицо, совершенно мне не знакомое. Моя жизнь остановилась в тот момент, когда перестало биться твое сердце. Мы обещали любить друг друга и быть вместе, но ты обманул меня, мы договорились умереть вместе на одной подушке в один день, но ты ушел первым. Это случилось пятьдесят лет назад, в такой же теплый и ласковый вечер. Я обещала быть всегда с тобой, но, извини, немного опоздала. Ты, конечно же, простишь меня, как смогла простить тебя я. Как нам было хорошо вместе, любимый! Твоя радость была и моей, а твоя печаль огорчала меня больше, чем тебя. Наша любовь была для нас подарком судьбы, а мы были ее избранниками. Как жаль, что нам было отпущено мало времени для счастья! Но я и этому рада, потому что у других и такого счастья не бывает…

Помогая себе руками, она пыталась сдвинуть с места коляску, колеса которой от этих усилий только глубже проваливались в песок. Тогда она взяла в руки палку с золотистым набалдашником и, тяжело опираясь на нее, с трудом встала.

Когда Роза, запыхавшись, вернулась на пляж, так и не найдя нужного лекарства, пациентки пансионата она не обнаружила. Возле дерева одиноко стояло инвалидное кресло, колеса которого увязли в песке, но миссис Смит в нем не было. Лишь прибой нарушал тишину и спокойствие теплого вечера. Роза стала оглядываться по сторонам, а потом подбежала к креслу, все еще на что-то надеясь.

На песке отчетливо были видны следы, которые вели к воде. Ближе к берегу они пропали, смытые волной. Здесь же лежала знакомая палка. Роза подняла ее и увидела, что к набалдашнику тонким ремешком от платья миссис Смит было привязано кольцо с бриллиантом. То самое кольцо, которое пациентка никогда раньше не снимала с пальца.

Обе дочери миссис Смит прилетели ближайшим рейсом. Водолазы и спасатели несколько дней исследовали прибрежные воды, но тело так и не было найдено.

Андрею Васильеву

I.

Плавные темно-серые воды Рейна как бы и не текли вовсе, а медленно перемещались со стороны Бонна, где в середине девяностых годов прошлого века еще была столица ФРГ, в сторону Кёльна.

Мы с моим свояком Андреем сидели в кафе-стекляшке, вынесенном далеко от обрывистого берега, прямо к самой воде. Стеклянные стены кафе были хорошо промыты с обеих сторон, и вид на реку открывался незамутненный, ясный до самого горизонта на противоположном, левом берегу.

– Не знаю, как где, а в этом месте их Рейн похож на наш Урал, – сказал Андрей, разливая по рюмкам водку из стеклянного графинчика. – Ну, будем!

– Будем!

Мы чокнулись и выпили не без удовольствия – стояла поздняя осень и в кафе было зябко, оно еще не отапливалось.

– По второй, для сугрева? – спросил я.

– Давай, – согласился Андрей и налил мне и себе по второй рюмке.

После второй, как это водится у нас в России, жизнь как-то сразу стала налаживаться – и зябкость прошла, и небо над Рейном посветлело.

Было позднее утро, и мы с Андреем сидели в совершенно пустом кафе. Иногда, из-за ширмы выглядывал молоденький румяный официант с как будто приклеенными черными усиками а ля Чарли Чаплин. Он с интересом наблюдал, как это люди средь бела дня, в будни, пьют водку и ничем не закусывают. Потом выглядывающих стало трое, и мы услышали, как кто-то из них то ли с восторгом, то ли с удивлением сказал: Rusen! (Русские!)

Шел 1994 год, и русские в Западной Германии тогда еще были в диковинку.

– Салют! – подняв пустую рюмку, обернулся к ним я, и, засмеявшись, они тут же задвинули ширму.

– Ты надолго? – спросил Андрей.

– На недельку, не больше.

– Тебе хорошо, а я, наверное, застряну здесь на всю оставшуюся жизнь. Когда наш бардак закончится, ты как думаешь?

– По науке – у историков считается, что смутное время длится восемнадцать-двадцать лет. Если отсчитывать с начала перестройки, то значит это где-то в две тысячи пятом году.

– А если не закончится через двадцать, что тогда? – с тревогой спросил Андрей.

– Значит, это будет уже не смутное время, а что-то другое, пока неизвестное науке.

– А ты на речку глянь, – вдруг сказал Андрей, – глянь на эти баржи.

Я посмотрел в сторону Рейна и увидел две большущие новенькие баржи на встречных курсах. Баржи были похожи друг на друга, как наши с Андреем жены-близняшки. Обе баржи были гружены песком, притом кучи песка возвышались на них так одинаково, что когда баржи наконец поравнялись, то на какой-то миг почти слились в единый силуэт.

– Ну вот, а ты говоришь про наш бардак, – усмехнулся я, – одна баржа с песком идет в Бонн, а другая – из Бонна, так что и у них бардака хватает.

– У них – это частный случай, – сказал Андрей, – хотя и веселый, а у нас теперь – норма.

– А баржи-близняшки, как наши с тобой жены, – сказал я.

– Точно, – подтвердил Андрей, – внешнее сходство есть.

– А ваш городок на Урале возник при заводе? – спросил я.

– Да, можно и так сказать. Один из эвакуированных в войну Подмосковных заводов. Завод наш был градообразующим предприятием. Был завод – был город. Сейчас завод прикрыли и город по-тихому врастает в землю. Так что там делать нечего. Да, теперь уже и не с кем – кто в мир иной, а кто, как я, в поисках куска хлеба – или по России, или в другие страны.

– Я слышал, у вас на заводе был какой-то гигантский молот?

– Был. Второй в мире – один у нас, один у американцев. Бесшаботный молот. Гидравлика. Нижняя баба молота сто двадцать пять тонн и верхняя баба сто двадцать пять тонн и когда они идут навстречу друг другу, то получается удар большой силы. Да, еще забыл – фундамент под нижней бабой на шестьдесят метров в глубину и каждый слой стали проложен слоем резины, – с детской гордостью добавил Андрей – но это ты лучше с Нюткой (Анной) поговори, она же у меня технолог кузнечного производства.

– Да, ты что?! – удивился я. – Обязательно поговорю.

– Слышал я, наш молот в металлолом сдали, – сказал Андрей, – но что-то не верится, как это они смогли раздолбать такую махину?!

– А ты яицкий казак по матери? – спросил я Андрея.

– И по отцу, и по матери.

– А я донской по матери, а по отцу —поляк.

– А здесь мы по линии жен, – добродушно усмехнулся Андрей, – почему и выпиваем с тобой на берегу Рейна.

Хотя мой свояк Андрей и моложе меня на двенадцать лет, но у нас равноправные дружеские отношения, наверное, в том числе и потому что жены – близняшки.

– А что у тебя в твоем городе на Урале совсем не стало никакой работы?

– Для меня совсем. Я ведь инженер по металлу, с института в кузнечном цехе. Завод закрыли, металл продали, молот…

– А здесь, в Германии, найдешь подобную работу? Ты ведь крупный специалист?

– Нет, не найду.

– Почему?

– А у них нет такого металла.

– Как это так – у нас есть, а у них нет. Ну, что – по третьей?

Андрей налил по третьей. Выпили.

– А так и нет, – продолжил Андрей, – у нас много чего было, чего ни у кого не было.

– Я как-то об этом никогда не задумывался.

– А мы о многом не задумываемся, наверное, так легче жить, – улыбнулся Андрей. – А то задумаешься – и башка пойдет кругом. А у них в Германии теплее, чем у нас на Южном Урале.

– Где теплей, а где и не очень – Германия тоже большая.

– Не спорю, – согласился Андрей, – наверное, даже побольше нашей Челябинской области.

Как и многие красивые и умные люди, мой свояк был незлобив и всегда спокоен, как бывает спокойна настоящая, а не показная сила.

– Но я все-таки не пойму, почему при твоей высокой квалификации ты не можешь найти работу?

– А как раз поэтому, – улыбнулся Андрей. – Они мне так и говорят: по вашей квалификации мы не можем взять вас на низовую работу, а соответствующая вам должность у нас занята. Для хорошей работы у них есть свои хорошие ребята, и я понимаю, что это справедливо.

Тут с шумом и хохотом в кафе ввалилось пятеро юных аборигенов: трое юношей и две девушки – все лет по шестнадцать.

– Kӧlschfürallebite! – громко выкрикнул официанту рыжеволосый парнишка.

– Пива для всех! – перевел мне Андрей. – Kӧlsch – это местный сорт пива – кёльнское.

– Это даже я знаю, – засмеялся я. – Наверное, с уроков в гимназии сачканули.

– Наверно, – улыбнулся Андрей. Ему, как и мне, было приятно смотреть на девчонок и мальчишек, которые тут же чему-то дружно рассмеялись.

Они захохотали, а мы с Андреем, не допивая при детях водку, рассчитались с официантом и вышли на набережную Рейна.

На набережной было чисто и светло – как нарочно проглянуло солнышко, наверное, чтобы показать нам немецкий орднунг во всей красе.

– А твоя дочка и зять собираются сюда? – спросил я Андрея.

– Наша Ирина с радостью, а зять Саша не хочет. Пока упрямится. Я его понимаю, – ответил Андрей. – Оба окончили Московский медицинский, Саша с красным дипломом. Живут пока еще в общаге. Ирина сидит с дочкой, Саша работает. Врачам сейчас у нас дома почти не платят.

– Я в курсе, Андрей, и про мединститут, и про то, что не платят.

Правый берег, по которому мы шли, был высокий, а левый – дальний, низкий и домов там было маловато.

– Слышь, – сказал Андрей, – мне местный немец рассказывал, что на этом правом берегу и, судя по его описанию, примерно на этом самом месте, в 45-м году был у американцев концлагерь для немецких военнопленных. Они их не кормили, люди ели траву и умирали с голоду.

– А сейчас спроси об этом ребят, что пьют пиво в кафе – они тебе не поверят, – сказал я.

– Не поверят, – подтвердил Андрей. – Сейчас у них одно в голове: немцев спасли от фашизма американцы. Недаром ваша девятилетняя Зинка дралась с одноклассниками за то, что они ей сказали, что русские не могли взять Берлин, потому что они вообще не воевали.

– Да, – подтвердил я. – Немецкие дети не знают даже о том, что Кёльн был разрушен англо-американской авиацией дотла – один собор остался, как ориентир для бомбометания.

– Хороший писатель Генрих Бёлль, – невпопад почему-то добавил я. – «Город привычных лиц» – это про Кёльн, и «Биллиард в половине десятого» про Кёльн.

Кажется, на этом мы и расстались с Андреем четверть века тому назад.

II.

И вот через двадцать пять лет мы снова встретились с Андреем в том же кафе-стекляшке на высоком правом берегу Рейна. Как и тогда на дворе стояла осень, в кафе было зябко, и, как и тогда, мы взяли маленький графинчик водки.

Водку подала нам хорошенькая зеленоглазая официантка с копной рыжих волос и темной полоской едва заметных усиков над верхней губой.

Андрей разлил по рюмкам и, поднимая свою, сказал:

– Будем!

– Будем! – подтвердил я.

Выпили с удовольствием. Закусили, нюхнув рукава своих пиджаков. Выпили по второй.

– Люблю зеркальные ситуации. Помнишь, Андрей, как мы сидели здесь четверть века назад?

– Конечно, помню – двадцать пять лет как корова языком слизала – или были, или не были?

– Да, на себе как-то года не замечаешь – особенно, если в зеркало не смотреть. А дети ведь, и твои, и мои, уже сильно взрослые.

– Сильно, – светло улыбнулся Андрей и лицо его заметно помолодело. В свои шестьдесят восемь он совсем не выглядел стариком, только на висках пробилась седина.

– Ты молодец, Андрей, а я видишь, стал лысым. Хорошо, что сейчас лысые в моде. Это лысые и ввели моду на лысых. И, конечно, их поддерживают молоденькие женщины, что водятся с лысыми.

– Ты прямо целую философию развел, – улыбнулся Андрей. – О-о! Глянь на реку – опять наши баржи с песком.

Темно-серые воды осеннего Рейна едва заметно перемещались со стороны Бонна в сторону Кёльна. На рейде широкой реки, прямо напротив нашего кафе, сближались на встречных курсах тёмно-зелёные баржи с одинаково ровно насыпанными кучами серого песка – одна баржа шла в сторону Бонна, другая – со стороны Бонна.

– Ну, вот, – радостно сказал я, – как писал замечательный русский поэт Георгий Иванов: «Жизнь продолжается рассудку вопреки». А ты говорил тогда – двадцать пять лет назад, что это у них нелепый случай. А оказывается дурь двадцать пять лет живет и ничего ей не делается! И баржи крепкие – это те же самые баржи. Такие могут плавать лет пятьдесят, а учитывая их немецкий орднунг, и больше.

– Может, ты и прав, – согласился Андрей, – а может, есть тут какая-то тонкость, кто знает?

– Песок одинаковый, – сказала я, – только с двух разных карьеров. И баржи одинаковые, и хозяин у них, наверно, один и тот же. Ладно, бог с ними, давай третью за деток, которые у нас с тобой уже сильно взрослые.

Чокнулись, выпили по третьей, рюмки были маленькие, наверно, как в знаменитом трактире Тестова, – граммов по двадцать.

– Да, дети у нас сильно взрослые, – сказал Андрей, и мужественное лицо его осветила мягкая горделивая полуулыбка. Ему было чем гордиться. Его жена Анна, с которой они поженились еще студентами, была красивая, умная, обаятельная женщина, да и хозяйка и рукодельница милостью Божьей. Старшая его дочь, красавица Ирина и зять Александр после медицинского института в Москве нашли в себе силы окончить еще и немецкий мединститут, давно работали врачами в Кёльне и пользовались уважением как своих пациентов, так и коллег по профессии. Младший сын Александр тоже получил образование и встал на ноги. И внуки у них удались. В общем, все было «хорошо, прекрасная маркиза», если не считать его, Андреевой, собственной жизни.

Да, и о том, что его собственная жизнь в эмиграции так уж не удалась, тоже нельзя сказать. Правда, работал совсем не на том уровне, на котором когда-то работал дома, но жил ведь своим трудом, дом построил…

– А почему немцы не взяли тебя на работу твоего уровня, ты ведь был начальником крупного цеха на уникальном заводе?

– Именно поэтому и не взяли, – усмехнулся Андрей. – Я тебе уже говорил в тот раз: во-первых, у них таких заводов нет, а во-вторых, для хорошего места у них есть свои хорошие немецкие люди – и это справедливо.

– Что справедливо, то справедливо, но ведь обидно, – сказал я.

– За себя мне не так обидно, как за Державу, – сказал Андрей. – Хорошие слова в этом знаменитом фильме: «За Державу обидно».

– Хорошие. И артист Луспекаев был выдающийся, а нашли его где-то в областном театре. Как сказал кто-то из знаменитых французов: «Таланты рождаются в провинции, чтобы умереть в Париже». Но далеко не каждому таланту суждено доехать до своего Парижа. Так было, так есть, так будет.

Помолчали.

– А тебе здесь и выпить не с кем?

– Это еще почему? Еще как есть. У меня же замечательный зять Саша Кудряшов. Вот с ним мы и отводим душу. В субботу натопим баньку, попаримся, потом граммов по двести – по триста и песни поем.

– Какие здесь песни? – с сомнением спросил я.

– Причем здесь – здесь? Мы наши поем, советские. Чаще всего военные. Настоящие песни!

– Например?

– Бьется в тесной печурке огонь,

На поленьях смола, как слеза,

И поет мне в землянке гармонь

Про улыбку твою и глаза, – в полголоса напел Андрей.

– Пой дальше, – попросил я. – Спой до конца.

– Про тебя мне шептали кусты

В белоснежных полях под Москвой.

Я хочу, чтобы слышала ты,

Как тоскует мой голос живой, – пел Андрей, и я видел краем глаза, как слушают песню выглядывающие из-за пластмассовой ширмы на кухню рыжеволосый черноусый мужчина лет сорока и молоденькая рыжеволосая официантка.

– Ты сейчас далеко-далеко.

… Утром Людочка проснулась в плохом настроении. Всю ночь ей снились горнолыжные трассы, молодые и загорелые мужчины с веселыми лицами простодушных миллионеров, и свет яркого солнца, изломанный грядой гор со снежными шапками. Но субботнее утро здесь, в реальном мире, казалось будничным и серым.

Немного повозившись на кухне с завтраком для себя и еще нескорым ужином для мужа (нужно было хотя бы почистить картошку) молодая женщина ушла в гостиную. Немного поскучав у телевизора, она включила компьютер. Интернет тут же выдал ей массу забавных картинок, фото, видео и коротеньких текстов по самой разнообразной тематике. Довольно быстро внимание привлекла статья с интригующим названием «Как понять, что ваш муж проявляет скрытое насилие».

Людочка вдруг почувствовала неприятный холодок в груди, словно остановилась возле запертой и запретной двери из замочной скважины которой торчала шейка ключа с усмехающейся драконьей головой. Холодок был похож на неуверенность, но поскольку Люда всегда недолюбливала именно это чувство, считая ее признаком слабости характера, она презрительно фыркнула и уткнулась взглядом в экран…

На первое место автор (точнее, авторша) статьи поставил запрет на общение с друзьями. «Партнёр требует, чтобы вы уделяли время только ему». Людочка почесала кончик носа. Больше всего ее удивила фраза «вместо того, чтобы развлечься в выходные со своим мужем, вы проводите время в бесконечных ссорах».

Молодая женщина обвела комнату задумчивым взглядом. Муж был на работе, и в данный момент она могла поссориться только с котом, погулять с ним же, но кот мирно спал на шкафу свесив вниз почти лисий по густоте хвост. Людочке вдруг очень захотелось дернуть этот хвост, но ее больше привлекала статья, чем полудетские игры с ленивым котом.

Она вернулась к компьютерному тексту, но прежде подумала о том, что, во-первых, наверное, очень неприятно проводить выходные с человеком, с которым постоянно ссоришься. Это было очень похоже на общение в тюремной камере. А, во-вторых, если ты все-таки не ушла к друзьям и осталась дома (тут Люда вдруг совсем не к месту вспомнила симпатичных и загорелых миллионеров-горнолыжников из своего сна и слегка покраснела), то о чем тогда можно ссориться?..

Далее статья поведала Люде о том, что домашние деспоты, как правило, не терпят чужого мнения и люди рядом с ними вынуждены скрывать свою точку зрения. А еще жертвы насилия сами всегда оправдывают домашних насильников. В их измученных душах включается что-то вроде «стокгольмского синдрома».

Людочка встала и, нервно поморщившись, отошла к окну. Там она нашла непочатую пачку сигарет и резким движением вскрыла ее. Молодая женщина курила очень редко (не больше пачки в месяц), а если курила, то поводом для этого было сильное нервное напряжение. Обычно это случалось после общения с мужем Колей.

«Так, значит… – подумала Люда и вдруг почувствовала стыд за себя. – Все правильно. Именно оправдывают! Причем всегда».

Закончив с сигаретой Людочка вернулась к столу. Проходя мимо шкафа, она все-таки не выдержала и слегка дернула кота за хвост. Тот лениво мявкнул в ответ и скорее напомнил о втором завтраке, чем проявил какую-то обиду на всегда щедрую хозяйку.

Далее статья поведала Люде о следующем типе домашнего насилия: партнер-тиран всегда ставит свои потребности на первый план. Что же касается планов его жертвы, то они оказываются на восьмом, десятом или даже двадцать пятом месте.

Легкий румянец, украсивший щеки молодой женщины еще пять минут назад, стал еще больше и еще ярче. Нет, автор статьи уже в какой-то мере сам немного оправдывал насильника, мол, он привык, что еще с детства за ним ухаживают именно таким образом, но… Разве от этого было легче?

– Как же все это… – раздраженно начала было вслух Люда, но так и не произнесла вслух нехорошее, то есть злое слово.

В груди молодой женщины родилось странное и мучительное, рвущееся к свободе, чувство. «Она жила во тьме, но выбрала свободу…» – вспомнила Люда поэтические строки из скучного телесериала.

Статья увлекала за собой все дальше и дальше. Она поведала Люде о том, что заставило ее не только покраснеть еще больше, но еще и ощутить на щеках какой-то еще неведомый легкий зуд. Статья рассказывала о принуждении к занятиям любовью. Когда один из партнеров не хотел, а тиран требовал…

На шкафу тихо, но явно призывающе, мяукнул кот. Приближалось время его очередного приема пищи – десять часов.

– Заткнись, а то убью!.. – неожиданно для самой себя нервно закричала на кота Людочка.

Она отбросила ногой стул и снова ушла к окну. Выудив из пачки вторую сигарету дрожащими пальцами, она долго не могла попасть ее кончиком в прыгающее пламя зажигалки. Люда сердито сопела и не чувствовала ничего, кроме унижения.

«Дура ты!.. – подумала она, вспоминая недавние, совсем уж неприятные вещи. – Ты во всем и виновата. Зачем же ты так себя вела, а?!.. Как так можно?!..»

Она смогла успокоиться только минут через десять. Все это время кот терпеливо ждал свою хозяйку у двери…

… Муж Коля пришел с работы около девяти вечера.

– Солнышко мое, извини, пожалуйста, – он ласково поцеловал жену в щеку. – Как дела? А я, понимаешь, устал как собака…

Кот обнюхал штанину хозяина, но не нашел подозрительных собачьих запахов и успокоился. Люда молча посторонилась, и муж, облегченно вздохнув, прошел на кухню.

Коля расправился с ужином за пять минут и почти тут же его глаза стали сонными и даже совиными. Люда не без интереса рассматривала мужа, словно видела его впервые.

«Интересно, – подумала она, – а я буду его любить, когда он станет старым, лысым, толстым и совсем не симпатичным?»

– Устал, да?.. – с холодной вежливостью спросила Люда вслух.

– Да, немного, – муж виновато улыбнулся. – Можно, я спать пойду?

– Сериал по телеку со мной опять смотреть не будешь?

Улыбка мужа стала еще более виноватой.

– Извини, хорошо?.. Мы эту чертову линию на заводе через месяц закончим, – пояснил он. – Не одному мне такая работа надоела. Но, вроде бы, заплатят… Купим что-нибудь. Ты что хочешь?

– А разве тебя это интересует?

– Что?.. – растерянно переспросил Коля.

– Разве тебя интересует, что меня интересует?

Муж потер ладонью голову, словно пытался разогнать явно тормозящие мысли и пожал плечами.

– Иди спать! – бросила мужу Люда и безнадежно махнула рукой.

Коля послушно ушел в спальню…

Люда разбудила Колю в час ночи. Она плакала, уткнувшись ему носом в плечо. Женские слезы были настолько обильными, что стекали на подушку.

– Ты что?!.. – испуганно спросил Коля.

– Колечка, прости меня пожалуйста! – сквозь слезы выкрикнула Люда. – За все прости!

Коля попытался сесть, но женские руки удержали его. Через минуту Люда немного успокоилась и продолжила:

– Я неправа была, понимаешь?.. Всегда была неправа. Если ты хочешь, встречайся со своими друзьями. Я не против, честное слово! И на рыбалку ходи…

– Я не люблю рыбалку, – осторожно возразил Коля.

– А ты все равно ходи! – чуть повысила голос Люда.

– Ладно, как скажешь. Но я лучше это… Двигатель у Мишки в гараже переберу. У него денег на новую машину нет.

– Хоть десять двигателей! И всегда говори мне, что ты думаешь. Даже обо мне. Я понимаю, это трудно…

– …Это просто невозможно, – улыбнулся муж.

– …Но ты все равно говори! А еще с завтрашнего дня мы будем покупать все самое лучшее только тебе.

– Мне ничего не нужно.

– А новые носки?! – возмутилась Людочка. Из ее глаз с новой силой хлынули слезы. – Если я забыла что-то купить, почему ты мне не напомнил?

– Я старые зеленые носки за диваном нашел… Хватит пока и этих.

– Вот всегда ты так. Ты всегда только о себе думаешь!..

Коля все-таки встал, как не старалась удержать его Людочка. Он прошлепал босыми ногами на кухню и скоро там зашумел водопроводный кран. Муж вернулся, вытирая ладошкой губы.

– В холодильнике клубничный йогурт стоит, – напомнила Коле Люда и стыдливо отвела глаза.

– Твой йогурт? – переспросил муж.

– Общий, – тихо, с покаянными нотками в голосе призналась Люда. – Пей сколько хочешь.

– А если весь выпью?

– Подумаешь, испугал!.. Я только рада буду. Честное слово, рада, понимаешь?

Муж лег. Людочка нежно положила ему на плечо руку. Молодая женщина тихо всхлипнула и поцеловала Колю в щеку. Она словно чего-то ждала, но уже через минуту усталый Коля стал тихо похрапывать…

…Часы показывали половину второго ночи. Людочка гладила мужа горячей ладошкой и снова ждала. Живот Коли был впалым и мускулистым, а слегка лохматая грудь очень приятной на ощупь.

– У меня голова болит,солнышко, – наконец тихо простонал Коля. – И я ужасно хочу спать.

– У всех мужья как мужья, – неожиданно сердито ответила Людочка. – Одна я, как дура какая-то, о себе напоминать должна.

Женская ладошка слегка хлопнула мужа по животу.

– Ой!.. – громко сказал Коля и улыбнулся. – А вот это уже насилие над личностью.

Муж попытался было поднять руку, но другая рука, женская, тут же перехватила ее и прижала к подушке.

– Па-ма-ги-те… – уже сквозь смех начал было Коля, но вторая женская ладошка зажала ему рот.

– Молчи.

Коля с силой мотнул головой.

– Сейчас кусану за палец!..

– Только попробуй, – женская ладошка вернулась на мужнин живот. – И, вообще, ты муж или кто?

– Ну, муж…

– Тогда терпи. Мужчина становится сильным в страданиях…

Коля все-таки извернулся и пощекотал Людочку под подмышками. Она чуть было не взвизгнула от смеха, но ее лицо осталось серьезным.

– Терпи! – повторила она мужу.

Молодая женщина, наконец, не выдержала, засмеялась и принялась с жаром целовать Колю в лицо, шею и грудь.

– Ласточка моя, звездочка моя! – с жаром шептала она. На секунду Людочка прервалась и спросила: – Может быть, тебе таблетки от головы принести?

– Не надо, – Коля уже ворошил ладонью волосы жены. – Ласковые слова сильнее действуют. Давай, продолжай, говори!.. Кстати, можно погромче. И с поцелуями, пожалуйста.

….Шел уже четвертый час ночи, а Люда никак не могла уснуть.

«И зачем я только во всем призналась Коле?! – мучилась она. – Честное слово, как в плохом кино получилось. Да он и не понял ничего… А почему? Да потому что живет со мной как в раю. А насилие – это какие-то злые дураки придумали…»

Людочка повернулась к мужу и осторожно прикоснулась губами к его плечу.Коля громко всхрапнул.

«Ну, разве я виновата, что он меня так сильно любит?!..  – продолжила свои рассуждения Людочка, не отрывая взгляда от мужественного профиля Коли. – Мужики всегда, вообще-то, любят только капризных и взбалмошных диктаторш. А эта стерва в статье сразу – это, мол, насилие!.. Наверное, ее не любит никто, вот она и пишет всякую ерунду».

Уснула Людочка с мыслью, что к Коле нужно относиться построже, чем раньше. Утром она обязательно скажет ему, что вечером у нее было отвратительное настроение, потому что она давно не ходила по магазинам с женской одеждой. Коля обязательно поверит, и это совсем не будет враньем и насилием.

«Любить надо, вот и все… – родилась в голове Людочки последняя, быстро гаснущая мысль. – Любить до страха потерять, до ужаса не удержать, до безумного отчаяния когда-нибудь не простить… А вы все – это насилие… Ох, и дураки же вы!.. Куда же мне без такого насилия в настоящей-то любви, а?..»

…Удивительно, но адвокат Люды назначил Сергею встречу в кафе, а не в своем офисе. А еще молодому человеку сразу не понравилось лицо Владлена Данаевича: оно казалось сухим, ухоженным, даже породистым, но ироничная улыбка на тонких губах, мягко говоря, не вызывала доверия.

«На стервятника похож. Правда на непростого… На очень умного стервятника, что ли? – подумал Сергей и это сравнение ему не понравилось. – Неужели Людка такого нарочно выбрала?»

Разговор получился странным с самого начала.

– Послушайте, послушайте!.. – уже через три минуты смущенный Сергей поднял обе руки. Он не знал, что сказать и поэтому ляпнул первое, что пришло на ум: – Кто вы?!..

С губ Владлена Данаевича исчезла улыбка.

– Я – адвокат, – вежливо напомнил он уже без малейшей нотки иронии.

Сергей вытер испарину со лба.

– Да?.. – он немного подумал. – А по-моему, вы очень похожи… – тут Сергей был просто вынужден соврать, чтобы не унизить собеседника сравнением с хищной птицей, и он сказал: – Кажется, вы похожи на фокусника.

Фраза, несмотря на довольно длинную паузу между вопросом и неуверенным предположением, снова получилась совершенно неожиданной и снова удивила Сергея. На тонкие губы Владлена Данаевича вернулась усмешка.

– Вот как?.. Интересно, а почему вам так кажется?

– У вас все выходит… – Сергей снова поднял руки, но уже не так высоко и сделал пару движений, с помощью которых дети лепят снежки. – Ну, в общем, как-то так получается… Быстро, ловко и почти незаметно. И вдруг в физиономию летит снежок.

Собственные неожиданные сравнения, выводы и реплики окончательно смутили Сергея.

«Господи, что же это со мной происходит?! – с ноткой страха подумал он. – Как будто меня забросили на Луну и забыли дать баллон с кислородом и мне буквально нечем дышать. Все должно происходитьне так!..»

Сергей чувствовал вокруг себя огромное море неживого невидимого пространства. Оно неудержимо росло и что-то мягкое, податливое и теплое в груди молодого человека становилось все меньше и меньше. В голове промелькнула совсем уж безумная мысль: «Я умираю, что ли?!..»

– Ах, бросьте вы выдумывать всякую ерунду! – отмахнулся Владлен Данаевич.

Он лениво откинулся на спинку кресла. На какое-то время адвокат потерял всякий интерес к собеседнику, словно хотел дать ему минутную передышку для того, чтобы тот немного пришел в себя, и принялся рассматривать за прозрачной стеной кафе шикарный «крайслер» последней модели.

Сергей невольно проследил его взгляд. Как это ни странно, он хорошо знал эту машину с открытым верхом, потому что в течении недели трижды сталкивался с ее владельцами – двумя веселыми, явно безбашенными парнями и примерно такими же по темпераменту девушками. Первый раз это случилось на бензозаправке в понедельник из-за спора в небольшой очереди. Ребята явно нарывались на скандал, но назревающую стычку прекратил случайный наряд полиции. Второй раз, через день, уже возле супермаркета, когда Сергей был без машины, из возникшего словно из воздуха за его спиной знакомого «крайслера» ему с помощью нецензурных слов напомнили о недавней ссоре и предложили продолжить «разговор». Из машины вышли двое парней, но драки не получилось и на этот раз. Сергея окликнула соседка, выведшая на прогулку пару огромных доберманов. Парни быстро ретировались, но пообещали вернуться. А еще этот «диалог» едва ли не состоялся сегодня, когда Сергей спешил на встречу с адвокатом. Возле кафе он снова увидел знакомую машину и двух девушек в ней. Парней в машине не было – они, видимо, куда-то отошли, но это не смутило раскрашенных девиц. Одна из них что-то весело крикнула Сергею и запустила ему в спину огрызком яблока.

Молодой человек подошел к машине и миролюбиво спросил:

– Девушки, вам что, делать нечего?

– Совсем нечего! – отозвалась одна из них, скорчив капризную гримаску.

В ее почти прозрачных, полубезумных от наркотиков глазах, горел веселый и хищный огонек.

– Ну, тогда треснись лбом о руль, если скучно, – так же спокойно посоветовал Сергей.

Девушки сидели на заднем сиденье. Грубый совет не обидел их, а наоборот, развеселил еще больше. Та, которая начала разговор с Сергеем, посмотрела на руль машины так, словно увидела его впервые.

– О!.. – громко воскликнула она и, привстав, сделала неловкое движение вперед. – Хочу порулить!

Девушке помещала спинка сидения и она едва не опрокинулась вперед. Ее подружка захохотала…

– В общем, эти ребята полные идиоты, – сухо констатировал Владлен Данаевич.

Он сказал это так, как будто не было предыдущего диалога и они – всего лишь два случайных, не знакомых друг с другом посетителя.

– Что?.. – переспросил Сергей, переводя взгляд на лицо адвоката.

– Идиоты, – повторил адвокат и кивнул в сторону окна. – Это примитивное хулиганье, причем отмороженное. Их проблема в том, что они не знают цену человеческой жизни, ни своей, ни чужой.

– А кто ее знает? – слабо улыбнулся Сергей.

– Хотя бы я. Например, я знаю, что цена жизни совсем не зависит от непрофессионального мнения того, кто ею владеет. Все проще и грубее, как треск переламываемой надвое доски. И нет никакой разницы в том, в какую работу хотят пустить эту доску: на гроб или на ремонт крыши. Все дело в силе, которая переламывает доску.

– Вы не только адвокат, но и философ? – Сергей хотел пошутить, но внутренняя растерянность сделала тон его вопроса едва ли не виноватым.

– Философ?.. Увы, да!.. Хотя, может быть, и зря… Но иначе не поймут, – Владлен Данаевич на секунду задумался. В его только что сказанных словах промелькнуло что-то похожее на легкое сожаление, и это видимо не понравилось ему. Адвокат поморщился, и выражение его лица снова стало деловым и чуть ироничным. – Впрочем, нам пора продолжить наш разговор. Итак, для того, чтобы вы лучше поняли суть моего предложения, я посоветовал бы вам вспомнить все обстоятельства дела. Вы понимаете меня?

Сергей выругал себя за то, что не может выдержать прямого взгляда Владлена Данаевича.

«Я как напроказивший ребенок, честное слово!..» – подумал он.

– Я знаю, что… – начал Сергей и тут же запнулся. – В общем, я действительно не совсем хорошо поступил с Людкой. Но я…

– Вы, именно вы!.. – безапелляционно оборвал Владлен Данаевич. Он сунул в рот сигарету с золотым фильтром и не спеша закурил. Только выпустив вверх струйку дыма и зачем-то подмигнув плафону на высоком потолке, он продолжил: – Месяц назад ваша жена вернулась из Питера на день раньше запланированного срока. Богатая женщина была готова пасть в объятия горячо любимого красавца-супруга, но она вдруг обнаружила его в постели с другой женщиной. Древняя, как мир, история. Моя клиентка настолько растерялась, что забыла закатить истерику. Вы догнали ее в коридоре. Я не знаю, что вы говорили жене, но в итоге вы столкнули ее с лестницы…

– Я не делал этого! – выкрикнул Сергей. – Все произошло совершенно случайно, и я…

– Допустим, случайно, – оборвал адвокат. – Тем не менее, ваша жена все-таки попала в больницу с тяжелым сотрясением мозга. Вы слышите тут треск надломленной доски?.. Нет?.. А я – да. Женщина пришла в сознание только на второй день. А потом целую неделю она молчала и смотрела в окно. Ваша жена не хотела говорить даже с матерью. Врачи не понимали, что с ней происходит, поэтому глубоко несчастной женщине пришлось пройти через три профессорских осмотра. Но она продолжала молчать. О чем думала ваша жена, рассматривая рябину за окном, не знает никто…

– Даже вы? – уже в который раз неожиданно для самого себя быстро вставил Сергей.

– …Нет, она мне не говорила, – казалось бы, неожиданный вопрос не застал адвоката врасплох, он только пожал плечами. Но Сергей был готов поклясться, что в его глазах снова промелькнула странная тень то ли обиды, то ли разочарования.

Молодой человек вдруг понял, что огромное мертвое пространство, давящее на него со всех сторон, где-то там, на самом краешке периферийного зрения, вдруг заканчивается. Это значило, что пространство не было бесконечным морем, оно было, скорее всего, лишь гигантским, размытым пятном.

– Пожалуйста, не перебивайте меня, – продолжил Владлен Данаевич. – Итак, потом, когда ваша жена вышла из больницы, она вдруг заговорила о том, что хочет вернуться на прежнюю работу. Но, заметьте, не в ювелирный бизнес, а на работу в школу. Если вы помните, она когда-то работала учительницей начальных классов и оставалась ей даже после того, как фантастически разбогател ее отец.

Сергей все помнил. Он познакомился с Людой на горнолыжном курорте в Швейцарии. Он щедро раздаривал очаровательные улыбки всем девушкам без разбора и сначала почти не обратил внимания на чуть полную, немного простоватую девушку с чуть вздернутым носом. Он заинтересовался ею, когда узнал об ее отце. Но Люда говорила, что после его развода с матерью она почти не поддерживает с ним отношения. Еще она говорила, что не принимает более чем щедрые подарки отца и хочет жить самостоятельно.

Наивность Люды буквально потрясла Сергея. Во-первых, о какой самостоятельности могла идти речь, если Люда все-таки оказалась на одном из самых дорогих курортов, а во-вторых, сверхбогатый папаша-ювелир, судя по рассказам Люды, не забывал и бывшую жену. Он даже иногда жаловался ей на свою новую «папиковую дочку» и особенно на ее жадность к деньгам.

С курорта Сергей и Люда вернулись вместе. После недельного знакомства с молодым, явно любимым человеком Люда уже не столь строго судила о своем отце. Она часто целовала Сергея в щеку и весело смеялась над его неумелыми шутками.

– Людочка, солнышко мое бесценное, – вкрадчиво шептал в ухо Людочки Сергей. – Нам обоим нужно начать новую счастливую жизнь. Но для этого нужны деньги, понимаешь?..

Да, она все понимала. Да, они были счастливы, даже Сергей. Правда, по-настоящему он любил совсем других женщин – красивых, холодных, любовная страсть к которым была похожа на опасный поединок. Эта страсть (точнее страсти) никогда не были долгими, и Сергей никогда не проигрывал. Но Людочка, простодушная и во многом наивная Людочка, все-таки была во многом другим человеком. Однажды Сергей подумал о ней: «Как же жаль, что она не моя сестра!..» В этой импульсивной мысли совсем не было желания сыновнего родства с миллиардером ради денег, и она поразила Сергея каким-то новым пониманием его отношения к Людмиле. Он тут же одернул себя холодным вопросом: «А ты думаешь, Людке нужно именно это?!..» Но даже голос разума, не смог справиться с тем… нет, не удивлением, а едва ли не детским смущением, которое вызвала у него жажда нового, иного по сути, родства с Людой.

Владлен Данаевич чуть подался вперед. Он какое-то время молча и с любопытством рассматривал потупленное лицо Сергея, а потом сказал:

– Кстати, вам не нужно оправдываться передо мной. Я же не ваша очередная жертва. Какая беда в том, что простушка вроде вашей жены купила дорогую и красивую игрушку вроде вас? Разве я осуждаю ее? Вас уж… – адвокат со странной досадой махнул рукой. – Вас – тем более!

Сергей мельком взглянул на адвоката и тут же отвел глаза.

– Я не понимаю, чего хочет Люда сейчас.

– А ничего!.. То есть, вообще ничего, понимаете? Пока ваша жена лежала в больнице, вы сперли у нее все деньги и переписали на свое имя баснословно дорогую квартиру. Но у вас не требуют вернуть украденное. Ваша жена хочет только одного, чтобы вы подписали документы, которые я принес. А еще – чтобы развод прошел тихо и потом вы – со всем наворованным! – просто исчезли из ее жизни.

– И все?..

– Да, это все.

Очередная пауза снова получилась довольно длинной.

– У Людки и ее отца огромные связи… – наконец слегка охрипшим голосом заговорил Сергей. – А дядя Людки по матери – генерал ФСБ. Если после развода со мной вдруг случится «несчастный случай», моя подпись под сегодняшним договором станет великолепным алиби для моей жены. Точнее, для ее родственников. Мол, Людка отпустила меня «за просто так». А у меня нет никого, кроме старухи-матери. Отобрать у нее деньги будет совсем просто…

– Все не так, – тут же возразил Владлен Данаевич. – Если вы боитесь за свою бесценную жизнь, то в своем завещании вы, например, можете раздать деньги друзьям или любимым девушкам. Правда, у вас мало друзей. Зато много девушек, которым вы кое-что должны. Именно по этой причине покушение на вашу жизнь потеряет смысл. Вашей жене не интересны деньги, понимаете? – лицо адвоката вдруг стало расползаться в какой-то новой, широкой и самодовольной усмешке: – Живите как хотите, молодой человек.

Сергей молчал.

– Чего вы еще боитесь?

– Ничего… – Сергей отрицательно помотал головой. Его голос прозвучал уже несколько тверже, чем раньше. – Но откровенно говоря, идя на встречу с вами, я был готов… То есть я по-настоящему готов вернуть часть денег… Значительно большую их часть. И даже квартиру.

Сергей не врал. Нельзя сказать, что его мучила совесть, но он вдруг посчитал свою очередную финансовую «добычу» слишком большой и, мягко говоря, не совсем справедливой. Иногда, особенно утром, после долгой бессонной ночи, его сердца вдруг касалась жалость к Люде. Хотя он и не сожалел о разрыве… Пять лет – слишком долгий срок и он постепенно привыкал к простодушной женщине, ставшей его женой. Сергей испугался именно этого. Казалось бы, незамысловатая привязанность к Люде не могла конкурировать с его диковатыми и глубинными желаниями красивого женского тела, любовных приключений и денег, но малознакомое теплое чувство к Люде росло с каждым днем. Он часто вспоминал свое прежнее очень странное сожаление о том, что Людмила – его жена, а не сестра и уже не смущался перед этим необычным чувством, а вдруг ощущал легкую тоску…

– Ясно, – адвокат кивнул. – Вам не нужны неприятности. Но какую-то долю денег вы все-таки решили оставить себе. В порядке компенсации за прошлую семейную жизнь, так сказать. А какой бы маленькой не оказалась эта компенсация, вам ее хватит до конца жизни. Я прав?..

Сергей вертел в руках золотую зажигалку и внимательно рассматривал ее. Адвокат не стал торопить его с ответом и принялся снова изучать «крайслер» за окном. К машине уже вернулись два парня, и один из них пытался силой вытащить с места водителя молодую девушку. Та, смеясь, сопротивлялась, и это сопротивление было нешуточным.

– Дура! – донеслось из-за окна. – Ты снова газ с тормозом перепутаешь.

– Сам дурак! – ответил возмущенному мужскому реву звонкий и веселый голосок. – Ты что, не в этом… как его?.. не в тренде, да? Миром должны править женщины!..

– Я уже, кажется, говорил, что они идиоты? – напомнил Владлен Данаевич молчавшему Сергею. – Но я ошибался. Они полные и беспросветные идиоты.

Сергей не взглянул в окно. Он по-прежнему вертел в руках зажигалку, то и дело щелкал ею, с любопытством рассматривая язычок пламени. Лицо молодого человека вдруг как-то странно смягчилось и словно помолодело.

– Беспросветные, говорю… – попытался продолжить Владлен Данаевич.

– Знаете, а ведь Людка всегда спасала меня, – Сергей слабо и как-то мягко улыбнулся. – Когда мы с ней познакомились, она вытащила меня из наркотической ямы… У меня уже было два года этого проклятого «стажа», но она смогла. А как-то раз я связался с одной дурой с телевидения. Причем в открытую, и Люда все знала…В общем, у меня это все как сладкая и дурная болезнь протекала – ничего не боялся! Наверное, так только у самоубийц бывает, когда они на краю крыши стоят. Но Людка снова все простила и снова вытащила… Даже в Швейцарии через пару лет на горной трассе – если бы она вовремя не протянула мне лыжную палку, я бы наверняка спикировал в пропасть, – Сергей перевел взгляд адвоката. – А теперь вы говорите, что Людка собирается вернуться в школу?

– А вам-то что за дело?

– Я просто так… Но там… тогда… В доме – не толкал я Людку с лестницы. Понимаете? Я же не конченный подонок, чтобы сделать такое!

– Подпишите, пожалуйста, документы, – адвокат положил на стол красно-черную папку с такими обтрепанными краями, словно ею пользовались неопределённо долгое время. Голос Владлена Данаевича тоже смягчился: – Забудьте обо всем, подпишите и забудьте. Вы сами можете поставить в договоре сумму, которую захотите оставить себе.

– И вы думаете, что Людка согласится с этим?

– Почему нет? – делано удивился адвокат. – Кстати говоря, это уже мои проблемы и …

– Не вяжется! – грубо перебил Сергей.

– Что не вяжется? – удивился адвокат.

Сергей снова щелкнул зажигалкой, но не стал рассматривать пламя, а дунул на него и спрятал зажигалку в карман.

– Все не вяжется, – довольно резко сказал он. —И не вяжется потому, что я сейчас понял, о чем думала Люда в больнице.

Адвокат замер.

– И о чем же она думала? – Владлен Данаевич чуть подался вперед. Его глаза холодно и жадно блеснули.

– Вы не поймете.

– Почему?

– Потому что не поймете – и все. Кстати, я совсем не уверен, что вы – адвокат…

Владлен Данаевич отшатнулся так, словно Сергей толкнул его в грудь.

– Слушайте, не морочьте мне голову! – громко и зло сказал он. – Или вы перестали считать себя примитивным вором и ударились в романтическую психологию? Кстати, не советую вам брать меньше половины украденной суммы. Потом жалеть будете!..

Посетители кафе, как один, повернули головы в сторону разъярённого адвоката.

Сергей мельком взглянул на красно-черную папку на столе, потом на Владлена Данаевича и сказал:

– Бред какой-то!..

– Да какой бред-то?! Тебе дают деньги даром, идиот. Подписывай бумаги и уходи!

– Почти фантасмагорический бред, – Сергей покрутил пальцем возле лба. – Я же вам уже сказал, что… как это?.. ну, вы и Людка… – молодой человек поднес указательный палец ко лбу и с силой уперся им во вздыбившуюся кожу. – Не соединяетесь вы здесь в единое целое. И дело даже не в том, что вы очень разные, главное в том, что думала Людка, когда смотрела в больничное окно.

В тусклых глазах разгневанного Владлена Данаевича снова блеснул холодный, любопытствующий огонек. Он явно умерил свой пыл и спросил:

– И о чем же все-таки думала ваша жена?

– О суде, но не об этом, – Сергей кивнул на папку. – Наверное, существует и другой суд… Я долго ходил с Людкой в церковь, когда завязывал с наркотой. И я знаю строчку из Библии «Мне отмщение, Аз воздам». Когда мстит сам Бог, тогда уже никто и ничто не спасет. Как вы думаете, может быть, Людка решила оставить меня один на один с самым главным судьей – мстящим Богом?..

Лицо адвоката передернула судорога. Но он не счел нужным снова распалять свой гнев, а требовательно сказал:

– Молодой человек, нам пора заканчивать это дело. Пожалуйста, поставьте нужные цифры и подпишите документы. Повторяю, вы можете взять все или только часть, а остальное вернуть. Надеюсь, это несколько успокоит вашу сошедшую с ума совесть.

– А пошел бы ты!.. – Сергей уже без смущения взглянул на окаменевшее лицо адвоката. – Ты что, считаешь, что я и в самом деле последняя мразь?

– Ваш очередной каприз может дорого вам обойтись…

– Меня другое интересует, – Сергей приблизил лицо к лицу адвоката. – Почему и зачем ты так ко мне привязался, а?

Губы Владлена Данаевича скривила хорошо знакомая усмешка.

– Потому что каждый человек имеет огромное значение. Подчёркиваю, каждый, – глаза адвоката как-то странно закатились, словно он хотел показать ими на плафон на потолке, на который он иронично указывал легким движением головы в начале разговора, но в этот раз Владлен Данаевич почему-то побоялся сделать это, и его голова осталась неподвижной. – Но я не думаю, что вы способны понять хоть что-то. Не обижайтесь и не психуйте! Есть вещи, понимание которых требует огромного количества времени, а у вас его нет. Впрочем, дело даже не во времени, а в том, что вы похожи на падающую белку. Если она падает с дерева, скорее всего она сможет зацепиться за ветку и останется жива, но вы падаете не с дерева, вы падаете в бетонный колодец…

– … И доска, о которой ты недавно упоминал, все-таки хрустнула?

– Да. С треском, и нет больше опоры под ногами, – глаза адвоката злобно сверкали. – Сначала ваша жена хотела, чтобы вы и в самом деле забрали все деньги. Все, до последней копейки. Но потом она изменила решение и поэтому здесь именно я, а не кто-то другой. Ведь именно я настоял на том, что вас нельзя лишать выбора. Вы же свободный человек, правда?.. И у вас могут прорезаться некие принципы. Ну, как молочные зубы, хотя вам уже скоро тридцать. С людьми, даже с такими, как вы, всегда, знаете ли, трудно иметь дело.

Сергей уже не смотрел на адвоката.

– Забыл, вот черт!.. – Сергей с силой потер лоб. – Промелькнуло что-то… Показалось, все окончательно вспомнил, все понял, даже удивился тому, как все просто, но тут же забыл. Дежавю какое-то!..

Сергей резко встал и направился к двери. Владлен Данаевич с ненавистью окликнул его:

– Молодой человек, поставьте свои цифры и подпишите документы!

Сергей не оглянулся. Через несколько секунд после того, как он вышел, «крайслер» за окном сорвался с места. Посетители кафе услышали глухой удар и вскрик человека.

Владлен Данаевич спокойно и аккуратно положил папку с документами в портфель и не спеша направился к выходу.

… Вокруг Сергея была темнота. Он не чувствовал тела и ему казалось, что он лежит в ванне, наполненной невесомой водой. Темнота превращалась в бездну. Но страха не было. Мысли продолжились так, словно вынырнули из небытия.

«… Я все понял, точнее, вспомнил, – думал Сергей. – Людочка всегда спасала меня… Всегда! И она многое предчувствовала, как там, на горной трассе в Швейцарии. Поэтому в кафе я и удивился ее беспощадности. То есть тому, что она вдруг захотела оставить меня наедине с мстящим Богом…»

Темнота стала бездной, и Сергей завис над ней.

«… Нет-нет, тысячу раз нет! Даже если Людочка и смогла решиться на такое, то только если вдруг поняла, что Бог никогда не мстит. А тогда я все смогу исправить… Но только если Бог никогда не мстит! Все это как предупреждение Людочки, что ли?.. Хотя странно то, что она разрешила взять только часть, ведь это похоже на ловушку. Тут я ничего не понимаю… Но может быть, адвокат врал? Сколько теперь у меня времени?.. Минута?.. Меньше?.. Но я знаю, что хватит даже этого. Все – абсолютно все! – можно исправить меньше, чем за секунду…»

В груди Сергея появилась теплота. Ему вдруг показалось, что он почувствовал свое тело. Оно как-то странно изгибалось, словно кто-то пытался поднять его за плечи. На какую-то долю секунды он увидел лицо Люды… То лицо там, в Швейцарии, возле снежного обрыва, когда она протягивала ему палку.

«Людочка… Сестричка моя… Я – дурак, а ты просто хотела меня предупредить… Пожалуйста… Ради Бога… Если сможешь, то…»

Он не договорил, мысль оборвалась и уже рожденное слово «прости» не было произнесено. Но оно все-таки родилось. А потом пришла тьма.

Прибывшие на место дорожного происшествия врачи «скорой помощи» увидели довольно странную картину: рядом с молодым человеком, лежащим в луже крови, стоял на коленях худой человек с бледным, разъяренным лицом. Он тряс пострадавшего за плечи и кричал ему в лицо:

– Я никогда не вру, слышишь, ты?!.. Никогда! Это она сделала, понимаешь?!.. Тебе никто ничего не отдавал. Тебя заманили сюда только с одной целью – чтобы убить. Именно это – только это! – и могла планировать твоя жена в больнице. А что она еще могла? Ничего! Там, в кафе, ты должен был подписать самую обыкновенную фальшивку, чтобы успокоиться и не оглядываться каждые три минуты. Ты слышишь меня? Я никогда не вру!..

Странный человек отошел в сторону только после окрика врача. Когда тело пострадавшего грузили в «скорую», врач бросил хмурый взгляд на людей вокруг и развел руками.

Толпа стала расходиться. И только возле чугунной изгороди городского сада остался стоять высокий бледный человек. Он проводил пустыми глазами удаляющуюся «скорую» и с досадой плюнул ей вслед. А потом он просто исчез… Он исчез вместе с дуновением ветра, который поднял с асфальта желтые листья. Проходящие мимо две женщины, вдруг ставшие свидетельницами такого внезапного исчезновения вполне приличного с виду гражданина, испуганно вскрикнули. Кто-то оглянулся и удивился их страху.

…А еще через десять минут в кафе рядом с местом дорожного происшествия ворвался встревоженный, полный человек с портфелем. В кафе никого не было. Немногочисленные посетители покинули его, привлеченные аварией, и никто из них не вернулся.

Оглядевшись по сторонам, толстяк крикнул стоящей за стойкой молодой светловолосой девушке-барменше:

– Здравствуйте! А Мишка где?..

Судя по всему, толстяк спрашивал о бармене, место которого вдруг заняла девушка. А еще, что тоже вполне возможно, толстяк хорошо знал это кафе, его сотрудников и, что опять-таки не исключено, любил назначать в нем деловые встречи.

Девушка пожала плечами и на ее удивительно красивом лице появилась капризная гримаска:

– Миши сегодня не будет, – ответила она, не взглянув на посетителя.

–Заболел?

– Нет. Просто его не будет.

– А все-таки… – начал было толстяк, но столкнувшись с искрящимся, строгим и каким-то пронизывающим взглядом девушки вдруг замолчал.

«Ну, и глазищи у нее!.. – подумал он. – Встретишь такую ночью в темном переулке – и без разговоров отдашь кошелек. А если днем где-нибудь на пляже – отдашь сердце и влюбишься до безумия. Феномен, понимаешь, какой-то!..»

Толстяк счел допрос девушки-барменши завершенным и проследовал за один из угловых столиков.

Уже усевшись, он принялся выкладывать на стол папки и извиняюще сказал:

– Понимаете, девушка, я только что опоздал на важную деловую встречу, черт бы меня побрал, вместе со всеми моими дорожными приключениями. Вы тут не видели симпатичного, как артист, мерзавца в клетчатой рубашке?

Девушка молча пожала плечами. Она не подняла глаз, и толстяк вдруг понял, что очень хочет увидеть их еще раз.

«Перестань, болван! – одернул он себя. – Ты сюда работать пришел».

Когда посетитель вспомнил о своей полноте, лысине и возрасте, ему стало немного стыдно. Он открыл одну из папок и углубился в ее чтение. Примерно через пару минут он стал бормотать про себя:

– Ну и дура!.. Отказаться от всех своих денег – от всех! – ради последнего подонка? Какая идиотка!.. Ну, дала бы ему чуть-чуть и – хватит. А теперь, если этот мерзавец подпишет документы, он обеспечит себе райскую жизнь до скончания века…

Толстяк поднял глаза и посмотрел на девушку-барменшу. Хотя он ни о чем не спрашивал, он почему-то очень ждал ее ответ. Девушка подняла глаза, толстяк едва ли не ойкнул от восхищения, а поэтому едва расслышал ее ответ:

– И как долго будет продолжаться этот век?

Толстяк не нашел ответа. Он снова углубился в чтение, удивляясь тому, как, не смотря на юношеское волнение, ровно и спокойно бьется его сердце.

«Эта ангелица во плоти совершенно права, – подумал он. – Мы слишком многого не знаем, слишком многое недооцениваем и слишком долго остаемся жестокими детьми, хотя нам давно пора повзрослеть…»

«Ищи меня!» – знакомый голос звучал откуда-то издалека – сверху, с чердака. И Нина, как была, в тапочках на босу ногу, торопливо побежала вверх по узкой с хилыми перилами деревянной лестнице. Сердце сильно билось. Она даже не гадала, как брат Алексей мог оказаться под самой крышей – наружная дверь задвинута не на один засов: воры последние годы, почти не останавливаемые милицией, обирают всё, что плохо лежит. Бывает и хозяина на тот свет умело, одним ударом отправят: не мешайся под ногами! Но никакого подвоха сейчас не было: это его, Алёшкин голос, только беспредельно тоскливый… И сестра закричала громко и надрывно:

– Иду!

Странно гулко раздался её голос в пустом доме. На чердаке что-то большое и невидимое шумно вздохнуло и шевельнулось. Или показалось? Но зов-то ей не почудился? Его голос!..

В сумраке чердака Нина не заметила старую мебель, больно стукнулась коленкой о торчащие вбок полозья поваленного кресла-качалки. Остановилась, вглядываясь. Вверху, на фоне тёмного рубероида молодо белели стропила. Тянуло знобко октябрьской сыростью: сквозь неплотно закрытый люк, ведущий на крышу, серела узенькая полоска неба. Скучно пахло пылью, старой мебелью.

Алёшкин одинокий голос не повторял свой призыв. И она присела на кресло из плетёных, местами разодранных прутьев. Задумалась. Откуда голос? Послышалось? Как когда-то далеко отсюда в западном русском городке, в другой жизни пятнадцать лет назад?..

Нина тогда работала буфетчицей в маленьком ресторанчике на окраине, заканчивала смену. Это время она любила больше всего – впереди тишина и отдых, горячий ужин: стряпать муж Серёжа был большой мастер, ей же казалось это его увлечение даже неприличным – несолидным, приземлённым – для кадрового офицера. Он пришёл за ней, как всегда делал в её вечернюю смену, дожидался в ресторанном полумраке, сидя одиноко за столиком, пока Нина сдаст деньги. В ресторане было пусто, синеватый свет лился откуда-то сбоку.

За столом у окна догуливала компания, две парочки: крепкие, средних лет мужчины с блондинками на излёте молодости, крашеными, похожими друг на друга. Они сдержанно шумели, смеялись, один голос даже попытался разудало запеть…

Вдруг крики, женский визг, брань, потасовка. Нина, невозмутимая от природы, и бровью не повела, не глянула на происходящее, да и насмотрелась на все эти ресторанные чудеса, они её не волновали. Пьют, кричат, ругаются, мирятся, целуются. Эка невидаль!

Она, считая выручку, и не заметила, как поднялся со своего места муж и сделал шаг к столику у окна. Серёжа не мог терпеть, когда при нём унижают женщину. Пусть и пьяную, со взятыми напрокат убогими чувствами и мыслями, с некрасиво размазанной по лицу помадой, но рот у неё кривится от нешуточной боли! Просто подошёл и взял за руку разъяренного самца, а через секунду согнулся, медленно падая. Грохот тела о половицы, и внезапная, мёртвая тишина… Смерти Серёжи она не поверила – этого не может быть! Окаменела, замерла умом, чувствами, телом оцепенела и всё ждала: сейчас встанет, улыбнётся, спрашивая её глазами – хорошая шутка получилась?

Нина не могла до конца осознать смерть мужа и после похорон. И думала, думала. А что, если бы она сдала деньги пораньше, и ссора подвыпившей пары произошла бы уже позже?.. Или Серёжа в этот вечер не пришёл бы её встречать? Или пьянка за столиком у окна закончилась мирно? Они бы жили, как ни в чём не бывало, и не знали, не ведали, какой страшный удар судьбы миновал их.

Не миновал…Вечером, перед сном, в пустой квартире (жила она теперь одна, детей у них с Серёжей не было) Нина громко сетовала:

– Серёжа, да хоть бы ты мне слово напоследок сказал. Напоролся на нож так нелепо. Как же ты мог оставить меня одну!..

Спала или не спала она в эти ночи, она и сама не знала, сердце билось гулко, было сухо во рту, глаза щипало, то ли от накипевших слёз, то ли от бессонницы… И однажды на рассвете, в синеватом полумраке муж появился на пороге. На губах обычная полуулыбка, карие глаза весёлые. Нина обрадовалась, но по привычке принялась укорять:

– Как же ты так, защищал какую-то пьянчужку, а меня одну оставил, Плохо тебе там?

– За меня не беспокойся. ТАМ хорошо, а ты уезжай отсюда, собери все свои силы – и уезжай! Иначе с ума сойдёшь!..

Сказал – и исчез, словно не было, только голос его ласковый и уверенный явственно звучал в ушах.

И, правда, приходить на работу, стоять смену за стойкой, в зале, где погиб Серёжа было невыносимо. Плакать она не могла, каменела лицом и боялась упасть в обморок, ткнуться лбом в стойку, глядя на тот столик у окна, на не смытое до конца на деревянном полу пятно крови.

И она уехала в серединную, глубинную Россию, поближе к брату. Жил брат на железнодорожной станции, до которой от Нининой деревни сорок минут езды на автобусе. Но навещал редко и на короткий срок. Да и в это время говорили мало, не бередили друг другу душу расспросами. В последние годы брат держал дистанцию, не желал при встречах рассказывать о личном, об обидах и горестях. А побед не было. Не было их в последнее десятилетие. И поэтому Лешка больше слушал, улыбаясь одними губами. И у Нины щемило сердце – подсказывало, что более несчастных людей на свете не так уж и много…

Жена Алексея несколько лет назад уехала в соседний город нянчиться с первым долгожданным внуком, бросила одного, напоследок, обронив:

– Я выходила замуж за председателя крупного преуспевающего колхоза, а не за охранника частного предприятия.

Через неделю подогнала к дому машину с грузчиками, и так же, не разжимая губ, объявила:

– Телевизор и холодильник забираю.

Выгребла всё, что можно было увезти. И кресла для отдыха на маленьких колёсиках, и стол кухонный. Постояла в раздумье у шкафа-купе. Но он, здоровый, накрепко был прикручен к стене… Отошла нехотя, опираясь на палку. Несмотря на физическую немощь – решительная, злая…

Алексей слова не сказал в ответ. Он понял давно, что его переживания и мысли мало интересуют жену Алю – из наивной девушки с круглым лицом и пухлыми губами в начале их совместной жизни – она как-то очень уж быстро превратилась в ухватистую и оборотистую бабёнку без возраста, ко всему равнодушную, кроме своих нужд. Его молчание хорошо бы поняла сестра Нина, тоже молчуха, повторяющая в критических ситуациях довольно неказистую, но не лишённую смысла фразу: «Если нужно что-то объяснять, то не нужно ничего объяснять».

Алексей стоял в прихожей, скрестив руки на груди, смотрел, как жена разоряет их гнездо, лицо её теперь было почему-то не круглым, а вытянутым вперёд, как у маленького хищного зверька. И улыбался: старался – насмешливо и презрительно. Но и жалость, если бы жена вгляделась – тоже увидела в его ясных глазах.

…Ах, Нина хорошо сейчас представила эту картину, хотя не видела Алин наезд, и печальную истину установила по рассказам Алёшкиной соседки, да по нечаянным обмолвкам брата.

И снова не с крыши, а откуда-то из дальней дали, прерывая её раздумья, слабо, еле слышно позвал братишка младший: «Ищи меня!»

Нина легко вскочила, заметалась по чердаку. В углах, у крыши, скопилась тьма, и что-то большое, как ей показалось, снова вздохнуло и поворочалось, позыбилось, пугая.

– Вот ещё, бояться в своём доме – только этого не хватало, – сердито взбодрила она себя.

А ноги, подрагивая в коленках, несли уже по лестнице вниз. На спуске, торопясь, перелетела сразу через две ступеньки, и чуть не упала, но ухватилась за перила, устояла. Только ногу в лодыжке подвернула. Прихрамывая и морщась от боли, подошла к окну.

В тусклом свете уличного фонаря грузной мышью проскочила соседка, завхозиха из детского садика. Как всегда, с неподъёмными сумками, в недрах которых покоились «остатки продуктов», не попавшие ребятишкам на стол. Глаза бы не глядели!

Нина бежала с чердака, конечно, не затем, чтобы, любоваться из окна на разъевшуюся соседку, или греться в кровати под невесомым одеялом из лебяжьего пуха. Но что делать, тоже ещё не знала, даже натягивая на себя джинсы, накидывая куртку на плечи, запирая входную дверь…

Сейчас ей братишка представлялся не высоким внушительным мужчиной, перевалившим на вторую половину жизни, а маленьким мальчиком, укушенным в переносицу разъярённой пчелой. Глаза опухли, заплыли. И – было такое в детстве – Нина водила терпеливого, не плачущего, ослепшего малыша два дня за руку, очень жалея… Но набил-таки Алешка за это время себе синяков и шишек!

Старенькие «Жигули» девятой модели будто её ждали, стояли во дворе, не загнанные в гараж. Включила зажигание, выехала на шоссе. Руль был послушен рукам, а дорога пустынна. На секунду Нине стало весело и бесшабашно, как в юности. Какая-то большая тяжёлая птица низко перелетела над дорогой, едва не ударившись о лобовое стекло. Блестел мокрый асфальт, свет фар выхватывал тёмные, тонкие ветки берёз, с взблескивающими дождевыми капельками. За берёзами угадывался глухой лес, сменившийся частым мелколесьем на месте бывшего колхозного поля. Сбоку мелькнул размытый туманом силуэт церкви без купола и колокольни…

Нина приспустила боковое стекло – ворвался влажный запах прелой листвы, осенней свежести, тумана, съедающего очертания дальнего поворота. За ним темнело в сером едва наступающем рассвете большое село с двумя огоньками. Глянула на часы, скоро восемь… Это когда же деревня так долго спала? Не доезжая до домов, свернула на неровную дорожку из железобетонных плит и притормозила у длинного полуразрушенного здания.

Нина удивлялась себе – что тут смотреть в старой заброшенной ферме без коров? И всё же потянула за железную скобу тяжёлые ворота, отметив: крыши местами нет, а ворота, как новенькие. Никому, значит, оказались не нужны. Раздался характерный скрежет заржавевших петель, Помедлив, шагнула внутрь, и тут же снизу раздался злобный писк. Она чуть было не закричала от страха и омерзения – из-под ног шурша выскочила огромная крыса.

Бежать! Но ноги не слушались. В неясном свете, как рябь на воде, шевелилось на полу полчище крыс – целая крысоферма. Какие-то жуткие звуки – похрюкивания, тяжелого дыхания, шелеста, скрежета говорили о том, что здесь кипит другая жизнь, опасная для человека и мерзостная. Дрожащей рукой потянулась к скобке, и наткнулась на что-то шерстнатое, и даже, ей показалось – в ладонь сквозь перчатку вонзилось острые зубы…

«Леша, спаси!», – в отчаянии позвала Нина брата. И выскочила на волю. Как в кошмарном сне увидела и на крыше своих «Жигулей» ещё несколько больших серых тварей. Самая крупная крыса, показалось Нине, внимательно смотрела на неё, чуть приподнимая верхнюю губу и скаля мелкие зубы в отвратительной улыбке.

И тут на Нину накатило бешенство, придавшее силы. Схватила палку с дороги и с воинственным диким криком, который сам рвался из груди, пошла на врагов. Крысы тяжело запрыгали в стороны. Краешком сознания отметила, что, угрожавщая ей тварь, самая разъевшаяся, широкозадая – спрыгнула последней, И, всё оглядываясь на человека, нехотя убегала.

Успокаиваясь, Нина села в машину, и тут только заметила над домами огромный столб огня, прикинула: там немного на отшибе, должна стоять колхозная контора. Час от часу не легче! Вырулила на дорогу, въехала в туманное безлюдное село.

Она не ошиблась, горела контора, и никто не тушил пожар. Только два человека, по виду местные, в резиновых сапогах и защитного цвета телогрейках, мужчина и женщина, стояли в отдалении и смотрели на огонь. Женщина недовольно и подозрительно взглянула на Нину, когда та выскочила из машины.

– Почему нет пожарных? – спросила Нина первое, что напрашивалось.

– А ты откуда взялась такая? – вопросом на вопрос ответила местная.

– Я сестра того председателя, при котором строили и ферму, и контору, и мастерские, и ещё много чего.

–А-а… – зевнула равнодушно местная. – Тот председатель давно отсюда уехал, да и колхоза-то нет уже, земля продана.

– И документы горят, – в тон ей отозвалась Нина. – Чужой дядя скупил за бесценок паи земельные у простаков, а теперь – концы в огонь! – Лицо её казалось бескровным в сером свете утра, и только всполохи пожара бросали на него розовые отсветы.

Ответила машинально, а попала в точку, одним прыжком объёмистая тётка подскочила к маленькой Нине:

– Поезжай, подобру-поздорову, – пискнула она тоненьким от злобы голосом. – Без тебя справимся! И пожарных вызовем, и понятых!

Нина с омерзением и страхом увидела, что мясистое лицо деревенской тётки, искаженное злобой, начинает вытягиваться вперёд, подозрительно становясь похожим на морду твари, недавно ей угрожавшей. Сколько их развелось – шагу не ступить!

Отъехала Нина недалеко, встала за селом, позвонила в пожарную часть, потом ждала на пустынной дороге, сама не зная зачем: если и потушат пожар – ничего уже не спасёшь. Но ждала… И всё звучал внутри её печальный зов: «Ищи меня!»

…Умер братишка три дня назад, ему бы ещё жить да жить. И работать! Где же ей, как не здесь, искать его следы на земле?

г. Мышкин Ярославской области

Сторож Иван Залесов взорвался. А когда Залесов взрывался, он уже не обращал внимания ни на высокое начальство, ни на гнущих перед ним пальцы крутых братков, ни на богатых и бедных. Ни сословное положение, ни власть, ни деньги – ничего уже не имело для него значения. Только причина взрыва…

Любопытным во взрывах сторожа Ивана Залесова было ещё и то, что сторож Залесов никогда не взрывался матом. Наоборот, речь его становилась по-литературному правильной, слова и мысли словно заранее продуманы. Но это не обещало ничего хорошего для тех, кто вызвал в нём взрыв. «Залесыча лучше не выводить, если ты не хочешь узнать и услышать о себе то, что никогда бы не хотел о себе знать и слышать», – поговаривали старожилы базы. И верно, если ты привык видеть себя важным и значительным, крутым и сильным, то во время взрыва Ивана Залесова мог предстать с совершенно другой стороны… Суров и строг становился к человеку Залесов, если взрывался.

А взорваться ноне легко даже в этой глуши Караканского бора, где нёс свою службу сторож Залесов, охраняя базу отдыха людей духа неяcного, русским не назовёшь, если мерить по сказаниям, по былинам и подвигам подвижников земли русской. Да, смутно всё во времени оном. Всё разорвано, размётано… то ли капитализацией, то ли глобализацией… Кто враг, где граница – не разберёшь… Слова разные, туманные, заумные. А за словами одно – сатанеет, беснуется человек. А как в народе, так и в природе. И землю уже под ногами трясёт. Но люди все никак уняться не хотят – лютуют в бесплодной ненависти своей. И ладно бы око за око, зуб за зуб, президент президента, претендент претендента – нет, рванут адскую машину где-нибудь на базаре или в театре, где полюднее, побольнее, побессмысленней и жесточе. Конечно, всё это в городе – в лесу поспокойнее. Но кто его знает, может, на фоне вековых молчаливых сосен, мудро хранящих свою тайну, на фоне тишины и щебета птиц взрывы и вся глупость человеческая чувствуются ещё острее и горше. В городе – то за шумом машин, за потоком, за скопищем и взрыва не услышишь, не только выстрела. А упал кто, тут же оттащат, кровь песочком засыплют, затрусят, замоют – и поехали дальше… А то, что кровь не смываема, об этом уже никто и не помнит, не думает: все материалисты, коммунисты, атеисты, капиталисты… Да, механические какие-то в последнее время едут из города люди, словно завели их всех одним ключиком. Различаются только тем, что одни на иномарках, а другие на отечественных «шестёрках». Отсюда и оценка друг друга, степень личной значимости, мнения и самомнения; выстраиваются по этим же признакам иномарок и «шестерок» в некую даже иерархию, сословность, поглядывают друг на друга свысока или с завистью.

Глядит сторож Залесов на эту иерархию, на эту сословность – «и скучно, и грустно, и некому руку подать…» – колёсики, а не люди. Редко даже вздохнёт человек – значит, не глядит в себя… А если и вздохнёт, то как-то самодовольно, что, де, вот, сторож, приехал к тебе на красивой иномарке получить ещё и природы кусок… Надо бы выезжать на природу почаще, да дела, дела… – говорит такой человек и гладит себя по груди и по животу, как правило, по лишнему. А человека с красивой душой совсем редко встретишь. Конечно, душа у каждого есть, но, попробуй докопайся, попробуй вытащи её из-под толщи, из-под спуда жира эту душу… Иногда вытащишь, но лучше бы не вытаскивал… Редко о бытии, даже в лесу, с кем поговоришь. А казалось бы, где, как не в лесу, человеку задуматься, внутрь себя заглянуть, самому свою душу на свету подержать, на предмет чести или бесчестия проверить, потрясти… Перед вечностью постоять или хотя бы посидеть перед ней на пне или брёвнышке. В городе-то за величием уличных фонарей и звезды ни одной не увидишь, где уж там о душе, о вечности, о Боге вспомнить, о несмываемости крови… Постойте, посмотрите на себя, на небо, хотя бы здесь, в лесу, в бору, на берегу моря. Может, это море в чём-то и горе: плесневеет, берега моет, как всё рукотворное – несовершенно. Но всё же место, где сторожит Залесов, с городом не сравнишь: звёздный ковш над морем висит, сосны небо упирают. Стоишь, словно на краю земли, под звёздами – до вечности будто рукой подать. Но нет, перед вечностью уже не стоят. О бренности земной жизни не думают. Понавезут из города эти самые пресловутые ляжки Буша, жрут, пьют без меры, повключают в своих машинах визжащие магнитофоны и ничего другого больше не видят и не слышат: ни музыки леса, ни молчания неба, ни мудрой тишины сосен. А если даже привезут на море младенца, всё равно рядом магнитофон… Взорвётся, бывает, малым взрывом Иван: «Да вы хоть младенцу-то дайте послушать шум волн, пение птиц…». Пожимают люди плечами: чего это сторож раздражается, садись лучше, выпей с нами…

Глядит на таких людей сторож Иван Залесов – и казалось бы, должен он, живущий один в глуши большую часть годового цикла, радоваться каждому появившемуся у него человеку, собрату, сопутнику по земному бытию. А радости нет; впору, как Диоген, живший в бочке, зажигай среди бела дня фонарь и броди среди людей, со словами: «Ищу человека…»

Да, не просто стало отыскать на земле человека (чело веков). Хотя заезжают на базу к Ивану Залесову разные люди: знакомые и незнакомые, бедные и богатые, новые хозяева базы и новые хозяева жизни… Новых хозяев земли, вроде, ещё не было, но кто знает!.. Распирает человека собственное «Я», ох как распирает, у иного «Я» – весь алфавит. Наворует, накружит, отмоет такой какие-то деньжишки, навешает на себя золотых цепей – и сразу вдруг умным становится, важным, вальяжным, разговаривает через губу, смотрит на всех свысока… Глядит Иван на людей, на новых и старых русских, на хозяев и не хозяев жизни, и грустнеет его взор, да так грустнеет, что устаёт он за лето от людей и уже ждёт не дождется поздней осени, когда останется совсем один с мудрыми молчаливыми соснами да трудягой дятлом. Перестукивается Иван с дятлом топориком, переговаривается с молчаливыми соснами, запрокидывая голову, вглядывается в светил численность и готов повторить за поэтом:

Тогда смиряется души моей тревога,

Димка очнулся в коридоре. Нежно-голубые стены терялись в бесконечности, кристально чистый потолок, казалось, растворялся в небе. Не было ни окон, ни дверей, ни звуков, ни запахов. Сквозь прозрачный пол, видимо, из стекла как в страшном аттракционе на высоте, виднелись густые, белёсо-серые потоки, похожие на перекрученные облака. Они двигались словно живые в такт его шагам.

Где это я, занервничал Димка, и увидел рядом лысого человека в белой рубашке. Он был на голову выше, и лицо его показалось Димке знакомо, но вот имя не вспоминалось.

Может, врач? Застучала в висках тревога, врачей он не любил, в жизни свидание с ними ни к чему хорошему не приводили. Куда его ведут, зачем? Неужели он допился и словил-таки пресловутую «белочку». Димка посмотрел на руки – худые кисти, маленькие ладони, никаких ремней, наручников и прочей атрибутики, и значит это не дурка. Ему рассказывали «бывалые» со двора, где жил последнее время, что в психушке на процедуры водят со связанными руками или пеленают в пижаму, словно младенца. Не психушка – уже хорошо, вздохнул Димка с облегчением, только почему ничего не слышно.

Губы идущего рядом шевелились, он говорил, казалось, без умолку, показывая отполированные зубы, точно хвастал, и Димка видел кончик его розового языка, но так и не слышал ни слова. Зато почувствовал запах, такой бывает после ливня, свежий, влажный, едва уловимый. Но, чёрт возьми, Дима никак не мог вспомнить, что он здесь делает. Голова лёгкая, но пустая, точно ведро, из которого вылили воду, зацепиться не за что, ни единого воспоминания.

Слух наконец восстановился, и сначала Дима услышал музыку, лёгкие касания невидимых клавиш рояля, звуки сплетались в приятную мелодию – и вот тогда прорезался голос. Спутник говорил страстно, чуть торопливо, при этом лицо не выражало никаких эмоций, будто существовало отдельно.

– Прибыли Дмитрий Валерьевич, на этом наша короткая экскурсия закончилась, нам направо, сюда, – аккуратно, ступенька, позвольте, помогу.

Незнакомец вытянул вперёд руку, подхватил Диму под локоть, и они свернули в открывшийся боковой проход.

– Где я?

Лысый не ответил. В ряд потянулись высоченные, под потолок двери, без ручек с жёлтыми вытянутыми цифрами по центру. Перед номером 333, они остановились.

– Исключительно для гостей высокого уровня, прошу вас.

Дима хотел уточнить про облака, там внизу, но лысый протянул совершенно гладкую ладонь, без единой прожилки, пятнышка или морщинки. Дима на автомате сжал её, прохладная, будто и крови нет. Он и руку эту помнил. Но откуда.

– Жаль было расставаться, Дим, привык, честно слово. Ведь сколько лет вместе. Но, как ты любил говорить, «не боись – прорвёмся!». Вот ты прорвался Дим, правда. Я так рад за тебя.

Этот переход речи с официоза на бытовой уровень, гладкого, и до рези в зубах знакомого человека точно разрядом Диму ударил. И он вспомнил. Всё. До единого жеста. До словечка. До эмоции.

За неделю до…

Он проснулся той ночью от странного звука, будто кряхтел кто на кухне. В спальне стояла темень, бились о стекло снежинки и сквозняк из подоконника выдувал парусом штору. Первое что пришло в голову: Иришка вернулась, и похмелиться, видимо, не удастся.

Жена с сыном, укатили к тёще в Кострому, и Димку это мучило. Он чувствовал себя, ну не то что виноватым – слегка провинившимся наверно. С утра они поругались из-за пустяка – ипотеки. Второй год жили на съёмной, в старой пятиэтажке. Вонючий подъезд, обшарпанные лестницы, изрисованные стены, зато недорого. Дима копил. Ну, это громко сказано – копил, так, откладывал по десятке с хвостиком, с невеликой зарплаты инженера. Последнее время подумывал, не взяться ли писать работы студентам, ещё и чертежи можно делать, в институте у него это хорошо получалось. По квартирному вопросу он ходил в Сбер. Специалист с ухмылкой покрутил узловатыми пальцами справку о доходах, долго рассчитывал сумму кредита и выплат, и когда протянул бумажку, пестрившую цифрами, у Димы реально уехала крыша. Двушка в новостройке выходила «золотой». На том «жилвопрос» он посчитал временно закрытым, но порой на супругу накатывало чувство ущемлённой несправедливости, непонятная обида на мужа, типа не умеющего жить, и она срывалась к тёще, благо недалёко. Ну а Димка нырял в бутылку. Через пару-тройку дней Ирина возвращалась, они мирились – целовались, она рассказывала про тёщу – медсестру широчайшего профиля, про всякие там уколы, больницы, вирусы; про тестя, шахматы, клубные передряги – тот преподавал в шахматной школе; ну и про разную тамошнюю муть. Димка слушал, кивал и лез целоваться. Так и жили. Обычно.

Но не в тот день.

Возможно, Иришка и не уехала бы, поступи он правильно. Как пообещал. Сказал тогда в пятницу перед работой, буду как штык в пять, на шесть в кино пойдём, с Ванькой. Она и виду не подала, что услышала. Но он-то знал, что и галочку поставила, и потому расписание в интернете посмотрел, оказалось – есть мультик на 18-15, как раз для дошкольников, повезло ему.

Но после обеда на завод свалились китайцы. Оборудование месяц назад как пришло, стояло в ящиках, забив полцеха, а сборщиков – только прислали. И китайцы ничего не пожелали слушать про конец дня, пятницу и прочее. Переоделись – и давай вскрывать ящики. В цеху аврал, инженеров собрали на планёрку. Худосочный китаец, с вытянутым лицом долго объяснял через переводчика схему монтажа. Переводчик сбивался, китаец злился, чихал и шипел точно крыса. В общем, мужики ничего не поняли, осознали только, что сидеть до ночи, и тогда Петрович, спец старой закалки побежал за водкой.

Про Иришку и сына, Димка вспомнил, когда стемнело, часов в восемь вечера.

– Как? – бился в трубке истеричный шёпот жены, и Димка будто видел, как она застыла в недоумении на кухне, царапая ногтями холодное стекло, – как ты мог забыть про ребёнка? Ты же обещал!

– Ну, прости. Задница в мыле с этими китайцами, – оправдывался Димка, понимая, что у него в семейных отношениях намечается явная дыра. Ирина трубку бросила, и он понял, что умотает однозначно. Полночи тыкал её номер, в надежде справится, как добрались, то-сё. Телефон молчал, не отвечала и тёща, а номер тестя Димка не держал из принципа.

Всё означало, что в ближайшую неделю разговаривать с Ириной бесполезно. Обидки она умела держать долго. Дима, как-то даже рекорд записал, по «необщению» – 33 дня, восемь часов, двадцать три минуты. Такая вот любовь-морковь…

Димка облизнул пересохшие губы, вспомнил про неубранную посуду после посиделок с Костей, про окурки в переполненной пепельнице, чертыхнулся – ну, сейчас устроит Ирка разнос. Откинул одеяло. Вставать не хотелось, но звук больно странный, может, не жена. Ну а тогда кто?

По пути неловко наскочил на что-то мягкое, шуршащее, не разобрал в темноте, что именно, откинул ногой. Костян, может, чего забыл, Димка попытался вспомнить с чем завалился кореш, голова работала нечётко, как движок старого автомобиля, чихает, заводится, фыркает и глохнет. Кроме коньяка и салата в пластиковой упаковке память ничего не рисовала.

Пахло в квартире странно. Ну, сигаретами это понятно, они же курили на кухне, приоткрыв форточку, но тут свежий запах озона – точно не с улицы, за окном-то мороз. И он вспомнил, что вот так ещё пахнет в больнице, в процедурном кабинете, когда кварцевой лампой бактерии выжигают. Но откуда лампа в квартире?

Диму беспокоили эти несовпадающие запахи. Он с детства обладал обострённым нюхом. С завязанными глазами на спор – угадывал одеколоны, газировки, отличал горький шоколад от молочного. Став постарше, различал сорта пива, водки, и даже производителей колбасок для шашлыка. Ему советовали работу парфюмера, пророчили большое будущее. Но всё закончилось в один день – соседская собачонка укусила за нос. Называется – поигрался. Волшебное обоняние пропало, пришлось податься в инженеры. С год назад способность частично восстановилась, но странным образом он чувствовал запахи будущие и не понимал, как их расшифровывать.

В кухне стояла темень, за столом кто-то кряхтел и кашлял. Димка вздрогнул: Валера, сосед, спустился, перебрал и заснул. Да не похож – сосед круглый, как мяч, а тень тощая, как от швабры.

– Дмитрий Валерьевич. Вы не беспокойтесь, я всё объясню.

Голос, как у диктора в телеке, монотонный и уверенный.

– Какого хрена, – Димка щёлкнул выключателем. Двухрожковая люстра зажглась тускло. Выхватило жёлтым кругом гору грязной посуды в раковине, забрызганную жиром плиту, ножи, вилки, стаканы на пластиковом, в широкую клетку, столе, окурки горкой в пепельнице, плотно задёрнутую, в белых кругах, занавеску на окне, и вот мужика ещё.

– Ё-моё, – Димка удивлённо выглянул в коридор: может, входная не закрыта, зашёл бомжара, дверью ошибся? Да нет, цепочка висит, норм.

Мужика Димка видел впервые. Тот был лыс и совершенно гол. Узкие плечи, тонкие плети рук без намёка на мышцы, впалая грудь без единого волоска, Незнакомец поджимал локти к бокам, словно подмерзал. Гладкое, без морщин лицо, с узким носом и острыми скулами смотрело доброжелательно, на лбу выступили мелкие капли пота. В общем, типаж – пройдёшь мимо и не вспомнишь. Димка ещё подумал, что в своих широких семейных трусах, он выглядит похоже, только волос у него тьма-тьмущая, ну и руки покрепче, всё-таки пяток раз на турнике вытягивал.

– Ты кто, блин?

Человек поёжился, передёрнул плечами, сдвинул вилки-ножи в сторону, положил руки на край стола. Пальцы длинные, как у пианиста.

Из соседского окна, гад, юркнул, прикинул Димка, Соседка из пятой квартиры, женщина была молодая, румяная, широкая в кости, говорливая, точно галка, и как утверждал Костян, слабая на передок. У Насти муж небось в командировке, вот и затащила к себе музыканта, шалава, рассудил Дима вглядываясь, а тут нежданчик – муж вернулся.

– Присядьте Дмитрий Валерьевич, так надёжнее. И это… нет у вас одеяла лишнего, простите.

– Что? – глупо переспросил Дима. Подумал, вот врезать сейчас наглецу в носяру, а потом разбираться, что этот голый в его квартире делает.

– Чайку, может, поставить? Прохладно у вас.

Мужик привстал, и Димке не захотелось смотреть на его наготу.

– Сиди, орёл, я сам.

Прохладно ему, ясен перец – апрель на улице, минус десять, поди, пятиэтажка старая, при царе Горохе строили, батареи – со спичечный коробок. Димка нацедил в кружку воды, выпил залпом. Отдышался. Наполнил и чайник, бухнул на конфорку, зажёг газ. Повернулся к голому-лысому. Тот барабанил по краю стола. Тра-та-та. Тата. Тра-та-та. Тата.

Точно музыкант. Димка присмотрелся. Опа, а ногтей-то у мужика нет! У кого пальцы без ногтей могут быть? Диме захотелось присесть, мурашки стадом пронеслись по спине и спустились в пятки. И ноги как-то ослабли, и голова противно закружилось, точно сигарету на голодный желудок в затяг вытянул.

Гость любезно подтолкнул розовой пяткой табурет.

– Прошу вас, присаживайтесь.

Димка присел. Говорить не хотелось. Всколыхнувшимся нутром, каждым сантиметром кожи на спине, в одночасье залитой потом, почувствовал: всё. Приплыл, допился и белочку словил. Вот так черти и приходят.

Захотелось взглянуть под стол, копыта там посмотреть. Хвост должен быть.

Мужик бросил настукивать, обхватил ладонями бледные плечи.

– Ну, где-то вы правы, Дмитрий Валерьевич. Частично вы приплыли.

«Мысли читает, гад! – вспыхнуло в голове Димки, – А это значит…»

Тело затрясло. Мелко-мелко. Сознание заметалось в панике и замерло. Застыло. Значит, случилось – страшное, он умер.

– Да не может быть! Да не верю. Почему так рано! – завопило Димкино сознание, – мне ещё жить да жить! Я молодой!

– И я того же мнения, Дмитрий Валерьевич, поверьте! Полностью на вашей стороне.

Незнакомец вскинул руки к груди, болезненно-жёлтой в мерцанье светильника, и Димка, смотревший округлившимися глазами, не увидел на его груди сосочков. Точно, чёрт.

– А может сон? – отчаянно всплыло в воспалённом мозгу, словно круг из глубин сознания бросили. – Проснусь вот с утра, оклемаюсь, Костяну расскажу, Иришке потом, и на заводе пацанам – прям ржака будет, с чертякой на кухне сидел. Димка перевёл дыхание, стало чуть спокойнее. Сердцебиение нормализовалось. Ну а раз сон, и выпить не грех, и закурить, да и за жизнь побазарить с тёмными силами.

– Простите великодушно, Дмитрий Валерьевич, могу я внести поправки в ваш внутренний монолог.

– Не понял, – затупил Дима, – кого внести?

– Простите, перебил ваши размышления. Вы наливайте себе, наливайте, коньячок там остался справа в шкафчике. Левый коньяк, палёный, но пить можно.

Теперь заколбасило гостя, затрясло. Он прокашлялся, оттёр полотенцем лысину. Димке, стало его жаль, ну, чего сидит, дрожит как цуцик. Сходил в спальню, но куда что Иришка положила – не разобрать. Подхватил верблюжье одеяло, в котором ещё мелкого Ваньку выносили на прогулки. Вернувшись, подал одеяло, нашарил бутылку коньяка, хотя и не смог вспомнить, как он там оказался. Засвистел чайник и пришлось налить незнакомцу кипятка в здоровенную литровую кружку, из которой Димка любил смаковать по утрам цикорий, и кинуть в неё пакетик цейлонского.

– Что ты… вы там про поправки говорили?

Диме захотелось стать вежливым. Да кто знает, какой расклад получится? Может, это сюжет уже на том свете закручивается, просто декорации не сменили. Мысли в предвкушении коньяка понеслись вскачь, отслеживать их, а тем более притормаживать Димка не успевал.

– Благодарствую.

Человек без сосочков завернулся в одеяло, прокашлялся, вытер влажные губы, обхватил кружку руками, торчащими, словно у кузнечика, и улыбнулся.

– Горячий.

«Надо думать, – хмыкнул Димка, – кипяток! Да вам, чертям, поди, пофиг. Он плеснул коньяка в гранёный стакан, глубоко выдохнул, зажмурился и выдул тёмную жидкость залпом. Стукнул стаканом по столу так, что подпрыгнула солонка у стены.

– Хорошо пошла. Рассказывай… те.

Взял с холодильника сигареты. Прикурил. Незнакомец прихлёбывал чай и не отрываясь, смотрел на Димку.

– Про поправки. Могу порадовать и огорчить вас, Дмитрий Валерьевич.

– Давай без отчества. Что я, профессор какой, ты меня Валерьевичем зовёшь? Дима я.

В голове расползлось тепло, тело размякло, страхи выцветали, словно краски на солнце, ситуация казалась совершенно фантазийной, придуманной. «Сплю, – однозначно решил Димка, втягивая полные лёгкие «Мальборо», – прикольно».

И дым потянулся к потолку колечками. Захорошело. Дима улыбнулся, никаких запретов во сне, никаких границ.

– Давай, чертяка, пофиг во сне-то, расстраивай.

Человек вскинул яркие, словно серебро в зрачки залили, глаза, стукнул зубами о края кружки, заулыбался в ответ.

– Вы, Дмитрий, заблуждаетесь. Не чертяка я, не бес и прочая нечисть. Я – Защитник ваш. Ангел.

– Да ладно! – выдохнул Димка. Всплыли в памяти сказки Андерсена, что читала тётка в детстве – там и про ангелов было. А ещё был улётный и смешной мультик «Все псы попадают в Рай», потом сверкнул в мозгу крыльями Киану Ривз из фильма «Константин». Но этот голый-лысый больше походил на Траволту из фильма «Майкл», правда, телосложением пожиже.

– Интересный коленкор, – прошептал Дима. Пространство набрало яркость и чёткость, острее выделились детали, тени, углы, очертания, будто что в глазах подкрутили.

– Ангелы вроде не такие. Они… это… с крыльями, типа.

– Ангелы разные. Кстати, если захочешь, могу предоставить кучу интереснейшего материала – докторскую защитите.

– Кого защищу?

– Забудьте, – сказал Ангел, – разные мы, ангелы, а крылья в зале оставил, где сыночек ваш спал.

Димка понял, обо что споткнулся – а думал, веник какой. Значит, ангел, гость небесный, а что они вчера там пили с Костяном, убойного такого? Да вроде немного и выпили, всё как обычно. Водки да пивасика сверху.

«А если и вправду умер, что тогда?» – и курить Димке расхотелось.

Ангел закашлял в полотенце, гулко, с надрывом.

– Заболел, что ли? – удивился Димка, – дохаешь, как из бочки. Ангелы разве болеют?

Человек отдышался, глотнул чаю.

– Заболели вы, Дмитрий. Коронавирусом – слыхали про такой? Подарок от китайских товарищей. Они собирали оборудование на заводе, пятеро из них заражены. Вы подхватили вирус от мастера наладки Джиангура, он из провинции Хубей, а это эпицентр заражения.

Димка молчал. Прикрыл ладонью рот на всякий случай. Потухшая сигарета воняла, и он бросил её в ведро. Вот это разворот.

Мастера Димка помнил – тот злой китаец с крысиным лицом, неопределённого возраста, сосредоточенный, жёсткий, всё показывал настройки 3-D принтера. Ругался и чихал, Димка ещё подумал – аллергия на пыль, а оно вон как. Когда Петрович принёс «заливное», так они называли пятилитровую бутыль из-под воды «Шишкин лес», наполненную водкой, китайцы обрадовались, и старший пить не отказался, послушно подставлял стаканчик, оголял в улыбке жёлтые прокуренные зубы, что делало его лицо более выразительным и неприятным одновременно.

– Джиангур умрёт завтра. У вас и ещё четверых тяжёлая форма, переходящая в двухстороннюю пневмонию с поражением лёгких на 95 процентов. Без шансов.

Димка застыл. Улетучился алкоголь. Господи, как вовремя они поругались с Иришкой, хоть не заразит, Бог отвёл.

Лицо Ангела погрустнело, словно дымкой накрыло. Он отставил кружку.

– По правде говоря, вы должны умереть.

«Гад, – выругался Димка, – я ведь сразу понял – кранты, чего тянуть кота за причинное место, так бы и говорил. Жаль вот, в Египет не съездил, ни рыбок, ни пирамид не увидал. И чем занимался двадцать восемь лет – а ведь чудо света, говорят!». Стало жалко непрожитой жизни.

– И вы умрёте, конечно, как и другие люди, но не от этой заразы. Эту заберу я. А у вас предназначение – миссия, можно сказать. Серьёзная, кстати. Моя задача – довести вас до неё в целости и сохранности.

– У меня? Миссия? Я тебе что – Том Круз, что ли?

Более абсурдного суждения в свой адрес, Димка в жизни не слышал. Нет, ну Иришка – любительница вынести мозг: про долг кормильца, защитника, воспитание сына – и как-то подзабывала про долг супружеский. Но это всё было не то.

Миссия, бог ты мой, смешно! Димка посмотрел зачем-то на ладони, сжал и разжал кулаки, тонкие вены разбежались веером, грязные ногти, запиленные до подушечек, мозоль на мизинце, откуда – непонятно, узкие кисти. Ну, какой из него герой? Даже в армии не служил.

– Хватит прикалываться, миссия – комиссия… Лучше скажи, сколько осталось или уже бесполезно спрашивать?

– Ну, вам жить да жить, Дмитрий. До субботы – так точно, дальше – пока туманно. И зря вы так недоверчиво о предназначении. Я столько лет вас берег как зеницу ока. Обидно, знаете. Даже странно, что не замечали.

«Как зеницу…», – задумался Дима и воспоминания выстроились в образы, закрутились – так кинопроектор прокручивает старую, дрожащую, местами в пятнах, плёнку, где то появляется, то выпадает звук.

Осенний лес, поваленные деревья раскорячились сухими ветвями по земле, мохнатые ели ракетами рвутся в небо, глубокий овраг с ниткой ручья внизу, и он на влажном бревне. Всхлипывает ветер в верхушках. Димка дрожит от страха и голода. Ему шесть. Тот поход за грибами едва не окончился трагедией, но спасла собака. Угольно-чёрная, со сбившейся шерстью, из широкой пасти торчит розовый, чуть влажный и тёплый язык. Выскочила из бурелома, лизнула руку, вывела на дорогу и пропала.

–Тогда в лесу, чёрный пёс? Хочешь сказать – это был ты?

– Конечно. – Ангел улыбнулся. – Собака – друг человека, веками проверенный ход.

– А ещё?

– Вспоминай.

Так, так, так…. Две тысячи двенадцатый. Ялта, июль, жара. Он с пацанами снимал квартиру на Щорса, в трёх шагах от домика Чехова. С утра парит, на термометре за тридцатку, и они уже закинули ящик пива в багажник видавшей виды копейки. Собрались на дикий пляж в Симеиз, через перевал, по узкому серпантину. Разгорячённые, радостные, счастливые лица. Им по двадцать – и вся жизнь впереди. Димка не может найти бумажник, там доки на машину, права, немного денег. Возможно, выронил в кафешке на набережной, а могли и украсть. Пацаны недовольны, лица наполнены презрением. Димка расстроен. Идея с пляжем провалена, он виноват. Они почапали к морю пешком, обгорели, устали как черти. К удивлению, бумажник нашёлся вечером, среди вороха обуви. В новостях хмурый диктор выдал про камнепад на перевале, жуткую аварию, жертвы.

– Ялта, 2012, ты спрятал документы.

– Заметь, как профессионально, разом – спас четверых.

– А ещё?

Интересно. Димка увлёкся. Плёнка воспоминаний прыгала, местами рвалась, притормаживала.

Баба, голосящая что пожарная машина из окна пятиэтажки в момент, когда Димка поджигал столитровую бочку из-под краски.

Колченогий старик воткнул палку в спицы его велосипеда на светофоре.

Неприветливый прохожий вынырнул из-за угла и выбил шприц из Димкиной руки, накатил оплеуху и разогнал сотоварищей.

Жирный кот, что сиганул с дерева на бутыль первача, купленного на полустанке у старухи, разлил драгоценную жидкость и поломал тем самым упоительный вечер знакомства с деревенскими феями.

Димка заёрзал. Круто! Ангел истории показывает прям как в кино, сам бы и не вспомнил! Димка прошёл в комнату, натянул штаны. Подумал, неприлично перед посланцем небес – в труселях рассиживать.

«Интересное дело, – размышлял Димка, влезая в футболку, – ведь по сути я и не болел особо, ни в детстве, ни в школе. Покашляю, бывало, ну, максимум, тридцать семь, а в классе – карантин, грипп и всё такое. Или родители зимой – в лёжку, с температурой под сорок, а я – в аптеку для них, чай с малиной таскаю. Ни одна ангина не брала. И руки-ноги не ломал, и от всех видов спорта подальше держался. Не любил.

– У тебя имя-то есть, Ангел?

– Много: защитник, хранитель, заступник, вестник, если хочешь.

– Вестник – это звучит. А что, говоришь, про миссию – где, когда?

– Расстрою вас, Дмитрий, этого мне знать – не дано. Как вы, люди, выражаетесь – не тот уровень доступа.

– Как? Умри, не знаю, за что? Ну, хорошо, когда хоть?

– С этим проще, когда меня не станет. Думаю, скоро.

– Твою же дивизию…

Дима взъерошил пятернёй волосы, вспомнил на картинке пирамиды. Умирать как-то не хотелось. Совсем. Не, миссия-комиссия – не его дело, ошибка это, однозначно. С какого перепугу – он герой? Неинтересно это, и неправильно. Можно, он не будет героем, а так поживёт – без приключений.

– Отдайте, на хрен, эту миссию другому! Я, типа, занят. С сыном, вон, в кино надо.

– Вспомнил, – улыбнулся вестник, – не могу ничего изменить Дмитрий.

– Ну, странно, согласись, – вот чем я заслужил эту миссию? Слово-то книжное. Я чел простой, работяга-инженер, алкоголик по совместительству. Ни машины, ни денег, даже квартирой семью не обеспечил. Без матери рос, без отца, и не Супермен какой-то там, не шпион. Вот что во мне геройского, что ты болезнь мою на себя взял, за какие-такие заслуги? Сверху приказ? У меня ни одного доброго дела за душой, не считая подбитого глаза в школе за Иришку. А недобрых – этим самым местом ешь: кошек, вот, не любил в детстве, мучил, даже за хвосты таскал, собак боялся, палкой гонял, которые гавкали. Бухал в текущей реальности. Жену обманывал, с зарплаты меньше отдавал, чтобы рот не разевала на разную фигню. С сыном, вот. В Египте не был, хотя и мог бы разок, да зажал. Да, ещё вот траву курил пару раз. Посмотри, ничего приличного, серость! Хватит для самоотвода?

– Это нормально, Дим, – перебил Ангел, – обычные дела. Для Господа, пойми, нет дел хороших или плохих, понимаешь? Нет человека плохого или хорошего. Всё гораздо проще. Там, где вы видите плохое, вы и квалифицируете это как плохое, так ведь? Но для Господа вы все – дети любимые, и все хорошие. А вот истина души – она только в час испытанья проявляется, так и не каждому дано испытанье.

– Да ты гонишь? Где-то я это уже слышал, как это, все любимые? Если преступник украл чего или убил, он дитя любимое? Что за хрень!

– Не суди, Дим. По-разному происходит, – захрипел, кашляя Ангел, – бывает, с ног на голову – и вчерашний убийца кается, к другим грешникам тянется с молитвой, с помощью. Вот ты молитвы знаешь?

– Да ну тебя…

Не любил Димка такие разговоры, слишком уж мудрёные слова и мысли – пафосные, что ли.

Но сидели тогда долго. Ангел чего-то доказывал, Димка поначалу внимал-понимал, даже огрызался, когда не нравилось, потом понял, что поблажек не выпросить и интерес потерял. Сначала позёвывал, хлопал глазами – и отрубился под утро, незаметно, прям за столом.

Проснувшись, Дима выпил воды, посмотрел на искрившее в окне солнце, скукоженных воробьёв на ветке, подумал, какой же снился бред, ангелы-демоны, миссии-комиссии, и поплёлся в спальню, досыпать.

Голый-лысый защитник скрючился на детском диванчике, укутавшись коротким мохнатым одеялом, закинув бледные, без единого волоска, ноги на подлокотник. В углу, аккуратно прислонённые к стене, стояли крылья. Димка не удержался и потрогал: белые мягкие перья. Сравнить было не с чем, разве что похожи на птичьи.

Димка смотрел на розовые пятки, крылья, и совершенно не понимал, что с этим со всем делать.

Дни полетели подобно скоростному поезду, когда глазеешь вдаль и пейзажи хороши: поля, перелески, дороги петляют. Раздольно взгляду, но чуть ближе – и теряются детали, пролетают столбы да деревеньки, да лес зелёной полосой.

Вот и сейчас уносились вдаль удивлённые пересуды в цеху про него, единственного не подцепившего заразы. Китаец Джиангур и Петрович ушли на небеса, бригада хрипела на ИВЛ-ах в местной больнице. У Димки взяли тест, вкололи чего-то на всякий случай и отправили домой – отсидеться.

Где-то в стороне осталась семья, словно сошла на ночном полустанке, а Димку не разбудили, и теперь он вынужден ехать чёрт знает куда, один в грохочущем вагоне. Трубку жена не брала, и он написал, что, якобы, приболел и пусть они пока не суются, и он даст отмашку – когда. В ответ пришло короткое «поправляйся», и это его успокоило.

Истончалась в сумраке вечеров жизнь небесного гостя. Защитник таял на глазах, кожа, казалось, выдавала свечение, особенно заметное в темноте, но сколько Димка не всматривался, не видел ни перекрученных жил, ни вен, ни желтизны и мешков под глазами, что типичны при тяжёлой болезни. Ангел больше лежал, днём слабо улыбался в окно воробьям и солнцу, ночью бесконечно кашлял мокротой и хрипел. Даже чаю совсем не пил, только горячую воду. И Димка, слушая в темноте булькающее дыхание, сжимался от мысли, что весь этот кошмар предназначался ему. И он пробирался в комнату, где метался в поту Защитник, обтирал горячий лоб, поправлял спадающее одеяло и предлагал вызвать врача, накупить таблеток, а может, микстур каких, горчичники поставить или вовсе пригласить священника, ну, типа, сфера – Божья, вдруг да поможет. Ангел отхаркивал мокроту в полотенце, умолял, в свою очередь, не смешить, потому что смеяться больно. Тогда Дима притащил раскладушку, отыскал пару одеял, и Ангел, устроившись полулёжа, вспоминал Димкино детство, описывал забытые курьёзы студенческих лет, но упорно отмалчивался о намеченной цели. Голос небесного Вестника становился с каждым днём тише, будто убирали громкость из его оболочки там, наверху, и Димке приходилось вслушиваться.

И лишь снежинки все так же парили в воздухе, оседая на серый апрельский снег.

К вечеру среды Димка, измученный размышлениями о нереальности происходящего, о неотвратимости неизвестной, и от этого страшной миссии, решился рассказать историю Косте: позвать товарища на чашку чая, ну, или чарку водки, заодно посмотреть на реакцию Ангела. Шёпот накрыл Димку в узком коридорчике, когда уже влез в видавший виды пуховик и, придерживая хлипкую дверь, пытался неслышно выскользнуть в промозглый вечер.

– Подожди до пятницы, Дим, прошу.

Димка заглянул в комнату, лампа торшера с трудом перебивала свечение фигуры на раскладушке. Ангел чуть отбросил одеяло, приподнялся, и Димка видел, насколько трудно ему далось это движение.

– Только до пятницы.

– Да не вопрос, – согласился Димка и посмотрел зачарованно на святящуюся фигуру, хоть на видео снимай.

И ночью, втихую, снял разметавшегося во сне гостя на телефон. И видео сделал. Заперся в туалете и таращился до рези в глазах в снимки с одеялом на пустой раскладушке.

Вот так— послушает Костян мою болтовню, посмотрит фотки и вызовет скорую, подумал Дима, из психиатрической. Однозначно.

Ангел ушёл в пятницу, на рассвете.

Димка проснулся с ощущением тоски, словно потерялся навсегда в том густом ельнике из далёкого детства и никто никогда не отыщет его и не покажет дорогу.

Вскочил, вбежал в комнату, где контуры тонкого свечения плавно перетекали с раскладушки в первые солнечные лучи, бившие в окно.

Он не мог сдержаться – казалось, сходит с ума, плакал, размазывая слёзы по-детски, зажатыми кулаками.

– Не уходи, чувак, прорвёмся, – и Димка шмыгал носом, и думал, ну не идиот ли он, стоит тут в трусах над пустой раскладушкой, пускает сопли, и хорошо, никто не видит.

Нет, не идиот, всё было наяву.

– Не уходи…

***

Димка держал гладкую руку Ангела, ощущая, как радость наполняет тело, волнами, с головой, и волосы словно наэлектризованы, и запах озона, которым не мог надышаться, и так, наверно, благоухает счастье – свежестью летнего дня.

И тот, второй аромат, неуловимый, явно из детства, запах мамы. Бог ты мой, конечно, аромат ржаного хлеба, ванили, какой-то пряности. Он знал, что мать когда-то работала кондитером, рассказывали. Никто не мог объяснить, почему она отказалась от младенца и никогда не интересовалась им.

– Я вспомнил, – зашептал Дима, будто кто подслушивал, – и ты жив, блин, это же классно! Значит, вы, ангелы, не умираете. А я, чувак, я…

Димка запнулся. Голос его просел, словно вылилась радость. Отпустил гладкую руку защитника. Только сейчас Димка понял, что умер – он сам. По-настоящему.

– Я знаю, Дим. Ты поступил правильно. Миссия, как сказал бы Том Круз, выполнена.

– Ну, хоть намекни, охранитель, я же не в курсе до сих пор, в чём миссия-комиссия…

– А ты подумай. Ты же при мне, научился размышлять, не так ли?

За два дня до…

Костя припёрся в пятницу под вечер. Дима никого не ждал, убрал ненужную раскладушку, скрутил в тугой тюк шерстяные одеяла. Присел в кресло, включил телек и тянул пиво. Грустил по лысому защитнику, вспоминал жену с Ванькой. В общем, заливал алкашкой одиночество – способ проверенный, не сказать, что действенный.

За окном лепил мокрый снежок. Встревоженная дикторша с экрана пережёвывала в очередной раз про пандемию, отмену рейсов, закрытие границ, про господдержку и прочую чепуху. Дима терпеливо ждал окончания трёпа и продолжения боевика. Настроение было ни к чёрту.

Костя, скинул пуховик, сапоги, прошёл в комнату и бухнулся в кресло. Мебель всхлипнула под ста двадцатью килограммами живого веса. Дима повёл носом – духан от товарища исходил странный. Так воняет слесарь, пролежавший день под машиной: смесь бензина, масла и пота. Костян же кашеварил старшим поваром при гостинице «Сибирские огни».

– Весь день, друг, запара: шашлыки, форель, свинина – делегация за делегацией, пофиг карантины, запреты. У власти свои законы, ты ж понимаешь. Устал как чёрт, давай завтра на рыбалку, а? Выпить есть, кстати?

На озеро в тридцати километрах от города они выбирались частенько. Бросали дела, укатывали спозаранку, чтобы возвратиться в ночи максимально счастливыми, с широкобокими серебристыми лещами и зубастыми щуками, пахнувшими тиной.

Как вариант, подумал Дима, – рыбалка. Встряхнутся, забыть всё к чёрту и точка. Морозы не спадали, лёд с метр, наверно, не меньше.

Пока наливал Костяну остатки коньяка, успел прошерстить погоду в интернете, Gismeteo пообещали минус три и солнце.

– Ждёшь кого в гости? – заржал из комнаты Костян, – Куда одеяла приготовил?

– Тёще передать надо, – брякнул Дима первое, что пришло на ум, не размазывать же про ангела.

Запахи. Остались в голове запахи. Несовпадающие, от Костяна. И максимум, о чём подумалось в тот момент, что не миновать поломки Костиной машины, и тут, главное, чтобы не после поворота на Слепое озеро, где три км через поле.

Хотя, чтобы сломался «Паджерик» Костяна, пусть и старенький, – представлялось с трудом.

– Кость, скажи, ты о предназначение жизненном задумывался? – крикнул Димка с кухни, и сам не понял, зачем спросил.

Взвыло кресло, в кухонный проём вывалился удивлённый Костя.

– Не понял, Димон, чё спросил?

– Ну, ты вот думал, о миссии человека на земле, ну, типа, зачем мы живём? – начал петлять Димка, понимая, что залезает в болото.

– Ты чего тут, курил без меня, а? Нет, правда, колись, свежая трава? Осталось хоть? Может, эти заходили, как их, Адвентисты Судного дня?

«Зря спросил, – расстроился Димка, – забыли Костян. Травы нет. Рыбалка так рыбалка».

Посидели ещё. После шестой банки пива рассосались тревоги, вся неделя выглядела несуразной фантасмагорией.

– Стартуем в восемь.

– Лады, – кивнул Костян, – пропуск не забудь оформить.

К десяти утра прибыли на место. Солнце спешно поедало снег на льду широченного озера. Ветер игрался с голыми кустами. Быстренько пробурили лунки, присели на стульчики, закурили, закинули мормышки.

Тарахтенье моторов они услышали издали и насторожились, рыба не любила шума. Два снегохода выскочили из леса и понеслись по запорошенному льду. Дима видел, как клюнул носом первый, выбрасывая снопы брызг, послышались крики, следом завалился второй.

Они с Костяном бросились к полынье одновременно.

– Идиоты…

Метров сто бежали молча. Дима никак не мог расстегнуть куртку, заело молнию. Две руки вскидывались над водой, пропадали, обламывая тонкий лёд. Снегоход зацепился багажником, чернел дермантином седушки, за неё держался мальчик лет десяти. Пятна бензина и масла заполнили полынью. Человек в шлеме в истерике ломал кромку, пытаясь вползти на лёд. Метра за три, Костя бухнулся на живот и отклячив задницу, тянулся к воде. Дима не рассчитал, пробежал ещё пару шагов и лёд под ним провалился. Волной сдёрнуло технику и вместе с мальчиком потянуло вниз. Визг его разрывал перепонки.

Холод ошеломил Диму, воняло бензином, в рот плеснуло маслянистой водой. Вот тебе и запахи – и он разодрал наконец молнию, выскользнул из набухшей куртки и нырнул. Вода оказалась чистой, даже красивой. Под коркой льда бесновались пузырьки, кувыркался, уходя в глубину, снегоход и фара ещё моргала, словно подавала сигналы SOS. Мальчика он увидел сразу, дёрнул за волосы, потащил верх, вдохнул уже на поверхности и начал толкать худое тело на лёд. Костя вытащил человека в шлеме, увидел мальчика, подхватил, потянул на себя. Спасённый мужик, полез было помогать, и Дима заорал, злобно, грозно, с надрывом.

– Замри, твою дивизию… Нельзя.

Край полыньи затрещал, и неуклюжий, похожий на Винни-Пуха, в плотном пятнистом бушлате, Костя с головой нырнул в воду. Мальчика из последних сил подхватил Дима. Ноги одеревенели, тело одеревенело, мысли одеревенели. «Кретин!» – ругал Димка мужика и толкнул к краю мальчишку. Тот всхлипывал, медленно загребая руками. Замёрз малец, подумал Димка и толкнул снова и снова. Силы кончались.

Костя тюленем крошил лёд, взбирался грудью, проваливался, рычал и карабкался снова. Мужик с перекошенным лицом, полз к мальчишке, протянув руку, и Дима отметил его прыгающие губы в попытке что-то сказать, рассмотрел свои посиневшие пальцы, ногти с тонкими струйками крови, разглядел Костю, закинувшего ноги на шершавую поверхность и шумно хватающего воздух.

Тело Димы вздрогнуло. «Миссия-комиссия… Эх, сука, как быстро!» – он попытался улыбнуться – солнцу, жене, сыну. Блин, и в Египет не слетали. Значит, потом, в другой жизни». Холод пропал, пахнуло свежестью и сыростью воды.

***

Ангел улыбнулся. Дима не понял, что прикольного – утонуть из-за дураков на снегоходах. Ладно бы, выполнял спецзадание – монтировал, например, секретный объект во льдах Баренцева моря и тут вспарывает торос вражеская подлодка, их топит. Ну, куда ни шло, сын бы гордился, а так…

Где папка? Рыбу в озеро кормит. Утонул по глупости. Рыбак, блин.

– Ты что Дим, – всплеснул руками Ангел, – и думать так не смей, ты жизни спас, ты…

Он запнулся.

– Ну, давай, охранитель, блин, сейчас можно. За кого я там воды нахлебался, а?

Ангел смутился, развёл руками.

– И сейчас не могу сказать, Дим, не обессудь.

– Ну и хрен с тобой, – разговаривать Димке расхотелось, – давай открывай дверь, куда там – в рай, в ад.

И вдруг подумалось.

– А давай на другую планету, другие есть у вас? Иная галактика, может? Куда нас после смерти перемещают?

– Мальчик не развяжет глобальную войну на Земле, это всё, что могу сказать. Но главное, Дим – это ты сам.

Ангел толкнул дверь в темноту.

– Передаю тебя дальше, Дим. До встречи!

– Спасибо, защитник, спасибо, – кивнул Димка и на автомате шагнул. Сзади щёлкнуло, его поглотил мрак. Он уловил прохладу водоёма, но не слышал ни звука, ни шороха, ни всплеска. Опять тишина. Постоял, ощутил, что сжимает в ладони бумажку.

– Эй, кто-нибудь есть? – крикнул Дима и развернулся к двери, ладонь провалилась в пустоту.

Вспыхнувший неон ослепил. Дима прикрыл глаза. Три арки зависли над водой белыми линиями. Пробегала, помигивая зелёным, стрелка. Туман окутал дальний берег, если он там был, конечно.

На плечо легла рука, хотя Димка мог поклясться: только что сзади никого не было.

– Будьте любезны, молодой человек, билет предъявите.

Голос басовитый, спокойный, так говорят очень уверенные в себе люди.

– Какой билет, – развернулся Дима.

Старичка Дима сразу узнал: небольшого росточка, седой, с проплешиной на лбу, в толстых роговых очках и бородка колышком. На заводской проходной он сидел в стеклянной будке, которую Петрович «стаканом» называл. Дотошный старикан, въедливый – опоздаешь на пять минут, все соки выпьет, пока впустит, а здесь что делает, не ясно. Преставился, наверно, по старости и работа на небесах по профилю нашлась. Имени его Дима не знал, хотел уже пошутить, да осекся, протянул бумаженцию, видать, здесь своя пропускная система.

– Едва не опоздали, Дмитрий, – покачал головой старикан, – но молодца, справились.

Он забрал бумажку, сунул под сканер, что держал в руках, и Дима разглядел его длинный, до пят балахон и жёсткий, цепкий взгляд темных глаз. Сканер загорелся зеленым.

– Отличный поступок. Засчитан. Разрешено вернуться, – старик помолчал, сканером указал на святящиеся арки.

– На тот берег вам, Дмитрий Валерьевич.

И Димка пошёл, не спрашивая более ни слова, без оглядки. Ему казалось, в густоте тумана он видит Иришку, рыдающую в пустой спальне, молчаливого Ваньку с билетом в кино, постаревшую мать, хотя и не видел её ни разу, но то, что она – подсказывало сердце: лицо в сетке мелких морщин, растрёпанные волосы, бледные скулы, выцветшие глаза, в руках каравай хлеба. Сердце Димки запело от счастья. За спиной Ваньки мелькнула знакомая лысая голова.

***

Дима почувствовал толчки в грудину, чьи-то губы прилипли к его губам, вдувая тёплый воздух, снова толчки. Внутри булькнуло, он вздохнул, зашёлся в кашле. Тело перевернули, из горла и носа пошла вода, и Костин голос разнёс в клочья воздух…

– Димка! Живой! Живо-о-ой!

«Где ты, где ты, отчий дом?

Гревший спину под бугром?

Синий, синий мой цветок,

Неприхоженный песок.

Где ты, где ты, отчий дом?»

Сергей Есенин

Зам нашего трехвездного генерала по МТО (материально-техническому обеспечению) тоже был генерал, но …однозвездный. В общем, это понятно, так как не годится «тыловым крысам» много звезд на погонах носить – несправедливо это по отношению к боевым ребятам, которые под свистом пуль и служат, и теплый чай пьют, а еще от горячих осколков периодически уворачиваются, причем не всегда удачно. А это вам уже не чай…

Тем не менее, зам. по МТО тоже был из боевых и под пулями поползал вдоволь, поэтому на закате карьеры имея тихую тупиковую и скучную должность – главный по портянкам и тушенке, – среди сведущих пользовался заслуженным авторитетом за некогда славное прошлое.

Ввиду того, что служба Родине выжимает служивого весьма беспощадно, то зам по МТО имел пару серьезных ранений и кучу не менее серьезных болячек – хроническую гипертонию и махровую подагру, например.

Гипертония – рекордсмен по смертности во всем мире, а подагра – вообще гнусное заболевание, вызывающее нестерпимые боли в суставах, особенно нижних конечностей. Поэтому некогда боевой офицер Завгозин, каждое утро на морально-волевых качествах доходил от персонального автомобиля до недр огромного кабинета в идеально начищенных туфлях, скрипя зубами от мучительных болей. А оставшись наедине с изматывающими страданиями, стаскивал уставную обувь и вставлял распухшие ноги в недра мягких домашних тапочек, в которых и сидел за огромным столом из ценных пород дерева.

Учитывая солидный возраст и последствия контузии, генерал-майор Завгозин периодически забывал переобуваться и частенько рассекал по коридорам нашей цитадели в генеральском кителе и суконных домашних тапочках с меховой опушкой, сопровождаемый понимающими взглядами и тщательно скрытыми улыбками окружающих.

Трехзвездный САМ, будучи деликатным и неочерствевшим человеком, устав постоянно и мягко напоминать своему заму о необходимости соблюдать единообразие в форме одежды, вошел в положение и принял воистину гуманное решение – издал приказ, разрешающий генерал-майору Завгозину носить цивильную одежду на службе – то есть пиджак, брюки, рубашку с галстуком и … любую обувь, включая тапочки.

В результате фигура стареющего зама по тылу, шаркающего в тапочках по ковровым дорожкам бесконечных коридоров, стала весьма привычной в недрах нашей организации. Генеральское звание зама постепенно размазалось на фоне гражданского пиджака. С учетом созвучности фамилии, за спиной генерал-майора Завгозина стали называть просто «завхоз».

Как-то после очередной убыли на заслуженный пенсион сослуживца-соратника, после окончания академии, в наш отдел прибыл новый офицер – капитан… назовем его Ретивый.

Капитан Ретивый закончил профильную академию с красным дипломом и заслужено получил высокое назначение сразу в Главк, да еще и в аппарат САМа, да еще …в Первый отдел.

Головушка закружилась от стремительного взлета у молодого офицера, и капитан приготовился потрясти всех, включая Родину, образцовым несением службы и впечатлить нас, старых ишаков, вселенскими знаниями. А для этого капитан взялся законспектировать все без исключения руководящие документы, необходимые в повседневной службе.

Оно и понятно, наследие академии – переводить бумагу на конспекты и опять же зрительная память, помноженная на мелкую моторику пальцев, дает неплохие результаты в долговременном запоминании больших объемов текста.

А приказов, регламентирующих работу Первого отдела …ой, как много! И знать их надо близко к тексту. Иначе никак, поскольку вольности в трактовании могут завести куда угодно, вплоть до колымского леспромхоза и магаданского тракта с женой-декабристкой.

Приняв в наследие от счастливого пенсионера стол, стул, сейф, печать и кучу телефонов, капитан Ретивый озадачился вопросом «канцелярии» – наличием тетрадей, ручек, карандашей, ластиков и т. д. Получив от нас всего и понемногу, он явно не удовлетворился количествами и объемом оного и, надув губы, нелестно высказался о скудности тылового обеспечения нашей организации.

– Центральный аппарат могли бы снабжать и пощедрее. Тыловые крысы тотально воруют!

Многозначительно переглянувшись, мы включили режим «интенсивного обучения».

– Заявки на канцелярию подаются раз в квартал. А если надо что-то вне графика поставок, обратись к завхозу.

Капитан заглотил наживку по самые гланды, словно голодная щука блесну.

– А где этого завхоза найти?

Я доходчиво объясню ему разницу между Первым отделом и складскими обозниками.

– Его просто узнать. Он в гражданке ходит и в тапочках. Лицо багровое…не ошибешься.

– В тапочках?! Вообще,

паркетные шаркуны обалдели! Красномордый?! Хронический алкаш, не иначе! Да еще и гражданская штафирка за МТО отвечает?! Как так?! Где его найти?

– Так бывает, дружище. Он по второму этажу с обеда возвращается примерно в это время – к первому черпаку ходит, чтобы пробу снимать.

– Еще и пробу снимает… самое вкусное…

Дверь хлопнула, капитан Ретивый побежал искать завхоза. Через полчаса вернулся, довольный собой вне рамок скромности и приличия.

Развалившись в кресле, капитан свысока поглядывал на нас, старожилов, и учил текущему раскладу жизни.

– Нашел старикана, выползал из столовой. Я его сразу в оборот – мол, так и так, давай не жмись, в Первом отделе проблемы с поставкой расходной канцелярии. Он там начал натужно стонать и блеять, что снабжение в строгом соответствии с заявками от структурных подразделений, то да се. Но я наехал по-взрослому – Первый отдел и все такое… мне, как вновь назначенному после академии, не хватает бумаги, тетрадей и ручек. Он закивал, просил не повышать голос, но я там его вдоль и поперек… ну, вы понимаете. Пьянь краснорожая сказала через полчаса подойти в 302-й кабинет, он по сусекам порыщет. А как иначе?! Офицер Первого отдела – это уровень!

Кривляясь все текущие полчаса, капитан Ретивый театрально наслаждался своей уникальностью и пробивной хваткой, показывая нам, неудачникам, что с его приходом, тылы вздрогнули и не забалуют.

Мы с жадной надеждой:

– Не опоздаешь? Полчаса прошло!..

Ретивый высокомерно:

– Подождет, не развалится.

Минут через пятнадцать капитан Ретивый вернулся с коробкой из-под бумаги для принтера, битком набитой тетрадями, корректирующей жидкостью, блокнотами, карандашами, гелевыми ручками, ластиками, степлерами, скобами, файликами, папками, стикерами и прочим «бахатством». Его лицо было алебастрово белым, но с красными пятнами. Он молча прошел в кабинет, поставил коробку на стол и сел на краешек кресла.

Молчал капитан очень долго, уставившись расфокусированным взглядов в никуда, а затем тихо спросил:

– Меня уволят… или на Новую землю отправят?

– С чего бы?!

– Открываю дверь в 302-й кабинет, а там приемная размером с футбольное поле и секретарша за «барной стойкой». Я говорю, мол, извините, ошибся дверью. А она: «Нет, не ошиблись, вам тут коробку просили передать». А сама улыбается и глазами на дверь с табличкой показывает… А там «Зам. САМа по МТО генерал-майор Завгозин».

То есть не красномордый завхоз в тапочках а-ля «эпоха застоя», а, так сказать, генерал собственной персоной. И, вполне возможно, что чай этому генералу не только в кабинете пить приходилось.

Мы с притворно-трагическими нотками в голосе спрашиваем:

– И че?!..

– Секретарша спросила, из какого я подразделения. Говорю, Первый отдел. Она просила передать… я даже записал в блокнот: «Пусть эти полудурки больше так не шутят, задолбалась уже коробки с канцелярией собирать каждую неделю».

Пока мы гомерически ржали, ако кони Пржевальского, капитан принял строевую стойку, одернул китель и выдал фразу из почти забытого древнего фильма «Раба любви».

– Вы – звери, господа!

За окном темно. Электричка мчится сквозь обступившие деревья, которые напоминают театральную декорацию. Кажется, что за окном царит полное безмолвие и это земля движется, а не поезд. Так бывает, что во хмелю не человек падает на пол, а пол стремительно поднимается к лицу.

Вот пронесся мимо пешеходный мостик, и электричка вырвалась на простор. Но света не прибавилось. Потом показались башни элеватора. Скоро станция.

По вагону идет чумазый мальчишка лет девяти, и залихватски играет на гармошке. Ему не подают.

Электричка с грохотом затормозила у платформы. Я выбралась из вагона. Ночная свежесть обняла меня, и тут же возникло щемящее чувство дороги и вселенского одиночества. Кроме меня из вагона никто не вышел. Электричка, взвыв, поехала дальше.

Дождавшись, когда последний вагон промчится мимо, я спустилась с платформы.

Темно. Только призрачный, синий свет семафоров. Улица дачного посёлка тоже освещена таинственным светом. Тихо. Даже собаки не лают. И ощущение тайны.

Вот и калитка. Дачу я купила три года назад. К этому времени мой брак категорически рухнул со всеми вытекающими отсюда депрессиями, худобой, боязнью людей, бессонницей и прочими, разрушающими психику эмоциями. Но липкую паутину апатии и комплексов в одночасье смахнула моя первая же ночь в доме, когда блаженный сон внезапно выключился.

«Что-то не так…» – пронеслось в голове.

«Не так» было всё, потому что в комнате обнаружился чужой мужик.

– Разрешите доложить?.. – почти по-военному козырнул бас.

– Вы кто?! – ухнуло с перебоем сердце, и в следующее мгновение рот мой открылся, чтобы заорать.

– Ну, не надо! Не надо кричать, я свой – ваш сосед, зовут меня Петром, —пришелец улыбнулся глазами, убирая от виска руку.

– А как вы сюда попали?

– Так у меня ключи есть, – пояснил он, – Бывший хозяин дал мне их, чтобы приглядывать за домом. Что, собственно, я и делаю. А тут – вы! Симпатичная, кстати… Простите, если напугал.

– Бог простит! Вы же при исполнении, – я уже совсем пришла в себя, – Позвольте мне одеться.

Нестранные странные метаморфозы

…Вообще, видеть бы намного вперёд – не поверить, что с уходом бабушки в апреле 1969 года все наши с ней традиции свои же ближайшие родственники, именно мамаша с моим братишкой Вовиком, попросту развеют, уничтожат нажитый не одним поколением семейный уклад, а наше с ней имущество шаг за шажочком приберут к рукам.

– Я тебе ничего не дам, – отрезала на моё желание взять в Москву кое-что из дорогого мне прошлого maman: бабушка, де, не оставила завещания.

– А совесть есть? – всего лишь спросила я. Вопрос повис в воздухе…

Книги старинные конца XIX – начала XX века из разряда кулинарных, «Лечебникъ» через «ер» и «ять» в названиях и тексте, а с ними – и памятные дарственными надписями сочинения Майн Рида, Жюля Верна, Сеттона Томпсона; Гилберт «Камни его родины», четырёхтомник «Война и мир» с другими произведениями великого писателя-графа; бесценные издания лошадника Куприна, охотника Тургенева, печалинцев Салтыкова-Щедрина, Радищева, Некрасова, собрания сочинений Пушкина, Лермонтова, Есенина, Гашека, Ги де Мопассана…

– Собираю для тебя, Танёк, – говаривала бабушка. – Каждый культурный человек обязан иметь библиотеку значимых книг.

Я читала их, наши с ней книги, в родных Кужерах рано и взахлёб!

Не осталось и дорогих для меня книг, подаренных на дни рождения от родных и сверстников, а также вручённых как спортивные призы на соревнованиях по лыжам и баскетболу, в коих я весьма преуспевала, и наград за отличную учёбу: «Земля Санникова» Обручева, «Витя Малеев в школе и дома» Николая Носова, «На лезвии бритвы» Ефремова, томики Пушкина, Некрасова, толстенный сборник «Пионерский театр» для художественной самодеятельности… Мне от бабушки передалась неизъяснимая любовь к книгам. Бабушка дарила их мне в каждый праздник, выбирая именно на мой вкус – особенно о лошадях и других животных, а также книжные новинки детской, юношеской и школьной литературы типа: книжки-раскладушки, загадки, модели-конструкторы или «Занимательная математика» Перельмана, «Занимательная физика» и т. п.

Я даже помню ощущения радости и чего-то незнакомо-необъятного в моменты получения этих подарков. Книги были не только интересными и полезными; в раннем детстве они впечатляли также оригинальностью форм: книжка-вертушка (с вращающимся по тексту кружком типа астрономических календарей), книжка-гармошка, книжка-ширма, книжка-забава, книжка-поделка, книжка-панорама, книжка-фигура, книжка-раскраска, книжка-игра… В правом верхнем углу форзаца либо титульного листа каждой книги бабушка своей рукой надписывала, чей это экземпляр: «Паршиной М. А.» либо «Ливановой Тани», так что не перепутаешь… Чудом таковая сохранилась у меня – одна из любимейших книжек детства: В. Чаплина. «Четвероногие друзья». Крымиздат. Симферополь, 1954 (трогательный рассказ Веры Чаплиной «Чубарка» о приключениях лошади в дружбе с маленькой девочкой, я брала читать и перечитывать в поселковой библиотеке)

Как в воду канули и мой спортивный инвентарь: подаренные отцом беговые лыжи с ботинками, коньки «гаги» на ботинках – моя гордость на льду Кужерского озера, и бабушкин дар – дамский чудо-велосипед нежно-изумрудного цвета, а также любимые игрушки, личные вещи. Не говоря уж – о ювелирных ценностях бабушки, семейном серебре, старинных настенных часах «Paris» с чарующим боем и римскими цифрами. Как своих ушей не увидела больше резной столовой «горки», то есть вместительного сервизного шкафа со стеклянными дверцей и боками, ручной и ножной швейных машинок «Zinger»: на ножной я «рулила» дошколёнком и устраивала внутри свой личный уютненький домик, на ручной училась шить – от носовых платочков и простынок с наволочками вплоть до пижам и лёгких платьиц себе, халатов для бабушки и её младшей сестры тёти Ксаны. «Ушли» даже наши фотоальбомы, а также бабушкины правительственные награды, мои Почётные грамоты «За отличную учёбу и примерное поведение» за все 11 школьных лет и аккуратно заполненные дневники, дорогие мне письма – бабушке и в мой адрес, вся хранимая ею переписка… То есть весь архив – с концами!!! И вряд ли он сохранён хотя бы частично. Антиквариат, наверняка, продан – в угоду видимым даже моими, сквозь розовые очки, глазами купеческим братцевым замашкам, с годами крепнувшим.

На любви и обожании стоит моя тоска по потерянным, вернее – присвоенным моим братцем книгам. Не из меркантильности, а – по любви и блаженному состоянию обладания, при прочной уверенности в будущем в связи с неразделимостью с прекрасным былым, грущу по окружавшим нас с бабушкой предметам.

Впрочем, со временем у нас с дочкой всё как бы «образовалось» сторонним ходом. Поразительно, но какими-то неведомыми путями и каналами идёт восстановление утраченного. Библиотеку вновь собрала обширную, интересную и преимущественно тех же авторов. Или: часы старинные вернулись в 2000-х аж в двух вариантах. Пришли и густо-коричневая, цвета горького шоколада, горка резная – воплощённая в раме зеркала, а также нескольких раритетных буфетов. Причём – от дарителей, нередко совершенно не знакомых нам людей, которые прекрасно знают цену антиквариату, однако не могут разместить его в тесных городских квартирках.

Не только прежнее в похожести вернулось, но ещё немало есть и «по новой»! Даже – своя конюшня, лошади. Открыли частный клуб верховой езды «Ногу – в стремя!» и создали домашний музей Конюшего…

И всё же, всё же… О различной формы книгах моего детства с замиранием сердца слушала в мартовском-2018 эфире «Эха Москвы». Ведущий передачи, почти мой ровесник, подчеркнув, как важно человеку для самоутверждения обладать хоть какой-то собственностью, рассказал, как он обожал в детстве свои персональные книжки и что у него все его книги в полной сохранности уже в трёх поколениях – для детей и внуков. Вот что значит – в нормальной семье!

***

А у нас… Пока всё присвоение, то есть наглое прихватизирование кужерского имущества, происходило в течение трёх десятков лет, не верилось, что они – елейные родственники, постоянно «гнездовавшиеся» около меня проездом через столицу или многодневными налётами в ней «по магазинам» – пойдут до конца. Теплилась надежда, что родные мать и брат опомнятся, братец вернёт безразличное ему, но дорожайшее для меня – письма, бумаги, записи, именные книги… Не случилось! Вещизм и корысть возобладали над человеческими, братскими отношениями, скорее ставшими за семь-девять десятилетий для трёх, а то и четырёх поколений паразитарными, потребительскими. Кстати – это заметные, очевидные, типические черты нашего времени конца XX – начала XXI столетия: времени деградации, отчуждения людей, семей. Разве это не грани – острейшие грани – жизненного круга!

В 2000-м окончательно прервались отношения с братом, для которого открылась лазейка в Германию через жену, чья мать на старости лет вышла замуж за бывшего соседа, репатриировавшегося немца…

Четыре года спустя сестра нервически поведала мне, что брат де очень денежки любил и любит, и вообще он никогда и не собирался привезти дорогие для меня атрибуты, сколько я ни просила его об этом. Ольге он, якобы, выдал: «Ничего я ей возить не буду, пусть не просит даже!..».

С женой каждым летом путешествовал из Нижневартовска или Башкирии автомобилем на юга через Москву, с бесчисленными ночёвками у меня. И мне – молчал! Напротив, с каждым его приездом в Серафимовский под Туймазами, по словам сестрицы, будто корова языком слизывала книжные ряды с полок – переправлял в дом жены где-то под Жигулёвском или в Нижневартовск, где жил много лет, при северных надбавках успешно трудясь на спецтехнике нефтепромысла и содержа не работавшую жену и двух сыновей.

***

Мне за московскую жизнь, с осени 1968-го, пришлось по семейным обстоятельствам – то в улучшение квартирных условий, то в связи с разводом – сменить шесть адресов. Это улицы Мишина, Вятская, Башиловская, Онежская, Бескудниковский бульвар и, наконец, с 1984 года, кооперативная квартира в Крылатском на нынешнем Осеннем бульваре. И всюду постоянно появлялись «переночевать» приезжие родственники. Маман же проживала месяцами-годами, хозяйкой распоряжаясь квартирой, в то время как я с дочкой Машей жила как бы на два дома, в основном в Латвии в 1984–1992. Однажды, ближе к 1990-м, мамаша даже заикнулась, а не продам ли я Вове свою московскую квартиру, а сама «свалю» к Балтийскому морю насовсем?

– Не продам! – Решительно объявила, поразмыслив и прикинув, что прекрасное Рижское взморье и бойкая Гауя с янтарными соснами – далеко не всё для меня и дочки. – Да и кто ж ему оформит покупку без московской прописки?!..

Ведь были времена, когда иногороднему купить квартиру в Москве было невозможно. Не то, что теперь – любому «денежному мешочку» – пожалуйста! Московская квартира для нас с Машей не оказалась обузой. Распад страны вывез в числе многих российских граждан и нас из Латвии в конце июня 1992-го. Слава богу, было куда!

***

Дошло до моего ума, лет через 35, и то, как реально объегорила меня «родня» с кужерской квартирой, перевезя бабушку с нашим скарбом в 1967 году из Кужер в посёлок нефтяников Серафимовский. Ведь я тогда студенткой была прописана в общежитии Казанского университета на улице Красные Позиции, но – вре-мен-но. То есть, сохраняла за собой постоянную прописку в Кужерах. Будь с добрыми намерениями, родная мать не умолчала бы об этом дочери. Да только с переездом бабушки меня никто и спрашивать не стал, а сразу заселилась молодая семья инженера Алексеева, жившая за стеной справа от нас, у своей матери тёти Веры Никановой. То, что я оказалась в «подвешенном» состоянии, никого не волновало. А мне, прилично державшейся на конских спинах и витавшей в облаках молодости, такое даже не успело, не могло прийти в голову. Тем более что через год я нежданно-негаданно сделалась москвичкой, крыша над головой не исчезала, проблема жилья «резала» не особенно больно и не остро – только по улучшению жилищных условий. И поняла я лишь под шестьдесят годочков, давно своими силами добившись благополучия и успешности, поняла, будто прозрев, тогдашнюю первую афёру мамаши, наряду с последующими, во всей моей квартирной цепочке и жизненной вообще…

***

Сестра оставалась как бы в тени всех ухищрений, но не в стороне. В детстве, встречаясь, мы дружили, бурно переписывались в студенческие годы и ряд пост-студенческих лет, поверяя учебные дела, сердечные тайны, мечты, воплощение планов… Называли друг дружку именами любимых литературных героев: от изначально пушкинских, то есть, истинных, – до Кати и Даши, старшей и младшей сестёр из трилогии Алексея Толстого «Хождение по мукам». Моё бьющее в глаза счастливое детство вызывало младших сестру и брата проситься у бабушки пожить у неё вместо меня. Младший Вовочка канючил об этом в открытую. Нашёптывание Ольги даже отцу – оказаться на моём месте в доме у бабушки, а меня забрать в Башкирию – я услышала собственными ушами в Кужерах примерно семиклассницей, не замеченная ими в своей комнате. «Вот так гости! Вот так сестрица!» – чуть было не вырвалось у меня.

Насторожилась тогда остро. Ни-ког-да! Особенно видя пап-мамины воспитательные маневры. Она – визгливым криком, он… При непослушании Вовика, младше меня на шесть лет, папаня просто показывал ему раскрытую ладонь, и ребёнок сразу съёживался. Тёмная в понимании этого приёма, я на первый раз удивилась, что же мальчишку так испугало. «А дальше – знаешь!» – грозно подступил к сынишке батя. Рука Вовчика дёрнулась, и пальчики неуверенно образовали кулачок. Также – ладонь папаши, но властно и крепко: сжалась в увесистый кулак. «Правильно. Вот – что будет! Он знает…». Отец козьим меканьем захихикал, а во мне поселились страх и отвращение к нему, усиливаясь при очередных таких воспитательных жестах. Хотя он ко мне, спортсменке, относился замечательно. Но это, наверное, потому что жили на расстоянии и остерегался бабушки.

(продолжение следует)

1. Расскажите, что стало причиной Вашего прихода к занятиям литературным творчеством? Какими были первые опыты?

В школе писал стихи, а в военном училище пробовал прозу в разделе фантастики на развлечение своих сокурсников.

Александр Васильевич Сидоров родился в 1968 г. на задворках империи СССР. Раннее детство прошло в военном городке на авиабазе между самолетами и вертолетами. Детского садика не было, и моими нянями были солдаты и сержанты (кроме шуток). В школу пошел в Свердловске, завершил обучение уже в Перми. В 1988 г. закончил военное авиационное училище с отличием (повесть «Люфтваффельники» как раз об этом), служил под Москвой на авиабазе Чкаловский (сборник «ВВС-войска чудес»). В 1995 г. закончил академию им. Н. Е. Жуковского (сборники «Служим, как умеем» и «Житейские зарисовки»). В 2019 г. закончил службу и перешел в категорию мирных тружеников. Все сюжеты имеют реальную основу, а действующие лица имеют реальных прототипов.

Отец – Сидоров Василий Михайлович умер в 2017 г. Воевал в Афганистане и рассказы «От Михалыча», опубликованные в «Новой газете» и «Независимом военном обозрении» – по его воспоминаниям.

Алексей Борисович Рачунь родился в 1976 г. в городе Кунгуре Пермской области в семье учителей. Окончив в 1996 г. Кунгурский сельскохозяйственный колледж и получив специальность юриста в области сельского хозяйства, некоторое время преподавал в этом же колледже гражданское право. Одновременно учился на юридическом факультете Пермского государственного университета.

Работал сторожем, водителем, грузчиком, экспедитором, трудился на разных должностях на обувных и машиностроительных производствах в Кунгуре и Перми; в силу должностных обязанностей посетил более 300 городов России.

Увлекается туризмом, альпинизмом, играет на гитаре и губной гармонике. Женат, воспитывает сына.

Первые опыты в прозе опубликовал в периодической печати в середине 80-х гг. XX века, но всерьез занялся литературным творчеством лишь в начале нового столетия. В 2012 г. стал лауреатом литературного конкурса имени Каверина за историко-детективный очерк «Зачем Соловки». Публиковался в еженедельнике «Литературная Россия», интернет-газете «Lenta.ru», журналах «Великороссъ» и «Эмигрантская лира».

Живет в Перми.

Олег Сергеевич Гонозов родился в 1956 г. в Ярославле. В 1987 г. окончил Московский государственный институт культуры по специальности режиссер клубных массовых представлений. Работал проводником поездов дальнего следования, электриком, инструктором горкома ВЛКСМ, журналистом.

Дебютировал как поэт в 1974 г. В 1991 г. в Верхне-Волжском книжном издательстве пятитысячным тиражом вышла в свет его первая книга – сборник рассказов «Судьбы на ветру».

С начала 80-х гг. прошлого столетия пишет и публикует рассказы и повести. Проза О. С. Гонозова публиковалась в Ярославле, Москве, русскоязычных изданиях Израиля, Канады, Германии, США – он автор двух десятков книг. В региональных научных коллективных сборниках, журналах и брошюрах был опубликован ряд научно-популярных статей и исследований, принадлежащих перу Олега Сергеевича.

Член Союза российских писателей, в 2001–2004 гг. возглавлял ярославское отделение СРП. Лауреат ряда отечественных и зарубежных литературных конкурсов, член Союза журналистов России, Заслуженный работник культуры РФ.

Живет в Ярославле.

Сусанна Арамаисовна Давидян родилась в Ташкенте в семье выходцев из Армении; в 1976 г. окончила Ташкентский политехнический институт по специальности инженер-строитель. В 1996 г. переехала в Канаду. Окончив в Монреале колледж по специальности «Управление снабжением», в настоящее время работает по специальности в компании, занимающейся выпуском инструментов для «AirBUS». С начала 2000-х гг. сотрудничает с русскоязычными газетами и журналами в Монреале и Торонто.

Литературным творчеством увлекается с юных лет. Рассказы Сусанны Давидян публиковались в Антологии русскоязычных писателей Северной Америки (Москва, 2013), журнале «Южный остров», коллективных сборниках «Нить», изданных в Лондоне, «Армянские мотивы»; она лауреат ряда международных литературных конкурсов, член Союза писателей Северной Америки.

Живет в Монреале.

Андрей Ломовцев – родился в Подмосковье, в стране, которой нет. В период «крушения империи», построил баркас и отчалил в море бизнеса. Учился на психолога. Ночами писал сказки, на лекциях – стихи. Уехал в Индию – искать путь просветления в йоге. Искал долго, с фонариком, в позе лотоса. Нашёл политическую карту мира и биржевой справочник. На всякий случай – научился читать справочник и торговать золотом.  Объехал полмира и нащупал путь в литературу.