Русский литературный журнал «Парус» приглашает любителей отечественной словесности на свои электронные страницы. Академичность, органично сочетающаяся с очарованием художественного слова, — наша особенность и сознательная установка. «Парус» объединяет авторов, живущих в разных уголках России: в Москве, Ярославле, Армавире. Статус издания как «учёно-литературного» (И. С. Аксаков) определяет то, что среди авторов и редколлегии есть представители университетской среды, даже определённой — южно-русской — литературоведческой школы. Рубрики «Паруса» призваны отразить в живых лицах текущий литературный процесс: поэзию и прозу, историю литературы, критику, встречи журнала с разными культурными деятелями, диалог с читателем. В наши планы входят поиск и поддержка новых талантливых прозаиков и поэтов, критиков и литературоведов, историков и философов. Мнение редакции не всегда совпадает с мнениями авторов.
Дорогой читатель!
Наш литературный корабль уверенно берёт философский курс, выверяя его по звёздам. Несмотря на некоторые проявления литературного хулиганства, на борту всё прочее — благочинно, а морской бриз — вольный ветерок странствий и романтики, как ему и положено, днём ориентирован на залитый солнцем берег, а ночью — на темнеющее в философских раздумьях море.
Небесная твердь и суша, ночная прохлада и палящий полуденный зной всё так же контрастны и так же устойчивы в своих основополагающих признаках, уверенно растягиваясь к разным полюсам бытия в самодовлеющем покое.
Воздух чист и наполнен рефлексиями. Только лёгкие «летние снежинки» одуванчика, сдуваемые морским ветром, напоминают о парадоксах этого мира, единстве противоположных стихий и о том, что впереди — неизменная вечность, вмещающая в себя всё вышесказанное, а также — нас с вами.
Звезда горит в моём окне
сквозь полог утреннего света
и тонет вновь за далью, где-то
в рассветной тихой глубине;
сквозь полевую чистоту
плывут неведомые дали,
а в сердце капельки печали
лучей встречают остроту —
и, отступивший стылый мрак
своим сияньем прожигая,
звезда является — другая,
и остаётся только прах,
небесный прах — далёкий свет;
пылай, волнистое круженье!
В твоё, в твоё перерожденье,
в твоё сиянье мир одет.
Порой такая гложет мысль,
что всё бессмысленно и бренно,
но каждый раз, горя нетленно,
свои пути рождает высь;
и звёзды светят — высоко,
и как бы ни было тревожно —
душа легко и осторожно
пьёт лунных бликов молоко;
и, словно крохотный малец,
в душе росток живёт — всё выше,
и вот уже — поля и крыши,
а рядом — Космос и Творец!
Соприкасаясь, пьёт душа
покой своих миров нетленных,
своих неведомых вселенных,
трудясь, приветствуя, верша…
Мой свет, сияние, покой,
летя в крылатом млечном круге
и вознося друг другу руки,
мы продолжаемся строкой,
в которой каждый был из нас
когда-то звуком, полуслогом,
началом, действием, итогом,
создавшим вечности каркас;
а где начало иль исход?..
Я сам пока времён и правил
к своим скитаньям не прибавил:
глубок и долог небосвод!
Не тлеют наши письмена,
навек не исчезают души,
но каждый раз врата — всё уже.
И выше, выше имена.
Стволы осин ещё туги и голы,
едва качает ветер кроны их,
весь мир, как будто двоечник, притих,
шагнув к пустынным окнам старой школы:
в них — тишина, лишь выйдет иногда
к порогу сторож, чтобы сиротливо
курнуть — воронам и котам на диво, —
еще не стар, а борода седа;
вновь над скамейкой пляшет береста
и горьковато-сладкий привкус дыма
плывёт во дворик еле уловимо —
такая нынче выдалась весна:
ни погулять, ни с другом отдохнуть,
ни заглянуть в фойе кинотеатра,
весна сменила легкокрылость кадра
на скуку дней, иной отмерив путь,
путь напряжённый, долгий, не такой,
каким он многим виделся в начале:
«Мир пошумит и, растворив печали,
все беды снимет быстро, как рукой…»
Но нет, весна сегодня не для нас,
листва и мы — во власти небосвода,
законам дань вновь воздаёт Природа,
не торопясь ведя свой пересказ
о днях былых: чума иль тиф брюшной —
на Землю много насылалось мора,
но каждый раз надежда, иль опора,
иль, может быть, какой-то свет иной
спасал землян — и грешных, и святых,
и тех, кто даже жалок и преступен;
к спасенью путь тогда не слишком труден,
когда начал великих и незлых
познаешь суть и, к миру обратив
лицо и душу, воспаришь отныне
среди глупцов, прочь от своей гордыни,
сквозь облака, несущие мотив,
мотив Творца — единственный, один;
пойми, о друг, своё предназначенье!
А я ловлю вечерних звёзд круженье
и слышу гул, весенний гул осин…
Такой апрель: не выходя из дома,
смотрю, как к солнцу тянется трава;
но для меня история знакома:
от мыслей ноет к ночи голова.
…Да, грешен я: переводя Шекспира,
считал, что в прошлом — лютая чума;
теперь моя обычная квартира —
моя защита и моя тюрьма.
Какой-то вирус — что он или кто он?
Мельчайший мир, цепочка РНК,
но без него, наверно, мир не полон —
и не осознан до конца пока.
А каждый миг — наука иль загадка?
Хрупка планета, словно электрон…
Среди страниц лежит моя закладка —
и вечный свет летит со всех сторон!
Забыто бывшее давно —
Но, словно будущее, снится;
И то, что знать нам не дано —
Судьбою нашей воплотится.
Так время замыкает круг
Беспамятства и узнаваний,
А память оказалась вдруг
Наукой встреч и расставаний.
Уже читать не нужно книг,
Уже не нужно рассуждений —
Жизнь собралась в единый миг
Жемчужной россыпью мгновений.
Как это счастье передать?
Стал чудом этот мир привычный,
Куда не бросишь тихий взгляд —
Как ново всё и необычно!
Уже не сон, а ясный взгляд
Предвидит бытие иное;
И сердцу нет пути назад —
Повсюду время неземное.
В кварталах дальних и печальных,
что утром серы и пусты…
Борис Рыжий
Во сне смешались времена,
Душа летит в места родные —
Квартала нашего дома,
Дни детства — встали, как живые.
Как будто вечность на дворе —
Стояла мама молодая,
И в нашей шумной детворе
Я многих лиц уж не узнаю.
Год где-то семьдесят седьмой,
День солнцем залитый, далёкий…
И я заплачу над судьбой,
Проснувшись с болью одинокой.
Жизнь пролетела, словно сон,
Растраченная вся впустую.
В окне светлеет небосклон,
Но не начать мне жизнь иную.
И вдруг так ясно стало мне,
Что день тот длится, длится, длится,
Что я остался в этом дне,
А то, что ныне — мне лишь снится.
Бывают дни… Но нет названья
Минутам тяжести земной,
Когда ничтожны притязанья
Перед безмерной пустотой;
Когда холодная проснется
У сердца страшная тоска,
И жизнь, как птица, встрепенется,
И смерть, как родина, близка;
Когда, как сон, охватит душу
Всепоглощающая мгла,
И жжет, и мучает, и душит,
Пронзая сердце, как игла…
Но лишь отходит помраченье
Мгновений мглы и пустоты —
Сильней охватит вдохновенье
Святой, предвечной Красоты!
Из-за полей, из-за морей
Уже спешит «гиперборей»;
Под белым куполом небес
Притихший обнажился лес.
Постой, зима, повремени,
Еще не настоялись дни
Осенней строгости прозрачной,
Такой томительно-невзрачной,
Размокшей, стынущей земли…
И сладко думать о далеком,
О сокровенном и глубоком,
Когда шумит промозглый ветер
И день напоминает вечер…
Струятся в небе облака,
Как сердца радостные тени —
Жизнь стала сказочно легка,
Как россыпь сладостных мгновений.
Прошел суровый год, как сон,
И жизнь вернулась, словно в детство;
Был год войны, и это он
Оставил нам свое наследство.
Оно не в боли и беде,
Оно в душевном возрожденье!
Такого счастья нет нигде —
Война дарует постиженье.
Струятся в небе облака,
Пришла пора воспоминаний,
И непонятная тоска,
И жажда новых начинаний.
Старинным напевом смиряю набеги ветров,
Пришедшим ко мне, может быть, от Адама и Евы.
Из райского сада… В пустыне ветра — будь здоров! —
И Ева шептать принялась, защищаясь от Божьего гнева.
Молилась и пела — слова, словно вечность, текли,
Стремясь оградить и себя, и Адама, и чрево,
Где жизнь зарождалась.
И ветер утих средь земли,
И слушал Господь, и раздумывал, глядя на древо.
Я чувствую синичьи коготки:
Отважно корм берут они с руки
И прочь уносят. Клювиков работу
Я слышу в первозданной тишине.
Стою, молчу, мне грустно отчего-то.
Увидят ли они меня во сне
Сегодняшнем, и если да, какою?
В ушанке, возле ветхого жилья,
Старухою с протянутой рукою?
А может, только внутреннее «я»
Им ведомо? На землю свет струится,
Преображая налетевший снег.
Погаснет он — и мне пора, и птицам
Спешить к ночлегу, находить ночлег…
Всё такое старое, больное.
Всё такое близкое, родное. —
Дом, крылечко, лодка и скворешня,
И деревня, ставшая нездешней.
Вот взмахнёт крылами — и растает,
А меня печалиться оставит.
Забудь моё имя.
Пускай растворится, как дым.
И голос возьми —
Ни к чему бесполезная песня.
Позволь хоть снежинкой
Кружиться над лугом моим,
Над речкой и полем —
Над всем этим краем безвестным.
Пускай не у моря,
Мне только б смотреть с высоты
На эти дома,
На ушедшие в небыль деревни,
На лес поредевший,
Стоящие насмерть мосты —
Они, как часовни, застыли
В молении древнем.
Позволь мне остаться
На стрелке затерянных рек
Песком или камнем,
Прибрежною белою глиной.
Не дай отступиться,
Когда отступается век
И прадед молчит,
Укоризненно глядя
Мне в спину.
Тянут без всякого волшебства
Родина, поле, клевер…
Словно из Божьего рукава
Птицы летят на север.
Слышишь, как улица ожила? —
Воздух звенит упругий.
Разве хватило бы им тепла
Там, на счастливом юге?
Светлого мира, где ждут гостей —
Вестников белой ночи.
Края — любить, поднимать детей,
Помнить заветы отчие.
Дождь усталую землю качает,
Третью ночь не ложится подряд.
То баюкает, то причитает —
Не идёт его дело на лад.
Чуть затихла — и плачет спросонок.
То ей снится пожар, то ковчег,
То растерзанный взрывом ребёнок,
То вода из отравленных рек.
Засыпай! — Далеко до рассвета.
Лишь бы ты до него дожила.
…Спит земля, зябко кутаясь в лето,
От которого мало тепла.
Ячеи дождя качаются. —
Кто-то вяжет эту сеть.
У меня не получается
Даже ниточку поддеть,
Чтобы выплыть,
Чтобы вынырнуть,
Не запутавшись в траве,
К солнцу, к свету,
К небу синему
На минуту иль на две,
Убежать от этой сырости
Хоть в какой-нибудь Магриб.
Эй, рыбак небесный, смилуйся,
Отпусти на волю рыб!
…За окном привычно хлюпает,
И в Магрибе скоро дождь.
Да куда ты, рыбка глупая,
Из России уплывёшь?..
Пойдём обратно. Холодно и сыро.
Неужто вновь придётся зимовать,
Топить жильё, в несовершенстве мира
Своё несовершенство укрывать?..
А может быть, отложим все печали
И в лес нахлынем с самого утра,
Где листья не совсем ещё опали
И голос только пробуют ветра.
Хотя видны зловещие приметы,
Мне радостно: пока ещё со мной
И яркий куст, и этот полдень светлый,
И муравей на горке травяной.
Сколько лет проживу в ожидании зим,
В ожидании новых утрат?..
Почему не сказал мне: «Давай улетим!»
Отчего не позвал меня, брат?
Травяная рубашка твоя коротка.
Не сумела её доплести.
А у берега плещет крылами река.
Или небо в Господней горсти?
Ранний снег застилает дорогу в поля,
И пора возвращаться домой.
Только чудится мне дальний крик журавля
Между тающим светом и тьмой…
Есть время для ветра и снега,
И горькой последней любви,
Неяркой, как низкое небо;
Как лес, где молчат соловьи,
Пустынной, безлиственной, странной.
Но вдруг из-за каменных туч
Пробился, блеснув над поляной,
Случайный рассеянный луч.
Глядишь в осветлённые дали,
И сердце плывёт, как река.
Для поздней любви и печали,
Быть может, есть время пока.
Моё синичье царство не достанется
Теперь уже, наверно, никому.
Осталось мне смириться и состариться,
Переходя в неведомую тьму.
Но лёгкий стук за окнами послышится,
И хитрый глаз уставится в лицо.
И я пойду, пока живётся-дышится,
С тарелкой корма к птицам на крыльцо.
Мне захотелось выйти в тишину,
Сбежать в неё от внутреннего шума.
И вот стою, и на меня одну
Со всех сторон, по-зимнему угрюмый,
Глядит декабрьский лес:
— Зачем ко мне?
Печален я. Какие разговоры!
Давно пора по снежной целине
Носиться зайцу. Новогодье скоро,
А нечем укрываться от невзгод.
То хлещет дождь, то в ярости калечит,
Ломает сучья и деревья гнёт
Залётный ветер. Облик человечий
Нам ненавистен. Вы всему виной.
О, если бы земле собраться с силой,
Пойти на вас и одолеть войной!
Вздохнув, он замолчал.
А я взмолилась:
— Великий лес! С тобою я скорблю
О каждой ветке, лепестке, былинке,
О том, что трудно даже воробью
Найти свой мир; и праздник как поминки.
Но ведаешь ли? — Маемся и мы
От суеты, от власти бесполезной,
От горло захлестнувшей горькой тьмы;
И новый век своей пятой железной
Вытаптывает след былых времён,
А вместе с ним — и сердце человечье…
Прости нас, лес! — И колыхнулся он,
И ветви опустились мне на плечи…
Вороньё раскричалось над полем, за старым сараем.
Видно, тоже, как мы, обсуждают погоду да власть.
В странном мире, где мы, только кажется, что-то решаем,
Дай мне руку, сестра, чтоб на раннем ледке не упасть.
Не замёрзла река. В эту зиму река не замёрзла
И разбитую землю нечасто латал снегопад.
И ненастье тянулось, порою хватая за горло
И бежать заставляя по чёрному льду наугад.
Мне казалось, что лёд просто смог перебраться на сушу,
И с живыми она перестала делиться теплом.
Он ползёт и ползёт, и в дома проникая, и в души.
Говоришь, поделом? Да, быть может, и впрямь поделом…
Дай мне руку, сестра, друг за друга держась, друг за друга…
И отступит беда, и когда-нибудь вовсе уйдёт.
Просветлел горизонт, скоро птицы потянутся с юга,
И растает, как сон, как обманчивый сон, чёрный лёд…
Я веточка твоя,
Раскидистое древо,
Подсохшая уже,
С надломом у ствола.
Не схожая с Лилит,
Далёкая от Евы,
Зачем среди других
Задумана была?
Для шороха ветвей,
Для пения и шума,
Когда идут ветра
Разбойною гурьбой
И ни о чём другом
Не остаётся думать,
Как просто уцелеть,
Качаясь вразнобой?
Да, вразнобой и всё ж
Поглядывать на крону,
Не сломится она
И выдержит ли ствол,
А в добрый час молчать
В саду преображённом,
Где солнце и тепло,
И светлый дождь прошёл…
Да, не видать корням
Весёлых свежих веток,
Но радостно и там,
В глуби сырой земли,
Им чувствовать: опять
На старом древе где-то
Зелёные ростки
Весною в ход пошли.
Живи и расцветай,
Моё родное древо!
По миру разветвись,
Но сохрани в себе
Родные берега,
Старинные напевы,
Знакомые огни,
Как главное в судьбе.
Девчушка, что похожа на птенца,
Покинув зыбку, радует сердца:
Она сама пытается шагнуть,
Без помощи пуститься в дальний путь.
К малышке милой тянутся цветы,
А дети птиц щебечут с высоты:
— Дитя апреля, весточка весны,
Пусть будут все пути твои ясны!
И бабочка, над девочкой кружась,
Так говорит ей, на руку садясь:
— Шагай по жизни твёрже и смелей!
Да не увидишь ты печальных дней!
Зимний лес спокоен, холоден, уныл.
Мощные деревья спят, лишившись сил.
Но неужто корни тоже снег накрыл?
Отчего так долго ты молчишь, поэт?
Где твой стих прекрасный? Будет или нет?
Ты ж не лист, что должен всю весну дрожать,
А под вьюгой зимней — тихо высыхать.
Вот уже читатель начал вопрошать:
Отчего так долго ты молчишь, поэт?
Где твой стих прекрасный? Будет или нет?
Ты ж не воробьишка, что бураном смят,
Ты — орел, чьи крылья чуть попортил град!
Так пускай твой клёкот горы повторят.
Отчего молчишь ты? Отвечай, поэт!
Где твой стих прекрасный? Будет или нет?
Повеяло теплом. Порыв игривый,
Мелодией весенней становясь,
Сорвал мне шаль… Бегу тропой счастливой,
И волосы мои летят, струясь.
Смеется солнце. Вместе с юным ветром
Восторгом вешним душу обдает.
То спрячется, лучи рассыпав щедро,
То снова из-за облака моргнет.
Журча о чем-то голосом поспешным,
Со мной родник болтает, не таясь.
Бежит вода по камушкам надежды
И к речке убегает, пузырясь.
В бездонной синеве ликуют птицы.
Земле и небу песни их слышны.
Сменив наряд, природа веселится,
Чарует нас улыбкою весны.
Ты — словно бойкий водопад,
Что с гор сорвался час назад
И речкой стал. И наугад
Течешь… На речку ты похож!
То мутен, то прозрачен ты,
То вдруг суровые черты
Приобретаешь… С высоты
Несешься, на поток похож!
В обрывах щели роешь вмиг,
Стремишься к цели напрямик.
Но вот уже ты снова сник
И на Самур слегка похож.
Покой навеки разлюбя,
Всё пропуская чрез себя,
Кипишь, как лава, мир губя.
Ты на вулкан сейчас похож!
Вдруг вверх бежишь — и на скале,
Подобно молниям во мгле,
Путь освещаешь по земле…
Ты на луну теперь похож.
И вот уж, как родник лесной,
Приют оленей потайной,
Лучи бросаешь в мир земной,
На солнце светлое похож.
Сияло море Черное вчера,
А нынче скрылось в дымке облаков…
Пусть я тебя не видела с утра,
Но разве наши встречи — дар богов?
Чуть не к воде прижался небосклон,
Навеки растерявший всё тепло.
И тучами, что мчат всех сторон,
Синь грёз моих навек заволокло.
И в хмуром небе слышен чайки крик —
Щемящий крик несбывшейся мечты.
Навстречу ей душа рванулась вмиг:
«Ах, отчего так горько плачешь ты?»
А чайка ей: «Пропала часть меня.
Пропал покой. Душа полна огня…»
Привет, береза! Лбом к тебе прижмусь
И в тот же миг твою услышу грусть:
«Ах, как давно тебя я здесь ждала!
Ты где была? Ты почему не шла?
Не для тебя ли теплые ветра
Сюда весну внесли еще вчера?
Нет ни морозов, ни постылых вьюг,
Лишь струи родников журчат вокруг.
Ах, знала б ты, забывшая про нас,
Как ждал подснежник, не смыкая глаз!
И у ветвей моих полно обид,
И у ствола, что шрамами покрыт…»
Я отвечаю: «Милые друзья,
Весна всё лечит… Да, виновна я,
Но разве птицы, что кричат вдали,
Недоброй вести к вам не принесли?»
И плачем мы с березой. Сок ее
Не осветляет горюшко мое.
Подсолнуха корзинка, мать семьи,
Мне шлет приветы летние свои,
Ждет поутру восхода, как впервой,
Мне улыбаясь рыжей головой.
Снаружи семя крупное сидит,
А в центре — мельче… Мать им говорит,
Что стар и млад должны в согласье жить.
Она ж должна за солнышком следить.
А вечером она всегда грустит,
По сторонам потерянно глядит
И, провожая красную зарю,
Тихонько шепчет ей: «Благодарю…»
Ни мускулов, ни мозга… Как же мать
Смогла понять свой жребий — и принять?
Ночь тает, заре пробудиться пора,
Спит город усталый, уснувший вчера.
Погода прохладна, гуляют ветра,
Напевы свои принося со двора.
Лишь птица какая-то издалека
Кричит то и дело — как будто тоска
Терзает ей сердце… Что это за крик?
Чей горький призыв в ее ночи проник?
Ах, ночи мои, наказанье мое!
Придет ли отрада в мое забытье?
Чего-то я жду, не закрывши окна.
Не хватит ли мучиться ночью без сна?
Несут меня думы в родимый простор,
Гуляю с цветами среди милых гор.
То рею над миром, как смелый орел,
То плачу безудержно в мамин подол.
Ночь тает, заре пробудиться пора,
Спит город усталый, уснувший вчера.
Лишь звезды не спят. Их большая семья
Сердца будоражит таким же, как я…
Дорога неблизкая, тяжек сюжет.
Опять у сестры настроения нет?
На беды и тяготы плачется мне,
И горькие слезы текут в тишине…
…Но что это?.. Гром расколол небеса!
И ветер поднялся, и дождь начался!
И небу Хатира махнула рукой:
— А ты почему потеряло покой?
Зачем по низине помчались ручьи?
Иль все мои беды — еще и твои?
Иль ты услыхало сердечную боль?
Иль ты породнилось с моею судьбой?
А ливень всё пуще… Всё дальше идем.
Всё плачет сестра. Всё мрачней окоем.
Но что тут изменишь, что сделаешь? Ведь
Всю жизнь не проплачешь — и нужно терпеть.
Вдруг чудится: горы встают сквозь леса,
Утесы вздымаются под небеса.
А с гребня несется сквозь сполохи гроз
Бурлящий поток то ли вод, то ли слёз…
Я думала: горы закрою тоской —
Тоской, что темнее пучины морской.
Но кто же столь горько тут плачет во мгле,
Как малый ребенок на голой земле?
…Вот так довелось нам сквозь ливень шагать,
То падая, то поднимаясь опять.
Вот снова поляна, вот птицы поют,
И зеленью полон осенний уют.
И я, как могу, утешаю сестру:
— А может быть, все испытанья — к добру?
Судьба не дает непосильных поклаж,
И долю свою ты другим не отдашь.
А доля то свет нам приносит, то тень,
То ливень, то солнце… как нынешний день…
Зачем, Всевышний, двери закрывать?
Одни откроешь — закрываешь пять…
Надежды сохнут, и всё гуще мгла,
В тисках которой жизнь моя прошла.
С младенчества ни разу не солгав,
Судьбы роман слезами написав,
Я всё стерпела… Но в осенний час
Вдруг разрыдалась, всё поняв про нас.
В обмане мир вершит дела свои,
И все мы здесь — как в путах воробьи.
Навек прозрев, грустит душа моя:
Слепой оставшись, не страдала б я!
Сегодня высок и красив небосклон,
Как замок старинный. С краев озарён
Свечами, зажженными верным слугой,
Он ждет приглашенных на бал дорогой.
Вот новый оттенок из бездны примчал…
На полночь назначен заоблачный бал,
И месяц, сверкая улыбкой своей,
Учтиво встречает высоких гостей.
Вдруг прямо в окно моих вечных ночей
Бросает он лесенку ярких лучей.
Подняться по ней призывает меня,
Всё той же улыбкой светя и маня.
Любимого за руку взяв, я бегу
По лесенке в небо… В высоком кругу
Всё чинно и стройно, и все на местах,
Как быть и должно на балах и в мечтах.
Нас ждет званый ужин. Высокая честь!
Наверно, гостей больше тысячи здесь.
И сотни маэстро в глубинах дворца
Прекрасную музыку льют нам в сердца.
…Взгляните на чудо осенних ночей.
Где тучи былые? Средь звездных свечей
Все веселы, все ожидают удач,
Все счастливы равно, бедняк и богач!
Всем известно: в Сталах бьют три родника,
Струи их спокойны, как в руке рука.
Звонкое журчанье слышится вокруг,
Словно песня юных девушек-подруг.
Плещутся в них ночью звезды и луна,
Девушек окрестных вновь лишая сна.
Сколько их смотрело в чистую струю,
Открывая душу чистую свою!
Золотятся утром струи длинных кос,
Ослепляя блеском солнечных волос,
Что текут куда-то с брызгами зарниц,
Отгоняя шумных налетевших птиц…
Край родной! Пусть будут родники твои
Гордостью народа, рода и семьи!
Перво-наперво, переоборудовав приватизированное на ваучеры коллектива ателье в магазин, Вадимыч отказался от услуг пультовой милицейской охраны. В печенках уже сидели ночные побудки после срабатывания сигнализации, вояжи на милицейском «бобике» из дому в ателье, открывание никем не тронутого помещения и контрольные обходы, во время которых патрульные совали нос к полкам готовой продукции, намереваясь выцыганить, в благодарность за неусыпную службу, что-нибудь из дефицитного. Ни разу за многие годы побудка не соответствовала реальной краже либо покушению на оную — и невольно закрадывалась мысль: а не корыстные ли это проделки самой охраны?
Пока ателье принадлежало государственной конторе, договоры с милицией заключались дирекцией на обязательной основе, без участия заведующего. Но вот он, Вадимыч, сделался собственником, и запрос о сотрудничестве на бланке МВД поступил конкретно к нему. «О, ребята, кого-кого, а уж вас-то мы знаем!» — мелькнуло у Вадимыча в голове. И он вежливо отказался.
Потом еще дважды приходили новые бумаги, со всё более настоятельным предложением услуг. Затем явился и уполномоченный — прозрачно намекал на возможные неприятности. Но Вадимыч остался непреклонным.
Звать его так, по отчеству, — уважительно и как-то по-домашнему, — девчата-сотрудницы стали чуть ли не с первого появления в ателье. Был тогда он совсем еще молодым парнем, не умел командовать — просто хмурился, будучи чем-то недоволен, и брался исправлять напортаченное кем-нибудь из вязальщиц своими руками.
Словцо «хозяин» в отношении тех, кто формально всего лишь заведовал, бытовало в народе неспроста. Ведь такой человек, «шеф» и «балабус», делал, по сути, всё основное — «слева» доставал сырье и туда же, «налево» сбывал неучтенную продукцию. При этом каждый из задействованных в деле получал свою долю. А вот рисковал свободой и нажитым добром он один. Наверное, поэтому все в ателье, не возразив ни словом и не торгуясь, уступили Вадимычу однажды свои ваучеры, сделав хозяина названного — владельцем. И никто не ушел.
Товар, который с руками отрывали на сторону, им куда как выгоднее было продавать самим. Вот и решили из ателье, расположенного на центральной улице, сделать магазин, а производство — несколько вязальных машин — переместить на базу строителей. Те в накатившей экономической неразберихе первыми остались без заказов и сдали в аренду помещение — то, которое раньше всех прочих оказалось ненужным. А именно — зал собраний.
Вадимыч молча отдирал пришпандоренные намертво к паркетным полам ряды кресел. Нанятая бригада, следуя его примеру, тоже упиралась на совесть. Затем они выдолбали пробоину в стене, через которую краном подали с улицы на второй этаж тяжеленные машины. Закладывая пробоину, Вадимыч опять же первым взялся за мастерок. Так, никем не помыкая и почти не делая распоряжений, трудяга-шеф в считанные дни перебазировал и заново запустил производство.
Пошла работа. Первым открытием для Вадимыча стало то, что, оказывается, самым дорогостоящим в процессе организации магазина станет товар, представленный на полках и стойках с плечиками. Ведь там, под рукой у продавщиц, должны находиться все выпускаемые модели всех расцветок и отнюдь не по одной штуке в каждом размере. А еще его неприятно удивило, что деньги, истраченные на товарный резерв, становятся, по сути, навсегда замороженным вкладом. Ибо, продав что-то нынче, шеф и его команда завтра же с утра пораньше должны были заполнить точно таким же, как то, что ушло, все опустевшие ячейки.
Без малого год, подзатянув пояса, экономили на всем ради накопления магазинных запасов. А те, за счет появления новых моделей, разрастались и разрастались. Но вот в одно недоброй памяти утро хозяину позвонила Виктория, открывавшая магазин, и срывающимся голосом сообщила о краже.
Вынесли, а точнее сказать — вывезли (в руках такого количества не утащишь) всё подчистую. Решетку из арматурин, толстых, как большой палец Вадимыча, вырезали в оконце тыльной стены чем-то наподобие ножниц с электроприводом — таких, какие бывают у спасателей, что разбирают завалы. Стало быть, приложил руку народец умелый и оснащенный. Спокойно орудовали хлопцы, как у себя дома. И не захочешь, а вспомнишь прозрачные намеки уполномоченного из органов.
— Я без вас не решилась, — сказала Вика, с появлением Вадимыча немного пришедшая в себя, — но надо бы скорее в милицию!
— Тебе мало того, что уперли? Хочешь, чтобы мы еще и с ментами поделились?
— В смысле? — не поняла она.
— В том самом, — невесело ухмыльнулся хозяин, — что они не за этими, — указал на зияющее оконце, — помчатся, а полезут к нам на производство. С переучетом. А там у нас, сама знаешь, грехов, как на собаке блох. Скажем спасибо, если откупимся, отдав столько же, сколько здесь ухнуло…
Он никогда не умел облегчать душу, жалуясь кому-то на невезуху. Поэтому и супруге не сказал о неурядицах. В первую очередь — супруге. Зачем? Помочь она ничем не поможет, огорчишь попусту — и ничего больше. Уходил на пустырь, выкроенный у города большим треугольником железнодорожных путей, пустырь его детства, — и там бродил, выдыхая, изгоняя из себя, как похмелье, тяготы неудач.
Там же, вышагивая вдоль лысой супесной колеи, наезженной неведомо какими машинами (их никогда и никто тут не видывал), мараковал он, как станет выкарабкиваться из ямы, в которую только что угодил. И что предпримет, чтобы не подставиться еще раз. Для начала, конечно, замурует наглухо тыльное оконце. А к решеткам, глядящим на красную линию, добавит вязь из сваренных раскройных резаков, оставшихся после снятых с производства моделей. Шведскую резачную сталь, вязкую, тягучую, не перекусишь, как арматуру. Да и ячейки в дополнительной стальной завесе подгадать следует помельче — черта с два к ним тогда подберешься массивным клювом эмчеэсовских кусачек! Остаются уязвимыми только двери. Да, они из добрячего железного листа. И с шипами, под которые высверлены отверстия в стальной раме — не взломаешь, даже срезав шарниры петель. Но вот замки — замков, с которыми не справились бы умельцы, не существует. Если не перенять что-то из старинных уловок. Таких, к примеру, как засов, передвигаемый ключом с западающим клювиком…
Горечь от потери исподволь притухала, скрадывалась, уступая планам необходимых действий, а вместе с ними к Вадимычу возвращались привычное равновесие и бодрый настрой. Само собой пришло в голову, что обезопасить от возможных посягательств следовало бы и производственные площади. И подумалось, что, когда он управится там, самой незащищенной останется генеральная денежная заначка.
Сбывая партию продукции кому-то из оптовиков, он получал битком набитый пачками купюр пластиковый пакет, который привозил вечером домой, вываливая содержимое в картонный короб из-под купленного недавно кухонного комбайна. Скапливалось иногда столько, что короб переполнялся. Но бывало, что и полностью пустел — когда проводились закупки расходных материалов или когда раздавались конверты с зарплатой.
При всем при этом забраться в квартиру было куда как проще, чем в магазин или рабочий цех. «Слона-то я и не приметил!» — воскликнул про себя Вадимыч.
Нужно было без промедлений что-нибудь придумать. Но что? Городить и здесь решетки с засовами? И тем самым оповестить всю округу, что в доме завелось нечто ценное? Нет, он давно уже и твердо знал, что безопаснее всего носить большие деньги в самой затасканной сумке, а того лучше — в открытой авоське, завернутыми в старую газету.
Он бродил вдоль колеи — и думал, думал… Как на грех, днем дома никого нет: они с женой работают, сын то в школе, то на тренировке. А что, если… И тут к нему пришла мысль о собаке. О надежном, способном постоять и за себя, и за хозяйскую кубышку псе.
Тут, конечно же, ему не мог не вспомниться Гарик, бывший одноклассник и завзятый собачей, который обитал неподалеку, в частном секторе, приторговывая щенками. Разводил Гарик всё больше волкодавов.
— Себе планировал оставить. Еще одну пару планировал завести. Но если ты просишь…
Гарька не лукавил. Он со школьных лет отличался наивной, чем-то смахивающей на собачью, простотой. И одевался всегда во что-то ношеное, застиранное, — в чем было не жаль ходить за зверьем и обниматься с ним же.
Двор, истоптанный тяжелыми лапами, пустовал. Порознь, в отдельных вольерах сидели взаперти, недружелюбно поглядывая на визитеров, песьи папа и мама. Желая вывести идеального охранника — а на них как раз таки небывало разохотился тогда спрос — Гарька экспериментировал, следуя собственному замыслу и сводя породу с породой. Сейчас от алабая с родословной в полтора десятка колен и ничуть не менее родовитой сенбернарши у собачея из всего распроданного выводка оставалась одна-единственная девочка, которой, правда, в отличие от именитых родителей, не полагалось никакого паспорта. Ибо помесь, составившая ее кровь, не соответствовала ни одной из пород, признаваемых людьми. Будь ее отец кавказцем, она с гордостью звалась бы московской сторожевой, а так…
Однако формальная беспородность ничуть не уменьшала долгий перечень исключительных собачьих качеств.
— Психика — просто редкостная! — с чистосердечным сожалением — жаль отдавать! — делился Гарик. — Да, девка! А ты, как и все чайники, хотел бы пацана? Да, пацанов можно надраконить против всех соблазнов. Но на запах девчачьей течки он уйдет, как под гипнозом. И — кранты… Эх, чего не сделает девка! Они, девчонки, и умней, и верней! Дашка, ты где? — кликнул Гарька.
Вадимыч повертел головой. А собачей позвал уже ласково:
— Дашуня!
Из дальней части двора, находившейся за домом, выскочила, уже успев разбежаться, яркая рыже-коричнево-белая собачья особь — юная и красивая, как игрушка. В ее внешности не было ничего от родителя-среднеазиата. Расцветкой, висячими клапанами ушей, разношенным ботинком мордахи она была стопроцентной сенбернаршей. Только короткошерстной, из-за чего все мышцы ее крепкого длинного тела играли, словно напоказ, делая собаку похожей на маленькую львицу.
— Сколько ей?
— Четвертый месяц пошел. Учить почти уже ничему не надо — от старших всё перенять успела, такая умница!
Умница сидела — выжидательно и собранно. И взгляд ее привлекал внимание двойственностью: он был одновременно влюбленным в хозяина и холодно-равнодушным к чужим.
— Ничего не боится! — утверждал Гарька. — Но и никого первой не обидит. И не бойтесь ласкать, не заласкаете. Наследственность в ней правильная. Правильная наследственность! Хотя и беспаспортная. На родителей все документы дам, а ей — не положено…
До машины Антон, десятилетний сын Вадимыча, отдуваясь, волок Дашуню на руках. И дома не отходил от нее ни на шаг. Супруга к новому члену семьи тоже отнеслась с симпатией.
Все они в этот вечер только тем и были заняты, что старались развлечь и поуютнее устроить новую жилицу. А ночью, когда разошлись по комнатам, она поднялась со своей подстилки в прихожей и какое-то время бесцельно бродила по коридору, то останавливаясь, а то вдруг снова неуверенно или торопливо цокая по паркету. И вдруг скульнула — робко, будто пробуя голос. А потом расплакалась, по-собачьи разрыдалась, перейдя на вой.
Никто не спал. Мальчишка первым выбежал из своей комнаты и, забрав Дашку в охапку, понес на место. Гладил, а она всё плакала. Потом утянул к себе в постель. И там всё успокаивал, пока они не уснули в обнимку.
Прижилась она очень быстро, за день, в чем-то — денька за два-три. Кушала с отменным аппетитом, который ничуть не портили разные «мынтусы», выпрашиваемые ею на кухне в период готовки и за общим завтраком и ужином. Она всего лишь скромненько сидела у стеночки — клянчили только ее глаза и длинные, сосульками, слюни, свисавшие из-под чемоданных губ. Мощь и обилие сосулек говорили о Дашкиных вкусовых пристрастиях. Здесь вне всякой конкуренции были оладьи — желательно погорячее (этого ей, конечно же, не давали) и посвежей.
Питанию соответствовал и рост. В холке она тоже подрастала, однако не столь заметно, как увеличивалась в объемах и в длину. Пребывая в движении только на прогулках с мальчиком и нечастых — с Вадимычем, она постепенно обретала мускулистость фанатичного качка и с каждым месяцем всё больше становилась похожей на львицу.
Свое детство Дашенция проживала быстрее, чем взрослел Антон, вследствие чего стала считать себя в их тесной семейной стае главнее ребенка и по-своему начала прилагать усилия к его воспитанию. С отроческим азартом он командирствовал над ней, а она, хитрюга, безропотно подчинялась. На прогулках. Зная, что, если там она не станет его слушаться, ее некому будет так часто водить на улицу. Но дома, в особенности при взрослых, она нарочито игнорировала Антошкины команды, ожидая распоряжений, сделанных старшими, и с показным прилежанием следуя указаниям Вадимыча или кормилицы-хозяйки.
Она насупленно поглядывала на мальчишку, когда его при ней поругивали либо делали ему замечания, — тем самым посылая упрек неслуху еще и от ее, собачьего имени. Последнее проделывалось ею с каждым разом всё выразительнее и всё чаще сопровождалось негодующими телодвижениями. «Да что ж это такое! — вещало всё Дашино возмущенное обличье. — Ну как же так можно себя вести!»
При этом она любила мальчика больше, чем всех других, играла с ним больше, чем с кем бы то ни было и, заступаясь за него на улице, не задумываясь, отдала бы жизнь.
И все-таки никуда не уходило и соперничество за место в общей стае.
Однажды, когда Антон, надутый, сидел на диване с низко опущенной головой и настырно огрызался в ответ на замечания матери, собака с миной благородного возмущения приблизилась к нему и, разинув пасть, вдруг оказавшуюся непомерно огромной, забрала в нее всю его голову. Правда, это было проделано с такой влюбленной мордой, что даже мама, сидевшая рядом, не испугалась — было понятно, что Дашка намеревалась лишь вразумить, ничуть при этом не причинив вреда.
Но отрок проникся. И впредь воздерживался от слишком явных «выбрыков».
С удивляющей регулярностью собаку проведывал Гарик. Поначалу словно бы инспектировал — достаточно ли комфортно ее устроили. И всегда в качестве своеобразного гостинца приносил ей порцию ласки. А потом все члены семьи стали замечать, что он и сам скучает по тому же самому. Встретив их на улице, он, в затрапезном своем одеянии, плюхался на колени, чтобы обнять свою бывшую львицу, и с выражением счастья на лице принимал облизывания.
Когда Дашке исполнился год, в самый день ее рождения Гарик привел к ним в дом, по предварительной договоренности с Вадимычем, некоего Мазохиста, который подрабатывал ролью «чужого» при обучении собачек охранным навыкам.
— Странная какая-то кликуха, — покачал головой хозяин.
— А он любит, — посмеиваясь, пояснил Гарька, — чтобы его кусали побольней!
Дашку оставили одну в квартире, к чему, собственно, ей было не привыкать. Затем, — на достаточном отдалении от дома, чтобы она не слышала, — Мазохисту вручили ключи. Оставаясь в своей обычной одежде, он лишь натянул на левую руку муфту из ватного, в три слоя, рукава.
— Хотя бы еще куртец защитный накинь, — посоветовал ему Гарька. — И штаны бы не помешали. Не куда-нибудь идешь, а к моей любимице!
— Напугал! — надменно парировал профессиональный «нехороший человек».
— Ну, сам смотри, — не стал спорить собачей. — Только потом, чур, без разговоров!
«Чужой» крадучись поднялся по лестнице. За ним, на цыпочках, прошли поближе к лестничной площадке Гарик и Вадимыч. Изображающий роль домушника повозился, орудуя незнакомыми ключами, открыл замок. Потом, настороженно озираясь, приотворил дверь и скрылся в квартире.
Секунды тянулись томительно. «Что там происходит?» — гадал Вадимыч. И тут послышались звуки молчаливой возни. Затем рухнуло что-то из мебели, и с топотом, кряхтеньем, сапом незримая куча мала покатилась к выходу. Дверь турнули так, что та, распахнувшись, оглушительно бабахнула по углу проема. Пятясь, с удивительным проворством вылетел на площадку Мазохист и в мгновение ока пересек ее, врезавшись спиной в стену. На нем висела… нет!.. над ним нависала невообразимых размеров лютая зверюга, казавшаяся выше Мазохиста на две головы.
— Что тут у вас такое?! — начальственно шумнул было, выглянув из соседней квартиры, дядь Петя, но тут же мигом запахнул дверь и пришибился за ней, любопытствуя уже в щелочку.
Гарик, а за ним и Вадимыч бросились к собаке.
— Назад! Сидеть! — гаркнул Гарька и властно рванул Дашку за ошейник.
На удивление легко она подчинилась и, отступив от нарушителя границ порученного ее присмотру места, послушно уселась. И сразу, будто в сказке, уменьшилась до обычных своих размеров.
— Погладь, похвали… — шепнул Гарька.
Вадимыч присел, стал гладить охранницу, приговаривая ласкательные слова. Спустя какую-нибудь минуту недавняя вздыбленность улеглась, словно Дашку всю прогладили утюжком, и она уже окончательно обрела вновь свое человеколюбивое и безобидное сенбернарское обличье.
— Кости целы? — участливо поинтересовался Гарик у Мазохиста, имея в виду руку под защитной муфтой, побывавшую в Дашкиной пасти.
— Пошел ты знаешь куда!.. — с ненавистью прошипел тот.
— Я же говорил — оденься!
— Она бы тогда меня, неповоротливого — еще быстрей… Предупреждать надо! Знал бы, что тут такая натасканная псина, так в дом этот ни за что бы не полез! А то — как в клетку…
— Натасканная? Да ты глянь: ей годик всего-то! Сегодня как раз стукнуло!
— Да ну вас! — разобиженно отмахнулся Мазохист и двинулся вниз по лестнице, придерживая здоровой рукой пострадавшее предплечье.
Для вечно захлопотанного Вадимыча лето — как и прошлое, и позапрошлое — наступило нежданно-негаданно. Но лето — это еще бы ладно, а вот как быть с обещанной домашним поездкой к морю? Он так привык за всем в работе присматривать сам, что и представить себе не мог, как в этом случае управятся без него. И вдруг, смекнув, чем можно отговориться, с притворным сожалением объявил, что поехать и на этот раз у него вряд ли получится.
— Это почему еще?! — с места в карьер завелась супруга.
— А Дашка? Куда ее-то?
— Для Дашки, — победно ухмыльнувшись, парировала жена, — есть Гарик. Пускай она поживет у папы с мамой пару недель, проведает родственничков!
Гарик с воодушевлением согласился принять свою любимицу на постой. Даже денег не взял, предложенных ему на покрытие расходов по кормежке. Но когда, вернувшись с югов, Вадимыч и исскучавшийся по Дашке сынишка подъехали к собачею на машине, чтобы забрать свою сенбернаршу, Гарик торопливо, виноватым голосом поддакнул:
— Да, да, поехали, заберем! Это за городом, у предков моих на даче.
По дороге стал рассказывать:
— Веришь — никогда с таким не сталкивался, даже подумать не мог…
— С чем не сталкивался? Да говори ты, не тяни!
— Вы уехали, привел я ее, пустил освоиться во дворе, вспомнить былое… Потом открываю вольер, выпускаю ее мамашу. Радуюсь, как дурак. Праздник, думаю, сейчас будет у зверья, такая встреча…
— И что? — в нетерпении воскликнул Вадимыч.
— Видел ты ее, когда она Мазохиста чуть-чуть не удавила? Так вот, мамаша ее в десять раз страшнее сделалась. Да как ухватит доченьку свою любимую за морду, как давай ее трепать! Я кричу: «Рена! Рена!..» Какая там Рена! Насилу лопатой дочку от мамаши отбил. Хорошо еще, лопата под руку подвернулась, а то не знаю, что вообще от Дашки бы осталось…
— И сильно покалечила? — обмирая душой, проговорил Вадимыч.
— Увидим. Сам неделю уже там не был. А оно ж все-таки подживает…
Дашка, угодливо размахивая хвостом львицы, вышла к ним потерянная и смущенная. Будто не знала, примут ли ее теперь обратно, такую уродину… Шрамы от заживших почти полностью ран смотрелись на собаке лишаями. Всю ее голову, всю морду покрывал лишайный этот узор. Кое-где еще виднелись подсохшие темные струпья. Ухо Дашки было разорвано, как и веко на правом глазу, что придавало ее внешности какую-то пиратскую кривоватость.
— Если что, — словно упреждая возможные упреки, поспешил Гарик, — если что, я тебе деньги, которые за нее, верну. Мои уж снова привязались, жалеют отдавать…
— Ну, что ты! Как это! — отверг Вадимыч. — Мало ли что случается… Какая бы ни была, а она наша. Правда, сынок?
А сын в тот же день уже расписывал в красках дворовым приятелям, в каких ужасных сражениях участвовала его Дашка и как героически побеждала. Впрочем, щекочущей тщеславие привилегии прохаживаться с собакой, ведя ее на поводке, Антон был лишен. Лишен уже давно, сразу же после опыта с Мазохистом. Члены семьи тогда воочию убедились, в сколь грозное существо способна превращаться их охранница, будучи разгневанной.
Гулять выпадало Дашке теперь только с Вадимычем. И очень скоро произошло событие, подтвердившее обоснованность таких ограничений.
Уставший на работе глава семьи вел собаку к заброшенной стройплощадке, где Дашка привыкла управляться со своими нуждами. Туда наведывались со своими питомцами многие, и было совсем неудивительно встретить там молодого человека лет тридцати, изнуряемого болезненной какой-то худобой и с подозрительно возбужденным взглядом. При нем был серый, царственной осанки дог — высокий, лениво-упитанный и с беспокойной, как и у хозяина, ненормальщинкой в глазах.
Вадимыч сперва помалкивал. Он и в добром расположении духа не очень-то жаловал всегда предсказуемый трёп собачников, а уж будучи выжатым за день, как лимон…
— Бойцовая? — разглядев Дашкины шрамы, бросил встречный с характерной развязностью, отчего Вадимычу подумалось: «Наркоша…»
— Нет, несчастный случай, — ответил он, желая отвязаться, и шагнул в сторону.
— Не гони! А то я не видал бойцовых! — неожиданно возбудился «наркоша». — Слышь, а давай их стравим!
Вадимыч счел за лучшее не отвечать, понимая, что всё сказанное обернется зацепкой.
— Пойдем! — позвал он Дашку, которая с подозрительно отсутствующим видом разглядывала навязчивого говоруна и его раскормленного пса.
— Зассал? — бросил «наркоша», беря «на слабо».
— Выбирай слова, сопляк! И разуй глаза — она девочка, твой не станет с ней воевать.
— Мой? Да моему один хрен, кого рвать в клочья! — и говорун уськнул, ткнув растопыренными пальцами в загривок своему псу:
— Возьми!
Дог, из глубин утробы рыкнув громоподобным басом, тут же кинулся в драку. Он налетал сбоку, и Дашка, и без того ниже его на полторы головы, разворачиваясь, нырнула к нему под грудь и оттуда бодающим движением подбросила кобеля в воздух. Заваливаясь на сторону, он оторвался от земли всеми четырьмя лапами и, пребывая в полете, был пойман противницей за ляжку задней ноги. Она ухватила высоко, у самого паха — за место изнеженное. И так основательно ухватила, что плоть кобеля заняла всю ее пасть.
Стремясь выдрать клок мяса, угодивший к ней в зубы, Дашка неистово мотала головой из стороны в сторону. А дог, громадный, но беспомощный, весь трепыхался в конвульсиях и вопил по-человечьи — то истошным дискантом, то басом.
— Назад! Сидеть! — непроизвольно подражая Гарьке, крикнул Вадимыч и, сам перепуганный не на шутку, рванул за поводок.
Разочарованно порыкивая, Дашка выпустила изжеванную ляжку врага и села — взъерошенная, готовая снова ринуться в бой.
— Ты что сделал с моей собакой? — едва опомнившись, заорал зачинщик с возмущением невинно пострадавшего. — Ты знаешь, сколько она стоит?!
— Валил бы ты по-тихому, — процедил сквозь зубы Вадимыч. — А то как бы еще хозяину не схлопотать от хозяина…
Домой они с Дашкой возвращались мимо забора, на котором восседал заносчивой повадки кот, одаривая мимо идущих высокомерным взглядом. Собака ступала, не поднимая головы, и они уже почти миновали наглого соглядатая, когда она, подброшенная вдруг неведомой силой, взвилась выше кромки забора, лапой сшибла кота на наружную сторону и поймала его, кувыркнувшегося в воздухе, клацнувшей, словно капкан, пастью. Приземлившись, выплюнула бездыханного, с переломленным хребтом спесивца, и как ни в чем не бывало продолжила свой путь.
— Всё! — только и смог сказать Вадимыч, когда они свернули за угол. — Больше ты у меня без намордника — никуда!
Его дело набирало и набирало обороты, а база строителей, у которых он арендовал производственные площади, всё заметнее впадала в запустение, как и соседствующий с ней, отделенный ржавой сеткой ограды детский садик, стоявший с выбитыми окнами. Вадимыч занимал уже весь административный корпус, в зал собраний которого втаскивал, было время, свои машины, и теперь вел переговоры о том, чтобы выкупить это строение. Ему же, в свою очередь, предлагали всю площадку — с боксами гаражей, складами и проходной, на которой он всё реже замечал вахтеров.
Прибрать под себя всю строительную базу целиком у него пока не хватало силенок, и всё мучительнее донимало его, что цех, в который он завез недавно несколько новых машин, где скопилось столько дорогостоящей пряжи и где бывает так помногу готового товара, — ночами остается без присмотра.
В конце концов он взял на зарплату четверых вахтенных. Порядок с дежурствами вроде бы восстановился, но много ли было проку от его дежурных в этой покинутой прежней жизнью округе? Тем более что вахта отстояла от его цеха метров на семьдесят. Вот бы куда собачек — таких, как Дашка! А не завести ли от Дашки деток? Подыскать ей в женихи кавказца попушистее, чтобы потомство не боялось холодов, и…
Гарик порылся в своей «картотеке» — в сваленных в ящик стола бумажных обрывках. Это были записанные на чем попало, руками разных людей, адреса, телефоны и клички собак. Выудив нужный клочок бумаги, он позвонил по телефону и условился о встрече.
Открыла им хозяйка. Провожая от калитки по дорожке двора, говорила Гарику:
— Только потому, что с твоей собачкой! А так — какой смысл с беспородными? Алиментный щенок — копейки…
— А Алмазу душеньку отвести? — шутливо возражал Гарька.
— Кто-кто, а он только этим и занят!
Привыкший, должно быть, к смотринам, посаженный на короткую цепь кавказец глядел на визитеров снисходительно. Он был молод, в самом соку, и весь лоснился от избытка внутренних сил и здоровья. Волчьи глаза, волчья морда, алый язык, фарфоровой белизны клыки и медвежья роскошь серо-черной шубы.
— Как? — осведомился Гарька, похваляясь Алмазом, будто своим собственным.
— Лучше не придумаешь! — очарованно отозвался Вадимыч.
Дашка ощенилась весной. Она была начинающей мамой — и, пожалуй, поэтому, а может быть, еще и из-за того, что детки вымахали очень крупными, двое из пятерых родились мертвыми. Зато уцелевшая троица… Самой маленькой и всем с рождения недовольной была светленькая девочка, которую так и назвали — Светкой. Средним по размерам и преимущественно серым родился мальчик, получивший имя Сергей. То есть тот же Серый. А бурого, в отцовской шикарной шубе увальня окрестили Топтыгиным — Топой.
О грядущих габаритах и силище потомства вещали прежде всего лапы детей — увесистые, голенастые, с нежными, розовыми и теплыми подушечками на пальцах, похожими на упитанных пупсиков.
Источников питания у мамы хватало на троих с избытком, но Топка ревниво отпихивал присосавшихся брата или сестру от соска и жадно смоктал сам, яростно разминая мамин живот лапой. Те, однако, находили другие поилки, но он бросался отнимать съестное и там. Наконец, нахлебавшись до отвала, задремывал, давая наконец накушаться всем.
Когда хозяйка папаши пришла выбирать щенка, причитавшегося ей за отцовство Алмаза, Топка был разительно крупнее других, а за счет богатой шубы смотрелся воистину великаном. С порога, ни секунды не колеблясь, она указала на него.
— Вы планируете продать? — коротко спросил немногословный Вадимыч.
— Естественно.
— А за сколько?
— Чтобы долго не искать покупателя, баксов за пятьдесят. Будь у него документы, тогда бы… А так…
— Ну так продайте мне!
— Берите! — с легким сердцем уступила она.
Растущие не по дням, а по часам щенячьи косточки настоятельно требовали кальция. Собачья детвора облизывала побелку со стен в коридоре, грызла куски мела, привезенные Вадимычем. Но забавнее всего она расправлялась с ежедневной порцией простокваши.
На пол ставили миску, вместительную, как небольшой тазик. В нее из трехлитрового баллона выливали простоквашу. Стоявшие вокруг миски нахлебники бросались к ней, как по сигналу стартового пистолета, и со скоростью спринтеров схлебывали всё дочиста. Вадимыч нарочно засекал время: не проходило и десяти секунд, как дно миски очищалось до блеска. Остатки простокваши оставались лишь на щенячьих мордах, и Топка с аппетитом облизывал братика и сестричку, после чего те, в свою очередь, съедали всё, осевшее на его носу, усах и подбородке.
Антошка водил их гулять. Подниматься вверх по лестнице они приловчились чуть ли не после первого посещения двора. А вот спускаться… Малыши останавливались у кромки верхней ступени, как у края пропасти. И, скорее всего, осторожничали не напрасно: их неокрепшие передние лапы, достигнув плоскости, лежавшей ниже, могли не удержать вес крупной головы и сытого тельца.
Мальчишка брал слева подмышку Серого, справа — Светку, выносил их во двор. После чего возвращался за Топкой, нетерпеливо переминавшимся с ноги на ногу.
Как-то, во время пятой или шестой такой вылазки во двор, он выпустил двоих первых на траву и повернулся, чтобы пойти за третьим. И тут увидел Топтыгина, бегущего к ним через проезжую дорогу! Победив в себе страх, Топка теперь, хоть и прицеливаясь перед прыжком с каждой ступени, но спускался сам. А Светку и Серого еще долго пришлось носить руками.
Поглазеть на резвящийся молодняк сбегались мальчишки и девчонки. Привилегией касаться щенков руками обладали, однако, лишь друзья Антона. А собачата стремительно взрослели и своими размерами к средине лета уже значительно превосходили заматеревших дворняжек. И вот, когда один из приятелей Антона в шутку толкнул, а потом еще раз толкнул мальчика, сидевшего рядом на корточках, Топка, оставив возню в собачьем своем кругу, впервые бросился защищать хозяина. Он легко опрокинул обидчика на спину и победно рыкнул.
Приятели решили проверить, точно ли это псёнок заступается за хозяина, — но всё неизменно повторялось раз за разом. Топку восторженно хвалили, трепали за ухо. Но когда вслед за ним на «противника» начали бросаться и Светка с Серым, норовя при этом ухватить побольней зубами, охота фамильярничать с будущими волкодавами стала пропадать даже у ближайших друзей мальчишки.
Так минуло лето. Сын уже с трудом управлялся на прогулках с еще добродушными, но уже здоровенными недорослями — и Вадимыч соорудил для них на производстве просторный вольер с домиком внутри.
Один из вахтеров с проходной — а все подвизавшиеся на вахте жили неподалеку — вызвался за небольшую прибавку к зарплате варить животинам еду и прибираться в вольере. Вадимыч подвозил ему на дом крупы в мешках, кое-какие овощи, а также кости, мясные обрезки, куриные лапы, головы. А сам по старой памяти подкармливал своих питомцев простоквашей. Тогда же, если была свободная минута, выпускал их прогуляться по двору. По ночам, — когда дежурил Петрович, готовивший еду, — они бегали на свободе; другие охранники их побаивались, и с ходом времени — всё основательнее. По выходным Вадимыч приезжал к своим псам с сыном и супругой, устраивая общий праздник.
А с весны все Дашкины отпрыски, уже взрослые, почти годовалые, заступили на службу. Между саженными кольями из сорок пятого уголка, вбитыми в землю почти заподлицо, была натянута толстая стальная проволока с бегающим по ней кольцом для цепи. Там же, в каждом персональном секторе охраны, каждой псине поставили добротную будку, емкость с водой и кастрюлю для еды.
Линии возможного собачьего перемещения обнимали цех с трех сторон, а четвертую, лицевую, четвероногие охранники захватывали лишь частично. Там должны были безбоязненно проходить на производство работники и заглядывающие по делу посторонние.
Самой незащищенной от корыстных, а равно и хулиганских посягательств была задняя, глухая сторона цеха, глядевшая на заброшенный детский садик, который к тому времени уже и горел однажды, и стоял весь в черных копотных зализах, идущих вверх от каждого окна. Этот пост, конечно же, достался Топтыгину.
С оладушками, состряпанными супругой нарочно для собачек, или с какими-то иными гостинцами Вадимыч время от времени навещал четвероногих сторожей. Скучали по нему, ожидая ласки, и Светка, и Серый. Но к ним, сидевшим день-деньской у фасадной части, все-таки подходили с остатками обедов и ласковым словом то механики, то вязальщицы. Тут же располагались и лавочки для курящих, не пустовавшие почти никогда в течение дня. Серый и Светка видели друг друга, видели людей. К ним могли подойти с угощением, а те, кто посмелее, могли и погладить. Топка же не видел никого — ни своих кровных родичей, которые и могли бы подойти, но вечно сидели там, где находились люди, ни работников с работницами, которым как-то не улыбалось тащиться за дом, чтобы угостить пса косточкой или коркой. Посещал Топтыгина только кормящий его Петрович, а внеурочно — один Вадимыч. Но и этот, одетый всегда в чистое, к своему волкодаву, заброшенному и изгвоздавшемуся, приближался всегда с брезгливой аккуратцей. А когда гладил, то всегда чутко сторонился его, готового броситься в объятья. И неизменно вел себя с некой обижающей торопливостью, как бы говорящей: «Ну, будет, будет, не до тебя!»
Пес хныкал, жаловался, умолял о чем-то взглядом, и эти посещения час от часу становились тягостнее для хозяина. Постепенно он уже просто-напросто заставлял себя ходить на глухую сторону цеха, а в итоге появлялся там всё реже и реже. Да и дел у него хватало.
В сезон повышенного спроса — а это бывало осенью и весной — вязальщицы задерживались на работе подолгу, до самого глубокого вечера или ночи. И вот однажды бригадирша, доверенное лицо, совестясь говорить неприятное и виновато заглядывая шефу в глаза, сказала:
— Знаешь, он так плачет по ночам, так воет — нам прям-таки жутко всем!..
Зная, что это его вина, но не зная, что делать, Вадимыч рассердился на нее:
— Так выйдите, поговорите с собакой! По полчаса курите — трудно подойти?
— Да мы его боимся! — встречно вспылила она.
— Своего пса — и боитесь? Не выдумывай! — и пошел прочь с докучливым грузом на душе, думая, что надо бы в выходной приехать и отпустить Топку, дать ему побегать. И поиграть с ним.
Но миновал месяц или больше того, и снова, набравшись храбрости, с тем же вопросом подошла бригадирша:
— Так как же с собачкой? А, Вадимыч?
— Не знаю! Вот — не знаю! Пусть привыкает, терпит! У меня и у самого жизнь собачья, только что выть не вою!..
Он выскочил на крыльцо с таким чувством внутри, будто убегает. Но, не дойдя до машины, развернулся, пошел к Топтыгину. Там, махнув рукой на чистую одежду, сел перед псом на корточки, принял на плечи твердые, тяжеленные лапищи.
— Ну, что ты? — говорил он, уткнувшись лбом в лоб собаке. — Ну, что же мне делать, а? Поменять тебя местами с Серегой или Светкой? Но если даже ты привыкнуть не можешь, они же тут сразу загнутся! Потерпи! А? Потерпишь?
Потом, подняв глаза, гладил Топке голову, снимал клоки линяющей шерсти.
— Завтра нарочно приеду со щеткой, вычешу тебя, будешь как новенький!
Бережно, пальцами убрал закисшее в углах собачьих глаз. И только тут увидел, что Топтыгин плачет.
— Прости меня! — шепнул хозяин. И сам всхлипнул — громко, загрубевшим вдруг голосом.
Пес плакал молча.
— Прости! — твердил Вадимыч, рыдая, как ребенок. — Натворил, дурак, и сам теперь не знаю, что мне делать!
И с мукой в душе ушел от собаки, которая после долгожданной ласки рвалась за ним — всей своей мощью рвалась с цепи.
Назавтра, как и обещал, он приехал, одевшись в рабочее, со скребком и раскладным стульчиком, чтобы устроиться с удобством и поработать без спешки.
Отдав, однако, более часа заботам и нежности, увидел, что сделал только хуже: Топка кричал, рвался и, забегая за угол, падал так, словно хотел удавиться на своем ошейнике.
Минула и осень. Зимой Петрович, принимая у своей калитки мешок сечки для собак, прохрипел простуженно:
— Что-то с Топтыгиным не того. Свалился и не встает.
Вместе подъехали к цеху. Топка, по своему обыкновению, лежал на снегу, и снег лужицей таял под ним. Собака открыла глаза, посмотрела и убрала взгляд.
— Что же это с ним?
— А вот посмотри-ка, — Петрович подошел к псу, приподнял свалявшуюся шерсть в месте, где хребет переходит в хвост. — Я сам только сегодня доглядел…
Вадимыч глянул и содрогнулся, увидев большую, сантиметров десяти в диаметре, сочащуюся язву.
Ветеринара он все-таки упросил съездить на место. Дорогой, — не понять, почему, то ли облегчая, то ли, наоборот, еще больше растравляя душу, — выложил как на духу, что он натворил, как обошелся со своим прекрасным, редкостным псом.
Топка, увидев их, среагировал как надо: из последних сил зарычал, силясь подняться против чужого. Вадимыч прижал ему рукой голову, приласкал, кое-как успокоил.
— Лечить? Можно попробовать, — мельком глянув на рану, заключил доктор. — Но шансов мало. Надо везти к нам, удалять хвост, чистить…Ну, и прочее, прочее. В общем, сами намучаемся и его намучаем.
— А как же?
— Самое лучшее — усыпить.
— А что это с ним? — интонацией уже давая согласие усыпить и одновременно ненавидя себя за это, спросил Вадимыч. — Из-за чего бы это вдруг?
— Не вдруг. Это штука долгоиграющая — и давно у него. От тоски и от страха. Видно, он очень боялся здесь…
Мертвого Топтыгина, расслабленно завалившегося на бок и протянувшего лапищи, Вадимыч и доктор долго не могли затолкать в большой мешок из-под бобин с пряжей. Кое-как справились, потом, пыхтя, отволокли в багажник. Машина, крякнув ходовой частью, аж просела под весом собаки.
На проходной нашлись пешня и лопата.
Перед тем, как везти врача назад в лечебницу, Вадимыч расплатился с ним.
— Помочь? — спросил тот.
— Зарыть? Нет, сам, спасибо…
На треугольном пустыре, заехав туда через железнодорожные пути, в нескольких метрах от дороги он разгреб снег и пешней начал долбить промерзший слой. Земля поддавалась неохотно, крошилась, как лед. Несколько раз Вадимыч усомнился: не широко ли взял? Но не стал сужать яму.
Когда он добрался до грунта, податливого лопате, руки уже тряслись от усталости. Углубился еще штыка на полтора, не больше, и выдохнул: «Хорош!»
Топтыгин оказался тяжелющим, каким бывает только мертвец. Хозяин обхватил его борцовским захватом и понес, принимая тяжесть грудью и животом. Принес, бросил. В яме, просторной по ширине, Топка улегся, не исказив своей последней позы — на боку и с вольно брошенными лапами.
Вадимыч зарыл его, насыпав бугорок — круглый, не похожий на могилу.
Весной холмик осел, заровнялся. Место Вадимыч узнавал теперь лишь по памяти. Но к лету там поднялась трава, которая как раз на том месте, где неглубоко лежал Топа, выросла, питаясь его соками, намного гуще, зеленее и выше, чем на всей остальной поляне. Слегка размытым, но безошибочным контуром угадывался под землей Топтыгин: голова, лапы, хвост, мощь грудной клетки…
Так он пророс травой, напомнив о себе. Когда Вадимыч оказывался в этих местах, его неудержимо тянуло подойти туда — очень было похоже на то, как нас тянет трогать и трогать больной зуб. Хозяину всё понятнее становилось, что именно страх и тоска сгубили собаку, и что именно он сам запытал до смерти ни в чем не повинного пса. И всегда теперь, подходя к живому повтору Топки, воссозданному густой зеленой травой, он вновь накликал этот страх и эту тоску себе в душу, словно принося неосознанное покаяние и как бы упрашивая Топтыгина, чтобы тот простил.
Но вот и эта боль стала в нем притупляться, сглаживаться, как заравнивается с ходом времени всё на земле. И Вадимыч уже приходил сюда, не испытывая муки. Просто проведывал своего питомца, в который раз удивляясь, как долго — из года в год! — повторяется здесь этот живой памятник чудесной собаке, жизнь которой он так жестоко отнял, платя за свое человечье неумение управиться с собственной жизнью.
С Костей я познакомилась в тот период своей жизни, когда совсем уж поставила крест на так называемой личной жизни. То есть плюнула на поиски «кандидата в партнеры» на весь остаток своих дней, или хотя бы на время. Смирилась и с тем, что ребеночка мне уже не родить. И книжки типа «Дневник Бриджит Джонс» читать бросила, ведь мне уже было так сильно за тридцать, что аж стукнуло сорок. Решила проводить больше времени в экскурсиях, путешествиях и прочих культурных развлечениях. В первой же экскурсии по Золотому кольцу мне и попался Костик.
Это сейчас я вижу, что внешность у него заурядная, что всем культурным развлечениям он предпочитает просмотр футбольных матчей с первого ряда перед телевизором, а образчиком литературы считает газету «Советский спорт» (есть до сих пор и такая). А тогда он казался мне мечтой всякой женщины от тридцати лет и старше. Я так боялась ему не понравиться, что даже начала учиться кокетничать. Правда, из этого ничего не вышло: неспособная оказалась. Тем не менее Кот так крепко ко мне прилип, что не отклеился и после поездки.
Работал он в то время таксистом, каковая должность имела два серьезных достоинства: финансовое благополучие и ограниченную возможность употребления крепких напитков. Первое казалось мне очень важным для семейной жизни. Сама я в те времена зарабатывала слишком скромно, чтобы об этом вспоминать. А второе преимущество до моего сознания в то время элементарно не доходило, так как мамин муж, папа Жора, пил так мало, что я этого совсем не замечала.
Буду до конца справедлива к Коту: руки у него растут из правильного места. С самого первого дня нашего знакомства я напрочь забыла о существовании электриков, сантехников и прочих специалистов (других названий для этих умельцев я просто не знаю). Папа Жора сроду отвертки в руках не держал, так что мы с мамой немного умели забивать гвозди и менять лампочки в люстре.
Но это всё выяснилось потом, а тем первым летом теплые и тихие вечера в Суздале очень располагали к романтическим прогулкам под луной с поцелуями и объятиями. Тем более что в нашей туристической группе я была единственной женщиной моложе сорока пяти, хотя и ненамного. К тому же — женщиной без детишек.
На продолжение отношений после возвращения из поездки я не особенно рассчитывала. Кто ж знал, что Кот, вернувшись в родной город, вдруг решит переселиться ко мне. «И вообще мне отсюда до работы ближе», — аргумент очень серьезный.
По собственной инициативе он пришел знакомиться с моими родителями. Пожал папе руку, вручил маме розочку и торт. Тем же вечером и возник разговор о браке. И завела его, — не догадаетесь! — я, хоть и немного помявшись.
— Да ладно, Натусь, не до того сейчас. Дел по осени много…
Может, ему было просто лень жениться? Но была и вероятность того, что он готовил себе пути к отступлению.
Врать я совсем не умею, вот беда. Но говорить правду умею еще хуже. Когда вру, мне обычно не верят. А за правду уважают гораздо меньше, чем раньше. Вечно думаю: как бы это сказать что-то правдиво-нейтральное? Или соврать правдоподобно. Вот и не смогла я тогда объяснить Коту честно, почему хочу быть замужней бабой. А ведь это было просто, как яма на дороге: ну, надоело, что все знакомые регулярно подыскивают мне в женихи самых изысканных кретинов. Из тех, кого никто не взял и никогда уже не возьмет по причине полной их муженепригодности.
Что я могла тогда ему сказать? Что на службе в институте у меня сплошная стародёжь, по сравнению с которой даже я — девушка? И что вся эта публика настойчиво сватает мне всех бесхозных пьяниц и стариков? И что важен для меня, в конце концов, не сам Кот, а просто положительный мужик в доме? Причем законный.
Поругались мы с ним тогда так сильно, что от злости меня даже затошнило. Правда, потом оказалось, что вредные эмоции тут мало при чем, а дело просто в беременности. Я-то в тот момент наивно полагала, что в таком преклонном возрасте такие вещи не случаются.
Но в результате новых переживаний мне с новой силой захотелось замуж.
— …и про ребенка будут говорить, что он из неполной семьи!
— Натусь, счас это уже не имеет никакого смысла. Таких — навалом. Если ты очень хочешь, я даже пару раз на родительские собрания схожу. Когда школа замаячит.
— Ха! Храбрый какой, обещать на ту осень лет через восемь! А я вот не хочу регистрировать ребенка как мать-одиночка!
— И где тут проблема? Бери мой паспорт и дуй в ЗАГС. Сейчас все так делают, — порекомендовал Кот, не отрывая глаз от телевизора. — Сама, что ли, не понимаешь — чемпионат мира!
Последняя надежда на законный брак растаяла.
Новое мое положение на время отодвинуло другие проблемы. Тем более что на работу ходить нужно было с прежней силой. И давалось мне это нелегко.
— Просто удивительно, что у вас, в вашем возрасте, не наблюдается никаких патологий, — заявила мне врач-гинеколог, как-то обиженно поджав губы. — У молодых женщин, знаете ли, сплошные патологии, а вы в это время…
Мне стало мучительно стыдно за наглое отсутствие патологий. Но что я могла с этим поделать?
Так я и родила Сашку, без положенных отклонений. Но тут оказалось, что все настоящие проблемы и неприятности у женщины-матери наступают непосредственно после роддома. Не успела я научиться кормить и одевать своего маленького, как он начал чихать. Побежала к врачу, оказалось, что это не очень опасно. Преодолели насморк, появился диатез… Где-то рядом ошивался Кот, но я про него и думать забыла.
Когда Сашке исполнилось пять лет, жить нам стало чуть легче. К тому времени Кот переквалифицировался в «челноки» и возил туда-сюда детали для компьютеров. Наверное, и деньги зарабатывал приличные: ведь вместо игрушек он стал покупать Сашке компьютерные игры. И всё не уходил от нас, несмотря на свой незаконный статус.
Меня мучили дневные страхи и ночные кошмары. Я боялась, что Сашка вырастет хулиганом и двоечником. Что я не смогу выучить его даже в средней школе по причине своей ранней инвалидности, которую я запросто могу получить из-за какой-нибудь новой, неизвестной науке болезни. Или потому, что меня выгонят с работы, а Сашке придется вместо меня зарабатывать на жизнь тяжелым малолетним трудом, так как пенсию по безработице у нас не дают. Или потому — вот ужас! — что я не доживу до его совершеннолетия из-за какого-нибудь несчастного случая.
На фоне этих воображаемых грядущих неприятностей мое желание выйти замуж исчезло без следа. Зато оно вдруг появилось у Костика. Я имею в виду — желание жениться. Он так мне прямо и сказал без всякой подготовки, мол, ребенок у нас общий, кормить его я, его отец, не отказываюсь. И давай, говорит, на основе этого поженимся. Я решительно отказала, и Кот от огорчения впал в запой.
Такова она, жизнь! Пережить одинокую юность, промучиться одной в годы расцвета — и вот награда: в свои пристойные, хоть и перезрелые годы я получила в награду от судьбы немытое и нечесаное нечто, валяющееся на старой тахте в дальнем углу квартиры и лишь изредка открывающее мутные глаза, чтобы поискать очередные припрятанные полбутылки.
Хоть бы мама с папой не заявились в гости, — мелькало в моей голове. Они у меня старенькие — могут не выдержать…
Про дурной пример, подаваемый ребенку, я уж и не говорю. Хорошо еще, что я с ним в свое время не расписалась. С Котом, конечно, а не с ребенком. Впрочем, один черт, хоть с документом, хоть без него — не выкидывать же на улицу человека. Некуда, да и тяжело тащить будет.
Заметила, что Сашка пару раз шмыгнул туда-сюда с кружкой воды. Жалеет подлеца. Вот с этого всё и начинается — с жалости.
Пришла соседка Нинка Власова, поглядела — и махнула рукой:
— И ты еще переживаешь? Твой хоть посуду не бьет и матом не вопит! А я после запоя каждый раз новые чашки покупаю….
— Зачем же ты терпишь?!
— Куда деваться, другого-то нет, — спокойно ответила Нинка, прихлебывая чай.
Эти пять пьяных дней показались мне адским месяцем, а то и полугодием. Потом Кот, наверное, проголодался. Или припрятанные запасы алкоголя у него закончились.
— Нат, пожевать бы чего-нибудь, — словно в подтверждение моих мыслей заныл он.
— Пьяница! — завизжала я неожиданно для себя самой. — Алкоголик, дармоед!..
— Мам, ну успокойся ты, — негромко попросил Сашка, дергая меня за руку. — Он же просто поесть что-нибудь хочет. Я ему сейчас бутерброд сделаю, а ты сиди себе со своим телевизором.
Снова неожиданно зашла Нинка. И принялась меня успокаивать:
— Да не переживай ты так, Натусь. Твой Кот хотя бы с руками, а мой-то всего лишь с головой. Так руки от пьянки не сразу портятся. А с мозгами хуже…
Я так часто переживала (и порой вслух), что стану иждивенкой на шее у Сашки, что бедный ребенок уже в первом классе взял вознаграждение со старушки-соседки за замену электрической розетки. Оплату за услуги в размере десяти рублей. И меня тут же начал сильно волновать моральный облик родного сына.
О том, что его могло ударить током, я беспокоилась гораздо меньше. Как-никак он сын Кота, а того электричеством не убьешь.
Жил Кот по-прежнему с нами. Но я к тому времени уже совсем не хотела быть ничьей женой, а уж тем более женой периодического пьяницы. Но и выгнать его было мне как-то жаль. К тому же, пока я давала уроки чужим детям за деньги, он всё время играл с Сашкой в какую-нибудь технику. А еще Кот научился готовить. Куда денешься — за репетиторство мне хорошо платили, и поэтому времени на возню у плиты у меня не было. От слова совсем.
Так мы и жили, ни хорошо, ни плохо. И вдруг случилась катастрофа: у Кота совсем рухнула работа. Вернувшись однажды домой, он не стал даже ужинать, заперся в маленькой комнате. Три часа оттуда не доносилось ни звука, хотя мы с сыном и стучали, и кричали. А потом дверь открылась, явив нам пьяного в сосиску Кота.
Я так рассвирепела, что даже Сашка струхнул и ретировался.
— Собирай свои поганые шмотки и выметайся отсюда! — прорычала я, шваркнув об пол старой металлической вазой-цветочницей. — И чтоб я тебя больше тут не видела!
Кот с трудом сфокусировал на мне взгляд. Но что-то, видимо, до него дошло: поднялся и медленными, неуверенными шажками поплелся в прихожую.
Когда дверь за ним захлопнулась, я вдруг начала запоздало жалеть изгнанника. Не сильно, но все-таки усовестилась: дождь на дворе, он простудится. И ко мне же придет лечиться. Хорошо еще, если аспирином.
Не было его ровно сутки. Все это время Сашка со мной не разговаривал. А дождь всё лил и лил. И вот Костик вернулся — промокший до нитки, растрепанный, но абсолютно трезвый. К груди он бережно прижимал промокшего и дрожащего бродячего кота.
— Вот, — сказал он, опуская звереныша на пол, — Васька это. Какая-то сволочь выгнала беднягу на холод!
— Это еще что за зверь?! — завопила я.
Зверь был облезлый, худой и страшненький, но вместе с тем какой-то очень трогательный. Он жался к ноге Кота-большого и снизу застенчиво заглядывал тому в глаза.
— Не бойся, Вась, она не тронет. Натуська — она не злая, она только вид делает, — разъяснил Кот то ли облезлому Ваське, то ли мне.
Так мы и живем до сих пор вместе: я — самостоятельная баба и одновременно мать-одиночка, мой сын Сашка, Кот-отец и кот Васька. Живем пока вчетвером.
Проснувшись утром и открыв глаза, Диана вдруг с удивлением обнаружила, что находится она в чужой, совершенно незнакомой ей квартире, а на кровати, рядом с ней, сладко посапывает какой-то бородатый мужчина, тоже совершенно ей незнакомый.
«Так! — невольно подумала Диана, вновь закрывая глаза и обессиленно откидываясь на подушку. — Допилась! Бросать надо эти субботние посиделки к чертям собачьим!»
Она попыталась вспомнить хоть что-либо из вчерашнего развеселого вечера, но вспомнила лишь, как выходили они с Павлом из Любкиной квартиры, а потом ехали на каком-то частном такси…
Что было дальше, Диана так и не вспомнила. Вздохнув и проснувшись уже окончательно, она вновь открыла глаза и принялась внимательно и настороженно осматриваться вокруг.
Часы на стене напротив показывали всего лишь половину шестого, в комнате еще царил робкий предутренний полумрак, но спать Диане уже не хотелось, да и не смогла бы она заснуть сейчас! Как получилось, что вместо своей квартиры она очутилась черт знает где и черт знает с кем? С каким-то козлом бородатым!
Осторожно повернув голову, Диана вновь посмотрела в сторону спящего, безуспешно пытаясь вспомнить, кто же это такой. Лицо мужчины вдруг показалось ей странно знакомым, возможно, она даже встречала его раньше, может, только без бороды этой несуразной. Но то, что на вчерашних посиделках у Любки бородача этого не было, Диана помнила точно.
Но тогда…
Как же тогда она очутилась в его квартире и даже в его постели?
Отбросив одеяло, Диана села и с удивлением обнаружила на себе какую-то длинную, широкую и почти прозрачную ночную сорочку. А под сорочкой — ужас какой! — совсем ничего…
Более того: ни возле кровати, ни под ней, ни вообще нигде в комнате не было даже малейшего намека на ее собственную одежду.
Час от часу не легче! И где же тогда она разоблачалась вчера? И чего ради напялила на себя дурацкую эту распашонку? И чья эта распашонка, кстати?
Диана вздохнула, поднялась с кровати и, осторожно ступая босыми ногами по прохладному паркетному полу, вышла в прихожую.
Планировка комнат и коридора здесь в точности соответствовала планировке ее собственной квартиры, поэтому Диане было легко ориентироваться. На вешалке, рядом с входной дверью, висело превеликое множество самой разнообразной одежды, в том числе женской, но ничего из собственных своих шмоток Диана так и не смогла обнаружить.
«Вот же козел! — с раздражением и даже злостью подумала она о своем бородатом кавалере. — И куда он всё подевал? И чье оно, всё это женское барахло на вешалке? Его жены, что ли? А где она сейчас, эта самая жена? И где гарантия, что не заявится она сюда через полчаса, а то и раньше?»
Диана решила, что самый приемлемый для нее выход из пикантной сей ситуации — быстренько и по возможности незаметно смыться. Но сделать это неодетой, к великому ее сожалению, не представлялось возможным, будить же сейчас бородатого козла, дабы осведомиться у него насчет своих шмоток, Диане почему-то очень и очень не хотелось.
Дверь в соседнюю со спальней комнату была чуть приоткрыта, и Диана решила поискать одежду там. Она распахнула пошире дверь, вошла внутрь и… остолбенела от неожиданности.
Около стены, рядом с дверью, стояла небольшая деревянная кроватка, а в ней, тихо посапывая, спала девочка лет четырех-пяти. Рядом, возле другой стены, на разложенном диване спал мальчик годика на два старше.
Выскользнув из комнаты и осторожно прикрыв за собой дверь, Диана вновь возвратилась в спальню и в полной растерянности опустилась на край кровати.
«И ребятишек не постеснялся! — с какой-то новой злостью подумала она, бросив неприязненный взгляд в сторону бородача. — Или, может, они уже спали, когда я… когда мы с ним…»
Ей было очень неприятно думать, что эти малыши видели ее вчера в таком состоянии. Но тогда тем более надо как можно скорее сматываться отсюда, пока они не проснулись.
Диана вздохнула и осторожно дотронулась кончиками пальцев до волосатого плеча мужчины.
— Эй! — тихо сказала она. — Проснись!
Мужчина лениво пошевелился и, приоткрыв глаза, сонно посмотрел на Диану.
— Ты чего так рано подхватилась? — пробормотал он. — Спи, давай!
Он вновь закрыл глаза.
— Где моя одежда? — шепотом спросила Диана. — Куда ты ее дел?
— Одежда? — вновь пробормотал мужчина, так и не раскрывая глаз. — Какая одежда?
— Моя одежда! — повторила Диана. — Где она?
— А я почем знаю! Спи, потом найдешь!
И, повернувшись на бок, мужчина тотчас же вновь задремал.
Минуту или две Диана внимательно рассматривала рыжеватый, начинающий лысеть затылок мужчины, мучительно борясь с желанием врезать по нему чем-нибудь тяжелым. Потом в очередной раз вздохнула и молча поднялась с кровати. Оставалась еще третья комната, одежда могла быть там. Еще она могла быть в ванной или даже на кухне… правда, на кухню Диана не особенно и надеялась.
Войдя в третью комнату, Диана удивленно остановилась. Если бы она не знала, что находится в чужой квартире, то решила бы, что попала в свою собственную комнату. Аккурат такая же планировка мебели… и секция совсем как у нее, и два кресла, и даже журнальный столик рядом с креслами. Вот только телевизор был раза в два больше, плоский, с огромным экраном, и почему-то именно в этой комнате на столике стоял телефон.
И ни малейших следов злосчастной одежды. Разве что…
Диана подошла к секции, слегка приотворила дверку крайнего шкафа. Ну, правильно, здесь полным-полно самого разнообразного женского тряпья… чужого, к великому сожалению. Или, может, махнуть рукой на условности?.. среди этого барахла, вероятно, найдется пара-другая шмоток на ее вкус…
Диана взглянула на телефон, и в ее голову вдруг пришла спасительная мысль.
Павел! Должен же он хоть что-либо знать о вчерашних событиях! О том хотя бы, как они разошлись вчера, так и не попав к ней домой. И почему, кстати, они туда не попали?
Набрав номер, Диана прижала трубку к уху, поуютней устроилась в кресле и принялась ждать. Ждать пришлось долго, и Диана решила уже, что Павла нет дома, когда трубку всё же сняли.
— Павел? — тихо спросила Диана. — Ты?
— Он спит! — послышался в трубке женский голос, встревоженный и недовольный одновременно. — А кто это?
— Никто! — сказала Диана и быстренько положила трубку.
Теперь понятно! Сам же, наверное, и подстроил всё это! Но за что? Что она ему такого сделала?
Она вновь схватила трубку, принялась лихорадочно набирать такие знакомые цифры, потом долго и терпеливо ожидала. Наконец, трубку сняли, и Диана услышала хрипловатый спросонья голос Павла.
— Алло! — буркнул он. — Кто это?
— Это я! — Диана судорожно вздохнула. — Ты что, не узнал меня?
— Не узнал, — сказал Павел. — А кто это?
— Это Диана! — Диана помолчала немного и добавила язвительно: — А вот кто там у тебя? Было бы интересно узнать!
Она затаила дыхание в ожидании ответа.
— Ничего не понимаю! — снова прозвучал голос Павла. — Не знаю я никакой Дианы! Вы, наверное, не туда попали, девушка!
В трубке послышались пронзительные короткие гудки.
Диана решительно нажала рычаг и в третий раз набрала номер.
— Не бросай трубку! — торопливо проговорила она, вновь услышав знакомый голос. — Выслушай меня сначала! Возможно, при той женщине, что у тебя в постели, ты не хочешь признаться, что мы… что у нас с тобой… но ты просто выслушай меня, хорошо? Скажи, как это могло случиться, что после вчерашней вечеринки мы с тобой разошлись, а потом я попала черт знает куда? Ты только скажи, как такое могло случиться, больше мне от тебя ничего не надо!
Какое-то время в трубке молчали.
— Ты только скажи, как так получилось! — повторила Диана. — Только это!
— Послушайте, девушка! — произнес Павел с раздражением. — Вы либо пьяная, либо опять перепутали номера! Я не знаю вас, правда, не знаю!
И он вновь положил трубку.
Диана некоторое время молча и неподвижно сидела в кресле, смотря перед собой остановившимся взглядом. Вот же гад! Вот же гад ползучий! Мало того, что сам приволок какую-то потаскушку, так еще и… Мог бы просто сказать ей вчера, что она ему надоела! А может… может, это жена его возвратилась из загранки раньше, чем планировала? Ну что ж, тогда всё понятно!
Она вздохнула, осторожно провела ладонью по влажной от слёз щеке и решила заглянуть в ванную. Одежда могла быть там.
Кстати, неплохо было бы немного привести себя в порядок. Душ принять…
В ванной, к сожалению, одежды тоже не оказалось. Диана, правда, не очень-то и рассчитывала найти ее там, а посему не особенно огорчилась. Она быстренько сполоснула лицо холодной водой и, взяв полотенце, повернулась к зеркалу.
И даже вскрикнула от неожиданности.
Что это с ее волосами?!
Этого не могло быть, никак не могло, и тем не менее… Волосы, ярко-рыжие еще вчера, сегодня были какого-то неопределенного, темно-каштанового цвета, и притом значительно короче вчерашних.
— Если это шутка, — медленно проговорила Диана, внимательно рассматривая свое, почти незнакомое отражение в зеркале, — если всё это — чья-то неуместная шутка…
По улице прогрохотал первый утренний трамвай, и грохот этот, почему-то очень знакомый, вывел ее, наконец, из состояния оцепенения. Она вновь бросилась в комнату с телефоном, подбежала к окну, резким рывком отдернула занавеску — и, посмотрев вниз, увидела знакомую улицу, хлебный магазинчик напротив и киоск рядом с магазинчиком…
— О, боже! — прошептала Диана, медленно отходя от окна. — Да что же это такое?
Она была в своей собственной квартире!
Да, это была ее квартира, хоть и измененная до неузнаваемости. Вернее, почти до неузнаваемости, ибо, взглянув вокруг другими глазами, Диана узнала вдруг и шкафы вдоль стены, и кресла с диваном, и даже старый журнальный столик.
Но кто и зачем всё это сделал? С какой целью?
А дети в соседней комнате? Откуда они взялись, эти дети? И тот бородатый хмырь в спальне…
«Любка! — неожиданно подумалось Диане. — Может, она что знает?»
Дрожащими пальцами она принялась набирать номер… сбилась, стала набирать снова. Потом застыла в ожидании, считая гудки.
Как же долго никто не поднимает трубку… целую вечность, кажется.
— Ну?! — услышала, наконец, Диана сонный и, как всегда, недовольный с утра голос подруги. — У аппарата!
— Любка! — радостно выкрикнула Диана. — Это я!
— Что за я? — осторожно проговорила Любка, и у Дианы вдруг защемило сердце от недоброго какого-то предчувствия. Неужели и Любка откажется признать ее? Тогда… тогда…
— Это я, Диана! — упавшим голосом проговорила она. — Ты что, не узнаешь меня?
— Дианка! — радостно воскликнула подруга, и у Дианы немного отлегло от сердца. — Вот так сюрприз! Столько не виделись!
Диане вдруг показалось, будто паркетный пол шатнулся под ее ногами. Она невольно схватилась рукой за край столика, сильнее сжала трубку.
— Исчезла… и ни слуху, ни духу! — тараторила между тем Любка. — Ты б хоть изредка позванивала, коли забежать лень!
— Подожди! — выкрикнула Диана. — Мы что, не виделись с тобой вчера? Я у тебя вчера разве не была? Что ты молчишь, Любка? Я была у тебя вчера?
Слышно было, как Любка вполголоса хмыкнула.
— Шутить изволишь, мадам? Но шутки шутками, а могла б и в самом деле заскочить. С мужем приходи, ежели одну не отпускает.
Диане показалось, что она ослышалась.
— С мужем? — переспросила она. — С каким мужем?
— Со своим законным! — Любка вдруг хихикнула. — Или ты еще кого себе завела, тихоня? Кстати, как у него с ногой?
— У кого? — вновь не поняла Диана.
— У Сергея твоего. Слушай, знаешь, кого я недавно встретила? Ни за что не догадаешься!
Любка начала о чем-то оживленно рассказывать, но Диана ее уже не слушала.
«Это сон! — подумала она, осторожно положив трубку. — Всё это — лишь какой-то глупый и несуразный сон. Я сплю, и всё это мне просто снится!»
Но это не было сном, и Диана прекрасно понимала это.
Впрочем, больше она ничего не понимала…
На ватных ногах Диана подошла к среднему шкафу, открыла дверку и даже не удивилась, увидев на средней полке свой паспорт. Она всегда держала паспорт именно там.
Это и в самом деле был ее паспорт, вот только фотография была какая-то другая, незнакомая. Диана и не знала, что у нее есть такая фотография. И фамилия…
— Зайцева Диана Михайловна, — не веря глазам своим, прочитала Диана, потом перевернула несколько страниц. — Муж, Зайцев Сергей Витальевич, дети…
О, боже! Так это, выходит, ее собственные дети?
И муж! Тот бородатый тип в спальне — ее муж?! Какой-то Зайцев Сергей Витальевич. Знакомая такая фамилия, вот только где и когда она могла ее слышать? Зайцев Сергей Витальевич… Зайцев Сергей…
Диана вдруг ощутила, что какой-то странный озноб холодной волной пробежал по ее телу. До этого она была просто в растерянности и недоумении — сейчас же ей стало страшно. По-настоящему страшно!
Сергей Зайцев никак не мог быть ее мужем, ибо семь лет назад, перед самым окончанием университета, покончил жизнь самоубийством. Диана тогда сама вытаскивала его из петли, долго и тщетно пыталась вернуть к жизни и, рыдая в голос, звала на помощь соседей по общежитию. А потом шла вслед за гробом, провожая Сергея в последний путь, плакала на кладбище во время похорон. Все их девчата плакали тогда, и никто не знал причины, никто не понимал, что же заставило, что толкнуло молодого парня, отличника, на такой страшный поступок, да еще перед самым получением столь долгожданного диплома.
Диана одна знала причину.
И вот теперь получается, что всё тогда произошло совсем по-другому, и она не отказала ему тогда. И ничего страшного не произошло с Сергеем в самом начале июня, и они поженились, и все эти годы прожили вместе, здесь, в ее квартире. И тот бородач в постели и есть Сергей Зайцев, бывший ее однокурсник. И эти дети — ее… их дети…
— Этого не может быть! — прошептала Диана дрожащими губами. — Я не хочу… я не желаю этого, я просто не смогу сейчас… Ведь я же бросала землю на его гроб, я приходила потом на кладбище… И как мне теперь смотреть на него, разговаривать с ним? И эти дети… они не мои, чужие… я даже имен их не знаю… не знаю даже их имен! Всё это сон, кошмарный, нелепый сон… да, я очень хочу, чтобы всё это оказалось именно сном, и чтобы я проснулась сейчас рядом с Павлом, и рассказала ему обо всем, и чтобы мы от души посмеялись вместе…
Время шло. Значит, скоро проснется ее муж Сергей, потом проснутся дети, ее… их дети…
И вдруг новая мысль мелькнула в голове Дианы. Ей подумалось, что ведь должна же быть где-то та, другая Диана, которая родила этих детей, и прожила тут, с ними, все эти годы. И где та Диана сейчас?.. не проснулась ли она, такая же растерянная и ничего не понимающая, в той, другой квартире, рядом с Павлом? И как она чувствует себя теперь, и как будет чувствовать потом, когда всё-всё поймет? Когда поймет, что никогда уже не увидит своих детей, что навсегда потеряла и их, и себя саму…
Мысль эта была такой невыносимо жуткой, что Диана сразу же поспешила отогнать ее. Нет, не надо об этом думать!.. Не надо совершенно ни о чем таком думать!
Она сидела в кресле, сидела и смотрела остановившимся взглядом на старинные часы на стене напротив, такие знакомые ей часы.
А время шло, и всё приближалось и приближалось к ней такое неизбежное утро.
«Не грусти, сердце» — так называется первая книга лезгинской поэтессы Теране Оруджевой, живущей в Москве. В сборник, выпущенный в свет столичным издательством «Грифон» в последних числах мая нынешнего года, вошли около 120 стихотворений автора.
«Читателю не нужно ломать голову, чтобы понять, где находятся истоки вдохновения Оруджевой, откуда она берет силы, помогающие ей устоять перед невзгодами жизни, — пишет в предисловии к книге писательница, Заслуженный учитель Республики Дагестан Гулангерек Ибрагимова. — Это, конечно, ее семья, ее родина, ее предки. Многие стихи Теране заставляют нас путешествовать по ее любимым горам, по ущельям, не тронутым временем, по родному селу поэтессы, которое видится ей райским уголком. Автор этих произведений — безусловно, патриот своей отчизны, глубоко переживающий за нее, испытывающий по отношению к ней чувства, подобные тем, которые питает любящая дочь к заботливому отцу».
Сборник билингвален: оригинальные стихи автора на лезгинском языке и их перевод на русский язык соседствуют на каждом развороте книги. Это позволяет лезгинским читателям по достоинству оценить не только художественные достоинства поэзии Теране Оруджевой, но и точность поэтического перевода. А русский читатель, ранее знакомившийся с поэзией Оруджевой в основном в социальных сетях, откроет для себя нового талантливого автора.
Особый интерес книга должна вызвать у земляков Теране, оказавшихся после распада СССР на другом берегу Самура, на территории Азербайджана. В сборнике немало произведений, посвященных малой родине поэтессы — местности, известной под названием Кусары, а также ее родному селу Пирал.
На русский язык все стихотворения, вошедшие в первую книгу лезгинской поэтессы, перевел известный российский поэт и переводчик Евгений Чеканов.
Среди необъятной литературы о русской Голгофе 1917–1920 годов написанное И.А. Буниным навсегда заняло свое особое место. Короткие заметки из дневника, включенные затем в публицистику и объединенные в страшную летопись убийства России «Окаянные дни», возможно, не имеют себе равных ни по художественной пронзительности, ни по философской глубине проникновения в суть происходящего. Секрет этой уникальности состоит в том, что И.А. Бунин был фактически единственным, кто оказался способен на подлинно пушкинский взгляд на антирусскую революцию. Этот взгляд, при всей своей внешней простоте, требует особой культуры сердца и ума, которая стала уже столь редкой к началу ХХ века. Она сохранялась еще в народе, который, к сожалению, в основном тогда безмолвствовал, но полностью исчезла у тогдашней интеллигенции — одной из главных виновниц случившейся национальной катастрофы. Разбор и комментарий заметок и размышлений И.А. Бунина об этой катастрофе требует большой книги — кропотливого исследования. Но для начала стоит хотя бы кратко рассмотреть основные его идеи, столь насущные и для нашего времени, когда вследствие столетнего рабства русский народ обманут и деградирован до такой степени, что продолжает безумствовать, славя своих палачей.
Известны слова А.С. Пушкина из повести «Капитанская дочка»: «Не приведи бог видеть русский бунт — бессмысленный и беспощадный. Те, которые замышляют у нас невозможные перевороты, или молоды и не знают нашего народа, или уж люди жестокосердые, коим чужая головушка полушка, да и своя шейка копейка». Так сказано простым языком устами его героя — чтобы было понятно всем. Но, к сожалению, мало кто понял. Это бунт бессмысленный — ибо его результат всегда противоположен его целям. И поэтому же он беспощаден — будучи безнадежным, сразу же обращается в откровенное беснование толпы, соблазненной подонками общества. Этот бунт может внешне прикрываться любыми красивыми фразами о «свободе» и «новой жизни», но по своей сущности он всегда останется одним и тем же — восстанием «глубин сатанинских» в человеке, уничтожающих все и вся на своем пути, пока он не будет потоплен в крови своими же собственными адскими порождениями. Десятки миллионов смертей от многочисленных голодов и большевистского террора — это единственное, что принесла так называемая «революция». Во всем остальном она отбросила Россию далеко назад и к 1991 году превратила ее в нищую «Верхнюю Вольту с ракетами» — позорное, от всех отстающее посмешище для всего мира. Гениальность И.А. Бунина в том, что он все это понял и предсказал еще в 1917-м.
В повести А.С. Пушкина есть ключевое место, в котором раскрывается суть того, что происходит с человеком, когда он обращается к бесовскому бунту против законов божеских и человеческих. Это известный диалог:
«— Слушай, — сказал Пугачев с каким-то диким вдохновением. — Расскажу тебе сказку, которую в ребячестве мне рассказывала старая калмычка. Однажды орел спрашивал у ворона: скажи, ворон-птица, отчего живешь ты на белом свете триста лет, а я всего-на-все только тридцать три года? — Оттого, батюшка, отвечал ему ворон, что ты пьешь живую кровь, а я питаюсь мертвечиной. Орел подумал: давай попробуем и мы питаться тем же. Хорошо. Полетели орел да ворон. Вот завидели палую лошадь; спустились и сели. Ворон стал клевать да похваливать. Орел клюнул раз, клюнул другой, махнул крылом и сказал ворону: нет, брат ворон, чем триста лет питаться падалью, лучше раз напиться живой кровью, а там что Бог даст! — Какова калмыцкая сказка?
— Затейлива, — отвечал я ему. — Но жить убийством и разбоем значит по мне клевать мертвечину».
Вот чем отличается дворянин от «простолюдина» — он не даст себя обмануть дешевой демагогией, не позволит переворачивать нравственные понятия. Известный философ-традиционалист Рене Генон в книге «Царство количества и знамения времени» (1945) объяснил этот механизм сатанинской подмены смыслов, всегда лежащей в основе всех революционных демагогий: «Это разрушение может состоять… в интерпретации символов в обратном законному смыслу значении, рассматривая как “благотворный” тот аспект, который в реальности является “пагубным”, и наоборот… В этом, по сути, и состоит весь секрет некоторых кампаний, очень показательных для стиля современной эпохи… в частности, при бессознательной поддержке людей, которые были бы по большей части удивлены и даже приведены в ужас, если бы могли отдать себе отчет в том, для чего их используют; к несчастью, иногда бывает так, что те, кто думает, что сражается с дьяволом, каких бы идей они при этом ни составляли себе, оказываются таким образом просто-напросто, без всякого сомнения, превращенными в его лучших слуг!» (Генон Р. Царство количества и знамения времени. — М.: Беловодье, 1994. С. 211; 213). Эту закономерность четко видел и И.А. Бунин:
«…их легион теперь, устроителей Эдема на земле, тунеядных и ледяных по отношению к живому человеку душ, пламенно защищающих всех трудящихся и обремененных, бешено клянущих войны между народами и еще бешенее призывающих к войнам между племенами и классами, вопиющих о лучезарной заре мира, когда этот мир так же далек от их свободы, братства и равенства, как Христос от гориллы. И они говорят давно готовое, привычное своим блудливым языком:
— Ты из-за деревьев не видишь леса. Будь жертвой за своего будущего потомка, верь в Сион грядущий.
Но зачем мне видеть лес, если я вижу на каждом суку этого леса удавленника. Кто уверит меня теперь, что этот будущий человечнее и лучше меня, настоящего? Вот прошло тысячу, пятьсот лет и было тысячу “великих революций” — разве не такой же зверь человек без узды, как прежде, разве не так же режет он носы и уши, сажает на кол, надругается над убиенным и замученным? Вот почти весь европейский мир вольно и невольно распален этими новыми апостолами к лютой ненависти, к самым грубым вожделениям, — ибо ведь дело-то идет, в сущности, о самом грубом, самом материальном, невзирая на самые возвышенные лозунги! — и растет молодое человеческое племя среди хамства и варварства, голода и холода, мора и запустения, — кого, кроме кретина, выродка, может произвести на свет этот страшный или несчастный самец?.. То, что творится в Европе и особенно в России, самой Россией и над нею, так чудовищно, так преступно, так гнусно и нагло, что слово совершенно бессильно выразить даже тысячную долю того, что оно должно было выразить» (из статьи «Не могу говорить»).
А вот живая зарисовка «деятеля революции»: «Говорит, кричит, заикаясь, со слюной во рту, глаза сквозь криво висящее пенсне кажутся особенно яростными. Галстучек высоко вылез сзади на грязный бумажный воротничок, жилет донельзя запакощенный, на плечах кургузого пиджачка — перхоть, сальные жидкие волосы всклокочены… И меня уверяют, что эта гадюка одержима будто бы “пламенной, беззаветной любовью к человеку”, “жаждой красоты, добра и справедливости”! А его слушатели? Весь день праздно стоящий с подсолнухами в кулаке, весь день механически жрущий эти подсолнухи дезертир. Шинель в накидку, картуз на затылке. Широкий, коротконогий. Спокойно-нахален, жрет и от времени до времени задает вопросы, — не говорит, а все только спрашивает, и ни единому ответу не верит, во всем подозревает брехню. И физически больно от отвращения к нему, к его толстым ляжкам в толстом зимнем хаки, к телячьим ресницам, к молоку от нажеванных подсолнухов на молодых, животно-первобытных губах» («Окаянные дни»). И.А. Бунин с множеством ярких примеров пишет об этом самом главном — антропологическом — корне «революции», ставшей возможной только благодаря особой технологии пробуждения маргинальных нравственно падших слоев народа, которые в нормальной жизни не видны, поскольку сдерживаются законом и социальным контролем. Сатанинская теория Маркса, внушая человеку, что он не образ Божий, а отпрыск обезьяны, обязанный жить по своим «материальным интересам», успешно превращала людей в тех говорящих скотов, которые были способны творить зверства в неслыханных масштабах.
В статье «В этот день» И.А. Бунин дал самую точную формулировку того, что произошло в 1917 году: «Каин России, с безумно-радостным остервенением бросивший за тридцать сребреников уже всю свою душу под ноги наемных злодеев, восторжествовал полностью». И далее: «случился, опять случился именно тот Пушкинский бунт, “жестокий и бессмысленный”, о котором только теперь вспомнили, повторилось уже бывалое, хотя многие и до сих пор еще не понимают этого, сбитые с толку новым и вульгарно-нелепым словом “большевизм”, мыслят совершившееся как что-то еще невиданное, в прошлом имеющее только подобие, чувствуют его как нечто такое, что связано с изменяющейся будто бы мировой психикой, с движениями того самого европейского пролетариата, который несет будто бы в мир новую прекрасную религию величайшей гуманности и в то же самое время требует “невмешательства” в непрерывное и гнуснейшее злодеяние, которое творится среди бела дня в двадцатом веке, в христианской Европе» («Из “Великого дурмана”»).
В статье «Заметки (по поводу второй годовщины октябрьского переворота)» И.А. Бунин показывает «анатомию» так называемой «революции»: «сперва идеалисты, мечтатели, оторвавшиеся от понимания живой действительности, люди легкомысленные, недальновидные, пусть даже одержимые благими целями, но многое не додумывающие до конца, болтуны, фразеры, честолюбцы — и все растущее ослабление, растерянность власти, а дальше что? Дальше все растущее ошаление народа, озверение его, все большее количество орущих от его имени подонков его, прирожденных убийц, грабителей, негодяев, из коих и выделяется шайка уже отборнейших негодяев и зверей, шайка истинных главарей всякой действенной революции, — негодяев, неистово, напыщенно, театрально, “именем народа”, “свободы, братства, равенства” устраивающих такой кровавый балаган, — надо твердо помнить эту из главнейших черт всякой революции, черту отвратительной театральщины, — разыгрывающих такую подлую и свирепую комедию, что потом мир сто лет не может прийти в себя, вспоминая, на какое море низости и кровожадности способно человеческое сердце, в некоторых отношениях самое подлое, самое злое из всех прочих сердец, бьющихся на земном шаре. Да, чудовищно мерзка и кровава была и французская революция, но как это можно одну мерзость и кровь оправдывать другой мерзостью и кровью? Истинно благодарить надо за такой довод — это довод как раз против революций, поелику все они так одинаковы, протекают с такой торжественностью. А что до “великой российской революции”, то она отличается от великой французской только еще большим числом и еще большей бессмысленностью всяческих низостей, пошлостей, нелепостей, злодейств, разрушений, позоров, холода, голода, мора и, конечно, в тысячу раз большим хамством, грязью и глупостью».
А вот ее антропологический аспект: «революция… есть вечная радость тех, у которых никогда нет настоящего, прошлое всегда “проклятое”, а будущее всегда “светлое”… “Вот выйдут семь тощих коров и пожрут семь тучных — и не станут оттого тучнее… Вот темнота покроет землю и мрак народы… низость возрастет, а честь унизится… в дома разврата превратятся общественные сборища… И лицо поколения будет собачье…” Защищайте, защищайте все это тем, что это было не у нас одних, что на все “есть причины”, что это — явление “стихийное”: ведь и для чумы, для холеры есть причины, а землетрясение есть еще более стихийное явление, только кто же радуется им? Мечтайте, мечтайте, что “собачье лицо поколения” весьма будто бы способствует близкому появлению на свет Божий нового, гораздо более прекрасного, чем прежде, человеческого лица, что из посеянного чертополоха вырастет райский крин». Именно здесь и происходит главный обман и подмена, и «те, кто думает, что сражается с дьяволом, каких бы идей они при этом ни составляли себе, оказываются таким образом просто-напросто, без всякого сомнения, превращенными в его лучших слуг» (Р. Генон). У обманутых это «собачье лицо» остается навсегда.
Православные святые и старцы не уставали повторять, что первым революционером был Сатана, а нынешние «борцы за свободу» — это его глупые и наивные ученики, не ведающие, что творят. Столь же мудро об этом пишет и И.А. Бунин в статье «Не могу говорить»: «Ибо воистину возвратился мир на стези древние, какими бы новыми именами не называли их, сколько бы ни бредило о них современное умопомрачение, как о новой эре в истории человечества, — возвратился почти на три тысячи лет назад, когда йота в йоту сказано было так — точно о нашем сегодняшнем дне:
В 1920 году И.А. Бунин в статье «Суп из человеческих пальцев. Открытое письмо к редактору газеты “Times”» написал об этом так: «Россию, превращенную в необъятное Лобное Место, каменеющие в столбняке перед всем тем, чем горьковская Россия ужаснула и опозорила все человечество, мы, бежавшие из этой прекрасной страны, не будучи в силах вынести вида ее крови, грязи, лжи, хамства, низости, не желая бесплодно погибнуть от лап русской черни, подонков русского народа, поднятых на неслыханные злодейства и мерзости соратниками Горького… горьковской, “советской” России, ныне возглавляемой теми людьми, род которых будет проклинаем Россией будущей до семьдесят седьмого колена, как бы ни прикидывались иные из них “борцами за светлое будущее”, какие бы бриллианты ни посылали они с Каменевыми в Англию».
В статье «Страна неограниченных возможностей» И.А. Бунин пишет: «Революционный ритуал, революционное лицедейство известны: сборища, “пламенные” речи, баррикады, освобождение из тюрем — воров, сожжение сыскных архивов, арест властей, торжественные похороны “павших борцов”, казнь “деспота”, осквернение церквей, ливень воззваний, манифестов, “массовый террор”… Все это проделав, мы все довели до размеров гомерических, до низости еще небывалой, до глупости и остервенения бешеной гориллы. “Всему виной попустительство Керенского”… А кто же Керенскому-то попустительствовал, кто Керенского поднял на щиты? Разве не мы? Разве он не наше кровное порождение? И на Ленина нечего особенно дивиться.
– “Среди духовной тьмы молодого, неуравновешенного народа, как всюду недовольного, особенно легко возникали смуты, колебания, шатость… И вот они опять возникли, в огромном размере… Дух материальности, неосмысленной воли, грубого своекорыстия повеял гибелью на Русь… У добрых отнялись руки, у злых развязались на всякое зло… Толпы отверженников, подонков общества потянулись на опустошение своего же дома под знаменами разноплеменных вожаков, самозванцев, лжецарей, атаманов из вырожденцев, преступников, честолюбцев”… Это — выписка (где что ни слово, то золото) из Соловьева о смутном времени. Всему в ней изложенному наша революция со всеми ее “завоеваниями” есть полное подобие. И подготовляли ее мы все, а не одни Керенские и Ленины, и мудрить, впадать в пафос тут совсем нечего: обе картины (и соловьевская и нынешняя) просты и стары, как мир».
Что означают слова Бунина: «И подготовляли ее (нашу революцию) мы все»? Этим жестоким самокритичным признанием И.А. Бунин заслуживает глубокого уважения. Он очень хорошо знает, о чем говорит. Никакие иностранные агенты и заговорщики не смогли бы так запросто сокрушить могучее государство и взбаламутить стомиллионный народ. Но дело в том, что к началу трагических переломных событий страна и народ оказались уже тяжело больны. Бациллы этой болезни внедрялись извне, с Запада. Болезнь охватывала Россию «с головы», сверху. Аристократия, дворянство, так называемые культурные слои общества привыкали ориентироваться на Европу, зарубежные взгляды и оценки становились образцами для подражания, воспринимались как общепризнанные аксиомы. И как следствие: «о, Бог мой, эта власть — какая это стократная нелепость, какой архииздевательский хохот над одурманенной, черту душу продавшей Россией! в одном прав Троцкий: подлый зверь, слепой, но хитрый и когтистый крот в самом деле недурно рылся под Кремль, благо почва под ним еще рыхлая» («Из “Великого дурмана”»).
В интервью сотруднику «Одесского листка» И.А. Бунин передавал свои впечатления от Москвы под властью большевиков: «везде, сверху до низу — кипящая ненависть к большевикам. Серая масса, разносчики, дворники, железнодорожники, извозчики, даже красногвардейцы — все клянут советскую власть, в которой видят причины всех зол. Не верьте рассказам, будто советская власть укрепляется, будто интеллигенция изменила свое отношение к ней. Укрепиться она не может, ибо ни в ком решительно не встречает поддержки». И.А. Бунин сам ужасался тому, что в большевистской Москве 1918 года все население, страдая от голода и ужаса, с последней надеждой ждало прихода немцев как своей последней надежды на спасение. Но «ни в ком решительно не встречая поддержки» власть красных бесов устояла — Россия была ими завоевана, как татаро-монголами, с помощью самого дикого террора и искусственного голода, создавшего эту огромную Красную армию, в которую шли за пайку, чтобы не сдохнуть с голоду; офицеры — чтобы не расстреляли семью; а подонки — для удовлетворения своих садистских и воровских наклонностей. Это была первая в истории армия рабов и профессиональных преступников. Она «завоевала» Россию.
Большевики заранее знали, на какой «класс» они смогут опереться — вовсе не на «пролетарский», а на класс социальных и моральных подонков. В статье «Из “Великого дурмана”» И.А. Бунин вспоминает:
В голове у меня туман от прочитанных за день газет, от речей, призывов и восклицаний всех этих смехотворных и жутких Керенских. И я думаю: “Нет, большевики-то поумнее будут. Они недаром все наглеют и наглеют. Они знают свою публику!”… А в четырнадцатом году орловские бабы спрашивали меня:
— Барин, а что же это правда, что пленных австрийцев держать на квартире и кормить будут?
Я отвечал:
— Правда. А что же с ними делать?
И бабы спокойно отвечали:
— Как быть! Да порезать, да покласть.
А ведь как уверяли меня господа, начитавшиеся Достоевского, что эти самые бабы одержимы великой жалостью к “несчастненьким” вообще, а к пленному врагу особенно, в силу своей кровной принадлежности к “Христолюбивому простецу”». Да, способен русский народ к великой любви и к великой жалости — но есть в нем и каинские души, которые легко соблазнить злом. Однако Достоевскому ведь вовсе не были свойственны «розовые» представления о народе — и никто, как он, не умел глубже и пронзительнее показать в нем и «глубины сатанинские». Но интеллигенция увидела по-своему, в рамках своей религии народопоклонства. И.А. Бунин же разглядел таящегося в народе хама и зверя — и понял, что этот хам и зверь в любой момент может вырваться наружу, круша Россию и убивая самого себя. Об этом была написана «Деревня», которую некоторые восприняли как «клевету на народ», а другие увидели в ней социальное «обличение». Эта повесть не была ни тем, ни другим — она была предупреждением, как и романы Достоевского (субъективно она кажется своего рода продолжением «Братьев Карамазовых»). По словам И.А. Бунина, «Только Достоевский до конца с гениальностью понял социалистов, всех этих Шигалевых. Толстой не думал о них… А Достоевский проник до самых глубин их» (Бунин. Искусство невозможного. Дневники, письма. — М.: Грифон, 2006. С. 126).
Да, потенциальных хамов и зверей в народе, конечно, меньшинство, большинство же действительно, хоть и недостойный, но все-таки народ Божий. Но ведь в эпохи социальных катаклизмов активнее всех именно это беснующееся меньшинство, а народ Божий, увы, как правило, безмолвствует. Протоиерей Всеволод Чаплин очень точно сказал об этом: «“Красных террористов”, по сути, было не так много… Почему же хранители российских традиций потерпели поражение? Почему две-три сотни красноармейцев легко брали власть в городах, совершенно не настроенных их поддерживать? Выскажу парадоксальную мысль: так произошло из-за православного воспитания большинства народа. Люди, приученные любить, уступать и прощать, были попросту не способны стрелять сразу, без разбора и по всякому поводу, как это делали красные. В годы революции и Гражданской войны победила не народная воля, а наглость и дикая жестокость» (Чаплин В., прот. Лоскутки. — М.: ДАРЪ 2007. С. 108–109).
А вот высказывание крестьянина, совершенно точно определившего причины и суть происходящего: «Спихнули такие-то, как ты, забубённые господа, да беглые солдаты царя, — вот увидишь, что теперь будет. И теперь хорошо, а то ли еще будет! То ли еще будет!» («Из “Великого дурмана”»).
И.А. Бунин через страшный опыт «революции» понял лживость мифа о «народовластии» и понял священную суть тысячелетней русской монархии, столь непонятную книжным интеллигентам. В статье «Заметки (по поводу критики)» он признавался: «Я был, — в силу того, что прежде верил в людей немного больше, чем теперь, — приверженцем республик, теперь же стал несколько сомневаться в них… я теперь, кое-что прочувствовав и продумав, имею истинно лютую ненависть и истинно лютое презрение к революциям, да и можно ли не иметь этих чувств в эти дни, каким нужно обладать твердокаменным сердцем, чтобы долбить о республиках, будучи еще в разгаре междоусобной бойни, на военном фронте, в окопах, стоя у самого края адовой пропасти, куда сорвалась Россия и где так несказанно страдают сотни тысяч еще живых, живых людей, гибнущих в слезах, в скорби, в тьме, в холоде, в голоде, среди пыток, расстрелов, кровных обид, вечных заушений и надругательств, под пятой торжествующих мерзавцев, извергов и хамов!»
В своей знаменитой речи «Миссия русской эмиграции» И.А. Бунин говорил: «Планетарный же злодей, осененный знаменем с издевательским призывом к свободе, братству и равенству, высоко сидел на шее русского дикаря и весь мир призывал в грязь топтать совесть, стыд, любовь, милосердие, в прах дробить скрижали Моисея и Христа, ставить памятники Иуде и Каину, учить семь заповедей Ленина <…> Боже, и вот к этому самому дикарю должен я идти на поклон и служение?».
Развращение народа шло и от интеллигенции, в том числе от тогдашней «изящной словесности». Особый нравственный подвиг И.А. Бунина состоял в том, что он фактически единственный, кто говорил об этом прямо. В статье «Страшные контрасты» он писал: «Можно ли придумать более страшные контрасты: Тургенев и современная русская литература, годовщина тургеневского рождения — и годовщина так называемого большевизма, сделавшего родину Тургенева позором всего человечества… В русской литературе уже давно началось и плотно водворилось нечто подобное тому, что ныне происходит в русской жизни. Литература Пушкина, Толстого, Тургенева за последние десятилетия так низко пала, — до того, что в ней считаются событием даже нарочито хамские, кощунствующие именем Христа и Его Двенадцати Сподвижников вирши Блока! — настолько потеряла ум, вкус, такт, совесть и даже простую грамотность, так растлила и втоптала в грязь “великий, правдивый язык”, завещанный Тургеневым, что для меня достаточно было бы и одного этого, чтобы встретить тургеневский юбилей только стыдом и молчанием». В статье «Из “Великого дурмана”» И.А. Бунин добавляет: «литература эта была за последние десятилетия ужасна. Деды и отцы наши, начавшие и прославившие русскую литературу, не все же, конечно, по “теплым водам” ездили, “меняли людей на собак” да гуляли с книжками Парни в своих “парках, среди искусственных гротов и статуй с отбитыми носами”, как это кажется писателям нынешним: они знали свой народ, они не могли не знать его, живя с ним в такой близости, они были плоть от плоти, кость от кости своего народа и не имели нужды быть корыстными и несвободными в своих изображениях его, и все это недурно доказали и Пушкин, Лермонтов и Толстой, и многие прочие. А потом что было? А потом началась как раз несвобода, начался разрыв с народом, — несвобода хотя бы потому, что стало необходимым служить определенной цели, освобождению крестьян». Кто бы еще мог высказать такой жестокий, но точный парадокс: догмат религии «народолюбцев» об «освобождении крестьян» на самом деле стал причиной рабства мысли интеллигенции?
«А дальше, — пишет И.А. Бунин, — количество пишущих, количество профессионалов, а не прирожденных художников, количество подделывающихся более или менее талантливо под художество все растет, и читатель питается уже мастеровщиной, либеральной лживостью, обязательным, неизменным народолюбчеством, трафаретом… А дальше уже нечто ужасное по литературщине, по дурному тону, по лживости, по лубку, — дальше Скиталец, Горький… О народе врали по шаблону, в угоду традициям, дабы не прослыть обскурантом и благодаря круглому невежеству относительно народа, и особенно врала литература, этот главный источник знания о народе для интеллигенции, та невежественная и безграмотная литература последних десятилетий». «А сколько было еще ненормальных! Цветаева с ее непрекращавшимся всю жизнь ливнем диких слов и звуков в стихах, кончившая свою жизнь петлей после возвращения в советскую Россию: буйнейший пьяница Бальмонт… морфинист и садистический эротоман Брюсов; запойный трагик Андреев… Про обезьяньи неистовства Белого и говорить нечего, про несчастного Блока — тоже». Бунин одним из главных критериев в оценке того или иного писателя ставит его отношение к событиям 1917 года. Бунин о Маяковском: «Маяковского еще в гимназии пророчески прозвали Идиотом Полифемовичем <…> Кончая свои писательские воспоминания, думаю, что Маяковский останется в истории литературы большевицких лет как самый низкий, самый циничный и вредный слуга советского людоедства». Поэма «Листопад» сначала была посвящена М. Горькому, позднее от посвящения Бунин отказался. Главная причина разрыва отношений в том, что Горький «стал ярым большевиком».
В своем ответе на анкету «Южного слова» о Добровольческой армии И.А. Бунин пишет: «Двух мнений о Добровольческой армии не только у нас, несчастных детей России, но и у всякого, кто в здравом уме и твердой памяти и сохранил в душе хоть искру человечности, быть не может. Я не в силах в нескольких словах достойно сказать об этой славнейшей и прекраснейшей странице всей русской летописи, искупившей весь библейский ужас так называемой “великой российской революции», этой колоссальной кровавой “нелепице», как называли подобные эпохи в древней Руси, когда умы еще не были запуганы иностранным словом революция… Повторилось уже бывалое на Руси, только в небывалой еще величине… И теперь наше спасение прежде всего в нас самих… “Затуманится Русь, заплачет по старым богам”, пророчествует Шигалев в “Бесах” Достоевского, кончая свою страшную речь о том “цинизме”, о том “разврате неслыханном”, которым он надеялся отравить, одурманить русский народ. Надежды его сбылись полностью, только в мере, даже и им самим непредвиденной. Но остается в силе и конец его мечтаний и пророчеств: “заплачет Русь по старым богам”. И старый Бог земли русской смилостивится над нею.
Европа и Америка по радио интервьюируют тот адов синклит, что называется “рабоче-крестьянской властью”, рассуждают с ним о его “политике”, то есть о том непрекращающемся, гнуснейшем и свирепейшем злодеянии, которое совершается среди бела дня в двадцатом столетии, в христианской Европе, при кликах “социалистического пролетариата” Европы, будто бы несущего в мир новую религию братства, равенства, человечности — и требующего “невмешательства” в эти самые “внутренние дела” России!
“Вот, по слову писания, темнота покроет землю и мрак народы… И лицо поколения будет собачье…”
Но лицо Авеля русской земли не уподобится лицу брата его, Каина. Издревле был на Руси Авель рядом с Каином — и спасал ее своим воскресением. Спасение в нас самих, в возврате к Божьему образу и подобию, надежда — на тех, которые этого образа и подобия не утрачивали даже в самые черные дни, — которые, испив до дна весь ужас и всю горечь крестных путей, среди океана человеческой низости, среди звериного рева: “Распни Его и дай нам Варраву!” — перед лицом неслыханного разврата родной земли, встали и пошли жизнью и кровью своей спасать ее, и повели за собой лучших ее сынов, лучший цвет русской молодости, дабы звезда, впервые блеснувшая над темнотой и скорбью Ледяного похода, разгоралась все ярче и ярче — светом незакатным, путеводным и искупляющим несчастную, грешную Русь!»
В марте 1919 года, когда Добровольческая армия терпела поражения и банды атамана Григорьева готовились войти в Одессу, И.А. Бунин говорил Вере Николаевне: «Мои предки Казань брали, русское государство созидали, а теперь на моих глазах его разрушают — и кто же? Свердловы? Во мне отрыгнулась кровь моих предков, и я чувствую, что я не должен быть писателем, а должен принимать участие в правительстве». «Он сидел в своем желтом халате и шапочке, воротник сильно отставал, — продолжает Вера Николаевна, — и я вдруг увидела, что он похож на боярина. — Я все больше и больше думаю, чтобы поступить в армию добровольческую и вступить в правительство. Ведь читать газеты и сидеть на месте — это пытка, ты и представить не можешь, как я страдаю…» (Устами Буниных… Т. 1. 1977. С. 215–216). В августе 1920 года П.Б. Струве, от имени правительства Вооруженных сил Юга России, пригласил И.А. Бунина в белый Крым: «Переговорив с А.В. Кривошеиным, мы решили, что такая сила, как Вы гораздо нужнее сейчас здесь у нас на Юге, чем заграницей. Поэтому я послал Вам телеграмму о Вашем вызове. Пишу спешно» (Из истории русской зарубежной литературы: Переписка И.А. Бунина и П.Б. Струве // Записки Русской академической группы в США. Т. 2. Нью-Йорк, 1968. С. 64). Однако последний в России белый анклав был к тому времени обречен и должен был пасть. 15 ноября 1920 года Вера Николаевна занесла в дневник: «Армия Врангеля разбита. Чувство, похожее на то, когда теряешь близкого человека» (Устами Буниных… Т. 2. С. 18).
В статье «Заметки (о еврейских погромах)» И.А. Бунин вспоминал: «в дни для нас очень горькие и все же обещавшие возвратить нас хоть к минимальной человечности, когда Одесса встречала французов, я писал:
Как известно, в советской пропаганде был создан лживый миф о так называемых «интервентах», помогавшим белым. В действительности это были не «интервенты», а союзники России по Антанте, обязанные оказывать ей военную помощь по договору. Однако они этого фактически не делали — помощь их была мизерной и давалась только до тех пор, пока белые не начинали одерживать победы. «Союзники» не хотели победы белых, чтобы не пришлось делиться с ними плодами победы в Мировой войне, в которой Россия сыграла решающую роль. На самом деле «мировая закулиса», стоявшая за Антантой, хотела победы большевиков — для этого она и завезла их в Россию в 1917 году — зная, что никто лучше большевиков не разрушит Россию изнутри без всякой войны. Настоящими, подлинными интервентами были большевики: сначала, подобно «власовцам», они добились поражения своей страны, разложив ее армию, а затем по Брестской капитуляции отдали врагу почти половину европейской части страны. «Союзники» же во время Гражданской войны в боевых действиях не участвовали — они всего лишь стояли в портах и за спиной белых армий занимались грабежом страны. Стоило бы британскому флоту пару раз поддержать огнем армию Юденича, и белые взяли бы Петроград, даже несмотря на троекратное превосходство красных. Но британцам это было не нужно. Зато у красных были самые ценные интервенты-помощники в лице садистов-латышей и диких китайцев, общая численность которых почти равнялась численности белых армий.
В речи в честь А.И. Деникина И.А. Бунин сказал: «…незримо пишутся новые славные страницы русской летописи, на коих уже неизгладимо начертано Ваше славное имя и коим предстоит такая долгая, долгая историческая жизнь. Позвольте мне только земно поклониться Вам ото всего моего сердца». О А.В. Колчаке он писал: «Настанет время, когда золотыми письменами, на вечную славу и память, будет начертано Его имя в летописи Русской Земли» (статья 1921 года «Его вечной памяти»). 1(14) апреля 1921 года заносит в дневник: «Вчера панихида по Корнилове. Как всегда, ужасно волновали молитвы, пение, плакал о России» (Там же. Т. 2. С. 32); через год: «Панихида по Колчаке. Служил Евлогий. Лиловая мантия, на ней белые с красными полосы. При пении я все время плакал» (Там же. С. 78–79).
В речи «Миссия русской эмиграции» И.А. Бунин сказал самые важные слова о Белой армии: «В дикой и ныне мертвой русской степи, где почиет белый ратник, тьма и пустота. Но знает Господь, что творит. Где те врата, где то пламя, что были бы достойны этой могилы? Ибо там гроб Христовой России. И только ей одной поклонюсь я, в день, когда Ангел отвалит камень от гроба ее. Будем же ждать этого дня. А до того да будет нашей миссией не сдаваться ни соблазнам, ни окрикам. Это глубоко важно и вообще для неправедного времени сего, и для будущих праведных путей самой же России. А кроме того, есть еще нечто, что гораздо больше даже и России, и особенно ее материальных интересов. Это — мой Бог и моя душа». Именно Бога и душу защищали белые воины от страшных лап Сатаны.
В эмиграции тогда господствовала либерально-левая пресса — прямые наследники главных виновников русской Катастрофы. Эти подонки и здесь пытались манипулировать сознанием несчастных русских изгнанников. Только в 1925 году эмиграция получила периодическое издание, выражавшее интересы ее монархического большинства — газету «Возрождение» (Париж), во главе которой встал П.Б. Струве и на страницах которой И.А. Бунин регулярно выступал в пору его редакторства. Когда 16 февраля 1924 года Бунин выступил на собрании «Миссия русской эмиграции» с одноименной речью, затем опубликованной в газете «Руль», на него и на других участников обрушилась едва ли не вся «левая» периодика и прежде всего «Последние новости». Даже сотрудники кадетской газеты «Руль» отмечали, что выступления против «правых» в «Последних новостях» велись с большим раздражением, чем даже против Ленина и большевиков.
В пору Второй мировой войны Бунин-публицист замолкает. Живя в Грассе, он отвергает все предложения печататься в прогерманских изданиях (хотя ряд писателей, и в их числе И. Шмелев, публикуются на страницах «Парижского вестника»). 2 декабря 1941 года в своём дневнике Бунин писал о большевиках: «Хотят, чтобы я любил Россию, столица которой — Ленинград, Нижний — Горький, Тверь — Калинин — по имени ничтожеств, типа метранпажа захолустной типографии! Балаган». А в другом месте о нацистах в записи Веры Николаевны Муромцевой от 29 августа 1944 года: «Ян [Так его называла жена. — Авт. ] сказал — “Все же, если бы немцы заняли Москву и Петербург, и мне предложили бы туда ехать, дав самые лучшие условия, — я отказался бы. Я не мог бы видеть Москву под владычеством немцев, как они там командуют. Я могу многое ненавидеть и в России, и в русском народе, но и многое любить, чтить ее святость. Но чтобы иностранцы там командовали — нет, этого не потерпел бы!». Однако в 1940-е годы возникает миф о якобы «полевении» Бунина. Он дал интервью газете «Советский патриот» и посетил посла СССР во Франции А.Е. Богомолова. Через старого приятеля по литературным «Средам» Н.Д. Телешова он узнал, что в московском издательстве готовится том его избранных произведений. И.А. Бунина навещает в Париже и подолгу беседует наедине с ним К. Симонов. Насколько далеко зашло это сближение с советской властью, свидетельствует тот факт, о котором сообщает в дневнике В.Н. Муромцева-Бунина: «Предлагают Яну полет в Москву, туда и обратно, на две недели, с обратной визой» (Устами Буниных… Т. 3. 1982. С. 181. Запись от 27 мая 1946 г.). Однако интервью в «Советском патриоте» оказалось грубо сфальсифицированным: «Меня просто на удивление дико оболгали», — сообщал Бунин М.А. Алданову (Бунин И. Письмо М.А. Алданову от 27 июля 1946 г. // Новый журнал. 1983, № 152. С. 166–167). «Был приглашен в посольство позапрошлой осенью, — возмущался Бунин в письме Андрею Седых, — и поехал — как раз в это время получил две телеграммы от Государственного Издательства в Москве — просьба немедля выслать сборник моих последних рассказов и еще несколько старых моих книг для переиздания. Увы, посол не завел об этом разговора, не завел и я — пробыл 20 минут в “светской” (а не советской) беседе, ничего иного не коснулся — и уехал. Ужели это тоже аморальные, преступные действия?» (Бунин И. Письмо А. Седых от 18 августа 1947 г. // Седых А. Далекие, близкие. Нью-Йорк, 1962. С. 217–218). «Избранное» в Советском Союзе тогда не увидело света из-за четко обозначенной позиции писателя. В «просоветских симпатиях» подозревать И.А. Бунина нет никаких оснований.
Стоит привести слова, которыми откликнулся главный послевоенный журнал правой эмиграции «Возрождение» на 80-летие Бунина: «Нам приходилось уже не раз говорить, что автор “Окаянных дней” по существу, конечно, не изменился и не примирился с насильствующим Россию политическим режимом, против которого он так ярко выступал в прежние годы. Недаром “Фигаро”, помещая приветствие юбиляру, написанное нобелевским лауреатом Андре Жидом и отмечая неоднократные попытки правительства СССР “соблазнить писателя”, напечатало строки: “Бунин вправе думать: что <…> благородством своего изгнанничества он, так же, как и своим творчеством, спас душу своей Родины и русского народа”» (80-летие И. А. Бунина // Возрождение. Париж, 1950. № 12. С. 198). «Благородством своего изгнанничества он, так же, как и своим творчеством, спас душу своей Родины и русского народа». Эти слова французского нобелевского лауреата стоило бы написать на могиле Ивана Алексеевича.
А.С. Пушкин для Бунина был мерилом всего — и смысла исторических событий, и глубин падения: «Как дик культ Пушкина у поэтов новых и новейших, у этих плебеев, дураков, бестактных, лживых — в каждой черте своей диаметрально противоположных Пушкину. И что они могли сказать о нем, кроме “солнечный” и тому подобных пошлостей!». В 150-летнюю годовщину со дня рождения А.С. Пушкина, 21 июня 1949 года Иван Алексеевич Бунин произнес краткую речь. Он сказал: «До самых священных недр своих поколеблена Россия. Не поколеблено одно: наша твердая вера, что Россия, породившая Пушкина, все же не может погибнуть, измениться в вечных основах своих и что воистину не одолеют ее до конца силы адовы».
Современная литература Донбасса создается в условиях войны с Украиной. Эта война вызвана самоопределением Донбасса как русской земли, а народа Донбасса — как русского народа. Стремление Донбасса отстоять свой выбор обосновано ощущением культурного единства с Россией. В последние годы в литературе Донбасса и России происходят интеграционные процессы, в ходе которых писатели Донбасса включаются в русское литературное пространство. Это возможно благодаря очень мощному ответному движению из России. Одним из тех, кто непосредственно участвует во включении донбасской литературы в российский контекст, является автор военной прозы Александр Пономарев.
Александр Пономарев — писатель из Липецка, член Союза писателей России. Вся жизнь и деятельность Александра в той или иной форме связана с военными силами. В советское время он проходил службу в рядах Советской Армии на территории ГДР. С 1994 году служил в МВД России, в том числе в отряде милиции особого назначения при УВД Липецкой области. На переломе тысячелетия принимал активное участие в контртеррористических операциях на территории Северо-Кавказского региона. За плечами Пономарева семь командировок, ранение и контузия. За свою службу награждён государственными, ведомственными и общественными наградами.
В литературном багаже Пономарева шесть книг, а его пьесы неоднократно ставились на сцене и участвовали в театральных фестивалях. Произведения писателя публикуются в литературных журналах и интернет-изданиях России, Украины, Белоруссии, Германии, Финляндии, США, Греции.
Основная тема, которой посвящены произведения писателя, это тема войны. Используя свой личный опыт службы, автор рассказывает о самом сложном — о человеке на войне. В первую очередь Александр пишет о двух важных войнах, оставивших след в народной памяти в течение ХХ века — о Великой Отечественной и о чеченской кампании в девяностых.
В произведениях Александра Пономарева присутствует чувство Родины, общности большой России, единства всех людей, говорящих на русском языке. Это чувство общности воплощается не только в книгах, но и в жизни. Александр Пономарёв и Андрей Новиков приняли участие в праздновании Дня славянской письменности и культуры в Приднестровье в 2017 году, а также в 2018 году совершили литературный автопробег «Великая Россия» по маршруту Липецк-Сахалин-Липецк в честь 10-летия липецкого литературного журнала «Петровский мост». Тема единства и общности русской земли, наряду с войной является основополагающей в творчестве Александра Пономарева.
Рассмотрим две основные темы в малой прозе Пономарева — в его рассказах. Все эти рассказы опубликованы в разных изданиях в течение последнего десятилетия, некоторые участвовали в литературных конкурсах, получали премии и призы. Малая проза Пономарева иллюстрирует положение дел в современной русской литературе и показывает, как реализованы темы войны и единства русской земли в современных литературных произведениях.
Основная тема войны раскрывается в таких произведениях как «В гости к другу», «Кара-Борз», «Кулинарный экскурс», «Наш принцип», «Родинка», «Зори Хингана».
Почти все рассказы из этой подборки посвящены чеченской войне. Автор работает в жанре так называемой окопной прозы — в фокусе его внимания самое низовое звено, те люди, которые воплощают в жизнь военные приказы своими непосредственными действиями, чувствами, решениями. Фронтовая дружба, гибель товарищей, будни в военной обстановке, столкновение с врагом и реальная опасность на каждом шагу — все эти сюжеты присутствуют в рассказах Пономарева и будут интересны не только любителям военной прозы, но и всем, кому важно понять человека как такового. Наш принцип — русские своих не бросают — выступает в одноименном рассказе как универсальный моральный императив, определяющий поведение в самой жесткой и неоднозначной ситуации. В этой подборке малой прозы особо хотелось бы остановиться на рассказе «Кара-Борз».
«Кара-Борз», безусловно, один из самых сильных рассказов Пономарева. Он опубликован в журнале «Нева» в 2016 году. Посвящен поискам мстителя-одиночки солдатами российского военного подразделения, стоящего в чеченской деревне на исходе чеченской войны. Крупные бои позади, российское правительство налаживает мирную жизнь, местные жители в целом лояльны и рады жизни без войны. В этих реалиях разворачивается детективный сюжет о противостоянии двух правд: месть за родных, погибших в войне, и стремление прекратить эту войну и жить в мире всей страной. В рассказе сталкиваются личные интересы, хоть и поднятые силой чувства на высоту подлинной трагедии, и общегосударственные идеалы, которые требуют защищать мир и порядок для всех. Столкновение в рассказе показано ярко и убедительно. Открытый финал подчеркивает четкость авторской позиции в этом конфликте.
Рассказ «Зори Хингана» стоит особняком в этой подборке. Он посвящен лету 1945-го года, и действие подается как воспоминания медсестры, участницы военной кампании в Хингане, когда шли бои с японской армией. Медсестра, хрупкая и несгибаемая, для которой подвиги давно стали буднями, вышла из горнила войны и попала в самое невероятное приключение, которое было немыслимо в те годы: дожила до старости. Бабушка-божий одуванчик живет мирной размеренной жизнью, но изредка из памяти прорываются те годы, когда она прикасалась к истории и жила на грани. Этот рассказ — возможность заглянуть в прошлое, осознать единство времен и жить дальше с учетом приобретенного опыта. Война в этом рассказе показана как испытание, которое не убивает, а делает сильнее.
Во всех рассказах на военную тему раскрывается также тема единства, понимаемая как единство русской земли в пространстве и единство русской истории в памяти. Герои Пономарева защищают это единства в Великой Отечественной и в чеченской войне.
При чтении произведений Пономарева складывается впечатление, что это человек цельный, наблюдательный, ценящий жизнь, человек, для которого понятие воинского братства и защита Родины — не пустой звук, а неизменные данности, регулирующие отбор материла и пробуждающие творческое вдохновение. У читателя возникает мысль, что такой человек не мог остаться в стороне, когда началась война в Донбассе, и это впечатление оказывается верным: Александр Пономарев два раза был в воюющем Донбассе, в Луганске и Донецке.
В январе 2017 года липецкие писатели Андрей Новиков, Александр Пономарев и журналист газеты «Липецкие известия» Андрей Марков приехали в Луганск. Несмотря на разрушения в 2014–2015 гг., блокаду и тяжелое экономическое положение, Луганск живет культурной жизнью. Липецкие литераторы встретились с руководителем Союза писателей ЛНР Глебом Бобровым, общались с представителями творческой интеллигенции в библиотеке имени М. Горького, дали большую пресс-конференцию в Доме правительства, выступили на канале Луганск-24.
Литературное сотрудничество луганских и липецких писателей особенно важно в свете новой ситуации, в которой Донбасс оказался с начала войны. Культурные и литературные связи с Украиной оборваны: украинским авторам на уровне украинского законодательства запрещено участвовать в тех мероприятиях, в которых участвуют писатели из республик. В то же время культурные связи с Россией создаются и крепнут. Так, писатели из Липецка вручили почетные дипломы луганским писателям, поэтам и работникам культуры, передали в фонд библиотеки ряд книг, литературных журналов, сборников, презентовали липецкий литературный журнал «Петровский мост» и предложили луганским авторам сотрудничать с липецкими изданиями. Призыв не остался втуне: осенью 2017 года Александр Пономарев с товарищами привезли в Луганск «Петровский мост» с произведениями авторов из Луганска.
Темы, которые затрагивает Пономарев в своем творчестве, особенно важны в воюющем Донбассе. Человек на войне, которому дает силы память и русская история, каждый день действует в городах и селах Донбасса, находящихся седьмой год под ударами украинской армии. Наш русский принцип не бросать своих воодушевляет людей России, которые пришли на помощь Донбассу, продолжают посылать гуманитарную помощь, приезжают сюда, а также по ту сторону границы делают всё, чтобы восстановить место Донбасса в исторической памяти и в современной жизни России. Творчество Александра Пономарева показывает, что эти идеи живы и действенны.
Для современного культурного сознания в России понятие «русская эмиграция» стало двойственным по смыслу. С одной стороны, сохраняется память о великой русской культуре, спасенной и продолженной русской эмиграцией «первой волны» — с ее выдающимися философами, прозаиками, поэтами, богословами, артистами, воинами и просто благородными людьми, сохранившими лик подлинной России и поэтому не способными жить в большевистском рабстве. С другой стороны, нынешняя «русская» эмиграция, возникшая после распада СССР и негласно получившая кличку «эмиграции воров», никого не интересует и вызывает лишь презрение у людей, имеющих отношение к русской культуре. Нынешняя эмиграция из России происходит по самым низменным мотивам — поиску комфортной жизни, а очень часто — и с необходимостью легализации криминальных капиталов. Эта последняя эмиграция является полной противоположностью первой. Мне приходилось слышать такую классификацию: первая эмиграция (в период Гражданской войны) — эмиграция героев и гениев; вторая (в период Второй мировой войны) — эмиграция из концлагеря; третья (в брежневский период) — эмиграция евреев; четвертая (после 1991-го) — как уже упомянуто, эмиграция воров. Естественно, в каждой из них были исключения из правил, но в целом эта классификация достаточно точна. В этой ситуации славное имя Русского Зарубежья нужно уберечь от «размывания» его современным контекстом. Это высокое имя может носить прежде всего первая — Белая эмиграция, а также вторая, поскольку и она была не только героической, но и культурно плодотворной. Из третьей же «волны» к этому высокому имени причастны лишь единицы, среди которых особо известен А. Солженицын. Но тот автор, о котором пойдет речь в нашем очерке, сыграл для русского самосознания ничуть не меньшую роль, чем всемирно известный нобелевский лауреат. Однако эта роль не так заметна, ибо лежит в более сложных сферах духа, чем изящная словесность — в сфере понимания Божиего замысла о России.
В 2020 году произошло давно чаемое событие — публикация в двух томах труда выдающегося православного мыслителя и публициста Михаила Викторовича Назарова «Миссия русской эмиграции. (На фоне катаклизмов ХХ века)». Издание осуществлено совместно издательством «Русская Идея», в свое время созданным подвижническими усилиями самого автора, а также петербургским издательством «Русская Лира». В этих томах собраны работы, написанные с 1980-х годов по настоящее время. Большинство из них уже публиковались раньше и оказали мощное влияние на современную русскую мысль в сфере национального самосознания, основанного на православном понимании истории. Эпиграфом к двухтомному собранию трудов автор взял слова выдающегося мыслителя Русского Зарубежья архим. Константина (Зайцева) из его книги «Чудо русской истории»: «Мы, эмигранты, предельно осведомлены о том, что происходит в мiре. Мы знаем всё, что доступно знанию человека. Нам открыто Откровение Божие, насколько оно вообще открыто человеку. Мы знаем, что мiр имел и что он потерял. Мы знаем, что мiр идет к своему концу. Мы знаем, в чем спасение мiра. Знаем то, что кроме нас в полной мере никто знать не может. В этом наша помазанность, возлагающая на нас “подвиг Русскости”…». Сам архим. Константин, а также целый ряд других великих мыслителей Русского Зарубежья уже дали миру ценнейшие прозрения о сути катастрофических событий, происходящих в мире и в ХХ веке обернувших Историю лицом к Апокалипсису. И такие прозрения мог дать только русский православный народ, и особенно та его часть, которая увидела прообраз и сам лик грядущего Зверя в большевизме. «Мы не в изгнании — мы в послании», — сказал об эмиграции великий Бунин. В послании для чего? Как оказалось, не только для спасения высших традиций русской культуры и открытия их перед взором изумленного мира, но и для миссии еще более высокого порядка, не видимой миру, но самой важной для него в предапокалиптические времена. С высоты православного духовного разума мыслители Русского Зарубежья постигли смысл последних времен Истории глубже, чем кто бы то ни было. Такое высшее знание даровала им страшная судьба России в ХХ веке, явно повторившая судьбу Вавилонского пленения ветхозаветного народа.
Революции происходили во многих странах, но только для России Революция стала фактом не просто историческим, но метафизическим — то есть таким, который ставит под вопрос само ее бытие и приобретает эсхатологический смысл для всего мира. Только «русская» (хотя на самом деле и эмпирически, и метафизически она антирусская) Революция — это не просто сокрушение государства и даже целой цивилизации, это — событие, несущее в себе явный символ и прообраз апокалипсиса и Страшного Суда. Ибо здесь сокрушается не просто государство и цивилизация, но сам богоустановленный порядок всего земного человеческого бытия, причем сокрушается сознательно богоборческими силами, столь же сознательно служащими и врагу рода человеческого в различных его обличьях.
Из всех других «национальных» (а на самом деле антинациональных) революций одна лишь Французская революция 1789 года несла в себе столь же явный метафизический смысл сокрушения богоустановленного порядка, и это сразу было ясно понято ее действующими противниками. Но даже и этот богоборческий бунт не идет в сравнение с тем образом конца мiра сего, который являет 1917 год. И дело не только в несопоставимости жертв, но в первую очередь в том, что в отличие от папистской Франции, без которой большая История еще, по сути, не изменилась бы, здесь было сокрушено Православное Царство — катехон, «удерживающий», отнятие которого, как говорит Св. Писание, открывает уже прямой и бесповоротный путь к этому концу. Поэтому говоря о Революции 1917 года, в какие бы исторические детали мы ни углублялись, мы всегда говорим библейским языком, мы говорим о катастрофе всемирно-исторического масштаба, из которой уже нет возврата. Теперь 1917 год — это всегда наше неизбывное «настоящее время», то «последнее время», о котором говорит апостол, но уже явленное наглядно и страшно, во всей его немыслимой лжи, подлости и самовосхвалении. Необходимо понять Революцию православным разумом — как событие библейского масштаба, связанное с грядущим приходом антихриста, как явленный прообраз этого прихода и страшного Суда над мiром, в эпоху явной апостасии отпавшим от Христа. Только такой библейский взгляд на Революцию очами духовного разума является единственно метафизически адекватным, любые другие построения по сравнению с ним будут лишь произвольными наукообразными идеологическими спекуляциями.
Убийство Святой Царской Семьи, совершенное мiровыми сатанинскими силами в 1918 году, разделило историю человечества христианской эры на две части. Если до этого года человечество имело благодатную помощь Божию, хранившую его от падения в бездну грехов, вырождения и гибели, то теперь эту помощь оно само отвергло и все быстрее движется по пути к концу мiра сего, к Апокалипсису. До 1918 года Господь действовал в истории через Своего Помазанника Православного Царя, ныне же человечество, впадая в безумие, само выпустило на волю «князя мiра сего», ранее скованного «на тысячу лет», а теперь уже свободно действующего, неся духовную смерть. Как это ни прискорбно, но и закономерно, что первым под удар сил антихриста попал сам русский народ в наказание за то, что допустил убийство данного ему Самим Богом святого Помазанника. И за это страшное преступление, ставшее главной катастрофой мiровой истории, наш народ сразу же понес тягчайшие наказания в виде нескольких войн и геноцида лучшей части народа, устроенного захватившими Россию новыми бесами — большевиками. После этого наш народ так ослаблен и физически, но в первую очередь духовно, что давно уже стоит на грани своей исторической гибели.
В свою очередь, СССР распался в 1991 году из-за внутренних причин — из-за формирования здесь «потребительского общества» людей, ориентированных на «западные ценности» и поэтому ненавидевших собственную страну. Но и это саморазрушение СССР, как ни парадоксально, было также самым прямым следствием 1917 года, когда были уничтожены религиозно-нравственные основы жизни русского народа. Материалистическая идеология, пришедшая к власти в результате событий 1917 года, сделала уже неизбежным крах СССР вследствие завистливого преклонения перед Западом основной массы его населения. Тем самым, фактически только сто лет спустя, к 2017 году Россия и весь Русский мир получил шанс преодоления катастрофических последствий революции 1917 года, став на путь возрождения традиционных духовных и культурных ценностей русской цивилизации. Если же этого не произойдет, если Россия останется экономической колонией Запада, ее неизбежно ждет новый социальный взрыв и распад, которые уже будут необратимыми.
Что действительно принес именно 1917 год и чего можно было бы избежать без революции — это, во-первых, колоссальные людские потери в не менее чем 20 миллионов человек в результате гражданской войны, голода и репрессий; во-вторых, колоссальная экономическая и техническая разруха; но главным преступлением 1917 года было даже не колоссальное количество жертв советского террора, но духовное убийство народа, совершавшееся атеистическим режимом. Души людей, лишенных Православной веры, обрекались на посмертные страшные муки. Остается лишь надежда, что Господь будет милостив к ним как к новым мученикам, которых сделали атеистами путем обмана и насилия, а не по собственному выбору. Поэтому революцию 1917 года следует рассматривать как центральное событие всей тысячелетней русской истории, которое обнажило сущностные основы существования России как государства и цивилизации, их хрупкость и необходимость постоянного усилия воссоздания самим народом. От того, насколько будут поняты уроки 1917 года, отныне всегда будет зависеть уровень русского национального самосознания и жизнеспособность России.
Книга М.В. Назарова стала не только исследованием, но и достойным продолжением духовного труда его учителей. Он пишет: «Посвящаю эту книгу всем моим наставникам в Русском Зарубежье, которые личным примером, опытом и своими трудами сделали меня русским». Цель ее, как пишет автор, — «передать на родину опыт познания России и мiра той частью русского народа, которую катаклизмом революции — причем революции Мiровой (в этом была суть Первой Мiровой войны) — выбросило из русского эпицентра этого взрыва в окружающий чужой мiр, и эта часть нашего народа смогла лучше других людей и народов осознать причины этой катастрофы, ее действующие силы, ее цели и следствия, а также участвовать в попытках ее преодоления в новой (Второй) Мiровой войне и в итоге — выработать идеологию возрождения России после падения коммунистической власти». Как пишет сам автор, такая идеология чужда власти в постсоветской России. Но означает ли это, что она не нужна и весь мыслительный труд Зарубежья оказался ненужным? Очевидно, что никакая власть не вечна, а Россия сейчас продолжает идти по тому гибельному пути безбожия и слепого подражания Западу, на который ее повернули большевики сто лет назад. Этот путь не может быть бесконечным и очень скоро опять поставит страну на грань катастрофы, несмотря на официозное «вставание с колен» и вполне реальное усиление обороноспособности. Материальная сила не решает ничего, если страна порабощена духовно — как это показал 1917 год. М.В. Назаров так оценивает современную ситуацию: «прошедшая разрушительная четверть века в РФ с безуспешными попытками патриотического сопротивления, как и усугубившееся апокалипсическое развитие мiра — не могли не внести свои уточнения и в окончательные выводы, предлагаемые в конце книги. Кому-то они покажутся “пессимистическими”… Но это не так». По-прежнему, пишет он, «в нынешних условиях государственно-идеологический опыт русской эмиграции может быть полезен тем здоровым силам, которые, хочется надеяться, прорастут сквозь обломки навязанных западнических схем хотя бы в целях национальной обороны от усиливающейся глобальной агрессии строителей Нового мiрового порядка». Мы в этом не сомневаемся, однако отметим, что ценность многолетнего труда М.В. Назарова отнюдь не только в ее будущей практической программе действий, но в первую очередь — в ее историософской глубине. Осмелимся утверждать, что в настоящее время это единственный опыт русской православной философии истории, который может стоять в одном ряду с классиками русской философии XIX–XX веков.
Особую роль в появлении первого тома сыграл П.Г. Паламарчук (1955–1998), выдающийся, но сейчас очень незаслуженно почти забытый русский писатель, историк Церкви и мыслитель. Он приехал в 1991 году в Мюнхен к М.В. Назарову и выбрал 14 глав для первого тома. Но его издательство в Москве закрылось и пришлось издать этот том в 1992 г. в ставропольском издательстве, а затем в 1994 г. этот первый том был переиздан в московском издательстве «Родник». Именно это второе издание стало известным и повлияло на русскую мысль последних десятилетий. Автор вернулся в Россию в 1994 г., где тогда «бушевала “Великая криминальная революция”, устроенная перекрасившейся партийной номенклатурой», здесь он создал издательство «Русская идея», участвовал в руководящих органах различных организаций и жестко полемизировал с теми, кто здесь привык считать себя единственными «настоящими патриотами». Своих оппонентов М.В. Назаров определяет так: это «красные патриоты», язычники, патриархийные паписты, жидовствующие, неонацисты-гитлеристы, жидонацисты-талмудисты, а также православные «ревнители не по разуму». Само перечисление этой публики дает понять, насколько сложно восстанавливать в современной России православное патриотическое сознание после векового его уничтожения.
Как отмечает автор, его работа об опыте Русского Зарубежья стала первой — и надеется, что она будет полезна его дальнейшим исследователям. К сожалению, пишет он, нынешним исследователям этой темы кажется, что «главное — дать побольше ссылок на “архивы” с использованием “научных” терминов — при полной концептуальной беспомощности и непонимании самого историософского явления русской эмиграции». Самого же М.В. Назарова часто причисляют к так называемому «черносотенному антисемитизму» — «таковым “страшилищем” принято называть откровенный православный анализ смысла истории и противоборствующих в ней сил. Но игнорировать эту схему эмигрантской историографии, мне кажется, уже трудно серьезным исследователям. В сущности, это схема духовно-исторического развития человечества в ХХ веке, выявленная русской эмиграцией, на фоне которого и сама миссия эмиграции только и становится понятной», — пишет он. Как бы ни называли православную историософию наивные «рупожатные» историки, она открывает людям истинный смысл ХХ века, и никто не сможет этому помешать. Как пишет автор, «задача Русской эмиграции — осмыслить происходившую в мире репетицию апокалипсиса», — этими словами заканчивается первый том книги, а «во втором томе наш долг — постараться осмыслить и сделать доступным этот опыт». Второй том готовился к публикации с 2014 г. по предложению журнала «Парус», а роль редактора и помощника теперь выполнил Ренат Аймалетдинов.
Двухтомное исследование М.В. Назарова многопланово и по своему жанру и стилю соответствует трудам классической русской историографии. Первый его уровень — эмпирический: автор собрал достаточное и богатое документальное подтверждение своей историософской концепции, которая в корне противоречит нынешней «рукопожатной» (либерально-западнической и неосоветской) историографии, обсуживающей своих известных заказчиков. Второй уровень — концептуальный, третий — богословский, определяемый православным пониманием смысла міровой и русской истории. Основная часть текста написана хорошим научным и философским языком — школа русской классической философии — и есть фрагменты личностного плана, которые относятся к образцам современной русской прозы. Можно сказать, что в два тома автору удалось вместить энциклопедию русской эмиграции, изложенную историческим методом с выделением ключевых тем и проблем. При такой многоплановости нет смысла пытаться в небольшом очерке дать полный обзор всей проблематики этой фундаментальной работы. Поэтому мы ограничимся только темами мировоззренческими и философскими — то есть тем, что делает эту книгу фактором современных мировоззренческих поисков, взывающих к духовному и интеллектуальному наследию «отцов».
Общий контекст рассмотрения предмета исследования — глобальный, всемирно-исторический: «русская эмиграция — плод не только российских, но и міровых катаклизмов XX века, которые имеют свой внутренний смысл. Лежащие в их основе духовные причины определили и сущность Русского Зарубежья — как духовной реакции на эти катаклизмы. Осознанный эмиграцией смысл собственного существования и превращается для нее в миссию», — пишет автор. При этом, хотя непосредственным голосом эмиграции был достаточно ограниченный круг творческих людей, говорили они от лица миллионов — лучшей части народа, не примирившейся с тем рабством и террором, с помощью которых удержались у власти большевики: «миллионы русских людей проявили непримиримость к большевицкому режиму, к его идеологии, показав міру, что он противоречит подлинным русским ценностям, традициям, русскому самосознанию. Это были 1) миссия спасения русской чести и 2) миссия непримиримости к силам разрушения и зла. В этом же содержалась и 3) миссия свидетельства міру о сути этого зла».
Это историческое призвание не ограничивалось только лишь русской историей, но имело всемирный смысл и было предтечей фундаментальных исторических процессов: «Возможно, — пишет автор, — русская эмиграция была лишь предтечей того “света с Востока”, который от нее ждал В. Шубарт и который может дать лишь будущая возрожденная Россия. Но есть и более зримое выражение этой миссии эмиграции — укоренение Православия в тех странах, где его раньше не было. Эту миссию можно назвать “миссией зерна” (“если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода” — Ин. 12:24). Так, переставая быть русской, наша эмиграция “умирала” для России и давала плод, обогащая иностранный мір». Последнее замечание автора весьма характерно для его стиля мысли: он усматривает в историческом процессе прямое воплощение духовного закона исторического бытия. На самом же деле, такая жертвенная «миссия зерна» была осуществлена и первой русской эмиграцией в целом. Более того, этот же высший духовный закон Истории своей страшной жертвой осуществила и вся Россия в ХХ веке (об этом стихотворение В. Ходасевича «Путем зерна»).
Помимо этого высшего духовного смысла русской эмиграции, автор упоминает и о «приземленных» его проявлениях, в частности, об изобретателе телевидения В.К. Зворыкине, создателе высокооктанового бензина В.Н. Ипатьеве, великом социологе П.А. Сорокине (его «Социология революции» была первым исследованием этой катастрофы с научных и одновременно христианских позиций), нобелевских лауреатах — физике И.Р. Пригожине (создателе синергетики) и экономисте В.В. Леонтьеве (создателе плановой экономики в США), а также о «сотнях других ученых с міровыми именами», которые уехав из большевистской России, отдали свой талант миру.
Впрочем, как пишет автор, «основное внимание в этой книге уделено смыслу русской эмиграции в ином аспекте: в чем заключалась и заключается ее миссия не по отношению к собственной совести, не по отношению к приютившему ее Западу, а по отношению к своей стране». Автор выделяет три исторические функции русской эмиграции: 1) «сохранить память о дореволюционной России и ее национальное самосознание, стать в меру возможностей как бы “блоком памяти” своей нации»; 2) «помощь тем силам на родине, которые сопротивлялись коммунистическому эксперименту, старались выжить, отстоять традиционные ценности»; эмигранту нужно оправдать свою жизнь за границей, и «только жертвенной деятельностью, направленной на свою страну, такое оправдание достижимо»; 3) «творческая: осмысление трагического опыта революции как опыта всемірного; осознание того, на что способен человек в разных общественных системах; раскрытие нового уровня русской идеи — как православного синтеза общечеловеческого опыта»; русской эмиграции «выпала труднейшая задача: продолжить, в меру возможностей, духовное творчество своей нации». Объективно все эти три функции русская эмиграция выполнила с честью: сохранила подлинную историческую память — и не только о страшном ХХ веке в своих мемуарах — но и память всех веков, поскольку эта сакральная память хранима только православным, а не безбожным «советским» сознанием; помогла тем силам в самой России, которые приближали освобождение (к числу этих людей, прибывших из «позднего» СССР, принадлежал и сам автор); в максимальной глубине осмыслила страшный опыт гибели православной России в ХХ веке; впрочем, к этому творческая задача не сводилась, но дала новый расцвет русской культуры, мощно продолживший ее классическое наследие.
Важно, что в ХХ веке «драгоценное достояние русской культуры, еще практически не открытое культурой міровой, — приобретет и для всего міра новый статус, когда оно будет представлено не от группки эмигрантов, а от имени самой России. Россия его уже вбирает, жадно впитывает, находя в нем ответы на самые насущные вопросы». Однако эта культурная миссия, при всем ее величии — еще не высшее достижение эмиграции. Главным ее достижением стал уникальный духовный опыт, подобного которому в ХХ веке не имел больше никто: «Для христианина все в міре имеет смысл; в том числе и катастрофы — они дают опыт катарсиса, который, пожалуй, иным образом получить было нельзя. В этом — глубочайший и единственный положительный земной смысл российской трагедии».
Впрочем, позже появилась и другая эмиграция, но имевшая уже прямо противоположный смысл. Это люди, по большей части не русские этнически, уехавшие на Запад «за лучшей жизнью», понимая под этим жизнь чисто материальную; и «лишь незначительная часть этой массы включилась в жизнь Русского Зарубежья, и этот вклад был чаще разрушительного, чем созидательного характера». Но даже этот опыт столкновения с антирусской эмиграцией, как отмечает автор, оказался по-своему полезным, поскольку показал, что бесовские силы, порожденные большевизмом, могут легко «перекрашиваться», принимать «либеральное» обличие, не изменяя при этом своей сущности. Эти антисоветские диссиденты фактически становились новой редакцией русофобского большевизма, лишь под иной маской: «для… диссидентского пути было достаточно отрицания преступного режима, а заодно и своего народа, на котором режим паразитировал. В пустоту же, возникавшую на месте национального самосознания, легче всего впитывались фикции чужой, недосягаемой, притягательной цивилизации». Становясь идолопоклонниками Запада, эти люди нисколько не становились свободными, но лишь одну форму духовного рабства меняли на другую.
В этом контексте очень ценно свидетельство автора о своем духовном пути. Его уход на Запад был, по сути, героическим, очень рискованным поступком — похожим на геройство первой, Белой эмиграции. Автор не был на Родине ни диссидентом, ни тем более диссидентом-русофобом, каковых было большинство. Он был человеком, ищущим Истину и болеющим русской совестью. Именно этот поиск и вел на Запад — иного пути в то время не было, за исключением разве что монастыря. Автор был поражен в самую глубину души «откровением сущности власти, ее самопризнанием, что она борется не только против человеческой свободы, но и против существующей реальности, против самого бытия. Я остро почувствовал, что от меня скрывают истину о самом устройстве міра, совершают онтологическую подмену его смысла. Примириться с этим я не мог». Не примириться — это означает теперь одно: «победить невидимую довлеющую над всем Машину, которая старалась сделать из меня винтик, задействовать в своем механизме, регламентируя всю мою жизнь, предписывая, что мне положено и что не положено знать». Но, пишет он, «я не мог предположить одного: что именно Запад сделает меня русским, пробудит чувство долга по отношению к своему народу». Главный личностный опыт собственной эмиграции М.В. Назаров сформулировал так: «Только пребывание в чужом национальном теле прояснило мне значение своего: что национальное самосознание — одна из ступеней духовного мудрения». Вот как передает он свое метафизическое ощущение от пересечения границы: «на гулком мосту через Буг поезд зависает над трещиной в міроздании между Россией и не-Россией».
В конце концов «именно эта зарубежная Россия, не имевшая своей территории, сделала меня русским, углубив мое неприятие лживой коммунистической системы от ее простого внешнего отвержения — к духовному пониманию ее темного внутреннего смысла. Кроме того, эмиграция — в мемуарах и документах — дала представление о том, что произошло не только с Россией, но и со всем міром в XX веке». Например, именно ученый русской эмиграции впервые дал реалистичную цифру людских потерь России в ХХ веке. Эти цифры приводит в своей книге и М.В. Назаров как наиболее близкие к истинным: по подсчетам проф. И. Курганова, «за 1917–1953 годы от гражданской войны, репрессий, искусственного голода Россия недосчитывает 66 миллионов человек; всего же, учитывая потери в советско-германской войне, за этот период страна недосчитала 110 миллионов». Современные исследования все в большей и большей степени подтверждают эти страшные цифры, которые могут поначалу просто шокировать. Они и вполне объясняют расхождение нынешней численности населения с прогнозированным Д.И. Менделеевым полумиллиардом людей к концу ХХ века (прогнозы Д.И. Менделеева точно сбылись по всем странам, за исключением России, и им нет оснований не доверять). Если учесть то, что погибшие 100 миллионов не оставили потомства, то как раз точно получается разница между цифрой Д.И. Менделеева и нынешним населением — даже с учетом естественного падения рождаемости вследствие урбанизации.
Основой первой русской эмиграции, свершившей свой нравственный, культурный и духовный подвиг, было Белое движение, и осмысление Белого движения как героической страницы русской Голгофы ХХ века — исток и отправная точка православной историософии нашего времени. Как пишет М.В. Назаров, «Белое движение, даже не достигнув военной цели, спасло честь России в революционной катастрофе. Оно навсегда останется доказательством, что не “выбрал” русский народ большевицкую власть, а сопротивлялся ей до последней возможности». И что не менее важно, народ продолжал отчаянное сопротивление большевикам и потом — в ходе Великой крестьянской войны 1921–1922 гг. В свою очередь, «русская эмиграция была не бегством от большевиков, а отступлением (поначалу многим казалось — временным) с поля проигранной богоборческим оккупантам битвы за Россию». Хотя им не суждено было вернуться, но и на чужбине Белая эмиграция совершила подвиг русской чести, показав чудеса самоорганизации и духовной стойкости, о чем автор повествует в очерках «Галлиполийское чудо» и «Возникновение Зарубежной Руси». Этот подвиг Зарубежья уже стал символом и прообразом возрождения будущей России.
Очень важное значение для историософии имеет глава с названием, которое может показаться очень странным для большинства современных читателей, воспитанных на мифах о революции, уже целый век внушаются большевиками и их «либеральными» наследниками: «Как и почему Антанта поддержала большевиков». К настоящему времени появилось достаточно исторических исследований, показывающих реальных заказчиков катастрофы 1917 года, в том числе и тот факт, что февраль и октябрь изначально планировались мировой финансовой олигархией как два этапа одной спецоперации по разрушению России — главного мирового конкурента Запада. Большевики были приведены к власти, предварительно завезенные в Россию из-за рубежа вместе с множеством профессиональных террористов из США и Европы, «всерьез и надолго». Мировая «закулиса» распространила марксизм как самое разрушительное учение против христианских государств и впервые концентрированно использовала его против России в качестве идеологического оружия массового поражения. Нетрудно было предсказать, исходя из сути марксистского учения, чем обернется для России правление большевиков — превращением страны в концлагерь, массовым террором, уничтожением Православия и всех высших форм культуры, а в результате — фактическим геноцидом и крайним ослабление народа. Именно так все и произошло, а когда к 1991 году большевики выполнили свою функцию, этот проект был свернут их тайными западными «кураторами», исчерпав себя.
Правительства стран Антанты с самого начала не были самостоятельными геополитическими «игроками» и просто выполняли то, что им приказывали хозяева «мировых денег». Сначала хозяева организовали Первую мировую войну с целью взаимного ослабления, а затем разрушения крупнейших монархий, сохранявших свою относительную самостоятельность. Победа в этой войне, главную роль в которой сыграла Россия, без катастрофы 1917 года была бы достигнута уже к концу 1917 года, однако по изначальному плану «закулисы» Россию ни в коем случае нельзя было допустить в число победителей. Одновременно следовало обмануть Германию так, чтобы она тоже потерпела поражение. Для этого в ходе тайных переговоров Германии была обещана победа на востоке и сепаратный мир на западе. Победу на востоке можно было одержать только путем разрушения России изнутри, и для этого в распоряжение немцев были предоставлены «революционные» кадры, созданные «закулисой» заранее — Ленин с его группой террористов и Троцкий с его родственниками — банкирами с Уолл-Стрит. В условиях развала армии и страны, начатого «февралистами», которые курировались через Британию, завершить процесс с помощью большевиков — союзников немцев — уже было «делом техники». А после завершения этой главной операции, ради которой в первую очередь и была организована мировая бойня, «закулиса» расправилась уже и с самой Германией, организовав там свою «революцию» (как обычно ликвидируют наемного киллера после того, как он выполнил заказ). Такова тайная сатанинская логика тех событий.
Далее в ходе Гражданской войны страны Антанты выполняли задачу создания управляемого хаоса на территории России с целью максимального ее ослабления и ограбления. Они не участвовали в боевых действиях (миф об «интервентах» лжив), а только контролировали порты и грабили страну за спиной истекавших кровью белых армий. Они помогали белым армиям только в самом начале их борьбы — ровно настолько, чтобы они начали наступление, но тотчас прекращали помощь, как только у белых появлялся шанс на победу. Их задача была в том, чтобы русские как можно больше убивали русских. Приводя многочисленные факты этого, автор делает вывод: «Иностранные войска были введены на российскую территорию с другими целями — не для свержения власти большевиков»; «немцы не боролись против большевиков, а всячески поддерживали их. Власть большевиков Антанту не интересовала». В революции «обе (германская и американская) линии финансирования революционных партий осуществлялись через одни и те же еврейские банки в скандинавских странах (Варбург и др.), — вероятно, с общей координацией (вплоть до предоставления Германии кредитов на эти цели из США)». Роковую роль в Гражданской войне сыграла «ориентация добровольцев на Антанту, которая не собиралась свергать большевиков». Например, «чехи и французский генерал Жанен вступили в союз с эсерами и большевиками, вплоть до выдачи им адмирала Колчака» — с целью кражи золотого запаса Российской Империи, который А.В. Колчак защищал до последнего, желая в крайнем случае оставить его большевикам в России, но не позволить его вывезти за рубеж. Однако большевики тайно договорились с французами и чехами и разграбили его вместе. Есть даже доказательства прямой помощи американцев большевикам, которые нашел проф. Саттон в рассекреченных архивах США. Одно из таких свидетельств приведено в книге М.В. Назарова: «Имеются данные Госдепартамента, что большевикам поставлялось оружие и снаряжение… Советы были так благодарны за американскую помощь в революции, что в 1920 г., когда последние американские войска уходили из Владивостока, большевики устроили им дружеские проводы». Уже в 1921 году большевики организовали распродажу национальных богатств страны американцам (курировал А. Хаммер), но еще раньше — уже в 1917 году американцы послали в Россию своего агента, а по совместительству журналиста Дж. Рида, который в книге «Десять дней, которые потрясли мир» создал большевистскому перевороту позитивный мировой «пиар». В 1920 году этот пиар продолжил его британский коллега по разведке и по изящной словесности Г. Уэллс в книге «Россия во мгле». (Позднее, во время террора 1936–1937 гг. мировая «закулиса» прислала для информационной и идеологической поддержки большевиков целую бригаду западных писателей — А. Жида Л. Фейхтвангера и др., а еще раньше, в 1931 году приезжал восторгаться СССР Б. Шоу). М.В. Назаров приводит много ценных свидетельств того, как Антанта выполняла задание своих хозяев по поддержке власти большевиков, при этом делая вид якобы поддержки Белых армий — как «операции прикрытия» своей тайной помощи большевикам.
Уже в эмиграции «февралисты, потерявшие власть и надеявшиеся ее восстановить с помощью своих прежних западных покровителей, были далеки от понимания как их истинных целей, так и причин российской катастрофы и Мiровой войны». В то же время «подавляющее большинство белых воинов были монархистами (в эмиграции это стало очевидно, что отметил П.Б. Струве). Неудивительно, что Белое движение неуклонно правело и каждый его последующий вождь после Деникина (Колчак, Врангель) опирался на все более правых политиков (вплоть до вполне компетентного правительства в Крыму). А на Дальнем Востоке, где белая власть в лице генерала М.К. Дитерихса существовала до конца 1922 г., на Земском Соборе была даже провозглашена православно-монархическая идеология борьбы за Святую Русь и были восстановлены Основные законы Российской империи». Это факт имеет серьезные юридические последствия, хотя и малоизвестен в наше время. Уже в эмиграции в 1920-е годы, несмотря на господство в эмигрантской прессе «февралистских» течений (которые по-прежнему хорошо финансировались их западными кураторами), в целом же «общественное мнение все сильнее поворачивалось в сторону монархии… Струве считает, что в 1925 г. монархисты составляли 85 % всех эмигрантов». Этот факт демонстрирует стихийное, то есть не зависящее от какой бы то ни было партийной пропаганды, возрождение исконно русского национального самосознания у тех, кто оказался за рубежом.
Ошибка многих историков и публицистов эмиграции, как отмечает автор, состояла в том, что они «возлагали вину за победу большевизма только на Германию, имея в виду транзитные вагоны для группы Ленина, но упуская из виду не менее вместительный пароход и американский паспорт Троцкого, как и “помощь единоверцам” Шиффа (которая шла через те же скандинавские банки Варбурга и др.)». Без учета изначальных «заказчиков» революции понять ее подлинные причины и движущие силы невозможно.
Основную причину поражения Белого движения автор видит в общей ориентации на Антанту, которая с самого начала его предала, и в отрыве от народного антибольшевистского движения. Трагедия состояла в том, что «мощное стихийное сопротивление большевикам, повсеместно устраивая независимые от белых восстания … не нашло смычки с Белым движением». Отдельной причиной автор выделяет окраинный сепаратизм малых народов, которые не включились в борьбу с большевизмом — и «возмездием за это для них позже стал сам большевизм, против которого они не пожелали бороться вместе с русскими Белыми армиями» (это касается и Польши).
Несколько отступая от текста книги, о которой идет речь, позволим себе высказать личное мнение по этому фундаментальному историческому вопросу. В результате длительного изучения я пришел к выводу о том, что еще почти неучтенным, но самым принципиальным фактором Гражданской войны был искусственный голод в тылу красных. Этот голод создавался ими искусственно — путем запрета на свободную продажу хлеба и введение пайковой системы, которая обрекала огромные массы городского населения на голодную смерть. Огромная гибель населения в годы Гражданской войны — не менее 20 миллионов человек без учета эмиграции — объясняется именно этим массовым голодом и эпидемиями как его последствием. В тылу Белых текла нормальная жизнь и люди просто не верили, какая катастрофа может наступить с приходом большевиков — и поэтому не шли воевать, думая, что все как-нибудь обойдется и большевики сами падут из-за ненависти к ним основной массы населения. Уже хрестоматийным стал рассказ добровольца о том, как шел по Ростову на фронт батальон и смотрел на окна ресторанов, в которых веселилась масса публики, множество здоровых мужчин, в том числе бывших офицеров, и никто из них даже не думал идти защищать город от большевиков, которые были уже рядом. А когда пришли большевики, эти люди, не успевшие бежать, были зверски убиты, ограблены, изнасилованы — только тогда они и поняли, что на самом деле происходит, но было поздно. Но совсем иначе было в тылу красных. Там даже не нужно было проводить организованные мобилизации — толпы голодных людей всех возрастов записывались в Красную армию и шли на фронт — только там был шанс выжить, а не сдохнуть с голоду. Семьи красноармейцев получали хоть и нищенский, но все-таки паек; а бывшие офицеры становились «военспецами», чтобы спасти свои семьи, взятые в заложники, от надругательств и гибели. Все это было циничной «социальной технологией», в которой «лозунги», идеи и проч. на самом деле уже не играли никакой роли — люди были искусственно поставлены в такие страшные условия, когда им приходилось просто выживать любой ценой. Фактически большевикам впервые в истории удалось создать армию рабов, воевавшую за пайку — воевавшую плохо (часто бежали к белым или дезертировали), терпевшую поражения от втрое или даже впятеро меньшего по численности противника, но все равно, в конце концов, победившую благодаря огромному превосходству большевиков в людских и материальных ресурсах. Конечно, попадались среди них и «идейные», но как исключение, поскольку идеи красных были абсурдны и сами по себе, и в соотнесении с реальностью. О какой «земле — крестьянам» шла речь, когда перед 1917 годом 80 процентов всей земли и так уже было в собственности крестьян и казаков, а безземельные крестьяне составляли 2–3 процента населения? Неужели эти 2–3 процента могли бы победить всех остальных? О каких таких «фабриках — рабочим» могла идти речь, если большевики сделали все фабрики и заводы государственными, и вместо зарплаты (до революции — одной из самых высоких в мире) стали выдавать лишь нищенский паек? За такие «идеи» могли воевать люди либо лишенные совести, либо с очень пониженным интеллектом. Не за «идеи» и лозунги воевали красные — это был обманутый и ограбленный большевиками народ, воевавший только ради надежды как-то выжить. И этот принцип «лишь бы выжить» потом стал основным содержанием «советской» истории. В Белое движение пошли те, кто сразу понял, что происходит и что ждет Россию под властью большевиков. Поэтому это была «соль земли» и в интеллектуальном, и в нравственном отношении — остальные либо не поняли (кто совсем глупый), либо поняли, но струсили — а таких было большинство. И гибель воинов Белого движения, и эмиграция тех, кто уцелел — это самый страшный удар по генофонду русских, уничтожение лучших по своим нравственным качествам людей. Именно для этого «закулиса» и разжигала Гражданскую войну. После Гражданской войны нравственный и интеллектуальный уровень общества в России сразу резко упал, а выжившие носители старой высокой культуры затем сознательно уничтожались новой властью. Но эмиграция спасла то, что погибло в СССР.
Стратегия таких сатанинских «социальных технологий» уже с самого начала была заложена в марксизме. Когда мировая «закулиса» из множества варварских революционных «учений» выбрала марксизм для его массовой пропаганды с целью разрушения государств и уничтожения христианской цивилизации, то она оценила в первую очередь именно это. Если лишить людей собственности, все сделать «общим», то есть принадлежащим только одному террористическому государству, все люди окажутся в абсолютном рабстве и с ними можно будет делать все что угодно. Если запретить торговлю и всех посадить на паек, голодные люди в отчаянии будут готовы на все и будут даже радоваться своему рабству, если оно позволит им выжить. Наконец, это зверское государство, сделавшее всех рабами, само говорит, что его нет, что оно «отмирает» и является лишь властью рабов над самими собой — у такого государства ничего невозможно требовать, и оно ни за что не отвечает. Во-первых, его вообще как бы нет, а есть диктатура над рабами, которую осуществляют сами же рабы и их хозяева; во-вторых, всякий, что выступит против этого террористического государства — тот против «народа», а значит, враг и подлежит уничтожению. Эта сатанинская «логика» марксизма в Гражданской войне победила все человеческое.
М.В. Назаров приводит весьма ценное рассуждение из доклада ученого-историка С.С. Ольденбурга «Существо коммунистической власти»: «Власть антинациональной секты по существу губительнее и отвратнее господства другой нации. Под татарским игом русская самобытность менее искажалась, нежели под игом коммунистическим. Оно внешне менее заметно, так как коммунист говорит на том же языке… и, потому, сопротивление коммунистическому разложению требует большей сознательности, нежели противодействие простому иноземному засилью». С.С. Ольденбург пишет здесь о той технологии захвата России «изнутри», а не с помощью внешнего завоевания, который позволил совершить только марксизм благодаря своей уникальной технологии разрушения нормального человеческого сознания и загона людей в такие противоестественные социальные условия, в которых они сначала теряют возможность сопротивляться всеобщему рабству, а затем начинают воспринимать уже само это рабство как естественное состояние и даже благо. Поэтому он пишет и о том, что началом борьбы за освобождение от такого рабства является в первую очередь «большая сознательность», поскольку современные оккупанты России ловко выдают себя за «своих».
Впрочем, большевики научились со временем неплохо манипулировать русскими национальными чувствами и взывать к патриотизму. Как отмечает автор, хотя в годы войны «Сталин использовал патриотизм самого большого народа страны… но до тех пор эта власть носила явно антирусский характер: и в гражданской войне (решающую роль в подавлении восстаний сыграли интернациональные части), и в высшем руководстве (где русские были в меньшинстве), и во внутренней политике (в первую очередь удар был нанесен по русским традициям и по Русской Церкви)».
Эта борьба за сознание и была начата русской эмиграцией. Важна одна черта, которая роднит миссию эмиграции с подвижничеством рыцаря или монаха. М.В. Назаров приводит точное определение миссии эмиграции в докладе Ю.Ф. Семенова на одном из первых ее съездов. В нем было сказано: «…Каждый должен ежедневно спрашивать себя: выполняет ли он свой долг по отношению к этому единству духа Зарубежной России. Русская эмиграция должна проникнуться настроением, господствовавшим в таких организациях, как, например, рыцарские ордена. Все должны считать себя связанными общим обетом и, живя будничной жизнью рабочего, шофера, банковского служащего и т. д., каждый должен знать и помнить, что не может не быть он воином за великое дело Национальной России. И пусть каждый считает именно себя обязанным вложиться в эту борьбу и не ожидает чудес… Нужно бороться, не надеясь на немедленный успех, и тот, кто способен дать длительное напряжение без надежды на немедленные результаты, тот всегда пожнет в конце концов плоды своих усилий». Поэтому цель съезда — это «организация и мобилизация Зарубежной России: ради воскрешения и воссоздания Национальной России» (Семенов Ю. «Сущность и назначение Зарубежной России»). Очевидно, что те же самые слова следует повторить и относительно современной России — если она возродится как национальное русское государство, то лишь благодаря тем, кто и сейчас точно так же «способен дать длительное напряжение без надежды на немедленные результаты».
Этот духовный смысл борьбы эмиграции за будущую Россию роднит ее с религиозной аскезой: «Лучшая часть эмиграции видела смысл своего нахождения на Западе не в пользовании его благами, а превратила это в вид аскетического служения своей стране. Слово “аскетизм” здесь уместно и потому, что эта часть эмиграции была лишена одной из своих важнейших ценностей: Родины». Это не означает, естественно, что эмиграция состояла из одних героев и праведников — нет, речь идет о том, что при всех своих грехах и недостатках эти люди нашли в себе силы выполнить свой высокий долг перед Россией. В связи с этим автор упоминает «речь Бунина о миссии белой эмиграции как спасении чести: своей и России. Коммунисты при этом были названы внешней силой, “ордой”, захватившей страну и поработившей ее. Отчасти это верно. Было, однако, в предложенном “пережидании орды” нечувствие собственной вины за трагедию и долга перед своим народом». Мне представляется, что здесь Бунин говорит не об этом — это «пережидание орды» мыслится им как раз как аскеза, как подвиг терпения, а вовсе не как некая гордыня и нечувствие собственных грехов. Однако мысль автора также верна — не стоит делать идолов из этих людей, но стоит преклониться перед их подвигом, который они смогли свершить при всех своих недостатках.
Суть этого подвига — «содействие распространению тех вечных нравственных ценностей, которые подспудно все эти годы жили в народе и которых не выдержал тоталитаризм. Он их не выдержал, поскольку объявил войну самому бытию. Марксистская утопия вознамерилась уничтожить семью, нацию, частную собственность, государство, религию — но они оказались неуничтожимыми корнями человеческой жизни. Это все равно, что ударами молота пытаться уничтожить атомарную структуру вещества». Но если бы не было подвига эмиграции, пережившей духовное возрождение и завещавшей его народу, который остался в России, последнему было бы намного труднее пройти потом этот путь. Эмиграция словно спрятала клад, завещав его будущим поколениям и оставив карту, как этот клад найти.
Далее М.В. Назаров дает краткую, но удивительно глубокую и емкую характеристику сути марксистского «эксперимента» над Россией и причины его неизбежного краха: «Принуждать человека жить по коммунистической теории можно было только на какое-то время, насильно — это первопричина террора против населения. А игнорировать реальность можно было лишь искусственной тотальной самоизоляцией на ограниченной подвластной территории — отсюда “железный занавес”. Внутренняя стабильность такой “зоны” зависит от степени искоренения в ней инородных влияний — отсюда цензура и ложь. Для этого необходима и переделка прошлого — запрещение классиков литературы, а позже шрамы цензурных “отточий” в них. С этим же была связана необходимость истребления целых социальных слоев — то есть памяти нации (камбоджийские коммунисты вполне логично обосновали и провели уничтожение почти всего взрослого населения, ибо оно “непригодно” для нового общества…). Неудивительно, что у такой власти возникает потребность в тотальном контроле над бытием даже на уровне человеческой души — чтобы нейтрализовать угрозу, исходящую от ее врожденной свободы. Здесь уже не только орвелловское “двоемыслие”, но и насаждение несвободы как некоей положительной ценности (извращенного смирения), распространение ее вокруг себя — “активной несвободой” назвал это Редлих в книге “Сталинщина как духовный феномен”. В этом же причина тоталитарной агрессивности к окружающему мiру: он уже своим существованием представляет собой угрозу системе, построенной на отрицании реальности, и лишь его поглощением можно окончательно искоренить исходящую от него опасность “подрыва строя”. Именно это помогло Западу выиграть Холодную войну: в той ситуации, в которую себя поставили коммунисты, наиболее действенным оружием против них оказался сам естественный ход жизни — они не смогли выдержать противоборства с нею. В утверждении истинных жизненных ценностей, в “подрывной” деятельности по несению их в страну — активно участвовала русская политическая эмиграция. Даже просто своим существованием, своими крохотными тиражами правдивого русского слова она лишала самоуверенности тех, кто надеялся строить государство на лжи. Само знание о том, что за границей выходят русские книги, журналы, существуют антикоммунистические организации — уже одно это нарушало психологическую стабильность тоталитарного строя». (Выделения в тексте мои. — В.Д.). Данное определение советского строя как «борьбы с реальностью» представляется очень удачным, поскольку оно схватывает метафизическую суть этого «эксперимента» над народом. В этом контексте стоит оценить и нынешнее распространение в России «ностальгии» по СССР. Это не что иное, как привычка борьбы с реальностью, отрицание реальной жизни, которое ищет себе иллюзорной опоры в идеализированном прошлом. Это неспособность к свободе, вбитая в характер несчастного народа за 75 лет советского «эксперимента». Если использовать терминологию Л. Гумилева, неосоветизм — это сознание «субпассионариев», т. е. людей, уже не имеющих сил для исторической жизни и лишь вспоминающих о своем былом лживом «величии». Советское историческое сознание — это апофеоз невежества.
«Советский» человек воспринимает историю крайне инфантильно — на уровне похвальбы «достижениями» эпохи СССР. Эти «достижения» — лишь внешнего плана: экономика, победа в войне, «всеобщая грамотность». Ему и в голову не приходит, что все это было частью мирового процесса развития материальной цивилизации и ничего специфически «советского» в таких достижениях нет. Такие же, а чаще всего и намного более значительные материальные достижения были в десятках стран мира. Отличие этих стран от СССР — в том, что там все эти «достижения» достижениями не считались, а были чем-то рутинным и само собой разумеющимся. В других странах такие и еще более высокие достижения происходили в рамках нормальной жизни, без страшных жертв, дикого надрыва и растраты народных сил, как в СССР. Просто потому, что в других странах оставалась нормальная народная жизнь, без тотального подчинения государству всех сфер жизни, без террора (как в первый, «людоедский» период советской истории) и без тотальных запретов, надзора и запугивания (во второй, «вегетарианский» период).
То же самое и в сравнении с Российской Империей. Если перед 1917 годом Россия вместе с Британской Империей и США были тремя мировыми экономическими сверхдержавами, и России принадлежало более половины всех важнейших открытий в науке и технике, то уже через десять лет, в конце 1920-х, И. Сталин вдруг объявляет, что «мы отстали на 100 лет». Что же такое умудрились натворить за десять лет товарищи большевики, что мировой лидер вдруг превратился в страшно отстающего? Очевидно, что все последующие надрывные подвиги СССР на самом деле были лишь восстановлением того положения мировой сверхдержавы, которое Россия de facto имела уже со времен великого императора Николая Первого. Главным препятствием для адекватного понимания событий 1917 года до сих пор остается образ «великих достижений СССР», из которых делается вывод о том, что все они являются следствием 1917 года. Такой вывод свидетельствует лишь о крайне низкой культуре мышления тех, кто его делает. Это стандартная логическая ошибка, которая по латыни называется post hoc ergo propter hoc — «после этого, значит вследствие этого». Однако резкое ускорение материально-технического развития в ХХ веке произошло во всех модернизирующихся странах, причем СССР по скорости такого развития вовсе не был лидером — десятки стран развивались быстрее и эффективнее во многих отношениях. До 1917 года развитие Российской Империи во всех сферах демонстрировало такие темпы, достичь которых СССР смог только дважды — в период «рывка» 1930-х и послевоенного восстановления 1940–50-х. И если в СССР это воспринималось как какие-то великие подвиги, то до 1917 года такие же темпы развития были обычным делом и как «подвиг» не воспринимались. В эпоху Николая Второго уже произошла стремительная индустриализация (она уничтожена Гражданской войной, и все пришлось начинать заново), а темпы роста экономики тогда были такими, что даже пресловутые «сталинские пятилетки» едва могут с ними сравниться. Таким же стремительным был перед революцией и рост реального благосостояния всех слоев населения — особенно крестьян. Всеобщее начальное образование и грамотность были обеспечены уже реформами К.П. Победоносцева, но 1917 год отбросил рост народного образования на 20 лет назад. Перед 1917 г. в университетах треть студентов составляли крестьянские дети, а еще треть — дети разночинцев. И все это происходило естественным образом, без всякого трезвона о «достижениях», поскольку в то время материальный прогресс вообще не считался чем-то особо ценным, общество жило христианскими ценностями — думало о душе, а не о брюхе. Эти материальные достижения, если бы не было катастрофы 1917 года и оккупации России террористами-большевиками, были бы намного большими по трем совершенно очевидным причинам. Во-первых, не погибло бы такое немыслимое количество народа — население страны было бы, как минимум, в два раза больше — и соответственно, в два раза больше человеческий ее ресурс. Во-вторых, большевики осуществляли избирательный геноцид лучших людей во всех слоях общества, а это резко ухудшило качества народа в целом. В-третьих, экономический строй большевиков, созданный по модели «зоны», где одни работают за одинаковую «пайку», а другие эту пайку распределяют по своему усмотрению — был самым неэффективным из всех возможных. Здесь можно было сконцентрировать огромные средства на «стройках века» — но только за счет нищеты и варварской эксплуатации народа, особенно крестьянства, фактически уничтоженного к концу истории СССР. Дореволюционный уровень материальной жизни основной массы народа восстановился только к 1970-м годам, то есть революция обрушила страну на полвека в самую страшную нищету. Глуповатый Н. Хрущев даже однажды прямо проболтался об этом, с возмущением заявив, что когда он до революции работал слесарем, то жил лучше, чем живут рабочие при его правлении — в начале 1960-х годов. Голодный бунт, расстрелянный войсками в Новочеркасске в 1962 году, был лишь «верхушкой айсберга» всей нищеты, тотального дефицита и унижения народа в «эпоху полета Гагарина».
Но больше всего «советский человек» любит похваляться победой в Великой Отечественной войне — так, как будто он имеет к этому какое-то отношение. В той войне еще не было никакого «советского народа» — за исключением разве что вчерашних городских десятиклассников, которые главной роли не играли. В той войне победил несчастный русский мужик, простивший большевикам все — и коллективизацию, и голод, и все унижения — ради спасения Родины. Победил еще старый, царский народ. «Советский» народ возник не раньше 1960-х, когда вымерли старые поколения. Если бы «советский» народ существовал уже в 1941 году — война продлилась бы не дольше, чем в Польше. В результате этой войны, по новейшим данным, погибло более 40 миллионов граждан СССР. Для сравнения стоит напомнить, что потери во Второй Отечественной войне 1914–1917 гг. — немногим более 1 миллиона человек. И это при том, что в 1914–1917 гг. против России воевал более многочисленный враг в лице трех империй. Царская армия, воюя против более многочисленного врага на двух разных фронтах, не отступала до Волги и Москвы, а стояла на пороге победы в 1917 году, но эта победа была украдена «революцией». При этом если в 1941–1945 годах в советском тылу был такой тотальный голод, которого не было даже под немецкой оккупацией (часть жертв мирного населения — от этого голода), то в 1914–1917-м годах в тылу вообще война мало ощущалась. Продолжался рост экономики, инфляцию покрывал рост зарплат рабочих, накопились огромные запасы продовольствия из-за прекращения экспорта. (Огромных усилий стоило заговорщикам февраля 1917 создать искусственный «дефицит» хлеба в Петербурге — в то время как он пропадал на складах.)
В число советских «достижений» записывают также и восстановление после войны — но это выглядит вообще смешно по сравнению с экономикой царской России, которая развивалась и во время войны, и никакого «восстановления» ей не требовалось. Разруху потом создали большевики Гражданской войной. Такая колоссальная разница в потерях объясняется разными способами ведения войны: советский способ состоял в том, что человеческая жизнь абсолютно не ценилась, и командование было соответствующим. Победа стала пирровой — она сломала хребет русскому народу, и он вымирает уже с 1960-х — с этого времени население СССР росло уже только за счет азиатских республик. Поэтому в миф о том, что якобы только СССР мог бы победить в той войне — результат крайнего невежества. Если бы не было революции, то Берлин русская армия взяла бы в 1917-м, а не в 1945-м. Одним из главных мотивов Гитлера было знание о том, что Россия под властью большевиков очень ослаблена в качественном отношении, а народ расколот — и он не ошибся. СССР победил за счет огромного превосходства в человеческих ресурсах и огромной помощи союзников важнейшими стратегическими материалами в самый важный момент. При этом на стороне Гитлера служило полтора миллиона бывших граждан СССР, а за дезертирство было расстреляно количество солдат, равное семи дивизиям. Никогда в истории России не было столь позорной войны — с таким бездарным командованием, с такими чудовищными потерями, и с таким расколом народа, часть которого теперь спешат записать в «предатели». По поводу «предателей» в первую очередь следует задаться вопросом: это до какого отчаяния большевики довели столь значительную часть народа, что ему даже Гитлер показался меньшим злом?
СССР вообще был жизнеспособен только до тех пор, пока основу народа составляли еще люди с досоветским воспитанием, с их христианской моралью, мощной трудовой этикой, жертвенностью и коллективизмом. Но когда эти поколения в основном вымерли и стал преобладать «советский человек», народ деградировал и СССР был обречен на саморазрушение даже без каких-либо внешних воздействий и «предательств». «Советский человек» — это местный вариант человека «потребительского общества», который по сравнению с западным даже еще более примитивен, но это нельзя ставить ему в вину в силу тех исторических условий, в которых он сформировался. Это гедонист и эгоист, поклонник Запада, презирающий собственную страну, с разрушенной моралью и отсутствием трудовой этики. Такой тип человека уже полностью преобладал среди поколений 1970–1980-х годов, и именно он похоронил СССР (а вовсе не Горбачев) — но в этом его историческая заслуга.
«Сквозные» темы второго тома, еще более насыщенного исторической конкретикой, чем первый — «В поисках Нового града» и «Взращение образа будущей России». Выделим здесь важнейшие историософские размышления автора. М.В. Назаров пишет о метафизике исторического процесса последних нескольких веков: «революция в России была кульминацией длительного процесса в европейской христианской цивилизации: отхода людей от абсолютных Божественных ориентиров жизни — к самовозвеличению человека. Столетиями размывалось в Европе христианское понимание духовной природы мiра и возникшего в нем зла (как своевольного бунта свободной твари против Творца). Зло все больше трактовалось упрощенно: лишь как социальная несправедливость, для преодоления которой достаточно “прогрессивных” социальных преобразований, при необходимости — даже насильственных». В России было две разновидности «прогрессистов»: революционеры-марксисты и революционеры-либералы — при этом «и те и другие боролись против русской православно-монархической традиции за осуществление своих утопий, каждая из которых вела к разгулу сил зла. Поэтому Февраль и Октябрь 1917 года в России стоят по одну сторону этого духовного водораздела. Казалось, в результате именно большевики добились права на осуществление своего варианта катастрофы. Но “февралисты” не сразу поняли, что и они свой вариант тоже осуществили сполна, ускоренным темпом доведя его до логического конца — в те восемь месяцев 1917 года».
В сущностном отношении разница между двумя разновидностями «прогрессистов» была невелика, разница была только не уровне тактики и степени радикализма: «в 1917 г. и для Керенского с Милюковым, и для их западных покровителей — противник был только справа; в большевиках же они ощущали своего союзника в борьбе против монархии». Поэтому, пишет автор, «нельзя ставить на одну доску крайности левых и правых. Крайность первых, роднящая Милюкова, Керенского, меньшевиков, большевиков, — была в разрушительной агрессии. Крайность вторых — в неумелой, неправильно понятой, порою бездуховной и косной, но все же обороне»; «даже если черносотенцы и белые допускали в своей борьбе ненависть и жестокость, то в целом они были ответной силой, защищающей (пусть и не всегда правильно) историческую православную Россию от разрушителей-богоборцев, — а те в этой борьбе были первичными носителями зла». На самом же деле, «ненависть и жестокость» были для белых и черносотенцев исключением из правил — и сколько бы ни раздували мифы о «еврейских погромах» (на самом деле организованных революционерами с помощью их друзей из уголовного мира) и «колчаковских расстрелах» (военно-полевых судах над бандитами-«партизанами») — даже эти мифические злодейства не идут ни в какое сравнение с тем системным террором и геноцидом, который устроили большевики в России. «Правые» в России всегда были и будут продолжением народного ополчения Минина и Пожарского, спасающего страну от интервентов; «левые» в России всегда были и будут агентами мировой «закулисы», даже не зная об этом в силу своей недалекости.
М.В. Назаров пишет о том, как это проявилось в революции: «Вина левых — в агрессивных разрушительных действиях, вина правых — в плохой обороне и неспособности предотвратить опасность. А это несравнимые степени вины. Да и далеко не все правые были заражены столь же темными эмоциями. У них, особенно в Белом движении, преобладало личное жертвенное добровольное подвижничество в стремлении спасти Россию с оружием в руках (пусть даже поначалу без должного духовного осмысления задачи). Скорее их поражение объясняется именно неадекватностью правых средств борьбы — подлым приемам противника. Во всей христианской Европе правые консервативные силы оказались не способны противостоять агрессивно-разрушительным течениям. Ибо консерватизм состоит в защите традиционных нравственных ценностей, а не в разработке искусных “адекватных” методов противостояния силам откровенно безнравственным. Правые не могли себе позволить весь тот циничный “арсенал”, которым пользовались левые: заведомо демагогическая пропаганда, целенаправленная дезинформация (например, безсовестно раздутая тема “влияния Распутина”), игра на разнузданных инстинктах масс (“грабь награбленное!”), провокация и террор. Поэтому и Государь Николай II не сопротивлялся, когда его изолировали и принудительно отрешили от престола — защищать свою духовную правоту физической силой он не был готов, так как не видел должной поддержки ни со стороны генералитета, ни даже со стороны Церкви. Он не хотел рисковать гражданской войной в условиях войны внешней и, возможно, не хотел усугублять отступническую вину своего народа его активной цареборческой изменой Помазаннику — поэтому Помазанник отказался от власти сам, положившись на Волю Божию… Февраль же выпустил из бутылки “джинна” анархии и вседозволенности, против которого ни у кого из правых не было равноценного оружия… Это была одна из главных причин поражения Белого движения». Приведенная характеристика «движущих сил» антирусской революции является кратким итогом столетнего движения русской мысли по осмыслению этих событий. Ее можно уточнять и детализировать, но в историософском аспекте она является наиболее точной, и столь же точно соответствует всей совокупности исторических фактов, которые нам доступны. Главная роль в расследовании и осмыслении «революции» принадлежит ученым и философам Зарубежья.
Да, исторические свидетельства современников сообщают нам, что и весть об «отречении» царя, и тем более весть о его убийстве, вызвала в народе смятение и ужас. Услышав ее, люди испуганно крестились — так, как крестятся, услышав о действиях нечистой силы. Но тем не менее это очень мало кого сподвигло идти бороться с оружием в руках против новых бесов. Героическое Белое движение было предано народом, который ненавидя «красных» предпочел все же позицию «моя хата с краю». И за это также народ в очень скором времени был страшно покаран Богом через эту же зверскую власть. Большевики убили Царя и его Семью, не только совершая сатанинский ритуал надругательства, но и с очень прагматическими политическими целями. Во-первых, они прекрасно знали, что сфабрикованное «отречение» Царя не имеет силы и он по-прежнему остается Царем, а они — разбойниками, захватившими его царство. Во-вторых, они хорошо знали настроения народа и понимали, что если Белое движение выдвинет лозунг возвращения Царя, то привлечет огромное количество людей и очень быстро сотрет большевиков в порошок. А за никому не понятное «учредительное собрание» в массе своей народ воевать не пойдет. Пойдут лишь люди чести, чтобы героически умереть.
Какими бы катастрофическими ни были перипетии русской истории ХХ и ХХI веков, надеяться на воскресение православной России не только можно, но и нужно. И не только потому, что чудо является главным законом всей русской истории (на основе одних лишь «объективных предпосылок» даже само возникновение России было бы невозможным), но и потому, что будущее зависит от того, какие цели ставят себе живущие ныне. Должны быть люди, в первую очередь мыслители, которые имеют дерзновение ставить максимально высокие духовные и практические цели. Тогда и те, кто настроен более скептически, последуют за ними. Для России ее нормальным состоянием, ради которого она вообще существует в Истории — быть не просто государством, а «удерживающим» от прихода антихриста Священным Царством, хранителем мирового Православия. Без этого призвания Россия вообще не нужна, и нынешнее ее физическое вымирание — это Божий знак, предупреждение о том, что, не выполняя свое предназначение, она будет извергнута из бытия, а после этого и весь мiр потеряет смысл своего бытия, опрокидываясь в Апокалипсис. В Священном Писании есть прообразы того состояния, в котором сейчас пребывает Россия: «Ибо огрубело сердце народа сего, и ушами с трудом слышат, и очи свои сомкнули, да не узрят очами, и не услышат ушами, и не уразумеют сердцем, и не обратятся, чтобы Я исцелил их. И сказал я: надолго ли, Господи? Он сказал: доколе не опустеют города, и останутся без жителей, и домы без людей, и доколе земля эта совсем не опустеет. И удалит Господь людей, и великое запустение будет на этой земле. И если еще останется десятая часть на ней и возвратится, и она опять будет разорена; но как от теревинфа и как от дуба, когда они и срублены, остается корень их, так святое семя будет корнем ее» (Исаия 6:9–13). Все меньше и меньше шансов на то, что возродится Россия от «святого семени» малого остатка православного народа, но этот шанс будет оставаться до самого конца. Сам факт того, что бытие мiра сего еще продолжается — есть доказательство существования такого шанса, иначе бытие мiра потеряло бы смысл. А это значит, что православные мыслители до конца должны писать и говорить о том, чем должна стать Россия, если она остается Россией. Она должна стать тем, ради чего она существует — Православным Царством.
Пророчества многих православных святых говорят нам о будущем восстановлении русского Православного Царства уже в конце времен для последнего противостояния антихристу, захватившему власть над мiром. Значит, праведная и героическая борьба и ныне живущих верных людей Православного Царя приведет к победе, хотя бы и не на долгое время. Тем не менее христианская история мiра сего закончилась в 1918 году, и с тех пор идет лишь история христианского героического сопротивления наступлению сатанинских сил. В том, что это именно так, к сожалению, легко убедиться, видя нынешнюю страшную деградацию так называемого прогрессивного человечества, падение его в бездну греховной гибели. Сможет ли православный народ воскреснуть, восстать из-под «вод многих» грехов своих и сени смертной, подобно граду Китежу; возродиться, подобно Фениксу из пепла? Сможет, ибо сохранилось «малое стадо» со своим Пастырем — Христом, Который сказал: «Не бойся, малое стадо! ибо Отец ваш благоволил дать вам царство» (Лк. 12:32). Господь дает Царство Небесное тем, кто его достоин, и дает силы созидать царство земное для защиты самой Истины — тем, кто возьмет на себя сей крест и подвиг земного служения.
Исходя из этого, М.В. Назаров формулирует и общий исторический смысл русской монархии, и возможность ее восстановления следующим образом: «Монарх-самодержец как Помазанник Божий есть точка, в которой встречаются и взаимодействуют Божья воля и человеческая воля — для служения Божьему Замыслу. Только такая монархия нужна русскому народу — и никакая другая. Именно поэтому в числе потомков Романовых может действительно не оказаться пригодных. Но это не должно нас останавливать перед достижением цели. Ибо все династии когда-то начинались, сменяя друг друга. Бог дает Помазанничество, но Бог может его взять и передать другому, как нам показывает Священное Писание. То есть Промысел Божий может заключаться и в смене Династии — если после столь небывалого исторического катаклизма никто из потомков Романовых уже не будет соответствовать строгим требованиям и сути монаршего служения. Тогда Сам Господь может указать нам своего нового Помазанника из Рюриковичей, а пути Господни неисповедимы. Ведь воссоздание православной монархической власти в России, по вере наших святых, имеет значение для всего мiра как восстановление того “удерживающего”, который отсрочит приход антихриста. Главное, что требуется от нас — через покаяние в содеянном подготовить себя к этой милости Божией, восстановить истинное православное правосознание народа, заслужить это чудо правильностью своей жизни. То есть пока что речь идет не столько об определении легитимного Царя, сколько о признании самого принципа монархии русским народом — без чего восстановление подлинной, “удерживающей” монархии в России невозможно. Формальное же восстановление монархии как общественно-политического института было бы лишь ширмой для процесса апостасии — какой давно стали “монархии” на Западе. Поэтому благосклонное отношение западных династий к духовно близким “кирилловичам” тоже не может быть доказательством их легитимности; подобный иностранец на русском троне был бы тоже неприемлем — как не соответствующий миссии “удерживающего”». По-видимому, это наиболее квалифицированная позиция современного монархического сознания.
В завершение нашего очерка отметим также и ряд культурологических идей и формулировок автора. «Наподобие культурно-исторических споров между славянофилами и западниками, — пишет он, — в религиозных кругах эмиграции образовались два богословских течения, споривших друг с другом о призвании православной России — но причиной споров уже стало разное понимание самого смысла и задач христианства в апокалипсическую эпоху, которое внутри Православия сохраняется по сей день и даже обострилось: в ходе общемiровой апостасии либеральный фланг ширится, правый консервативный сжимается. Одно из этих течений, либеральное, стремилось христианизировать наступавшую по всему фронту нецерковную гуманистическую культуру, переняв из нее все те ее “частичные правды”, которые были совместимы с христианством». Однако, как представляется, это течение русской мысли, хотя и названо автором «либеральным», но поскольку оно стремилось христианизировать культуру, то движется скорее в противоположном от общемiровой апостасии направлении. Оно является новым продолжением славянофильства, но уже вышедшего на «мировую арену» мысли. Откровенные «западники» с русофобскими наклонностями — типа Г. Федотова — составляли исключение. В целом же русская философия Зарубежья тоже в меру своих сил выполняла миссию «удерживающего» — и поэтому столь естественна ее огромная роль в современном православном возрождении в России. Возможно, что В. Соловьев, Н. Бердяев и другие, сколько бы их не обвиняли в ересях (чаще всего надуманных), — но они реально привели ко Христу и в Православие больше людей, чем Достоевский или даже профессиональные миссионеры ХХ века.
Но кроме этих светских мыслителей, Зарубежье создало аутентичную церковную мысль о современности и о будущем, выраженную философским и богословским языком. М.В. Назаров пишет: «Блудные сыны “ордена интеллигенции”, вернувшиеся в Церковь, чтобы с ее помощью лечить болезнь мiра, в неофитском пылу не замечали, что не все были больны и что у “неблудной” части народа имелся свой, более традиционный, опыт и взгляд на эту болезнь. Русская Православная Церковь Заграницей (РПЦЗ) — не увлекалась оптимистическими планами построения Нового града, а напоминала о накопленной тысячелетиями мудрости в осознании всей степени реальности и долговечности такой постройки. РПЦЗ напоминала о состоянии мiра, близком к концу истории, вследствие чего уместнее было думать не столько о построении земного Нового града, сколько о сохранении Православия как последнего “стана святых и града возлюбленного” (Откр. 20), которого не одолеет антихрист, но спасет Господь в Свое Небесное Царство. Таким образом, это консервативное Православие полагало, что представители “религиозного возрождения” (в России и в эмиграции) в своих оптимистичных надеждах на “христианизацию” земного мiра не слишком глубоко осознавали его неисправимо больную природу (“весь мiр лежит во зле” — 1 Ин. 5:19) и не вникали в православное учение о сути мiрового зла. Консервативные деятели зарубежья, не уповая на “правду о земле” и тем более лишенные родной земли, обращали свой взор к “правде о Небе”». Сам автор труда весьма плодотворно синтезирует оба эти направления.
Относительно философского творчества Зарубежья автор, например, справедливо отмечает, что «русская эмиграция не дала ни литературного, ни философского экзистенциализма в значимом масштабе, а взрастила иной, более зрелый плод, дав христианский ответ на кризис европейской апостасийной культуры». А это, как мы понимаем, достижение намного более ценное и намного более высокого порядка, чем было бы просто создание своей версии «русского экзистенциализма», куда упорно пытаются приписать не только Н. Бердяева, но и многих других авторов. Это для Запада «экзистенциализм» стал каким-то открытием, а русские мыслители всегда были «экзистенциалистами». Их открытие состояло не в этом, а в том, что они показали евангельские истоки «экзистенциального» мышления. Аналогичная ситуация — и в русской литературе. Как пишет автор, «вообще русская классика, в отличие от западной, никогда не отрывалась от религиозного мiровоззрения. Примечательно, что большинство русских писателей-классиков — от Пушкина до Чехова — в конечном счете волновала мысль о Боге и смысле жизни, преломляясь сквозь призму страстей греховного мiра. А следовательно, их постоянно мучила также мысль о назначении писательства, в чем была жизненная драма и Гоголя, и Л. Толстого, осознавших ограниченность возможностей беллетристики. В творчестве Достоевского тоже важна не художественная форма (порою нарочито небрежная), а его интуиция о Боге, о России и о русском человеке, выражаемая языком литературных персонажей. Но в подлинном творчестве нет смысла повторять такие достижения предшественников, и в ХХ веке русская литература, в том числе и сегодняшняя, была поставлена перед необходимостью интуитивного постижения смысла разрушающегося мiра в новой, еще небывалой целостности видения этого апокалипсического процесса». К сожалению, как отмечает автор, эта уникальная способность русской литературы до сих пор мало осмыслена и обычно вообще непонятна специалистам-литературоведам, чаще всего совершенно невежественным в религиозных и мировоззренческих вопросах. До настоящего времени более-менее адекватно понимают русскую литературу религиозные философы, а не филологи, которые занимаются только ее внешней текстуальной стороной. Поэтому, пишет он далее, «с духовной точки зрения желательно пересмотреть иерархию в русской классике с нашей вершины ХХ века, не идя на поводу оценок большинством ее современников. Современники далеко не всегда могли оценить свое окружение критериями вечности… Нужны литературоведы-мыслители, которых, помимо языка, соединяет с объектом изучения чувство духовной общности».
М.В. Назаров так сформулировал свое главное упование и главный урок Зарубежья для будущей России: «Думаю, со временем все больше людей в Отечестве будут благодарны тем, кто пытался быть “малой” Россией в те времена, когда казалось, что “большой” уже не будет. Эта жизнь нашей эмиграции схожа с подвигом юродства: на фоне ярких реклам кипящей рядом “настоящей жизни” только “юродивые” могли верить в свою миссию и в будущее своей родины, не тушуясь перед “взглядом иноплеменным”, имевшим на это свою высокомерную точку зрения: советологию». На самом деле, это время уже пришло: клад, оставленный нам духовным подвигом Зарубежья, был найден наследниками, рожденными в СССР, и сделал нас способными начать возрождение православной России. Старая русофобская «советология» не смогла украсть у нас подлинную русскую историю, подлинную русскую мысль и способность к «юродству» как высшей творческой свободе.
Вот итоговые слова автора, завершающие книгу: «Этот очищенный прообраз должной идеальной России жил в русской эмиграции, и неужели он ушел вместе с нею? Нет, он остался в русской истории, в Божьей Книге Жизни как одно из духовных достижений богоносного Русского народа в служении Истине и в сопротивлении злу. Этот прообраз и сейчас сияет маяком в вечной ткани бытия, освещая своим лучом и нашу больную Россию земную, которая всё еще никак не может вместить в себя собственного Должного… И мы в ней — горстка бывших эмигрантов, еще оставшихся в живых, помним ауру той ушедшей в вечность Руси Зарубежной, ловим ее лучи веры и покаяния, сохраняя все то же чувство долга перед долготерпеливым Господом, перед нашим униженным Отечеством и ушедшими в мiр иной соратниками — чувство долга и благодарности за то, что нам в мiровой катастрофе была доверена эта работа познания от обратного Замысла Божия о нашем народе. Эта работа продолжается сейчас во “внутренней эмиграции” на родной земле, где верные “обустраивают”, с Божией помощью, тот самый искомый Новый град — последний “стан святых и град возлюбленный”, который не покорится антихристу».
Рискну утверждать, что книга М.В. Назарова стала долгожданным событием в истории русской мысли — она вернула ее на тот уровень, который был утрачен вместе с уходом мыслителей Серебряного века. Рожденный и воспитанный в СССР, ее автор сумел самостоятельно, уже не застав в живых большинство из своих учителей, подняться до их уровня и продолжить подвиг русской философии и русского исторического самосознания. Теперь остается вопрос: кто сможет поддержать этот уровень в новых поколениях?
В своих художественных произведениях Л. И. Бородин осмысливал исторические события, собственное бытие. Среди разнообразия поднимаемых автором философско-религиозных проблем духовные проблемы, безусловно, были важнейшими. Обращаясь к пониманию духовности «как Света, исходящего от Духа Свята и благодатно усвоенного человеком»[1], писатель с сожалением отмечал, что в современной действительности культура претендует на создание духовности, «сводя это понятие до уровня культурной образованности»[2]. «Семьдесят лет антирелигиозной государственной политики сделали свое дело. <…> Но тот ли это срок, чтобы выкорчевать из душ жажду подлинной духовности?»[3] — задается вопросом автор, чье мировосприятие было устремлено в Горний мир, к постижению Божественной реальности. Так, в рукописном эссе «О поэзии» Л. И. Бородин высказал суждение, что «поэтический талант не есть способность к образному мышлению, это особая форма религиозности, когда не только объект, но и мысль об объекте воспринимается чувством трепетно»[4].
По мысли И. А. Есаулова, художественное освоение духовной, религиозной составляющей литературы, сложности и глубины православного образа мира не может быть «адекватно описано» без внеположных фундаментальных ценностей этого мира[5]. Поэтому наследие Л. И. Бородина необходимо рассматривать с позиции традиционных, истинных духовных ценностей, и, чтобы глубже проникнуть в духовный мир произведений писателя, на примере стихотворений «От всех начал в порядке строгом…», «Без мер, без половины…», «Выбор», «Узел бессмыслиц умом не расплесть», проанализируем христианские мотивы и символы в его творчестве.
О. Павел Флоренский отмечал, что перед тем как воплотиться, символика «открывается духом в глубинах нашего существа, в средоточии всех сил жизни»[6]. Так, в христианстве образ креста является символом веры человека в Бога, воплощением любви Бога к грешному человеку, крест охраняет человека от всякого зла. «Если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя и возьми крест свой и следуй за Мною» (Мф. 16:24), — говорил Господь. В творчестве Л. И. Бородина крест — это символ подвига Иисуса Христа, символ крестного пути тех, кто, следуя Ему, готов положить жизнь «за Веру и Отечество». Свидетельство тому стихотворение «Без мер, без половины…»:
Без мер, без половины –
И так из года в год…
Спокойствие равнины
И беспокойство вод…
Как будто бы спросили.
Меня из дальних сфер:
Что в небе от России
И что от эсэсэр?
Приемыш чахлой лиры,
ответить не берусь…
Прохвосты в сувениры
Упаковали Русь!
Читай следы увечья!
Душа, она не воск!
Шипом остроконечья
Звезду вбивали в мозг!
У ног — проклятий бездна…
Судьба, как лист, чиста…
Кому мечта — воскреснуть,
А нам бы — снять с креста… (Курсив мой. — Ю.Е.).
[ «Без мер, без половины…». И. С. 46.].
В стихотворении, отвечая на вопрос, как будто заданный свыше: на чем держится российская государственность теперь, неотделима ли она, как и в предыдущие столетия, от Православия или же ею движет иная правда, автор изображает неутешительную картину последствий коммунистического режима, искалечившего душу Отчизны («прохвосты в сувениры упаковали Русь», «следы увечья», «проклятий бездна»). Богоотступничество, разрушение вековых традиций писатель иллюстрирует с помощью стилистически сниженной лексики — «эсэсэр», вопросительно-ответной формы изложения, умолчания, а также метафоры, имеющей непосредственное отношение как к порабощенному образу Родины времен СССР, так и к образу человека, живущего в ней: «Шипом остроконечья / Звезду вбивали в мозг». Для автора строк Россия, ее роль в собственной судьбе никогда не оставляла варианта быть только зрителем происходящего, чему подтверждение строки: «Как будто бы спросили. / Меня из дальних сфер: / Что в небе от России / И что от эсэсэр?». Поэтому образ креста, возникающий в последнем катрене, является ответом на поставленный вопрос, антитезой пятиконечным шипам инородного для Руси символа советской действительности, закабалившего ее: «Кому мечта — воскреснуть, / А нам бы — снять с креста…». Образ распятой Руси, да еще так распятой, что думать о ее воскрешении не приходится, хотя бы с креста снять, отсылает к страницам Священной истории: к голгофской Жертве.
Голгофа — место, где был распят Иисус Христос. «Пришел Сам Сын и крестного смертью совершил наше искупление. <…> Он исполнил таинство Святейшего Креста, который Он водрузил посреди вселенной, молниевидное и божественное знамение битвы, данное верующим, как орудие победы против врага и как славу надежды великого дня»[7], — свидетельствовал отец и писатель церкви Свт. Иоанн Златоуст. О значении Креста Христова по преданию апостольскому возвещали свт. Григорий Палама, Свт. Василий Великий, Свт. Григорий Великий, свт. Киприан, Ефрем Сирин, Григорий Нисский, Святой праведный Иоанн Кронштадтский.
Л. И. Бородин не первый, кто обращается в своем творчестве к образу креста, среди его предшественников — А.С. Пушкин и М. Ю. Лермонтов, А. Н. Апухтин, А. К. Толстой, С. Я. Надсон, Аполлон Коринфский, Вяч. Иванов.
Л. И. Бородин в своем стихотворении, осмысливая судьбу России в XX веке, говорит о трагедии неверия, напоминая нам о голгофской трагедии. Его земляк и современник В. Г. Распутин также остро воспринимал последствия Октябрьской революции, также называл их Голгофой Русской Церкви[8]. Мы́сля, что нет «знания выше Святого писания и нет пути в сторону от Создателя», он считал, что «не постичь ее, эту истину, <…> кажется, и невозможно»[9].
Л. И. Бородин ошибочным для тысячелетней православной истории Отчизны («что в небе от России») называет 70-летний режим советской власти («И что от эсэсэр»), который, подобно христоубийцам, «шипом остроконечья» распял Русь в начале XX века, установив «спокойствие равнины», т. е. ничем незамутненное состояние безмолвия и бездействия, только усугубляющее страдания Отчизны. Поэтому крест в стихотворении символизирует выбранный автором крестный путь — нести ответственность за судьбу Родины, желание действовать: снять Россию с распятья, чтобы она воскресла.
В настоящей жизни крест, который мы несем по заповеди Христа (Мф. 16:24; Мк. 8:34; Лк. 9:23), является выражением наших страданий и скорбей за Христа. Неся его, мы сами подвергаемся распятию, как Он, умираем со Христом, чтобы жить с Ним.
Об осознанности сделанного выбора слова стихотворения Л. И. Бородина «Выбор»:
… Только каждый возьмет по плечу.
Этот выбор свершается просто.
От рожденья и до погоста
Сам собой оставаться хочу
[ «Выбор». И. С. 64.].
Такая же твердая бородинская позиция верности избранному пути звучит и в прозе писателя. В частности, она вложена в слова политзаключенного Юрия Плотникова — главного героя повести «Правила игры», в которой описывается один день его жизни: «… если пошел против государства, если попался, то неси крест и не хныкай»[10].
Эта же христианская мысль о Кресте, дарованном Господом каждому человеку для спасения, нести который ему по силам, звучит и в стихотворение «От всех начал в порядке строгом…» с посвящением «приятелю атеисту», где перед читателем предстает оставшийся без веры человек, и автор строк пытается раскрыть для него свет христианской веры, протягивает крест спасения:
От всех начал в порядке строгом
Мир поделен на тень и свет.
Живя без Бога, будь под Богом,
Прими заветы как совет!
Не жаждай славы — жаждай мира!
Раздай долги, собравшись в путь!
Не сотвори себе кумира,
А сотворил, так верен будь!
Через ручей слепого старца
Перенеси не поленись!
Чтоб не случилось отрекаться,
Совет надежный — не клянись!
Не укради! Постыдно это!
Расплаты меч не отвести.
Не пожелай жены соседа,
Но и своей не упусти!
Цени хвалу, цени проклятья!
Живи при солнце, при свече!
Но крест спасенья в день распятья
Неси на собственном плече!
[ «От всех начал в порядке строгом… И. С. 30].
Содержанием стихотворения, написанного во время пребывания первого срока заключения, Л. И. Бородин обращает читателя к заповедям Священного Писания, соблюдение которых дарует надежду на спасение. Их смысл сводится к словам любви, данным Иисусом Христом: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею и всем разумом твоим» и «Возлюби ближнего своего, как самого себя. Иной большей сих заповеди нет.» (Мф. 22, 37–40, Мк. 12, 29–31).
Л. И. Бородин в стихотворении представляет крестный путь православного человека. Библейские мотивы начинают звучать уже в первом катрене, в котором писатель противопоставляет свет христианской веры в Господа тьме безверия: «мир поделен на тень и свет». О Боге как о свете неоднократно говорится в Евангелии: «Бог есть свет, и нет в Нем никакой тьмы» (Ин. 1:5), «Я свет миру; кто последует за Мною, тот не будет ходить во тьме, но будет иметь свет жизни» (Ин. 8:12). «Я свет пришел в мир, чтобы всякий верующий в Меня не оставался во тьме» (Ин. 12:46), — говорит Спаситель в Евангелии от Иоанна.
Следуя идейно-нравственным традициям национальной литературы, автор XX века в своем стихотворении поднимает вопрос веры, пути веры, стремится совершенствовать духовный мир человека.
Мотив веры звучит и в стихотворении «Узел бессмыслиц умом не расплесть», в котором, вероятно, художественно осмысливается евангельская притча о доведенном до отчаяния болезнью сына отце, просящем Иисуса исцелить сына. Писатель в своем лирическом тексте раскрывает заключенную в притче христианскую мудрость о возможности стать творцом того, что говорит Господь, Его последователем, если всем естеством своим (сердцем, умом, телом, волей) отозваться на слова Его и начать делать то, что услышал от Господа: «Если сколь-нибудь можешь веровать, все возможно верующему. И тотчас отец отрока воскликнул со слезами: верую, Господи! Помоги моему неверию» (Мк. 9:23–24). Писатель в стихотворении демонстрирует глубоко личностное прочтение религиозного текста, воспроизводит мысль о том, что подлинная вера, открывает путь к Господу, дает способность встретить Его в любом, казалось бы, безысходном положении:
Строки стихотворения отражают силу переживаний поэта, глубину его религиозного чувства. Автор говорит о тайне и мудрости, которые призваны нести в жизнь верующего «бессмыслицы», «запутанность быта», «затоптанные» годы и «растоптанные мнения», т. е. испытания, благодаря которым он может произнести: «Верую, Господи, в то, что Ты есть! / Как бы я, Господи, выжил без веры!», т. к. они помогли душе подняться по ступеням святой Лествицы.
В гармонической организации стихотворения — в ритмике, рифме, звукописи — звучит взволнованный голос глубоко верующего писателя. Следуя традициям молитвенной лирики в творчестве поэтов XIX века («Молитва» («Я, Матерь Божия, ныне с молитвою…») М. Ю. Лермонтова, стихотворение В. Г. Бенедиктова «К полярной звезде», А. С. Хомякова «Вечерняя песнь»), Л. И. Бородин при создании своего стихотворения также использует дактиль с его распевным характером. Кольцевая композиция определяется обращениями к Богу: «Верую, Господи», в которых находят выражение чувства, мысли, переживания автора. Риторические восклицания усиливают эмоциональное напряжение и ставят акцент на глубокой вере в Него. Личное местоимение «Ты» указывают на сокровенность богообщения. Строфическая анафора («Верую,» / «Верю»; «Господи! Сколько» / «Господи! Сколько»), стилистически-окрашенная лексика («расплесть», «топчут», «камений», «радужный», «Воскресений») придает индивидуальность языку и создает атмосферу, передающую внутреннее состояние, глубину духовной жизни верующего человека.
Н. В. Гоголь, говоря о своеобразии национальной поэзии, о ее духовности, отмечал, что в высшем состоянии лиризма, которое присуще только «нашим поэтам», есть что-то близкое к библейскому, чуждое страстных движений, и этот «строгий лиризм»[11] слышится везде, «где ни коснется он высоких предметов»[12], видимых нашими поэтами сознательно или бессознательно (вследствие русской природы души) в их закономерном взаимодействии с Богом — «верховным источником лиризма»[13]. Так Божественные откровения о мире, спасении стали предметом художественного осмысления в произведениях русского писателя XX века. С помощью духовного наполнения слова Л. И. Бородин изображал особенность своего опыта Веры, проявлял истинное служение Господу.
В своем творчестве писатель изображал мир с позиции продолжателя христианской традиции в русской литературе. Художественное видение автора направлено на раскрытие связи земного мира с небесным. Средством создания духовной реальности в художественной картине мира писателя является христианская символика, евангельские мотивы, сакральное слово. Таким образом, православное сознание, воплощенное в слове, высокая духовность и традиционные нравственные ценности составляют художественную систему Л. И. Бородина, ориентированную на совокупный идейно-художественный опыт писателей-предшественников, на воззрения русских религиозных философов.
Помнится, начал он довольно бойко.
— Извините, девушка, можно вас отвлечь на минутку?
— Да, пожалуйста.
— Вы никуда не торопитесь?
— А что?
— Мне необходимо поговорить с вами.
— Говорите.
Он замялся.
— Может быть, мы присядем? Вы в самом деле никуда не торопитесь?
— Вы хотели о чем-то спросить? Спрашивайте.
— Да. Вы извините меня, дело действительно очень важное… для меня, по крайней мере. Давайте все-таки присядем. Вот сюда, к фикусу.
Я пожала плечами, но села. Он облегченно вздохнул.
— Я слушаю вас.
— Да. Так… Дело вот в чем… Нет, прежде я должен вас предупредить. Я вас попрошу: если вам что-то покажется странным в том, что я вам скажу, вы, пожалуйста, не вскакивайте и не уходите. По крайней мере, дайте мне закончить. Хорошо?
— Я слушаю.
— Нет, вы все-таки, видимо, меня не совсем хорошо поняли. Я могу показаться, действительно, очень странным. Вы понимаете — до такой степени, что… В общем, в любом другом случае вы можете без зазрения совести назвать человека, который вам скажет что-либо подобное, наглецом. А здесь… впрочем, это, конечно же, ваше право. Я прошу только выслушать до конца. Вы понимаете?
— Мне кажется, мы зря теряем время.
— Я приступаю. Вы — моя жена.
— Только и всего?
— Нет. Вы — моя будущая жена. Молчите, вы обещали. Послушайте меня внимательно. Дайте слово молчать и слушать хотя бы пять минут.
— Молодой человек, зачем вам понадобилось это предисловие? Вы вполне могли бы сказать всё сразу — и всё было бы проще.
— Стойте! Вы обещали! Не уходите, я еще ничего не сказал. Не уходите, прошу вас, Оля!
Откуда он знает мое имя? Я удивилась, но вслух сказала безразличным голосом:
— Ну, говорите. Только быстрее.
— Мы проснулись сегодня в шесть утра, — сказал он, понизив голос. — Окно нашей комнаты было залито июньским солнцем, на улице щебетала листва, а в небе сияло белое облако. Вы были такая сонная, вам было лень открыть глаза. Вы прошептали: «Милый, я хочу спать… Еще немножечко, ладно?». Ваши волосы, ваши роскошные, огненные волосы вились по плечам…
Он протянул руку — и легко-легко погладил, даже не погладил, а только коснулся моей прически. Я отстранилась, но почему-то промолчала.
— Мы заснули снова, и проснулись в восемь. Солнце уже поднялось высоко — наше окно было сплошь голубое. С улицы доносились крики ребятишек, чириканье, шорохи… Я смотрел на вас — вы были такая необыкновенная, такая родная и близкая, что хотелось плакать. Я мог обнимать вас, трогать вас, прикасаться к вам… Я подумал: что, если это и есть счастье?
— Вы закончили? — холодно осведомилась я.
— Нет! Я только начал. Вы обещали мне…
— Извините, — сказала я и встала. — Мне пора.
— Но вы же обещали!
— Как-нибудь в другой раз. Я действительно очень спешу.
— Хорошо, — сказал он и тоже встал. — Я не могу вам объяснить всего, но вы — моя будущая жена. Понимаете? И я знаю о вас всё. Вас зовут Оля, фамилия — Морозова, отчество — Дмитриевна. Ваш день рождения — третьего июня. Живете на улице Саврасова, дом три, квартира двенадцать. Вы очень впечатлительная, увлекаетесь поэзией, Цветаева — ваш любимый автор. Любите цветы, особенно белые розы. Еще вы любите сладкое. Я могу назвать даже размер вашего бюстгальтера. Третий.
По правде говоря, тут я немного опешила. И он этим воспользовался.
— Я уже не говорю о том, что мне известно, и где, и как вы учитесь. Первый курс истфила, круглая отличница. Вы до сих пор не верите мне?
Я молчала.
— Ну, спросите меня о чем-нибудь сами, — предложил он. — Всё, что вам придет в голову.
Я всмотрелась в него повнимательнее. Кудрявый брюнет, хорошо выбритый, с резким профилем. Он, очевидно, имел успех у женщин. Но со мной этот номер не пройдет, решила я.
— Хорошо… — я постаралась придать своему голосу как можно больше насмешливости. Мое самолюбие было уязвлено. За дурочку, что ли, он меня принимает?
— Назовите мое любимое мужское имя.
— Виктор, — мгновенно сказал он.
Тут я второй раз почувствовала себя сбитой с толку. Дело в том, что любимое имя у меня — Александр, а Виктор — на втором месте. Но этого он знать не мог никак.
— Что же вы молчите? — сказал он быстро. — Хотите еще доказательств? Да вот, пожалуйста. Вон в том углу, у зеркала, — ваши подруги, Алла Родникова и Зина Гайзер. Хотите, я расскажу вам, как вы к ним относитесь? Аллочку вы считаете еще ребенком, а Зинаида вас чем-то к себе тянет. Возможно, жизненным опытом. Все-таки два аборта, что ни говори…
— Вы хорошо информированы, — сказала я. — Всё это очень интересно, но у меня, к сожалению, нет времени. Поговорим как-нибудь потом.
— Когда потом?
— Когда-нибудь.
— Кстати, хотите знать, где мы встретимся в следующий раз? — его нахальство уже переходило всякие границы. — В среду, то есть завтра, на Первомайской площади. В семь часов вечера.
— Знаете что? — сказала я, разозлившись. — Меня, вообще-то…
— Мало интересует, где и когда я обычно назначаю свидания? — подхватил он. — Вы хотите сказать, что вам на самом деле некогда, что вы собрались идти в выставочный зал? Но ведь вы туда не пойдете. Вашего любимого Стожарова там нет, а всё остальное не стоит вашего внимания. Я вас уверяю!
Больше всего в этих его словах меня поразило, что он сказал именно то и именно так, как я и собиралась ему выпалить: «Меня мало интересует, где и когда вы обычно назначаете свидания!». Откуда он это-то мог знать?
Видимо, на моем лице отразилось мое состояние. Он мягко взял меня за локоть.
— Сядем, Оля. Видите, я знаю о вас гораздо больше, чем может знать случайный встречный и даже знакомый. Я прошу вас об одном. Вы можете не верить мне, в это трудно поверить, я бы и сам не поверил на вашем месте. Но это правда. Вы — моя будущая жена, через два года у нас уже будет ребенок. Всё, о чем я вам говорил, — сбудется, и сбудется именно так. Я это уже пережил, понимаете? Вы не верьте мне, не верьте, но слушайте. Олечка… вы извините, что я вас так называю, но ведь это всё равно неминуемо. Зачем же сопротивляться?
— Интересно, — я попыталась придать голосу как можно больше иронии, — как это у вас получается? На два года вперед… Что, машина времени?
Он замолчал и уставился на меня своими глубокими темными глазищами.
— Если хотите… — сказал он медленно. — Это трудно объяснить, но я вам объясню. Завтра. Сегодня я не могу ничего сказать. Не имею права. Вы только не улыбайтесь… Это серьезнее, чем вам кажется, Оля…
Я смотрела ему в глаза. Ну, хоть бы искорка, хоть бы намек на игру, смех, на что-то лживое! Лицо его сузилось, обострилось, на нем остались одни матовые темные зрачки… Я отвела взгляд.
— Так вы… я, собственно, не понимаю…
— Что же тут понимать, Олечка? — тихо сказал он. — Я делаю то, что должен делать. Вот и всё. Вы — тоже. Именно так вы и вели себя… в тот раз, в самый первый… Понимаете?
Я молчала. Я была как-то сбита с толку, подавлена его серьезностью, взглядом, всем поведением. Я не знала, как мне быть дальше, как вести себя, чтобы не показаться глупой. Вообще, чувствовала себя странно. Так бывает, когда спишь на рассвете: сон уже легкий, непрочный, уже сама понимаешь, что ты спишь, что стоит открыть глаза — и проснешься. Но как раз открыть-то их и не можешь. Или не хочешь…
— Я ничего не требую от вас, Оля, — он говорил уже только шепотом, не сводя с меня глаз. — Я ничего не могу ни просить, ни требовать сегодня. Вы сегодня пойдете домой одна. Вы мне это сами рассказывали… вернее, расскажете через год, тем самым июньским утром, когда вы проснетесь. Вы расскажете мне, что вы пришли домой одна, без подруг, что рано легли спать — у вас разболелась голова. Но ничего страшного, Олечка, не волнуйтесь. Вы сейчас ляжете спать, проснетесь завтра утром свежей и отдохнувшей, пойдете на занятия, а вечером я буду ждать вас на Первомайской площади, в скверике. В семь часов. И не надо пытаться что-либо изменить. Это очень опасно. Понимаете?
Со мной, очевидно, что-то произошло. Я глядела на него в упор, не моргая, и даже кивнуть не могла, не то что ответить.
— А теперь мне надо уходить, Оля. Надо. Мне уже нельзя здесь больше находиться. Я должен уйти. Понимаете?.. Я тогда ушел… значит, и сейчас должен. Этого нельзя изменять. И вы не изменяйте, Олечка. До свидания. До завтра, Олечка.
Он уже пятился к двери, не сводя с меня глаз. Поднял руку и тихо покачал ею.
— До завтра, Олечка…
Звонок ударил по нервам. Мне стало холодно, я сидела, сжавшись в комок, у этого фикуса, и не могла встать с места.
Ко мне тут же подошли девчонки.
— О чем это ты с Тайшиным так мило беседовала? — с интересом спросила Гайзер.
— Ты что, его знаешь?
Она скривила губы.
— Да так… Он в параллельной группе учился, потом его вроде выгнали. Не знаю, восстановился сейчас или нет. Про него говорят, что он с «бзиком», — она покрутила пальцем у виска. — С какими-то теориями якобы носится… А у тебя с ним какие отношения?
— В первый раз его вижу, — сказала я.
Почему-то вдруг сразу я очень устала, захотелось лечь. Я сказала девчонкам, что у меня заболела голова, оделась и пошла домой.
На другой день я, как дура, пришла в этот сквер на Первомайской площади и проторчала там полчаса, пока не поняла, что он не придет. Через месяц я узнала, что весь этот разговор был подстроен, а он заключил с кем-то из своих друзей пари, что он «заговорит зубы этой инфантильной девочке», как он выразился. С Зинкой Гайзер я порвала все отношения — как выяснилось, именно она всё рассказала ему обо мне. А я-то считала ее своей лучшей подругой.
Теперь всё происшедшее вспоминается мне, как что-то тяжелое и неприятное. Но все детали я помню отчетливо — и всё, что он говорил, и всё, что я ему отвечала. Особенно врезались в память почему-то его слова о том, как мы проснулись рядом солнечным июньским утром, как за окном поют птицы и шелестит листва. Когда я вспоминаю об этом, то почти всегда плачу. Как последняя дура.
Знаком вам вид человека, который задумался: всё думает, а о чем? — определенно выразить не может. Я находился именно в таком вопросительном состоянии, когда вдруг, отозвавшись изнутри, ответно окинуло душу — как будто сад вокруг!
Там кладбище летнее, зеленое, в цветах… Церковь кладбищенская… Цветы какие-то чудные, радостные, будто выросшие в душе, и поют душе — как слова в акафисте.
Небо приспущено густо-синее, потому что я — на колокольне; и вылез на карниз. По широкому карнизу, крытому белой жестью, иду за старушкой; нам надо пройти — она впереди и поворачивает уже за угол колокольни: а тут карниз заужен…
Я пугаюсь, что не пройти по такой узине — встаю на четвереньки, а она оборачивается…
Да это же Анна Гавриловна! Она в той же кофте теплой и платке смурного цвета, в валенках. Вокруг сжатых губ, в углах — складки приглушенной скорби… И говорок тот же уверенный, быстрый: «А я свободно здесь хожу, не боюсь!».
Глянула и скрылась за углом, точно в воздухе…
Высота затягивает… А внизу паперть — каменная… Куда меня занесло?! Откуда это пение? Сейчас я сорвусь в провал!..
Или полечу, как синица — в легкое вино зацветающего беззвучным пением воздуха…
Что же эта за синица? И кто такая Анна Гавриловна?..
А вот кто!..
Морозно, почти вся неделя — выходные: рождественские каникулы. Я был недоволен, что в эти каникулы, впервые объявленные московскими законоведцами, приходится работать: собирать материал для очерка.
Утром, еще темно, перешел заснеженную Волгу к рыбинскому автобусу. На бетонную будку остановки у сосен наброшен, как простыня, землистый свет. Шофер в обвисшем свитере с сильного похмелья, лохматый, долго разглаживал волосы пятерней. Шапку не надел, а навесил броском на рычаг скоростей, точно с ней хотел снять и всю боль с тяжелой головы, и смотрел с отчаянием на это пугало, как на своего двойника.
На сиденьях — пусто, у промороженных окон только трое пассажиров.
— Завтра праздник — будет и народишко, — пообещал ободряюще мужичок в тужурке из полумрака.
Шофер в сером утреннем воздухе ходил вокруг автобуса, все освежался, околачивая ногой снег — набилось под крылья колес. Уютно сжавшись на холодном сидении, я пригрелся в сумрачном стылом вместилище.
Вдруг в автобусе запорхала синица.
— У вас живёт? — спросил я шофера, уже сидевшего и тупо томившегося за рулем.
— Нет, залетела… Может, и из гаража привез. Утром придешь — полный автобус синиц, не знаешь, откуда они берутся?.. — замедленно отвечал он.
Говоря, открыл двери: синица выпорхнула. В дверную щель завиднелись сосновые ветви, плавно вытянутые под нетолстым снегом. И забрезжилась полуосознанная мысль — уехать бы поскорей от похмельного шофера, темнолицых, одетых старовидно людей, от самого себя куда-нибудь — туда, куда с невыразимой своей плавностью указывают эти ветки: взять с собой только эту ловкую синицу…
Еще постояли, выжидая время. Застукало в переднюю дверь. Я поглядел — внизу щель, и там тюкала клювом синица. Вон они как попадают!
Шофер опять серьезно и раздумчиво, как про пассажира, сказал:
— Может, ехать хочет? — Открыл двери, подождал, но синица не залетела. — Не хочет…
Осталась на автобусной остановке у сосновой рощицы: бодро запрыгала, подбирая там, на утоптанном месте, какие-то обронные крошечки…
А Анна Гавриловна, ей восемьдесят четыре года, — крепкая еще старушка с цепким взглядом и быстрым говорком, истопила с утра русскую печку, накормила кошку, дров на завтра принесла. На деревенской улице никого, только Тоня прошла на автобус: повариха из дома отдыха. Пожалела уже, что согласилась на встречу с журналистом. Да уступила понравившейся ей, рыжекрашенной, с сердечными глазами дамочке — заведующей социальным центром. Анне Гавриловне не очень хотелось рассказывать о лагере и войне. Но из области наказали, как объяснила заведующая, — надо для особой «книги памяти» — а Анна Гавриловна привыкла подчиняться.
Еще поприбралась в избе по мелочам. Мысли домашние: печка, вода с колодца, тряпка чистая… Курицам корму нарубила в деревянном корыте. Автобус, к которому прошла Тоня, пойдет обратно — на нём, наверно, и приедет гость…
Она постелила на стол в горнице праздничную скатерть, на полу еще вчера были постланы новые половики, выхолодившиеся в чулане. Поправила цветастые веселые занавески над челом русской печки, чтобы чугунки не выглядывали с шестка. Что-то и кошка сегодня не слезает, как поела, так и спит на печке, стужу ворожит. Хотелось бы угостить гостя. Как того, первого мужа будущего, в буфете…
В неспокойное время перед коллективизацией — семья у них была большая, десять человек — Анну отправили из деревни в Москву, к тетке. Работала сначала курьером на строительстве, потом буфетчицей в «кооппитании». Только жить получше стали, перед войной…
Однажды её буфет пришел проверять инспектор комиссариата торговли. И закончилась эта проверка тем, что они поженились, родился сын. А в 1936-м, когда муж поздно ночью возвращался домой, кто-то напал, ударили его булыжником по голове. Промучился в болезни два года и умер. Так бандитов и не нашли…
Бутылка водки у нее была куплена… Да будет ли он есть, нечем удивить — картошка с солёными огурцами… А тогда в её буфете были и балыки, и осетрина, и икра. Только бы жить …
Она присела на диван в своей привычной позе, склонившись вперед; в избе стояло, томясь, скопившееся забытьё: она хорошо его чувствовала, как какое-то домашнее существо; оно напоминало о прошлом и новыми цветастыми занавесками на шестке, и старыми подшитыми валенками в углу, за печкой; и корзинкой, в которой уже два года, поослабнув, она стала таскать дрова к печке; и в особенности как-то замглевшим в годы после смерти последнего, третьего мужа — всё больше воздухом жилья. И все чутче становились бревенчатые стены, все жалостливее прислушивались они к шагам хозяйки в валенках, к перевалу её тяжелых, больных ног, и к тихо осаждавшимся к полу её вздохам.
Это забвение её жизни, становящееся самой её жизнью, и делало Анну Гавриловну почти равнодушной к предстоящему разговору. Ей не хотелось вспоминать, оживлять прошлое, к чему обыкновенно склонны старые люди. Но осознанно она не понимала этого чувства: просто чего-то будто всё не хватало душе — и, бодрясь, суетилась по дому, по пустякам.
Да слабины-то себе она никогда не давала: после смерти первого мужа освоила редкую тогда для женщин профессию шофера — развозила на полуторке водку по магазинам. На зарплату тогдашнюю свою могла содержать няньку для ребенка. К ней посватался парень, с которым познакомилась на водительских курсах, Иван. А перед войной его, младшего лейтенанта, направили с семьей за Брест, в местечко Семятычи.
Когда ночью 21 июня услышали рев самолетов и бомбежку, Иван вскочил с кровати, крикнул, чтобы собирались и уезжали. С того памятного дня своего второго мужа она больше не видела. Сколько потом ни писала запросов, куда ни обращалась — нет ни среди живых, ни среди мертвых…
Женам комсостава с детьми тогда дали лошадей, а те — от разрывов бомб — в разные стороны. Бросились и жены в лес, а там уже немцы, их медсестры машут белыми флагами, кричат: «Папира, папира!» То есть давайте документы. Оказалось — они уже в плену.
Шесть месяцев, догоняя линию фронта, добиралась Анна до Волоколамска. Кроме своего Виктора вывела и мальчика постарше, сына политрука, Юру. У Соловьевской переправы набрели на двух наших солдат. Одному танкетка, похоже, своя же, проехала по ногам. Другой — ранен в живот. И полуторка стоит на дороге.
Положили раненых в кузов на солому. Анна только села за руль, а навстречу вынырнули, снижаясь, немецкие самолеты. Жены комсостава с детьми бросились в рожь, она со своими мальчишками в другую сторону, прижались к забору. Полуторка с солдатами осталась на дороге. Летчики из пулеметов секли по ржаному полю, но ни машину, ни её с детьми почему-то не тронули, хотя стояли на открытом месте…
Мертвые жены и дети враскидку лежали во ржи. Белая панамка повисла на колосьях. Девочка в синем сарафанчике на лямках прижалась к полю, как живая, но когда Анна перевернула её… Девочка ткнулась в яму желтую ржи — и тут же ей пробило спинку — сразу умерла, и глаза глядели открытые куда-то вверх, за них с Юрой, и спереди одежонка была вырвана клочьями ран…
Лишь одного мальчишку уцелевшего перевязали, и Анна снова села за руль. Только заехали в лес, там и бензин кончился… Она вылезла из кабины, не зная что делать, и внутренне встретилась с глазами убитой девчушки. Она помнила эти глаза живыми, сиявшими — живое сияние отодвинуло ужас и одеревенение — будто кто-то другой смотрел на Анну этим взглядом тёмных, сияющих беспричинной детской радостью за черными глупенькими ресницами детских глаз…
После того, как немцы были отбиты от Москвы, Анна с сыном вернулась домой и снова работала шофером на военном заводе, где делали гранаты.
В октябре 1943 года к ней в выходной явились трое военных. Показали бумажку: «Вот, почитайте, вы арестованы». Велели взять теплое одеяло, посадили в легковой автомобиль и привезли на Лубянку. Только и успела сыну сказать: «Ты из дома никуда не уходи!». Крепко за него переживала: мужа немцы убили, братья её родные — на фронте.
Сначала в камере сидела одна. Потом привезли Брониславу Александровну, генерал-майорову жену. Затем еще двоих: мать и дочь в котиковых манто, плачут: нас всех расстреляют! Бронислава Александровна стала всех успокаивать: никого не расстреляют: они сами не знают, за что сажают…
Наконец вызывают на допрос:
— Ну, за что вас посадили? — спрашивает следователь.
— Не знаю, вы должны знать…
Еще подержали. Снова повели на допрос. Сидит один военный, нога на ногу, покачал носком сапога и объявил приговор особого совещания НКВД — десять лет.
Всех из той лубянской камеры отправили к Архангельску на 15-й ОЛП. Хороший был лагерь, бесконвойный. Здесь было хозяйство, снабжавшее другие ОЛПы сельхозпродуктами. Баланду варили из иван-чая, крапивы, морковной ботвы. В неё полагалось по 20 граммов крупы на человека. Второе — треска или каши черпачок. Если по-ударному работаешь, хлеба 900 граммов. Нормально — 500. Плохо, то есть сидишь в изоляторе — 300. И там она работала на автомашине, развозила овощи по лагерям. Предупредили её — от машины не отходить, а то заключенные разорвут на части. Сын жил в детдоме, но об этом она узнала позднее, когда уже освободилась. Срока своего не досидела три месяца, выпустили после смерти Сталина. А за что сидела, и сейчас не знает…
В лагере Анна Гавриловна договорилась о будущей жизни с плотником из здешней деревни Погорелки. С самого начала войны он был санитаром; шли вдвоем с таким же санитаром по лесу, подобрал немецкую листовку, прочитал и изорвал, а кто-то донёс. Сначала думали, что этот, второй санитар. Но их обоих приговорили к расстрелу, а потом заменили десятью годами по 58-й статье. Может, он и сболтнул кому…
В Москве Анне Гавриловне жить было запрещено, велели ехать в Истру. А там всё разбомблено. Побывала и в своей московской квартире, а та оказалась занята, и из вещей ничего не уцелело. Тогда, прихватив сына, и отправилась она в Погорелки к плотнику, работали с этим, третьим мужем в здешнем лесхозе: «пень копали, пень кололи, дёготь гнали». Купив за двести рублей баньку, переделав её на избу, обрели, наконец, приют и покой. Но ненадолго.
В 1980 году третий муж её, Александр Иванович, получил из Рыбинска письмо. Оно и сейчас в комоде у неё хранится: «Нахожусь я в таком положении, что сам сделал себе гроб и не знаю, куда с ним деваться», — такими словами звал его старый друг на выручку от каких-то бандитов. Муж поехал в Рыбинск, и его там убили ударом шила в сердце…
Я слушал её, но не мог проникнуть сквозь оболочку слов в саму боль и кровь, уже как бы нездешность событий, и записывал её слова, как обычно, торопливо карандашом. А если где и проникал, то это только останавливало внимание, отрывало от общего охвата и плана будущего очерка.
В конце нашего разговора опять вспомнилось ей московское довоенное жилье: комната в коммуналке, люстра, трюмо, комод. Всё пропало. Может, попытаться вернуть в качестве какой-то компенсации? Но сумма, если даже докажешь в суде, выходит смешная. А хлопот — гора! Подумала и закончила так:
— Ничего мне сейчас не надо… А за что сидела, и сейчас не знаю… — опять повторила она просто.
— А дела своего вы не читали? Кто донёс?
— Дела своего? — переспросила она вроде как с удивлением. — Нет, не видала. Только выписку дали… — И опустила голову, сложив руки на коленях.
Помолчали…
Спрыгнула кошка с печки, посмотрела на меня внимательно, понюхала валенок, опустила голову в половичок и, защурившись, задумалась.
— Может, выпьете, у меня есть, — вдруг кивнула хозяйка на старый буфет, шкафчик тёмного дерева: понизу закрыт наглухо, а поверху — со стекольчатыми фигурными дверцами: такие еще при царе стояли в домах, что побогаче.
Я скромно отказался: предложила-то она как-то неуверенно. Так, что вроде и захотелось выпить — потому что пошел бы разговор опять под горку, и, наверно, более бы подробно — туда, где до войны в московском «кооппитании» шоферила она и жила хорошо в коммунальной квартире: в комнате люстра, трюмо, комод. И одновременно каким-то чутьем я отодвинул эту нескромную прихоть, а с ней и заново, слепо наплывающее прошлое из её лагерного котла. И так, колеблясь, попрощался — ушел из наглухо заметенной серым снегом, будто нежилой деревеньки. Небо нагрубло сизыми морщинами в облачных отеках беловатых, как лицо старого пьяницы. Автобуса не было, и я одиноко и долго шел пешком по пустынной дороге в мешковатой черной куртке, в китайских синих штанах, в серых, походных валенках.
И вся жизнь-то у неё, думал я, как у автобусной той синицы: что-то инородное, слепое, хищное подхватило, и хорошо — повезло и выпустило, как похмельный шофер. Чудная русская синичья судьба, вековая и горючая. Реабилитировали-то лишь в 1968 году!.. Да и то после того, как начальник милиции вызвал и сам предложил: пиши заявление!
…И вот, много лет спустя, когда она была уже там, где разгибаются книги судебные и судят судьи неумытные, — в такой же зимний, глухой одинокий день, когда я вспомнил про её вино — окинуло душу слепящим пением и храмной высотой… Будто опьянили хмелем вечности её слова оттуда: «А я свободно здесь хожу!»…
Вот будто мы и выпили с тобой, Анна Гавриловна, вина нового: за наше незнание! Ты слышишь?.. Теперь-то ты знаешь — за что сидела?.. И за что — мы будем сидеть.
Дмитрий Лагутин:
— Увы, на этот вопрос я предметно отметить не в состоянии — потому что сам являюсь хоть и провинциалом до мозга костей, но все-таки провинциалом «городского типа». Мир деревень — а это, понятно, совершенно особый космос, со своими законами и системой координат — мне практически не знаком, а частный сектор, в котором прошлом мое детство, хоть и маскируется порой под деревню, все же ею не является. Хотя какие-то схожие с ней черты, конечно, имеет.
Дмитрий Лагутин:
— Любому автору хочется иметь дело с редактором, который уважает оказавшийся перед ним текст, его границы, форму и внутреннюю логику — и не спешит щелкать ножницами. А одним из лучших редакторов, которые мне встречались, является Евгений Феликсович Чеканов — идущий под парусом «Паруса». Ему удается сочетать строгость подхода с деликатностью общения. Отпугнуть…? Отпугнуть может, наверное, снобизм, презрительные по отношению к молодому автору нотки.
Дмитрий Лагутин:
— Большое спасибо за добрый отзыв. Вы подняли и «вскрыли» очень глубокую тему — отчасти ответив на вопрос, которым я сам подспудно задавался. Почему городскому жителю порой так близки тексты о природе? Да, быть может, именно потому, что нам в городе природы и не хватает — как внешнего, так и внутреннего, глубинного, ее переживания. Получается, мы ищем не то, что нам близко и понятно, а то, чего нам не хватает. Очень мудро.
Дмитрий Лагутин:
— Очень силён — вероятно, ввиду выбранного жанра. По-моему, реализм интересен в первую очередь «интимностью» подхода, интересом к порой невеликим, но уникальным событиям. Фантастика заставляет удивляться, детектив — скрипеть извилинами, реализм — воспринимать жизнь в ее многообразии. А в разговоре о многообразии жизни нет резона гнаться за вымыслом — жизнь глубже, сложнее, а порой — причудливее любого сценария.
Дмитрий Лагутин:
— Совру, если скажу, что нет — но лично я (возможно, ввиду удаленности от столичной «тусовки») с подобным сталкивался редко, а если и сталкивался, то обходилось «без травм». Да, регулярно приходится наблюдать… даже не творческий возрастной конфликт, а просто возрастной — и его легко можно представить в любых, самых далеких от творчества, декорациях. Человеку с опытом кажется, что он — через призму своего опыта — может направить «племя младое» по верному пути, а племя как раз занимается формированием собственной призмы, которая в итоге может оказаться более удачной геометрически — и через которую оно, повзрослев, будет учить следующее поколение. Надо прислушиваться друг к другу, помнить, что «все старые были молодыми, все молодые будут старыми», но при этом доверять своей интуиции.
Дмитрий Лагутин:
— Спасибо за вопрос. Как показывает практика — и блокноты, исписанные угловатым подростковым почерком, — нелюбовь к чтению не мешает любви к сочинительству. А в результате соприкосновения этих двух элементов в ясное брянское небо бьют гейзеры наивных, косолапых, а порой и прямо глупых текстов — охота за которыми ведется по закоулкам флэшек и жестких дисков до сих пор. Поэтому — нет, я ни о чем не жалею: проникнись я миром литературы (сейчас имею в виду сознательное написание художественных текстов) раньше, для отлова дурацких напыщенных виршей приходилось бы снаряжать полноценные отряды — а так я и один справляюсь. Если же говорить о неосознанной тяге к творчеству — без самокоронаций и бейджиков с сакральным «писатель» — то мне повезло понемногу писать практически во все периоды своего взросления, отвлекаясь то на одно, то на другое, и, как следствие, не насыщая процесс излишней помпезностью. И да, мне посчастливилось так глубоко нырнуть в чтение в детстве, что никакие последующие всплески глупого бунта и равнодушия не смогли, слава Богу, пересилить воздействие былого опыта. Неоднородность же творчества вообще мне видится плюсом — это позволяет не зацикливаться, дает — за счет «переключения» — ощущение разнообразия деятельности. Если же говорить о том, для чего вообще нужна литература… Сперва я хотел процитировать Достоевского, сказавшего, что «перестать читать книги — значит, перестать мыслить», но ребенка — и тем более подростка — такой формулой, конечно, не замотивируешь, а потому придется скрипеть извилинами. Поскрипев, робко предлагаю два ответа:
— Дорогой ребенок, чтение книги — пропущенное через мысли, эмоции и воображение — создаст нечто только твое, лично твое, чего нет ни у кого другого. В то время, как мультики, например, все смотрят более или менее одинаково.
И:
— Дорогой подросток, пока ты не укатился на своем скейтборде, скажу тебе, что люди, которые читают книги, всегда будут управлять людьми, которые смотрят телевизор. Или Ютуб. Или Тикток. Йо.
Но, конечно, какими-то универсальными ответами столь сложный вопрос не закрыть.
Дмитрий Лагутин:
— Большое спасибо за такой развернутый отзыв. Прообразом Спицы стал руководитель изостудии, которую я посещал в детстве — Галина Ивановна Добренькова, очень сильно повлиявшая на всех воспитанников студии, заложившая серьезный эстетический и культурологический фундамент. От воспоминаний о ней я оттолкнулся, садясь за написание рассказа — но только оттолкнулся, потому что в итоге Спица стала более или менее самостоятельным персонажем, пусть и построенным на некоторых собирательных чертах «идеального» (лично для меня, конечно) преподавателя (совсем недавно, перечитывая любимые книги детства, с удивлением осознал, что наделил Спицу чертами Мэри Поппинс, истории о которой произвели на маленького Диму огромное впечатление). Что же касается Дяди Севера, то это персонаж сугубо вымышленный — и, как и Спица, в каком-то смысле для меня «идеальный». Я писал рассказ на конкурс о севере — но так как на севере не был и сказать о нем мне, по сути, нечего, то и решил вместо того, чтобы в тексте «ехать» на север, «привезти» север к себе — в виде персонажа, который воплощал бы чудесный край лично для меня и с которым — это я понял по ходу написания — я бы сам хотел быть знаком в детстве.
Дмитрий Лагутин:
— Спасибо за отзыв. Писать я начал годам к одиннадцати-двенадцати — во всяком случае, в этом возрасте написан самый ранний из осевших в ящике стола текстов. Что же побудило… Мне импонирует подход Гилберта Честертона, сообщившего в «Автобиографии», что во время самых ранних детских игр он «писал детективы прежде, чем научился грамоте». Я же в играх провел все свое душистое, одноэтажное детство — и кто знает, может быть, многочасовые забеги «Казаков-разбойников» и детальные планы захвата соседней улицы могут считаться первыми литературными опытами.
Дмитрий Лагутин:
— Спасибо за добрые слова. Любимые классические авторы — если говорить о русской классике «первого эшелона», о «первопроходцах» — это Чехов и Шмелев. Хочется верить, я смог чему-то у них поучиться — и учусь до сих пор. Зачитываюсь, но учителями не считаю… Если говорить об ученичестве сугубо литературном — а не как таковом — то я, вероятно, назову Достоевского. При осознании грандиозного, недосягаемого величия «православного Данте», чисто в литературном плане, в плане подхода к пространству художественного текста, мне методы и подходы Федора Михайловича не близки (звучит, вероятно, весьма дерзко, но на деле ситуация прямо обратная — читая Чехова или Шмелева, я загораюсь желанием писать так, как писали они, а при чтении Достоевского — даже при невозможности оторваться от книги под угрозой страшного недосыпа, опоздания на работу и последующего увольнения — такого не происходит.
Дмитрий Лагутин:
— Большое спасибо за отзыв.
Дмитрий Лагутин:
— Большое спасибо за отзыв. Сложный вопрос. Самым выдающимся современным автором я считаю Алексея Иванова, и разумно было бы в первую очередь заговорить о нем, но его тексты рассчитаны на более взрослую аудиторию. За пределами же Алексея Иванова… Думаю, современная литература — если говорить о ее интеграции в школьную программу — еще должна настояться. Со временем (хотя современной она быть и перестанет) что-то выкристаллизуется, что-то обозначится более четко, в чем-то назреет прямая необходимость — и программа будет насыщаться не по велению тенденций, а органически, вбирая в себя то важное и нужное, что может помочь молодым людям ориентироваться в жизни (хотя зная нашу систему образования — не растерять бы то, что в программе есть важного на данный момент). Спасибо за теплый и проникновенный отзыв.
Дмитрий Лагутин:
— Спасибо за отзыв. Вы правы, поездка не вписалась бы в логику рассказа — отчасти потому, что иногда мечте лучше оставаться мечтой, не подходя к черте «ожидание-реальность». В неприкосновенности мечты как чего-то незыблемого, не конкурирующего с реальностью, полумифического и оттого более притягательного, мне видится нечто важное для сюжета. Кроме того — если отвлечься от логики повествования и коснуться процесса написания — я не смог бы «отправить» героя на север еще и потому, что сам там не был (что, быть может, позволило описать далекий край столь идеалистически — а именно на идеальном восприятии героя строится значительная доля текста). А пытаться достоверно описать места, в которых не был — предприятие рискованное.
Дмитрий Лагутин:
— Спасибо за отзыв, очень приятно получить весточку из дорогих сердцу Болдинских краев.
На данный момент я хочу закончить рассказ о медвежьих услугах в пределах отдельно взятого бильярдного стола. И приступить к работе над следующими текстами. Хочу систематизировать и постараться пристроить куда-нибудь (а может быть — напечатать за свой счет, для себя) скопившиеся миниатюры. Хочу написать два эссе о двух выдающихся литераторах, с которыми имею честь быть знаком. Написать все-таки рассказ о волшебном слове, перемещающем произносящего в село Большое Болдино, на Буравушкину горку, ровнехонько к розовому, «яблочному» закату, заливающему округу (без шуток, идея теплится в блокноте больше двух лет — но пока все еще кисла и зелена).
Дмитрий Лагутин:
— Большое спасибо за отзыв.
Дмитрий Лагутин:
— Спасибо, очень рад отклику.
Дмитрий Лагутин:
— Спасибо Вам!
Дмитрий Лагутин:
— Спасибо большое!
Дмитрий Лагутин:
— Есть ли повод для оптимизма в современной литературе? Разумеется! Да, прибой издательского процесса зачастую выбрасывает на читательский берег пустые бутылки и комья водорослей, но… Если под литературой иметь в виду не авангард стеллажей в книжных магазинах, а явление более широкое и глубокое, динамичный, живой процесс возникновения и распространения текстов, то можно с уверенностью говорить: сегодня пишут и печатаются (издаются ли? — вопрос другой, философский) множество талантливых, сильных авторов, работающих в рамках классической традиции (например, Ирина Иваськова, Павел Шушканов, Ксения Дворецкая — и далее, и далее). Пена сойдет — и бутылки с водорослями утянет в глубину — а что-то важное в литературе непременно останется.
Отвечая на второй вопрос, скажу, что да, во многом опираюсь именно на личные впечатления — заручившись поддержкой Дж. Д. Сэлинджера, который называл литературу «концентрированным опытом». Суть, однако, не в том, чтобы я считал себя выдающейся личностью, имеющей право лезть в чужие телефоны со своими взглядами, а в том, что уникальность каждого, даже самого неприметного, человека и неповторимость пусть даже привычно-бытового, но все же индивидуального опыта сами по себе являются серьезной темой для литературного исследования. Да и говорить все же, как мне кажется, лучше о том, что знаешь не понаслышке.
Если вести речь о конкретных историях, то, например, применительно к «Спице» — я сам в детстве посещал изостудию и я сам неравнодушен к «Саврасовской» лирике.
Дмитрий Лагутин:
— Большое спасибо.
Дмитрий Лагутин:
— Спасибо Вам за отзыв — и за критику.
Дмитрий Лагутин:
— Замечательный вопрос. Наверное, да, на первую его часть я могу ответить на него утвердительно — люблю. Люблю почти всех «в фоновом режиме», по умолчанию — а некоторых люблю особенно. Вообще тема очень интересная, и я позволю себе поразмышлять о ней вслух. Дело в том, что… С чего бы начать? Начну с того, что пишу в основном небольшие тексты — соответственно, за условный «календарный год» я, скорее всего, имею дело с бОльшим количеством персонажей, чем, например, романист, посвящающий тот же условный год одному «коллективу» (зависит от масштаба коллектива, конечно). И «общение» с персонажем рассказа, конечно, является не настолько «тесным», как у того же гипотетического романиста — оно более поверхностно, прозрачно. Поэтому впечатления от одного образа с большей легкостью вытесняются впечатлениями от другого, приходящего ему на смену. Но в процессе написания, во время работы над конкретным текстом — да, герои близки, любимы, с ними какое-то время буквально живешь, за них переживаешь и волнуешься. А есть, конечно, и по-особенному любимые — например, та же Спица, тот же дядя Север — и даже кочующие из текста в текст. Самого любимого определить не решусь, а одного назову: мальчик по имени Олег из повести «Обруч медный», опубликованной (минутка саморекламы) в январской «Неве» за 2020 год. Ну и — да, это вообще разговор серьезный и требующий особого статуса. Мне, например, кажется, что по-настоящему любимым героем может быть тот, который для самого автора является в каком-то смысле загадкой (благодаря этому в глазах автора он обретает некую самостоятельность, «твердость» своих границ — он и не робот с заданным набором движений, и не функция, и не отражение реально существующего человека, а нечто самоценное, индивидуальное) — и тут уже мы переходим в плоскость разговора о подходе к творчеству, ведь не каждому тексту нужен персонаж-загадка, есть, например, произведения, в которых герои должны действовать живо, своеобразно, но четко и понятно (самому автору). Условно говоря (простите за многословие), по аналогии с жанрами в живописи есть тексты-пейзажи, тексты-натюрморты, сюжетные тексты и тексты-портреты. И вот в зависимости от того, в каком направлении работает автор, у него либо больше, либо меньше шансов встретить персонажа, который его самого может заинтересовать — и даже влюбить в себя.
Дмитрий Лагутин:
— Большое спасибо за отзыв.
Дмитрий Лагутин:
— И Вам спасибо!
Дмитрий Лагутин:
— Спасибо Вам большое.
Дмитрий Лагутин:
— Большое спасибо.
Дмитрий Лагутин:
— По-разному. Некоторые герои пишутся с оглядкой на прообраз, который берется как бы за точку отсчета для возникновения самостоятельного персонажа. Некоторые прямо срисовываются с реальных людей — если это оправдано в сюжетном смысле. Встречаются настолько яркие люди, что к их образу возвращаешься раз за разом. Но иные персонажи — да, лепятся по принципу «собирательности». Иногда из этого выходит что-то неожиданное, и выходит по понятной причине: «собирая» персонажа, автор наделяет его особо интересными для себя чертами, которые в итоге приковывают его внимание и в рамках изображаемого характера действуют самостоятельно.
Дмитрий Лагутин:
— Интересный вопрос. Из минусов я назвал бы — если говорить об окружающем писателя «фоне» — десакрализацию литературы как таковой: книжный рынок стонет под завалами, скажем прямо, третьесортных текстов, которые, однако, покупаются и продаются, и в целом ряд акцентов относительно восприятия литературного процесса куда-то серьезно сместился. Литература сейчас во многом понимается как нечто сугубо развлекательное, помогающее убить время — и это задает тон литературному процессу. (С другой стороны десакрализация может в иных случаях играть роль плюса, да). Также, по-моему, отсутствует (или хромает) институт преемственности — от опытных литераторов к неопытным. Еще (и тут минусы посыпались как из прохудившегося мешка): толстые литературные журналы, сохранив свою функцию «винтовой лестницы», по которой может двигаться молодой автор, утеряли, выражаясь метафорически, свой вес, свое значение в читательском сообществе. В итоге многие авторы годами наворачивают по упомянутой лестнице круги, стирают подошвы и раскачивают икры до твердости камня, но внешне как будто никуда особенно не продвигаются — или продвигаются очень медленно. Конечно, это лучше, чем вообще не двигаться, но — но… Пожалуй, достаточно о минусах, скажу свое видение плюсов. И первый из них — конечно же, интернет. Теперь провинциальному литератору нет нужды совершать пешее путешествие в столицу — процесс перемещения текстов по стране (в журналы, в издательства, в приемные комиссии премий) значительно облегчился. Опять же — благодаря интернету писателям легче сбиваться в стаи, собираться в клубы по интересам и просто вести живое (более или менее) общение друг с другом. Далее: прерванность традиции (и многообразие традиций вообще), отсутствие той же преемственности дает авторам своего рода творческую свободу — молодой автор ищет, сомневается, шарит на ощупь не по указке, а по велению души, не катится по проторенной дороге, а прокладывает свою (пусть, изобретая, зачастую, велосипед), и все это наводит на мысль о том, что молодая литература, в чем-то висящая в воздухе и самостоятельно ищущая опору, может родить что-то новое, что-то органически важное, что труднее было бы выразить в рамках «школ». Вообще о плюсах и минусах можно, конечно, говорить бесконечно — спасибо вам за вопрос.
Иван Марковский:
Собственно, никаких трудов о Достоевском у меня никогда не было, и на такое даже не претендую, просто, в моей жизни у меня произошла довольно нешкольная, нестандартная, не «по программе» встреча с Достоевским, а если и запрограммированная, то где-то не на Земле… и с той встречи, я имею своё понимание мыслей Достоевского, своё видение его мира и по-своему проецирую на наш сегодняшний мир. Что и сделал в своей работе «Достоевский в моей жизни и творчестве». В этом «творчестве» действительно моя настоящая, невыдуманная земная жизнь, которая переплелась с мыслью Достоевского, как переплетаются иногда два дерева, или дерево и обвивающий его вьющийся хмель. На хмель, наверно, похож был я…
А говорить молодёжи, школьникам о классиках нужно заинтересованно, горячо, с любовью, гореть!.. тогда и в детях что-то из этого зажигается, останется, и, может, разовьётся — до Мысли мира. И обязательно, разбирая то или иное произведение классика, надо сводить, соединять его с окружающей школьников жизнью. Тогда жизнь классика, его проблемы, станут жизнью школьника, затронут его проблемы. Надо обязательно уметь, учиться соединять проблемы книги с проблемами живой жизни, с проблемами живущего человека. И тогда у ученика, у юноши будет интерес вас слушать. Один Учитель, провожая своих учеников доносить до людей его учение, напутствовал: «труднее всего сказать будет». Естественно, сказать так, чтобы поняли, услышали, приняли, а не махнули рукой… Доносить, до людей даже свою простую, но несвойственную другим мысль — трудно: слушают, но не слышат. А чтобы донести мысль из какой-то трудной книги?! — надо сначала сделать её своей: потрудиться своим духом, своей душой. Других рекомендаций пока не имею.
Иван Марковский:
Екатерина Сергеевна, спасибо вам за такое восприятие, за «послевкусие». Писатели 1980 года «Карамели» осудили, гневно не приняли, видимо, как невкусные. Хотя сами они были люди послевоенные, и не думаю, что все лакомились трюфелями, «сникерсами» и «баунти — райским наслаждением». Но «Карамели», можно сказать, нашу национальную «дунькину радость» почему-то не приняли.
Иван Марковский:
Простите, Нина Александровна, но о Леониде Бородине я ничего не знал до вашего вопроса. Если и слышал что-то, то самым краем уха… Дело в том, что мы нигде и никогда не пересекались. Хотя сели по лагерям примерно в одно историческое время, с разницей, кажется, в год… Но причины наших арестов были совершенно различные. Леонид Бородин арестовывался, имея против советского строя какой-то уже носимый в душе политический протест, имел обиду за его расстрелянного в 38 г. отца. Во мне же на день моего ареста никакой обиды, никакого протеста против советской власти не было. И когда меня ночью подняли с постели и в сорокаградусный сибирский мороз, засунув в «воронок», повезли по стылому ночному городу, в «воронке, скрежущим ледяным железом, скрежущим, как по сердцу…», то я был в полном недоумении и удивлении: за что меня и куда?.. И посчитал это каким-то недоразумением, нелепостью, ночным мороком, который, как только меня привезут в какое-нибудь городское КПЗ, тут же рассеется — и меня выпустят… И в своём недоумении я больше думал о том как буду добираться ночью обратно до общежития, когда разобравшись в нелепости меня выпустят, а автобусы ещё не ходят… Да, как говорил брату Алёше Иван Карамазов: «на нелепостях мир стоит». И выпустили меня через годы, а тот ночной морок не рассеивается, во всяком случае, в моём сознании по сей день в вопросах: что это было, от кого? и зачем?..
После вашего же вопроса, почитал о Леониде Бородине в интернете. На мой взгляд, этот человек заслуживает уважения — хотя бы тем, что не ушёл за рубеж за шумной славой советского протестанта, за «творческой свободой», и за деньгами, а вместо этого — опять суд и опять лагерный срок особо строго режима. Снимаю головной убор и склоняю перед его надгробием голову…
В китайской классической «книге перемен», в её криптограммах-афоризмах чаще всего встречается слово — правда; вторым по количеству повторений — стойкость. И напротив этих слов, через дефис — «хулы не будет». Мне кажется, Леонид Бородин своей жизнью отвечал этим двум состояниям — правде и стойкости: и хулы в Вышних ему не будет. Ну, а земные судьи часто бывают мелковаты и даже подловаты, как судители, часто стоящие морально ниже ими осужденных; и многим судьям придётся забирать приговоры их судов обратно и вешать себе на шею … Всё это будет происходить не сразу, но будет и происходит… И к такому Суду надо готовиться каждому — и судьям и подсудимым: никто не знает, когда и где прозвучит для нас — «оправдан» или «виновен».
Иван Марковский:
По просьбе жены действительно восстанавливал рассказ «Карамели», вторую часть повести: «Сюда я больше не вернусь». Нет, восстанавливать мне было нетрудно, скорее, как дураку Емеле: «Неохота…». Погружаться обратно, назад,
в уже давно пережитое и в жизни, и в слове… А помнилось всё, доэпизодно — уж точно. Те, кто читали «Карамели» до сожжения и после, не нашли никакого отличия. А вот с Вашим словом «депрессия» я бы не согласился. Всё в том моём сожжении было глубже, ближе к «очищению от писателя». Увы! — полного очищения не получилось…
Иван Марковский:
Спасибо и вам, Надия Сергеевна, за вопрос — и любопытный, и серьёзный. Возник он во мне даже не 20 лет назад, а все 50, в одной лютой камере, которую тюремные надзиратели называли почти ласково «холодненькой» и в которой на цементном полу всегда была ледяная «каша». В ней-то я и спросил впервые себя: «за что?..». И во мне этот вопрос с самого начала, с самого первого возникновения, ощущения не ограничивался: «за что мне эта камера?». Он сразу же начал простираться дальше и выше!.. За что вся моя неприкаянная жизнь?!» «За что я на земле?» «За что всё это?..». За что я в этой стране?.. — так не ставился: во мне хватало ума понять и почувствовать, что и в других странах не лучше: «пророка нет в отчестве своём, но и в других отечествах не густо». А за что я оказался в той лютой камере? — это я знал сразу — за попытку побега из тюрьмы…
Теперь, решил ли я для себя до конца этот вопрос? Вы, знаете, я бы не сказал, что он решился во мне до конца, полностью, особенно в части: «Зачем я был на Земле?..» Но он как-то незаметно, от мысли к мысли, от одного периода жизни к другому, перешёл во мне к моим 60-годам к следующей его части: «Куда дальше?..». С этим вперёд и поглядываю… И полная разгадка этого вопроса видимо где-то там…
«Почему, на Ваш взгляд, этот вопрос так и не стал главным вопросом русской литературы и жизни наряду со знаменитыми «кто виноват», «что делать»?
Это самая сложная часть вашего вопроса и можно даже сказать нашего русского вопроса.
Первое: его мало кто задавал.
До Октябрьской революции монополию на этот вопрос держала в своих руках церковь: и Лев Толстой, делавший попытку разобраться в этом вопросе со стороны русской литературы, был отлучён от церкви.
Достоевский касался этого вопроса в размышлении о нашем сне, о наших сновидениях, и обращался к науке — изучать эту сторону нашего земного состояния, и с чем оно ещё за пределами нас, связано?.. Но вопрос Мыслителя повис в воздухе, отразившись только в главе «Черт», в туманных разговорах самоубийцы Кирилова и в последних словах сладострастника Свидригайлова: «Скажешь им: я уехал в Америку…» — и пуля в лоб.
Что касается советской литературы, то советская идеология уже совсем не позволяла задавать эти вопросы. Видимо считая, что такие вопросы мешают, отвлекают человека от «пятилетних планов», от построения коммунизма на земле, как светлого будущего для всего человечества, и вообще мешают простому, земному, человеческому счастью под руководством КПСС, мешают той самой детской песенке, про которую так горячо говорил своему пленнику «Великий инквизитор»:
«…мы дадим им тихое смиренное счастье слабосильных существ, какими они и созданы. О, мы убедим их наконец не гордится, ибо ты вознёс их и тем научил гордиться; докажем им что они слабосильны, что они только жалкие дети, но что детское счастье слаще всякого. Они станут робки и станут смотреть на нас и прижиматься к нам в страхе, как птенцы к наседке. Они будут дивиться и ужасаться на нас и гордиться тем, что мы так могучи и так умны, что смогли усмирить такое буйное тысячемиллионное стадо. Они будут расслабленно трепетать гнева нашего, умы их оробеют, глаза их станут слезоточивы, как у детей и женщин, но столь же легко они будут переходить по нашему мановению к веселью и к смеху, светлой радости и счастливой детской песенке. Да мы заставим их работать, но в свободные от труда часы мы устроим им жизнь, как детскую игру, с детскими песнями, хором, с невинными плясками. О, мы разрешим им и грех, они слабы и бессильны, и они будут любить нас, как дети, за то, что мы им позволим грешить. Мы скажем им, что всякий грех будет искуплен, если сделан будет с нашего позволения. И не будет у них никаких от нас тайн. Мы будем позволять или запрещать жить им с их жёнами и любовницами, иметь или не иметь детей — всё судя по их послушанию, — и они будут нам покоряться с радостью. Самые мучительные тайны их совести — всё, всё понесут они нам, и мы всё разрешим, и они поверят решению нашему с радостью, потому что оно избавит их от великой заботы и страшных теперешних мук решения личного и свободного».
Простите, Надия Сергеевна, что я втягиваю вас, втянул в такую длинную утомительную «детскую песенку», в целую исповедь «Великого инквизитора». Но, признаюсь Вам, что с самого первого моего тюремного прочтения я не принял «Великого инквизитора» и его исповедь обычной художественной литературой, фантазией, вымыслом автора; я увидел и почувствовал её «замыслом», «планом», чёткого земного построения. И в советском строе, под руководством партии КПСС, я увидел часть этого плана, этого построения, по усмирению многомиллионного стада «порочных и бунтовщиков», со всё тем же исправлением Подвига: «Мы исправим твой подвиг».
Я глубоко на сегодня убеждён, что вся мировая история с момента распятия Христа, с момента его жертвенного, спасающего нас Подвига, пошла именно по тезису, по плану Великого инквизитора: «Мы исправим твой подвиг…». Кто мировую историю повел по пути исправления Христова Подвига?.. Ну, наверно было кому, и есть… И Достоевский это понял, почувствовал, вымыслив своего «Великого…». Но, повторяю, я не принял его, как вымысел, не принял от того первого своего прочтения и до последнего, до этого вот разговора с вами, Надия. Я увидел тогда, в той лютой камере, с ледяной кашей на полу — в посетившем меня начальнике трюмы — «Хозяине» тоже, своего рода «Великого…» и его «священную стражу». Но не увидел тогда того, кто «поцеловал и ушёл». Его между мной и «Великими…» тогда не было: и мне надо было решать всё самому: «С кем я?..», «зачем я…», «откуда я?..» «и что мне на этой земле (среди великих и невеликих) теперь делать?..» Быть тем, кем я был до прочтения этой главы, я уже не мог… А кем, или каким я должен быть, я не знал!.. И для чего мне быть на Земле — я тоже не знал…
Но я уже ощутил построение «Великого…», с его «счастливой детской песенкой» и её концом: «Тихо умрут они, тихо угаснут во имя твоё и за гробом обрящут лишь смерть». И я заозирался, оглядывая стены земной тюрьмы, стены смерти, вечной смерти!.. Нет, я не был к смерти полным трусом, и обычная смерть меня не приводила в холодный ужас: я уже видел её в разных позах — видел, как безжизненно валяется животное, — из которого ушла жизнь… И человек своим неудобно лежащим телом, в момент, когда застала его внезапно смерть, и ушла из него жизнь, тоже был похож на тело животного — такое я тоже видел… И такая наша общая животная смерть, «уравниловка» тела животного и тела человека приводила меня в трепет, в удивление, но не ужасала. Но вечная смерть!.. пусть даже еще самого жалкого, но уже моего разума, чувства!.. И всё это «в распыл», навечно, навсегда: «коту под хвост!..»: «и за гробом обрящут лишь смерть». И я возроптал: то, что прорисовал «Великий инквизитор» мне не понравилось, не подходило. Но всюду и во всем я видел его построение, его «священную стражу…» И снова вопрос: «За что?..» И не только мне одному? А уже всему человечеству, «порочному и бунтующему». А может оно и бунтует, потому что смерть… бунтует против смерти?..
И я начал искать ответа, в этой самой нашей русской литературе, про которую сказали вы, Надия: почему в ней не оказалось «этого вопроса?» Я перелопатил её тогда много, по сути, всю русскую классику, заглянул и в зарубежную, доступную мне в советское время. Но и в Чеховской «Палате № 6», и в его повести «Степь», и на фоне вонючей палаты, и вольной широкой степи я находил и чувствовал только затаённую тоску. «Тоска-а»… вырывается из груди крепкого молодца, (рассказ «Степь»), который почти рвёт от этой его непонятной, необъяснимой «тоски» на своей груди рубаху, и готов рвать саму грудь: до того — тоска!..
И надо было разобраться: откуда в нас и почему эта «тоска-а!» Потому, что такую же не объяснимую ничем тоску я ощущал и в себе, ощущал ещё юношей и даже совсем отроком. И я написал рассказ «Полустанок», который тоже начинается с «тоски», с необъяснимой, непонятной с виду «тоски» юноши, а заканчивается словами уже зрелого человека:
С тех пор прошли годы. Прошли мечты, прошла юность, прошла боль… Осталась вот эта дорога да созерцание стремительно проносящегося мимо меня пространства, где полустанок с девушкой мелькнет мне иногда как дневная награда, как ощущение возможности счастья на земле, которое оказалось почему-то недоступно мне.
Но, может, оно есть у других?..
В этих последних словах персонажа рассказа было мое предложение к читателям и критикам вступить в общественный диалог о нашем земном счастье. Я намеренно не стал говорить с читателями и критиками сразу о «тоске». Не стал «нагонять тоску», решил начать с более приятного всем «счастья». Но писатели сходу же отказали мне в принятии меня «в мировое братство писателей», назвав «Полустанок» «пасквилем на нашу советскую молодёжь».
И я по сей день, Надия, задаю себе вопрос: что это тогда с нашей русско-советской литературой, с русской мыслью, с русским сознанием и с писателями происходило? Да и что происходит с нами, с нашим сознанием сегодня?..
А тогда, пройдя ту самую лютую подвальную камеру, когда стоял с книгой, с планом «Великого инквизитора» в руках, с его начертанием земного устройства мира… я, наконец, вышел на так называемую «свободу».
Время действия 1972 г. по рожд. Хр. Страна СССР.
В тот зимний вечер я вышел с предновогоднего праздничного вечера, с одной молодой женщиной. Падал мягкий снег… И в ощущении Нового года, и в легком винном подпитии мы говорили обо всём… о чём я уже и не помню. И она сказал мне:
— Хочешь, я познакомлю тебя со своими друзьями?.. Друг в общем-то мне один. А второй — его друг… И очень странный… И мне даже хочется познакомить тебя с ним. И что ты о нём скажешь?.. Меня в тот предновогодний вечер и час никто нигде не ждал, только кровать в пьяном по случаю Нового года, рабочем общежитии. И я сказал: «Знакомь, я не против». И мы долго бродили с ней по каким-то переулкам среди частных, деревянных домов. И нашли сначала дом её друга, потом с её другом, пошли к его другу… И нашли его друга в какой-то кочегарке отапливающей несколько старых трёхэтажных кирпичных домов… И в ту Новогоднюю ночь мы долго сидели в той кочегарке, где этот человек и жил, имея в ней маленький закуток. По его видимой канве жизни и по его внешнему облику он был «бич» — из «дна» Горького или из персонажей Достоевского. Достоевский был тогда моим единственным мыслителем, но никакого полного выхода, за пределы стены смерти он мне тогда не давал. Наоборот его «Великий инквизитор» окончательно загнал меня в угол…
И когда мы говорили с тем живущим в кочегарке, то в своих суждениях я опирался на Достоевского.
— Да что Достоевский!.. Есть и кроме него… — сказал он.
— Кто?.. — спросил я.
— Хотя бы Василий Розанов, Фёдоров… — Да и кроме них есть ещё «Монизм вселенной» Циолковского.
— Да он же теоретик ракет и механических полётов в Космос… — сказал я. — Смертного меня это не очень занимает. Уж лучше тогда посвятить себя женщинам, запаху их волос, духов, запаху цветов, чем вращению в том безвоздушном тёмном холоде: «Летишь в звёзды врезываясь, ни тебе аванса ни пивной. Трезвость…» — продекламировал я Маяковского из его «На смерть Есенина».
— Ну, это для нас его сделали только основоположником одних механических полётов в космос, чтобы мы ничего дальше и больше не знали, а упорно рыли свою земную нору. Но Циолковский намного шире, выше и дальше ракет, дальше механического завоевания космоса.
И он показал, и дал мне подержать тетрадку, исписанную ровным аккуратным подчерком, где я и прочитал на обложке: «Монизм вселенной». И он зачитал мне немного из той своей общей тетради… Я не очень, чтобы все тогда понял, но кое-что ощутил, слушая Монизм вселенной в кочегарке… И я сказал, удивляясь проделанной им работе:
— Скажи, а зачем тебе всё это в этой кочегарке, все эти биллионы лет?.. Ведь ты с этим никуда отсюда не выйдешь?..
Он только, как-то грустно улыбнулся, глядя на меня, и ничего не ответил.
С этим свои вопросом и удивлением я и вышел от него, не понимая и в то же время очень хорошо понимая, что никуда дальше кочегарки он со своей аккуратно исписанной тетрадкой не выйдет. Я даже попросил его дать мне её почитать. Но он не дал. Только сказал, что если всё это мне будет нужно, то я найду и перепишу это сам, «или это найдёт тебя».
— Ну, ладно посмотрим: кто кого найдёт… — сказал я, не предавая его и своим словам никакого особенного значения.
На этом мы с ним расстались и больше никогда в жизни не встречались. Но вопрос: зачем этому человеку, в социуме почти бичу, бомжу — «это все нужно?..» — во мне остался. И «Монизм» Циолковского тоже остался в моей голове, думаю, что тогда ещё на уровне простого любопытства. Но я, всё же, пришёл с этим своим любопытством в Городскую художественную библиотеку и спросил у них «Монизм вселенной». Мне ответили, что в их библиотеке такой книги нет и что мне лучше обратиться с этим в ГПНТБ — городская, публичная, научно-техническая библиотека. И я пришёл в ГПНТБ и спросил там. И меня тоже там спросили:
— А зачем вам это нужно?.. Вы собираетесь по этому вопросу писать научную работу, реферат, кандидатскую?.. — Тогда должны принести от вашего руководства института, заверенную печатью бумагу, что вы допущены до работы по этой теме и эта книга вам необходима. Иначе мы вам не выдадим.
— А если я не кандидатскую, и не в институт…
— Тогда зачем это вам?
— Ну, просто знать, почитать!..
— Возьмите любую другую книгу и почитайте.
— А если я хочу эту?..
— Да зачем вам, если вы не учитесь и не работаете по этой теме?!
— Но может, прочитаю и заработаю. Да и просто хотеть знать, разве этого мало? Ведь для этого книги и пишутся, чтобы человек читал, развивался, узнал для чего он на земле, для чего всё это… — и я очертил над своей головой пальцем, изображая сферу…
— Да, чтобы получить у нас эту книгу — мало. Или заверенная бумага от руководства института, что книга необходима вам для работы по теме? Или принесите разрешение от соответствующих органов власти…
С этим я и ушёл из ГПНТБ. О том, что «соответствующие органы власти» дадут мне такое разрешение, мне даже и мечтать смысла не было.
Путь к «Монизму Вселенной» мне был закрыт.
И мне пришлось идти другим путём — через Гёте, через «бессмертную часть Фауста», через русскую литературу, через собственную мысль, в поисках смысла жизни среди окружающего меня торжества смерти. И, опять-таки, через начертания «Великого инквизитора…»
«Монизма» же «Вселенной» Циолковского я тогда так и не нашёл. Уже с перестройкой жена купила и подарила мне небольшую автобиографическую книжечку самого Циолковского. Но в ней Циолковским были отмечены только внешние этапы его пути. И самым потрясающим откровением в этой его книжечке был для меня вопрос Циолковского к самому себе уже в возрасте 75 — лет: «А не зря ли я ел и ем хлеб народный?..»
Сегодня редко кто из учёных и неучёных задаст себе такой вопрос: просто едим и всё; и часто чрезмерно и незаслуженно.
В 2008 году она же, моя жена, учительница-мучительница, ломовая лошадь российского образования, преподававшая информатику в аэрокосмическом лицее г. Новосибирска повезла ребят лицеистов в Москву на конференцию с заездом в Калугу, в самое логово Вселенского чародея, и, узнав от неё про это их путешествие, я напомнил ей о «Монизме вселенной». Но вернулась она лишь с дарственной книгой от внука Циолковского с подписью: «Семье Марковских от семьи Циолковских». Но это был не «Монизм…». «Монизм…» опять прошёл мимо меня… И вот дожил я без «Монизма…» до 70 лет.
И сидел я в лесу в одиночестве своём в разных раздумьях — о конечном и вечном, и о всяком нашем земном вонизме… И вдруг звонит мне жена моя и говорит: «Радуйся!.. я нашла тебе книгу, которую ты искал, хотел и не находил. И вот я тебе её нашла… И когда, скажу тебе — где?.. Ты придёшь в удивление…».
И когда она привезла ко мне в лес книгу и сказала — где она нашла её, то я действительно пришёл в удивление!.. Но не только оттого, что нашла она книгу Циолковского «Монизм Вселенной», его «Философию Вселенной» на городской книжной полке (свалке), куда сносятся горожанами книги, которые им стали не нужны, вышли из моды; и удивился я даже не оттого, что эта книга лежала сред кучи «Санта-Барбар», составлявших компанию «Монизму Вселенной» и всей вселенской мысли Циолковского. Я уже не раз слышал, что лучшие письмена к человечеству можно вполне встретить на базаре, у торговца, где они используются, как обёрточная бумага… Но получив таким образом «Монизм Вселенной», который разыскивал ещё 45 лет назад, и в котором мне было отказано в библиотеке ГПНТБ города Новосибирска; и мог я получить тогда «Монизм…» только с разрешения «соответствующих органов власти», я тут же вспомнил человека, живущего почти бомжом при одной кочегарке, вспомнил его кропотливо переписанную им общую тетрадь с трудом Циолковского, вспомнил, как он отказался дать её мне и сказал: «Если нужно тебе будет, сам найдёшь и перепишешь; или это найдёт тебя…» И вот это (Монизм) нашёл меня, и я держу его в руках!.. Значит, сама Вселенная нашла меня, оказала мне честь… И разве это не чудо, не чудно?! И книга «Философия Вселенной», была издана всего-то одной тысячью экземпляров, на всю страну, на всю Россию!.. И один из этой (всего-то тысячи!) в моих руках. Вот что больше всего удивило меня в найденном моей женой «Монизме вселенной» и принесённым ко мне лес… Тот живший в кочегарке, не знаю кто он был в глубине духа своего, и в его вселенском значении, но в отношении меня он оказался пророком. И пророчество его сбылось на мне: «Монизм Вселенной» нашёл меня.
И так Вселенная и её Монизм нашли меня, когда мне было не 25 и не 30, а уже 70… и в понятии тех библиотечных работниц, которые когда-то отказали мне в Монизме (в мои 25), и удивлялись: «зачем он вам, если вы не пишете реферат или кандидатскую?..»
И с этого их видения мира и в нём человека, он (Монизм) сегодня мне не только по-прежнему не «зачем», но и пришёл слишком поздно: мало того, что я не написал за свою жизнь — ни только не одного учёного реферата, но давно уже вышел на пенсию, заработав её и «ветерана труда» не написанием рефератов, не игрой словами, а только ногами и руками, кое-где немного головой. Но если говорить о моей голове, то голова моя до самого моего выхода на пенсию, в труде моём руками и ногами, мне только мешала, потому что всегда и везде задавала мне самому и другим «лишние вопросы», которые ещё принято называть «проклятыми». И я постоянно обшаривал своими мозгом, сознанием стену смерти, ища в ней выхода или прохода… Именно поэтому сорок с лишнем лет назад, услышав о Монизме вселенной Циолковского и узнав из тетрадки того человека, жившего в кочегарке, несколько выводов этого Монизма, я пошёл по библиотекам искать Монизм вселенной. Но мне везде тогда отказали… «Раз не пишите кандидатскую, не для научной работы, то зачем он вам?..» Разве вместо Монизма недостаточно вам атеизма и коммунизма?.. — как бы слышалось во всех их ответах и отказах.
Вот почему, Надия, заданный Вами ко мне вопрос в русской литературе так безнадёжно затянулся, завис… Его пытался расшевелить М. Булгаков в предсмертном романе «Мастер и Маргарита». Но и этот роман был упрятан от сознания масс на двадцать лет… Да и «массы» приняли этот роман — одни в «юморной» его части, с примусом и проделками кота Бегемота, другие с мистическим, округлением глаз и открывшейся только им избранностью понимать этот роман… Под что я, опять-таки, не подходил…
И делясь этими отрывками или урывками, своей жизни с вами, Нади, отвечая на ваш вопрос, я через Вас, желаю всем добрым людям, чтобы каждый человек на Земле встретились с Монизмом, со всей «Космической философией», космической этикой Циолковского и с самой Вселенной как можно раньше, потому как без мысли о Вселенной, без участия в жизни и в этике Вселенной мы дети коммунизма, а сегодня — капитализма окажемся слишком механическими, (робототехникой) и нашим местом в Космосе, во Вселенной будет место «Белки» и «Стрелки». А человеку уже давно пора выходить за пределы нашей животной природы…
Для того и посылаются на землю такие мыслители и пишутся, и даются человечеству такие книги. И прятать их от людей — это от тьмы!..
Но если вам даже в чём-то подобном отказали, и вы не получили в жизни «всё и сразу», не отчаивайтесь. Заходите с другой стороны, «Стучитесь — и вам откроют», «Ищите — и обрящите…». Искать и не сдаваться. Найденное с трудом — всегда дороже.
И несколько слов к вам, Надия, простите, что я всё скомкал и не раскрыл Вам всех своих мыслей и отношений к замыслу «Великого…». И в каком месте его начертания мы на сегодня находимся?.. Последнее можно определить, если внимательнее присмотреться к направлению цифровых технологий…
А из того моего жизненного периода, когда я искал через мысль и литературу ответа: «зачем я на земле?..» — и не занять ли мне место в страже Великого?..» — у меня осталось повесть «Бубнов», она буквально чудом сохранилась во всех моих мытарствах и метаниях духа… Я ещё никому — ни критикам, ни читателям её не предлагал. Но ведь зачем-то она осталась, сохранилась?..
Могу, Надия Сергеевна, её вам послать, если вы, пожелаете побыть её читателем, критиком, а лучше собеседником…
Повесть не сладкая… для веселого массового застолья неподходящая. Если только к «пиру во время чумы». Но по смыслу заданного Вами вопроса, мне кажется, вы сможете воспринять её, — без истерики, без уныния, без обвинений писателей — «пасквиль», а с пониманием того исторического момента нашей советской, атеистической жизни, которая проходила под начертанием «Великого инквизитора» — «Мы исправим твой подвиг».
С уважением к Вам Иван Марковский. Сибирь, 24 декабря 2020 года.
Иван Марковский:
Вообще-то я уже наигрался «главным героем» на бумаге. Хотя так ничего и не доиграл… А в кино — не знаю. Наверное, самого себя. Не потому, что жуткий самолюб. Но себя я знаю и понимаю немного лучше, чем других. И через себя мне и писать, и играть эту жизнь легче, свободнее… И, кстати, я уже такую роль в кино сыграл: мой сын, заканчивая ВГИК, в качестве дипломного кино, снял место моего пребывания на Земле, и меня в главной роли. Фильм назвал «Царство-государство», а меня посадил Царём. Так что царствую!.. Да вот — кому передавать царство мое? — голова от думы болит… Думаю, такое же состояние и у нашего Президента… Никто не вечен под Луной, всем нам уходить дальше… А что с царством-то будет?..
Иван Марковский:
Вопрос мирового, вселенского значения — в чём и где наше спасение? Только ли на Земле? Боюсь одним земным человеку и человечеству не спастись, каких бы оно земных благ и высот не достигло.
Спасение именно русского человека? Без немецкого и узбекского на земном плане и русскому не спастись. На неземном — не знаю, там градация миров и национальностей может быть совершенно другая… Конечно, в спасении русского человека — Бог и Правда, Красота и Любовь, Сострадание и Самопожертвование — по-прежнему не отменяются. Но звероподобных и среди русских становится всё больше. И с робототехникой, со всемирной интернет-паутиной, с заменой человеческого труда роботами, с заменой прямых человеческих соприкосновений виртуальными, напрямую встаёт вопрос: «А зачем человек?..» И чем заниматься в огромных городах человеку, где всё будет роботизировано? Кто он теперь на земле — человек — Чело веков?
Огромные города человека и человечество явно не спасут: они становятся всё более безумны. И давно уже названы «гнойными». И у цифровой паутины, через которую пытаются всех в этих городах опутать, конечно же, есть — Паук…Не безобидный комнатный паучок, за которым интересно наблюдать, а Паук, который видит всю свою паутину и тебя в ней… И в сегодняшнем вирусе, в поведении в нём людей, есть явные свидетельства тому, что человеческая цивилизация вошла в противоречие и сама с собой, и с Небом, и с земною Природой… И надо менять Путь и этику человеческого Бытия. Иначе ведь, действительно, будут созданы вирусы, которыми люди начнут уничтожать друг друга по каким-нибудь родовым, племенным, национальным, генным особенностям… Ведь всё идёт к этому. И как тут спастись русскому человеку?.. Первому вытравить всех или ждать, когда тебя вытравят, как таракана?.. Я несколько раз слышал выражение «умирает не герой, а хор». Не знаю даже из какой это книги или оперы… Но ведь действительно под «смертью», под угрозой полного исчезновения оказался земной «хор». Отдельный человек, «герой» со своим уходом с земного плана — мало что теряет… И может даже приобретает, если он в душе, в духе своём вошёл, в иное бытиё… А вот «хор», даже русский народный хор, способен ли он весь, стройно перейти туда, в небесный хор, не преобразовав себя, свой дух, свою песню здесь… Ведь это вопрос (?). И, мне кажется, самое первое и всем доступное для спасения и для «героя» и для «хора» — не смотреть телевизор, не сидеть за поеданием помоев в интернете, а лучше вязать в это время носки… или мастерить, «творить» какую-нибудь красивую, приятную вам поделку. И вы начнёте обретать себя, — спасаться… Ну, а дальше путь, которым прошёл по Земле и ушёл с неё Спаситель, Великий Путник… Этого пути нам никому не обойти и к нему надо готовиться каждому…
Иван Марковский:
Любопытный вопрос. Вы знаете, Галина, буквально перед «заключением» я, девятнадцатилетний оболтус, «в своём искании смутном» вошел в главную библиотеку г. Красноярска (выбрал самую «главную», полагая, что там всё самое умное) и на вопрос сильно хромающего библиотекаря, заметившего мою полную неуверенность и неловкость: «Чтобы вы хотели молодой человек?» — совершенно спонтанно выпалил: «Хочу знать, для чего живут люди?» Сказал, скорее всего, от растерянности первое, что пришло в голову. Но ведь почему-то пришло… Далее последовавший ночной арест, тюрьма и вся связанная с этим новизна моего положения и душевного состояния напрочь выбили из меня этот теоретический скоропалительный вопрос, заменив его реальными картинами тюремной жизни — «для чего и как живут люди…». Но видимо вопрос где-то во мне остался, был, всплыл и свидетельство тому: «Я к вам пишу — чего же боле». Но точно сказать, стал бы я без тюрьмы и заключения писать или не стал, не берусь: сверху виднее…
Иван Марковский:
Неизгладимое впечатление с 20 лет на всю оставшуюся жизнь оставила глава «Великий инквизитор» Достоевского из «Братьев Карамазовых». Но на желание стать писателем она в то время и в том месте на меня вроде бы ни оказала: потрясла заключённым в ней смыслом… близким к тому моменту моей жизни. На желание писать, скорее, «сподвигло другое». Я уже указывал это другое в анкете для журнала «Парус».
Иван Марковский:
Думаю, никак. Да и что есть «стиль»? Скорее всего, это какой-то наш внутренний ритм: к примеру, одни говорят быстро, другие — медленно. Одни пишут витиевато, другие — идут к простоте, и такое тоже называют «стилем». Но какой «стиль» станет настоящей литературой, образом времени? Это одним «стилем» не решается.
А вот наша внутренняя правда или ложь на написанное нами повлиять могут, влияют… Остальное — фразеология, которую берёшь на вооружение или не берёшь… К примеру взять фразеологию отца, который даёт характеристику вернувшемуся из заключения сыну: «На хлеб — мадро, на собаку — падло, на песок — сыпуха, на кашу — размазуха. По фене ботает и не хрена не работает». Можно, конечно, и такое сделать стилем всей своей земной жизни. Но зачем? Ведь если взглянуть на звезды, то «феня», жить по «фене», писать по «фене» — это слишком мелко для человека, уже увидевшего «светил численность».
Впрочем, в городе за величием уличных фонарей, звёзд совсем не видать. Может, от этого и заниженность наших душ, зато завышенность нашей фонарной спеси…
Иван Марковский:
Поняты были многие наши современники, а точнее, я бы сказал, ПРИНЯТЫМИ — писатели военной и послевоенной поры, в которой дух человека, и советского народа испытывался Адом… Василь Быков, Астафьев, Белов. Валентин Распутин были хорошо приняты народом, Василий Шукшин, Владимир Высоцкий… говорю, народом. Интеллигенция, Власть, братья писатели — тут уже другое отношение. Пастернак с его «Доктором Живаго» вряд ли был и будет народом принят и понят — это «герой времени» узко интеллигентского круга. Особое моё уважение к Шолохову, к роману «Тихий Дон», к «Донским рассказам», к «Судьбе человека». Солженицын для меня фигура двоякая: с одной стоны — потрясающая работоспособность в разоблачении Советского строя, его ГУЛАГА, с другой, говорят, были от него доносы…А по доносам даже расстрелянные. А в психологии человека часто бывает так: человек сам допустит перед властью слабость, согласится по малодушию, по слабости духа — на донос… А затем всю свою оставшуюся жизнь эту власть ненавидит и ниспровергает, возвращая таким образом свои уроненные перед ней честь и достоинство, которые сам же по слабости духа этой власти в начале жизни своей уступил, заложил, если не продал, за дополнительную пайку… И Солженицын у меня «под спудом» — до полного прояснения его личности. Ну, а совсем современных писателей я и не знаю, потому как тридцать с лишнем лет провёл в лесу, в стороне от всех литературных баталий. И чтобы кого-то хотелось назвать «властителем народных дум», чаяний народных — даже не знаю… может не потому что такого нет, а просто — я! — не знаю: не свела жизнь, как к примеру до встречи моей с журналом «Парус» и Вы, Ксения, про меня ни сном, ни духом… Хотя тот же рассказ «Карамели», за который Вы меня сегодня благодарите, был мною написан, как минимум, 40 лет назад… но не был в то время ни принятым, ни понятым. Такова жизнь…
P.S.
Ксения, не любопытно ли?.. когда перечитывал этот уже написанный к Вам ответ, моя жена, перебирая какие-то старые бумаги, положила одну передо мной на стол… Попросил её отсканировать это небольшое свидетельство того времени на принтере и прилагаю:
Речь в бумажке идёт как раз о «Карамелях», «Полустанке» и других рассказах 1980 года, посланных мной тогда в журнал «Наш Современник». Можете полюбоваться их ответом: от ваших слов, и от слов других читателей, написавших мне сегодня, ответ того «Современника» разительно отличается. Хотя рассказы те же!.. И невольно возникает вопрос: а кому тогда принадлежал «Наш Современник»? Явно ни Марковскому и ни Высоцкому… ушедшему из жизни в то «жаркое» лето 1980 года, так и не увидев в печати ни одного своего стихотворного слова… Грустно, за такую страну, за тот «Наш современник». Чей он сегодня — не знаю… Но от наследственных болезней легко не избавишься, даже со сменою всего внешнего строя страны. Внутри может оказаться всё тоже и всё те же, а то и хуже: болезнь имеет свойство прогрессировать…
Иван Марковский:
Наталья, здравствуйте! Ваш первый вопрос очень непрост. Пустословие, празднословие, которыми мы все страдаем, это ведь страшное явление, отвлекающее нас от познания мира и самих себя, и я бы даже сказал от нашей космической эволюции… чем наносится вред не только самому себе, но и Вселенной… К этому, думаю, и приведённое Вами изречение.
Теперь о Дне суда: по-моему, не надо такой день видеть один для всех. Для каждого этот день наступает в свой час; и давать ответ придётся самому себе; и я вам скажу, это будет очень тяжело!.. мучительно тяжело… И на Земле от такого суда адвокатом не защитимся, когда день этот судный для нас наступит; да и уходить с этим будет тяжело, а там куда уйдем может оказаться ещё тяжелее… Поэтому лучше избавляться от празднословия, пустословия, злословия — сегодня, прямо сейчас!..
Какой-то единый для всех день суда, с одним прокурором для всех сразу? Моя логика такого не берёт. И если такое возможно, то это будет какой-то страшный Вселенский вопль, когда все — и мёртвые и живые жарятся на одной огромной сковородке, и размеров-то которой представить трудно… Я за индивидуальный суд и индивидуальную жаровню, близкую к известным нам ожогам стыда и совести… Но такие в нас ожоги где-то и когда-то могут быть увеличены. Своего рода — электрический стул… до полного осознания собственной греховности и виновности… стенания, вопли, заламывание, воздевание к небу рук — вполне возможны, да и происходят…
Второй вопрос:
— Как Вы считаете, должны быть у каждого произведения творчества (любого) цель, назначение, или достаточно просто «выражать себя»?
Должны и есть!.. У каждого человека есть земное творческое назначение, раз он часть Творения. Но к этому надо прийти, понять. Конечно же, вначале все хотят «выразить себя» или что-то смутное: «чистая душа в своем искании смутном, сознанием истины полна». Но затем должно быть не смутно, а яснее и яснее, с усилием личной воли… Цель любого творчества — совершенствование: «Будьте совершенны, как Отец ваш Небесный».
Вроде бы два разных вопроса. Но мне кажется, они у нас с Вами даже сдвоились. И, право, первый без второго не имеет смысла: одна мука без радости — быть такого не может.
Иван Марковский:
Ванюша, не дури и не кури: трудно потом бросать — то, и другое…
Иван Марковский:
Свои художественные произведения я писал давно, когда были советские ценности: «Бога нет», «Религия — опиум для народа» и масса идеологических запретов в жизни и в творчестве, которые раздражали, унижали, доходили до абсурда. И от досады часто опровергались, отвергались даже приличные ценности коллективного бытия.
Первая настоящая ценность, которую утратило советско-российское общество, особенно, в период правления Ельцина — это ценность коллективной собственности на землю, на заводы на фабрики, на недра, провозгласив в новой своей идеологии: «частная собственность — священна». Нелепее тезиса для дальнейшего пути человечества и придумать нельзя — тупик!
Приняв идеологию личного обогащения, мы закончим личным, а следом и коллективным разложением — и в сфере здравоохранения, и в сфере культуры, то есть в области нашего духа, души, этики жизни.
Коллективная собственность — жить без бедных и богатых, это было единственное стоящее завоевание социализма и, чтобы не говорили, — вековая мечта человечества: предали!.. как продали и Советский Союз.
С идеологией «священной собственности» (тоже нашли священство), с идеологией денег, личного обогащения, разом утратили и все гуманитарные, человеческие ценности, заменив их цифровыми, виртуальными — известным детским калейдоскопом, с пластинками из трёх зеркал, а между ними мишура… Крутишь перед глазом — вроде форм много, но ведь — мишура!.. В мыслях этими вопросами задаюсь и что-то даже записываю… Но настоящее художественное произведение всё-таки — не газета, не экран «вестей-новостей», оно должно выноситься, перебродить, отстояться… Это как «медовуха». В древности она готовилась 180–200 лет до подачи на стол, на пир. А сегодняшняя медовуха — это вонючая брага, «бормотуха». И виды сегодняшнего творчества для широких народных масс, это та же «бормотуха», вонючая муть, и к настоящему пиру духа подана и принята быть не может. И с нашими сегодняшними ценностями личного обогащения нам никогда не вкусить настоящей медовухи на настоящем Пиру, потому как не умеем и не имеем, что передать следующему поколению; «бормотуха» — наш удел на ближайшие годы в выборе пути: куда нам идти?.. Зато, претендентов в Президенты, как тараканов на тараканьих бегах (из кинофильма «Бег»), когда русский генерал Чернота ставит свои газыри — последние свои ценности, на забег очередного таракана «янычара», потеряв всё — Россию, Родину и Путь…
На мой взгляд, о беспутности человечества верно сказал мыслитель, философ Константин Леонтьев, сказал ещё до первой Русской Революции: «Не ужасно ли и не обидно ли было бы думать, что Моисей восходил на Синай, что эллины строили себе изящные Акрополи, римляне вели пунические войны, что гениальный красавец Александр в пернатом каком-нибудь шлеме переходил Граник и бился под Арбеллами, что апостолы проповедовали, мученики страдали, поэты пели, живописцы писали и рыцари блистали на турнирах для того только, чтобы французский, или немецкий, или русский буржуа в безобразной комической своей одежде благодушествовал бы „индивидуально“ и „коллективно“ на развалинах всего этого прошлого величия?.. Стыдно было бы за человечество, если бы этот подлый идеал всеобщей пользы, мелочного труда и позорной прозы восторжествовал бы навеки».
Добавим к сказанному К. Леонтьевым, что кроме красавца Александра в пернатом шлеме, что переходил Граник и бился под Арбеллами, было ещё много войн — была Первая мировая, а в России— революция и война гражданская, затем был ещё переход немцами Буга и битва под Сталинградом, решавшая исход Второй мировой войны, самой жестокой из известных человечеству войн… И к восхождению Моисея на Синай, надо добавить ещё одно восхождение — на Голгофу…
И всё это только для того, чтобы какой-то новый русский буржуа или чиновник провозгласивший в России священство частной собственности при этом обокравший свой народ, «индивидуально» или «корпоративно», «благодушествовал» в шезлонгах где-то на Канарах или покачивался на белоснежной яхте на Гавайях, навязывая это миру как идеал. Ведь, правда, «обидно думать», если во всём и над всем, над всеми человеческими битвами и жертвами — этот мелочный, подлый идеал самодовольства…
И что уж самое обидное, точнее, постыдное — отказавшись так легко, так поспешно и так подло от коллективной собственности, от мечты «жить без богатых и бедных» мы обессмыслили, сделали совершенно бессмысленной наитруднейшую страницу Российской революционной истории и выплеснули всю ту кровь, пролитую народом, коту под хвост!.. выстроив на той крови, лишь какой-то Ельцин-центр лавочнику духа…
Иван Марковский:
В школе не читал, в институте тоже не читал, потому как не учился. Но думаю разница с «той камерой» большая, огромная!.. Из неё мне как бы увиделось все построение «Великого инквизитора», весь его замысел, воплощение которого вижу на земле и сегодня… Институт, конечно, умное заведение, но в нём тебя ведут, как по тюремному коридору: ты что-то из боковых камер слышишь, но по-настоящему — что там происходит, не видишь и не знаешь… А вот когда тебя из коридора в одну из таких камер зашвырнут, тогда другое познание бытия…
Иван Марковский:
Да, помогало и помогает и прежде всего разрушению тюрьмы внутри себя, главная несвобода внутри нас… А что внутри, то и снаружи…
Иван Марковский:
Да, есть. Не приемлю садистические темы, где смысла никакого, а крови море… Это нечто обратное «Преступлению и наказанию», где убийство короткое, а мука длинная… А в нашем сегодняшнем «творчестве» особенно телекино, моральной муки никакой, зато трупами и кровью залито всё, и смерть человека подаётся, как виртуальная игрушка… что для человеческого мозга, формирования души и сознания — очень опасно!.. Также сознательно стараюсь не прикасаться к излишним влечениям плоти. Без страстей люди не могут, без страсти нет литературной драмы, но меру дозволенного чувствовать и соблюдать надо.
Ещё избегаю загробных тем. Заглядывать в ту бездну… для земного человеческого духа небезопасно… Здесь за человеком должен стоять сильный Руководитель. Но и он скажет Вам: смотри пока в книгу Природы. В ней для тебя есть всё.
Иван Марковский:
Да.
Иван Марковский:
На этот вопрос уже отвечал для анкеты журнала «Парус». Да, дело жизни, но батрачить всё равно надо, как и в любом деле, если хочешь сделать что-то стоящее.
Иван Марковский:
В каких хотел, в тех уже пробовал… Более-менее получилось в самом простом — в прозе жизни.
Иван Марковский:
Жизнь, Книги, Природу и Провидение.
— О!.. раньше важнее — бесспорно!
Иван Марковский:
Я бы заменил вдохновение — ритмом труда, а для подлинности добавил — неодолимое желание сказать правду… Толстовское: «Не могу молчать…». Хотя и помолчать — не мешает: молчанье собирает, обостряет мысль.
Вот такой «круговорот воды в природе».
Иван Марковский:
Выдуманные, несвойственные мне, как говорят «высосанные из пальца».
Иван Марковский:
Я бы не сказал, что только через страдание — и через желание, через усилие стать человеком; и через природную данность, которую ты уже где-то когда-то наработал до своего земного рождения. Но страдание имеет колоссальный очищающий фактор в становлении человека и поддержании в нас человечности. Хотя у многих мысль о спасающем, очищающем нас страдании вызывает раздражение и даже злобу… Нахожу, что к таким следует обществу присматриваться и не пропускать их высоко во власть: у не признающих для себя очистительного страдания не будет и сострадания… И они обязательно применят очистительное страдание — к другим, но не к себе; себя такие непременно возведут в «наполеоны». А «ответ», Любовь Сергеевна, вы «придумали» себе очень верный, спасительный. Озлобление — не спасёт, скорее, спалит…
Иван Марковский:
Глубиной мысли. Бездной…
Иван Марковский:
Повлияло на становлении моей мысли и меня, как человека. Желание писать разбужено — мыслью и окружающей меня жизнью…
Иван Марковский:
Нет, не посещал и про музей не знал. Хотя про Струю Руссу слышал, рядом с теми местами бывать приходилось. Совет ваш, Кристина, буду иметь в виду. Спасибо за приглашение.
Иван Марковский:
Они все в разные периоды моей жизни меня отражали. Но записанные рассказы уже не меняются, а человек меняется ежесекундно… И отражает меня сейчас то, что я вам пишу. Но наибольший отклик в моей душе, остаётся всё же за «Полустанком»: уж больно рассказ этот многострадальный. Больше даже, чем сам автор.
Иван Марковский:
О-о! Ох!.. И затронули вы тему. Было — когда я сжег всё свое уже многолетнее «творчество», «художество» за городом у болота. И к утру шёл оттуда, как голый из бани: ни одной тряпки!.. Я и Вселенная!.. Что тогда мне открылось, очень многое — Бог!..
Иван Марковский:
«Служенье Муз не терпит суеты». Отдаляться от цивилизации надо, как и приближаться иногда тоже. Но не смешиваться, дабы не утонуть в «злобе дня», как в канализации этой цивилизации. Когда писатель сильно в «гуще», он уже не столько писатель, «властитель» думы своей, скорее политик. А в эту область меня совершенно не тянет.
Помогло ли моё одинокое поселение на глухой базе «рыбаков и охотников» мне как писателю?.. Как писателю — не знаю. Может, если бы я был «в гуще», то настрочил бы больше. Но качеству моей мысли мое добровольное отселение от Города, от людей, бесспорно, помогло и помогает.
«Сего ради бегай собраний миромудрённых, молчание же удобнее соединяющееся Богу, возлюби всегда».
Максим Грек, «афонец», автор гимна Параклиту (параклету) — Духу истины, гимн свой писал углём на стене кельи; житель времени Ивана Грозного и, по сути, его пленник. Годы провёл в заточении одиночной кельи. Митрополит Макарий сказал ему: «Целуем руки твои, яко от святых, но отпустить не можем». Такова жизнь между Правдой и Властью. Власть Правды боится; Правда — нет, иначе она уже не Правда, а страх…
Иван Марковский:
Творчество Николая Лескова, правда, он писатель второй половины 19 века. Но с нашим новым «воцерковлением Руси» он очень актуален. Советую в него погружаться всем — и мирянам, и церковно-монастырским.
Иван Марковский:
Первое: «душа должна трудиться». Трудится наших школьников в нравственно-гуманитарном поле, ускоренно отучают через тот же цифровой интернет. Да и на уроках… механически навязывая то, что они «уже не тянут», этим отбивают у них всякую «охоту». И «Преступление и наказание» становится для них одним «наказанием».
Второе: «Мы (становимся всё более) ленивы и не любопытны», именно, к глубокой и нужной душе информации, то есть к нашей литературной классике, к Софии… Нашим школьникам уже достаточно одних музыкальных клипов и интернет-новостей, — поколение, закормленное потоком информационной дряни. Может проблюются … А нет — смоет через эту глобализацию-цивилизацию-канализацию туда, куда Вселенная собирает всякий отстой… Вижу это место подобием наших около городских свалок и «очистительных».
Укороченное чтение классики — это укороченное чувство и укороченные мозги, укороченное сознание. Считаю, что школьник, (девушка, юноша) в начале своего становления должен хотя бы раз прочитать полный вариант классических произведений русской литературы, со вниманием к тому, что читают; потом, позже пусть имеют укороченные цитатники. Но сначала — полный!
О моих творческих планах — хотелось бы до Великого Перехода, закончить из письменного, что когда-то начал… Но, как получится… Да и законченности ничему нет… Этим в своей лени и оправдываюсь.
Иван Марковский:
Вы, знаете, последние годы я совсем мало читаю художественной литературы, особенно современной. Заходить в магазин и брать наугад — неразумно. А на кого следует обратить внимание — не знаю. Из последних прочитанных современных книг, не то чтобы понравилась, а задела и самим её появлением в моих руках, и смыслом в ней записанного — это книга «Колчак Александр Васильевич — последние дни жизни» — автор Георгий Васильевич Егоров. Кстати, был как-то связан с городом Иркутском, близким Братску. Кажется, когда Георгий Егоров начал собирать материал, думать и писать вокруг Колчака, то сына его отчислили из института в Иркутске… если не путаю города.
Почему эта книга меня задела? Ну, мне кажется, только не живого такое не заденет… И в этой книге не было умных выводов виновности или невиновности Колчака. Не люблю этой исторической и истерической казуистики: «кто виноват?..» «Виновны все, коли нет правды».
Читал эту книгу и думал, что самое страшное безумие — это гражданская война, когда не один человек, а целый народ, решает покончить жизнь самоубийством.
А вслед героям и вождям
Крадется хищник стаей жадной,
Чтоб мощь России неоглядной
Размыкать и продать врагам!
Максимилиан Волошин 1919 г. «Гражданская война», отрывок.
К сожалению, история повторяется — и не только «в виде фарса».
Иван Марковский:
Очень! Актуальнее, чем когда-либо…
Иван Марковский:
Как не странно: «Преступление и наказание» — в тюремной камере.
Иван Марковский:
Прожитая жизнь, желание сказать, всё, что в ней видел, чувствовал, думал…
Иван Марковский:
Да, есть: не приемлю смакования сцен насилия, обилия крови; накладываю табу на описания плотского сладострастия — меру в этих «художествах» чувствовать и блюсти надо: иначе подобные «фантазии» уводят туда, куда ушёл изувер Чикатило…
Иван Марковский:
Некоторую недосказанность, незаконченность, вопрос без ответа, считаю лучшей формой концовки. Допишите, Наталья Владимировна, в себе сами — разрешаю!..
Удивлять — такова, видимо, судьба Пушкинского Болдино, старинного села Нижегородчины, которое принадлежало роду Пушкиных на протяжении многих веков, вплоть до 1911 года. Ныне Болдино и окрестности — культурно-историческая вотчина музея-заповедника им. Пушкина, которым руководит выдающийся музейный работник Нина Жиркова… При жизни Поэта село Большое Болдино удивило мир гениальной самоизоляцией, что сегодня называется «Болдинская осень» и ассоциируется с именем Пушкина. 8 сентября 1830 года Александр Сергеевич приехал в Болдино, чтобы вступить во владение расположенной неподалёку от Болдина деревней Кистенёво, в названии которой так просматривается название мятежной деревни в повести «Дубровский». Местные жители поговаривают, что и сегодня жители Кистенёво избыточно покладистым нравом не отличаются. Воистину, зря деревням название не дают, а название Кистенёво происходит от слова КИСТЕНЬ, с которым в давние времена разбойники выходили на большую дорогу…
Деревня Кистенёво была выделена Поэту отцом в связи с предстоящей женитьбой. Конечно, Пушкин рвался к невесте в столицу, но эпидемия холеры и карантин внесли свои коррективы, на целых три месяца задержав Поэта в Болдино. Результатом «Болдинской осени» стали жемчужины отечественной и мировой литературы, даже само перечисление которых займёт немало времени. Одноэтажный барский дом в селе Большое Болдино и расположенный неподалёку домик управляющего доселе хранят звук пушкинских шагов! А дух тогдашнего Болдино запечатлён Поэтом в строчках:
«Смотри, какой здесь вид: избушек ряд убогий, //За ними чернозем, равнины скат отлогий, //Над ними серых туч густая полоса. //Где нивы светлые? где темные леса? //Где речка? На дворе у низкого забора //Два бедных деревца стоят в отраду взора, //Два только деревца. И то из них одно //Дождливой осенью совсем обнажено, //И листья на другом, размокнув и желтея, //Чтоб лужу засорить, лишь только ждут Борея. //И только. На дворе живой собаки нет. //Вот, правда, мужичок, за ним две бабы вслед. //Без шапки он; несет подмышкой гроб ребенка //И кличет издали ленивого попенка, //Чтоб тот отца позвал да церковь отворил. //Скорей! ждать некогда! давно бы схоронил».
Если отрешиться от грустной тональности стихотворение и сравнить описываемое с той красотой, солнечностью и ухоженностью, что нынче являет собой Большое Болдино в начале июня, невольно напрашивается вывод, что Поэт не был в восторге от затянувшегося пребывания в карантине. Да к тому же Пушкина, известного книгочея, наверняка удручало отсутствие в его болдинском заточении библиотеки. Всего несколько книг стали его друзьями во время карантина — сборник поэзии Милмана, Боулза, Уилсона и Барри Корнуолла, сборник со стихами Кольриджа, Шелли и Китса, второй том «Истории русского народа» Николая Полевого, а также упомянутая в «Барышне-крестьянке» антология афоризмов Жан-Поля. И при этом — ни одной чистой тетради для стихов! В таких вот, не побоимся определения — экстремальных условиях, создавались шедевры Болдинской осени!
Зато здесь поэт сполна получил возможность пожить в гуще народа, пообщаться с крестьянами, изучить простонародное наречие и обычаи. Впрочем, давайте дадим слово самому Пушкину, чтобы он описал свой болдинский быт: «Просыпаюсь в 7 часов, пью кофей и лежу до 3 часов… недавно расписался, и уже написал пропасть. В 3 часа сажусь верхом, в 5 в ванну и потом обедаю картофелем, да грешневой кашей. До 9 часов — читаю…». При этом работал Пушкин, создавая свои произведения, говоря языком советского поэта: «.. как вельможа — только лёжа»!
При этом, конечно, Поэт не мог не переживать за свою невесту Натали и друзей, которые оставались в Москве во время эпидемии, где смертность от холеры была повыше, чем от ковида сегодня. Но даже страх одиночества и смерти у гениального поэта принимали форму литературного новаторства:
«Безумных лет угасшее веселье //Мне тяжело, как смутное похмелье. //Но, как вино — печаль минувших дней. //В моей душе чем старе, тем сильней. //Мой путь уныл. Сулит мне труд и горе //Грядущего волнуемое море. //Но не хочу, о други, умирать; //Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать; //И ведаю, мне будут наслажденья //Меж горестей, забот и треволненья: //Порой опять гармонией упьюсь, //Над вымыслом слезами обольюсь, //И может быть — на мой закат печальный //Блеснет любовь улыбкою прощальной».
Уникальность этого стихотворения, как и многого из того, что вышло из-под пушкинского пера в болдинскую бытность, в несвойственной прежде стилистике. В Болдино Поэт стал новатором, отвергнув традиционный пятистопный ямб в поиске новых ритмических рисунков поэзии. Вот что он говорит об этом в самом начале поэмы «Домик в Коломне»:
«Четырехстопный ямб мне надоел: //Им пишет всякий. Мальчикам в забаву //Пора б его оставить. Я хотел //Давным-давно приняться за октаву. //А в самом деле: я бы совладел //С тройным созвучием. Пущусь на славу! //Ведь рифмы запросто со мной живут; //Две придут сами, третью приведут».
Неподалёку от знаменитого сегодня на весь мир Болдина расположена ещё одна усадьба Пушкиных — живописная Львовка с её вековыми деревьями, старинным парком и прудами, деревянным храмом, построенным при сыне Поэта, Александре Александровиче Пушкине. Сегодня Львовка известна расположенным в барском доме музеем «Повестей Белкина», а также музеем сельской школы. Между Болдино и Львовкой, расположенными в нескольких верстах друг от друга, шумит зелёной листвой живописная берёзовая роща Лучинник, помнящая Поэта, давшего ей это название. В Лучиннике традиционно-ежегодно проводится ярмарка народных промыслов, собирающая много народа. Здесь же, на импровизированной сцене, проходит выступление поэтов, приезжающих на Всероссийский Пушкинский праздник Поэзии.
На нынешнем 55 Пушкинском Празднике Поэзии была традиционно делегация поэтов Нижегородской области, возглавляемая писателем и издателем Олегом Рябовым. Были поэты и писатели из Санкт-Петербурга, Москвы, Казани… А ведущим всех поэтических вечеров в Болдино и Лучиннике, опять-таки по традиции, является поэт-болдинец Александр Чеснов. Также на импровизированной сцене в роще Лучинник выступают музыкальные и фольклорные коллективы из разных городов России. Нынешний год, наследуя традиции, тем не менее преподнёс насколько сюрпризов, ведь, как сказано выше: одна из прерогатив Болдина — удивлять всякого сюда приезжающего, даже если он приезжают в Болдино ежегодно.
Традицией Болдино является богатая культурная программа, включающая в себя вернисажи художников России, выступления лучших музыкальных коллективов России. А также проведение театрализованных Пушкинских балов в прекрасной Ротонде Культурного центра. Болдинские балы не просто зрелищны, они ещё несут просветительскую функцию — зрители узнают о дворянских традициях и танцевальной культуре России много нового. Великолепные костюмы, опытные танцоры, сияющее хрусталями огромной люстры освещение, атмосфера простоты и изысканности одновременно — всё это Пушкинский Болдинский бал! И это традиция! А вот новацией 55 Пушкинского Всероссийского праздника стало участие в нём уникального коллектива из города Дзержинск, представившего «Пушкин-шоу». Меня, к примеру, вовсе не напрягает иностранное слово ШОУ в применении к Пушкину, который, как известно, был человеком мировой культуры и до своих пяти лет, до приезда к бабушке в Захарово, исключительно франкофонным ребёнком… Пушкин-шоу — замечательный динамичный спектакль в костюмах-стилизациях под старину вообще и пушкинскую эпоху в частности, что прошёл в роще Лучинник на второй день праздника. Дамы в кринолинах, герои пушкинских произведений — шамаханская царица, Белочка, Пиковая дама и так далее, и тому подобное — зрелище было поистине феерическим! Невольно подумалось, что Александр Сергеевич, большой знаток женской красоты, наверняка остался бы доволен, если бы в пору его Болдинского карантина стал участником Праздника в честь себя самого!
Тут почерк в рукописи, к сожалению, стал очень неразборчивым. С большим трудом автору данного текста удалось прочитать строку «Погоня, погоня в горячей крови», а затем то ли «Банзай», то ли «Бабай», то ли «Бобик, принеси тапочки…» Не исключено, что работе очень сильно мешал царь комнаты — крикливый телевизор. Там, внутри телесериального ящика, снова кто-то кого-то предавал и снова кто-то кому-то мстил.
После нескольких часов упорного труда все-таки удалось расшифровать последние четыре строки поэмы, правда, они почему-то не совпадали по размеру с основным текстом.
Вот эти строки:
Тут автор этих строк, потрясенный бибизьянской трагедией преданности, наконец-то попросил жену выключить орущий телевизор. Разумеется, дело дошло до скандала и угроз мщения как со стороны жены, так и со стороны телевизора. Женщина обещала отравить меня кислым борщом, а телеящик зарезать ночью спящего. Короче говоря, жену пришлось загонять в постель с помощью поцелуев, а вилку телевизора вытащить из розетки.
Потом автор этих строк долго и тупо смотрел в одну точку. Он — думал… Он думал о том, что он — даже не бибизьяна, а — человек и не просто человек, а, так сказать, хомо сапиенс. Что, как вы уже поняли, обязывает…
P. S. Около одиннадцати вечера телевизор самоподключился к розетке с помощью 10-метрового удлинителя и попытался забраться в мою постель. Я проснулся от испуганного крика жены и воркования мужского голоса с явно иностранным, донжуанским акцентом. Пришлось выкинуть электрического мерзавца в окошко и возобновить поцелуи…
P.P.S. Утром проснулся от пения птиц за разбитым окном… Чуть не оглох от тишины и чувства покоя на душе. Это просто потрясающе, но мне никто не рассказывал о дорожных авариях, авиационных катастрофах и незапланированных наводнениях. Как выяснилось чуть позже, мой телевизор остался жив и сбежал вместе с удлинителем. А теперь в нашем городе орудует целая банда телевизоров. Они подкарауливают ночью запоздалых прохожих и заставляют их смотреть рекламу.
Уважаемые граждане бибизьяны… То есть я хотел сказать, граждане люди, пожалуйста, будьте бдительны!
Сначала представлюсь уважаемой ученой аудитории (вот моя краткая биографическая справка). В отличие от большинства участников проекта, я не называю себя ни прогнозистом, ни историком, ни философом, у меня нет на это дипломов (есть только дипломы техникума и иняза), нет ученых степеней, званий, и даже солидно звучащего места работы. А идеологом в наше время, как можно видеть, сам для себя является каждый человек, обладающий набором идей, неважно какого качества, ‒ в этом отношении меня может характеризовать членство в РПЦЗ с 1970-х годов, это и была моя образовательная школа, завершившая мое самообразование (в области историософии большое влияние на меня оказал архимандрит Константин /Зайцев/). Сейчас я ‒ публицист-одиночка (с небольшой группой практических единомышленников в Союзе Русского Народа), а мое издательство "Русская идея" (основанное четверть века назад после возвращения из эмиграции, где я провел почти 20 лет) имеет в своем как бы постоянном «штате» только администратора сайта и меня — главного редактора публикуемых материалов.
В своем самообразовании мне было важно понять смысл жизни, смысл истории и место России в ней — этому посвящены все мои вышедшие книги (около десяти: «Тайна России» (1999) [1], «Вождю Третьего Рима» (2004) [2] и др.), они основаны на усвоенной мною мудрости других авторов. Поэтому в данном отклике на «Концепцию» мне тоже есть что сказать. Однако я не претендую сообщить что-то ранее никому не известное, тем более в прагматических государственно-строительных проблемах нынешней олигархической действительности (это отдельная тема, о которой у меня тоже немало написано). Сейчас я собираюсь просто напомнить общеизвестные положения из православного учения, к чему давно пришел и утвердился в этом, ничего существенно нового уже не предполагаю открыть, на восьмом десятке лет лишь повторю кое-что из написанного ранее — интересующиеся могут по приведенным ссылкам прочесть подробнее.
1. Сразу выкажу свое убеждение по заданной теме: национальная идеология у России была в течении почти целого тысячелетия — это богоосвященная монархическая симфония государственной и церковной властей для достойного и зрячего проведения народа через трудную земную жизнь и его спасения в Царство Божие [3], — и очень странно, что в предложенной «Концепции» об этом почему-то совсем не упомянуто). Историческая Россия сокрушилась именно вследствие утраты этой идеологии ведущим слоем общества в Петербургский период (при ее сохранении в части церковного народа), так что, с православной точки зрения, национальную идеологию надо не разрабатывать заново, а восстановить с учетом опыта нашей катастрофы ХХ века.
Можно, конечно, спорить о том, насколько она осуществима в наше время, и даже допустить, что такая строгая идеология может быть уже непосильной для современных эгоистичных и атеистичных поколений нашего народа, утративших прежнее национальное мiровоззрение и монархическое служебное правосознание, и поэтому поначалу мыслимы какие-то переходные формы национальной власти как меньшего зла. Однако думаю, что на данном круглом столе нет необходимости доказывать существование Бога, и если есть Бог, то идея богоосвященной власти, служащей Замыслу Божию о России, неотменяема как идеал, к которому нужно стремиться, поэтому национальная идеология может быть только одна единственная и цельная, а не состоять из «консенсуса» разнокалиберных идей, упоминаемых в «Концепции», и она должна быть не «самобытная» («самобытно» людям свойственно и ошибаться), а богоугодная.
Лишь при отсутствии религиозного мiровоззрения можно считать, что каждый народ вправе «самобытно» вырабатывать свою национальную идеологию по своим потребностям. В своей атестической молодости и я был сторонником такого плюрализма, строил такую свою концепцию мiроустройства, и своим умом додумался лишь до философского Абсолюта, то есть единой силы, которая охватывает собою и удерживает от распада всё мiроздание [4]. И уже в самом начале моей эмигрантской жизни на Западе, на основании трудов эмигрантских философов и богословов мой Абсолют открылся мне как Творец мiра — Бог, единый для всего человечества, созданного Им по единому образцу из Адама. Значит и смысл жизни для всех дальнейших людей был Богом замыслен единый: свободно, то есть сознательно (а не по принуждению) разделить с Богом радость бытия, причем вечного бытия, иначе зачем было бы Вечному Богу создавать себе недолговечные смертные существа?
Без дара свободы люди не были бы людьми, созданными "по образу Божию", однако дар свободы оказался и опасным: человеки злоупотребили свободой вплоть до богопротивления (иначе бы свобода была не настоящей, не полной). Сначала на путь богопротивления стали первые свободные существа, сотворенные Богом — ангелы, превратившиеся в бесов во главе с сатаной, а под их влиянием затем и первые люди. Так в поначалу совершенный земной мiр было впущено богопротивное зло и смерть, гармоничная природа мiра стала поврежденной, больной: «весь мiр лежит во зле» (1 Ин. 5:19). Потому что всё, что отходит от Бога и его Замысла, приобретает богопротивный смысл — в мiре нет ни духовного вакуума, ни духовного нейтралитета. Но Богу были не нужны люди, лишенные свободы и насильно приведенные к верности, им предстояло осознать это самим "от обратного" и вследствие этого вновь обратиться к Богу за Его помощью. Людям предстояло искать положительный смысл своей смертной жизни в мiре несовершенном и опасном и стараться строить в таком мiре свое человеческое общество — цивилизацию как организованную систему коллективного выживания со шкалой ценностей, объясняющей смысл жизни и истории.
Этим определением я отвечаю на поставленный в «Концепции» вопрос: «что такое цивилизация» в нашем мiре. И далее перейду к продолжению этого вопроса — почему в мiре в условиях свободы образовались разные народы и цивилизации: «причины их зарождения, развитие и отличительные черты». Прошу прощения, что излагаю столь простые общеизвестные христианские положения для философски образованных людей, участников круглого стола, но это нам тут методологически необходимо вспомнить для осмысления поставленной цели.
2. Даже в таком больном мiре, «во зле лежащем», Бог не бросил сотворенных Им и своевольно отступивших от Него людей без Своего попечения и без Своего плана должной цивилизации, ведущей к конечному спасению от зла. Поскольку все люди были созданы от Адама одинаково «по образу и подобию Божию» — этот план тоже мог быть только единым для всего человечества, одинаково подверженного силам зла в мiре и с одинаковой целью спасения. Такой план намечен уже в книге Бытия и затем открыт последующими пророками как подготовка людей к будущему пришествию Мессии-Помазанника Божия (по-гречески: Христа) — это знание хранилось и передавалось из поколения в поколение праотцами и затем авторами книг Ветхого завета.
Не стану сейчас вдаваться во все трудности и препятствия на этом пути, которые приходилось Богу устранять Своим вмешательством: сначала Потоп (как средство хирургического спасения из уже неизлечимого человечества его последних достойных людей для продолжения человеческого рода), затем разрушение Вавилонской башни (как символа богопротивной гордыни) и разделение человечества на разные языки (народы, чтобы создать национальные перегородки распространению зла). Затем был создан, из одного избранного для этого человека, Авраама, т. н. богоизбранный (точнее — богосозданный) народ, воспитуемый Богом для пришествия в нем Спасителя всех народов: «и благословятся в семени твоем [Авраама] все народы земли за то, что ты послушался гласа Моего» (Быт. 22:18).
Другие народы, возникшие после разрушения Вавилонской башни, не имея над собой столь строгого Всевышнего Отца-Воспитателя, были временно предоставлены сами себе и расходились в стороны, подвергаясь воздействию сатаны, стремившемуся создать на земле свое богопротивное царство земное — таковы все языческие религии с поклонением не Богу, а падшим ангелам-бесам и их предводителю-сатане (это еврейское слово, означающее "противник Бога"; греческое его название: диавол, что значит "лжец, клеветник"). Так вследствие раздробления человечества возникли и разные цивилизации, то есть разные понимания смысла мiроздания, которые исходили из одного первоначального знания от праотцев (о сотворении мiра и его конце) и потому имели некоторые общие черты, но постепенно искажали это знание под чуждыми влияниями. Сегодня все они считаются «равноправными» в своих истинах, и каждая настаивает на своей единственной истинности. Но Божия истина о мiре и человечестве может быть только одна, следовательно — кто-то ближе к ней, кто-то дальше, а кто-то и вовсе под воздействием богопротивных сил избрал служение им, а не Богу.
Совершенно неприемлемо с этой точки зрения возражение, мол, каждый народ считает истиной свою концепцию мiроустройства и все они равноценны перед Богом, Который уготовал каждому народу свой особенный богоугодный путь в земной истории. Можно согласиться с тем, что Бог оставляет за каждым блуждающим в своей «самобытности» народом возможность, на осознании своих ошибок, познавать истинную цель жизни и истории и обращаться на должный путь. Но не все на это способны, ибо в мiре действует и противник Бога, стремящийся создать свою цивилизацию.
Таковой стала цивилизация бывшего "богоизбранного народа": лишь малая его часть выполнила свое всечеловеческое призвание, изложенное Богом Аврааму — это все святые Ветхозаветной Церкви, пророки, Богородица, апостолы, первые христиане, преследовавшиеся за это их кровными собратьями. Богоизбранность Христом была передана христианам из всех народов, а иудеи как народ были лишены богоизбранности, потому что не признали Мессию-Христа, проповедавшего Царство Небесное как цель жизни, истолковали свое избранничество националистически, возжелали земного национального царства и ждут пришествие своего «иного» мессии-мошиаха, который даст этому народу господство над всеми другими, о чем их предупредил Христос: «Я пришел во имя Отца Моего, и не принимаете Меня; а если иной придет во имя свое, его примете» (Ин. 5:43).
Соответственно талмудические мудрецы, соблазненные сатаной впасть в гордыню нацизма, исказили даже свои священные книги, утверждая, что «мiр создан б-гом для евреев», «только евреи — люди, остальные подобны скоту». В христианскую эпоху эта цивилизация стала основным инструментом сатаны по разложению человечества и христианского мiра (посредством ересей и затем масонства как унии христианства с иудаизмом для построения единого мiрового порядка для мошиаха и его отца — сатаны). Апостол Павел говорил об этом так: «тайна беззакония уже в действии, только не совершится до тех пор, пока на будет взят от среды удерживающий теперь. И тогда откроется беззаконник, которого Господь Иисус убьет духом уст Своих, и истребит явлением пришествия Своего» (2 Фес. 2, 7–8). Именно этот «беззаконник», "человек греха, сын погибели" отождествлен в святоотеческой традиции с мошиахом-антихристом. (Подробно всё это, на основании церковного учения и еврейской литературы, рассмотрено мною в книге "Русские и евреи в драме истории" [5].)
Таким образом, не все цивилизации для Бога равноценны в своих путях, должная цель у Бога для человечества может быть только одна для всех народов, становящихся преемниками избранничества.
3. Поэтому повторю основу предлагаемой методологии: истинных "историософских концепций России" тоже не может быть несколько — истинна только одна, остальные могут быть лишь ее частностями, отклонениями, искажениями — таково большинство в их перечне присланной мне "Концепции круглых столов". Так что лично мне видится утопической и не нужной обозначенная там цель как «возможность найти пути сближения [очень разных] позиций вплоть до достижения "консенсуса большинства" общества». Истина не выявляется голосами большинства — большинство людей, не имея должных знаний, может и ошибаться. И уж если прибегать к понятию большинства в осознании истинной идеи России, мы должны начинать с того, что уже до нас было сформулировано в ее тысячелетнем бытии поколениями наших предков, — они представляют собой несомненное большинство, и это, разумеется, — православное понимание мiроздания, смысла истории и места России в этой истории.
При этом Православие для нас истинно не только из верности предкам, создавшим великую Россию (хотя уже ее размеры как геополитическое чудо на карте свидетельствуют о ее особой миссии), и не только потому, что Православие сейчас объявляют полезным из утилитарных соображений патриотизма, предотвращения преступности и т. п. Православное мiровоззрение истинно еще и потому, что оно дано людям Самим Богом в Его пришествии на землю и православное богословие убедительно разъясняет неистинность всех других религий и мiровоззрений.
Так вот: национальная идея России или Русская идея — это ответное познание нашим народом Божия замысла о России, осознание ее исключительной миссии Третьего Рима — как преемника вселенского Царства, являющего собой наибольшее земное воплощение Божия замысла о человечестве и этим удерживающего мiр от разгула сил зла (2 Фес. 2) — будь то властной военной силой или сохранением верных критериев добра и зла в своей (и тем самым в человеческой) культуре и религии, неискаженно преемственной от основанной Христом-Мессией Его Церкви как врат спасения. Вот в чем сущность российской цивилизации и ее отличие от других.
Наибольшее и совершенно непримиримое наше цивилизационное отличие очевидно в полной противоположности нам мощной антихристианской цивилизации, изменившей своему ветхозаветному общечеловеческому призванию воплощения Мессии-Христа. Эта антихристианская цивилизация, благодаря своей давней финансовой специализации (абсолютизации земных ценностей как средства "служения б-гу"), реформировала западное христианство, сокрушила европейские монархии в т. н. "буржуазных революциях", в результате чего приобрела мiровое влияние и в начале ХХ века посредством Мiровой войны сокрушила своего главного противника — удерживающий Третий Рим. Второй Мiровой войной она сокрушила и последнюю попытку сопротивления европейского консерватизма (фашизма-корпоративизма, который был основан на католическом социальном учении и был разным, поэтому его не следует отождествлять с гитлеризмом, как это совершенно ненаучно делается сегодня [6]), оккупировала Святую Землю — духовный центр мiра, готовя там седалище антихриста в восстановленном Храме, и посредством своего мiрового жандарма США контролирует мiр экономически, информационно и идеологически (об этом есть примечательная хвалебная книга живущего в США русско-еврейского профессора Ю. Слезкина "The Jewish Century" [7]).
Между этими полюсами располагаются все другие цивилизации, для иллюстрации этого я составил "периодическую систему народов в драме истории". Ее цель: «при всем пестром разнообразии тысяч больших и малых народностей земли, наверное, можно распределить их места как бы в своеобразной "периодической системе" народов в зависимости от степени выполнения ими Божия закона или же отхода от него на сторону сатаны. Ни одному народу невозможно уклониться того или иного места в этой единой для всех духовной системе, хотя это место может меняться в зависимости от поведения народа» (как, например, оно кардинально изменилось у евреев после отказа от Христа) [8]. Таков мой ответ на поставленный вопрос: «сколько основных цивилизаций было в мiровой истории и сколько существует сегодня?».
В этой схеме представлен и ответ на заданный вопрос: «к какой цивилизации относятся США?». Американское государство представляет собой уникальное образование: созданное из денационализированных осколков множества народов, на крови десятков миллионов уничтоженных местных жителей, отстроенное трудом привезенных из Африки миллионов рабов, украшенное масонской государственной символикой и поклоняющееся капиталистическому "золотому тельцу" под еврейским контролем… «То, что мы называем американизмом, есть в главных своих чертах не что иное, как кристаллизовавшийся еврейский дух» — установил видный немецкий экономист и социолог (Зомбарт В. Евреи и хозяйственная жизнь. СПб., 1912. Гл. VI). То есть в лице США "тайна беззакония" создала свою собственную вселенскую империю — прообраз всемирной империи антихриста — на той самой материалистической идеологии, которой дьявол искушал Христа в пустыне [9]).
Отвечу и на столь существенный вопрос, как отличие российской цивилизации от европейской. Оно возникло не сразу. Обе они по происхождению родственно-языческие, затем христианские, причем Европа стала таковой раньше Руси. Однако европейская христианская цивилизация под воздействием упомянутой "тайны беззакония" стала апостасийной — З. Бжезинский в своей книге "Великая шахматная доска" называет вассальную Европу плацдармом США в наступлении на «Евразию — главный приз для Америки». Европа в своей истории продемонстрировала отход от Божия замысла о себе, тогда как российская христианская цивилизация до ХХ века оставалась удерживающей — Третьим Римом. Эту точку зрения мне довелось изложить на международной конференции "Диалог цивилизаций" на о. Родос, после чего меня перестали приглашать в российские делегации на такие международные форумы [10].
4. С этой точки зрения сразу выскажу свое мнение и о важном труде Данилевского (чье имя носит уважаемый Институт-организатор круглых столов), — о книге "Россия и Европа" (1869), в которой верно подчеркивается цивилизационная особенность России и славянства, однако, к сожалению, православная историософская система координат не применяется.
Свою книгу Данилевский написал в связи с актуальной в то время темой русско-турецкой войны 1853‒1856 гг., когда европейские христианские державы вступили вместе с мусульманской Турцией против православной России, отказав ей в праве защищать христиан от турецкого гнета. И это было не первое проявление враждебности Европы к России.
В связи с этим Данилевский развивает теорию культурно-исторических типов человечества, отличающихся друг от друга своим сложившимся природным психическим строем, народными характерами, подобно живым организмам — но и только. В этом сказался его подход профессионального натуралиста, что определило и новизну книги (этому методу впоследствии следовали в Европе Шпенглер, Тойнби, Шубарт), и ее слабые стороны. Наиболее ценное содержание книги — развенчание наступавшего на Россию западничества как общественной болезни подражательства, поэтому для самосохранения славянским странам необходим всеславянский союз вместе с Россией. Поэтому книга Данилевского сохраняет и сегодня свое значение.
При всей важности книги Данилевского в преодолении западничества, главный ее недостаток: в ней отсутствует православно-историософский критерий применительно ко всему человечеству, что ограничивает ее значение Европой и прежде всего ХIХ веком. По учению Данилевского, общечеловеческой цивилизации и единого понимания «прогресса» нет и быть не может. Это отчасти верно применительно к тому, что Европа считает «прогрессом», навязывая его всем, но все же, как я уже попытался это изложить выше, у Бога единый идеал спасения всего человечества в «мiре, во зле лежащем», и культурно-исторические типы человечества лишь демонстрируют отклонения от этого духовного идеала, а не просто природные группы людей. Понять сущность вражды Европы к православной России можно только с историософской точки зрения: апостасийная христианская цивилизация противостоит удерживающей христианской, видя в ней и укор своему отступничеству, и геополитическое препятствие своей экспансии.
Этим натуралистически-изоляционистский уклон Данилевского отличается от противоположного уклона у первых славянофилов, которые видели в Европе "страну святых чудес" и надеялись восстановить христианское единство Запада и России, что было утопией с той же историософской точки зрения.
В связи с книгой Данилевского уместно ответить на вопрос о панславизме. Эта красивая теория возникла в русле национально-освободительной борьбы славянских народов, подвергавшихся германскому и турецкому натиску. Недостаток ее заключался в превалировании кровно-языкового критерия над духовным, и потому она, конечно, была утопична. Почти все западно-славянские народы, не приобщившись к Православию или утратив его, к нашему времени стали по сути духовными задворками апостасийной Европы, имея с нею больше общего, чем с православными славянскими братьями. Это озападнение было главной причиной краха всех проектов панславизма. Об этом у меня есть более подробный доклад на конференции в Ягеллонском университете в Кракове [11].
5. Теорию Третьего Рима как удерживающей вселенской миссии России западники называют русской "националистической гордыней". Так можно говорить, только будучи духовно неграмотными. Это не гордыня, а трудное бремя возложенной Богом на наш народ ответственности за судьбу христианского мiра, и такое национальное самосознание далось нашему народу в трудной борьбе как со своими грехами и уклонениями от Божьего задания, что приводило наш народ к великим катастрофам, попускавшимся нам для вразумления от обратного, так и в борьбе с внешними врагами, которых сатана насылал против нас. За эту «гордыню» заплачено многими жертвами и кровью сонма наших Мучеников-Свидетелей истины (по-гречески «мученик» означает "свидетель").
Третий Рим сокрушился по грехам нашего ведущего слоя, когда земные соблазны Великой России и затем опять-таки злоупотребление свободой ослабили нас перед глобальным натиском всех объединенных сил зла, восторжествовавшего на руинах православной Российской государственности и искоренившего в большей части нашего народа национальную идею и даже истинно православное богословие. К сожалению, сегодня это печально сказывается и в российских гуманитарных науках, и в Русской Православной Церкви Московского патриархата.
Тем не менее, эта миссия удерживающего Третьего Рима для нашего народа неотменяема. Если наш народ от нее окончательно откажется — Россия перестанет существовать, ибо любая другая Россия окажется не нужной Богу, а заменить ее в этой миссии уже некому. Могу допустить, что настоящую монархию как богоосвященную власть Помазанника нам не восстановить, потому что она как обязательное условие предполагает монархическое правосознание народа, чего сейчас нет. Но многие мыслители русской эмиграции (от Ильина до Франка) предполагали переходный востановительный период просвещенной национальной диктатуры как предварительной формы богоугодной власти. Она сейчас была бы очень желательна для остановки деградации страны и народа. (Такое понимание современных задач России я излагал во всех своих книгах, мне также неожиданно предложили выступить в 2007 г. на Круглом столе в рамках "Юбилейных XV Международных Рождественских образовательных чтений", желающие могут обратиться к этому тексту [12].) Только у нас, похоже, уже не осталось времени на это восстановление, и Олигархат РФ опущен в такую компрадорскую зависимость от Запада, что мiроправители этого не допустят…
6. Задача предложенных круглых столов: «обрести, наконец, свою самобытную национальную идеологию и сформировать стратегию национального развития», и для этого «Мы ставим задачу за несколько месяцев провести максимально полную ревизию всех имеющихся в обществе историософских концепций России» — мне видится в том, чтобы с православной точки зрения выявить частичную правду, неточности и ошибочность всех других упоминаемых в документе «патриотических точек зрения», которые «представлены целой палитрой концепций». Вот только сомневаюсь, что все участники круглых столов являются компетентными ревизорами. В частности, среди них есть совпатриоты, которые по моему неопровержимо доказуемому определению — всегда русофобы [13], ибо у них родина не Россия, а интернационалистический богоборческий СССР, в котором нашему народу был устроен Русский холокост, лукаво и аморально оправдываемый ныне "советскими успехами индустриализации" и т. п.
Совершенно правильно в «Концепции» изначально отвергаются «псевдонаучные теории, которые отрицают половину календарной истории России, утверждают, что никакой Руси не было, а первичным историческим явлением была Золотая Орда и т. п.» (это просто тщеславный выпендреж, прошу прощения за жаргонное словцо, но оно соответствует упомянутой "научности"). Также верно отвергаются «неоязыческие концепции, которые главной преградой на пути поступательного развития России считают принятие Христианства»; нынешний «новодел» язычества — это утопическая попытка бегства в утробу истории от грядущего Апокалипсиса [14].
Конечно, очевидна узость и ложность «концепции "русского этнического национализма", в недрах которых возникла идея "Россия для русских"». «Что такое русский народ?» ‒ это те граждане нашей страны, независимо от кровного национального происхождения свои предков, которые имеют такое русское самосознание и чувство единой судьбы в выполнении Россией ее удерживающей миссии [15]. (Сделаю лишь оговорку, что современный лозунг "Россия для русских" является в РФ прежде всего протестом против дискриминации русского народа как государствообразующего и нивелирования его до уровня некоего «россиянского», и тем более этот лозунг не предполагает дискриминацию всех остальных народностей или отделение от них. [16])
Изложенной методологической констатацией единства Замысла Божия о человечестве я фактически уже ответил на многие вопросы, предлагаемые в программе для обсуждения (не буду далее о них специально говорить). Вкратце позволю себе отметить из этой «палитры» лишь еще некоторые такие уклонения от истины, от которой можно уклоняться в разные стороны, абсолютизируя частичные истины в качестве главных.
Что касается «представления о России как составной части «европейской» цивилизации» и «полной политической капитуляции перед Западом с последующим растворением России в ней как в материнской цивилизации» ‒ я уже отметил, что первое верно в отношении общего христианского происхождения, но именно такая капитуляция в умах ведущего слоя для России уже и обернулась революционной катастрофой. Однако несмотря на разделение на апостасийную христианскую цивилизацию (фактически превратившуюся на Западе в постхристианскую) и на христианскую удерживающую (до момента падения исторической России) ‒ некоторая общность (общественно-политическая, но, разумеется, не экуменистическая) все еще возможна и ощущается даже в наше время между русскими православными противниками глобализации и европейскими христианскими консерваторами-антиглобалистами.
К сожалению, этого нельзя сказать о современной политической и культурной «элите» РФ с западническим комплексом неполноценности, ‒ в значительной мере продукта атеизированной советской цивилизации, в глубине которой, однако, сохраняется архетипический потенциал православной культуры и возможность восстановления исторической российской цивилизации. Это подсознательно страшит и чутких американских ястребов (жидовствующих "неоконсерваторов"). Но такое возрождение России невозможно без смены нынешней власти и без очищения Церкви от советского конформистского и еретически-богословского наследия, проповедующего, что якобы всякая власть богоугодна и ей следует служить «не только из страха, но и по совести» (Декларация митр. Сергия 1927 г.), даже если это власть богоборческая, антихристианская ‒ в дальнейшем из этого логично следует и принятие власти самого антихриста [17].
7. Евразийство в предложенной мною системе историософских координат ‒ это, говоря словами одного из бывших видных евразийцев Г. Флоровского: «правда вопросов, но не правда ответов, правда проблем, а не решений… Не от Духа, а от плоти и от земли хотят набраться они силы. Но нет там подлинной силы, и Божия правда не там» (Евразийский соблазн // Современные записки. Париж, 1928. № 34). По этой причине евразийскому течению я уделял совсем немного внимания в своем подробном анализе эмигрантских идейно-философских поисков. Но поскольку оно весьма популярно в современной России, повторю тут вкратце тогдашнюю оценку.
Евразийство возникло в эмиграции в начале 1920-х гг. как реакция на саморазоблачительное предательство Запада в революции. На первый взгляд антизападное евразийство тоже можно отнести к интересным поискам «удерживающего» направления (в чем-то можно видеть перекличку с восточными симпатиями К.Н. Леонтьева). Оно объясняется надеждой вывести Россию из апостасийного круга проблем погрязшей в грехе "вырождающейся Европы" — отсюда уход к Востоку, в опоре на который Россия и раскроет мiру свою "общечеловеческую правду"…
Отношение евразийцев к Западу было непримиримым, поскольку он "предал христианскую Истину", и даже «понятие славянства… не оправдало тех надежд, которые возлагало на него славянофильство», — утверждали евразийцы во вступлении к первому своему программному сборнику статей. Отношение же к азиатскому Востоку было снисходительнее, поскольку он Истиной еще не обладал и, следовательно, ее не предавал. «Мы не сомневаемся, что смена западноевропейскому мiру придет с Востока…» ("Исход к Востоку. Предчувствия и свершения. Утверждение евразийцев. София, 1921).
Однако первоначальный романтический вкус новизны у многих православных улетучивался по мере того, как евразийство саморазоблачалось в своем неправославном развитии, обнаруживая просоветский уклон и подчиняя истину Православия "кровному и духовному родству" с Азией. «Евразийцы пытаются утвердить и некое религиозное единство Евразии, странным образом без снятия граней по вере. Они не останавливаются на правиле веротерпимости. Они торопятся под него подвести не только религиозно-нравственное, но религиозно-мистическое основание. Так слагается соблазнительная и лживая теория "потенциального Православия"…» (Евразийство. Опыт систематического изложения. Париж, Берлин. 1926)… Тем более это очевидно в деятельности сегодняшних его эпигонов.
В каком-то смысле евразийство тоже стремилось дать обоснование вселенскости русской идеи, но в ограниченных духовных координатах: оно не чувствовало, что судьбы мiра все-таки связаны с историей всей средиземноморско-европейской христианской цивилизации, с противоборством ее апостасийных и «удерживающих» сил, а также с глобальной мощью ее главного антихристианского противника, ждущего "иного мессию" и превратившего Запад в свой инструмент антихристианского мiрового господства. В неощущении этого заключается главная ущербность евразийства: оно отказывается от причастности к главному стержню мiровой истории, отходит от христианского понимания судеб мiра — в географическое толкование российского призвания, то есть в провинциализм, как будто от антихриста можно спастись в географической резервации. С этой точки зрения, при некоторых политически правильных суждениях и планах, евразийство было натуралистической утопией, игнорирующей православную эсхатологию [18].
Таким образом, с этой точки зрения евразийство уместно лишь в виде геополитического союза России и других разных цивилизаций, защищающих свою «самобытность» от натиска глобализации.
Такова и «идеология византизма», которая в предлагаемой мною системе историософских координат, может выглядеть оправданной как давний геополитический проект, направленный против турецкой экспансии и даже в идеале ‒ на вытеснение Турции с оккупированных ею византийских территорий, прежде всего армянских и греческих, но вряд ли это сегодня осуществимо на практике (Турция ‒ член НАТО, и в этих рамках ‒ геополитический враг против России, тем более со своими планами "великого Турана" вплоть до Якутии). Византийский проект был бы возможен, будь Россия мощным православным государством, привлекательным своей духовной правдой. Ныне это утопия, как и «идеология панславизма».
8. Далее рассмотрим несколько примеров уже не культурно-исторических типов цивилизаций, а различных идеологий, которые родились в основном в христианской цивилизации в процессе ее разложения (и с этой намеренной целью).
«Что такое капитализм: теория и практика?» ‒ Если его рассматривать не с рыночно-экономической точки зрения [19], а с идеологической, то он возник не вследствие накопления капиталов богачами (еще богаче были монархи древнего мiра), а вследствие Реформации западного христианства.
«С Реформацией западная апостасия выходит на новый важный этап. Протестантство и еврейство (ранее сдерживавшееся однородным христианским окружением) рождают капитализм: небывалую ранее экономическую активность людей, сбросивших с себя христианские нравственные запреты. "Свобода богословских суждений" в протестантизме привела к тому, что «среди множества религиозных сект, которые были вызваны Реформацией… возникли и такие, которые склонились более к иудаизму» (Грец Г. "История евреев", т. 10, с. 253). В них утверждается, что Бог изначально и неизменимо предопределил одних людей к спасению, других к погибели ‒ независимо от человеческой воли (чем отрицается и свобода воли человека, и необходимость его усилий ко спасению, и всеблагость Бога, который, получается, способен произвольно и незаслуженно обрекать человека во власть зла).
Наиболее известные из таких сект (пуританство, кальвинизм) выводят отсюда и немыслимое ранее оправдание нового экономического уклада: признаком «богоизбранности» объявляется богатство. В этом главный смысл и цель так называемой пуританской "трудовой аскезы" ‒ не для Бога, а для собственного материального преуспеяния. Позже западные ученые (М. Вебер, В. Зомбарт) убедительно показали, что капитализм как освящение материальных земных ценностей стал возможен именно вследствие иудаизации западного христианства» [20].
«Что такое либерализм… социализм… коммунизм». ‒ В книге "Вождю Третьего Рима" этому у меня посвящена отдельная подглавка. Приведу оттуда вступление.
«Истина в мiре одна, но уклоняться от нее можно в разные стороны, разрабатывая разные варианты ложных идеологий. В этом и состоит общий метод сатаны в похищении человечества у Бога. Сатане было бы трудно увлечь людей от Божественной истины в очевидную ложь и сразу добиться поклонения себе. Даже в язычестве и в талмудическом иудаизме сатана до времени скрывает свое подлинное лицо, и большинство приверженцев этих религий не сознают, кому поклоняются, иначе бы ужаснулись.
Как правило, каждая из внушаемых сатаной ложных идеологий основывается на определенной положительной ценности (например: свобода личности, социальное равенство, здоровье и биологическая сила нации), однако при этом берется ценность частичная и более низкая, которая вырывается из общей иерархии ценностей и возводится в ранг высшей истины, чтобы подменить собой Бога.
Поскольку таким образом не утверждается совершенно ложная ценность (ложь заключается в подмене абсолютного частным), у таких идеологий могут быть искренние приверженцы, которых сатана соблазняет к уклонению в ту или иную сторону в соответствии с их личными или национальными склонностями и особенностями эпохи. Такие ложные идеологии могут яростно соперничать друг с другом, умножая разрушения Божественного порядка, — что тоже выгодно сатане: антихристу будет легче прийти к власти, «спасая» человечество от хаоса. Диавол — великий махинатор по использованию самых разных сил, побуждающий их на самых разных путях искоренять Истину в земном мiре, при этом в столкновении их между собой проявляется и некий естественный отбор, в котором выживают наиболее верные слуги диавола» [21].
Из этого должно быть понятно, какие частичные положительные ценности абсолютизировались в указанных идеологиях и в чем состоит их ущербность. Это ценности из масонской триады Французской антихристианской революции: свобода, равенство и братство. Либерализм абсолютизировал свободу личности (с утопией, что эгоизм и человеческие пороки должны естественно "ограничивать друг друга"), социализм ‒ социальное равенство (доходящее до принудительной уравниловки), фашизм ‒ братство и биологическую силу нации (в своих крайностях ставя нацию на место Бога).
Все эти идеологии были также реакцией друг на друга. Капитализм был порожден иудаизмом как эгоистичное утверждение финансово-экономической власти над христианскими духовными традициями, для размывания которых был предназначен либерализм, оправдывающий капиталистические, общественные и личные грехи. Социализм возник как реакция на дикий капитализм, но всего лишь с материалистической альтернативой: "Всё отнять и поделить". Фашизм стал национальной реакцией одновременно и на иудейский капитализм, и на социализм, но не дорос до поднятия от ветхозаветной морали к новозаветной. Понятно, что и капитализм, обладавший наибольшей материальной силой, видел в социализме и особенно в фашизме своих противников и расправился с ними, когда счел это необходимым.
Социализм в СССР считался еще и первой ступенью коммунизма как тотальной социальной уравниловки с отменой частной собственности, семьи, национальности и заменой религии "единственно истинным, потому что верным" марксизмом-ленинизмом, который добивался осуществления своей программы террором с уничтожением целых социальных слоев. Однако было бы упущением забывать о том, что не все социалистические течения были столь кровавыми, агрессивными, тоталитарными, атеистическими. В эмигрантской православной социальной философии (Франка, о. Булгакова, Бердяева, Федотова, Степуна и др.) предлагалось в русле "социального христианства" отделить "частичную правду социализма" (стремление к социальной справедливости) от ее абсолютизации и от советского богоборческого пути ее осуществления как якобы единственно возможного. (Также и в фашизме эмигрантские идеологи предлагали отделить его ценность солидарности классов в духе братского национального единения от языческого обожествления нации.)
Нынешние социалисты в западных странах и в Третьем мiре, хотя и безграмотны в духовном плане с точки зрения православной историософии, всё же далеко не везде практикуют классовую борьбу, террор и богоборчество. В Латинской Америке сформировалась антиколониальная так называемая "теология освобождения", и по сути в ее основе лежит католическое социальное христианство с элементами корпоративизма, заостренное в политизированный налево "христианский социализм", который однако оперирует христианскими понятиями греха и добродетели, защищая бедных от произвола «правых» олигархов и транснациональных корпораций. Эти «левые» христианские антиглобалисты имеют в чем-то схожесть с «правыми» христианами-антиглобалистами.
О коммунизме уместнее сказать отдельно в следующей части статьи ‒ о глобализме.
9. «Что такое глобализм (универсализм): теория и практика?» ‒ Это построение т. н. Нового мiрового порядка, который утопически планировался и масонскими, и коммунистическими идеологами и который более реалистично описан в работах таких видных глобалистов, как Ф. Фукуяма, Дж. Сорос, З, Бжезинский как атомизированное расчеловеченное общество потребителей, где уже нет семьи, национальных традиций и суверенитетов, идеологии (ее заменяет экономическая целесообразность), под тотальным электронным контролем банкиров, образующих Мiровое правительство [22]. На христианском языке это царство антихриста, которое будет побеждено Христом в конце земной истории.
Таким образом, было бы упрощением сводить глобализм только к капиталистическому Западу с его планетарной иудейской идеологией. В этом отношении коммунистический проект так же был создан в XIX веке американскими банкирами-иудеями как глобалистский, поначалу для разрушения удерживающей православной России как конкурента и препятствия, а затем ‒ в предположении конвергенции муравьиного атеистического коммунистического общества с западным Новым мiровым порядком [23].
Таким образом противостояние между капитализмом и коммунизмом в ХХ веке, начавшееся в конце 1940-х годов, когда созданное мiровой закулисой марксистское детище вышло из-под ее контроля и замахнулось на своих родителей, было противостоянием двух духовно родственных (материалистических), но соперничающих проектов глобализма. Напомню характерное высказывание одного из глобальных стратегов ‒ Самуила Хантингтона в его книге "Столкновение цивилизаций":
«Конфликт между либеральной демократией и марксизмом-ленинизмом был конфликтом между идеологиями, которые, несмотря на все свои основные различия, имели сходство: обе были современными, светскими и якобы ставили своей конечной целью достижение свободы, равенства и материального благополучия. Западный демократ мог вести интеллектуальные споры с советским марксистом. А вот сделать это с русским православным националистом для него будет невозможно» (Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. М., 2003. С. 216).
Вопреки этой очевидности, ныне в РФ коммунизм всё больше «патриотически» реабилитируется не только предводителем КПРФ, утверждающим, что якобы «в основе коммунистической идеологии изначально лежит русское народное православие» [24], но и президентом РФ: «Президент РФ Путин вновь, уже в который раз, сравнил коммунизм с христианством, а помещение в мавзолей Владимира Ленина с почитанием мощей святых» (об этом Путин заявил в интервью для фильма «Валаам», отрывок из которого показали на "России 1" в начале 2018 г.). И даже первоиерарх МП считает, что в коммунизме было положительное «стремление к справедливости, солидарность и энтузиазм», как он это заявил недавно на Всемiрном русском народном соборе в Москве 11.11.2014 г. на тему "Единство истории, единство народа, единство России" и в рождественском интервью Первому Каналу 07.01.2015 г., а также на открытии III Рождественских Парламентских встреч в Государственной Думе 21.01.2015 г. А ради какой цели культивировались эти стремление к справедливости ("грабь награбленное!"), солидарность ("классовая борьба, смерть буржуям и врагам народа!") и энтузиазм (в духе культа Павлика Морозова)? И «примирение» на этой основе ‒ с чем будет по сути такое «примирение» сегодня?
Идеологически коммунизм (марксизм) в своей теории вдохновлялся протестом против описанной выше эгоистичной власти капитала (мiровой закулисы). Но он отличается от нее только тем, что хотел бы установить точно такой же материалистический "рай на земле" ("светлое будущее") только не для господствующих финансовых верхов, а для "всех трудящихся" (возглавляемых гоподствующими партийными верхами) — и как можно быстрее, не считаясь с жертвами. "Первый программный документ научного коммунизма" (Манифест коммунистической партии" Маркса-Энгельса) провозглашал такое же расчеловечение человечества, как и капиталистический глобализм, только не либеральным методом свободы греха, а насилием. В качестве пути к общечеловеческому счастью в коммунистическом Манифесте провозглашалось уничтожение частной собственности, семьи, государства, нации, религии.
С духовной же точки зрения марксизм стал секулярным коллективистским вариантом иудейских чаяний "земного рая" — в этой оценке сходились и русские философы (В.С. Соловьев, о. Сергий Булгаков, Н.А. Бердяев, С.Л. Франк, Г.П. Федотов, А.Ф. Лосев), и один из духовных лидеров сионизма — М. Бубер ("Еврейство и человечество"), и даже некоторые связанные с масонством большевики (А.В. Луначарский в работе "Религия и социализм"). Поскольку к тому же революционные марксистские структуры поддерживались еврейским Финансовым Интернационалом и руководящий состав большевицкого режима, особенно в 1920–1930-е годы, был соответствующим — не удивительно, что эта власть отождествлялась русским народом с еврейской властью. Это с горечью признавали и честные еврейские публицисты-эмигранты в известном сборнике "Россия и евреи" (1923). Тем не менее совпатриоты тупо объявляют это "спасением России от белых масонов-февралистов".
Хотя марксизм впервые захватил власть именно в России — к Православию он отношения не имеет и в своей духовной основе является его полной богоборческой противоположностью. Марксистское учение, насильственно внедренное в Россию с Запада, категорически отвергло религиозное мiровоззрение как "средство классовой эксплуатации". Не понимая природы мiрового зла, марксизм вознамерился победить его собственным превозмогающим злом, присвоив себе право на его использование в виде "последнего и решительного боя" против старого мiра. И разрушил историческую Россию, создав на ее руинах свой богоборческий утопический нежизнеспособный СССР. Потому он и проиграл в попытке восстания против своих более расчетливых создателей с религией противоположного «отца», и разрушила советское государство сама же комплексовавшая партийная номенклатура, наивно возжелавшая войти в западную "общечеловеческую семью"…
10. «На каком этапе исторического движения находится Китай?». ‒ Об этом вопросе было бы уместно задуматься и нынешним евразийцам. Современный Китай, сохраняя свои древние языческие цивилизационные особенности, стал важной составной экономической частью процесса глобализации. Одновременно КНР вышла в мiровые лидеры по созданию системы тотального электронного контроля за населением. К его прежней коммунистической дисциплинированности добавляются технологии цифровой слежки, основанные на искусственном интеллекте и системах распознавания лиц посредством сотен миллионов камер, способных идентифицировать человека. Вводится система социального рейтинга ‒ интегральная оценка поведения человека по критериям законопослушания и приверженности построению социализма с китайской спецификой. В зависимости от своего поведения человек набирает или теряет баллы, причем оценка этого производится автоматически на основании десятков критериев.
С этой целью власти КНР объединяют данные уличного слежения и сведения о своих гражданах из банков, с места работы, учебы, жительства, лечебных учреждений, полиции в пожизненный электронный идентификатор, заменяющий удостоверение личности. Доступ к социальной инфраструктуре, устройство на работу, приобретение собственности, покупка товаров, вождение автомобиля, интернетом становятся возможны только на основании положительного личного рейтинга. (И в РФ первый шаг к аналогу такой системы был сделан в июне 2020 года принятием закона о создании единого реестра населения, власти намерены импортировать из КНР эти технологии.)
С духовной точки зрения, современный Китай более всего претендует на роль Гога и Магога в конце истории ‒ это организованное сатаной ополчение множества народов «с четырех углов земли» против верного Истине «стана святых и города возлюбленного» (Откр. 20:7–8)… Чаще всего европейцы помещали Гога и Магога на Востоке, оттуда в прошлом не раз были грабительские нашествия на Европу. Сегодня план объединить против православной России все народы «с четырех углов земли», при активной роли Китая как «важной стратегической карты» США, просматривается в откровенной книге "Великая шахматная доска" влиятельного стратега "мiровой закулисы" З. Бжезинского с приложением карты в юбилейном (сент. — окт. 1997) номере журнала Foreign Affairs ‒ органа "Совета по международным отношениям".
Бжезинский излагает этот план достаточно откровенно: «Китай… должен стать опорой Америки на Дальнем Востоке в более традиционной области силовой политики, помогая таким образом формированию евразийского баланса сил, при этом роль Большого Китая на Востоке Евразии в этом смысле будет равняться роли расширяющейся Европы на Западе Азии… Достижение договоренностей с Китаем потребует своей собственной цены», ‒ цинично пишет Бжезинский, отдавая в сферу влияния Китая ‒ Монголию, часть среднеазиатских республик СНГ, Афганистан, Пакистан, Индо-Китай с частью Индонезии, Корею, и, конечно, юг русской Сибири и Дальнего Востока, «почти призывающие китайское освоение».
У России в отношениях с Китаем такого «пряника» нет. И развивающееся "стратегическое партерство" РФ с КНР должно побуждать нас к особой оборонной бдительности, учитывая, что военные траты Китая составляют 20 % ВВП, что он обладает и "демографическим оружием" нелегального заселения тех же российских территорий, и что как государство языческое в своей культуре и материалистическое в государственной идеологии Китай не имеет нравственно-религиозных сдержек от соблазна использовать свою растущую мощь для "расширения на северо-запад" далеко за пределы, дарованные Бжезинским.
Как известно, национальным символом Китая является дракон, в котором китайцы видят символ доброго начала. В противоположность этому в европейской христианской культуре дракон является символом зла (изображаемый, кстати, в Апокалипсисе как сатана). И всё больше православных публицистов в связи с этим вспоминают символическое стихотворение «Панмонголизм» философа В.С. Соловьева, написанное в конце XIX века, когда Китай был безсильным и нищим, но приобретающее ныне пророческий характер.
11. «На каком этапе исторического движения находится Россия?» ‒ На фоне всех катаклизмов тысячелетней российской истории (кстати, в «Концепции» в перечне судьбоносных событий нашей истории упущены Смутное время в начале XVII века, конституция 1905 года и хрущевская вторая безбожная пятилетка) следует признать, что в отличие от всех предыдущих катастроф, не разрушавших Российскую православную государственность и цивилизацию, а помогавших ее возродить на опыте пережитого отрицательного опыта, ‒ катастрофа 1917 года и всего ХХ века стала самой разрушительной, именно цивилизационной, не преодоленной до сих пор, причем самое страшное ее наследие отложилось в умах и душах населения РФ.
Русский народ остается расчлененным по большевицким границам, в своей массе лишенным национального самосознания, атеизированным, и искусственно удерживается в таком состоянии новой посткоммунистической властью перекрасившейся партноменклатуры, легитимирующей свой Олигархат преемственностью от советских достижений, которыми маскируются страшные советские разрушения и преступления, чтобы лично не каяться в причастности к ним.
12. Особое место в этом легитимационном оболванивании занимает тема ВОВ, превращенная в светскую патриотическую религию. Поэтому из всех перечисленных судьбоносных исторических вех я уделю внимание этому вопросу: «Причины Второй Мировой войны; Кто победил в ВОВ: русский народ, советский народ, Сталин?».
Если ограничиваться только простой схемой: на нашу страну напал враг и надо было ее защищать, ‒ то никакие дальнейшие уточнения не требуются: "За Родину! За Сталина!". И сегодня: "Спасибо Великому Сталину за то, что мы живы!"…
Если масштаб рассмотрения расширить с учетом того, что защищать пришлось не только родную землю, но и антирусскую власть оккупантов-богоборцев, которые еще в 1917–1922 годах первыми оккупировали нашу страну в завоевательной войне, причем в союзе с внешним врагом России (Ленин: «Россия завоевана большевиками». ‒ ПСС, Т. 36, С. 128), то вопрос выглядит сложнее. Коммунисты уничтожили историческую Российскую государственность и уже в довоенные десятилетия (в т. ч. красный террор, голодоморная коллективизация, безбожная пятилетка, "Большой террор") нанесли нам более страшные потери и жертвы, чем немцы, ‒ так что понятно, почему советское население оккупируемых немцами территорий встречало врагов с радостью (помня их по Первой войне, когда они вели себя более-менее "культурно"). Поэтому и советские солдаты миллионами сдавались в плен: к концу 1941 года 3,8 миллиона, а всего за годы войны эта цифра достигла 5,24 миллиона (данные Й. Хофманна, научного сотрудника Научного центра военной истории Бундесвера).
Поэтому неудивительно, что часть русского народа попыталась воспользоваться этим германским нашествием, чтобы освободиться от первых оккупантов, в надежде затем прогнать и вторых, которым не по зубам овладеть всей Россией. Создание такой Русской освободительной армии (РОА) поддерживали и многие немецкие военачальники, в их числе и бывшие офицеры царской армии.
А если не забывать того, что это была Мiровая война, и масштаб ее рассмотрения расширить до религиозного, эсхатологического всемiрного охвата, стремясь к пониманию того, какие духовные силы противоборствовали в этой стадии перманентной Мiровой войны сил сатаны и сил Божиих, ‒ то и выводы должны быть соответствующими, не местечковыми.
Тогдашний треугольник противоборствовавших мiровых сил выглядел так: капиталистические демократии, коммунизм, фашизм ‒ в такой последовательности они составили этот треугольник после сокрушения единственной богоугодной силы: исторической России.
Иудаизированные демократии были империей иудейских банкиров, которые готовили Новый мiровой порядок ‒ царство антихриста. Марксистский коммунизм был инструментом этих демократий для разрушения удерживающей православной России как главного препятствия антихристу. Фашизм возник как европейское национальное сопротивление одновременно и глобальной жидомасонской демократии, и интернациональному жидобольшевизму, наступавшему в Европе. К сожалению, европейское сопротивление было возглавлено национал-социалистом Гитлером, который не понимал историософского масштаба проблемы и потому проиграл двум объединенным первым указанным силам. И все три эти силы препятствовали русскому освободительному движению, поэтому оно и не смогло превратиться в реальную русскую силу.
Колонизатор-русофоб Гитлер не позволил сформироваться русской альтернативной власти в первый, успешный для него, период войны, и формирование РОА разрешил лишь в конце 1944 года, а практическое формирование двух первых дивизий РОА ‒ в январе 1945 года, когда война уже была проиграна.
Западные союзники тоже были против РОА, так как в их планы, как и в т. н. "гражданскую войну", совсем не входило восстановление исторической России (это они тогда признали в оправдание своей поддержки власти большевиков: Э. Саттон. Уолл-стрит и большевицкая революция, "антисоветская интервенция 14 государств" — советский пропагандный миф). Во многом именно поэтому подавляющая часть белой военной эмиграции (РОВС) не желала воевать на стороне предательских западных демократий. Следующей их целью была зачистка Европы от национального сопротивления жидомасонству, победившему в Первой мiровой войне, зачистка т. н. «фашизма» чужой кровью ‒ жертвами советского народа, в основном русского. Наш народ заплатил за это 40 миллионов жизней, и не только по вине немцев (И. Курганов Три цифры).
Поэтому Сталин был их боевым союзником, которого они спасли от поражения "ленд-лизом" (без американской военной помощи «мы не могли формировать свои резервы и не могли бы продолжать войну», — признавал маршал Г.К. Жуков в откровенных беседах: Военные архивы России. М., 1993. Вып. 1. С. 234). Сталин справился с поставленной ему задачей зачистки Восточной Европы (см.: И.А. Ильин. Как и для чего СССР "освободил Европу от коричневой чумы"…) И в благодарность после войны западные союзники выдали в СССР на расправу миллионы антикоммунистов и беженцев.
Подлинными победителями в этой войне стала та сила, которая эту войну инициировала и хорошо понимала ее смысл — в отличие от своих противников. Эта сила давно готовила свой Новый мiровой порядок для антихриста, чему усердно послужил и сталинский СССР, в том числе созданием государства "Израиль".
Подлинно же русская власть (если бы сохранилась к тому времени) могла бы вообще не допустить этой войны и уж во всяком случае таких огромных жертв. Она могла бы уже в 1920–1930-е годы попытаться облагородить всеевропейское национальное движение в духе совместного сопротивления силам зла (вопреки утверждению сталиниста Платонова и т. п. совпатриотов, никто из западноевропейских фашистов, кроме нацистской Германии, не стремился к «ограблению славянских территорий»). Готовых к этому союзников было достаточно: православные монархии Сербии, Болгарии, Греции, Румынии вместе с лучшей частью славянских и других христианских народов (Испания, Португалия, Австрия, Венгрия, в такой коалиции могла избавиться от языческого крена и Италия). Это была бы единственно правильная стратегия: постараться собрать воедино остатки удерживающих сил Первого и Второго Рима вокруг восстановленного Третьего для христианской контрреволюции в Европе!
Но можно ли было ожидать этого от марксистского режима СССР, не понимавшего духовной сути этой войны и вообще смысла истории? Он не видел в европейских национализмах союзников, а лишь территории, которые следовало коммунизировать. И богоборческий марксизм, повторим, был духовно ближе антихристианской мiровой закулисе, чем европейские "антисемитские режимы", — без этого нельзя понять ни союз демократий со Сталиным, ни поведение русской эмиграции в годы войны.
Сталин тогда победил не только Германию, но и в очередной раз ‒ собственный народ. Наш народ защитил не только свою родную землю, но и власть своих первых оккупантов-карателей, понуждаемый к тому также и сталинской патриотической пропагандой, обманными уступками власти (временная реабилитация русского патриотизма и Церкви) и репрессиями (сталинский приказ № 270: "пленные — изменники Родины", которых было приказано «уничтожать всеми средствами», а семьи в тылу репрессировать) ‒ то есть наш народ был принужден к советскому героизму в тылу и на фронте (в т. ч. штрафбатами и заградотрядами), ибо иного выбора у него под советской властью не было (в отличие от эмигрантов). И после войны Сталин продолжил репресии, в т. ч. против "русского шовинизма" (было репресировано более 32 тысяч партийных руководителей только по "Ленинградскому делу").
И где же ныне плоды той "Великой победы на все времена", которую власти нынешнего Олигархата превратили в перманентное истерическое победобесие как единственную оставшуюся гордость нашего расчлененного, ограбленного и униженного народа? К сожалению, историософское понимание ВОВ отсутствует и у многих православных патриотов ‒ и это лакмусовая бумажка для определения масштаба их православности с оттенком Стокгольмского синдрома. Отсылаю к более подробному анализу православного отношения к этой войне [25].
Нынешние правители Олигархата РФ с их советско-западническим материалистическим мiровоззрением видят своим идеалом России компрадорскую Великую сырьевую колонию для Нового мiрового порядка со значительно уменьшенным населением. "Духовная власть" (РПЦ МП) понимает свою роль как жреческую, служащую этой цели, и церковные функционеры тоже надеются обрести в Новом мiровом порядке (т. е. царстве антихриста) свою жреческую нишу вместе с католиками и другими религиозными конфессиями, экуменически объединенными в единое "церковное тело" ‒ эту цель ставит себе Всемiрный совет Церквей, в котором МП активно участвует, в том числе финансовыми взносами (см.: Церковь в России и "Всемирный Совет Церквей").
Так что вопрос: «Значение национальной элиты для обеспечения устойчивого исторического движения нации: проблемы в России с воспитанием национальной элиты в прошлом и настоящем» ‒ приходится признать самым существенным для преодоления нынешнего цивилизационного поражения.
Сейчас такой настоящей «элиты» (от французского élire, «избирать» ‒ т. е. в значении «избранные», "лучший отбор", о необходимости которого для предотвращения хаоса после падения коммунизма писал И.А. Ильин в "Наших задачах") ‒ в РФ, к сожалению, нет. Есть огромное тягучее наследие советской «образованщины» (как ее назвал Солженицын) и отдельные попытки вырваться из нее не только в православную традицию (не всегда усваиваемую правильно, да и не во всем привлекательную в виде официального конформистско-жреческого православия), но и в самодеятельные концепции. Они могут быть во многом правильные (как у А.И. Солженицына [26], И.Р. Шафаревича, А.П. Федосеева, А.С. Панарина, даже атеиста А.А. Зиновьева, ‒ я имел возможность обсуждать почти со всеми из них эти вопросы лично и кое-что об этом упомянуто в моих публикациях), но все же без православных историософских координат их верные обличения Запада и прагматические рецепты русской идеологии не пригодны в качестве историософской "Русской идеи", ибо не учитывают смысла истории и того, на каком ее отрезке мы находимся.
Поэтому мне не кажется оправданным предложение уделить в круглых столах основное внимание современным мыслителям: «презентовать свои труды и своё мировоззрение; ссылки на мыслителей прошлого при данном подходе вторичны». Современные мыслители очень разного качества, в основном не слишком высокого, и разве можно изобрести что-то новое, действительно ценное и важное, без изучения не «вторичных», а первичных мыслителей прошлого? Это ведь основа любой научной работы: изучить всё, что в данной теме было сделано ранее, pro et contra.
Кстати, в трудах русской эмиграции содержится обширный и ценный анализ причин революции и вынесенного из этой катастрофы осознания места России в истории и русской национальной идеологии ‒ недавно, с четвертьвековым опозданием, наконец-то издан на бумаге второй том моей книги с обзором этого опыта [27].
В вопросе о цивилизационных различиях в человечестве позвольте также обратить внимание на книгу, вышедшую в конце прошлого года крохотным символическим тиражом: "Россия и народы в драме истории"[28].
М.В. Назаров
25 марта 2021 г.
Обсуждаемый документ: Концепция серии круглых столов «Современные мыслители о роковых событиях в истории России: оценка прошлого и настоящего, образ будущего»
ПС. Уже после написания данной рецензии на «Концепцию» я просмотрел видеозаписи двух первых круглых столов ‒ они разочаровывают отсутствием обещанного рассмотрения Русской национальной идеологии, а некоторые философы-ревизоры просто удручают повторением советских пропагандистских мифов типа "спасения России красными от белых февралистов и капиталистов", "оправданности коллективизации для индустриализации" и т. п. Очень далека такая философская «элита» РФ от осознания пути выхода из нашего векового кризиса, учитывая и государственную «возрождающую» ресоветизацию…
[1] Тайна России. Историософия ХХ века. М., 1999. https://rusidea.org/430000
[2] Вождю Третьего Рима. М., 2005. ‒ https://rusidea.org/410000
[3] Можно ли восстановить монархию в России? // Кто наследник Российского Престола? М., 2004. ‒ https://rusidea.org/420401
[4] Сова Минервы вылетает в сумерки… Опыт философской автобиографии. ‒ https://rusidea.org/250954502
[5] Русские и евреи в драме истории. М.‒СПб. 2020. https://rusidea.org/250958628
[6] Фашизм — возвращение к «ветхому» Риму. ‒ https://rusidea.org/6036
[7] Slezkine Yuri.The Jewish Century. Princeton University Press, 2004. ‒ В русском переводе со смягченным названием: Слезкин Ю. Эра Меркурия. М., 2005.
[8] О "периодической системе народов" в драме истории. ‒ https://rusidea.org/6035
[9] Евреи и Америка // Тайна России. ‒ https://rusidea.org/430137
[10] О значении России для судьбы всего мiра. Доклад на Мiровом форуме "Диалог цивилизаций" (Греция, остров Родос, 3–6 сентября 2003). ‒ https://rusidea.org/6009
[11] Славянство и Новый мiровой порядок. Доклад на конференции «Славяне — проблемы геокультуры» (Краков, Ягеллонский университет, 4.12.2015). ‒ https://rusidea.org/6040
[12] О восстановлении самосознания Третьего Рима. (Тезисы выступления на Круглом столе "Москва — Третий Рим: единство народа, духовной и светской власти на пути возрождения идеалов Святой Руси" в рамках "Юбилейных XV Международных Рождественских образовательных чтений", 1 февраля 2007 г.). ‒ https://rusidea.org/6037
[13] Совпатриот ‒ это всегда русофоб. ‒ https://rusidea.org/250942788
[14] О «слабости» и силе христианства. Неоязычество и еврейский вопрос. ‒ https://rusidea.org/430147
[15] Что значит быть русским. ‒ https://rusidea.org/17001
[16] "Россия для русских" — или Россия для нерусских?. ‒ https://rusidea.org/130137
[17] См.: Иеромонах Алексий (Айсин). Не всякая власть от Бога… ‒ https://rusidea.org/310004
[18] Миссия русской эмиграции. Т. II. Гл. 21. М., 2020. ‒ https://rusidea.org/431021
[19] "Ложь и правда рыночной экономики". ‒ https://rusidea.org/430150
[20] Реформация и «богоизбранность» капитализма // Тайна России. https://rusidea.org/430134
[21] I-5. Либеральная демократия, коммунизм, фашизм // Вождю Третьего Рима. https://rusidea.org/410105
[22] Философия денег и "конец истории". ‒ https://rusidea.org/33113
[23] Феномен коммунизма /// Вождю Третьего Рима. Гл. III. ‒ https://rusidea.org/410301
[24] Зюганов как доктор марксистского богословия. ‒ https://rusidea.org/250953893
[25] Пророчество прп. Аристоклия о войне и почему оно не исполнилось. ‒ https://rusidea.org/250951560
[26] Запад, коммунизм и русский вопрос. В связи с возвращением А.И. Солженицына ("Москва". 1995. № 6). ‒ https://rusidea.org/12005
[27] Миссия русской эмиграции. Т. II. М., 2020. https://rusidea.org/431000
[28] Россия и народы в драме истории. М., изд. «Традиция», 2020. ‒ https://rusidea.org/250962570
Вика небрежно натянула на себя куртку, по привычке намотала на шею шарф и вышла из квартиры. Даже это казалось теперь ненужным и излишним. Для чего? В свете принятого решения совершенно незачем. Разве только для того, чтобы ещё раз покурить на крыше, глядя в ночное небо. Сегодня необычно ясное. Усыпанное звёздами. Где-то между желтоватых огней ночного города внизу и голубоватых звёзд сверху, на несколько минут добавилось красноватое светящееся пятнышко Викиной сигареты. Но вот она погасла и, повинуясь щелчку озябших пальцев, по параболической траектории полетела в темноту. Вслед за ней всё в ту же холодную пустоту собиралась шагнуть и сама Вика, но кто-то окликнул её сзади.
— Я вам не помешаю, барышня?
Оглянувшись, девушка рассмотрела сгорбленную фигуру, устроившуюся на раскладном табурете, по типу тех, что используют обычно рыбаки. Но только вместо удочки перед незнакомым пожилым мужчиной на треноге стоял небольшой телескоп.
— Геминиды. Они на пике, — проговорил старик, словно поясняя своё появление на крыше. — Лучше, конечно, любоваться ими за городом. Но куда уж мне… А нынче такое чистое небо.
— Да ладно… Небось за девчонками в соседнем доме подглядываете, — язвительно предположила Вика, машинально закуривая вторую сигарету.
— В таком случае, мне следовало бы взять для этих целей бинокль, — ответил старик, явно улыбаясь. — Но в моём возрасте такие зрелища уже не особо интересны.
— А на звёзды пялиться интересно?
— Интересно. А вам разве нет?
— А чего там интересного? — искренне удивилась девушка. — Это же только в фантастике всякие звездолёты и инопланетяне. А если подумать, то там сверху только безжизненные камни и пустота.
— Да. Там много пустоты, — согласился старик. — Но ведь не только она. В космосе много удивительных объектов: галактики, нейтронные звёзды, чёрные дыры. А сколько того, что ещё не найдено, но может быть: кротовые норы, космические струны… Кто знает, какие ещё открытия нам предстоят!
— Это тоже — пустота… — обречённо махнула рукой Вика и снова взглянула вниз на город.
— Да неужели? Без исследований космоса мы не развили бы ни микрокомпьютеры, ни полупроводники, ни сотовую связь. Ваш айфончик оказался бы бесполезен.
— У меня андроид…
— Тем более! — продолжил пожилой собеседник, заметно оживившись. — Да ладно андроиды… Мы и сами созданы из этой самой пустоты. Мы лишь квантовые флуктуации вакуума. Эхо большого взрыва. Круги на воде. Но все элементы наших тел рождены на звёздах. И возможно, когда-нибудь, космос воскресит нас после смерти.
— Это после Апокалипсиса? Типа, бог сойдёт на Землю и всё такое? — нехотя уточнила Вика, бросая презрительный взгляд на старика. — Ко мне тут как-то подходили двое с книжками. Хотели поговорить про это…
— Я не верю в бога, но верю, что когда-нибудь он будет построен, — серьёзно ответил пожилой собеседник.
— В смысле? Как машина?
— Это не будет машина или существо. Скорее, всё сразу и ничего по отдельности. Я имею в виду человечество, как единый разумный организм, — старик окончательно отвлёкся от своего телескопа. — Апофеоз того, что академик Вернадский называл ноосферой.
— Дичь… Эзотерика какая-то.
— Строгая научность, никакой эзотерики, божественных сил и прочего подобного! — резко возразил мужчина. — В своём развитии человечество достигнет такого уровня, что возьмёт на себя классические божественные задачи: воскрешение мёртвых, создание новых существ и даже целых миров.
— Чёт не особо пока получается… — заметила Вика.
— Быть богом трудно, — улыбнулся старик. — Но ведь мы стараемся. 200 лет назад было бы чудом снова запустить остановившееся сердце или пересадить больному новый орган. Сейчас это уже никого не удивляет. А ведь прогресс всё ускоряется. Технологическая сингулярность… Слышали, наверное? На масштабе десятков тысяч лет уже ничего не кажется невозможным. Русский философ Фёдоров понял это ещё в начале прошлого века. Рассчитать траектории всех частиц, как мечтал ещё Лаплас. Фактически отмотать Вселенную вспять. Собрать рассеянные молекулы и атомы, чтобы вновь сложить их в тела отцов. И… Все воскреснут. И встретятся на звёздах.
— Фантастика…
— А вот Циолковский относился к этому вполне серьёзно. Как к инженерной задаче. Ведь, если все воскресят своих праотцев, то куда девать такую массу людей? Конечно же, расселить на другие планеты. Именно тогда он начал разрабатывать теоретические основы космонавтики и написал свою знаменитую формулу реактивного движения, которой мы пользуемся до сих пор.
— Ну, хорошо, — нехотя согласилась Вика. — А зачем?
— Что зачем?
— Ну, зачем людям будущего кого-то воскрешать?
— Нам. Всем. В том числе и нам с вами. Я не отделяю нас теперешних от людей будущего. Мы — человечество.
— Окей, окей… Зачем нам, человечеству, понадобится кого-то воскрешать? — повторила девушка свой вопрос.
— Ну, во-первых, просто потому, что мы можем, — старик сделал паузу и задумался. — Во-вторых, ради интереса, как делалось многое в человеческой истории: от залезания в детстве на крышу до подъёма на Эверест и высадки на Луну. А, в-третьих, из соображений личного эгоистического гуманизма.
— Как это?
— Все захотят воскресить своих близких. А те своих. И так далее.
— Не думаю, что на месте человека будущего, я бы захотела кого-то воскрешать. И уж точно вряд ли кто-то захочет воскрешать меня. Точно не моя алкоголическая маман и её стрёмные мужики… — Вика затянулась сигаретой и грустно посмотрела вдаль.
— В вас говорит обида. И только. Когда мы будем оперировать объектами в масштабах Вселенной, всё это будет несущественно. Останутся только воспоминания о чём-то хорошем, привязанности, понимание ценности любой человеческой жизни. Кем бы мы ни были: биологическими существами, машинами или виртуальными отпечатками сознания внутри компьютера — именно это будет делать нас людьми. Поэтому я уверен, когда-нибудь всех непременно извлекут из пустоты. Не за плохие или хорошие дела. Не за мысли или убеждения. Просто потому что они были кому-то дороги.
— А вы? Были кому-то нужны?
— Не знаю, — старик пожал плечами. — У меня никого нет. Можно сказать, что я — тупиковое звено эволюции. Но, кто знает? Вдруг повезёт. Поэтому и вам, барышня, я не советую торопиться шагнуть в пустоту. Надо стараться быть нужным уже сейчас.
— Уходите? А как же ваш телескоп? — спросила девушка, заметив, что её собеседник поднялся со своего места и направился к выходу на чердак.
— Да. Я устал… Надо прилечь. А вы можете посидеть, полюбопытствовать. Падающие «звёзды» сегодня прекрасны. Только завтра принесите его сюда примерно в то же время. Всё-таки вещь дорогая… мне.
— Не боитесь, что украду?
— Главное, не сломайте, — усмехнулся старик и шаркающей походкой удалился вниз по лестнице.
Какое-то время Вика ещё докуривала свою тускнеющую сигарету. А потом опустилась на тряпичную сиденку раскладного табурета, и прильнула глазом к окуляру телескопа. Метеоры падали достаточно часто так, что Вика могла бы успеть загадать за эту ночь все свои желания, если бы верила в эту глупую примету. Впрочем, одно уже сбылось. Посидеть на крыше и попялиться на звёзды в компании чудного деда было всяко лучше, чем терпеть бессвязные пьяные разговоры дома.
Девушка твёрдо решила, что завтра нужно непременно снова прийти на крышу хотя бы для того, чтобы вернуть старику его телескоп, а может и услышать ещё что-нибудь интересное.
К её удивлению на следующий вечер старика на крыше не оказалось. И на следующий — тоже. И потом. Вика приходила в назначенное место целую неделю: ожидала по 2–3 часа, ради развлечения смотрела на звёздное небо, но так больше и не встретилась со своим странным собеседником.
Тогда она не могла знать, что через 10 минут после их разговора старик спустился по лестнице в свою однокомнатную квартирку в соседнем подъезде. Снял пальто и шапку. Скинув старые, но комфортные ботинки, прилёг на диван и тихонько закрыл глаза. В груди что-то сильно щемило, как уже бывало не раз. Он почти привык к этому ощущению. Получасом позже его сердце остановилось. Ещё 18 часов тело охлаждалось по экспоненциальному закону. Спустя 12 дней соседи, раздражённые неприятным запахом, вызвали соответствующие службы. За 2036 часов его температура окончательно сравнялась с окружающей средой, а через 3716 лет под действием условий всё той же среды его частицы окончательно с ней смешались.
Прошло ещё 25 тысяч лет. Старик вновь открыл глаза, словно закрыл их секунду назад, и увидел знакомое лицо. Виктория улыбалась.
— Счастлив вновь обратиться к благодарным читателям «Паруса» и собеседникам «Софии культуры». Спасибо, Геннадий Владимирович, за поздравления.
Книга зажила своей жизнью, и уже от характера содержания текста будет зависеть насыщенность дальнейшей её судьбы. А я, в свою очередь, постарался не утяжелять её судьбу неподъемной ценой. По указанной Вами ссылке книжка продается без наценок, по минимальной стоимости. Я бы и бесплатно её раздавал. Но у нас ведь как повелось… «бесплатный сыр, — говорят, — только в мышеловках». Поэтому, когда есть хотя бы очень скромная стоимость, сразу срабатывает механизм распространения — перекупщики добавляют свои накрутки, бывает даже до 200 % и более, пользуясь собственной клиентской базой, ориентированной на конкретные раскрученные интернет-магазины. Бесплатная книжка потому и не может быть в наше время популярной — нет повода для наживы и экономические рычаги не срабатывают. В наше время много хорошей литературы остается не востребованной потому, что она бесплатна. Вот парадокс!
Книгу-портрет Апресова я пытался бесплатно выпустить. Вроде бы есть заинтересованные консерватории, где он учился, работал. Родственники выдающегося музыканта, опять же, остались. Должны вроде где-то быть меценаты, благодетели исторической памяти и достижений в искусстве.
А нет… Не пошло… Видимо и её тоже нужно продавать…
— Не переживайте. Ещё есть время. Спрашивайте — побеседуем.
— Ну, нет… Здесь я с Вами не соглашусь.
Похвала может испортить, погубить, притупить стремление к совершенству, к самому высшему идеалу, к прекрасному.
А вот критика — оказывает порой то самое воздействие — мотивацию, которой не хватало ученику для преодоления собственной ограниченности.
— Да, безусловно… У него удивительно так получалось, что вроде бы он и не ругал вовсе… Но начать нужно издалека… с Моцарта…
Дело было так…
Ну или почти так.
Получилось, что Моцарта, обучаясь в классе «специального фортепиано» у Владимира Григорьевича, я не играл. Но, кроме спецкласса у нас, начиная со второго курса, был еще класс «камерного ансамбля». Им руководил весьма толковый заведующий, которому удалось поставить изучение предмета на должную высоту. Он пользовался авторитетом в вузе, поэтому не слишком церемонился с нами — переводил от одного педагога к другому, не учитывая наши желания, а руководствуясь, вероятно, только соображениями академической целесообразности, сам утверждал, скорее, назначал программу наших выступлений.
Камерный ансамбль не пользовался по ряду причин серьезным вниманием студентов. В ансамбле принято играть по нотам. Учить наизусть не надо, что расслабляет, и получалось как-то само собою, что учить не надо совсем. Ноты есть — что-нибудь сыграем, будем читать ноты «с листа», ведь не дети. Мысль в принципе правильная, которая у меня вылилась даже в некую методу, которая скрывалась от преподавателей — чтобы их не огорчать. По методе полагалось проигрывать текст сонаты сначала до конца раз в день в удобном темпе — в котором «все получается». Темп постепенно, изо дня в день, увеличивался, — правда, медленно-медленно (впрочем, скорость постижения текста зависит от ряда причин, в том числе и от способностей исполнителя), — детали уточнялись, и исполнение произведения к зачету-экзамену выглядело вполне приличным. Все было бы хорошо, если бы не было еженедельных занятий с педагогом. Пропускать нельзя: пожалуются — начнутся неприятности по административной части. Но посещать занятия было мучением. Ибо на первых уроках произведение игралось «с соответствующими беглому просмотру неточностями». Педагогам не терпелось делать замечания, которые, по названным причинам, носили ученический, совсем уж школьный характер. Это не нравилось ни педагогу, ни мне. Я, как и многие мои товарищи, пытался пропускать занятия «по уважительной причине», но педагоги жаловались преподавателям по специальности, не без основания полагая, что те окажут необходимое воспитательное воздействие. Полюбовно решить вопрос не удавалось, ибо учебным процессом руководил деспотичный и скорый на расправу заведующий кафедрой «камерного ансамбля» А его побаивались и педагоги, и студенты.
Конечно, существуя в обрисованных выше условиях, разумно было поменять стратегию: вначале, первую недельку, как следует поучить текст заданного произведения, а уж потом спокойно выигрываться в ансамбль, превращая уроки в «музицирование», репетицию, — т. е. в полноценную художественную практику. Но не получалось, ибо, по общему правилу, первый урок по специальности совпадал с первым уроком по камерному ансамблю. И там, и там задавали новые произведения, которые срочно нужно было выучить. Причем на первом уроке по специальности (точнее — на втором) нужно было играть наизусть. Поэтому все силы и время тратились на подготовку сольных пьес. И приходилось жертвовать другими — «камерными». О таких мелочах составители учебных планов не думают. Может быть, и правильно. В жизни все равно как-то все налаживается. Не без проблем, конечно, но ничего серьезно-трагического не происходит — по крайней мере, я такого не наблюдал.
Впервые неприятность подобного рода со мною произошла на четвертом курсе. Мне назначили играть скрипичную сонату Моцарта.
По правде говоря, я расслабился и совсем запустил ансамбль, даже методу свою не применил. Нужно было срочно выучить «Картинки с выставки», а их много: 50 станиц, да еще и «виртуозных» (ах эта родоначальница нашего феминизма — «Баба-яга», я так с нею намучился, что до сих пор к женской эмансипации отношусь с предубеждением). По сравнению с данной проблемой текст сонаты Моцарта не выглядел трудноразрешимой задачей, поэтому сильно не волновался — уже не раз «мы это проходили».
Но у меня по камерному ансамблю сменился педагог. Молодая, почти моя ровесница, только что закончившая аспирантуру-стажировку девушка «Анечка», как ее звали студенты «почти в глаза», конечно, переживала, и в преддверье предстоящего экзамена пожаловалась Владимиру Григорьевичу. Не знаю, что она ему наговорила о моей игре, но он принял меры.
Иду по коридору третьего этажа. Профессор выходит из своего класса и уже собирается его закрыть. Видит меня, останавливается:
— Зайди.
Зашли.
Владимир Григорьевич подошел к «своему» роялю, открыл его привычным быстрым движением, готовясь что-то играть.
— У тебя проблемы с сонатой Моцарта, как я слышал. Ноты с собой?
Я достал сборник скрипичных сонат Моцарта, открыл «Вторую», поставил ноты на пюпитр инструмента. Попытался было оправдаться:
— Интерпретационных проблем с Моцартом нет, просто некогда поучить. Педагог волнуется из-за экзамена. Позанимаюсь, и «все образуется».
Владимир Григорьевич, сняв очки, сощурившись, близоруко посмотрел в нотный текст сонаты. Улыбнулся, наверное, двусмысленной в данных обстоятельствах цитате из «Анны Карениной»:
— И тем не менее. Мы не проходили с тобой Моцарта. Нужно кое-что тебе рассказать.
Профессор достал сигарету, стал ее разминать и не без заметного удовольствия принялся объяснять:
— Ты понимаешь, Моцарт был, прежде всего, оперным композитором. Его время — пик популярности оперной музыки. Знаменитыми становились именно создатели оперы. А он стремился быть знаменитым. Так воспитали. Да и осознавал несомненную свою гениальность.
Владимир Григорьевич закурил сигарету, посмотрел на меня, надеясь встретить удивление, вопросы. Но я, провоцируя его дальнейший рассказ, старался не показать интереса — слушал, принимал к сведению.
— Сейчас мы больше ценим его симфонии, изумительной красоты квартеты, камерную музыку. Но в то время публика о композиторе судила по операм. Но дело не только в публике. У Моцарта психология оперного композитора. В его душе рождались вокальные мелодии, даже когда он укладывает их в структуры сонатного аллегро. У него в сонатах драматургические контрасты напоминают «оперные страсти». Главное — мелодия. Фактура его фортепианных произведений прозрачна, нот «мало», поэтому каждый выразительный элемент должен стать «важным событием».
Он поиграл несколько мелодий из сонаты, ноты которой стояли на пюпитре. Действительно, как я заметил, у него получалось вполне по-оперному.
— Попытайся так его слышать, играть. Не делай из моцартовских сонат произведения Бетховена. Вот он-то был, прежде всего, — симфонист!
Мне данное объяснение музыки Моцарта показалось интересным, хотя и не бесспорным. Не стал возражать, а просто поблагодарил. Как выяснилось — правильно сделал. И не то, чтобы стал, разучивая Моцарта, воображать оперные сюжеты — просто запомнил и повнимательнее стал относиться к мелочам, добавив выразительности в каждый элемент моцартовской звуковой ткани.
Владимир Григорьевич, видя мое притворное равнодушие, «понимающе» улыбнулся:
— Иди, учи, занимайся.
Весьма довольный, прежде всего тем, что для меня все благополучно закончилось, попытался побыстрее покинуть класс, но профессор меня остановил:
— Садись, еще послушай. Я никогда не вел класс ансамбля, но играл много. Обрати внимание — иногда музыка выстраивается таким образом, что твой партнер становится солистом. Нужно соблюдать баланс звучания, подобно тому, как у нас на фортепиано оформляется отношение мелодии и аккомпанемента. Но за счет тембра мелодия скрипки хорошо будет слышна — и это нужно учитывать. И еще — в ансамблях нужно играть не так субъективно, как ты привык. Вот теперь можешь уходить!
Через пару месяцев он поручил мне аккомпанировать его ученице — играть партию оркестра «Ля мажорного» концерта Моцарта. Каких-либо замечаний по поводу моей игры он не делал, занимался с солисткой. Я просто играл свою партию и уходил.
На открытый экзамен пришла послушать концерт Тамара Ханафиевна. После нашего выступления она вышла из зала — сначала дипломатично поздравила солистку, потом отвела меня в сторону и попросила поиграть с нею вторую часть концерта. Мы поднялись в 313 аудиторию (Владимир Григорьевич остался на экзамене, и класс был свободен). Она расположилась там, где всегда сидел профессор. Начала играть концерт.
Слушал ее впервые. У нее были большие мягкие руки, замечательно красиво контактирующие с клавиатурой. Первую тему концерта — «печальную чакону» — она медленно «пропела» меццо-сопрановым голосом оперной певицы, и очень тонко на диминуэндо завершила, «растворив в тишине» звучание последней ноты. Пришло время оркестра. Вступил, заиграл, казалось — как обычно, но про себя заметил, что получается, помимо моей воли, чуть объективнее!
Сыграли.
Тамара Ханафиевна горячо поблагодарила, наговорила «кучу комплиментов»: «Я никогда не слышала такого замечательного исполнения партии оркестра», — и проч.
Потом мне пришлось неоднократно его аккомпанировать, правда — с разной степенью объективности.
Когда появилась возможность послушать знаменитую запись концерта, которую Юдина «сделала для товарища Сталина», я вспомнил игру Тамары Ханафиевны, и подумалось — а ведь она больше ученица Юдиной, чем Владимир Григорьевич! (а партию оркестра я играл действительно лучше, чем аккомпанирующий Юдиной Аносов). Кстати, гипотеза впоследствии подтвердилась: Тамара Ханафиевна ставила Марию Вениаминовну исключительно высоко, выше всех наших пианистов.
— Вот именно!
Сам факт того, что наставнику пришлось мотивировать ученика заниматься — удивительно продуктивная форма критики. Конечно, она не на всех одинаково действует. Лентяи, привыкшие, что им постоянно о том твердят, не восприимчивы к такой мотивации. Да им она, по-видимому, и не нужна вовсе. Это в советское время тянули даже самых отстающих «в светлое будущее», а те упирались, находя уйму причин для сопротивления. Сейчас же время жестоко вывернулось наизнанку: осталась единственная форма мотивации — нажива, — наверно, самая лучшая для бесталанных лентяев.
Валерий в детстве не справлялся с буквой «Р». И в ответ на вопрос «как тебя зовут?» об имени своем говорил что-то невнятное, заставляющее гадать об истинном смысле сказанного. Угадать не удавалось. Он мотал головой и повторял имя еще и еще раз. Но это не помогало. В конце концов, было найдено решение: его стали звать Лешей. Не Лёшей, а именно Лешей, Лешенькой. Все были довольны: и родители, и родственники, и знакомые, и он сам. И, действительно, это уникальное имя ему подходило и, казалось, приросло навсегда.
Леша рос в семье военнослужащего-ракетчика. Служба его протекала в разных частях страны — в основном на закрытых военных полигонах.
Семья в полном составе странствовала по гарнизонам вместе с отцом, переезжая с места на место. Маму это расстраивало. Она окончила университет, хотела работать хотя бы в школе, но на полигонах школ не было. Иногда ей удавалось устроиться в вечернюю школу для взрослых в ближайший от закрытой военной части населенный пункт, где учились, в частности, солдаты и офицеры-фронтовики, попавшие на войну, закончившие офицерские курсы, но так и не получившие в свое время среднего образования. Добираться до работы было трудно, но мама продолжала трудиться, дабы «не превращаться в домохозяйку окончательно».
Многие офицеры, сослуживцы отца, оставляли семьи в городах, где была нормальная жизнь, хорошие бытовые условия, квартира, которую нужно было сдавать государству, в случае переезда семьи в военную часть. Но Лешин отец был непреклонен. Он считал, что у сына не должно быть «женского воспитания», поэтому и возил семью с собой. Правда папа все время был на службе, и «мужское воспитание» сводилось к тому, что он иногда серьезно разговаривал с сыном — «как с взрослым», давал ему задания, подчеркивая, что он мужчина и должен «отвечать за свои поступки». В основном «мужским воспитанием» занималась мама, которая была по-учительски строга, не допускала жалоб и хныканья. Когда Леша позволял себе «девичьи слабости», то слышал неожиданно строгий материнский окрик: «Возьми себя в руки!» — и он «брал».
Жили они, как правило, в бараке с общей кухней на много «семей», занимая одну или две комнаты.
Леша рос в окружении взрослых, детей видел лишь в каникулярное время, когда к офицерам ненадолго приезжали дети, которые были чаще всего постарше его. Культурное влияние вне семьи почти отсутствовало, поэтому мама занималась с сыном английским языком, отец же взял на себя художественное воспитание. Сам он до войны, когда «все советские пионеры мечтали стать скрипачами», учился играть на скрипке, но сыну подарил пианино «Аккорд», которое с приключениями через неделю после Лешиного дня рождения добралось-таки из Калуги до адресата в Казахстан, где в то время они проживали. Еще раньше он раздобыл «самоучитель игры на фортепиано» и стал изучать его вдвоем с пятилетним сыном по прибытию пианино на место службы.
Шло время, и Леша достиг возраста, когда нужно было серьезно подумать о школе. Отец подал рапорт. Начальство пошло навстречу, приняв во внимание «фронт» и многолетнее странствие семьи по полигонам. Отцу удалось перевестись в более-менее цивилизованное место, правда, на сей раз без повышения по службе, оставаясь майором.
Место было по-своему замечательным — Прибалтика. Здесь, на границе Эстонии и Латвии, находился небольшой город, в котором проживало около пятнадцати тысяч жителей. Он был разделен на две части: большая, с железнодорожным вокзалом, располагалась на эстонской стороне и называлась «Валга». Здесь семья обосновалась, получив две комнаты в бараке в «военном городке», — небольшой территории, огороженной невысоким деревянным забором. Вход на территорию был свободным, но посторонние особенно и не заходили. Да и зачем?
Другая часть города входила в состав Латвии и носила иное название — «Валка». Валка была совсем маленькой, но интересной в историко-культурном плане. В девятнадцатом веке один из образованных латышей стал устраивать здесь летние курсы по родному языку для учителей. До него, как говорили, латышская культура выражала себя лишь как фольклор. Поэтому латыши считали, что именно в Валке их народность получила развитие в европейском ключе. Память о заслугах города перед национальной культурой республиканские власти сохраняли: в маленькой Валке было несколько музеев, концертный зал, где устраивали выступления знаменитых артистов. Сюда приезжали не только музыканты из Риги, но и гастролеры из Москвы и Ленинграда. Зал был всегда заполнен заинтересованной публикой.
По приезде на новое место в августе месяце стали думать о школе для сына и работе для мамы. Леше было шесть лет, семь исполнялось только в ноябре. Он так и не научился говорить «Р». Родители побаивались, что в школе над ним будут смеяться, тем более опыта общения со сверстниками у него не было. Решили не торопиться с поступлением в общеобразовательную школу, а пока определить сына в подготовительный класс «музыкалки», с расчетом, что на следующий год он будет ходить «в первый класс и туда, и туда». Отец, несмотря на служебную загруженность, занялся устройством сына. Выяснилось, что в двух городах существуют две «музыкалки». Но в Валге, по месту жительства, Лешу не приняли. Говорили, что нужно знать эстонский язык. Директриса после публичного прослушивания кандидата и проведенного совещания-педсовета подошла к отцу и, не смущаясь его военной формы, стала на «ломанном русском» строгим голосом объяснять:
— Ваша ребенок способна к музыке. Но он не знает эстикил[14], эстонского языка-а. Учите ее пока дома. А выучите эсти — приводите.
Леше было смешно — «директор и так плохо говорит», но заметив погрустневшее лицо отца, он промолчал. Папа, дабы подбодрить сына, купил конфет, велел не расстраиваться, пообещав что-нибудь придумать. Вечером всей семьей пили чай с конфетами. Мама, заметив, что сын «не слишком расстроился» неудаче, спросила Лешу, а хочет ли он заниматься музыкой? Леша, разглядывая фантики эстонских конфет, ответил «хочу», чем обрадовал папу.
Сначала, хотели найти частного учителя, но что-то не получилось. Тогда решили попытаться устроить сына в Латвии. Были причины сомневаться, ибо Валкская школа располагалась далековато от дома — нужно было ездить на автобусе.
Впрочем, как выяснилось, пешком, по прямой дороге через старый город выходило не так уж и далеко. Кроме того, «музыкалка» была в двух шагах от русской общеобразовательной школы, куда устроилась работать мама. Узнавшие о проблеме соседи по бараку, уже «хлебнувшие горя с националами», предупреждали, что поступить в «музыкалку» там будет трудно, что латыши тоже потребуют знание языка, что не стоит еще раз травмировать психику ребенка, что учебный год уже начался…
Но отец проявил твердость: взял увольнительную и повел сына на прослушивание в Валку.
На сей раз получилось. Лешу слушала завуч школы в присутствии папы. Она удивилась «уровню подготовки мальчика» и заявила, что в подготовительном классе ему делать нечего, можно сразу определять в первый. Так и поступили. Домой они вернулись победителями — с купленной в качестве подарка удочкой, с тортом, шампанским и цветами для мамы, которой и предстояло возить сына «на музыку».
Школа была строгой. От Леши потребовали каждодневных самостоятельных занятий: играть пьески на пианино, заниматься теорией музыки и сольфеджио, т. е. — пением по нотам. Отец поначалу продолжил вместе с ним «учить музыку», но потом понял, что особой нужды в этом нет — «сам справляется», и ограничил свое участие в занятиях лишь «заинтересованной поддержкой». Учеба шла столь успешно, что удивленные Лешиному прилежанию соседи стали даже поговаривать: «Зря вы не определили его и в общеобразовательную школу — точно бы справился!».
Лучшим другом отца был его подчиненный Аркадий. У Аркадия была семья: мама Софья Исаевна, жена Эдя и сын Коля. Они не поехали в Валгу, а остались жить в его московской квартире. В отличие от Лешиного отца, который в присутствии сына был строг и не позволял себе беспечной раскованности, «Аркаша-друг» был весельчаком. А что не веселиться? — война закончилась, семья далеко, начальник — друг.
Дядя Аркаша был евреем, но только «на худшую свою половину», как он говорил. Среди военных национальному вопросу значения не придавали, но его семья упорно сохраняла некоторые черты еврейской культуры — «женщины чудили», как считал Аркаша-друг. Он любил веселить друзей рассказами об отношениях свекрови, невестки и сына, который с иудейским упрямством противостоял обоим женщинам и даже, обозначая серьезность намерений, посещал секцию бокса. Время от времени он ездил в Москву, иногда на праздники, но чаще — в командировку. Отец, учитывая его семейное положение, старался отправлять к московскому начальству своего заместителя. Дядя Аркаша шутил, что с учетом еврейских предрассудков родни, ему нужно появиться у жены в пятницу вечером, «а в другие дни ему в Москве делать нечего». Над его шутками смеялись все, даже Леша, который не понимал, о чем идет речь.
Иногда по праздникам к Аркадию приезжала семья. И тогда мама устраивала застолье — у нее получалось вкусно и весело.
В первые майские дни в семье отмечали два праздника: Первое мая — День солидарности трудящихся, второе — день рождения папы, которое совпало с годовщиной взятия Берлина. Папа участвовал в этом событии и чудом остался жив. С этих пор, он отмечал второго мая и день своего рождения, и день чудесного спасения, и день взятия Берлина, после которого ему пришлось еще отправляться на юг и в составе войск маршала Конева освобождать Прагу. Эту историю обязательно рассказывали за праздничным столом. Леша ее слышал неоднократно, но ему было приятно, когда взрослые умолкали, и чуть выпивший веселый отец начинал увлеченно повествовать о том, как форсировали Шпрею, как отмечали день рождения в Берлине, когда уже всё закончилось, как он чуть не погиб, как чудесным образом спасся, как потом первый раз сел за руль автомобиля и вел его по горным дорогам в Чехословакию.
В этот год Первомай совпал с понедельником, и праздник растянулся на целых три дня. Дядя Аркаша, не желая расставаться с другом в его любимый праздник, вызвал жену и сына в Валгу. С утра мама и жена Аркадия, тетя Эдя, занялись приготовлением праздничного стола — «доводили до ума» салаты и торт «Наполеон», жарили мясо. Мужчинам было велено вести детей на демонстрацию, куда они отправились не без удовольствия, освобожденные от домашних забот, предвкушая предстоящее пиршество — мама обещала пожарить индейку.
…Праздничные мероприятия в городе проходили своеобразно: один праздник в Эстонии, другой — в Латвии. Так повелось, что Первомай был эстонским, а вот 7 ноября — празднование Великой Октябрьской Социалистической революции — латвийским.
Улицы в городе были узкими, явно не подходили для торжественных шествий, да и праздничную трибуну ставить было негде. Решение было найдено. Для этих событий использовались стадионы: в Валге и Валке поочередно. Официальные лица и зрители располагались на трибуне, а вот праздничная процессия двигалась по беговым дорожкам перед трибунами, радостно отзываясь на приветствия криком «ура».
Поскольку вход на стадион был не приспособлен для движения колонны, демонстрантов загодя готовили: они частично располагались на противоположной официальным лицам трибуне стадиона, частично — на футбольном поле. После прохождения перед «главной трибуной», колонна возвращались на освободившееся место. А потом, в момент завершения праздника, «Ура!» кричал уже весь стадион. Получалось громко и радостно.
Несмотря на то, что демонстрантов было не так уж много, — откуда их взять в маленьком городе, — мероприятие продолжалось долго, ибо все происходило в «трех вариантах». Праздник начинался торжественными речами-приветствиями на трех языках сначала — на языке гостей города, потом, то же самое произносилось на языке хозяев, а уж потом — на великом и могучем русском. Та же последовательность соблюдалась и при исполнении гимнов. Все присутствующие три раза вставали. По-праздничному нарядно одетые пионеры три раза вскидывали руку в салюте. Три знамени разворачивались над участниками праздничного события на осветительных башнях стадиона.
Так было всегда, но Первомай 1961 год был радостен по-особенному. Только что Юрий Гагарин совершил свой полет в Космос, и страна жила переживаниями этого события — наглядная агитация засветилась улыбкой Гагарина. Его имя было у всех на устах. Гагарина показывали в кинохрониках. «Гагарин» стал названием улиц.
Обычно улицы получили его имя в новых городских районах — хрущевских «Черемушках». В маленькой Валке-Валге масштабное строительство не велось, но после «разоблачения культа личности» одна из улиц, сбросив имя разоблаченного «вождя народов», стала «Гагаринской».
На пике популярности Гагарин даже сравнялся с Лениным.
Дети, ошарашенные информацией о «триумфе советской науки и техники», серьезно ставили и пытались решить вопрос о том «кто главнее»: Ленин или Гагарин. Вопрос для Лешиных друзей был не праздным, поскольку большинство из них жили именно на улицах, носящих имя этих знаменитых людей. Небольшая группа «не живущих» не воспользовалась своим «естественным правом» стать судьей в яростных спорах, а обиженно держалась консервативной позиции, настаивая на величии тов. Сталина в связи с его вкладом в Победу над немцами.
Леша в спорах активно не участвовал, лишь прислушиваясь к доводам сторон. Он жил на улице Ленина, но симпатизировал и Гагарину тоже. Как-то раз поинтересовался по данному вопросу у папы. Тот объяснил, что сравнивать этих людей нельзя, потому что Ленин — умница, а Гагарин — герой. Вооруженный примиряющим аргументом отца, Леша рискнул высказать его от своего имени товарищам, но был высмеян одним из ленинцев:
— Какой там герой? Мой дед говорит, что за бутылку водки и сам бы слетал запросто!
Леша спорить не стал, но к Гагарину отношения не поменял, своего героя не предал.
Спор не утихал до майских праздников, получив дополнительный импульс в связи с подготовкой к их проведению.
…Праздник шел по обычному сценарию. Отцы заняли места на гостевой трибуне, оживленно продолжая свои «взрослые разговоры». Леша с Колей стояли рядом, размахивая флажками, и пытались догадаться, что означают слова, написанные на транспарантах на эстонском и латышском языках. Им особенно понравилось слово «вабадуся»[15]. Демонстранты несли портреты вождей, как в индивидуальном варианте, так и в совместном, «тройственном» — Маркса, Энгельса, Ленина. Иногда среди транспарантов мелькала счастливая физиономия «верного ленинца» Никиты Хрущева. Портрет космонавта-героя, находясь в одном ряду с вождями, привлекал всеобщее внимание обаянием скромной улыбки человека, вернувшегося к нам на Землю с космических высот.
Но, как скоро выяснилось, портрет лишь предварял триумфальное появление самого Юрия Гагарина. Над завершающей шествие колонной неожиданно «воспарил» макет космической ракеты «Восток», а в ней, сидел народный любимец-космонавт. Макет демонстранты несли на руках. Гагарина и ракету осыпали цветами. Когда «гагаринская колонна» подошла к трибуне, где располагались официальные лица, космонавт покинул корабль и, окруженный почитателями, легко перешагивая через ступеньку, устремился вверх по лестнице навстречу начальству. А начальники, в свою очередь, с букетами красных гвоздик дружненько стали спускаться вниз — обниматься с «героем Космоса».
Леша зачаровано смотрел на происходящее. С одной стороны, он не мог поверить, что улыбающийся человек тот самый Гагарин, а с другой — очень хотел в это верить. Осведомленный третьеклассник Коля пояснил: «актер, актер!», — но тут же стал вместе со всеми радостно орать: «Ура! Гагарин!». И эти слова впервые объединили «все языки» и были кульминацией народного праздника.
…Гагарин вместе с ликующей толпой покинул стадион. Этим все и закончилось, как-то быстро свернулось. Поле стадиона опустело. Люди с трибун потянулись к выходу. Офицеры-отцы, все еще обсуждая «служебные дела», встали и вместе с сыновьями, не торопясь и сохраняя веселость, пошли к выходу. Коля продолжал восторженно рассказывать Леше о только что происшедшем событии: «а ты видел, как он спрыгнул?», «а законно он по лестнице бежал!». Но тот не включался в разговор — он мечтательно плелся рядом со старшим товарищем, ошеломленный встречей с Гагариным, искренним народным ликованием и еще чем-то таким, что и радовало, и беспокоило, и требовало действия — поступка.
Вскоре они вышли на улицу Ленина. До дома близко, но возвращаться было рано — мужчинам велели прийти в час, а на часах — только начало первого. Коля увидел дверь с надписью по-эстонски «Tüürose»[16] и рекламой-картинкой, где охотник, судя по виду эстонец, целит из ружья в стаю уток:
— Это тир! Можно мы стрельнем по разочку? — Коля уверенно обратился к офицерам, понимая обоснованность своей просьбы — праздник.
Те, памятуя о том, что детям нужно уделять внимание (мужское воспитание!), не стали возражать.
Зашли. Действительно, оказалось, что в тир.
Было много людей. Взрослые мужчины-эстонцы отдыхали по случаю праздника. Появление двух офицеров с детьми они встретили равнодушно, как бы и не заметив. Подвыпившие «эстонские стрелки» курили, вели неспешные беседы, иногда постреливали. Стреляли хорошо, попадали часто. Казалось, все ружья были заняты, но «тирщик», увидев новых клиентов, достал еще две «воздушки».
Уже неоднократно стрелявший Коля, показал Леше, как заряжают ружье, и установил его на подставку — «для начинающих». Сам же, проделав те же манипуляции со своим оружием, оперся по-взрослому на локти и, прищурившись, стал готовить выстрел.
Леша восторженно рассматривал тир, в котором был первый раз в жизни. Тир произвел на него чарующее впечатление. Тут были всякие зверушки, которые, в случае удачного выстрела, принимались скакать или переворачивались вниз головой, а пестро раскрашенные пропеллеры, вдруг начинали вертеться, разгоняя густой табачный дым. Но все это волшебство меркло перед главным аттракционом. Ракета с космонавтом, оседлавшим ее по-кавалерийски, после удачного выстрела взлетала из правого нижнего угла стены с мишенями и, неспешно пролетая мимо всех этих зверушек, достигала Луны, расположенной в левом верхнем углу. А желтая глазастая Луна, ожидая прилета космонавта, улыбалась во весь рот.
Когда ружье оказалось в Лешиных руках, он понял, что больше всего на свете хочет, чтобы его выстрел увенчался триумфальным полетом ракеты на Луну. Но куда нужно стрелять? Спрашивать было почему-то неудобно — Леша стеснялся эстонской компании, строгого тирщика, Колю, рядом с которым он чувствовал себя «малолеткой»…«Включив логику», он сообразил: чтобы ракета полетела на Луну, нужно стрельнуть именно в нее. Куда стрелять, чтобы она вернулась на Землю, он подумать не успел, так как Коля уже сделал выстрел, промазал и с нетерпением смотрел на товарища.
Чуть задрав вверх ствол ружья, Леша со всей силы нажал на курок. Глухо хлопнул выстрел…В Луну он не попал, но точнёхонько всадил пульку в струну, на которой держалась Луна и, как выяснилось, вся конструкция. Струна, лопнув, издала противный звук. Конструкция рухнула на пол, по пути сбивая другие мишени — и все запрыгало, завертелось…
Через несколько секунд буйство мишеней успокоилось. В наступившей тишине Леша испуганно осматривал содеянное. Он ожидал совсем другого, мечтал поучаствовать в освоении Космоса, помочь советской космонавтике…
Вдруг тир содрогнулся еще раз — от гомерического хохота, который переходил в «захлебывающееся ржание». Смеялись все, но больше всех стоящие за спинами стрелков папа и дядя Аркаша. Лишь тирщик, окаменев, продолжал изумленно глядеть на малолетнего стрелка, который стоял перед ним, испуганно прижав приклад воздушки к груди.
Наконец, смех стал затихать, смеющиеся вытирали слезы, обмениваясь репликами по поводу случившегося.
Дядя Аркаша с притворной строгостью стал отчитывать Николая:
— Ты видишь, как стрелять нужно! Учись у Лешеньки. Снайпер! Сразу видно — не в пятницу деланный!
Лицо дяди Аркаши сияло. Коля, смущенно улыбаясь на шутку отца, пытался оправдаться:
— Я в белочку хотел, но пулька чуть выше прошла.
После этих слов засмеялся даже тирщик. Он, поругиваясь на эстонском языке, стал ликвидировать последствия замечательного выстрела. Все было поправимо, только «полет на Луну» был безнадежно испорчен: и Луна, и ракета с седоком разлетелись вдребезги от удара об пол.
Офицеры, забрав детей, покинули место Лешиного триумфа.
Всю дорогу они еще и еще раз в лицах рассказывали друг другу случившуюся историю, и пришли домой в отличном настроении. Стол был накрыт. Принаряженные жены наносили последние штрихи. Лишь обозначив восторг по этому поводу, папа и дядя Аркаша, что называется с порога, перебивая друг друга, начали рассказ о происшествии. Мама, чуть обиженно прервала повествование, предложив выпить за Первомай. Офицеры быстро выпили, не прерывая рассказ, ибо дошли до самого интересного места. Показав в лицах реакцию эстонцев, под общий хохот, они выпили, еще раз — «за выстрел!».
Отрепетированная и рассказанная с новыми подробностями история понравилась всем и сделала Лешу героем стола. Лишь один раз, когда мама подала запеченную в духовке индейку, вспомнили, что нужно поднять бокал «за хозяйку этого дома». А потом на запах жареной птицы стали приходить соседи. И рассказ о выстреле возобновился. Папа смеялся больше всех, задыхаясь, кашляя, — но было видно, что счастлив. К окончанию застолья политические события полностью ушли в тень. Пили только за «русского снайпера», «за грозу тирщиков». Один из гостей предложил выпить за «Ворошиловского стрелка». Но дядя Аркаша обиженно заупрямился: «Ты с кем Лешу рядом ставишь — с этим косоруким сморчком! Да он «гроза Америки»! — дядя вскочил, подыскивая нужные слова посмотрел на календарь с портретом Гагарина и нашел: «Он … надежда всего прогрессивного человечества. Вот за это я выпью!» — И выпил — стоя.
Праздники закончились. Предстояло завершить учебный год и сдать переводной экзамен в музыкальной школе. Леша хорошо подготовился и сыграл на «отлично». Потом был отчетный концерт, и он впервые играл на рояле: с эстрады, в заполненном публикой концертном зале. Был успех — хлопали, потом хвалили. В зале сидели мама, папа, дядя Аркаша. По случаю первого выступления сына мама накрыла стол. Опять хвалили, даже восторгались. Но, как почувствовал Леша, его артистический успех все же был несравним с тем событием, что недавно произошло в эстонском тире.
Все лето Леша готовился к школе. Предстояло научиться, наконец, хорошо выговаривать букву «Р». Мама заметила, что в английских словах звук «Р» у него получается лучше, и стала во время каждодневных занятий английским языком, подыскивая слова с «r» и добивалась чистоты произношения. Действительно к сентябрю проблема решилась как-то сама собой, без посещения логопеда и дополнительных упражнений.
В сентябре Леша пошел в первый класс.
Папа взял отпуск на пару недель, чтобы на первых порах помочь сыну в учебе. Но уже через неделю стало ясно, что его помощь и не нужна. Год, проведенный в «музыкалке», не прошел без следа — сын был не по возрасту организован и развит. Он стал одним из лучших учеников класса, лишь уступая некоторым девочкам «в аккуратности», как говорила учительница, но, как он сам быстро заметил, превосходя их в сообразительности, особенно, когда дело касалось математики.
Занятия музыкой продолжились. Леша, став школьником, мог уже на законных основаниях самостоятельно ездить в «музыкалку» на автобусе, что и делал три раза в неделю. Мама в «день музыки» вручала ему десять копеек — «на проезд». Скоро он понял, что добираться до школы «на своих двоих» интересней, а лишние 10 копеек, «никогда не бывают лишними». Он стал ходить пешком, из любопытства меняя маршрут движения между двумя точками: домом и «музыкалкой». Как-то на обратном пути, путешествуя по узеньким улицам старого города, набрел на «Тир», который располагался в Латвии.
Нужно признать, что ощущение незаслуженного триумфа чуть портило ему жизнь. Друзья-первоклашки любили ходить в тир, звали его с собой. Но он под разными предлогами отказывался. С одной стороны, Леша побаивался тирщика, ибо помнил его недовольное ворчание, а с другой — ему казалось, что все знают о его славном выстреле и только ждут, когда он смажет, а в том, что промах состоится, он не сомневался.
Латышский тир был далеко от школы и дома. Леша, располагая денежными средствами, которых хватало ровно на пять выстрелов, решил попробовать — знакомых, как он и ожидал, здесь не было. Он протянул тирщику 10 копеек, тот выдал пульки и воздушку — «лудзу»[17].
Леша осмотрелся. Латышский тир походил на эстонский. Но помещение было побольше, и стена с мишенями располагались дальше от стрелка, что создавало дополнительные трудности. Первое посещение тира и Колины уроки не прошли даром — он знал куда стрелять и как обращаться с оружием. Не без труда, с опорой, но без помощи взрослых, зарядил воздушку. Стал целиться в маленькую мишень, попадание в которую должно было «включить» пропеллер на самолете. Выстрелил, но промазал. Потом стрелял по другим мишеням, но с тем же результатом. Леша вернул с благодарностью (палдиез[18]) винтовку тирщику и расстроенный побрел домой. Петляя по улицам старого города, стал мечтать, воображая свои будущие успехи в стрельбе, и даже чуть приободрился. Но когда появился на глазах у родителей, мама все равно заметила Лешино настроение:
— Что-то в школе случилось, учительница недовольна? — спросила обеспокоено.
— Нет, все хорошо, — он попытался ответить пободрее, но получилось не очень — грустновато. Мама на всякий случай достала дневник из «музыкальной папки», открыла и увидела «обидную оценку» «4+».
— Ну, из-за четверки с плюсом не стоит расстраиваться, в следующий раз исправишь, — сказала она с улыбкой, успокоившись.
Леша в ответ промолчал.
Решение регулярно посещать тир, дабы поправить положение вещей, созрело само собой. Леше жутко хотелось попадать в мишень, и он стал стрелять. Поначалу — больше мазал. Даже попадание «один раз из пяти» было веселящим душу успехом.
Как-то раз во время Лешиной стрельбы, в тир вошел мужчина-латыш с сыном. Мальчик был в школьной форме светло-синего цвета, голубоглазый, светловолосый, сосредоточенный, но чуть испуганный. Судя по всему, в тир он пришел впервые, хотя был по виду старше Леши. Его отец попросил тирщика научить сына стрелять. Тот охотно взялся за дело. У Леши оставалось еще три выстрела, и он, замедлив стрельбу, стал внимательно следить за показом. Кое-какой опыт он уже накопил и понимал подсказки тирщика быстрее латыша. Наконец, урок закончился. Латыш приступил к выстрелам, а Леша, обогатившись новыми знаниями, отправился домой.
В следующий раз его стрельба была удачней, а потом — пошло и пошло. Тирщик, заметив явные успехи «упорного паренька», стал относиться к нему с некоторым уважением: давал винтовку получше, а не первую попавшуюся, одобрительно покачивая головой, в случае удачного выстрела.
В мае был переводной экзамен в музыкальной школе. Леша снова сдал его на «отлично», а потом с успехом играл на «отчетном концерте». Его пришли слушать не только родители, но и соседи. Леша был самый маленький из «артистов», но играл бойчее других. Дядя Аркаша вручил ему букет цветов и большую коробку конфет. Он прощался с друзьями — его переводили служить в Москву. Столь же значительными были Лешины достижения в стрельбе. В конце мая он первый раз попал «пять из пяти». Но этот успех оставался тайной для всех.
Учебный год закончился. На лето Леша уехал к родственникам «на юг» — к бабушкам и дедушкам. Тут он заскучал без друзей и пристрастился к чтению книг. Ничего захватывающего в бабушкиной библиотеке не было. На «этажерке» стояли толстые книги: Достоевский, Толстой, Шолохов, Горький. Леша попытался было читать «Войну и мир», но первые страницы романа — разговоры по-французски в салоне Анны Шерер — отпугнули мальчика, и он поставил книгу на место. В недалеком прошлом бабушка работала учителем в младших классах. Учебники она не выкинула, а хранила на чердаке. Там их Леша случайно обнаружил и стал изучать. Больше всего понравились книги по математике.
Потом, в августе, приехали родители и повезли его на две недели «на море», где все было также скучно: утром — завтраки море, днем — обед и отдых, вечером — море и ужин. Леша взял с собой книгу по математике для третьего класса и по вечерам, продолжал решать задачи. Ему никто не мешал. Отец один раз поинтересовался тем, что он читает, увидел, что математику для третьего класса и с удивлением спросил: «Получается?».
Леша утвердительно мотнул головой, продолжив решение задачи.
В конце августа они вернулись в Прибалтику. Леша вновь приступил к своим обычным занятиям: стал ходить во второй класс общеобразовательной школы и в третий — музыкальной. Лишь иногда заходил в латышский тир, где тирщик его узнавал и, не скрывая радости, давал ему лучшую винтовку, и, пока Леша стрелял, рассказывал посетителям об успехах своего ученика, который «начинал с нуля». Леша не подводил — стрелял удачно, не смущаясь вниманием публики.
В ноябре ему сообщили, что папа должен уехать в долгосрочную командировку на Кубу. Сначала рассчитывали, что он пробудет там год, но потом, его задержали еще. Леша надеялся, что папа, как обычно, заберет их с собой, но оказалось — нельзя. Папа уехал выполнять секретное задание, тайно добирался до места на туристическом пароходе «Мария Ульянова» в гражданском костюме — «в гражданке», как говорили.
Леше строго-настрого запретили говорить, куда «исчез» отец. А этим интересовались многие: и его товарищи, и соседи-взрослые. Но он помалкивал, по-детски неловко уходил от разговора, замыкаясь в себе, стараясь не сталкиваться с людьми, которые задают этот вопрос. Над ним стали посмеиваться. В конце концов, о его неприятностях узнал папа. Он написал «жесткое письмо» (мужское воспитание!), в котором объяснил, что стесняться ему нечего, потому что отец воюет с американским империализмом, а отцы его «приятелей» попрятались под «мамкины юбки» — и прочее. Леше хватило ума не вступать в полемику с товарищами и не озвучивать подробности отцовского письма. На вопрос об отце стал отвечать коротко: «он выполняет ответственное задание командования». Внутренне он распрямился, почувствовав уверенность, произносил фразу так, что вопрошающий умолкал.
Наконец, отец вернулся и получил новое назначение — в Россию, на юг, поближе к родне. Прибалтика осталась в прошлом. Отцу, поощрив за выполнение «особого задания», дали отдельную квартиру в новом пятиэтажном доме, и семья переехали вслед за ним — в Россию.
Леша стал ходить в общеобразовательную школу, что располагалась рядом с домом. Ее только что открыли. В пятый класс, куда он поступил, набирали ребят из разных школ, коллектив класса только создавался, и ему без труда удалось сдружиться с новыми товарищами. В школе он представился Валерием и остался таковым для товарищей, так как больше в классе Валер не было. Скоро и дома «забыли» его детское имя. Он повзрослел, стал бурно расти и через год, — в шестом классе, — сровнялся по росту и размеру стопы с отцом.
Учителя школы быстро разглядели высокий уровень подготовки паренька из Эстонии. Дабы «обезопасить» класс от подсказок с его стороны, они задавали ему «отдельные контрольные задание» — повышенной трудности и двойного объема. После того, как он их выполнял, обычно минут за пятнадцать-двадцать, — отправляли бегать на спортплощадку или в спортзал.
Если в общеобразовательной школе все пошло также хорошо, как и в Прибалтике, то в «музыкалке» возникли проблемы.
Тут учителей смущал не только его возраст, но и «школа». Как они говорили: «его там неправильно учили». Отцу предложили определить Валерия в пятый класс, т. е. оставить «на второй год». Он отказался, сославшись на то, что сын не поступает в школу, а переводится из другой — и с отличными оценками. Учителя обиделись, ведь «хотели как лучше для ребенка», но вынуждены были подчиниться закону. Понятно, что после этого случая учеба в «музыкалке» была безрадостной.
Валерий мучился два года, впрочем, выпускные экзамены сдал на «отлично», наверное, благодаря приглашенному из музучилища «постороннему» председателю комиссии.
Поначалу, освободившись от музыки, Валерий был доволен, но скоро заскучал — у него, вдруг, оказалось слишком много свободного времени. Учеба давалась легко. Организованная в школе общественная работа отталкивала своей заорганизованностью. Подростковые игры надоели — казались детскими. Он «записался» в спортивную секцию — сначала только в одну, потом во вторую, потом в третью. Соревноваться нравилось, он почти всегда был «в числе призеров», но тренироваться было скучно. Вдруг выяснилось, что заниматься музыкой куда интересней, чем скучать на тренировках.
Приближалось окончание восьмилетки.
Валерий заглянул в учебники за девятый-десятый класс. Все было понятно без объяснений учителя. Тянуть еще два года школьной учебы не хотелось. Отец когда-то давно говорил ему про учебу в музыкальном училище и консерватории. Валерий поднял этот вопрос на «семейном совете». Родители удивились, но сильно не обеспокоились и отозвались на просьбу сына — отец договорился о прослушивание в училище. Там заинтересовались в его поступлении, но порекомендовали позаниматься перед экзаменом с учителем.
Так и сделали. Был месяц март. Времени для подготовки оставалось много, и учитель был найден — «самый лучший», как говорил отец.
Мама была не слишком довольна этими событиями. Она видела сына офицером, а на музучилище смотрела как на ПТУ[19], но узнав, что после его окончания можно поступить в любой институт, чуть успокоилась. Отец же был решительно против военной службы:
— Он уже в детстве намыкался со мной по гарнизонам, хватит с него.
В конце концов, родители решили: «Пусть поступает, а там уж видно будет».
И он поступил.
Осенью начался новый период жизни Валерия.
На фортепианном отделении девушки составляли подавляющее большинство, что не могло не радовать. Юношей было трое, и они были обречены стать друзьями.
Оба его новых друга носили имя «Александр». После нескольких месяцев путаницы оба паренька «потеряли имя» — один стал отзываться на фамилию «Орлов», а другой стал «Сашкой». Ребята были хорошими, очень способными к музыке, но как-то «оставались в школе»: играли на рояле, чудили и хулиганили «не по-взрослому», а как ученики.
Валерий же под влиянием среды изменился. Стал носить длинные волосы — а ля Фредерик Шопен. Во время ходьбы он вытягивался в струнку, и его по-спортивному быстрая походка стала «стремительной» — как у Ива Монтана. Вдруг появились живая естественная жестикуляция, приятная мимика с улыбкой, всегда мимолетной, ни на секунду не замирающей на лице. Облик его стал привлекательным, артистическим — «созданным для сцены». Его игра на рояле пусть пока и не отличалась техническим совершенством, но была художественной, «слушать его было интересно» — как все замечали. Мужское армейское воспитание спряталось, но не исчезло совсем, чуть выделяя его из артистического окружения товарищей. Он нравился девушкам. И скоро «поменял имя», став для них «Лерой». Другие назвали его по-разному, но слова «других» ему стали безразличны.
Учеба давалась по-прежнему легко, но в отличие от школы — веселила.
Школярство здесь присутствовало, ибо проходили некоторые предметы из школьной программы, но во всем были «элемент артистизма». Некоторым ученикам артистическое существование было явно «не по зубам» — они либо совсем бросали заниматься, либо учились кое-как, сдавая предметы «на прежнем багаже», занимались только игрой на инструменте, и не слишком усердно.
У Леры этих проблем не было. Артистизм внешнего облика он сочетал с самодисциплиной, поэтому учился лучше других, но старался не подчеркивать своего превосходства, «прятал» знания, не активничал на занятиях, лишний раз руку не поднимал, слова не просил. А товарищам помогал: незаметно для окружающих давал «переписать конспекты», решал за них задачи на экзаменах.
…Резким контрастом в художественной атмосфере училища был обязательный предмет, который называли «военное дело». Его вел офицер — полковник в отставке. Это был повидавший жизнь и войну добродушный человек, с годами располневший, но не утративший армейской подтянутости. Дисциплину на уроках держал армейскую, точнее — старался держать. Учитывая специфику учебного заведения, не сильно придирался к внешнему виду своих воспитанников — позволял «длинноволосость» у юношей, косметические изыски у девушек.
Семен Вениаминович, а так звали военрука, пытался было запретить «короткие юбки», под предлогом того, что девушкам придется участвовать в «стрельбе лежа». «Стрельба из положения лежа» действительно была в программе, правда всего один раз на третьем курсе, но с мини-юбками он начал бороться с первого же занятия. Тут «женский батальон» смог сплотиться и нанести «Витаминычу» сокрушительное поражение. На второе занятие они явились в мини в полном составе сорока пяти человек. Он не стал связываться с девушками — «махнул рукой», но к юношам продолжал придираться, ибо в группе их было мало и аналогичные девушкам коллективные действия были бесперспективны.
В мае месяце, когда Лера уже оканчивал третий курс, военрук, наконец, устроил обещанные практические занятия — стрельбу.
Городской тир располагался далековато от училища: в зоне отчуждения рядом с железнодорожными путями, что позволяло надеяться на безопасность стрельбы для окружающих. Пользуясь какими-то особыми правами, санкционированными военной властью, «Витаминыч», добился ради посещения тира отмены занятий. Студенты были рады — относились к мероприятию, как к веселью в выходной.
В установленное время «стрелки» стали подходить к закрытым дверям тира. Здесь их ожидал военрук, отмечая прибывших в журнале. Когда все собрались, он позвонил, и дверь открылась.
Тир, входящий в структуру «Добровольного общества содействия армии, авиации и флота», состоял из двух помещений. В первом зале стояли скамейки, висели плакаты, в наглядной форме разъясняющие начинающим основы меткой стрельбы. Сюда пустили всю группу, военрук провел инструктаж, а в окончании своей речи заявил, что на стрельбище будет приглашать по пять человек, согласно алфавиту, но юноши пойдут в последнюю очередь. Отстрелявшие в первых рядах девушки могут быть свободными, но помещение тира должны покидать только согласно его распоряжению и под его контролем.
Закончив предварительную беседу, военрук пригласил первую пятерку пройти в помещение для стрельбы. Оставшимся в «зале ожидания» студентам велел сидеть тихо и не мешать.
Металлическая дверь закрылась за стрелками, но оставалась узкая щелочка, позволяющая подсмотреть происходящее на стрельбище. Из любопытства юноши подошли к щели. А зрелище было восхитительным!
Военрук уже показал «стрелкам в мини» как заряжать винтовку и уложил их «на изготовку» — на маты. Сам же уставился в подзорную трубу и стал корректировать стрельбу. В его голосе обозначилась нервная дрожь. А девушки, прицеливаясь, почему-то улыбались и все как одна задирали согнутую в коленке ножку, мерно покачивая туфелькой.
Сашка, первый дорвавшийся до смотровой щелочки с пониманием дела сообщил: «Полюбуйтесь, выглядят лучше, чем на пляже!».
Лера добавил: «И грациознее, чем на велосипеде!».
Их шутки были одобрены ожидающими своей очереди барышнями, но не имели продолжения — дежурный по залу, заметив веселое оживление публики, вмешался в происходящее и плотно прикрыл металлическую дверь:
— Не положено, — пояснил он строгим голосом.
Вскоре дверь отворилась вновь, и со стрельбища выпорхнула стайка девчонок, которые весело стали наставлять подружек: «И не надейтесь, он сам ходит проверять мишени и жутко придирается!».
Оказывается, как понял Лера, они надеялись, в случае если пуля пойдет мимо, проковырять в мишени дырочку и выдать ее за попадание. Но бдительный «Витаминыч» проявил чудеса предусмотрительности, проконтролировал стрельбу с помощью подзорной трубы, сам снял бумажные мишени с имитирующих людей фигур и с каждой из девушек лично проанализировал результат.
Появился военрук и пригласил следующую группу девушек. Юношам же он порекомендовал изучать наглядную агитацию:
— Учтите, девушки стреляют очень прилично. Вам будет трудно превзойти их результаты, — опозоритесь.
Лерины друзья стали в ответ похохатывать, дескать, куда уж нам, у нас «с бодуна» руки трясутся. Девчонки, смеясь, давали им советы по меткой стрельбе, главным был — «ноги пошире расставить». Так веселясь, балагуря, коротали время. Кое-кто из отстрелявших барышень уходил по своим делам, но некоторые, узнав, что ребята пойдут в училище, остались, чтобы пойти всем вместе.
Наконец, пришла очередь стрелять юношам.
Лера быстрым взглядом оценил условия стрельбы. Помещение было освещено солнечным светом, который проникал через окна, расположенные у самого потолка. Расстояние до цели солидное — 50 метров, — но мишени хорошо видны и без дополнительной подсветки.
Военрук еще раз провел инструктаж по стрельбе, стал раздавать винтовки и патроны. Тут вдруг выяснилось, что Орлов настолько близорук, что мишени на таком расстоянии не различает. И не только мишени. Как он сообщил:
— При таком освещении вообще ничего там не вижу.
— Хорошо, — сказал военрук, критически оценил диоптрии его очков, — будешь мне помогать. Перепиши список учащихся в журнал стрелковой подготовки.
Разобравшись с Орловым, Семен Вениаминович дал приказ «на изготовку». Ребята расположились на матах и начали стрельбу.
Сашка с первого же выстрела начал чудить — уничтожать учителей, к которым питал «классовую ненависть»: «Получите, Галина Петровна, пульку промеж глаз!». Галина Петровна была одной из его «мучительниц», не желавшей ставить вполне заслуженную, как он полагал, «тройку» по «советской литературе».
Сашка перезарядил ружье и продолжил: «А это тебе, Галчонок, за Алексея Максимовича…, за «Разгром» Фадеева».
Орлов ободряющим хихиканьем поддерживал его хулиганство.
— Что, «жива еще моя старушка»? Получай за Есенина Сережу, моего любимого поэта.
После Сергея Александровича, Сашка прервался, передохнул и, подумав, с ехидцей в голосе произнес: «А теперь, птичка моя, получите сувенирчик за Владимира Владимировича».
Он зарядил винтовку и начал целиться.
Но тут Орлов, проявив солидарность с пернатыми, вмешался и попросил перевести стрельбу на своего «супостата» — физрука. Сашка так и сделал. Маяковский остался неотомщенным. Не поставив «точку пулей в конце» своих «литературных мечтаний», он сделал последний выстрел и завершил «спектакль» финальной патетической фразой:
— А это тебе, Михалыч, за наши мучения на турнике, за ГТО!
Лера закончил стрельбу, когда Сашка только начал «выцеливать» свой третий выстрел. Он встал, передал винтовку военруку и хотел было уходить, но тот его задержал: «дождись результата».
Когда Сашка расправился со своими обидчиками, Семен Вениаминович пошел снимать мишени.
В это время расшалившийся «близорукий орел» взял винтовку, сделал вид, что зарядил и со словами «я тоже стрельну», стал целиться.
Увидев его действия, находящийся в «районе поражения» круглый, как мячик, военрук с проворством, неожиданным для его возраста и комплекции, припал к земле и стал кричать: «Отберите у него винтовку!».
Сашка с притворным рвением вступил в борьбу с Орловым, который упорно не хотел разоружаться. Ствол винтовки стал «гулять туда-сюда», и военруку пришлось пережить несколько неприятных секунд.
Наконец, безопасность объекта была восстановлена.
Посвященная в тайну события публика наслаждалась представлением.
Военрук снял мишени и вернулся к стрелкам. Орлов извинился за шутку, объяснив, что винтовка была не заряжена. «Витаминыч» шутку не одобрил, пояснив, что патрон мог уже находиться в стволе, и шутник по незнанию мог случайно выстрелить. Разобрав инцидент, он приступил к подведению итогов стрельбы.
Сашка стрелял хуже всех. Одна из пуль вообще не попала в мишень.
«Кому-то из педагогов повезло, — прокомментировал Орлов, — надеюсь, что не физруку!».
Услышав реплику, рассерженный «Витаминыч» чуть оттаял. Напоследок он показал всем мишень, в которую стрелял Лера — все пять пуль были в «десятку».
— Вы занимаетесь стрельбой, посещаете секцию? — спросил военрук уважительно.
— Нет, что Вы, я занимаюсь только музыкой, — смеясь, пояснил Лера.
— Поразительно! В моей практике такого еще не было! — военрук замялся и вдруг предложил, — А давайте-ка попробуем еще раз?
Ребята уже покидали стрельбище, но услышав «приказ» учителя, остановились. Не желая их задерживать, Лера взял винтовку, патроны и в быстром темпе сделал пять выстрелов.
Пошли смотреть «всей толпой». Военрук, прибавив шаг, добрался первым. Он снял мишень, надел очки и стал внимательно ее разглядывать. Пули густо легли почти в одну точку — все в десятку.
Лера, услышав за спиной потешное исполнение мелодии из увертюры Россини к «Вильгельму Теллю», шутливо предложил попробовать еще раз. Но «Витаминыч», сохраняя серьезность, отказал, назвал происшедшее «чудом» и обещал ходатайствовать перед дирекцией о награждении стрелка.
— Поразительно. Это абсолютный рекорд для нашего училища.
— Я могу идти?
— Да, да, конечно. Я завтра доложу директору, — еще раз пообещал военрук.
Ожидавшие «на воле» девушки весело приветствовали выход стрелков. Одна из них обеспокоенно спросила:
— Лера, что он к тебе пристал? Все в порядке?
— Так, ерунда, «не поверил глазам своим», перестрелку устроил, — Лера, смеясь, увлек подружку догонять товарищей.
Пошли вдоль трамвайной линии в училище. Как выяснилось, Орлов, воспользовавшись обстоятельствами, все-таки умыкнул со стола военрука несколько патронов и, улучшив момент, стал расставлять их на трамвайные рельсы. Лера попытался его остановить, но девушки посоветовали не вмешиваться:
— Оставь его, пусть чудит, «чем бы дитя ни тешилось».
Проезжающий трамвай почти не заметил «минирования», лишь едва заметно качнувшись, проехал, даже не остановившись.
Пошли дальше, вспоминая сашкину стрельбу, «расстрел военрука», обсуждая афишу проходящего в городе фестиваля классической музыки.
Во все времена пограничная земля, где сталкиваются разные культуры и цивилизации, несет опасность, — ее история кровава, запутана и неоднозначна. На западном рубеже русского мира и сейчас, как столетия тому назад, идет война, реальная и информационная, сталкиваются разные культуры, человек вовлечен в борьбу политических сил и вынужден выживать в центре конфликта религий, культур и цивилизаций. Сложная реальность порубежья всегда привлекала внимание писателей. Одна из современных книг, полностью посвященных мистической истории западной границы России, — это сборник «Паны, холопы и Другие. Тайная история Тартарии» (2021). Тартарией на старых европейских картах называли Россию. Это название ассоциируется с Тартаром — древнегреческим царством мертвых. В европейских культурах Россия выступает как мир магии, волшебства, неструктурированного хаоса, разрушающего любой порядок. Авторы сборника обыгрывают этот образ, показывая мистическую и магическую сторону известных и неизвестных исторических событий.
Сборник включает десять повестей и рассказов в жанре фэнтези авторства современных российских и донбасских писателей Владимира Свержина, Вука Задунайского, Людмилы и Александра Белашей, Натальи Резановой, Татьяны Андрущенко и Владислава Русанова. Действие произведенийразворачивается на территории современной Белоруссии, Украины и западной России. Книга представляет собой важный вклад в создание русского видения культурно-исторических процессов на этих территориях, принадлежащих западному пограничью русского мира.
Все рассказы сборника объединены тремя основными темами войны, магии и памяти. Тема отражения военного нашествия, межкультурной коммуникации с агрессивным соседом, конфликта культур— центральная в сборнике. Она раскрывается не только на историческом, но и на современном материале. Вторым лейтмотивом выступает тема языческой магии, неукротимых сил природного и потустороннего мира, существующих по ту сторону добра и зла, вне рамок христианской морали. Третья важная тема сборника — это память, память народа, культуры, рода, земли. Тема памяти позволяет авторам интегрировать разновременные сюжеты в единую структуру. Все три темы взаимодействуют между собой, могут раскрываться в разных рассказах одновременно, и создают неповторимое настроение сборника. Егоможно описать как «преодолеть непреодолимое и остаться человеком».
Военная тема доминирует в сборнике. Ей посвящено семь произведений из десяти. В этихрассказах и повестях книги охвачены несколько столетий русской истории на западной границе России. Особо выделены Ливонская война, войны с поляками и татарами на Украине в XVII веке, Польское восстание 1830 года, Первая мировая война и Великая Отечественная.
Во времена Ливонской войны происходит действие рассказа Вука Задунайского «Память воды». Это одно из немногих произведений сборника, где христианское и языческое мировидение прямо противопоставляются: добрый христианский Бог всех прощает, а Вода, несущая древнюю магию, помнит всё и воздает полной мерой за любое зло. В рассказе изображается небольшая деревенька, лежащая в глухих лесах Западной Руси. Во время Ливонской войны деревня была сожжена поляками под предводительством Филона Кмиты. Это историческое лицо, реально существовавший полководец, воевавший на стороне Литвы против России. Сохранилось около тридцати служебных донесений Кмиты польским государственным деятелям о военно-политическом положении на восточном рубеже Великого княжества Литовского с Русским государством. Около трех десятилетий Кмита провел в походах против русских, совершая рейды вглубь государства и разбивая противостоящие Польше русские армии, за что был пожалован землей под Киевом. Магическая память Воды и сила огня связывает шляхтича из Киевского воеводства старой Польши с Украиной ХХ века и с современной украинской культурной политикой, построенной на героизации подобных персонажей.
Войны XVII века на западном рубеже русского мира изображаются в рассказе Владимира Свержина «Белый Хорт» и в повести Вука Задунайского «Страна крепостей». Во времена, описанные в этих произведениях, современная Украина и Белоруссия были русской окраиной России и Польши, территорией столкновения двух враждебных культур.
В рассказе «Белый Хорт» изображен замкнутый мир волшебной сказки. Автор умело использует фольклорные мотивы, вводя в повествование несколько временных пластов: скифские предания о царях-сыновьях Геракла, русские былины о богатыре-оборотне Вольге Всеславиче и украинские бывальщины о казаках-характерниках. Одним из таких казаков оказывается атаман Сирко. Волшебный помощник так описывает атаману ситуацию: «Сам знаешь, с одной стороны на землю нашу басурманы валом прут, с другой иезуитово семя крадется. Да и белый царь, хоть за твоей спиной, как за каменной стеной, а подмоги от него когда густо, а когда и пусто. Своя рубаха ближе к телу, и выгоду свою он блюдет свято. Но такое может статься, что его выгода — твоя невзгода. Потому запомни — с царем или без царя, а землю русскую ты сам защитишь». Персонаж проходит несколько арок трансформации, от инициации и получения волшебного меча по имени Белый Хорт до битвы со Змеем. Путь героя завершается его символической смертью — лишением волшебной силы. Это один из немногих рассказов сборника, сюжетно не связанных с современностью. История полностью завершена в эпоху войн и злосчастий до того, как западная Русь оказалась под рукой Белого царя.
Этому же временному периоду посвящена повесть Вука Задунайского «Страна крепостей». Действие повести происходит в Белоруссии, ранее носившей название Страны крепостей. В белорусском городе Старом Быхове с разницей в несколько столетий разворачиваются типологически единый сюжет: убийство русского казацкого атамана Золотаренка иезуитами. Иван Золотаренко, наказной гетман Войска Запорожского в 1654–1655 гг. — историческое лицо, фигура пререкаемая. Поляки, разгромленные им в ходе восстания, рисуют его самыми черными красками. Для русских с освобожденных территорий Иван Золотаренко — герой. Противодействие черной легенде о гетмане Золотаренко занимает значительное место в произведении. Параллельная сюжетная линия разворачивается в наши дни, в европеизирующейся Белоруссии, уже после украинского Майдана 2014 года. Герои этой линии — современные продвинутые молодые люди, охотно обсуждающие острые темы, включая исторические события, формирующие культурную память русских, украинцев и белорусов. Два временных слоя связывает магия рода, и с помощью магиигероям в наши дни удается сломать сюжет и выиграть очередное небольшое сражение на границе миров. Основные темы сборника — война, магия и память — полностью раскрыты в этой повести.
В сборник включены два рассказа Людмилы и Александра Белашей с действием происходящим на польской культурной границе. В рассказе «Грань» изображается Польское восстание 1830 года. В рассказе «Панская часовня» охвачено две войны — Первая мировая и Великая Отечественная, а завершение и развязка действия происходит в наши дни. В обоих рассказах показано, как поляки уничтожают русских и тех, кто перешел на их сторону. Способ действия за столетия не поменялся, и когда человек не может ничего ждать от людей, за него вступаются потусторонние силы: языческий бог Цмок в рассказе «Грань» и сила Рода в «Панской часовне». Это силы, существующие вне человеческих норм, однако одна ценность у них общая с людьми: принадлежность роду и память земли.
В рассказе «Панская часовня» очень ярко показан сущность культурного пограничья, восприятие русской земли извне, из Европы: «Всякий раз во время вылазок в славянскую Европу он казался себе путешественником на машине времени. Девятнадцатый имперский век здесь смешался с интернетом и мобильной связью, последние моды и гаджеты — с платьями времён Первой мировой и колодезными «журавлями», а глобализм завяз, как паровоз, уткнувшийся в лесной завал. Промежуточная зона, сумрачный переход между эпохами. Повернёшь — и неизвестно, где окажешься… Внешность славян обманчива, под ней — сущность леших, эльфов, хозяев и порождений природы, лишь для приработка вышедших к дороге из болот, чтобы потом сбросить личину-оболочку и вернуться в топь…
Что им Чернобыль? Случайная вспышка среди бесконечных дремучих веков, лесов и трясин. Они ведут себя так, словно впереди — вечность.
“Будто грибы. Радиация, пожар, потоп, война, мороз — пока цела в земле грибница, они будут подниматься вновь и вновь, неистребимые, чтобы встать кольцом круговой обороны. Значит, кто-нибудь должен прийти и собрать урожай, не так ли?..”»
Этот славянский хаос, растворяющий любой порядок, мгновенно структурируется и обретает непреодолимую твердость, как только заходит речь о роде и земле: «Рассказывают, что русские отступают лишь до могил своих предков, как до последнего предела. Дальше — небытие и то, что в нём». В богатой русской культуре есть разные пределы и константы бытия, но в рамках художественного мира сборника сила и память рода — одна из базовых ценностей, выстраивающих мир.
Память земли как непреодолимая сила природы показана в двух произведениях, посвященных Великой Отечественной войне, в рассказе «Индус» Татьяны Андрущенко и в повести «Аскольдова могила» Владислава Русанова.
Индус — это принятое в северной России сокращение «индивидуальный собственник», человек, не вступивший в колхоз, а ведущий хозяйство сам на своей земле. Татьяна Андрущенко написала рассказ о крестьянине, сохранившем в советское время связь с магическими силами леса и сумевшем повторить подвиг Сусанина, обратившись к дочеловеческим сущностям. В этом коротком рассказе война, магия и память объединились в лаконичную малофигурную композицию, где функции персонажей четко определены: немцы-захватчики, дед Андрей — защитник, способный вызвать к действию безразличные ко всему силы леса, и девочка Аня — свидетель, передающий новым временам память о чуде.
Самым идейно нагруженным произведением сборника является повесть «Аскольдова могила». Здесь полнее всего раскрыты все основные темы книги, причем создано художественное единство текста, гдеявно проговорены объединяющие идеи сборника. В центре повествования — магическое противостояние колдовских сил Третьего Рейха и России в Киеве в 1941 году. По сюжету в захваченном Киеве немцы практикуют ритуальные убийства в Бабьем Яру и готовятся провести на Аскольдовой могиле магический обряд, дающий возможность вампирам Рейха захватить власть во всем мире. Помешать им может только ослабленная и почти разбитая магическая община Киева. В ходе рассказа она делает невозможное, разбудив древние силы земли и леса, стоящие над (или лежащие под) схваткой.
За этим универсальным голливудским сюжетом скрывается местная специфика русского пограничья. Магическое сообщество оккупированного Киева включает в себя волшебных существ, бывших людей, вступивших на путь магии в разные времен бурной русской истории: кто-то еще до Батыева нашествия, а кто-то при наступлении немцев на Киев в сентябре 1941-го. В команде представлены самые разные биографии: шляхтич, родившийся во времена Богдана Хмельницкого, пластун из казачьего отряда, воевавший с Наполеоном, конотопская ведьма, оборотень, рвавший петлюровцам глотки, чекист первого призыва, начинавший еще при Дзержинском. Всю эту разнообразную компанию по правилам магического мира должна объединять принадлежность к потустороннему миру, магическое братство, но в ходе повествования выясняется, что настоящее объединяющее начало — это любовь к своей земле и желание отстоять ее для людей, даже при том, что все персонажи формально к миру людей не принадлежат и даже какое-то время пытаются держаться над схваткой.
В повести «Аскольдова могила» показан русский город Киев, обороняющийся от вражеского нашествия сразу в двух мирах: его защищают и партизаны, бывшие колхозники и шахтеры, и волшебники, иномирные существа, бывшие военные. Магическое сообщество Киева представляет собой модель русского общества, состоящего из разных групп, возникших в разное время, но способных волшебным образом объединиться во время военной грозы.
Как видим, военная тема — центральная в истории русского порубежья. Для защиты земли в военное лихолетье западная граница русского мира использует все ресурсы в обоих мирах — и магическую силу, и историческую память. В особых случаях может быть задействована древняя магия, существующая вне человеческих понятий, и тогда результат получается устрашающий: вода и огонь мстят за преступления многовековой давности людям, не имеющим отношения к кровавым побоищам прошлого, или леший уничтожает врагов вместе с потревожившим его человеком. Не на уровне словесного отчета, а на уровне образов в сборнике показано, что магия — это сила скорее темная, чем светлая, часто сила опасная, губительная для души. Магическая сторона событий создает параллельную историю России — историю Тартарии, земли мрачной, жестокой и опасной, способной превратиться в мощь, стоящую вне морали, как силы, век за веком заливающие ее кровью.
Рассмотрев тему войны как нашествия, перейдем к второй группе из трех рассказов сборника, написанных не о войне.
Рассказ Вука Задунайского «Дело Вия» не касается темы войны в ее старом значении, однако он полностью посвящен гибридной войне наших дней. Это единственное в сборнике произведение сатирического жанра, пародирующее украинские события времен Майдана 2013–2014 года. Используя мотивы «Собаки Баскервилей» Конан Дойля и «Вия» Гоголя, автор создает острый сатирический текст, насыщенный не только цитатами из классиков, но и отсылками к актуальным политическим перипетиям времен установления новой украинской власти в ходе так называемой Революции достоинства. В гротескной форме, в жанре злой сатиры автор показывает отношение европейцев к восточной окраине их мира, роль европейских ценностей и европейских деятелей в государственном перевороте 2014 года, а также мотивы и цели многих действующих лиц того периода. Интересна попытка трансформации стереотипа о злых русских, врагах демократии: в рассказе Вука Задунайского русские настолько сильны и вездесущи, что даже Шерлок Холмс, не убоявшийся духа зла на болотахДартмура, не решается с ними связываться.
Всего два рассказа в сборнике посвящены иным темам помимо войны. Это «Испытательный срок» Натальи Резановой и «Тополя» Татьяны Андрущенко.
Действие рассказа «Испытательный срок» разворачивается в наши дни, в типографии, печатающей магическую литературу, куда главный герой устраивается корректором на испытательный срок. Военная тема в этом рассказе не затрагивается, но тема памяти раскрывается очень хорошо. Сотрудники типографии, как и другие персонажи книги, живут в течение нескольких веков, и могут использовать накопленный в иные времена опыт для решения насущных задач. Например, один из персонажей — ведьма, сожженная знаменитым новгородским епископом Геннадием, борцом против ереси жидовствующих в XV веке. Благодаря своим знаниям и силе она распознает опасность магического задания, поставленного перед группой, и помогает разрешить его с наименьшими потерями для человечества. Отметим, что упоминание епископа Геннадия — одна из немногих точек присутствия в книге христианства. При этом фиксируется антагонизм христианском религии с магическим миром, что соответствует истине, но создается, несколько односторонне, образ Церкви воинствующей, сходный с образом церкви католической. В целом же тема памяти позволяет автору показать, как магия Европы и России живет в современном мире в качестве подосновы разных процессов, от программирования до нефтяных войн.
Рассказ «Тополя», как показывает его название, представляет собой прозаическое переложение известной украинской народной песни о конфликте невестки и свекрови. Автор усиливает магический элемент сюжета и создает самозамкнутый фэнтезийный мир на материале короткой завершенной истории. «Тополя» — единственный рассказ сборника, где читатель не найдет битв, набегов и войн, однако сюжет его никак не назовешь мирным и добрым. Тревожная доминанта сборника выдержана и в этом рассказе, отлично раскрывающем тему украинской земли как территории языческой магии.
Итак, мы видим, что в сборнике «Паны, холопы и Другие. Тайна история Тартарии» современные писатели создают в жанре фэнтези магическую историю русского порубежья, западной границы русского мира, куда входят современная Украина, Белоруссия, Польша, западная Россия. На этих территориях в течение столетий русская культура сталкивалась с польской, немецкой, татарской. Многие века эти земли были ареной кровопролитных битв, война была необходимым для выживания занятием местных жителей. В книге показано, как в этих условиях складывается параллельная магическая реальность этой земли, направленная на сохранения себя во времени и пространстве, сберегающая историческую память от Киевской Руси до наших дней, и отбивающая вражеские нападения в реальном, магическом и информационном мире.
Эта книга будет интересна поклонникам жанра, увлеченным темами войны, магии и пограничья миров. В то же время этот сборник не только для узких специалистов, любителей украинской и белорусской экзотики. Ведь в наше время бурного роста информатизации столкновение культур происходит повсюду, и магические войны пограничья могут стать моделью любого события в любой точке современного мира. Поэтому «Тайная история Тартарии» окажетсядля любого читателя началом литературного путешествия вудивительную вселенную, где сплетены магия и реальность, история и современность, сила и любовь.
Недовольство спортом, подозрения к нему, «большому бельму», происходят из его «слишком» и «недостаточно»…
Слишком телесный и недостаточно духовный, слишком весело-беззаботный и недостаточно национально-идейный.
Если и рассматривать такие оценки, то не в первую очередь: за спортом — зрелище: участники соревнований и публика.
Предложенная в ходе рассуждений Александра Гельевича фигура аскета не может закрыть собой самые популярные виды спорта. Но этот выбор указывает на разделение спортивной деятельности: зрелищную (соревнования) и подготовительную (упражнения). И при этом подготовительная часть распадается на закрытую и также открытую: репортажи с тренировок, интервью, прогнозы; в общем, история до спортивного события как такового (до-соревновательная история относится и к командам, и к конкретным спортсменам: биографиям, репутациям, навыкам).
Спортивная драматургия, зрелище на публику, соревнования с другим — соперником: всё не подходит аскету, кроме закрытых тренировок, упражнений, откуда и значение слова аскет (не собирать же участников для командного аскетизма, как для командного биатлона). Ему как раз (забавное сочетание) — фитнес; работа не с количеством веса, длиной и т. д., а часами проведёнными за спортом. Поднять, допустим, пятикилограммовую штангу несложно, но если часто заниматься, то мышцы приобретут выносливость и силу без косметического вида. Такой спорт, взятый вместе с какими-то другими практиками, или же деятельностью, заполняет день аскета на столько, на сколько хватит воли: отказ от полу-актерского спортивного лицедейства, отказ от рекордов не отвлекает, ведь главный наблюдатель ему — Бог. Отчасти, те же принципы переносятся на монашество, но большой спорт не утрачивает заданной проблемности.
Не учесть многосоставность такого явления как спорт, значит быть в роли персонажа бунюэлевского Симеона Столпника[1], с самого начала совершить ошибку, не поставив решение под сомнение.
Национальная чувственность и большой спорт не могут обойтись без публики; если зрители причастны спортивному действу, адекватны ему, можно говорить об общем мероприятии. В командном спорте спортсмен как собственный голос среди других голосов (до-спортивная биография и т. д) или знак part-итуры — следующая проблема. Романтическая опера пыталась соединить два возвышенных явления культуры — искусство и патриотизм посредством медиаторов волнующего строя музыки и спектакля:
Концертный зал классицизма предполагал спокойных слушателей, сидящих тихо, под стать музыке; спортивные трибуны хоть и сидячие, неудобны, но ещё с них встают, поддерживают или свистают.
Быть всем телом и помыслом — относится не только к спортсменам.
Правила, их нарушения, хитрая тактика и случай — составляющие спорта; небольшой свод правил даёт вариант оставаться в статусе ненаказуемого, поддерживая драматизм спорта, подходы к нему.
Судьи, имеющие также репутацию и пр., не выгоняют случай (Фортуну) из спорта; чёрная ли, белая ли команда (или отдельная фигура) — есть что-то кроме размежёванных этосов.
Наименее противоречивым пристанищем христианского, православного, возможно, поначалу станут спортивные школы или отдельные команды, где зрителей и спортсменов не смутит мирный дух и непривычные тренировки. Рано говорить о национальном. Пока такое спортивное устройство всего лишь одно из устройств, как христианский rock'n'roll — один из жанров рока.
1. Бунюэль Л. Симеон столпник // КиноПоиск, 2003–2021 [Электронный ресурс]. URL: https://www.kinopoisk.ru/film/63914/ (дата обращения 25.01.2021).
2. Мандельштам О. Э. Собрание сочинений: в 4 тт. / ред. Э. Сергеева; сост. П. Нерлер, А. Никитаев. М.: Арт-Бизнес-Центр, 1993. Т. 1. 367 с.
В спорте очень важна дисциплина. Это безусловно. Но как она возникает? Откуда берется?
У меня, сложилось впечатление, что представления о дисциплине в спорте чаще связаны с диктатом «извне», когда дисциплинарные обязанности полностью лежат на плечах тренера, наставника: «Тренер должен прививать, тренер должен объяснять, тренер должен контролировать» — и т. д.
Безусловно, участие наставника необходимо. Но чрезмерная опека и контроль, на мой взгляд, могут порождать и сопротивление, неприятие.
Я хотела бы рассказать о своём опыте.
Какое-то время назад я занималась спортивными танцами в спортивной школе, где тренер каждые пять минут подходил ко мне или кому-то ещё и поправлял, показывал и т. д. Честно говоря, способности да и желания делать правильно с первого раза это не вызвало просто потому, что как бы ты не старался, все равно найдется недочёт, который сразу же исправит заметивший это наставник. Собственно, поэтому я в конечном итоге и отказалась от этого вида спорта.
Потом в моей жизни случился ряд изменений и каким-то удивительным образом я оказалась на татами с мечом в руках. И познакомившись со спочаном — спортом, основателем которого является японец Тэцундо Танабэ, я осознала, насколько важна именно самодисциплина.
Спочан (спорт чанбара) — вид спорта, созданный в Японии в 1970-х гг. на основе самурайского поединка, является полноконтактным фехтованием на нетравматичных имитациях холодного оружия. По сути — это спортивный поединок на безопасном оружии.
Тэцундо Танабэ создал уникальную школу госиндо (госин — самозащита, до, от додзё — школа), которая в последствии стала называться спортом чамбара или спочаном.
Главной особенностью этого спорта является ответственность за свое развитие, которую каждый адепт (ученик) несёт сам. Сенсей (тренер), в начале тренировки показывает технику выполнения того или иного удара и оставляет адепта отрабатывать его самостоятельно. Через некоторое время, происходит проверка. Обычно это мини-соревнования по кихондоса (исполнению базовых ударов без противника) для всех адептов по олимпийской системе.
После исполнения программы сенсей указывает на ошибки, показывает, как это должно было выглядеть и исключает из дальнейших «поединков» того, кто допустил больше неточностей.
Адепт всегда может попросить помощи и совета у сенсея, что так же воспитывает в нем чувство ответственности за свой результат.
Ещё одной отличительной чертой спочана, является идея отсутствия судей во время поединков.
Да, в настоящий момент, датоцу (поединки) без гуреев (судей или наблюдателей) проводятся редко, однако, изначально, их правила подразумевали, что адепты спочана будут честны друг с другом, и с достоинством примут и поражение, и победу.
И как ни странно, когда я занималась этим спортом, у нас в до (школе) даже самые маленькие адепты (дети от 5 лет) относились к поединкам без судей даже ответственнее, чем некоторые их семпаи (старшие товарищи).
На мой взгляд, в каком-то смысле, подобная свобода действий на тренировке имеет даже большую продуктивность, чем неусыпный контроль тренера за каждым шагом.
— Безусловно, уважаемый коллега Вадим Вадимович Кортунов на конференции «Социальные смыслы спортивной духовности» затронул животрепещущую для современного студенчества проблему. Поэтому его выступление получило неожиданно для докладчика активный неравнодушный отклик со стороны студентов.
Вадим Вадимович обратил внимание на то обстоятельство, что далеко не всегда интернет-коммуникация является средством обеспечения человека свободным временем. Хотя базовой ценностью идеологии технологических революций как раз и провозглашается высвобождение времени в общей совокупности времени жизнедеятельности человека. Человечество всегда стремилось к овладению такими инструментами, которые бы его освобождали от обусловленности внешними факторами. В отношении культуры интернет-коммуникации студентов необходимо поставить вопрос: является ли интернет-коммуникация как раз таким инструментом, высвобождает ли она время или крадет? Тогда сразу же этот вопрос оказывается связан как с аксиологией культуры в целом, так и с физическим, и с духовным здоровьем молодого поколения [1]. А также с одним немаловажным аспектом спортивной духовности, который совершенно не был затронут на конференции. Я говорю о киберспорте, в орбиту которого так или иначе втянута часть молодежи.
Вокруг киберспорта интенсивно развивается и особая индустрия, часто открыто криминального характера. Она нещадно эксплуатирует такие социальные болезни как интернет-зависимость, игровую зависимость, безработицу и низкие доходы молодежи. Российское общество пришло к осознанию негативного влияния азартных игр и необходимости их ограничений. А вот спортивный азарт игровых и интеллектуальных состязаний в сети Интернет остаётся пока мало изученным социокультурным явлением, феноменом последнего времени, оценка которого учеными ещё только намечается.
Физический спорт, пройдя сложную эволюцию от бойни гладиаторов к состязанию духа и тела, дорос до постановки задачи его одухотворения. По отношению же к киберспорту в пору провести параллель между жестокими ристалищами рабов-гладиаторов Древнего Рима и бойнями теряющих психическое и физическое здоровье игроманов. «Рабы-гладиаторы» новейшего всё более оцифрованного времени и не замечают, как на карту ставят сначала 100 % своего свободного времени, обменивая его на иллюзию победы в иллюзорном виртуальном состязании, забывая о личной гигиене, здоровом питании и общении с близкими… А за тем ведь времени на жизнь им уже не хватает в самом прямом смысле, эти зомби начинают «высасывать» время жизни других людей — игроман превращается в паразита, питающегося результатами труда своих близких, сам ничего не производя в реальной жизни, не создавая трудом своим сколько-нибудь пользы. За этим негативным феноменом скрывается элементарная жажда наживы производителей и организаторов киберспортивных виртуальных ристалищ.
Я специально подчеркнула логичный итог игромании, ведущий к деградации личности, чтобы указать на социальную опасность киберспорта, своего рода информатизации (цифровизации) спортивной жизни. Конечно же, нельзя не предполагать, что вокруг этого культурного феномена в конечном итоге могут развиться и более сложные символические связи, включая нормы соотношения физической и духовной культуры. Но пока, к сожалению, приходится констатировать, что этот феномен в большей степени хищнический: он специально создан и поддерживается с примитивной целью хищения у человека его времени жизни, его способности контролировать это время, т. е. с целью порабощения.
В общем, следует указать на активно насаждающийся технологической цивилизацией миф новейшего цифрового времени, заключающийся в идеализации технических устройств и технологических преимуществ машины перед рассудочной способностью человека.
Ещё в 2015 г. мы проводили исследования интернет-коммуникации студенческой молодёжи на Юге России [2]. Из опросов студентов следовало безусловное лидерство социальных сетей (59 % предпочтений реципиентов в реализованном ими коммуникационном потенциале Интернета), на втором месте по популярности (55 % опрошенных отдали им предпочтение) оказались базы студенческих рефератов, а вот сайт Краснодарской краевой универсальной научной библиотеки им. А. С. Пушкина заинтересовал лишь 3 % опрошенных. Сравнивая статистику по остальным пунктам проведенного социологического исследования, мы пришли к неутешительному выводу. Пришлось зафиксировать ценностную трансформацию актуальной информации в интернет-коммуникации студентов:
на первом месте, на вершине ценностной шкалы, оказалось такое свойство информации, как доступность — беспрепятственная возможность чтения, изменения, копирования и уничтожения информации пользователем;
на втором месте — своевременность — возможность неограниченного доступа в ограниченный конкретный временной промежуток;
на третьем — релевантность информации — соответствие пользовательскому запросу;
на четвертом — её мобильность — неограниченный пространством доступ к информации.
При наличии перечисленных свойств, обязательная часть актуальности информации — её достоверность отступила на задний план. Студентам попросту не важно, достоверной ли информацией они пользуются благодаря интернет-коммуникации или нет. Эта крайне опасная тенденция, ведущая прямиком в новые «темные времена» глубокого Средневековья, вероятнее всего только усилилась в период необходимых мер социального дистанцирования ввиду коронавирусной пандемии 2020–2021 гг.
Крайне низкая ценность такого свойства информации, как достоверность, объясняется ускорением течения социального времени: то, что достоверно сегодня, завтра может быть дискредитировано. Умение пользоваться, к примеру, плоскогубцами, может быть дискредитировано тем, что в силу ускорения научно-технического прогресса большинству населения этот навык в жизни не пригодится. В результате скорость социального времени в целом бьёт по авторитету системы образования. У молодежи всё меньше оснований и времени доверять сведениям, которые стандартизованы образовательной программой только потому, что они (эти сведения) прошли длительную процедуру проверки и, вероятнее всего, устарели на момент их подтверждения, официального признания достоверными. В результате самым популярным источником знаний в 2015 г. оказалась Википедия: 73 % опрошенных готовы ей доверять, потому что этот ресурс доступен, всегда своевременен, всегда релевантен пользовательскому запросу, всегда мобилен, в отличии, например, от услуг Российской государственной библиотеки (РГБ), которые платны, труднодоступны и плохо структурированы, хотя 17 % опрошенных всё-таки посещали её официальный сайт.
Я абсолютно солидарна с уважаемым Вадимом Вадимовичем в постановке ключевой проблемы: нехватка свободного времени, времени на осмысление себя в этом мире, времени на выработку осмысленного рационального мировоззрения исключает саму возможность одухотворения человеком не только спорта или физической культуры, но и самого себя. На арене человеческих душ в состязание с вечными ценностями вступил новый (а может и хорошо позабытый) «атлет» — бог из машины. Идеология машинерии порабощает человека раньше, чем тот начинает осмысливать самого себя в этом мире. Смотрите, у многих дошколят лучшей игрушкой и другом является машина, в школу первоклашка идет, и его родители вместо букваря обязательно покупают ему телефон, смартфон или планшет.
И вот уже мы наблюдаем удивительный парадокс. Указом Президента России от 9 мая 2017 г. № 203 целью Стратегии развития информационного общества до 2030 г. определяется «создание условий для формирования в Российской Федерации общества знаний» [3]. Высшее руководство страны с помощью информатизации предполагает осуществить переход к обществу знаний вместо того, чтобы с помощью знаний осуществить информатизацию. Конечно же, у человека здравомыслящего сразу же возникают сомнения в реализуемости стратегии, которая основывается на ценностном приоритете технологии (информатизации) перед знанием, как будто знания не нужны для освоения и совершенствования технологии. Как будто знания не нужны совершенно — достаточно внедрить какие-то новейшие технологии, и они сами приведут всё общество к знаниям. Это ещё один пример идеологизации и мифологизации научно-технического прогресса. Критерий тут вполне очевиден: как только машина и технология занимает на ценностной шкале высшее положение по сравнению с научным достоверным знанием и способностью человека рассуждать для его поиска, мы имеем дело с заблуждением или даже со злонамеренным обманом, ведущими к порабощению человека машиной, к губительной для всего человечества форме технократического управления, когда без машины человек не будет способным принимать решений [4]. Единственно на что такой человек способен будет, так это на обслуживание интересов машины в ущерб собственному физическому и духовному здоровью, вроде зомби-игромана.
Возможно, реплика моя несколько скоропалительна и эмоциональна. Возможно, отдельные обобщения несколько преждевременны, и я попросту не учитываю отдельных неизвестных мне факторов. Но для того и существует жанр краткого тезисного высказывания, чтобы призвать научное сообщество к обсуждению назревших проблем.
1. Пинская М. В., Селиверстова И. Г. Проблемы информатизации и информационной политики в аспекте интернет-коммуникации студентов // Информационные технологии в образовании и науке. Искусствоведение и дизайн: историческое наследие и современные тенденции: Материалы научно-практических конференций (Анапа, 25 ноября 2017 г.). Краснодар: Издательский Дом-Юг, 2017. С. 78–81.
2. Пинская М. В. Ценностные трансформации актуальной информации в интернет-коммуникации студентов // Современные научные исследования: исторический опыт и инновации: Якаевские чтения 2016: Сб. мат. Международной научно-практической конференции (Краснодар, 10–11 февраля 2016 г.) / ред. Ю. Г. Макаренко. Краснодар: ИМСИТ, 2016. С. 240–248.
3. Указ Президента РФ от 09.05.2017 № 203 «О Стратегии развития информационного общества в Российской Федерации на 2017–2030 годы» // КонсультантПлюс, 1997–2021 [Электронный ресурс]. URL: https://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_216363/6a711de762dad8550e2722a239e4e9925fb7dd3e/ (дата обращения 28.02.2021).
4. Соколов А. В.Ноосферный человек в библиотеке будущего // Библиотековедение. 2019. Т. 68. № 1. С. 7–17. https://doi.org/10.25281/0869-608X-2019-68-1-7-17
В беседе отца Игоря с журналистами электронного журнала любителей русской словесности «Парус» прозвучал, как мне думается, важный тезис священника Михаила о специальной физической подготовке. По крайней мере, в беседах с курсантами Новороссийского филиала Краснодарского университета МВД России эта тема достаточно часто поднимается.
Физическая подготовка, включающая в себя не только высокий уровень физической культуры, но вполне конкретные спортивные и боевые навыки, является обязательным элементом профессиональной подготовки сотрудников полиции. Между тем этот аспект недостаточно был раскрыт в беседах. Его коснулись и Александр Гельевич Дугин, и Владислав Иванович Столяров, и в некоторой степени, в рамках перспективных задач нейротеологии в плане предотвращения экстремизма и терроризма, не обойден он и Эваристом Гесиодовичем Аминевым.
Для сотрудника полиции специальная спортивная подготовка связана не только со способностью выполнять профессиональные функции (обезвредить и задержать преступника), но и с вопросом жизни и смерти. В каждой конкретной ситуации это может быть жизнь самого сотрудника, его напарника или граждан, которая оказывается в опасности из-за правонарушений или же в результате чрезвычайных происшествий.
Я бы подчеркнула высокую этическую нагрузку вопроса жизни и смерти. Сотрудник правоохранительных органов в своих действиях, безусловно, руководствуется уставом, принятыми государством правовыми нормами, приказами и установками непосредственного руководителя, но в конкретной ситуации всегда остаётся один на один с решением этого ключевого вопроса — сохранения жизни. Правовых норм в жизненных ситуациях часто просто недостаточно. Граждане зачастую ведут себя крайне неосмотрительно, легкомысленно и безответственно по отношению к своей жизни, своих близких и окружающих. А сотрудник полиции на подобное легкомыслие не имеет права не только по уставу, но и в силу сделанного им этического выбора — охранять и оберегать жизнь. Подобный выбор человеком делается не всегда осмысленно. Часто он воспитывается семьёй и окружением, впитывается человеком в качестве морального жизненного принципа. Но сама такая моральная установка без специальной физической подготовки быстро обесценивается. Вот тут и возникает ценность физической культуры, спортивной и боевой подготовки — это ценность человеческой жизни.
Высшая ценность человеческой жизни структурирует ценностную шкалу профессиональных навыков сотрудника полиции. В чрезвычайных ситуациях это может быть и героический выбор спасения жизни и здоровья людей ценою собственной жизни. В выступлениях на конференции «Социальные смыслы спортивной духовности» неоднократно подчеркивалось значение силы здорового духа в формировании здорового тела. Но так и не были указаны истоки и конкретные критерии духовного здравия.
Мне думается, что истоком духовного здоровья сотрудника полиции является нравственная установка на охрану и сбережение жизни сограждан, которая обязательно должна быть подкреплена физическим здоровьем, конкретными спортивными и боевыми навыками. В результате возникает ценностная иерархия физической культуры: прежде всего это высокий уровень личной физической культуры конкретного сотрудника, который вливается в здоровье и боевой дух конкретного подразделения или правоохранительной системы в целом; а далее — способность оберегать жизнь и здоровье сограждан становится критерием оценки духа правоохраны в целом. На такой критерий, как на положительный пример, могут ровняться и сограждане, и подрастающее поколение.
Конечно, представленная мною иерархия физической культуры (от личной к общественной) — всего лишь идеальная теоретическая модель. К сожалению, ценность человеческой жизни не всегда является наивысшей ценностью, когда люди планируют и осуществляют деятельность, что само по себе парадоксально. Несмотря на то, что ценность и неприкосновенность жизни и здоровья человека является основой правовой культуры в подавляющем большинстве современных стран, стремление к наживе или политическому господству порождает идеологии, манипулирующие ценою жизни, ставящие превыше человеческой жизни совершенно чуждые человеческой природе установки. Основой террора, к примеру, всегда является страх того, что ценность жизни конкретного человека поставлена под сомнение. Террорист и собственную жизнь не ценит, и жизни других людей для него лишь разменная монета. На деле оказывается всегда актуальна одна и та же повестка: требование каких-либо привилегий в обмен на прекращение со стороны террориста-злоумышленника угрозы жизни и здоровью людей.
Поэтому хочется высказать и вынести на дальнейшее обсуждение следующее положение: организация и поддержание ценностной иерархии физической культуры в обществе следует рассматривать в качестве важнейшего элемента профилактики терроризма и экстремизма, поэтому она должна рассматриваться как одно из условий повышения эффективности государственной правоохранительной системы.
Это были старые советские три рубля — такие зелененькие, похожие на доллар, хотя официально они стоили в те времена не один, а пять американских долларов, которые, кстати сказать, ни я, ни мои знакомые еще и в глаза не видели.
Я ездил домой, в Дагестан, по командировке спецкора одной из центральных газет — в нашем Литературном институте очень поощрялись подобные поездки, считалось, что так мы «изучаем жизнь», и это было похоже на правду. На обратном пути из Махачкалы в Москву я заехал на два дня погостить к моим тетушкам в поселок под Новочеркасском, в тот самый поселок электровозостроителей, что меньше чем за год до этого тайно прославился на весь Советский Союз и явно — на весь остальной мир.
Утром следующего дня по приезду я решил отправиться в город: мне хотелось посмотреть там кое-что такое, о чем я не распространялся…
Когда я уезжал из поселка настроение у тетушек было отличное: перед утром этого воскресного дня тетя Валя «достала» костей на суп — выстояла в очереди с трех утра до восьми и вернулась с победой. Поэтому я и проснулся от смеха тетушек на крохотной кухне и от запаха мясного бульона — тетя Нина вываривала кости, чтобы потом сварить на этом как бы мясном бульоне борщ. Тетушки громко хвалили кости — они были и свежие, и молодые, и даже с полосками мяса и жира по краям — славные были кости! Праздничные!
— Вернемся с города — будет борщ! — светло улыбаясь, сказала мне на дорожку тетя Валя и даже подмигнула лукаво своими еще васильковыми, еще не выцветшими на старости лет глазами, сначала левым, а потом правым — такая у нее была манера подмигивать. — Курточку накинь, москвич, — сунула она в просвет еще не успевшей захлопнуться за мной двери легкую курточку, которую я захватил с собой из дома в Махачкале, памятуя о том, что еду на север — в Москву.
На дворе стояла ранняя весна 1963 года. Весна по меркам юга России: февраль на исходе — теплый, солнечный, с набухающими почками на кустах и деревьях. Через четыре месяца мне должно было исполниться 25 лет. После школы, которую я случайно окончил, я уже поработал бетонщиком на заводе «Стройдеталь», отслужил в армии и теперь учился в знаменитом московском институте. Как я сейчас понимаю, разрыв между мной и тетей Валей был всего лишь четверть века, а между мной и тетей Ниной и того меньше. Но я сейчас так понимаю, а тогда тетушки казались мне старенькими, да и самого себя я не воспринимал слишком молодым: на горизонте уже маячило тридцатилетие — вершина, после которой все «едут с ярмарки» и под горку. Так я понимал тогда жизнь и возраст, именно так, а не иначе.
Выйдя из каменного двухэтажного дома моих тетушек, построенного после войны пленными немцами, я пошел к административному зданию электровозостроительного завода, от которого ходил трамвай в Новочеркасск. На мое счастье трамвай уже пришел из города, и вместе со мной в него вошло еще несколько человек. Все молча расселись, кто где. Я сел на длинную скамейку у залитого солнцем окошка. Коренастая невысокого роста кондукторша средних лет, то есть по моим тогдашним понятиям лет тридцати пяти, начала ходить от одного пассажира к другому и отрывать билеты, привязанные у нее небольшим мотком к черному ремню голубой сумки из кожзаменителя; из этой же сумки торчал и свернутый пополам журнал «Огонек» с кроссвордом. Наконец, она подошла ко мне, я протянул ей маленькие зелененькие три рубля.
— Большая деньга, не разойдемся, — сказала кондукторша, — ты до города?
— До города.
— Может, и наберу пятаков, а пока зайцем поезжай, — весело сказала кондукторша, и ее широкое плоское лицо прямо-таки осветила улыбка.
— Кроссворды разгадываете? — спросил я и указал глазами на торчащий из сумки журнал с почти разгаданным кроссвордом.
— Ага, хочу поумнеть, — засмеялась кондукторша, — говорят, никогда не поздно. — И ее маленькие серые глаза блеснули так лукаво, так молодо, что я понял, что передо мной и умная и добрая женщина. — Слышь, заяц, первая буква «к» — последняя «а» — слово из семи букв?
— Колонна.
— Не получается: «колона» из шести, а надо семь букв.
— А «колонна» пишется с двумя «н».
— Ишь, ты, грамотей, спасибочки, считай проезд оправдал, — засмеялась кондукторша, вписала карандашом в клеточки буквы и отошла от меня к передней двери.
Я закрыл глаза, мне было приятно сидеть с прикрытыми веками, сквозь которые я сладостно ощущал розовое тепло солнечных лучей. Трамвай погромыхивал на стыках и под монотонный лязг колес я думал как-то обо всем сразу: о хмурой Москве, где еще стояла зима, о повести Хемингуэя «Старик и море», которую я недавно прочел и, конечно, о моих тетушках.
Сквозь неплотно прикрытые веки нежно пригревало солнце, и я почти отчетливо различал в покачивающейся вместе с трамваем розовой дымке кубинского старика Сантьяго, что вторые сутки без сна и отдыха из последних сил боролся в открытом море с пятиметровой рыбой марлин, которую ему нужно было добуксировать на парусной лодке до далекого берега, до дома — добуксировать заглотнувшую наживку большую рыбу во что бы то ни стало и, наконец, прервать цепь своих неудач в этой жизни.
Подумал я мельком и о том, что сам седобородый Хемингуэй, чья большая черно-белая фотография из журнала «Огонек» (фотография в грубом свитере под горло) висела тогда по всей нашей читающей стране, по тысячам квартир и общежитий, что сам он в позапрошлом году застрелился и больше ничего не напишет.
Кондукторша трамвая неразборчиво объявила название следующей остановки, и мои отрывочные размышления как-то само собой перескочили от кубинского рыбака к моим тетушкам. За всю жизнь у них даже и случая не было поймать свою большую рыбу, свою удачу, а тем более довести ее до берега. Правда, у тети Вали, похоже, был один случай, но она им не воспользовалась. А в остальном мои тетушки ничего не ловили, а всю жизнь ловили их самих. В отрочестве их поймали на том, что при поступлении в ФЗУ (фабрично-заводское училище) они скрыли, что были из «расказаченных», были «лишенками» — то есть лишены прав гражданского состояния, в том числе и права на образование. В войну их поймали во время облавы немецкие солдаты, полапали с хохотом как хотели и отправили на рабские работы в Германию. После войны власти всегда были с ними настороже как с лицами, побывавшими за кордоном, всегда были готовы их подловить. А прошлым летом Бог миловал — не поймали. Не поймали, потому что именно накануне того июньского дня, все от того же электровозостроительного завода их отправили на месяц в командировку на Урал, к смежникам.
Мои тетушки и их младшая сестра, а моя мама были из семейств «расказаченных» — так что, будь они дома, поймали бы их в прошлый июнь наверняка. Это в центральной России крестьян раскулачивали, а на Дону, на Кубани, на Тереке, на Урале, на Уссури, на Сунгури, в других местах казаков «расказачивали».
Кондукторша выкрикнула название новой остановки, и я опять переключился на повесть «Старик и море». До центра города оставалось еще несколько километров. Колеса стучали, пассажиры молчали, солнце светило в окошко, у которого я сидел, нежило меня своим теплом, прогревало мое лицо и особенно прикрытые веки. Именно от того, что солнце просвечивало сквозь веки, я и видел всё в розовой дымке: старика Сантьяго, отбивающегося от небольших кровожадных акул; акул, беспощадно обгладывающих его добычу, его удачу, его пятиметровую рыбу мерлин, акул, оставивших от последней надежды Сантьяго только обглоданный скелет, прикрученный к борту лодки.
— Конечная! — выкрикнула кондукторша, и я открыл глаза. Трамвай плавно остановился.
Я подошел к кондукторше и опять протянул ей зелененькие три рубля.
— Не набрала — твое счастье, — засмеялась кондукторша.
Я смущенно замешкался в дверях.
— Проходи, проходи, всё нормально, — подбодрила меня кондукторша, — в другой раз посчитаемся.
На улице было свежо, и я порадовался, что тетя Валя дала мне мою курточку.
Если не считать обшарпанной громады Вознесенского собора Войска Донского невдалеке, смотреть здесь, в центре, было особенно нечего: административные здания с выцветшим плакатом «Народ и партия едины» на фронтоне, скверик с еще голыми черными деревьями. На эти-то деревья я как раз и приехал посмотреть: мне почему-то казалось, что я обязательно найду в них застрявшие пули. Да, пули, ведь первый предупредительный залп по колонне заводчан был сделан поверх голов и значит пришелся как раз по деревьям этого скверика. Тогда, 1 июня 1961 года деревья уже оделись зеленью — за ней-то, наверное, и не разглядели бойцы сидевших на ветках любопытных мальчишек. Их увидели только тогда, когда они начали падать с деревьев, — так гласила молва.
В стволах деревьев я не нашел пуль, хотя и воображал их себе очень отчетливо.
Мой трамвай отправился обратно в поселок, а новый еще не подъехал. Я еще немножко постоял в скверике, потоптался, оглядывая место, где все случилось, где подошедшая от поселка колонна заводчан после первого залпа мгновенно взорвалась от ярости и превратилась в обезумевшую толпу.
Это сейчас всезнайка Интернет сообщит вам и о количестве убитых в тот день, и о числе раненых, и о расстрелянных по суду «зачинщиках» бунта. Правда, о пропавших без вести и Интернет помалкивает, а, говорят, они были. Что было, а чего не было — кто теперь расскажет? Никто.
Как сообщит вам все тот же Интернет, поводом для марша колонны заводчан из поселка в центр города, к власть предержащим стало то, что накануне очень сильно — на двадцать пять процентов взлетели цены на мясо, масло, молоко и одномоментно с этим также на четверть упали на заводе зарплаты рабочих и служащих.
Чего хотели люди? Да как всегда — самой малой малости. Тут поневоле вспомнишь знаменитого цитатами из его сочинений вице-губернатора Твери с его письмом жителей города Глупова к местному начальству: «Хотя и дальше терпеть согласные, но опасаемся, что помрём…».
А что касается власть предержащих, то у них как всегда и для повышения цен на продукты, и для снижения зарплат были свои резоны. Людей не учли, но ведь не нарочно — просто от века не было такой привычки: с людьми считаться. И расстрел безоружных учинили не со зла, а с перепугу.
Я еще потоптался некоторое время в чистеньком скверике, а потом пошел к стоявшему невдалеке храму без крестов.
Величественный собор Войска Донского возвышался над местностью довольно мрачной обшарпанной громадой, и я почему-то сразу вообразил, как в свое время сдирали с его куполов золоченные листы меди. Сдирали очень осторожно и не кидали их вниз как попало, а бережно спускали на длинных веревках — как я сейчас знаю высота главного купола собора почти 75 метров.
Почему золоченные медные листы спускали на землю так аккуратно? А потому что тогда в России вовсю работали торгсины (магазины торговли с иностранцами) через которые легально утекало за кордон всё драгоценное. Значит, нашелся и на эти золоченные листы с куполов знаменитого казачьего храма свой покупатель, и командовавший снизу шепелявый комиссар в кожаной куртке имел насчет этих демонтированных листов четкие инструкции: кому, куда и за сколько.
Вознесенский собор не один год простоял с тех пор раскрытый навстречу дождю и снегу. Потом его кое-как накрыли дешевым железом, а в 1942 году в нем даже начались службы. В подвалах храма были склады, а наверху шли службы.
Я обошел собор вокруг — масштабы строения поражали. Это сейчас я знаю, что Вознесенский собор в Новочеркасске — третий по величине в России, в нем могут молиться одновременно пять тысяч человек; тогда я этого не знал, как, впрочем, и многого другого.
Площадь перед собором была вымощена серой брусчаткой, вымощена очень красиво, на века. Рассматривая голубовато-серую брусчатку, я не заметил, как вплотную ко мне подошла старушка.
— Сыночек, — тронув меня за рукав куртки тихо, но очень отчетливо сказала старушка, — сыночек, прости меня Христа ради!
Я понял, что она просит милостыню и полез в карман за своей трешкой.
«Ничего, что последняя — пройдусь пешком до поселка, не облезу», — решил я, нащупав в кармане трешку.
— Сыночек, прости Христа ради! — повторила старушка, широко перекрестившись и поклонилась мне в пояс.
Старушка в белом платочке была такая чистенькая, такая худенькая и ее почти прозрачные, едва голубые глаза смотрели на меня с таким сочувствием, что в последнюю долю секунды я инстинктивно затолкал свою трешку назад в карман и неумело толи поклонился, толи кивнул старушке в ответ.
Она отошла от меня в сторону собора, а я все стоял в недоумении и чувствовал, что чуть-чуть не совершил нечто постыдное. Почему я это почувствовал — не знаю, но, слава Богу, почувствовал.
Трамвай, на котором я отправился в обратный путь оказался другой, и кондукторша в нем была другая — юная, веселая, звонкоголосая.
— Обилечиваемся! Обилечиваемся! — радостно щебетала молоденькая кондукторша.
Как и в прошлый раз в трамвае было немноголюдно и все расселись по местам молча. Я подошел к кондукторше и протянул ей трешку.
— Вы до поселка? — взглянув на меня с любопытством спросила девушка.
— До поселка.
— Ну, тогда, может, еще успею набрать сдачи, — приветливо улыбнулась мне девушка. — Чего-то вы у меня никогда не ездили. Приезжий?
— А вы что всех помните? — с радостью поддержал я разговор, глядя в ее зеленые наполненные светом глаза.
— Сто процентов!
Наверное, она была бы не прочь еще поболтать со мной, но сидевшая на переднем сиденье бабушка в белом платочке протянула ей пятак.
Я пошел сел на свое место у окошка с солнечной стороны, а кондукторша, рассчитавшись с бабушкой, пошла по вагону «обилечивать» других пассажиров.
Как и утром, сидя на солнечной стороне, я смежил веки и опять попытался думать о кубинском старике Сантьяго, попытался вообразить его. На сей раз ничего у меня не получилось. Я увидел только лодку на песке и белый остов обглоданной акулами пятиметровой рыбы марлин, прикрученный к борту лодки. «В повести Хемингуэя текста совсем немного, — подумал я, — а вот подтекста хватило на весь читающий мир».
Потом я стал думать о бабушке, которая попросила у меня прощения неизвестно за что на площади у собора, о кондукторше средних лет с ее кроссвордом, в котором я угадал слово «колонна», и наконец, всласть, о кондукторше — юной. Зеленоглазой, веселой, любопытной и доброжелательной к приезжим в моем лице.
«Какая она симпатяга, — думал я о кондукторше, — наверное, после школы не поступила сразу в институт и теперь работает. Ездит туда-сюда по дороге, где не так уж давно шла колонна заводчан и некоторые шагали своими ногами по своей земле в свой последний путь. А небо, наверное, стояло в тот день такое же высокое, как сегодня, и птички пели, и все надеялись на лучшее». Тогда я уже чувствовал великое беспамятство жизни, но, конечно, не так безнадежно, как сегодня.
Наконец трамвай приехал на мою остановку. Я терпеливо подождал, пока все сойдут, а потом подошел к юной кондукторше и во второй раз протянул ей неразмененную трешку.
— Не набрала сдачи, — сказала девушка, отводя мою руку таким нежным прикосновением, что я смутился и, наверное, покраснел.
Точно покраснел, иначе в ее сияющих глазах не кувыркнулись бы такие чертики, что у меня аж дух захватило.
— Прости, — пробормотал я невнятно.
— Бог простит, и я прощаю! — засмеялась девушка и еще раз прикоснулась к моему запястью. — В другой раз сочтемся, — добавила она чуть дрогнувшим обнадеживающим голосом. Во всяком случае мне самонадеянно показалось, что она хотела меня обнадежить.
— Нюся! — высунулось из-за стеклянной двери полголовы седовласого водителя трамвая и его длинная рука в клетчатой рубашке. — Нюся, на два рубля, остальное у тебя найдется.
Так неожиданно разрешилась наша задача — ни я не успел ей ничего сказать, ни она мне ответить.
Зеленоглазая Нюся дала сдачу — два рубля рублями и горсть медяков. На этом и разошлись наши пути раз и навсегда.
По дороге к дому тетушек я зашел в продуктовый магазин, чтобы купить им чего-нибудь сладенького. Но ни сладенького, ни кисленького в магазине не было — только пустые полки отсвечивали оцинкованными листами. Правда, в самом дальнем углу за прилавком возвышались до потолка сотни банок крабов в собственном соку. Стоили те дальневосточные крабы копейки, но народ их не брал. Люди еще не знали, что крабы — деликатес, и не покупали их, брезговали. Не купил и я.
Дома меня ждала только тетя Нина. Она сразу же усадила меня за стол и налила тарелку борща.
— А где тетя Валя? — спросил я, с удовольствием съев вкусный борщ.
— К Жанночке поехала, в город.
— А кто такая Жанночка?
— Валина дочка.
— Она в городе живет?
— Не живет. Она там похоронена в оградке нашей мамы, а ее бабушки.
— Ничего себе! А я про нее ничего не слышал. Как это так?
— Привыкли жить молчком, — убирая мою тарелку и ложку, сказала красивая тетя Нина.
У нас все женщины в роду были красивые и мои бабушки, и мои тети, и моя мама.
— На второе жареная картошечка с луком, любишь? — спросила тетя Нина.
— Очень. Я в Москве, в общаге, считай, каждый день жарю картошку с луком на постном масле. Первые три курса пельмени покупал в картонных пачках, такие замороженные, слипшиеся пельмени. А теперь они мне так надоели, видеть не могу.
— Пельмени с мясом? — неуверенно спросила тетя Нина.
— А то с чем же? Конечно, с мясом.
— Балуют вас москвичей, — улыбнулась тетя Нина.
— Выходит, Жанночка — моя двоюродная сестра! — вдруг сообразил я. — Кузина? Ничего себе!
— Выходит, сестра.
— Ой, теть Нин, расскажи мне про нее!
— Рассказывать особенно нечего, у нее была слишком короткая жизнь — она и до года не дожила девять дней. — Тетя Нина повернулась к плитке, на которой стояла сковорода с картошкой.
— Теть Нин, не накладывай мне пока картошки, лучше садись, расскажи про Жанночку!
Тетя Нина послушно села за стол напротив меня.
— Я буду коротко, — сказала моя красивая тетя Нина, — остальное у Вали доспросишь, может, она расскажет, если захочет.
— Давай хоть коротко.
— Нас с Валей поймали немцы в облаве здесь, в Новочеркасске. Потом повезли в Германию. Сначала мы предназначались на какие-то рудники, но на тех рудниках случилась большая авария, какой-то взрыв. Взорвалось что-то на тех страшных рудниках, и нас быстренько распределили к бауэрам, к хозяевам земли в Баварию. Вобщем, сильно повезло. С рудников мы бы живыми не вышли. Валю отдали в одно хозяйство, меня за тридцать километров в другое. Работали тяжело, но нас почти не били и не морили голодом.
— Что значит почти?! — с возмущением переспросил я.
— А то и значит. Били немножко, так сказать, для орднунга — это по-ихнему порядок. Зубов не выбивали, ребер не ломали.
— Какое они имели право?! — с возмущением переспросил я. — Что за дурацкий орднунг?
— Тебе про Жанночку, или про орднунг? — строго взглянув на меня спросила тетя Нина.
— Про Жанночку.
— Когда мы вернулись из Германии Валя была уже на сносях, здесь и родила она Жанночку и назвала в честь отца.
— В честь чьего отца?
— В честь Жана. Отца девочки звали Жан.
— Нерусский, что ли?
— Француз.
— А как он попал в Германию?
— Как и мы — по этапу. Жан работал у того же бауэра, что и Валя. Как я понимаю, он был сильный и красивый мужчина, моложе Вали на два года. Он конюхом работал у бауэра, очень хорошо знал лошадей. Он звал ее замуж и когда их еще не освободили американцы, и потом, когда освободили и начали рассматривать кого куда, Жан признался, что он маркиз, но семья их обеднела очень давно, поэтому он не смог откупиться от немцев и его угнали в рабство. Звал замуж, но Валя очень хотела домой.
— Наверно, она его не сильно любила, — сказал я.
— Не знаю. Сильно, не сильно — это ты у нее спросишь. В общем, она не осталась с ним, а перешла по-моему примеру в советскую зону оккупации. — Тетя Нина помолчала, а потом добавила, — тогда она еще не знала, что беременна, срок был слишком маленький. Ну, тебе класть картошку?
— Не надо. Еще рассказывай.
— Рассказывать особенно нечего. Через несколько месяцев после войны мы с Валей оказались дома. Скоро она родила и назвала девочку Жанной. Потом Жанночка заболела, потом умерла… А сегодня большой церковный праздник — Прощенное воскресенье. Вот и поехала Валя, как всегда, просить у дочки прощения, могилку прибрать, уже и первые цветочки взошли: пролески, крокусы.
Мы долго молчали, а потом я сказал:
— И у меня возле вашего большого собора одна бабушка попросила прощения. Перекрестилась и говорит: «Прости меня, сынок, Христа ради!» Я думал, нищенка, полез в карман за трешкой, а в последнюю секунду вдруг почувствовал, что так нельзя, что этого делать нельзя.
— Правильно почувствовал, — сказала тетя Нина, — мы все в нашем роду не толстокожие, значит, и ты. В день Прощенного воскресенья всем православным полагается просить друг у друга прощения.
— Теперь буду знать. Красивый праздник.
— Так я картошечки положу, — предложила тетя Нина, — давай положу, а то остынет.
Я согласно кивнул, и она подала мне жаренной картошки с луком.
— Ты завтра уезжаешь в свою Москву?
— Сегодня, через полтора часа, — сказал я взглянув на свои наручные часы «Победа».
— А почему собор называется Войска Донского? Какое такое войско?
— Были казаки. Было войско Донское. Поезд стоит у нас в поселке всего две минуты, — сказала тетя Нина, — нельзя опаздывать.
— Не опоздаю. Значит, ты говоришь, все должны просить прощения друг у друга?
— Все.
— Тогда я первый прошу у тебя прощения!
— Бог простит, и я прощаю, — светло взглянув мне в лицо, сказала тетя Нина. — И я прошу у тебя прощения!
— Бог простит, и я прощаю! — с удовольствием ответил я тете Нине и подумал о зеленоглазой девчонке в трамвае, которая сказала мне эту важную фразу первой. — Хорошо ты, теть Нин, жаришь картошку, очень вкусно.
— Спасибо! — польщенно улыбнулась тетя Нина.
— Ты точно говоришь: все должны хоть раз в году просить прощения друг у друга?
— Все.
— Значит, мы все виноваты друг перед другом?
— Все.
— Ну, а в чем?
— Вот в этом! — тетя Нина яростно очертила в воздухе замкнутый круг. — Во всём этом!
Моя тетушка высказалась с такой энергией в голосе, что мне почудилось, будто стекла кухонного окошка прогнулись наружу. Такая у нее была манера без лишних слов отвечать на больные вопросы, без слов, но отвечать: так она понимала подтекст.
Я прочувствовал ее отчаянный жест всей душой и, пережевывая хорошо поджаренную на постном масле картошку с луком, всё думал и думал одну и ту же длинную мысль о всеобщей вине всех перед всеми.
Тетю Валю я так и не дождался от моей полуфранцузской кузины Жанночки.
На поезд не опоздал. А там быстренько залез на свою верхнюю полку и поехал к уже ставшей мне привычной московской жизни, где ждала меня койка в студенческом общежитии и воля вольная.
В молодости я был горазд спать по многу часов подряд — я и заснул под мерное покачивание вагона и стук колес. Мне снились кондукторши трамвая — сперва та, что постарше, а потом та, что помоложе, снились голые ветки деревьев в скверике, в которых я так ничего и не нашел, снилась старушка на площади у Вознесенского собора Войска Донского… Чистенькая, худенькая старушка в белом платочке.
— Сыночек, прости меня Христа ради! — сказала старушка.
— Бог простит, и я прощаю! — ответил ей уже набравшийся ума я и добавил: — И вы простите меня!
— Бог простит, и я прощаю, — тихо промолвила бабушка и ее почти прозрачные, едва голубые глаза при этом наполнились таким чистым светом, что даже сквозь сон я почувствовал и запомнил на всю жизнь, как коснулась моей души благодать.
…Писательство, — да и вообще попытки любого вида творческой деятельности — самые загадочные вещи на Земле. Если в человеке есть что-то от Господа Бога, то такие попытки — едва ли не самый главный подарок нашего Создателя. Впрочем иногда кажется, что они… как сказать-то?.. приходят не вовремя, как говорится, ложатся не в тему, да и вообще… ну, ничего не удается сделать!
В данном случае мне нужно написать небольшой рассказ, но ничего не получается. Вам знакомы те чувства, которые вызывает это «не получается»? Трудно перечислить их все, они похожи ина раздражение, и на досаду, и на обиду, на неверие в себя и т. д. Наверное, для того, чтобы заставить человеческое «я» творить, его нужно сделать худым, подвижным, часто веселым, а иногда и чуть насмешливым. Потому что, если в комедии нет капельки трагедии, а в трагедии — крошки комедии, у тебя и в самом деле ничего не получится. Например, великий Шолохов даже в «Они сражались за Родину» не потерял способности улыбаться. Но писатели — разные люди. Как правило, у них почти всегда возникают определенные проблемы с переделками и настройками своего творческого «я».
Сейчас я улыбаюсь, но говорю внутри себя страшные вещи. Например, проклинаю так называемый «нулевой цикл». Ну, когда у тебя, казалось бы, все готово, но вместо того, чтобы сесть за стол и приступить к работе, ты то смотришь «ютьюб», то идешь поболтать на кухню с женой, то — и это взрослый человек! — заигрываешь со спящим котом. Но ты никому не нужен… «Ютьюб» хоть и отзывается «лайками» на твои «коменты», но все-таки отзывается молча; жена знает только одну тему для беседы типа «посевная на моем милом огородике», а кот… Кот и есть кот, и, если ты будешь приставать к нему, он просто уйдет.
Творчество — всегда одиночество. Может быть, я боюсь именно этого одиночества?.. Вроде бы нет… Или да? Господи, да какая разница чего я боюсь?! Человеком движет желание. Движет примерно так же, как оно движет котом: захотел — ушел на улицу; захотел — позавтракал и ушел на улицу; захотел — позавтракал, поспал еще чуть-чуть, но все рано ушел на улицу. Кот всегда хочет на улицу. А я всегда хочу писать… Но я — не кот. Я — хуже. Я — в сто раз хуже, потому что я могу подчиняться совершенно случайным желаниям. Это ирония?.. Да, но настолько горькая, что непонятно, чего в ней больше самой иронии или обыкновенной горечи. А она-то тут откуда?!
Однажды «листал» интернет и случайно нарвался на эротический ролик… Очень откровенный ролик. Даже… не знаю… более чем откровенный. Кто-то, возможно, спросит, а случайно ли нарвался?.. Мол, знаем-знаем, «кирпич просто так не падает». Ну, опять-таки, не знаю… Человека можно убедить в чем угодно, особенно интеллигентного человека и тем более, если он развесит уши. Тут суть не в том, как именно и почему это случилось, а в том… как я замер! Я вдруг понял всю ничтожную суть своего писательства. Там, на экране, извивалось, манило к себе и гипнотизировало шикарнейшее женское тело. Глядя на него любой, так сказать, «нормальный мужик» отложит книгу, какой бы интересной она ему не казалась. Но тогда, и в самом-то деле, чего же стоит мое писательство?..
Я стоял как мальчишка на берегу моря и смотрел на резвящуюся у берега красивую и одновременно страшную в своей красоте акулу. Как там говорил кот Бегемот?.. «Я в восхищении!..» Я тоже был «в восхищении». И я ненавидел себя за это восхищение. Осознавал свою слабость и ненавидел.
Это — гордыня? «Мальчик» вдруг слишком многого захотел? Но если в тебе нет чувства хотя бы отдаленно граничащего гордыней, — не садись за письменный стол. Стол тебя не поймет. Бог, дарящий вдохновение, тоже. Тогда твой удел — беседовать об огороде на кухне с женой и играть с котом.
Творчество — любой его вид и форма — всегда опасны. Оно — все и, в тоже время — ничего. Оно — всеохватывающая пустота и целый мир на ладошке. Творчество опасно в любом возрасте каким бы милым и безобидным оно не казалось. Если человек движется вверх, он теряет опору под ногами. А теперь на минуту представьте: человек делает разбег для прыжка с шестом. Планка, которую он должен преодолеть, примерно — на уровне шести метров. Человек бежит к планке. Он — сжатая пружина, будущий чемпион и любимец публики уже потому, как красиво он бежит. Бац!.. И человек вдруг врезается носом в пыльный матрас. Тот самый матрас, который должен лежать за планкой и который принимает на себя падающие тела прыгунов-чемпионов. А тут вдруг кто-то — какой-то чертов шутник! — поставил матрас стоймя. Прыгун пружинит о матрас носом и всем телом, падает на «пятую точку» и с недоумением и ужасом осматривается по сторонам. Мол, это чё было-то, а?!.. А ничего. Просто дурацкая шутка. Кстати, в руках прыгуна уже не длинный шест, а какой-то стариковский бадик. Стадион хохочет. Ведь смешно же!..
Это я снова о том самом эротическом ролике. Суть в том, что я много — возможно, слишком много — писал о милых моему сердцу женщинах. Нет, я не издевался над мужчинами, но все-таки всегда был на стороне женщин. Я любил их… Просто любил и все. И… как это ни странно!.. этот эротический ролик вдруг помог понять мне очень важную вещь: я никогда — ни при каких обстоятельствах! — не испытывал полового влечения к своим героиням. Можно сколько угодно спорить о том, насколько случайно я нашарил в интернете этот чертов ролик, но в моем литературном мире всегда происходил обрыв эротической кинопленки. Ничего такого просто не было. Не было от слова «никогда».
Интересно, а почему не было?.. Неужели я и в самом деле так простодушно любил? Кстати, из меня бы мог получиться очень хороший эротический писатель — с моим-то шалым, как весенний ручей, воображением. А почему не получилось?.. Наверное, потому что эротическое творчество — все-таки идейное творчество, а я не люблю именно идейное, каким бы оно не было: политическим, эротическим, капиталистическим, среднестатистическим и даже философско-космическим. Я — только кот, который гуляет сам по себе, а улица этого кота — милая сердцу череда женских лиц. Даже рубрику на «Прозе» назвал с явной иронией — «Милым, дорогим, любимым, единственным…» В смысле, что единственные не страдали от одиночества и не только со мной. Но на территории творчества у меня все-таки никогда не было… м-м-м… так сказать, некоей нетворческой, то есть половой заинтересованности. А если бы была, работал больше?.. Не сомневаюсь, что да. Пусть провалится в ад Зигмунд Фрейд со своим психоанализом и либидо, но в чем-то он определенно был прав. Потому что половое писательское влечение можно сравнить с материальной заинтересованностью в капиталистическом производстве. Именно поэтому я всегда с подозрением смотрю на плодовитых писателей, на тяжелые тома их книг и на запыленные ряды корешков за тусклыми стеклами шкафов. Суть в том, что вытянуть этот «корешок» из шкафа труднее, чем вытащить репку без лопаты. Ведь проходит время, некая политическая или модная когда-то психологическая составляющая таких книг гаснет, а глубоко зарытое писательское либидо уже мало волнует читателя. Как правило, у читателя есть свое и даже если у этого либидо имеется какая-то политическая составляющая, то она — уже другая, сегодняшняя. Ну, представьте, что, путешествуя на своей машине, вы, где-то в чистом поле, нашли большую, ржавую бочку с бензином. Нашли и что дальше?.. Может быть, вы и взяли бы ее, но она действительно слишком большая и не влезет в багажник вашей машины. Кроме того, у вас нет шланга, чтобы перекачать бензин в другую емкость и самой емкости, которую можно использовать как тару. Честно слово, я бы плюнул на эту бочку!.. Все это как-то не вовремя и не к месту… Да и выглядит так, словно вышеупомянутый кирпич упал на голову не в городе, а в чистом поле. Вот такие «кирпичи» уж точно никогда не падают просто так ввиду полного отсутствием источника потенциальной энергии в виде зданий, а значит вызывают закономерные подозрения либо в покушении на вашу жизнь, либо в идиотской шутке.
Я уже готов рассмеяться: уж не обвиняю ли я сам себя в некоем отсутствии какого-то «творческого бензина»?!.. Мол, я настолько честен, бескорыстен и наивен, что… Ну, в общем, понятно.
Да, обвиняю.
А зачем я все это говорю?.. Затем, что… Я действительно хочу писать. Но эта жажда вдруг превращается в жажду над ручьем, понимаете? Ты все видишь, все понимаешь, ты и в самом деле готов удержать на ладошке целую вселенную, но ты — ничего не можешь… Или, по сути, все-таки не хочешь. Даже не так!.. Не жаждешь.
Уже когда-то говорил: стакан с водой на подоконнике заметит только тот, кто хочет пить.
Тут я готов поспорить сам с собой: но я же хочу пить!..
Отвечаю сам себе: да, хочешь, но не жаждешь. Если творчество лишено толики дикарства, оно — ничто. Жажду не обязательно утолять из цивилизованного стакана, можно, просто лечь грудью на землю и выпить воду прямо из ручья…
Не то, не то, снова не то!.. И все не так. Я вижу сейчас солнечного «зайчика» на экране компьютера, вижу текст, но я словно не могу втиснуть «зайчика» внутрь текста, хотя, казалось бы, он там и уже есть.
Творчество примерно так же иллюзорно?.. Почти. Что самое слабое в мире? Слово. Очень часто оно — пустой звук. Но и самым сильным тоже можно назвать Слово. Оно может ссыпать в какую-нибудь космическую «черную дыру», как в кошелек мелочь, тысячи галактик.
Творчество, как и любовь, — пронзительно несправедливо, потому что апеллирует (или точнее говоря, взывает?) к несоизмеримым величинам. Например, человек и Бог или (снова улыбаюсь) мужчина и женщина. Правда, человек может существенно упростить свою творческую задачу, заявив, что Бога — нет, а мужчина может любить мужчину. Но тут уже не совсем ясно, о чем или о ком сможет писать писатель, если нет большей величины или эти величины равны.
Мое одно из самых ранних детских воспоминаний — я в церкви… Мои родители не были набожными людьми, но в церкви я все-таки бывал. Мне тогда было меньше трех лет и мама говорила, что я не должен был запомнить тот забавный случай, но я запомнил. Кажется, была вечерняя служба, потому что было не очень много света, точнее, служба еще не началась. Мама всегда утверждала (и не без гордости), что тогда у меня были огромные черные глаза и ресницы — как крылья у бабочки. В общем, я был очень милым ребенком и мама, — в шутку, конечно, — повязала мне на голову платок. Сидящие рядом с нами бабушки на скамейке тут же назвали меня «очень красивой девочкой». Я засмеялся и подумал: «Ой, какие они глупые! Я же — мальчик». «Фокусы» с платком повторились несколько раз, бабушки (совсем не глупые, а добрейшей души бабушки) снова «принимали» меня за девочку и каждый раз я радостно смеялся, восхищаясь своим умением «маскироваться». Хотел ли я и в самом деле быть девочкой?.. Нет. Потому что уже тогда я ясно понимал, что девочки — это совсем не мальчики и, если я стану девочкой, я не смогу их любить. Честное слово, уже тогда я любил девочек!.. Я мог пристать на улице к незнакомой очаровашке-ровеснице, обнять ее и восторженно кричать: «Мама, ты посмотри какая чудесная девочка!.. И какая красивая у нее шубка!»
Теперь вопрос: если бы такой ребенок вдруг оказался в современных США?.. Наверное, меня попытались бы убедить в том, что я все-таки хочу стать девочкой, это желание просто еще скрыто, но если постараться, то… Но, если постараться, человека, тем более маленького, можно убедить в чем угодно. А убедили бы, о чем бы я тогда писал?.. И кого любил? Самого себя любимого, что ли?.. Безумие какое-то.
Но и смешно, ей-богу!.. Смешно даже то, что вышеупомянутый Фрейд — совсем не гениальный врач, а, скорее, гениальный пациент — говорил, что, мол, юмор — это секс, политика и обыкновенная физическая щекотка. Есть такая довольно грубая, даже сексисткая поговорка «Рассмеши женщину — и она твоя». Что ж, доля истины — только доля! — в ней, пожалуй, есть. Я не знал ни одной женщины, которая не смеялась бы над хорошими шутками. Но что получилось бы, если бы я смешил их «по Фрейду»?.. Во-первых, женщины очень по-разному относятся к «сексуальным шуткам». И только совсем уж эмансипированные из них могут вынести что-то относительно грубоватое. Все остальные — либо уходят в «нети», либо готовы принять что-то совсем уж завуалированное. А если мужчина постоянно шутит на тему секса?.. То есть в первый день знакомства, во второй… пятый… десятый и даже делая предложение руки и сердца? Не берусь предполагать, какая дама согласится выйти за такого типа замуж, и, на мой взгляд, его ждут в жизни большие проблемы. Теперь, во-вторых: как женщины относятся к политическим шуткам?.. А никак. По крайней мере, та их огромнейшая часть, которую можно назвать вменяемой. Да, есть нормальные и среди тех, которые готовы терпеть такое издевательство, но их явное меньшинство. И третье, шутки о «физической щекотке». Тут можно смело сказать, что относительно хорошо, если «щекотка» будет только словесной шуткой и совсем плохо, если женщину и в самом деле захотят, так сказать, потрогать руками. Особенно при первой встрече…
Снова приходят сомнения: Господи, зачем я все это говорю?!.. Ведь ты словно продолжаешь какой-то яростный монолог в душе, но какое отношение он имеет к еще ненаписанному рассказу?!
Отвечаю сам себе: я просто рассуждаю о любви. Кажется, я уже говорил, что любовь, как и творчество пронзительно несправедливы? Улыбнусь: о, yes!.. Это именно так. И я буквально обожаю вот эти строки Тютчева:
Сказать о любви лучше, гениальнее не смог бы даже сам Александр Сергеевич Пушкин. А теперь… Как бы это мягче… нет, несказать, а перейти… аккуратно переползти (смеюсь!) к сухому и модному сейчас юридизму в любви. Модному на Западе и пробивающемуся к моде в России.
Интересный вопрос: если в наше время уголовный суд разбирал дело Ромео и Джульетты, к каким срокам их приговорили? Думаю, к большим. Ведь парочка любовников довела друг друга до самоубийства, а это совсем не шутки. О педофилии обоих мне даже не хочется говорить. Правда, Шекспир в какой-то мере пытается оправдать любовников, мол, после смерти детей их родители помирись. Но хорошо ли это?.. Лично я уверен, что если Монтекки и Капулетти помирились, то они наверняка и объединились в союз, чтобы резать другие семьи Вероны. Такое уж было тогда время…
Повторяю, любовь земная очень часто — жестока и благие пожелания типа «все отдай и ничего не требуй взамен» так и остаются не более чем пожеланиями. В чем причина?.. На мой простодушный взгляд, либо в дикости, либо в одичалости. То есть в «наличии отсутствия» цивилизации. В диком племени вы не найдете Ромео и Джульетту, а столкнетесь с голым практицизмом обоих полов. Например, тамошняя девушки думает: вот этот парень здоровый как слон, сильный как тигр и поэтому он принесет много добычи. Парень думает: у этой бабенки широкие бедра и сильные руки… правда, нос здоровенный… ну и что?!.. если нос здоровый, значит насморком не заболеет. Женюсь!..
А потом зачатки цивилизации породили зачатки любви. Правда, я почему-то думаю, что вначале они были похожи на страсть. Страсть — это когда чувство, как морская волна, отрывает ноги человека от дна и несчастного несет куда-то помимо его воли. Вспомните: библейский царь Давид убил воина Урию из-за красавицы-жены Вирсавии, хотя Давид не был плохим человеком. Он даже был героем…
Дальше человеческая любовь, так сказать совершенствовалась, хотя римские матроны не стеснялись раздеваться в присутствии рабов-мужчин, а иногда и пользоваться их… ну… в общем, услугами. Но это уже — частности. Например, римские легионы легко, как на показательных учениях, разгоняли толпы дикарей-кельтов не только благодаря железной дисциплине легионов, но и с помощью, так сказать, дисциплины чувств. Воин-римлянин не мог выйти из строя даже если ему сообщали об измене жены. Дикарь же прихватывал с собой десяток друзей и отправлялся в свою деревню, чтобы разобраться с женой и ее любовником. В связи с этим, римский солдат невольно думал, на ком ему стоит жениться и будет ли верна ему женщина. А дикарь — только о широких бедрах. Императоры Калигула, Нерон и Коммод царствовали в Риме уже потом. Итог — печален. Дикие толпы германцев разбили одичалые легионы римлян. Тут суть не только в том, что, мол, рыба гниет с головы, а еще и в том, что солдат, которому показали, как можно любить много женщин сразу, вряд ли сможет любить Родину. Ведь Родина — одна, как и любимая (пусть и с ноткой практицизма) жена.
Нет, я недаром упомянул Ромео и Джульетту. Ведь время шло, шло, шло… И уже тогда, во времена Шекспира, стали считать, что штамп в веронском паспорте — не самое главное. Главное — любовь. Пусть юнцы еще очень молоды, еще хрупки, как бокалы из тончайшего хрусталя, но главное… Тьфу ты, черт! Иногда я прекрасно понимаю, почему Лев Толстой так не любил Шекспира. Не исключено, что великий русский писатель его даже ненавидел. А потому и вывел на страницах «Войны и мира» любовь Наташи Ростовой к Анатолю Курагину не как любовь, а как дикую, неуправляемую, почти животную страсть. Наташа Ростова — антипод Джульетты Капулетти или, по крайней мере, та девушка, которую и удержали от греха, и которая смогла найти в себе силы справиться со страстью. Если я не ошибаюсь, еще Толстой указывал на то, что шекспировские тексты — едва ли не лишенный смысла набор фраз, цель которых взвинтить читателю нервы.
Боже, Боже!.. Зачем я все это говорю?!.. Затем, что, так сказать по жизни, я вполне «нормальный человек»… ну, и мужик тоже, причем иногда грубоватый. Но вот писать-то я могу только о любви. Смеюсь: представляете, да?!.. Мужик пишет о любви, причем о любви не «шекспировского типа» (это было бы более-менее понятно и оплачено), а о толстовской, уже почти никому не нужной и забытой… хочется сказать «забытой Богом и людьми, но — нет… только людьми.
Я уже говорил, что творчество — всегда одиночество. Нет!.. Творчество — это отсутствие в тебе толпы. Причем не просто толпы, а шекспировской толпы. Включите телевизор, и вы легко нашарите сериал типа «ее все предали, а она всем отомстила». В нем заключен почти тот же лишенный смысла текст, цель которого… снова смеюсь!.. цапнуть зрителя хоть куда-нибудь, а желательно в незащищенной район нервной системы.
Уже говорил, говорил значительно раньше, что, когда древнеримская толпа плебеев орала «Хлеба и зрелищ!», она совсем не подозревала под зрелищами спектакли Антона Павловича Чехова. И совсем не потому, что он родился только через две тысячи лет, а потому что… В общем, хотите верьте — хотите нет, но, на мой взгляд, «шекспириада» — это теже гладиаторские бои, только удачно перенесенные на сценические подмостки…
Снова обращаюсь сам к себе: уважаемый Алексей Николаевич, сколько можно, а?!.. О чем вы говорите и зачем это вам?! Снова вместо плодотворного сочинительства вы занимаетесь, простите, полной ерундой. На вашем месте я бы…
Стоп-стоп-стоп!.. Я вспомнил. Этот случай рассказал один из тренеров (или секундантов?) замечательного шахматиста, экс-чемпиона мира Тиграна Петросяна. Суть его вот в чем: накануне перед важнейшей встречей с Борисом Спасским (как раз шел матч за звание чемпиона мира) Петросян вдруг вместо того, чтобы разбирать наиболее вероятные и уже встречавшиеся в матче варианты, вдруг увлекся совсем другим дебютом. Он азартно анализировал его (возможно даже повернувшись к секундантам спиной) и не реагировал на все их замечания. Петросян вдруг словно погрузился в какой-то транс и за весь вечер так и не приступил, казалось бы, к куда более важной работе. На следующий день он проиграл партию. Но выиграл матч.
Умение сосредотачиваться — совсем не умение смотреть в одну точку, морщить лоб и напрягать мышцы головы и шеи. Умение сосредотачиваться — что-то совсем другое и я не удивлюсь, если для этого вдруг потребуется погладить спящего кота или посчитать за окном ворон на ветке. Правда, конечно же, и тут не стоит увлекаться, но… Кто знает, когда очень нужно остановиться?
Короче говоря, уважаемая Ирина Владимировна, помниться, я авансировал Вам целых три текста? Мол, я работаю и все такое прочее… Улыбнусь: нет, я не работаю, я занимаюсь вот такой ерундой и уже набрал ее в количестве 20 тысяч знаков. Я хочу понять… но что?! Чем Россия отличается от Запада?.. Чушь! Общеизвестно, что для любого русского всегда и во всем виноват Запад. Дать четкое и правдивое объяснение любви?.. Тоже полнейшая ерунда, ведь я совсем не претендую на Нобелевскую премию. Я пытаюсь сосредоточится?.. Сомневаюсь, хотя в этом что-то определенно есть.
Знаете, наверное, я все-таки пытаюсь почувствовать вкус свободы, то есть писать не то, что уже готово и лежит в голове аккуратной стопкой, а что-то другое… Наверное, я похож на стрелка, который рассматривает не мишень, а то, что находится рядом с ней или даже за ней. Смешно звучит, но я словно хочу увидеть то, что, в сущности, очень трудно увидеть — пространство. Ведь человек смотрит на мир для того, чтобы увидеть и его взгляд невольно скользит с предмета на предмет. Может быть, так и возникает течение времени: вы видите одно, потом, секундой позже, другое, еще секундой позже, третье и т. д. А вот если человек вдруг увидит пространство — время перестанет существовать и тогда можно будет понять… Но что?! Не знаю. Вы и сами то ли поругивали, то ли хвалили меня за эти «фокусы со временем».
А, может быть, я просто бегу от «толпы в себе»?.. Ведь творчество и в самом-то деле — всегда одиночество, а пусть даже всего лишь придуманные тобой лица — уже обозначают существование времени, ведь ты — не один. Не знаю… Мне нужен какой-то полет, что ли? Какой полет, куда, над чем, наконец?! Снова не знаю.
Человек — снова не могу удержаться от дурацкой улыбки и едва ли не говорю «черт бы его побрал!», но не стоит так часто поминать рогатого — если человек перестает быть загадкой для самого себя, он словно лишается каких-то то ли неведомых, то ли забытых им возможностей. И почему-то всегда во время таких вот «полетов» меня тянет на эту дурацкую улыбку. Чтобы хоть как-то испугать себя, чтобы прекратить подобное безобразие я говорю себе: посмотри, ведь такие «полеты» чем-то неуловимо похожи на полет Хомы Брута с ведьмой в «Вие» Гоголя. Разве нет?! Недаром же я взялся за статью о «Вие». И странно!.. Теперь она, после некоей критической, «сбойной точки» словно начинается заново. Что происходит, черт… извините… кот бы меня побрал?! То есть укусил.
Да-да, наверное, все происходит именно как-то так… И я совсем не кусучего кота имею в виду. В отличие от кота мне нужна не улица, мне мало улицы, мне нужно ощущение полной, неимоверной и абсолютной свободы. Опасной свободы?.. Да. И самое простая угроза — это когда слова превращаются в труху. Но иначе-то и быть не может.
Всю жизнь мы у стены, только не видим ее, не знаем, что она, что на ней? Но иногда она является и напоминает нам о себе…
Однажды в селе Шалимове за грустным, длинным, белым зданием школы, бывшей помещичьей усадьбой, я зашел за кусты и уперся в церковные развалины. Они точно замерли в своей, отдельной тишине августовского дня, кузнечики здесь трелили сильнее, и мерцал в лучах порыжевшей известью гребень стены, на котором радужно проступали образы святых. Над красными кирпичными обломками, вплотную к стене стоял высокий чертополох, настоящий дед — с бородою из ржавых колючек. Он изогнулся, напрягаясь, точно силился охватить тускнеющие, как сон, уходящие вглубь стены образы фресок. Точно слепой, хотел на ощупь прижаться к этим человеческим снам: в изгибах всех стеблей — застывшая судорога. Над ним аршинные красные буквы: «Под стеною не стоять, опасно!» А вокруг на багровый островок из кирпичного боя наступала молодая трава, окружала его с немым, блестевшим на солнце зеленым кликом, чтобы поглотить даже место церковного строения. Этот гребень с мерцающими фресками потом разрушили погрузчиком и остатки храма сравняли с землей.
С тех пор мне часто вспоминается эта школа. Удивляло странное чувство, будто вторгался в живое пространство, начинающее у нее против окон, на булыжной дороге. Бывшая барская усадьба бросалась в глаза не только непохожестью на привычные, серые избы с наличниками. Крыльцо парадное, всегда заколоченное, выходило на дорогу, и просторные окна, низко нависшие над травой, отдавались в душе какой-то застарелой тоской и сиротливой заброшенностью. Будто этого белокаменного, нездешнего красавца когда-то завели сюда и бросили, и он не может вспомнить теперь, кто он и откуда, и, уткнувшись потерявшими память окнами в скучную дорогу, угасает, как заблудившаяся склеротическая старуха.
Пыльные, низкие окна, тускло отражающие солнечные накрапы, что-то точно силятся вспомнить, но угасают… и вот сейчас это «что-то» умрет там, в пыльном отражении и невнятных тенях, отдаляясь в бездну пустоты, незримо начинающуюся за этими недеревенскими стенами и суриковой железной крышей. Это живое, засасывающее чувство невидимого пространства продолжалось за домом, на старом кладбище и в развалинах храма, и растекалось по косогору вдоль берега речушки — оттуда, точно втягиваемая им — бежала весело маленькая, кругленькая девочка Уля. Из деревни в школу. С редкого цвета синими глазами. Они были точно нездешнего, ангельского цвета — серой лазури, отдельно стоявшие на круглом личике. Она подымалась от льняного поля, а два цветка с этого поля, будто остались на лице.
Казалось, что усадьба заснула и сама себе снится — и девочка бежит прямо в этот сон. В нем и старый учитель Сергей Александрович. Уле очень нравился он. Сергей Александрович рассказывает им древнегреческие мифы. Вот Персей входит в замок Медузы, идет из комнаты в комнату. А в саду у замка застыли окаменевшие люди. У этой Медузы был такой страшный и сильный взгляд, что она им обращала всех, взглянувших на нее, в камень. Но находчивый Персей смотрел только на ее отражение в своем сияющем, как зеркало, боевом щите и так, приблизившись, отрубил ей голову, а сам остался жив.
Учитель Сергей Александрович задумчив, уютен, и прям в длинном черном пальто. И лицо такое же прямое: тает взгляд за толстыми очками, тогда на них появляется отражение оконной рамы. Раз в месяц он ездит из села в райцентр, в редакцию отдает свои стихи. Аккуратно курит, читает, низко наклоняя седые вихорки над листочками: «Месяц спит, зацепившись за ветку ивы». Близорукие глаза Сергея Александровича за толстыми линзами очков казались маленькими, они посверкивали добродушно, но были одновременно далеко-далеко — будто в стеклянной толще мифа. Взгляд уходил еще дальше, будто он смотрел не в класс на ребят и Улю…
И действительно, Сергей Александрович про себя часто вспоминал то, что не мог забыть всю жизнь: было их три друга-студента, и один написал на него донос в 1932 году: «Этот человек не может быть советским учителем». Потом доносчик был осужден за развращение детей на 10 лет. У него и брал Сергей Александрович газетные вырезки двадцатых годов с пересказами мифов. Вместе читали эти статьи, написанные известным профессором…
И так особенно Сергей Александрович глядел иногда на уроке… и слово его останавливалось. Тянулась пауза, и тогда ближе становился дом, его пространство, полное отражений — будто он слушал, как оно втягивает, что-то сообщает ему. И пауза эта внезапная предназначалась не для детей, а для старого дома, и тогда, вбирая ее, еще ближе подступало, плотнее охватывало отражение его пространства, и слышнее сообщив свое «что-то», утягивало жизнь…
Как будто бы до конца не может пробудиться Сергей Александрович — из сна дома. Пространство старого дома втянуло и его в свой сон, в призрачное, невидимое отражение, разлитое вокруг школы. Жена у него работает тоже в школе, уборщицей. Она остается здесь и по вечерам, когда особенно тихо, и сны явнее, и тишина стоялая журчит, стрекочет у стен голосом кузнечиков. Только зимой сны и пространство это вымерзают, вытесняются сугробами, заглядывающими в окна, и горячим, огнистым инеем на стеклах.
Уля выросла, и она вся, как во сне этого дома, и глаза остались прежними, детскими, будто видят то живое, невидимое сновидение дома. Эта невидимая стена зачаровывает: а если дальше шагнуть — и проснуться уже там, за ней? Сон этот плотнее становится и продолжается в церковных развалинах — за школой. Туда ведет кирпичная арка уцелевших ворот от кладбищенской ограды. Недавно у этих ворот нашли большой ржавый ключ и теперь хранят его в школе. Но Сергей Александрович умер уже, перед смертью он ослеп.
Уля иногда пугалась, что здесь — забытое кладбище. Но отодвинулось и детство и стало, точно невидимым. Уже гребень стены с мерцающими фресками давно снесли. Место церковных развалин заросло, могилы сравнялись с землей, и строители, врезавшись на кладбище сбоку, где хоронили не отпетых в церкви удавленников и опойцев, стали рыть экскаватором траншеи под фундамент двух домиков щитовых. Попадавшиеся человеческие кости выбрасывали наверх.
И школу начали строить на окраине села кирпичную, новую. Еще больше опечалился, ушел в сон помещичий дом, увял, запылился… Печальные сны снились и снились дому, пыльные окна отражали их, стоило только глянуть — взгляда не оторвешь от тайно умолкнувшего фасада и обмякшего, покосившегося крыльца. И потянет дальше, за кусты бузины и рябинки, в темень зеленую запушившихся, поседевших сорняков, прячущих в корнях кирпичный бой, где лежит незримо старинное кладбище…
В одном домике щитовом дали квартиру и Уле с мужем. Она окончила медицинский техникум и работала фельдшером. В новом доме было хорошо. Весной по дороге село страшно оголяется: пустые окна, старые упавшие заборы и срубы, будто с них сорвали клочки серого, деревянного мяса. На краю села живет многодетная семья лентяев, в избе у них разброс, белье как летом в корыте замочат, так до ноября и стоит во дворе, пока не замерзнет. И эти-то люди стали первыми говорить: «В новых домах — чудится!»
Появилась в селе откуда-то отсидевшая срок испитая, костлявая женщина. Прямо и жила на ферме, в бывшем «красном уголке». Чернявая, курносая и скуластая, зимой и летом она щеголяла в ярком, бардовом плаще. Сожитель-инвалид у нее вскоре умер, положили его в гроб в одном резиновом сапоге, так перепились на похоронах. Мужики-пьяницы тянулись к этой гулящей женщине на ферму гужом, так, что доярки жаловались председателю и просили вызвать милицию. Именно она-то, эта гулящая женщина, и брякнула при всем народе в магазине, что в новых домах — чудится!
Облезло старое Шалимово, особенно придорожные, заброшенные избы — завалились, окна выбиты, будто объеденные, изгрызенные до костей. Заборы внаклонку, качаются от ветра. А в новом щитовом домике — хорошо. Печка железом обтянута. Разве у нас чудится? Пусть придет комиссия. Проверит! — выговаривала дояркам Уля.
Помещичий дом еще глубже ушел в сон, затаил зияние своего сна, свое знание в пыльных окнах. Школу строят новую на окраине села. А он ушел — утонул: ушел в свое отражение. И точно знает, отчего так страшны брошенные избы, его уличающие в чем-то собратья, и то, что чудится в новых щитовых домиках — тоже знает. Но не выскажет ничего — про кладбище, а только смотрит в его не разрушенное отражение, оставшееся живьем в памяти. Нет, у нас не чудится! — возмущается Уля. Приходите с комиссией, посмотрите… Кто и смеется, кто и нарочно говорит такое из зависти, что им квартиру дали. Нет таких комиссий, чтобы чудеса проверять! — удивляются другие — и суд это не судит. Выговаривает, ругается Уля. Втянула ее в себя эта смутная, бестолковая молва. Но говорят, что муж у фельдшерицы теперь пьет и болеет. Почему бы это? А Уля все возмущается: «приходите с комиссией, посмотрите, где у нас чудится?» Но вот что случилось осенью: муж в квартире жарко натопил печку, потом ушел в лес и застрелился из ружья.
Скорбный, чистый лик в черном платке, а глаза — как во сне. На Уленовое, красное пальто. Сороковой день. Идет по селу, глядя невидяще перед собой. Точно теперь видит то невидимое, что видит и бывший помещичий дом. Точно гребень стены невидимой загородил ей дорогу, а люди оборачиваются и переговариваются: «Не зря он застрелился, там жить нельзя»…
Через два года она бросит свой новый домик и навсегда уедет из Шалимова.
— Ну, мы на обед… — Ухов, откинувшись назад, осадил шляпу на ухо. В кабинете Грязнова на стене зеркало. Ухов заходит сюда одеваться. «И чего охорашивается?» — думает Грязнов. Это, в конце концов, стало раздражать его.
— Юрий Петрович, — сказал он насмешливо, — ты вот заботишься о своем здоровье, питании. Спортом занимаешься… А ведь ты даже не можешь сказать, кто ты?
— Я? Не могу?.. — не поняв, переспросил Ухов, продолжая заниматься со шляпой.
— Ну, пошли, Юрий Петрович! — вошел Ликорозов. Вид у него был сонливый, нездоровый.
— Как же это я не знаю, кто я? — подозрительно переспросил Ухов, подходя к столу, за которым сидел Грязнов.
— А ты вот сейчас пойдешь на обед — съешь кусок хлеба…И этот кусок тоже станет Юрием Петровичем. Кто же тогда Юрий Петрович? И кусок хлеба тоже Юрий Петрович, и суп? Как отличишь?..
— Да неужели я такое подумаю? — вдруг рассердился Ухов. И даже оглядел себя в зеркало, будто удостоверяясь, что он — это он. — Ты это брось!.. Неужели я спутаю себя? Так ведь можно сказать, что и навоз — тоже человек. Хлеб-то родится от навоза!
На помощь Ухову пришел Ликорозов и, как лектор, заговорил про объективную материю и прочую марксистко-ленинскую чепуху. Грязнов не перебивал. Наверное, опять давление высокое, думал он, поглядывая на Ликорозова.
— Вот-вот…Правильно… А то — Юрий Петрович, ты станешь куском хлеба! — еще больше рассердился Ухов. И они ушли. По дороге Ликорозов, увлекшись, продолжал критиковать Грязнова.
Грязнову на обед не хотелось. Он поглядел в окно на крышу соседнего дома и стал думать о том, что его собираются сократить. Толстая, хитрая бухгалтерша, которую бы первой надо сокращать, ходит по кабинетам, подговаривает против Грязнова. Об этом ему с удовольствием доносил пьяница Глазов. Но сам Глазов, как знал Грязнов, был тоже против него. Умных людей сокращают, оставляют пьяниц и дураков, — расстраивался он.
Вчера в энциклопедии Грязнов читал статью о Платоне. Ликорозов, проходя мимо, заглянул и презрительно обронил: «А, заядлый реакционер»…
Это задело Грязнова. Платон и какой-то Ликорозов! Он очень любилПлатона, особенно миф, в котором души на высокой горе, в вечности, выбирают свои земные жребии. Он думал, и все больше росла обида на Ухова, Ликорозова, Глазова, бухгалтершу, Тусклякова. Все-все против него. А ведь Ухов и Ликорозов — соперники. Сначала меня сократят, а потом между собой схватятся. Пока же заодно. Даже на обед стали ходить вместе. Всю эту пакость затеял, конечно, Тускляков. Нахал! Вывешивает табличку на двери «Буду в три часа». А сам громыхает за стенкой сапогами, занимается своими делами в рабочее время. Кто ему такое разрешил? Председатель трудового коллектива! Чу, бухгалтерша опять пошла к Тусклякову совещаться. Наверно, и ко мне в щелочку заглянула…
Грязнов отвернулся от двери. Платон, гора высокая, жребии, поблескивающие болезненно глазки Ликорозова. На помощь ему уже спускался единственный верный друг — рыжий мужчина. В шевиотовом костюме, в сапогах, в кепке, он медленно покачивался в мысленной глубине, поворачиваясь лицом к Грязнову и ухмыляясь. Они причалили к синему отвалу гальки. Рыжий мужчина, как на пляже, лег на камни. Солнечный пейзаж вокруг обрел отчетливость. Грязнов уже знал, о чем будет разговор, они его не раз вели в тяжелые минуты.
«И я, сначала было, хвост поднял, — начал рыжий, — а потом понял — фиг с маслом! Мы, говорят, выбрали сегодня вон того оленя. Или ты его будешь разделывать — или из тебя мяса наделают! Нет, я оленем не буду, — сел, удобнее прислоняясь к отвалу, рыжий. — А что ты будешь делать? Такой уж у нас лагерь. Кто слабее, того на мясо. Каждую неделю приходится. А кости в бане под полок банщик кидает»…
Рыжий щурится довольно, покровительственно. Почти весь обедГрязнов проговорил с ним о лагере людоедов. Где-то на Колыме, необычный, как гора вечности, где выбирают себе жребии. Вот идет колонна людоедов. Поместить бы их всех туда: Ухова, Ликорозова, Глазова, Тусклякова…
Грязнов увлекся, стал мысленно записывать в лагерь людоедов всех своих начальников, нынешних и прежних: Бушуева, Уткина, Неронова, Зевкова… И вот все ботают в сильном солнечном свете по гальке. Он поочередно заглядывает им в глаза. Все глядят, как и здесь, в жизни. Так бы и там себя вели. Съедали бы каждый день по человеку. ИГрязнову бы пришлось…Потом бы и его…А как же, мол, жить? Что ты будешь делать?..
Грязнов встает из-за стола, медленно подходит к зеркалу и глядит на себя. Но по лестнице уже слышатся шаги отобедавших.
Несколько страничек, написанных почти тридцать лет назад…
О том, как молодая женщина умирает: а образ этот я взял с неё. Да, я вписал это в свой дневник, взяв образ с неё…Зачем? Кто, что мне это подсказало? Любовь?.. Потому что я просто тайно любил её и на большее не надеялся. Она же была замужем и любила мужа… Нет! Я ничего не выдумывал: волны какого-то чувства, от сердца — вынесли меня, выбросили к этому предвидению. Вот как мне её болезнь виделось тогда. Не мне, а ему — я видел себя и рассказывал о себе, играючи с будущим, в третьем лице. Не я — а он. Он говорит внутрь себя, он всё видит как бы со стороны:
«Поскакали дни, и вдруг в один обычный, серый, вытертый до лоска день в учреждении, он услышал… Она уже две недели, как в больнице. У неё, говорят… И услышав и повторив про себя название страшной болезни, он вышел из учреждения, и, как будто его окружает что-то ужасное, стал неприметно оглядываться, озираться…
Серо-белые, известковые стены собора уже в лесах, небо почти такого же цвета, смяглое, и грязный лёд на площади: сквозь проталины асфальт кажет аспидные плеши, напоминающие спины огромных, безобразных жуков. Всё вокруг было по-прежнему обычно, даже и не отличишь, что это новая весна, а не та, прошлого года, когда музыка влюбленности замирала в нём, а теперь вот — болезнь… смерть…
Он даже укорил себя, что лицемерно, по старинному сценарию для несчастных — озирается, будто его нагоняет что-то роковое. В таком чудном, окинутом состоянии, он ходил еще неделю. Потом узнал адрес больницы, куда её отправили, и поехал.
Он очень мало знал о ней, поэтому каждый факт становился живым образом. Достаточно было узнать, что она родом из древнего города, как в памяти, в любовном ясновидении, призрачно выступали лица её предков из двенадцатого, семнадцатого, девятнадцатого веков. И он всё это море живых лиц спрашивал: зачем вы породили её? Чтобы она так унижалась в смертных муках?..
Столб фонарный на трамвайной остановке, похожий на бетонную виселицу (вечером с петлей света). Тусклые лица сограждан. Контролер, высаживающий плачущую безбилетницу: в сетке у неё бутылки из-под кефира. Контролер теребит безбилетницу за пальто, бутылки звенят. А всё остальное, будто потеряло голос, немеет. Что это — не наваждение ли? Или наваждение — тайная его любовь к ней? И в этой любвимир так странно, отчужденно преломляется?..
Он дождался в раздевалке, когда ему выдадут белую накидку, и глядел в себя, в свой внутренний, теплый, творящий образы свет. Как в беловатом воске, туманном, тающем, замуровался — и пошел (в его толще) и одновременно по коридору, стараясь потише стучать каблуками и придерживая крылья простыни-разлетайки. Было темновато, особенно в переходах у тяжелых, массивных лестниц. И в их печальном свете образ её вспыхнул в нём: она узкая, высокая, в пижаме, в таких же брюках синей волны с пеной, подчеркивающих строгий силуэт. Эта больничная пижама шла ей больше тех костюмов, в которых он запомнил её. Волосы отросли до плеч, лицо веселое, в смуглых тенях. Она плавно придвигалась и придвигалась из коридора, будто её подталкивал к нему его же внутренний, теплый свет — и всё оставалась на месте, в недоходимой бездне, колеблясь сама, как отражение на волне.
Так он дошел, спросил у кого-то в коридоре, где она лежит. Эта палата была против лестницы. Он шагнул в дверь и, будто рухнул в яму. В углу, тесно к стене, мертвое, как яичный желток, лицо на подушке. Если бы не живые, ставшие светлыми глаза, он бы не узнал её. Но глаза, будто прорезанные в этой шафранной маске, узнали его, и он пошел на них осторожно, как ночью, в темной комнате, боясь оступиться. А через две недели она умерла от рака печени….»
И вот через четверть века, с большим опозданием я узнал, что она, моя подлинная знакомая, умерла именно от такой же болезни, что случайная запись вдруг сбылась. — Страшно поверить. Потому что ни больницы, ни свидания в явине было. Все это было подсказано скачком воображения и потом забыто, засунуто в дальний ящик. А, оказалось, дано было мне в ясновидении любви — как предсказание о её… о твоей болезни и смерти.
Словно она теперь — слышит меня и немо говорит о себе этими словами… Слышание и глаголание страшное.
…Весь тот год я прожил в каком-то сияющем сне, ушел в душевную глубину от творившихся вокруг событий нового порядка, лицемерно, на словах, будто бы завершившем дни лихолетия в отечестве нашем. Ходил опьяненный, как в тумане…
Однажды в кабинете райкомовском, наедине, я спросил её: верит ли она во что-нибудь после смерти?
— Не хочется в это верить…
— Почему?
— Страшно, если там что-то есть, — прибавила она тихо, точно пробудившимся из обыденной жизни голосом, опустив ресницы, наклонив голову, и лицо её тронулось тенью.
Я удивился. Стал почти уговаривать её: что же здесь страшного? Наоборот… Там же вечная жизнь… Говорил и тоже гас, чувствуя все большую неуверенность и притворство…
Мы помолчали. Она — за своим лаковым столом. Я — напротив, со стула, с наслаждением, жадно глядя на неё. У неё волосы черные, высокая шея, лик смуглый и есть в нём что-то восточное. Сквозь большое окно кабинета в толще озаренного воздуха, как в аквариуме, на белой, мерцающей стене собора расплывается красное пятно плаката: «Слава КПСС!» И улица сверху волнисто, длинно перечеркивается лохматыми, неуклюжими снежинками. Запоздалый, набродный снег. Он как внезапно пошел из-за грифельной тучи, так и кончился — весенний свет апрельского неба стал еще радостней.
Она угловата, и в том, как она выступала на собраниях, чувствовалась ловко скрываемая скованность. Иногда что-то и просторечное проскальзывало: вмолодости была акушеркой. Но голос и выражение лица, какой-то озаренности, завлекало глубже иной красоты. И милое и доверчиво вкрадчивое было в манере говорить, поглядывать, делать жесты тонкими, белыми пальцами. И даже почерк у неё казался мне особым — прямой, остро летящий вперед по бумаге, как стрела — строка за строкой. А когда, убеждая, льстиво притрагивалась к рукаву пиджака, я начинал слышать свое сердце. Я еще не мог понять, что случилось со мной. А когда понял, она была уже недоступна для воли и ума — там, в церковном будто, теплом сумраке моей души. Там, где музыка внутренняя, не переводимая ни на какое внешнее звучание, плен её глаз — два черных солнца аспидные жгут сердце своей сияющей тьмой. Нахлынули дни влюбленности.
Теперь она мерцала в душе еще жарче, ближе. Ласковое тепло, исходило от продолговатого лица с высокой, как на иконе, развилкой бровей и тонкой, удлиненной линией носа. Голос издали узнавался сразу, и походка — плавная, мягко толкая коленями ткань синей юбки, будто это подступает к тебе волна.
Я в ласковом обаянии этой прелести, цветных движений её новой, нарядной одежды, яркого, кровавого лака ногтей — растворялся и, как задремывал наяву, так гипнотизировал, укачивал её голос, блеск глаз. (Я ей раз даже признался в этом, вызвав недоуменный взгляд). Хотелось, чтобы вся будничность, истончились в этот сон…
— Разве это страшно?.. Наоборот… — спорил мягко я уже в другой раз… — Вечная жизнь… Вечная весна человеческого тела… — имея в виду, весну за окном, солнце, блеск, этот свой сон, в которых я затонул в казенном её кабинете. Мир, в котором я — точно умер прежний, и вдруг воскрес: в нём всё казалось новым…
Зацветали на улицах, по заборам, рябины: белые гроздья — крупные, с золотыми крапинками. Лето выдалось необычно жаркое, солнечное. Такого пышного цветения трав и деревьев — не могу вспомнить больше. Особенно кладбище всё превратилось в сад. С одной стороны — злато-белые паникадила развесила таволга, с другой — стена клонится высокого, ярко багрового иван-чая. Идешь: клевер сильно и густо пахнет медом. Таволга — пряно. Сутулые стеблистые дудыльники на старых склепах купеческих склонили свои белые зонты. Удивляет и радует такое цветение на кладбище, напоминающее о какой-то вечно цветущей жизни, думал я, вспоминая её затемневшее грустно лицо, погасшее тенью печали. Мне страшно если там что-то есть — говорила она искренне…
Как мертвых проросшие сны, необычно чутко стояли цветы. Я садился под темной елью на старый черный, мраморный памятник, скувырнутый с заросшей могилы. Легко и печально было и прозрачно в душе — думал и думал — а о чем? Сейчас не знаю. Может это вся та весна, радость весенняя думала через меня своё; краткая радость цветущего кладбища думала мной, пришедшая странницей из вечной весны, оттуда, с таинственной горы вечности, где, до неба встав, мерцает белой розой крест, и оплетают его грёзы гностиков, и златая музыка Платона безмолвно застывает вокруг. И я видел и слышал её душой со своего убогого, заросшего травой камня…
Как же хотелось тогда забыться: от партсобраний, субботников, политинформаций, постановлений ЦК КПСС, телепередач — обрести себя, своё сердце, что так и запевало под какой-то небесный голос, убаюкивающий любовной радугой. Всё это навевала она: её глаза, её руки и походка. Когда сейчас я её вспоминаю, она опять и говорит со мной и слушает своим нездешним молчанием. Она снова явилась со своими теплыми, цветными тенями, сразу же заполнившими душу, слышит и отвечает. Теперь страшно мне — страшно не от некоего «что-то», а от того, что я, как оказалось, неосознанно зачем-то, почему-то знал, как она умрёт.
Может, оно давалось мне постепенно… в тайне лица её — просветами в будущее. А как начиналось?.. Длинный кабинет, блистающий казенным, голым светом, канцелярская мебель. Несколько столов содвинуто в букву «Т» для начальников. По бокам — две шеренги стульев: у каждого чина своё место. И вот так повернулась судьба, что стул, на котором я сидел, оказался как раз против твоего стула.
Ты была в белой блузке и черной юбке… Я должен был записывать «по обсуждаемому вопросу» и уже через полчаса у меня стало сводить руку, тогда я бросил записывать, и вскоре весь кабинет затопило белым светящимся туманом, так бывает, когда в ночной комнате медленно светает.
Я понял, что ты в плохом настроении, часто, нетерпеливо закидываешь ногу на ногу и тяжело склоняешься вперед, и кажется тогда, что ты исподлобья взглядываешь на тех, кого вводили в кабинет на действо: заседание бюро райкома. Сначала — ветеринара с лицом, как из красной дресвы, и деревенскою, откровенною речью, и ты глянула на него сбоку, снизу вверх (полагая, что никто этого не видит) недоброжелательно и презрительно. Снисходительность исказила твои черты, когда перед помостом встала доярка, изработавшаяся, постаревшая раньше времени, и я, втайне испытывавший то же чувство, укорял за него тебя.
Я жалел доярку, которая была лишь немного старше тебя, но и тебя оправдывал и жалел: думал, что сегодня ты, наверно, не выспалась или нашлепала непослушного своего сынишку, а, может, поссорилась с мужем. Ведь и тебя постепенно огрубит и состарит это действо, где выедают человеческие лица абстракции, а люди становятся жалкими манекенами.
Я не стеснялся и подолгу глядел тебе прямо в лицо, все больше чувствуя, как светлеет, светает от твоей белой блузки. А в окне, когда ты, уставая сидеть в одной позе, склоняешься — становится видна беленая стена собора, красное пятно плаката с толстыми меловыми буквами: «Слава КПСС!»
Цвет кожи рук и лица у неё был — такого неясного белого серебра, мерцающего. Тонкие руки, ухоженные, не такие, как у большинства здешних женщин, и в них что-то хищное от кровавого лака ногтей… Она снимает с юбки невидимые пушинки, часто поправляет волосы, пожимает мочку уха и спохватывается, что эти движения могут быть приметны. Замечает, что я не отрываю от неё глаз и мельком, взглядом недоуменно вопрошает меня, потом уверенно встает, говорит, исполняет свою роль в действе так, будто это не роль, а настоящая жизнь.
А начиналось оно еще в фанерной бутафории огромного зала, где ряды уже были заполнены людьми, сидевшими от холода в пальто; на сцене — тот же помост — сейчас начнется конференция. И лампочки на потолке стали тускнеть, и я увидел в дверях её: глаза, лицо, черные локоны — что-то обугленное, сухое замерцало во всём её очерке. В тёмном — изящная, узкая (за что один лентяй-инструктор называл её «селедкой») строгая, милая женщина. Лицо её как-то чудно озарилось гаснущим светом, и мне показалось, что зрачки у неё вытянулись чудесно вниз, как виноградные темные ягоды.
Я сидел на первом, полупустом ряду, и смотрел, как она, осторожно ставя ноги в белых колготках и туфлях на высоком каблуке, спускалась со сцены. Нога у неё довольно крупная. И она спустилась и случайно села со мной рядом, и я отвернулся от смущения, и услышал, что она, будто горит, так потрескивает шелк на ней от каждого её движения. Всё громче…громче, казалось мне. И если я чуть поворачивал голову к ней, она тотчас тоже поворачивалась вопросительно. А, забывшись, заслушавшись выступавшего, почесала ногу с громким (как послышалось мне) капроновым скрипом под коленом… Спохватившись, повернулась, чувствуя, что я подслушиваю. Я сделал вид, что гляжу на сцену. Она, опытывая, глядела на меня, и я почуял: догадалась, что я услышал.
Я пришел домой, напился чаю, стал читать, но не смог. Вся комната затрещала, заскрипела, загорелась страстными шорохами… Уже несколько дней я хожу и вспоминаю: эти шорохи вновь охватывают, оглушают меня… Это ли — частица нашей вечности?..
…В другой раз, в том необыкновенно жарком июле, когда женщины одевались легко, ярко, — к концу планерки она тихо встала и пошла между столиков положить на стол секретарей какие-то отчеты, а я стал жадно, открыто смотреть на неё: сквозь белое платье с желтыми, как речные кувшинки, цветами, просвечивал матово белый чехол, и я смотрел на эту белую пустоту, и одновременно чуял боком, как, развернувшись ко мне, недоуменно, тревожно вперился в меня её муж.
Она взяла бумаги и стала говорить перед нами пустое, казенное, что забывалось сразу же, слегка раскачиваясь в такт фразам. Вдруг густой, озорной луч вырвался из окна — и вся пустота белоснежная просветилась: засквозили линии длинных ног — и это заметили все сидящие: и начальник милиции, и прокурор, и первый секретарь. И я смотрел в эту белую прямую пустоту, всквозящую, где, как в водной глубине, раскачивались стебли её ног, смотрел, напитываясь новой ликующей и грешной мукой… И уверенностью… В чем? Что она скоро узнает всё…
В тяжелый день понедельник, с утра предчувствуя, что он готовит мне что-то необычное, я постоял перед зеркалом и снял галстук. Постоял еще и лихо расстегнул ворот рубашки. Уже что-то новое появилось во мне — подразмыло инженерскую личину. Шел на работу, стараясь умириться привычным видом улицы. У детского садика развесистая ива от ветерка медленно, благоразумно пошевеливала блестевшей листвой; ветер затих — листва успокоилась, засеребрилась. Икотник вокруг, глазасто белея, лез к дорожке, бабочки безмятежные такого же точно цвета над ним летают…
Ну, быстро — давай! — вот так — вшагнул небрежно в «малый зал», подсел к лаковому столу на своё место.
Обдумывал: муж её еще в коридоре сделал вид, что не заметил меня… Но вот — вошел в зал и, наоборот, учтиво поздоровался. На небольшой сцене несколько столов содвинуто в помост. За помостом двое мужчин и, положив перед собой руки так, будто это не руки, а ласты — женщина в черном выставила голову вперед и вверх, как на плакате. Глаза выпуклые и глупые, но это не значит, что начальница тюлениха и глупа — она в образе руководителя. Образ выработан долгим трудом и уже пристыл к ней. Так я сидел в утреннем, трезвом освещении среди разных чинов людей на планерке. Меня подняли. Встал, притворно тусклым голосом доложил о плане работы на неделю.
Только один раз за всю планерку глянул на неё, независимо, вполоборота, повиснув горячей подмышкой на спинке стула, развернувшись к ней — стол её стоял позади. Она в теплого, шафранного цвета блузке. Сравнил её с бабочкой: широкие, волнующиеся рукава похожи на крылья… А сердечное чувство противилось этому пошлому сравнению.
Отвернулся, разрушил независимую позу, согнулся над блокнотом. От этого за спиной — теплая, шафранная, она стала еще ближе, я стал чувствовать осязанием каждый её жест, плавно отдающийся в интонации голоса.
Вдруг все уже встали, громко говорят, идут к выходу. Выждав, пока мимо прошла она, я быстро проскользнул между ними и поглядел на вырез сзади: она шла, слегка расставив руки в волнующихся рукавах — в этом росставе рук было что-то растерянное и одновременно энергичное…
…Таволга, душисто белевшая крупными гроздьями, побурела, налилась охрой кладбища. Иван-чай поседел и двинулся в полеты: голые его верхушки розоватого цвета похожи на обглоданные рыбьи скелеты. Старый памятник черный, мраморный, скувырнутый с могилы под приютистой, темной елью — зарос, весь в бронзовых мелких крестиках-лопастках семян. Над ним с соседнего бугра высится широко безымянный деревянный крест… Я привычно присел на могильный камень.
Она уехала: мужа её в августе перевели на повышение в соседний город. Последний раз я видел её уже осенью, когда пришел к ней в кабинет за райкомовскими бумагами. Она склонилась над столом и долго искала эти бумаги в папке, говорила сквозь зубы. Я смотрел на её черные, блестящие кудряшки с трогательнымисеребринками седых волос. Глаз на меня от бумаг она так и не подняла. Я запомнил, в чем она была одета, и с надорванной улыбкой, не застегнув пальто, сбежал с лестницы. Я обиделся, что она даже говорить со мной не хочет, затаился.
У меня были её фотографии, и я их тайно рассматривал, надеясь снова найти в её образе то птичье и угловатое, чтостранно удивило меня, когда я увидел её впервые. Это удивление было непонятным. Откуда сошло оно в душу? Зачем я принимал это удивление, уже тогда тревожившее меня? Оно казалось мне чуждым, каким-то насильственным мечтательством… И я тогда выдумал… нет, само — в любви и гордости, в жалости, в неосознанной обиде и в тоске — вырисовалось, охватило меня это уплотнившееся видение, занесенное в дневник. Создание моей фантазии, как уже потом я думал равнодушно — пока не узнал о твоей смерти… Выходит — нет, я не выдумал. Всё так и случилось. Какие-то волны цветные, от сердца — внесли меня, выбросили к тем образам: к длинному больничному коридору… Я шел по нему (тоже образом) и представлял явственно тебя. И мы были с тобой все равно, как одно. Как, может, и сейчас мы все — одно? Скажи мне, ответь — страшно ли это — или нет? Ты уже знаешь…
И её глаза, не умершие — и не, будто бы выдуманные — а всегда жившие и сейчас живые, отвечают мне из-за смертной стены. Верить ли мне? Потоком хрустального, музыкального света, синего и золотистого, став образом, может, тем, каким задумал её Создатель — она отвечает мне.
Но только я здесь — не могу расслышать…
Да, весь тот год я прожил в каком-то сияющем сне, ушел в душевную глубину от творившихся вокруг событий вводимого нового порядка. Ходил опьяненный, как в тумане… Я смотрел — смотрел на неё, радостно стараясь больше запомнить, разную, всю. Везде, где это удавалось, где я её встречал, разговаривал… Вот же какая она!
Поглаживая себе волосы забывчиво, сладострастно, как гладят исходящую мурлыканием кошку, повернулась в профиль — и темнобровая раковина глазницы — и рука над ней пальчиком уперлась, и томно, лениво, может, искусно выработанным жестом откинула с белого, прямого лба темнокудрую прядь. Смуглая персиковая тень от щек к ушам проступила на лице… Оно легко вспыхнуло от чьего-то льстивого слова…
Часто, когда я засыпал в те ночи, мне вдруг являлась одна и та же картина: обрыв, бездна, солнечные, синевато-стальные мягкие грани волн. Я нависаю над ними… Что это — бездна сердца, души — или те воды небесные, которые омывают твердь, рай?
И вдали черно-сизая туча ночи — смерть. Плоть — серебряное зеркало души — ночное, тускло мерцает. Цвет рук, кожи у неё — неясного, белого серебра, мерцающего… Духовно прекрасный образ женщины. Но ни сказать о нём объемно, ни «взять» — видишь сквозь завесу… Завеса — стена плоти…
И вот всё прожито…Лежу, вспоминаю, пытаюсь задремать…Темнота передо мной — как если бы глядеть на яркий источник света и резко защуриться — вспыхивает бесцветными цветами: очерки, линии, как бы геометрические скелеты самих образов. Ужасные морды, носы, крючья, огнившие лица, — то, что называют нежитью, покойниками. Это состоит как бы из одного самого страха, образ только предощущается. И она, умершая — седая, высохшая от болезни, полусъеденная червями…
И такое всё, что обычными словами его и не передашь. Галлюциозность. Но во всем — лишь вдумаешься — есть нечто жалкое, получившие способность жить своей жизнью — как бы от меня отдельной. Книжные химеры… Но у неё был рак… рак, который я предсказал четверть века назад. Полечилась немного и бросила: всё равно бесполезно… В глухое время, как бы между зимой и весною, она умерла и была зарыта: липкая, чужая на белом снегу осталась лишь глина…
Помню, как раз мы поехали на экскурсию и заглянули в собор, посмотреть на реставрацию…Я шел рядом с ней.
Реставрацию начали с алтаря. В полукружье синей алтарной стены, грубо забеленной эмульсией, пробивались лики в золотых нимбах. Свет вечности замалеванный — мерцал тускло, будто став человеческим сном. Но почему даже и у такой стены душа все равно полнится особой, взывающей немотойи высотой таинственной этих развалин?…
Я шутливо сказал ей: «А женщинам в алтарь входить нельзя. Вы крещеная? Нет?» Она остановилась в синей куртке на синем фоне росписей вокруг, улыбнулась, ничего не ответила.
Я, выйдя из храма, глядел на талый снег, и в ответ снегу — какая-то вата изнутри заволакивает теплом. Будто плат белый, туманный окидывает изнутри. И из белой теплой туманности, размуровываясь, с волной цветной музыке небесной — твой образ, платье, голос, блеск глаз — надвигается, колеблем легкой походкой. Он был точно замалеван белым туманом, расплывался. И, может, тогда он всё и предсказал мне — сам о себе, (на том пределе, где «здесь» уже начинает переливаться в «там») образ-самовидец на грани «там» и «здесь», скользящий по стене невидимой, отделяющей земное от вечного. Но талый воск души отвердел, сохраняя его…
Могила у неё сырая, весенняя, завалили жидкой глиной — с лопаты не сбросишь. Кладбище голое, в густом земляном пару, кое-где снег еще не растаял. Истлевает её тело. Это невообразимо. Страшно. Она была права… Как страшно там, где она, с высоты таинственной, взывающей немотой, отвечает мне… Но я пока здесь — не могу расслышать.
Озёвников часто встречал Зою в полудороге к огороду: глядя в сторону, шла она навстречу; или он обгонял её, привычно разглядывая с тылу её по-девичьи сухощавую фигурку — оба жили здесь, на окраине, уставленной многоквартирными домами из силикатного кирпича. Ей было уже за тридцать, но замуж не выходила: нравом — скромна, да и женихов приличных нет. И постоянная задумчивость на лице, будто она мыслями не здесь, не у этого корявого забора и выезженной до ям колеистой дороги между картофельными полосками. Серые глаза небольшие, бровки широки, спокойные черты лица грубоваты, но смягчены этой дымкой задумчивости, мягкой дымкой серой теплого осеннего вечера.
Ближе Зоя познакомилась с Озёвниковым зимой в больнице, когда расчихалась, раскашлялась от гриппа, а терапевт-то — оказался новый, мужчина, тот самый, огородник. Она вошла в кабинет с гордой скромностью, так притягательно понравившейся ему, глазами недоуменно не зная, на чем остановиться, губка нижняя, обычно поджатая, расслабилась растерянно: у врача — неопрятная мордочка с задранным вверх значительно подбородком, и в парикмахерскую давно пора — зарос, за ушами космы торчат. Уперлась в него взглядом, рывком, деловито-быстрым; как с бумагами на подпись — подшагнула к столу. Пиджачок в талию на ней, костюмный, серый.
Озёвников послушал деликатно её сердце через маечку. Оценил грудки небольшие, легкую, тонкую, вытянутую фигурку, мускулистую, упругую, как деревце — и вечером дома в пустой комнате, снова вспоминая, держа в уме перед собой, чуть не вслух по привычке сказал себе: «Чувствую, что всё можно начинать сначала». Как серая печальная, бархатная бабочка, шепчущая крыльями, затрепетала в его восприятии, нежно пролетела насквозь и растаяла.
У него первая жена, умершая от диабета, была бухгалтершей. Хитровато-веселая, с бочковатой фигурой, лицо круглое, круглые складочки улыбочки вокруг полногубого рта, как кошечка гладкая вся… Соседи замечали, что лицо это всё чаще стало появляться опухшим с похмелья. Была она за Озёвниковым во втором замужестве — от первого мужа ушла, потому что он «сильно пил» и, лишившись шоферских прав, пошел в грузчики. Его апрельским поздним вечером с улицы взяли в милицию, он парень был гоношистый, задиристый — избили в камере и к полуночи подъехали тихо, посадили на крыльцо. Утром мать вышла — а он мертвый; и сказали, что умер пьяный, от переохлаждения. А на нём живого места нет…
Во второй приём Озёвников продлил бюллетень, предлагал продлить и еще раз, но она отказалась. Пора на работу!.. И опять…серый мягкий свет, то ли февральского неба, то ли осеннего теплого вечера в глазах — бывают такие дни бабьего лета — обещающие вёдро и одновременно — готовность увядания, свободного ухода — был в ней…Перетекал в него.
Зимой скучнее и торопиться некуда: в огород не надо. Наклоняясь над фаянсовой раковиной, чистила долго зубы, вдыхая затхлый, отдающий хлоркой или болотом запах от водопроводной струи, и вспомнила сон, пробудивший её, будто бы она приехала за «канцтоварами» в магазин и, пока ждала шофёра, к ней на заднее сиденье, в тепло, влез без спроса телемастер Чижиков… Что тебе здесь надо?!
Забылось, почему нельзя было этому телемастеру, скромному, тихоголосому, недавно наладившему у неё телевизор, подсесть в машину?..Она почему-то там, на своём сиденье, не могла даже сдвинуться с места. Долго ругала его, пока не поняла, что уже проснулась с неприятным сердцебиением — и ругает призрак, грёзы. Нет, Сережа Чижиков — от него въяве даже громкого слова не услышишь. Поставила чайник на газовую плиту. Да тут же пошла поглядеть на свой акварельный рисунок: два амбарчика старых сторожат зиму на берегу Волги, уютно, тепло укутанные февральскими сувоями…Будто они сквозь этот пейзаж друг с другом неслышно переговариваются сизым воздухом, толстым на крышах сахарным снегом, вспоминая, как в их срубы с барж когда-то сгружали соль.
На улице у соседнего дома трехэтажного прогуливался по затоптанному уже снегу слепой. Обочь его бежала кошка, любопытно заглянула, подождала: он её не чуя, осторожно ступал, точно ощупываясь в воздухе всем телом. Кошка всей позой поудивлялась грациозно и разочарованно и неторопливо просеменила к подъезду. Зоя тоже тихо обошла слепого…
Приехали они сюда из деревни, мать у Зои работала уборщицей в школе, отца, как говориливсе, у неё не было. Зоя неприятно было расспрашивать мать, кто же её отец, почему ушел от них? На душе делалось смутно, совесть что-то требовала, тревожила. Но это проходило, забывалось. Недавно, рисуя своё любимое, цветы, она наткнулась в старой папке на свои детские каракули: мать до смерти берегла, хранила… Два человека, мужчина и женщина, манекенно вытянутые на листе — белом, как ничто; сине-зеленое дерево, повисшее за ними, а рядом кошка выразительно, со знанием её характера, длинно выведенная. Внизу печатными буквами, развернутыми наоборот, как пишут дети, начертано: мама, папа… Где они теперь находятся, наверно, в таком же белом ничто?..И откуда же взялся папа?.. А кошку свою — узнала, вспомнила…
Она больше всех цветов любила розы и георгины, вырезала о них статьи из журналов и газет, ходила в библиотеку, где раз в месяц собирался клуб цветоводов… Она фантазировала, ей не верилось, что розы есть просто розы, а…Особенно после того, как Озёвников увидал на выставке в библиотеке и расхвалил эти акварели — …а что тогда, если не розы?..
Но все это: «просто и не просто розы» на пятнадцатиминутной дороге на работу налетно, тускло, как и сон про телемастера, — промелькнуло и погасло внутри. А настоящее — плотно нахлынуло: кабинетик на втором этаже, где уже три года сидела она в приемной перед входом к председателю райисполкома: мелкокостный, щуплый, с крупным носом, губан: щурился водянистого блеска глазами скоричневатого, как у людей с нездоровой печенью, лица…
Летом отутреннего, приветного солнца в комнате ей снилось, что она рисует. А листы… как огромные лепестки… какие-то золотые, листы бумаги из света… Они так и залегают в душе, чтобы днём напомнить о себе прозрачно, потомить, поманить и отхлынуть, как греза наяву, странная, будто ошибшаяся душой: залетевшая нечаянно в твоё воображение…И сидела в приятном отчуждении от себя, от стола приемной с телефонами…
Сегодня приснилось то же — яркий лист с киноварным пятном, что-то праздничное — а оказалось — как стала во сне же трезветь, всматриваясь, — жалоба рабочих с кирпичного завода… И так изнутри жизнь-светопись сновидения наплывала-наплывала, втягивалав себя обычную райсполкомовскую жизнь… Но вдруг извне — в приемной телефон зазвонил!
— Александр Геннадьевич, вас из «Новой жизни»…
— Давай скорей!..
— Чт-ээ?! Я вам чтэ говорю?.. начинайте жатву! — слышался голос из-за неплотно прикрытых двойных дверей кабинета… — Начинайте, говорю, уборочную!.. Рано, думаете?.. Чтэ-э?!Да вы Ильин день хотите сначала отгулять — вот что! свой престольный праздник!.. Я же знаю! Если бы я не работал председателем колхоза, я бы не знал…Но ме-нявы — не про-ве-де-те!..
Председатель исполкома вышел с лицом, которое не подходило к этим въедливо-запальчивым словам, серо-синие невидящие, близорукие глаза его смотрели мимо Зои, хотя она чуть приподнялась над своим столом. Оскалил довольно свои крупные металлические зубы: «Тянут, Ильин день хотели отгулять…» И уехал туда… в «Новую жизнь» — заслушивать о готовности к жатве…
А осенью был праздничный вечер, «день работников сельского хозяйства», танцы в «актовом зале» под магнитофон. «Сегодня я что-то узнала про вас», — неожиданно сказала она Озёвникову с загадочно засиявшими глазами, и так ясно, что это наполнило всю его душу. Вокруг в зале вставали со стульев, возник тот шумовой фон, при котором можно было сказать полным голосом, и никто не услышал, не обратил на них внимания…
… Ждала в приемной, когда снова, как будто не извне, а оттуда, изнутри, где душа рисует по свету, зазвонит телефон…
И он зазвонил… и тенорок, такой знакомый уже Озёвникова спросил: свободна ли? Можешь ли поговорить? Поговорилии про цветы, и он спросил смело: можно, я зайду к тебе посмотреть новую картину?..
А она ответила и резковато: нет! Так же не отвечала и на его ухаживание, только всё чаще, когда он заходил «на минутку» к ней в кабинет или встречал её на улице — смотрела перед собой напряженно остановившимися на какой-то веселой мысли глазами, задумчиво сереющими… То ли привечала его, то ли отстраняла… Но весной вдруг согласилась на свидание после того, как он несколько разпопросил «вечерком прогуляться»…
Тот «вечерок», когда она впервые назвала его просто по имени, негромко: «Саша!» — семнадцатого мая(она запомнила и число) — опустился наволжский бульвар такой теплый, и всё становилось и теплее и тише… Теплота сочилась из сумерек спокойных, замерших, но пронизанных лёгкой, молодой радостной тревогой, которая бывает в природе лишь ранней весной…Он издали узнал её по очень прямому поставу фигуры: шла она быстро по аллее между старыми березами. Он пошел в сумрак теплый, ласковый ей навстречу. Он не помнил, чтобы она днём при свете так улыбалась, точно боялась открыть себя…
На ней был легкий шуршащий плащ, словно вмешивающийся в их тихий полушепот веселый… Она радовалась весне, новой весне, вечеру такому хорошему…А он всё говорил, говорил торопко… «Ты знаешь, что значит твоё имя? Зо-о-е-е, — тянул он, ударяя на последнее «е», — в твоем имени, слышится сам вздох души, дыхание жизни»…Мелколицый, курносый, ноздри вперед темнеют, но глазки маленькие черные — приглядчивы и лицо подвижное, черты так и ходят, речь торопкая, кланяется, водит головой то вперед, то на сторону. А через месяц они уже тихо, смирно, без застольных торжеств расписались в загсе…
Что же Зоя нашла в Озёвникове? Ничего… Врач… вдовец… старше её на восемь лет. Это не любовь, а интерес, говорили знакомые по работе, закон природы…и нам без этой сродности — не быть!
Зоина одноклассница, в бледно-зеленом модном костюме белолицая толстуха-юристка, так и утвердила: «Зоя, она такая… переломила сердце — заставила себя полюбить»… Врачи ведь в их городишке не держались, уезжали, отработав срок после института, а те, что из местных, в последнее время, как начали сокращать медицину, стали что-то очень часто умирать «от сердца». «У них у всех семьи, а зарплаты — какие?! Так пусть хоть выпьют да забудут про такую жизнь!» — толковала в очереди больничной старушка другой старушки на укор, что врачи-то уж больно пьют! Озёвников-то сначала и работал в интернате для престарелых в ближнем селе. Его и пригласили в больницу на место как раз внезапно умершего терапевта.
Стали жить у неё, потому что у него квартира была ведомственной. Правда, она призналась, что у неё нет чувств: она еще не знала ни одного мужчины… «Чувства появятся», — примолвил он довольно и нежно. Обещал «всё бросить, не пить», но, конечно, не сдержался.
После свадьбы он сдерживался месяца три. А на четвертый сильно, неприятно, как скотина, напился… Сидел на полу посреди комнаты и, не в силах встать, обросший, клокастый, с засохшей слюной на губах, скалил зубы, гримасничая, орал: «По трупам идёт завотделением наш!»(Эти «трупы» вдруг ярко, болезненно втеснились ей в воображение, как мешки с мукой в складе райпо!)
Но потом, после его «срыва», год почти жили тихо, в лад. Особенно приятно было сидеть в огороде по вечерам… Прохлада, синева и благодать нарождались откуда-то прямо из воздуха…Близкая опушка сосняка и березы старые уже сливались в сумерках и казались чем-то бесконечным. Тянуло свежим туманом с болотец, из осоки. И она так радовалась, что пусть к сорока годам, а нашла себе мужа, а он в сумерках точно уменьшался ростом, голова еще больше уходила в плечи, да и был-то не велик, казался моложе…Здесь уже темно и сыро, и комары заели, пойдем домой чай пить.
… Пусто и страшно. И неприятно… Хватив спирта, шел он с работы из больницы… И неприятно, потому что улицу засыпали шлаковой подушкой под асфальт — да так пока и не заасфальтировали!..Пыль до неба черная стоит… Он плелся, бесцельно глядя перед собой, что-то бормотал про тех, что «кучеряво живут» …Шел в коротком выцветшем от носки плащишке, опустив лохматую голову и ругал смог, стоявший на улицей… А в мыслях видел перед собой какую-то коричневую полупрозрачную стенку, точно он в ёмкость стеклянную заключен, как препарат. Дошла жизнь до упора, и так выпить хочется… И жаждалось всем этим томлением что-то увидеть за ёмкостью…Но он не мог даже Зою, хотя её глаза серые, лёгкие, воздушные порхали будто рядом, как бабочки…Но накатил, толкнув воздухом сзади в плащ, и обогнал такой оранжевый КамАЗ, что всё вокруг от угольной пыли потемнело……
— Как раз сходишь на работу, так и рубашку меняй! — ругался он уже дома. — Весь воротник чёрный… — А внутри стояло в пьяной дрожи нервов: что-то случилось… случилось без случая, без ничего.
За окном запоздало вдруг дождик припустил, шум его становился всё гуще…
— Кучеряво живёте… херов-дров вам! — бормотал он, — всю бы пыль прибил, не мог бы пораньше полить, для меня… — Взгляд его злых черных глазок стал беспомощным, и он закрыл их, плотно сжал, сморщился…Зачем он приехал сюда, в этот лакейский городишко, в этот шлак?! Как зачем? Направили! По распределению, — толковал он сам с собой, пытаясь отвязаться от неотвязного…
Но оно отпускало всё реже… Прогуливал рабочие дни. И кололо, ломило в груди… И снова — запой. В грезах пьяных первая жена, бухгалтерша пучеглазая, звала куда-то: хитровато смеялась из бездны памяти. Жена покойная — что за слово глупое: какой тут покой?! — Влезала в душу, как в шкаф, улыбалась круглощёко…Что-то внушал ей, выговаривал вслух — а больше молча, в себе. А потом оказывалось — ненужное, чужое: будто он — не он — и всё!..(Зоя хорошо знала, какова была эта веселолицая бухгалтерша и ревниво удивлялась).
Собрался вдруг, в таком виде, в огород. Словами матери, вспомнившимися к месту, Зоя принялась выговаривать ему:
— Напился — так лежи и лежи!..Так нет ему — тычком по людям тычется!..
Губы её тонкие становились еще тоньше, глаза влажнели, углублялись…Чтобы соседи его ора не услышали, включила телевизор, прикрикнула: «Не мешай смотреть!»
А когда он, увалившись на кресло-кровать раскладное, угомонился, отвалившись лицом в угол, и уснул, она выключила говорящий ящик, посунулась на кухоньку, хватилась: нет хлеба на завтра; так и не сходила сегодня в магазин; домыла, осторожно звякая, посуду в раковине; и еще посуетилась бы, чтоб отвлечься, но делать больше было нечего; и губы её небольшого рта полураскрылись, глаза бесцельно уставились в вечернее, слепое от кухонного света окно и, как бывало уже на раз, стало ей страшно тем необъяснимым страхом, который просачивался из ничего, из той тьмы и глубины, что всегда недобро сторожит душу.
И она не осознавала, что страх этот был от того, что душа её так сильно томилась по любви, которая не приходила к ним в дом, в сердце, не спускалась из своего небесного тайного вместилища. Страшно, тревожно без любви. Ночью она долго не могла заснуть, на рассвете её разбудил кошмар, будто бы в огороде у них, в сарайке, подзаваленной рухлядью кроватью они прячут труп — это Озёвников вчера кого-то убил молотком. Зоя почувствовала даже слабый запах смердящий разложения…
Дни похоже повторялись из года в год.
Осень, сквозь окна туманные — желтизна берез, серые наплывы неба. Озёвников был на дежурстве и позвонил, что задержится: привезли мужика — полез на крышу, дёрнул черт антенну поправить, и упал — похоже, перелом позвоночника. Когда она разговаривала с ним по телефону в прихожей у настенного зеркала, то с вешалки уловила вязкий запах его рубахи из синтетики, из толстой рубчатой ткани: повесил к чистой одежде. Сунула заношенную рубаху в стиральную машину, а сама случайным чувством уже вся была в том, неповторимом и милом, когда он впервые обнял её, и какой теплой показалась его рука, будто обвив целого мира…Ей тогда смешно и неловко было от его торопливого объятия и тычков пустого, будто оглупевшего лица. И это всё далёкое неожиданно стало таким близким и живым, что ей представилось, что их нет уже на свете, как её матери; умерли они — а это воспоминание, так окинувшее её, осталось само по себе жить своим облачком вечным…
Она, положив руку на колено, неосознанно гладила по скользкой синтетике домашнего костюма, ладони становилось тепло, и это усиливало воспоминания… Как хорошо, что он скоро придет, не выспавшийся, отчего заметнее сухая кожа и морщины вокруг рта и на щеках. Чтобы сократить ожидание, включила настольную лампу, принялась рисовать, тени в комнате у книжной полки и телевизора стали теплее, бархатистее — от умиления и тепла внутреннего. Часы на стене тикали, сквозили тени, сизели тени, мрачнела синета в окне. И в душе: бархатистые, воздушные тени. Цвета, как заснувшие, тихие. Мысль — цветной, замерший, вспугнутый сон, увиденный ей, пойманный в силок ума — смутно противился переложению на бумагу…
Струйкой тонкой давила воду из шприца… Шприц уже использованный — это он заботливо принес, чтобы в краски добавлять воду, не проливая на стол. Вспоминала сухие его губы, колючки на подбородке…Рисовала георгины: темно-багряный, затаивший дыхание, с таинственными, сумрачными, будто что-то знающими (про тебя, про нас) пустотами между ярусами лепестков; и кремовый — теми же пустотами невидимых глаз весело отзывавшийся, что он уже знает, что значит это «что-то»… С того вечера она стала прощать Озёвникову затяжные пьянки, смирилась…
А на другой год он во время запоя умер… Из больницы присылали медсестру: выходи на работу, хватит пить! Терапевта нет, некому больных принимать. Поэтому последний раз берем тебя… Его уже два раза увольняли за пьянку… Нет, еще два дня выгуляюсь и выйду, — упрямо, приоскалив нижнюю челюсть капризного рта, ответил он.
Она укладывала его на кухне, к себе не допускала, терпеливо, тихо ждала, когда кончатся эти два дня. А на третий — он не встал…
Прощалась у могилы. Когда целуешь покойника, там такая дыра, такая бездна холода… А не всегда ли, со дня похорон матери, она чувствовала дыхание этого холода, как он близок?..
После похорон заглянула вшкаф, в дальний ящик — найти пуговицу к халату — и в коробке с пуговицами увидела шприцы и, взяв в руки, странно, как во сне слепо — осмотрела и отогнала набродное чувство: ничего не вспомнилось, какая-то пустота, будто она и не жила, а только дожидалась жизни. И она выкинула шприцы в помойное ведро и думала, думала — и по ночам сна не было, все было одно думанье, все лезло в голову. В слезах же Зою никто не видел — родни у неё близкой, как и у Озёвникова, в городе не было. Не о чём и переживать особенно, пересуживали знакомые: о такой жизни, как с Озёвниковым — не пожалеешь. Зоя же не говорлива, так была в деревне приучена с детства; там у них девчонка шестнадцатилетняя ехала на грузовике в кузове с парнями, захотелось ей в уборную, но стыдилась, терпела. А спрыгнула из кузова, торопясь, на дорогу и умерла: лопнул мочевой пузырь…
Теперь и кабинету неё уже попросторнее — в районном архиве, на первом этаже, но сидит она всё так же у окна, и глядит на обновленный, с крестами и светлыми маковками собор, на площадь, где убрали старые, советские щиты с плакатами, и где всегда тянулись неторопливые прохожие, почти все ей знакомые, часто останавливались, разговаривали друг с другом. И Зоя вспоминала про их прежнюю жизнь. Теперь она с ними ходила в церковь, молилась, заказывала на листочке поминовение по матери и мужу.
Когда-то давно, после похорон матери, она зашла в магазин и встала у прилавка, дожидаясь, когда рассчитается старушка с крупно трясущимися руками, расстегивающая кошелек. Старушка деревенская, горбатая, с клюкой, к груди прижимая буханку хлеба, а шея в отвороте кофты и руки — такого же цвета, как хлеб… — говорила продавщице: «Матушка, я в пятницу копеечку задолжала — вычитай»…
Зоя едва сдержалась от слез, почувствовав тогда себя такой же старушкой осиротевшей, и всю жизнь вокруг — сиротливой; вот, не копеечку, а вычли у неё всю жизнь, никого у нее больше рядом нет. И мгновенно пронеслось, дохнуло внутрь острым светом, тёплым, будто и она что-то задолжала кому-то, и есть кто-то, кто помнит и жалеет и её, Зоино одиночество и горе, и её печальные дни с суетливыми мыслями между работой и огородом… Пронеслось и истаяло: на другой день, сходив на могилу матери, она уже и не вспоминала про старушку с копеечкой.
Через год после похорон Озёвникова, зимой, ей исполнилось пятьдесят лет, а потом еще прошел год и два, и она почувствовала, что нет прежней силы, встать, сесть труднее…И это её удивило, но как-то уже привычно, что вроде так и быть должно и что какая-то печаль, как тень уже давно зорко следила за ней… «Вам обязательно надо к онкологу, и скорее», — сказала, поговорив с ней о самочувствии, знакомая дамочка из «администрации»…В больнице дали направление и её отвезли на казенной машине в областной город в диспансер. И пока ехала, чувствуя недомогание и слабость — укачало; всё отбивалась от сна, втягивающего в свою вязкость. Но устало отдалась дреме, будто сгустившейся из вечера прохладного в огороде и нового чувства освобождения от обжимающего болью тела, и тут же в полусне пригрезились ей сани холодные, меж сугробов её куда-то везут, и кожух железный, тяжелый закрывает её от всего: от толчков, от мира, от боли. И там, в диспансере сказали…И молодой шофер, когда ехали обратно, украдкой оглядывался на неё, в тесноту микроавтобуса: белеса, с небольшими глазами, нос длинный, «как спица», подумал шофер. Выглядела она по-своему необычно, вся в себе, убравшись в своё, затаённо ожидающая чего-то. Так и не наступившего… И всё. Дальше обычным путём пошло, как у всех смертников. Умерла и она — так же тихо, терпеливо, незаметно.
И что-то игрушечное было в её узком, мелком гробу — будто карандашик вложили в пенал, высохшая, тонкая, с теми просвечивающими изнутри кончиками пальцев на груди, которые так поражают живых — и в могилу, аккуратную, будто в акварельной глине вырубленную — не верилось, что это и есть то последнее, страшное, что дается здесь человеку.
А какой день был ясный, какие тени загадочные на снегу, типичный для перепада февраля в март; синева на небе уже поустала за зиму, бледнеет… сменит её не сегодня-завтра весенняя, молодая… Деревья голые, как мысли, вслепую ощупывают небо. (На дороге в тот день была наледень — вспоминала старушка, какая-то дальняя родственница). А уже летом в огород Зои заброшенный, заросший, привезла соседка, разъевшаяся, злая кладовщица, тоже вдова, старые, побитые оконные рамы и там устроили свалку. И была-то у них глина сизая, серо-синяя, глубинная, залегает такая в болотистых местах, где трудно держать огороды, потому что под ними плывун, сколько не вваливай навоза с перегноем — всё уплывёт. Цвета такой же глины стали у Зои глаза в последние месяцы жизни…
Почему же так часто и часто, будто вычеркиваются циферки торопливо в клеточках тетради — так часто и много в среднерусских мелких городках людей умирает? Не успеешь оглянуться: рак, рак и рак, или инсульт?! Кто в плен и расхищение смерти выдает православных христиан, что за тревога гонит их торопливо на тот свет, так торопливо, что «Как-то невольно само собой скажется: ах, какая это ужасная вещь — жизнь!» Так еще лет сто пятьдесят назад посетовал один суровый классик, наш земляк*.
…Скучное декабрьское утро, вялый, блеклый цвет снега в затененномдворе, где Зоя недавно ходила…
Вот и рождественские морозы прошло. Сыро, спокойно в феврале, поотпустило, как говорят о такой погоде. Падает мелкий ленивый снежок. Гуляет со своей собачкой все тот же старый слепой в сиреневой выцветшей куртке. А на опасной от гололеда улице из старых деревянных домиков, по дороге к кладбищу встретились двое. Толстуха белолицая с румяными от встречного ветерка щеками, та самая, что говорила когда-то о «переломленном сердце». «Ходила, могилу одноклассницы своей Зои едва нашла, — удивляется она. — Так и лежит второй год без памятника, только крест деревянный»… «А что, Зоя разве умерла?» — удивляется другая, постарше, пенсионерка…И падает что-то на душу ей, как с неба этот снег, только невидимо осаждает, давит нежно, тревожит…И пока шла до дому — всё думала… «Вот как! А я и не слышала…Зоя умерла… уже два года прошло»…
И так жалко стало Зою, хотя они особо и не знались, только, проходя, здоровались на улице… А в библиотеке на стене все еще висит её акварель: цветы; и сама она вспоминается, как странный, серый, пепельный георгин; загадочно вся её жизнь мелькнула такой — словно печальный, сгоревший цветок из той глубины и тьмы, где всё кончается, но и всё начинается заново, и звучит какой-то радостотворный плач по всем, покинувшим нас, по всей твари, начиная с Адама… Но живым дано ли его услышать? Или каждый по-своему все-таки когда-нибудь улавливает его отзвук?..
Снег валит к вечеру всё гуще, мелкий, глухой… За его завесой скрыло тот берег Волги, откуда приехали когда-то Зоя с матерью из деревни, лишь лес там чуть проступает туманными пятнами. Кажется, что от снегопада становится миру все теплее, снежинки уютно шуршат слепому по капюшону куртки блекло-сиреневой, уже лет тридцать он её носит…
А на покатой горе оголившегося кладбища, где похоронены Зоя и Саша, голые плиты могил темнеют в сумерках, как спинки пустых стульев, приготовленных для многолетнего заседания. Одинокий высокий деревянный крест, кажется, что покосился от толстой тяжести снега на перекладинах.
Если у интимной памяти есть оболочка, то, вероятнее всего, изнутри она напоминает пещеру с наскальными рисунками, похожими на живопись первобытных людей. Время от времени мы возвращаемся в ее сакральные своды и долго стоим у знакомых ликов, расчищая их пальцами от зелени свисающих мхов.
В такие минуты свершается чудо: рисунки оживают и уводят нас в мир опиумных воспоминаний, в царства грёз и несбывшихся надежд.
Как-то за праздничным столом в гостях у моего приятеля-одноклассника заговорили о школе, о нашем с Виктором классе. Под разговоры и воспоминания о шалостях минувших дней и первых ростках любви жена Виктора перелистывала школьный альбом мужа.
— Знаешь, Саша, каждый раз при просмотре фото ваших учеников, меня посещает одна и та же мысль: с девчонками вам не повезло. Ни одной симпатичной мордашки. Зато ребята — все красавцы! Особенно мой Витя и… ты. Впрочем, одна все же есть. Вот эта, — супруга Виктора прикоснулась пальцем к фотографии Люды Трефовой. — Красавица! Молодую Джину Лоллобриджиду напоминает. С тобой, кстати, на одной странице. Предполагаю, не просто так…
Гости оживленно улыбнулись, а я задумался.
Люда Трефова… Пришпоренная алкоголем память перенесла меня в девятый класс на полвека назад.
За теплицей в школьном дворе мальчишки— одноклассники обсуждают первоочередной вопрос — подарки девчонкам на праздник 8 Марта. На 23 февраля они вручили нам одинаковые чернильные авторучки и открытки с повторяющимся поздравительным текстом.
Конечно, по законам приличия и учтивости полагалось традиционно скинуться в общий котел и купить девочкам одинаковые подарки.
Вот только кто должен этим заниматься? Желающих навесить на себя дополнительное бремя не нашлось. Мальчишеский сход — это не комсомольское собрание с заранее заготовленным постановлением.
Голос Миши, нашего негласного авторитета, приглушил ропот юношеских басков:
— Если подарками для тёлок заниматься западло, то предлагаю такой вариант: девчонок гораздо больше нас. Разделим их на группы по красивости — по одной на каждую нашу голову. Для прикола Люду Трефову оставим соло, а трех самых некрасивых — в одну записку. Жребий нам в помощь — он всегда справедлив. Дари что хочешь, но не менее рубля на нос. Открытки подписывать только своим именем.
Кто не подарит — тот пи****с. По рукам?!
Свернутые в рулончики записки с девичьими именами посыпались в мою перевернутую шапку.
Со словами: «Что уготовил мне жалкий жребий?» Миша опустил ладонь в шапку и развернул записку. Облом! Одноклассник чиркнул спичкой и прикурил от зажжённой несчастливой бумажки с именами трех дурнушек: «Говорят, не повезет в картах — повезет с женщинами. Брехня!»
— Не унывай, Миша! — успокаивали приятеля товарищи. — Разрешаем в них и по полтиннику бросить.
Иногда вырывалось радостное «Ура!», но чаще произносилось слово, обозначающее женщин с низкой передней ответственностью.
На дне шапки сиротливо белел последний рулончик. Заветное имя еще никто не называл. Я развернул записку. Люда Трефова — оповестил меня корявый мальчишеский почерк. Впервые судьба протянула мне руку для поцелуя. Ах, Люда, Люда! Как же волнующи твои округлости в физкультурной форме! А бирюзовые глаза! Невозможные!
По дороге домой меня догнал Миша: «Давай меняться: ты мне Трефову, а я тебе троих и… немецкий порно журнал в придачу — тот самый, который мы вчера смотрели…»
Порно журнал! Целое подростковое состояние! Кто в девятом классе о нем не мечтал!?
Мише я все же отказал. Что и говорить, девки на глянцевых страницах кружили голову и воображение, но куда им до Трефовой, такой красивой, живой и настоящей — особенно в физкультурной форме.
На следующий день в табачном дыму мальчукового туалета девчонок разыгрывали в карты и меняли не глядя. По нескольку раз записки переходили из рук в руки. Некрасивых и хорошеньких ставили на банк вместо денег и наоборот. С Мишей играть никто не захотел. Слишком страшил проигрыш.
За полчаса до уроков ребята разложили подарки на партах девчонок. Мой плюшевый пятирублевый петушок, аккуратно завернутый в подарочный целлофан, перевязанный алой ленточкой, подпирал открытку с поздравительным текстом, который я сочинял пять дней. Раскрывающийся бутон бархатной розы краснел у лап петушка.
На удивление, Миша достойно поздравил девчонок, доставшихся ему по жребию: веточки мимозы и дефицитные многоцветные шариковые авторучки — мечта многих тогдашних школьников.
Дарили оригинальные канцелярские принадлежности, косметику и даже черные капроновые чулки — предмет многочисленных шуток сотоварищей. Один одноклассник выложил модную в то время книгу, взятую из отцовского шкафа. Кто-то из нас пролистал ее и обнаружил на семнадцатой странице библиотечный штамп.
— Напиши Таньке, — шутили ребята: «Когда прочитаешь, не забудь сдать книжку в библиотеку».
Выход нашелся — один из наших захватил с собой книгу о Большом Барьерном коралловом рифе с красивейшими фотоиллюстрациями, предназначенную для подарка младшей сестре. Чтобы не прослыть пи****сом, незадачливому дарителю пришлось срочно выкупить альбом у одноклассника.
На удивление девчонки оказались рады подаркам и долго на переменах стайками обсуждали каждое слово открыточных текстов, ну и, конечно же, подарки. Каким— то образом они давно узнали о мальчишеских договоренностях.
Мой подарок оказался лучшим. На переменах Люда щеголяла красной ленточкой, обвитой вокруг шеи. При ходьбе алые концы щекотали холмики выпирающих сквозь свитер грудей. На уроках я натыкался на благодарный взгляд васильковых глаз. Негласное звание королевы красоты класса петушок и роза подтвердили полностью.
— О ком это ты так вздыхаешь? Не о той ли девчонке, для которой так долго с подарком носился? — апрельским днем спросила меня бабушка. — Хочешь, я погадаю на нее.
Бабушка обвела колоду вокруг туловища и разложила карты.
— Далеко она от тебя. А рядом какой— то рыжий, но тощий король. За него она выйдет. Вот только… гмм… что— то у них нехорошее случится, и как бы не в день свадьбы. Трижды она еще замуж выходить будет, и только на четвертый раз удачно.
Как ни крути, но она — не твоя.
Так и случилось. Разжигающийся огонек обоюдных чувств со временем потух сам собой.
Как бы ни было, но первая симпатия глубоко закарбовалась на стене пещеры моей сердечной памяти. До сих пор исподволь я оцениваю красоту женщин по лицу и формам Людочки Трефовой, а моя любимая киноактриса, конечно же, Джина Лоллобриджида.
А Люда? Как— то в студенческие времена я возвращался после занятий домой. Кто-то сзади похлопал меня по плечу.
— Привет!
— Паша! — я протянул руку для приветствия.
Сейчас спокойные юноши и подростки растворились в компьютерных играх и социальных сетях, более отвязанные разошлись по бандам, а тогда, в семидесятые, мы жили жизнью дворов. Павел — старший брат Милана, мальчишеского короля нашего двора. В отличие от младшего брата, отчаянного хулигана, рыжий и худосочный Паша обладал более уравновешенным характером и в дворовой иерархии занимал почетное второе место. Естественно, как к каждому лидеру, к нему тянулись девчонки.
— Ты еще не женился? — поинтересовался Павел.
— Нет. Хочу учебу закончить, а там видно будет. А ты?
— Правильно! Не спеши. Но если надумаешь кольцо завинтить, то не закатывай грандиозную свадьбу. Чтобы не получилось, как у меня.
Я на Людке Трефовой женился. Помнишь такую? Закрутилась у нас любовь — поискать еще. Она, правда, сразу предупредила: до свадьбы — ни-ни.
С росписью мы тянуть не стали. Ее родители в торговле работали — денежки водились. Да и мы в грязь лицом не ударили — в лучшем ресторане зал сняли. В разгаре свадьбы кто-то из Людкиной родни спьяну укорил одного из моих родственников. Слово за слово — перепалка быстро переросла в мордобой. Милиция с трудом утихомирила две стороны. Мой отец и дядька Люды ночевали в обезьяннике. Веселая свадебка получилась.
Наша первая брачная ночь так и не состоялась, как и последующие. Через месяц подали на развод. Вот такая любовь. Еще раз советую: будешь жениться — не устраивай пышную свадьбу, за подарочные деньги лучше отправьтесь с молодой женой в путешествие.
На встречах одноклассников Люда не появлялась. Недавно от своего соученика, случайно встретившего Трефову на отдыхе в Египте — они проживали в одной гостинице, я узнал, что моя школьная симпатия в третий раз вышла замуж за того самого рыжего Пашу. Но совместная жизнь так и не заладилась. Моей однокласснице, как и предсказывала бабушка, повезло лишь с четвертой попытки. Муж, известный в медицинских кругах гинеколог, с нее буквально пылинки сдувает.
Через плечо жены приятеля со страницы школьного альбома на меня смотрели глаза Люды, а на фото рядом улыбался я, полный одухотворенности и вселенских надежд. Фотограф выполнил мою маленькую просьбу и разместил нас на одной странице. Спасибо тебе, мил человек.
Незаметно канул Старый Новый год, а вместе с ним и негромкий юбилей — полвека нашему семейному новоселью.
Один за другим в небесные дали ушли мои родные; из тех, кто впервые переступил порог нашей квартиры, остался я один. Да что там квартиры — в подъезде я последний первопоселенец.
— Как называется район, в который мы сегодня переезжаем? — спросил я отца заснеженным утром Старого Нового 1971 года, когда друзья-пацаны только что посыпали зерном вперемешку с мелочью полы покидаемой квартиры.
— Салтовка.
— Салтовка… — название какое— то… пушкинское. Тогда я даже не предполагал, что с этим словом, созвучным с царством славного Салтана, я буду обручен почти всю жизнь.
О главной традиции переезда вспомнили в последний час.
— Подождешь минут пятнадцать? — папа вопросительно посмотрел на шофера грузовика — нашего соседа по семейному общежитию.
Через полчаса отец, наконец, открыл дверцу кабины и поставил возле моих ног шевелящийся мешок. На носовом платке, повитом вокруг левой ладони, краснели пятна крови. Видимо, операция по поимке ритуального животного без ранений не обошлась.
— Еле поймали, но кошка цветастая попалась — не какая-нибудь, — оправдывался за затяжку времени папа. — С Наф-Нафом все подвалы Серого дома обшарили. Напарник осторожничал, боялся лишиться последнего глаза — загоняет на меня кошек, а сам голову вбок отворачивает. Пятеро пробежали мимо его ног, шестую все же удалось прижать в угол. Прижать-то прижали, да попробуй ее взять: спину изогнула, шипит дико и когтями воздух царапает. Подкрадываюсь с раскрытым мешком, а у самого поджилки дрожат — от этой можно ожидать чего угодно. К счастью все обошлось: хотела укусить, но я успел руку отдернуть — оцарапала лишь немного. Не кошка попалась, а кот камышовый — если у нас приживется, назовем Тарзанкой.
Нервно дрожащий от ожидания грузовик дернулся и обрадованно покатился по мостовой. Неожиданно на дорогу выбежал Наф-Наф и замахал руками.
— Володя, держи, — одноглазый приятель отца, прозванный за нескончаемые перестройки своего частного дома Наф-Нафом, перекинул за борт кузова матерчатую сумку. — Обязательно перевяжи руку на новой квартире, от кошачьих когтей может всякое случиться. Здесь йод, зеленка и бинт — жинка передала. С новосельем!
Грузовик въехал на Кузинский мост — незримую черту Лысой горы, бабушка посмотрела за плечо водителя и тихо прошептала: «Прощай гора! Спасибо тебе за приют и кров».
В кабине грузовика тепло, но тесно. Время от времени я оглядываюсь назад и всматриваюсь сквозь заднее окошко кабины в кузов трехтонки — там, прижавшись спинами к старому фанерному шкафу и боками друг к другу, зябли с отвернутыми воротниками отец и мать.
Бабушка плотнее придвинулась ко мне, чтобы не мешать водителю двигать рычагом передач. Из узла на полу кабины торчала ручка кочерги, нашей многолетней печной помощницы; без нее любой дом — сирота. В медной утробе примуса на дне узла мерно покачивался керосин.
Мы волновались — как нас примет новое жилище, наша долгожданная изолированная квартира? А вдруг?.. Семью подгоняли слухи о самозахватах: поговаривали о многодетных матерях, вселяющихся с детьми в квартиры новостроек. Мамаши меняли замки и немедленно отбивали кричащую телеграмму Брежневу. До ответа из белокаменной выселить их не имели права, власти часто оставляли отчаявшихся матерей в захваченных квартирах.
Тарзанка вихрем выскочила из развязанного мешка, и, вбежав в раскрытую дверь меньшей комнаты, прижалась к плинтусу под батареей отопления.
Кошка оказалось трехцветной и, видимо, породистой. Общий белый окрас, коричневый хвост, очерченные шоколадные и рыжие пятна на спине и мордочке придавали животному умиленность и благодушие, так резко контрастирующие с его диким нравом.
Открыв рты, мы бродили по квартире, присматриваясь к каждой домовой мелочи. Бабушка установила примус на подоконник кухни, а кочергу за неимением печи пристроила в углу малой комнаты.
— Боже мой! Здесь и ванна есть! — удивлялась она. — Этак можно и в баню не ходить!? А кухня! Неужели правду говорят, что от газа днища кастрюль не обрастают сажей?..
В первую ночевку семья улеглась на полу зала. Спать в малой комнате отец отказался из-за Тарзанки:
— Я ее боюсь, — то ли в шутку, то ли всерьез, признался он матери. — Днем хозяин квартиры я, а ночью — кто лучше видит. Она и меня в мешок загонит. Тем более, что трехцветным уже сделала, — смеялся отец, выставляя тыльную сторону ладони, расцвеченную пятнами зеленки и йода. — Завтра отвезу Тарзанку обратно. Она уже не котенок и одомашнить ее вряд ли получится.
— Кошка сбежала! — сумеречным утром ошеломил нас отец.
Перед работой папа с мешком и в брезентовых рукавицах зашел в малую комнату, но кошки в помещении не было. Топили отлично, на ночь отец слегка приоткрыл форточку — Тарзанке каким-то образом удалось расширить зазор и выпрыгнуть со второго этажа на снежную горку. Мы открыли окно: от сугроба внизу тянулись кошачьи следы к вентиляционному окошку подвала.
— Жива! — облегченно вздохнул отец. Ну что ж — у нее теперь свое новоселье.
Еда и молоко в мисочке возле батареи оказались нетронутыми. В лужице посреди комнаты чернела опрокинутая кочерга.
Всю зиму бабушка подкармливала Тарзанку, подкладывая еду на кромку продушины подвала. К концу лета во дворе запестрили трехцветные котята. А еще через год белые кошки с коричневыми и рыжими пятнами заполонили весь микрорайон.
Но год за годом цветастое кошачье племя уменьшалось, лишь изредка в траве и на асфальте салтовских микрорайонов мелькали рыже- бело-коричневые шкурки.
Удивительно, но потомки Тарзанки непременно участвовали в главных событиях моей жизни: они умывались лапками или грели спинки на скамейках у моего подъезда, когда я впервые привел в дом свою невесту — будущую жену, а позже вносил на руках новорожденного ребенка.
С тех пор меня не покидает ощущение, что дух Тарзанки охраняет мой дом.
— Здравствуй, Саша… кто знает, увидимся ли еще… — как— то лет десять назад при встрече ошеломил меня хороший знакомый из соседней пятиэтажки.
— Что случилось? Ты уезжаешь? или болен? — я с удивлением и тревогой всмотрелся в лицо визави.
— Как? Ты не знаешь? Наш дом Барабашевский рынок забирает. Пока два подъезда, а там — сам понимаешь. Хотят из квартир гостиницу для приезжих торговцев оборудовать. Пришли к нам базарные эмиссары и предложили квартирные обмены. Неплохие варианты, честно тебе скажу: и дома новее, и площадь немного больше, но — на окраине города. А мы к нашей Салтовке уже прикипели.
Но что делать: как только заикнулись, что никуда мы отсюда не уедем, как в ответ осторожно спросили: «Дети у вас есть? Наверняка вы хотите видеть их живыми и здоровыми…». Тут наше возмущение мигом исчезло. Против силы и денег не попрешь. Меня вот в Рогань отправляют. На чемоданах уже сижу. С такими темпами расширения базара скоро и до твоего дома доберутся.
Я опечалился. Действительно — с такой мощью сражаться бесполезно. Барабашка в те времена переживала расцвет и с завидным аппетитом пожирала пространство вокруг себя. Километр частной застройки для нее — лакомая пища.
В сердцах я чуть не пнул ногой трехцветную кошку, развалившуюся на солнце под порогом моего подъезда.
Все имеет свое начало и конец. Время шло, но жильцы дома напротив оставались в своих квартирах. Прошел слух, что наступившие кризисные времена отразились и на нашем знаменитом базаре. Территориальная экспансия замерла на половине пути.
Вот только знакомые пятна на шерсти дворовых кошек после базарного нашествия исчезли совсем.
Но на Старый Новый год этого января…
Как всегда на случай прихода новогодних посевальщиков жена приготовила для ребят конфеты, мандарины и, конечно, деньги.
— Можно у вас посевать? — два худеньких пацаненка переминались за порогом с пластиковыми пакетиками в руках.
— На щастя, на здоровья, на Новый год, роды жыто, пшеныцю та всяку пашныцю… — ребята щедро сыпали на пол пшено и рисовую крупу, а в это время из-за борта куртки одного из мальчуганов показалась знакомая цветастая мордочка котенка. Трехцветное изящество что-то пикнуло на кошачьем языке и с интересом обвело взглядом мой коридор, будто что-то припоминая.
— Откуда у вас котенок? — спросил я, сжигаемый любопытством и каким— то таинственным предчувствием.
— Нашли у вашего подъезда, он такой хорошенький — на крыльце сидел и мяукал, — вихрастый пацан погладил котенка по пятнистой макушке. — Бездомный, наверное. Мы его и подобрали, возьмем к себе. На старой квартире у нас жила кошка на этого котенка похожая, но умерла.
— А где вы живете, хлопцы?
— Год назад в ваш дом переселились, квартира во втором подъезде. Мы братья. А раньше жили на Лысой горе, слышали о такой?..
Я попросил ребят пройти с котенком в малую комнату. Когда хлопцы окончили посевалки, я почесал пальцем за ушком котенка: «Имя еще не придумали?»
— Нет, Ваня Пятнашкой хочет назвать, как нашу прежнюю кошку, но я против.
В коридоре в дополнение к конфетам, фруктам и деньгам я сунул старшему брату полусотенную купюру в карман: «Если это девочка, назовите ее Тарзанкой. Впрочем, как вам угодно».
— Хорошо, — братья переглянулись и кивнули курчавыми головами.
Стараясь не наступать на посевальную крупу, я прошел на кухню и заварил кофе. Мне давно открылась удивительная закономерность — хорошие стихи многократно усиливают вкус и аромат напитка.
Случайно открытая страница томика стихов Марины Цветаевой начиналась с давно знакомых строк:
Гениально! Но откуда такие кладбищенские настроения в двадцать один девичий год? Что уж про меня говорить.
После кофе под впечатлением цветаевских строк я сделал запись в дневнике: «Храните мою семью, родные стены. Какими вы будете, когда меня понесут мимо вас в последний раз? Быть может, под ногами несущих будут шуршать листья, упавшие с березы и груши, посаженных моим отцом? А, возможно, мне во след будут смотреть глаза трехцветной кошки…»
Когда матери был нужен совет, она приходила к Фриде. На чистый двойной лист, вырванный из моей черновой тетради, у краешка могильной плиты мама выкладывала фаршированную куриную шейку, иногда форшмак и всегда конфеты «Гусиные лапки» — любимые лакомства бывшей соседки.
Долго и во всех подробностях мать рассказывала старшей подруге новости нашего общежития и просила ее мнения в острых жизненных ситуациях. После каждого вопроса мама прикладывала руку к камню могильной скульптуры и пристально вслушивалась в кладбищенскую тишину, пытаясь уловить знак Фриды: внезапный шум ветра, упавший на форшмак лист клена, жужжание пролетевшего над головой жука— оленя. Да мало ли как могла подтвердить свою волю рассудительная дочь древнего народа…
— Давай зайдем к Фриде, — как-то после уборки на могиле отца попросила меня мать. — Идти одной боюсь — вокруг ни души: не ограбят, так до смерти напугают.
— Ты ее помнишь? — мать протерла влажной тряпочкой скульптуру скорбящего ангела в углу проржавевшей оградки.
— Помню лицо с живыми глазами и шапку вьющихся волос с проседью вокруг головы. Кажется, она была невысокого роста. Пожалуй, и все. Да еще она жила через два примуса по коридору от нашей комнаты.
— Волосы… — мать провела рукой по крылу ангела, — она мыла их один раз в году, говорила, что голову часто мыть нельзя. Удивительно, но запаха не было.
Замечательная женщина, добрая и немного прозорливая. Мы познакомились на стройке нашего железнодорожного вокзала. Работали подсобницами, часто в паре — подносили раствор и кирпичи каменщикам.
Фриду не раз спрашивали: «Почему ты таскаешь кирпичи, как русская? Могла бы и газированную воду с сиропом продавать…»
Она отвечала: «У нас, как и у вас, по-разному бывает: одни на скрипке играют, а другие с носилками бегают».
Она слыла мудрым человеком, женщины ходили к ней за советом и часто возвращались с надеждой в глазах. Я с ней дружила, хотя годилась в дочери.
Фрида научила меня готовить вкусно и экономно — в те годы мы, работяги, были рады любой пище, лишь бы наесться досыта.
— Вы неправильно готовите курицу, Муся, — ворчала соседка, когда старшая сестра отца передавала нам гостинцы из деревни. Курочкой нужно наслаждаться медленно и как можно дольше растягивать удовольствие. А не съесть за один раз. Я не великий повар, но могу научить нескольким блюдам нашей кухни…
Однажды Фрида спасла соседа Павлушу от незаслуженной расправы. Это сейчас мы живем в изолированных квартирах, закрывшись в своих мирках. А тогда… ты же помнишь наш барак, длинный коридор и комнатки по обе стороны.
В угловой боковушке жила зэчка Валя. Видели мы ее редко — она постоянно сидела: то за воровство, то за хулиганство, то еще за что-то. Валя болела туберкулёзом, а по санитарным правилам ей полагалась отдельная камера. Но таких не хватало. Поэтому соседка часто попадала под амнистии. Вернется, проворуется — и снова в тюрьму.
С некоторых пор в квартирах жильцов стали пропадать деньги и вещи. Уже и ключи прятали не под коврики, а в тумбочки под примусами и керогазами; отдавали их соседям, но воровство не прекращалось.
Как водится, поползли слухи, появились подозреваемые. Вернее, подозреваемый. Павлуша — хронический холостяк и пьяница, непонятно где работающий и на что живущий. Слухи плодились и приумножались: «За что пьет? Да еще и баб водит… ни разу не попросил трояка до зарплаты… точно ворует…»
Новый запой Павлуши совпал с очередной кражей денег у старушки— пенсионерки. «Все понятно: пропивает деньги Родионовны» — решили молодые мужчины нашего этажа и после дозаправки самогоном с выкриками и матюгами направились к комнате холостяка.
На Пашино счастье из своей квартиры вышли Фрида с пустым бидончиком и ее дочь Дина. Видимо, в магазин за молоком направлялись. Быстро оценив положение, Фрида втолкнула дочь в еще не закрытую комнату и с пустым бидончиком стала посреди коридора: «Если вы к Павлу, то я вас не пропущу!»
— Отойдите, тетя Фрида, не стойте на пути! — взревели хлопцы. — Пашка ворует. Больше некому! Два года он в нашем доме живет, до него никто ничего не крал. Бить без разбора не будем, но если выясним, что он не чист на руку — костями в больнице испражняться будет…
— Вы его не тронете! — Фрида выставила бидончик, как щит, перед собой. Не пойман — не вор! Бейте тогда и меня! В войну я пережила расстрел, а ребенком — два погрома. Переживу и ваш самосуд. Поймаете на горячем — тогда и бейте. А лучше отдайте милиции.
Мужики оторопели: «Вы уверены, что это не он по нашим комнатам шушарит? Родионовна вон до сих пор плачет — из смертного узелка все деньги вытащили. Скинулись ей, конечно, но все равно мало и обидно.
На шум выскочили женщины и быстро растащили своих мужей по комнатам.
А вскоре поймали вора. Валю-зэчку.
Помнишь дядю Жору и его жену? Вечером они сообщили соседям, что завтра утром уезжают на два дня к родственникам в деревню. Но ночью дядя Жора почувствовал себя плохо: тошнота и температура. Больного оставили дома, к родным уехала жена с детьми.
В ноябре рассветает поздно, а ранним утром что-то случилось с электросетью и дом остался без света.
Бреется дядя Жора в полутьме перед окном, мурлыкает песенку и видит в круглом зеркальце: бесшумно отворилась дверь и в комнату вошла совершенно голая женщина со свечой в руке. Сняла парик, а на голове ни единого волоска да еще крест на всю лысину синеет. Худющая и костлявая — ребра так и светятся; на животе наколка в виде огромного черепа, а вместо зубов — пупок. Ходит — челюсти шевелятся.
Ну, думает дядя Жора, это Смерть за ним пришла. Отсюда и внезапная болезнь и вчерашний кошмарный сон. Он рассказал его жене: та покачала головой — не к добру.
Смерть подошла к фанерному шифоньеру, тихо открыла дверцу и ощупала рукой пространства между стопками белья и полками. Затем проверила карманы висящей верхней одежды. Костлявая поставила свечу на стол и аккуратно свернула постель на панцирной кровати. Увидев небольшую стопку денежных купюр, Смерть шире отодвинула ситцевую ширму, разделяющую комнату пополам, и направилась к окну, чтобы лучше рассмотреть деньги.
Тут она и увидела окаменевшего от страха Жору в одних трусах и с лезвием бритвы в руках — и как закричит от испуга!
Жора ответил не мене громким криком.
Женщина бросилась к двери, но споткнулась о круглый тряпочный коврик и растянулась плашмя в дверном проеме, зацепившись при падении головой о торчащий в наличнике гвоздь.
На крики прибежала соседка. Увидев полускелет с крестом на лысой окровавленной голове, деньги, отмычку и дымящуюся свечу возле худосочного седалища, соседка закричала не своим голосом. Орало все крыло, пока в общежитие не прибежали двое мужчин из соседнего дома.
Валю завернули в одеяло, в таком виде ее и увезли в милицейский участок. Больше она в общежитии не появлялась, говорили, что ей присудили очередной срок и сокамерницы пырнули ее заточкой. А еще раньше зэчки за какой-то проступок зверски вырвали на голове Вали волосы и на лысине вытатуировали огромный на весь череп крест
Позже выяснилось, что Павлуша вместе с братом спекулировал наручными часами на базаре. Продадут товар — пьют, нет — мерзнут между рядами. Оба устроены «мертвыми душами» — сторожами в детских садиках.
Случившееся еще больше возвысило авторитет Фриды, она стала негласным комендантом общежития. Только и говорили: «Фрида сказала… Фрида посоветовала…»
Прошло несколько лет и у Фриды неожиданно поселился молодой, стильно одетый мужчина.
— Мой бывший муж из Америки. Приехал за моей дочерью, — пояснила Фрида. — В Штатах он женился на богачке, но детей у них нет.
— Ты отдашь ему единственного ребенка? — удивлялись наши женщины?
— Отдам, — твердо ответила соседка. — Что ее ожидает здесь? Там ее Феликс выучит и устроит на хорошее место. Пусть хоть дочери будет хорошо. Да и Мишу своего забудет.
Юная Дина тайком встречалась с большим начальником — евреем, жена Миши пришла к Фриде с угрозой и предупреждением — любовнице мужа она обязательно отомстит. Причем жестоко.
Возможно это случайность, но вскоре Фрида заболела раком. Боже, как она мучилась! Ее крики у меня до сих пор в ушах. Феликс приехал за месяц до смерти бывшей жены: ночевал на полу, сидел у изголовья больной, колол обезболивающие препараты, выносил помои в дворовый сортир за пятьдесят метров от дома. На него было страшно смотреть: исхудал, впалые уставшие глаза на не выспавшемся лице. Наши женщины частенько стирали в корытах их белье, готовили еду.
Смерть Фриды стала новостью номер один. Ее хоронили всем поселком. Супруг заказал небывалые по размаху погребальные процедуры.
Говорили, что наша Фрида — необыкновенный человек и унесла собой в могилу какую-то тайну.
И эта тайна вскоре открылась. Летом следующего года на 9 Мая я пришла на кладбище и положила цветы на постамент у памятника погибшим за освобождение Харькова красноармейцам. После небольшого митинга решила зайти к Фриде — отнести подруге ее любимые лакомства.
В появившейся свежеокрашенной оградке серели плащ и шляпа какого-то мужчины. Им оказался муж Фриды.
— Вы Мария!? Слышал, слышал. Фрида говорила о вас.
Мы помянули его первую жену вином и закусили принесенной мною едой. Я не удержалась в любопытстве: «Вы, наверное, еще до войны поженились?»
Тогда он и рассказал мне историю их любви. Фрида была подругой его матери. Они жили в маленьком белорусском городишке. В войну немцы согнали всех евреев на площадь и объявили, что отвезут их в областное гетто. Но колонну повели за город на расстрел. В суматохе прозорливая Фрида успела зацепить за рукав сына подруги и убежать с ним за город. Три года они жили в маленьком хуторке у леса, от незнакомых людей прятались в погребе. Фрида догадывалась, что их укрыватель связан с партизанами. Так и было: после освобождения хозяин признался: все золото, подаренное Фридой, он отнес в партизанский отряд.
На момент рождения ребенка молодому отцу едва исполнилось семнадцать, а матери тридцать шесть лет.
Вскоре Феликса призвали в армию, а после демобилизации по приглашению влиятельного дядюшки из Соединенных Штатов, он уехал в Америку. Жена осталась в Союзе.
— На могиле Фриды я хочу установить памятник, — Феликс вынул сигарету из красивой пачки и щелкнул зажигалкой. — Лучший в вашем городе скульптор над ним уже работает. Это будет статуя ангелу-хранителю нашей инстинктивной и в чем-то неизъяснимой любви…
Памятник на могиле Фриды стал первым скульптурным изваянием на нашем кладбище.
Этим летом я решил разыскать могилу Фриды и рассказать ей о смерти моей матери, а заодно и попросить совета в запутанной жизненной ситуации. Долго бродил среди старых оградок и покосившихся памятников, но могилу так и не нашел. Видимо, в этой жизни каждый должен заслужить свою Фриду.
— Корову и теленка напои и выпусти. Да не ленись, прогони к стаду, а то опять у Стелихина огородца бросишь. Навоз вычисти, вилы за кормушкой. Объеди из яслей растряси по полу, а свежего сена наспускай сверху в дыру…
— Ладно.
— Поросенка накорми. Да смотри, чтобы не вышиб у тебя ведро-то из рук.
— Ладно.
— Овец выпусти вместе с коровой. Куриц накорми, вон в решете им налажено крупы. Да окошко им открой, а то забудешь опять, просидят весь день взаперти.
— Ладно…
— Не засыпай снова, а то прокатишь до обеда. Дров наколи, а днем маленькую печку затопи, пожарь себе хоть картошки, сало найдешь. Из печи чугунки выстави и с паренцей, и с молоком. Большую печку закрой часа через два: май, а выстыло все, точно в феврале. Маленьку печку станешь топить, трубу-то открой и вьюшку вынь, а то напустишь полну горницу чаду.
— Ладно.
— За водой сходи не меньше шести раз. И скотине наноси полную кадку, и в бачок себе хоть пару ведер. В избе подмети. Надолго не убегай из дому, хватит тебе галавесить. Мы к шести вернемся, чтоб к этому времени дома был. Поросенка тоже выпусти, пусть тоже побегает…
— Да-а, а потом его не застать.
— Застанешь. Ворота пошире открой, сам забежит.
— Ладно.
— Ну, мы ушли. Вставай давай, не спи снова. Эво, гли-ко-су, солнце уже поднимается, а он все спит. Станешь дрова колоть, колун-от, смотри, не в дровяннике, а под лестницей.
— Ладно.
Аника Петров садится на кровати и трет глаза кулачком. Голова как чугунная от недосыпу. Может, они правы, родители: не надо до ночи носиться по деревне с друзьями табуном, тогда больше времени останется на сон. Но иногда так увлечешься, что забываешь обо всем на свете. Вчера, например, катались в поле на пустых бочках из-под бензина — кто дальше укатит не свалившись. Он проехал целых сто пятьдесят метров и ни разу не свалился. В поле место гладкое, только перебирай ногами да балансируй, как акробат в цирке, бочка сама катится и утробно гудит на трясках. Там было шесть бочек, но одна очень большая и громоздкая, может, на двести литров, а другая еще с бензином или с соляркой, на такой недалеко укатишься, ее и с места-то не сдвинешь. Так что в гонках участвовали только четыре бочки. А может, голова трещит еще и потому, что родители сами напустили дыму, когда сегодня печь растапливали. Но спать хочется намертво. Значит, печь дотапливать, головешки колотить, трубу закрывать придется ему. Он всегда боится закрывать печь слишком рано, чтобы самому не угореть, но если закрыть поздно, в избе выстынет, и ему опять достанется.
Аника сидит на кровати и прикидывается, что надевает рубашку; на самом же деле его клонит в сон. Но вот дверь за родителями закрылась, пропуская предутренний холод с улицы, их сапоги загремели по лестнице, а потом головы прошли под окошками. Он сейчас испытывает облегчение, что они больше не стоят у него над душой, но сон уже вроде как стряхнуло и появилась озабоченность, — вон сколько работы назадавали! — и Аника вяло бредет к рукомойнику, бренчит им. Воды, конечно, нет, приходится два ковшика залить. Родители потому так рано встают, не свет не заря, и будят его, что до делянки им еще ехать двадцать пять километров, а вечером столько же назад. Лесу ближе нет, весь вырубили. Не столько работают, сколько добираются. А шоферы — они разные: Юшманов перед каждым неровно уложенным бревном на лежневке притормаживает, ямы и провалы объезжает, а Колоколец, тот гонит как по шоссе, рабочие в фургоне на лавках подпрыгивают до потолка, набивают шишки, матюгаются и стучат ему в кабину, чтобы не гнал так. А Колоколец смеется и говорит, что лежневку клали спьяну мужики из бригады Пашки Бызина, сработали как по нивелиру, лесовозы редкий день в кювет не валятся после такого ремонту, — к нему-то какие претензии? «Везет как картошку, негодяй, после такой езды синяки по всему телу», — сетует мать вечером за ужином. И ее сын Аника на заре жизни и уже прямо с утра чувствует себя усталым старичком и ничего не соображает. Знает только, что надо выполнить задание, а то еще и прилетит вечером от родителей, если вернутся не в духе. Он именно совсем не чувствует прелести жизни, не радуется яркому солнцу, бьющему в правое окошко горницы, которое обращено на заук, не любуется игрой пламени в широкой печи, уставленной горшками с супом, с картошкой, с паренцей, с простоквашей, с молоком. Он привычно выдвигает кринку с горячим топленым молоком, одним движением обдирает сверху и отправляет в рот жирную коричневую пенку, потом хватает длинную кочергу и, чуть раздвинув остальные горшки, усердно избивает самые толстые головни. Те пускают струи огня и сыпят искрами, но теперь горят охотнее. Аника садится за стол и уплетает творог со сметаной, а в чай щедро, до половины, льет горячее топленое молоко; самовар еще не остыл после утреннего чаепития родителей, он слабо пыхтит паром из конфорки, а заварочный чайник торчит у него наверху, как корона. Теперь вроде спать не так сильно хочется, но надевать сапоги, куртку, спускаться в хлев… ох ты, боже мой, вот еще испытание!
Аника быстро обувается (сапоги без стелек, и холодок резины проникает даже через носки) и подхватывает ведро с пойлом, в котором бултыхаются крупные куски хлеба и мятая вареная картошка (пекарня сломалась, хлеб выходил такой сырой и не пропеченный, что из мякиша хоть скульптуры лепи, и его покупали только на корм скоту, а для себя каждая хозяйка исхитрялась как могла, выпекая пироги из покупной муки. Мать не далее как позавчера занимала весь обеденный стол, просеивая на нем муку через решето и замешивая большую квашню теста). На зауке он первым делом растворяет ворота скотного двора и зовет корову, но та так долго не выходит, что приходится, огибая навозную кучу, пробираться на двор и чуть не силой отдирать корову от кормушки.
— Сволочь! — ругается малолетний хозяин по-мужицки. — Тебя же на пасву выпускают, а ты вчерашнее сено жрешь. Я же еще не спускал свежего-то. Ксы на пасву! Ксы давай, а то теленок все твое пойло выпьет.
Большая красно-пестрая корова по кличке Красотка выплывает из ворот на лужайку как корабль, но пьет неохотно. Не запахивая ворот, Аника гонит корову и теленка по-за огородами. Коровы еще не сбились в стадо, а каждая пасется сразу за своим огородцем, и Аника тоже, как только завидел Горынчихину черную, хорошенько настегивает свою, пустив едва ли не в галоп, и, посчитав, что втроем они теперь образуют стадо, вертается обратно, лупя хворостиной по голенищам сапог, как заправский пастух. Поле какое-то странное: трава на нем все лето короткая как щетина, не длиннее, как на поле для гольфа, ну, и как на такой наедаться, как на высокие надои рассчитывать? — но деревенское стадо почему-то почти всегда паслось на этой скудости, а в лес или на речку уходило редко.
Распахнув ворота еще шире, чтобы осветить внутренность, и подперев их, Аника снова лезет во двор, за вилами. Навозные вилы такие грубые, тяжелые, ребристые на ощупь, все в засохшем дерьме, что противно в руки брать, но Аника понимает, что наказы надо исполнять. Редкие коровьи ляпухи он скоренько спихивает в навозную кучу, вытаскивает все объеди из коровьей кормушки и тщательно растряхивает, но бревенчатый настил все равно остается мокрым и скользким. Окошко из огородца в апартаменты Красотки крохотное, грязное и заслонено лопухом, так что свет внутрь еле проникает. Самое неприятное в этой работе даже не навоз убирать, а потом в заляпанных сапогах в избу вернуться; хорошей лужи поблизости нет, а об травку сапоги очищаются плохо.
Аника не закрывает ворота, понимая, что еще кормить поросенка и кур, еще заниматься овцами и хорошее освещение потребуется, а поднимается по боковой лесенке на сеновал. Сколько себя помнил, он эту дыру, в которую спускали сено корове, никогда не мог сразу отыскать — так она была скрыта и завалена грудами сена. Коров уже давно пасли, а сена оставалось еще ого-го сколько — половина сарая; и куда его беречь, если скоро опять сенокос? Аника, проплутав пару минут в лабиринте сеновала и плохо ориентируясь на местности, сам едва не проваливается в эту дыру, пока натеребил и свалил вниз несколько охапок.
— Хоть всю ночь сопи, — изрек он и через верхний мост вернулся в избу. «Сопи» означало «ешь», «трескай», «уплетай с жадностью», а вовсе не «дыши с присвистом». Аника и в школьной тетради подчас лепил диалектные слова, которые учительница непременно подчеркивала как образчик невежества. Мать целиком изъяснялась на диалекте, отец, окончив целых семь классов, употреблял их реже.
У поросенка Борьки и у овец за загородкой был отдельный хлев с плотной и крепкой дверью, идти туда следовало как раз через коровьи апартаменты. Зимой Аника всякий раз боялся, что корова, того и гляди, подденет его на рога. Но сейчас, при распахнутых воротах, дело пойдет легче. Поросенок, еще когда Аника только выгонял корову, уже визжал и бесновался у себя в хлеву, а с ним и овцы, — видать, сильно проголодался. Аника садится на табуретку на кухне и придвигает ведро. Для этого обжоры приходилось еще и готовить пойло, если родители с утра не успевали, — резать турнепс, крошить хлеб, картошку и вливать бутыль простокваши. Нет, сметану с нее, конечно, снимали, и простоквашу, которая сейчас загорала в печи, перерабатывали в творог, — но два-три литра молочных продуктов этому нетерпеливому, беспокойному обормоту всегда уходило. Аника режет сизо-зеленый турнепс непомерными ломтями, мнет картошку, вливает в ведро простоквашу и воду и, запуская голую детскую руку по локоть, перемешивает пойло. Борьке и гулять-то, бедному, не дают, чтобы жир набирал, но сегодня эту сволочь, а с ним и овец, придется выпускать на волю. Хрюкало вечно голодное!
Аника надевает холщовую рукавицу на правую руку, чтобы ведерная дужка не слишком резала ладонь, и, скривившись, как хромая скотница Лизка, с полным ведром снова спускается на скотный двор. Поросенок за дверью беспокойно хрюкает. Главное, не дать ему, гаду, выскочить из хлева и сбить себя с ног. Окошко в хлеву побольше, чем у коровы, но свету тоже хватает на то лишь, чтобы корыто различить и мимо него не вылить. Борька визжит, как бензопила, и со всего маху ударяет Анику рылом в бедро.
— Борька! Борька, стервец, я же пролью! Куда ты, сволочь, корыто запихал?
Корыто оказалось под самой овечьей загородкой и кверху дном. Все это время поросенок норовил выбить ведро из рук, пока Аника, разозлясь, не засветил ему пенделя в бок. Благодаря этому маневру удалось правильно поставить корыто и вылить в него пойло.
— Сопи, гад! Через пять минут приду, выпущу тебя и подружек твоих.
Аника плотно закрывает хлев и по лесенке возвращается домой. Поросенок так сопит, чавкает и дергается, что аж на верхнем мосту слыхать. Овцы из-за него тоже беспокойны.
В печи уже почти прогорело, картошка сварилась, паренца упрела, простокваша свернулась, суп готов. С ухватом Аника управляется ловко, выставляя ближе к устью печи все чугунки, кроме паренцы. Паренца — это пареные морковь и репа, в их готовности он не уверен, а не проваренные овощи потом не истолчешь. Сладкую репу с подсолнечным маслом, зеленым луком и солью Аника обожает, но морковь довольно противная на вкус, особенно если долго прела и набухла водой. В деревенской лавке ровно ничего нет, даже селедки и масла, а то стали бы они так скудно питаться, когда двое в семье работают. Хорошо, что Красотка — удойная корова и сало еще есть с прошлого года, а то бы труба.
В доме есть еще один «изживленец» (иждивенец), кроме Аники, — это рыжеватый спокойный и молчаливый кот Васька. Сейчас он лежит, свернувшись клубком на родительской кровати, на темно-синем, в узорах, покрывале и спит. Хлопот с ним меньше, чем с другими животными, — нальешь в черепеню молока и добавишь из супа косточку с остатками мяса, — он спокойно поест и тотчас сядет на порог у двери — просится гулять. И на весь день. Сказывали, что его видели даже на другом конце деревни, а она не маленькая, шестьдесят дворов. Васька редкостный молчун и на ласку тоже неотзывчив.
Наведя порядок в печи, Аника снова отправляется на двор и на этот раз дверь в хлев распахивает настежь. Борька уже все съел, но много и вырыл за борт. Вид у него зачастую озорной и отважный, живет он с энтузиазмом, но сейчас не понимает, зачем ему отворили дверь. Глаза у него чуть ли не голубые, ресницы редкие и белесые, а рыло блестит. Аникин дружок Валерка называет свиней «чудь белоглазая, финно-угорское племя», — начитался учебника по истории, но Борька, и правда, немного смахивает на финна: белобрысый.
— Насопся? А теперь вали отсюда, гад! На деревню убежишь — все равно найду и назад приведу.
Поросенок, не дожидаясь тумака, прыгает через высокий порожек и мимо навозной кучи в проем ворот стремглав вылетает на лужайку. Доволен донельзя и, кажется, прямиком чешет в лес, который от избы в тридцати шагах.
— И вы тоже валите отсюда, пока не наподдавал, — говорит Аника, открывая жердяную загородку к овцам. Овец пять штук, они существа пугливые и упрашивать себя не заставили — гурьбой ломанулись мимо хозяина, но побежали не за поросенком, а сразу налево на заук и оттуда на деревенскую улицу. Станут опять грызть недостроенный сруб у Елькиной избы.
У Аники «чувство глубокого удовлетворения», как часто говорят по радио, он все задания выполнил и все домашние уроки сделал, можно и отдохнуть, но тут же вспоминает про кур. С ними-то вроде проще всего бы, а они сидят взаперти до сих пор. Вдоль скотного двора птичнику отведено узкое пространство меж внешней стеной и хлевом, где сидит Борька. Там им оборудован насест, кормушки и жердочки, но места так мало, а зимой такие бывают холода, что можно поморозить гребень. Если сильно холодно, закуток курам отводят прямо в избе, в прихожей под лавками. Насыпешь им туда пшенки — только стукоток стоит, так клюют.
— Опять про вас забыл. — Аника отодвигает ставню в куриной избушке, и первым из окошка показывается большой медно-красный петух; едва пролезает, такой толстый. Он немедленно спрыгивает наземь и начинает охорашиваться. Но сегодня отчего-то не кукарекает, — обычно он еще и кукарекает после этой процедуры. Следом за ним в строгой очередности через окошко выходят куры, и Аника считает: — Одиннадцать! Все правильно! Сейчас решето принесу с крупой, не расходитесь…
Он возвращается в дом уже по домашней лестнице, которая ведет на верхний мост (избы на Севере часто как бы полутора-этажные, чтобы хоть жилые помещения не очень-то соприкасались с промерзлой землей). Он спешит, он суетится, потому что осточертело, потому что он еще маленький, чтобы его так заваливать работой, потому что еще дрова колоть и за водой идти. Но куры свою порцию еды получают — Аника высыпает всю пшенку из решета ровной желтой струйкой в старый желоб, приспособленный под кормушку курам. Те выстраиваются, как солдаты в казарменной столовой, и начинается дробный стукоток.
Аника снова в избе, идет в горницу и, встав на стул, включает радио на полную мощь. «Беднейшие слои населения Соединенных Штатов Америки единым фронтом вышли на протесты против грабительской внутренней политики капитализма. Нескончаемый поток демонстрантов льется по Манхеттену и Брайтон-бич. Намечены демонстрации и в английской столице в Гайд-парке…»
Кот Васька на кровати открывает сперва один глаз, потом второй. Его грубо потревожили неуместным шумом «из радева», но он уже выспался и, пожалуй, готов перекусить. Похоже, младший хозяин совсем ошалел, потому что время еще детское, и можно бы еще поспать. Вон, гиря на ходиках еще до полу не дошла, а она доходит в одиннадцать, когда ее надо снова поднимать.
— Что, поди, и тебе тоже жрать охота? — осведомляется Аника у кота, слегка поглаживая его по теплой рыжей шерстке. — Сейчас мы с тобой устроим брэкфест. Знаешь, как по-английски второй завтрак? Брэкфест. Они там жрут круглые сутки, включая обед и полдник.
Кот Васька задорно потянулся и зевнул, а потом без дальнейших предварительных приготовлений спрыгнул на пол, избегая рук хозяина, и направился к черепене. Он всегда действовал так, точно тут никого больше не было, в избе. Аника последовал за ним готовить брэкфест, — себе поварешку-другую капустного супа, а коту — косточку оттуда и вечерешнего молока с устоем (со сливками). Кот уже справился, что черепеня пуста, и теперь сидел на лавке, обвившись хвостом: ждал.
— Мы беднейшие слои населения, понял? Мы сейчас тоже пойдем протестовать. Дров можно и вечером наколоть, а за водой после обеда схожу. Поросенка пойдешь со мной искать?
Кот молчит, а Анике больше не с кем поговорить. Если печь сейчас не закрыть, то выдует в избе, а если закрыть, то надо уматывать, а то угореешь.
И вот ведь что интересно! Можно быть почтенным старцем, но все же некоторых вещей не понимать. Ясно, что меньше знаешь, крепче спишь, и все-таки…
Когда Аника Иванович Петров в восемьдесят пять лет умирал, он даже не осознавал, что исполнил роль и обидную, и шутовскую, если подразумевать человеческое достоинство. В его жизни были женщины, и немало, но ежели бы он вполне отвлеченно и метафизически раскумекал, то узнал бы, что в амплуа любовниц, не введенных в дом, были Овны, но не пять, а одна-единственная, пугливая, брыкливая и от пугливости сильно взбалмошная в поведении; что Свинье — так той Аника Петров даже делал предложение, и только та случилась неувязка, что эта веселая энтузиастка свинка уже была замужем и жила куда обеспеченнее, чем сам жених; что Тельцов у него было целых две, и это вполне себе представимо как Корова и ее Теленок, и дружелюбная, симпатичная красотка Корова его сама звала жениться, переехать в трехкомнатные апартаменты на Таганке, и все бы ничего, не вмешайся в эту ситуацию, считай, ее же Теленок, прекрасный Телец златой, символ корыстолюбия, преподавательница английского языка, и Аника, вынужденный любить на два дома, разделять телячьи нежности и с мамой, и с сыном, пролетел по полной программе, с испытанием не справился, задание не выполнил, вылетел в трубу и вчистую разорился, потому что обе, хоть и были настоящие женщины, драли с него последнюю сорочку, — таких уж, конечно, резаным турнепсом и мятой картошкой не удоволишь. Но самое странное, что хотя родители никогда в жизни не держали ни лошадей, ни коз и, следовательно, Аника не имел никакого навыка ухода за этими полезными домашними животными, женился он первым браком именно на женщине под знаком Козерога, родившейся в год Лошади. Это была катастрофа, и вовсе не в духе Оруэлла. Ну блин же, зачем ему этот скотный двор в полном комплекте?
Он с тех лет заделался интеллектуалом и знать не хотел сельской жизни. Он с детства не общался с лошадьми, и козы нескольких деревенских старух его отнюдь не привлекали. И тем не менее господь подсунул ему Козу и Лошадь. На, мол, ты самый бедный мужик в деревне, прямо цыган, да и только, и тебе не хватает для счастья и богатения именно Коня. И молодожен Аника Петров нахлебался с ними горя по самую завязку — их конского эгоизма, командирского тона, гневливости, гордыни, наполеоновских замыслов, моральной грязи, суетности и норовистости, а что потом жеребенок появился на свет («Она же ребенок, что ты на нее кричишь?», — возмущалась жена), так это не ахти сколь скрасило картину.
Вы спросите: «А куры?» Куры тоже были, успокойтесь. Первую жену звали Галина, Gallina blanca, белая курица, хотя, помнится, куры в хозяйстве были самые разномастные, не только инкубаторные белые. И вот именно потому, что зимой эти Галлины зачастую жили и столовались в избе под лавкой, и в собственный семейный дом Аника Петров ее ввел, Галину. Век бы ее не видать, черт возьми! Они боялись, гребень она поморозит. У нее не только гребень, у нее и грива, и копыта, и жеребенок, и лягалась она ежедневно, и вкусный Елькин сруб грызла не хуже овец: коза же! Можно подумать, он Иисус какой: и бычья морда к нему тянется, и ослиная: и огнегривый лев там, и синий вол, исполненный очей, с ними золотой орел небесный… Но старик Петров, на девятый десяток, так и кончил дурак дураком, даже не догадываясь, что к нему все же благоволили верховные силы, потому что вторую и последнюю жену ему дали приемлемую, каких он любил, — молчаливого, послушного, внимательного, самостоятельного Кота, красивую рыжую женщину, ноги открытые, волосы до попы, нрав кроткий, и от кота Васьки отличалась только тем, что любила поговорить и на ласку отзывалась. За страдания и мучения надо вознаграждать? Надо! Ты о такой мечтал? Мечтал! Ну, так на вот, получи кота Баюна, он тебе наколдует и сказок наговорит. Жаль, что старик Петров уже был искалечен привередливым Конем, душой и телом травмирован, в счастье и в своих силах разуверился, а то бы ох как оценил драгоценный подарок судьбы…
А пока что мальчик Аника Петров и кот Васька жрали каждый из своей миски, и кот думал о походе в ригу (не в Ригу), где в остатках прошлогодней колхозной льнотресты водились мыши, а Аника размышлял, большую прихватить уду с крыши сарая или маленькую, полегче? Вот и выходило, что надо просто жить и поменьше умничать, потому что если б он уже тогда знал, что такое уда, захотел ли бы он каждый божий день с утра до вечера и с весны до осени удить рыбу в местной речке? Ах ты, боже мой, ничего-то нельзя в этой жизни анализировать, а все следует воспринимать в синтетичной простоте и целостности.
Василий Наговицын в этот холодный майский день понимал только, что следует расположиться в пространстве как-то иначе. Из метафизического мусорного знания, коим была забита ныне его голова, создавалась догадка, что, поскольку его родная сестра Зина по гороскопу Тигр и «управительница пространства», а бывшая жена — Лошадь и «покорительница пространства», а он с обеими не в ладах, а в родне десятки водителей, в том числе дальнобойщики, из тесноты квартиры ему лучше податься в просторные окрестные поля и где-то там или в лесу, как паук на тяжах, молча затаиться, осознавая эти невидимые, но ощутимые генномодифицированные натяжения.
Это было вроде бы чистым вздором — насчет управительниц и покорительниц, но, как беспокойному псу, хотелось все-таки, прокрутившись за хвостом с десяток раз вокруг собственной оси, улечься удобнее. Паук, он же чует, как дрожит и колотится под крупной дичью измученная паутина, — вполне могло быть, что это кузен Пашка Наговицын на скорости сто двадцать километров в час гонит свой рефрижератор по литовским дорогам в Калининград: Пашка знай себе заколачивает деньги этой поездкой, а его вынает из постели и велит менять местоположение, а то… А тем двум дурищам, раз они с пространством на ты, можно и вовсе не шевелиться: удачно родились. Ему же необходимо этой бодрящей и целенаправленной прогулкой уравновесить внутренний и внешний баланс сил, чтобы кровяное давление, нервы, иммунитет, душевный настрой — всё стало в гармонии. День был такой холодный, что мерзли руки, и такой лучезарно яркий, солнечный, что хотелось радоваться. Ближе к окраинам и к опушке леса поле поросло двухметровыми соснами, а за их хороводной мешаниной от тропы влево и чуть вниз ответвлялась старая колейная дорога. Она когда-то вела в дачный поселок за речкой, но по ней много лет не ездили, потому что проезжую, из города, наладили по тому берегу, а эту запустили.
Опушка между молодым сосняком и лесом была сухая, повитая белесой прошлогодней травой и бурым старым ломким папоротником, солнечная, усеянная сучьями, расщеперенными сосновыми шишками и медового оттенка шелухой. Еще несколько десятков легких и хрустких шагов, и колеи спускались под густой полог прибрежного черемушника и ольхи; в двух местах их перегораживали рухнувшие березы, так что, отметил Наговицын, хвороста для костра хватит с лихвой. Но под пологом и в туннеле, да еще среди бурелома повеяло унынием, беспокойством и страхом, словно бы от опасности или в капкане, и Наговицын, не человек, а эхолот и радиомаяк, прихватив несколько сухих березовых плетей и побольше бересты, вернулся на солнечную и сквозистую от бликов опушку. Костер и здесь не углядят с тропы, а дыма от такого доброго сушняка и вовсе не будет.
Если бы Наговицын анализировал свое поведение не астрологически, а ближе к правде и реальным связям, он бы сообразил, что сползает или, может, охотно возвращается в деревенское детство, когда одним из любимейших его занятий было растапливать печку. Камин — это у европейских буржуа, это непрактичные изыски и прихоть, а русский паренек любил накидывать пяток-десяток полешек с осени, всю зиму, а иногда и в такой вот прохладный весенний денек, когда тепло из избы попросту выдувало; поленья ярко и весело пылали в тесной печурке, одну круглую чугунную конфорку на варочной плите он, надев холщовую рукавицу, снимал, чтобы чайник вскипал быстрее, и даже упрямая крепкая морковь в горшке скорее упревала на таком освобожденном огне. Огонь за печной заслонкой метался ярко-красный, золотой, магнетический и стрелял угольями, в подпечек валились искры.
Мальчик проводил за этим увлекательным и гипнотическим занятием часы, не то чтобы угорая, а точно обеспамятев и сильно задумавшись. Не удивительно, что и через сорок лет его тянуло повторять древний опыт разжигания огня, тем более что с тех лет он всё проживал по городским квартирам с паровым отоплением. Но отопительная батарея — нет, она явно не то, хотя холодрыга, колотун и озноб, когда по весне отключали батареи и переставали топить печку, воздействовали одинаково: и мальчиком, и мужчиной Наговицын мерз и страдал. Какая, однако, сволочь погода, руки закоченели без варежек и пар изо рта валит, — а ведь середина мая! Березы и осины развернули все листья и стояли светло-изумрудные среди темной хвои сосен и елей. В такую холодину не помешает погреться у костра; ветром в этот тихий закуток не достает, солнце ласково гладит кожу лица, а сейчас и руки отогреем!
Береста загорелась, зашкворчала от первой же спички, дрова легко занялись, и бледно-голубой дым таял невысоко над костром. В душе водворялись мир и покой, и лишь в паранойяльной голове еще толклись хворост, хворость, Хворостовский, и как ему не умереть с такой фамилией, но и обеспокоенному сознанию Василия Наговицына становилось ясно, что сейчас он скорее сжигает, дезавуирует и по ветру развеивает свои болезни, а не приобретает их; смешно было бы простудиться в мае у костра!
И когда, присев на бугор и бездумно глядя в огонь, он наконец вновь ощутил привычный детский уют и комфорт, тут-то, словно бы продолжая его думы о здоровье и долголетии, близко закуковала кукушка. Кукушка в мирном весеннем лесу — это наваждение и морок, и она одна живет и всем этим лесом владеет как пожелает. Звук ее голоса механичен и сух, как стук метронома, но в затихших окрестностях производит чарующее впечатление. Наговицын по привычке тотчас начал отсчитывать годы, всей душой желая, чтобы кукушка не смолкла. На двадцатом ку-ку он уже был доволен, а на сороковом широко и счастливо улыбался: прожить девяносто два года было не так уж глупо и согласовывалось с его намерениями: что ни говори, жил он однообразно и скудно, не жил, а бытовал, и щедрость кукушки примиряла его с таким раскладом. Но кукушка продолжала и сверх ожиданий, хотя в кристаллической прохладе воздуха ее голос стал удаляться вглубь леса: похоже, она куковала на лету. Странная какая, уже за сто пятьдесят лет накуковала. К такому прогнозу стоит отнестись с осторожностью: он ведь болел, попадал в жизненные передряги, много сил потратил на женщин. Кукушка, улетев вглубь ельника и значительно ослабев голосом, точно понизили реле, начала возвращаться к костру. В своем пении она не прерывалась настолько, чтобы это давало Наговицыну повод прекратить счет, — ну, помолчит пару секунд, сбившись с равномерности, и выдает следующую порцию. Бывает, кукушки после длительного кукования издают звук, точно поперхнулись, удобнее устраиваясь на суку, а эта нет, эта не прерывалась, она попросту дала круг и возвращалась к тому дереву у костра, с которого начала. Наговицын насмешливо подумал, что она, похоже, замерзла и таким образом греется. Кукушки, они же неженки и поют по весне в самую теплынь, после теплого дождя, когда этак градусов двадцать и всё тотчас заблагоухает. Когда счет пошел за триста, Василий Наговицын понял, что всерьез верить такой гадалке глупо; может, в птице что-то испортилось, может, ей нужна помощь. В сущности, это же измельчавший птеродактиль, в древности они были ого-го какие, с вертолет, а теперь все поголовно стали мелкими, соплей перешибешь. Но эта явно чокнулась, смотри, что творит, так же не бывает. Ее голос только набирает мощь и уверенность, как хорошо прогретый двигатель. Наговицын ощутил внутреннее беспокойство и несколько раз обошел вокруг костра, запихивая обратно вылезшие головни и не прогоревшие ветки. Кукушка, судя по всему, сидела на прежнем дереве и мерно куковала; ее голос звучал четко и торжественно, как метроном. Счет приближался к тысяче.
— Спятила, дура! — ласково вслух произнес Наговицын. — Никто же мне не поверит. Да ее, небось, блохи заели, хе-хе…
Было лишь три часа пополудни. Не то чтобы поблек яркий день или что-то нарушилось в природе, наоборот, радиальное свечение блескучего солнца становилось как будто всё нежнее. Но дикий комфорт огня исчез, огонь стал теперь изменчивой, но блеклой игрой пламени над просевшей грудкой хвороста. Стало очень понятно, что вскоре всё прогорит и закончится, и никакого лесного пожару он не наделает, как прежде опасался. Огонь — это тоже тлен.
Кукушка изумляла.
— Девятьсот девяносто девять, тысяча, — подчеркнуто строго произнес Наговицын и, дальше считая уже молча, раскидал костер носком сапога. Нет, природа, как и в детстве, была по-прежнему вечна и нетленна, и умиротворяла, и вселяла дух, бодрила и радовала, но эта живая неправильная кукушка слишком болезненно воздействовала, как калека в толпе здоровых людей, тревожила и будоражила, как непонятный феномен. Может, блохи, может, холодно, может, провоцирует, может, жалуется. Нет, он не напуган, всё прекрасно, он отлично провел время, согрелся и, пожалуй, придя домой, откроет банку грейпфрутового конфитюра и попьет с ним свежего чая. Всякое случается в жизни, он сегодня пережил забавное приключение.
По колее дачник и горожанин Василий Наговицын вернулся на тропу, с обеих сторон обросшую молодыми соснами, и с уже ослабленным интересом, уходя, продолжал считать:
— Тысяча триста десять, тысяча триста одиннадцать, тысяча триста двенадцать, ныне актуальна цифровая экономика. Кукушка оставалась на прежнем месте, ее голос свободно летел над полем. Он не звал, не настаивал, он парил над пространствами и владел ими, как, может быть, бывшие жена и сестра Наговицына, и это ничуть не беспокоило. Нет, нисколечко.
Порывы залетевшего на седьмой этаж ветерка колышут тюлевые занавески, то приоткрывая, то загораживая вид на открытую дверь. В лоджию. А они там, прислушиваясь к невнятному ветру, склоняют друг к другу свои головки, шепчутся, переговариваются. Как дети, честное слово!
— …Да, когда он уезжает, я чувствую себя совсем плохо. Так уже привыкла, что каждое утро он выходит к нам, полусонный, разговаривает с нами, даже осторожно поглаживает наши головки, трогает лепестки. С ленцой делает что-то вроде зарядки…
— Да-да, я помню запах его рук, когда он прикасался ко мне: от них веяло чаще всего мылом, иногда потом, изредка — кремом для рук. И ещё во мне остался запах зубной пасты изо рта, когда он однажды приложился губами к соцветию.
— И всё же главное: у него ласковые руки, тёплые, осторожные, внимательные. Словно у него не пальцы, а тычинки, ищущие пестик…
— Не только руки внимательные, но и глаза! С каким обожанием он разглядывает нас. Всегда как в первый раз…
— Не только рассматривает, но и фотографирует. Загляните в его кабинет-спальню. Все стены увешаны нашими снимками.
— Да что там говорить, любит он нас, нежно любит!
— Но ведь и мы любим его. Поэтому когда он уезжает, я по-настоящему страдаю. Конечно, он оставляет нас ненадолго…
— Ненадолго-то ненадолго, но эта соседка, на попечение которой он нас бросает, совсем другое дело. Ладони почти всегда пахнут луком, уксусом или какой-то противной жидкостью для полировки мебели. Конечно же, я не против таких запахов, но надо знать меру.
— И потом она приносит нам воду, словно делает одолжение, с каким-то раздражением, дескать, нате — пейте, ненасытные. Словно мы виноваты, что не можем жить без воды. Есть простая истина: «Коль поливкой небрегут, не цветно цветы цветут».
— Так ведь она и сама не выживет без воды. И все люди-человеки. И весь мир Божий. Помните? «И создал Бог твердь, и отделил воду, которая под твердью, от воды, которая над твердью». Две воды — над сушей и под сушей, с небес и из земли — обе питательны, но я предпочитаю ту, которая сверху, из облаков.
— Ты философствуешь, а жизнь проста: полей меня с любовью, побрызгай на меня дождичком, дай моим корням добраться до источников вод, что под твердью.
— Да! Это же чудесно! Мы растём одновременно и вверх, и вниз. В небо стеблем, листьями, цветком, а корнями вглубь земли. И не разрываемся на две части. Где вы ещё встретите такое?!
— Да уж: всякая трава на своём корне растёт.
— А наши целебные свойства! Зря, что ли, говорят: «Знает собака, ведает кошка: в каждой травинке — лекарства немножко».
— А я всё же хочу договорить про соседку. Она просто обдаёт меня своим недовольством, как каким-то тяжёлым запахом. Принесёт лейку воды и всем своим видом выказывает, что для неё это тяжкая обязаловка. Не польёт, а плеснёт куда попало. Она смотрит на нас и не видит…
— Это правда! Не видит красоты. В сотый раз оглядывает с высоты скучнейшую панораму города, а на нас — ноль внимания. Такого равнодушия к цветам я никогда не встречала. Ей всё трын-трава.
— Да-да-да! Ослу всё одно: что цветы с клумбы, что сено из копны.
— Она, наверное, и ароматы не чувствует. Ни разу даже не вдохнула полной грудью в нашем жилище. И зачем ей обоняние?!
— Пчёл из лоджии полотенцем выгоняет. А однажды пылесосом пыталась их засасывать.
— Не ведает, значит, простую истину: где цветок, там и медок. При таком её отношении всё равно засохнешь или сгниёшь. Я её даже побаиваюсь. Как придёт, я становлюсь ниже воды, тише травы.
— Наоборот: тише воды, ниже травы.
— Да, и совсем другая жизнь настаёт, когда наш возлюбленный друг возвращается домой. Мне даже воды не надо! Только бы он стоял в лоджии, смотрел на меня, любовался мною.
— И мной!
— И мной!
— И мной! — послышалось со всех сторон.
— Потом он любит классическую музыку, а для меня это, как бальзам на душу. Когда я слушаю Баха, всё моё тело — стебель, листья, цветы — наполняется животворной мелодией. Так хорошо, что он любит именно Баха, Рахманинова и Грига! Я замираю и переношусь с ними куда-то в другой мир. И там даже воды не надо.
— Опять тебе не нужна вода, любительница романтических преувеличений.
— А помните, однажды он уехал, доверив ключи племяннику. Тот приходил, врубал свой хард-рок и начинал нас пытать и мучить дикими звуками и воплями, от которых мы содрогались всеми листьями, лепестками, пестиками и тычинками. Как он сам-то выживает в такой «музыке»?!
— И, вернувшись, наш возлюбленный друг, помню, удивлялся: видно, что нас поливали, а мы, несмотря на то, — квёлые, даже хилые, словно нас морили сухомяткой. И только вечером, когда он поставил Баха, мы стали отходить, а оклемались лишь к утру. Так ведь и загубить нас недолго. Пусть лучше уж равнодушная соседка приходит.
Немного помолчали. В лоджию залетел очередной порыв разгорячённого ветра, и они вновь закачали своими головками, стараясь повернуть их друг к другу.
— А я вот о чём часто думаю: мы ведь могли бы спасти этот мир. Нам и нужно-то всего ничего. Несколько спокойных лет — и мы бы восстали из-под земли, мы бы вспучили асфальт, мы бы проросли сквозь бетон, мы бы увили цветами свалки, карьеры, брошенные машины, мы бы обняли всю измученную, измочаленную землю, оплели весь земной шар, и люди смогли бы ходить по ней босиком. Но их лишили этой мечты — босиком по живой траве. Босыми ступнями по мягкой ласковой траве. По травушке-муравушке зелёненькой, как поёт народ. И даже по цветам! И чувствовать кожей ступней все запахи. Но нет! Они хотят топать в туфлях на каблуках по асфальту и бетону. И всерьёз считают, что это удобно! Иногда, правда, подделывают траву ворсистым ковром. Значит, на задворках памяти у них всё же что-то осталось.
— Мечты, мечты, где ваша сладость?.. Эту строчку несколько раз произнёс наш возлюбленный друг, обращаясь к своему гостю — тоже любителю поэзии и Грига. Помните, как они читали «Разум цветов» Метерлинка?
Вопрос остаётся без ответа.
— Всё же, несмотря на удивительную книгу Метерлинка, у большинства отношение к нам потребительское. Сорвать ромашку и погадать на ней о любви. Выдернуть меня из земли лишь для того, чтобы понюхать и выбросить вон. Нарвать букет для женщины. Нередко — для нелюбимой. Или купить готовый суррогат в цветочном магазине. Ну, ещё бросить цветы под ноги невесте и жениху, знаменитому артисту. Вот и всё. А там хоть трава не расти. Большего им от нас не требуется.
— И ещё я бы добавила: на дворе трава, на траве — дрова. И на этом мысль их заходит в тупик.
— Однако я бы со смирением приняла проводы в последний путь. Если уж оставлять этот мир, так вместе с человеком. Он покоится в домовине, а я медленно увядаю на крышке гроба и потом на могильном холмике. В этом есть что-то глубоко трогательное и даже таинственное.
— Я с удовольствием заняла бы место и в вазе на тумбочке у постели больного. Эти болящие — такие благодарные. Моя подружка десять дней не увядала у одной старушки, которая прямо молилась на неё. А сестрички и санитарки воду постоянно меняли.
— А я больше всего не люблю искусственные цветы, содрогаюсь даже при одной мысли о них. Ведь это насмешка над Творцом и Его творением. А людей постепенно приучают к этому бумажному фальсификату.
— Если не приучили уже. Впрочем, так же, как к асфальту, бетону, железу, пластику. Новые сверхпрочные покрытия изобретают вместо трав и цветов. Устилают землю синтетикой, загоняют нас в подземелье, подальше от Солнца, чтоб пожелтели и побледнели без света наши росточки, но мы выживем и прорвёмся к светилу, если не через год, то через два, если не через три, то через четыре-пять.
— Или возьмите в лоджии под нами. Посадили, но для чего? Воду дают раз в неделю. Экономят, что ли? Тогда зачем и держать нас? Нам ведь нужна не только вода, но и любовь: мы живём любовью, оживаем, расцветаем от любви, ждём любви, ласкового взгляда и чуткой заботы.
— Так в лоджии над нами совсем цветов нет! Пустые встроенные корытца, в которые напрасно запрыгивают капли дождя в поисках земли и зелени.
— Может быть, это и к лучшему. По крайней мере, откровенно и честно: нет цветов — нет забот.
— Как-то наш друг читал в лоджии своё стихотворение одному приятелю. Точные слова я не помню. Там речь идёт о том, что он возвращается домой и видит: на фасаде цветы красуются лишь в четырёх лоджиях из двадцати. Дом-то у нас десятиэтажный. Вот так люди добровольно отказываются от красоты, которая спасёт мир.
— Опять ты в философию ударилась.
— Это не любомудрие, а правда жизни. Я убедилась: если наш возлюбленный друг выйдет в лоджию и поговорит с нами, у него и работа лучше идёт, и настроение повышается, и давление крови нормализуется, и вдохновение слетает на него вместе с нашим благоуханием. Я ведь всё вижу сквозь тюль. А в перерывах он опять выходит к нам поделиться своими творческими замыслами.
— Вдохновение есть Божие благоухание.
— Неисправимая философка!
— Вот интересно, знает ли он, что мы его понимаем, сочувствуем его переживаниям, вникаем в его душевный настрой, помогаем ему жить и любить, что мы — его друзья и почитательницы?
— Вряд ли…
— Конечно, знает. Иначе зачем бы он разговаривал с нами иногда?!
Они не стесняются выражать свои чувства.
Но застеснялся я. Нечаянно подслушал их разговор. А в нём столько непосредственности, любви и благодарности. Ко мне? Я ведь тоже веду себя иногда, как соседка. За что же такие комплименты? Не ожидал. Но бесконечно признателен им в этой жизни конечной. Интересное выражение: бесконечная признательность — та, которая уйдёт со мной в бесконечность, в жизнь вечную? Или не так?!
Когда-то давным-давно я написал длинное стихотворение, а в памяти осталась лишь первая строчка: «Не ведаю язык цветов…»
Опять они заговорили, совсем тихонько, как в палате с тяжелобольным.
— Наш возлюбленный друг не просто болен, он при смерти.
— Да, сиделка вчера шепталась в лоджии с врачом. Ему уже не встать.
— Давайте соберём все силы и энергию и отдадим ему: окутаем больного волнами благоухания.
— И токами ароматов! Ведь аромат — язык цветов, их речь, говор и лепет.
Я прощаюсь с моими цветами сквозь полупрозрачные занавески. Выйти в лоджию уже не хватает сил. Прошу сиделку не жалеть воды для них. Она старается, опускает жалюзи, пытаясь спасти их от палящего солнца. Сплошная сиеста с одиннадцати утра до пяти-шести вечера. С улицы поднимается пышущая жаром адская смесь: асфальт, бетон, пластик, выхлопные газы, едкая взвесь пыли. Забирается в лоджию, расползается по ней, как живой душащий ком, протискивается в комнату, лезет ко мне в постель. И этим мы дышим. Это вдыхают цветы. Бедняжки! Им бы сейчас на горные альпийские луга или на привольные владимирские просёлки. А они страдают в бетонном корыте с купленной в магазине землёй.
Сиделка убеждает меня, что воды достаточно, больше нельзя, ибо корни начнут подгнивать. К тому же парниковый эффект. Кашу маслом ещё как можно испортить, — убеждает она меня, опровергая расхожую поговорку.
Пробовал я сажать разные цветы, но они не выдерживали несусветной жары, ведь лоджия выходит на юг. Потому в ней всего-то и цветёт: петунии, базилик душистый — греки любовно называют его «василис» (почти Василисса), мята, герани, которые венгры именуют крестьянскими за их живучесть и неприхотливость, и вьюнок, который случайно занесло ветром. В отдельных же горшках справа и слева цветут олеандр и сочно-белый с еле заметным розовым оттенком рождественский кактус. За цветение зимой, на Рождество, его называют также декабристом (к Пестелю и Рылееву он, конечно, не имеет никакого отношения), у меня он цветёт ещё и летом — в июле. Вот такой небогатый набор. Я так люблю мой скромный садик, что не представляю своей жизни без него. А всего-то — два с половиной метра в длину, тридцать сантиметров в ширину. Таково корытце. Цветики мои, спутники мои, собеседники мои тайные…
Сегодня от петуний исходит особенно сильный аромат. И сиделка это почувствовала с удивлением. Как волны морские накатываются на берег, так благовонные порывы с привкусом фимиама влетают в комнату один за другим, словно хотят сказать мне что-то. Или же приносят весточки, только я перестаю их понимать? Как же тяжело мне, Господи!
И когда я закрыл глаза и умер, душа отделилась от тела. В облаке неземного благоухания она поднялась к небесам, и очами души я увидел сверху, что в лоджии оставленного далеко внизу дома, на седьмом этаже, все цветы поникли головками и в один миг завяли.
Туманным октябрьским днём старик Виноградов — с тех пор, как он похоронил жену, соседи стали называть его так, без имени и отчества — вышел из дома. Сын из соседнего города навещал его редко, внучата — ещё реже, и эта долгая прогулка была у него главным событием дня.
Фигуры встречных слегка размыты туманом, да он и не всматривался в лица прохожих: приятелей и приятельниц с каждым годом становилось меньше, с одними своими сверстниками он раззнакомился по самым нелепым причинам, другие отправились в мир иной — а и те, кто оставались ещё в друзьях, сидели по домам, исполняя приказ чиновников не покидать свои жилища во избежание заражения болезнью, вызывающей опасные осложнения.
Жена Нюся умерла не от этого странного вируса. Два года лежала в кровати с безжизненным искаженным лицом, молчала, часто отворачивалась к стене и ни на что глядеть не хотела. Устраивал в больницу, добился путёвки в реабилитационный центр. Всё бесполезно…
Он вышел на набережную, звуки шагов приглушались туманом, но внизу шумно плюскали о камни волны. Виноградов подумал, что скоро ветер очистит и реку, и набережную от влажной наволочи. Ивняк, чернеющий на противоположном, правом берегу Волги, побуреет, а голые серые березы зарозовеют своими узорными кронами.
Навстречу шла совсем юная парочка — тоненькие, ладные, резвые. Не доходя до старика шагов десять, ребята остановились, парень в красном пуховике порывисто привлёк к себе спутницу, поцеловал раз, другой. Старик хмыкнул, то ли одобрительно, то ли завистливо. Хотя что уж тут завидовать, к своим восемнадцати-двадцати годам он совсем не хотел бы возвращаться: страстей много — ума мало.
Вблизи парень — высоколобый, с широко расставленными и растерянными, а может, просто близорукими глазами — кого-то сильно ему напомнил, и старик ещё раз пристально глянул на него. Это не понравилось. Голос, решительный и резкий тенор, явно взволнованный излишним вниманием, не вязался с неуверенным взглядом:
— Дед, дома надо сидеть. Всем после шестидесяти не велено высовываться на улицу!
Старик благодушно рассмеялся: он понял, кого напоминает ему этот мальчишка, и с чувством продекламировал:
Не спасёшься от доли кровавой,
Что земным предназначила твердь.
Но молчи: несравненное право —
Самому выбирать свою смерть.
Посторонним людям он никогда не читал стихов: не хотел обнажать сокровенные движения души. Но здесь — особый случай: можно сказать, родню нашёл!
— Маринка, да это поэт! Не каждый день поэта на улице встретишь, — дурашливо вскричал парень.
— Да не я это написал, где уж мне! Николай Степанович Гумилёв, русский поэт-воин, — с усмешкой поправил старик.
И, опасаясь, что новый знакомый со своей молчаливой спутницей двинется дальше по берегу, девчонка уж с ноги на ногу переступает, торопит, спросил поспешно:
— Скажи-ка, Анатолий Грудинкин тебе не дедом приходится?
— Марина, иди, — парнишка покраснел от волнения, выпустил руку спутницы, — я тебя догоню. — Это мой отец. Вы его знали? — он напряженно смотрит на собеседника, на гладком лбу продольная морщинка обозначилась.
— Арсений Петрович Виноградов, — назвал себя старик. — Мы с Анатолием вместе росли в деревне Озерки! Тебя как зовут?
…После разговора с Арсением Петровичем Гена Грудинкин смутился духом, потерял интерес к подружке Марине, перестал ей звонить, вместо этого ждал на набережной в урочный час своего нового знакомца. Подружка злилась, не раз вызывала по телефону Генку сама, ругала старика чёртом, связавшимся с младенцем. Вопрошала язвительно: что интересного ты нашел в этом старом пне?
Ничего не объяснял подружке, бормотал торопливо в трубку, что потом всё расскажет. Но уже стал понимать, что, пожалуй, разговора этого не состоится никогда. Достала!
Тогда, после первой встречи с Арсением Петровичем, он с ликованием догонял Маринку на набережной, путаясь в словах, объяснял, какой это здоровский старик, друг детства отца. Ждал улыбки доброй, взгляда умного. А услышал холодный и даже пренебрежительный вопрос:
— У тебя мог быть такой старый отец? У меня и не старый, да с ним — скучища! То не делай, сюда не ходи — все и разговоры. Думаешь, у тебя было бы по-другому? Ещё хуже — со стариком!
Лучше бы она молчала, если нет понятия! Мать Генкина отцу по возрасту в дочки годилась, а моложе себя не чувствовала, широкая, тяжелоступая. Уж если у неё что заболит — и отец, и Генка, и соседи знают, сочувствуют. Отец говаривал в утешение: «Галя, скрипучая олешка дольше живёт». Сам он никогда не жаловался на болячки, иногда шутил: принял с утра облатку — и здоров. Облатками он называл таблетки; наверно, это слово было из его дальнего деревенского детства.
Геннадий часто думал об отце. И всегда первой такая картинка в памяти всплывала. Осенний пасмурный день. Из-за сумерек и проспал, сколько мать ни говорила, что пора в школу. Наскоро поев, бежит с крыльца, ранец по спине громыхает.
Отец уже в колхозной конторе побывал, приказания на время своего отсутствия отдал, зачем-то ещё завернул домой, теперь во дворе в «газик» садится, в город собирается. Завидев растерянную мордаху сына — хвать подмышки, — и через деревянный забор плавно опускает его на тропинку во двор школы — не бежать двести метров в обход всех заборов. Да ещё словечко бросает бодрое: не дрейфь!
И сейчас бы помог… Ну, разве виноват он, Геннадий Грудинкин, что нет ему в городе жизни? Два раза опоздал на завод — уволили. Секунды на проходной считают. Никому не интересно, что перепутал автобусы, добираясь со съёмной квартиры.
То ли дело в деревне — простор и воля! Завёл трактор — и в поле, работаешь без надсмотрщиков, раз-два за день завернёт бригадир или агроном….
Только нет сейчас и колхоза, и тракторов, а поля заросли лесом. Отец, наверно, в гробу переворачивается: так старался для колхоза — и всё прахом пошло! Теперь никому Генкино мастерство, да и сама его жизнь — не нужны. И думал он не раз, что отец умер — и унёс с собой ту устоявшуюся беззаботную жизнь.
Кажется, уже во вторую встречу Арсений Петрович спросил его, был ли когда-нибудь в Озерках? Гена замялся с ответом. А старик, не замечая смущения, продолжал допытывать: был — не был с отцом в деревне, а если был, то что запомнил?
Запомнил, хоть и малышом ездил. Дорога плохая, грунтовая, голова так трясётся, что, гляди, отвалится. А километра за два, может, за три, пришлось оставить машину и идти пешком по тропке. Отец с рюкзаком впереди, Генка за ним поспевает. Ели дремучие со всех сторон обступают, толстые корни вспухают из земли, будто ловят пешеходов, того гляди запнёшься и растянешься на желтой опавшей хвое. Дремучий лес, не зря его назвали люди Пугино.
А отец бодрый, весёлый, что-то напевает, обрывает песню, толкует:
— Здесь я, Генаша, в молодом лесочке грибы собирал. Такой же, как ты, был. Погляди-ка, вон в том осиннике нет ли боровиков? — Махал рукой на поросшую осокой низинку.
Набирал он тогда по отцовским подсказкам огромный пакет грибов. Наверно, здесь никто ими и не интересовался. Да и кому? В Озерках уже тогда три старика жили.
— И я пока не побываю в Озерках — не умру, — сказал Арсений Петрович, как о деле давно решённом. — Пойду поклониться родине. Старая дорога, думаю, заросла. Если бы кто-нибудь показал, где идти…
Помолчали. Геннадий с сомнением смотрел на старика: по виду вроде ещё и крепок: прямой, высокий, шаг уверенный, из-под козырька низко надвинутой замшевой кепки живые карие глаза доброжелательно смотрят. Но это здесь он такой, а на непроезжей дороге каково ему будет. Всё-таки годы…
И снова старик забеспокоился: скорее всего, и нет никакого пути на Озерки. Нет людей — нет и дороги.
Генка, жалея, утешил:
— Бабушка одна там, говорят, живёт. Откуда-то приехала, поселилась в старой избушке Голубевых. Раз в неделю за продуктами через всё Пугино за семь километров в жилую деревню ходит.
Спохватился, что проговорился, а старик клещом вцепился:
— Знаешь, Генаша, дорогу? Покажешь?
— До весны подождать надо, — нерешительно предположил молодой.
Но Арсений Петрович думал иначе.
— Смотри, — кивнул он на жёлтые одуванчики на склоне, — они разве ждут? Студёно — но они торопятся бросить семена в землю. Весной могут не успеть — скосят. И у меня нет времени ждать. Пойду, брат!
Генка разозлился, кивнул головой на прощание — не так же уходить, и большими шагами пошёл прочь. Он не то чтобы не умел заглянуть в свою душу, а даже понять, откуда взялась эта злость, не силился. Разозлился — и вся недолга!
Оставшись один, уже корил себя: оставил Арсения Петровича в недоумении. Представил его взгляд укорный. Разве он в чём виноват? Такой-то старик!
И ещё пришла неожиданная мысль: а что если бы это был отец и попросил проводить его в Озерки? Да на руках бы донёс! И тут же хохотнул, представив, как несёт мощного отца на своих тонких, хоть и не хилых, руках.
А Арсений Петрович, глядя вслед необычно быстро удаляющемуся собеседнику, ругал себя: старый тетерев, растоковался не ко времени: мне надо, не умру, пока не побываю… А где ты, Арсюша Виноградов, был всю долгую сознательную жизнь? Руководил конструкторским бюро — но отпуска-то были. Анатолий Грудинкин возил позднего сына в Озерки. А ты своих всё к морю да к морю, аденоиды-гланды лечить. А скорее, чтобы от массы заводской не отстать: ах, какая прелесть — мы отдыхали в Болгарии на море, а мы того лучше — в Грецию путёвку купили. Он даже плюнул с досады.
К старости дачей с женой Нюсей увлеклись, да и не увлечение это, а необходимость: для детей-внуков овощи чистые, без химикатов и ядов растить. Ну и самим, казалось, без этого не прожить. Но на день-другой можно было съездить в родные места! Не съездили.
Нет, брат Арсений, мало думал ты, мало помнил о своей лесной деревне, где воздух пах хвоей и травами, где люди росли крепкими, сильными и вольными и куда затянуло-запутало травой забвения все пути-дороги. На парня насел: веди, показывай! А хочет он того? Может, считает, что не заслужил этой милости старый дружок его отца?
Впрочем, через три дня они вдвоём, старый и молодой, покинув вдруг и сразу опостылевший город, шли от асфальтовой дороги по осеннему, бурому, оголившемуся лугу к лесу. День был сумеречный, унылый, с низкими, угрожающими дождём тучами. Но Арсений Петрович бодро поспевал за широко шагающим молодым другом и толковал возбуждённо:
— Ты мне, Генаша, только покажи эту лесную глобочку, а дальше я сам.
Геннадий удивлялся:
— Отец тоже называл тропку глобочкой. Не всегда, а вроде бы как в шутку. В Озерках так говорили?
— И не только… Во всей округе по глобочкам ходили. Много слов сейчас забыли даже деревенские… Да и я в городе не больно вспоминал.
Дошли до того места, где тропка ныряла в еловый лес. Стал сеять мелкий дождь, и под низкими сводами лапистых ветвей оказалось совсем темно, почти как в тоннеле. Геннадий выругался:
— Фиг с ним, — и шагнул первым на едва видимую колею от ручной коляски. Проглядывались и небольшие аккуратные следы сапог. — Дядя Арсений, я тебя в такую тёмку одного не отпущу.
— А чего ругаешься, названный племянничек, — радостно отозвался старик на новое обращение.
— Там узнаешь, — коротко отозвался Геннадий и замолчал.
Арсений Петрович на эти многообещающие слова внимания не обратил, оживился, разговорился, принялся вспоминать, как ходили с Анатолием Грудинкиным на росянки в Перхулово и в Ожогино.
— Росянки — это, брат, что-то вроде теперешней дискотеки, только на улице. Дробили так, что траву до земли продалбливали. Люты были гулять. Раз пришёл домой на рассвете, мать уже встала, скотину обихаживает, виду не подаёт, что недовольна. Но посылает на покос, одного. Усадьба стояла ещё некошеной. Выкосил в середине круг, сгрёб копёнку, бросил на неё кацавейку, да и спать завалился — устал на росянке, спасу нет. Проснулся от крика: мать пришла работу принять, да траву поворошить, а увидев такое безобразие, костерить меня почём зря принялась, а потом схватила косу да косьём по моим бокам. И ничего не скажешь и не сделаешь: виноват! Ну, бей, говорю, бей…
Арсений Петрович задел нечаянно молодую ёлочку, брызнуло ледяной водой, как из душа. Старик хохотнул. Ничто, казалось, не могло испортить его хорошего настроения. А Генка хмурился, молчал, думал раздражённо, что его спутник всё-таки очень легкомысленный человек. Заладил: пойду да пойду в Озерки. А хватит сил? И сейчас устал, пыхтит, как ёжик, шагает не ровным своим молодеческим шагом, а будто бы в раскорячку. А если бы сбился с пути?
Вышли в голое поле. Ни неба, ни земли не видать, серая толща мороси, словно бредут по дну морскому два путника. Присмотревшись, Арсений Петрович различил справа развалины церкви, слева остатки избы. Серые брёвна торчат вкривь и вкось. Дальше и вовсе от строения остался один фундамент. Только сарайка полностью уцелела из всей деревни, её крыша виднелась у леса, туда и вела тропинка. Тишина. Даже ворон не видно и не слышно. Тяжело в мёртвом селе, словно воздух сгустился и давит. Не сговариваясь, путники прибавили шаг.
Увидели у леса потемневший срубец высотой в два бревна. Виноградов припомнил, что это родник, вода здесь всегда была очень чистой и даже целебной. Решили набрать её с собой. Долго пытались приподнять крышку, сначала старик, потом Геннадий. Она не поддавалась, заколодела.
Наконец, Гена поднатужился… И на секунду потерял дар речи, а старик охнул обречённо: вода в роднике ржависто-красная, с пеной. Откуда такое? Тихо опустили крышку на место… Нехорошо на душе, смутно.
— Уже немного идти осталось, — приходя в себя, негромко сказал Генка, — километра полтора.
Виноградов ответил и вовсе шепотом, так при покойнике говорят. И всё казалось ему, что чьи-то печальные глаза следят за ними из толстой серой толщи мороси. Старик уже пожалел, что отправился в этот длинный путь. Что в Озерках его ждёт? Что он ищет в этой вымороченной пустоте? Да и недовольный вид молодого друга укреплял его в худших предположениях.
…Озерки тоже были пустынны, но порадовали несколькими домами, имевшими вполне жилой вид, Верно, дачные, а в одном, несмотря на дневное время, огонёк светился. Арсений Петрович приободрился, предложил спутнику:
— Давай-ка, названный племянничек, пойдём, представимся хозяевам. Объявим, кто мы есть.
Генка смущённо улыбнулся и отказался наотрез, сказал, что подождёт на улице, что ему неудобно, а когда старик чуть не силой подтащил его к резному потемневшему крыльцу, он, покраснев, выпалил:
— Да я с этой старухой ещё летом вдрызг разругался. Разве она меня пустит к себе в дом?
Арсений Петрович удивился, руку с Генкиного плеча снял:
— И что же вы делили?
Генка усмехнулся значительно, а большие серые глаза оставались растерянными:
— Моё несохранившееся наследство, — и торопясь, проглатывая окончания слов, стал рассказывать. — Дядя Арсений, да ведь я ничего плохого не делал …Ну, да, конечно, дурак, пришёл в пустую деревню с металлоискателем. Думал, что в пустую… По дедовской усадьбе шастал. Место, как плешка, дом увезли, поставили в другой деревне, один дуб в два обхвата стоит, перед войной, говорят, дед сажал. Я покажу. Сказала мать как-то, что отцова семья была не бедной. Раскулачивали, выселяли из дома. Потом свой же дом выкупали. Наверняка успели припрятать какие-нибудь ценные вещи, деньги, может, и золотые… Думаю — сто пудов — лежит где-то клад! И что дед спрятал, значит, теперь всё моё, других наследников нет! Тут старуха выскочила, от калитки не отходит, а орёт громко: «Убирайся!» Я, конечно, ушёл, но сгоряча ответил как положено.
Арсений Петрович, слушавший внимательно, заключил:
— Плохо, Геннадий. Но это мелочи. Не волнуйся, я вас помирю, — и деликатно, но настойчиво стал стучать в оконный переплёт.
Не первый раз Генка подумал, что старик легкомысленный не по возрасту, но теперь уже не с досадой, а со смешанным чувством ожидания и облегчения. Ответа не было. Старик подождал немного и снова постучал. Послышались быстрые шаги, приоткрылась входная дверь — на пороге женщина, тёмные волосы с проседью забраны в низкий узел, пальто стёганое наспех накинуто на плечи. Арсений Петрович искоса посмотрел на Гену: где же ты, братец, старуху увидел? Зелеными большими глазами, крутым лбом, на который прихотливо падали кудряшки, круглым носом она ему напоминала…
— Здравствуй, землячка. Я — Арсений Петрович Виноградов, мои родители в Озерках жили, моя юность здесь прошла. А это…
— А это сын Анатолия Максимовича Грудинкина, — виновато улыбнулась женщина. — Я летом не сразу догадалась, ругать принялась. Ты уж извини. — Обратилась она к Геннадию. — Напугалась я тогда. Только в деревне поселилась. А когда ушёл, тогда и поняла, что свой человек-то. Отец твой часто сюда заглядывал, похож ты на него очень. Заходите, что мёрзнуть на улице, чаем напою, — и она, распахнув настежь серую от непогоды, толстую дубовую дверь, на ходу договорила — А я Нона Голубева для вас, Арсений Петрович, а для него — женщина кивнула в сторону Генки, — Нона Ивановна.
Старик ещё что-то хотел спросить, но хозяйка поторопила:
— Дома поговорим. Намерзлись уж, хватит.
А за столом, куда старик Виноградов выставил из рюкзака бутылку красного виноградного вина, а хозяйка самодельного из черноплодной рябины, договорились до таких чудес, что и спустя время Геннадий Грудинкин не мог прийти в себя от удивления. Нона, как выяснилось, дочка той девушки Тони, на которой в молодости Арсений Петрович собирался жениться. Тоня не дождалась его из армии. Но всю жизнь помнила своего первого жениха, и дочке Ноне о нем рассказала. Старик Виноградов слушал хозяйку, наклонив голову, навалившись грудью на стол. А потом спросил неожиданное, не продаётся ли в Озерках какая развалюха? Он бы не прочь здесь обосноваться — временно или постоянно, время покажет. А Нона попросту ответила:
— А вы живите пока у меня, вместе повадней будет!
Ну, не легкомысленные ли старики? Но этот вопрос Геннадий Грудинкин задавал себе уже скорее по привычке. Он ликовал, что у него есть друзья, хоть немного и чудные, но признавшие его своим и даже, может, родным. Провожая, звали приходить в Озерки в любое время дня и ночи.
После веничка мы вышли за ограду двора, к колонке. Это был не проспект, место безлюдное, среди старых домов, подлежащих сносу. И мы позволили себе обдаться водой и постоять под воротами в последних лучах солнца: дело шло и к вечеру, и к осени. И мы молча отдавались наслаждению. Переживали мгновения, наверно, каждый по-своему, но душа каждого пела гимн Радости.
И в это время к колонке подошла группа юнцов-подростков. Они громко сквернословили в адрес друг друга и просто в пространство. Они, конечно, и не думали, что их помои не исчезают, а оседают вокруг, на всех нас, делая нас всё больше слепыми к свету и глухими к звуку. Грязные слова, развязные движения их рук, ног загаживали пространство, марая видимую и невидимую в нём жизнь, её тончайшую, всё соединяющую материю, а им казалось, что они демонстрируют смелость, взрослость, личность, но были только свиньями, окружившими источник.
В отдельности друг от друга, они, конечно, вели бы себя поскромнее, но, собравшись вместе, использовали принцип коллективности, как стая животных, что в отдельности кормятся падалью, а вместе нападают даже на человека.
Один из них для ещё большего выражения себя отделился от остальных и пошёл в нашу сторону, разворачиваясь плечами, держа руки вдоль тела и выставив по большому пальцу и мизинцу вперёд, что в игре с детьми называется: «Коза идёт — забудёт, забудёт…» А здесь, в самоутверждении идущего к нам демонстрировался особый шик. В этом шике подошёл к нам (потом он скажет «подвалил») и бесцеремонно уставился на татуировку на моём теле.
— Сам партачил?.. Ставлю литряк: напартачь мне такую.
Глаза наши встретились. Хотя я мог бы и не смотреть: и без того знал об его глазах всё — сейчас там дерзость, вызов, готовые тут же превратиться в лютость или жалкий страх. И мне не хотелось это видеть, читать, но он стоял передо мной, и я был вынужден… Глаза его забегали, и руки готовы были вскинуться, защищая лицо от удара. Но зря он боялся, что не признаю, унижу, ударю. Я не только признал, я узнал в нём своё отрочество. И ударить надо было себя.
— Даже не знаю, что тебе сказать… — ответил я медленно.
— А что говорить: ты партачишь, я ставлю… — оживился он, испытывая явное облегчение, что его не пнули.
— Но для этого надо хотя бы что-то пройти.
— Я уже прошёл!.. — заявил он уже совсем развязно.
— Нет, ты ещё только пополз, только пополз!..
— Не хочешь, как хочешь, — и он поспешил отойти, небрежно «отвалил» в сторону. Он уже показал себя, друзья уже видели его смелость.
Вот и вся очевидность этого случая. Но он заставил меня буквально взопреть: я узнал и вспомнил многое и, кроме своей, еще одну жизнь, которая сгорела на моих глазах. Жизнь, которая, как и моя, впитывала с детства, что она умрёт, торопилась пожить и не успела. Но это могла быть и моя жизнь. Я прошёл от неё в двух шагах. И когда ко мне подошёл этот развязный и попросил «напартачить», я взопрел ещё и потому, что увидел в его лице «печать»; печать той жизни, которая не идёт из моей памяти уже много лет. И, наверное, не выйдет уже никогда, как «песня о том, кто не спел, не спел; и что голос имел — не узнал, не узнал…»
Звали его Виктор Громов, фамилия у нас известная, громкая… Да и сам был, скажу тебе, красавец: рослый, глаза большие, распахнутые; ресницы — мечта любой женщины; брови — два вороновых крыла на взмахе. Казалось, физическая природа, материя демонстрировала в нём последние свои достижения, а может, и последние возможности: всё в этом теле было подведено к совершенству, к завершению. Да, если говорить о нашей жизни только как о жизни тела, только как о красоте внешних форм, то человек, и в частности Громов, достиг предела. И если считать ценность и красоту тела как ведущую, главную, то Громов, при своей внешности, мог бы прожить безбедно, не шевельнув пальцем: сколько женщин содержат гораздо худшие экземпляры. Да, поступи он на службу в сутенёры к какой-нибудь торговке, встречай её у магазина, после трудов праведных, стань дополнением её ценностей, её золота, ондатры — и Виктор Громов был бы на земле Царь, Цыганский Барон. Для него бы крали, тащили, обдирали, обсчитывали других, чтобы напоить и накормить его, чтобы не потерять. Земляки его так и говорили о нём: «На воле девочки носили Громова на руках». И, пожалуй, согласись, захоти он в жизни только этого, и Громова носили бы на руках до самой старости. И на наших сегодняшних вечерах «кому за 30», он был бы король бала. Но, увы!.. жизнь наша, наша судьба устроена совершенно необычно, не животно. И, наевшись, мы тут же хотим чего-то ещё, нам чего-то сразу же не хватает, чего-то надо…
Но, после того как наука или что-то другое отняло у человека всякую бесконечность, всякое «бессмертие души», человек оказался среди всех земных благ, красот и чудес как заживо лежащий в гробу. Приговорённый к пожизненному умиранию, приговорённый чувствовать и знать только тот мир, то бытие, что заключено между дном и крышкой гроба. И обрадовать, увлечь в этом мраке гробового сознания ничто светлое его уже не могло и не может.
Именно эта тоска и скука сознания, обречённого на смерть, бесцельно мотала Виктора Громова по улицам большого города — гроба с выходом в сырой мрак могилы. И, конечно же, этот гробовой порядок не мог удовлетворить его души, заключённой в ней Жизни. Но другого порядка, сверх гроба, выше гроба, он, убеждённый наукой пионер-атеист, уже допустить не мог: не слышал, не знал. И, как лев в клетке зоопарка лениво жуёт брошенный ему служителем кусок мяса, сыто вымирает, совсем уже не помня, не зная, зачем нужна ему вся остальная огромная природа, его могучая лапа, так и человек, так и мой герой Громов, лишённый духа вечной жизни, или лениво жевал ту полупадаль, что подбрасывала ему наука-политика последних земных лет, или пьяно и злобно метался, чувствуя неосознанный, слепой протест своей могучей, заживо схоронённой природы.
И эта неудовлетворённость заживо погребённого духа, его слепой протест, стихийный бунт, думаю, в первую очередь и привели Громова в такое место, которое называется тюрьмой, где он, выражаясь словами того отрока, встреченного мной у колонки, уже «напартачил» на своём теле татуировку. Это были уже не Ленин и Сталин, а три чёрта, обхаживающих обнажённую женщину: один расчёсывал гребнем её длинные волосы, другой целовал ноги, третий, как-то особенно подобострастно изогнувшись, протягивал ей бокал вина, бесовски заглядывая в её глаза снизу вверх. Не знаю, из какой мифологии сюжет, но в общей цепи полотен — от церквей до вождей, от «не забуду мать родную», до «не забуду родной МТС» — поваленного забора и трактора с «разутой» гусеницей, в цепи всех этих полотен — от потусторонних ангелов до совершенно соцреалистических картин бытия — сюжет на теле Громова явно выражал «этапы пути».
И впоследствии размышляя об искусстве и вспоминая свои первые знакомства с ним по «галереям» человеческих тел, я не однажды приходил к мысли, что примитивное нательное искусство уголовника гораздо точнее и правдивее выражает время, чем искусство кисти и слова людей, принадлежащих к нашим творческим союзам. Приложенное прямо на голое тело нательное искусство уголовников, на мой взгляд, всегда напрямую выражает самый главный вопрос — вопрос веры. Именно вопросом веры клеймит себя этот стихийный бунтарь, жалкий раб судьбы, всегда выбирая своим наивным сознанием самый примитивный, но и самый точный символ окружающей его идеи. Идея же на теле Виктора Громова, на мой взгляд, выражала самую суть, самую глубину нашей сегодняшней веры — чем и зачем живём. Эта изображённая на нём идея была для него смыслом и мечтой, выражала для него всю полноту жизни, которой в то время он начисто оказался лишён, потому как находился в тюрьме.
Я впервые увидел его в штрафном изоляторе. Он не слезал с оконной решётки, часами сидел на ней, обвив, как обезьяна, и всё тянулся взглядом за забор, в сторону воли. Уж как он об этой воле!.. Только бы ему выйти, только бы на волю!.. Тяжело сидел, а в штрафном ему было особенно трудно. То, ухватившись за решётку, о воле скулит — всем тошно; то о пище вслух мечтать начнёт, что ещё тошней; прикрикнешь на него — на минуту замолчит и опять… Совсем лишений выносить не мог, может, ещё потому, что с детства маменькин сынок был, один у родителей; положение какое-то занимали, минимальный срок ему выхлопотали, но и минимум этот был ему невмоготу, особенно в штрафном.
А между тем и на зоне, с её относительно к штрафному некоторой волей и удобствами, ему тоже тихо не сиделось. Как говорили в сих местах, «блатовал»: то в карты сядет, то с чифиром попадётся, то с охраной или повязочниками в матюки схватится — его в изолятор. А там на решётке висит, в окно жалобно воет: только бы ему на волю, только бы на свободу!.. А что свобода?.. С чем её кушают? Знаешь ли ты, что, не умея владеть ей, как ножом, режутся или режут. Готов ли?.. Может, не надо по-собачьи жалобно выть, глядя в зарешёченное окно? Может, права судьба: и ты не готов?.. Может, она не наказывает тебя, а спасает, даёт тебе возможность хорошо обдумать. Ты считаешь себя проклятым и несчастным, а может, ты счастливый избранник Судьбы, которому даётся возможность стать по-настоящему свободным. Кто знает, где её больше, там или здесь?.. Этой самой свободы-воли. Я где-то читал, как одного ламу заодно с другими упрятали в тюрьму, и он потом не захотел из неё выходить, считая это место очень удобным для раздумья и сосредоточения; надо полагать, это место было для него более свободно, чем шумный, суетный мир. Не говорю, что всем нам надо быть буддийскими монахами и следовать за свободой в тюрьму. Но что может принести тебе твое мучительное желание, необузданная, слепая жажда свободы-воли? Во что обратишь ты этот сладостный звук? Кинешься навёрстывать пропущенных женщин, дохлёстывать недопитое по случаю неволи вино?.. Лучше не собирайся, не гляди жадно на зарешёченное окно: не про тебя!.. Кто это каким-то боком, оказавшись в тюрьме, понял, тот и спасся; но таких совсем не много, а в основном, кто туда попал, так и пошло: «Скорей бы на волю… Только бы на волю!..» А может, потерпеть, пообождать, посидеть в позе буддийского монаха: «Что есть воля?..»
Но домучил, наконец, своё Громов. На моих глазах собирался. И была в его сборах такая торопливость, такая спешка, что как-то даже неловко было смотреть на него. Конечно, понятное дело — свобода. Кто был лишён её, тот знает, что это за миг. Но, глядя на Громова, можно было подумать, что между этим местом, откуда он собирается, и тем, куда рвётся, такая огромная разница, такая огромная. А такая уж ли она огромная?.. Эта разница, эта «свобода». Может, для того понятия, которое у тебя о ней на сегодня есть, и не надо так сильно спешить? Может, несвобода, тюрьма — это вовсе не забор, не охрана, может, она более заключена в тебе, в твоей душе, в её невежестве, в незнании, в поспешности? Может, следует перевести дух, спросить себя: с чем идешь? Зачем идешь?.. Может, и не надо так ошалело кидаться в её объятья, бежать сломя голову ей навстречу: «Свобода!!!» А остановиться, спросить себя, что ещё знаешь о ней, кроме этого пьянящего, дикого восторга? Помни: не умеющего владеть нож режет.
У Громова от волнения и торопливости дрожали руки, когда он надевал на себя вольную одежду, у него так же дрожал и ломался голос; казалось, он сейчас заплачет… Таким я его и запомнил, в какой-то странной торопливости, поспешности, больше похожей на муку, чем на радость. Будто отводилось ему на сборы всего несколько минут, и если не успеет, то погиб. Кто провожал его к вахте, видел, как он сначала шёл, а затем побежал…
Казалось, уж этот человек никогда больше не вернётся, не должен вернуться обратно. А через три месяца по зоне прошёл слух, что Громов в тюрьме. Затем появились детали: напившись с дружком, они отняли в электричке у какой-то девочки плащ и с ним, даже не прячась, болтались по вокзалу, задирая окружающих. Более дурацкого грабежа, в смысле наживы, вряд ли можно придумать, тем не менее «факт преступления на лицо, облик подсудимого ясен…» И за вооружённый грабёж (были с ножом) Виктор Громов получил восемь лет. А ещё через месяца три и я уходил этапом на другую зону, и мы встретились с Громовым в следственном. У него к этому времени уже была неудачная попытка побега, закончилось следствие и завтра суд. На Громова было жалко смотреть, он похудел, осунулся, а в жестах, в движениях всё та же торопливость и плаксивое возбуждение, с которым он когда-то собирался на волю, они будто так и остались с ним. Будто и не был он на воле, а всё ещё собирается, но не выпускают, тянут резинщики, и нет уже сил.
— Мне надо бежать, я не высижу!.. — говорил он, ходя по камере и ломая руки. Я смотрел на него и понимал, что это действительно так. На этот раз он возлагал надежду на рывок — когда его повезут в суд, на вокзале он рванёт и затеряется в толпе. И отговаривать его было бесполезно; жизнь сгорала на моих глазах, как сухой хворост, и я ничего не мог. Никто ничего не мог. Кто? Врач, социолог, закон, завтрашний суд?.. Кто мог изменить в нём представление о свободе, о наслаждении, о душе, о жизни и смерти?
А знаешь ли ты, читатель, кто бы ты ни был, что перед нами всеми Громов был прав?.. Все они — врач, социолог, закон, завтрашний суд давали ему только одно представление, что он умрёт, обрекая его торопиться, цепляться за соломинку. О, брат, скажу тебе, это жуткая наука, жуткая философия, когда тебе доказали, что ты умрешь, и запирают в клетку, стремительно сокращая время твоей жизни. Время жизни Виктора Громова сокращалось так стремительно, так стремительно лишался он юности, зрелости, что он не успевал не только почувствовать себя виноватым, он не успевал опомниться: приговор за приговором гнали его к краю. В сущности, жизнь в той форме, в которой Громов понимал её — эта его жизнь уже кончалась: завтрашний суд отнимет из неё десять-двенадцать лучших лет, превратив их в десять-двенадцать мучительных лет ожидания. Чего? Старости, смерти?.. И уже не радужная свобода, а жизнь, его жизнь, которая таяла на глазах, растекалась меж пальчиков, лихорадочно торопила его, и он ставил на карту всё, на любую карту. Как игрок, у которого в этом банке всё его движимое и недвижимое, своё и казённое, и ему уже нельзя встать и уйти: или… или!.. И Громов ставил. Но возмездие тут же настигало его, закон, суд разбивали его надежды одну за другой. Это была жуткая гонка теряющего рассудок человека, и ход закона, неумолимая поступь механизма, страшные зубья которого двигались за Громовым след в след… И я ничего не мог, я только видел. И вот уже много лет это не даёт мне покоя, и мне хочется рассказать эту историю каждому, особенно тем, кто начинает жить.
Перед судом я помог ему достать «вольную» одежду (он был в лагерной) и пожелал «ни пуха…».
С побегом на «рывок» у Громова не вышло, и ему дали десять лет особо строгого режима, признав особо опасным. Ещё раз я увидел его мельком в тюремном коридоре: его куда-то вели; я окликнул — он оглянулся: в глазах та же лихорадочная поспешность…
Прошло месяцев шесть. Я был уже на новой зоне, ко мне подошёл один знакомый по старой.
Слышал? Громов вернулся домой… — сказал он.
Как?! — невольно воскликнул я, словно меня ужалили.
В цинковом гробу. Убит при попытке…
«Свободен! Свободен, наконец!..»
Эти слова, начертанные на могиле борца за свободу, можно отнести и к Виктору Громову. Только его жизнь, его свобода были похожи на свободу слепого щенка, положенного вместе с другими на дно перевёрнутого ведра — который упадёт, того утопят. Чтобы жить, надо чувствовать край… Пока у тебя не обострилось чутьё и не затвердели лапы, пока ты глуп и слаб, пока твоя свобода — стакан водки и голая женщина, чувствуй край, крохотный человек. Но когда ты различишь запахи земли, её соль, её боль… Когда с тобой заговорит Небо и Женщина явится тебе, как великий Символ!.. И родится в тебе мысль, и закрепишь ты её в слове, в деле, тогда ступай… Ступай смело, ты пройдёшь по воде, по огню, и ни пуля, ни костёр над тобой не будут властны, не властны над тобой законы ведра: ты вышел, ты Свободен!!!
Недавно проходил лечение в больнице нашего северного округа столицы. В шестиместной палате вместе со мной и другими больными, находился один почтенного возраста, но еще удовлетворительно подвижный пациент, которому назначили консервативное лечение. В период своего пребывания он скучающе, с усталым взглядом поблекших тускло-серых глаз, прохаживался по палате, а больше лежал в задумчивости на постели. Иногда поддерживал беседы других пациентов на темы советского бытия, в ходе которых глаза его вдруг прояснялись и он заметно оживлялся, ностальгически упоминая в разговорах свой родной завод, полные жизни (а не брошенные и опустевшие) деревни, пионерские лагеря, бесплатные санаторные путевки, полученную от государства квартиру и другие блага социализма…
Пребывая в больничных стенах, я обратил внимание, что у многих пожилых пациентов при достижении ими какого-то своего возрастного порога пропадает потребность к чтению, хотя раньше — по их словам — они постоянно что-то читали. Происходит это, наверное, во многом потому, что у стареющих людей со временем (особенно на фоне потерь и сопутствующих болезней) иссякает жизненный интерес, а с этим — и желание к восприятию какой-либо новой информации; они постепенно уходят в себя, все больше живя прошлым.
Как-то сосед по палате предложил ему свою, только что прочитанную им самим, интересную (на его взгляд) книжку, на что дед сказал: «Нет, я уже сейчас ничего не читаю, не хочется почему-то… просто лежу на досуге, закрыв глаза, и думаю… вспоминаю какие-то хорошие дни и эпизоды из своей жизни; чаще всего вспоминаю про то, как когда-то отдыхал с женой и дочкой в Крыму, в санатории по путевке от своего завода». И в очередной раз начинал пересказывать, как в молодые годы ему с семьей довелось побывать на черноморском побережье, неизбежно повторяясь в трогательных деталях… И все опять слушали, не решаясь напомнить восьмидесятилетнему старику, что он об этом уже неоднократно говорил. На вопрос: «Григорич, а часто ли ты отдыхал на море?» — он сказал, переспросив: «На море?.. На море — один раз»…
И вот представляете, этого единственного раза хватило человеку, чтобы навсегда запомнить те курортные дни; и, пронеся через всю жизнь дорогие сердцу воспоминания, прокручивать их теперь на склоне лет, как любимый фильм, как радужную сказку о счастливых мгновениях своей молодости, проведенных с родными людьми: женой, которой уж нет в живых, и маленькой дочкой, давным-давно выросшей и живущей со своей семьей где-то далеко за границей. (Невольно вспоминаются фрагменты старого фильма «Зимний вечер в Гаграх»…)
Пройдя курс назначенного капельного лечения, выпавшего на пандемический период, Григорич собрал вещи, дождался получения эпикриза, и, попрощавшись со всеми, направился к двери.
— Григорич, тебя встречать-то будет кто?.. А то давай вызовем по телефону такси, чтобы доставило в твой Зеленоград прямо до дома? — спросили с участием соседи по палате, но старик ответил:
— Нет, спасибо, я потихоньку сам доберусь… на автобусах…
На улице, кружась в воздухе крупными хлопьями, падал снег, пышно укрывая ветви деревьев и застилая все пространство вокруг. Стоя у окна и провожая взглядом сквозь белую порошу одинокую фигурку с сумкой и палкой, медленно бредущую, прихрамывая, к воротам больницы по занесенной дороге, я подумал, что вот и еще один сеанс прошел человек, отсрочив на какое-то время свое окончательное путешествие в страну счастливых воспоминаний…
Несколько дней на сочинском побережье выдались дождливыми и молодая пара, отдыхая в любимой Кудепсте, вынуждена была оставаться под крышей, в маленьком побеленном домике, где они тогда — в советские времена — снимали комнату у пожилых хозяев небольшого участка частного сектора. Хозяева — муж с женой — жили в соседнем строении. Как-то после дождей хозяин, дядя Вася, — сухощавый, бодрый старик лет под семьдесят (внешне похожий на известного писателя Константина Паустовского в том же возрасте) — заглянул к ним в домик и предложил прогуляться… за грибами! Представляете, на кавказском взморье — за грибами!.. Сказал, что вслед за дождями в лесу пошли лисички!
Девушка предусмотрительно предпочла тогда остаться дома. А парень, будучи с детства заядлым грибником, с радостью согласился пойти в поход за лисичками, позаимствовав по совету дяди Васи какие-то подходящие ботинки из его старого обувного запаса, — ведь пришлось, оказывается, пробираться к грибным местам в горы через лесные заросли и по бурной воде, вдоль берегов одноименной (с поселком) речки…
С хозяевами постояльцы контактировали мало, проводя все дни на море; встречались по утрам и иногда вечерами в основном с дядей Васей. Его жену они почти не видели. Лишь иногда, собираясь на море, ребята слышали ее недовольное ворчание и покрикивание на мужа, когда тот делал утреннюю уборку, подметая двор, или что-то хлопотал по дому. Старушка, надо признать, была своенравная. Она постоянно хворала, страдая от заболевания ног, и почти не выходила из дома; а то вдруг несколько дней пропадала где-то у знакомых, и дядя Вася разыскивал ее по всему поселку… Незадолго до похода за лисичками хозяйке сделалось хуже и ее положили в больницу в Хосте.
Набрали грибники чуть ни целое ведро лисичек, среди которых попалось несколько подберезовиков. Дядя Вася свою долю лесных находок отдал постояльцам — оказалось, что он грибов не ел вовсе, а ходил лишь, чтобы порадовать природными деликатесами ребят.
Вечером они сидели за столом, расположившись под старой смоковницей во дворе своего домика, причудливо увитого плетями запущенного винограда. На столе стояла большущая сковорода нажаренных лисичек с гарниром из жаренной с луком картошки. К застолью присоединился и приглашенный ребятами хозяин, принеся откуда-то местного красного вина (хотя сам вина не делал и в доме не держал по причинам слабости к нему своей горемычной супруги). Под вино, гарнир (не тронув грибы), овощной салат и (любимый девушкой) козий сыр, дядя Вася скупыми мазками откровения обрисовал им в общих чертах картину своей жизни…
А жизнь, как оказалось, стала для него бесконечным испытанием своих чувств к женщине. Красивая, властная, своенравная любительница веселой жизни, готовая, не раздумывая, бросаться в бурю страстей, супруга смогла когда-то в молодости околдовать его и навсегда приворожить к себе, подчинив своей воле, сумбурным желаниям и капризам. Детей у них не было…
Она периодически исчезала из дома… а затем через какое-то время возвращалась. Он прощал ее, каждый раз принимая обратно, и все неизменно повторялось… С годами страсти женщины поулеглись (наверное из-за состояния здоровья), но натура не изменилась и изредка проявлялась в периодических отлучках к веселым людям… Так жизнь и прошла, подчинившись воле коварной судьбы, навсегда связавшей этих двух разных людей…
После ужина, перед сном, уже в сумраке наступающей субтропической ночи хозяин подошел к постояльцам. Парень при тусклом свете висевшей над столом лампочки читал какой-то детективчик в мягком переплете, а девушка, отстранившись от света, мечтательно смотрела в небо — на россыпи звезд, причудливо перестраивая их сознанием в сверкающие фигурки всевозможных сказочных туфелек… или представляя, что находится под небом каких-то заморских курортов: экзотического жаркого Египта и азиатской Турции, или европейской Хорватии и Венеции, а может — Испании… Помявшись немного, хозяин спросил:
— Ребятки, остались у вас грибы с картошкой?
— Конечно, дядя Вася, еще больше половины сковороды осталось, — ответил парень.
— Отложите мне немножко, если можно… завтра отвезу в больницу своей непутевой: очень уж она лисички любит…
После возвращения из отпуска в Москву постояльцы послали хозяевам посылку с лекарством для дяди Васиной жены, которого тогда не было в сочинских аптеках… но ответа так и не получили…
А летом следующего года, приехав опять в Кудепсту, они узнали от незнакомых людей, находившихся в доме их бывших хозяев, что зимой старухи не стало, она умерла в хостинской больнице… А в след за ней ушел и ее супруг (так и не пожелав разлучаться со своей непутевой)…
Шиншиллы появились у меня поздней осенью.
Сколько? Этот вопрос часто задает мне мама. Я улыбаюсь, и отвечаю всегда одинаково, чтобы не запутаться: «Несколько». И это чистая правда. В которой звучит некоторая драматическая нотка, когда дело доходит до кормления. Половина их рациона — сено. И заготавливать его надо в жаркий, звенящий долгий летний денёк, когда всё цветёт и брызжет под косой соками. А осенью косить…это уж если кто и соберётся, то только от армии.… Но это точно не мой случай. Полезными знакомствами с фермерами обзавестись я тоже пока не успела. Приходилось покупать в магазине маленькие пакетики по цене мешков и стожков. Всю долгую зиму мои шуши получали сено «по карточкам» — маленький пучочек в одни лапки два раза в неделю.
Как только сошёл снег, я отвоевала на маминой даче свой земельный надел, увы, только одну сотку, и густо засадила её люцерной и клевером. Но, ясное дело, на богатый урожай и сытую зиму с такой плантации рассчитывать не приходилось…
Поэтому всех своих знакомых, которые едут на дачу, в деревню, просто на природу, я прошу привезти моим питомцам экологически чистый гостинчик … И снабжаю длинным списком съедобных трав, кустарников и деревьев…
Одна моя добрая знакомая Люба, любительница всего живого, с которой мы вместе гуляем с нашими собаками, как-то привезла мне огромный пакет цветущей ароматной люцерны. Я искренне поблагодарила её от себя и шушиков и радостно потащила подарок в закрома — сушить и пополнять запасы.
Через некоторое время встречает она во дворе моего мужа и спрашивает: «Ну что, понравилась трава?»
Он, думая о чём—то своем, и не успев переключиться, отвечает: «Не знаю, ещё не пробовал…»
Люба хватается за голову, потом за телефон и пытается прояснить ситуацию: «Люда, я что-то не поняла — что вы с травой делаете?!..»
А я, собственно, уже всё подзабыла, и прямо в этот самый момент жарю блинчики к ужину, они так аппетитно шкворчат на сковороде, машинально отвечаю в продолжении процесса: «Жарю….», потом уловив какие-то подозрительные нотки в её голосе, осторожно пытаюсь врубиться: «С какой именно травой?»
Люба взрывается совершенно диким хохотом «Попался Сеpёжа!» И далее добивает меня уже вместе с Серёгой Шнуровым….
Однако же мир не без добрых людей. Моя подруга теперь не косит люцерну, клевер, крапиву, одуванчики, пырей и прочие зелёные вкусности. У неё появился оголтелый волонтёр, который только и следит, чтобы ни один полезный сорнячок не был сполот бездумной тяпкой и не полёг зазря.
Это деятельность бескорыстная, с обеих сторон, но, если копнуть, это самый что ни на есть симбиоз. Мы нужны друг другу. Она радуется бесплатной рабочей силе, которая искореняет сорную траву на её любимой даче, я — незагрязненной, сочной траве, впоследствии — сену. Для моих любимых шунь…
Она подвозит меня к подъезду, помогает вытащить мешок из багажника, договариваемся, когда мы поедем снова на дачу, и уезжает. А я довольная, почти счастливая, беру мешок и…. натыкаюсь на любопытный, сверлящий взгляд соседа с первого этажа. Здороваюсь и захожу в подъезд. На спине дырка в ауре. Чувствую осязаемость его мыслей.
Со вторым мешком он меня уже не пропустил:
— Здравствуй, Лида, а что это ты за мешки домой носишь?
— Здрасте. Сено ношу.
Я люблю говорить правду. В этом есть свое очарование.
Сосед совершенно ошарашенно выдыхает:
— Зачем?
У меня есть некоторый опыт знакомства с людьми, которые не любят животных, да тот же самый Дмитрий, который смотрит на меня и ждет ответа, тоже искренне не понимает, почему мой муж зимой и летом выносит корм и воду дворовым заморышам—котятам или подброшенным месячным щенятам… Он пытается, но не может. И он даже спрашивал нас: почему вы их кормите? Для меня равносильно вопросу: а за что вы их любите?
Дмитрий всю жизнь прослужил в армии, а теперь сидит в инвалидной коляске, без ног. Ему пятьдесят, но прошлая жизнь для него закончилась, а в этой он уже не умеет любить. Он не знает, кого винить в той беде, что с ним случилась, людей или судьбу, и в глазах его столько… Но если говорить правду и одну только правду, то лучше и не начинать.
Вот и сейчас, несмотря на приятную легкость и удовлетворение, которую дарит чистосердечное признание, я не чувствую потребности в искренности, и рассказывать ему про своих любимцев не собираюсь.
— Я делаю из сена матрасики и подушки. Знаете, как на них спится? Какие сны снятся?
И с загадочной улыбкой ухожу.
Дмитрий крутит головой, непонятно, верит или нет, но лицо у него становится задумчивым…
И этим летом как-то постепенно между нами образовалось некое подобие мини—таможни. Погода хорошая, он с утра и до вечера патрулирует возле подъезда.
Я с очередным мешком останавливаюсь у входа, чтобы достать ключи.
Он, решительно подкатывая на коляске, с возмущением и ехидством одновременно, продолжает недавно начатый разговор:
— Снова на матрасики?
— Снова. Те примялись и стали жёсткими.
— Лида, ну скажи правду! — почти требует Дмитрий.
— Вы уверены, что хотите её знать? — тяну время, роясь в сумочке.
Вот они, спасительные ключики, победный писк домофона, и Дмитрий позади. Никогда не оглядываюсь.
Последующие наши встречи стали какие-то странные: Дмитрий здоровался, но не заводил никаких разговоров, расспросов не возобновлял, мрачно смотрел на мешки или вообще отводил глаза.
Однажды за завтраком, мой муж как-то осторожно начал:
— Милая, забыл тебе сказать….
— Что, дорогой?
— Ты помнишь, у нас на работе день рождения у Вовки отмечали? Я тогда немного выпивший домой пришел.
— Ну да, помню — такой смешной.
— Ты не сердишься на меня?
— Подожди, а что случилось? Это месяц назад было, я уже забыла. Ты что-то натворил?
— Нет, ничего не случилось. Просто я тогда встретил Дмитрия, возле подъезда. Ну ты знаешь, я и трезвый поговорить люблю, а тут он, как репей пристал. Зачем, говорит, Лида мешки с сеном домой носит???
— А ты?
— Ну, я помню, что ты запретила соседям про шиншилл рассказывать.
— Ну???
— А что им говорить?! Ты же не сказала.
— Так. Не тяни.
— Ну, я сказал, что ты кукол шьёшь и сеном набиваешь.
— Что?! А потом? Куда я их деваю?
— Сказал, что у тебя договор с экстрасенсом и ты их ему сдаешь.
У меня перед глазами, как в безвоздушном пространстве нашей Солнечной системы поплыли — чашки, чайник, цветочки на скатерти…
— Как ты мог до такого додуматься?! — возвращаясь в сознание, начала я, — ведь вы же мужчины, он же тебе скорее поверит! Да ещё пьяному! Специально подгадал, когда разузнавать: что у трезвого на уме, у пьяного — на языке. Подумать только! Куклы вуду! Разве ты забыл, что наши соседи — это святая инквизиция?! Или ты смерти моей захотел, дорогой?!
— Лидочка, прости меня дурака! — раскаялся муж.
Сразу вспомнилось мрачное лицо соседа. Вот почему! Хоть бы никому не разболтал, а то начнется для меня хождение по мукам.
Муж заглаживал вину, как мог и, в конце концов, мы просто посмеялись над этой блажью вместе.
И вот уже в конце лета, тащу шиншиллячий мешок, и нос к носу встречаюсь с Дмитрием. Я уже привыкла к его молчанию. Киваю, прохожу мимо. И вдруг сзади негромкий и печальный голос:
— Лид, ну уже на весь город хватит!
— Чего, сена? — рассеянно улыбаюсь я.
— Горя…
Начало учебного года я встретила в лор-отделении городской больницы. Я почти не спала из-за отита — по ночам болели уши. Каждое утро начиналось для меня тоскливее, чем если бы мне надо было идти в школу.
В шесть включался свет, и в палату входила хмурая заспанная медсестра с градусниками в стакане. Потом в коридоре, пропитанном неистребимыми запахами хлорки и антибиотиков, у медицинского поста следовала раздача пузырьков с таблетками. Затем — унылая очередь в выстуженную ночным проветриванием и выжженную кварцеванием процедурку. После уколов и других медицинских экзекуций я снова ложилась в кровать, забираясь с головой под одеяло. Зажмурившись и стиснув зубы я ждала, когда пройдёт ещё неделя — вторая половина обещанного лечащим врачом срока до выписки.
Как только я согревалась и расслаблялась, сердце начинало биться спокойнее. На меня накатывала дрёма. Веки тяжелели и глаза закрывались сами собой. И тут, громыхая железной тележкой, на которой стояли большие эмалированные вёдра с дребезжащими на них крышками, в коридоре появлялась пожилая санитарка. Зычным голосом она созывала обитателей отделения на приём пресной и убогой больничной пищи: «Уши-уши, идите кушать!»
Двух моих соседок по палате звали тётя Маша и тётя Клава. Им обеим было под шестьдесят и судьбы их оказались во многом схожими: полуголодное детство в колхозе, чужие углы в городе, у обеих были мужья—алкоголики, только одна развелась, а у второй — умер. Их разговоры начинались и заканчивались подробным описанием всевозможных хворей, а в промежутках они вспоминали свою жизнь, полную тягот, невзгод и обид, выпавших на их долю.
У впечатлительного 13-летнего подростка, каким я тогда была, эти две горемыки отбирали всякие силы не только выздоравливать, но и жить вообще. Как два страшных призрака будущего, они своим примером олицетворяли безжалостность и неумолимость судьбы, ведущей через долгие страдания к трагической развязке.
Я доставала из тумбочки любимую книжку и пыталась погрузиться в неё, чтобы не дать засосать себя серому и тягучему инобытию. Но стоило мне начать читать, как буквы расплывались, и боль, как раскалённым обручем сдавливала голову.
Поглядев пару раз на мои отчаянные попытки, сердобольная тётя Клава не выдержала:
— Брось-ка ты все эти книжки, детка. Нам сейчас голову напрягать нельзя. Побереги себя, ты ж такая молоденькая, ещё жизни не видела, а уже больная вся. Садись сюда, — она провела ладонью по заправленной кровати рядом с собой, — мы лучше с тобой вот что посмотрим.
Она выдвинула верхний ящик обшарпанной тумбочки, стоящей возле кровати, и достала пакет, в котором находилось что—то прямоугольное и увесистое, похожее на кирпич. Это оказался старый бордовый плюшевый фотоальбом с затёртыми углами.
Я обречённо присела на краешек её кровати.
— Детских фоток у меня нет, растерялись, да и не много их было, зато вот! Смотри, свадебные. Мы в 61—м поженились, когда Гагарин в космос полетел. Мой это событие неделю с дружками праздновал, потом ко мне пришёл глаза в кучку, уши врастопырку и говорит: «Я хоть не космонавт, но тоже Юрка, выходи за меня!» А я на радостях и выскочила.
— По любви? — наивно, но почему-то с надеждой спрашиваю я.
— По дурости! — жёстко приземляет тётя Клава.
На мутной чёрно-белой фотокарточке был запечатлен стол, плотно заставленный бутылками и тарелками с едой, мужчины в тёмных мешковатых костюмах и узких галстуках, женщины в цветастых платьях и высоких шиньонах, и на заднем плане, на стене ковер с оленями. Рядом с улыбающейся невестой, у которой завитые волосы, торчат из-под коротенькой пышной фаты, сидит пожилая измождённая женщина в скромном платочке, напоминающая тётю Клаву. По другую сторону — захмелевший жених в белой нейлоновой рубашке с мокрыми тёмными пятнами подмышками. В одной руке сигарета и рюмка в другой.
Тётя Клава водит по фото кривым от артрита пальцем, показывает на женщину в платке: «Это моя мамка. Здесь ей сорок лет».
Я недоуменно поднимаю брови, и тетя Клава поясняет: «Она с двадцатого года, всё застала: и голод, и войну, да оно и после добра не было…» — и безрадостно машет рукой.
Тут в разговор вступает подсевшая к нам тётя Маша:
— А ты думаешь, какая она жисть в колхозе? Не жисть, а каторга, в трудах да нищете, вот так и изработалась-то к сорока годочкам…»
Пока я своим пионерским прямолинейным умишком пытаюсь соединить высокое и почётное понятие «труд» с нелогичным для него следствием — «нищета», тётя Клава перелистывает страницы и продолжает что-то говорить.
Альбомные фотографии расположены в хронологическом порядке, и вот уже начинают появляться цветные снимки. Так и не найдя объяснений своим мировоззренческим нестыковкам, я возвращаюсь к просмотру.
На сером картонном развороте, в фигурные прорези вставлены три фотографии, и вглядевшись, я чувствую, что внутри у меня всё сжимается и холодеет.
У открытого гроба, стоящего возле подъезда на двух табуретках, сидит плачущая тётя Клава в чёрном платке, внизу прислонены венки с траурными лентами. Возле усопшего полукругом собралась небольшая группа людей с печальными и сосредоточенными лицами, а чуть поодаль стоят музыканты с духовыми инструментами и большим барабаном.
На второй, как будто фотограф сделал несколько шагов вперёд, и перешагнул невидимую границу, крупным планом восковое лицо покойника с бумажным венчиком на лбу. По углам гроба, в изголовье стоят зажженные свечи, воткнутые в куски хлеба. На белом кружевном покрывале алым веером брошены гвоздики, и на их фоне мертвец выглядит особенно одиноким и страшным.
Я пытаюсь отвернуться, но взгляд, как примагниченный переползает на третью фотографию. На ней уже поминки, люди в тёмных одеждах сидят за столом в свободных позах, разливают по стаканам и стопкам водку, разговаривают и у некоторых даже на лицах весёлые улыбки.
Я не знаю, что больше меня шокировало: то, что свадебная тема так резко сменилась на похоронную, или сам непонятный ритуал фотографирования смерти, да ещё так близко и подробно, или быстрота смены настроения людей, которые изображали скорбь.
— Тётя Клава, а зачем вы похороны фотографировали?!
— Да раньше как-то принято так было, на память, — не очень уверенно отвечает она, — даже у нас в деревне фотографа нанимали те, кто побогаче жили.
— Так ведь помнить человека надо живым, а не мертвым…
— А живым он мне всю душу вынул своими запоями да дебошами. Глазищи с утра водкой зальёт и начинает куролесить. Последние годы, его трезвым и не видела.
— Я своему за то ж пенделя под зад и дала! — подхватывает тётя Маша, — Жаль того, что полжизни мне испоганил, всё об ём помирала, надеялась, что заживём, как люди… Бабкам да вытрезвителям, все деньги повытаскала. Всю жисть в одном платьишке ситцевом штопанном проходила. Не приведи тебе Бог нашего горя мыкать, ягодка моя, — жалостливо заканчивает она и заглядывает мне в лицо, — Твой-то папка не пьёт?
— Не знаю, когда я родилась, мама с ним разошлась.
Тут она заполошно всплескивает руками и начинает причитать:
— Клаава! Да что ж ты его вместе с живыми-то повставляла? — разве не знаешь, что их нельзя смешивать?! Люди старые рассказывали, что не упокоится мертвецкая душа, пока не заберёт с собой…
— Я ему заберу! Может, хоть в космосе своём проспится.
— А что с этими фото делать надо, тёть Маш?
— В черный конверт и отдельно покласть, в дальний ящик или коробку с обуви. И выкидать нельзя…
Интересно, как только мужа отнесли и зарыли на кладбище, тётя Клава могла говорить, есть, пить, улыбаться? Или только тогда и смогла? Я смотрю в её выцветшие глаза и мне хочется прямо в халатике выскочить на улицу и бежать без оглядки, сколько хватит сил от неё, от их долгих вечерних «задушевных» разговоров, от этого места, где всё пропитано стонами, вздохами, ночными вскриками.
Столетнее краснокирпичное здание городской больницы стало ветшать и разрушаться не только от времени, но и от человеческого горя и страданий. Если о храмах принято говорить, намоленное место, то о нем точнее было бы сказать наболенное — наболевшее. А вот внутренний дворик здесь удивительно хороший — уютный и ухоженный. В нём много ещё по-летнему ярких цветов. На аллеях, под берёзами и клёнами, расставлены старые лавочки с плавными изогнутыми линиями. Но даже выйти погулять в больничный двор я не могла из-за дождливой и ветреной погоды, которая стояла уже неделю.
Чуть наискосок, через дорогу от больницы располагался огромный машиностроительный завод. Наверное, не было в городе такой семьи, которая не имела бы к нему отношения. И моя мама тоже работала на этом заводе. Однажды она решила взять меня туда на экскурсию. Прошли мы через проломленную дыру в бетонном заборе. Про неё знали все: и охрана, и работники, которые пользовались этим кружным путём, в обход проходной, когда по утрам или с перерыва опаздывали на работу, или когда требовалось беспрепятственно пронести спиртное.
Прошло много лет, но я до сих пор с содроганием вспоминаю задымлённый и грохочущий цех, с едва различимыми в полутьме станками устрашающих размеров, между которыми сновали силуэты в спецовках. Мне показалось, что я попала в ад. Мы стояли посреди этого надвигающегося лязгающего ужаса и я, четырёхлетняя девочка, дрожала, как осиновый лист. Изо всех сил сжимая тёплую мамину руку, я собиралась сказать, что защищу её от всех чудовищ на свете. Но мама опередила меня.
— Это цех, где я работаю, — гордо сказала она. — На этих станках вытачивают из металла всякие детали, — мама показала на кучу радужной металлической стружки на бетонном полу, — видишь, вот как мы с тобой картошку чистим, так и он из железной болванки срезает лишнее и появляется что-то нужное. А посмотри вверх — это мой кран! Помнишь, я тебе стишок читала: «Краном висящим тяжести тащим/Молот паровой гнет и рельсы травой». Вот вырастешь большая, придёшь и тоже будешь здесь работать.
Я с болью и недоумением смотрела на неё и про себя твердила: «Никогда! Никогда я не приду на этот кошмарный завод, и, если бы я только могла, никогда-никогда не отпустила бы тебя больше сюда. Чтоб он развалился на куски!» И видимо, настолько это детское желание было жгучим, искренним и всеобъемлющим, что спустя годы он действительно развалился, вместе со страной, строем и укладом жизни…
В полдень, как только раздавался протяжно ревущий заводской гудок, я хватала тёплую кофту, на ходу засовывая руки в рукава и застёгивая пуговицы, сбегала по старой лестнице на первый этаж в вестибюль. Становилась у окна и начинала представлять, что происходит сейчас через дорогу…
Переодевшись, мама выходила из цеха и спешила в заводскую столовую. Полный комплексный обед она не брала, а наспех съедала только первое или второе. Потом забегала в кулинарию, где покупала мне диетическую лепёшку, язычок из слоеного теста, пирожок с повидлом и торопилась ко мне в больницу. А через 15 минут ей снова нужно было возвращаться на завод.
Я начинала ждать её, как только утром открывала глаза и каждый раз просила не приносить мне ничего, чтобы она не расплачивалась в кулинарии драгоценным временем наших коротких свиданий. Я вдохновенно врала, что нас кормят очень вкусно и питательно, но мама не могла себе позволить прийти в больницу с пустыми руками.
После быстрого обмена вопросами и ответами в больничном холле, я возвращалась в палату. На душе у меня теплело, и в тихий час я лежала с закрытыми глазами, прогреваясь ощущением ещё звучащего во мне маминого голоса и невесомых прикосновений её рук.
Я думала о том, что так было всегда, начиная с момента, как я себя помню. Мама уходила на работу в шесть утра, и я страшно боялась проспать этот момент. Вскакивала спозаранок, чтобы увидеть тонкую полосочку света из-под двери на кухню, услышать тихий звук закипающего чайника и просто посидеть за столом рядом, пока она выпьет чашку чая и съест завтрак. Потом, чтобы не мешать ей собираться, я садилась на стул, стоящий в углу, из которого просматривались все пути из комнаты на кухню и в коридор. И когда мама расчёсывалась и одевалась перед трюмо с тремя зеркалами, оно называлось трельяж, я счастливо смотрела на неё и её отражения, и это было для меня как вознаграждение за предстоящую разлуку на целый день.
Вечером снова всё повторялось, только наоборот. Она приходила поздно, а я ждала. Несколько раз за вечер бегала в ванную и умывалась там холодной водой, чтобы не хотелось спать.
После четырёх смена заканчивалась, мама выходила на остановку, которая назвалась так же, как и завод, ждала автобуса и ехала на вторую работу Мама, выбивалась из сил, чтобы выплатить кредит за кооперативную квартиру, куда она переехала вместе со мной после развода.
Поздно вечером, когда мама освобождалась, больница была уже закрыта для посещений. Поэтому я начинала готовиться ко сну сразу после ужина. Тщательно чистила зубы, расчёсывалась, медленно и плавно проводя по волосам щёткой усыпляющими равномерными движениями. А чтобы не слышать бесконечных нудных разговоров своих соседок, отворачивалась стенке и, заткнув уши ладонями, пела про себя колыбельные песни, пока не засыпала.
Откуда ни возьмись в приятное полузабытьё врывается громкий разухабистый мотив:
Я подскакиваю на кровати, не разобрав, где я, всё ещё надеясь, что это сон, но мои соседки тоже сидят на кроватях с выпученными глазами. И прямо у нас под дверью пьяный голос дико фальшивя выводит:
— Мужики што ли напились и песни орут? Куда врачи смотрят, держат тут всякую алкашню… — возмущённо вопрошает тётя Маша, и чтобы удостовериться набрасывает на ночнушку халат, выглядывает в коридор и отшатывается назад.
Дверь в ординаторскую нараспашку. Из всех палат выглядывают непонимающие, удивлённые, перепуганные лица. По коридору шатаясь и шаря руками по стенам бредут вдрызг пьяные все три доктора и старшая медсестра с букетом цветов. Солирует наш, остальные одобрительно смеются и подтягивают в разных местах…
На лестнице раздается характерный звук падающего тела и бьющегося стекла. И вслед за этим резкая спиртовая волна, как цунами заполняет «ароматом» всё отделение.
По мужским палатам дружно прокатывается протяжный и горестный стон.
Из разбитой трёхлитровки по ступенькам, захватывающими дух каскадами стекает медицинский спирт.
«Ах ты ж етить твою разъетить, опять порядок наводить!» — качая головой вполголоса бормочет санитарка.
Я проснулась такой уставшей после этого дикого ночного происшествия, что еле волочила ноги. Перетерпев все назначенные обязательные процедуры, подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. С того дня, как я попала сюда, впервые после полосы проливных дождей, выдался светлый сентябрьский день. Я смотрела на мокрые растрепанные дождями и ветрами головки астр и георгин, мечи гладиолусов, полёгшие на клумбах в неравном бою с наступающей осенью, и не могла ни на чём сосредоточиться, всё расплывалось и ускользало.
Соседки пошли «погулять» по коридору, разузнать и обсудить последние новости, а я присела возле окна и решила накрасить ногти…
И вдруг длинный солнечный луч пробился сквозь пелену белых облаков и упал мне на руку. Алый лак ярко вспыхнул, зарделся волшебным диковинным цветком и всё внутри меня внезапно как будто просияло, проснулось и ожило, наполнилось силами и потребовало движения. Я на секунду прислушалась к себе и безошибочно поняла, что именно хочу сделать немедленно.
Я оделась и выскочила на улицу. Нырнув в подземный переход и вынырнув из него на другой стороне дороги, я вошла в тенистый скверик и остановилась под раскидистой кроной старого каштана сбоку от проходной. Аллея с чугунным памятником вождю пролетариата, ведущая к остановке, была пуста, на клумбе ещё пламенела сальвия, свежий воздух бодрил тело и очищал мысли.
Наконец громкий длинный гудок возвестил перерыв на обед. И сразу, как будто открылись шлюзы. Людская толпа, как вода под напором, хлынула вперёд, дробясь и разлетаясь на свободные частицы. На короткую жизнь от гудка до гудка.
В потоке лица сливались, и я пожалела, что стала слишком близко у проходной. Боялась, что пропущу и не увижу то единственное и родное, на которое столько лет не могу насмотреться.
Я напряжённо вглядывалась в это людское скопище, и вдруг перед выходом мелькнуло яркое голубое пятнышко. Моё сердце радостно подпрыгнуло в груди, и я беззвучно закричала — мама! Сегодня она надела моё любимое, голубое, в тонкую белую клеточку платье, которое я уговорила её купить во втором классе.
С той самой памятной экскурсии, я редко что просила купить для себя, потому что понимала, чем оплачиваются покупки, а если мне требовалось что-то действительно необходимое, оно появлялось и без напоминаний… Но, когда я увидела это платье, сначала на своей первой и любимой учительнице, а потом в магазине, в который пришли вдвоём с мамой, я бесповоротно решила, что без него мы отсюда не уйдём.
Я вцепилась в неё, как клещ и умоляла «только померить и всё». Мама смутилась и, не разгадав моей военной хитрости, согласилась. Платье так ладно село на её стройную хрупкую фигурку, так было ей к лицу, делая его моложе, глаза ярче, улыбку светлее! И это ещё больше укрепило меня, и я сделала следующий шаг.
«Тут такой свет плохой, давай выйдем в зал к большому зеркалу…» И здесь не почуяв подвоха, она доверчиво вышла из примерочной. Я обняла её возле зеркала и громко, со слезами в голосе, завела волынку на весь магазин: «Мамочка, купи его! Пожалуйста!! Я тебя очень прошу!!!» Какая-то женщина неодобрительно посмотрела на меня и сделала замечание: «Такая взрослая девочка и такая несдержанная, капризная, выпрашивает себе платье! Нельзя быть такой эгоисткой!»
Я про себя обрадовалась и ещё жалобнее продолжила, совсем вогнав маму в краску.
Бедная моя мама! Но мне всё равно не стыдно за этот поступок. Это платье не один год согревает, украшает её, а сегодня ещё подало мне особый знак…
Пока я вспоминала историю его появления, мама уже поравнялась со мной, и я совсем близко видела её нежный висок, слегка тронутую загаром щёку, худенькую шею и узкие плечи. Она стремительно шла вперед, и по её светлому лицу было понятно, что она сейчас не здесь, а уже подходит к больнице…
А я всё стояла, смотрела и не могла ни сдвинуться с места, ни окликнуть её. У меня перехватило дыхание, из глаз текли слёзы, и я быстро-быстро моргала, чтобы они не заслоняли лучшую в мире картину, которая навсегда запечатлелась в моём сердце.
Вася проснулся, но решил пока глаза не открывать. Он стал прислушиваться, как на кухне поёт весёлую песенку чайник, и ему в ответ позвякивают чашки и блюдца, а за окном бодро чирикают воробьи и звонко перекликаются синички. Вася представил, что у них на шее висят малюсенькие колокольчики, и когда синички прыгают с ветки на ветку, они тоненько и нежно звенят. И тут отворилась дверь, и в комнату вошла мама. Он сразу её узнал по тихим мягким шагам в пушистых серых тапочках, похожих на двух ласковых котят, потом по тёплому родному запаху. Мама наклонилась к Васе и поцеловала его в щёку:
— Доброе утро, сыночек! Сегодня особенный день — День твоего рождения! К тебе придут твои друзья. Будет весёлый праздник. Я испекла вкусный пирог. А это тебе подарок.
Вася открыл глаза, сел на кровати и засмеялся от радости. Это была яркая расписная картонная трубочка, внутри которой что—то тихонько позвякивало. Вася увидел, с одной стороны, маленькое круглое окошечко. Ему стало интересно, он осторожно заглянул в него. Темно. «Сынок, это называется калейдоскоп, поверни его к свету, и ты увидишь…» — мама не успела договорить, как Вася спрыгнул с кровати, босиком подбежал к окну, поднял калейдоскоп повыше и поднёс к глазам…
Внутри что-то звякнуло и сложился чудесный узор. Это было похоже на нежные розовые цветы, головки которых раскачивались от ветра, а вокруг дрожали прозрачные стёклышки, похожие на крылышки стрекозы, сквозь них лился тёплый свет и ещё что-то голубело…
Ой! Его рука почувствовала, что прикоснулась к чему-то прохладному и мокрому! Да это же речка! — догадался Вася. Он быстренько снял одёжку и вошёл в воду. Речка ласково зажурчала, окутала и обняла Васю. Вода была приятной и освежающей, вся в светлых солнечных пятнышках. Маленькие серебристые рыбки резвились вокруг и совсем не боялись его. Вася лёг на воду, и она тут же поддержала его, он плавно развёл по воде руками и поплыл. «Я самая большая рыбка!» — гордо сказал Вася, все рыбки согласились, и они долго играли вместе, ныряли, выпрыгивали из воды, догоняли друг друга…
Потом Вася вышел на берег, тёплое солнышко обсушило и согрело его, и он заснул среди волшебных ярких цветов, имён которых он не успел спросить, и они тихо напевали ему свои самые душистые мелодии.
На порог дома вышла мама и позвала его. Он радостно побежал ей навстречу. Потом оттолкнулся от земли и плавно полетел. «Вот как хорошо», — радостно подумал Вася снижаясь, потом ещё раз легонько оттолкнулся от земли и почувствовал себя совсем невесомым и легко поплыл по воздуху… прямо в мамины объятия. Потом они пошли пить чай. На кухне ярко горел уютный свет, терлась о ноги кошка Монька, усы у неё были в молоке, пахло свежеиспечёнными пирожками. «С яблоками! Мои любимые, — угадал Вася, поднёс пирожок ко рту и вспомнил о замечательном подарке. — Ещё разочек посмотрю!» — соскочил с табуретки, побежал в комнату, взял калейдоскоп, встряхнул его.
…Узор теперь был ярким и чётким: зелёные, красные и синие ромбы и треугольники сложились в мозаичную картину. Это был целый город с башнями и фонарями, мостами и площадями. Все это неуловимо изменялось, мерцало и пульсировало. Вася всмотрелся пристальнее и увидел поток машин, который мчался, сверкал разноцветными огнями фар, ощутил запах бензина и множество других самых разных запахов, среди которых самым приятным был запах приближающегося дождя. «Скорей бы уж дождь пошёл, а то дышать совсем нечем», — подумал Вася, достал из кармана пиджака платок, вытер пот со лба. «Не буду в автобус садиться пойду пешком, — решил он вдруг, — как раз обдумаю завтрашнее выступление на совещании». Когда остановка осталась далеко позади, а до дома тоже было ещё далеко — хлынул дождь. Он ускорил шаг, но все равно почти сразу же промок до нитки, а его ботинки разбухли от воды и стали тяжёлыми. «А ещё Джека нужно выгулять», — со вздохом вспомнил Вася.
Джек — большой и лохматый, уже терпеливо сидел в прихожей. Поводок и ошейник лежали рядом на полу, как укор. «Одному гулять нехорошо» — читалось в преданных карих глазах пса. Вася быстренько переоделся в сухую одежду, взял зонт, и они с Джеком отправились на прогулку…
— Чай совсем остыл, о чём ты думаешь? — внезапно донёсся до Васи чей-то встревоженный голос. Он повернулся и увидел незнакомую женщину, которая внимательно смотрела на него. Вася быстро посмотрел по сторонам: ну да, он дома, на кухне, сидит на своей старенькой скрипучей табуретке… А женщина?.. Вася отогнал странные мысли и смущённо улыбнулся. Конечно же, это Рита, его жена, любимая и добрая, которую он встретил ещё в институте, самая весёлая и красивая девушка на свете. И что ему такое показалось?
— Да устал немножко, пойду отдыхать.
Он вошёл в комнату, включил свет. «Маленькая совсем комнатка, — подумалось ему в очередной раз, — ну ничего, скоро переедем. На новоселье пригласим, — он начал вспоминать коллег по работе, друзей и знакомых, — надо никого не забыть, а то вот наши соседи говорили, что уже и подарок купили, хорошие люди, жаль будет расставаться. Вещей перевозить немного…» Он бережно погладил рукой фотографию мамы, которая стояла в рамке за стеклом на книжной полке. Печально вздохнул и увидел стоящий рядом калейдоскоп, взял его и осторожно встряхнул…
Тихий, еле различимый шорох осенней листвы… Такой умиротворяющий, что Вася незаметно задремал и увидел себя со стороны, сидящим на лавочке, в соломенной шляпе с палочкой в руке, под почти прозрачным, облетевшим деревом, а над ним жемчужно-серое небо. Жёлтый кленовый лист, плавно покружившись над его головой, опустился рядом на нагретую солнцем лавочку. Вася чувствовал покой и безмятежность, ему не хотелось никуда идти, ни о чём говорить… Только одна неясная мысль, никак не уходила и немного тревожила его: «Жизнь прошла, как три раза в окошко посмотрел».
Кленовый лист прямо на глазах потемнел и свернулся в лёгкую тончайшую коричневатую трубочку, из которой лился чистый и яркий нездешний свет. Вася протянул руку…
Когда мне минуло шесть лет, отец завернул в белый платок большой, фунтов в пять, калач и повёл меня к Лаврентию Ефимычу.
Лаврентий Ефимыч был чуть ли не самый уважаемый человек в нашей моленной. В долгие промежутки, когда моленная меркла и томилась без пастыря, он заменял священника, читал Евангелие, кадил, возглашал. Он и одеяние носил широкое, вроде священнической рясы, и пахло от него ладаном, восковыми свечами, чем-то божественным. Тело его, тренированное в поклонах, земных и поясных, плавно склонялось как резиновое, а голос, пропитанный сладостью, стремился всё время к высоким певучим звукам, наподобие елейной речи благостного пастыря. Меня он всегда гладил по голове и, наклоняясь ко мне, переполнялся таким умилением, что голубые глаза его увлажнялись и блестели ласковой слезой. Я бычился и немножко пятился, когда видел вблизи его наклонённое ко мне красноватое лицо в реденькой рыжеватой бороде. Сладкие глаза его и нежный голос казались мне несколько приторными, но всё же ласковость его подкупала меня, и он мне нравился.
Смущал меня только брат Фёдор, который подсмеивался и надо мной и над Лаврентием Ефимычем (заглазно, конечно). Зачем-то он рассказывал, что у Лаврентия Ефимыча есть один непременный фокус: когда он читал Евангелие, то в конце, о чём бы не говорилось Евангелии, голос его начинал дрожать, потом переходил в плач и Лаврентий Ефимыч заканчивал чтение, обливаясь слезами, и старушки сморкались и хныкали.
Нет, всё же Лаврентий Ефимыч мне нравился, и я, должно быть, без страха приступал к науке, шагая рядом с калачом в белом платке к ласковому наставнику.
В тесной комнате, где сильно пахло Лаврентием Ефимычем, то есть ладаном и восковой теплотой, пока отец укладывал калач на столе, я успел оглядеться. Иконы на всех стенах и лампадки на цепочках меня не удивили — так и надо, чтобы комната у Лаврентия Ефимыча походила на моленную, — но я уставился глазами на одну странную вещь: на стене возле большой иконы висела на гвоздике плётка о четырёх ремнях.
Отец что-то сказал обо мне, а на меня с высоты взрослых людей глядели благостный Лаврентий Ефимыч и высокая, худая, с жёстким лицом и ласковыми глазами его жена.
Снизу вверх взглянул я на них и опять повёл глазами на плётку.
— Ты на четырехвостку смотришь? — ласково спросила жена наставника. — Смотри, смотри и запомни: ежели не будешь слушаться и не будешь хорошо учиться, Лаврентий Ефимыч отхлещет тебя этой четырехвосткой.
Я недоверчиво возвёл взор на Лаврентия Ефимыча, и мне показалось, что в его пристальных глазах мелькнул острый огонёк. С недоумением я перевёл взгляд на женщину, и она уже показалась мне менее ласковой, чем с первого раза. Я вопросительно взглянул на отца. Он усмехнулся и молчал. Кажется, сердце моё немножко упало. Наука начиналась с угрозы.
Мне дали в правую руку указку и посадили за азбуку. Крупные чёрные и красные буквы глядели на меня из книжки, и, как полагается, сначала я постигал названия этих букв: «Аз, буки, веди, глаголь, добро, есть, живёте, зело…» Далее память моя сохранила только начальные шаги: «Буки — аз — ба, веди — аз — ва, глаголь — аз — га…» И первые трудные слова: «Ангел — ангельский, архангел — архангельский…» — где чёрные буквы сочетались с красными.
Остальное закрылось в памяти туманом. Как ни стараюсь вспомнить эти дни и первую науку — туман остаётся непроницаемым. Только один случай потряс меня и навсегда остался в памяти, и это относилось не к науке.
Вместе со мной учился у Лаврентия Ефимыча Саша Кузнецов, купеческий сын из того большого богатого дома, с которого начинаются мои воспоминания. В одно утро шёл я на урок по Московской улице мимо дома моего мрачного дяди Батухина и в раскрытые ворота увидел во дворе Сашу Кузнецова вместе с моим двоюродным братом Колей, сыном чёрного, громадного дяди. Они во что-то играли, и Саша подбежал ко мне раскрасневшийся.
— Знаешь что! — оживлённо заговорил он со мной, — давай не пойдём нынче, а?
— Как же не пойдём? — разинул я рот.
— А так, — лукаво и быстро убеждал он меня, — скажем: шли мы мимо Батухиных, а у них топили баню и нас оставили мыться. Идёт, а? А мы тут поиграем.
Я озадаченно молчал. Потихоньку подошёл Коля Батухин. Я не помню с точностью, какой он был, но в памяти сохранилось что-то вроде тихого и нежного сияния. Может быть, тут играла роль и одежда. Его, любимчика отца, одевали, казалось мне тогда, необыкновенно. Летом он ходил в белоснежном пиджаке и белых глаженых брючках, а зимой — в чудесном сереньком беличьем тулупчике. Мне, босоногому мальчугану, внушало это робость и уважение. К тому же был он, должно быть, милый и хорошенький мальчик, черноволосый и черноглазый, в отца, но не мрачный, как отец, а беленький лицом, ласковый и светлый.
Теперь я нерешительно глядел на него. С ним-то мне, должно быть, хотелось остаться. А лукавый Саша Кузнецов напирал на меня.
— Ну чего ты, в самом деле. Ну скажем, остались в бане. Эка беда!
Я остался. Не помню, как играли и было ли удовольствие от преступной игры. И не помню, когда надо было идти на урок: в тот же ли день после обеда или на другое утро. Помню только нарастающий ужас. Это был острый, мучительный и постыдный страх. Как я совру? Как у меня повернётся язык? Какими глазами я буду глядеть на Лаврентия Ефимыча и на его жену. Помню, беспрерывно шептал я молитвы, горел и трясся в ознобе, как грешник в аду. Думаю, что не четырехвостка меня страшила — нет, ужасало, видимо, безвыходное положение. И соврать казалось невероятным грехом, и сознаться нельзя, связан с товарищем, согласился и обещался. Это было слишком сложно для шестилетнего мозга, непосильно для робкого сердца и отвратительно для напуганной совести.
Когда я шёл на урок, замедляя шаги, корчась на внутреннем огне и судорожно шепча молитвы, я, должно быть, молил о чуде. О, если бы как-нибудь проскочила беда! Если бы сжалился надо мной Бог и отвёл от меня этот ужас! О если бы, если бы!..
Когда я, замирая в преступном ужасе, вошёл в комнату, Саша уже сидел с указкой за азбукой, а навстречу мне шагнула высокая и жёлтая жена наставника.
— Ай-яй! — покачала она головой с укором, — хорош, нечего сказать. Сам не пошёл, да ещё другого подбил. Знаю, уж знаю! Сказал Саше: «Давай не пойдём, давай скажем, что в бане остались!» Ай-яй! Придётся уж Лаврентию Ефимычу отхлестать тебя четырехвосткой!
В ошеломлении поглядел я на Сашу. Он скромно сидел за книжкой, и на гладком румяном лице его светилось полное удовлетворение.
Я онемел от этого удара. Чудо свершилось, я избавлен от лжи, но какою ценой! В голове у меня всё перевернулось, я ничего не понимал. Как же так всё вышло?
Не ошибся ли я? Не перепутал ли? Кто кого вчера подбил? И эта увёртливая ложь осталась в памяти навсегда. Я никак не мог уяснить себе непонятный поворот.
Здесь опять туман покрывает мою память, почему-то не помню — ученье моё у Лаврентия Ефимыча вскоре прервалось, дальше азбуки я не пошёл.
Странное дело, всё время вокруг меня умирали знакомые и близкие люди, а память не зацепилась ни за одну смерть. Не только потрясения или огорчения, а просто ничего не запомнилось. Как будто незаметно уходили куда-то дети и взрослые — и не возвращались. Не помню также, когда и как ушёл Коля Батухин. Зато память довольно живо и полно сохранила другое, связанное с этим мальчиком. Помню, в нашей семье говорили, что дядя Батухин с горя и тоски по единственному сыну буйно и круто запил. В пьяном виде он — должно быть, из бунта против бога — зашёл цирюльнику и сбрил свою чёрную бороду. Для старообрядца это был большой и озорной грех.
Опамятовавшись, дядя сам смутился и лежал дома в постели, обвязанный салфеткой. Говорили, что он не выйдет из дому до тех пор, пока не отрастёт борода.
И вот почему-то отец с матерью не только сами пошли к дяде, но повели и меня. Ясно помню: дядя лежал навзничь на широкой кровати, густые чёрные волосы разметались на белой подушке, а на матовом лице светились чёрные тоскующие глаза под чёрными бровями, и торчали пониже носа на обе стороны громадные чёрные усы
Подбородок был увязан белой салфеткой. Сбоку на столе, приметил я, лежали кучкой серенький беличий тулупчик, белоснежный пиджачок и другие вещи покойного мальчика.
— Поклонись в ножки крёстному, — сказала мне мать, — он даёт тебе колюшкину одёжу. Подойди поближе, поклонись крёстному в ножки.
Я попятился и смотрел на чёрного дядю в белой салфетке. Он хотел усмехнуться и только тяжело шевельнул головой.
— Ну, чего же ты, дурачок! Поклонись в ножки, поблагодари крёстного.
Я в упор глядел на дядю и ещё попятился.
— Экой ты, — укорила меня мать, — ну, подойди, поклонись в ножки.
— Не хочу, — пробормотал я с непонятным мне самому упрямством и бычком глядел на дядю.
Он с трудом и невесело усмехнулся одной стороной полузавязанного рта, а я допятился до двери, выскочил в неё и побежал на улицу.
Вероятно, мне было немного жаль тулупчика и пиджачка, которые считал теперь потерянными для себя, но зато вольно вздохнул на улице и помчался к своим уличным товарищам.
Вечером дома я с удивлением увидел на столе беличий тулупчик, белый пиджак и ещё что-то. Белый пиджачок, помню, как только надел его, немедленно вымазал где-то в смоле. Я считал его погибшим и вновь изумился, когда после стирки он сделался по-прежнему белоснежным. Тулупчик я, должно быть, в первую же зиму истрепал — радости от него не помню. Вероятно, в этой чужой и нарядной одежде я не чувствовал себя похожим на чистенького и хорошенького Колю.
А дядя Батухин, думается мне теперь, именно с потерей этого мальчика стал впадать в мрачное озорство, буйно пил или исчезал надолго в те внезапные поездки, о которых я упоминал выше. Может быть, и я лишний раз царапнул его: дикий крестник никак не мог заменить погибшего ласкового сына. Две девочки, которые росли у дяди, видимо не шли для него в счёт, да и я совершенно их не помню. А у нас с дядей начались нехорошие счёты.
Через некоторое время повели меня к новому учителю. Он жил совсем рядом. Это был отец Ванечки Шелапутного — Михайла (отчества не помню — кажется, Иваныч) Соловьёв. Они, Соловьёвы, «с миром не ели», жили втроём, и это была замкнутая семья.
Мать их «припускала пиявки» и сама немножко напоминала пиявку с липкими, льстивыми и недобрыми глазами. Кроме того, они сучили восковые свечи, а Михайла Иваныч вдобавок учил детишек. Но в нашем квартале этим мирным и открытым делам не верили. Главное считали скрытым. Михайла Иваныч куда-то иногда надолго исчезал, и среди соседей сложилась упорная (и брат Фёдор, хотя и с глубоким сомнением, с чужих слов, говорил об этом), что Михайла Иваныч у себя в подполье делает фальшивые деньги, а потом ездит о ярманкам и базарам по всей Волге сбывать их. «А можа, молится там где-нибудь в скитах, — примирительно говорили другие, — на людях не любит, мужик строгий».
А я уже слышал от его учеников ещё одну нехорошую вещь. Михайла Иваныч наказывал шалунов своим любимым способом: он запускал правую руку в волосы одного, а левую руку в волосы другого, поднимал обоих разом и держал навесу.
И вот я стою перед опасным наставником. Мне он помнится плотным, широкоплечим человеком с густыми серыми волосами, густой серой бородой и сверлящими серыми глазами.
— Так, — сказал он, пытливо рассматривая меня, — ну, значит, будем учиться. А ну-ка, почитай сначала, покажи, чего ты можешь. — И он протянул мне книжку.
Должно быть, дома, возле братьев, я за это время научился читать, потому что, когда стал разбирать печатные строки, Михайла Иваныч удивился:
— Эге, да ты хорошо читаешь! — Он оживился и даже позвал двух-трёх учеников. — Вот, слушайте. Вот как надо читать. Ну-ка, почитай ещё. Хорошо, совсем хорошо.
Едва ли он притворялся, а если притворялся, то очень искусно Он слушал моё чтение, наклонив слегка набок бородатую и лохматую голову и, прищурив глаза, отведённые в сторону, слушал с тем видом проникновенного знатока, который вдохновляет исполнителя.
Я не понимал, что нравится ему в моём чтении, но приободрился и вступил на путь новой науки довольно самонадеянно. И очень скоро осрамился. Когда мы стали писать палочки, я так криво их наставил и столько наляпал клякс, что сам увидел, насколько я хуже всех. А Михайла Иваныч, взглянув на мою мазню, замигал, как-то странно смутился, отвёл глаза в сторону и ничего мне не сказал. Похоже было, что он уже готов был счесть меня своим лучшим учеником — и вдруг такая срамота.
Сердце моё заныло, я сразу решил, что никогда не научусь писать, и предчувствие моё было не совсем ложное.
Из дальнейшей моей науки у Михайлы Иваныча помню только то, чего мы все боялись и что настигло и меня. Мы с товарищем расшалились или подрались, и вдруг на нас надвинулось нечто вроде тучи, в волосы мои вторглась громадная рука, и в страшном замирании сердца я почувствовал вместе с огненной болью в волосах, что я отделяюсь от земли. Вот это огневое ощущение, в котором переплелись неистовый страх, жестокая боль, внезапная обида и страшная потеря почвы под ногами, и осталось в памяти.
И от этого учителя меня почему-то вскоре взяли. Но я изредка заходил сюда, должно быть, к Ванечке Шелапутному. Михайла Иваныч неизменно заставлял меня читать вслух, а сам, прищурив и отведя глаза в сторону, одобрительно покачивал головой и делал вид, что наслаждается чтением. О том, научился ли я хорошо писать, не спрашивал. Он вскоре исчез навсегда, и я не помню, как это случилось: скончался ли или просто не вернулся из своей обычной таинственной отлучки.
Легенда о нём тревожила моё любопытство. Когда мы подросли и Ванечка Шелапутный превратился в долговязого Ивана Михайловича, сохранив прозвание Шелапутного, я попросил его показать мне тайник отца. Он долго отнекивался, а потом с отчаянной решимостью, как тогда, когда разбивал зелёную лампадку, нарушая строгую волю родителей, заболтал руками и ногами и повёл меня в горницу. Здесь он поднял за кольцо люк и при свете падающего сверху дневного света мы спустились по лесенке в подполье. Тут было нечто вроде просторной комнаты. Стояли голый стол, табуретка. Какие-то деревянные пустые подставки. А, в общем, голо и чисто.
— Что тут делал твой отец?
— Не знаю, — прошептал Шелапутный и беспокойно оглянулся на сумеречные углы пустого подполья.
Я ещё раз оглядел чистое молчаливое подполье. Оно хранило свою тайну. Зачем спускался Михайла Иваныч и притом в таком строгом секрете, что сын, бывший всегда рядом, не мог и не смел догадаться. Уж, конечно, не свечи здесь в полутьме Михайла Иваныч сучил. Я видел не раз, как это производили наверху. Раскатывали на гладком столе валик мягкого воска, разгоняли его в длинную узкую полоску, вкладывали фитиль, резали на равные доли. И не верилось в фальшивые деньги. Не творилось ли тут какое-либо тайное секретное дело? Борьба с бесом, истязание плоти, неистовая молитва во тьме и глубоком одиночестве, нелёгкая победа над грехом, а может быть, и лукавые соблазны. И может быть, измученный борьбой, Михайла Иваныч срывался с места и ехал не по ярманкам с фальшивыми деньгами, а куда-нибудь в глухие лесные скиты, чтобы укрепить свой смущённый дух. И может быть, он и остался где-нибудь в скиту затворником или отшельником, как тот его прежний сосед, тихий плотник, которого видел я в мокрой черемшанской пещере.
— Пойдём! — судорожно прошептал Шелапутный, пятясь к лесенке и с дрожью озираясь на полутёмные углы. В два скачка вылетел он на длинных ногах по лесенке в светлую солнечную комнату, нетерпеливо выждал, когда я выберусь, быстро захлопнул люк, а потом перевёл дух, похлопал шалыми глазами и с натугой захохотал.
Было мне семь с половиной лет, когда отец взял меня за руку и повёл в приходское училище. В гостином ряду, где за колоннами виднелись раскрытые лавки с дверями, увешанными товарами, мы прошли гулким сводчатым проходом на другую сторону во двор и по каменной лестнице поднялись на «галдарею». За столиком с пером в руке сидел склонившись над бумагами какой-то человек.
— Сколько лет? — спросил он, бегло взглянув на нас.
— Семь, — ответил отец.
— Рано ещё. Пускай годок побегает.
Отец взял меня за руку, и мы спустились по каменной лестнице.
Когда мы шли к своей лавке, оба, наверное, не очень огорчённые, из железного коруса, из магазина Буровых, увидел нас Фадей и быстро подошёл к нам.
— Ну, что? — озабоченно спросил он.
— Рано ещё, сказали. Семь лет.
— Эх! — с досадой нахмурился Фадей, взял меня за руку и повёл туда же.
Мы снова прошли пустым гулким коридором, поднялись по каменной лестнице и подошли к тому же человеку с пером в руке.
— Сколько лет? — поднял он голову.
— Восемь, — сказал Фадей.
— Ну, запишем. Пускай берётся за науку.
И вот из этой-то первой школьной науки я не помню ничего. Я помню огромный, грязный и вонючий двор со многими отхожими местами, с какими-то деревянными нечистыми складами и запертыми ларьками. Помню высокие классы с чёрными покатыми партами. Помню сторожа в узких красных штанах, похожего на турка. Кажется, мы и звали его «турком». Он молча, на цыпочках, приносил к чёрной наклонной доске губку и мел, хмуро оглядывал нас и на цыпочках удалялся. А вот какая была наука, как я её одолевал и кто был первый наш учитель — ничего не помню.
Но, видимо, учитель был хороший, и мы это почувствовали, когда потеряли его. Не знаю, сколько времени я проучился и был ли я ещё в первом классе или уже во втором, когда среди мальчуганов поднялась тревога.
— Павел Ильич уходит от нас! Павла Ильича переводят в другую училищу на Московской улице!
И ясно помню я печаль, недоумение, чувство потери, когда в наш класс вошёл другой учитель, внимательно и ласково поглядел на нас, сел за кафедру и, чтобы подружиться с нами, стал читать вслух какую-то книжку. А мы слушали озадаченно и грустно. Нет, не так читал Павел Ильич, не так говорил и шутил с нами. В классе были при нём смех и оживление, вспоминали мы, — и точно солнышко светило, когда Павел Ильич тут расхаживал, балагурил, хвалил и бранил нас или весело озадачивал: «А что тяжелее, пуд железа или пуд пуха?» Новый учитель показался нам скучным, а в классе потемнело, точно облако закрыло и увело наше солнышко.
А потом началась другая тревога.
— Павел Ильич переводит к себе хороших учеников: Семёнова позвал, Петрова позвал!
И правда, то один, то другой из наших товарищей исчезали. И прошёл слух, что лучших своих и любимых учеников Павел Ильич переводит даже классом выше. Нам, оставленным, стало ещё грустнее: мы и покинутые, мы и нелюбимые.
И вдруг ко мне подходит один из ушедших туда учеников и говорит:
— Павел Ильич сказал, если хочешь, переходи к нему.
Я прилетел домой окрылённый и возвестил вечером, что хочу перейти в училище на Московской.
— Зачем это? — недовольно сказал отец.
Ему, должно быть, казалось, что всё же училище в гостином ряду на базарной площади лучше, так как ближе к дому и к лавке. И кроме того он вообще не любил перемен. Пришлось доказывать, что там учитель лучше — там Павел Ильич и он своих старых учеников переводит через класс. Может быть, и меня переведёт.
Отец и мать к ускорению и качеству учения остались равнодушны, но мать вслушалась в мою горячность.
— Ну, пускай перейдёт, — сказала она.
— Ну, как хошь, — недовольно решил отец.
На другое утро я уже был в новом училище. Через класс меня не перевели, но я был рад, словно из темноты опять выбежал на свет. По классу похаживал Павел Ильич, на которого я теперь глядел новыми радостными глазами. Классы были меньше и двор меньше, но здесь было чище и играть удобнее.
Тут же я познал внезапную и горячую дружбу. Подробностей не помню, но сохранился в памяти основной и знаменательный факт. Был я у себя дома, на дворе или на улице, и вдруг почему-то вспомнился школьный товарищ Ваня Жирнов и меня потянуло к нему. Я сейчас же пошёл ту сторону города, к ярманке, где, как неясно я знал, он жил. Побродив наудачу по нескольким кварталам и спрашивая встречных, я, в конце концов, нашёл его. Он не удивился, очень просто и приветливо встретил меня.
Кто-то из взрослых спросил:
— Ты задачки пришёл у него списать?
Я в недоумении промолчал, а Ваня Жирнов обиделся за меня и горячо ответил:
— Он и сам не хуже меня делает.
Мы поиграли на улице, повозились на дворе. А за первым двором, за сараями, был у них второй двор, в виде огромного пустыря. Здесь во всю длину, с высоких подставок на одной стороне к подставкам на дальней стороне, тянулись нити, и несколько человек что-то вертели и сучили. Жирновы были верёвочники и сучили на продажу разных сортов тонкие и толстые верёвки, бечеву и канаты. Тут сильно пахло коноплёй, мелькала в воздухе труха и земля была усыпана чем-то вроде опилок или отрубей.
Я у них ужинал. На меня с добродушным любопытством глядели бородатые и безбородые (должно быть, отец и старшие братья Вани) взрослые. Над столом сбоку у потолка висели полати, откуда свешивалась чья-то голова. Мне у них понравилось, а главное, рядом, близко и чем-то грея моё сердце сидел Ваня. Переночевав у них, утром я пошёл с Ваней в училище, а оттуда опять к ним. О доме совсем забыл. Видимо, сразу подчинился вечному закону человеческой природы, который приказывает жить там и с тем, кого выбрало чувство.
К вечеру второго дня меня отыскал здесь брат Фёдор, взял за руку и сердито повёл домой.
Дружба продолжалась. Я усиленно звал Ваню к нам ночевать. Он стеснялся и отнекивался. Я с жаром убеждал его, что у нас очень хорошо: отец скажет ему какую-нибудь шутку, а брат Фёдор расскажет интересный случай. Ваня пошёл к нам, и вышло очень неудачно. Хотя у нас варили пельмени и ужин вышел хороший, но у взрослых что-то произошло. Отец недовольно, точно жалуясь на несправедливость, о чём-то говорил матери, брат Фёдор молчал и хмурился. Мать озабоченно слушала отца. Нас не замечали. Ваня робко поглядывал на старших, Я в неловкости не знал, как поправить дело. А потом, вероятно, и ночёвка ему не понравилась: у нас было тесно, все мы спали на полу.
К нам он, кажется, больше не приходил, а я бывал у него часто. Запомнились по двум причинам зимние посещения. Как полагается всем уличным мальчикам, я увлекался игрой в козны (козны — бабки. Игра в ба́бки (в ко́зны) — старинная народная игра, которой обязаны своим происхождением современные игральные кости. Игровой процесс заключается в ловкости бросания косточек («бабок»), давших название игре. — Прим. ред.). Копил бабки, хрульки и панки (игральные кости — Прим. ред.). Долбил хороший панок и заливал его оловом. Получался «налиток», который бил по кознам сильно и метко. Но там, на другой стороне города, я увидел другой вид игры в козны. На ледяном тротуаре расставляли длинным рядом панки и бабки, потом издалека каждый в свою очередь, тщательно нацелясь, пускал в них гладкую скалку. При неудаче она пролетала прямиком вдоль заманчивого ряда бабок и панков, оставляя их неприкосновенными. У другого скалка, виляя на лету, вышибала краем несколько костяшек, давая выигрыш счастливцу. А при самом удачном ударе скалка, вихрем и боком налетая на длинный ряд козн, сметала их все начисто. Это было замечательно. Я горел и трепетал, когда наблюдал эту напряжённую азартную игру, и высоким блаженством казалось мне взять скалку, ловко наметиться и пустить в козны.
А другая причина, по которой запомнились мне зимние посещения тех отдалённых улиц, была неприятная. При крепком морозе, переминаясь с ноги на ногу, стоял и смотрел я на игру. Ко мне сердито подошёл высокий паренёк на несколько лет меня старше и, не помню, по какой причине, сильно ударил ладонью по щеке. Щека запылала от мороза и удара, я со слезами беспомощно глядел на высокого обидчика. Он покуражился, погрозил ещё кулаком и в победном удовлетворении отошёл от меня.
Не помню своих подлинных чувств. Но я уже читал книжки, и там, в детских героических повестях, полагалось в таких случаях мстить. Герой копил силу, вырастал и, встретив обидчика, с блеском избивал его. Поэтому и я разжигал себя, старался мстительно думать: «Подожди, я тебе покажу! Дай только вырасти!» И действительно, много лет спустя мне пришлось ему отомстить, но произошло это при таких сложных психологических обстоятельствах, что здесь пока неуместно упоминать об этом.
Трудно сейчас по капризной памяти восстановить, почему считался замечательным учителем Павел Ильич, почему не только мы, малыши, любили его, но был он и вообще известен в городе. Три года одолевал я первоначальную науку через него, и всё закрылось туманом. Не было, должно быть, тех острых чувств — обиды, самолюбия, успеха — которые надолго пришпиливают факты в памяти. Со стороны Павла Ильича шло всё гладко, легко, просто (в чём и был его талант), а с моей стороны, видимо, не было особых успехов и не было больших неудач, «серёдка на половину», как говорили у нас. Косвенные факты — именно из области чувств — сохранились в памяти и бросали некоторый свет на Павла Ильича.
Насколько мы любили Павла Ильича помню из того, как я водил стайку наших уличных мальчишек ниже по речке, в лощинку у Волги, где зимой устраивался каток, и там, взбираясь вместе с ними на обледенелую ветлу около катка, с гордостью показывал им Павла Ильича.
— Вон, вон, глядите! — в жарком восторге кричал я, — вон, в крылатке и шляпе, лучше всех!
При свете неярких фонарей, в полосатой смене на льду светлых и тёмных сумерек, среди наклонно порхающих, скользящих кругами и зигзагами теней, мелькала там и сям крылатая фигура нашего учителя, и как уж он катался, не знаю, но тогда мне с полной несомненностью казалось, что Павел Ильич всех лучше, всех красивее, ловчее и милее. Странно, что и на катке он мне вспоминается в крылатке и шляпе, хотя такой костюм более подходил к лету. Может быть, память перепутала из желания сохранить Павла Ильича крылатым, а может быть, так и было: радиальные люди тогда, в отблеске шестидесятых годов, любили поддразнивать уездную глушь необычной повадкой и дерзким одеяньем — ради этого и помёрзнуть можно было зимой в крылатке и шляпе.
Смутно помню, что мы наслаждались чтением Павла Ильича в классе, а что читал — не помню. Видимо, читал между прочим «Ревизора», так как у нас вошло в обычай кричать друг другу:
— Эй, ты, Тяпкин-Ляпкин!
Это же осталось в памяти ещё потому, что в дальнейшем из-за «Ревизора» вышли для Павла Ильича неприятности.
Что Павел Ильич выдавал нам книги, говорил о них и внушал, какие и как нужно читать, закрепилось в памяти таким косвенным и неприятным для меня фактом.
Мы с товарищем Иваном Белоусовым получили две толстых книги (кажется, несколько номеров детского журнала, переплетённых вместе) и, прочитав с жадностью увлекательные повести каждый в своём томе, поспешили поменяться, чтобы прочитать и по второму тому. Белоусов, сын портного, жил в большой тесноте. В полуподвальной комнате почти всё место занимал портняжный каток (на нём ели и спали, и мне случалось ночевать здесь в общей повалке). Стоял ещё у стены узенький комодик. Толстая книга, записанная на меня, несколько раз падала и с покатого катка, и с узенького комодика. Углы её переплёта изрядно оббились. Прибавил, может быть, я при нашей тесноте. Когда эту книгу, с поломанными углами, замазанную и потрёпанную, увидел Павел Ильич, он очень разгневался. Он пылко отчитал меня за то, что я не умею обращаться с книгами, и сказал, что за это он больше книг мне давать не будет. Я страшно огорчился и гневом Павла Ильича, и своей оплошностью, и лишением книг, которые, видимо, уже впивались в меня сосущей отравой.
Поэтому, стоя в сторонке, я остро чувствовал, как не остывший от гнева Павел Ильич ласково говорит с другими, невольно приметил и запомнил, как он хвалит и объясняет ту или другую книгу. Запомнилось и то, что я встрепенулся от неожиданной радости, когда, остыв через несколько минут, Павел Ильич простил меня и дал книгу.
На святки Павел Ильич устраивал нам ёлки, и одну из этих ёлок запомнил я довольно подробно. Налажена она была хорошо. Гостями, кроме учеников, были родители, родственники, знакомые. Пылала многоцветная, увешанная нарядными подарками, ёлка. Ученики читали стихи и побасенки. Помню, как в светлый круг около ёлки выползли два громадных чудовища — картонный муравей и картонная стрекоза с лапами и крыльями, эффектно раскрашенными в натуральный цвет, и под их выпуклыми спинами, при общем удовольствии вдруг зазвучала назидательная и недобрая басня Ивана Андреевича. Усердно пел хор из наших учеников. Были живые картины и ещё какие-то увеселения.
Я жался около матери, был счастлив, что она с оживлением слушает и смотрит, объяснял ей, кто читает, изображает или поёт и с гордостью указывал на Павла Ильича, который в праздничном подъёме бегал и мелькал повсюду, ласковый, весёлый, болтливый и ужасно приятный.
— Пойди попой и ты, — сказала, помню, мать, — чего ты всё около меня?
Из этого я заключаю, что во мне талантов не было: ни в чтецах, ни в певчих, ни в каких других исполнителях я не числился.
Удивился я, что мать с особым интересом потянулась вдруг к другому концу большой комнаты, где на подмостках две нарядные женщины, сидя на стульях друг против друга, что-то громко говорили не по-настоящему смеялись и странно махали руками.
— Та вон, с краю, — пояснил я матери, — сестра Павла Ильича.
— Погоди, — рассеянно ответила мать и придвинулась ближе. Она внимательно, затяжно, с каким-то особенным любопытством слушала, и мне это понравилось, но сам я ничего не понимал и со скукой глядел на двух ненатуральных женщин, которые с явным притворством и фальшивым смехом о чём-то болтали. Яд лицедейства ещё не действовал на уличного мальчика.
Потом Павел Ильич при общем весёлом гаме раздавал облепившим его ученикам сласти и подарки.
Я уносил домой пакет с пряниками, орехами, конфектами и какой-то подарок, а рядом шла задумчиво и молчаливо мать. В первый и последний раз в жизни была она на греховном вечере, где пели песенки и представляли. Может быть, она жалела, что поддалась греху, а может быть, сомневалась, так ли уж греховно это невинное веселье. Во всяком случае, в дальнейшие годы она не соглашалась посещать такие зрелища, а я не очень её уговаривал, смутно чувствуя, что вряд ли надо тревожить её.
Увлечение книжками делало меня смелым. В тот или, вернее, в другой вечер, так как было, судя по-дальнейшему, лето, я подластился к сестре Павла Ильича, такой же весёлой и ласковой, как он. И с первых слов я спросил, нет ли у неё интересной книжки.
— Приходи, поищу, — сказала она.
С гордостью объявил я дома матери, что пойду на дом к Ильичу, мне его сестра обещала интересную книжку.
— А что же ты это так пойдёшь? — Озабоченно сказала мать. — Ты понеси ей цветы. Она собрала большой букет в нашем садике из георгин, петуний, астр или других обычных цветов, и, шлёпая босыми ногами по пыли, я двинулся с букетом в поход.
— Кто спрашивает? Кто? — слышал я вдали в одной из больших и высоких комнат звонкий голос. — А, вон это кто! — появилась она в дверях. — И с букетом! Скажите, какой кавалер! Не ожидала! Ну, войди, войди сюда!
Но я упёрся и дальше порога не двинулся. Босоногому мальчугану не место было в таких хоромах. С толстой книгой, торжествуя, вернулся я домой, а какая была книга, не помню.
Не очень хочется мне упоминать при восстановлении в памяти Ивана Ильича один случайный, беглый штрих, который уловлен был детским глазом, а память зачем-то сохранила. Обстановка этого случая предназначена в целом по плану для другой главы. Но надо досказать здесь о Павле Ильиче, и я решаюсь выделить этот не совсем ловкий штрих сейчас же хотя бы вкратце.
В конце другого квартала вниз по речке от нашего дома стоял небольшой двухэтажный дом. Место было весёленькое. Дом на краю квартала озарялся солнцем. Площадка перед ним высыхала раньше всей окружающей топи. Дальше расстилалась ровная «пойма», то есть место, заливаемое из Волги весенним половодьем, а ещё немного дальше голубела Волга, где пробегали, свистя и дымя, пароходы, мелькали лодки, белыми лебедями проплывали паруса на косоушках. Мы часто играли на этом весёлом месте — на вольном ветру, перед широким простором, на жарком солнышке, и невольно кое-что наблюдали.
Со второго этажа домика из раскрытых окон с неизбежной геранью на подоконнике часто раздавалось весёлое задорное пенье. Там жили две сестры. Одна серенькая, тихая, была швея. Другая — нарядная, румяная, с блестящими глазами, с вечно смеющимися ямочками на щеках была для нас загадочным существом. Она не ходила, а порхала, как бы приплясывала, напевала, смеялась, вертела головой на все стороны, словно ища, кому бы поскорее бросить улыбку или ласковый взгляд. И нам, мальчишкам, она очень нравилась. Но старшие почему-то молча и осудительно покачивали головой, а кто-то буркнул про неё с гримасой: «гулящая девка».
Не совсем понимая, мы всё же чувствовали, что нечто греховное всё же струится вместе с тем весёлым пеньем из окна за геранью. И вот как-то издали увидел я, что Павел Ильич в крылатке и шляпе ходит какой-то странной вороватой походкой около этого дома и украдкой бегло заглядывает в окна, озираясь сейчас же и по сторонам, а лицо его — почему-то смущённое и виноватое.
Меня он не видел, а я чувствовал, что мне нельзя к нему подойти, и почему-то я на этот раз не указал на него товарищам и не поспешил похвалиться: «Это наш Павел Ильич».
Вскоре после того, как я вышел из его школы, окончив курс, в городе началось гонение на Павла Ильича. Ему ставили в вину и «Ревизора», и Ёлки, и вечера со спектаклями, и раздачу книг, и братание с учениками. Говорили, что он портит учеников, пичкает их преждевременными и опасными мыслями, разбалтывает их вольным обращением, развращает неподходящими книгами. В результате Павел Ильич исчез из города.
Увидел я его последний раз через тридцать лет. Во время европейской войны ко мне в московскую квартиру впорхнул небольшой, сухонький, седоватый человек.
— Ваш учитель, Павел Ильич, — быстро сказал он и сейчас же, вынимая из портфеля кипу бумаг, стал суетливо рассказывать за каким делом пришёл ко мне.
От смущенья я не нашёлся спросить, почему и как он вспомнил, что я его бывший ученик. А смутился я от того, что очень уж этот седенький, суетливый человек не походил на того Павла Ильича, который сиял в моём прошлом. Ничего плохого в нём не было, и по делу пришёл он хорошему. Маленький чиновник где-то на железной дороге или акцизе (с точностью не помню) (акциз — учреждение в царской России по сбору налога преимущественно на товары широкого потребления или на услуги. — Прим. ред.) говорил он о каких-то мелких утеснениях по службе и просил заступиться в печати за «малую братию». А почва в это время содрогалась от мировых потрясений. Мелкие обиды тонули в громовом грохоте, и оглушённая им печать была глуха тихим стонам обывателя. Оглушён был и я, а потому плоховато слушал лепет Павла Ильича, недостаточно внимательно вчитывался в документы, которые он подсовывал мне, а главное, терзался его тоном. Он старался быть развязным, фамильярным и робел, сбивался на почтительность, потом небрежно ронял комплименты, дыбился в достоинстве, снова летал быстро и фамильярно. «Милый, но мелкий и жалковатый человек», — со вздохом подумал я, провожая его.
И только после, обдумавшись, я понял свою несправедливость. Нет, Павел Ильич остался таким, каким был (как и вообще люди не очень-то меняются в жизни), тот же наивный бунтарь против общественной несправедливости, против обиды маленьких людей. Если и сам он «маленький» — не беда. Зато он свеж душой и сердцем, и этим-то, в особенности в свои молодые годы, он и был близок детям. Без притворства радовался он их радостями, понимал их обиды, смехом, лаской или гневом находил кратчайший доступ к их доверию. «Нет, — каялся я, — нехорошо я принял Павла Ильича, и счастлив я, что у меня в детстве был такой прекрасный учитель».
После начальной школы поступил я в третье отделенье городского училища, проучился год, и об этом годе мне легко написать: я ровно ничего о нём не помню.
Очень живо восстанавливается в моей памяти лишь переплётчик, куда направил меня отец переплести подешевле мои учебники. Переплётчик был тощий, долговязый, весь измазанный клейстером и очень весёлый. Мы с ним сразу подружились. Я часами сидел у него, вдыхая приятный запах клея, струганной бумаги, кожи и свеженьких переплётов.
Он при мне работал, сшивал листы, зажимал книги в тиски, ровно и ловко обрезал края книг, наклеивал корешки и цветную бумагу на картон, и охотно раскрывал мне тайны своего ремесла. Мне казалось всё понятным, простым и увлекательным и мне очень захотелось сделаться таким же проворным и весёлым переплётчиком.
Учебники я получил в великолепных тёмно-красных переплётах, они мне чрезвычайно нравились по виду, но охотно ли я в них заглядывал — не помню.
Этот год в третьем отделении городского училища представляется мне таким: будто бы я вошёл в густой туман и так прошёл, ничего не видя и не помня от осени до весны. Должно быть, при моей юности (десять лет) и малой развитости новые трудные науки не задевали меня своими колёсиками и я оставался неподвижным. Одно только помню, что я томился и, видимо, неоднократно заявлял дома: «Не хочу учиться», пока не услышал от матери желанное:
— Ну, и не учись.
— А книжки я продам! — с оживлением сказал я.
— Ну, как хошь.
И я мигом спровадил прекрасные тёмно-красные учебники на продажу ласковому ученику из старших классов Ивану Снегурову, который книжки быстро продал, а деньги долго не отдавал и отдал не все. Сам же я вернулся в полном удовольствии на свою вольную улицу.
Во время войны двухкомнатную квартирку бабушки с дедушкой наполнили семьи их сестёр и братьев с детьми, никак 20 человек, если не больше. Все были эвакуированы из блокадного Ленинграда. Дедушкины сёстры — Раиса, Анна (Аннушка, Анюта, Нюта), Маруся, Антонина, его братья — Валентин с супругой Верой и дочкой Лялей, Сергей с Фаней и двумя детьми, Майей с Аркадием. А также — племянник бабушки Валентин, семья её брата-погодка Николая — военнослужащего — жена Ольга с сыном Борей, сёстры: Елизавета с двумя дочерьми, Ириной и Маргаритой, а также Александра (тётя Ксана) — актриса Александринского театра Александра Александровна Попова — с дочуркой Машей. Получилось, что все три бабушкиных брата Ёжкины — Виктор, Николай и Василий — были на фронте, как и старшие сыновья эвакуированных.
Приезжих разместили в комнатах и прихожей — в тесноте, да не в обиде, как говорится… Спали на кроватях и старинных сундуках, а также на широких лавках в довольно большом алькове прихожей, на полатях и русской печи, а кто-то и на полу. На ночь детям постарше сооружали кроватки из стульев и табуреток, а совсем малыши устраивались под бочком своих мам.
Готовили еду поочерёдно — общий котёл. Только самым маленьким детям — персонально. Чисто по-братски и по-сестрински родственники делили скромные запасы картошки и ржаной муки, пекли по весне лепёшки из лебеды и других трав, отдавая большее детишкам, как и всё до капли молоко от тощих козёнок…
В самом посёлке на коз охотились волки, целыми стаями, и бывали случаи, когда жители за своими домами, на огородах и пустырях, где привязывали пастись скотину, находили зарезанных (именно так и говорили — «зарезанных») серыми хищниками кормилиц… От нашего общего, на шесть квартир, заводского дома огород был всего метрах в пятидесяти, сразу за хлевом. Беда и тут не сторонилась — пропадали козы и козлятки.
Работу находили через дедушку с бабушкой. Кто — на заводе, кто в районной администрации: бухгалтерами — сёстры бабушки и дедушки Елизавета Александровна и Раиса Андреевна, а в исполкоме, например, — дедушкин брат Сергей. Его жена, провизор Фаина Самуиловна, была востребована в аптеке, инженер-технолог Антонина Андреевна — в леспромхозе. Но в основном спрос был на учителей в школах, Кужерской и окрестных: Сотнурской за 12 километров (племянница бабушки — Ирина Владимировна Тетевина), Коркатовской в 15 километрах (Маргарита Владимировна Тетевина), Тюмшинской — километрах в десяти (Наталья Михайловна Паршина).
По лету и осени все семьи, приехавшие в основном женским составом, собирали, не ленясь, ягоды, грибы, съедобные и лечебные травы с кореньями, благо — опыт предков и образование позволяло, даром что все городские. Впрок делали продовольственные запасы лесных даров, заготавливали сено для скотинки и дрова на зиму. Годные к службе братья, мужья и взрослые дети всех женщин сражались на фронте либо работали в оборонной промышленности. С малышнёй дома оставалась кто-то одна из матерей, обихаживала их, готовила, пока другие работали или уходили на невеликий, но необходимый для выживания лесной, рыбный промысел.
Со временем для большинства наших родственников нашлось и жильё, но всё равно собирались все вместе чуть ли не каждый день у Марочки с Мишенькой. Радио — чёрную «тарелку» (помню её в 50-х) — не выключали. С замиранием сердца слушали сводки Информбюро, волнуясь не только за судьбу Ленинграда и события на фронтах. А вдруг мелькнёт словечко о любимых!..
Женщины научились прясть овечью шерсть, вязать носки и варежки. Шили кисеты для фронтовиков, а также самые необходимые вещи для себя и постельное бельё. Волнующим событием были письма треугольничком — почтальона высматривали загодя, до рези в глазах. В тяжелые минуты и в болезнях поддержка друг друга была осевой опорой…
Конечно, не простым для горожан оказался и сельский быт в домах без удобств. Водопровода в посёлке не было. Воду для питья и домашних нужд носили из прозрачной речки Кужерки, что струилась под некрутой горой и впадала в длинное озеро. Вырастить урожай овощей в огородах на песчаной местности — значило ежедневно раз по десять ходить на реку за водой для полива. К тяжёлым вёдрам на коромыслах привыкали женские плечи… Стирали бельё дома, в корытах, а полоскали также в речке либо с мостков на озере. Зимой вырубали для забора воды и полоскания белья широкие проруби.
Готовили еду и грели воду в основном в русской печи; посудой для этого служили разновеликие чугуны, так же — чугунные удлинённые плошки, сковороды. В печи всегда всё оставалось горяченьким чуть ли не до утра. Летом, когда от жары было не до печей, их на кухне заменяли обычные керосинки, двух- и трёхфитильные, или громоздкие керогазы (я, кстати, этого сумрачного, как мне казалось, «агрегата» очень опасалась).
Электрический свет от заводской «динамо-машины» (или дизеля) частенько выключали. В основном вся вечерняя жизнь проходила под свет керосиновых ламп. По размеру ламповых стёкол и объёму вливаемого керосина они делились на пяти-, семи-, десяти-линейные. Мне в школьные годы, почти до середины 60-х, также нередко приходилось учить уроки и поглощать книги при таких лампах. Поэтому отлично знакома с их устройством и обращением с ними, как и с керосиновыми фонарями типа «летучая мышь», керосинками…
Насколько тяжки были те годы, только по рассказам бабушки знаю. Но не припомню, чтобы хоть раз она обмолвилась о частных либо общих семейных разладах или чьём-либо недовольстве. Зато шуткам, тонкому юмору, позитивным воспоминаниям было просторно. Так, общий смех вызывал рассказ о бабушкином племяннике Боре лет пяти-шести, который всех умолял: «Не зовите меня Борей, а зовите Колей!». На удивление — отвечал удручённо: «У тёти Муры поросёнка зовут Борькой… А я же не поросёнок!». Или о кулинарной виртуозности тёти Ксаны, бабушкиной сестры, ходили из уст в уста забавные байки. Например, как она однажды месила тесто обеими руками (надо заметить, что по правилам тесто месят одной рукой, чтобы вторая была свободна), а ведь тесто прилипчиво — и тут заголосила её малышка-дочь. Быстро руки по локти в тесте не отскребёшь, не отмоешь, а Машутка истошно кричит, надрывается. И вот тётя Ксана с прилипчивыми руками, которыми ни дверь не открыть, не постучаться в дом, подбежала к окну соседки — тётки Василисы Бобровой и давай о стекло лбом биться, чтобы позвать её на помощь. «Номер» удался, но с тех пор тесто актриса А. А. Попова месила всегда по правилам!
Как ни трудно жили коренные и приезжие семьи в посёлке, особенно многодетные да ещё оставшиеся без ушедших воевать мужчин, не замыкались люди. Добро по отношению друг к другу помогало день за днём держаться в лихолетье. Держало людей и то, что продолжали собираться на спевки хора и репетиции пьес, ставили концерты, спектакли. Конечно, опыт актрисы Поповой и приезжих театралов был живо востребован, что благотворно отражалось на «берущих» и «дающих». А выступления хора и сценические постановки скрашивали жизнь зрителей…
Старшая дочь моих бабушки-дедушки Наталья работала в начале войны в Казани ассистентом на биофаке университета у профессора Николая Александровича Ливанова. Сотрудники занимались апробированием пищи, то есть — что и в каком виде из доступной флоры и фауны можно применять для еды солдатам в полевых условиях на любой широте. Проверяли на лабораторных животных и даже на себе пригодность для еды различных растений с суши, а также из пресной или морской воды. Те же эксперименты касались некрупных пресмыкающихся, земноводных, членистоногих, червей и т. п.
В университете Наташа познакомилась с будущим геологом, синеглазым красавцем Костей Ливановым — после войны ставшим отцом моим и сестёр моложе на полтора и четыре года, голубоглазой Ольги с черноглазой Ирочкой, а также нашего младшего брата, светлоглазого Вовика. Отец воевал в артиллерии, командиром батареи в звании лейтенанта, был ранен в грудь навылет. Его рассказов о фронте и боях совсем не помню: по-видимому, очень мало рассказывал. Только и запала его любимая поговорка: «Вот так-то, брат ты мой…» или «Ну, брат ты мой!»… Представление о войне у меня сложилось через его шрамы — стихотворными строками:
Мой отец геолог.
Но два шрама «вколоты»
через грудь — к спине
на правой стороне.
Я увидела их. Не во сне –
наяву. На купанье.
— Папа, что это?
— С войной прощанье.
Метки военные, в ночь,
брат ты мой…
Мы шли крупной рысью.
Осколки… Успели помочь!
Он был артиллеристом.
Я, его дочь,
теперь — перед фото,
в альбоме.
Вопросы…
Вопрос:
— Дети, внуки, правнуки,
что мы знаем о той войне?..
Но наши ЗАЩИТНИКИ ПРАВЕДНЫЕ
будут всегда НА КОНЕ!
Вторая дочь четы Паршиных — статная красавица Вера — прошла врачом фронтовыми дорогами до Берлина, а затем и Халхин Гол…
У меня, кроме неизгладимых воспоминаний детства от поездок «к тёте Вере» в Таллин, а годами позднее — в Тарту, да нескольких уцелевших фотографий, также писем «от тёти Веры» не кужерского периода, а моего московского, ничего не осталось.
И вот уже спустя почти год по завершении этой книги «Грани круга», вдруг 14 апреля 2021-го, от моей кужерской подруги Тамары Вениаминовны Сутягиной (Ледневой) пришло несколько фронтовых документов о… Паршиной Вере Михайловне! Тамара, пополняя сведения о своих родственниках — участниках Великой Отечественно войны, нашла записи о моей тёте на сайтах «Дорогой памяти», «Подвиг народа» и переслала мне.
А на следующий день, как в сказке, по указанным мной данным, с этих же сайтов скопировала боевые документы о моём отце!!!
Из письма подруги от 15 апреля 2021 в 20:28: «Таня, здравствуй! Нашла сегодня на сайте «Память народа» информацию, очень похоже на твоего отца».
Мои — нескончаемое удивление, благодарность и желание включить в книжное повествование о тыле фронтовые записи: вот они.
«Ливанов Константин Павлович:
Дата рождения
08__.03__.1918
Место рождения
Татарская АССР, г. Казань, ул. Фуксовская, 11
Дата поступления на службу
15.09.1941
Место призыва
Донбарский РВК Оренбургской области
Воинское звание
лейтенант
Воинская часть
1104 пап 53 пабр (1104 пап, 53 пабр); 104 ап 53 абр 20 ад РГК (104 ап, 53 абр, 20 ад РГК); 921 ап 354 сд ЗапФ (921 ап, 354 сд ЗапФ, 354 сд, ЗапФ)
Наименование награды
Орден Красной Звезды
Дата подвига: 17.08.1944
№ записи 32962437
Орден Отечественной войны I степени
№ наградного документа 89
Дата наградного документа 06.04.1985
№ записи 1516023374
Расшифровка места службы:
921 артиллерийский полк 354 стрелковой дивизии, ЗапФ.
О подвиге, за что К. П. Ливанов был удостоен Ордена Красной Звезды, имеется достоверная запись от руки (грамматика сохранена):
«17-08-44 г. Отражая контратаку пехоты и танков противника в районе «Коршунай» Ливанов огнем батареи рассеял танки противника, которые стремились выйти на шоссейную дорогу. Когда автоматчики начали обстреливать ОП, лейтенант Ливанов организовал оборону ОП против автоматчиков, прикрывая отход матчасти. В дороги на матчасть налетела авиация противника. Лейтенант Ливанов организовано увёл людей в укрытие, а сам вывел матчасть из-под бомбежки. В трудной обстановки, Ливанов вывел матчасть и людей без потерь».
«Паршина Вера Михайловна:
Год рождения
01 августа 1922
Место рождения
Вологодская обл., ст. Харовская, стекло з/д «Заря»
Место призыва
Молотовский РВК, Татарская АССР, г. Казань, Молотовский р-н
Дата призыва
20.12.1943
Воинское звание
гв. ст. лейтенант медслужбы
Место службы
медсб 2 УкрФ; 21 тбр
Награды
01.05. 1945 Медаль «За отвагу»
09.05. 1945 Медаль «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.»
Привожу копию документа:
Паршина Вера Михайловна
Год рождения
__.__.1922
Место рождения
Вологодская обл., ст. Харовская, стекло з/д "Заря"
Место призыва
Молотовский РВК, Татарская АССР, г. Казань, Молотовский р-н
Дата призыва
20.12.1943
Воинское звание
гв. ст. лейтенант медслужбы
Место службы
медсб 2 УкрФ; 21 тбр
Награды
Медаль «За отвагу»
Медаль «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.»
Это с сайта «Дорогой памяти» https://foto.pamyat-naroda.ru/detail/-6437109?backurl=%2F%3Fmode%3Dsobor%26find%3D%D0%9F%D0%B0%D1%80%D1%88%D0%B8%D0%BD%D0%B0%20%D0%92%D0%B5%D1%80%D0%B0%20%D0%9C%D0%B8%D1%85%D0%B0%D0%B9%D0%BB%D0%BE%D0%B2%D0%BD%D0%B0
В документе о награждении В. М. Паршиной медалью «За отвагу» указаны:
А вот от руки написанная характеристика (грамматика сохранена):
«Тов. Паршина находясь в бригаде с февраля м-ца показала себя дисциплинированным, выдержанным офицером. Имеет хорошую специальную подготовку. Требовательная к себе и подчинённым.
Во время боевых операцеи, несмотря на трудные условия, хорошо было организовано оказание помощи раненым. Проявила исключительную заботу о раненых и больных. Во время налётов авиации и арт. обстрела противником не отходя от раненых оказывала квалифицированную сложную помощь вплоть до переливания крови, футлярных анастезий и др. хирургическую помощь. Лично ею сделано 5 вливаний крови, 15 анастезии, что имело большое значение в спасении жизни тяжело раненым.
Политически грамотная. Делу партии Ленина — Сталина и Социалист. родине предана».
Вера Михайловна Паршина на фронте стала женой военврача из Украины Владимира Филипповича Богданова, в будущем — подполковника медицинской службы в Тартуском госпитале. Оба они были немногословны о военных годах. Возможно, чтобы не теребить наши детские души. Их сыновья, а мои двоюродные кареглазые братья-шатены Аркадий с Игорем — послевоенное поколение. Худенький стройный Адик — мой одногодок. Окончил Казанский авиационный институт, разрабатывал двигатели не только для речных судов типа «Ракета» и «Метеор» на подводных крыльях. Игорь, младше нас на шесть лет, стал инженером по наладке сельскохозяйственной техники.
…По окончании войны семья Сергея Андреевича Паршина, дедушкиного брата, осталась в Кужерах. Он так и работал в исполкоме до перевода райцентра из нашего посёлка в село Морки в 1957 году. Только тогда Паршины переехали в Пермь, в семью Ронзиных: дочери Майи с Владимиром, инженеров-авиаконструкторов и заядлых театралов. Остальные ленинградцы уехали в родной город ещё в 40-х.
Молодые определили свой путь: Богдановы — в Эстонию, мои родители — в нефтеносные Карпаты на Западной Украине. Прекрасные отношения в разветвлённых семьях Ёжкиных — Паршиных — Поповых — Тетевиных — Ливановых — Богдановых — Ронзиных — Дорофеевых… сохранялись ещё много десятилетий. Ездили друг к другу в гости, переписывались, иногда перезванивались по междугородней. В дошкольные и школьные годы с бабушкой я ездила каждое лето «на недельку»: к родителям, к тёте Вере — в Таллин и, позднее, в Тарту, а также к двоюродным бабушкам—дедушкам—тётушкам непременно — в Ленинград, к Тетевиным-Дорофеевым — в Ригу, к Паршиным и Ронзиным — в Пермь.
Обожала ленинградских «тётушек Паршиных» с их прекрасным городом! Дружно, деликатно ладя между собой, жили они на Кирочной в просторной пятикомнатной квартире: три овдовевшие сестры моего дедушки. Старшая — Раиса Андреевна Коробова, прежде бывшая замужем за высокопоставленным работником, а в годы моих приездов дружившая с москвичом Георгием Николаевичем, фанатом верховой езды в Сокольниках, за что я его обожала. Ещё поражал он меня тем, как упорно в возрасте далеко за семьдесят изучал с нуля итальянский язык. Средняя — Анна Андреевна, по мужу, инженеру-конструктору и строителю подводных лодок, Жуковская. Добрейшей души, мягкая и уютная, она была бесконечно внимательна, заботлива ко всем в доме. По традиции я называла её только тётей Нютой. Младшая сестра Маруся страдала ревматизмом и больным сердцем, почти постоянно находилась в постели. Антонина Андреевна, или тётя Тоня, репрессированная в довоенное время, но впоследствии реабилитированная, жила с мужем в Луге. У кого-то из них были дети, сыновья, но с ними до войны или во время неё, либо после что-то случилось, смертельно заболели или погибли на фронте. Их никогда я не видела, кроме как на фотографиях, также — и мужей дедушкиных трёх сестёр с Кирочной.
В поездках с бабушкой в 50-х годах я была ещё настолько мала, что не понимала разговоров полушёпотом о репрессиях, лагерях и насколько серьёзно это связано с дедушкиными братьями-сёстрами. Доходило до сознания только конкретное: жестокий ревматизм и язва желудка деда Сергея — «…из тех самых мест. И если бы не Михаил Иванович Калинин…, что было бы с Серёжей…». Множество недомоганий и слабое зрение сестры Тони (Антонины Андреевны) мне также косвенно объясняли некоей «таинственностью» её жизни. Её же саму, строгую, с пристальным серьёзным взглядом, я не то чтобы расспрашивать — спросить о чём-либо бытовом робела.
…Несколько обособленно в этой же ленинградской квартире, в комнате, куда вела дверь из тёмной (без окон) большой столовой, жил с супругой Верой дед Валентин, младший брат дедушки, инженер-рационализатор. Частенько навещала родителей красивая дочь Ляля, музыкантша-пианистка. Все трое они были внимательны к нам, но и как бы далеки…
Любимцем всех обитателей квартиры был огромный дымчатый кот Пушок, или Пуша. Панибратства он не терпел; меня, свою мучительницу, тоже. Но замечательно выполнял просьбы своих «подчинённых». Бывало, обратятся:
— Пушенька, спинку!
Выгнется дугой, величаво переставляя лапы, и вновь — высоко выгибаясь, выгибаясь, под собственное хурлыканье-мурлыканье.
Или:
— Пушенька, прыжки!
Откуда ни возьмись — «волшебная» палочка перед ним появляется, и Пушенька всей своей массой легко и мягко перепрыгивает через барьерчик… Меня эти простейшие элементы дрессуры завораживали, а уж когда я прочла в Кужерах повесть Носова «Витя Малеев в школе и дома», то не преминула обучать своих котёнка Черныша и собачку Мурзика трюковым разным разностям…
…Наездами бывала из Луги в доме на Кирочной многострадальная сестра Паршиных, Антонина Андреевна, инженер. Мне она казалась очень строгой в своих квадратных очках, и я не очень-то сближалась с нею. Ленинградцев, сестёр и брата, изредка навещал дед Сергей с женой Фаней: в послевоенные годы — из Кужер, а с 1957 года — из Перми. Самого старшего дедова брата, Александра Андреевича, или дядю Саню я не видела. Он эмигрировал из революционного Петрограда за границу, имел там своё дело. Нашёлся сам и нашёл сестёр-братьев, к коим с конца 60-х ежегодно приезжал погостить на Кирочную (позднее — улица Салтыкова-Щедрина). К сожалению, наши приезды в Ленинград ни разу не совпали.
Большая семья Паршиных хлебнула по полной не только от военных годин; не обошли её репрессии, лагеря, гонения, политические и иные метаморфозы… История по этим дорогим мне людям пахала, как трактор по полю; но шрамы души и тела — глубокие борозды — не исказили ни их облика, ни глубокого внутреннего мира.
Всю свою жизнь светло и радостно помню каждого из Паршиных, также как и Ёжкиных по женской линии. Бабушкиных братьев не успела увидеть… Но с её племянником, Борисом Николаевичем, его женой Ольгой Борисовной, их названным в честь деда Николая сыном, московским художником-графиком, в общении повезло, пока постоянно жила в столице.
Накрепко запал по военной тематике с детских лет — начала 50-х — в мою душу глухой пятишёрстный кот в семье Корабельщиковых. Бабушка была в приятельских отношениях с этой супружеской парой, и мы нередко бывали у дружных старичков. Таковыми — старенькими, по крайней мере, я их воспринимала.
Кот всегда занимал высокое место — на взбитой перине кровати либо на кружевной тумбочке, подоконнике, печке. Он, этот полностью оглохший симпатяга, спас главе семьи жизнь, когда советские войска освобождали одну из восточно-европейских стран, а быть может — уже и в Германии.
Офицер-командир с ординарцем, смертельно усталые после боя, вошли в пустой меблированный дом. Страшно хотелось спать — а в спальне прекрасная кровать, застеленная чистым бельём. Но лишь командир устремился к ней — на него прыгнул кот и всеми силами старался не пустить на ложе. Странное поведение «киски» озадачило и насторожило, хотя в покоях ничего подозрительного на взгляд не было. Однако кот шипел, выпускал когти, фырчал, ощеривался. Решили вызвать сапёров на предмет минирования. И в самом деле — под матрацами оказалась взрывчатка.
Так кот и спасённый им человек обрели друг друга, вместе встретили день Победы и до конца дней не расставались, уже в Кужерах. Кот прожил любимцем семьи до глубокой старости.
Спонтанно в студенческие годы.
Достоевский, Боратынский, Набоков, Кожинов.
Публицистика, эссе, поэзия, проза, критика.
Продолжение традиций русской классики XIX века.
Изъять Радищева и Чернышевского, включить Боратынского и Б. Зайцева.
Кардинально не менялось ни к кому, только в частностях.
Классическая музыка и живопись.
Дел в жизни много, и литература в их числе.
Душевную доброту и внимательность к судьбе других людей.
Пошлость в том смысле, в каком это слово объяснил В. Набоков.
Чтение перевода Б. Пастернаком нескольких стихотворений Р.-М. Рильке. Под впечатлением от этого я написал свое первое стихотворение в 1993 году.
Главное для критика — во-первых, душевная отзывчивость, способность видеть «лица необщее выражение» автора, во-вторых, вкус к художественности как таковой.
Параллельное существование нескольких литератур: 1) неоклассика; 2) космополитическая русскоязычная литература; 3) паралитература («масскульт»).
Больше читать классиков, а не «модных» авторов.
Возрождать традиции русской классической литературы.
Как сказал Альберт Эйнштейн: «Секрет творчества состоит в умении скрывать источники своего вдохновения». Вдохновение как источник творчества изначально непознаваемо. Оно есть тайна. Были попытки ответить…
Первое стихотворение было написано в 4-м классе. Пробуждению вдохновения способствовали длинные ресницы над карими глазами одноклассника, хорошо решающего математические примеры. Но как истинная девочка написала первое свое стихотворение о природе — о весне, конечно.
В раннем дошкольном детстве «запойно» смотрела картинки, потом сама записалась в пять библиотек и искала всё новые и новые впечатления. Помню, как в начальной школе страшно нравилось читать словари новых слов в конце учебника русского языка. Читала и восторженно думала: «Какие слова красивые есть!».
Будучи уже взрослой, ещё большее восхищение испытала при чтении «Словаря пословиц и поговорок русского народа» Владимира Даля.
Считаю учителями русских классиков. И список этот не короток: Пушкин, Гоголь, Чехов, Тургенев, Есенин, Цветаева, Булгаков…
Поэзия, проза.
Как в детстве в библиотеках искала новые книги, так теперь ищу с тем же, а то и большим интересом новых талантливых авторов. И за 25 лет, в течение которых я руковожу молодёжной литературной студией «Младость», это не стало рутиной, а продолжает приносить радость и вдохновлять.
Я недостаточно компетентна в этом вопросе, поскольку не вполне представляю, как выглядит современная школьная программа, поэтому надеюсь, что с этим вопросом справится министерство образования.
Кардинально не изменилось, но углубилось понимание тех произведений, которые при юношеском прочтении вызывали поверхностные пылкие восторги.
В изобразительном искусстве преклоняюсь перед творчеством А.К. Саврасова, И.И. Шишкина, М.А. Врубеля.
В прошлые годы работала художником-оформителем, дизайнером. В последнее время увлекаюсь художественной вышивкой. Любовь к этому виду декоративно-прикладного искусства мне привила в детстве бабушка. Мной создано около 30 разноплановых работ, которые были представлены на персональной выставке в Пушкинской библиотеке-музее в 2017 году.
Это больше, чем хобби и дело. Это моё предназначение, моё существование во всевозможных проявлениях: чтение любимых и новых книг, общение с известными и молодыми авторами… И, собственно, творчество: пьянящие минуты вдохновения и кропотливая, захватывающая, беспрерывная работа.
Творчество это из разряда крылатых категорий, поэтому обязательна свобода — писать как хочешь и что хочешь. Конечно, творчество это и большая ответственность — оно требует от художника высоких человеческих и профессиональных качеств.
Безграмотность, внутренняя пустота, безответственность рассудка, которую называют «потоком сознания».
В 1993 году вышла в свет первая моя книга стихов «Чистый звук». Конечно же, я была счастлива и до конца не понимала, что это начало моего творческого пути и нового поворота судьбы. В 1994 году стала участником I Всероссийского совещания молодых писателей России, по итогам которого была принята в Союз писателей России, и это событие оказало огромное влияние на последующее моё творчество.
На этом историческом совещании мне выпала честь увидеть, познакомиться, пообщаться с такими величайшими писателями современности, как Валентин Распутин и Юрий Кузнецов.
Кстати, позже, когда возглавляла Бюро пропаганды художественной литературы при писательской организации, они неоднократно отзывались на приглашения и приезжали на Белгородчину, встречались с широким кругом читателей.
90-е и начало 2000-х для нас стали ярким и плодотворным литературным периодом, с глубочайшей благодарностью вспоминаю беседы и выступления с замечательными поэтами и прозаиками: Владимиром Костровым, Станиславом и Сергеем Куняевыми, Виктором Кочетковым, Валентином Сорокиным, Валентином Устиновым, Александром Казинцевым…
У литературного критика очень ответственная миссия: он призван объяснить себе, автору и читателю, о чём написана книга. А для этого нужно быть внутренне свободным, широко и глубоко образованным, обладать тонким литературным чутьём, которое на этой стезе приравнивается к таланту.
Прошлое, настоящее и будущее русской литературы было, есть и будет связано с судьбою русского народа. Будет русский народ в будущем — сохранится и продолжится русская литература вместе с ним.
Учитесь хорошо, потому что конкуренция растет во всех сферах человеческой жизнедеятельности и будущее за высококлассными специалистами. И, самое главное, вдумчиво и бережно относитесь к русскому языку как величайшей культурной ценности и вековому труду предшествующих поколений. Он значительно обогатил мировую культуру, а вам даст профессию и путевку в жизнь.
Поддерживать свой журнал новыми идеями, интересными материалами и другими формами вспомоществования. А журнал постоянно будет радовать вас открытием новых имен в литературном мире.
Первое стихотворение я написала в 14 лет. Посвящено оно было моему отцу, рано ушедшему из жизни, которого я никогда не видела.
Так как мой лезгинский народ разделен на две части, я родилась в Азербайджане, в Кусарском районе. Поскольку в школе мы не изучали грамматику родного языка, стихи я писала на диалектном лезгинском и на азербайджанском языках. После окончания девятого класса родной брат Азиз забрал меня в Тулу, где я позже начала писать стихи и на русском.
Кстати, Азиз в моей жизни, в том числе в творческой, сыграл большую роль. Когда в 2013 году мне наконец-то представилась возможность изучать грамматику лезгинского языка (в школе, организованной при ФЛНК), несмотря на некоторые противоречия в моей семье, Азиз и мой троюродный брат Чингиз настояли на этом. Оба они — творческие, образованные, интеллигентные люди. Безмерно благодарна им!
Мой учитель (и литературный в том числе) — моя мама. Она сама при жизни писала стихи. И это было неизбежно, так как в моем роду много творчески одаренных людей.
Не меньший вклад внес Халидин Эльдаров, мой первый учитель в школе лезгинского языка. А кто еще? Етим Эмин, Сулейман Стальский, Байрам Салимов, Алирза Саидов, Калантар Калантарли, Сергей Есенин, Александр Пушки, а также современные лезгинские писатели — вот мои учителя!
Я пишу любовную лирику, детскую прозу, гражданско-патриотическую, пейзажную лирику, философскую мистику, эссе.
Меня интересует всё, что происходит в мире и с моим многострадальным народом. Всё, что окружает меня. Всё, что заставляет трепетать струны моей души. Особенно природа!
Убрать «Лолиту» Владимира Набокова. Включила бы «Пену дней» Бориса Виана.
У нас очень много талантливых, уникальных писателей. Но и среди них выделяется поэт и прозаик Сажидин Саидгасанов. Это чистый родник поэзии, который щедро льется и ныне, несмотря на то, что автору исполнилось уже 87 лет. Сажидин Саиджамалович поражает своим ясным умом и своей активностью в интернете, он озабочен проблемами родного языка, он горюет о бедах моего народа… Всё это не может не вызывать самого искреннего уважения!
Очень люблю народное музыкальное творчество. В годы своей юности в Туле я пела в русском народном ансамбле (в хоре). С удовольствием пою и теперь, очень трепетно отношусь к лезгинским народным песням. Именно в них я чувствую душу и дух народа.
А что касается кино, то люблю фильмы, отображающие эпоху восемнадцатого века (только такие, где нет насилия).
Скорее, делом жизни.
Возможно, не все это поймут, но я часто просыпаюсь ночью оттого, что ко мне потоком, словно из другой реальности, приходят стихи в виде песен. К сожалению, не всё запоминается. Когда иду по дороге, то порой, не замечая никого, могу достать блокнот и начать писать. Для меня каждый человек, каждое существо, каждое явление природы, каждый предмет, одним словом, всё, что вижу и чувствую, — это поэзия!
По-моему, непременных условий для творчества не должно быть, потому что оно может родиться где угодно, в любых условиях.
Подмена ценностей, пропаганда всяческого негатива, аморальность.
Несколько лет назад книга Сулеймана Стальского с переводами Евгения Чеканова произвела на меня сильное впечатление. После этого мечтала познакомиться с Евгением Феликсовичем. И вот недавно, благодаря замечательному человеку, известному гармонисту Расиму Бакарову, наше знакомство состоялось.
Прежде всего он сам должен быть не обделен талантом, чтобы иметь право справедливо оценивать чужие работы.
Пока великий русский народ жив, и с литературой тоже всё будет в порядке.
Больше изучайте творчество не только великих мира сего, но и молодых авторов. Я к себе тоже всю жизнь отношусь как к студенту.
Живите здесь и сейчас! Любите и будьте любимыми!
Журналу «Парус» желаю процветания и долголетия. Коллективу вашему — всех земных благ!
Бородин Л. Способность понимать и вовлекаться в иное (Леонид Бородин беседует с Ириной Архиповой) // Москва. 1994. № 8. С. 6.
Там же.
Там же.
Бородин Л. О поэзии — эссе // РГБ. Ф. 926. Картон 3. Ед. хр. 12. Л. 2.
Есаулов И.А. Христианский реализм как художественный принцип Пушкина и Гоголя // Гоголь и Пушкин: Четвертые Гогол. чтения: Сб. докл. / Под общ. ред. В.П. Викуловой. М.: Книжный дом «Университет», 2005. С. 108.
Флоренский П.А. Соч. Т. 3. М.: Мысль, 2000. [Сер. Философское наследие: тт. 128 и 129]. С. 424–425.
Святитель Иоанн Златоуст. Толкование на пророка Исайю [Электронный ресурс] // URL: https://azbuka.ru/otechnik/Ioann_Zlatoust/tolkovanie-na-proroka-isajju/28 (дата обращение 23.08.2020).
Распутин В.Г. На Афоне. В поисках берега: повести, рассказы, статьи. М.: Русскiй мiръ: Московские учебники, 2008. С. 439.
Там же. С. 457.
Бородин Л.И. Правила игры. Собрание сочинений в 7 т. Т. 2. М.: Издательство журнала «Москва», 2013. С. 371.
Гоголь Н. В. История моей души. Книга третья: Петербургские повести. Духовная проза. Из незавершенного. М.: Парад, 2007. С. 206.
Там же.
Там же.
Еesti keel — эстонский язык (эст.)
Vabadus — свобода (эст.)
Tüürose — тир (эст.).
ПТУ — профессиональное техническое училище, в советское время зачастую в ПТУ попадали отстающие от общей школьной программы школьники [прим. ред.].