* * *

Прислушайся – всего лишь стрекоза.

Нет – мак растет. Нет – пенится крыжовник.

Июнь – вовсю. Нет, нет – во все глаза.

Глядит на нас, как будто я – садовник,

а ты… Нимфея этих рек и гор?..

Ессентуки?.. Нет – Греция скорее.

«Эллада», – уточняет Пифагор,

рисуя что-то на песке аллеи.

А виноград?.. Имеет место быть.

А мраморные головы зевесов?..

Устала?.. Окуни девичью прыть

в речушку эту, лилию мне срезав.

На память. Нет – на два десятка лет

(хотя бы). Нет – мне двух десятков мало.

Пусть даже нас на этом свете нет —

прислушайся: душа прокуковала.

26.03.2025

Хочу подлодкой лечь на дно,

Цепляя облака,

Быть с синим небом заодно

И думать, как река.

Я медленно иду, и дождь идёт,

Задумчивый и тихий, чуть с грустинкой.

То лугом, то кустарником ведёт

Забытая прохожими тропинка.

Я знаю, как тоскливо ей одной,

Под шорох капель, с думою тягучей.

Мне некуда спешить, мне всё равно,

А ей со мной, быть может, станет лучше.

И я иду неведомо куда,

Тропа в траве услужливо змеится.

Как хорошо бывает иногда

Что никуда не надо торопиться.

Вот и вечер, вот и солнце наклоняется к земле.

День прошёл, и остаётся согласиться с этим мне.

Соглашаюсь, дни – как дети, беспокойны и шустры.

В цель с поправкою на ветер целился и глаз прикрыл,

Но – промазал, так уж вышло. Видно, цель не для меня

Установлена Всевышним, как всегда, в начале дня.

Цель простая – золотая, яркая – ну как мечта.

Утром, в спальню залетая, ходит-бродит вдоль луча.

Правда, ждёт совсем недолго, не успеешь – улетит.

И останется тревога – как тяжёлый монолит.

Не успеешь – не узнаешь и не сможешь в цель попасть.

Для тебя – всего одна лишь, пусть и всей вселенной, часть.

Попадёшь и станешь с частью этой ты непобедим,

А не дашь свободу счастью, так и будешь жить один.

08.03.2025

***

Мы – русские восставшие из ада

Назло чертям и гендерным богам,

Мы – лезвие из бронебойной стали,

Гранит из пены и пыльца семян.

Мы – невозможное.

Мы в той войне проклятой,

Под Ржевом шли в атаку на Берлин,

Мы те, кто с непристойным матом,

За Пушкина вставали как один.

Мы – все!..

… И ничего.

Мы – одичалость,

Мы падая пробьем любое дно,

Но как бы смерть напрасно не старалась,

Мы – невозможное,

Мы – жизнь

И мы – добро.

Мы – не рабы,

Мы – не были рабами,

По каплям мы не научились течь,

Когда в сердцах надежда исчезала,

Сердца переставали мы беречь.

… Наш брод – ночной,

Дорога – только в небо,

Наш крик всегда о смысле бытия

И только за немыслимым пределом

Мы открываем собственное «я».

Есть в океане глубина —

И этим он хорош,

И на мякине, как меня,

Его не проведешь.

Я в океанской глубине

Купался голубой,

Плыл по волнам на корабле

И был самим собой.

Был равнодушен к пустоте,

Хотел достичь вершин,

Не растворялся в суете

И избегал равнин.

Заложник чуждых нам идей,

Доживши до седин,

Я в отношениях людей

Искал больших глубин.

И врач с дипломом рыбака

Сказал мне: «Гражданин!

Вы не валяйте дурака,

В нас нет таких глубин».

Четвертован в субботу шестого,

Обезглавлен в двенадцать вчера,

На распятье попал я восьмого,

А расстрелян, кажись, был с утра.

Заморожен, задушен, уморен.

Улыбнулся на КРИК палача:

Я – солдат, я собою доволен,

Пусть по каждому плачет свеча.

Ох, собрать бы всю боль воедино,

В миллиметре, в песчинку, в слезу.

Никакая на свете плотина

Не сдержала бы эту грозу.

Из чего же ТАКОЕ родится?

Сердца́-призраки ныне царят.

Не пора ли потопу явиться?!

Лишь «короны» под солнцем горят.

12.05.2025 г.

Принимая приглашение порассуждать в Кают-компаниях уважаемого «Паруса», могу повторить общеизвестную пословицу: «Сколько людей, столько и мнений». Одним нравятся трагедийно-драматические, мрачноватые сюжеты, другие предпочитают весёлые и жизнерадостные, третьи – с глубокими философскими рассуждениями, четвёртые – романтические, с любовной лирикой, пятые – приключенческие, детективные и фантастические, а кто-то сочетает всё вместе в самых разных пропорциях… Ну, а кому-то ближе мемуарное повествование – небольшие, простые рассказы о жизни. Многое зависит от человека – его внутреннего мира, образа мышления, настроения… и возраста!.. Всему своё время… Я, например, с удовольствием перечитываю Паустовского («Мещерская сторона», «Повесть о жизни»), жизненные рассказы других писателей с аналогичными темами путешествий с описанием природы, интересных встреч, современных и былых событий…

Также следует обратить внимание на то, что при написании автор использует различные литературные приемы и, думается, в гармоничном художественном произведении, всё должно быть в меру… (впрочем, как и везде в природе и в мире).

Лет пять назад, в Первоапрельском выпуске газеты «Волоколамский край» был опубликован мой шутливый рассказ, затрагивающий вопросы, обсуждаемые сегодня Кают-компаниями «Паруса». Возможно, его версия, представленная ниже, вызовет интерес также у читателей «Паруса» и окажется уместной к публикации?

СОВРЕМЕННАЯ ГАРМОНИЯ

(гротескное брюзжание)

Я мысленно вхожу в ваш кабинет:

Здесь те, кто был, и те, кого уж нет,

Но чья для нас не умерла химера;

И бьётся сердце, взятое в их плен…

Максимилиан Волошин

Р.М. Хин

В комнату заглянуло блёклое солнышко, чьи визиты в последние годы стали уже весьма редкими для хмурой осенней Москвы. Молодой писатель сидел у окна за широким письменным столом и, поклёвывая носом, заканчивал правку рукописи своего рассказа.

Он провёл за работой бессонную ночь. Следуя рекомендациям уважаемого редактора, а также в соответствии с согласованной незатейливой сюжетной линией, писатель старался от души насытить небольшое произведение всевозможными фольклорно-вычурными синонимами. Напичкав их повсюду взамен естественных общепринятых слов, он полагал, что это неизбежно придаст материалу неотразимую художественность.

Кроме этого творческий мыслитель сократил сюжетную канву, ставшую как-то неуместно угнетать общую картину творения, и щедро добавил целый ворох фантастических описаний природы с погодой, а также неожиданные витиеватые отступления-экскурсы в другие временные отрезки и события; разбросал ещё «стайки» строк с необычайно смелым разбирательством деталей окружающих предметов, внешности героев, их одежды… и, пробежавшись по тексту ещё раз, зевнул и – удовлетворённый – поставил точку.

В редакции, после стука в дверь и раздавшегося в ответ возгласа: «Войдите!», писатель вступил в роскошный кабинет руководителя.

– А-а, Отчебушин, проходи, проходи, дорогой… ждал, ждал тебя. Чем порадуешь нас? Давай… давай посмотрим твои правки, – принимая рукопись, приветственно и радостно бормотал редактор; при этом нажал кнопку вызова секретарши и вкрадчиво произнёс. – Андромеда Митрофановна, принесите нам, пожалуйста, кофе.

– Та-ак, – через несколько минут протянул он, читая принесённый материал. – Здорово ты их… облака… я даже сперва не понял, про что это… А небо… вообще не догадаешься… Оригинально… Уловил, уловил ты, шельмец, изюмину… Ведь в современном художестве – как?.. Чем непонятнее и замысловатее, тем лучше! – Загадочно поведал литератор, взглянув на писателя с хитрым прищуром. Затем продолжил читать далее.

В этот момент в кабинет вошла секретарша, в присутствии которой Отчебушин неизбежно терялся, лицом до неприличия похожая на Орнеллу Мути (в молодости), а фигурой – на Анну Семенович (в том же возрасте). Одетая в изящное короткое платье с невероятным декольте спереди, она не менее изящно несла в руках маленький, похожий на серебряный, поднос, украшенный причудливой сканью. На подносе, под стать ему – в ажурных подстаканничках – две ярко-белые фарфоровые чашечки с ароматным дымящимся кофе.

Грациозно «процоков» каблучками по паркету, фея кофейного подноса остановилась у стола, где разместились коллеги – как раз напротив оторопевшего писателя. Медленно наклоняясь и ставя прибор на столешницу, она невольно приблизила вырез своего изумительного платья к его побледневшему лицу. Отчебушин, не выдержав столь ошеломляющего зрелища, открывшегося вдруг его глазам в такой недопустимой близости, испуганно зажмурился, одновременно подумав, что надо бы непременно использовать описание данного фрагмента применительно к героине его рассказа.

– Спасибо, лапушка, – ласково поблагодарил помощницу редактор.

Когда писатель вновь открыл глаза, переводя дух и нервно ослабляя узел парадного галстука, «лапушка» уже неторопливо гарцевала к двери, демонстрируя, «как мимолётное виденье», потрясённому художнику прелести своего неотразимого образа уже с анфасной стороны.

Увлечённый чтением рассказа редактор, спустя некоторое время, промолвил:

– Главный герой тоже хорош, красочно ты его «подработал»… Он у тебя по сюжету куда шёл-то?.. и что хотел совершить?.. Впрочем, это уже не столь важно… кому это интересно?.. Правильно, что убавил сюжетную линию, а то она слишком заслоняла художественные изыскания. И ещё, должен тебя предостеречь, как художник художника: с юмором будь поаккуратнее, впрочем, ты к нему и так имеешь правильный отрицательный подход. Все эти хиханьки (по моему мнению) напрочь убивают настоящую драматургию, привнося в произведение какую-то неуместную лёгкость, расслабленность и несерьёзность, ещё более отдаляя написания того или иного автора от истинных творческих идеалов, присущих настоящим гениям, таким, к примеру, как наш недосягаемый Фёдор Михайлович… При последних словах он невольно кинул взгляд на ряд книг с томами незабвенного классика, размещённых на одной из полок большущего, помпезно возвышающегося рядом со столом шкафа.

Дочитав рассказ до конца, редактор поощрительно улыбнулся автору и резюмировал:

– Молодец! Вот можешь же, когда захочешь. Только, мне кажется, необходимо ещё какой-то потусторонности, инопланетности – что ли – добавить… чертовщинки этакой… туману напустить…

– А не чересчур будет, не перебор ли? Я и так уже порядком «нафилософствовал», – выразил сомнение писатель. – И каким, спрашивается, образом я этот инопланетный чертовской туман в текст внедрю?

– Перебора, Отчебушин, в художестве не бывает! – Уверенно провозгласил редактор. – А внедришь как? Учись у литературных корифеев: хотя бы, как альтист – пластинку браслета герой сдвинет… или ещё каким-то аналогичным образом… И шуруй себе на здоровье всё, что ни пожелаешь… Что мне тебя учить, что ли? Придумаешь… А герои твои, кстати, – кто?.. что-то я не уследил второпях.

– Он – главный менеджер по продажам биткоинов, а в прошлом – коллектор по взиманию долгов микрофинансовых организаций; она – звезда шоу бизнеса… пр… простите, программы «Дом-2», раскрученная блогерша, — поперхнувшись, робко ответил писатель.

– Хм, – хмыкнул редактор. – Актуально… Вполне под стать современности и… как это сейчас… э-э… называется?.. Э-э… креативно – во! Одобряю… Ну, давай, действуй… главное, чтобы была художественная гармония! Понимаешь?!

– Понимаю, – ответил Отчебушин («А другие почему-то – не очень…», – с досадой подумал литератор, в свою очередь).

Когда за писателем закрылась дверь, редактор вытащил из книжного шкафа пару томов – с затёртым верхом корешков – упомянутого Достоевского и извлёк из пространства за ними красивую вычурную бутылку с какой-то маслянистой жидкостью, переливающейся всевозможными оттенками тёмно-янтарного цвета. Отвинтив крышечку, он плеснул чуточку этого таинственного напитка на дно пузатого бокала, стоявшего тут же, при ёмкости (под надёжным прикрытием любимого классика), немного подержал бокал в ладони, затем неторопливо сглотнул умиротворяющую влагу и причмокнул; после чего аккуратно вернул всё на свои места, удобно развалился в кресле и с удовлетворением подумал: «Ничего без меня не могут…».

Февраль 2020 г.

Устал. Стихия одолела

Меня, слепившая меня

Из крохотных души и тела,

Чтоб на свою судьбу пенял

И полагал, что занят делом.

А коль не делом, чем же занят?

Кому стихи мои нужны?

Нужны как гимн или как знамя,

Важны как атрибуты лжи?

Пишу, в чём смысл стихов не зная.

Кого-то чувством разволнуют,

Кого-то в чувство приведут?

Нет, цель преследовал иную,

Дыханье не считал за труд,

Духовным полня плоть земную.

Кто наделил меня таким,

Как люди говорят, искусством,

Чтоб не впустую дни текли

И, даже если было грустно,

Сиял призывно свет строки?

Но – что поделаешь! – устал

Всецело исчерпавший душу.

Волшебный потускнел кристалл,

И свет померк, и звуки глуше

Вокруг голгофы и креста.

11.03.25

Пустодом

Вместо того, чтобы ехать на автобусе в Рыбинск, а оттуда в село Большое, я загулялся до вечера, напился допьяна. А завтра надо быть на работе. Осталось – с утра на первом перевале парома переехать Волгу и напрямую пехом дуть по проселочным дорогам. Может, хоть к концу рабочего дня и успею…

Утро заревое, еще прохладное, в шесть часиков я уже шел по мосту через Юхоть с рюкзаком за плечами, а впереди еще двадцать километров по жаре, с похмелья. Но как я бодрился! Повторял себе: когда-нибудь лет через десять я буду вспоминать эту тяжелую дорогу со смехом, всё пройдет, что теперь кажется тяжелым, а останется лишь – каким я был счастливым – ведь мне было семнадцать лет! Как будет сиять тогда из прошлого и эта даль солнечная, сентябрьская, отдающая уже осенней ясностью…

Теперь там давно асфальт, а тогда автобусы не ходили, попутки были редкостью, лишь версты на три-четыре меня подбросил до деревни мужичок на телеге…

Я шел, чтобы не сбиться на путаных отвертках лесных дорог, по речке Юхоти, скоро превратившейся в ручей, и бежала она всё быстрее, словно поддразнивала меня, сверкая струйками по камешкам на перекатах. Вышел на ясное, солнечное место – на фоне диких зарослей выглянула заброшенная изба, вся в пожаре иван-чая, крыша драночная покоростела мхом, проломилась, и особенно удивил меня светло-синий цветок, не больше пиджачной пуговицы, выросший вверху наличника из оземленелой, сгнившей деревянной резьбы.

Я постоял с набеглым чувством внезапного смятения, будто что-то предрекали мне эти развалины своим одиноким, загадочно глядевшим ярко-синим глазком…

Солнце пекло рыжие травы, высокая, в седой паутине крапива косо клонилась к срубу, к таинственному мраку черневших оконных проемов, иван-чай тянул к ним свои массивные, багровые копья. Я необъяснимо почувствовал, что я здесь не один, как эта изба – не одна, а со своей глубокой тенью прошлого.

На минуту, будто потерял я чувство реальности, попав душой в холодок ее памяти, побывав, словно в не своей, отрешенной жизни, и тотчас же отступил, вернувшись в солнечные кусты осинника, птичий пересвист, стрекот насекомых…

Черные провалы окон втягивали солнечную ясь – и там она словно исчезала… В облике избы, особенно в крыше, испроломанной, как от удара, и в этих черных провалах застыла предсмертная судорога… Передо мной дом-мертвец, не похороненный, а брошенный при дороге… И еще долго я задумчиво шел с этим чувством, вцепившись в лямки рюкзака, подпрыгивающего на спине. И уже устало глядел, как лепеча своё, переламывались на мели струйки речонки по камешнику.

Вышел из лесу в побуревшее, травянистое ополье, к стогам перед селом. Вид его отрадный и простой, словно глазурью, облит синеньким зноем. Издалека смиренно высится церковь, встречает. Но это только издалека… Вблизи церковь тоже в развалинах, с заросшим, косматым кладбищем. Отсюда уже ходят автобусы…

Цветок, выросший там, где не растут цветы. Братец в синей шапочке тем березкам и рябинкам, что забираются на своды заброшенных церквей…

Почему эта изба среди ясного полдня, стрекота кузнечиков, перелета шмелей: всего того звона живого, превращающегося в чувство, которым полнится мир, так поразила меня? И то похмельное утро, и тревога из-за опоздания на работу – все забылось, как я и мечтал. Но лишь синий цветок-глазок глядит по-прежнему из прошлого. И я сейчас вспоминаю ту дорогу, как будто с большой высоты падаю и падаю в бездну памяти к тому дню, к той усталой крапиве и притихшему иван-чаю перед черными провалами окон заброшенной избы, лечу – и не могу долететь… Прошел я дорогу жизни, понимаю, о чем молчала изба, что мне сказала её темная отрешенная тень, о чем, переламывались по камешкам, беззлобно поддразнивали струйки речушки… Я уходил, а теперь снова медленно возвращаюсь к ним… Зачем? Кто мне объяснит?..

Синий, почти бирюзовый цветок – глазок заброшенной одинокой судьбы, нависшей над крапивой и пустодомом, как у нас в деревнях называли иван-чай. Почему так поразил, запомнился? Я падаю, лечу в бездну вечности, и она всё им видит, глядит на меня… А что, если этот маленький цветок-глазок и есть сама вечность? И она втягивала мир таинственным мраком оконных провалов, и вокруг стояла её тишина, что громче всякого пророческого глагола: Бездна дала голос свой, высоко подняла руки свои… Сыны Аммона будут, как Гоморра, достоянием крапивы.

Синий цветок пробился сквозь развалины и пустырь, сквозь мертвую деревню… И всё сказал о ней… И я прошел жизнь, и вспоминаю её, но все уже сказал за меня тот цветок развалин. И мой телесный дом скоро опустеет, уже клонится к нему, заглядывая в душу, кладбищенская крапива и крестастый, сытый иван-чай. И всё, что от моей дороги, может, и останется – это мой синий цветок слова, странный, несуразный, забравшийся чуть ли не под застреху на оземленевшую причелину. Одинокий, неведомо как пробившийся, расцветший не на своём месте, на высоте, где никогда не растут цветы. Он пророс сквозь сгнивший русский сруб – сквозь всю мою жизнь и плоть, как сквозь землю.

На мотив И.А. Гончарова

Дочитать «Обломова» осталось.

С книжной полки паука согнать.

Выпить кофе (разгоняет вялость).

Лечь с другою книжкой на кровать.

«Перспектива та еще!..» – с усмешкой

скажет Штольц из местных (немчура).

Догорает вечер головешкой,

как вчера и как позавчера.

Суетился?.. Кажется. Должно быть.

(Это как откуда посмотреть.)

На кофейнике такая копоть,

что под нею не проглянет медь.

Надо бы песочком или пемзой

жизнь вернуть кофейнику. (И мне.)

Эх, Обломов, хорошо под Пензой

с Оленькой Ильинской при луне!..

(Было бы.) Иль где-то у Калуги.

(Кто вас с Гончаровым разберет?..)

Не пошить ли у портного брюки,

что не шью уже который год?..

Не найти ли смысла в человечьем

(куплен Штольцем был) календаре?..

«Что мы водкой (не припомню) лечим —

той, что на лимонной кожуре?..» —

это я Агафьюшке вопросец

(как бы) адресую. Тишина.

Сдам в ломбард одну из папиросниц

и куплю хорошего вина.

И приснится жизнь на этой почве,

где ротонда, лебеди и пруд…

Оленька Сергеевна, не прочь вы

выйти в парк на сорок пять минут?..

На присуждение премии имени Ю.В. Бекишева

Эта премия упала, Юра-Юрочка, с небес.

Не просил ее у тучек, а тем паче – у людей.

Получилось: на минутку ты сюда оттуда слез.

И сказал: «Бумажку эту – на! Покудова владей».

Мы ни стопки не вкусили, не нашли ни огурца

в кадке, что ещё стояла, но – бесхозная уже.

Помолчали возле дачи. Покурили у крыльца.

Ты закашлялся (отвычка). Обнялись – душа к душе.

Улетел. Моя фуфайка не махала рукавом.

Положила ту бумажку, безутешная, в карман.

Хорошо, что ты оттуда, Юра, вспомнил о живом.

(Не уверен, что народу нужен медный истукан.

А бумажка… Может статься, будет пропуском в раю.

Или около, где черти у шлагбаума стоят.)

На плите твоей надгробной редко видят тень мою,

но поверь – душа тоскует, друг, а может быть, и брат!

Предчувствие

«Под пером Тынянова воскресну», —

Кюхельбекер Пушкину твердит.

«Интересно, Виля, интересно», —

отвечает нехотя пиит.

Он не знает, кто такой Тынянов.

Но воскреснуть – в этом есть резон.

Вон, Гораций пережил траянов

и неронов. Это ли не сон

в райских кущах?.. Это ли не искус

пистолету подставлять живот?..

«А морошку кто-нибудь из близких

непременно, Виля, принесет».

…На часах передвигает стрелки

позапрошлый праотцевый век.

…И приходят вместо нянь сиделки.

…И морошка окропляет снег.

На мотив Сулеймана Кадыбердеева

Настольной лампы маловато —

почти метровая картина

(точней – рисунок) воскрешает

когда-то город Кострому.

И самолет висит на небе.

И тащит яблоки корзина.

И я живу-там-проживаю,

листаю с бабушкой «Муму».

А домики – по сантиметру,

а люди – надо с микроскопом

смотреть, откуда эти булки

они несут и молоко.

Кадыбердеев чёрной тушью

нас не рисует сразу скопом —

он в самолетике, наверно,

а самолетик – высоко.

И даже кошка (как комарик)

уместна на такой картине.

Ведь кошки жили на планете

до нас за десять тысяч лет.

А мама где?.. А мама, фельдшер,

к детишкам, что на карантине,

шагает – выписать рецепты

от кашля и от прочих бед.

Как высоко Кадыбердеев

висит на белом парашюте!..

А самолет?.. Он улетает

на кукурузные поля.

И дядя Петя покупает

духи и пудру тете Люде.

(Недаром карты ей сулили

трефового-де короля.)

Белый билет

Не в коляске инвалидной,

но с билетом белым

он из армии приехал,

ох, не на побывку.

Больше сердце не дружило

почему-то с телом.

Больше дембеля не били

пряжкой по загривку.

Доживай. А как, скажи-ка,

доживать, ефрейтор,

нет, сержант, а может, маршал

(сам товарищ Гречко)?..

Не уронит электричка,

так уронит ветер.

И не купишь в магазине

нового сердечка.

Кое-как приладил тело

хилое к рыбалке.

В тихой заводи водились

полторы плотвички.

Он о женщинах не думал

(даже о русалке),

но однажды сон приснился —

сон о медсестричке.

И она ему сказала:

«Встань, Володя, утром.

И отдай мне это сердце.

И возьми – другое».

Встал. И чудо совершилось.

Эскулапам мудрым

развести пришлось руками —

«Это что такое?..»

…Сорок лет искал он деву

в беленьком халате.

И однажды встретил бабку,

ветхую старуху.

«Здравствуй, – та ему сказала. —

Жив?.. Я – тоже, кстати».

Он узнал ее.

Обнять бы. Не хватило духу.

Ну, а та засеменила —

еле-еле-еле…

Видно, сердце не стучало

под кофтенкой серой.

«Как зовут тебя?..» – вдогонку

он спросил у ели.

«Сорок лет назад, – сказала, —

величали Верой».

Рухнул он у этой ели.

Разорвал рубаху.

И в неё вместилось Небо

(очевидно – с Богом).

…Стал он кротостью своею

походить на птаху.

В сиром – пестуя Надежду.

И Любовь – в убогом.

Памяти Анатолия Жадана

Владимиру Рожнову

Мы не усядемся за стол,

где рюмку Жадана

оплёл бухарик-паучок

(хоть высохло вино).

Помянем мысленно, Володь,

Натоху без вина

и удивимся – разговор

закончился давно.

У лицедеев что ни год,

то йорики во сне

суют в перчатку черепа —

мол, время подошло

тебе по-датски говорить.

Натоха: «Не-не-не!..

Витиевато говорить —

мое ли ремесло?..»

Так и профукал замок свой.

Так и ушли в песок

то тракториста сапоги,

то лапти дурака.

От этой сцены отпилить,

Володь, нельзя кусок.

Отложит пусть твою пилу,

Володь, твоя рука.

Забудет нас Вильям Шекспир,

но это – не беда.

Покуролесили мы с ним

в двенадцатую ночь!..

Достался Йорику песок,

Офелии – вода.

А разговор… Натохин сон,

Володь, не раскурочь!..

* * *

Внуку

Оставим, Сашенька, сачок

Набокову Володе.

Он будет Англией бродить,

Америкой потом.

Пусть наши бабочки кружат

в саду и огороде.

Пусть мирно будет поживать

под бабочками дом.

Там кошка спит и два кота

(такая вот картина).

Там Рома первые усы

у зеркала стрижёт.

А Костя лепит паровоз

себе из пластилина.

А Оля, бабушка твоя,

ему несёт компот.

Панамки наши за июнь

повыцвели, Сашуля.

Да и сандалии твои

чуть не извел футбол.

Но это – жизнь. А впереди —

сто сорок дней июля.

(Так Костя на календаре

«расчеты» произвёл.)

Успеет он и паровоз

доделать (с кочегаром).

Успеет новые усы

приобрести Роман.

И мы обзаведёмся, Саш,

по-сочински загаром.

И Оля, бабушка твоя,

довяжет сарафан.

Лишь только бы хватило сил

у бабочек кружиться

над этим домиком среди

антоновок и груш.

И пусть на фото, что висит,

не выцветают лица.

И пусть на плюшевом коте

не выцветает плюш.

Обрывок сна

Память, присядь на скамейку Тверского

(это – бульвар, если ты позабыла)

и посмотри, не проходит ли снова

девушка Лэйла (а может быть, Лила).

Прошлого века история эта

так надоела, что снится ночами.

Ночь, изведёшь ты любого поэта

письмами девушек с их сургучами!..

Лэйла не пишет. Но в саване белом

все-таки кто-то стоит на балконе.

«Это – любовь?..» – я спрошу между делом,

бром (две таблетки) держа на ладони.

«Это – причуда капроновой шторы,

лунная пыль где осела, наверно», —

сон возвращается из коридора

с томиком Пушкина или Жюль Верна.

«Спи, – говорит, – и не трогай старуху

(память, а может быть, Лэйлу и Лилу)».

… По тополиному – с Лэйлою – пуху

тихо приходим к любви на могилу.

На мотив Саши Соколова

Для того, чтобы книга имела начало,

надо ветку спилить и наделать бумаги,

чтобы ветка потом эту жизнь означала

и смотрела на лес и лесные овраги.

Где сидела на ней не единожды птица.

Где по ней пробегали порою бельчата.

Неплохая на ветке открылась страница.

Не единожды жизнь там бывала зачата.

Даже Пляскину Вите хвататься за ветку

приходилось, когда оттопыривал уши

юго-западный ветер, сдувая соседку

с огорода её, где посажены груши.

И Норвегов, имея на местности дачу,

мог завидовать ветке, а стало быть, птице,

стрекозе, бумерангу, новеллам Боккаччо,

из которых торчат итальянские лица

(и не только)… «Увижу ль последнюю точку

на последней странице?..» – висит над рекою

знак вопроса. Вода набирается в бочку.

Огурцы воскрешаются из перегноя.

«Так воскреснем и мы!..» – утешает кадило

в этой книге, где щепочка вместо закладки.

… Не сошли мы с ума – по всему выходило.

… Просто были в судьбе кое-где опечатки.

* * *

П. Корнилову

Павел, к исходу лета стала ясней картина:

сад провожает лейку (ну, и меня в придачу),

даже вокруг лопаты – новая паутина…

Значит, эклога эта скоро покинет дачу.

Бекишев Юра как-то лейку хвалил и грабли —

дескать, хозяин цепко держит руками почву.

Ноги мои устали. Руки мои ослабли.

Время присесть на лавку. Для тишины и прочего.

А в тишине – комарик. А в тишине – прохожий.

Спросит: туда ли эта, дескать, ведёт дорога?..

Что я ему отвечу?.. Я, человек хороший,

может, уже не местный (если подумать строго).

Мне ли указку делать, мил человек, из пальца?..

Сам я плутал годами в трёх, почитай, берёзах.

Павел, молчу как рыба. Ну, а прохожий – пялится.

Что – дураков не видел в рыбах таких тверёзых?..

Не наступлю на грабли ночью – уже отрада.

Чай на веранде горек. (Не от последней мысли?..)

«Заколотить бы дачу завтра, – подумал, – надо».

«Надо», – вода вздохнула в вёдрах на коромысле.

Весеннее

Разлететься семенами,

Прорасти бы мне травой,

Был хотя бы временами

В прошлой жизни я живой.

Взмыть бы криком в небеса,

В чистый ветер обернуться

И услышать голоса:

Времена ещё вернутся.

Выше боли

Выше боли – только небо,

Где слова и облака,

С кем я был и с кем я не был —

Умолчит моя строка.

Не вернуть, не объясниться,

Не проститься, не простить.

Это даже не приснится,

Непривязанная нить.

Выше неба взмыла птица,

Выше слов легла печаль,

Я ворочаюсь, не спится.

Мне не больно. Просто жаль.

Дым

Тонко скрученным платочком

Из трубы выходит дым,

Время движется по точкам,

Мысль идёт по запятым,

Чувства прыгают пунктиром,

Где-то в скобках, где-то без,

Дым уходит к чёрным дырам

Сквозь прозрачный свет небес.

Отражение

Мир в душе отражается,

Как в реке – небосвод.

Кто-то c чем-то сражается,

Кто-то просто плывёт.

Дни, лишённые отчества.

Память – в чёрных кострах.

Страх внутри одиночества -

Это больше, чем страх.

Жизнь на грани забвения

Выручает строка,

Где плывут без сомнения

Над рекой облака.

Ответ

Нет, я совсем себя не мучаю,

Когда от случая я к случаю

В свою тоску, тоску дремучую

Спускаюсь, как шахтер в забой.

Мне в темноте той легче дышится,

Там пенье птиц совсем не слышится,

И ветвь под ними не колышется,

И можно быть самим собой.

Не осталось

От терзавшего душу надлома

Не осталось уже и следа,

Боль моя, ты, как звук, невесома,

Ты с годами ушла в никуда.

Анонимно строчившим доносы

Я отвечу, что почерк не скрыть,

Но меня не тревожат вопросы:

Я сумел поседеть и остыть.

Я спокойную жизнь примеряю

И бокал поднимаю с вином,

Только что-то одно я теряю

И жалею о чём-то одном.

Память

Осыпается память словами,

Будто память – изменчивый лес,

Где чернеют деревья ветвями

На сереющем фоне небес.

Мне свинцовый оттенок всех ближе,

Я его добавляю в слова,

И становится небо всё ниже,

И кружи́тся быстрее листва.

Сон тяжёлый на грани рассвета,

Не дающий покоя вопрос,

Как забыть то далёкое лето,

Тихий шёпот и запах волос.

Коты

Коты молчаливые – на голых осенних ветках,

Коты невесёлые, будто бы заперты в клетках,

Жмутся плотнее друг к дружке, мёрзнут, но всё же сидят,

Взглядом ищу их глаза, коты на меня не глядят,

Котам не нужно смотреть, они всё чувствуют шкурой,

Коты понимают: я – просто прохожий понурый.

Песня

Человек поёт про счастье,

Про деревья во дворе,

Про любовь к соседке Насте,

Что случилась в сентябре.

Человек поёт про счастье,

Вы послушайте его,

Но, пожалуйста, не сглазьте

Человека моего.

Он не то чтоб полон страсти,

Это было бы смешно,

Человек поёт про счастье,

Просто выглянув в окно.

На берег вытащены лодки

На берег вытащены лодки,

Лучом пульсирует маяк,

Плесни в стакан хотя бы водки,

С тобой допили мы коньяк.

Ты прав: не знали мы расклада,

Не в наших силах было знать,

Но «осторожностью» не надо

Мужскую трусость называть.

Живи и дальше осторожно,

Но годы светлые не тронь,

Тогда за дружбу было можно

Легко и в воду, и в огонь.

Среди снегов

Среди снегов, среди теней,

Летящих птиц над полем белым,

Уйду я прочь в один из дней

Непонятым, обледенелым.

Потянут птицы тени ввысь,

Я на снегу оставлю строки,

И будут в спину мне нестись

Людей привычные упрёки.

Уйду на поиски тепла

Туда, где дышится весною,

Очисти, снег, всё добела

И тихо скрой следы за мною.

С тобой

За окном сыплют снежные хлопья,

Льётся свет тишины изнутри,

Только ты не смотри исподлобья,

Ты с надеждой в окно посмотри.

Повернись ко мне ровной спиною,

Погляди на кружащийся снег,

Если снова ты рядом со мною,

Не замыслю уже я побег.

И готов я с судьбою смиряться

И прожить еще жизней штук пять,

Чтобы в каждой из них повторяться,

Чтобы имя твоё повторять.

Ледоход

Нарезается ломтями

На реке весенний лёд.

Всё, что было между нами,

Вряд ли вновь произойдёт.

Устремились к морю льдины,

Им до моря не дойти.

Были мы с тобой едины,

Но теперь не по пути.

Душный шарф, натёрта шея.

Ненавижу холода.

На реке сквозь лёд, синея,

Прорывается вода.

Стало легче

Стало легче, стало веселее

И спокойней стало на душе,

Словно моряком висел на рее,

А теперь я – в новеньком «Порше́».

Пусть качал меня колючий ветер,

Прокачусь я снова с ветерком,

Я уже свой страх последний встретил

И умру счастливым моряком.

Постарев за несколько мгновений,

Прочь скорей гоню тоску-печаль,

За борт тех, кто ищет сожалений,

Жму я до упора на педаль.

Родом из растений

Мне кажется, я – родом из растений,

Я близок с распустившимся листком,

И радуюсь тому, что в день весенний

Обласкан буду солнечным лучом.

Стою́

Твержу себе, что я чего-то сто́ю

За то, что я не падаю – стою́,

И этой в общем истиной простою

Я перепроверяю жизнь свою.

Каталась дочка на коньках

Каталась дочка на коньках,

А я кричал ей «Ох!» и «Ах!»,

Кричал, переживая.

Переживал за скользкий лёд,

За то, что вдруг да упадёт,

Вся хрупкая такая.

Но нет, она неслась вперёд,

И был надёжным чистый лёд,

И смолк я, не мешая

Ей дальше мчаться и кружить,

В себя поверить, просто жить.

Она уже большая.

Успокоение

Успокаивает мир

тем, что есть моря и волны,

Есть приливы и отливы,

и воды круговорот,

Мы бежим к волне с тобой

ожиданий светлых по́лны,

И летит волна от нас,

а затем наоборот.

Погружаемся в неё,

веря в то, что дна коснёмся,

И ногами ощутим

мы с тобой земную твердь,

И по морю мы пойдём,

ты не бойся: мы вернёмся,

Мы по кругу обогнём

поджидающую смерть.

Картине Рене Магритта «Влюблённые»

Нам стал не нужен белый свет,

Для нас без нас пространства нет,

Нас невозможно разомкнуть,

А только в саван обернуть.

Так и живём с тобой вдвоём,

Молчим и больше не поём,

И от весны с тобою мы

Дошли бездумно до зимы.

Пролетали журавли

Горизонт синел вдали

Ниточкою тонкой,

Пролетали журавли

Над родной сторонкой.

Пролетали журавли

Вровень с облаками,

По твоим щекам текли

Слезы ручейками.

За тебя и за страну,

И за всех, кто с нами,

Уходил я на войну

С лютыми врагами.

Уходил я на войну

И тебе дал слово:

Обязательно верну

Я себя живого.

Я дорогою в пыли

Уходил с котомкой,

Пролетали журавли

Над родной сторонкой.

На реке

Всё, как всегда. Невозмутимо

Направо движется река,

На небе еле уловимо

Плывут налево облака.

В траве оставлен старый «велик»,

Стою, разутый, на песке,

Есть берег здесь и там есть берег,

Пусть через реку, вдалеке,

Любить мне хочется всё это,

И даже что-то написать

Не в гигабайтовость планшета,

В котором «облако» есть где-то,

А в пожелтевшую тетрадь.

В тетради многое затёрто,

Местами чуть ли не до дыр,

Но есть слова другого сорта,

Другой объём имеет мир.

Ты, пристёгнутый ремнями

…ты, пристёгнутый ремнями

Средневозрастной тоски,

Пролетаешь над домами

Вдоль извилистой реки,

Где друзья есть по соседству, —

Все такие же, как ты,

Где не знаешь цену детству,

И с тобою все мечты.

Всё воздушно, невесомо,

Ты – у жизни на руках,

И у старенького дома

Рядом речка в двух шагах.

Да сдалась тебе та речка:

Еле видно с высоты! —

Но в окошко, как в колечко,

Неотрывно смотришь…

Начало

Возможно, всё когда-нибудь

Придёт к гармонии начала,

Ты просто рядом где-то будь,

Там, где в лесу сова кричала.

Но, может, не было совой

То, что взлетело с тёмной ветки,

Не думай больше головой,

Не расставляй на сердце метки.

В начале будь, в начало верь,

Ищи тот миг неуловимый,

Когда ещё закрыта дверь,

И ты почти неуязвимый.

Облако

Повисло облако сосной,

Проросшей в небо вверх корнями,

Укрытой снегом в летний зной,

С едва заметными ветвями.

Сосну на небе удержи

Ты, как угодно: мыслью, взглядом,

Но чертят линии стрижи

Своим таинственным обрядом.

На миг всего лишь пропадёшь

Ты в лабиринте птичьих линий,

И ощутишь на сердце – дрожь,

И вместо снега – лёгкий иней.

Сестра-тоска

Приведи, тоска-сестра,

К водам медленным Днестра.

Там под тополь усади,

Пусть утихнет боль в груди.

Пусть соседний шумный клён

Приглушит мой горький стон.

А потом веди меня

Вдоль реки к закату дня.

И в шуршание песка

Брось меня, сестра-тоска.

Осенние костры

Люблю костров осенних запах —

Уютно в поле, словно в доме,

И я, как пёс на сильных лапах,

Ступаю с хрустом по соломе.

Иду к давно опавшей роще,

Иду, вдыхая ветер с дымом,

Хочу мечтать сегодня проще:

О чём-то сбыточном и зримом.

И наслаждаться сном природы,

Оставив боль кострам горящим,

И не считать ни дни, ни годы,

А жить спокойно, настоящим.

Пустое сердце

Ты с блеском в глазах

через тонкую соломинку

Наслаждалась щедростью

горячего сердца,

Может, тебе это было в диковинку,

А может быть, просто хотелось согреться.

И когда не осталось

ни капли на донышке —

Обычное дело

для питейной ёмкости —

Ты, улыбку стряхнув, вычистив пёрышки,

Тихо ушла, но к чему эти тонкости.

Жестяное сердце

Сердце моё покрывается жестью,

Чёрные слёзы по жести стучат.

Всё, что хотел я – с тобою быть вместе,

Дом у реки и за окнами – сад…

…Ветви колышутся, тихо роняя

Пахнущий свежестью «белый налив»,

Было легко жить вначале, родная,

Сердце своё для тебя отворив…

…Что ни строка, то написана плохо.

Серый рассвет. Без пятнадцати шесть.

Сил не найти для глубокого вдоха,

Падают слёзы и бьются о жесть.

Полуденное

Небо давит, солнце душит,

И в руках сомкнулась книга,

Клонит к медленному сну.

Зной полудня сердце глушит

На скамейке в парке тихом,

В вязком воздухе тону.

Сквозь ресницы солнце вижу,

Погрузившееся в небо,

Словно свет от маяка,

Забытьё всё ближе, ближе,

И успеть запомнить мне бы

Эту жизнь и облака.

Восьмого марта о войне

«Мир спасёт красота» – на фронтах эта фраза звучит

В адрес женщин сурово, да нет – издевательски даже.

Красота наших женщин, конечно, не меч и не щит.

Почему же они в эти дни у Отчизны на страже?

С автоматами, в касках и бронежилетах они

Защищают гражданских – детей, стариков и старушек.

Рядом враг, рядом бой, рядом рвутся снаряды… Храни

Их Господь, их красивые, нежные лица и души.

Гибнут женщины, гибнет на наших глазах красота.

Гибнут с ними, родными, ещё не рождённые дети.

Не стихает война в женский день и во время Поста —

Неужели никто за убийства людей не ответит?

Говорят, люди бьются за веру, во имя любви

То ли к Родине, то ли к навеки покинутым семьям.

Может быть, но ведь кто-то амбиции тешит свои,

Кто-то в бой ради денег идёт, отметая сомненья.

Было время – вожди возглавляли войска на конях

И с мечами в руках, демонстрируя честь и отвагу.

А теперь разве только колено вожди преклонят

Перед памятью тех, кто от фронта не сделал ни шагу.

Жаль погибших мужчин, молодых и бесстрашных парней,

Но ещё больше жаль красотою увенчанных женщин.

Надо каждую холить, с колен не вставать перед ней,

А не в бой посылать, где противник зубами скрежещет.

8.03.25

Всего одна лишь

Вот и вечер, вот и солнце наклоняется к земле.

День прошёл, и остаётся согласиться с этим мне.

Соглашаюсь, дни – как дети, беспокойны и шустры.

В цель с поправкою на ветер целился и глаз прикрыл,

Но – промазал, так уж вышло. Видно, цель не для меня

Установлена Всевышним, как всегда, в начале дня.

Цель простая – золотая, яркая – ну как мечта.

Утром, в спальню залетая, ходит-бродит вдоль луча.

Правда, ждёт совсем недолго, не успеешь – улетит.

И останется тревога – как тяжёлый монолит.

Не успеешь – не узнаешь и не сможешь в цель попасть.

Для тебя – всего одна лишь, пусть и всей вселенной, часть.

Попадёшь и станешь с частью этой ты непобедим,

А не дашь свободу счастью, так и будешь жить один.

8.03.25

Мы матерели

Мы, ремонтируя мартены,

На домны глядя сверху вниз,

Ох, матерились, матерели,

Но подлости не поддались.

Стальная, мощная закалка

Спасла рабочий мой настрой,

Когда всех чувств велась огранка

И мыслей жизнью непростой.

Неблагодарным быть негоже,

И я забыть о том не смог,

Где мой характер был заложен

В начале пройденных дорог.

Не мне судить, насколько ярким

И честным был мой долгий путь,

Но горд я тем, что после варки,

Проката трудно сталь согнуть.

Она звенит, она пружинит,

Когда сгибают, и во мне.

Мы с нею Родине служили,

Закалку получив в огне.

9.03.25

Достаточно улыбки

Всё здесь, всё здесь, передо мной,

Но мне сейчас всего не надо —

Достаточно улыбки, взгляда

Вон той, красивой, молодой.

Блестит улыбка, взгляд открыт

И бесконечно мил, приветлив,

Притягивает, как магнит,

Но вот кого? – кто мне ответит?

Нет, отвечать не надо – сам

Я, к сожаленью, догадался:

Взгляд, устремлённый к небесам,

Искать не может ловеласа.

А если нужен ей жених,

И утруждать себя не надо:

Вокруг так много страстных их

Исполненных надеждой взглядов.

Сам говорю себе: раскрой

Глаза свои – причина в том лишь,

Что взгляд, исполненный тоской,

И ей претит, коль юность вспомнишь.

Сам возмущался всякий раз,

Сверкая искорками злыми,

Когда вдруг замечал призывный

Взгляд утомлённых жизнью глаз.

9.03.25

Никуда мне не надо

И сегодня идти никуда мне не надо.

Слава Богу, еда в холодильнике есть.

Мне не надо какие-то рушить преграды

И отстаивать чью-то свободу и честь.

Да никто и не ждёт от меня этих действий,

Даже мненья мои не нужны никому.

Вот сижу, множу вымыслы так же, как в детстве

На печи в неказистом своём терему.

Никуда не пойду, буду рыться в бумагах,

Пропитавшихся пылью, похоже, насквозь.

Завтра, может быть, всё же дойду до продмага

И куплю – вспомнить вкус – виноградную гроздь.

А сегодня, устав, полежу на кровати,

Теленовости с тех же фронтов посмотрю.

Кровь парней и мужчин снова к горлу подкатит,

И замечу я сам, что чрезмерно угрюм.

И стихи, говорят, у меня безотрадны,

Беспросветны, как слёзная ночь в октябре.

Слёз хватает, и тех же реляций парадных,

Причиняющих боль, а кому-то и вред.

Не пойду никуда, мне на фронт уже поздно,

Поздно даже гулять по бульвару вдвоём.

Из окна посмотрю на луну и на звёзды,

Насмотревшись в окно телевизора днём.

10.03.25

Свет строки

Устал. Стихия одолела

Меня, слепившая меня

Из крохотных души и тела,

Чтоб на свою судьбу пенял

И полагал, что занят делом.

А коль не делом, чем же занят?

Кому стихи мои нужны?

Нужны как гимн или как знамя,

Важны как атрибуты лжи?

Пишу, в чём смысл стихов не зная.

Кого-то чувством разволнуют,

Кого-то в чувство приведут?

Нет, цель преследовал иную,

Дыханье не считал за труд,

Духовным полня плоть земную.

Кто наделил меня таким,

Как люди говорят, искусством,

Чтоб не впустую дни текли

И, даже если было грустно,

Сиял призывно свет строки?

Но – что поделаешь! – устал

Всецело исчерпавший душу.

Волшебный потускнел кристалл,

И свет померк, и звуки глуше

Вокруг Голгофы и креста.

11.03.25

Никудышный пророк

Март сегодня удивляет и пугает:

Неужели он предвестник жутких дней —

Летних дней по измывательской программе,

Что покончат с жизнью суетной моей.

Всё, конечно, может быть совсем иначе,

Могут летом разгуляться холода,

Вспомнив будто бы о зимней неудаче

И решив за это грешным нам воздать.

Был бы рад я, если б так вот всё и было,

Ветер северный к нам тучи нагонял

И меня все дни от холода знобило,

Как в ущелье тёмном между голых скал.

Зря надеюсь – лето снова будет жарким,

Буду снова задыхаться и потеть,

И не только я измученным и жалким

Буду выглядеть, ведя подсчёт потерь.

Впрочем, что я так безудержно пророчу?

Март прекрасен, ласков легкий ветерок,

День длиннее с каждым днём, а ночь короче.

Всё ж надеюсь, никудышный я пророк.

11.03.25

Светящиеся точки

Во тьме светящиеся точки не зёрна ли, не звёзды ли?

Не те ли светлые годочки, что нынче прячутся вдали?

И звёзды, и, конечно, зёрна моей темнеющей души,

С которыми держался скромно, но как-то раз раздать решил.

И раздавал, рассыпал много помимо рук, помимо глаз,

Но ничего не скрыв от Бога в душе, что делом увлеклась.

Судите строго, отвергайте всё, что ни предлагал бы вам

На старте жизни, на закате, но я внимал Его словам.

Мне самому порой казалось, что зёрна гибнут, гаснет свет.

И мной овладевала вялость и даже лень в расцвете лет.

Воспрянул – звёзды засияли, посыпались со всех сторон.

Толкнул ли душу Бог, сама ли очнулась, знает только Он.

Что б ни случилось, я доволен: не просто так живу – творю

Согласно с той великой долей – путь ко Всевышнему торю.

12.03.25

Первого апреля

Словно первоапрельский обман –

Ранним утром звучит голос чайки:

«Не скучайте, вставайте, встречайте!..»

Солнце тоже торопится к нам.

Настаёт замечательный день –

Тёплый, первоапрельский, весенний,

Подходящий вполне для веселья,

С серой тучкой слегка набекрень.

Соглашаюсь: скучать ни к чему.

И послушно встаю встретить солнце,

А оно уже встало, смеётся,

А над чем – я никак не пойму.

То ли шутит само, то ли с ним

Шутят чайки, звеня голосами,

И смеются над шутками сами,

Шумно радуясь утру весны.

Это раннее утро во мне

Тоже тихий восторг пробуждает.

У всего, что я вижу, душа ведь

Тоже есть, и разумна вполне.

Понимает природа – апрель

Наступил, всех к любви призывает.

Время чувственных сладостных мает —

И в душе – соловьиная трель.

1.04.25

* * *

Разгорается рассвет,

Вьются в чистом небе чайки.

Нет любви – и счастья нет.

Исключения случайны.

Ну, допустим, как сейчас:

Нет любви, а сердце радо,

В нём слова, в ответ лучась,

Яркой вспыхнули тирадой.

Солнце, солнышко встаёт

Над моим родимым краем!

Неоглядный небосвод

Взору настежь раскрывая.

Взору, страждущей душе,

Утомлённой жизнью мрачной.

Как же мир похорошел

В сфере солнечно-прозрачной.

Розовеют тополя,

На ветвях набухли почки.

Все печали утолят

Дни, что так вот непорочны.

Щедро делится апрель

Синевою, теплотою.

Соловей в душе запел

С целью явно не пустою.

3.04.25

Нет справедливости

Нет известий, что дети чиновников

Погибают сейчас на фронтах.

Фронтовая причудлива хроника:

Лишь во вражьих войсках смерть и страх.

И бегут, и сдаются, и каются…

Кто же нашим войскам не даёт

Украинцам, полякам, британцам

Дать от наших ворот отворот?

Почему продвигаются медленно,

Будто нехотя наши полки?

Почему – и кому это ведомо? —

Славе русских штыков вопреки?

Мы как будто забыли историю.

И оружия нашего мощь

Вражью спесь сбить не может, которую

Охладить мог бы проклятый вождь.

Пол-Европы прошли наши воины

С грозным именем в жарких сердцах,

На победу лишь были настроены

От начала войны до конца.

Трудно многих понять, трудно вынести

Боль за наших бойцов, за страну:

Нет в ней нынче былой справедливости,

И не все ощущают войну.

4.04.25

Лютует север

Лютует север за окном, лютует ветер,

Пылят обочины, покрылись лужи льдом.

Не сразу в воздухе снежинку я заметил,

Наш вдруг толкнувшую пятиэтажный дом.

И вздрогнул я, и, съежившись, отпрянул

От напитавшегося сумраком окна.

Весна явилась, прилетели чайки рано,

Как неожиданная радость, нынче к нам.

Но, как обычно, радость долгой не бывает.

Сменился ветер – отступила благодать,

Мечта исчезла о земном цветущем рае,

Который я напрасно тщился увидать.

Набухли почки, кое-где зазеленели,

Пробилась свежая и нежная трава,

И детский смех наполнил двор, и вновь качели

Взлетают к небу за моим окном с утра.

Еще вчера я это видел, это слышал,

Сияло солнце целый день позавчера.

Конечно, это было щедрым даром свыше,

Иная версия душой исключена.

Но вот прервал своё затворничество север

И налетел, как ворог, посреди весны,

И весь запал её как будто бы растерян,

И крики чаек в эти дни весьма грустны.

6.04.25

Мне казалось

Между нами, увы, непроглядные годы:

Между мною и тем озорным пацаном,

Что обиды легко забывал и невзгоды,

Потому что мечтал каждый день об одном.

А верней – об одной – о любви неразлучной.

И мечтал, и украдкой глядел ей в лицо.

Мне казалось, что нет ничего в мире лучше,

Но молчал, хоть и не был ничуть гордецом.

Как я сильно страдал! Но сказать не решался…

Да какое там!.. – близко не мог подойти.

И судьба не смогла предоставить мне шанса,

Мимо счастья провёл и пути серпантин.

Позже, встретив её, был я разочарован:

В бледном лике её – ни красы, ни тепла.

Неужели других я не видел девчонок?

В юном сердце огонь, затмевая, пылал?

Но и позже любовь оставалась мечтою.

Находил и терял, и опять находил.

А теперь не ищу, не страдаю, не строю

Планов счастье найти. Бог ведь тоже один.

Мне казалось, что жизнь без любви невозможна,

Как без солнечных ярких и тёплых лучей.

Сила плотской любви, лишь страдания множа,

Не запомнилась мне больше, право, ничем.

7.04.25

Подул норд-ост

Снег запоздалый укрывает землю,

Притормозил восшествие весны.

И я поник, простужен вместе с нею,

Сограждане не менее грустны.

И чайки замолчали, не летают,

Не будят громким криком по утрам.

И даже голубей не вижу стаю,

По южным так скучавшую ветрам.

Но вот подул норд-ост и снег нагрянул,

Как будто ждал, когда взойдёт трава,

Чтоб нанести и ей такую рану,

Как мне, когда собою укрывал.

Я этот снег стряхнуть теперь не в силах,

Мне не разгладить старческих морщин.

И кажется, что в жилах кровь застыла,

А голова, как лёд, с утра трещит.

Свой снег не называю запоздалым.

Дождался – поседела голова.

Дождался – и весна опять настала.

Зачем же снег и грустные слова?..

8.04.25

Всё опровергли

Что этот день привнёс в мои раздумья?

Всё те же мысли мучают меня:

Шёл напролом, менял столы и стулья,

Казалось, сам себе не изменял.

Спешил взойти, но вскоре нарывался

И по наклонной скатывался вниз.

Всё, что и как ни делал, – всё напрасно,

А годы ждать не могут – вдаль неслись.

Как делают карьеру, стало ясно

Мне вовсе не вчера – давным-давно.

Но я не мог копировать всевластных,

Им подражать, быть с ними заодно.

Но – был, поскольку всё – и власть, и деньги —

У них, дают работу и жильё.

Честь, совесть, доброта… – всё опровергли

Борцы за счастье личное своё.

Жалею ли, что жил под их пятою,

Что не сумел всевластных обойти?

Я сам в себе такие замки строю —

Не снились им на их кривом пути.

Как ни рядились в тоги лихоимцы,

Останутся в народе навсегда

Мои не приголубленные птицы,

Летящие сквозь мрачные года.

14.04.25

* * *

Опять живу и снова верю в чудо,

Не разольюсь, ныряя сквозь песок.

Моя судьба, пробившись отовсюду,

Удержит мой возок за волосок.

Мой скит не спит, таращит зенки в небо,

Зовёт Любви облапанную весть.

А вид мой жуток, вид мой непотребен

Ни для небес, ни для земных невест.

Но нет креста и, значит, воскресенья,

И кровь моя лишь пачкает бинты:

Нельзя сойти с пути прощённым всеми,

Не пережив гнобившей всех беды.

Я одинок, и с тем уже смирился,

И тем живу, роняя лепестки

На берег, где ни лайнера, ни пирса

И дальше носа не видать ни зги.

Душа

Склеротичный хребет,

а душа… В ней же – шторм

и мечты о полёте —

свободном, высоком!

Я всё время терялся в догадках: за что

мне судьба испытаний

подбросила столько?!

С этой мрачной, могучей,

мятежной душой

устоять на ногах

нелегко и непросто.

А душа: «Успокойся, пройдет всё…»

Прошло:

вот он – тихий

и необитаемый остров.

Пигмалион

Живёт, творит Пигмалион

за невозвратными веками,

и так же, как когда-то он,

я полюбил красотку в камне.

Пусть Галатея не жива,

не слышит и не ощущает,

меня и это не смущает:

к чему слова,

к чему слова —

пустые наши обещанья?

Зачем движенья рук и ног,

которым всё уже не ново?

Всему свой срок,

всему свой срок…

Как это мне, увы, знакомо:

ничьей я верностью не скован.

Любить живых – какая блажь!

Устав от женского коварства,

я стал другим. Готов поклясться,

что это вовсе не кураж.

Мне в сердце каменном её

ни счастья не найти, ни горя:

я вовсе не её герой.

Как хорошо не быть героем!

Её одну, её одну

я ждал на дальнем побережье,

и, сбросив робости одежды,

я вместе с ней пойду ко дну.

Осенний вальс

Летит осенний лист,

и вальс Шопена

звучит в янтарном солнечном восторге,

и до того душа моя блаженна,

что ей в груди теснее, чем в остроге.

Сорвался с ветки лист,

но дальних странствий

осенняя пора не обещает.

В её сквозном,

до самых звёзд,

пространстве

Шопен звучит, как будто на прощанье.

Пришла пора —

и жёлтый лист сорвался,

и солнечные струны зазвучали,

но даже в этом,

лёгком ритме вальса

любой итог – и жест, и взгляд —

случаен…

Суета сует

И мы с тобой застали времена,

и нас с тобою времена застали,

своими православными крестами

о бренности напомнившие нам,

об искупленьи, смысле бытия

среди соблазнов истинных и мнимых,

но, как и прежде, мы проходим мимо

Голгофского Креста, душа моя.

24.04.2025.

Стихи недавнего времени

Очевидец

Блажен, кто посетил сей мир

В его минуты роковые…

Ф.И. Тютчев

И снова гудят небеса от огня

И хлещет железо по лицам…

Спасибо, Господь, что сподобил меня

Стать новых времен очевидцем!

Но что предлагаешь Ты мне созерцать

В жестоком Твоём мирозданье?

Что нового, Боже? Всё то же опять

Страданье… страданье… страданье…

Орфей. 2024

Жужжат беспилотники, ухает тяжкий фугас,

Сжимается сердце от женского вопля истошного.

Грохочет эпоха – и с визгом вонзаются в нас

Забытые звуки, осколки великого прошлого.

Бессонный Орфей, разрывая родной окоём,

Мелодию времени ищет вслепую: не эта ли?

Но тщетны попытки. И мины скулят о своём,

И те чудаки, что себя называют поэтами.

Разломы

Снова темная магма кипит,

Снова смерти, раненья, увечья…

Из разломов этнических плит

Плещет алая кровь человечья.

То ли хмель в той крови, то ли яд,

Не изведаешь, не изувечась.

Над разломами ведьмы висят

И лютует полночная нечисть.

Погружается мир в темноту

И гадают эксперты испуга:

Это трется плита о плиту,

Или плиты ползут друг на друга?

Что впустую гадать! Всё равно

В темной магме мы тонем и сами.

То, что глазу увидеть дано,

Каждый видит своими глазами:

На развалинах братской любви

Буйно пляшут алчба и свобода,

И отходит, купаясь в крови,

Однокровный народ от народа…

Огненный вал

Окруженная огненным валом,

Вдалеке от земных пустяков

Ты стоишь – и во взоре усталом

Бродят тени минувших веков.

То коричневый отблеск, то красный

Промелькнет – и уйдет в никуда.

А во лбу, словно призрак ужасный,

Полыхает, не гаснет звезда.

Но стоишь ты за огненным валом,

Своим собственным светом светя,

И в мечтанье своём небывалом

К небесам воздымаешь дитя.

На скрещении счастья и горя

Там, где прадед пахал и певал,

Ты стоишь – и от моря до моря

Простирается огненный вал.

Дверь

Слышны нам через щель

хвалы вину и хлебу,

но дышит смрадом пасть

того, кто всех лютей:

он рвется в мир земной —

и сполохи по небу

мелькают тут и там,

как проблески когтей.

Но не ворвется он

в наш бренный мир, о други!

Упёршись что есть сил

ногами в шар земной,

вздыхая и сопя,

краснея от натуги,

Россия держит дверь

могучею спиной.

С Отчизною своей

С Отчизною своей, права она иль нет,

Быть должен заодно любой большой поэт,

А маленькие – пусть кидают укоризны.

Кто прав, кто виноват, потомки разберут

И беспристрастный суд свершат… Но высший суд

Поэту не простит предательства Отчизны.

Мы больше не колония!

Мы больше не колония!.. Гуляйте

Без нашей нефти, газа и зерна.

Рятуйте, критикуйте, нападайте,

Но всё равно не выйдет ни хрена.

Мы больше не колония!.. Советы

Отбросим прочь – от слова насовсем,

А долларом оклеим туалеты…

Твоим путем шагаем, дядя Сэм!

Устрашившийся Иван

И пошли они, солнцем палимы…

Н.А. Некрасов

Что задумался ты над судьбою страны,

Свет-Иван, колесящий по свету?

Горизонты вперед века на три видны:

У империи выбора нету.

Вот такая страна, вот такая судьба,

А не хочешь – меняй без оглядки.

Все сомненья стирая со взмокшего лба,

Салом бегства намазывай пятки.

Этим салом намазали жирно тебе

Горизонты иные. Давай-ка,

Убегай, уезжай!.. По широкой судьбе

Колеси, устрашившийся Ванька!

Будешь жить на земле, как безродный бурьян,

Обжигающим солнцем палимый.

По душе ль тебе отчее имя, Иван?

Поменяй его срочно, родимый!

И лицо поменяй, и зашей себе рот,

Чтоб не вякнуть чего по секрету…

Горизонты видны века на три вперед,

У империи выбора нету.

Инопланетянин

Снег, освещённый солнцем, щуриться заставляет

Дремлет седая ива, в синь окуная тень.

Где-то рыдает горе, где-то война стреляет,

А на твоей планете – мартовский яркий день.

Люди твоей планеты молча бредут по парку,

Щурятся, поглощая тающий теплый свет.

Скоро придёшь домой ты, тихо пройдясь по марту,

И поглядишь с экрана вести с других планет.

Что там, на тех планетах? Крики, пожары, взрывы,

Кровь на бетонных плитах, битые кирпичи…

А на твоей планете дремлют седые ивы

И на сугробы марта солнышко льет лучи.

Кто-то убит при штурме, кто-то осколком ранен,

Кто-то опять вернулся в тающий батальон…

Что тебе эти вести? Ты – инопланетянин.

Кликнешь своей лентяйкой – и погрузишься в сон.

Может быть, в яму взрыва скатишься в этом сне ты

И побежишь по грязи, плача и матерясь,

Может быть, там слетишь ты с мирной своей планеты,

Может быть, там наладишь с нашей планетой связь.

Слизни

Поналезли кругом

Слизни лжи и подвоха…

Проходным сапогом

Растопчи их, эпоха!

А потом, покривясь,

Сбрось навеки с дороги

Эту склизкую грязь,

Чтоб не пачкала ноги.

Если ж ныне тебе

Жалко всякую душу,

Предоставь их судьбе —

Брось в обочную лужу.

Пусть уходят на дно —

Переждать суматоху…

Слизнякам не дано

Обездвижить эпоху.

Во время войны

Во время войны разделяется мир

На сущих – и стёртых судьбою,

На тех, кто сбежал через тысячи дыр,

И тех, кто заткнул их собою.

Во время войны голосит в темноте

Всё та же слезинка ребенка

И стынут в глухом онемении те,

К которым пришла похоронка.

Во время войны заполняется морг

Телами, что были любимы.

…А после войны начинается торг,

Кому там и сколько должны мы.

Кукушка

У нас военная страна:

Всё Ломоносовы да Пушкины.

Но наступает тишина

И вопрошаем у кукушки мы:

«Сколь жить осталося, скажи,

Нам в этом мире, злом и суетном?»

И с замиранием души

Ждём, что она там накукует нам.

Висит над миром тишина,

И сердце жжёт догадка тёмная.

И вдруг: «Ку-ку!» – и допоздна

Она кукует, неуёмная.

Как будто вымолвить она

Желает сквозь густые заросли:

«У вас военная страна,

Сражайтесь, чтоб дожить до старости!»

Солдатские императоры

Где друг, где враг? Что хорошо, что плохо?

О, Русь моя! Мой милый Третий Рим!

Солдатских императоров эпоха

Маячит за сомнением твоим.

В солдатских сапогах своих шагая

По головам, всходя на тёплый трон,

Они увидят, как торговцев стая

Империю грызёт со всех сторон,

Они поймут, где хорошо, где плохо,

Где друг, где враг… Всё ближе, всё видней

Солдатских императоров эпоха.

И я ещё пожить успею в ней.

Этим летом в московском издательстве «Грифон» выйдет в свет новая книга современной лезгинской поэтессы Теране Оруджевой, с творчеством которой журнал «Парус» впервые познакомил своих читателей в 2021 году. Это будет уже третий её поэтический сборник (как и первые два – билингвальный), название его – «Запоздалый птенец». Книга вместит сто с небольшим новых стихотворений, все они переведены на русский язык известным российским поэтом и переводчиком Евгением Чекановым.

С любезного разрешения автора и переводчика предлагаем читателям познакомиться с некоторыми произведениями из готовящейся к печати книги.

Перевел с лезгинского Евгений ЧЕКАНОВ

Родники

О, родники!.. Ваш бурный бег,

Покинув мой Шахдаг навек,

Впадает в ток священных рек,

И чудо-брызги от реки

Спасают душу от тоски…

Мои стихи, вы – родники!

Наставления матери

Из дома в мир шагая, никогда мы

Не шли туда без наставлений мамы:

– Да сбережет Аллах вас, мои дети,

И упасет от бед на этом свете!

Путь к роднику недолог. Но смотрите,

Одних лишь мудрых в спутники берите.

Пускай они разумными словами

Откроют что-то новое пред вами.

Ступайте в путь, кладя в копилку знанья

Слов серебро и золото молчанья.

Весна-дитя

В дождях и вьюгах время коротая,

О солнце девять месяцев мечтая,

Весна томилась… Но свершились роды!

И вот она к нам на руках природы

Дитятею явилась. Тихо дышит

И теплым ветром душу нам колышет.

Хитрецы

Эй вы, весенние льстецы,

Плутовки, пчелки-хитрецы!

Зачем целуете цветы,

Воспламеняя их мечты?

Жужжа над миром их семьи,

Топыря крылышки свои,

Вы поубавьте вашу прыть…

С пути желаете их сбить?

Новый день

Забрезжило только, а не рассвело,

Но день пробудившийся смотрит светло:

От темной вуали лицо оторвав,

Взирает на зелень деревьев и трав.

Лучи его зябко дрожат на весу,

Из мокрых шутку* выжимая росу.

Не девушки ль это? Откинув вуаль,

Украдкой глядят они в юную даль.

Недолго осталось дрожать. Эта ночь,

Уйдет, забирая следы свои, прочь.

И солнце, заботы сгоняя с чела,

Как мать, нас обнимет лучами тепла.

…Забрезжило только, а не рассвело,

Но день пробудившийся смотрит светло.

* Шутку (лезг. шуткьу) – лезгинский женский головной убор

В ту летнюю ночь

В ту летнюю ночь ветерок пролетал

Над речкой лесной – и покой колыхал.

И видела я, что качалась луна

И к звездам взывала, заботы полна.

Потом целовала их, к сердцу прижав,

Потом отмывала от зелени трав,

Потом навевала им тихие сны,

Качая в обьятьях незримой волны.

Чабан

Это овцы там? Или, может быть,

Это просто горсть черно-белых бус?

Ах, чабан, чабан! На пастушью нить

Ты не сможешь их нанизать, боюсь.

Раскатилась горсть на подоле гор,

Где зеленый дол зеленят кусты,

Где звенит ягнят сладкозвучный хор…

Побегут они – соберешь ли ты?

Не грусти, чабан! Пусть земная трель

В небеса взлетит, как твоя мечта.

Поднимайся вверх, да бери свирель,

Поменяй тут всё – даже туч цвета!

…Это наша суть, это наш Кавказ!

То, что славит нас! То, что держит нас!

Ведут невесту на родник

Бесценной россыпью камней, от недругов сокрытых,

Блестят обычаи отцов из тьмы веков забытых.

Приветно светятся в ночи находки золотые,

О тайных смыслах говорят обычаи святые.

Один из них и нам с тобой не надо забывать бы:

Когда невесту на родник выводят после свадьбы,

Когда несет она кувшин, с соседками болтая,

И снежно-бел ее бушме*, как честь ее святая.

Но отчего ж она всегда, обычай не наруша,

Должна сначала к роднику идти из дома мужа?

Не оттого ли, что вода – всему у нас основа

И символ жизни и всего, что есть у нас святого?

Мне говорят, что есть тому иные объясненья…

Читатель милый, расскажи об этом без стесненья!

* Бушме (лезг. буьшме) – лезгинский женский головной платок из шелка

Одеяло для земли

Всегда укладывались спать

Под одеялом теплым мы.

И песню напевала мать…

А нынче нет еще зимы,

Но, мир укладывая в сон,

Пушистый снег летит с небес.

Чтоб убаюкать землю, он

Мурлычет песню без словес.

Белые шали

Снежинки, кто вас нанизал

На нить – и шалей навязал

Роскошных, белых, кружевных?

На головы накинув их,

Совсем другими стали вдруг

Все сосны, спящие вокруг.

У дома, выстроившись в ряд,

Одни красавицы стоят.

Ах, сосны, ели!.. В эту рань

Мне любо всё – и платьев ткань,

Что так чудесно зелена,

И ваших шалей белизна!

Снег, облака, солнце

На крышу нам белый и мягкий кавал*

Портниха накинула. Там он лежал,

И швов не могла я на нем различить…

Она потеряла иголку и нить?

Как горы, белели вверху облака.

Но вскоре, целуя их нежно в бока,

В белеющий мир златовласка пришла,

Ладошкой по белым местам провела.

Ни белые горы, ни белая гладь

Пред взором ее не смогли устоять.

* Кавал (лезг.) – тулуп из овчины

Мать Вселенной

На раннем закате, при ясной поре

Сидит мать Вселенной в небесном дворе

И нитей клубки собирает в подол:

Вот темный явился, вот светлый ушел…

`

Нельзя перепутать, нельзя обождать!

До полночи трудится вечная мать.

Связав одеяло во весь ее рост,

Украсит его светлой россыпью звезд.

Шёлковый платок

Храню в далеком сундуке, чтоб очи не туманить,

Я мамин шёлковый платок, оставшийся на память.

И лишь когда темнит беда души моей глубины,

Я вынимаю синь его на белый свет судьбины

И прижимаю к сердцу там, где ноет боль разлуки…

И, словно маминой рукой, стираю слезы муки.

В платок вцепляюсь что есть сил, как в мамину ладошку,

И жду заветной фразы: «Кто обидел мою крошку?»

…В ту ночь болела голова – и я платок надела,

И мама в сон ко мне пришла, тоскливый до предела.

И, гладя голову мою, шептала у кровати:

– Ах, сколько ж можно в маете жить моему дитяте?»

И, боль мою забрав себе, пошла своей тропою.

Но я заплакала навзрыд, прося забрать с собою.

Она вернулась – и платок поправила мне нежно:

– Есть у тебя дела и тут, не поступай поспешно.

…В лучах зари проснулась я с судьбою обжитою,

Но всё еще была мокра синь с ниткой золотою.

Следы твоих морщин

Моему учителю Юсифу Халилову

Открытый лоб избороздив, умножились морщины.

Талантов след? Ума печать? Всё так, но видит око

В них шрамы жизни непростой… А значит, есть причины,

Чтобы упасть в их глубину и унестись далеко.

Да, улыбаются глаза. Но все печали мира,

Подобно зеркалу, вобрал твой ясный взор. Похоже,

Он отразил и твердь земли, и пропасти эфира.

И беды горькие мои отражены в нем тоже.

Поэт, философ, фольклорист, фотограф… Всех талантов

Не перечесть. Ты патриот, в родимый край влюбленный,

Ты тот, кто яркий наш язык хранит, как горсть брильянтов,

Спасти пытаясь наш народ, почти испепеленный.

Я по следам твоих морщин пойду, пока есть силы,

Торя в сугробах долгий путь в высокую обитель.

Всё то, что дал ты мне – спасу от порчи и могилы.

Одна лишь просьба: не старей, мой дорогой учитель!

Всё выше высокие горы зовут

Резоны рассудка для сердца мертвы.

– Эльбрус все равно не увидите вы, —

Твердили синоптики, – там снегопад,

Там вьюга ревет и метели свистят!

…Но детские сны я припомнила тут,

Ведь с детства красивые горы зовут.

Ветра провиденья вскипели вдали,

Меня под подолом Шахдага нашли

И, словно песчинку, забыли средь гор,

Где призраки нартов живут до сих пор.

…И робкой душой ощутила я тут:

Наверх незнакомые горы зовут.

Всё выше и выше. Дразня и пьяня,

Менялась погода в душе у меня,

Как будто бы, за руку взяв в этот час,

Тащил меня кто-то… Не ты ли, Кавказ?

…И словно прозренье явилось мне тут:

Всё выше высокие горы зовут!

И вот я в руках великана. Седой,

Суровый и властный, с густой бородой,

Лежат небеса на могучих плечах

И даль отражается в ясных очах.

…Я в криках орлиных расслышала тут:

Всё выше опасные горы зовут!

Посланье Шахдага и горстку тепла

Эльбрусу немедля я передала,

Как старшему брату. Нахмурился он,

Узнав о событиях новых времен.

…И, глянув вокруг, осознала я тут,

Куда утомленные горы зовут.

Устало держа на плечах небосвод,

Сказал великан мне: – Не бойся невзгод!

И пусть на пути, предрешенном судьбой,

Не будет вершины, не взятой тобой.

Ты голос мой тайный услышала тут,

Для этого горы сюда и зовут.

Плач Эдельвейс

Среди отрогов диких скал, куда и тур бы не залез,

Витает плач богини гор, стон белоснежной Эдельвейс:

– Считают гордые орлы, бросая вниз ревнивый взор,

Что я избранница судьбы, коль я расту на гребнях гор.

А полевых цветов семья меня гордячкою зовет,

Считая, что среди вершин одна живу я без забот.

Да, я похожа на звезду с лучами белых лепестков.

Да, я поближе к небесам, чем стайка пестреньких цветков,

Но в небесах царит покой, а здесь меня из года в год

То гром раскатами страшит, то солнце бешеное жжет.

Всю ночь, с зари и до зари, меня окутывает мрак,

Пугая мертвой тишиной, как всех промерзших бедолаг.

Те капли зябкого дождя, что проливаются на вас —

Не слезы ль горькие мои из несмыкающихся глаз?

Цветы! Не хнычьте, что у вас недолог век – я, как и вы,

Сестренки летние мои, гощу здесь временно, увы…

Окно без света

(Стихотворение, написанное совместно с Юсифом Халиловым)

Темнеет на улице. День холодя,

По стеклам сползают слезинки дождя.

Весь мир словно плачет. И в душу мою

Вползает унынье в осеннем краю.

Душа моя рвется к тебе… А твоя?

Жаль, стекла мои запотели – и я

Никак не могу сфокусировать взгляд

На окнах домов, что напротив стоят.

Мне кажется, что и в окошке твоем

Нет света. Уныл и тяжел окоем,

Не видно дымка над знакомой трубой…

Кто злобно смеется над нашей судьбой?

Я брошу полено в остывшую печь,

Чтоб жаркий огонь в своем сердце разжечь!

Осветится дом мой, покажется мне,

Что свет заблестел в твоем темном окне…

Орехи

На всех людей гляжу я без помехи,

И видятся мне грецкие орехи —

Те, что слетели с материнской ветки

И улеглись на землю у беседки.

Один разломишь крепкими руками —

Он без ядра, весь черный, с червячками.

Другой хорош – но грудь не кажет слишком.

Уж не пример ли это хвастунишкам?

Пустой орех – для зрелого обуза,

Но зрелым стать – как сдать экзамен вуза…

Запоздалый птенец

Начало зимы потихоньку пришло,

И солнце скупится уже на тепло.

Иду в Кисловодске по парку одна

«Долиною роз», где царит тишина.

Ни звука не слышно, и отзвуков нет…

Спокойно пиши свои строчки, поэт!

Но вижу: в кустах, очень колких на вид,

Какая-то мелкая птичка сидит.

А может, птенец? Как осенний листок,

Дрожит он – беспомощен, мал, одинок.

Как поздно на свет он явился!.. И вмиг

Неслышимый крик в моем сердце возник:

– Ты выпал из гнездышка? Где твоя мать?

Как будешь ты в мире один выживать?

Скажи мне: ты стерпишь ли ярость ветров,

Терзающих всех, потерявших свой кров?

Ах, маленький! В мире, где мало тепла,

И мать моя поздно меня родила,

И рано на свете рассталась я с ней,

Оставшись одна средь холодных корней…

Дай выйти к свету

Эгей, зима! Ужель тебе слуга я,

Что топит печь, дрова в нее кидая?

Подпёрла дверь сугробами снаружи…

Так значит, я в плену у темной стужи?

Не запугаешь! Ни волной метели,

Ни этим своим воем через щели!

Открой мне дверь и дай мне выйти к свету,

А то я искрой стану в темень эту —

И вместе с дымом вылечу наружу,

На белый свет вытаскивая душу!

Раненый орёл

В разгар зимы на крышу под чинарой

Упал орел, совсем еще не старый.

Смотрела я, глазам своим не веря.

Но кровь в снегу гласила: есть потеря.

К царю небес тихонько подошла я,

В глаза взглянула… Он молчал, страдая.

А под крылом, видавшим ураганы,

Сочился кровью след ружейной раны.

Царя небес прижав к себе с рыданьем,

Согрев его земным своим дыханьем,

Сказала я: «О, исполин размаха,

Владыка туч, не ведающий страха!

Тот, кто стрелял – простейшую из истин

Не смог понять: орла не свалит выстрел!»

На кладбище

В края отцов и дедов приезжая,

Всегда спешу к своим родным и милым.

Вот и теперь поехала сперва я

К жилищам скорби, к родовым могилам.

Но, увидав надгробий новых камни,

Застыла вмиг – и ахнула впервые:

– О, горе нам! Аллах, закрой глаза мне!

Остались ли в селе этом живые?

Десятки лиц глазами молодыми

Глядели с плит, как будто из провала.

– А матери юнцов? Что будет с ними?

И тут же матерей я увидала.

Они сидели у камней могильных,

Как будто в дом вернулись из могилы,

Совсем одни средь дум своих бессильных,

Уйти отсюда не имея силы.

Обитель скорби покидая вскоре,

Шептала я, пока хватало силы:

– Пускай нас всех минует это горе —

На кладбище идти, как из могилы.

Золочёная нить

Светлой памяти Джамиля Хрюгского

Глаза ты открыл, Провиденье хваля,

В краю, где поэтов рождает земля —

В селении Хрюг… Но, скупа и груба,

К постели тебя приковала судьба.

Всю жизнь до конца берегла тебя мать,

На землю отцов ты не мог наступать,

Не пил никогда из струи родника,

Рукой не сорвал лугового цветка!

И если б сумел ты взять в руки перо,

Оно б закричало, от боли остро!

Но не дал Всевышний для этого сил,

Хоть даром поэта тебя наделил.

Полвека ни разу не вставший с одра,

Забрось к нам из рая однажды с утра

Души твоей крики, Джамиль!.. Может быть,

Совьются они в золоченую нить.

Искры горя

Посвящается Хамисат

Старуха-мать, дошедшая до точки,

Сказала так мне: «Смерть не даст отсрочки,

Так напиши про все мои печали,

Пока они меня не доконали.

Пусть горе то, что только мне известно,

Хоть в книгу ляжет, коль найдется место…»

И вот однажды начала писать я,

Чтоб хоть стихами взять ее в объятья

И боль смягчить… Но я сама стонала,

Когда она о сыне вспоминала.

Ее слова в стихи не помещались,

И строки мои в искры превращались

И душу мою жгли – как те страданья,

Что жизнь ее прожгли до основанья.

На склоне лет в слезах она сидела

И в темноту судьбы своей глядела.

И в сердце мне вползали слезы эти…

Ах, мать, не плачь! Ты не одна на свете!

Старые гнёзда

Какая грустная весна пришла под купол наших дней!

Деревья, голые ещё, лишь добавляют грусти ей.

А ошалелые ветра, к ним подлетая вперехлест,

Трясут нещадно их, круша остатки прошлогодних гнезд.

Ах, не похожи ль гнезда те на наши сельские дома,

Где нет людей, где стала жить всем надоевшая зима?

Последняя дрожь

Слезинкою детской промочен наш дом,

Стоит он еще, но с великим трудом:

В фундаменте трещины, щели в полу

И ветер свирепствует в каждом углу.

На всё Твоя воля, Всевышний!.. И всё ж

Скажи: уж не это ль – последняя дрожь?

Скажи: что исполнится ныне и впредь?

Хотя бы на детские слезы ответь!

Придет ли он – кто на все руки горазд

И древний фундамент разрушить не даст?

Внуки

С утра ко мне, разинув рот,

Как пчелки малые на мед,

Летят все внуки… Все подряд

Про что-то важное жужжат!

Воссев на правое плечо,

Меня целует горячо

Сафи, горянка-судия…

Ах, куропаточка моя!

Напротив – белый голубок,

Глядящий меж румяных щек

Мансурчик, сына первый сын,

С сердечком нежным, как жасмин.

Мир мягким светом осветя,

Как лебединое дитя,

Мне на колени забралась

Красотка Ева… Нега, сласть!

А на груди моей сидит

И, словно горлица, глядит

Хамзат – три месяца ему….

Второй дар сыну моему!

Как пчелки малые, жужжат

Все четверо моих внучат.

Четыре цветка

На склонах гор, на склонах лет

Я собираю свой букет.

Уже четыре есть цветка,

Четыре маленьких внучка.

Вот эдельвейс, дочь красоты…

Кокетка-Ева, это ты!

Вот мак, что пьет из родника…

– Сафи, достаточно глотка!

А вот и ландыши. Они

Снегам и облакам сродни.

Один – Мансур, другой – Хамзат,

Стоят – и белый цвет струят…

До зимней стужи – много лет.

Пусть пополняется букет!

Клапаны сердца

Четыре внука есть давно,

И дело есть у них одно —

Жить, все тревоги отгоня…

Они в ответе за меня.

Все вчетвером. Средь всей родни —

Как сердца клапаны, они.

И все в ответе наравне

За жизнь. За крови ток во мне.

У вас есть крылья?

Как хор певцов, явившись в сладком сне

Мне прямо в душу в дальней стороне,

Поете вы в звенящей тишине…

Откуда вы, из-под какой стрехи?

У вас есть крылья, чудные стихи?

Ввысь поднимая, к солнцу и луне,

Несете в горы, к сакле и зурне,

О прежних днях напоминая мне,

О временах без грязи и трухи…

У вас есть крылья, милые стихи?

Как стая туч, набухнув по весне,

Сомкнетесь вдруг – и, сжавшись в глубине,

В тетрадку сердца льете строчки мне,

Врачуя боль, смывая все грехи…

У вас есть крылья, нежные стихи?

Я сердце хотела открыть высоте

Я сердце хотела открыть высоте,

Но тучи закрыли вуалью Шахдаг,

Как будто закрыли дорогу мечте…

Я ветра ждала, чтоб он подал мне знак.

И с трепетом я ожидала чудес,

Как будто пред самой великой из пьес.

И вот похороненный ветер воскрес

И поднял туманные складки завес.

К подолу Шахдага я двинулась в путь

С тетрадкой сердечной… Чтоб трепет ушел,

К чему-то высокому надо прильнуть,

Надежному, как материнский подол.

Кают-компания «Моя акватория» обращена к тому поддерживающему любимому пространству, «родной гавани», которое подпитывает наше творчество и придаёт нам силы. А вдруг оно и сформировало вас – и теперь нуждается, чтобы вы это почувствовали, осознали и, в свою очередь, посвятили ему несколько слов?

Это может быть малая родина или другое место – где вы живёте сейчас или жили когда-то, или – где вы хотели бы жить и только выстраиваете контуры такой локации в своём воображении. Предлагаем углубиться в самопознание и вместе порассуждать о незримой связи между «словом» и «местом», между писательским сознанием и пространством, между внешним и внутренним нашим мировосприятием.

Можем вспомнить периоды из жизни А. С. Пушкина, названные исключительно по географическим привязкам: Царскосельский, Петербургский, период Южной ссылки, Михайловский, Московский, Болдинская осень… Кавказ и Восток в творчестве других русских классиков, Замоскворечье в судьбе Ивана Шмелёва, Арбат в жизни Юрия Казакова – продолжать можно бесконечно. Насколько тесно связана траектория писательского пути с реальной биографической траекторией его жизни? Так существует ли наверняка и в чём проявляется эта метафизическая привязка к «составу почвы» или «морской воды», где возрастает свойственный только этому месту (тогда уж и времени) гений – воплощающийся в даре художественного слова? Приглашаем рассказать о «своей акватории» и поделиться своими мыслями на этот счёт. Давайте силами нашего авторского созвездия создадим огромное географическое полотнище общего литературного «паруса».

Деление поэтов на группы, такие как «санкт-петербургские», «московские» или «алтайские», может иметь последствия. Акцент на географической принадлежности создаёт искусственные границы в поэтической среде, что приводит к недооценке творчества. Читатели и критики воспринимают творчество через призму региональной принадлежности, что сужает понимание произведений, формирует стереотипы. Поэтов из одного уголка России могут начать ассоциировать с определёнными темами, стилями или подходами. Такое деление создаёт ненужную конкуренцию, отвлекает внимание от общего вклада в русскую литературу. Творчество воспринимается как часть коллективного «регионального» явления. Поэты из менее известных или удалённых регионов могут оказаться в менее выгодном положении, их творчество будет восприниматься как менее значимое по сравнению с поэтами из крупных культурных центров.

Важно помнить, что поэзия – это универсальное искусство, которое выходит за рамки географических границ. Деление полезно для изучения локальных культурных особенностей, но оно не должно становиться одним из основных критериев оценки творчества. Русские поэты, независимо от их происхождения, вносят вклад в общерусскую и мировую литературу, и их творчество заслуживает рассмотрения в более широком контексте.

У творческого человека, как правило, есть некое сокровенное, сакральное пространство, пусть даже внутреннее, где рождаются произведения. Это можно назвать «родной гаванью», «акваторией», «дерновой скамьёй».

Одно из моих пространств находится по адресу: Кузнечный переулок, восемь («Булочная Ф. Волчека»). Люблю прийти сюда перед открытием, подождать несколько минут. Смотреть в освещенную витрину, как суетится продавец, готовясь к открытию. В булочной тепло, запах свежей выпечки, такой утренний хлебный туман. Беру кофе с молоком и обязательно лимонную корзиночку, усаживаюсь на высокий барный стул, как правило, очень неловко, со скрипом и страхом, что он развалится подо мной. А напротив – Достоевского, два дробь пять. Литературно-мемориальный музей Фёдора Михайловича. Он писал «Братьев Карамазовых», когда жил здесь. Ни души. Я один.

Выяснилось, что у меня есть стихотворение о моём «месте силы». Вот оно.

Питерский сон

Бываю часто в Питере,

Десяток раз на дню.

И где-то между строчками

Почти его люблю.

Фасадов неухоженных,

Парадных пустоту.

И в Вольчеке пироженном

Корзиночку куплю.

А Шайка вместе с Лейкою

Побалует пивком,

Где ямщики заезжие

Басили с Ильичём.

О, Достоевский выскочил

С Анюткой из ворот!

Свечной нырнул в Московскую,

Потом наоборот.

У храма на Владимирской

На паперти народ.

Звон колокольным выстрелом

Обрадует господ.

На куполах червонное

Прищурит, словно сплю.

И где-то между встречами

Опять его люблю.

Ну и МОРЕ… (любое).

Рассказ

Наш с Анечкой низенький детский столик одной стороной своей поверхности касается стены, другой – обшивки рабочего кухонного стола. У двух оставшихся сторон на светлых деревянных стульчиках сидим мы. В тарелках перед нами – остывающий зелёный борщ, приготовленный по всем правилам кулинарной науки. Мелко-мелко искрошенное яйцо и ложка сметаны держатся островками в центре тарелок. Не перемешивая содержимого, мы с кислыми рожицами нацеживаем в ложки жижицы у края, глотаем, пересиливая себя. Маме невмочь присутствовать при этом представлении, повторяющемся три раза на день. Рано утром она бегала на рынок – выбрать кусочек нежирной молодой свининки, наилучше подходящей для готовки кислых щей, и пучок свежайщего щавеля, и… Нет, она не выдерживает. Всякий раз мы являемся к столу как приговорённые на казнь. Худющие, кожа да кости, бледные, как поганки, мы напрочь лишены аппетита, и то, что всё-таки съедаем, заталкивается в нас под долгие уговоры, посулы и запугивания. Мы тянем время. Мы знаем, что вот-вот у мамы лопнет терпение, и она в отчаянии удалится, крикнув, что пока всё до капельки не будет съедено, мы не выйдем из-за стола. Тогда, пользуясь минутой, мы вылавливаем из тарелок мясо и, стремясь метнуть подальше, швыряем его в узкий просвет между стенкой и тумбой рабочего стола. Управившись, лениво помешиваем постылые порции, кривясь, касаемся ртами пустых ложек. В соперничестве – кто кого пересидит – в конце концов сдаётся мама. Мы ждём, ждём и дожидаемся, когда она врывается со словами:

– Так, съешьте мясо и можете выметаться!

– Мы уже! – отвечаем в один голос и с одинаковой претензией обвиняемых понапрасну.

Мама исследует содержимое тарелок и, утешившись, что хоть мясо-то съедено, машет рукой, даруя нам счастье быть вольными.

Ничуть не предполагая скорого разоблачения, мы пользуемся изобретённой уловкой от присеста к присесту, пока в кухне не появляется запах издохшей под досками пола крысы.

К выходному, когда вонь становится нестерпимой и когда под рукой оказываются физические возможности отца, громоздкий полусервант, заполненный по внутренним полкам фаянсовой, что попроще, посудой и всяческой кухонной утварью, сдвигается в сторону от стены…

Мама всё понимает мгновенно. Отцу, чтобы взять в толк, требуется какое-то время.

Что он понял, мы узнаём по взгляду, брошенному им на маму. Он глянул вдруг так, словно она ударила его.

– Это… – страшно переменившись в лице, произносит он, не зная, что сказать. – Ты! – выкрикивает маме с ненавистью. – Ты!..

Он задыхается, дрожащим всхлипом рвёт в себя воздух.

Мама пятится в испуге, но руки выбрасывает к нему – готовая спасать.

Взглядом и рывком головы отринув её жест, он кричит:

– Ты понимаешь – кого… Мы!..

Ей не до расшифровок его мысли, она тянется остановить страшное.

– Мы! Барчуков! Сволочей! – кричит он, чуть не плача.

– Вы! – поворачивается к нам с Аней. – У-у!..

Закаменевшие от испуга и чувства ужасающей, хотя ещё и не осмысленной по-настоящему вины, мы стоим навытяжку. С руками, всё так же протянутыми к нему, мама смещается, заслоняя нас.

Приняв её как что-то такое, подступать к чему у него нет права, отец – из-за её рук с раскинутыми в стороны пальцами, из-за её плеча:

– Вы!.. Там с вами бегают во дворе… Они многие этого мяса… Неделями такусенького кусочка не видят!

– Да знаю я, знаю, – обращаясь к маме, говорит он упавшим вдруг голосом – убито и без всякой надежды. – Знаю, что всё это как об стенку горохом!

Мама подступает к нему, но тронуть не смеет. Он медленно и тяжело опускает лицо.

– Как всё-таки правильно, что скоро меня не станет, – говорит, словно уже себе самому – с согласием, что да, правильно, но без восклицания, а с какой-то не смирившейся ещё с этим его знанием заторможенностью. – Тогда они сами… Собственной шкурой… – заканчивает, и желая, и не желая нам того, что будет.

Первое моё сочинение в прозе повесть «Василий Нос и Баба Яга» навеяно Колымой. Известный русский философ и богослов С.Н. Булгаков, вспоминая в эмиграции своё детство, пишет, что с землёй, где мы родились, мы связаны как бы пуповиной, это место имеет влияние потом на всю нашу жизнь.

Я родился в Ярославской области в деревне Коровино на Волге, но долгое время представление о родине у меня как бы раздваивалось, потому что, с девяти месяцев, то есть ещё во младенчестве – я оказался на Колыме, в Оймяконском районе Якутской АССР, на прииске имени Покрышкина, затем получившем название якутское – посёлок Нелькан.

Прииск был в болотистой долине: с одной стороны синели вдали скалистые сопки со снежными пиками, с другой, за рекой Тарыном, высились, заслоняя небо, зеленея стлаником и смородиной – ближние, плавно крутые сопки, на вершине одной мы, дети, не раз бывали. Лето короткое, но жаркое, благодатное с ягодами и грибами, с речками рыбными; и сверху, с низких северных небес, скатываясь по сопкам, шёл не молкнущий, приглушённый шум этих речек, будто его источала сама вечность над бедными разнокалиберными домиками, отвалами промытой породы, старыми шахтами, и полем костей человеческих огромного кладбища заключённых. А вот чёрная колонна живых ЗКа потянулась в лагерь – на обед; по бокам её автоматчики.

Этот мир в детстве мне казался страшным и загадочным, как в русских сказках Афанасьева, которые я тогда читал. Обо всем этом я написал в своих книгах: «Повести и рассказы», «На поле Романове», «Сватовство» и других.

Я понемногу жил в разных местах: учился в Москве, работал в Ярославле и под Воркутой на буровой вышке, но большая часть жизни связана с маленьким городом Мышкиным, куда наша семья возвратилась с Севера в 1962 году. (Я и на свет появился в родильном доме Мышкина).

Встреча с ним в детстве дала мне очень много. Здесь я впервые увидел церковь, где меня, кстати, причащали первый раз в жизни, увидел иконы. У тётки моей, Шуры, их было много, её знакомые старушки учили меня молиться, они хорошо помнили дореволюционную Россию, рассказывали разные чудесные истории из своего детства, мне тогда не было и шести лет. Помню, как я боялся оставаться в доме наедине с иконой Николая Чудотворца, столько наслушался рассказов о нём. Убежал к тётке в огород. Она засмеялась, услышав, что я боюсь Святого Николая.

Этот детский мир как-то слился у меня воедино с миром таёжного золотого прииска, и рассказами о его прошлом – на этой основе родилась повесть «Василий Нос и Баба Яга».

Позднее я стал прислушиваться к народному языку, к необычным для меня оборотам и словам. Сейчас я удивляюсь, как много в нём сияло заимствований из псалмов и богослужебных книг. «Потонули в грехах», «спутал по рукам и ногам». «…Кислеть и горечь во рту» – я нашёл в древнерусском словаре в цитате о распятии Христа. Одна старушка, упоминая о прижитом вне брака ребёнке, говорила: «Добыла себе ребёночка». Много лет спустя я нашёл этот оборот в «Русской правде» Ярослава, то есть он из двенадцатого века. По памяти цитирую: «Если девка добудет себе дитя, то родители не наказывали бы её сурово»…

И похожих словесных примеров можно привести немало.

«А лисички взяли спички, к Морю синему пошли, Море синее зажгли»; «Почернело синее Море»; «Над седой равниной Моря ветер тучи собирает»; «Белеет парус одинокий в тумане Моря голубом» – с этими строчками началась когда-то моя читательская жизнь. А потом ключевое слово «Море» стало триггером рождения моей жизни писательской. Поэтому предложение «Паруса» принять участие в коллективном изыскании об истоках творчества и внешних условиях, на творчество влияющих, встретил с энтузиазмом.

Когда-то давно, наш далёкий пращур выполз из первобытного Моря, волоча по гальке, ещё не ставшей песком, свой чешуйчатый хвост и отбросил всё, как тогда ему казалось, ненужное: жабры, перепонки, плавники, а потом и сам хвост. Но память о своей колыбели сохранил, как и веру, что однажды туда вернётся. Поэтому любовь к Морю живёт во всех нас, даже в тех, кто Моря с рождения не видел.

Однажды я, насквозь сухопутный парнишка, рождённый в Казахстане и выросший в Средней полосе России, внезапно и не по своей воле оказался не просто на море, а в ходовой рубке ракетного крейсера – и всё, мина заложена, обратный отсчёт включился. Не прошло после того и каких-то сорока лет, как в результате персонального Большого творческого взрыва родилась моя литературная вселенная. Вот и ответ на поставленный «Парусом» вопрос: как меняет внешняя среда творческое развитие писателя. В моём случае, эта среда – Море, полностью изменила мою жизнь и сформировала творческую судьбу. Нет, никогда не стал бы я писателем

Если б не сжимал зубами ленты

С контуром старинных якорей,

Если б не сдували меня ветры,

Злющие, из северных морей.

Вот вам типичная «лысенковщина» (изменённые условия внешней среды могут изменять процесс построения организма), антинаучная в биологии, но отлично работающая в литературе. Благодаря тому солёному Морю, я теперь могу отрастить творческие жабры, перепонки, плавники и хвост, чтоб чувствовать себя в Море литературном, как дома. И не без помощи «Паруса» и всех причастных к журналу, а особенно – читателей.

Рассказ

Настойчивый стук в окно разбудил бабу Варю. Тяжело поднявшись, растирая затёкшие больные ноги, она подошла к окну. Серая дымка тумана расстилалась над речкой, как будто невиданная диковинная птица распластала свои огромные крылья. Но никого не было видно. Баба Варя уже собралась отойти от окна, как новый стук привлёк её внимание. Вглядываясь в запотевшее стекло, она увидела аиста. Он подпрыгивал и бился клювом в окно.

– Что-то случилось, – подумала баба Варя.

Семья аистов уже пять лет прилетала в их тихую опустевшую деревню. Рядом с домом бабы Вари располагалась старая водокачка, на ней аисты и свили гнездо. Бабе Варе сразу полюбились её соседи. Как красивы были эти белые аисты с чёрными кончиками крыльев и изящной длинной шеей! А их трогательная забота о птенцах умиляла бабу Варю. Она с удовольствием наблюдала, как птенцы подрастают и вылетают из гнезда. Сначала в сопровождении родителей, потом самостоятельно. Баба Варя любовалась их красивым парением. Она подкармливала аистов. Работая в огороде, выкапывала червей из земли и складывала в тазик. Порой и маленьких лягушат туда подбрасывала. Лягушек в их болотистом краю было немерено, с середины лета приходилось засыпать под их несмолкаемое кваканье.

Так что же теперь случилось у аистов? Баба Варя поспешила к гнезду. Аисты тревожно кружили над водонапорной башней. Подойдя ближе, она увидела в высоких зарослях крапивы аистёнка. Он лежал как-то боком, крыло было вывернуто. Явно сломано. Грустные испуганные глаза аистёнка смотрели на неё. Он был жив, высокая трава смягчила падение. Как же он выпал из гнезда? Наверное, малыш впервые пытался взлететь. Баба Варя стала пробираться к аистёнку. Жгучая крапива хлестала её по ногам и рукам. Аккуратно подняв и прижав к себе птенца, она вынесла его из зарослей. Аистёнок прикрыл глаза, успокоился и доверился этим добрым рукам.

Баба Варя кем только не работала до войны, в том числе пару лет – ветеринаром в колхозе. Этот опыт не раз пригождался ей в тяжёлые годы войны и трудное послевоенное время.

В хате баба Варя первым делом осторожно выправила крыло аистёнка, плотно примотав его к тельцу. Потом смазала ссадины зелёнкой, надёжной спасительницей от инфекций.

Выйдя на крыльцо, баба Варя увидела птиц и улыбнулась. Она покивала им, дав понять родителям птенца, что с ним всё хорошо. Аисты благодарно помахали ей крыльями и полетели к оставшимся в гнезде детям.

Теперь можно и собой заняться – руки и ноги, обожжённые крапивой, горели.

Скоро приедет Надежда со своей продуктовой лавкой. Спасибо ей, не забывает двух стариков, оставшихся в покинутой деревне. Но что-то Матвея давно не видно…

Он жил на другом конце пустой деревни. Старики ушли в мир иной, а молодёжь давно разъехалась. Её сын с невесткой и внучками уехали в Смоленск. Там от предприятия, на котором они оба работали, получили квартиру. Сын не раз предлагал матери переехать к ним в город, но баба Варя не соглашалась. Кто же будет ухаживать за могилой её любимого мужа Петечки?

Но что же с Матвеем?

Они с ним выросли в одной деревне здесь же, на Смоленщине. Матвей был тихий скромный мальчик. Он ничем не выделялся, не участвовал в жизни школы, в мальчишеских играх и драках. Видно, стеснялся своей хромоты – с рождения у него одна нога была короче другой. Варя, заводная и весёлая, пыталась вовлечь его в школьную жизнь, да не очень получалось. Но она старалась не показывать ему свою жалость и не дразнила его хромоножкой, как другие.

Матвей рос замкнутым, одиноким. Дома у него было неладно, отец пил и частенько поколачивал робкую тихую мать. Но на фронт он ушёл первым из деревни и погиб в первые же месяцы войны. Постепенно из деревни ушли все мужики – кто в армию, а кто – в партизанские отряды, которых в смоленских лесах было, сказывают, около трёхсот.

Матвея из-за хромоты в армию не призвали. Он остался в деревне, один мужик на всех баб и детишек. Помогал всем: колол дрова, крыши ремонтировал… Когда пришли немцы, Матвея назначили полицаем, выдали ему мотоцикл и красивую форму, и он круто изменился. Почувствовал себя значимой личностью. Стал ходить этаким гоголем, заважничал. Бабы от него отшатнулись и перестали обращаться за помощью. Правда, он не свирепствовал, как некоторые полицаи в соседних, более зажиточных сёлах.

Гитлеровцы намеревались превратить колхозы в поместья и отдать колонистам. Во время оккупации немцы ввели трудовую повинность. Это был каторжный труд. Тех, кто не хотел работать на немцев, отправляли в концлагеря, а то и вешали. Страшно вспоминать. Хорошо ещё, что их маленькая деревня была окружена лесами. Да ещё все, кто мог держать лопату, вырыли глубокие окопы вокруг деревни. Так что немцы к ним не заезжали, Матвей сам ездил в комендатуру сообщать обстановку. Главной его задачей было следить, не появились ли партизаны. А также он конфисковал и увозил большую часть жалкого урожая своих соседей.

Дошли слухи, что в одной из деревень немцы нашли раненого красноармейца, которого прятали жители. Ту деревню сожгли, а женщин с детьми угнали в Германию. Баба Варя вспоминала эти тяжёлые годы, как страшный сон.

Партизаны тоже не давали фашистам спокойной жизни. Они подрывали воинские эшелоны, громили вражеские гарнизоны, взрывали железнодорожные станции. Муж бабы Вари Пётр погиб во время одной из таких партизанских операций. После тяжёлого ранения на фронте и лечения в госпитале его, как местного, хорошо знающего смоленские леса, назначили командиром партизанского отряда.

Он заскочил домой, чтобы повидаться с женой и поцеловать пятилетнего сына. Варя тогда страшно боялась, что Петра увидит Матвей. А Пётр сам пошёл к нему, чтобы передать последнее «прости» от отца. Они вместе сражались, сидели в одном окопе бок о бок. В последнем бою Петр был ранен, а отец Матвея погиб.

Сердце Матвея дрогнуло, ему стало горько и совестно. Скупая слеза скатилась по заросшей щетиной щеке. Матвей попросил Петра взять его с собой в партизаны, он хотел кровью искупить свою вину. Пётр ему поверил и сделал его связным и информатором.

Знала об этом только баба Варя, остальные жители деревни по-прежнему презирали Матвея. Он ещё больше замкнулся, а потом и вовсе пропал. Возможно, немцы раскусили его двойную игру.

Увиделась с ним баба Варя спустя год. Он привёз погибшего в неравном бою Петра. Их район тогда уже был освобождён от оккупации. Похоронили Петра с почестями в родной деревне. А орден его, Красную звезду, баба Варя бережёт все эти годы. Она тяжело вздохнула: нет, не уедет она никуда от своего Петечки.

Бабу Варю не оставляло ощущение, что эти страшные годы войны не забудутся никогда, не сотрутся из памяти. У её сына Виталия подрастали две чудесные дочки. Летом, правда не так, чтобы часто, они приезжали к ней и всегда просили рассказать о дедушке Пете, о том, как он воевал с фашистами. И баба Варя рассказывала. Девочки должны знать историю своей страны и помнить тех, кто погиб за то, чтобы они жили, чтобы были счастливы здесь, на своей родной земле. Если бы не миллионы погибших и оставшихся в живых героев, её милые внучки работали бы сейчас на немцев, были прислугами, вечно униженными этими так называемыми сверхлюдьми, будь они прокляты! Сколько горя принесли они нашей родине…

Ну, вот, опять воспоминания нахлынули, а как там её крылатый пациент? Надо накопать ему червячков.

Баба Варя с удовольствием ухаживала за аистёнком. С ним ей было веселее и не так одиноко.

Прошло лето, аисты улетели в тёплые края, оставив малыша на попечении бабы Вари. Он окреп, но летать пока не мог. Прыгал по огороду, добывая себе пищу и потихоньку учился летать.

Зиму потихоньку пережили. Заходил Матвей, помогал: то воды принесёт из колодца, то дрова наколет. Но всё удивлялся:

– И зачем, Варвара, тебе эта лишняя забота, эта возня с аистом? Отдала бы ты его в зоопарк или какой-нибудь питомник.

Не понимал, зачерствевшая душа, как важно было бабе Варе о ком-то заботиться, кого-то любить. Вот Матвей прожил всю жизнь бобылём и никому теперь не нужен, хоть волком вой от одиночества. Дорого он заплатил за своё предательство. Не простили его люди, и он живёт всю жизнь отшельником.

…Но вот снова наступила весна, и прилетели аисты. Покружили над домом бабы Вари в знак приветствия и забрали с собой её питомца, уже совсем взрослого. И осталась баба Варя опять одна.

Больные ноги совсем её не слушались, отказывались ходить. Какие только мази ни привозил сын, ничего не помогало, баба Варя еле-еле передвигалась по хате.

Она не выходила уже несколько дней, больше лежала, вспоминая счастливое довоенное время. С Петром весь Союз объездили по профсоюзным путёвкам. Теперь она часто перебирает фотографии, и воспоминания греют тоскующую по мужу душу.

Как-то утром она услышала знакомый стук в окно и с трудом поднялась. Подошла к окну и видит: на крыльце лежит свежая рыба, а над домом кружат аисты. Надо же, птицы – такие заботливые. Помнят добро, не забыли её, старуху. И так не один день баба Варя по утрам находила подарки от благодарных птиц. Варила себе уху, картошка и лук всегда были под рукой.

Баба Варя всё собиралась позвонить сыну, сказать, что уже не выходит. Но всё оттягивала – авось как-нибудь обойдётся. Она и войну пережила, и холод, и голод, и страх, но выжила. Не хочется теперь стать обузой детям.

Матвей поздно вечером вернулся из города, привёз кое-какие стройматериалы. Он давно хотел подлатать крышу, да и Варваре сарай обещал подправить. Утром, выйдя на крыльцо, старик увидел её крылатых соседей. Аисты кружили над его домом, громко хлопая крыльями. Что-то необычное, тревожное было в их поведении. Матвей вышел во двор. Аисты, продолжая махать крыльями, полетели в сторону Варвариного дома и опять вернулись. Будто звали его за собой. Что-то неладно. Неужели с Варварой? Матвей поспешил к её дому. На пороге лежала уже попахивающая рыба.

Толкнув незапертую дверь, Матвей прошёл через сени в горницу. Варвара лежала на полу лицом к незастеленной кровати. Как будто последние силы оставили её в шаге от постели. Матвей наклонился над ней:

– Варенька, что с тобой?

Он поднял лёгкую, как пёрышко, бабу Варю и положил аккуратно на кровать. Стал искать на тумбочке лекарство. Баба Варя открыла глаза, глубоко вздохнула, оглядела комнату.

– Это ты Матвей? Как ты здесь?

– Твои аисты подняли тревогу. Я вызову «скорую» и позвоню твоему сыну.

Матвей пошёл к телефону, не слушая возражений бабы Вари. Позвонив, он поставил чайник на плиту и присел, немного успокоившись. Баба Варя закрыла глаза и задремала.

«Варенька, Варенька, как же ты меня напугала! – думал он. – Ты – единственный на свете близкий мне человек. Я не смел признаться тебе в любви даже после гибели твоего Петра. А люблю я тебя ещё со школы…»

Он взял худенькую руку бабы Вари и нежно поцеловал.

«Скорая» приехала через полчаса. Сделав бабе Варе укол, фельдшер и Матвей положили её на носилки и отнесли в машину.

– Что с ней? – спросил Матвей с тревогой в голосе. – Сейчас подъедет её сын, в какую больницу вы её повезёте?

– У неё гипертонический криз, – ответил фельдшер. – Вы вовремя вызвали «скорую». А едем мы в Смоленск, в 20-ю горбольницу.

Матвей проводил глазами «скорую» и тяжело вздохнул.

– Спасибо, аисты, вы настоящие преданные друзья!

Аисты всей семьёй сидели на старой яблоне, как будто прислушиваясь и понимая, о чём говорил Матвей. Матвей кивнул им, мол, всё в порядке, и медленно побрёл к своему дому.

«Удивительные птицы, – думал он. – Не каждый человек бывает таким благодарным и внимательным. А я-то, старый дурак, ревновал Варю к ним. Мне было досадно, что она уделяет больше внимания птицам, чем мне. Ну, вот, кажется, это Виталий едет».

Это и правда был Виталий.

– Всё хорошо, не волнуйся, «скорая» уже была. Давление сбили. Мать не хотела ехать, но мы с фельдшером уговорили её лечь на несколько дней на обследование. Повезли её в 20-ю городскую, в Смоленск. Виталий, давай подъедем, я помогу тебе собрать вещи в больницу.

Проводив Вариного сына, Матвей ещё долго сидел на крыльце, вспоминая свою бессмысленную одинокую жизнь. Страшную войну, погибших односельчан, отца, Вариного Петра, его командира, погибшего совсем молодым. Ведь он поверил ему, Матвею, бывшему полицаю, приняв в свой партизанский отряд, дал шанс искупить вину перед родиной. И Матвей храбро сражался с фашистами, мстил за погибшего отца и после освобождения Смоленщины дошёл с армией до Берлина.

Он снова посмотрел на аистов, Вариных друзей:

– Не волнуйтесь, птицы, наша Варенька скоро вернётся. А я присмотрю за домом, накопаю для вас червей.

«Это ж надо, на старости лет начал с птицами разговаривать. А может, Варенька и права, они всё понимают, и, пожалуй, добрей людей будут? Будем ждать Вареньку вместе, аисты!».

На разум, память и совесть моды не бывает. Они либо есть – либо их нет.

1.

…Наверное, мы всё-таки не понимаем смысла той Великой и страшной войны. Нам говорят, что мы потеряли 20 миллионов человек (я услышал этот рассказ в 1969 году), кто-то называет большие цифры, кто-то меньшие, но мы уже привыкли к ним и, может быть, стоит заставить их зазвучать как-то иначе? Например, если солдат погиб в возрасте двадцати пяти лет, а мог бы прожить, например, семьдесят пять, сколько лет жизни у него отняли? Пятьдесят. Да, если погибает семидесятилетний старик, казалось бы, он теряет не так много, но разве один год человеческой жизни имеет какую-то цену? Когда у меня сильно болела дочь, я бы с радостью отдала год своей жизни за её выздоровление, но я была согласна обменять этот год только на жизнь дочери.

Тут суть в том, что, если мы умножим 20 миллионов на количество потерянных – нет, убитых! – лет жизни, то мы получим цифру около миллиарда. Понимаете?.. Миллиард лет! Разве такая цифра не ужасна сама по себе?.. Какой была жизнь на Земле миллиард лет назад? Только-только начали формироваться многоклеточные организмы, а бактерии учились вырабатывать кислород. Наша Земля вообще была похожа на ледяной шарик и лежала под толстой коркой льда. Ученые плохо представляют, какой именно тогда была жизнь. Теперь подумайте, неужели такой период времени кому-то может показаться незначительным?..

И вся эта чудовищная, по сути космическая катастрофа уместилась всего в четыре года Великой войны…

2.

…Уже позже девочки шутили, что Муську вынесли с поля боя вместе с ранеными бойцами. Но всё, конечно же, было совсем не так. Муська, – страшно худющий котенок-подросток месяцев четырех-шести, – просто вцепилась в ватник на груди Ольки, и та сначала не заметила легковесный комочек. Или она перепутала его с шерстяными варежками, которые запихнула за полу ватника. Наверное, котенок как-то смог подобраться совсем близко, когда наша батальонная красавица Олька, лежа на земле, перевязывала очередного раненого. Шел снег, было уже темно и недавнее поле боя лениво обстреливали немецкие минометы. Наши танки и пехота прорвали первую линию немецкой обороны, и пытаясь разозлить немцев и спровоцировать их на контратаку, растеклись на фланги. Перед нами лежала примерно двухкилометровая полоса «ничейной земли». Она охватывала нас полукругом и, если бы вперед пошла только одна немецкая рота, нас просто перестреляли. Причем перестреляли как бы между делом и с глумливыми шуточками. Я попала на фронт осенью сорок второго, но те, кто начинал войну в сорок первом, рассказывали нам о таких случаях… Короче говоря, на том заснеженном поле мы, девушки, собирающие раненых, были похожи на стайку глупых грачей, которую вот-вот окружит толпа хулиганистых мальчишек с рогатками.

У нас не было даже маскхалатов… Медсестер и санитарок медсанбата, как правило, не посылали на передовую, но шли страшные бои и два полковых медицинских пункта просто не справлялись со своими задачами. Кстати, когда я вижу военные фильмы, в которых медсестра в юбке перевязывает раненого солдата на поле боя, то… Да, смеяться над этими художествами, наверное, грешно, но и от улыбки удержаться невозможно. А с другой стороны, попробуйте представить себе девятнадцатилетнюю девчонку в солдатском галифе. Эти откровенно мешковатые штаны способны изуродовать даже идеальную женскую фигуру. И там, на заснеженном поле, над нами снова посмеивались солдаты-разведчики. Они выискивали среди раненых немецких офицеров. Как правило, такие «языки» не требовали с их стороны каких-то усилий и могли дать ценные сведения. Шла война, и каждый из нас делал свою работу.

Кстати, на мужские шуточки над нашей экипировкой особенно сильно злилась Олька… Запыхавшаяся, с бледным и сердитым лицом, она была похожа на очень красивую ведьму, потому что… Штаны! Безразмерные солдатские штаны, по выражению Ольки, буквально «убивали её». Они «убивали» её во время многочасовых дежурств и в операционной, в карауле и даже под минометным обстрелом. У Ольки – единственной среди нас! – была армейская юбка х/б, образца 1936 года, но как говаривала главный хирург нашего МСБ Марина Георгиевна Волчанская, «женская юбка на корабле и в медсанбате – не к добру». А ещё она говорила, что женщина в юбке никогда не распластается на земле даже под лавиной бомб, если сзади стоит особь мужского пола. Короче говоря, «noblesse oblige» (лат. «положение обязывает»). Потом девчонки втихомолку посмеивались, что, мол, если бы не галифе Ольки, её, между шуточками, приглашали на свидание не трое разведчиков из пяти, а все десять из десяти.

Наши полуторки стояли посередине огромного, заснеженного поля… Мы несли к ним раненых или помогали идти тем, кто ещё мог передвигаться самостоятельно. Олька рассказывала потом, что, когда она попыталась сделать перевязку танкисту с перебитыми ногами что-то маленькое и «шерстяное» на её груди вдруг ожило и сердито зашипело. Так она, наконец-то, заметила Муську, а ещё вдруг поняла, что раненный танкист – немец. Олька позвала разведчиков. Потом она попыталась снять с груди котенка, но тот зашипел ещё сильнее и буквально втиснулся внутрь ватника. Через минуту за её спиной прозвучал выстрел. Олька оглянулась, и один из разведчиков, уже убирая пистолет в кобуру, коротко сказал ей:

– Это рядовой эсэсовец.

Едва мы тронулись в обратный путь, как немцы всё-таки пошли в контратаку, и я увидела, как сзади загорелась полуторка разведчиков. В общем, даже если Олька и согласилась бы прийти на свидание к какому-нибудь симпатичному солдатику, она вряд ли бы его дождалась…

3.

…Муська прижилась в нашем МСБ по очень простой причине – она ненавидела немцев. Марина Георгиевна несколько раз пыталась отправить котенка в тыл с очередной машиной, но Муська упрямо возвращалась. То ли руки раненых солдат не могли удержать рвущегося на свободу котенка, то ли Муська понимала, что наш медсанбат – это единственное место на земле, где она может найти еду, ласку и понимание. Однажды, после её очередного возвращения, Муську попытался погладить раненый немец, почти мальчик, (к нам иногда приводили раненных «языков», представляющих особый интерес для штаба дивизии) но Муська тут же, с ядовитым шипением, оцарапала ему руку.

– Понимает!.. – засмеялась Олька. – Девочки, она же всё понимает!

Разумеется, это была только шутка, но к нашему безмерному удивлению через несколько дней Муська точно так же отнеслась к следующему немцу – рыжему, со слащавой физиономией и огромным синяком под глазом. Тот попытался взять Муську на руки, когда она проскользнула в перевязочную, но котенок тут же буквально взорвался шипением и укусил его за палец.

– У русских даже кошки сумасшедшие, – сказал пострадавшему его товарищ, баюкающий забинтованную руку. – Но Гитлер ещё больший сумасшедший, если привел нас в эту страну.

Марина Георгиевна не перестала коситься на котенка, но попытки отправить её в тыл прекратились. Вот так крохотный котенок переупрямил тридцати пятилетнюю женщину со строгим, едва ли не академичным лицом. А вскоре уже вся дивизия знала, что в медсанбате живет котенок, который ненавидит немцев больше, чем любой из нас.

– По запаху Муська их вычисляет, что ли? – ворчала Марина Георгиевна.

– Наверное, да, – соглашалась Олька. – Кошки живут в мире запахов, а немецкое мыло, дезинфектанты, сигареты и даже еда пахнут иначе. А ещё там, в поле, деревня была… её сожгли и в живых, кажется, никто не остался. Муська могла прийти только оттуда.

Мы, трое подружек – я, Олька и Зоя, всегда держались вместе. Когда Олька – задорная и красивая заводила, – очередной раз «теряла берега», Зоя – улыбчивая и рассудительная – сдерживала её, ну, а я была чем-то вроде «передаточного звена» между девчонками. А поэтому мой голос часто был решающим.

Именно Олька придумала ставить блюдечко с молоком для Муськи возле перевязочной. Когда к нам привозили очередных раненных немцев, собиралась целая толпа наших солдат и все со смехом смотрели на очередной «акт кошачьего патриотизма». Муська никогда не ошибалась. Она терпимо относилась к нашим раненым, могла позволить взять себя на руки (правда, не всем), но близость немецкого солдата превращала её в маленького, свирепого зверя.

После нескольких замечаний Марины Георгиевны Олька чуть поумерила свой пыл, но «акты» всё-таки продолжались. Муська быстро стала всеобщей любимицей, и когда в медсанбат приезжал командир дивизии, даже он интересовался проделками Муськи. Ну, а та, кроме всего прочего, хорошо отличала большое начальство от всех прочих, и когда генерал брал её на руки, приветливо мурлыкала и всем своим видом давала понять, что ей приятна грубоватая ласка.

– Подхалимка ты генеральская, – чуть позже вычитывала Муське Марина Георгиевна. – У меня целое море проблем, которые нужно обсудить, а ты с генералом заигрываешь и его от дела отрываешь.

– Нет, Муська всё правильно делает, – возражала Олька. – Раскиснет генерал от кошачьей ласки – и берите его тёпленьким.

– Генералам нельзя быть тёпленькими на войне, – говорила Зоя. – Я уже бинты стирать замучалась, а новых дают мало. Кроме того, мыло вот-вот кончится…

Во время таких разговоров Муська посматривала наверх, словно силилась понять, о чем говорит наша «майорша», и терлась об её ногу.

– Не подлизывайся, пожалуйста! – Марина Георгиевна осторожно отстраняла кошку в сторону.

Строгая, а иногда даже желчная Марина Георгиевна умела производить сильное впечатление не только на раненых и своих подчиненных, но даже на начальство. Муська неохотно подчинялась, но её всё чаще можно было увидеть рядом с командиром МСБ…

4.

…Уже летом очередной наш переезд с одного места дислокации на другое завершался, примерно, такими диалогами.

– Ну, всё готово, что ли?..

– Всё.

– Шурочкина, а кто в прошлый раз автоклав в кустики поставил и чуть его не забыл? Ещё раз спрашиваю, точно все готовы?

– Точно, товарищ командир.

– А Муську взяли?

– Да разве её забудешь?!..

Муська всегда предчувствовала переезды и заранее занимала свое место. Она вообще многое предчувствовала и даже бомбежки. Её излюбленным средством передвижения был грузовик, набитый матрасами и подушками. А Марина Георгиевна отдавала приказ к началу движения только после того, как заглядывала в этот кузов.

Когда осенью у Муськи появились котята – целых три штучки! – у неё возникла масса проблем, ведь мама-кошка всегда сама «грузила» котят в кузов.

– Да не вертись ты под ногами! – прикрикивала на Муську Марина Георгиевна, когда перед ней проскакивала озабоченная Муська с котенком в зубах. – Зоя, помоги ей, пожалуйста!..

– Она последнего несёт, товарищ майор.

– Мне бы Муськины проблемы, – чуть улыбалась Марина Георгиевна. – А то ведь пока вас всех по машинам рассуёшь, потом отдохнёшь только во время бомбежки.

Муська подпускала к котятам только Марину Георгиевну и Зою. Это немного обижало Ольку, но потом, когда котята подрастали, Муська всё-таки разрешала и Ольке подержать на руках крохотного полуслепого котенка.

…А Зоя вообще была удивительным человеком… Она единственная из нас не была комсомолкой и носила на груди маленький крестик. Удивительно, но её никто и никогда не пытался «распропагандировать», даже наша «комиссарша», старший лейтенант Вика Клюева.

– Зое пачку папирос перед операцией доверить можно, – говорила она. – И из пачки не пропадёт ровно половина.

– Зойке хорошо, она не курит, – оправдывалась Олька. – И вообще, она никогда не нервничает, ни под артобстрелом, ни во время операции. А значит её совсем не тянет к чужим папиросам.

– Зоя ещё и не пьёт. А между прочим, кто позавчера с подружками двух выписанных лейтенантов на «пикник» со спиртом пригласил?

– Так ведь всего на часик, Виктория Семеновна! – Олька молитвенно прижимала к груди руки. – И наши девочки к спирту совсем не прикасались. Понимаете, один лейтенантик Наде Кузнецовой предложение сделал… Ну, и не могли же мы отпустить его просто так, без крохотной помолвки.

– Ерунду вы говорите. Лучше с Зои пример берите.

– Зойке хорошо, она замужем и у неё дочка есть.

Такие разговоры обычно заканчивались криком:

– Рядовая Симонова!.. Смирно! Если вы не замужем, не верите в бога, и нервы у вас как у дамочки из кордебалета, это ещё не значит, что вам всё позволено. Вам даже Муську доверить нельзя.

– Подумаешь!.. – ворчала позже Олька. – Между прочим, это я Муську спасла, а не вы все.

К расстроенной Ольке подходила Зоя. Она тихо смеялась, целовала подругу в щеку и, сев рядом, гладила по голове. А Муська прыгала к Зое на колени.

– Опять к тебе, а не ко мне! – ворчала Оля.

Однажды, когда к нам снова привезли сильно помятых разведчиками «языков», наш раненый, не дождавшись пока кто-то из немцев захочет погладить Муську, взял кошку в руки и бросил её на грудь немцу. Муська страшно зашипела и в кровь расцарапала пленному лицо. Но в этот раз никто из находившихся рядом не засмеялся.

Узнав об этом инциденте, Марина Георгиевна накричала на раненного и уже завершая свою гневную отповедь, скала:

– Будь моя воля, ты пошел бы у меня в штрафбат, живодёр.

…Зоя погибла в январе 1945 года вблизи Будапешта. Она со старшиной Копеечкой и парой солдат уехала за продуктами и медикаментами и на обратном пути – всего в ста метрах от нашего медсанбата – их группа нарвалась на выходящих… или, не знаю, как сказать… на выползающих?.. из окружения эсэсовцев. Столкновение вышло неожиданным, чуть ли не нос к носу, и в итоге получилась не столько перестрелка, сколько страшная рукопашная схватка. Зою ударили ножом в живот и после боя её принес в санбат на руках старшина Копеечка.

Перед операцией Зоя отдала свой крестик Марине Георгиевне.

– Мне всё-таки повезло, – сказала Зоя.

– Повезло в чем? – глухо, не глядя ей в глаза спросила Марина Георгиевна.

– У меня ещё есть целых пять минут, и я успею продиктовать письмо дочке. Пожалуйста, возьмите крестик.

– Зоечка, я не верю в бога.

Зоя ничего не сказала, а только слабо улыбнулась…

Она умерла во время операции.

Старшина Копеечка ждал возле хирургической палатки, у него были сухие, какие-то полубезумные глаза и его бил сильный озноб. Он был очень сильным человеком, наш старшина… Если бы не страшная контузия, он продолжал служить в дивизионной разведке. Когда на Копеечку накатывали приступы сильнейшей головной боли, он катался по полу и выл, как раненый лев. И никто и никогда не слышал от него жалобных стонов.

– Старшину, конечно, комиссовать можно, но ему идти некуда, – сказал Марине Георгиевне командир дивизии. – Мишка до войны на еврейке женился, а жена с детьми в Бобруйске осталась. Так что, сама понимаешь, теперь возвращаться ему уже не к кому… Ему бы и подлечиться ещё не помешает.

– Подлечим, товарищ генерал, – пообещала Марина Георгиевна. – Кстати, охрану медсанбата нужно усилить.

– Вот Копеечка этим и займется, – согласился командир дивизии.

Когда после операции Марина Георгиевна вышла из палатки и сунула в рот папиросу, старшина долго молча рассматривал её нахмуренное лицо.

– Умерла, – коротко ответила на немой       вопрос Марина Георгиевна и, словно пытаясь сбежать от такой жуткой темы, быстро спросила: – Старшина, среди пленных немцев раненые есть?

Когда главный хирург доставала из кармана пачку папирос, за её мизинец зацепился шнурок с подаренным Зоей крестиком. Он так и болтался, удерживаясь на пальце каким-то чудом. Старшина какое-то время рассматривал крестик и сказал:

– Нет никаких раненых, Марина Георгиевна… И пленных тоже нет.

…С того времени Муська перестала побаиваться старшину Копеечку. Ведь она сидела и ждала конца операции рядом с ним у хирургической палатки…

5.

…На территории Германии Муська дралась со всем немецким: с кошками, собаками, однажды она устроила бой даже со случайной козой, но особенно яростно она охотилась на птиц. Поскольку к птицам относятся не только воробьи, голуби и вороны, но и курицы, однажды Муська попалась именно во время охоты на эту птицу. Немецкому бауэру, ещё крепкому мужчине лет сорока пяти, удалось сграбастать Муську. Кошка отчаянно сопротивлялась, и он закутал её в пиджак. Трудно сказать, чем могло закончиться это неприятное приключение для кошки, но рядом оказались наши солдаты.

Бауэр отказался отдавать солдатам кошку, даже когда узнал, что та живет в медсанбате. Он требовал возмещения убытков за убитую курицу. Его так и привели в медсанбат – вместе с укутанной в пиджак Муськой и мертвой птицей.

Марина Георгиевна с холодным безразличием выслушала немца и велела выдать ему три банки тушенки. Потом пришлось перевязывать руки немца – во время схватки Муська пустила в ход не только когти, но и зубы.

Перевязывала немца я, и уже позже Марина Георгиевна спросила меня, воевал ли тот немец. Я ответила, что, скорее всего, да, потому что на левом предплечье у него был след пулевого ранения.

– На передовой, значит, был?.. – усмехнулась Марина Георгиевна. – А вы знаете, почему он к нам Муську притащил? Нет, ему не курицы жалко. Он просто нас всех в воровстве обвинить хотел. Мол, пусть воруют даже не сами русские, а их кошки, но всё равно все они – воры. А потом они в своих мемуарах об этом писать станут…

Муська отомстила немцу ещё раз. Когда он вышел из палатки после перевязки, Муська набросилась на его ноги и, если бы не крепкие армейские сапоги, ему пришлось бы совсем не сладко. Немец так и не решился пустить в ход свой пиджак, который держал в руках, – вокруг была толпа раненых, и они явно сочувствовали кошке. Муську пришлось взять на руки, но она продолжала вырываться и смотрела на немца такими дикими, откровенно звериными глазами, что у Ольки невольно вырвалось:

– Это вам, сволочи, за сожженный хуторок!..

А ещё Муська не любила немецких детей. Нет, она не бросалась на них, но когда немецкий мальчик или девочка тянулись к красивой кошке, она прерывала это движение грозным рычанием. Исключений не было.

В мае 1945 года наш МСБ стоял возле небольшого городка, почти в городской черте, и к нам иногда приходила крохотная – лет трех – немецкая девчушка. У неё было очень милое личико, белокурые волосы и пышное (наверное, праздничное) очень грязное платьице. Вне сомнения, она была очень голодна. Но несмотря на то, что была ещё очень маленькой, девочка понимала, что именно у нас есть еда.

Крошка очень быстро разобралась в том, что ей не стоит подходить к Муське, хотя первое время сильно тянулась к ней. Она даже смеялась от радости, протягивая к ней руки, но Муська остановила и эту беззащитную малышку. Во время своих визитов девочка обходила Муську стороной, останавливалась возле какой-нибудь палатки и молча ждала… Она ждала, что к ней подойдут и, наконец, дадут хлеба.

Примерно через час за девочкой приходила её мама. Это была молодая, худенькая и крайне перепуганная женщина. Она напряженно озиралась по сторонам, гладила девочку по голове и уводила, прихватив всё то, что ей дали – котелок каши, хлеб, немного колбасы или банку тушенки. Мы отлично знали, что у этой немки есть ещё дети – мальчики десяти-двенадцати лет – но они никогда не приходили на территорию МСБ. Они ждали маму неподалеку, и у них тоже были испуганные, бледные лица…

6.

…Тем вечером старшина Копеечка получил письмо из Новосибирска. Тетка написала, что его младшая дочка Ася осталась жива, что она, наконец-то, дождалась письма своего папы, что теперь всё хорошо и будущей осенью Асенька пойдет в школу.

Оглушенный невероятной новостью старшина смотрел на наши лица так, словно видел их впервые. Уже потом, пытаясь разобраться в этой истории, мы поняли – а точнее, даже почти увидели – как летом 1941 года в Бобруйске, вслед за уходящим из-под бомбежки эшелоном бежала молодая женщина с тремя детьми. Самую младшую, Асю, она держала на руках. Именно её женщина и успела протянуть в чьи-то руки. Те приняли девочку и поезд ушел. Жена старшины Копеечки была умной женщиной и, опасаясь военной неразберихи, положила в карманы детей записки с их именами и тем адресом, куда нужно привести детей, если они потеряются.

Асю не забрали в детдом… Она проехала полстраны и какие-то люди постоянно заботились о ней. Девочку передавали с рук на руки, кормили, искали место для ночлега и однажды в дверь неизвестной квартиры в Новосибирске постучали…

Старшина Копеечка в буквальном смысле потерял дар речи. Он мычал, тыкал пальцем в письмо и в его глазах светился мучительный вопрос: почему я так долго ничего не знал?

– Ну, ты же сам написал тетке совсем недавно, а она не знала твоей полевой почты, – сказала ему Марина Георгиевна. – Вы перед войной с теткой поссорились, наверное?

Старшина на секунду задумался и закивал головой. Мелкие довоенные и бытовые ссоры казались теперь такими крохотными, что о них действительно нелегко было вспомнить.

Старшина обошел со своим письмом весь медсанбат. Да, он все отлично понял, но мучительный вопрос в его глазах не стал меньше. А ещё там появилось недоумение и невыразимая боль.

– Марина Георгиевна, он скоро так с ума сойдет, – наконец, не выдержала Оля. – Наш Копеечка похож на внезапно воскресшего святого, который совсем не надеялся, что его вернут к жизни. Нужно что-то сделать.

– Олечка, я не умею лечить святых, – не без сожаления сказала Марина Георгиевна.

– А вы дайте мне ключик от большого железного ящика, и я вас научу, – хитро заулыбалась Олька.

…Вечером я, Оля и Марина Георгиевна утащили старшину Копеечку на «маленький пикничок». У нас была бутылка спирта, колбаса, хлеб и ещё что-то совсем уж немудрёное. Чтобы нам никто не мешал, мы устроились неподалеку от МСБ на чудесной полянке, похожей на сцену. Муська, конечно, увязалась за нами, но она не любила открытого огня и бродила неподалёку от нашего костерка, наверное, высматривая птиц-немцев.

Ещё раз расспросив Ольку, какие уколы сегодня она делала старшине, Марина Георгиевна лично налила Копеечке полстакана спирта. Тот выпил, сморщился и уткнулся носом в тыльную сторону ладони.

– Мишенька, закуси, пожалуйста…

– Миш, колбаски возьми!

– Миш, да выбрось ты свой ППШ, тут наших постов больше, чем осенью грибов.

Наша болтовня была совсем легкой, спирт – крепким, и уже через пять минут старшина несмело улыбнулся. Но у него всё так же сильно блестели глаза. Даже спирт не смог его избавить от… не знаю… от близости войны, что ли?

Вскоре я вдруг заметила, что Олька как-то странно замерла. Она смотрела за спину мне и Марине Георгиевне, и на её лице было непонятное выражение то ли ужаса, то ли безмерного удивления.

– Девочки, посмотрите!.. – тихо ахнула она.

Мы оглянулись… В шагах пяти от нас стояла хорошо знакомая нам немецкая девочка в празднично-кукольном платьице. На руках она держала нашу Муську. Кошка вела себя спокойно, и когда детская ладошка гладила её по голове, Муська блаженно щурилась.

Олька задержала дыхание и наконец выдохнула:

– Девочки, да ведь наша война закончилась!..

Вдруг наступила невиданная и великая тишина. Немецкая девочка спокойно держала на руках русскую кошку и – да! – мы вдруг поверили, в то, что война закончилась. Потому что Муська никогда не ошибалась в своей непобедимой ненависти.

Война всё-таки ушла… И девочка, наконец, смогла взять кошку на руки. Я уже говорила, что Муська умела предвидеть очень многое и она первой увидела нашу великую победу.

Потом мы заметили маму девочки. Она снова волновалась за дочку, снова пришла встречать её, и на этот раз с ней были её мальчишки. Мы позвали их к костру, они сели рядом с нами и ели то, что ели мы…

А потом старшина Копеечка вдруг заплакал. Он закрыл лицо руками, и я видела, как сквозь его пальцы сочится влага… Примерно так же, как сочится кровь из незаживающей раны. Немецкие мальчики смотрели на плачущего русского солдата, и когда я хотела положить свою руку на его плечо, Марина Георгиевна остановила меня:

– Пусть поплачет, – глухо сказала она. – Пусть поплачет, и тогда, наверное, Мише станет легче. А эти… – Марина Георгиевна кивнула на немку с детьми. – … А эти, может быть, хоть теперь что-то поймут.

Но немецкие дети не знали русского языка. Они жили в другом мире и не могли увидеть уходящий из-под бомбежки эшелон в Бобруйске и бегущую следом за ним женщину с детьми…

7.

…Марину Георгиевну могли бы комиссовать из-за ранения ещё осенью 1944 года, но она всё-таки осталась в действующей армии до конца войны. Удивительно, но в ней не было заметно ничего героического, а если и было что-то такое, что помогло ей пройти через войну, то всё было спрятано очень глубоко и… не знаю, как сказать… оно словно было чем-то естественным что ли?.. Ну, как дыхание.

Марина Георгиевна демобилизовалась через неделю после Победы. Я видела, как там, в бане, она срывала с себя форму… А рядом, на скамеечке, лежало светлое и воздушное платье.

– Что ты так смотришь? – улыбнувшись, спросила меня Марина Георгиевна. – Я, наверное, сейчас похожа на змею, которая меняет кожу?

– Что вы, что вы!.. – обиделась я. – При чем тут змея? Вы же очень красивая.

– Это ты меня ещё совсем нарядной не видела, – засмеялась наша бывшая начальница. – То есть, без этого (она кивнула на форму) и с хорошей прической.

После парилки мы сидели на лавочке в предбаннике, и Олька рассказывала нам, как вчера она чуть не подралась с Муськой.

– У нашей коши вообще характер испортился, – доказывала она. – Совсем забыла о дисциплине. Крадет на кухне колбасу и по ночам шляется неизвестно где. Не удивлюсь, если узнаю, что она раздает эту колбасу немецким детишкам. На неё прикрикнешь, а она в ответ шипит.

Муська «просочилась» к нам и в баню. Слушая рассказ Ольки, она гордо прохаживалась между тазиками и с самым независимым видом косилась на Ольку.

Марина Георгиевна подозвала Муську. Та охотно прыгнула на лавочку и сунулась головой под ладонь женщины.

– Знаете, девочки, у нас с мужем домик на окраине города есть, – улыбаясь заговорила Марина Георгиевна. – Ну, там вишни в цвету, огородик, и даже колодец имеется. Как говорится, всё бы хорошо, но мне всегда словно не хватало чего-то… А чего именно, понять не могла. И кошек я никогда не любила. Правда, это было до войны. Слушай, Мусенька, может быть, мне тебя не хватало, а?

Марина Георгиевна погладила Муську. Кошка тут же выпрямилась и громко мяукнула.

– Поедешь со мной домой? – спросила Марина Георгиевна.

Муська снова мяукнула – и на этот раз дважды.

Мы засмеялись… Мне почему-то врезалась в память именно эта картина: смеющаяся Марина Георгиевна, рядом с ней – Муська, а на колышущейся от смеха груди нашей «майорши» – крестик Зои. Я хотела её спросить о крестике, но… не смогла ни сформулировать вопрос, ни понять, зачем мне нужно спрашивать о чём-то ещё.

На крестик не обратила внимание даже наша «комиссарша», старший лейтенант Вика Клюева. Она пришла в баню чуть позже, в компании с санитарками и, наверное, визжала от радости больше всех. Радость великой Победы была огромна, неизбывна, и её хватало на всех.

– Жаль только вода немного соляркой попахивает, – сказала Вика. – Но мне разведчики чуть ли не ящик французского одеколона притащили. Слушайте, девушки, теперь я, наверное, буду пахнуть как какой-нибудь французский ловелас, да?

Кто-то из санитарок тут же заметил, что, мол, они все и пошли в баню с Викой только из-за её манящего запаха.

– А давайте один пузырек на Муську потратим? – предложила Олька.

– Давайте!..

Все тут же с веселыми визгами принялись ловить кошку, и только Марина Георгиевна пыталась защитить её. В конце концов, Муська снова нашла спасение на её руках. А чтобы немного успокоить «развоевавшихся» девчонок, нашей коше всё-таки пришлось пару раз грозно пошипеть.

– Спокойно, спокойно, пожалуйста!.. – Марина Георгиевна погладила Муську по голове. – Теперь тебя никто не обидит, ведь война уже кончилась.

– Война кончилась! – радостно закричала Вика. – Девочки, ура!..

Тут же грохнуло такое «ур-р-р-ра-а-а!..», что командирский бас за закрашенным белой краской окном с обидой сказал:

– Товарищи женщины, вы визжите так, словно только что Гитлера поймали. А мы тут, между прочим, маршала Жукова ждем.

– Ура маршалу Жукову! – тут же, давясь смехом, закричала Вика.

– Ура-а-р-р-ра-а-а!..

– А подать сюда маршала Жукова, и мы сейчас его во французском одеколоне искупаем! – продолжила Олька.

– Ура-а-а-р-р-ра-а!..

Кем мы были тогда?.. В сущности, только детьми. И даже Марина Георгиевна была большой, умной, и всё-таки почти девочкой. Но мы сумели пройти через ту страшную войну. А сколько было убегающих от бомбежек поездов и мам, пытающихся спасти своих детей?.. Разве такую черную бездну можно приравнять всего лишь к какому-то миллиарду лет?!..

8.

… Знаете, когда возраст человека приближается к пятидесяти, он как-то иначе смотрит на свою жизнь. Многое переоценивает, что ли?.. И это очень и очень важно. Я же не даром говорила, что когда у человека отнимают годы жизни, его лишают ещё чего-то крайне важного. Это отлично понимаешь, когда смотришь на детей.

Может быть, моя профессия учительницы располагает к некоему философствованию?.. Улыбнусь: может быть, но у каждого времени года есть не только свой цвет и вкус, но и внутренний смысл.

Я уже говорила, что мне врезалась в память картинка с Мариной Георгиевной и Муськой… И когда я вспоминаю её, я всегда улыбаюсь. Почему?.. Я не знаю. Но я знаю точно, что человек – существо неуёмное и ему мало иметь рядом только человека.

Например, как часто человек смотрит себе под ноги? Достаточно редко и только затем, чтобы не споткнуться. Мимо него пробежит десяток кошек, и он их не заметит. А как часто человек смотрит на небо? Тоже редко и только затем, чтобы узнать, будет ли дождь. Да и не увидит он там ничего, кроме привычных облаков. Как говорится, жизнь диктует свои законы…

Но этого мало, очень мало!.. Человек значительно больше того воображаемого существа, в которое его часто стараются втиснуть. Да, можно обрезать или изуродовать самому свой человеческий образ, но как, с помощью какого невероятного насилия, можно уменьшить его божье подобие, которое дается уже по праву рождения? Я уверена, что фашизм пытался сделать именно это. Но фашизм не смог справиться даже с кошкой Муськой, потому что её ненависть ушла вместе с ним. Человек – это удивительное, умное существо, просто ему нужно чаще оглядываться по сторонам и замечать очень простые вещи…

…И поэтому ему нужна и кошка на руках, и крестик на шее.

Рассказ

Дом Насти стоял на окраине города. Здесь она и жила с десятилетним сыном Васькой и дочкой Ниной. Дочка родилась уже после того, как мужа Ивана забрали на фронт. Она ждала писем, но почтовый ящик был пуст. С каждым днем надежда угасала.

– Бог даст, напишет, – крестилась она на икону, висевшую в красном углу. – Бог даст…

Обстановка на фронте была тяжелейшая. Немцы давили. Они рвались к грозненской нефти и Сталинграду. Наши отступали – шли через город измученные, израненные, голодные. Люди несли кто что мог. Никто не укорял бойцов – понимали, не от хорошей жизни назад пятятся, значит, сила у немца огромная. Такую в одночасье не перешибить…

…В начале августа в город вошли немцы. Через месяц поползли страшные слухи – говорили, что немцы устраивают облавы на евреев и цыган, не щадят даже малолетних деток; сначала отбирают золото, драгоценности, потом в машинах-душегубках везут на окраину города к противотанковому рву. Туда же в теплушках по железной дороге свозят евреев. Откуда – никто не знал, страна-то большая. В подтверждение слухов со стороны стекольного завода то и дело слышались то пулеметные очереди, то одиночные выстрелы. Ходить туда боялись.

Целый день Васьки не было дома. У матери сердце изболелось. Запретила она ему гулять дотемна. Хворостиной из сирени грозилась отхлестать. Да разве его удержишь дома, уличного пацана. Опять же, не просто так гулял, а с пользой. То дров для печки принесёт, то ягоду из лесу, карасиков и усачей в речке наловит. Десять лет, а взгляд осознанный, взрослый.

«Я, – говорит, – мама тоже на войну пойду, когда подрасту. Папку найду и домой верну».

Она обнимала его, целовала в макушку.

– Защитник ты мой…

После таких разговоров обычно плакала, в укромном уголке, вспоминала мужа, их мирное довоенное житье. Жили не шибко богато, но достаток имели. Теперь ничего из прошлой жизни не осталось Одни воспоминания.

– Убиваться нечего, – думала она, руша кукурузу для каши. – Детей поднимать надо, думать, чем кормить, как обогреть. Главное сейчас – дети. Их бы не потерять…

Васька, вернулся домой уже затемно. Вошел в хату. Глаза в пол, словно виноват в чём. Настя сразу поняла – что-то случилось. Неспроста он такой понурый. Сердце сжалось от нехорошего предчувствия.

Тихо спросила:

– Что-то с отцом?

Васька помотал головой.

– Там во дворе люди голодные.

– Какие люди? – она выскочила из избы, ничего не понимая.

В темноте отчетливо различила две фигуры. Одна женская, другая детская.

«Кто бы это мог быть?» – подумала Настя.

На знакомых и соседей не похожи. Да и кто будет нынче бродить по ночам? Значит, чужие.

Подошла ближе.

У плетня стояла незнакомая молодая женщина в изорванном платье, босая, лицо истощённое, худое. Глаза возбужденно блестели, как два уголька. Девочка была маленькая, худенькая, лет пяти, всё жалась к матери.

– От немцев спасаетесь?

Та устало кивнула головой.

– Господи! – Настя прижала руку ко рту. – Да куда ж мне вас?

Мать с дочкой молчали. Молчал и Васька. Он чувствовал себя виноватым, что привел в дом чужих людей. Наткнулся случайно, когда собирал ежевику.

– Мальчик, помоги нам, – взмолилась женщина. – Нам некуда идти. Если они нас найдут, то убьют и меня и мою девочку.

Она умоляла и плакала:

– Нам бы только переночевать и девочку накормить, а утром мы уйдем.

Васька дождался, пока стемнеет, и привел их домой. Он не знал, хорошо он поступает или плохо. Теперь это было уже не важно.

Мать и девочка были из числа тех, кого «новая власть» обрекла на гибель. На расстрел их привезли из Киева в товарном вагоне, битком забитом людьми. Охрана отвлеклась, и они спрятались в кустарнике рядом с железной дорогой. Когда колону увели, перебрались в лес. Здесь они провели три дня. Питались ягодами, воду пили из ручья. Девочка всё время просила у мамы есть. Но еды не было.

– Потерпи немного, – уговаривала ее мать. – Чуть-чуть!.. Скоро я тебя накормлю.

Она и сама не верила в то, что говорила. Не знала она, что делать. В городе везде были немецкие посты. Нужно было знать город, чтобы их обойти. Поэтому сидели и ждали. Здесь было безопасно и была вода. Тут, возле ручья, их и нашел Васька. Из жалости он привел их домой.

Когда Настя увидела у себя во дворе черноволосую женщину и ребенка, она сразу поняла, что это война ещё раз постучалась в её дом. Вспомнила мужа. Может, и он где -то сейчас беспомощный, раненый лежит в степи или овраге. И надежда только одна – на нашего русского человека. Не может русский человек бросить в беде другого человека. Не из того теста слеплен.

Сама Настя была этническая немка, когда-то очень давно её предки приехали в Россию, ничего не осталось у них от той жизни в Германии, только фамилия – как напоминание о далекой родине. Казалось бы, свои пришли. Но она знала, что это не так, и понимала – случись что, немцы не пожалеют ни её саму, ни её детей. Для них немцы советской России были заклятые враги, подлежащие уничтожению. Жизнь ставила её сейчас перед нелегким выбором. Дать убежище этим людям значило одно – поставить под удар свою семью. Муж на фронте, а значит – её семья на особом учете у «сверхчеловеков».

Что творилось в этот момент в Настином сердце, о чем думала она в эти трагические минуты, когда решалась судьба её семьи и судьба этих незнакомых ей людей?.. Она понимала только одно – бросить их сейчас на произвол судьбы, а фактически – на смерть, значило поставить крест и на своей жизни. Что люди скажут после, когда война кончится, что скажет муж-красноармеец? Не могла она их бросить, ни эту худенькую, жалобно смотрящую на неё незнакомую девочку ни её обезумевшую от горя мать.

Девочка по-прежнему жалась к матери, словно боясь её потерять. Мать молча прижимала её к себе обеими руками, словно пытаясь заслонить от надвигающейся беды. Для них отказ в убежище означал одно – неминуемую гибель от пули оккупанта. Насмотрелись они на них за время пути – наглые, сытые!.. Люди умирали от тоски, страха, голода, болезней, и они безжалостно сбрасывали их в канаву, как ненужный балласт, скаля при этом зубы. Они все для них были уже мертвые. За долгие дни дороги она поняла, что их участь предрешена.

«Скоро, скоро!..» – стучало в висках. «Вот сейчас откроют вагон, – думала она, – и под дулами автоматов их погонят в степь, чтобы расстрелять её и её девочку, мирно спящую на руках. Она гладила дочку по кудрявой головке и прижимала к себе, желая защитить от зла, которое неотвратимо приближалось к ним. За несколько дней, пока эшелон с пленниками шел на юг, она свыклась с мыслью о близкой смерти. Другого исхода быть не могло, – слишком уж зловещими были лица охранников, слишком яростно лаяли овчарки на перегонах во время редких остановок, желая вцепиться в горло обессиленным жертвам.

– Нам бы только ночь переночевать, а завтра мы уйдем, – сказала она с мольбой. —Не прогоняйте нас, пожалуйста!..

На глазах ее выступили слезы. Это были первые слезы после многих дней езды в товарном вагоне. Она плакала потому, что появилась надежда.

– Спрячьте её, – выдвинула она вперед девочку, – а я уйду. Умоляю вас!.. За девочку вам ничего не будет Она же совсем маленькая!

– Мама, мамочка!.. – заплакала девочка. – Я без тебя не останусь, мама! Я с тобой!..

У Насти комок подступил к горлу, жалость сдавила сердце.

«Господи – подумала она. – Люди мы или нет?! А если бы вот так со мной, с моими детьми?..»

От этой мысли у неё потемнело в глазах.

– В огороде есть погреб, спрячьтесь пока там.

Она повела беглянок в огород, открыла ляду. Погреб был глубокий, просторный. Вокруг него стояли зеленой стеной заросли сирени…

Уже несколько дней в городе зверствовала секретная часть EK 12CD, которая занималась массовым уничтожением мирного населения. Это были специально обученные люди, отмороженные профи, прошедшие многоуровневую, в том числе и психологическую подготовку. Их учили одному – убивать мирное население. Жители оккупированных немцами территорий не имели права оказывать помощь подлежащим уничтожению. На этот счет были даны жёсткие инструкции. За сокрытие и помощь лицам, подлежащим истреблению, предусматривалось одно наказание – расстрел всей семьи. Низшие расы не имели права на жизнь. Карателям помогали полицейские из числа тех, кто добровольно пошел служить новой власти.

– Только бы Челобан не увидел!.. – беспокойно глядя на соседний участок, беспокоилась Настя. – Только бы не пронюхал!

Челобан был сосед-предатель. В армию его не взяли по болезни. Как только пришли немцы, он добровольно записался в полицаи; следил за порядком на вверенном ему участке, доводил до населения директивы новой власти, участвовал и в других мероприятиях. Не гнушался поборами. Всё у него было записано в маленькой книжечке: кто в комсомол вступил и когда, кто был активистом до войны, чьи мужья и отцы, – а таких на улице было много – в Красной армии, кто ходил в передовиках и выступал на собраниях.

Ждал, когда новая власть с евреями разберётся и возьмутся за активистов. А у него всё готово. Вот списки. За такими у него был особый контроль как за неблагонадежными. Когда у него просили что-то, он нагло смеялся и говорил, что стоит ему пальцем пошевелить и повесят любого.

Беглецам повезло – соседа в этот день не было в городе, он стоял в оцеплении на стекольном заводе. Сам в расстрелах не участвовал, но помогал господам из секретной части поддерживать порядок. Так и остались беглецы жить у Насти в подвале. Выходили только ночью – подышать воздухом.

Своих двое, да плюс ещё двое «квартирантов» (так Настя в шутку называла беглянок)! Попробуй прокорми!.. Помогал огород за городом да небольшое хозяйство – куры, две овцы. Иногда город бомбила наша авиация. Ударам подвергался железнодорожный вокзал со скоплением эшелонов с вражеской техникой и живой силой, которые направлялись к Сталинграду. Вокзал был неподалеку, километрах в двух. Взрывы ощущались даже в подвале. Земля ухала и гудела. Беглянки сидели обнявшись и ждали окончания налета.

Осень сменилась зимой. Холодно стало в подвале. Девочка постоянно болела. Тогда Настя её забирала в хату на несколько дней. Выхаживала. Проходило время и девочку снова отправляли в подвал. Спасало то, что подвал был очень глубокий и не промерзал, да и сильные морозы в этих южных краях – гости редкие.

В феврале город освободили. Даже в подвале был слышен грохот боя: как стреляла артиллерия, как били наступавшие советские танки. Задача была – прежде всего захватить железнодорожную станцию.

Сколько радости было! Выжили!.. А скольких потеряли? Только на улице – четыре похоронки. Двух заброшенных в тыл к немцам местных жителей, до войны работавших в депо, расстреляли немцы. Их выдал лесник. Выдал весь отряд, гад. Отряд назывался «Месть». Гестаповцы их увезли в Пятигорск и там, на склоне горы, расстреляли.

Долгих четыре месяца прожили беглянки в подвале у тети Насти (так они её называли). Неизвестно кому тяжелее дались эти четыре месяца – беглянкам или Насте. Трудно жить с чувством, что из-за тебя могут расстрелять твоих детей. Жить с этим нелегко, как нелегко кормить два голодных дополнительных рта, когда дома своих двое, а запасов нет – и взять негде. Кругом голод и разруха. Устала она улыбаться соседу, который регулярно «проверял» дворы, делать вид, что рада его видеть. Наливать ему чарочку, и думать: «Чтоб ты сдох, Иуда проклятый!..»

Он с подозрением смотрел на неё. И тоже улыбался – своей волчьей улыбкой. Не верил он ей, как не верил никому, даже себе. Всё делал, чтобы свою шкуру спасти. Поэтому и в полицаи пошёл.

Звериным чутьем понимал, что Настя ему враг. И муж её, красноармеец, которого он хорошо знал с молодости, тоже враг, и соседи, и даже их дети. Потому что они – другие, не такие, как он.

– А ведь ты, Настена, в комсомольских активистах ходила, – напоминал он ей при случае. – И Ванька твой – тоже идейный. Небось в комиссарах ходит. Я пока молчу. Но могу кой-кому шепнуть.

Злорадно улыбаясь, он уходил. Хотел, чтоб его боялись. Знал – уважать не будут. Так пусть – хоть боятся. Верно служил. Всё выслеживал, вынюхивал – чуял, гад, что от него что-то скрывают.

Когда город освободили советские войска, Челобан с немцами ушел. Скрывался где- то, потом его нашли. Что с ним стало, никто не знал, в городе он больше не появился.

Вскоре освободили и Ростов-на-Дону. Эмма с дочерью уехали туда к родственникам, а потом вернулась домой, в Киев, где они жили до войны. Долго плакали при расставании, обнимались как родные. Да они и были родные – такое вместе пережить!..

Потом из Киева сорок с лишним лет Эмма писала своим спасителям письма, присылала открытки к праздникам – не могла забыть доброту людей, спасших её и дочь от неминуемой гибели. В конце восьмидесятых письма приходить перестали

***

У меня глаза в серебре —

Значит где-то падает снег.

До заката меня подожди,

Я сниму с себя солнце в прихожей.

Ночь застыла под фонарем —

В доме бродит вчерашний свет.

У меня глаза в серебре —

Значит Завтра стучится в окна.

У тебя золотистый смех,

А под люстрой дымчатый вальс.

А над дверью холодная тень —

Это в U превратился месяц.

Темный иней укроет дом.

Расскажи мне, как падает снег.

У тебя золотистый смех,

У меня глаза в серебре.

Сегодня замкнулось в О.

Меня больше не провожай,

Я останусь ещё (на)всегда —

Сквозь порог рассвет не наступит.

***

Утро пробьется сиянием стали —

так катится Солнца шар.

Приоткрою шторы, чтобы искрился

в моем теле горный хрусталь.

Ты проснешься от резкого света —

весь в железе от нового дня.

Посмотри сквозь лучистые нити

на черты моего лица.

Запечатай мой призрачный образ

в своей бездне свинцовых глаз,

и услышишь, как тьма вековая

в тонких руках порвалась.

В твоем духе, где бронза и олово,

поселится рассветный огонь,

и тогда наши фразы сольются

в золотой и серебряный звон.

Обещай, что запомнишь завтра;

я скажу, что запомню вчера.

Так останутся наши тени

частью времени-янтаря.

(Опыт осмысления Второй Мировой войны представителем «литературы поколения вернувшихся»)

В литературном наследии человечества иногда рождаются великие произведения, которые можно воспринять как духовное напутствие будущим поколениям. «Божественная Комедия» Данте, «Буря» Шекспира, «Дон Кихот» Сервантеса и другие шедевры мировой культуры – это одновременно и предостережение от роковых ошибок и вера в торжество человеческого духа, который непременно придет к осознанию своего божественного предназначения.

Творчество немецкого поэта и драматурга Вольфганга Борхерта при всей его камерности и скромном объеме несомненно принадлежит к общему направлению этих великих гуманистов. В нем отражены тревога за судьбу Германии, ввергнутой фашистским режимом в кровавую бойню и надежда на то, что осознание своей вины за содеянное приведут немцев к возврату тех традиций, которые были заложены в глубинах немецкой гуманистической культуры.

В. Борхерта можно отнести к поколению молодых немцев, которые вошли в литературу как «поколение вернувшихся». За свою короткую жизнь он создал не много произведений. Это стихи, новеллы и радиопьеса «Там, за дверью», о которой речь пойдет ниже. Но все его творчество пронизано духом неприятия фашистской идеологии, ввергшей страну в военную катастрофу, которая унесла в могилу сотни тысяч его соотечественников и искалечила жизнь многих вернувшихся с фронтов.

Самое значительное произведение Вольфганга Борхерта – пьеса «Там, за дверью» было написано в январе 1947 года. За поразительно короткий период – восемь дней. 13-ого февраля состоялась радиопремьера, а в конце ноября того же года пьеса была поставлена в Гамбургском театре. За несколько лет она обошла почти все крупные театры страны. Режиссером Либенейером по ней был снят фильм «Любовь. 47».

1947 год ещё не стал тем компасом, который определил духовные ориентиры немецкой интеллигенции, дал направление для новых творческих поисков в осмыслении пережитой трагедии, в которую вверг Германию варварский фашистский режим. Ещё не приобрела своей значимости литературная группировка, известная как «Группа 47», ещё не прозвучало слово Генриха Белля, в романах которого тема вины и покаяния немцев за содеянное не прозвучало с такой пронзительностью и трагической силой. Однако появились публикации представителей старой гвардии литераторов, в произведениях которых страницы недавнего прошлого подвергались серьезному анализу и осмыслению. Так в одном из стокгольмских издательств вышел роман Томаса Манна «Доктор Фаустус», в котором отражены коллизии «эпохи конца», как определил этот период немецкой истории сам автор. Печатаются произведения Ганса Фаллады («Каждый умирает в одиночку»), Макса Фриша, Готтфрида Бенна, О.М. Графа, Нелли Закс и др.

Однако Борхерт и в этом ряду занимает особое место. С его именем в западногерманской литературе связано понятие «литература поколения вернувшихся», то есть тех молодых немцев, которые на своем опыте познали всю меру несправедливости и жестокости, отчаяния и вины за соучастие в коллективном преступлении своих соотечественников.

Сразу же после первой радиопостановки к Борхерту ежедневно стали приходить потоки писем, поздравлений, десятки посетителей толпились у дверей больного поэта, которому удалось выразить их смятение, неустроенность. На долю пьесы выпал редкий успех, она сумела задеть в людях затаенные струны, будила самосознание, взывала к гражданской совести, ставила те вопросы, которые мучили немцев, только что переживших войну стремившихся как-то определиться в новой реальности.

Подзаголовок драмы гласит: «Пьеса, которую не один театр не пожелает поставить и никакая публика не захочет смотреть». Литературовед-германист И. Фрадкин в своей книге «Поколение вернувшихся» верно раскрыл смысл этих слов. Он пишет: «В этих словах была отчасти заключена горькая правда: нацисты не желали видеть на сцене развенчание своих преступных идеалов; развращенные фашизмом обыватели оберегали свой душевный комфорт, боялись и избегали суровых истин, способных потревожить их дремлющую совесть, многие молодые люди, чьи лучшие годы поглотила война. жадно и неразборчиво стремились наверстать упущенное, предавались спекуляции, разврату, пьяному разгулу и не желали ни вспоминать, ни думать о кошмаре недавнего прошлого» (И. Фрадкин. Литература новой Германии. Из-во «Советский писатель», М., 1961. Стр. 168.)

К этому следует добавить, опираясь на интервью, данное Борхертом в Базеле одному из представитей прессы, когда на вопрос, почему, несмотря на подзаголовок пьесы, она была поставлена во многих театрах, он ответил: «То, что ряд театров принял мою пьесу к постановке – чистая случайность – что им оставалось еще делать? Моя пьеса – только плакат, завтра её никто уже не увидит» («Borchert in Selbstzeugnissen und Bilddokumenten». С. 162. Перевод мой – М. П.). Этими словами автор подчеркивает актуальность вопросов, затронутых драмой и высказывает желание, чтобы с ней познакомилось большее количество людей.

Герой пьесы – унтер-офицер Бекман возвращается из плена домой, в Германию. Однако здесь его ждут горькие разочарования. На пути встречаются люди с теми же взлядами и настроениями, что и до войны. Жизнь так ничему их и не научила.

Для Бекмана, героя пьесы, все пути к прошлому отрезаны, война открыла ему глаза на двусмысленность существования, он увидел изнанку буржуазного благополучия. На протяжении пяти актов герой мучительно ищет ответа у себя и у других: «Кто виноват в преступлениях? Кто несёт ответственность за них?». Но окружающие глухи к его отчаянному крику. Вопрос Бекмана тает в воздухе: «Дайте же ответ! Почему вы молчите? Почему? Неужели никто не даст ответа?» (W. Borchert. «Draussen vor der Tuer». С. 59. Перевод мой – М. П.)

Пьеса начинается с короткого пролога – символического разговора хозяина похоронной фирмы с пожилым человеком. Сцена пустынна, только на задненм плане у Эльбы едва различим силуэт одиноко стоящего человека. Это Бекман, пытающийся совершить самоубийство. Хозяин похоронной фирмы – отвратительный разъевшийся тип, раздобревший на смерти тысяч людей беспрерывно рыгает. «Отчего эта отвратительная отрыжка?» – спрашивает его пожилой человек. «Объелся. Совсем объелся. Вот и всё. Сейчас совсем уже не могу отделаться от этой отрыжки».

Пожилой человек оказывается Богом, но Богом. который ничего не может изменить и в которого никто больше не верит. Он очень страдает от осознания своего бессилия. «Не жалкий, а потрясенный», сказано о нём в авторской ремарке. Напротив, хозяин похоронной фирмы отлично сознает свою силу. Это новый бог, которому все верят, которого все любят,которого все боятся. Война поправила его дела. С нескрываемым удовольствием рассуждает он о ничтожной цене человеческой жизни: «Ну да, в этом столетии я немного разжирел. Дела идут хорошо. Кое-кому и война протягивает руку. Как мухи! Как мухи липнут мертвые к стенам своего века» (Там же. С. 10).

Хозяин похоронной фирмы представляет по сути саму смерть, однако облаченный в государственный мундир – а в одной из сцен автор подчеркивает его генеральские лампасы – он является представителем тех сил, которым война выгодна, которые извлекают из неё немалые барыши. Он видит, как Бекман прыгнул в воду, но никаких эмоций не возникает в его отупевшем мозгу, кроме короткой реплики о бессмысленности подобных самоубийств. «Человек умирает. И? Ничего больше. Ветер продолжает дуть. Эльба продолжает журчать… И не одни часы не остановятся… Он забыт, потерян, бесследно, как будто его совсем и не было» (Там же. С. 9)

Сцена эта, написанная в экспрессионистской манере, чрезвычайно важна для понимания целостной концепции произведения. Горький пессимизм её предвещает последующий крах Бекмана. Более того, его поражение на жизненном поприще приобретает типический характер.

Сталкивая смерть и Бога (Образ бога менее всего следует толковать в религиозном смысле. Это, скорее, та внутренняя сила, которую дает человеку вера, поддерживает его в самые трагические минуты жизни), Борхерт придает трагической участи героя характер всеобщности.

Символы смерти и плачущего Бога с самого начала бросают на пьесу отсвет безысходности.

Бекман видит сон: он пытается покончить с собой, утопившись в Эльбе. Он не может больше продолжать ненужное существование, Голодный, хромой, неприкаянный; ребенок его погиб во время бомбежки, жена изменила ему, не сумев вынести одиночества долгих ночей. Но Эльба оказывается не романтической красавицей с венком из лилий в распущенных волосах. Она изгоняет Бекмана из своих владений, ибо «если бы все, кто голодает, захотели утопиться, тогда наша добрая древняя земля стала бы голой, как лысина упаковщика мебели, голой и ровной» (Там же. С. 12). Выброшенный на берег, Бекман начинает «нисхождение по кругам послевоенного западногерманского ада» (Фрадкин. С. 170). Автор сталкивает его с представителями различных социальных слоев (бывший нацист полковник, директор кабаре – представитель богемы, мещанка фрау Крамер). Решение жить дальше дается Бекману нелегко, Спор, происходящий в душе героя, волощается в пьесе образом Другого. Другой – олицетворение жизненной несокрушимости человеческой натуры. Себя он характеризует так: «Я – оптимист, который в плохом видит хорошее, а в сумрачнейшем мраке – фонари. Я тот, который ведёт, смеется и любит. Я тот, кто, даже хромая, продолжает идти вперед. И который говорит “Да”, когда ты, Бекман, говоришь “Нет”…» (Там же. С. 13).

Образом Другого автор выделяет внутренний конфликт пьесы: борьба с самим собою, столкновение противоборствующих начал. Но мощный заряд внутренней силы, здорового оптимизма «Другого» уже не в состоянии взять верх над опустошённостью героя, его нежеланием вновь включиться в мир деловой конкуренции. Однако «Другому» удается убедить Бекмана заново осмотреться и искать свое место в послевоенной жизни.

Первая станция на этом пути – возможность личного счастья. Теплое участие приютившей Бекмана женщины возбуждает в нем кратковременную иллюзию любви. Но и в любви он остается в плену своих иллюзий. В его воображении выступают образы воспоминаний, страхи. Его неотступно преследует чувство вины перед мужем женщины, погибшем на войне. Вот она снимает с Бекмана очки, и он сразу же становится беспомощным – он безоружен перед лицом человеческого участия. Снимая очки женщина как бы снимает с Бекмана маску: перед ней сидит ещё совсем мальчик, истосковавшийся по ласке. Вся сцена становится призрачной, зыбкой, как бы в туманной дымке – такова для него перспектива счастья.

«Другой» предлагает Бекману новый вариант – переложить с себя ответственность на бывшего полковника, «который всю свою жизнь лишь выполнял свой долг, всего лишь долг». Образ полковника выдержан в реалистической манере. Это несокрушимый, умеющий приспособиться к любому времени и из всего извлечь свою выгоду человеческий тип.

Борхерт подчеркивает его трезвость, практическую хватку, своеобразный ум. В отличии от своей семьи, напуганной «эксцентрическими выходками» Бекмана – так они восприняли его душевный крик – полковник настроен к нему даже по-отечески благожелательно. И хотя в полковнике пробуждается на несколько мгновений что-то вроде неких угрызений совести, уже в следующий момент, как указывает сам автор, побеждает здоровый прусский дух: он высмеивает Бекмана, посмевшего переложить на него ответственность за смерть одиннадцати солдат. Бекман сокрушен неуязвимостью, солдафонской наивностью полковника, воспринимающего его душевные излияния как шутку и прелагающего ему попробовать удачу на подмостках Кабаре.

Эта сцена является одним из шедевров послевоенной западногерманской литературы. Рассказ Бекмана о преследующих его по ночам кошмарах достигает огромного эмоционального накала. Ярость поэта по отношению к военщине, сгубившей тысячи жизней, с неудержимой силой выплескивается в зрительный зал.

«На ком-то же должна быть ответственность. Мертвые не отвечают. Бог – не отвечает. Не живые – они спрашивают. Они спрашивают каждую ночь, господин полковник. Когда я по ночам не могу заснуть, они приходят и спрашивают. Женщины, господин полковник, печальные, скорбящие женщины. Пожилые женщины с седыми волосами и твердыми потрескавшимися руками – молодые женщины с одинокими тоскующими глазами, дети, господин полковник, дети, много маленьких детей» (Там же. С. 28).

Бекман чувствует свое бессилие перед подлостью полковника. Он видит, что его кошмарные видения, душевная растерянность, воспоминания, расказываемые в экстатическом порыве, не оказывают на полковника ни малейшего действия.

Этот мясник великой бойни, виновный в смерти двух тысяч солдат, сытый и самодовольный казарменный философ чувствует себя превосходно и с недоумением смотрит на фигуру истерзанного ночными кошмарами Бекмана, силясь понять, чего же от него хотят. В конце концов, он приходит к выводу, что Бекман просто шутник, решивший развеселить своего бывшего начальника, и, давясь от смеха, предлагает ему попробовать свой комический талант на сцене.

В следующей сцене Бекман предстает перед директором кабаре. Разглагольствования директора о революционной актерской молодежи, занимающей прогрессивную позицию по современным вопросам, а также об искусстве, зрелом и законченном, не выходят за рамки пустых деклараций. На деле он оказывается осторожным и трусливым обывателем, служащим низкопробным вкусам развращенной публики. Видя отчаяние Бекмана, директор дает согласие прослушать его. Однако социальный заряд предложенной для прослушивания песенки Бекмана пугает директора. Возникает такой диалог:

Директор: Мы не должны кормить людей чёрным хлебом, если они требуют бисквит.

Бекман: Но это же правда!

Директор: Да, правда. Но искусство не занимается правдой.

И далее: «Этим вы лишь вызовете к себе ненависть. К чему бы мы пришли, если бы все люди вдруг захотели говорить правду. Кто сегодня хочет ещё что-то знать о правде?» (Там же. С. 36).

У героя осталось последнее прибежище – родители. Но они отравились газом, не выдержав тягостей послевоенного быта. Таким образом, круг замыкается.

Финальный монолог подводит итог всему пережитому и несет в себе главную мысль пьесы. Приведём его полностью:

«Вот она жизнь. Есть человек, и этот человек прибыл в Германию, и этот человек мёрзнет. И он голодает , и он хромает. Человек прибыл в Германию. Он пришёл к себе домой, но его постель занята. И дверь захлопывают, и он остаётся снаружи, за дверью. Человек прибыл в Германию. Он находит девушку, но у девушки, оказывается, есть муж, у которого только одна нога…

И дверь захлопывается , и он остается снаружи, за дверью.

Человек прибыл в Германию. Он ищет людей? Но некий полковник смеется до полусмерти, и дверь захлопывается, и он опять остается за дверью.

Человек прибыл в Германию. Он ищет своих родителей, но какая-то старуха жалуется, что его родители израсходовали слишком много газа, чтобы покончить с собой. И дверь захлопывается, и он остается за дверью.

Что же мне, по-прежнему позволять, чтобы меня убивали и продолжать убивать самому? Куда же мне деваться? Чем жить? С кем?

Зачем? Куда нам деваться на этом свете?

Нас предали, страшно предали» ( Там же. С. 59)

Для воплощения художественного замысла пьесы Борхерт находит особую форму, особую стилевую тональность. Рассуждая об эстетике своих произведений, он отмечает, что в ней воплощены чаяния и требования его поколения, вернувшегося на родину и осознавшего, что их здесь не ждут. Звучит вопрос: «Кто напишет для нас новую гармонию? Нам больше не нужны хорошо темперированные клавиры. Ведь мы сами – сплошной диссонанс» (См. выше. С. 130. Перевод мой – М. П.).

Пожалуй, правильнее всего определить эстетику его произведений как эстетику противоречий и диспропорций. Изображаемый мир сближает его стиль с поэтикой немецких экспрессионистов. Но его беспокойство и ужас перед кошмарами войны выражаются не в бессвязном лепете и неистовом клокотании, а в использовании продуманных стилистических фигур, которые наиболее адекватно воплощают его напряженный поэтический мир.

Однако было бы неверным преувеличивать влияние экспрессионистской эстетики на формирование художественного мира Борхерта. Несмотря на чрезвычайно краткий срок, отведенный ему для творчества, поэту удалось обрести новые краски, что явно свидетельствует об эволюционном движении его поэтического наследия. Это относится не только к пересмотру его мировоззренческой позиции – от пацифистских настроений к осознанию социально-политической детерминированности присходящих в Германии процессов, но и в обретении своего художественного стиля.

Очевидно, радиопьеса Борхерта «Там, за дверью» не потеряла своей значимости и наши дни, когда на Западе происходит пересмотр реальных исторических событий, когда фашистская идеология в ряде стран Запада становится фактом политической жизни, когда предается забвению трагедия миллионов жертв и подвергается сомнению высокий подвиг воинов-освободителей. Поэтому сейчас, как никогда, следует прислушаться к голосу Вольфганга Борхерта, который стал голосом поколения молодых, духовно и физически искалеченных молодых немцев, выразителем коллективного сознания своих вернувшихся с фронтов соотечественников, чтобы не повторилась трагедия, которую пережил мир в середине прошлого столетия.

Действующие лица:

И.В. – Ирина Владимировна Калус, доктор филологических наук, профессор, главный редактор журнала «Парус».

А.Н. – Алексей Николаевич Котов. Писатель.

И.В. – Уважаемый Алексей Николаевич, я пригласила Вас побеседовать на нашу палубу… Как бы выразиться помягче… Вы только на меня не обижайтесь, хорошо?

А.Н. – Ирина Владимировна, Вы (улыбается) очень интеллигентный и добрый человек. Эмпатия – ваше второе «я». Не могу даже представить себе, чем Вы можете меня обидеть.

И.В. – Да?.. Ну, что ж, тогда начнем… Понимаете, для решения одного важного филологического вопроса мне нужен дикарь…

А.Н. – (перестает улыбаться) Кто-кто?!..

И.В. – То есть, варвар… Вандал.

А.Н. – И Вы…

И.В. – …И я пригласила Вас именно по этой причине – потому что очень хорошо подходите на эту роль. Во-первых, у Вас высшее техническое образование и нет филологического. Во-вторых, Вы – талантливый писатель, а «груз» ваших литературных знаний, хоть и довольно большой, но, к моему счастью, систематизирован самым дичайшим образом. В сущности, он представляет из себя огромную груду – груду без разбора! – всего: юмора, философских мыслей, исторических пассажей, снова юмора и рассуждений о вере в Бога. В-третьих, Вы – бывший анекдотчик. Кстати, сам признавший за собой этот «страшный литературный грех». И это означает, что Вы сможете работать на крохотном литературном «пятачке», и, вероятно, сумеете увидеть то, чего не видят другие…

А.Н. – Ирина Владимировна, но варваров, как правило, не интересует литература…

И.В. – … Но ведь бывают и литературные варвары. Или Вы считаете, сейчас нет таких?

А.Н. – Конечно, есть. Уровень графоманства постоянно растет, но…

И.В. – …Уважаемый Алексей Николаевич, давайте всё-таки Вы сыграете роль интеллигентного умного вандала. Просто – «так надо». И вот ещё что… Помните, я просила Вас написать совсем небольшую работу о поэзии Твардовского?

А.Н. – Помню.

И.В. – Тогда Вы попытались исправить одну его строчку, – всего одну! – но мне понравилось ваше желание «углубить» и без того глубокие смыслы. Напомню читателю, что именно сделал Вандал Николаевич… то есть Алексей Николаевич. «Я убит подо Ржевом…»:

… Я не слышал разрыва,

Я не видел той вспышки, —

Точно в пропасть с обрыва —

И ни дна ни покрышки.

И во всем этом мире,

До конца его дней,

Ни петлички, ни лычки

С гимнастерки моей.

Я – где корни слепые

Ищут корма во тьме;

Я – где с облачком пыли

Ходит рожь на холме;

Я – где крик петушиный

На заре по росе;

Я – где ваши машины

Воздух рвут на шоссе…

И.В. – Вы исправили «Я – где корни слепые ищут корма во тьме…» на «Я – где кони слепые ищут корма во тьме…», убрал всего одну букву, но иногда этого бывает достаточно чтобы очень сильно изменить смысл текста. Основанием для правки послужило то, что эти строки, с Вашей точки зрения, нужно «растянуть во времени». «Слепые кони» – кони на ночном выпасе с сельскими ребятишками. Теми самыми ребятами, родившимися до войны, и уже в сороковых, ставшими грудью на защиту Родины.

Далее: «Я – где с облачком пыли ходит рожь на холме…» Это мир, в котором росли и взрослели эти дети.

«Я – где крик петушиный на заре по росе…» Утро… Победа, и бегство тьмы.

«Я – где ваши машины воздух рвут на шоссе…» Это уже наше время… И уже наша память о великом подвиге. Все эти временны́е пространства собраны в единое целое.

Вот так, насколько я поняла, Вы истолковали это стихотворение.

Но не слишком ли это большая вольность по отношению к авторскому тексту?..

А.Н. – Ирина Владимировна, когда я слушал песню на «ютьюбе», мне казалось… в общем, мне слышалось именно «кони».

И.В. — Хорошо, давайте перейдём к следующему этапу. Для того, чтобы Вы лучше поняли суть будущей задачи, пришлите мне, пожалуйста, самое странное Ваше стихотворение. Подчеркну: самое-самое странное. Такое, которое Вы не решились бы опубликовать, например, даже на «Прозе.ру».

А.Н. – Зачем?..

И.В. – Ну, хотя бы затем, чтобы Вы его сами вспомнили. Желательно даже – из юношеских сочинений.

А.Н. – Почему именно так?

И.В. – Алексей Николаевич, ну, Вы же сами говорили, что «Талант – это высшее проявление искренности». В юности с искренностью бывает полегче. Кстати, мне нравится кое-что из Вашей афористики. Например, «Писательство – есть искусство не написания лишних слов». В этой фразе неплохо работает тавтологическая нотка – причём, на смысл, а не против него. Вы – анекдотчик и умеете делать подобные вещи.

А.Н. – Шлю стихи. Предупреждаю, они – плохие. Начал их, когда мне было лет двадцать, закончил… в общем, потом. Позже.

И.В. – Когда потом? Лет через десять?..

А.Н. – Ну, я же сказал, потом.

Я – голый нищий в пустоте

С обвислыми и жалкими крылами…

Я – кровь и боль между мирами

И я не знаю, что сказать…

Отдал бы все!..

Но как отдать?!

Как мне начать,

Взрастить все то,

Что изначально не взошло,

Не рождено!..

Что пылью станет

И быть собою перестанет

Пройдя вразрез через меня

Слова и лед собой дробя?!..

… Ты просто должен твердо знать,

Что ты пришел сюда отдать

Не зная, что,

Не зная как…

…Так ангел учится летать.

И.В. – Спасибо. Практически вижу, как на диване лежит юнец, задумчиво грызет авторучку, а может – леденец и пишет стихи. Это о сотворении мира? Юнцы любят замахиваться на великое.

А.Н. – Ирина Владимировна, это в самом деле плохие стихи?

И.В. – Уважаемый Алексей Николаевич, плохих стихов не бывает. Либо они есть, либо их нет. Давайте продолжим.

Хотела поставить перед вами ещё оду непростую задачу. Помните, Вы писали небольшую статью о Юрии Кузнецове?.. Так вот, речь пойдет о его, возможно, самом знаменитом стихотворении:

Я пил из черепа отца

За правду на земле,

За сказку русского лица

И верный путь во мгле.

Вставали солнце и луна

И чокались со мной.

И повторял я имена,

Забытые землёй.

Вам нужно разгадать тайну первой строчки… Её никто не понимает. Кажется, в своей прошлой работе вы упомянули исторический факт, повествующий о том, что хан Кюря убил князя Святослава и сделал кубок из его черепа. Но этого мало для понимания основного смысла.

А.Н. – Ирина Владимировна, а если я разгадаю тайну строчки, то не потеряет ли это замечательное стихотворение своего очарования?

И.В. – А Вы попробуйте сделать так, чтобы не потеряло. Я же не заставляю Вас препарировать кузнецовскую лягушку из его «Атомной сказки». Литературный анализ – не научное познание тайн жизни с её неизбежным разрушением и уничтожением.

А.Н. – Ирина Владимировна, всё-таки ответьте мне, почему это должен сделать именно я?.. И почему Вы сейчас так загадочно улыбнулись? Вы словно знаете что-то, но не хотите мне сказать.

И.В. – Возможно и знаю… (смеется) Или чувствую, кто на что способен. Я попросила Вас прислать свои «странные стихи», чтобы лишний раз убедиться в этом. А ещё полистала немного на досуге ваши критические статьи… Вы и в самом деле анекдотчик, умеющий «разворачиваться» «на пятачке».

А.Н. – Всё-таки почему Вы уверены, что я справлюсь?

И.В. – Возможно, Вы уже справились… Кроме того, недавно наткнулась на одну статью в интернете… Человек нашел череп на старом кладбище и сделал из него чашу. Потом принес её в компанию собутыльников, и сказал, что это череп его отца. Он пил из этого водку и читал стихи Юрия Кузнецова. Это настолько поразило его друзей, что он стал для них «просто магом».

А.Н. – Стоит ли обращать внимание на таких… ну, в общем, понятно, на кого.

И.В. – Вы хотите сказать, что не стоит придавать подобному значения? Но люди, в данном случае, я и Вы, должны защищать то, что они любят.

А.Н. – А как Вам такая строчка «Я пил из черепа с торца…»? Отвратительная шутка?

И.В. – Отвратительная. Это вы как анекдотчик говорите?

А.Н. – Я никогда не писал такие анекдоты.

И.В. – Теперь Ваши способности пойдут на благое дело. Повторюсь, важно, что Вы – не филолог. И от Вас не требуются знания, например, текстологии, литературоведения, источниковедения или палеографии. Работайте своими…

А.Н. – …варварскими?..

И.В. – … методами. Две недели Вам хватит?

А.Н. – Полтора месяца.

И.В. – Хорошо, не будем спорить. Значит, через три недели Вы либо заново разрушите Карфаген, либо еще раз откроете Америку, либо арестуете всех пингвинов в Антарктиде. Не хотите разрушать Карфаген и арестовывать пингвинов – пишите статью.

Прошло три недели…

И.В. – Ого, уважаемый Алексей Николаевич! К нам в гости?.. Как Ваши дела?..

А.Н. – Ирина Владимировна, все-таки Вы – странная женщина…

(Реальная И.В. – Я?!.. А кто постоянно правил текст этой беседы и превращал меня в «странную женщину»… Опять я?.. Вы же отлично знаете, что я совершенно не похожа на тот образ, который Вы постарались сделать странным в этой беседе. Не знаю, как с художественной, но с человеческой точки зрения Вы промахнулись, Алексей Николаевич. «Я – Ваша ошибка-профессор» (смеётся).)

А.Н. – Зато с Вашей помощью я понял, что я – неплохой аналитик. Что касается «странностей» в этой беседе, то она несёт в себе определенную функцию, понимаете? И эту функцию просто необходимо высветить…

И.В. – Подождите!.. Оставим в покое функции, потому что мне интересно совсем другое. У вас получилось?.. Имею в виду расшифровку стихотворения Кузнецова?

А.Н. – Хочется спросить Вас: а кофе угостите?

И.В. – Где?.. В этой цифровой реальности?.. Хорошо, берите Ваш виртуальный кофе и начинайте рассказывать о главном.

А.Н. – В общем… Как сказать?..

И.В. – Ну же…

А.Н. – Для начала я проанализировал наш предыдущий разговор…

И.В. – (улыбается) Уже ближе к делу. Продолжайте, пожалуйста…

А.Н. – … И довольно быстро понял, что всё познается в сравнении. А Вы, уважаемая Ирина Владимировна, листая мои критические статьи, просто сложили в единое целое те пазлы, к которым я то ли потерял интерес, то ли попросту забыл их на письменном столе…

И.В. – … Минуточку… Пожалуйста, говорите так, чтобы было понятно читателю. То есть, начните с самого начала.

А.Н. – Хорошо. Для того, чтобы понять загадку первой строки стихотворения Юрия Кузнецова, сначала нужно ответить на вопрос: «Чего испугался Воланд в первой главе «Мастера и Маргариты» Михаила Булгакова?..

И.В. – Не совсем так, Алексей Николаевич… Ваш вопрос не совсем точен. Тут читателю нужно напомнить, как именно испугался Воланд. Для этого приведем небольшую выдержку из текста:

«… – В нашей стране атеизм никого не удивляет, – дипломатически вежливо сказал Берлиоз, – большинство нашего населения сознательно и давно перестало верить сказкам о боге.

Тут иностранец отколол такую штуку: встал и пожал изумленному редактору руку, произнеся при этом слова:

– Позвольте вас поблагодарить от всей души!

– За что это вы его благодарите? – заморгав, осведомился Бездомный.

– За очень важное сведение, которое мне, как путешественнику, чрезвычайно интересно, – многозначительно подняв палец, пояснил заграничный чудак.

Важное сведение, по-видимому, действительно произвело на путешественника сильное впечатление, потому что он испуганно обвел глазами дома, как бы опасаясь в каждом окне увидеть по атеисту…»

А.Н. – Для того, чтобы понять, чего именно испугался Воланд, нужно знать, зачем он приехал в Москву…

И.В. – Еще минутку, Алексей Николаевич, давайте немного поговорим о Маргарите. Это, по-Вашему, положительный или отрицательный персонаж?

А.Н. – Отрицательный. Чудовищно отрицательный!..

И.В. – Докажите. Только не нужно говорить, мол, вчитайтесь в текст. Докажите на конкретном примере. Из книги, разумеется.

А.Н. – Для этого понадобятся два отрывка. Вот первый в котором Маргарита, Коровьев и кот Бегемот встречают гостей на великом балу у сатаны:

«… – Первые! – воскликнул Коровьев, – господин Жак с супругой. Рекомендую вам, королева, один из интереснейших мужчин! Убежденный фальшивомонетчик, государственный изменник, но очень недурной алхимик. Прославился тем, – шепнул на ухо Маргарите Коровьев, – что отравил королевскую любовницу. А ведь это не с каждым случается! Посмотрите, как красив!

Побледневшая Маргарита, раскрыв рот, глядела вниз и видела, как исчезают в каком-то боковом ходу швейцарской и виселица и гроб.

– Я в восхищении, – заорал прямо в лицо поднявшемуся по лестнице господину Жаку кот…»

А вот второй фрагмент, Маргарита и ее служанка Наташа после бала:

«… Тут в открытую дверь вбежала Наташа, как была нагая, всплеснула руками и закричала Маргарите:

– Будьте счастливы, Маргарита Николаевна! – она закивала головой мастеру и опять обратилась к Маргарите: – Я ведь всё знала, куда вы ходите.

– Домработницы всё знают, – заметил кот, многозначительно поднимая лапу, – это ошибка думать, что они слепые.

– Что ты хочешь, Наташа? – спросила Маргарита, – возвращайся в особняк.

– Душенька, Маргарита Николаевна, – умоляюще заговорила Наташа и стала на колени, – упросите их, – она покосилась на Воланда, – чтобы меня ведьмой оставили. Не хочу я больше в особняк! Ни за инженера, ни за техника не пойду! Мне господин Жак вчера на балу сделал предложение. – Наташа разжала кулак и показала какие-то золотые монеты.

Маргарита обратила вопросительный взор к Воланду. Тот кивнул головой. Тогда Наташа кинулась на шею Маргарите, звонко её расцеловала и, победно вскрикнув, улетела в окно…»

Уважаемая Ирина Владимировна, Вы совершенно правильно сделали, что напомнили мне афоризм «Писательство – есть искусство не написания лишних слов». У Булгакова их нет. В его романе каждое слово имеет огромную цену…

И.В. – …И анализируя два вышеприведенных фрагмента мы легко поймем, что Маргарита попросту предала Наташу. Продолжайте, пожалуйста, Алексей Николаевич.

А.Н. – Юлиан Семенов был неправ, утверждая в «17 мгновениях весны» (в реплике Штирлица, конечно), что запоминается последняя фраза. Запоминается первая. Повторяю, ещё раз: у такого писателя как Михаил Афанасиевич Булгаков не может быть лишних слов. Читателю была предоставлена полная информация о «господине Жаке». Но какое предложение он мог сделать Наташе, если пришел на бал с женой?.. Наташа показывает Маргарите золотые монеты, но господин Жак – фальшивомонетчик. Несомненно и то, что когда обманутая Наташа ему надоест, он просто её отравит. Но судьба служанки совсем не волнует Маргариту. Маргарита не просто равнодушна, она рОвнодушна к Наташе. Несмотря на то, что та провела с ней много времени и заботилась о ней.

И.В. – На мой взгляд, Ваши доказательства рОвнодушия Маргариты вполне убедительны. А что можете сказать нам о бале сатаны?

А.Н. – Ирина Владимировна, знаете, почему сходка у Воланда называется «балом»?.. Потому что «бал» (пусть даже это всего лишь светский бал) – практически полная противоположность иному событию – евхаристии, то есть причастию в церкви. «Бал» и «Евхаристия» – антонимы. Это значит, что действия, совершаемые во время их проведения, могут быть очень похожими, но их суть всегда антагонистична. Как добро и зло. Сатана – обезьяна Господа Бога, он подражает Ему, хочет быть похожим на Него и в итоге возвыситься над Ним. Сатана хочет и переспорить, и победить Бога. Теперь о том, чего же все-таки испугался Воланд в первой главе.

Из чего и что именно он предложил выпить своей гостье Маргарите на балу?.. Из черепа Берлиоза, который превратился в чашу, кровь барона Майгеля. Берлиоз – упёртый атеист, барон Майгель – профессиональный провокатор и предатель. В первой главе Воланд испугался, возможно, огромного количества атеистов. Ему просто не было нужно столько «чаш»!.. Ведь не сама «чаша»-череп становится сатанинским «причастием», а кровь иуды. Атеизм придает сатанизму только форму в реальном мире, а вот само «причастие» зла – уже живая (точнее, недавно живая и еще тёплая) кровь предателя. Повторюсь: всё это действие – антитеза церковному Причастию. В итоге рОвнодушная Маргарита получила и то, что заслужила, и то, что хотела.

Теперь о стихотворении Юрия Кузнецова «Я пил из черепа отца…» Знаете, Ирина Владимировна, я бы назвал такое действие гражданским причастием с большим налётом мистики. Мистики и простодушной, и в тоже время очень светлой и пронзительной… Несмотря на кажущуюся мрачность стихотворных строк. Кузнецов не говорит о том, что именно он пьет, но, на мой взгляд, это память отца… Не об отце, а именно отца. Такое невозможно?.. Но, с точки зрения атеизма, и церковное причастие невозможно.

Тут, наверное, очень важно понять, насколько оно невозможно…

Я хорошо запомнил свое первое причастие… Церковь тогда еще только строилась и службы шли в брошенной «новостройке-девятиэтажке», в которой успели возвести только первый этаж. Утром перед причастием нельзя есть и пить… И, тем не менее, когда причастие должно было вот-вот начаться, у меня случился сильнейший приступ гастрита. Он выразился не столько в боли, сколько в рвотных позывах.

Представляете весь ужас моего положения?.. Уже началось причастие, а я выбегаю на порожки «новостройки» и судорожно прикрываю ладонью рот. Реакция так называемого «нормального человека» на такое прискорбное событие могла быть только одна – немедленно уйти прочь!.. Потому что приступ мог повториться и на подходе к чаше и сразу после него.

Но я не ушёл… Почему? Есть такое слово – «жажда»… В нем есть что-то от слова «жало», то есть, оно может быть пронзительным и очень сильным. Я не ушёл, потому что действительно испытывал жажду… Какую?.. Этого не объяснишь, её можно только испытать.

Потом… Когда я встал «в очередь» к батюшке (она была совсем-совсем небольшой), мне на спину вдруг словно легла чья-то ладошка и чей-то голос (там, внутри меня) тихо шепнул: «Иди и ничего не бойся». И я пошёл… И всё было хорошо.

Я не собираюсь пропагандировать «божьи чудеса» – Бог в пропаганде не нуждается – да и вера моя совсем не на них основана, но чудеса всё-таки возможны. Они могут быть реальны. Потому что придуманная тобой самим эйфория – не спасет и не защитит. Хочешь кайфа?.. Выпей водки или ширнись наркотиком, вот тебе и будет «чудо»… Кое-кто, говорят, в таком состоянии даже с самим «богом» беседует.

Но я не беседовал с сатанинским «богом», я просто перестал бояться и пошел вперед. Помните выражение «седьмое небо»? Оно пришло к нам из Евангелия. Я знаю, что это такое… Правда, (улыбнусь!) всё мое «знание» может уложиться в пять минут… Повторяю, такие чудеса даются не ради самих чудес и часто даже тогда, когда ты о них совсем не просишь. И разве их я ищу в Церкви?..

Хотя… Я всё-таки «прибился» к церкви и, кроме всего прочего, больше двадцати лет проработал церковным сторожем. Может быть, я хотел защитить то, что спасло меня?.. Уважаемая Ирина Владимировна, извините за этот «экскурс» в мою личную историю, но… когда имеешь дело с тонкой, точнее с тончайшей «материей» духовности, определенные вещи нужно доказывать на своей шкуре. Возможно, даже на своей жизни.

И.В. – После этого Вы перестали писать анекдоты и весёлые рассказы?

А.Н – Нет. Хотя, всё-таки, я довольно сильно изменился… Часто неофиты пытаются втиснуть куда надо и не надо свои наивные рассуждения о вере… У меня был и такой этап.

И.В. – Как Вы писали в одном из рассказов, «Бог прекращает игру»?..

А.Н. – Ирина Владимировна, многие «игры» действительно может прекратить только Бог. Тут суть в том, что только Он может прекратить любую игру, понимаете?..

И.В. – Понимаю. Мне остается только улыбнуться… Понятно ли читателю? Кстати, мы сегодня больше не будем с Вами спорить?

(Реальная И.В.: – Алексей Николаевич, прекратите сейчас же!.. В кого Вы меня превращаете?! Это ж литературное хулиганство какое-то!..)

А.Н. – Ладно-ладно, не будем ссориться… Даже спорить не будем. Положите томик на место, поберегите книгу! Уже ухожу. До свидания, Ирина Владимировна.

И.В. – Что ж… Заходите ещё как-нибудь на огонек. (Зачеркнуто реальной И.В.) Всего доброго, Алексей Николаевич. Журнал «Парус» желает Вам вдохновения и удачи!

Рассказ

Восемьдесят пять. Восемьдесят пять обшарпанных ступенек ведут по спиральной лестнице наверх. Каждый день Пётр Иванович четыре раза их пересчитывает. Дважды вечером – вверх и вниз, когда поднимается протереть стёкла маяка перед включением; и дважды утром – проверить состояние оборудования. Таков регламент. Этого можно не делать, маяк давно никому не нужен. Причина в другом.

Перед каждым подъёмом старик убеждает себя, что оттуда, сверху, лучше видно старт и подъём ракет, уносящих на орбиту новую партию переселенцев. Он и сам знает, что это не так – видно одинаково. Но там, на высоте, сильнее ощущается его сопричастность этому событию. Ведь должен кто-то провожать путников. Тогда и дорога у них станет легче, и вернуться будет куда. Хотя бы в мыслях.

А ещё, там, наверху, он, пусть всего лишь на тысячную долю процента, но ближе к огромным межзвёздным лайнерам, ожидающим своих пассажиров – мечте, красивой, пусть и несбывшейся, но не потерявшей от этого своей привлекательности.

Старый маяк, сложенный из массивных бетонных блоков, усиленных стальным каркасом, мог выдержать любую бурю, цунами или землетрясение. Строили его в период активного освоения океана, то есть ещё до рождения Петра Ивановича. Тогда хотели таким образом решить проблему перенаселения. Но никто не пожелал жить среди безмолвных рыб. Идея заглохла, а морских плантаций хватало возле густонаселённых районов.

Безлюдный остров в стороне от водных магистралей забросили, маяк стал никому не нужным. Но списать затраты никто не решился, и с баланса его не сняли. Поэтому каждую ночь луч света резал темноту, развлекая планктон и косяки кильки.

Первые ступеньки. Почти стёртые временем. Пройти их проще всего. Самое начало, человек ещё полон сил, и не замечает, как исчезают его первые годы. В памяти откладывается только самое-самое важное. Петру Ивановичу запомнилось, как в далёком детстве отец подбросил его к потолку: «Они полетели, Петька! Они полетели к новым мирам. Когда вырастешь, ты тоже полетишь. Будешь жить на другой планете».

Тогда он не понял, зачем нужно жить на другой планете, но твёрдо решил стать космонавтом. Потом подумал, что продавцом мороженного интересней, а потом – пожарным, чтобы отсыпаться. Потом… кем только он не был в жизни, но та, самая первая мечта, гнала его сейчас наверх.

А вот эта – самая страшная ступенька. Четырнадцатая. Внешне ничем от других не отличается, но Пётр Иванович её пометил чёрной краской и всегда старается перешагнуть. В тот год впервые магнитная буря вывела из строя все приборы. Произошло техногенное бедствие планетарного масштаба. Едва удалось его купировать, как учёные сообщили, что глобальная катастрофа неминуема. Но она ещё далеко, очень далеко. Он ещё успеет прожить целую жизнь. Нужно только торопиться.

На шестнадцатой ступеньке можно насыпать горстку земли. В этот год вся планета сошла с ума. Продавцы домашних экскаваторов вмиг стали миллионерами. Весь мир начал копать укрытия. Впервые повезло ленивым – им не пришлось работать. Пока они собирались, учёные доказали, что убежище не спасёт. Гигантские протуберанцы, которыми Солнце начнёт бомбардировать Землю, сожгут всё живое и оставят после себя радиоактивную пустыню на сотни лет. Спастись под землёй можно только очень глубоко закопавшись, и выйти на поверхность не удастся. Расчёты показали, что всё население Земли в такие убежища не поместится.

Семнадцатая ступенька. Самая красивая. Он встретил свою Олю. Боже, как она была прекрасна. Позже она представала перед ним в разных образах – кокетливой подруги, юной жены. Потрясающе и волнующе красиво она смотрелась, когда стала молодой матерью. А в момент первой встречи она была ослепительно, нестерпимо до боли желанной.

Желание – вот это слово, он вспомнил его. Именно желание заставляло его в таком возрасте карабкаться по ступенькам. Он хотел видеть это. Видеть каждый день, потому что они скоро закончатся. Не будет ни дней, ни полётов. Они все улетят и всё прекратится. Останутся только ступеньки, которые он пересчитывает снова и снова.

Восемнадцатая. Первый кризис. Отсутствие будущего низвергло большинство жителей планеты в глубокую депрессию. Прокатилась волна самоубийств. Люди перестали работать. Снизилось качество жизни – сократилась её продолжительность. Упала рождаемость. Резко возросла преступность. Человеческая жизнь перестала цениться. Кривая численности населения планеты устремилась вниз. Как результат – рухнула экономика.

Теперь две подряд светлые ступеньки. Знаменательное совпадение – именно над ними в толстой стене маяка выложено окно. Здесь можно остановиться, отдохнуть, вспомнить эти годы. Сначала двадцатая – публикация проекта переселения на другие планеты. Ясно было, что спасти всех не удастся. Кто-то зароется в землю, да и доживут до катастрофы не все, зато у потомства появился шанс.

К первой части проекта приступили немедленно. Строительство кораблей-разведчиков увеличили в десятки раз. Теперь никто не протестует против того, что экспедиции не возвращаются – ради спасения человечества пришлось идти на такие жертвы. Командам предписано перемещаться от звезды к звезде в поисках планет, пригодных для проживания. Если таковая найдётся, они должны отправить сообщение с её координатами на Землю и оставаться на месте для подготовки к встрече переселенцев.

Скорее всего, из-за дальних расстояний, в ожидании пройдёт вся жизнь. Не исключено, что земляне предпочтут другую планету. Тогда вся подготовка и ожидание окажутся напрасными. Но никто в экспедиции об этом не узнает, потому что связь односторонняя – у разведчиков нет радиотелескопов такой мощности, чтобы принять ответный сигнал. Ну, а те, кому не повезло, кому подходящая планета не встретилась, обречены заниматься поисками до конца жизни – возвращаться не имело смысла.

Первым командам, отправившимся ещё до того, как стало известно о надвигающейся катастрофе, задачи ставились более точно. Прежде всего первыми целями стали Проксима Центавра b и ещё десяток аналогичных планет, расположенных на расстояниях от четырёх до тридцати световых лет. После принятия проекта спасения, круг поисков расширился. Теперь экспедиции отправляются просто в звёздные скопления, где по расчётам могли находиться похожие на Землю планеты.

Двадцать первая ступенька. Одна из самых радостных. Появился на свет Пётр Петрович. Сын, продолжатель рода. Где он теперь? Может, потому хочется наверх, чтобы пережить ещё раз тот момент прощания и взлёт корабля, уносившего их Петеньку навсегда? Но это будет там, выше. А пока – мальчик только родился и следующие три ступеньки только о нём. Пётр Иванович плохо помнил, где и кем он тогда работал, как обеспечивал семью. В памяти только бессонные ночи, детские болезни, разбитые носы и содранные коленки, желание поспать, но вовремя проснуться на работу.

Как много важных событий происходило в молодости. В двадцать четыре года Пётр Иванович уже зрелым руководителем пришёл на завод. Вся промышленность тогда работала в одном направлении – переселение. Строятся гигантские транспортники, которые сразу же окрестили «ковчегами». Проектируются и совершенствуются космические двигатели. Создаётся оборудование и механизмы, которые понадобятся при колонизации. Накапливаются запасы строительных материалов и полезных ископаемых, из которых будет изготавливаться пища, совершенствуются технологии её получения.

Всё выше поднимается Пётр Иванович. Вот и тридцать первая ступенька. Сообщений от экспедиций о найденных планетах до сих пор не поступило. Зато массово сходят с орбитального конвейера лёгкие транспортники для ближнего космоса. Началось освоение планет Солнечной системы. Марс и Луна для поставленной задачи не подходят – губительные выбросы плазмы затронут и ближайших соседей Земли. А вот до орбит Сатурна и Юпитера они не дотянутся. Поэтому решено, не дожидаясь известий из глубокого космоса, основать первые колонии на галилеевых спутниках Юпитера, сатурнианском Титане и даже в поясе астероидов на Церере.

Годы идут, подъём становится всё тяжелее. Значимые события происходят всё реже. Тридцать девятая ступенька. Сын закончил школу и пошёл учиться на пилота межзвёздных сообщений. Поскольку планет для переселения до сих пор не обнаружено, велика вероятность, что по окончании учёбы он отправится в невозвратную экспедицию. Родители отговаривают его как могут. Но, оказалось, что это и есть его основная цель. Мальчик вырос, Пётр Иванович гордится им.

Сорок пятая. На ней Пётр Иванович всегда присаживается. Большая часть подъёма пройдена. В этот год сын улетел. На корабле несколько женщин, но мужчин больше. Пётр Иванович с супругой познакомились с семьями членов команды и теперь вместе гадают – как сложатся пары. Время приобрело двойственные качества. Оно летит гораздо быстрее, чем в молодости, но каждый день тянется невообразимо долго. Появились новые временные отметки: до утренней сводки сообщений об освоении космоса, после дневной сводки, перед вечерней.

День за днём в томительном ожидании. Двадцать лет без выходных и отпусков. И вот, с днём шестидесяти пятилетия Петра Ивановича поздравил сам Президент. Он и сообщил, что два дня назад от командира экспедиции, сына Петра Ивановича получено сообщение с координатами планеты, подходящей по всем параметрам. За сорок восемь часов все экстренные службы планеты подготовились к выражению населением бурных эмоций, и, как раз на юбилей, об открытии объявили официально.

Через неделю первые переселенцы – строители и исследователи – отправились к открытой планете. А через год пришло сообщение ещё от одной экспедиции, потом ещё и ещё. Ковчеги стартовали сначала один в месяц, потом – в неделю, а затем – по два в день.

Дальше идти не хотелось. Пётр Иванович стоял на шестьдесят пятой ступеньке и собирался с духом. Следующие пятнадцать ступенек он всегда преодолевал с трудом. Воспоминания об этих годах были ещё свежи в памяти. Президент гарантировал ему не просто персональную каюту на любом ковчеге, что было неслыханной роскошью, а помещение с дополнительным уходом, что позволило бы легко перенести полёт. Он отказался – его Оленька была уже слаба.

Тяжёлые пятнадцать лет. Он помнил каждый. Особенно восьмидесятый, когда Оленька оставила его одного. После этого он выбрал работу на маяке и теперь, вот уже пять лет, каждый день зажигает свет надежды путника. Частота отправлений ковчегов снизилась. Они снова стали улетать по одному в месяц. А сегодня должен улететь последний.

Сегодня он зажжёт маяк в последний раз. После этого перестанет подниматься наверх. Спустится глубоко вниз, как многие старики, решившие остаться. Там он проживёт ещё несколько лет. Больше ему и не надо. А маяк он гасить не будет. Пусть горит. Путник, где бы он ни был, должен знать, что его ждут.

Рассказ

В пустой московской квартире вдруг раздался сначала шорох, потом распахнулись створки картонной коробки и испуганный женский голос спросил:

– А у нас точно получится?

– Точно-приточно, – весёлый детский смех долетел откуда-то из глубины. – К тому же у меня много лепестков на случай промаха.

Через секунду в воздух поднялся небольшой тонкий листочек фиолетового цвета и, кружась, вылетел в открытую форточку.

***

Вот и он, невысокий дом на улице Королёва, рядом сквер с детскими площадками, где она обычно после уроков бегала с подружками. Напротив – магазин с виниловыми пластинками, где она оставляла мелочь, выданную на школьные завтраки взамен на «Битлов», «Наутилус», «Дорз». В конце сквера под аркой почти на квартал растянулась Детская библиотека, где можно было часами сидеть вместе с «Робинзоном Крузо» и «Детьми капитана Гранта». Милые сердцу уголки и переулки – повороты памяти. Это дороже всего на свете. Было тогда. И осталось сейчас.

Воспоминания о местах детства до самой старости остаются самыми сильными привязанностями в жизни. Они напоминают нам о беззаботных днях, когда каждая мелочь вокруг казалась важной. Даже вот в этом киоске, где сейчас продают газеты и детские игрушки. В её детстве здесь можно было пополнить свою коллекцию марок и календарей, а потом обмениваться ими с друзьями. Память создаёт уникальную атмосферу, пронизанную теплом и ностальгией. Календарики, марки – эти сокровища всегда будут с нами, даже если время уходит, а места меняются. Они напоминают о том, что счастье зачастую состоит из простых вещей – дружбы, музыки и особенных мест, которые мы запоминаем на всю жизнь. В которые можно вернуться, чтобы погрузиться снова в мир детства.

Так за раздумьями она дошла до своего дома, где все квартиры располагались в коридорах открытого типа, по типу офицерских казарм. В советские годы эти жилищные помещения раздавались в крупных госучреждениях за особые заслуги. Её родные, как и семьи других деятелей науки, получили здесь жильё на втором этаже. А рядом, по соседству, обосновалась семья учёных: она – физик, он – химик, всю жизнь посвятившие себя науке. Разве может быть что-то весомее, чем ощущать свою важность, когда от тебя зависит судьба всего человечества? Почти что Оппенгеймер или Билл Гейтс.

Детьми, мы, конечно, не задумывались, когда играли под окнами, и не осознавали глубину научных обсуждений, проходивших в этих стенах. Наш детский мир, полный обычных радостей и забот, всегда противостоял взрослому миру, с его взрослыми заботами и высокими идеалами. Однако каждый раз, попадая в квартиру соседей, я ощущала запах старых книг, видела вырезки из научных журналов и разглядывала тогда ещё непонятные мне заметки.

Я поднялась на второй этаж, привычно по лестнице, хотя в доме уже давно был лифт и всё было такое мне знакомое и неизвестное одновременно. Ощущение детства здесь отпечаталось на стенах с граффити, и въелось старой покоцанной краской в деревянные перила. Вот и дверь, всё такая же, с огромным мозаичным стеклом и глазком прямо посредине. Я остановилась на площадке, вдохнула запах старого дерева и немного застоявшегося воздуха. Всплывающие образы наполнили моё сердце теплом: заливистый смех, игры в коридоре, шёпот друзей за закрытыми дверями. Лифт, хоть и вписывался сюда, но всё равно казался чуждым в этом родном пространстве. Я провела рукой по перилам и вспомнила, как маленькой мечтала о том, чтобы взлететь по ним, будто бы на крыльях, к звёздам. Дотронувшись до шатких перил, я снова ощутила себя той девчонкой. И каждый изгиб этой лестницы знал меня, как добрый старый друг, вновь встретившийся после долгой разлуки. Я снова почувствовала себя почемучкой, которая с интересом изучает каждый уголок, каждый звук, каждый шорох. Словно за много лет ничего не изменилось, и дом снова обнял меня своим теплом и уютом. Вспомнила, как часто вместо того, чтобы постучать, я звонила в дверной звонок. Так бабушка-соседка точно услышит и подойдёт, всегда размышляла я.

Дверь открылась. В лицо ударил яркий свет, идущий от окна, заставив меня зажмуриться на мгновение. Когда зрение стало яснее, передо мной появилась знакомая фигура бабушки-соседки в её любимом цветастом халате.

– Здравствуй, дорогая! – радостно воскликнула она, потянувшись ко мне с распростёртыми объятиями.

– Здравствуйте, Алевтина Петровна, – ответила я, чувствуя, как нежность проникает в моё сердце. – Я зашла на минутку. Как ваши дела?

– Тяжко, – бабушка улыбнулась, её белоснежные волосы был собраны в небрежный узелок на затылке. – Но я не сдаюсь. Ты пришла посмотреть коллекцию ЖЗЛ? Заходи, попьёшь со мною чайку.

– Да, я как раз за ней. – Отозвалась я и не успела ещё разуться, как Алевтина Петровна уже спешила из кухни с подносом в руках.

Вскоре на столе в комнате расположились две пухленькие фарфоровые чашки с голубыми цветочками и такой же маленький заварочный чайник. Две креманки, в одной крыжовниковое варенье, а в другой – «Золотой ключик».

– Ты ведь их любишь, я знаю. – Улыбнулась старая женщина, пододвигая ко мне ириски.

Я привычно зажмурилась, вдыхая сладкие воспоминания, и нажала на звонок.

***

На пороге стоял молодой мужчина – родственник, может быть, подумала я. Или новые жильцы.

– Здравствуйте. Я соседка Алевтины Петровны, – и, запнувшись на секунду, добавила. – Была, несколько лет тому назад. Приехала вот в Москву на пару дней и решила к ней зайти.

Молодой человек с любопытством меня осмотрел, его лицо озарилось лёгкой улыбкой.

– Здравствуйте. А вы, наверное, давно с ней не виделись? – спросил он немного удивлённо.

– Да, мы общались раньше по телефону, а потом – потом я уехала и связь оборвалась. У неё всё в порядке? – Ответила я, чувствуя, как сердце тревожно забилось быстрее. – Хотела бы узнать, как она поживает. Она была такой замечательной женщиной.

Молодой человек кивнул. – Да вы проходите, что ж на пороге будем говорить. Алевтина Петровна сейчас живёт в другом месте, недалеко от Москвы. – Произнёс он, шире открывая входную дверь.

Его слова заставили меня немного напрячься.

Я замерла, пытаясь понять, почему она уехала и что происходит.

– Ясно… Я не знала, что… Мы виделись с ней часто, но она никогда не говорила про жильё в Подмосковье… – произнесла я, осматриваясь вокруг.

– Она рассказывала о девочке, которая помогала ей пристроить книги. Видимо, это вы и есть, – он снова неловко улыбнулся. – Вы хотите чего-то? Только у меня здесь не очень уютно. Я вот разбираю весь этот хлам.

– Да… я заходила к ней. – Проговорила я, пропуская его слова о хламе. Я помнила, как помогала организовывать раздачу старых книг по друзьям и знакомым. Они с супругом были очень увлечены литературой, одних томов «всемирки» в квартире было размещено на восьми полках. Я уже не говорю про все собрания сочинений классиков и научную фантастику, детективы и несколько шкафов, заставленных снизу доверху справочниками и словарями. – А как вы с ней познакомились? – Я точно помнила, что у неё не было детей, а значит, и внуков. Может быть, и правда – дальний родственник. И тут я чуть было не запнулась о горы книжек, сваленных прямо на полу, некоторые – даже с оторванными листами. Я подняла одну из них.

На обложке была изображена старая карта, а название гласило: «Забытые места нашего прошлого». Это вызвало у меня любопытство, и я открыла книгу. На страницах были заметки и записи, сделанные, возможно, рукой самой хозяйки. Время от времени среди строк попадались пожелтевшие фотографии, запечатлевшие моменты из жизни, о которых я и не знала.

– Я откликнулся на объявление, – ответил молодой человек, внимательно наблюдающий, как я листаю старую книгу. – Алевтина Петровна разместила в газете просьбу о помощи. Нужно было раздать оставшиеся книги. Не хотела она, чтобы их вывезли на мусор. Ну, что смог, я и раздал. А эти вот, никому не нужные.

Я отвлеклась от старых записей старушки, и снова посмотрела вниз под ноги. На одном из корешков увидела название: «Сказка о рыбаке и рыбке. А.С. Пушкин».

– Как же ненужные? Это же классика. Вот «Щелкунчик и Мышиный король», – я наклонилась и вытащила из стопки толстую книжку. Смахнула с неё пыль и чихнула. – Неужели даже букинисты не берут такое? Тут же целая книжная кладовая.

– Может быть и берут, – ответил он спокойно и без интереса. – Только мне некогда этим заниматься. Я уже нашёл клиентов на квартиру и мне нужно вывезти отсюда всё это макулатурное барахло.

Сердце моё сжалось. Я помнила, как Алевтина Петровна бережно перебирала со мной каждую книгу.

– А у кого она там живёт? В Подмосковье есть родственники?

– Нет у неё никого. Я взялся за её опеку. Мы подписали договор, по которому она завещала мне квартиру, а я обеспечиваю ей оплату в хосписе в Раменском. Там она и живёт. Правда в последнее время совсем плоха стала. Да вы не переживайте, за ней там особый уход. Я позаботился.

Я уже слушала его в пол-уха, потому что погружалась в свои мысли.

– Вы не возражаете, если я заберу пару книжек?

– Да, пожалуйста, хоть все! Вы только облегчите мне задачу. Но постарайтесь уложиться за два дня. К выходным мне нужно тут провести клининг и отдать ключи новым жильцам.

– Я управлюсь. Только можно, я останусь на эти пару дней здесь. Я могу прибраться в квартире, если хотите.

– Да, хорошо! Договорились.

Когда дверь за ним закрылась, я вернулась в комнату и, оглядев полки, произнесла: «Ну, здравствуйте!»

***

На полках стояли книги, покрытые лёгким слоем пыли, но каждая из них хранила свою историю, свои тайны. Я медленно подходила к ним, чувствуя, как воспоминания об Алевтине Петровне наполняют комнату. Она всегда с упоением рассказывала, как к ней попала та или иная книга. Некоторые на форзацах хранили дарственные надписи: «Любимой Алечке от мамы и папы», а некоторые были разрисованы детской рукой. Они не были подобраны и выставлены по каким-то параметрам или согласно какой-то систематизации. Вернее, даже они были размещены на полках в хаотичном порядке. Было забавно, как среди Вселенной Стивена Хокинга и Фейнмановских лекций по физике вдруг оказывался «Гадкий утёнок» и «Слово о полку Игореве».

Я подтянула к себе за корешок привлекательную малахитовую книгу и начала листать, останавливаясь и прочитывая некоторые абзацы вслух: «Как худых думок в голове держать не станешь, так и всё у тебя ладно пойдёт, гладко покатится. И белый день взвеселит, и тёмна ноченька приголубит, и красное солнышко обрадует. Ну, а худые думки заведёшь, тут хоть в пень головой – всё немило станет».

На окно уже упали первые сумерки, и в комнате стало тихо, лишь иногда слышался треск старых досок под моими шагами. Я знала, что мне предстоит сделать много работы за завтра, но сейчас мне было важно не торопиться, дать себе время на воспоминания.

Я ходила по квартире, стаскивая книги в одну комнату. Так провозившись до вечера, и изрядно утомившись, я прилегла на диван, укрылась мягким покрывалом и провалилась в сон.

– Уснула? И без моего бычка…

– Тише ты, не хватало тут ещё твоей рёвушки-коровушки и зайки под дождём. Пусть выспится. У меня скоро пирожки в печи зарумянятся, как раз проснётся.

– Зайка ему мешает. – Разнёсся бас по комнате. – Можно подумать твой старик с неводом и сварливая старуха его чем-то помогут нашей хозяюшке. Про рыбку я даже говорить не хочу.

– А твой Немо вообще давно потонул.

– Ну, начали! Вот оставь только вас, мальчишек, сразу устроите спор. – Белая обложка с качающимися парусником и развевающимися алыми парусами зашелестела страницами. – «Однажды утром в морской дали под солнцем сверкнёт алый парус. Сияющая громада алых парусов белого корабля двинется, рассекая волны, прямо к тебе». Вот что нужно нашей девочке.

– Ох… опять ты со своими воздушностями. Нам нужно не успокаивать девчонку и не ублажать, как маленькую, а помочь справиться. Как вот мои друзья Питер, Саймон и Пенелопа. Помните, как дедушка Даррел отправил их в опасное путешествие, как они встретились с заколдованными единорогами и познакомились с волшебными фениксами? Но самое-самое важное, как всё это было проверкой на дружбу, и именно смелость их и смекалка помогли спасти волшебную страну.

– Ну, твой говорящий свёрток сейчас не поможет, и даже золотой ключик Буратино не откроет никакой двери. Да и вообще никакой тайны у нас нет. А есть просто девочка, похожая на мою Машу, которая попала в дом, где всё такое знакомое и такое чужое.

– Значит, всё-таки мои пирожки с пылу с жару? – снова попыталась вмешаться разрумянившаяся Печка.

– Нет. Значит, мы снова должны просто загадать желание. Объединить книги и любовь. Запустить лепесток и пусть он долетит.

***

Мне снился сон, но словно это был вовсе и не вымысел, а на самом деле. Я стою на детской площадке, которая утопает в зелени клёнов, ольхи и кустарников смородины. Димка с Владиком ощипывают ягоды и запихивают их в рот. Тёплый августовский воздух разгоняет облака на небе. Я поднимаю голову вверх и вижу, как кружась спускается лепесток. Приглядевшись, я даже вижу, что он странного фиолетового цвета. «Какая-то волшебная ромашка… Цветик-семицветик», – проговорила я и до меня донеслось: «Лети, лети, лепесток, через запад на восток, через север, через юг, возвращайся, сделав круг, лишь коснёшься ты земли, быть по-моему вели. Вели, чтобы все эти книги обрели дом».

Волнения, которые приходят во сне, всегда бывают самыми серьёзными. С ними справляться оказывается сложнее всего. Может быть, от того, что мозг всё ещё в состоянии покоя и не находит быстрого решения. А может быть, от того, что идея уже давно найдена, просто нужно за неё ухватиться, как за перо жар-птицы. Я ведь и правда волновалась за книги так, будто бы они были моими друзьями. И там, во сне, я стояла с лепестком фиолетового цвета в руках, зажмурившись и не отпуская его.

Замечали, как любая мечта, какой бы несбыточной она не была, быстрее всего исполняется именно во сне? Влюблённые встречаются, заболевшие исцеляются, брошенные находятся. Будто бы сон, это «Бюро находок», где каждой мечте находится своё пристанище.

Моей мечтой были книги, которые без владелицы были такими же брошенными, как оставленные в парках и скверах котята и щенята.

Я понимала, как тяжело было Алевтине Петровне оставлять свои книги.

Открыв глаза, я начала укладывать стопки в коробки, но вместо того чтобы спешить, я постоянно останавливалась – перечитать каждую заметку, написанную от руки, каждую страничку, помеченную кем-то. Эти книги по-прежнему были полны жизни, даже потрёпанные. Как вот эта, я улыбнулась, читая название: «Старик и яблони». Очень любила этот рассказ Льва Николаевича про старика, который сажал яблони. Ему сказали: «Зачем тебе эти яблони? Долго ждать с этих яблонь плода, и ты не съешь с них яблочка». Старик отвечал: «Я не съем, другие съедят, мне спасибо скажут». Не ведаю у кого как, но я с детства знала, что именно книга даёт основу твоего внутреннего мира, именно книги помогают справиться с хандрой и улучшить настроение, именно книги разжигают сердца.

Время пролетело незаметно. Наконец всё собрано. Я ещё раз посмотрела вокруг – на опустевшие полки, но полные надежды коробки. Уже перед самым выходом, я обернулась и прошептала: «Спасибо, Алевтина Петровна».

***

Снаружи вечерний воздух нёс лёгкое дыхание перемен и трепетных начинаний. Я написала сверху на приклеенном листике: «В библиотеку», и снесла по одной коробке вниз. Уложила их в багажник вызванного каршеринга и назвала адрес: «Хоспис. Раменский».

Я отдавала их туда, где они точно будут нужны. А вместе с ними – и частичку её души, чтобы не только сохранить наследие, но и продолжить книжное дело её жизни.

Ромка, едва сдерживая слёзы, хмуро смотрел в окно поезда. Сколько было предвкушений, планов, сборов – и всё зря. Какая-то дурацкая кишечная палочка легла бревном поперёк остатка летних каникул. Прощай, третья смена в лагере, здравствуй, август в городе!

Он шмыгнул носом и пнул рюкзак. Там что-то брякнуло.

– Ром, – мама обняла его за плечи, притянула к себе, – ну, не огорчайся ты так. На следующий год поедешь. Я обещаю.

Следующий год! Это будет уже другое лето, другой он! Неужели мама не понимает?

Поезд дёрнулся, мимо окна сначала медленно, потом всё быстрее, поплыл вокзал. Колёса, точно издеваясь, запели своё «забудь-забудь», «забудь-забудь». Ну, вот и всё.

– Мам, – Ромка даже не заметил, что прервал маму на полуслове, – я спать, устал что-то, – он быстро, не спрашивая разрешения, залез на верхнюю полку и отвернулся к стене.

Совсем скоро его действительно окутала дрёма. Ромка качался, как на волнах: его то выбрасывало в реальность, где он заново, остро и ярко ощущал всю несправедливость того, что с ним случилось, то уносило куда-то, где исчезали привычные цвета и звуки, и наплывали обрывочные, невнятные образы. Зыбкая граница между явью и сном размывалась. Парнишка закрыл глаза и сдался, ухватив одну из картинок и позволив ей задержаться.

Это был странный сон. По тайге шёл лось. Огромный, он, казалось, брёл наугад, с трудом пробираясь через частокол стволов. Под напором мощного тела трещали ветки, и этот треск наверняка было слышно за многие километры. Ромка не мог понять, было ли животное раненым или просто старым. В любом случае, сейчас этот исполин был лёгкой добычей для хищников. Но лося это нимало не беспокоило. Он двигался к одной ему известной цели.

Внезапно лес кончился. Ромка с удивлением обнаружил, что они вышли к озеру. Оно выглядело не очень большим, но достаточно глубоким. Откуда-то Ромка знал, что его питают подземные ключи. Даже не прикасаясь к воде, он чувствовал, насколько она холодна. Тем временем лось, спотыкаясь, шёл по кромке берега, то ли намереваясь обойти озеро, то ли выискивая место помельче. Также медленно, то пропадая, то появляясь, брело за ним его отражение. Наконец, лось стал осторожно заходить в воду. Дойдя до середины, он застыл на несколько секунд, а потом двинулся к берегу. Но теперь его движения были сильными и резкими. Он больше не казался ни уставшим, ни старым. Животное выбралось из воды и направилось к лесу. А мальчик какое-то время заворожённо смотрел на гладкую поверхность озера, где отразилось всё, кроме этого лесного исполина.

Колёса поезда заскрежетали, и Ромка проснулся. За окном уже стемнело, но в наступивших сумерках ещё можно было различить очертания вокзала какой-то промежуточной станции. Только что увиденный сон уходил, истаивал, а Ромке так хотелось узнать, что же там дальше случилось с лосем, и при чём тут озеро. Он свернулся калачиком и снова закрыл глаза.

Место, где он теперь очутился, наверное, с натяжкой можно было назвать «за городом». Точнее же было сказать «за огородом»: оттуда, где стоял Ромка, был виден забор и какое-то подобие дачного домика. Вниз по тропинке шли женщины. Впереди них бежала девочка лет трёх. В одной руке она держала смешную лейку в виде лягушки с белой пластмассовой короной на голове. Не обращая внимания на предостерегающие возгласы, девчушка торопилась к водоёму – небольшому озерцу, невесть откуда взявшемуся в этом пейзаже.

Ромка тотчас же понял, что это то самое озеро из его первого сна, только намного мельче и меньше. Видимо, на месте тайги вырос город, а оно каким-то образом уцелело.

Девочка тем временем уже тянулась набрать воды в лейку. Ромка видел, что берег озера не был пологим, как в его предыдущем сне. Сейчас озерцо будто бы находилось в чаше, порядочно отступая от её краёв. Наверняка даже взрослым приходилось осторожно наклоняться, чтобы зачерпнуть воды.

Парнишка не спускал глаз с упрямицы, но всё-таки пропустил момент, когда та оказалась в озере. Впрочем, не заметил он, и как её достали. Всё произошло в одну секунду: вот маленькая фигурка наклоняется к воде, а в следующее мгновение молодая женщина, вероятно, мама девочки, уже быстро растирает ребёнка полотенцем.

– Испугалась? Холодно? – одновременно сердясь и тревожась спрашивала женщина. – А если бы мы не успели? Сколько раз говорить: нельзя сюда одной! Ты почему не слушаешь?!

Ромка задержался взглядом на лейке-лягушке, которая, уже без короны, лежала у ног хозяйки, а потом встретился глазами с девочкой. Огромные, синие, они смотрели с удивлением и совсем без страха. Она словно бы узнавала этот мир заново. Нет, поправил себя Ромка, познавала. Как будто бы сперва долго наблюдала за происходящим через стеклянную дверь, а теперь эту дверь открыли, и она смогла войти. Мальчик покосился на озеро. В его спокойном зеркале отражался он сам, мама девочки, верхушка ели, растущей на склоне. Отражения девочки не было.

Когда Ромка открыл глаза, уже наступило утро. Сон остался смутным воспоминанием, а потом и вовсе забылся. Впереди был ещё целый месяц каникул, и, раз уж не получилось с лагерем, каждый из этих августовских дней надо было прожить, как любил говорить его одноклассник Данька, на максимальной громкости. Так что с поезда Ромка сходил уже полный самых невероятных планов.

Однако мама быстро охладила этот пыл: всё-таки бактерия, из-за которой и с которой его отправили домой, требовала, как сказал доктор, наблюдения и специальной диеты. Ромка стоически вытерпел два дня, а потом заявил, что больным себя не чувствует и дома сидеть не собирается. Целыми днями он пропадал на улице. А в субботу вечером случилось СОБЫТИЕ: к ним в гости приехал папин друг, Всеволод Одинцов. Дядя Сева, как звал его Ромка, был археологом и сейчас направлялся в одну из своих экспедиций.

– А что, Роман Дмитриевич, – обратился к нему Одинцов за ужином, подмигнув Ромкиным родителям, – хочешь поехать со мной?

Не веря тому, что слышит, мальчик так и застыл с вилкой в руке.

– Взять тебя на раскопки я, конечно, не обещаю, – серьезно продолжал тот, хотя смешинки в его глазах прыгали, как солнечные зайчики, – а вот город посмотреть – это пожалуйста. Да и Юрке моему компанию составишь. А? Как тебе предложение?

Ромка не сводил глаз с родителей. Отец улыбнулся:

– Правда, Марин, ну, пусть мальчишка развеется, впечатлений перед школой наберётся.

– Мам? – умоляюще протянул парнишка.

– Сев, ну не знаю…

– Да не волнуйся ты. Считайте, что у парня это третья смена. По ту сторону Уральских гор он уже был, – Одинцов взъерошил Ромке волосы, – пора посмотреть, что делается по другую. Идёт?

Глядя на замершего в ожидании сына, Марина вздохнула и согласилась. Ромка расплылся в улыбке.

– Ну, тогда, если поел, дуй собираться, – скомандовал Одинцов. – Разбужу рано.

Сборы и отъезд прошли в весёлой суматохе. Само путешествие Ромка не запомнил, да, если признаться, попросту проспал большую часть пути. Только когда самолёт заходил на посадку, он удивлённо стал рассматривать в иллюминатор пункт их назначения: привычная мозаика микрорайонов перемешивалась с зелёными островками. Это было необычно и непонятно: то ли город теснит тайгу, то ли наоборот.

В аэропорту их встречали Юра с бабушкой. Юрка кинулся было к отцу, но, увидев идущего с ним Рому, остановился и насупился.

– Эх ты, друг мой ситный, пирожок с гвоздями! Кто ж так гостей встречает? – улыбнулся Одинцов-старший. – Знакомьтесь: Роман Кузнецов. Прошу, как говорится, любить и жаловать. Я обещал, что мы ему наш город покажем, да и не только город, – подмигнул он сыну.

Мальчики подружились быстро. Общих тем для разговоров обнаружился, как говорил сам Юрка, целый воз и тележка с прицепом, и уже к вечеру они всерьёз, неумело вычерчивая что-то на тетрадном листке, обсуждали, можно ли самим построить яхту или, хотя бы, лодку, благо, до залива было рукой подать.

Ромка сначала удивлялся странной планировке города, который как-то сразу из «каменных джунглей» переходил в дачи. Но потом ему это стало даже нравиться: гулять их отпускали с утра до позднего вечера, и можно было, если надоедало бегать по улицам, отправиться в поход за ранетками и малиной на свою, а иногда и на чужую дачу.

Это случилось на пятый день его приезда. Дядя Сева давно уехал в свою экспедицию, а они с Юркой, устав от пыли и суматохи города, убежали туда, где можно было лежать на траве, слушать птиц и смотреть на проплывающие облака. Правда, сильно лежать на траве здесь не получалось: солнце превратило её в колючий жёсткий коврик. Все говорили, что этот август был аномально жарким.

– Айда купаться? – предложил Юра.

Ромка с неудовольствием представил, как им надо будет тащиться по этому пеклу, – минут двадцать, не меньше – чтобы добраться до «моря», как называли его местные. Видимо, эти мысли отразились на его лице, потому что он ничего не успел ещё ответить, а Юрка уже вскочил и стал тянуть его за руку:

– Да нет, тут рядом совсем, пойдём.

Гадая, какими тайными тропами тот намеревается его вести, Ромка нехотя поплёлся за другом. Но Юре, похоже, так не терпелось спрятаться от зноя, что он всё ускорял и ускорял шаг и, наконец, побежал. Тропинка шла под уклон, и мальчишка с ликующим криком летел навстречу чему-то, расставив руки, словно птица крылья.

Ромка старался не отставать. В какой-то момент ему тоже захотелось раскинуть руки, хотя он ещё не знал, что там, внизу. Но вдруг его коснулось смутное ощущение, что он тут уже был. Он определенно знал эти камни, эту тропинку и эти ели. Прислушиваясь к себе, мальчик пошёл медленнее.

Увидеть Юру и то, к чему он так стремился, мешал забор крайней дачи. Доски были высокие, неровные, но плотно пригнанные друг к другу. Ромка обогнул большой валун, лежавший рядом, и внизу тропинки увидел Юрку, который уже скинул рубашку и нетерпеливо стаскивал с себя шорты. А прямо перед ним блестело маленькое озерцо.

– Эй! Ну чего ты там застрял? – Юрка посмотрел на нерешительно застывшего Ромку.

Тот спустился и теперь недоверчиво разглядывал озеро из своего сна.

– Юр, а оно тут откуда?

– Не знаю, – мальчишка пожал плечами и зачерпнул воды. – Ух, холодная!

– А с ним никаких легенд не связано?

– С чем? С этим лягушатником? – фыркнул Юрка.

«Да, он прав, – мысленно согласился Ромка, – в нём и вчетвером-то не поместиться, какие уж тут легенды. А воды в самом глубоком месте только-только по макушку будет». Он опустил руку в озеро – нет, не холодная, ледяная! И это в такую жару.

– Ты идёшь, нет? – нетерпеливо спросил Юрка и, не дождавшись ответа, полез в воду.

Очевидно, делал он это не в первый раз. Уверенно нащупывая путь, мальчик заходил всё глубже, но вдруг вскрикнул, покачнулся, замахал руками, пытаясь удержать равновесие, и как-то сразу ушёл под воду.

Ромка, не раздеваясь, кинулся за ним – вытаскивать. Хотя кинуться можно в море. А тут ни разбежаться, ни прыгнуть: дно – скользкие камни-ловушки с расщелинами между ними, по дуге берега целая пирамида валунов – не рассчитаешь, так приложишься, что самого спасать придётся.

Вода обжигала. Ромка обхватил Юру и потянул наверх, к солнцу. Мальчишки выбрались на берег, дрожа от холода.

– С-с-спасибо, – посиневшими губами попытался сказать Юра.

Ромка махнул рукой.

– Ты как?

– Не знаю, кажется, я ногу подвернул, – Юра, морщась, потёр лодыжку.

– Так ты поэтому закричал?

– Нет, то есть да. Я сначала наступил на что-то острое – осколок или камень. А потом уже, когда падал, ещё и нога между камнями попала.

– По-моему, если вывих, надо что-то холодное приложить, – неуверенно предложил Ромка.

– Холодное? – Юрка посмотрел на озеро. – Не, я туда сегодня больше не полезу, – он поёжился и стал одеваться.

Ромка хмыкнул.

– Ну, что, посидим ещё или домой будем двигать?

– Давай домой.

– Давай. Только тебе надо какую-нибудь палку найти. Ну, посох, чтобы идти полегче было.

– Точно.

Ромка протянул руку, помогая Юре подняться. Вдруг ему ярко, во всех подробностях вспомнился сон, увиденный в поезде, и мальчик с тревожным любопытством посмотрел на воду. Он так и не разобрался, хорошо это или плохо, если озеро не отражает того, кто в нём искупался – неважно, по своей воле, или нет. Но одно дело – сон, и совсем другое – не увидеть своего отражения в действительности.

Всё было так, как приснилось ему тогда: в спокойной глади отражались облака, верхушка ели и – Ромка почувствовал, как часто забилось сердце – один (кто? Кто из них?), нет, двое мальчишек.

Он улыбнулся и ощутил, как уходит то, что смутной тенью тревожило его эти дни. В итоге всё оказалось к лучшему. И даже эта кишечная палочка, чтоб ей… Всё-таки стоило ехать через полстраны в лагерь, а потом обратно, чтобы попасть в этот таёжный городок. Где ещё и в какую смену с ним произошло бы то, что случилось сегодня?

– Идём? – Юрка вопросительно посмотрел на друга.

– Идём.

Обходя камни, они стали подниматься вверх по тропинке.

А позади них искрами вспыхивало озеро – некогда даривший исцеление студенец, к которому шли сначала животные, инстинктивно понимая его силу, а потом и первые поселенцы. Люди подходили к нему с поклонами, с добрыми словами, а уходя, оставляли нехитрые дары: монетки, колечки, серьги. Их сменили другие, окружившие себя камнем и бетоном, переставшие смотреть на природу как на чудо. Теперь люди использовали озерцо как рукомойник или лохань, стирая свои пожитки, смывая пот и грязь. Питавшие студенец ключи почти иссякли. Он угасал.

Нет, у него не было легенд, но были свои тайны. И одна из них, впившаяся острыми краями в Юркину ногу, лежала сейчас в расщелине между камнями. Маленькая, покрытая плотным слоем водорослей, пластмассовая корона.

Рассказ

1.

– Я, я, я!.. Он постоянно говорит «я». Ещё он твердит «мне плохо», «мне нужно» или «мне это просто необходимо», – молодой женский голос засмеялся. – Это просто невозможно вынести!

Мужской голос спросил:

– Ты о ком говоришь?

– А о ком же ещё я могу сейчас говорить?! – весело удивилась женщина. – О нём, конечно!.. Этот тишайший интеллигент способен заполнить собой всё. Он вежлив, благожелателен и даже добр, но он не даст дышать тебе, потому что, заполняя собой всё мыслимое пространство, он вытеснит оттуда даже воздух.

Говорили в коридоре. Женский голос звучал настолько непринуждённо радостно, что это не могло не вызвать ответной улыбки.

Несколько раз открылась и захлопнулась дверь.

– Чёртов ключ… Точнее, замок. Не могу закрыть дверь.

– Давай я попробую.

– Ой, уйди, пожалуйста! Ты не сможешь, потому что ты тоже пацифист-интеллигент. Помнишь теорию Николая Николаевича? Он сказал, что интеллигенция зародилась в рядах уставших крестоносцев и вызревала в лабораторных колбах разуверившихся колдунов-алхимиков. Первых изгнали из Иерусалима, а вторые вдруг поняли, что они никогда не найдут философский камень. Бывшие рыцари и колдуны стали писать толстые научные диссертации на тему «Почему арабы отняли у нас Иерусалим» и «Теория падения яблока на голову Исаака Ньютона».

– Валечка, я совершенно с тобой согласен, потому что именно так и родилось гуманистическое искусство.

– А почему вчера ты приперся ко мне в этот обшарпанный гостиничный номер? – женщина снова засмеялась. – Это гуманистическая любовь, да?.. Знаешь, я не так давно говорила с одним монахом, так вот он утверждал, что черти тоже могут любить. Эта любовь похожа на гениальное безумие. Но бывшие рыцари-крестоносцы и колдуны-неудачники перестали верить даже в чертей.

– Ва-а-лечка!.. Солнышко моё, я опаздываю.

– Солнышко? Вот я и говорю, ты тоже глупенький, – беззаботный женский смех оборвал грохот захлопнувшейся двери. – Мы с тобой давно крадемся в тени… Всё, кажется… Поползли!

2.

В коридоре стало тихо. Человек в постели открыл глаза и посмотрел в окно.

Свет и ветви деревьев за окном казались серыми… Точнее, полутонами одного серого пятна. Человек сел, осторожно потер локоть левой руки и пошевелил пальцами. Боль в локте стала пульсирующей и резкой. Человек вздохнул и посмотрел на полоску света, падающую со стороны чуть приоткрытой двери.

За окном послышался звук подъехавшего грузовика. Громко хлопнула дверца кабины. Несколько голосов принялись спорить о том, что пустых ящиков должно быть две сотни, а не три.

Человек посмотрел на часы на левой руке. Стрелки показывали без десяти минут восемь. Легкое движение руки снова причинило боль.

За окном принялись с грохотом сгружать пустые ящики…

3.

« – Самое неприятное – мучить чертей только за то, что они черти…

Чёрт Конфеткин запомнил именно эту фразу. Правда, он не мог с уверенностью сказать, когда она прозвучала – сейчас, в этой пыточной камере, или тысячу лет назад, когда однажды утром он проснулся от ударов палок в стогу вблизи францисканского монастыря.

В самом начале допроса чёрту Конфеткину сломали один рог. Потом его избили ногами, правда, не сильно, потому что те, кто его пинали, пришли из соседней камеры, где, наверное, они занимались тем же самым. Люди сильно устали, а потому не очень-то старались.

Когда копыто Конфеткина зажали между дверью и косяком, он закричал и его ударили в широко распахнутый рот… Затрещали зубы.

– Чёрт проклятый!

Конфеткин сплюнул осколки зубов и закричал в ответ что-то весёлое и неразборчивое на старофранцузском.

– Снова улыбается, гадина! Что он там бормочет?

– Это стихи… Об извращенной любви старого короля к молоденькой пастушке. Перевести?

– И ты на дыбу захотел, да?!

Конфеткину принялись жечь свечами шерсть. Боль стала острой, буквально пронизывающей. Сознание помутилось, но упорно не уходило. Оно не растворилось в темноте даже тогда, когда чёрта подняли с пола и с размаха бросили на стену. Похожий на свиной пятачок нос Конфеткина едва не расплющился, из него хлынула бурая кровь.

Чёрт не престал улыбаться… Он, наконец-то, закончил стихи о королевской любви и принялся выкрикивать наиболее циничные выдержки из чернокнижной «Абра кара демос».

– Да заткнись же ты, сволочь! – взмолился обиженный голос за его спиной. – Ребята, вы как хотите, а я так больше не могу.

Чёрта свалили на пол и ударили чем-то тяжелым по голове. Когда Конфеткин пришел в себя, он понял, что его потащат за ноги по грязному и гулкому коридору. Сильно пахло палёной шерстью и плесенью. Но Конфеткин улавливал и другой запах: пронзительно свежего майского утра с оттенками свежего сена и французского парфюма…»

4.

– Леночка!..

Голос был вежливым и даже добрым.

Леночка механически ответила:

– Угу… Да?

– Что читаешь?

Леночка чуть было не ответила «Так, ерунду…», но мягкий голос после короткой паузы продолжил фразу:

– … На работе?

Леночка поняла глаза. Перед ней стояла Ольга Евгеньевна.

– Ой, извините!

Наверное, Леночка слегка покраснела. А ещё она удивилась: всегда строгая и красивая, как рыжеволосая английская леди, хозяйка гостиницы «Евро-Националь» Ольга Евгеньевна улыбалась ей самой простодушной улыбкой.

Леночка захлопнула журнал. Прижимая ладошкой белый парус на обложке и вспененное, пронзительно-голубое море под ним, она потащила журнал к краю стола. Ольга Евгеньевна с интересом рассматривала едва видимые под пальцами девушки море и крохотную часть паруса.

– Я уже читала этот рассказ про черта Конфеткина, – сказала она. – Непонятный, правда?

– Правда, – охотно согласилась Леночка.

Приключения черта казались ей скорее забавными, чем трагическими.

– Клиентов все равно нет, – сказала Ольга Евгеньевна. – Только этот… ну… Этот тип, который сейчас рвется в «215-й».

Взгляд директрисы стал вопросительным.

– Ольга Евгеньевна, я уже сто раз ему говорила, что сутки начинаются в одиннадцать! – горячо заговорила Леночка. – Вот тогда пусть и вселяется.

– Да-да, конечно, – перебила торопливое объяснение Ольга Евгеньевна. – Но он стонет, что устал и что ему нужно отдохнуть перед выступлением. Я где-то слышала, что этот мерзавец действительно хороший кинорежиссер. Он дал мне пять билетов на премьеру своего «Убийства под ковром» в «Пролетарии». Ты возьмешь у меня пару штук?

Леночка кивнула.

– Хорошо, – лицо Ольга Евгеньевны вдруг стало строгим. – А теперь, Леночка, будь добра, всё-таки сходи в «215-й»… Намекни там. Хорошо?

Леночка пару секунд рассматривала лицо начальницы и поняла, что возражать бесполезно. Девушка встала и нехотя поплелась на второй этаж…

Существовало несколько способов дать понять жильцу, что ему пора покинуть гостиницу. Самый простой из них – затеять уборку в номере. А можно было соврать, что где-то замкнуло проводку и сейчас придут электрики. И в том и другом случае, выходя из номера, дверь оставляли широко открытой. Но в «Евро-Национале» таким способом мстили только за пьяные вечеринки. Ольга Евгеньевна лично будила расслабленного «после вчерашнего» гостя в пять утра и охотно шла на скандал. Три года тому назад заезжая московская «супер-мега-звезда», раздраженная «хамским поведением» Ольги Евгеньевны, вызвала прессу. Хозяйка «Евро-Националя» не растерялась. И даже более того!.. Во время интервью Ольга Евгеньевна – ироничная, красивая и гордая – была гораздо больше похожа на «звезду», чем всклоченная, опухшая личность с синюшными кругами под глазами. Именно с тех самых пор за «Евро-Националем» утвердилась репутация тишайшей и очень порядочной гостиницы. Что же касается московских «звезд», то большинство из них, – и, опять-таки, с того времени, – вдруг стали предпочитать именно «Евро-Националь». Они с каким-то болезненным любопытством всегда расспрашивали о скандале со своим коллегой. Ольга Евгеньевна рассказывала о нём так, что смеялась даже вечно занятая уборщица тётя Поля.

…На стук в «215-м» никто не ответил.

– Можно к вам? – громко и старательно грубо спросила Лена.

Она ждала ответа едва ли не полминуты, потом снова постучала, и тут, по легкому движению двери, поняла, что она открыта.

Лена опустила руку и повторила просьбу войти. Ей снова никто не ответил.

«Неужели, случилось что-нибудь?» – испугалась девушка.

Она заглянула в номер. На кровати сидел одетый в темное человек и смотрел в окно. Он сидел вполоборота и так, что Лена увидела его бороду и кончик носа. Ладони человека лежали на коленях. Пальцы одной из них – левой – перебирали четки… Бусины четок были черными и тусклыми, как крупные ягоды смородины.

В номере чуть пахло больничной мазью. На столике лежала ленточка анальгина. За окном грохотали о землю ящики.

– Простите, я… – начала было Лена.

«Он же молится!» – вдруг не без удивления догадалась она.

Девушка замерла.

«И что мне теперь делать теперь?»

Леночка вышла в коридор и закрыла за собой дверь. Отойдя к окну, она задумалась. Можно было пойти вниз и соврать Ольге Евгеньевне, что она попросила клиента освободить номер, и пусть этот вредный кинорежиссер ждет. Во-вторых, можно было подождать самой здесь, у окна. Например, почитать журнал, который Леночка механически захватила с собой…

5.

«…Чёрт Конфеткин забился в угол. Первое, что он увидел в следующей камере, была тяжелая спина человека, склонившегося над столом в углу. Под руками мастера позвякивал пыточный инструмент. Свет был мигающим, слабым и казался каким-то больным.

Не оглядываясь, мастер спросил:

– А что Гроссмейстер?

– Он к вам и послал… – испуганно ответили те, кто стоял у двери.

«Врут!» – усмехнулся Конфеткин.

Под руками мастера с силой громыхнуло железо.

– Нашли, значит, фокусника?

Люди заговорили о чем-то еще, но чёрт Конфеткин потерял к ним интерес. Сильно, как зуб, ныл обломок рога на голове. Боль рывками прорывалась в мозг. Но чёрт всё равно улыбнулся, ощерив осколки сломанных зубов, и принялся вспоминать вчерашнюю ночь. Он не испытывал ни сожаления, ни горечи за свое, казалось бы, довольно глупое поражение. Его обнаружили прямо на высокой крепостной стене. Конфеткин долго и на удивление по-дурацки метался в свете внезапно вспыхнувшего факела. Чёрт мог уйти от засады, не только нырнув вниз, в бездну, но и по левому гребню стены за своей спиной. Он же попытался нагло прошмыгнуть мимо охранников. Его отбросил тяжелый удар в плечо. чёрт повторил попытку, и тогда на него упала сеть. Конфеткин снова сглупил – не разорвав до конца сеть, он третий раз метнулся вперед и угодил под нокаутирующий удар тупого конца копья.

Мастер, наконец, закончил возню с пыточными инструментами. Он подошел к черту и искоса, словно в пышущую жаром печь, заглянул в его одухотворенную страданиями морду.

– Бесполезно, – коротко сказал мастер. – Везти нужно…

– Куда? – удивились там, у двери.

– Туда! – с нажимом сказал мастер. – Ты тут дурачка из себя не строй. Я с беглецами из ада дела не имел и не собираюсь.

Мастер закончил речь так, словно откусил остаток фразы.

Там, у двери, промолчали. Конфеткин буквально спиной почувствовал легкое движение. Едва не вывернув шею и скашивая налитые кровью глаза, чёрт оглянулся.

Один из его конвоиров, присев на порожки, зашивал порванные на бедре штаны. Движения взлетающей и падающей руки с иголкой были широкими и плавными, как крестное знамение.

«Тьфу ты, чёрт!.. – подумал Конфеткин. – И померещится же всякая ерунда».

6.

Номер «215-й» был, наверное, самым маленьким и самым неудобным в «Евро-Национале». Гостиница делила стародворянское здание с небольшим супермаркетом, а «215-й», по какой-то неведомой причине, перепрыгнул границу раздела в виде вынесенной наружу шахты лифта. Короче говоря, окна злополучного номерка смотрели на чужую территорию за кирпичным забором. Когда-то «215-й» был простым техническим помещением. Все звуки с чужой территории гасли, не успев достигнуть окон гостиницы, а вот «215-й» был единственным исключением.

– Честное слово, я бы его продала соседям, – не раз и не без раздражения говорила Леночке о «215-ом» Ольга Евгеньевна. – Только он им не нужен. А когда двадцать лет назад бывшие владельцы делили здание, именно из-за «215-ого» дело дошло до драки в суде. Говорят, что потом даже убили кого-то…

…Леночка спустилась вниз через долгих пять минут.

Ольга Евгеньевна сидела на её месте. Перед стойкой администратора стоял лысый мужчина с напряженным лицом.

– Что там, Леночка? – спросила Ольга Евгеньевна.

– Скоро, – соврала Леночка и удивилась твердости своего голоса.

Полный мужчина у стойки скривился так, словно проглотил надкушенный лимон.

– Как скоро? – нервно выпалил он.

– Не волнуйтесь, пожалуйста, – улыбнулась клиенту Ольга Евгеньевна. – Хотите, я вам дам другой номер?

– Я не хочу другой, – снова нервно взбрыкнул клиент. – И как долго вы ещё прикажете мне ждать?

Ольга Евгеньевна посмотрела на Леночку. Девушка пожала в ответ плечами.

– Совсем чуть-чуть, – сказала за своего администратора Ольга Евгеньевна.

7.

«… Пахло сенокосом. Удивительная смесь из запаха ещё свежей и уже скошенной и подсохшей травы приятно щекотала в носу. Щебетали невидимые птицы, а тёплое и ставшее блёклым за перистыми облаками небо казалось застойным, как вода в болотце.

Телега скрипела и переваливалась на колдобинах.

Чёрт Конфеткин лежал на спине, рассматривал размазанные облака и чему-то улыбался. Веревка сильно резала его связанные за спиной руки, а правый глаз щекотал клочок сена.

– А если он убежит? – спросил кто-то.

– Да не-е-е! – медленно ответил ленивый, насмешливый бас. – Сколько вожу таких чертей, а никто не пытался.

– Ну, а если?!..

– Он и так сбежал. Зачем ему теперь тут, у нас, суетиться?

– А чёрт его знает!

– Вот именно, на то он и черт, чтобы всё знать… А испугался он там, у себя в аду, очень сильно. Оно ведь, как всегда, получается?.. Чем веселее чёрт, тем сильнее, значит, он напуган, – бас коротко вздохнул. – Это диалектика, брат ты мой.

– А что такое «диалектика»? – тонкий голос стал уже не то, чтобы нервным, а, скорее даже, испуганным.

Бас промолчал.

Чёрт Конфеткин стал читать стихи.

– Что это он бормочет? – спросил бас.

– Опять, опять! – плаксиво взвизгнул тонкий голос. – Я так не могу!

– Что?

– Я старофранцузский знаю. Это невыносимо слушать.

– Ты из дворян?

– А что?

– Зачем старый язык учил?

– А меня не спрашивали. Просто научили и все.

Пауза в разговоре получилась довольно продолжительной.

– Сволочным образом с тобой поступили, – рассудительно сказал бас. – Зачем учить человека тому, что любят черти?.. Подло это. К тому же, диалектике вас не научили. Оно, конечно, лучше чёрта ты её не выучишь, но надо же хоть что-то о ней знать.

Чёрт Конфеткин стал читать стихи громче.

Тонкий голос тут же взвыл:

– Убью, гадину!

Бас засмеялся и сказал:

– Вон палка лежит на обочине. Лупи его, если тебе делать больше нечего.

Скрипнула телега, видимо, избавившись от части груза. Чьи-то ноги затопали по одной луже, потом по другой.

– Не эту берешь! – закричал бас. – Вон там, слева, толще.

Первый удар палкой пришелся точно по носу Конфеткина.

– Замолчи, нечисть!..

Чёрт послушно замолчал, но не перестал улыбаться. Худой человек с палкой шел рядом с телегой и с ненавистью рассматривал чертенячью физиономию.

– И в самом деле, замолчал, – удивился бас. – Что это он так, а?..

Человек с палкой вдруг поскользнулся в очередной луже. Его голая ступня нырнула под окованное железом колесо телеги. Человеческая плоть вмялась в грязь как слегка подмороженный кусок масла. Пострадавший бросил палку, осел и тоненько, истово закричал.

– Тпру-у-у, стерва!.. – гаркнул бас на лошадь.

Чёрт Конфеткин снова стал читать стихи…»

8.

…Ольга Евгеньевна сама поднялась на второй этаж. Уборщица тётя Поля протирала широкие листья старого фикуса. Те листья, по которым уже прошлась тряпочка, отсвечивали пластмассовыми бликами. По правде говоря, тётя Поля не любила старый фикус и частенько жаловалась на него директрисе «Евро-Националя».

– Это древовидное ещё от социализма осталось. Оно по ведру воды в день сжирает. А пыль?!.. Это же этажерка какая-то, а не растение.

Но Ольга Евгеньевна удивилась совсем не перемирию уборщицы и старого фикуса, а тому, что дверь в «215-й» была чуть-чуть приоткрыта.

Ольга Евгеньевна остановилась у двери номера и вопросительно посмотрела на уборщицу.

– Замок сломан, – не глядя на директрису, тихо буркнула тётя Поля. – Я вам несколько раз говорила.

Тетя Поля отошла от фикуса и откровенно полюбовалась на него.

Ольга Евгеньевна вдруг почувствовала неуверенность, рассматривая крохотную бирку «215». Она прикоснулась рукой к двери. Та легко поддалась…

«Как я могла забыть про сломанный замок?» – подумала Ольга Евгеньевна.

В голове женщины промелькнула формальная фраза об уважении к клиентам и тут же исчезла без следа. Ольга Евгеньевна осторожно вошла в номер…

…Тетя Поля провела тряпочкой по нижнему, самому некрасивому и чуть жёлтому листу растения. Причем она сделала это с таким изяществом, с каким художник наносит последние мазки. Когда уборщица подняла глаза, Ольга Евгеньевна снова стояла на пороге номера, уже пытаясь закрыть дверь так, чтобы не было видно щели.

– Я там потом приберу, – сказала уборщица.

Ольга Евгеньевна кивнула.

– Спасибо, тётя Поля.

Тетя Поля показала глазами на дверь «215-ого».

– Священник, что ли?

– Я не знаю.

– … А может, монах?

Ольга Евгеньевна пожала плечами. Потом она вдруг ласково улыбнулась, с явным интересом рассматривая лицо уборщицы.

– Вы не устали, тётя Поля?

– Нет. А что?..

– Я ваш отпуск имею в виду.

Тетя Поля легко улыбнулась в ответ.

– Всё пройдет, – сказала она. – И отпуска эти тоже проходят… Ну, их!

9.

«…Телега с чёртом Конфеткиным стояла посреди площади. Высокие здания вокруг и прожженная тусклым солнцем брусчатка делали её похожей на сухой колодец.

Возница куда-то утащил искалеченного человека. Чёрт Конфеткин лежал на спине и рассматривал облака.

К телеге подошла кошка. Едва взглянув вверх, она словно испугалась свешивающегося сверху клочка сена и тут же рванула в ближайшую открытую дверь.

Время шло и шло… Солнце поднялось в зенит. Оно не стало ярче, но опаляло всё вокруг. Казалось, что времени и солнца так много, что ни то, ни другое никогда не кончатся. Следы от луж – а вчерашний дождь был бурным и даже каким-то шалым – превращались в пыльные, грязные пятна.

Когда мимо телеги проходила молодая, розовощёкая женщина с ведром огурцов, чёрт Конфеткин громко и цинично расхохотался. Женщина испуганно вскрикнула, бросила ведро и убежала.

– Опять ни черта не делаешь, да?!.. – крикнул ей вслед Конфеткин.

Восклицанию черта ответил повторный и уже далекий женский вопль.

После обеда к телеге подошли два человека в одинаковых темных одеждах. Более молодой принялся рассматривать копыта Конфеткина, а тот, что постарше и с бородой, обломок рога на его голове.

– Что скажете, профессор? – наконец спросил молодой.

– Похоже, действительно, беглец, – без выражения ответил тот, что постарше. – Рог был надтреснут. Значит, его выкручивали ещё там…

– Где там? – удивился молодой.

– Мне стыдно за вас, коллега, – снисходительно улыбнулся бородач и кивнул куда-то в сторону. – Ну, там, понимаете?..

Молодой замер с открытым ртом.

– В общем, всё будет зависеть от мнения Великого Магистра, коллега, – продолжил бородач.

Он нагнулся и поднял с земли огурец. Вытерев овощ об одежду, бородач с хрустом надкусил его.

– Но Магистр молчит, профессор! – вдруг явно загоревшись, сказал молодой. – Я понимаю, что он не хочет мешать нам своим авторитетом, но…

– Почему нам? – перебил профессором с огурцом. – А про господина Панцирблата вы забыли?

Молодой человек снова замер, а его горячность, неизвестно откуда взявшаяся, так же и делась неизвестно куда. Он опустил глаза и принялся смущённо изучать потёртую брусчатку.

– Огурчика не хотите, коллега? – возобновив усмешку на добродушном лице, спросил профессор.

Молодой человек наконец заметил рассыпанные огурцы и его едва не стошнило.

Он с трудом сглотнул комок в горле и выдавил:

– Спасибо, профессор…

Сзади громко закричал невидимый мальчишеский голос:

– Господин главный Чертомучитель идет!.. Господин главный Чертомучитель!

Огромный полуголый человек в кожаном фартуке возник на маленькой площади, казалось, ниоткуда. По крайней мере, молодой человек возле телеги мог поручиться, что он не слышал, как скрипнула дверь канцелярии Магистра. У великана в фартуке, господина Панцирблата, было полное, какое-то неживое лицо, а заплывшие глаза подпирали снизу плоские, монгольские щёки.

– Господин главный Чертомучитель!

Молодой человек отодвинулся от телеги. Его пожилой коллега сделал то же самое, но умнее и тоньше – перешел на другую сторону. То есть на ту, что была за повозкой.

Гигант в фартуке бросил презрительный взгляд на молодого ученого, и сипло спросил:

– Ты что тут?

– Что?.. – испуганно переспросил молодой человек.

Господин главный Чертомучитель, казалось, удивился даже такому невинному восклицанию. Он остановился и принялся рассматривать лицо ученого. Молодой человек побледнел и попятился ещё дальше. Под его ногой хрустнул огурец. Потом ещё один…

Громко и весело взвизгнул чёрт Конфеткин:

– Слышь, лысый, привет своей беременной племяннице от меня передай.

Гигант медленно, всем телом, стал разворачиваться к черту.

«Он его убьет сейчас!..» – с ужасом подумал молодой ученый.

Конфеткин радостно загоготал.

– Ну, что ты на меня вылупился, чудо пузатое? Развратничаем, значит, без учета мнения Великого Магистра?

Гигант наконец закончил грузное движение и замер. Тусклые глазки принялись рассматривать черта.

– Что вылупился? – спросил Конфеткин. – Ударить хочешь? Давай, бей.

Гигант поднял было руку, но всего лишь почесал кончик носа.

– Что?.. – уже буквально расплываясь в благодушной усмешке, повторил Конфеткин. – Что тебе непонятно, зараза ты немытая?

Взгляд молодого ученого, обращённый на черта, стал благодарным. А его пожилой коллега опустил вдруг озорно сверкнувшие глаза. Со стороны могло показаться, что профессора вдруг заинтересовали раздавленные на брусчатке огурцы.

Могучие руки палача ловко выдернули черта из телеги и взвалили его на волосатое квадратное плечо.

– Па-а-ма-а-а-ги-ите-е-е!.. – сквозь смех звонко заверещал Конфеткин. – Братцы, родненькие, я же не хочу быть чёртом. Не хочу, честное слово!

Господин Панцирблат с ношей на плече направился в ближайшую, широко распахнутую дверь.

– Идёмте, – тихо шепнул профессор молодому человеку. – Панцирблат с ним разберется без нас. Нам здесь больше нечего делать.

Дунул ветер, занося серой последождевой пылью человеческие следы на брусчатке… Потом, словно после раздумья, он дунул ещё раз, уже вслед профессору и молодому человеку, как бы подгоняя их.

Где-то там, со стороны городских ворот, раздался тяжкий, тележный скрип и женский голос надрывно закричал:

– Свежее мясо и старое вино!.. Налетай!.. Свежее мясо и старое вино!»

10.

– … Ради Бога извините меня, но я не понимаю, за каким таким чёртом вам вдруг так срочно потребовался именно «215-й» номер?

Ольга Евгеньевна совсем не сердилась. Если в её голосе и звучала насмешка, то она была, скорее всего, совсем добродушной. Тем не менее, в глазах красивой женщины уже светились боевые яркие огоньки. Леночка согласно кивнула и тоже улыбнулась.

Режиссер снова болезненно морщился. Он морщился каждый раз, когда слышал обращенную к нему речь, и со стороны могло показаться, что он не соглашается даже с тем, что ему осмеливаются задавать вопросы.

– Поймите, я просто устал с дороги… Я хочу отдохнуть. Мне необходимо выспаться.

– Возьмите другой номер, – хором выпалили Ольга Евгеньевна и Леночка.

– Я не хочу другой.

– Идиотизма какая-то, – повысила голос Ольга Евгеньевна. – Послушайте, гражданин, с вами всё в порядке?

«Гражданин» опустил голову.

– Вы не понимаете!.. Я… Как вам это объяснить… Я… – толстяк-кинорежиссер всё-таки посмотрел в лицо Ольги Евгеньевны и в этом взгляде легко угадывалась мука. – То есть, мне… Точнее даже, для меня… Да! Для меня очень важен творческий процесс… Он никогда не был для меня понятен. Вот что важно, понимаете, да?.. Этот процесс, наверное, самая величайшая загадка в мире. Как он идет и почему все в нём идет именно так?.. Я не знаю. И этого никто не знает. Например, вы кушаете бутерброд и смотрите на стакан пива. О чем вы думаете?.. Да, в общем-то, и ни о чем… Но вам в голову вдруг приходит великолепная… Нет! Великая идея. Но где?! В самой обыкновенной и пьяной забегаловке. Я думаю, вы не поймёте, что…

– Про пьяную забегаловку я как раз понимаю, – перебила Ольга Евгеньевна.

Режиссер вяло улыбнулся. Он положил на стойку руку и, наверное, удивился тому, что его ладонь была сжата в кулак.

– Нет, вы всё-таки не понимаете. Я пытаюсь говорить с вами о том, как рождается искусство…

– Со мной? – приподняла брови Ольга Евгеньевна.

– Именно с вами… – толстяк разжал ладонь и принялся изучать её тыльную сторону. – В данный момент от вас кое-что зависит…

– Что же?

– Там, в номере… Там в номере, наверное, есть вид из окна на кирпичный забор, – тихо сказал толстяк. – Рядом с ним мусорный ящик, а дальше – другой мусорный ящик и дом середины XIX-го века… Удивительная картинка! Я ещё не видел её, но точно знаю, что она есть… Сейчас утро. В поезде я не спал всю ночь и так устал, что, откровенно говоря, готов послать всё куда подальше. Но это-то и важно!.. Для того чтобы придумать лишнее, нужны силы. А у меня их сейчас нет…

Ольга Евгеньевна посмотрела на Леночку и выразительно покрутила пальцем у виска.

– Возможно и это, – легко согласился режиссер. – Иногда в искусстве дежавю – и есть самое главное. Но подумайте сами, если у меня сейчас нет сил, чтобы придумать лишнее, значит, я придумаю только самое главное?

– У меня тоже сил нет выслушивать всякий бред про придуманное искусство, – сказала Ольга Евгеньевна.

Леночке вдруг надоело улыбаться.

– Вы раньше жили в «215-ом»? – участливо спросила она.

Кинорежиссер ничего не ответил. Он всё так же изучал собственную руку, словно впервые видел её.

Леночку кольнула жалость к толстяку. Она подумала о постояльце из «215-го».

«Нет, всё-таки я не пойду туда!..» – решила Леночка.

«Ты жестокая, – тут же одернул девушку немного странный, но хорошо поставленный и холодный внутренний голос. – А может быть, ты даже бесчеловечная!»

11.

«…Чёрт Конфеткин забился в самый дальний угол тёмной, как могила, камеры. Потолочный свод был настолько низким, что когда Конфеткина бросили в камеру, он задел его рукой.

«Жаль, что тут нар нет, – подумал чёрт после того, как ощупал всё вокруг. – Хотя, зачем они тут?»

Конфеткин сел поудобнее на полу и захрюкал от наслаждения, едва ли не раздирая когтями окровавленное колено. Оно так нещадно чесалось и ныло, что чёрту хотелось закричать от этой сладостной муки.

Из-за двери, откуда-то издалека, донесся человеческий вопль.

«Работают, – усмехнувшись, подумал Конфеткин. – Ну их всех!.. Идиоты какие-то…»

Сильно пахло плесенью и ещё чем-то застойным и неприятным. С потолка капало, и на больное колено попадали холодные брызги.

Чёрт не знал, что такое сон, но иногда любил побыть в состоянии забытья. Конфеткин оставил больное колено в покое и лег спиной на холодный, как лёд, пол. Возбуждение уходило медленно и прерывалось то желанием снова почесать колено, то болью в сломанном роге, а то и просто какой-либо насмешливой мыслью.

«Дураки, да?.. – по телу черта мелкой рябью и волна за волной, проходила дрожь смеха. – Им только и дай, что нас, чертей, помучить и друг друга нами попугать. Но разве это главное?.. У них же молитва – только слова, а доброе дело – крошки нищему…»

Очередной приступ смеха оказался нестерпимым, и Конфеткин захохотал.

«… Но им это не надоело, честное слово, не надоело ещё!.. Вот идиоты, а?! Уже и креститься давно разучились, а если крестятся, то словно штаны зашивают и снова – дай, понимаешь, им чертей!.. Ох, бли-и-ин, ну, что за чудесные диалектические борцы с рогатым меньшинством, а?!.. Они готовы драться до смерти за то, что им дается даром!..»

За дверью по коридору шёл человек и бил в барабан.

– У-у-ужин!.. – громко тянул он. – У-у-ужин!

«Мне не дадут, – подумал Конфеткин. – Я же чёрт, всё-таки…»

12.

– Ну-ну, вы подеритесь ещё!.. – строго оборвала горячий спор тётя Поля.

– Да я вообще не понимаю, о чём мы тут говорим, – Ольга Евгеньевна перевела возмущенный взгляд с гостя на уборщицу. Взгляд директрисы тут же смягчился. – Это бред какой-то!..

Шум стих. Но пауза получилась очень короткой.

Кинорежиссер затравленно всхлипнул и сказал:

– Вы не имеете права!

– Какого права?!.. – тут же снова закричала Ольга Евгеньевна. – О чём вы?

– Я хочу наконец-то занять свой номер – «215-й».

– Вы его купили, что ли?!

– Купил.

– Не купили, а забронировали. И я вам уже сто раз сказала, что вы сможете занять этот номер только после одиннадцати.

– Но я устал и хочу отдохнуть.

– Возьмите любой другой номер.

– Я не хочу другой!..

Уборщица тётя Поля подошла ближе.

– Ушёл постоялец, – чему-то улыбаясь, сказала уборщица. – Только что ушёл.

Все замерли и посмотрели на тётю Полю.

– Вежливый такой… Мне спасибо сказал, – с тихой радостью продолжила она. – Ключ от номера отдал.

Тетя Поля протянула ладошку с ключом. Очевидно, она хотела сказать что-то ещё, куда более важное, но вдруг сбилась.

– Хороший человек, – просто заключила уборщица. – Очень необычный, правда, но очень хороший.

Последняя фраза показалась настолько малозначительной, что на неё не обратили внимания ни Ольга Евгеньевна, ни Леночка.

Впрочем, кинорежиссер тут же резко, с вызовом, спросил:

– А, значит, я плохой, да?

На его полном лице вдруг появилось горделивое выражение. Гость взял свой чемодан и, вскинув голову, направился к лестнице.

– Ключ от номера возьмите, – окликнула его Леночка.

Гость не оглянулся.

«Наверное, он знает, что замок сломан, – подумала Леночка. – Хотя он никогда не был в “215-ом”…»

Ольга Евгеньевна широко улыбнулась и победоносно осмотрелась вокруг.

13.

«…Из забытья чёрта Конфеткина вывел сильный толчок в плечо.

– Ты здесь? – спросил его грубый и властный голос.

Конфеткин обмер.

– А что?.. – тихо и робко спросил он. – Кстати, я занят. Меня скоро пытать будут.

Голос тихо хохотнул.

– Нашёл себе работу, да?.. А ну, пошли!

– Куда?

Могучая рука оторвала Конфеткина от пола, приподняла в воздух и тут же обрушила на пол. Нос черта ткнулся в широкую щель со светящимися, фосфорными краями.

– Иди, иди, нечего тут прохлаждаться, – сказал голос в темноте. Он вдруг стал зловещим и тихо добавил: – ещё раз удерешь, убью!

Конфеткина передернуло от ужаса. Сопротивляться бесполезно, но, тем не менее, и помимо своей воли, чёрт слабо дернул плечом, стараясь сбросить чужую руку. Рука тут же сдавила плечо так, что Конфеткин взвыл от по-настоящему дикой боли.

– Иди!

Чёрт тихо и безнадёжно завыл. Щель оказалась совсем небольшой и, протискиваясь в неё, Конфеткин ободрал бока так, словно края щели были покрыты наждачной бумагой.

«То ли ещё будет!..» – с откровенным и тоскливым ужасом подумал он…»

14.

Через пять минут уборщица тётя Поля всё-таки заглянула в «215-й» номер.

Толстяк-кинорежиссер сгорбившись сидел на постели и смотрел в окно. Его руки лежали на коленях ладонями вверх. В позе гостя определенно было что-то странное, даже неестественное. Он словно ждал чего-то, и его нетерпение выдавала постукивающая по полу нога, одетая в высокий модный ботинок. Лица незнакомца тётя Поля не видела, но почему-то посчитала, что оно такое же странное – тоскливое и мрачное.

«Скорбной какой-то, – решила уборщица. – Скорбной и безнадёжный…»

Тётя Поля закрыла дверь и тут же забыла о странном постояльце.

15.

Шел мокрый снег… И было ещё серо. Чёрт Конфеткин брел по покрытому тонким слоем воды и льда тротуару и с ненавистью смотрел на спину впереди идущего человека. Спина была широкой и темной. Человек остановился у пешеходного перехода и нажал на кнопку светофора.

«Аккуратный, сволочь», – промелькнула яркая и досадливая мысль в голове чёрта.

Конфеткин тоже остановился и вдруг понял, как мало у него сил. Чёрт привалился спиной к ярко освещенному киоску и вытер ладошкой мокрый нос.

«Дьявол! – с тоской подумал он о том, за кем шел. – Нет, он хуже дьявола!»

– Эй, вы, там, гражданин в шубе! – киоскёрша, женщина с сонным лицом, постучала по стеклу. – А ну, отойдите от киоска.

Конфеткин вяло огрызнулся. Припавшая к стеклу киоскёрша отпрянула вовнутрь, охнула и истово перекрестилась.

Человек впереди перешёл дорогу. Конфеткин поспешил следом… Он то и дело оглядывался по сторонам, словно по привычке искал лазейку для того, чтобы удрать.

Чёрта догнала страшная мысль: «Не надейся!..» Конфеткину вдруг захотелось осесть на асфальт и завыть дурным голосом. Мир вокруг казался ему настолько надоевшим и беспросветным, что черта затошнило.

Конфеткин собрал в кулак остатки воли. Но то, что удалось ему собрать, тут же стало растекаться, как талый мартовский снег в горячем кулаке. Оставалось последнее средство: чёрт вспомнил свой недавний ужас, испытанный перед Голосом, там, в темноте подвала.

«А то хуже будет!..» – подумал он.

Из подсознания всплыла другая мысль: «Да разве может быть хуже?»

Конфеткина снова затошнило, а это был плохой признак. Не зная, что делать, чёрт наудачу припомнил запах свежего сена и французских духов.

«Весело же тогда было!..» – с пронзительной тоской подумал он.

Он искал надежду… Но её не было. Впереди маячила спина человека, чёрт не мог не идти следом, и надежда умирала. Точнее говоря, она превращалась в бездну.

Снег усилился и стал совсем мокрым… Конфеткин посмотрел вниз и вдруг не увидел своих ног. И чёрт никак не мог понять: это оттого, что гуще пошел снег или просто таяли его копытца…

Очерк

Людям свойственно искать новые впечатления. Мы с товарищем не раз поднимались на вершину горы Машук. Бывало это летом, весной, осенью. А вот зимой мы решились на это впервые.

Машук – живописный символ Пятигорска. Отметка на вершине горы – 994 метра над уровнем моря.

Первый наш привал – на Поляне песен. До неё добираемся быстро. Здесь обычно проходят массовые мероприятия и концерты. Но сегодня главная исполнительница – сама Зима. Отсюда открывается прекрасный вид: простор снежного моря поглотил траву и кустарники, блеск отражённого снегом солнца слепит глаза.

Пробираемся выше, в лес. Мой товарищ разбегается и падает в искрящийся снежный сугроб, а когда поднимается, то становится похож на новогоднюю ёлку в снежных блёстках.

– Ты похож на йети, – говорю ему.

– Неа, на Деда Мороза!

– Только бороды не хватает…

– Теперь есть! – и он поднимает охапку снега к подбородку. Ну, чем не борода?!

Мы смеёмся и продолжаем путь наверх. Ветки блестят от наледи и позванивают, словно хрустальные. Ели и сосны светятся в серебристом инее. С них, на землю, кружась, словно в танце, падают снежинки. Внезапно что-то белое и холодное падает мне на голову и плечи. Это большой ком снега, сорвавшийся с еловых веток, накрывает меня.

– А ты теперь похож на снеговика, – замечает товарищ.

Мы смеёмся и продолжаем подъем. Туман становится гуще. Контуры деревьев как будто размыты – их стволы и ветки поглощает белая пелена. Тишина – до звона в ушах…

Наконец, сквозь плотный туман выглядывает солнце. Значит, вершина близко. А вот и она!

Со всех сторон вершину окутывает плотное молоко: город, его окрестности и поля скрыты в густых облаках. Лишь вершина Бештау выделяется среди белой целины.

Холодное зимнее солнце поднимается всё выше. Над головой чистое голубое небо. Где-то высоко над нами летят два самолёта, сверкая на солнце и оставляя за собой длинные белые хвосты. Постепенно следы на небосводе растворяются в воздухе и бесследно исчезают.

Идем дальше. А вот и телевизионная вышка – ещё одна примета города. И хотя её высота больше 100 метров, кажется, что она достаёт до самых небес. Телевышку построили в 1959 году, и нам трудно представить, что когда-то на вершине Машука её не было.

Следующий привал делаем недалеко от верхней станции канатной дороги. Опорные тросы, по которым курсируют вагончики с людьми, уходят в молоко под нами. А вот из белого облака вынырнула кабина с пассажирами и замерла у верхней станции канатки.

Канатную дорогу открыли в 1971 году, и с тех пор множество людей любуются окрестностями с километровой высоты. Высадив пассажиров и приняв новых гостей, кабина спускается в белый океан.

А мы подходим к деревянным столбам с указателями. Каждый показывает направление и информирует о расстоянии до разных городов России. Сколько их здесь – не счесть!

Стоя на вершине горы, чувствуешь, будто попал в другое измерение – в мир гармонии и красоты.

Нирвана! Мы парим над белым океаном. Хочется благодарить всех и вся – Бога, Вселенную, Природу – за то, что есть на земле такое место.

Кажется, весь мир у твоих ног. А впереди – только белый океан красоты, мечты и надежды!

Очерк

Оранжевые, сладкие и липкие… Именно так представляешь себе Медовые водопады. Но когда оказываешься там, ничего подобного не видишь: совсем не янтарные струи стекают со скал, не чувствуешь запаха мёда и не ощущаешь сладкого привкуса.

В древности в этих горах находились ульи диких пчел. Стены пещер заполняли медовые соты. В один день река изменила свое русло и смыла медовые кладовые. И долго потом со скал стекали оранжевые медовые потоки. Так появились Медовые водопады. Об этом гласит легенда…

И вот из-за скального горизонта появляется нос огромного скального корабля. Это живописная гора Указатель, которая находится напротив Медовых водопадов. Под софитами солнца нос корабля желтеет на глазах. Мы бы ещё понаблюдали за игрой красок, но наша цель – дальше.

Крутая дорога ведёт вниз, в ущелье. Заходим в узкий проход между скалами, который называется «Тёщины ребра». Узкая металлическая лесенка вьется между двумя отвесными стенами. Затем их сменяют ступени. И тут начинается настоящий экстрим. Ступеньки скользкие и по удобству прохождения мало чем отличаются от каменной осыпи. Моментами перепрыгиваем с камня на камень. Лестница настолько узкая, что поставить на неё можно только пятку или носок обуви. Медленно, но верно спускаемся, облокачиваясь на выступы скал и перила.

Как только мы сосредоточились на спуске, как вдруг раздается гул падающей воды. Делаем очередной поворот, и перед нами открывается водопад Жемчужный – самый мощный поток, встречающий своими хрустальными брызгами. Под ним образуется чаша с блестящей водой.

У каждого водопада свой голос и красота —каждый будто бы заявляет о себе своим грохотом и бриллиантоввыми каплями.

Проходим вдоль Жемчужного и оказываемся в каньоне, пронизанном пещерами. С одной стороны стоят скалы с крутыми склонами. С другой – стены осадочной горной породы. Облака быстро проносятся в небе. Яркая зелень тонет в ослепительно-белом свете золотых лучей. Шум водопадов, запахи цветущих лугов, кристально-чистый воздух, яркое солнце, окружающие скалы – кажется, что это сон…!

Я встрепенулся. Нет. Вокруг всё тот же реальный пейзаж!

Когда солнце достигает зенита, начинается новый этап игры света в хрустальных потоках. Под белыми струями образуются разноцветные полукруглые пастели. Гранитные скалы меняют свои цвета с желтого на розовый – и обратно. В ущелье прохладно, но золотые лучи солнца согревают сердце под мелодию падающей воды.

«Шумный» или «Чертова Мельница» обрушивается на дно каньона. Золотистые лучи подсвечивают подножие струй разноцветными окрасками. Я иду к главному водопаду – и тут меня окликают.

– Ты куда? – спрашивает мой товарищ.

– К главному водопаду, – отвечаю я.

– Здесь есть еще один.

– Где?

– Под нашими ногами!

Мы спускаемся вниз по лестнице и находим еще один поток.

– «Скрытый». Так его называют, – говорит мой знакомый.

– Название оправдывает себя, – добавляю я. И тут же начинаю быстро щелкать фотоаппаратом, чтобы успеть заснять, как белый поток воды пробивается на свет из огромного камня. Его водные струи переплетаются между собой, словно девичьи косы.

– Второе его название— «Девичьи косы».

«Я так и подумал», – отвечаю про себя.

«Малый Медовый» водопад обрывается, прилипая к горе. Водный поток скатывается по скалам и образует пенистые волны внизу.

И вот перед нами предстает самый высокий водопад – «Большой Медовый». Его высота – 18 метров, но он кажется намного выше. Кажется, хрустальный поток льется с самих небес. Он обрушивается с такой силой и скоростью, как будто сам летишь вместе с водой вниз! Хрустальные струи рассыпаются на тысячи бриллиантовых брызг. Ветер подхватывает драгоценные капли и разносит их по всему ущелью. Приняв «медовый душ», мы садимся на скамейку. Жемчужины блестят на лицах и руках.

Наше небольшое путешествие завершается. Я поднимаюсь по тропе к местному кафе, чтобы еще раз окинуть взором Медовые водопады – с другого ракурса… Я под впечатлением, и в какие-то доли секунд вдруг кажется, что с верхних скал начинают течь янтарные потоки и река Аликоновка становится оранжевой. По всему ущелью разносится запах любимого лакомства Винни-Пуха. Но от звуков клаксона нашего автобуса эти иллюзии быстро исчезают.

…Здесь ничего не найдет спортсмен, жаждущий рекордов, и бизнесмен, нацеленный на прибыль. А вот путешественник найдет – уединение с природой, гармонию с собой, со своими мыслями и чувствами.

Я не запомнил, как мы садились обратно в автобус. За окном – та же гора Указатель. Автобус трогается с места, и площадка у водопадов становится все меньше – и, наконец, скрывается из виду. На этом наше путешествие на Медовые водопады заканчивается.

Что человек ищет в путешествиях? Ответ неуловимый, как и сам вопрос. Но я думаю, гармонию. Городская суета, Интернет, бытовые неурядицы нарушают наше восприятие мира. И восстановить его помогут новые положительные эмоции – например, путешествие по красивым природным местам. Ведь путешествие – это движение, а движение – это жизнь!

Очаровательная рожица

Поезд «Воронеж-Москва»… Едем, короче говоря. И, между прочим, очень весело едем… Потому что проводницы отмечают чей-то день рождения. Такое впечатление, что железнодорожные жрицы чайно-простынного сервиса сбежались со всего поезда в наш вагон. Потом, судя по всему, в самый разгар веселья у женщин кончается легкое винишко, а главное – деньги. По коридору начинают суетливо метаться «днироженицы» в форменных пиджаках.

В наше купе заглядывает раскрасневшееся женское личико в железнодорожной фуражке (мужской, что ли?!), лихо съехавшей на ухо.

Личико весело улыбается, подмигивает и задает вопрос:

– Мужики, у вас деньги есть?

Ответ:

– Ну, есть…

Проводница восхищенно:

– Много?!

Мужики:

– Ну, мы же в Москву едем… Есть, в общем.

Проводница оглядывается и кричит кому-то в коридоре:

– Маша!!.. Тащи сюда быстрее как можно больше кофе и чая!

Что любопытно, глядя на эту очаровательную рожицу, мы, четверо мужчин, просто не могли ей ни в чем отказать. Видно, судьба у нас, мужиков, такая. Кстати, на день рождения нас так и не пригласили. Но зато фуражку подарили, ту самую, железнодорожную…

Женская логика

Вечер… Я читаю книгу, жена разгадывает кроссворд в каком-то журнальчике. Неожиданно бойкий карандаш в её руках замирает. Полминуты Наташка задумчиво грызет его, а потом читает вслух:

– Слышь, муж!.. Лошадиная фамилия литературного персонажа?

Я вспоминаю рассказ Антона Павловича Чехова «Лошадиная фамилия». Юмор рассказа состоял в том, что один из героев счел «лошадиной» фамилию Овсов. Мол, лошади любят кушать овес.

Я называю фамилию Овсов вслух.

Жена удивленно на меня смотрит, а потом смеется.

– Я вспомнила совсем другую.

Мне становится интересно.

– Какую же?..

– Берримор!

Вот это и есть типичная женская логика: Артур Конан Дойль – фильм «Собака Баскервилей» – слуга Берримор – «Овсянка, сэр!..»

Бег

Рассказ богатого человека о том, как он отдыхал в Африке

«… Не знаю, как другие, а я в детстве кошек не мучил. Короче, животных люблю. А в Африке этих животных, как у нас на дороге – ментов. С красавицей Сьюзи я случайно познакомился. Мама у нее – русская, а папа – вождь племени юристов. Племя такое есть – «юри», называется.

Я Сьюзи спрашиваю: мол, твоего папу не Адвокатом зовут?

Она улыбается: нет, Проктор, а фамилия – Гад.

Я про себя думаю: самое, мол, подходящее имя для вождя-прокурора.

В общем, две недели мы по саванне таскались. Интересно, черт возьми!.. Правда, иной раз не знаешь на кого любоваться, то ли на полуголую Сьюзи, то ли на бегемотов.

Как-то раз смотрим мы, возле водопоя два крошечных слоника дерутся. Тот слоник, что побольше, своего братца хоботом дубасит и дубасит. И пихается еще!.. Маленький не уступает, но в разборке самое главное – что? Наглость, помноженная на массу.

Подошел я поближе и как дам большому наглецу-слонику щелчком по лбу: куда, мол, прешь на маленького?!.. А тот на меня – ноль внимания, ему лишь бы своему братцу еще раз по физиономии хоботом заехать. Рефери на боксерском ринге видел? Вот и я в таком же положении оказался.

Сьюзи из машины меня зовет: Вован, Вован!..

А я наглецу хобот за спину выкручиваю. Маленький слоник тоже не растерялся и давай своего братца хоботом охаживать.

Сьюзи опять: Вован, Вован!.. И как пальнет из карабина!

Пара минут прошла, вдруг чувствую я, мне кто-то на плечо ладошку положил.

Я, не оглядываясь, рычу: уйди, Сьюзи, не мешай!

Ладошка меня по плечу – шлеп-шлеп.

Оглянулся… Слон, ёлы-палы!!.. Огромная гора с хоботом, а хобот у меня на плече лежит!

Я нечеловеческим голосом как рявкну: МАМА-А-А!..

Дальше – забег по пересеченной местности с полной выкладкой. Лечу я над землей самым натуральным образом: пред глазами какие-то кустики мелькают, овражки, деревца… Рядом гепард на антилопу охотился. Я гепарда обогнал, через антилопу перепрыгнул – и ходу дальше. На змеюку какую-то наступил – только челюсти сзади лязгнули. Но от баобаба не увернулся. Не рассчитал: слишком толстым этот баобаб оказался…

В себя пришел – рядом Сьюзи с карабином сидит: травинку жует и осматривается.

Я шепчу:

– Слоники где?!..

Сьюзи рукой показывает:

– Там… – потом улыбнулась и спрашивает, – слушай, ты что закричал, когда слониху увидел?

Я говорю:

– Мама.

Сьюзи спрашивает:

– А как ты догадался, что это их мама?

Я шепчу:

– А у них, что – и папа есть?!

Сьюзи говорит:

– Да. Он льва от вас отгонял. Кстати, лев по-нашему – вован.

Потом Сьюзи рассказала, что слониха минуты три любовалась, как я в её семействе порядок наводил. Знаешь, у людей так тоже бывает, когда какая-нибудь мамаша говорит своему малышу: «А не будешь меня слушаться, я отдам тебя вон тому дяде!»

Я кричу Сьюзи:

– Что ж ты меня раньше не окликнула?!

А она мне:

– А я виновата, что ли, что ты тоже этой слонихе понравился?

Покраснела Сьюзи, потупилась и в землю смотрит…

…Теперь меня часто спрашивают: откуда, мол, у тебя жена-негритянка? Ну, во-первых, не очень-то она и негритянка; во-вторых, симпатичная девушка – она и в Африке симпатичная; и, в-третьих, «вована» с гривой Сьюзи с двух выстрелов сняла. Такая жена, братан, в наших российских джунглях – надежней любого охранника…»

Звонки одомашненного гения

Первый звонок:

– Алло, Оля!.. Это я… Нет, ничего не случилось. Просто я ел из кастрюльки гречневую кашу и потерял очки… Понимаешь, да?.. А мне нужно снова садиться за диссертацию. Что?.. А почему я должен искать очки в кастрюле с кашей?.. Ладно-ладно… Сейчас…

Второй звонок:

– Оля, я действительно нашел очки в кастрюле… Но как они там оказались?!.. Что?.. Подумай сам?.. Оля, мне проще решить проблему квазистентной дисфункции нейтринного поля… Кстати, именно о ней я и думал, когда снова потерял очки. Что, снова поискать их в каше?..

Третий звонок:

– Оля, очки и в самом деле снова оказались в кастрюле!.. Оля – ты гений!.. Ах, они туда свалились с моего носа, когда я думал о своей квазистентной дисфункции?.. Нет, Оля, это не моя дисфункция. Она принадлежит нейтринному полю. Я сам —дисфункция?.. Ой, очки опять свалились…

Четвертый звонок:

– Оля, я снова потерял очки!.. Нет, Олечка, в каше их нет… Каша кончилась! Что я еще ел?.. Ничего. Я пил кофе… В чайнике уже смотрел. И мне больше негде искать очки, понимаешь?!.. Да, это трагедия!.. Да, мне нужно снова садиться за работу и писать диссертацию!.. Что я делаю сейчас?.. Стою и кричу о своей драме!.. Что значит, посмотри на свою руку?.. Как это, что я держу?.. Если я ел кашу, значит я должен держать в руке ложку… Что значит, «мало ли, чего ты должен»?.. Боже, Олечка, я и в самом деле ел кашу не ложкой, а очками… Спасибо, родная!..

Пятый звонок:

– Солнышко мое… Да, снова очки… А каши давно нет… Я уже искал эти чертовы очки везде. Даже в борще и в банке с огурцами. Что значит, расскажи всё по порядку?.. Хорошо. Я работал над 167 страницей… Было жарко, и я включил кондиционер. Правда, я немного ошибся. То есть перепутал «вилки» и включил утюг. Поэтому стало еще жарче. А потом закипел чайник. Нет, Олечка, я не включал чайник… Просто в квартире стало очень-очень жарко, и он закипел… Ну, сам по себе закипел. А потом я потерял очки и сейчас абсолютно ничего не вижу… Что значит, не терял? Очки просто запотели?.. Ой, в самом деле!.. Спасибо, родная, сейчас протру стёклышки…

Шестой звонок:

– Олечка… Зайчик мой… Нет, очки на месте… Скажи честно, ты меня любишь?.. То есть, ты любишь человека, который дважды потерял очки в каше, потом ел ими эту чёртову кашу и, в конце концов, потерял их на собственном носу?.. Оля, ты и в самом деле гений. Я бы так не смог… Спасибо тебе, родная…

(Очерки о Любви, любви к Свободе и к Истине)

Продолжение

О ГНЕВЕ БОЖИЕМ

«Те, кто не имеет веры в Бога, все неправедны, и они не смогут избежать Его гнева» (1:17) – многие люди, принимая истину «Бог есть Любовь» и совершенно справедливо полагая, что Он бесконечно милостив, не понимают, что любовь к нам вовсе не исключает необходимости строгого соблюдения нами Его законов. Ведь они установлены не произвольно, а как условие организации хаоса в космос.

Любой закон есть только отражение установившейся гармонии взаимоотношений между различными частями и силами вселенной. Разве, находясь в здравом уме, станем прыгать ради забавы, например, с третьего этажа. Мы точно представляем, какие последствия могут наступить в результате действия земного притяжения. Или посмотрим на тех, кто нарушает правила дорожного движения, противопожарной безопасности. Если в результате происходит несчастье, мы же не будем винить в этом людей, напоминающих нам об этих правилах. Точно так же и нарушения заповедей Божьих, которые есть своего рода «инструкция по технике безопасности обыденной жизни», неизбежно приводят к печальным последствиям. Но это ещё не гнев Божий, а результат безответственного отношения к знакам, предупреждающим об опасности.

Выше мы рассматривали некоторые аспекты христианского учения о смертных грехах. Когда не сопротивляемся тому, что вовлекает в состояние одержимости какой-либо страстью, то когда настигнет, к примеру, смертельная болезнь от переедания или алкоголизма, или «хватит удар» в состоянии блуда или гнева, разве нас специально наказывают? Кроме нас самих в этих бедах никто не виноват. Сказано: «Что посеешь, то и пожнёшь».

Кроме действия причинно-следственных связей в жизни нашей, конечно же, есть и то, что можно определить как гнев Божий. С чем его можно сравнить? Обратите внимание, что делает родитель, не только любящий своё дитя, но ответственно относящийся к делу его воспитания. Разве, когда все нормальные аргументы исчерпаны для вразумления ребёнка, он не гневается и не прибегает к мерам наказания? Мало того, и само Писание этого вовсе не запрещает, а поощряет. Бывает, не остаётся иного выхода для того, чтобы дать время человеку обдумать своё поведение, кроме как опаления его души праведным гневом и справедливым наказанием, конечно же, сохраняя в своём сердце к нему любовь. В противном случае, даже самые справедливые меры и слова не дадут пользы, ибо не пробудят чувство ответственности пред воспитателем, родителем.

Так поступает с нами и наш Небесный Родитель, Которому ведомы на тысячи шагов последствия наших решений, намерений, дел. Да, это Он, нередко, гневается на нас гневом наших близких людей. Да, это Он, нередко, посредством неблагоприятных ситуаций не позволяет нам завершить задуманное, но только по той причине, что оно нам принесёт вред. Да, это Он попускает уязвлению нас различного рода болезнями, но только для того, чтобы лишить нас сил сотворять злое. Да, это Он допускает иным из людей и раннюю смерть, но только для того, чтобы прекратить стремительное падение души в ад.

Когда мы идём ко дну бытия, нам непрерывно открываются самые разные возможности спасения. Но Его гнев на нас в этой жизни не есть суд, а только то, что даёт нам еще и ещё раз возможность одуматься и не лишать жизни небесной собственную душу. Нам даруется время до тех пор, пока сами окончательно не откажемся от Его помощи, сознательно погрузившись в трясину страстей греховных.

Пока Господь на нас гневается, до тех пор для нас сохраняется и надежда. Куда как хуже, когда Он нас оставляет до времени в покое, не препятствуя нашему падению во власть страстей. Как известно «мир во зле лежит» и не по воле Божьей, а по произволу отступника, который питается силой, рождаемой нашей склонностью к греху. Потому, кто не устраняет причины появления в своём сердце зла и лжи, начинает неизбежно исполнять роль его слуги, воина, администратора и, наконец, палача. Делают это не те, от кого Господь отвернулся, а те, кто от Него отдалился. Каждый настоящий хозяин всегда поощряет хорошо исполняющих порученную им работу. Потому и видим мы в земной жизни, как процветают нечестивцы. Упаси нас, Боже, от такого «счастья».

И, всё-таки, что бы, не говорили о гневе Божьем, это будет лишь попытка отразить неизменность главного, доступного для нас сведения: «Бог есть Любовь». То, что воспринимаем как гнев, есть только эмоциональное ощущение подчинения жизни Его законам и выражение противоречивости нашего представления о мире. С одной стороны, понимаем, что в нём действуют законы и их нарушение приводит к «наказанию», но в нашем сердце живёт сатанинское стремление установить для себя в мире собственный закон, найти оправдание своеволию, т. е., желанию не следовать существующим правилам. Когда начинаем действовать по произволу, находя в своём разуме этому оправдание, то, и сталкиваемся с сопротивлением творения. Это можно сравнить с плаванием против течения. Надолго ли хватит сил? Ведь и «плетью обуха не перебьёшь». Но мы, пытаясь свою волю противопоставить Его воле, неизбежно оказываемся вне закона любви, сохраняющего нашу душу от захвата её во власть греха.

Наши произвольные действия приводят к возникновению вокруг нас области зла. Но это ведь мы сами ставим себя вне закона. Любому человеку, находящемуся в здравом рассудке, не придёт в голову разжечь в своём доме костёр, чтобы его осветить. Кому придёт в голову устроить заплыв в воде, не умея плавать. Это понятно! Но почему не понимаем не менее простых правил и истин? Любое действие вызывает вполне определённые последствия. Как можем надеяться на то, что наша жизнь будет ограждена от несчастий, если сердце, душа и разум исполнены недобрых чувств, намерений и мыслей.

На самом деле то, что мы по своему духовному неразумению воспринимаем как гнев Божий есть только Его милость. Она проявляется в виде указаний на последствия совершаемых нами дел; указаний на то, к чему могут привести замышляемые нами деяния. Особое недоумение возникает у нас по поводу чрезмерности испытаний, которые проходят иные из вполне совестливых людей. Необходимо помнить: каждый из нас есть продолжение своих родителей и прародителей. Мы получаем в наследство не только добро, но и долги, возникшие в результате совершённых ими злодеяний. Но это не означает того, что «сын отвечает за отца», а только указывает на необходимость остерегаться зла, переданного нам от предков. Недобрым силам есть лишь одно противодействие – следование естественному закону жизни – закону любви. Святые Отцы учат тому, что совершение нами добрых дел не только не позволяет уязвить нас злом, совершённым нашими пращурами, но и их самих может освободить от его последствий. В православных молитвах говорится, что наши злые дела неблагоприятным образом могут сказываться «до третьего, четвёртого рода». Дела же благие и молитвы «внуков, и правнуков» уничтожают последствия грехов предков, облегчают их посмертную участь. То, что мы относим к проявлению «гнева Божьего», есть следствие безответственного отношения к закону, свидетельствующему, что любовь сильнее зла. Но для этого необходимо и отвечать на призыв Христа: «Да любите друг друга». Мы сами виноваты в наших бедах и несчастиях детей, если свою жизнь строим на фундаменте произволения, т. е. на отказе следовать воле Божьей; если не желаем проявлять своё истинное основание – Его образ. Именно поэтому следует обратить своё внимание на то, что называется «страхом Господнем».

О СТРАХЕ ГОСПОДНЕМ

«Начало мудрости – страх Господень; разум верный у всех, исполняющих заповеди Его» (Пс. 110:10).

«Страх Господень – источник жизни, удаляющий от сетей смерти» (Прт. 14:27).

«Милосердием и правдою очищается грех, и страх Господень отводит от зла» (Прт. 16:6).

«Страх Господень усладит сердце и даст веселие и радость и долгоденствие» (Сир. 1:12).

«За смирением следует страх Господень, богатство и слава и жизнь» (Прит.22:4).

Можно услышать мнение о том, что страх – плохой советчик. Но что может быть хуже, когда прислушиваемся к совету беса: «Бога нет. Всё позволено». В результате этого попадаем в поистине смертельную ловушку – начинаем строить свои действия, исходя из предположения, что преступление можно совершить без наказания. Тем самым отказываемся признавать в бытии наличие логики, разумного начала. А такое поведение неизбежно приведёт к тому, что на нас обрушится лавина несчастий. По милости Божьей бывают отсрочки наступления последствий, для того, чтобы опомнились и попытались обуздать свою злую волю. Если этого не делаем, то придёт время, и столкнёмся лицом к лицу с событиями, вызванными к жизни нашим самоволием. Не для запугивания Церковь говорит о необходимости наличия в душе страха перед Богом, а потому, что в противном случае ложное представление о том, что действия могут остаться без последствий, ломает некоторым сам хребет их личной жизни.

Посредством Церкви, Писания получаем знание, что тайной наша жизнь может быть только для внешнего, далёкого от нас наблюдателя. На самом деле, любое движение сердца и души ведомо Господу. Но Он не простой наблюдатель, ибо даровал нам возможность заранее определять последствия замышляемых дел и намерений. Мы способны угашать силу зла, но не делаем это только по причине угашения собственной совести. В нас всегда сохраняется способность истину отличить ото лжи. Но злую волю может обуздать только сила страха Господня, знание о неизбежности наступления злых последствий за нечестивые деяния.

С чем можно сравнить страх Господень в обыденной жизни. Разве не опасения перед усилением болезни заставляют нас исполнять предписания врача? Разве не боязнь потерять работу или получить повышение по службе чаще всего заставляет неукоснительно соблюдать инструкции и неписанные правила, действующие в сообществе? Разве не страх перед родителями, воспитателями, теми, кого уважаем, часто является настоящей причиной подавления в себе дурных наклонностей? Но страх перед наказанием за нарушение закона у многих из нас по мере укрепления способности к здравомыслию переходит в осознание необходимости действовать во свете совести. Ибо заповеди Божьи есть только выражение заботы Творца о судьбе своих детей, есть выражение Его любви, силою которой Он окружает нас с тем, чтобы мы имели всегда возможность на неё опереться при изгнании из своей жизни зла и греха. Страх Господень, если сохранять его в своём сердце, неизбежно переходит в стремление выявлять и уничтожать в себе то, что оставляет нас на положении раба дурным наклонностям, привычкам, злым страстям. Говоря о гневе Божьем и страхе Господнем, невозможно обойти вопрос о Божьей любви, хотя мы всё время и говорим о Боге как о Любви.

О ЛЮБВИ БОЖЬЕЙ

Преподобный Иоанн Лествичник предупреждает: «Кто хочет говорить о Любви Божией, тот покушается говорить о Самом Боге. Решиться же говорить о Боге грешно и опасно для невнимательных». Понимая, что этому вопросу придётся посвятить всю оставшуюся жизнь, начнём разбираться, что думали те, кто этому жизнь свою и посвятил:

«…Если бы Бог ежедневно подвергал нас наказанию за наши преступления, то человеческий род уже не существовал бы»;

«Зачем, спросишь, блудницу принял Христос? Чтобы освободить от порока, показать человеколюбие, чтобы ты познал, что нет недуга, побеждающего Его благость» (Св. Иоанн Златоуст);

«Итак, знай, что Господь, Бог твой, есть Бог, Бог верный, Который хранит завет (Свой) и милость к любящим Его до тысячи родов» (Втор. 7,9);

«Любовь Божия даровала нам жизнь, никогда не прекращающуюся, и временная смерть прерывает её только ненадолго» (Прп. Ефрем Сирин);

«Господь – истинный Друг, когда забывают о тебе и друзья и братья твои Он не забывает и не оставляет тебя, но пребывает с тобой» (Прп. Ефрем Сирин);

«Не думай, что Сын послан Богом Отцом только потому, что весь мир нуждался в спасении. Если бы нужно было искупить даже одного человека, Бог не счёл бы его недостойным такой жертвы» (Златоуст).

У Господа нет ни мёртвых, ни пасынков, Он энергиями своей любви окутывает и добрых, и злых. И только мы, неразумные дети, не пользуемся теми благами, которые каждому рождённому даются даром, т. е. в виде дара. Пожалуй, каждый из нас мог бы привести примеры того, как люди, находящиеся в равных условиях, используют свои возможности. Одни добиваются успехов, ведя вполне пристойную жизнь, другие же пускают свою жизнь «под откос»; третьи, не пройдя испытания властью, славой или богатством теряют свой человеческий облик. Все дело в том, что каждому от рождения даётся всё необходимое, чтобы можно было пройти жизненный путь, сохраняя достоинство, не угашая совесть. Любовь Божья непрерывно, неизменно пронизывает всё творение, и, конечно же, никуда от нас не удаляется. Но почему при этом одни сохраняют в себе образ Божий, стремятся быть подобным Ему, другие же уподобляются сатане, диаволу? Одни, не имея ничего, обладают ангельским сердцем, другие, достигнув необыкновенных высот земной славы, проявляют бесовский нрав?

Дело не в том, чем мы обладаем. Вся проблема в нашем отношении к тому, чего не имеем. Когда все силы начинаем направлять на достижение внешних целей, забывая о необходимости сохранения своего сердца и души от зла и лжи, наши естественные желания и потребности неизбежно извратятся в страсти, о которых говорили выше. Давайте представим себе город, в атмосферу которого непрерывно выбрасываются потоки грязи и дыма, будут ли люди, живущие в нём, здоровее, чем те, кто живёт под чистым небом?

Когда страсти захватывают нашу жизнь, то из души и сердца начинают непрерывно извергаться клубы различных нечистот. Как задымлённое небо над городом не позволяет пробиться в окна жителей солнцу и свежему воздуху, так и грязь, окружающая душу, не позволяет ей получать благодать. Но виноват ли Отец наш небесный, что мы закрыли от Него свои сердца? Мы закрыли, а другие сохраняют небо своей души чистым, позволяющим получать свет и тепло Его любви. И нам, на самом деле, ничего не может помешать встать на путь очищения своей совести. Если у одних получается, то это означает, что это же могут делать все. Могут-то могут, но не желают…

Конечно, невероятно важна для человека возможность свободы выбора, но давление на нас сатаны и его тёмного воинства таково, что очень часто и лучшие из нашего рода не в состоянии сохранить свою душу в чистоте. Поэтому человек никогда не остаётся один на один с тёмными силами. За душу каждого ведёт борьбу небесное воинство ангелов Божьих. Во взаимодействии человека и Бога нет и не может быть никакого равноправия. Здесь не работают простые законы физического мира, где сила противодействия равна силе воздействия. В духовной жизни и самые незначительные движения нашего сердца к исполнению заповеди любви неизбежно приводят к тому, что душа открывается такой силе, которую только способна воспринять. Вспомните, что говорил Христос о вере: будь она с горчичное зёрнышко, мы всё сможем. А разве не о любви и терпении Божьем свидетельствует библейский рассказ о том, что и десять праведников могут спасти народ…

Совершенно невероятным может показаться предположение, что и уничтожение допотопного человечества явилось актом проявления любви к человеку. Но это именно так! Почему было стёрто с лица земли абсолютное большинство людей? Потому что настолько велико было развращение их, что ещё прошло бы немного времени и праведников на земле не осталось совсем. Тогда все бы оказались в безраздельной власти сатаны: и живые, и мёртвые. Но, как известно, у Бога всё живы. Разница в том, что живущие земной жизнью, имеют время и силы для совершения выбора между добром и злом, в пользу первого. Но за благодеяния, совершённые нами, благодать Божья распространяется «до тысячи родов» (Втор.7:9).

Так, посредством праведного семейства Ноя, народилось новое человечество, среди которого было весьма большое число людей способных совершать добрые дела, а потому и сохранялась надежда на спасение всех узников ада. Если бы Господь своевременно не уничтожил население земли, то скоро бы не оказалось среди людей тех, кто сохранил бы для них надежду в вечности. Не было бы и возможности человечеству подготовить рождение Спасителя. В развращенном племени не могла бы появиться Та, Которая оказалась способной сохранить предельную чистоту своей природы для восприятия силы Духа Святого и рождения Христа, Сына Божьего.

Любовь Божья носит не отвлечённый характер. Она такова, что и жизнь каждого отдельного человека имеет абсолютную ценность. Это многие из нас не желают обращать внимание на судьбу даже своих близких. Богу есть дело до всех! Несмотря на Его недосягаемость, непознаваемость, несравненность, Он всегда рядом, Он всегда остаётся самой близкой для человека Силой. У каждого из живущих остаётся возможность опереться на эту Силу, только стоит проявить хотя бы в малой мере силу собственной любви к ближним.

Настоящие отношения с другими можем установить только через то, что нас объединяет. А единой для всех нас является богоподобная основа. Все мы – создания Божьи и посредством проявления любви к Создателю (по сути, к тому, что составляет нашу собственную основу) способны дойти до сердца любого. В случае сообразования своей воли с Его волей, т. е. с волей собственного основания жизни, у нас открывается способность понимать и любить людей. Именно посредством её происходит сохранение в нас образа Божьего и уподобление Ему.

Установить отношения между собой могут только те «объекты», которые имеют некие общие основания. Божья Любовь неизменна по отношению к каждой твари, но если кто-либо из нас не проявляет сам любви, то сам не в состоянии эту любовь воспринять. Подобное открывается подобному.

Знания, силу человек обретает только по мере того как он к ним стремится. И мастерство к нам не приходит просто так, а всегда в результате длительного и упорного труда – в противном случае и несомненный, Богом данный талант, будет утрачен. Способность к творчеству, проявляется и укрепляется любовью к делу. Вне энергий любви, и красота остаётся мёртвой, и свобода обращается в рабство.

Человека ничто не в состоянии удерживать на пути обретения подобия Божьего, кроме очищения сердца, души и разумения оттого, что угнетает его способность к любви, ощущению своего единства с Творцом и творением. Как проявляется Божья любовь по отношению к нам? Конечно же, посредством нашей любви к жизни, указывающей на то, что уничтожает в ней красоту и превращает в смерть; позволяющей обретать силу, избавляющую от рабской зависимости тому, что называется грехом. А грехов не смертных не бывает, потому что все они – и «малые» и «большие» – ведут только к утрате сил. Чем больше любим самих себя, тем снисходительнее относимся к своим недостаткам. Чем чаще оправдываем свои слабости, тем более расширяются границы их власти над нами.

Любовь Божья направлена только на то, чтобы мы не боялись увидеть себя в свете истины; смогли различать в своей жизни то, что делает её смертью. Человек, встающий на путь исполнения заповедей, не только проявляет любовь к Богу, т. е., к Его образу в себе, но немедленно начинает получать и силу, позволяющую преодолевать недолжное состояние. Тот, кто утверждает, что нет в мире Любви, кроме любви к себе и своим близким, не ведает, что есть на самом деле Любовь, а потому и лишён сил, позволяющих любить даже себя. Любовь – это энергия, и она приходит только в то сердце, которое отдаёт силу собственной любви другим. Представьте себе озеро, которое лишили ручьёв, – оно быстро превратится в болото. Также и наша душа: когда она никому не отдаёт своих сил, сама лишается возможности их обновления.

Любовь Божья и саму смерть лишает власти над теми из нас, кто проявляет свою любовь (волю) к жизни. Что есть смерть для человека по-настоящему верующего? Окончание земных испытаний, порою весьма тяжких: «Не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило на сердце человека, что приготовил Бог любящим Его» (1.Кор. 2:9). Кто без ропота, с внутренним стремлением к исполнению заповедей (т. е., сохраняя и укрепляя в своём сердце чувство любви), проходит свой жизненный путь, тот понимает и слова Христа: «Бремя Моё легко». Конечно же, нас нередко настигают испытания, просто невероятные по тяжести. Но и это бывает либо по попечению, либо по попущению Божьему. В первом случае, испытывается и закаляется сила праведников (библейская история Иова). Во втором – тяжесть настигающих нас проблем, определяется тяжестью совершаемых нами неблаговидных, нечестивых деяний.

Может возникнуть недоумение: если Бог – это Любовь, то почему множество людей добропорядочных, тем не менее, несут весьма тяжкий жизненный крест? Потому и несут, что берут на себя бремя грехов своих близких, понимая, может быть и не умом, но сердцем, что в каждом человеке сосредоточены не только добрые, но и тёмные энергии его рода. Зло, чтобы не усиливаться в жизни наших прямых потомков, должно, прежде всего быть побеждено в собственном сердце.

Нам необходимо всегда сохранять в памяти пример жизни и смерти Христа, Который, не имея греха на себе лично, тем не менее, будучи и человеком, взял на себя весь груз совершённого людьми зла. Сделал Он это, чтобы остановить их дальнейшее падение, чтобы у всех, встающих на путь исполнения заповедей, открывалась и сила для этого. В одиночку со злом бороться не возможно. Если мы пытаемся делать это в собственной душе, но вне Церкви, вне объединения с другими верующими, не найдём сами для этого силы. Христос говорит о том, что где двое-трое собираются во имя Его, среди них Он и находится. А «Если Бог за нас, кто против нас» (Рим.8:31).

Любовь Божья сохраняет и укрепляет, главным образом, тех, кто стремится сохранить свой внутренний мир от зла. Но это возможно, принимая на себя полную ответственность за происходящее с нами; понимая, что внешние обстоятельства жизни всегда будут в немалой мере складываться неблагоприятным образом, таить в себе и скрытые угрозы; осуществляться и в виде прямых атак зла. Ничто внешнее не в состоянии сказаться губительным образом на душе человека, укрепляющегося в вере; разумеющего, что возникающие проблемы, неприятности, беды есть средство для укрепления своей жизни. Разве не проявляет настоящую любовь тот родитель, который готовит своего ребёнка к преодолению трудностей на жизненном пути и делает то, что своевременно укрепит и силы его, и даст опыт решения возникающих задач. Точно также и Отец небесный, проявляя заботу о нас, зная, что может послужить для нашего блага; зная, что нам принесёт вред, часто просто не допускает, чтобы задуманное нами было совершено. А мы, как неразумные дети, начинаем выходить из себя, когда не получаем того, что нам на самом деле не нужно.

Чтобы понять смысл Божьей любви, нужно как можно чаще размышлять над словами заповеди: «всем сердцем, всей душой, всем разумением возлюбите Бога». Это обозначает и то, что нам необходимо исследовать причины наступления событий, которые нас тревожат, расстраивают. Тогда, во-первых, мы смогли бы понять: всё происходящее есть следствие ранее совершённых нами дел; во-вторых, смогли бы своевременно найти правильное решение возникающих вопросов. Если начинаем действовать, находясь во власти страстей, то нам не избежать «диавольского поспешения», а потому и ошибок, усугубляющих тяжесть обстоятельств: «Жертва Богу дух сокрушен; сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит» (Пс. 50).

Сокрушение и смирение духа не есть, призыв к тому, что мы должны «играть в поддавки» со злом, а только условие, соблюдая которое, мы становимся способными распознавать предупреждающие об опасности знаки. И, как говориться, «кто предупреждён, тот вооружён». Стоит нам честно осознать, что предшествовало событиям, с которыми в нашу жизнь пришли крупные неприятности, увидим, что сигналы о грозящей опасности мы получали заведомо. Разве, например, тяжёлая болезнь нас настигает «вдруг»? Случайностей как таковых в жизни нет, ибо любое событие есть следствие ранее сделанных шагов. Но тот, кто не обращает внимания на предупреждающие об опасности знаки, не сохраняет свой внутренний мир от зла и лжи, тот, по сути, отказывается от Божьего попечения. С такими из нас и может случиться всё, что угодно, вплоть до внезапной смерти. Не даром в народе говорится: «бережёного Бог бережёт».

Тот, кто берёт на себя ответственность за происходящее с ним и с близкими, тот не будет ослеплён похотью и страстями, а потому во многом будет сохранён от того, к чему не готов. Здесь не идёт речь о том, что следует каждый шаг рассчитывать, – это просто невозможно. Недаром говорится: «Хочешь рассмешить Бога, поведай ему свои планы». Речь о другом: кто проявляет силу, освобождающую от позорного рабства дурных привычек, расхожих мнений, суеверий, тот укрепляет мощь своего духа до степени, при которой дух способен управлять внешними обстоятельствами жизни и находить достойный выход из возникающих ситуаций. Задачи, которые ставит жизнь, всегда будут нам по плечу, если мы относимся ответственно к тому, что происходит с нами в текущее время. Разве враг может настигнуть врасплох того, кто непрерывно сохраняет бдительность и наращивает свои силы? Могут сказать, что это очень скучно. Но тот, кто делает своё дело, тому даже в голову не придёт мысль о том, что его жизнь пуста. Ибо жизнь такова, что по мере раскрытия человеком своих возможностей усложняются и стоящие перед ним задачи. А Божья любовь проявляется как наделение человека, Его слышащего, соответствующей силой.

Каждый из нас способен получить только то, к чему расположен; то, что стремится умножить: «Всякому имеющему дастся и приумножится, а у не имеющего отнимется и то, что имеет» (Мтф.25:29); «Потому сказываю вам, что отнимется от вас Царство Божие и дано будет народу, приносящему плоды его». (Мтф.21:43).

Заботу Божью о нас нельзя сравнивать с действиями родителей горячо, но слепо любящих своих детей, в результате которой покрываются их слабости, недостатки. Каждому от рождения даны необходимые способности, развивая которые человек может достойно проходить свой путь. Мы в течение всей своей жизни получаем знание о том, что в людях умножается та сила, которая проявляется. И только после того, когда мы начинаем упорствовать в своём нежелании опираться на таланты и возможности, у нас сначала возникают проблемы, связанные с утратой сил.

В худшем состоянии оказывается тот, кто встаёт на путь оправдания в себе зла и греха. Опыт такого человека нередко преподносится как урок-назидание другим. Но, в любом случае, пока у нас остаётся время, оно скрывает в себе и силу спасения. Пока человек жив, в каком бы он положении ни находился, уже только потому, что он жив, у него сохраняется, и надежда на освобождение души из смертельной болезни. Поэтому мы проявляем настоящее кощунство и необыкновенную дерзость перед людьми и Богом, когда считаем себя вправе относиться к кому-либо как к ничтожеству.

Не наше дело осуждать, а если нет сил для проявления милосердия, сочувствия и любви, то у каждого достаточно сил помолиться за его благополучие. Если не ему, так хотя бы себе поможем. Глядя на тех, кого готовы отвергнуть, будем помнить слова Христа: «Смотрите, не презирайте ни одного из малых сих… Ибо Сын Человеческий пришёл взыскать и спасти погибшее… Как вам кажется? Если бы у кого было сто овец, и одна заблудилась, то не оставит ли он девяносто девять в горах и не пойдёт ли искать заблудившуюся? И если случиться найти её, то истинно говорю вам, он радуется о ней более, нежели о девяносто девяти не заблудившихся. Так, нет воли Отца вашего Небесного, чтобы погиб один из сих малых» (Мтф. 18:10–14). Да и сами, когда оказываемся в положении ничтожном, должны помнить, что только от нас зависит, придёт ли на помощь Господь. Его помощь – всегда скорая, только беда в том, что мы её не вызываем. Бывает и так, что она к нам приходит, а мы её отвергаем.

Стоит посмотреть каждому из нас внимательно на происходящие с нами события, на тех людей, с которыми нас связывает время, и мы увидим, сколь часто нам подставляется плечо, на которое мы могли бы опереться. И даже если продолжаем оставаться «слепыми и глухими», это не обозначает того, что Господь лишает нас надежды, Его благодатная сила неизменно окружает нас. Проблема в том, что когда наши глаза привыкают к тьме, они начинают бояться света. Над душой, находящейся в состоянии «окамененного нечувствия», придётся немало потрудиться, прежде чем она вернёт себе способность в полной мере воспринимать истину и благодать.

Самым невероятным для обычных людей покажется утверждение, что любовь Бога по отношению к нам проявляется и через несчастья, болезни, и саму смерть. Но когда нас необходимо спасать от смертельной опасности, разве ради выздоровления, например, не можем быть подвергнуты болезненной операции. Разве для того, чтобы мы всю жизнь остерегались кипятка, мы не обжигались им? Когда мы не слышим предупреждений об опасности, то эти сигналы начинают во времени усиливаться, но только с тем, чтобы мы, наконец, обратили на них внимание. Прежде чем значимое событие наступит, ему всегда предшествует немало звонков.

В результате проявляемой нами невнимательности и безответственности, часто наступают весьма суровые события, именно по причине несомненной заботы о нас, мы и бываем нещадно биты. Так бывают наказаны дети, которые не хотят воспринимать никаких разумных доводов. Именно для того, чтобы остановить движение к весьма опасным рубежам иным посылаются и тяжкие болезни. Некоторые из нас доходят до такого состояния, что обратить внимание на происходящее могут только перед лицом смертельной угрозы. Тогда возникает насущная необходимость мобилизации и проявления внутренних сил. Благо, когда в результате производится переоценка ценностей, стремление к которым нас лишило силы. Все внешние утраты, в том числе и физическое здоровье ничто, по сравнению с тем, что происходит, когда мы начинаем возвращать душе естественное состояние красоты; когда внутренний хаос обращаем в космос.

Главная задача Божьей любви – это возвращение нас к себе. Да, при этом нередко создаются невыносимые внешние обстоятельства жизни. Но здесь не говорится о том, что человек обязан замыкаться в своём внутреннем мире, говорится лишь о том, что душа наша обязана вернуть способность восприятия благодати и передачи её в мир внешний. Мы не раз уже приводили слова святых отцов о формировании духом внешних обстоятельств. То, что нас окружает, есть отражение нашего внутреннего мира. На что душа настроена, то она и может получить из вне. Когда в душе загорается религиозное чувство, любовь к Богу, то и мир ангельский начинает находить точки соприкосновения с нашим сердцем. К нам возвращается способность отличить добро от зла, жизнь – от того, что делает её смертью.

Наша земная жизнь – не место для отдыха. Тот, кто думает, что можно при помощи, например, богатства и власти достичь некоего подобия рая, будет страшно разочарован. Каких бы высот земного благополучия мы не достигли, не сможем обрести понимания смысла жизни, а потому и удовлетворения, если не будем ощущать непрерывность своего существования, а это возможно при условии обретения единства со вселенной-творением и Творцом. Каждый человек, какое бы место в земном бытии не занимал, если он ставит на первый план свои личные интересы, полагая, что ради них возможно отвергнуть требования совести, исполнения заповеди любви, неизбежно противопоставит себя естественному потоку жизни. При этом совершенно неважно, богат или нищ по земным меркам человек. Главное не то, что мы имеем или не имеем в миру, а то, что можем ему дать.

Если мы устанавливаем мир во внутренней сфере жизни, не избегая внешних испытаний, не ропща на свою судьбу, не пытаясь откупиться от ответственности за совершённые деяния, служа людям своими дарами, то и мир нас не сможет сломать. Он сможет только закалить дух, укрепить его стремление к обретению Царствия Небесного. В этом случае и самый тяжёлый период жизни, о котором многие предпочитают не думать, пока это возможно, (здесь говориться о предсмертном времени) может оказаться самым благодатным отрезком жизненного пути. Тот, кто найдёт мужество смотреть правде в глаза, тот увидит самое главное: совершённые ошибки, прямые злодеяния и предательства, слабости и недостатки – это есть только искажение нашей богоподобной природы, а потому не должны приводить нас в состояние ужаса. Эти слова, конечно же, не означают того, что можно и «погрешить», пока есть время, ибо всегда можно покаяться. Только откуда нам ведомо, успеем ли? Поэтому, ответственно к своей жизни следует относиться во всякое непосредственно переживаемое время и тогда уж точно благодать Божьей любви будет пребывать в нас.

Возвращаясь к рассмотрению вопроса о смерти как проявлению Божьего попечения, поразмышляем о том, например, что происходит с человеком, который без подготовки, несмотря на предупреждения об опасностях, решил совершить путешествие в тайге, или в горах. Очень велика вероятность, что он заблудится, обессилит и погибнет. Жизнь многих из нас похожа на беспорядочные действия заблудившегося. Чем дальше уходим, тем больше теряем сил. Хотя необходимые подсказки по поводу ориентиров, способных вывести к дому, у нас достаточно, но мы, не обращая на них особого внимания, продолжаем устремляться к тому, что таит погибель.

Надо понимать: люди в себе соединяют земное и небесное начало. Мы находимся на верном пути, в безопасности, когда посредством нас осуществляется Его воля «на земле как на небе». Наше земное странствие окончится благополучно только в том случае, когда свой путь проходим, сохраняя и укрепляя религиозное чувство, т. е. освещая его светом совести, стремясь сообразовывать свои действия с заповедями. Но если мы не исполняем своего предназначения, отрываемся либо от «неба», либо от «земли», то подвергаемся риску извратить свою бессмертную душу до той степени, при которой надежда иссякнет до ничтожной величины. Мало того, энергия совершаемых нами преступных деяний передаётся к другим, и кому-то придётся угашать эту злую силу.

Тот, кто не исполняет закона, не исполняет своего призвания, наносит по жизни тройной удар. Во-первых, делает невыносимым своё существование. Без гармоничного взаимодействия в душе мира «видимого и невидимого», будет неясен смысл жизни, а потому, что бы ни делали – это не принесёт удовлетворения; куда бы ни направили стопы свои, они всегда будут приводить не туда, куда следует. Именно о таких людях говорят: «заблудились среди трёх сосен». А человек, не находящий в жизни того, что оправдывает его поступки, неизбежно погружается в состояние отчаяния. К чему это приводит, мы уже выше рассматривали.

Во-вторых, каждый нечестивец делает невыносимым существование своих близких, в особенности тех, кто продолжает его любить. Разве можно без страдания наблюдать, что творят некоторые из людей со своей жизнью, несмотря на все попытки их образумить. В народе говорят: «дурной пример заразителен». Именно стремление подражать тем, кто производит впечатление, часто определяет весь характер жизни тех, кто это делает. Каждый знает, насколько привлекательным может казаться то, что наносит прямой вред здоровью. Чем большую безответственность проявляет человек, от природы одарённый, тем большее число людей он губит посредством их стремления ему подражать. Пострашнее любого стихийного бедствия действует на нашу жизнь энергия гения, поражённого самолюбием; находящегося в состоянии прелести, т. е., превосходного мнения о себе. Льстящий себе человек свои недостатки видит, как достоинства, а потому они, не встречая сопротивления, укрепляются и доводят до прямого безумия. История жизни выдающихся людей с неразвитым религиозным чувством как раз и свидетельствует об этом.

Характер судьбы во многом определяет то, что проявляет власть в нашем сердце. Кого оно любит, тот для него и бог. Обратите внимание, кто является для человека «кумиром», – и вы без труда определите, куда он движется. Недаром в народе говорится: «С кем поведёшься, от того и наберёшься»; «Скажи, кто твой друг, скажу и то, кто ты сам». Евангелие предупреждает: «не ходи в собрание нечестивых…..».

В-третьих, люди, одержимые страстями, неизбежно направляют стрелы зла в будущее, в жизнь своих прямых потомков. Проблема даже не в том, что совершаем недолжные поступки, проявляем слабости, а в нежелании узнавать и преодолевать в себе оставляющее нас в несовершенном состоянии. В результате у вольных или невольных наследников наших деяний может не оказаться сил для достойного преодоления испытаний.

Есть только два способа, посредством которых можем решать выпавшие на нашу долю задачи. Первый, когда внешние обстоятельства воспринимаем как естественные препятствия, преодоление которых даёт нам силу и опыт, и тогда становимся способными оказывать помощь своим близким. Второй, когда начинаем уклоняться от необходимости нести на своих плечах возлагаемый самой жизнью груз. В этом случае, придётся это делать, испытывая страдания. Всё дело в том, что невозможно отказаться от решения возникающих проблем, а когда попытаемся, их тяжесть будет только возрастать. Это можно сравнить с конвейером, по которому к нам подаётся груз для переработки. Тот, кто делает всё вовремя, не только справляется, но обретает силу и сноровку. Когда поступаем безответственно, или уклоняемся от своего дела, то груз начинает копиться. Но это наш груз, и мы виноваты в том, что он умножается. И нам придётся что-то с ним делать. Вот поэтому многие с надрывом, со страданием, проклиная судьбу, едва тащатся по своей дороге жизни. А сойдя с неё, оставляют свои проблемы решать близким, у которых скоро возникнут свои обязательства.

Теперь подумаем, не есть ли смерть благо для тех, кто не просто укоренился во зле и грехе, но, несмотря на все сигналы о помощи, не желает менять свою жизнь. Поистине, иной раз смерть является актом проявления Богом любви и милосердия к человеку не просто падающему в ад, но увлекающего вслед за собой других. Но возникает вопрос о том, почему многие нечестивцы избегают ранней смерти. Мы не можем по причине узости горизонтов видения, узреть, какой урок несут эти люди другим. Ведь в земной жизни добро проявляется посредством силы преодоления зла. Поэтому, пока человек ходит по земле, значит, он нужен здесь. В том числе, не исключено, что, в конце концов, и в нём проявится необыкновенный по мощи дух отрицания греха. Немало закоренелых грешников, злодеев и разбойников становились праведниками и святыми. Только не стоит искушать Бога, говоря себе: «И я когда-нибудь покаюсь, когда надоест грешить; когда стану сыт или утрачу силы для греховной жизни». Таких старец Паисий Святогорец предупреждает, что смерть настигнет их внезапно. А, как известно, в чём Господь застанет, в том и судить будет.

Зло оснований в вечности не имеет, оно не является в творении необходимым, а попускается по причине наличия у человека неотторгаемой возможности свободы выбора. Но его границы не беспредельны, и если сила доходит до уровня, грозящего смертью души человека, тогда он и лишается жизни. Это касается и тех случаев смерти, когда она является необходимой для спасения остающихся на земле. Гибель, успение одного, может послужить и поводом для наращивания силы, спасающей других. Как известно, вокруг одного, встающего на путь истины, спасаются многие. Только необходимо понимать: ни один человек не имеет права принимать самостоятельно решения об уходе из жизни. Пока у человека есть время, значит, он не решил своих задач. Но ещё большим грехом, чем самоубийство, является доведение людей до этого состояния. Отчаявшийся наркоман, алкоголик или страдающий от иной зависимости человек, конечно же, виновен в своём рабстве, но ответ будет держать и тот, кто сознательно вводит людей в это состояние. Отвечать будет и тот, кто не исполнял своих обязанностей по пресечению преступлений против человека: «…Кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской. Горе миру от соблазнов, ибо надобно прийти соблазнам, но горе тому человеку, через которого соблазн приходит» (Мтф.18: 6,7).

Несомненным благом является смерть для тех людей, которые достойно прошли свой жизненный путь. Необходимость проходить испытание силы, веры не может быть отменена до последнего дыхания на земле. Жизнь праведников неизмеримо более насыщена событиями, чем человека обыкновенного. Это притом, что она сокрыта от глаз людей и может показаться предельно бедной. Ведь что мы, погружённые в суету мирскую, можем сказать о тех, кто свои дни проводит в молитвенном труде. Некоторые считают таковых ненормальными. А нам просто неведомо, какую напряжённую и богатую жизнь проживают эти люди. Нам неведомо, что это они вымаливают нам время, для того, чтобы, ещё кто-то из нас смог бы освободиться от преследующего зла. Каждый человек, пытающийся жить по совести, неизбежно берёт на свою душу груз греха, совершаемого его близкими. Он не может не сострадать другим, он не может не взять часть бремени, ибо понимает, что слабому необходимо помочь.

Именно праведники сохраняют мир, выжигая из него грех, зло и ложь энергиями своего сердца. Но они обыкновенные смертные люди, подверженные и болезням, и усталости. Поэтому мы и молимся в Церкви о том, чтобы срок нашей жизни составил семьдесят лет, и только для тех, кто способен ещё нести на своих плечах груз, большую часть которого составляют последствия злых деяний окружающих, он был продлён до восьмидесяти. Конечно же, особенные из нас, могут делать своё дело и в «больших годах», но немало среди «рабов, воинов и сынов божьих» тех, кто не в силах дойти до обозначенных рубежей. Потому им посылается последнее испытание смертью достаточно рано. Но ещё чаще люди, восходящие к истине, уходят из жизни быстро только потому, что Богу ведомо то, что если не отнять у них времени, то они используют свой дар свободы во вред себе и окружающим.

Праведные умирают либо тогда, когда исполнили свой долг сполна; либо по причине немощи своего духа не в силах двигаться вперёд. Нередко у людей возникают вопросы о том, почему детей, настигает смерть или ранние болезни. Надо понимать, что любой человек не есть совершенно отдельное существо. Каждый из нас только часть одного большого организма, часть своего рода-народа. Каждый из нас сосредотачивает все его энергии – добрые и злые. Потому, когда задаём вопрос: почему столь несчастны некоторые из людей, должны бы спросить, почему были столь безответственны его предки. Но если уж задаёмся этим вопросом, то тогда прежде всего должны посмотреть на собственное поведение, не увидим ли в нём нечто такое, отчего придём в ужас – какие последствия могут настигнуть уже тех, кого любим, кого породили сами. Если безответственно относимся к своей жизни, загоняем на задворки души совесть, то можем не сомневаться в том, что тёмная сила зла, исходящая из нашего сердца, достигнет и самых близких. Только Божья любовь такова, что безвинно пострадавших в этой жизни ждет награда, а тех из нас, кто своей безответственностью породил силы уязвления их злом, будут за это отвечать. Можете сказать, что это сказки. Но это говорит ваш разум, а вы найдите мужество и послушайте своё сердце…

Жизнь большинства из нас тяжела по причине слабости веры. Все мы только ищем, и похожи на Петра, которого позвал в себе Христос, а он, пойдя по воде к Нему, испугался и чуть не утонул. Мы, обычные люди, даже пытаясь держаться пути истины, не можем вынести боли, испытываемой от жизни, потому что не знаем, как помочь себе, тем более – другим. И как нас оставлять с этой болью, которая со временем только усиливается? Поэтому смерть и есть акт милосердия. Мало кто может неопределённо долгое время терпеть боль, не зная того, как её преодолеть. Хотя можем и признавать, что вера, позволяет это сделать. Есть среди нас такие счастливцы, которые настолько укрепили свою связь со Спасителем, что способны с радостью принять эту боль за жизнь. Но не страдать естественный человек в этой жизни не может.

Господь не может быть немилосердным к своим детям, а потому Он для каждого определяет те границы испытаний и ответственности, которые тот способен вынести и сохранить надежду. Насколько мы в своём явлении миру ниже Христа, а ведь и для Него страдание на кресте было маловыносимым иначе он не воскликнул бы: «Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?». Так и мы, мало осознавая, что делаем, кричим от боли на своём жизненном кресте. Разве не милосердие, когда эти страдания прекращаются. Только бы успеть покаяться, как это сделал один из разбойников, распятый с Христом, а потому и ушедший в Его Царство.

Просто в невероятной степени человек умножает тяготы своего пребывания на земле угнетением своего религиозного чувства – главного качества, которое отличает нас от всех иных созданий. О чем свидетельствует нам это чувство? О глупости неверующих людей, превращающих свою жизнь неизбежно в ад от страха перед смертью, которую настолько боятся, что предпочитают о ней не вспоминать вообще. Но это означает только то, что вся их жизнь и определяется энергиями страха перед смертью. Раз нет вечности, так хоть на земле порадуемся, – и в поисках радости и удовольствий они начинают уничижать окружающую жизнь посредством уничижения собственной.

(продолжение следует)

Михаил НАЗАРОВ. Размышление о символике паруса

Парус – это первый (после тихоходных гребных галер) эффективный двигатель человеческих кораблей в опасном океане, когда для этого вместо собственной физической силы человека было открыто использование внешней, более мощной стихийной силы – ветра, наверное, созданного Богом не только для красоты небесного парада туч, но и для земных человеческих парусов. При этом, как считали греки, все природные стихии, в том числе и ветры, стали зависимы от главных богов и подобно им ведут себя порою коварно. Так что с ними нужно быть осторожными. Воздушная стихия в представлении греков вообще связана с невидимым мiром борьбы противоположных сил в Небе, где, как позже стало известно, ангелы победили сатану и его бесовский легион, но изгнанные оттуда бесы продолжают свои козни в земном мiре. Апостол Павел характеризует диавола как «князя, господствующего в воздухе, духа, действующего ныне в сынах противления» (Еф. 2:2). В конце земного мiра в Небо будут приняты спасенные Богом люди, но для этого в земной жизни им необходимо чуткое различение духов и их «ветров», дующих в паруса.

В древнем мiре со стороны славянских земель в Элладу прилетал северный ветер Борей, и мифотворцы-греки оставили современным русским поэтам его описание как крылатого, длинноволосого, бородатого, могучего божества. LXXIX-м орфическом гимне Борей представлен «холодной зимней силой, которая благосклонно дует, и Фракия на некоторое время становится пустыней, открытой снегу», и его просят греки: «Безмятежно успокой всё в небе и сотри от влаги, прекрасный глаз Эфира». Эфир у греков – это самый верх Неба, жилище богов. В Христианстве всё это «богоустройство» было «уточнено» в прямом Божественном откровении, которое мы также получили от греков.

Парусный корабль известен как древний символ Христианской Церкви в виде нового спасительного ковчега. Это отражается и в церковной архитектуре, где слово «неф» (фр. nef, от лат. Navis – корабль) означает основную часть храма, в которой во время богослужения собирается церковная община. На изображениях Церкви как корабля крест является парусом. Парус в Христианстве – символ крепкой веры, а значит – и спасения.

Образ гонения на Церковь Божию. Икона Корабль Веры. XVII в. (Третьяковская галерея)

Наверное, всё это необходимо знать и для управления парусом, и для поступления в корабельную команду, и для пассажиров, рискующих отправляться в плавание.

В детстве меня удивляло: как это парусники в прошлые века могли совершать дальние и, тем более, кругосветные путешествия, неужели ветер всегда дул в нужную им сторону? Да еще и в победных для русского флота маневренных морских баталиях?

Выясняется удивительный способ движения против ветра: зигзагообразной сменой галсов (левого и правого курса). Это когда парус повернут под углом так, что ветер дует в него наискосок, как бы сбоку, и благодаря соответственно поставленному рулю корабль под углом движется против ветра. Но чтобы корабль не слишком далеко удалялся в сторону от целенаправленной линии, галсы нужно периодически менять. Таким образом, это не малодушное виляние из стороны в сторону, а упорное волевое продвижение к цели, без паруса оно было бы невозможно.

К чему это я вспомнил о галсах. Вот примерно такой «сменой галсов» (но не в политическом смысле правого и левого, а в художественном) в тоталитарном СССР удавалось выживать настоящей литературе, критика которой поэтому должна учитывать вынужденную маскировочную необходимость такого литературного процесса. И надо отметить, что у талантливых авторов «встречный ветер» даже мог быть в этом полезным: получалась интригующая сюжетная линия, тайные манёвры, иносказания, требовавшие соучастие читателя в разгадке смысла. (Например, это удивительным образом выражено в произведениях Андрея Платонова.)

Примечательно, что и во времена Христа Ему и апостолам иногда приходилось говорить прикровенно, притчами, чтобы не раздражать римские власти. И особенно, когда иудеи начали их преследования. Этим объясняются и некоторые умолчания в новозаветных текстах, отчего они не утрачивают своей значимости и цели. Это, наверное, тоже в чём-то сродни искусству управления судном при «встречном ветре» – образец мудрого христианского безоружного противостояния воздействию вооруженного противника. Важны руль и умело поставленный парус, и конечно, многое зависит от самого капитана, знающего цель и ведущего к ней. Святые отцы отмечают также, что сильный «встречный ветер» нередко попускался Господом в Его Замысле для достижения цели и таким способом, когда развязанное зло в конечном итоге саморазоблачалось, тем самым обрекало себя на поражение и служило торжеству добра, становясь проявлением Божия Промысла. Так что всё в руках Божиих. Но это уже другая тема. (Впрочем, множатся у нас и «богословствующие» литераторы-сталинисты, которые во зле, попущенном нам для вразумления, видят посылаемую «благодать Божию» и тужатся прославлять само это зло как якобы происходящее «от Бога», «богоугодное», которое следует почитать…)

Конечно, далеко не всегда перемена галсов помогает, бывают шторма, когда моряки спускают паруса во избежание их обрыва, полагаясь на Бога и на волю волн, однако всегда лицом к ветру, чтобы не опрокинуло.

В политике, однако, бывает и так, что лукавые «капитаны»-правители делают вид, что их государственный корабль послушен посылаемому Богом благодатному ветру, но своими хитрыми галсами (радужными обещаниями «национальных проектов», имитацией оздоровительных реформ и «всенародных выборов», жреческими благословениями всего этого) хитропланово ведут корабль против спасительного ветра.

В России в наше время этот приём смены галсов литераторам уже не нужен: ведь теперь демократия и свобода, и в каждую полночь торжественно поется всеросийским «дружбонародным» хором: «Славься, Отечество наше свободное». Или, может быть, пока еще не нужен, в зависимости от жанра литературы? Потому что и момент времени для гимна выбран символический (полночь ‒ «время тёмных сил»), и та же мелодия «свободного гимна» не даёт забыть о советском «встречном ветре» с его ураганными разрушениями «старого мiра» под этот гимн. Кое-кто из лояльных критиков и публицистов-антисоветчиков уже предусмотрительно плавает галсами в надвигающемся потопе ресоветизации. А «строительство нашего нового мiра», отбрасываемые тени от которого сгущаются на всей планете, сулит уже и окончательный конец истории. (Интересный вопрос: будут ли ветры и литературные паруса в преображенной новой жизни на Небе?)

Во всяком случае, сейчас литераторам еще можно честно и прямо писать для маргинальных изданий, для интернета (пока еще не задушенного окончательно Роскомнадзором и ФСБ), для своей внутренней потребности исследовать мiр с его «ветрами», и, конечно, для Бога – возвращая Ему с благодарностью прибыль от полученного таланта, хоть червонец, хоть рубль, хоть пресловутые «пять копеек», которые тоже могут быть для кого-то нужными, в том числе и для своей совести.

Итак, ветры на нашей планете – тоже дар, которым паруснику надо уметь пользоваться. От ветра могут быть и перемена плохой погоды, и разрушительный ураган… Даже дар благоприятного ветра в паруса, как и любой другой дар Божий – это не автоматический двигатель к должной цели. При попутном ветре, безпечно бросив руль, можно тоже налететь на мель или на скалы…

Это я, конечно, не про литературный журнал, а про государство, в котором мы живем с лукавой управляющей командой, которая ведет захваченный у предыдущих пиратов когда-то до них великий преемственно-римский ковчег, меняя свои галсы, то в дикий капитализм, растерзавший страну, то, не отказываясь от личных капиталистических приобретений, – в патриотический социализм «традиционных ценностей» имени Дзержинского с капиталистическим лицом Ротшильда. Но литература в России всегда была чем-то бóльшим, чем литература.

Что можно пожелать команде «Паруса» для совершенствования полученных Свыше талантов?

В «парусные» века совершались великие географические открытия, парус был символом личной свободы и мужества мореплавателей, а также могущества морских держав. Правда, под парусами процветали и работорговля, и пиратство… Сейчас их наследники действуют под «цифровыми» парусами… Но в символе «паруса одинокого» сегодня можно видеть и образ жизни тех свободномыслящих искателей смысла жизни, которые противятся господствующим злым «ветрам» в бушующем мiре. Это сопротивление словом тоже известно давно: «Не в силе Бог, а в правде».

«Парусу» – как литературному спасательному ковчегу таких одиночек под парусом надежды в смутном потопе гибнущего мiра, – можно пожелать мудро держать руль при любых ветрах, даже когда на попутный уже надежды мало, и ловить в свой парус Божию помощь. Сегодня это образ жизни, цель которого – в самóм сохранении должной идеальной цели, которая придаёт смысл нашей жизни, и по ней определится её итог.

14 апреля 2025 г.

Повесть

Испытка

Ну, не смешили бы – и какой же это бал, пусть даже и школьный, осенний? Где нарядные девицы – светлые платья длиной до пола, где галантные кавалеры во фраках или хотя бы в сюртуках, благородные и предупредительные?

Закружились, затоптались на одном месте девчоночьи пары, как говорили про такое в деревне – шерочка с машерочкой – из дальних углов низко сводчатого коридора, парами же подходят кавалеры в аккуратных, преимущественно черных, костюмчиках – разбивать. Некоторые, победнее, в вельветовых куртках. А один чудак из деревни явился на школьный вечер в лыжном лохматом костюме. Костюм коричневый, бесформенный, «медвежий». Ещё бы маску шатуна на лицо – и можно отправляться на карнавал. Но до Нового года далеко, целая четверть, значит, и маскарад ни к чему. Не к месту маскарад! Словно в довершение комической картинки и зовут бального лыжника – Миша!

Впрочем, Мишу забавная ситуация, в какую он попал, нисколько не смущает, стоит у стенки под бумажным кленовым оранжевым листом, украшением унылого коридора, и никакой неловкости за свой нелепый наряд, похоже, не чувствует, в узких глазах усмешка. Хоть Маргарита, комсорг школы, хорошистка и спортсменка, чуть ли не пальцем в него ткнула, проходя.

Зине и усмешка эта, и сама спокойная уверенность старшеклассника нравится. Она бы так не смогла: все зацепляются взглядом за «медвежью» крупную фигуру, улыбаются, переглядываются. А ему – хоть бы хны! Он выше – и танцев, и одежды приличной, и мнения окружающих. Постоял немного – и ушёл, неторопливо переваливаясь, напоследок ещё и засмеялся, первый ученик 10 «А»: только что маленький директор с резким голосом назвал успехи «медвежонка» лучшими в школе.

Невысокая одиннадцатиклассница с пышными формами, в порочно коротеньком коричневом платье, с белыми наивными бантами – короткие волосы убраны в два хвостика – тоненько и старательно выводит с импровизированной сцены:

Вальс устарел, говорит кое-кто, смеясь,

Век усмотрел в нём отсталость и старость…

Зина у стенки стоит одна и тоже пытается глядеть независимо, и даже свысока на танцульки, называемые осенним балом. Но знает и сама: кто-то внимательный рассмотрит и растерянность – не замаскируешь! – и обиду: в конце зала, через головы, Зина усмотрела светлую макушку своего одноклассника Дениса.

Затылок у Дениса смешной, как у Чиполино, но не эта милая особенность, давно замеченная и отражённая в Зининых неумелых рисунках на промокашках, привлекает сейчас её взгляды. Денис танцует с Таней Жижиной. И на второй танец пригласил, и на третий. Говорит ей что-то, наклонившись к уху, та хохочет-заливается – Зине кажется, вопреки очевидному: она слышит этот смех с другого конца коридора через плотную завесу шума. И уж давно топчется парочка не в лад и не в такт музыке – верно, разговор интересный! И о чём с ней говорить! Двоечница Танька и пустышка!

Почему-то захотелось на свежий воздух, стала проталкиваться к выходу – дверной проём мощной рукой загородил большеголовый верзила-семиклассник – нос лапоточком, выпуклые рыбьи глаза. Зина вопросительно посмотрела на него, для этого пришлось откинуть голову. Вид у неё, она знала, не высокомерный, как бы хотелось, а растерянный и несчастный. Жёсткие волосы, как ни приглаживай, разлетаются в разные стороны, щёки красные, две помидорины – да и только…

– Сегодня я пойду тебя провожать, – голос у верзилы густой, смолистый, и вопроса в нём нет – утверждение.

Да откуда этот парень-второгодник взялся на вечере? Бал был объявлен только для старших классов.

– Вот еще! – с негодованием возразила Зина. Что-то очень знакомое и неприятное почудилось ей в льдистых, широко расставленных глазах семиклассника. Да и тон… Кто позволил разговаривать ему так с ней?

– Пойду, – с угрозой, как показалось ей, пророкотал новоявленный поклонник, сильно схватил Зину за руку, чуть повыше локтя и попытался притянуть к себе. Девчонка изо всех своих сил уперлась ногами в пол, свободной рукой верзилу в грудь толкнула, с таким же успехом она могла бы пытаться сдвинуть каменный валун на берегу Волги.

Она растерянно огляделась вокруг. Все танцевали с ещё большим увлечением, чем раньше. Даже не смотрели в её сторону. Поняла: не хотят смотреть. Скользнула мысль – жалко, тот, в медвежьем костюме, ушёл. Он бы, наверно, не притворялся, что ничего не происходит предосудительного, отогнал нахала.

Зина с силой, наконец, выдернула руку: парнище почему-то поослабил хватку, может, не ожидал сопротивления? В растерянности и досаде стала проталкиваться сквозь танцующую смеющуюся толпу, увидела низенькую, широкую, как тумбочка, классную руководительницу Александру Ивановну – ходит вдоль стенки, заложив, по всегдашней привычке, руки за спину. Ей пожаловаться? Неприятного семиклассника попрут, конечно, с вечера. Но кто сказал, что он не будет подстораживать её в стылых закоулках? Выйдет из тени дома, здоровенный и страшный – и отбивайся от него весь вечер словами и руками…

Шум разгулявшегося осеннего бала становился нестерпимым, давил на уши. Давно уже музыкальные номера закончились, включили проигрыватель, мощно неслось по коридору притворно-проникновенное:

Кораблям не спится в порту,

Им снятся моря, им снятся ветра…

Зина нырнула в приоткрытую дверь тёмного класса. Присела на ближний к двери стул, почувствовала слабую дрожь в коленках – и чуть не заплакала. Да кто бы в селе, откуда она недавно с родителями уехала, посмел так обращаться с ней! Нет, не все, конечно, в Оконосове такие, как этот смешной и умный медвежонок – и там, и здесь он один – были в сельской школе и переростки и двоечники. Но не агрессивные, с мутными и порочными глазами, как в этом городке!

От окна – а Зина и не рассмотрела сразу, что в классе кто-то есть – раздался протяжный низкий голос:

– За тобой кто-то гонится?

– Нет. Но собирается.

Обида потихоньку улеглась, хоть одна живая душа проявила к ней участие. Одноклассницу Машу, сутуловатую, широкую её спину, она теперь хорошо различила на фоне окна, глаза привыкли к темноте.

Выслушав короткую Зинину историю о верзиле, её отчаянное – и никто не хочет видеть насилия, им, видите ли, весело! – Маша с усмешкой сказала:

– Да это Колчедан к тебе прицепился. А все остальные тебе испытку делают.

– Как это? – не поняла Зина.

– Да обыкновенно. Ты новенькая. Не заметила: в первый день, как ты пришла, у нас в классе на переменах парни из 10 «А» толпились? На тебя приходили посмотреть. А больше – любопытничали, как на них, красавцев, реагировать будешь. Теперь вот – тоже испытка.

– Да мало ли новеньких в школе? Всех сразу пытают, кто есть кто?

– Не все дочки начальника райпо, – суховато засмеялась Маша.

– Завидуют, что ли? – уточнила Зина.

– Ну, – Маша задумалась. – Здесь всем до всего есть дело. Скрыться трудно. И потом, – она снова засмеялась резко и невесело. – Гулять вечерами по городу с дочкой начальника приятней, чем, к примеру, с дочкой уборщицы.

– Значит, интересуются папой и потребительской кооперацией? Ну-ну… – Зина даже повеселела от этого открытия. – Классной я жаловаться не хочу, я не доносчица.

– Тогда собирайся быстро и – домой, – энергично скомандовала Маша.

– И ты со мной?

– А чего здесь делать? Тощища.

На улице было тихо и молодо, шёл мягкий пушистый снег, он глушил звуки, красил чёрное в белый цвет, гасил тревогу. В свете уличного фонаря большие снежинки отбрасывали мохнатые тени. Тихо, спокойно вокруг, где-то глухо пролаяла собака. Зина замедлила шаги, но Маша поторопила, взяв за руку:

– Не думай, что ОН не заметил, как мы уходили.

Мимо Вербицкого сада, где летними субботами играл духовой оркестр, понеслись быстрым шагом под горку, оставляя на девственном снегу чёткие следы. У детской библиотеки, на подошве холма, Зина оглянулась – наверху вырастает огромная, как банный котёл, голова, ещё шаг – половина туловища поднялась. Дальше она ждать не стала:

– Бежим!

Девчонок словно вихрем подхватило, необъяснимый ужас накатил. Но там, сзади, вихрь, верно, был ещё сильнее: тяжёлый топот за спиной звучал всё громче и громче.

– Больше не могу, Маша схватилась за бок. – Наддай ещё!

Зине наддала, повернула к воротам, там спасение, забежишь на крыльцо деревянное, на лестницу, старую, скрипучую, с отполированными до блеска перилами – на неё не посмеет ступить чужая нога.

Обдавая тяжёлым запахом пота из-под нейлоновой куртки, громко топая, мимо Маши пробежал Колчедан.

А Зина уже во дворе, преследователь почти настиг её, в темноте плохо видно, но даже здесь, на противоположном от старинного особняка тротуаре, слышно его тяжёлое сопение. Маша в нерешительности сделала к дому через дорогу шаг, другой… И побежала: ей показалось, что стена обрушилась, такой глухой грохот, не смягчаемый молодым снегом, раздался.

Во дворе, прямо за воротечками, лежало недвижно, сложившись неловким углом, большое и жалкое тело. В сарайке у дома, разбуженная грохотом, громко хрюкала чья-то свинья, кудахтали испуганно куры.

– Ай да Зинка, какого ухаря свалила, – пробормотала удивлённо Маша.

А Зинка, смешно прыгая на крыльце, орала, как сумасшедшая детскую глупую дразнилку:

– Так и надо, так и надо, не ходи, куда не надо!!!

На следующий день Маша долго не могла выбраться на улицу: у матери повторился приступ астмы, второй за неделю – лежала на железной кровати у окна, тяжело, со свистом дышала, отец ушёл на дежурство. Ей пришлось самой задавать корм козе, чистить стойло.

Остро пахло перепревшим навозом, козой, её белыми боками с длинной шерстью, сеном, запах не был неприятным, но Маша всё же пошире открыла ворота: не хотелось, чтобы в одежду, а особо – в волосы – набралось дворового духа. Коза гуляла у дома, оставляя на свежем снегу следы маленьких грациозных копытец.

Маша, широкими взмахами поддевая на вилы слежавшуюся пластами подстилку, думала о вчерашнем вечере, о Зине, которая, выходит, не такая уж мямля, какой показалась вначале: вон, какого верзилу сразила! Хотелось узнать, как ей это удалось, надо побыстрей освободиться и – гулять! Где-нибудь на улице обязательно с Зиной встретятся. Наклонилась пониже, выскребая в углу – и чуть не рухнула, получив крепкий удар под зад, гневно обернулась. Гневаться было не на кого, козе надоело бродить по голому двору, вот она и поторапливала молодую хозяйку.

– Ну, Белка, ты даёшь! Никакого почтения! Ладно, уж, проходи, сейчас только подстилки брошу.

Маша любит поговорить с Белкой, глаза у той, рыжие и умные, глядят прямо, словно свою просьбу без слов хотят в тебя вложить. Вот и сейчас коза спокойно подождала у стойла, словно и не она только что бесчинствовала. Дала набросать чистой сухой соломы. У Маши – гора с плеч: на сегодня домашние дела закончились, можно и погулять – каникулы всё-таки!

Восхождение на пик Пушкина

Она торопливо поплескалась у рукомойника за печкой, не слушая материнских жалоб и постанываний – вечно одно и то же! – переоделась в старенькое пальтишко, из которого порядком выросла, кисти рук торчат на волю, обтянутые тоже поношенным овечьим свитерком-самовязкой, и – бегом на улицу. Для начала нужно Валю навестить.

Валя Колыхалова – подружка давняя, с первого класса вместе за одной партой сидят, часто болеет. Вот и на осенний бал не попала из-за горла, тонзиллит, где-то ноги промочила. Живёт она вместе с бабушкой в низенькой избушке – это недалеко, с одной горки спуститься, в другую подняться. Скорым шагом идти пять минут, но девчонка не торопится, тишину слушает, а тишина сейчас вокруг – до звона в ушах, только галки в блёклом небе орут – перед оттепелью. Потом ворона с макушки ели каркнула.

– Хорошо галкам, – думает Маша, – всегда вместе. И одеты одинаково, нет ни красавиц, ни уродин. И не заботно. Одно плохо – делиться своими мыслями нельзя – один пронзительный звук для всех объяснений! А то можно бы какое-то время и галкой побыть.

Тусклая у Маши жизнь, невесёлая – родители старые, мать ещё и больная, если не стонет, то поругивает дочку за медлительность и мечтательность.

– И как ты без меня жить будешь!

– Как, как… Как все – выучусь и пойду работать! – мысленно в сотый раз отвечает Маша на эти незаслуженные упрёки. – И нечего было рожать, если старые и больные.

Но думать об одном и том же муторно, побыстрей позабыть эту серость и убогость, надвигающуюся со всех сторон в родном доме! Однако – стоп! Впереди – Зину увидела, поднимается на горушку у «когиза». Встретиться в маленьком городке с нужным человеком – плёвое дело. Центр и весь – одна улица. Нужно только выйти из дома в нужное время.

Почему книжный магазин называется каким-то «когизом», Маша не задумывается, да и не заходит туда, с чем заходить? Мать считает книги баловством и денег, конечно же, не даст на них, и не проси. Да если увидит в руках не учебник, а какой-нибудь роман – тоже заворчит:

– Занялась бы делом! Только глаза портишь!

А Зинка на деревянные ступеньки крылечка невысокого поднялась, в бледно-зелёном пальто, в белом вязаном берете – и не скажешь, что недавно из деревни. За ручку дверную металлическую, блестящую взялась – и скрылась в недрах комнатушки, сверху донизу заставленной книгами.

Маша, запыхавшись, в горку влетела, стрелой нырнула в магазин.

– И ты здесь! – с порога делает она круглые глаза на Зину. Сама не знает, зачем притворяется, выгоды сейчас от этого – никакой, но новая приятельница и не замечает фальши… С высокой немолодой продавщицей у широкого, как кафедра, прилавка, Маша поздоровалась, назвав по имени и отчеству. Та ответила благосклонным кивком, привыкла к вежливым и культурным людям.

Зина у полки с последними поступлениями перелистывает тоненький поэтический сборник. Маша покрасневшими пальцами – до самых сильных морозов без рукавиц ходит – тянется посмотреть обложку:

– Борис Слуцкой, – небрежно читает она. И, замечая вспыхнувший удивлением Зинин взгляд, пытаясь скрыть смущение, говорит небрежно. – Читала. Ничего пишет.

– А я не читала ещё. Но советовали очень.

Выходят из магазина вместе, уже на улице Зина, поколебавшись, говорит:

– Только не Слуцкой он, а Слуцкий, – и, не глядя на кривенькую Машину улыбку, объясняет. – Я бы тебя не стала поправлять, да ведь скажешь где ещё так, смеяться будут. Не обижайся, – она взяла одноклассницу за руку.

– Да ладно, чего там. Скажи лучше, как отбилась от Колчедана? Растянулся, красавец, во всю длину двора. – Маша засмеялась.

Зина поморщилась:

– Сам грохнулся – поскользнулся. Дурачина!

– Поклонник, – фыркнула презрительно Маша. – А ты с кем-нибудь уже гуляла?

Странное слово – гуляла. Гуляют, по-нехорошему, случается, девки деревенские. Да и городские, наверно, тоже.

– Да нет, – не сразу ответила Зина.

Ну, не будет же она рассказывать ни с того ни с сего, что был один деревенский мальчишка… Неплохой такой, с рыжими большими глазами. Бородавка, коричневая блямба на лбу, его только портила. Да эту бородавку она научилась не замечать… Сидели за одной партой в восьмом классе, мешал слушать объяснения учителей, жарким шепотом рассказывая, как ходил на охоту, как встретил в поле, недалеко от дома, волков. А на школьных вечерах, на каждый танец, приглашал только её одну. Старшеклассницы, насмешливые, а, может, и завистливые, на него чуть не пальцами показывали – влюбился! Да он и не скрывал – простодушный.

Девчонки пошли вместе по улице, присыпанной вкусно пахнущим первым снежком.

– Айда на бульвар! – оживилась Маша. – Говорят, с нашего обрыва бросилась в Волгу Катерина из «Грозы», – и на ходу сообразив, поправилась поспешно. – Врут всё. Волга была узкая до затопления. И бульвар был, значит, другой!

Бульвар как бульвар – три ряда берёз, а за ними глинистый двадцатиметровый обрыв к Волге. Вода внизу тёмно-серая, тяжёлая, неприютная. Ветер от глади водной, незамёрзшей – свежачок, до костей осеннее пальтишко у Зины продувает. Каково Маше в ветхом, коротком шушуне, она старается не думать: новая подружка заметит, что её жалеют, разозлится… А Машка, вот неугомонная, на лестницу деревянную, обледеневшую, покосившуюся, тянет:

– Пойдём, поглядим, как Волга замерзает. Слышишь, как шуршит?

Действительно, внизу что-то шуршит, и даже позванивает печально и тихо. Скользя, держась друг за друга, полезли вниз. У Машки сапоги резиновые, со стёртыми подошвами. Держится за Зину цепко, даже руке больно, но надо терпеть, виду не подавать. У Зины новенькие серые остроносые ботинки совсем не скользят. Но, как ни держались, Маша поскользнулась. И – с нижних ступенек, крепко держась за руки, скатились кубарем, чудом не шлёпнулись в воду, едва на ногах устояв. Внизу ветер потише, но неуютно, сиро, как и на обрыве. Огромные потемневшие валуны обледенели, блестят тускло, ноги скользят по гальке, о берег бьются мелкие неровные льдинки – «сало», это оно шуршит, а, попадая на узкий припай, звенит. Холодно стоять, и Машка, почувствовав Зинину сговорчивость, взяла командирский тон:

– Лестница ненадёжная, вверх полезем по обрыву!

– Маша, не смеши! Здесь и козам не пройти – отвесная глина.

– Знаю место, летом забиралась.

И Маша уверенно пошла по берегу. Что делать? Зина за ней, ругая своё желание поближе сойтись, подружиться хоть с Машей, хоть с кем другим: как переехали родители в городок – всё одна да одна. Ну, не с Колчеданом же, в самом деле, ей общаться. Только теперь она и на одиночество согласна – худо ли: сидеть одной в большой светлой комнате и читать?

Карабкаться вверх по обрыву оказалось не так уж и сложно, тропинка петляла по отлогим местам. Но вот беда – посыпал мелкий снег, потом гуще, и, наконец, такой, будто из мешка его сыпал кто-то мощной рукой. Резко потемнело, тропинки совсем не видно, а Зина под ноги уже и не смотрит, не потерять бы из вида широкую и сутуловатую Машкину спину.

На Машиных плечах нарос белый сугроб, от которого она кажется ещё сутулей.

– И я такая же красавица, наверно, – с унынием подумала Зина. Но тут новая подружка обернулась, улыбаясь.

– Тут немножко подтянуться надо – и мы наверху. Сначала я. Тебе – руку подам.

Держась за Машину узкую ладошку, Зина рывком взлетела на обрыв. И … вот уж не ожидала – лицом к лицу очутилась с Денисом. Стоит, засунув руки в карманы, улыбается насмешливо, хотя, если вглядеться, серые глаза в неясном свете – совсем не насмешливые, внимательные:

– А я давно за вами наблюдаю. Кто это на пик Пушкина решил взойти, поставить рекорд?

– Почему пик Пушкина? – машинально пробормотала Зина. Громче говорить она не могла, сердце сильно забилось, стало трудно дышать, хорошо ещё из-за густого снега не видно, как вспыхнуло густым некрасивым румянцем лицо, даже лоб стал красным: впервые вблизи увидела эти умные глаза, следившие за ней из разных углов класса уже два месяца.

– На улице Пушкина стоим. Ты не знала?

Помолчали. Денис, такой находчивый, казалось, не находил, что ещё сказать. Круто развернулся, свысока (или так показалось?) бормотнул:

– А вы молодцы, спортивные девчонки!

– Туда же, оценивать наши спортивные возможности, – протянула задумчиво Маша, когда Дениса скрыло снежной завесой.

– Почему бы и нет? – нарочито равнодушно сказала Зина.

– Да потому, что все соревнования по борьбе продул. Не успеет выйти на ковёр – уже на лопатках! А тренируется два года.

Все осенние каникулы Зина проболела, простудилась у Волги в день памятного восхождения на обрыв. Сидела в кресле с завязанным горлом, там – будто ежик колючий застрял – и читала «Братьев Карамазовых» Достоевского. Заглядывала в комнату мать, укоряла:

– Согнулась крючком. Станешь такая же сутулая, как твоя подружка.

Зина откладывала чёрный томик, смотрела шалыми непонимающими глазами, с трудом возвращаясь к реальности. А реальность такова, что мама, смуглая, моложавая сорокадвухлетняя красавица Анна Александровна, сейчас всё время чем-то недовольна. Всё-то ей не так: и сидишь крючком, и топаешь, как слон, и руки-крюки, если посуду возьмёшься мыть, пол, если протёрла тряпкой – только надры́бала…

Когда приходит с работы отец, а приходит он теперь поздно, осваивается в новой должности руководителя сети магазинов, и городских, и сельских, родители, закрываясь в комнате, что-то долго выясняют негромкими голосами. Нарочито спокойно баритонит отец, высоким голосом и напряженно спрашивает его мать. Так могут без ужина целый вечер проговорить. А о чём – Зине вникать не хочется… И так чувствует: что-то нехорошее надвигается на всю доселе счастливую семью Неустроевых.

Из большого окна видна поленница свежих желтоватых на расколе дров перед начальной школой. Ей кажется, что сюда, в комнату, доносится томительный дух берёзовой плоти. По окраине замёрзшего волжского залива мальчишки – завидовала им – целый день гоняли на коньках. На фарватер выезжать не рисковали, пока в городок с правого берега не перешёл по чёрному страшному льду молодой почтальон Соломкин. Высокий, тощий, на лице как будто навсегда приклеилась полуулыбка. В прошлом году сидел за школьной партой. И учился средне, не двоечник. Как он мог согласиться на такую скучную жизнь, каждый день топать по одному, пусть очень красивому, маршруту вдоль Волги, от деревни к деревне? Летом мимо пароходы и теплоходы плывут, неужели в дальние дали не манит?

Вот Денис, Зина уверена, ни за что не надел бы на себя сумку почтаря. Девчонка представила субтильного одноклассника с огромной серой брезентовой сумой через плечо, набитой газетами, в синей форменной фуражке, и слабо улыбнулась. Настолько всё это не подходило интеллигентному мальчишке, одному из лучших учеников класса. Впрочем, так же, как и красное борцовское трико, в котором он с упорством камикадзе проигрывал один за другим спортивные поединки.

Ох уж эти каникулы, с ёжиком в горле! Маша и не подумала зайти навестить. Наверно, поняла, болезненно чуткая, что не нравится Анне Александровне. А чем – пойди, догадайся! То ли одёжкой неказистой, то ли осторожной, странно-вкрадчивой для совсем юной девушки манерой разговора. Да ведь сама мать не раз говорила Зине, призывая не осуждать людей: все разные, не сорочьи дети в одно перо уродятся… Но здесь, в городке, она совсем другая стала – раздражительная и растерянная какая-то.

(продолжение следует)

Кто, сняв гражданские одежды,

Надел гражданскую войну.

Сергей Потимков

Рассказ

Ворота, стронутые сигналом, подались влево, когда с отчаянием самоубийцы под свет фар бросилась соседка.

– Лёш, я выйду, что-то, видимо, из ряда вон, – досадливо произнес пассажир, – а ты загоняйся.

– Виктор Петрович! – метнулась навстречу давно караулившая женщина. – Витя, родной, выручай!

Он сосредоточился, показывая, что внимательно слушает.

– Саню словили!

Поняв, что стряслось, хозяин двора жестом позвал в дом – она панически воспротивилась:

– Там Света, начнутся чаи и всё такое…

Скупым кивком Виктор Петрович дал согласие выслушать её там, где сошлись – у опорной кладки излишне высокого и потому угрюмого кирпичного забора.

– Ты знаешь, он у меня с компопридурью, – начала она с приниженно-вежливой торопливостью. – Сутками безвылазно в своей сети. А с этой мобилизацией, будь она проклята, я строго-настрого – из дому ни ногой! Он и рад стараться, с концами законопатился у себя в норке. И надо же было сорваться за каким-то дурацким адаптером! Закон подлости в чистом виде! Будто лично на него охотились. Вдруг звонит. Это ещё в десять, утром. Мама, – кричит в трубку, – меня забрали! И слышно, что телефон у него вырывают. Я – куда? В какой, мол, именно военкомат? А там уже гудки. И сколько ни набираю – вне доступа.

– Что они творят, что творят! – уронил Виктор Петрович себе под ноги, стараясь не смотреть на её лицо, искажаемое судорогой нижней губы.

– Слушай! – встретив сочувствие, заговорила она с двойной поспешностью. – Преступникам – и тем дают связаться с родными, с адвокатом! Где мы живём?! Кто мы для них?!

– Маш! – вымолвил он, показывая гримасой, что разговор этот в пользу бедных. – Давай-ка мне дату его рождения, остальное знаю. Зайду в дом, сделаю пару звонков – найдём. И сразу наберу тебя.

– Витенька…

Щитком выставив ладонь, он остановил всплеск её благодарности и прибавил:

– Тем, как они его забрали, они нарушили всё и вся. И это даёт нам возможность вернуть его домой. Но всего лишь на время. Потому что теперь они его вычислили, и он их клиент. В полном соответствии с законом.

– Вить, а если де…

– Ты знаешь, кому давать? – перебил он, держа в уме, что сам-то, естественно, знает, кому и сколько, и что ей тоже доподлинно известна его осведомленность. Однако понять ей следует иное: никаких предосудительных действий, способствующих избавлению её недоросля от службы, он, Виктор Петрович, позволить себе не имеет права.

– И потом: у тебя есть такие деньги? – спросил со значащим нажимом, чтобы она, не сомневавшаяся, что лично у него, у Виктора, конечно же, такие деньги имеются, не вознамерилась, чего доброго, просить.

– Да я бы и дом продала! – проговорила она то, что приготавливалось залоговым доводом к надежде занять у него, и что после ТАК заданного им вопроса утрачивало смысл.

Упоминание о продаже дома в качестве неосуществимой фантазии Виктор Петрович разрешил себе пропустить мимо ушей и начал подыскивать варианты:

– Учитывая житье затворником, не поискать ли зацепок по здоровью?

– По здоровью?.. А что, единственный сын у матери – это не в счет?

Он только вздохнул и убрал в сторону глаза.

Уязвленно отметив про себя, что родная страна плевать хотела на её одиночество, Мария Ильинична сказала:

– Он гипертоник.

И оживилась:

– Хронический!

– Не прокатит.

– И поджелудочная… – причислила уже без особого порыва.

– Нет. Нет.

– Болячек куча, – созналась вовсе уже потерянно. – Весь насквозь никуда не годный, за что ни возьмись. А такого, чтобы… Разве геморрой?..

– В какой стадии? – заинтересовался Виктор Петрович.

– Давным-давно проктолог настаивает на операции! Никак не решимся.

– Ага! – указал он пальцем на Марию Ильиничну, как бы возвращая ей найденное. – Значит, так. Завтра он будет дома с повесткой на руках, явиться, мол, тогда-то. Ты мгновенно укладываешь Александра в больницу и со справкой о назначенной, а лучше – уже сделанной операции, сама в указанный в повестке день посетишь ТЦКа, объяснишься. Чтобы не числили его ухилянтом, были в курсе, где он и что с ним.

– Витя!.. – вымолвила она, не зная, как благодарить.

– Пустое! – устало нахмурил он лицо. Действительно подустал. Да и тянуло поскорее убраться восвояси, пока она не смекнула, что найденная уловка всего лишь откладывает призыв, никак не избавляет от него.

– А вот скажи, – не удержалась-таки Мария Ильинична, чтобы не выплеснуть хотя бы частичку того, что невыносимо терзало сознание, не укладывалось в голове, – зачем вот так – по-скотски? В нашем детстве, помнишь, гицели собак ловили? Собак – и то мы этих гицелей лютой ненавистью ненавидели. А тут – людей. И всем пофиг! Как будто так и надо!

– Маша! – напоказ утомленно выдохнул он.

– И зачем? – не унималась она. – Зачем заморыш, хлюпик, маменькин сыночек, зачем он, весь в болячках, – зачем он на фронте?!

– Ма-аша!

– Прости! Веришь – думала – до утра не доживу! Среди бела дня украсть ребенка!.. Прости! Прости! И спасибо тебе, Вить, спасибо!

– Витенька! – спустя ровно месяц прозвучал ее умоляющий крик по телефону. – Забрали, не дали восстановиться после операции!

– Подробнее и не так громко.

Чтобы приглушить собственный свой голос, ей потребовалось усилие, отозвавшееся в ней тихим стоном, которого, впрочем, она не заметила.

– Я приехала вместе с Санькой в военкомат, – заговорила тише и медленнее. – При нас выписка из больницы с указанием срока реабилитации – шестьдесят дней. А здесь сидит напрочь отмороженное мурло и повторяет как попка: «Мы давалы вам трыдцать диб на усэ. И на опэрацию, и на видновлэння!» Воны давалы! Кто они такие, эти писарчуки?! Они что – медики? Они лучше врачей знают, какое время необходимо для восстановления? Или швы волшебным образом заживают согласно их мудрым распоряжениям?! И это нарочитое общение на мове, которая ему самому поперек горла! «На усэ!» Витя, мы учились в одном классе. Какие украинские стихи, какие песни пели! А теперь вместе с отвращением к этим уродам я начинаю испытывать отвращение и к языку!

– Во-первых, – улучив секунду, вклинился Виктор Петрович в ускоряемый негодованием поток ее слов, – ты отвлекаешься от сути. А во-вторых, каждое твоё нелицеприятное высказывание там вредит моему положительному участию.

Он сделал паузу, давая ей осознать всю серьезность им сказанного.

– Возьми себя в руки, – продолжил без восклицаний, успокаивая ещё и интонацией. – Предельная лояльность и корректность – это единственная твоя задача в настоящий момент. И возьми паузу. Ничего не делай до моего звонка.

Потянулись вязкие, убийственно долгие минуты.

Саню увели. Где-то там его осматривали, переодевали, регистрировали… Там армия неумолимо вбирала ее сына в себя, отнимая тем самым его у неё, у матери. Зачем, зачем она позволила ему идти сюда с ней?! Они уверились, что прикрыты послеоперационной выпиской как броней. Дурни несчастные, два безмозглых остолопа!

И вот он звонок.

– Условились, что его направят в дроноводы. То есть займется любимыми своими игрушками. Это всё, что можно сделать. И поверь – это немало. Особенно в сравнении с теми, кто штурмует чужие окопы.

Рука не поднималась снова набирать Виктора через четыре дня. Какая же это мука мученическая, до чего унизительно – просить! Если бы вместо Саши в учебке была она сама – ни за что бы не стала. Но в учебке был сын. И его гоняли без каких бы то ни было скидок на состояние здоровья. У него открылось кровотечение. Он было заартачился – его спросили елейно: «Где бо-бо? Ща мамочка поцелует – всё пройдет!» И – пинка по больному. Пинали, пока не побежал вместе со всеми.

Ещё, со слов Саши, там таких страдальцев, как он, большинство. Освободить от нагрузок его – значит освободить и всех. Кто же себе такое позволит?

Впрочем, Виктору Петровичу и теперь пошли навстречу. Александру разрешили участвовать в занятиях без каски и бронежилета.

Шло время. Из окна своего кабинета, со второго этажа дома, который он возвел на месте дома родительского, как близнец, походившего на нынешний домишко Марии, Виктор Петрович иной раз видел её, со скорбным видом возившуюся у себя на участке. И неизменно принимал отпечаток горя на её лице и на всей её отягощенной несчастьем фигуре за некий упрек в свой адрес.

Невольно оправдываясь сам перед собой, признавал, что да, мог он, мог вызволить ее недотёпу. Но чего бы это стоило! И потом, мало ли у кого какие есть возможности! Так недолго любому человеку при власти вменить в этическую обязанность добывание белых билетов родственникам всех его друзей, однокашников, знакомых… Чушь собачья! Ну ведь чушь!

Так он восклицал, словно бы пытаясь отряхнуть с себя цепкую убежденность, что никакая это не чушь. Что именно так и настроены все ближние: ты обязан. Только впрягаются не за всех. И тогда для тех, за кого не вступились, – сволочь, гад и далее по списку.

Думать, однако, можно было по-всякому. Но вот увидит за окном бывшую свою одноклассницу, таскающую на себе горе… И до изжоги в горле пакостно сделается на душе.

Недоумевал: за что ему такие угрызения? В чём виноват?

И догадался. Вот она учит-то как – матушка-жизнь! Простенько и доходчиво. Носом тебя в твою глупость. Носом, носом! Кой черт надоумил тебя построиться в родном логове? Объяснимая была ошибка. Но – непростительная.

Люди своего круга. Суровенькое понятие. Скажешь – не было у нас таковских понятий. Не было. Или считалось, что нет. Внушалось. А вот – есть. Проросло. Явилось. Во всей красе…

Однажды, выезжая на службу, заметил Марию на улице, велел остановиться.

– Как там Саша?

Секунды две, словно бы не понимая, зачем ему знать, она смотрела набирающими холода и отчуждения глазами. Потом, зажимая в себе истерику, начала:

– Холод, сырость, от тушёнки с души воротит. Двадцать бомжей в палатке. Все курят. Буржуйку топят пластиковыми бутылками. Все кашляют, харкают. Задницу ему помыть после сортира негде. К фельдшеру очередь – двести доходяг. На кого фельдшер ткнул – симулянт, того лупят. Что тебе ещё рассказать? Мама, кричит, вырви меня отсюда! Мама и мама! А что – мама?!

Он, изобразив сочувствие, дважды угрюмо кивнул головой и захлопнул дверцу машины. Отгородился. И, наученный в служебной своей практике назойливыми просителями, вооружился против неё нравственным щитом, своего рода моральным броником, – пообещал себе больше не думать и не интересоваться. Там, на службе, это действовало почти безотказно. Но теперь не принесло избавления. Наоборот, ни с того ни с сего явилось убеждение, что, если, упаси Господи, Сашку убьют или покалечат, это обернется для него вечной виной и вечным её проклятием.

«Да, – помыслил, – вот что значит – не делай добра – не будет зла».

Месяц уходил за месяцем, она не тревожила его. Но вот высветилось: МАША.

«Что там еще?» – нехорошим предчувствием легло на грудь.

– Вить! – услышал светлый голос и облегченно перевел дыхание. – Здравствуй, родной!

Завтра воскресенье, не найдется у тебя минутки заглянуть ко мне?

– Есть повод?

– Есть.

Чуть ступил за порог – прицельно в слюнные желёзки кольнул запах свежей выпечки. Провожавшая его от калитки Мария юркнула на кухню, вернулась с противнем, накрытым крахмальным рушником.

– Возьми вот этот!

Взял не церемонясь. Пахло сказочно, будто из детства. Крохотный воздушный пирожок прикончил в два укуса.

– И этот!

Съел.

– Теперь сладенький!

– Что это ты меня – пирогами?

– Надо, Вить, надо. Не нами заведено. И возьмешь потом все на листе своим.

– Что это за обяз такой приятный? Почему вдруг НАДО?

– А вот пойдем-ка покажу… – позвала с загадкой в голосе и словно бы в святая святых. Из заглавного ящика Сашиного письменного стола она извлекла медаль и орден, а еще отпечатанные в цвете на плотной бумаге дипломы, прилагаемые к наградам.

– «За мужество», – завороженно прочла выбитое на ордене. – «За оборону Украины», – не менее трепетно огласила надпись на реверсе медали.

– Как он успел?! – изумился Виктор Петрович.

– Успел. Считай, двадцать пять лет за этим вот компом набивал руку.

Тут ему прокралось в мысли непрошенное и чудовищное. Вдруг представилось, что это она баюкает в ладонях посмертные награды сына. Он в ужасе внутренне отшатнулся от навязавшейся паче чаяния картины, а мысль сама собой приметила: «И эти пирожки…»

Тем временем она любовно вычитывала из дипломов названия наград, полное имя своего сына и гладила факсимиле подписи президента.

Нечто чуждое, нездешнее, пугающе отрешенное исходило от неё.

Перехватив его смятенный взгляд, она сказала:

– Я рассудка-то не лишилась, Вить, не подумай. Могилки Сашиной у меня нет и не будет. Командир пишет – боеприпас особенный – на молекулы. И награды эти для меня – заместо памятничка.

Будто некой гигантской булавкой его проткнуло, пришпилив к чему-то неосязаемому, но и не дающему шевельнуться. Она поднялась – небывало низенькая, худенькая, как воробышек. Приникла к нему, утешительно погладила.

– Ну, что ты, что ты!

От этой неожиданной ласки он внезапно ощутил себя малышом и в точности как некогда в адрес мамы пролепетал:

– Машенька, прости меня!

Под те первые, чистейшей искренности детские «прости» его неизменно прохватывали слезы. И теперь, под это слово он разрыдался вдруг неудержимо, как мальчонка.

– За что же, Витюша, за что? Ты столько сделал! Ты у нас единственный был заступник, – увещевала она, а он понимал, что если по правде, – соучаствовал в отъеме у неё сына. Он – составная часть власти, которая и отняла. Единственного у одинокой матери! И отправила на смерть.

– Ну, поплачь, поплачь. И за меня тоже. Я-то все выплакала, когда он ещё был живой. Молилась и плакала, плакала и молилась. И наперед знала, как будет. Веришь, ещё когда только делили большую нашу страну, я знала, что кончится кровью. Реками крови.

Стыд горький, как слезы, с которыми он всё ещё не мог совладать, почему-то – с чего бы? – вдруг слился с мыслью о доме. О четырежды избыточном, бессовестно-показушном жилье, которое он выстроил на отнятые в том числе и у одноклассницы Маши средства и возможности. Да что дом – вся обустроенность его жизни оплачена жизнями таких же безответных, как этот росший на его глазах тихоня Сашка.

Было что-то недопустимое, невероятное в слезах взрослого, властного человека, разревевшегося, как ребёнок, и Мария Ильинична чувствовала, что должна говорить, заговаривать его слезы.

– У меня брат с той стороны, невестка, племянники. Не смогут приехать. Через войну не перепрыгнешь. Свои, Вить, убиваем своих. Кто-то из двоюродных мог его. А мог и он – их…

– Командир письмо приложил к бумагам. К похоронным, – затронула она другое. – Пишет, мол, оформил всё как надо, чтобы получить страховые за погибшего. Но, мол, получить очень трудно. Придумывают, из пальца высасывают придирки, чтобы не платить. А тут повод – нет тела. Считай – пропал без вести. Так что, если потребуются свидетельства от него, от ребят, чтобы обращалась. Я было подумала – какие там страховые! Бог с ними. Не стану ничего выпрашивать, унижаться. А потом как-то улеглось внутри, поутихло, и думаю – нет, надо добиться. Обязательно. Ведь это же он будет заботиться о своей маме, старушке. То есть уже позаботился, уже всё сделал, всё отдал.

Виктор Петрович никак не откликался. У него не было мыслей, которые приходят в словах. Он просто знал, что поднимет все свои связи, в лепешку расшибётся, а выбьет для неё эти выплаты, – святые, но и опоганенные хитромудрой казённой тягомотиной. И названные народом гробовыми. Сашку не уберег. Так хоть это.

А Машу тянуло выговориться после жутких дней полного молчания.

– Сына туда не пускать я вроде не имела права. В ИХ понимании. А на деньги, на плату за то, что никогда его больше не увижу, у меня право есть? Есть. И я эти деньги получу. Из горла у НИХ вырву.

Здесь под прерывистый выдох после утихших всхлипов Виктор Петрович вдруг ощутил, что ни искреннее раскаяние, ни эти его невероятные слезы ничто не способны ни изменить, ни исправить в их с Машей соседстве и совпавшем на земле времени. Ибо её нисколько не предумышленные и ничуть не направленные в его сторону «ИХ» и «ОНИ» – все же неотвратимо и о НЁМ.

Рассказ

Трава вокруг одиннадцатиметровой отметки, кажется, более или менее ровная, без проплешин и лишней влаги. Грунт под ней, по ощущениям, достаточно прочный, устойчивый. Я прыгаю в полушаге от этого лысого, выбеленного кружочка, притаптывая газон, надеясь исключить самый малейший шанс на то, что моя опорная, левая нога, поедет при ударе. Вот они, двадцать травинок, которые примут мою бутсу – они не должны подвести. Нельзя. Даже парашют не раскрывается в одном из ста тысяч случаев, но сейчас вероятность ошибки должна быть равна нулю. Посмотрите на эту обезумевшую толпу, до отказа заполнившую семидесятитысячный стадион. Они на грани сумасшествия. Они сейчас легко отдали бы жизнь человека за этот забитый пенальти. И даже много жизней. Если, конечно, это не жизни членов их семей, а жизни каких-нибудь абстрактных людей из телевизионных новостей – тех, что погибают каждый день в автокатастрофах и пожарах. Ибо сейчас – главный момент для всей нации со времен, наверное, второй мировой. И уж конечно критическая, высшая точка моей жизни. Всего один пенальти, подумать только, решает – стану ли я народным героем и кумиром или врагом народа и предателем. Мне и нашей команде не простят серебро. Лучше бы мы вообще не выходили из группы, чем это ненавистное серебро. Ведь у нас уже было серебро три раза – в Германии в 1974-ом, в Аргентине в 1978-ом, в Южной Африке в 10-ом, и уж в двух-то из этих финалов мы точно должны были побеждать. Но нас преследует какое-то проклятие, тотальное невезение. Наш главный герой Йохан Кройф никогда не держал над головой кубок мира, и это наша национальная обида.

Точно буду бить в левый угол. Отведу стопу немного направо, как бы показывая, что готовлюсь ударить в правый угол, а пробью в левый. При разбеге надо обязательно приостановиться, сделать три маленьких шажочка, а затем уже продолжить бежать. Это сто процентов. Это сбивает с толку всех вратарей. Знаю, конечно, что с этим парнем не всё так просто, с ним такое может не сработать. Но это лучше, чем не делать приостановку, а подбегать к точке ровно и гладко. Тогда он точно раскусит мои намерения – он спец по одиннадцатиметровым. И он физиономист, поэтому мне нельзя смотреть сейчас на него. Господи, дай мне силы не смотреть ему в глаза. Но почему так страшно хочется посмотреть, так и тянет глаза наверх? Нет мочи, надо все-таки посмотреть, снять напряжение. Ладно, чёрт с ним, посмотрю.

Посмотрел. Ужас, зачем я это сделал? Это хуже, чем я мог себе представить. Он так и пялился на меня, так и ждал моего взгляда. Надо было не смотреть, а гнать эти мысли от себя. Он, похоже, всё прочитал в моих глазах. О Боже, он все понял! Мне его не обмануть! Он усмехнулся даже, глядя мне в глаза. Что же делать? Неужели всё-таки бить туда, куда я показываю – вправо? Гад какой – он все-таки заставил меня сомневаться! Да ему только этого и надо было! И вот теперь он стоит себе – такой уверенный, не шелохнется даже! А я ему что, мальчишка какой-нибудь? За мной разве нет восьми лет в Барселоне, множества титулов, медалей и забитых пенальти? Я же всегда с виду спокоен и тверд как кремень. Нет уж, плевать на тебя, понятно? Буду бить как задумал, и как бил уже сотни раз! Ты – выскочка, ты, в конце концов, – молокосос! Сволочь ты, враг – ненавижу тебя! Ты – враг всей моей жизни, всей моей нации! Я тебя обману с холодной головой, понятно? И я посмотрел на него ещё раз, уже со злостью и уверенностью. Ага, теперь уже он дрогнул! Вот так, знай наших! Давай, парень, прыгай в другой угол и иди себе обмывай свою серебряную медаль. Тебя-то никто не осудит! У вас уже есть три титула, и ты ещё совсем молод – твой титул впереди. Давай, парень, сейчас не твой день, ты не заслужил этой победы, ваша команда, ваша страна – не заслужили этой победы. Эй, там, наверху, на небесах – вам хорошо меня слышно? Они не заслужили! А мы – выстрадали! Нет более несправедливо обделенной кубком мира команды, чем наша сборная! И я исправлю это! За мной – правда!

Сколько мы шли к этому? Два года отборочных матчей, болезни, сборы, порванные мышцы, травмы и наши дети, неделями не видящие нас. Мой друг ещё по юношеской футбольной школе Аякса Маттиас – он ведь собирался уже вешать бутсы на гвоздь. Но другого такого защитника у нас нет; мы его всем миром уговорили остаться до чемпионата мира, и он полгода восстанавливался от страшной травмы, набирал форму… для чего? Для того, чтобы я сейчас не забил? Он был на этом мундиале лучшим защитником, и он, как никто другой, вытащил нас за уши в полуфинале с Бразилией. И всё – ради этого момента! Ради этого моего пенальти! Как я могу сейчас не забить?

Все эти люди на стадионе – весь наш народ, и прежде всего работяги среднего возраста из рабочих кварталов, потратившие ползарплаты на сегодняшний билет. Я сам из такой семьи, и играю я здесь прежде всего – для таких, как вы. Я знаю, что у многих из вас мало что в жизни осталось, кроме любимого клуба и национальной сборной по футболу. И для тебя я тоже сейчас бью пенальти, лично для тебя, мой дядя Джереми! Когда-то, когда я еще не родился, тебя отсеяли из юношеской команды, ты бросил футбол, а потом учил меня и помогал мне с уроками. Теперь ты сидишь на бесполезной химиотерапии и тебе осталось жить всего полгода. Ты так хотел дожить до этого момента! Кажется, это ты там, прямо за воротами, это твоя белая кепка с краю в десятом ряду? Сколько вас таких сейчас на стадионе? Боже мой, как я могу сейчас не забить?

Чёрт, ноги – ватные, пот льется градом, а в глазах – потемнело. Вот это номер! Как я с такими ногами буду бить? Зачем вообще тренер доверил последний пенальти мне? Ненавижу этого тренера, нам его навязала федерация, он свое дело знает, но упрямый, как осёл. Я же говорил ему – я слишком чувствительный, мне слишком много есть что терять, доверь решающий пенальти кому-нибудь поглупее и помоложе. Хотя, вообще-то, положа руку на сердце, глупых у нас в команде нет. Это в низших лигах, где бодаются мужики, голова – не главное, но на нашем уровне и в сборной страны играют прежде всего мозгами. Здесь всё зависит от ума, от чтения игры, от самодисциплины, от хитрости, от настроя, от морально-волевых.

Судья долго объясняет и показывает что-то вратарю – это хорошо, это в мою пользу. Перед глазами вдруг всплыл тот день, когда в нашу школу в бедном пригороде Амстердама, наводненном эмигрантами и наркотой, пришли скауты из детской футбольной академии Аякса. Мне было тогда десять лет, я был невысоким, пухлым и не слишком спортивным мальчиком, ненавидел велосипеды, на которых у нас все ездят, но гонял во дворе в футбол, когда позволяла погода. Книжки, правда, мне тогда нравились больше футбола – я зачитывался арабскими и русскими сказками и был из-за этого объектом насмешек сверстников, не вылезавших из игровых приставок. В тот день скауты Аякса выстроили всех третьеклассников нашей школы по росту и объявили, что двадцать самых высоких и спортивных ребят, кто желает заниматься футболом, получат такую возможность бесплатно, и к тому же с развозом по домам на клубном микроавтобусе. Я был в самом конце длиннющей шеренги и отчаянно тянул руку вверх, но на меня даже не взглянули; двадцать билетов были быстро распределены, и скауты собрались уходить. Легендарная детская футбольная академия Аякса! Кто бы мог подумать, что к нам в неблагополучный район заявятся скауты оттуда! Помню, как горько я тогда заплакал – отошел в уголок, чтобы никто не видел, сел на корточки, и зарыдал, закрыв лицо руками.

– Эй, парнишка, – послышался тогда надо мной голос, – ты чего?

Я поднял голову – надо мной маячило лицо одного из скаутов.

– Почему ко мне не подошли, я ведь тоже тянул руку, – пробурчал я в ответ, размазывая по лицу слезы.

– Ты играешь в футбол и тоже хочешь заниматься?

– Да, очень хочу, – отвечал я.

Скаут потрепал меня по голове, достал из кармана билет и вручил мне.

– Вот, отдай матери, пусть нам позвонит. Будет пять тренировок, потом экзамен, и только лучшие из вас попадут в футбольную академию.

Ничего не помню про эти тренировки, но вот день экзамена навсегда врезался мне в память. Вначале были прыжки в длину, где я не смог дотянуть даже до минимальной отметки. За нами наблюдали два тренера, и я помню, как один из них шепнул другому на ухо: «Что здесь делает этот жирдяй?» Я услышал это, и коленки мои задрожали. Впереди была двухсторонка, которая также была частью экзамена, но у меня было чувство, что я уже отсеян, потому что плохо прыгаю в длину и «жирдяй». На двусторонке мяч попал ко мне всего три раза – один раз я его сразу потерял, но во второй раз мне удалось убрать его правой ногой под себя (я научился этому трюку во дворе); я развернулся налево и прокинул его себе на ход в образовавшееся свободное пространство. Я бросился за мячом, на скорости прокинул его ещё дальше, и с левой влупил по воротам. Удар у меня получился на удивление слабым, и вратарь легко справился с ним. Получив мяч в третий раз, я заметил, как по правому флангу мчится мальчишка, и отдал ему мягкий пас вразрез между защитниками – он вышел один на один с вратарем, но не забил. Я был уверен, что провалил игру – ведь другие мальчишки владели мячом гораздо больше меня. Что поделать – я бегал, старался открываться, но мне просто никто не пасовал. После игры ко мне подошел тот самый тренер, который назвал меня жирдяем, и сказал: «Слушай, парнишка, а знаешь что – ты не плох! Ты сегодня отдал классный пас. У тебя есть видение поля и стартовый рывок, а похудеть у нас – плевое дело. Мы берем тебя». Через год из всей нашей школы в футбольной академии Аякса остался я один.

Между тем, пока судья тянет со свистком, ноги мои, слава Богу, приходят в норму. Что же он не свистит к удару? Я, кажется, снова в порядке, я не промахнусь, как не промахнулся в моей первой игре за взрослый Аякс, когда меня выпустили на замену на восьмидесятой минуте при сухом счете. Тот гол маячит сейчас у меня перед глазами, пока судья мешкает, сверяясь с кем-то по своему микрофону. В той игре я еще со скамейки заметил, что левый защитник наших соперников (мы играли с Твенте) отдает иногда пасы с запозданием – он зыркнет на свободного партнера, решит, что отдавать будет именно ему, а затем опустит взгляд на мяч и лишь через полсекунды занесет ногу для удара и сделает передачу. Выйдя на поле, я сказал нашему правому вингеру, чтобы побольше прессовал этого защитника, когда тот принимает мяч. И это мгновенно сработало – в первый же раз, когда тот защитник, не зная, кому пасовать, глянул на своего либеро и опустил глаза на мяч, я стартанул с дикой скоростью из центрального круга, ибо знал, куда пойдет мяч через полсекунды. Законы спорта в любом игровом виде одинаковы, и то, что говорил когда-то Уэйн Гретцки про хоккей, верно и про футбол, а говорил он так: «Хороший хоккеист находится там, где шайба сейчас, а великий хоккеист находится там, где шайба будет через секунду». Я тогда перехватил пас, вышел на рандеву с вратарем и не промахнулся. После той игры я закрепился в основном составе Аякса, а потом перешел в Барселону, так же, как когда-то в прошлом веке сделал Йохан Кройф. Везде, где я играл, я был лучшим диспетчером и распасовщиком, да и забивал немало – в школе Аякса мне поставили отличный удар с обеих ног, а голевое чутье и чтение игры у меня всегда были от природы.

Да что ж такое с судьей, почему он не дает свисток к удару? Эти несколько секунд ожидания уже превратились в вечность. Стадион весь замер, наступила гробовая тишина, болельщики на трибунах застыли как вкопанные, и я отчетливо слышу, как воркуют голуби где-то на деревьях за стадионом. Странно, ощущение у меня сейчас такое, что ничего того, что я вспоминал сейчас, не было со мной вовсе. Мне всё так же десять лет и просто каким-то чудом мне доверено бить по мячу, чтобы нация выиграла кубок мира. Я ведь мечтал об этом, когда был мальчишкой. Удивительно, как мечта вдруг так просто становится явью. Если бы всё это не было сейчас реальностью, я подумал бы, что это фантастика, галлюцинация, бред в лихорадке.

Вообще-то, знаете что? – с меня, пожалуй, хватит. Что бы сейчас ни случилось, я ухожу из футбола после этого мундиаля. Семью неделями не вижу – клуб, сборная, какие-то выставочные матчи, презентации, бесконечные перелеты, и везде, как мне говорят, без меня никак. Какого чёрта без меня никак? Моя старшая дочь, София, связалась с наркотой – жена не может с ней воевать в одиночку. У младшей, Хлои, проблемы с математикой, я уже сколько раз обещал ей помочь – всё никак не получается. Папа у нас – звезда, а дети растут без отца. С женой, Марит, тоже в последнее время всё неважно – кажется, у неё есть кто-то на уме. Мне надо быть с ней, и тогда все наладится – случалось уже такое у нас в прошлом.

Но прочь, прочь все эти мысли сейчас. Судья уже держит свисток. Мне нужно выполнить всего один единственный удар по мячу. И это будет мой самый лучший удар в жизни! Всё, судья свистит. С Богом!

Повесть

Продолжение

Умер или ушёл?..

Через два дня после чаепития в домике на краю села воспитательница Евгения Терехова вошла в детдомовскую библиотеку, маленькую каморку с тремя-четырьмя сотнями книг, где еле помещался стол, за которым сидела старшая пионервожатая Ирочка, она же по совместительству и библиотекарь. Ирочка в позапрошлом году окончила местную школу, в школе была активисткой, и её взяли на работу в детдом старшей пионервожатой, библиотекарем и при необходимости подменным воспитателем.

Старшая пионервожатая Ира громко говорила командирским голосом в отсутствии директора и тихо в присутствии. Звонко командовала на пионерских построениях и, похоже, чувствовала окружающий её мир как единую пионерскую линейку, где она была «старшая пионервожатая». Беда Иры была только в том, что её командирский голос мало кто слушал. И пацаны даже, обращаясь к ней, часто называли её просто Ирка.

– Ирочка, – сказала вошедшая в библиотечную каморку Евгения, – дай мне, пожалуйста, «Войну и мир» Толстого. Не записывай: я постою тут, полистаю.

– Что, хотите вспомнить, восстановить в памяти?

– Да…

Евгения, перелистывая страницы книги, отыскала то место, где говорилось о смерти Болконского. Да, Уразай оказался прав. Толстой написал: ушёл. Не умер, а ушёл. А она, Евгения Терехова, и не заметила этого – и проходя роман в педучилище, и читая его вечерами. И не только она, но и умница Галя не заметила, что не умер, а ушёл. А этот мальчишка Уразай заметил. Надо же!.. С одной стороны, ей было как-то даже обидно за себя… С другой – какое-то облегчение, что Болконский «ушёл…», а не «умер». И ещё удивление, что это «ушёл…» заметил ещё мальчишка. Значит, он не согласен с «умер»?.. Значит, его это мучит?.. А её?.. Воспитательница должна была признаться себе, что до чаепития в их домике её это не мучило: она как бы согласилась вслед за своим отцом, вслед за предшествующим ей поколением, что «все умрём». Она считала, читала и видела, что с «умрём» согласны все книги, все писатели, все учёные… Но, оказывается, Толстой – «зеркало русской революции», написал «ушёл» – значит, не был согласен, что «все умрём».

И Уразай это заметил… Значит, тоже не был согласен, не согласен… А может, просто заметил, и всё… Игра слов.

– Ирочка, ты читала «Войну и мир»?

– Ой, Евгения Ивановна, она такая толстая. Про Наташу и Болконского читала, когда образ её разбирали.

– А вот тут Толстой пишет о смерти Болконского – «ушёл». Как ты думаешь, почему Толстой написал «ушёл», а не «умер»?

– Да какая разница, Жень?.. Умер или ушёл… Говорят же: ушёл из жизни. И Толстой так написал, вот и всё…

– Ладно, Ир, спасибо за беседу, – сказала Евгения, отдавая назад книгу.

– Заходите ещё, поболтаем, а то мне тут скучно одной, – отвечала Ира, ставя книгу обратно на полку.

И, уже выйдя за порожек библиотеки, Евгения повернулась, спросила:

– Ира, скажи, а воспитанники эту книгу берут?

– При мне, кажется, никто не брал. А!.. Димка Уразай не так давно брал. Да и тот полистал, наверно, да и сдал. Я сама иногда так брала по названию. А книга неинтересная. Ну, и сдаёшь, не читая. Так и они часто…

– Спасибо, Ирочка, пойду, – и Евгения прикрыла дверь библиотечной каморки. В этот день она так для себя и не установила – специально ли, по убеждению, Толстой написал – не умер, а «ушёл» или, как сказала Ира, «да какая разница?..»

Но от «ушёл» на душе Евгении Тереховой было все же как-то легче, легче и за князя Андрея Болконского, и за Наташу Ростову, и даже за себя…

Весна

Примерно в то же время, когда воспитательница посетила библиотечную каморку, на дверях «Красного уголка» появилось объявление:

«Организуется кружок танцев. Ведёт воспитательница Галина Николаевна Платонская. Дни занятий – среда и суббота, после ужина».

Комната, официально именуемая «Красным уголком», называлась и клубом, и спортивным залом. Здесь же крутили кино через кинопроектор, где фильм делился на много частей-бобин, и эти бобины надо было перематывать вручную. Но даже такое кино показывали не чаще, чем два раза в месяц, ещё и «лишали» за снижение успеваемости или дисциплины. В этом же зале стояли «конь» и «козёл», через которых иногда разрешалось попрыгать. Но девчонки не изъявляли большой охоты прыгать через них, а мальчишки предпочитали живого «козла» и прыгали через спины или на спины друг друга, играя в свою излюбленную чехарду.

Зато на танцевальный кружок собрались почти все девчонки. Но с мужской стороны дело обстояло хуже. Из старшей группы записались Анохин и Барышев, зашли посмотреть Ваганьков и Данилов Толя. Ваганьку уговорили остаться. Д. Т. ушёл.

Перед вторым занятием воспитательница Евгения Терехова подошла к Уразаю.

– Дима, а ты не хочешь записаться в кружок танцев?

– Бабское дело…

– Ну, почему бабское?.. Вспомни князя Андрея Болконского, разве ты не хотел бы быть на него похожим?..

– А разве Болконский только танцевал, он ещё и воевал.

– Но нельзя же воевать всегда, Дима, и со всеми. Не будешь же ты воевать с женщиной. Женщины завоевываются по-другому.

– Танцами, что ли?..

– И танцами тоже. Хорошо танцующий мужчина – мечта любой девушки. Приходи сегодня. Галя очень хорошо танцует и нас научит. Я сама записалась – да танцевать не с кем. Одни девчонки, мальчишек совсем нет. Придёшь?

– Не знаю.

– Приходи, Дима, посмотришь, может, понравится.

– Ладно, посмотреть зайду.

Уразай сдержал слово и посмотреть зашёл. Платонская, увидев его, тут же подошла к нему:

– Дима, тебя нам и не хватает. Будешь моим партнером. Мы с тобой будем учить и сами учиться.

– У вас вон Анохин есть, – усмехнулся Уразай.

– Он слишком выпячивает грудь. Пойдём, – Платонская потянула Уразая за руку, выводя на середину круга. – Все разобрались по парам и смотрим на нас с Димой. Дима, правой рукой берешь меня за талию, в левую берешь мою руку. Начнём – два шага вперёд…

Первые круги Уразай делал неумело и даже неохотно, но в конце занятий Платонская сказала ему:

– Дима, в тебе есть что-то прямо аристократическое: ты все схватываешь на лету.

– Нашли аристократа, я вам четыре раза на ногу наступил, – Уразай усмехнулся. Но «аристократическое» ему всё же было приятно. И на следующее занятие Уразай пообещал Платонской прийти и пришёл. Через четыре занятия Уразай уже вполне свободно кружился с Платонской по залу…

Наступивший апрель прервал не только занятия танцами, но для многих и занятия в школе. Территория детдома оказалась расположена так, что на самой середине между домиком для занятий и основным корпусом при вешних водах образовывалась огромная лужа, и, чтобы попадать из главного корпуса во вспомогательные помещения – в тот же домик для занятий, в столярку, в складские помещения, на скотный двор и мимо него в школу, в детдоме в оную пору срочно прокладывали «тротуары», для чего напиливали толстые чурки и на них наколачивали «тротуар», а попросту мостки шириной в две доски. Этого было вполне достаточно, чтобы человек мог спокойно идти и разойтись со встречным. Но когда на «тротуаре» встретились бегущие навстречу друг другу Д. Т. и конопатый Шплинт, то, увы, им не хватило места разойтись, и последний полетел в воду. После чего Шплинт догнал Д. Т, и на этот раз они оба полетели в ледяную воду и ещё долго выясняли в ней свои дружелюбные отношения. А через два дня оба оказались в санитарной комнате, или лазарете, как ещё называли эту комнату, видимо, по старинке, в честь воскрешения Иисусом Христом умершего Лазаря. Скоро в эту комнату добавилось ещё несколько разного рода плотогонов и флотоводцев, для которых огромная лужа посередине территории детдома становилась по весне ареной самых яростных морских сражений и строительства самого разнообразного флота. От пироги в одну доску до эсминцев в три и четыре бревна. И все эти эсминцы, бригантины и индейские пироги бороздили лужу, сходясь на «абордаж», на «таран», стоило только флотоводцам освободиться от школы. И выгнать их из этого моря-горя, как говорили воспитатели, мог только зычный голос директора, который и сам иногда, случалось, захваченный развернувшейся баталией, становился на тротуаре, как на капитанском мостике, и командовал сражением, как адмирал.

В результате всех этих морских баталий санитарная комната скоро оказалась заполнена. Средняя группа наполовину переселилась в лазарет. Кто-то серьезно температурил, а кто-то перед приходом фельдшерицы усердно натирал под мышкой солью…

К обыкновенной весенней простуде в детдоме добавилась эпидемия свинки, и санитарную комнату стали называть «свинарником».

Уразай болел в легкой форме и обслуживал тяжелобольных: приносил им из кухни пищу, уносил обратно посуду. И, несмотря на то, что некоторые мальчишки действительно переболевали тяжело, в санитарной комнате, или «свинарнике», было всегда весело и шумно. Одним из удовольствий этой комнаты была печь с плитой. Этой печью с плитой комната обогревалась, и на ней же проводилось кипячение и стерилизация медицинского оборудования, состоявшего из двух ложечек, которыми отжимают язык. А в основном на плите пеклись нарезанные ломтики картошки, распространяя свой аппетитный запах за пределы санитарной комнаты. И на этот запах заглядывали не только здоровые воспитанники, но и воспитатели… Да, попасть в санитарную комнату и попечь на плите картошки была голубая мечта всех пацанов.

После отбоя, когда директор и воспитатели уходили из детдома, в санитарной комнате собирались и больные, и здоровые…

Обязанности воспитателя и надзирателя в такие часы – с вечера и до утра – возлагались на ночную сторожиху, тётю Улю – Ульяну Борисовну, которую между собой мальчишки называли Улькой.

Тётя Уля всегда была в детдоме для пацанов предметом насмешек и розыгрышей. То в окно воспитательской, где тетя Уля прикемаривала до утра, вдруг раздавался стук – и в окно смотрела на тётю Улю какая-то страшная рожа с огненными глазами: это пацаны, выскоблив изнутри тыкву, вырезали рожу с жутким оскалом и вставляли вовнутрь зажженный фонарик, отчего рожа горела глазами и оскаленным ртом, как собака Баскервилей. То кто-то лез в окно с крыши, и тётя Уля «ясно видела за стеклом сапоги», что пацаны подвешивали на веревочках спуская с чердака; сапоги постукивали по окну, и «кто-то спускался…», отчего тетя Уля с криком выскакивала из воспитательской и бежала будить старших…

Особенное желание разыграть именно тётю Улю состояло в том, что тетя Уля заикалась. А когда она волновалась, то заикалась особенно сильно. Ругалась же она и выражала свой гнев, досаду и раздражение всегда одним словом «крокодил» или «крокодилы». А потому как тётя Уля заикалась, то её «крокодилы» получалось раздельно: «Кро-ко-ко-кодилы!..»

Но в целом тетя Уля была добрая женщина и часто приходила в детдом со своей выпечкой и угощала «кро-ко-ко-дилов». Может, отчасти и расчетливо, задабривая пацанов. И тётю Улю «кро-ко-ко-дилы» по-своему уважали: во всяком случае, в детдоме был негласный, но твердый договор – «тётю Улю не подводить…» И в её дежурство, хоть и показывались в окно всякие «рожи», но серьёзных ЧП никогда не было.

В этот вечер, когда воспитатели и директор покинули детдом и весть об этом облетела спальни коротким словом: «ушли!..», в санитарной комнате, куда по одному, по двое перебрались из своих спален почти вся средняя группа и часть младшей и старшей, на печку вместе с пластиками картошки поставили мелкокалиберный патрон с пулей: патрон накалился, и гильза отстрелила пулю в потолок.

– Давайте пуганем Ульку, – предложил кто-то, и тут же был разработан план. Подсчитано время нагрева патрона и время, за которое тётя Уля дойдет от воспитательской до «свинарника»… И штук двадцать мелкокалиберных патронов с пулями, направленными в потолок, выстроилось на плите… В санитарной комнате поднялся невообразимый шум и свист. Тётя Уля вышла из воспитательской и пошла выяснять, «что там делают эти кро-ко-ко-кодилы…»

Она вошла в санитарную комнату и принялась, как и положено, ругать «смутьянов»; говоря, что завтра же все расскажет директору: и какие они больные, если ржут, как кони, и что больных должно быть одиннадцать, а тут «целая орава…» Орава не унималась, явно задерживая тётю Улю. И в самый кульминационный момент её монолога вдруг что-то где-то щёлкнуло, потом ещё, ещё и ещё… «Стреляют», – пронеслось в сознании тёти Ули, и она пулей выскочила за дверь.

– Кро-ко-ко-кодилы!.. – неслось из коридора. Ответом из «свинарника» был гомерический смех.

Когда утром воспитательницы Евгения Терехова и Галина Платонская первыми вошли в детдом, Ульяна Борисовна кинулась к Евгении:

– Ваши кро-кодилы вчера в меня стреляли!..

– Как стреляли?.. Кто?! – опешила Евгения.

– А хто их знает – хто… Те, что в санитарной комнате…

– Пойдёмте…

Евгения, Платонская и тётя Уля вошли в санитарную комнату. Больные невинно и страдальчески смотрели на вошедших.

– Ульяна Борисовна говорит, что вы в неё стреляли. Это правда? Отвечайте. Дима, вы понимаете, чем для вас это может кончиться?..

– Да ни в кого мы не стреляли: пульки мелкокалиберные на печке сушили, а они как начали в потолок бахать. Мы сами не ожидали. Вон на потолке все отметины.

– Сдавайте сюда ваши пули.

«Убивцы», как выразилась тётя Уля, сдали кучу пустых гильз и только одну с пулей.

– Где вы это взяли?

– У местных пацанов в пристенок, в чику, выигрывали.

Евгения собрала «пульки» в пригоршню и тут же бросила их в печь, где ещё были красные угли. Через минуту в печи раздался выстрел, и из дверцы пошла пыль. В санитарной комнате поднялся смех.

– А если бы мы вам дали целую горсть заряженных?.. Печь бы разлетелась.

– Откуда я знала, – стушевавшись, ответила воспитательница.

– Ладно, женщинам прощается, – сказал Ваганька. – Но и вы нас директору не выдавайте. А то и мы скажем, как вы печку чуть не взорвали. – Слова Ваганьки сопровождал веселый смех.

– Ульяна Борисовна, как поступим?.. Может, правда, не будем директору докладывать?

– Ладно, раз не в меня. Я-то думала: в меня…

– Да что уж они совсем, что ли?..

– А хто их, кроко-одилов, знает.

– Приносите-ка Ульяне Борисовне извинения.

– Приносим!..– хором отвечали крокодилы.

Евгения Терехова не хотела, чтобы о случае с пульками узнал директор. И не потому, что и сама опростоволосилась, и даже не потому, что в истории участвовала в основном её группа. А потому, что Созин опять начнет искать зачинщика. И зачинщиком окажется Уразай.

В том же апреле задирали головы в небо: человек слетал в космос. И хотя человека там уже не было, но головы все равно запрокидывались, и глаза тянулись к звёздам.

– А бога он там видел?.. – сказал кто-то. Вокруг засмеялись…

Пионерская клятва

Первого Мая, в праздник международной солидарности трудящихся, были танцы под радиолу и даже с танцевальным конкурсом. Условия конкурса: каждая девочка должна была протанцевать с каждым мальчиком, участником конкурса, а каждый мальчик – с каждой девочкой. Затем жюри отбирало три лучших пары: на первое, второе и третье места. Участвовали в конкурсе, по сути, все танцующие. Лучшей танцевальной парой в вальсе были единогласно признаны воспитательница Галина Платонская и Уразай. После конкурса, когда начались просто танцы и объявляли дамский танец, девочки наперебой приглашали Уразая. Но сам Уразай, когда приглашали мужчины, подошел к воспитательнице Евгении Тереховой. Странно, но она этого ждала и хотела…

– Вот видишь, а ты не хотел учиться танцевать. Поздравляю тебя с первым местом, – сказала она, кладя свою ладонь в его руку.

– Это не мне, а Галине…

– Но и ты молодец: уже хорошо танцуешь. Согласись, это же здорово кружиться в вальсе!..

– Да…– сказал Уразай. Танцуя, он иногда невольно прикасался своей грудью к выпуклым грудям воспитательницы, и это волновало его в танце куда больше, чем «кружиться…»

На конкурсе и танцах присутствовал сам директор и даже танцевал сначала с девочками, а потом с воспитательницей Галиной Платонской.

– Я смотрю: этот Уразай вам чем-то нравится. И вам, и вашей подруге, – сказал Созин, танцуя с Платонской.

– А чем он вам не нравится? – Платонская посмотрела в маленькие глаза Созина.

– Да мне что, Галина Николаевна… Мне за всеми за ними смотреть поручено. Разболтан, вот и все. А вы хорошо танцуете. На этом конкурсе вы главная победительница, и в моём сердце тоже…

– Что ж, будем ваши слова считать поощрением из директорского Фонда, – засмеялась Платонская.

Платонская на этом вечере танцев была нарасхват: с ней хотели танцевать все: и девчонки, и мальчишки. И только Толя Анохин, старавшийся все время быть около неё, важно выпячивал свою накачанную гирями грудь и то ли не решался, то ли не успевал пригласить избранницу своего сердца. Пока наконец сама избранница не сжалилась над ним и не повернулась к нему.

– Ну что, гренадер, потанцуем? – После танца Анохин держался к ней ещё ближе, выпячивал грудь ещё сильнее. Но воспитательница Платонская больше не обращала на него никакого внимания. Этот верный и преданный ей «гренадер» был ей почему-то абсолютно неинтересен…

Вешние воды стекли в реки и ушли в землю. Лужа посередине детдомовской территории высохла. Корабли сели на мель… и были отнесены в ту сторону детдомовской территории, где обычно складывались дрова. Глаза и чувства недавних флибустьеров теперь были устремлены на теплые солнечные косогоры и туда, где чуть в стороне от этих косогоров, у края леса, был расположен совхозный курятник. И курицы, почуяв весну и тепло, уже начали выбегать за ограду курятника. И, увы, судьба этих беглых и непослушных куриц часто заканчивалась на костре, где недавние флибустьеры, перейдя в лесных индейцев, обмазывая куриц глиной, превращая вместе с перьями в один глиняный ком, запекали ком в углях, потом разбивали: перья отставали вместе с глиной и кожей, обнажая белое парящее мясо, которое «индейцы» тут же присаливали – и в рот… Или варили заблудших куриц в котелках, что были спрятаны в схоронах и тайниках ещё с осени.

Повадки куриц были досконально изучены. Например, философ Ваганьков, объясняя психологию куриц воспитательнице Евгении Тереховой, утверждал, что эти курицы очень похожи на женщин, когда последние идут в лес собирать ягоды или грибы. Как женщины, увлекаясь и заходя далеко, потом тревожно оглядываются и, подняв подолы своих юбок, бегут затем в сторону села, подгоняемые каким-то безотчетным, паническим страхом, так и курицы, отойдя далеко от курятника, вдруг начинали тревожно оглядываться и, подняв свои перья, как юбки, неслись в сторону курятника…

Евгения Терехова весело смеялась над тем, как Ваганька сравнивал курицу с далеко зашедшей в лес женщиной. И находила, что философ довольно точно подметил женское состояние… Но о дальнейшей судьбе убегающих из курятника куриц воспитательница находилась в пионерском неведении…

На этих же полянах и косогорах, недалеко от того же курятника, 19 Мая жгли пионерский костер. Но вначале старшая пионервожатая Ира строила вокруг ещё не зажженного костра всех пионеров в «звезду», и разыгрывался ею же написанный «сценарий», который всегда заканчивался словами: «Пионеры! За дело Ленина и Коммунистической партии будьте готовы!» – «Всегда готовы!» – хором отвечали пионеры. Одному из лучших пионеров доверялось зажечь костер. На этом «сценарий» заканчивался. И дальше уже не по сценарию бегали, прыгали, боролись вокруг костра, пекли картошку. Иногда мальчишки приносили откуда-то большой глиняный ком, зачем-то закатывали этот ком в угли костра, затем выкатывали и куда-то уносили. Ни пионервожатая Ира, занятая своим «сценарием», ни воспитатели не знали и не догадывались, что это за ком…

Но ещё прежде Ириной «звезды» на территории детдома строилась единая пионерская линейка с приемом в пионеры новых членов. А потом все – старые и новые – шли пионерской колонной к лесу, где заранее был приготовлен и сложен пионерский костер.

А пока пионервожатая и воспитатели ходили по спальням и коридорам:

– На построение!.. Все выходим на построение. Пионерская линейка!.. Пионеры, все на построение…

Наконец пионерская линейка в честь 19 Мая – Дня советской пионерии – на территории детдома была построена. Строй пионеров в белых рубашках и красных галстуках стоял между корпусами детдома, построенного в виде буквы П. Из дверей среднего корпуса, главного входа в детдом, вышел директор и воспитатели. Пионервожатая Ира строевым шагом подошла к директору и громко отрапортовала:

– Товарищ директор детдома! Пионерская дружина на торжественную линейку в честь дня Советской пионерии построена. Дружина, смирно!..

– Вольно, – сказал директор пионервожатой Ире.

– Дружина, вольно, – сказала Ира, поворачиваясь к пионерской дружине.

– А эти почему не в строю?.. – директор кивнул головой в сторону, где под стеной корпуса сидели, греясь на солнышке, трое…

– Васильеву в пионеры ещё рано. Шутов проколол гвоздем ногу, не может ходить. А Уразая мы исключили ещё осенью за табакокурение. Помните, вы тогда сами с него галстук сорвали и сказали: исключить, – сказала пионервожатая Ира, почему-то понизив голос почти до шепота. – Мы сделали всё, как вы сказали. Было собрание, протокол… Правда, сам Уразай на собранье тогда не явился…

– Что же, все пионеры, а один не пионер?.. А если он окажется один на всю страну?.. Что же нам его тогда… на Луну?.. Пусть становится в строй.

– Дима! Уразай!.. – громко и почти радостно закричала Ира и замахала рукой. – Иди сюда!..

Уразай с явной неохотой отделился от стены. Медленно, с тою же явной неохотой подошел:

– Чего?..

– Становись в строй. Тебе коллектив ещё раз доверяет… Мы вновь принимаем тебя в пионеры.

– Меня же исключили…

– Ну ты же исправишься. Становись… Клятву помнишь?..

– Забыл, – Уразай усмехнулся.

– Клянись вместе со всеми.

После хором произнесенной клятвы Ира принялась повязывать на шее Уразая галстук.

– То снимают, то надевают… четвертый раз уже, надоело!.. Лучше бы сняли и всё!.. – раздраженно говорил мальчишка, словно галстук душил его.

– Ему коллектив доверяет, а он ещё огрызается. Стань по стойке смирно! – директор сузил на Уразая глаза. Мальчишка мучительно выпрямился, так мучительно, словно через какую-то сильную боль. Евгения Терехова видела, наблюдала эту его мучительность и не могла понять: почему Уразай не хочет, как все…

– Пионеры, за дело Ленина и Коммунистической партии будьте готовы!.. – звонким голосом отчеканила старшая пионервожатая Ира.

– Всегда готовы!.. – хором ответил строй.

– А я помню, ещё клялась: за дело Ленина и Сталина, – усмехнулась Платонская, стоя рядом с Евгенией. – Одного уже нет…

Евгения ничего не ответила: Сталин, конечно, культ личности. Но Ленин казался ей незыблемым.

Прием в пионеры окончился, и все строем под дробь барабана, звуки горна и песню «Взвейтесь кострами, синие ночи…» пошли на пионерский костер.

Пока шли до места, строй изрядно поредел: пионеры, улучив момент, выбегали из строя, падали на землю, откатывались и, пригибаясь, бежали к поросшей кустарником низине. И в Ирину звезду построились уже не все, кто стоял на линейке. В то самое время, когда Ира строила и выравнивала свою «звезду» вокруг костра, пятеро пионеров: Уразай, Ваганька, Шплинт, Детешка и Витька Толстяк – уже снимали с себя трусы на берегу небольшой речушки Пещёрки, что впадала в речку Каменку. В месте слияния двух речек был самый большой омут, и мальчишки купались обычно там. Но здесь, на берегу Пещёрки, недалеко от территории детдома, они всегда принимали свое первое после зимы купальное «крещение».

Май в этом году выдался пасмурным и холодным, но 19 Мая оказалось довольно теплым солнечным днём, и пацаны решили приурочить свое крещение ко дню пионерии. Пройдя «крещение», натягивали на дрожащие тела штаны и белые праздничные рубахи, торопливо, как попало повязывали галстуки. Теперь самое время было попасть к костру, погреться и поесть горячей печёной картошки. И мальчишки припустили в сторону косогоров.

– Где вы были, Дима?.. – строго спросила Уразая воспитательница.

– Здесь, – не моргнув глазом, ответил мальчишка.

– Не обманывай: ни тебя, ни Данилова, ни Толстенко… на построении у пионерского костра уже было.

– Разве?.. – Уразай, словно недоумевая, пожал плечами. – Где же мы тогда были?..

– Не знаю. Хватит дурачиться. Куда убегали?

– Купаться.

– С ума сошли. Простудитесь.

– В прошлом году мы пятого мая уже искупались, ещё на берегах лед был, – прихвастнул Детешка.

– А разве, Дима, порядок вас не касается? Уж коли ты встал в пионерский строй, ты должен…

– Поставили, – перебил воспитательницу Уразай.

– А самому тебе, что, совсем неинтересно быть пионером?..

– Нет. Меня уже давно нет ни в пионерах, ни в этом строю, ни в Иркиной «звезде».

– А где ты?.. Если, как ты говоришь, в этом строю тебя нет?..

– Не знаю… Но в пионерах меня уже нет.

– Это своеволие, Дима!..

– Называйте, как угодно. Но когда четыре раза снимают, а затем повязывают на тебя галстук: «коллектив тебе доверяет», «клянись…», то от этого уже тошнит, становится противно… Противно!.. Уж лучше мыть уборную, чем слушать глупую Ирку с её «звездой!» – выкрикнул мальчишка, презрительно кривясь, словно его действительно тошнило.

– Дима, ради этой звезды умирали…

– На кресте тоже умирали. Сам Бог Иисус Христос на кресте умер. Но кресты потом с церквей посбивали, а теперь со звездой носимся… Так что главнее: Крест или Звезда?.. – Ваганька, пришедший на помощь другу, лукаво смотрел на воспитательницу. Пацаны с любопытством ждали от неё ответа.

– Думаю, по большому счету, между крестом и звездой нет противоречия. Конечно, и за крест шли, и на кресте умирали. Но люди поняли, что ни на какого Бога надеяться не надо. Надо самим строить свою жизнь. Символ звезды – это символ новой, более светлой жизни, без религиозных суеверий.

– Неубедительно: надо самим строить свою жизнь. А какую свою?.. Ирка свою жизнь видит в своей «звезде». А мне хочется купаться. Купаясь, я хотя бы закаляю этим свое тело. А какая, скажите мне, польза от Иркиного: «3везда!.. смирно, равнение на костёр!»

– Но звезду выдумала не Ира.

– А кто?..

– Я точно не знаю. Но, кроме Иры, были Карл Маркс, Ленин, партия большевиков. Сегодня звезда – символ коммунистической партии и герб всего Советского союза…

– Но откуда Карл Маркс, Ленин, партия большевиков или коммунистическая партия знают, какой должна быть моя жизнь на земле?..

– Есть законы общественного развития. Учение Ленина, того же Карла Маркса. А ты, Саша, навязываешь нам демагогию.

– Ну да, как сказать нечего, так сразу и демагогия…

В этот момент мальчишки откуда-то поднесли к пионерскому костру большой глиняный ком, и спор на тему, что главнее: Звезда или Крест и откуда Ленин и коммунистическая партия знают, какой должна быть Ваганькина жизнь на земле, сам собою прекратился. Внимание всех перешло на большой ком глины, который мальчишки почему-то очень бережно закатывали в угли костра.

– Что это у вас за комок?.. Зачем он вам? – спросила Евгения.

– Обожжём, а потом испытаем: легко ли разобьётся, – бойко, весело и невинно ответил воспитательнице философ Ваганька и добавил: – Всё в мире загадочно и произвольно. Но на всякий курятник есть и стервятник.

Евгения Терехова из сказанного Ваганькой ничего не поняла и решила, что философ просто умничает перед пацанами, которые весело засмеялись после его слов. Но это была великая фраза юного философа. А в стороне, над курятником, действительно кружил коршун.

Вечером, когда молодые воспитательницы уже провели в детдоме «отбой» и возвращались вместе в свой домик, Евгения рассказала старшей подруге о том, как мучительно становился Уразай в строй и о его словах, что в этом строю его уже нет.

– Почему он такой?.. Почему его нет в этом строю. Все идут, а его, видите ли, нет.

– А кто тебе сказал, что он должен идти строем?..

– А как иначе?..

– Как угодно: группами, поодиночке. Дочь с матерью. Сын за отцом…

– Тебе не нравится наш строй?

– Не очень…

– Ты думаешь, история ВКП(б) может оказаться неправа?

– Ой! милочка, нашу с тобой историю перепишут и переделают ещё не один раз. Сегодня в ней не стало Сталина. Завтра не будет Ленина…

– Неужели это может быть?..

– А почему бы нет?.. История России началась далеко не с 1917 года.

– По-твоему, Революция и история ВКП(б) субъективно случайны?

– Субъективно, объективно – это слишком заумные слова. История, как всякий человеческий опыт, должна нас чему-то учить. Но у людей, несмотря на многочисленные тома по той же «древней истории», довольно короткая память, увы!.. К тому же при помощи печатной буквы, газет, радио и кино, нашу память, а с нею и историю, можно вращать куда угодно. Вчера в ВКП(б), завтра в НКВД. А вообще, Женечка, все эти модные аббревиатуры слишком искусственны и, как правило, временны.

– Что же, по-твоему, вечное, настоящее?

– Не знаю. В мироздании, наверно, Бог, в человеке – душа.

– Ты веришь в Бога?

– А почему бы и нет?.. Достаточно взглянуть на окружающий тебя мир, на цикл жизни, на времена года. Никакому ВКП(б) сотворить такое не под силу. Попробуй на пустом месте среди эфира, среди космической пыли сотворить хотя бы один цветок. Сначала для него тебе надо будет сотворить Землю. А ещё прежде где-то должна зародиться мысль о цветке, о красоте, о гармонии… Да, Женечка, в Бога поверить не трудно, достаточно кинуть взгляд на небо, – Платонская остановилась и, запрокинула голову… Долго смотрела на звезды и, опустив голову, грустно продолжила:

– Только есть ли среди этого Неба или у этого Бога место моей душе?.. Хотя бы маленькая такая жизнь после смерти, маленькое такое, но моё частное, личное бессмертие?.. Бессмертие моей души?.. Если она конечна и смерть является фактом полного человеческого исчезновения, превращения в ничто, то ничему во мне нет смысла, и Богу тоже.

– А продолжение рода?.. Оставить себя в детях?..

– Рожать, осознавая, что ребенок твой так же, как и ты, пойдет в смерть, в пасть зверя с тем же именем – ничто. Зачем?.. Уж лучше просто жить одним днём, кружась под солнцем, как бабочка, отлетала, и всё…

А бабочки действительно уже летали. И более всего было жёлтых – под цвет распустившихся повсюду акаций. Бабочки кружились вокруг их домика, среди зацветающих огоньков, уже ярко горящих над зеленой травой на этом пологом склоне, повернутом к солнцу. Лето словно начиналось здесь раньше, чем в низине села и на закрытых от солнца лесных полянах. Их домик прямо утопал в оазисе чистой природы. Окруженный со всех сторон кустами дикой рябины, жёлтой, уже распустившейся акации, он был почти скрыт от мира. Только тропинка, протоптанная между акациями, показывала к нему путь. И, когда воспитательница Евгения Терехова выходила из него утром или подходила к нему днём, она не могла нарадоваться и налюбоваться их местом. Иногда она даже стискивала от внутреннего восторга зубы: до того было красиво и хорошо кругом… Странно, но её более умная и наблюдательная подруга Галина Платонская почему-то не замечала этой красоты. Она днями просиживала в сумрачном, затененном акациями домике с какой-нибудь книгой или просто лежала часами на кровати, словно боялась выходить на свет.

(продолжение следует)

Рассказ

В середине 50-х годов не было на свете страшнее для нас человека, чем начальник Управления ВМУЗ ВМФ СССР адмирал С.Г. Кучеров. Любой курсант, от салаги-первокурсника до тёртого калача – без пяти минут лейтенанта – это знал твёрдо. Адмирал приезжал с проверкой в очередное училище, приказывал принести списки «олимпийцев», «декабристов», «академиков» и прочих негодяев, щедрой рукой расставляя галочки, отчислял несчастных десятками. Этим летом приехал он и в наше Черноморское Высшее Военно-Морское училище, всего три года назад заслуженно получившее имя С.П. Нахимова. Орденом Красной звезды ЧВВМУ будет удостоено ровно через 20 лет (это я не занудствую, а подсказываю вдумчивому читателю точный год, в котором произошла эта история).

История подлинная, написана со слов ветерана ВМФ и РВСН СССР, капитана второго ранга Валерия Владимировича Зубарева. Надо сказать, что в его живом исполнении выглядит она намного трагичнее и комичнее, а я уж как смог, так изложил.

После сытного обеда по закону Архимеда положен «адмиральский час» – полуденный отдых, или даже сон. Адмиралам положен – не курсантам, и тем, более, не свежеиспечённым первокурсникам, поступившим всего месяц назад, даже не прошедшим курса молодого матроса. Стою дежурным по водной станции, место хорошее, дежурство спокойное, как раз для таких, как я салаг. Млею от такого везения – это вам не уголь на угольной станции грузить. В моём распоряжении будка с телефоном, пляж с раздевалками, две вышки для прыжков в воду и спасательный ялик. Ещё до обеда строго-настрого был предупреждён дежурным по училищу, капитаном второго ранга: появится адмиралы – сразу позвонить ему, к адмиралам строевым шагом подойти, доложить по всей форме! Нет проблем, мне из будки всё заведование – как на ладони. Понимаю, не маленький, не упущу, адмиралы – дело серьёзное.

Но августовское полуденное солнце безжалостно, чистейшая вода Стрелецкой бухты бликует предательски, убаюкивает, расслабляет. Даже спасительный освежающий бриз – и тот улёгся где-то на адмиральский час, ему тоже можно. Нет, я не сдамся, только вот глаза на миг прикрою, чтоб не слепило так солнышко, а потом сразу открою… Получилось! Зажмурюсь ещё на секундочку, а потом сразу…

– Дежурный, вы там заснули? Где адмиралы, почему не докладываете? – это трубка плавится в руке от вибрации мембраны. Не просыпаясь, я услышал зуммер вызова, прогавкал в уголь микрофона: «Дежурный по водной станции курсант Зубарев», а теперь только начал соображать.

– Товарищ капитан второго ранга, пойду проверю.

В раздевалке на крючочках висят кителя, кипенно-белые, адмиральские; золото погон блеск черноморского солнышка затмевает, от «мух» чёрных в глазах рябит. Одна «муха» – контр-адмирал Н.Г. Богданов, начальник училища, две – вице-адмирал В.А. Пархоменко, командующий Черноморским флотом, три «мухи» – самый страшный из них – адмирал С.Г. Кучеров, про которого курсанты распевали песенку «Я не кучер – я водитель кобылы».

Адмиралы, почти ровесники, крепкие 50-летние мужики (поди разбери, кто из них кто, они ж, как в бане, се банье ню, простите мой французский), не хуже курсантов плещутся, громче моржей фыркают, по очереди взбегают на пятиметровую вышку и лихо ныряют с неё, красиво входя в воду. Во дают – а я, молодой, только трёхметровую освоил…

– Дежурный по водной станции курсант Зубарев. Товарищ капитан второго ранга, они купаются.

– Подойти строевым шагом и доложить!

– Они совсем неодетые купаются…

– …(дежурный перешёл на «непечатный французский»)… Дождаться, когда оденутся, подойти строевым шагом и доложить!

Легко сказать – дождаться. В холодный пот меня бросило, всю жизнь свою недолгую вспомнил, а мне тогда ещё и 17 не стукнуло. Как провожали меня родители в Минводах на автобус, как сдавал экзамены, как прошёл конкурс 10 человек на место, как четверо из семи моих земляков отсеялись и домой поехали… «Нет, домой не вернусь, это точно. Возьму выписку с оценками, подамся в Одессу – небось, в мореходку возьмут. Вот уж повезло попасть на лёгкое дежурство! Да лучше б на камбуз лук резать! Четверо товарищей сегодня битум топят и на крышу поднимают, эх, вот кому хорошо, но не мне! Оделись, кажись. Пора».

Мощно впечатывая в раскалённый асфальт пирса почти новые прогары, развевая как флаг не ходу белое парусиновое рабочее платье «на вырост», задирая подбородок к небу, чтоб бескозырка не сползала на лоб с бритой головы, бодро и уверенно идёт курсант навстречу судьбе своей. Правый кулак на уровне боевого номера, предплечье точно параллельно асфальту, левая рука прямая, назад до упора, передняя нога как струна, носок тянется в цель, подобно бушприту брига «Меркурий», пятка в полуметре от земли – рраз! Гулкий удар в Землю в такт с сердцем – 120 ударов в минуту, руки по швам – двааа! Перенос веса тела и вот уже правая нога – указатель курса – трри! Чёткая остановка в трёх шагах от курортников, ладонь взлетает к виску, даже чайки притихли, замерев в своём паре́нии на мхатовском занавесе синего бездонного неба:

– Аве, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя!

Нет, конечно же, не так, а по уставу:

– Товарищ адмирал! Дежурный по водной станции курсант Зубарев! За время моего дежурства происшествий не случилось!

– Не случилось???!!! Глаза Страшного адмирала полезли из орбит.

– А ничего так, бодро рапортует. Ну, что с него взять, салага ещё. – это вдруг вступился за меня Комфлота, самый боевой из всей троицы, дважды контуженный в боях и чудом спасённый из воды после гибели эсминца «Беспощадный», командиром которого он был в начале Войны.

Адмирал как-то обречённо (мол, что с него, бестолкового, взять?) махнул рукой, и вся троица – адмирал, вице-адмирал и контр-адмирал, подобно эскадре линкоров – обошла меня и растворилась в послеобеденном мареве. Вот что значит живая вода черноморская, она людей добрее делает! И только с опытом я понял, насколько труднее и стыднее всего в тот момент было начальнику училища, которого я так подло подвёл. Перед гостями опозорил.

Последствий для меня не было вообще никаких (для дежурного по училищу – не знаю, но, думаю, он на своём веку повидал от курсантов и не такого). Своё чудесное спасение отметил смело: ночью, приведя себя в адмиральское состояние «ню», отважно прыгнул с пятиметровой вышки. А чем я хуже адмиралов?

Некоторое время спустя, будучи старшим лейтенантом, довелось в сходных курортных условиях встретиться с самим Георгием Константиновичем Жуковым, но это – другая история.

Историческая справка:

Кучеров Степан Григорьевич (13(26).08.1902 – 31.03.1973) – адмирал. По основному образованию – химик, опыта командования кораблями практически не имел. В Войну – от нач. штаба Северного флота до начальника Главного морского штаба ВМФ. С этой должности снят в 1946 г. с треском. Говорят, когда И.В. Сталин назначал после него адмирала И.С. Исакова, тот сказал: «Товарищ Сталин, но я же без одной ноги» (адмирал её потерял через гангрену в 1942 под Туапсе), на что Сталин ответил (видимо, попыхивая трубкой): «Это ничего, прошлый без головы был». Назначался на различные должности в системе высшего военно-морского образования. Уволен в отставку в 1967 году. Награждён восемью орденами, из которых два – за выслугу.

Пархоменко Виктор Александрович (29.09.1905 – 11.11.1997) – вице-адмирал. В Войну – командир  дивизиона канонерских лодок, старпом крейсера «Червона Украина», командир эсминца «Беспощадный», крейсера «Молотов». Командующий Эскадрой Черноморского флота (1948—1951), командующий Черноморским флотом (июль – декабрь 1955). Снят с должности и разжалован до контр-адмирала (временно) после гибели линкора «Новороссийск». В последующем занимал ряд менее значительных должностей. Уволен в отставку в 1969 г. Награждён восемью орденами, из которых три – за выслугу и один – юбилейный.

Богданов Николай Георгиевич (11.10.1903 – 02.05.1967), контр-адмирал. В юности участник Кронштадтского восстания на стороне контрреволюции. После реабилитации занимал ряд корабельных должностей вплоть до командира эсминца. Далее – на штабных должностях Балтийского флота. После Войны – Начальник ТОВВМУ, Начальник ЧВВМУ, уволен в отставку в 1957 г. Награждён шестью орденами, из которых один – за выслугу.

Д

. КРАСНЫЙ

Д. Красный – родился, учился, женился в Средней Азии. Закончил Ташкентский политехнический, факультет самолётостроения. Работал, удивительно, но по специальности. В 1986 г. с женой и двумя дочерями переехал в Ульяновск, где сделал карьеру и вырос до топ-менеджера авиационного завода. Впервые попытался сочинять в 2020 г., после выхода на пенсию. Начал с копирайтинга и канала на Дзене. Потом захотелось чего-то, не связанного с коммерцией. Стал писать небольшие рассказы. Вначале они были автобиографическими или «по мотивам» собственных воспоминаний, потом перешёл к обычной прозе. Пробовал себя в разных жанрах, но наибольший интерес вызывает научная фантастика. Публиковался пока только в Сети.

Ответы на вопросы «Паруса»

1. Расскажите, что явилось причиной Вашего прихода к литературному творчеству? Какими были первые опыты?

Всё началось с выхода на пенсию и необходимостью хоть какого-то заработка. Должность ночного сторожа не вдохновляла. Решил попробовать копирайтинг – неожиданно получилось, но наскучило. Тогда открыл канал на «Дзене» – быстро стал известен, но в узких кругах. Монетизация нужного дохода не принесла. Канал забросил, а потом вдруг обнаружил, что заболел писательством. Начал изучать вопрос – читал пособия, советы, знакомился с опытом известных авторов. Самообучение пошло на пользу – всё больше понимал, как много не умею, как много ещё нужно постичь. Тем не менее, некоторые попытки, наверное, были удачными. Надеюсь достичь уровня, когда начну понимать всю глубину гениальности классиков.

2. Кого можете назвать своими литературными учителями?

Всех. Всех авторов, которых когда-либо читал. Ведь на ошибках, которые встречаются у начинающих, можно учиться. Причём лучше делать это на чужих, чем умножать свои. А любимые – конечно, Чехов, ожидаемо, О'Генри.

3. В каких жанрах Вы пробовали себя?

Поиск себя ещё не закончен. Пробую все жанры. Знаю, что не буду писать любовные романы и фанфики. Даже от фэнтези не зарекаюсь, но только без драконов, магии, принцесс, академий.

4. Как бы Вы могли обозначить сферу своих литературных интересов?

Прежде всего, самый трудная, на мой взгляд, область – твёрдая научная фантастика. Юношеская любовь не проходит никогда. Кроме того, обычные драма и трагедия, которые трудно – а порой не нужно – относить к какому-то жанру.

5. Какого автора, на Ваш взгляд, следует изъять из школьной программы, а какого – включить в нее?

Ненавижу некомпетентные мнения и советы. Этот вопрос требует тщательного изучения.

6. Есть ли такой писатель, к творчеству которого Ваше отношение изменилось с годами кардинальным образом?

Полностью ни к кому, а в определённой степени – ко всем. Так же, как и наши взгляды на жизнь меняются с возрастом.

7. Каковы Ваши предпочтения в других видах искусства (кино, музыка, живопись…)?

Классическая музыка. Образование и то, что половина родственников – профессиональные музыканты, обязывает. А я не отказываюсь.

8. Вы считаете литературу хобби или делом своей жизни?

С моими способностями и уровнем знаний – конечно, хобби. Но дело в том, что хобби – это дело всей оставшейся моей жизни.

9. Что считаете непременным условием настоящего творчества?

Как говорил – не к ночи будет помянут – дедушка Ленин: «Учиться, учиться, и ещё раз, учиться». Причём лучше, чтобы эта учёба шла без отрыва от производства. То есть – работать, работать и ещё раз, работать. Есть такая пословица: «Терпение и труд всё перетрут». А я бы сказал: «Учёба и труд всё перетрут».

10. Что кажется Вам неприемлемым в художественном творчестве?

В художественном творчестве, если это настоящее художественное творчество, приемлемо всё. Просто если работой начинают руководить низменные побуждения, она перестаёт быть творчеством. Это аксиома.

11. Расскажите читателям «Паруса» какой-нибудь эпизод своей творческой биографии, который можно назвать значительным или о котором никто не знает.

Публикация в бумажном журнале – ничего значительнее в моей творческой биографии пока не было. Поскольку на момент написания этих строк, её (публикации) ещё не было, то это и есть факт, о котором никто не знает.

12. Каким Вам видится идеальный литературный критик?

Правдивым и непредвзятым. Причём в обе стороны. Это трудно. Критик – это редактор post factum. Его задача – дать читателю исчерпывающее представление о произведении. Поэтому идеальный критик с точек зрения автора и читателя – разные люди.

13.Каким Вам видится будущее русской литературы?

«Нам не дано предугадать, как слово наше отзовётся…» (С). Надеюсь и верю, что она, как прежде, будет мерилом духовности, носителем морали своего времени.

14. Есть ли у Вас рекомендации для студентов-филологов?

Познать язык трудно без изучения особенностей народа, характера всех слоёв общества, специфики всех видов профессий, широкого кругозора и хотя бы элементарных знаний в основных науках.

15. Каковы Ваши пожелания читателям «Паруса»?

Побольше хороших находок – захватывающих рассказов, талантливых писателей, интересных изданий.

Ольга Юрьевна Александрова родилась в Туркменской ССР, г. Ашхабад. Филолог, переводчик-лингвист. Детский писатель, автор сборника сказок для самых маленьких «Приключения насекомых на Цветочной Полянке» (изд. «Спутник», 2008 г.). Автор издательства ЭКСМО, серия книг нон-фикшн для подростков «Секретная книга о самом важном», 2020–2023 г.г. Автор литературно-критических и обзорных материалов в журналах «Печорин.нет», «Нижний Новгород», «Новая Литература» и др. Пишет в жанрах гуманитарной и социальной фантастики, остросюжетной прозы, публиковалась в журналах «Смена», «Эдита», «Нижний Новгород», «Дрон», «Невский проспект».

Финалист конкурса «Современный российский рассказ» журнала «Роман-газета», МФЮА и портала «Печорин.нет».

Живёт и работает в Москве.

Ответы на вопросы «Паруса»

1. Расскажите, что явилось причиной Вашего прихода к литературному творчеству? Какими были первые опыты?

Мне кажется, каждый из нас, кто так или иначе приобщён к литературной жизни, начинал писать рано, ещё в школе. Тогда без «расскажи, что ты думаешь?» и «что хотел сказать автор?» не проходил ни один урок литературы. А дальше в моей уже студенческой жизни писались многочисленные курсовые по филологии и дипломная работа «по стилистическим особенностям сказок Гофмана» с защитой на немецком языке. После ВУЗа появились первые самиздатовские площадки и первые литературные форумы, где обсуждали прочитанные книги. Но меня всегда привлекало больше писать самой, было интересно проводить параллели и допускать «а что, если», выходя за рамки очевидных суждений. Так как-то само собой и случилось. Первую книгу я написала для своего сына, когда истории закончились, я начала сочинять их ему сама – так и родились «Приключения насекомых на Цветочной полянке». Небольшой тираж был издан при поддержке друзей, родных и распространён по детским домам, и детским благотворительным клубам. В период этой масштабной активности я познакомилась с редактором ЭКСМО и мы выпустили книги для подростков («Секретная книга для девочек», а позже вторую – для мальчиков – «Boys only»). Но своим настоящим опытом писателя я считаю 2023 год, когда, агитируемая близкими и родными, я отправила один из своих рассказов в журнал «Смена». И его сразу взяли с хорошим отзывом. С этого момента у меня уже несколько публикаций в «толстяках» и онлайн-журналах.

2. Кого можете назвать своими литературными учителями?

Если в широком понимании, то Чехова, Зощенко, Жюль Верна, О. Генри. А если в узком, то моего дядю – декана факультета русской филологии, доцента кафедры советской литературы, почётного преподавателя русского языка и литературы, к которому я бегала из школы в институт, чтобы он первым читал и правил мои литературные сочинения. Кстати говоря, он до сих пор читает мои, правда, уже сейчас журнальные публикации. И, как и тогда, я с интересом ожидаю его строгого «вердикта».

3. В каких жанрах Вы пробовали себя?

Мне нравится экспериментировать в писательстве и провоцировать читателя, поэтому я миксую жанры. Остросюжетные триллеры с комедией, хоррор с драмой, фантастику с эротикой. Могу написать в любом жанре и использовать любые литературные приёмы, включая ненормативную лексику или сцены насилия, если таковое требуется для моей истории. Для меня главное, чтобы была чёткая сюжетная линия и чтобы то, о чём я пишу, было понятно читателю. В поэзии я тоже делала какие-то сложения рифм, правда, не сильна в этом.

4. Как бы Вы могли обозначить сферу своих литературных интересов?

Имеется в виду, что мне интересно читать? Всё, начиная от нон-фикшн и кросс-жанровых направлений в литературе и заканчивая «Эдичкой» Лимонова и писателями современной художественной литературы. А если имеются в виду литературные занятия, к примеру, блогерские обзоры или участия в книжных «движах», то ничего из этого.

5. Какого автора, на Ваш взгляд, следует изъять из школьной программы, а какого – включить в нее?

Ничего и никого. Уверена, что списки школьной и ВУЗовской программы составляются компетентными людьми, ориентированными на развитие личности в целом и в отношении читаемого материала. Татьяна Владимировна Черниговская говорила, что есть книги, которые можно не успеть прочитать. Это почти вся русская, советская и зарубежная классика. Понятно, что Ибсен и Кафка в школе просто не зайдут, а Достоевского захочется перечитать лет так примерно к 40. У Клайва Льюиса в «Письмах Баламута» приводится такая фраза: «как мы поймём, что это хорошее, если не будем иметь представление о плохом?». Совершенно согласна с этим, стало быть – читать нужно! И даже не совсем удачные книги.

6. Есть ли такой писатель, к творчеству которого Ваше отношение изменилось с годами кардинальным образом?

Нет. И я редко кого перечитываю. Даже к своим произведениям, после написания и первой редакции, стараюсь уже не возвращаться. Хотя, наверное, этот вопрос интересен, потому что с годами меняется угол обзора и восприятие многих вещей, включая прочитанное. Тогда я скажу так: наверное, я бы уже не испытывала такого волнения при чтении Шарлотты Бронте, Маргарет Митчелл или Франсуазы Саган, которых читала в студенчестве.

7. Каковы Ваши предпочтения в других видах искусства (кино, музыка, живопись…)?

Также, как и в литературе, могу слушать и смотреть всё, в зависимости от настроения, времени и задачи. И также, как и в литературе, желательно, чтобы кино было интеллектуальным, чтобы после просмотра хотелось поразмышлять, не важно, будет это «Заводной апельсин» Стэнли Кубрика или документальные фильмы Ричарда Докинза. У меня разнообразные плейлисты, и они постоянно двигаются. С живописью легче, мне нравится стиль нуар, и сама я делаю иллюстрации к своим рассказам всегда в чёрно-белых тонах. А ещё спорт (включая фигурное катание), танцы (с детскими воспоминаниями о балетной школе) и, конечно, театр со всеми его замечательными постановками.

8. Вы считаете литературу хобби или делом своей жизни?

Не хобби, потому что хобби может наскучить со временем и замениться на что-то другое. И не делом, поскольку я не отдаю литературе всю себя. Но она является основной составляющей моей жизни. Отберите у меня ноутбук, блокноты, закройте доступ к электронным «читалкам», и я всё равно буду размышлять и сочинять.

9. Что считаете непременным условием настоящего творчества?

Сразу всплывает формулировка из обзорной работы, которой сейчас занимаюсь. Там тоже есть такой пункт: «Условия публикации», где описываются требования к работам, нюансы редакционной политики и прочие формальности работы с журналами. Условием настоящего творчества для писателя должно быть его полное погружение в творческий процесс.

10. Что кажется Вам неприемлемым в художественном творчестве?

Сначала в школе в гуманитарном классе, затем на филологии в ВУЗе, и много позже, когда я была в составе комиссий литературных конкурсов, через меня прошло много произведений. Думаю, окажется не совсем верно, если я приведу какую-то конкретику, наподобие жанров или литературных приёмов. Это всё так или иначе является вкусовщиной. Пожалуй, отвечу так: неприемлемо, когда работа сделана по принципу «и так сойдёт», когда в произведении отсутствует авторская логика и понимание зачем и о чём автор пишет.

11. Расскажите читателям «Паруса» какой-нибудь эпизод своей творческой биографии, который можно назвать значительным или о котором никто не знает.

Это разные эпизоды)). Значительные эпизоды сильно перекликаются с вопросом номер один этой Анкеты, так как все этапы литературной активности для меня были важными. И первая книга, изданная на свои средства, и первый 10.000 тираж в ЭКСМО Серии книг для подростков, и первый отзыв «Ваш рассказ очень понравился» от литературного журнала – все эти этапы известны и моим читателям, и моим подписчикам Телеграм-канала. А эпизод, о котором никто не знает, тоже есть, и пусть он таким и останется).

12. Каким Вам видится идеальный литературный критик?

Такого критика не может быть, как и понятия «идеальный», потому что оно зависит от разных обстоятельств. Профессиональный критик – другое дело. Это тот, кто способен смотреть беспристрастно и давать оценку написанному, а не пишущему человеку.

13.Каким Вам видится будущее русской литературы?

Сейчас, как в том анекдоте: а матом сказать можно? Нет? Тогда промолчу. Ответ на этот вопрос тянет за собой много рассуждений и о размытии жанров, когда в угоду читательского аппетита появляются псевдо-жанры, типа фанфиков; и о заполнении второсортными литературными площадками интернет-ресурсов, дающих возможности выкладывать на них свои второсортные произведения авторам; и о вытеснении чатом-GPT и прочими нейросетевыми диджитал-продуктами писательских активностей. Но всё это, как бы оно негативно не влияло на литературу, является развитием и возможностью появлений новых технологий, без которых наша повседневная жизнь остановилась бы на одном месте. Хорошо бы, чтобы все эти явления не мешали, а шли в ногу с литературным процессом, как, например, PDF-страницы электронной версии журнала с его бумажным собратом.

14. Есть ли у Вас рекомендации для студентов-филологов?

Если вы пишете, то делайте это искренне и откровенно. Читатель почувствует Вашу душу, когда произведение написано от чистого сердца и с огромным желанием. Я желаю всем пишущим фантастических идей и творческих побед! А если Вы не пишете, то и не пишите!

15. Каковы Ваши пожелания читателям «Паруса»?

Не читать идиотские книги, не общаться с дураками, не слушать бессмысленную музыку и не смотреть тупые фильмы.

Григорий Миронович Гачкевич родился в 1973 г. в Молдавии. В 1994 г. окончил Молдавскую экономическую академию по специальности «финансы и кредит». Более двадцати пяти лет работает в финансовом секторе. Награждён орденом «Трудовая слава» и медалью «За гражданские заслуги». Окончил Высшие литературные курсы Литературного института им. А.М. Горького (2023 г.). Автор восемнадцати стихотворных книг для детей. Лауреат международных литературных конкурсов и премий. Член Союза детских и юношеских писателей РФ. Живёт в г. Кишинёве (Республика Молдова).

Ответы на вопросы «Паруса»

1. Расскажите, что явилось причиной Вашего прихода к литературному творчеству? Какими были первые опыты?

Первые мои стихо-опыты случились примерно в возрасте пяти лет. По-моему, тогда я написал стихотворение, посвящённое дружбе. Затем в юности также были некоторые пробы пера. Но свою публичную литературную деятельность я начал только в марте 2021 г., когда стал выкладывать на страницах в соцсетях свои стихотворения для детей. Просто я почувствовал, что хочу писать для детей интересные и веселые стихи. Далее, осенью 2021 г. я поступил в московский Литинститут, и всё уже закрутилось по-настоящему…

2. Кого можете назвать своими литературными учителями?

Своим литературным Учителем я считаю Игоря Ивановича Болычева, в мастерской которого я занимался на Высших литературных курсах в Литературном институте им. А.М. Горького в 2021–2023 гг. В настоящее время я участвую онлайн в еженедельных занятиях его литературной студии «Кипарисовый ларец». Чуткий человек, прекрасный педагог и литератор, Игорь Иванович обладает уникальным поэтическим чутьем и стратегическим литературным мышлением.

3. В каких жанрах Вы пробовали себя?

Моя литературная деятельность, как я ответил ранее, началась не так давно, всего четыре года назад. До настоящего времени наибольшую долю в моем творчестве занимали стихотворения для детей (я являюсь автором 18 сборников), но есть и «взрослая» поэзия. Недавно у меня также был интересный опыт сотрудничества с рядом московских композиторов, результатом которого стал выход сборника 13 песен, написанных на мои стихи для детей. По сути я нахожусь только в самом начале своего творческого пути, поэтому думаю, что жанровое многообразие у меня ещё впереди.

4. Как бы Вы могли обозначить сферу своих литературных интересов?

Частично на этот вопрос я уже ответил выше. Добавлю, что сейчас мои интересы направлены на повышение собственной литературной грамотности: я имею в виду изучение работ по литературоведению, критических статей и т.д.

5. Какого автора, на Ваш взгляд, следует изъять из школьной программы, а какого – включить в неё?

Для ответа на этот вопрос нужно знать досконально содержание современной школьной программы. В настоящее время я проживаю в Молдове и недостаточно хорошо знаком с тем, что преподают в российских школах. Но из личного опыта многочисленных творческих встреч с учащимися начальных классов в кишинёвских школах, я могу сказать, что в современной (постсоветской) школе надо менять отношение ребят к поэзии. Необходимо научить детей не столько понимать, сколько чувствовать поэзию. Тогда процесс её принятия как вида литературного творчества будет оказывать благотворное и гармоничное воздействие на новые поколения.

6. Есть ли такой писатель, к творчеству которого Ваше отношение изменилось с годами кардинальным образом?

С годами у читающего человека, на мой взгляд, меняется отношение ко многим писателям. Я имею в виду, прежде всего, классиков литературы, книги которых в большинстве своем являются произведениями «на вырост». Из последних таких «открытий» я могу назвать для себя творчество Бориса Поплавского. Я стал совершенно по-другому чувствовать его поэзию.

7. Каковы Ваши предпочтения в других видах искусства (кино, музыка, живопись…)?

В музыке мои интересы достаточно разнообразны. Я вырос на «старой доброй рок-музыке» и с удовольствием продолжаю слушать Тома Уэйтса, «Лед Зеппелин», «Битлз», «Дорз», но в то же время часто слушаю музыку Баха, Бетховена, Моцарта, а также классический джаз.

В кинематографе мне нравится очень многое, по сути я – заядлый синефил и стараюсь не пропускать ни одной значительной киноновинки. Из любимых режиссеров я могу назвать классиков: Тарковского, Бертолуччи, Скорсезе, Мельникова, Балаяна, но вообще этот список достаточно большой. Что касается живописи, то здесь моим фаворитом является Рене Магритт.

8. Вы считаете литературу хобби или делом своей жизни?

На данный момент я считаю её отдушиной своей жизни.

9. Что считаете непременным условием настоящего творчества?

Честность.

10. Что кажется Вам неприемлемым в художественном творчестве?

Конъюнктурность, пошлость, неискренность.

11. Расскажите читателям «Паруса» какой-нибудь эпизод своей творческой биографии, который можно назвать значительным или о котором никто не знает.

Каждая моя встреча с юными читателями в кишинёвских школах и детских садах полна значительных и ярких эпизодов. В течение года я провожу в среднем 40-50 таких встреч и на каждой их них дети (в возрасте 5–9 лет) восхищают меня тем, как тонко они чувствует ритм стихотворений, их внутреннюю музыку. Они почти мгновенно заряжаются стихо-творчеством, и очень часто их родители присылают мне затем в соцсетях благодарности по поводу того, что их ребенок начал «литературно творить» после встречи со мной. А однажды учительница мне написала, что после моей творческой встречи её второклассники на перемене начали играть в «поэтов». Я очень горжусь такими сообщениями!

12. Каким Вам видится идеальный литературный критик?

Строгим, честным, справедливым.

13.Каким Вам видится будущее русской литературы?

Русская литература была и будет величайшей литературой на Земле.

14. Есть ли у Вас рекомендации для студентов-филологов?

Больше читать и вырабатывать у себя хороший литературный вкус. Не бояться иметь собственное мнение и обладать достаточными знаниями, чтобы отстаивать его.

15. Каковы Ваши пожелания читателям «Паруса»?

От всей души желаю читателям вашего замечательного издания встречать на страницах «Паруса» новых авторов и читать их. Писатель без читателя – это тупик в авторском развитии. Читайте современную литературу, критикуйте её, спорьте о ней. Только так мы вместе сможем развивать эту важнейшую часть нашей жизни.

Максим Борисович Эрштейн родился в Ленинграде в 1972 г., в 1995 г. закончил факультет естественных наук Еврейского университета в Иерусалиме. Рассказы регулярно публикуются в известных художественных журналах. Автор нескольких романов. Творческое кредо – стилист, тяготеет к жанрам магического и исторического реализма.

Ответы на вопросы «Паруса»

1. Расскажите, что явилось причиной Вашего прихода к литературному творчеству? Какими были первые опыты?

Всегда, начиная со школьных сочинений, мне нравилось писать.

2. Кого можете назвать своими литературными учителями?

Набоков, Кафка, Достоевский, Бунин.

3. В каких жанрах Вы пробовали себя?

Реализм – исторический, магический, экзистенциальный.

4. Как бы Вы могли обозначить сферу своих литературных интересов?

Эстетика и смыслы, внутренний мир, психоэмоциональное состояние человека, человек в мире.

5. Какого автора, на Ваш взгляд, следует изъять из школьной программы, а какого – включить в неё?

Включить – Шекспира и Кафку.

6. Есть ли такой писатель, к творчеству которого Ваше отношение изменилось с годами кардинальным образом?

Толстой, я до него наконец дорос.

7. Каковы Ваши предпочтения в других видах искусства (кино, музыка, живопись…)?

В кино – то же, что и в литературе – Бергман, Тарковский, Балабанов, Антониони.

8. Вы считаете литературу хобби или делом своей жизни?

Если хобби – не дело жизни, то это так… увлечение.

9. Что считаете непременным условием настоящего творчества?

Поиск, эксперимент, созерцание, копание вглубь, работа со словом, перевоплощение, вчувствование в материал и в героев, страдание вместе с ними.

10. Что кажется Вам неприемлемым в художественном творчестве?

Подражание, копирование и отсутствие собственного оригинального взгляда и самостоятельного мышления. А также любые литературные курсы.

11. Расскажите читателям «Паруса» какой-нибудь эпизод своей творческой биографии, который можно назвать значительным или о котором никто не знает.

Прилетаю я как-то на Таити, а там Шекспир загорает. И спрашивает меня – куда бы Гамлета послать учиться? Я ему говорю – в Сорбонну, батенька, куда же еще? Он мне – ну, ладно, в Сорбонну так в Сорбонну.

12. Каким Вам видится идеальный литературный критик?

Разделяющим мои ценности, вкус, и подходы, но сильнее и умнее меня, так, чтобы можно было ориентироваться на его советы. В целом – учитель.

13.Каким Вам видится будущее русской литературы?

К сожалению, с культурной демократизацией и коммерциализацией, стандартом качества и ориентиром становится бестселлер, а глубокая, интеллектуальная литература исчезает вместе с вымиранием аудитории, в которой она востребована. Таланты, несомненно, будут появляться, но не будут замечены, так как коммерчески будут неинтересны издательствам. Поэтому будущее русской литературы, как и любой другой, представляется мне удручающим.

14. Есть ли у Вас рекомендации для студентов-филологов?

Во первых, из студентов-филологов вырастают писатели не чаще, чем из студентов-химиков или физиков. Я бы посоветовал студентам-филологам хорошо подумать, зачем они тратят время на изучение филологии. Если для того, чтобы «научиться» писать – тогда это зря.

15. Каковы Ваши пожелания читателям «Паруса»?

Читать медленно и вдумчиво.

Ольга Игоревна Коврова – родилась в 1977 г. в Братске. В настоящее время работает библиографом в одной из библиотек города. Первый поэтический авторский сборник вышел в 2004 г. Кроме коллективных сборников, стихи печатались в журналах «Край городов», «Озарение», «Эпилог». В 2008 г. стала победителем областного конкурса литературного творчества «Золотой листопад». С этого времени началось сотрудничество с детскими журналами. Рассказы и сказки появлялись на страницах журналов «Кукумбер», «Сибирячок», «Детское чтение для сердца и разума», «Большая перемена» (вкладка в журнал «Путеводная звезда»).

Ответы на вопросы «Паруса»

1. Расскажите, что явилось причиной Вашего прихода к литературному творчеству? Какими были первые опыты?

Писать стихи начала в пору первой влюбленности. К прозе перешла недавно, можно сказать, делаю первые шаги.

2. Кого можете назвать своими литературными учителями?

Их много. В поэзии это Борис Пастернак, Николай Гумилёв, Анна Ахматова. В прозе могу выделить Рэя Брэдбери, Джона Стейнбека. Недостижимая вершина – Эрнест Хемингуэй.

3. В каких жанрах Вы пробовали себя?

Поэзия, проза, драматургия, публицистика.

4. Как бы Вы могли обозначить сферу своих литературных интересов?

Вне зависимости от жанра, века и «признанности», это авторы, которые заставляют размышлять. Те, чьи книги есть необходимость и потребность перечитывать и поставить на полку домашней библиотеки.

5. Какого автора, на Ваш взгляд, следует изъять из школьной программы, а какого – включить в неё?

Изымать никого не надо. Надо учить думать, анализировать, ощущать «вкус» и «послевкусие» каждого произведения.

6. Есть ли такой писатель, к творчеству которого Ваше отношение изменилось с годами кардинальным образом?

Так чтобы кардинально изменилось, такого не было. А вот заново открывать для себя уже известные, казалось бы, имена – случалось.

7. Каковы Ваши предпочтения в других видах искусства (кино, музыка, живопись…)?

В музыке и живописи предпочитаю классику. Что касается кино, очень люблю «На исходе дня» Джеймса Айвори и фильмы Марка Захарова по пьесам Г. Горина и Е. Шварца.

8. Вы считаете литературу хобби или делом своей жизни?

Одно от другого неотделимо.

9. Что считаете непременным условием настоящего творчества?

Трудолюбие, открытость новому, готовность учиться, эмоциональная восприимчивость.

10. Что кажется Вам неприемлемым в художественном творчестве?

Самовлюбленность.

11. Расскажите читателям «Паруса» какой-нибудь эпизод своей творческой биографии, который можно назвать значительным или о котором никто не знает.

В 2009 г. мне посчастливилось побывать на спектакле «Молли Суини». Он произвел настолько сильное впечатление, что я написала продолжение истории героев (это был первый мой опыт в драматургии). Более того, мне хватило смелости разыскать адрес автора пьесы Брайана Фрила и отправить ему письмо. До сих пор благодарна ему за ответ и добрые слова. Наше кратковременное общение много значило для меня.

12. Каким Вам видится идеальный литературный критик?

Это профессионал, способный дать объективную оценку. Человек, к мнению которого хотелось бы прислушаться.

13.Каким Вам видится будущее русской литературы?

Прежде всего, оно есть, это будущее. Классиками не рождаются. Так что поживем – увидим.

14. Есть ли у Вас рекомендации для студентов-филологов?

Пронести через всю жизнь зачарованность ребенка, открывающего свою первую книгу, и желание поделиться этим восторгом с другими.

15. Каковы Ваши пожелания читателям «Паруса»?

Крыльев за спиной, творческого непокоя, вдохновения и попутного ветра!

Наталья Олеговна Жиромская родилась в 1941 г. в Ростове-на-Дону. По образованию – инженер-строитель. Проживает в Москве. Написала и издала:

– две книжки-малышки «Загадки в картинках» (2018 г., изд. «Кетлеров»);

– сказку в стихах «Приключения слонёнка в африканской саванне» (2023 г., изд. «Перо»);

– сборник «Пропавший бегемот и другие истории в стихах» (2024 г., изд. «Литрес»);

– сказку «Уля в волшебном лесу» (2025 г., изд. «Издательские решения»).

Ответы на вопросы «Паруса»

Расскажите, что явилось причиной Вашего прихода к литературному творчеству? Какими были первые опыты?

Когда у меня родилась правнучка, я много времени проводила с ней. Книжек с загадками тогда почему-то не издавали, а у меня было несколько загадок, сочинённых моей мамой, Анной Островинец. И я как-то легко сочинила ещё целый ряд загадок. И решила их издать. Подруга нашла мне художниц для двух книг, а я нашла «Издательство Кетлеров». Потом у меня появились ещё две правнучки, и я начала сочинять уже для них истории в стихах про зверят. Первой историей были приключения слонёнка по мотивам африканской сказки. И, наконец, я сочинила сказку в прозе по мотивам русских народных сказок. Мои правнучки были первыми читательницами всех моих детских произведений.

Кого можете назвать своими литературными учителями?

Когда сочиняла загадки, вспоминала стихи Самуила Маршака, Корнея Чуковского и Агнии Барто. А когда писала рассказ о войне, думала о произведениях Бориса Васильева и Юрия Бондарева.

В каких жанрах Вы пробовали себя?

Я сочиняла детские загадки и стихи, сказки в стихах и прозе, исторически-фантастический рассказ для подростков и рассказ для семейного чтения. Сейчас я работаю над исторической фантастикой (думаю, будет повесть) и рассказом про СВО.

Как бы Вы могли обозначить сферу своих литературных интересов?

С юных лет я любила повести и рассказы Константина Паустовского, романы и рассказы Михаила Булгакова. Из зарубежной литературы мне нравились романы Теодора Драйзера, Фрэнсиса Скотта Фицджеральда, Гюстава Флобера, повести и романы Эрнеста Хемингуэя. Помню, как ходила в библиотеку читать роман Эриха Марии Ремарка «Триумфальная арка», который печатался в журнале «Иностранная литература».

Какого автора, на Ваш взгляд, следует изъять из школьной программы, а какого – включить в неё?

Насколько я знаю, сейчас школьная программа достаточно хорошо скорректирована.

Есть ли такой писатель, к творчеству которого Ваше отношение изменилось с годами кардинальным образом?

Таких писателей два: Людмила Улицкая и Владимир Сорокин. У Улицкой с некоторых пор появилось негативное отношение к России, а в романах Сорокина поселилась шокирующая пошлость.

Каковы Ваши предпочтения в других видах искусства (кино, музыка, живопись…)?

По телевизору смотрю в основном сериалы в качестве отдыха от работы, музыку специально не слушаю, а живопись любила всегда. После прочтения «Истории импрессионизма» Джона Ревалда и романов Анри Перрюшо увлеклась творчеством Эдгара Дега, Клода Моне и Пьера Огюста Ренуара. Очень нравятся художники объединения «Мир искусства»: Лев Бакст, Александр Бенуа, Николай и Василий Миллиоти, Зинаида Серебрякова.

Вы считаете литературу хобби или делом своей жизни?

Когда я начала писать, я уже нигде не служила, поэтому вполне могу назвать литературу делом всей моей жизни.

Что считаете непременным условием настоящего творчества?

Считаю, что настоящее творчество возможно только при наличии душевного и жизненного опыта и способности искренне делиться им в художественной форме.

Что кажется Вам неприемлемым в художественном творчестве?

По моему мнению, в художественном творчестве нет места натурализму, жестокости, ненормативной лексике и лицемерию.

Расскажите читателям «Паруса» какой-нибудь эпизод своей творческой биографии, который можно назвать значительным или о котором никто не знает.

Во время эпидемии ковида я полгода жила с семьёй своей внучки в Смоленской области. Рядом с домом на старой каланче аисты свили гнездо. Мы с правнучками любили наблюдать за птицами. Девятого мая мы всей семьёй ездили к памятнику-мемориалу возложить цветы и поклониться павшим в Смоленской области защитникам Родины. Под впечатлением от этого я стала читать о мощном партизанском движении в Смоленских лесах, и у меня родился замысел рассказа «Аистёнок».

Каким Вам видится идеальный литературный критик?

Очень хочется, чтобы все критики критиковали конструктивно.

Каким Вам видится будущее русской литературы?

Надеюсь, что в будущем в русской литературе появится больше патриотизма и исторической правды.

Есть ли у Вас рекомендации для студентов-филологов?

Есть пожелание для студентов-филологов: читать медленно. В этом, мне кажется, и состоит суть филологии.

Каковы Ваши пожелания читателям «Паруса»?

Дорогие читатели «Паруса», нам, авторам, жизненно необходима обратная связь. Пожалуйста, пишите ваши отзывы на наши произведения: что понравилось, а что нагнало скуку, о чём вы хотели бы почитать и чего вы от нас ждёте.

Дарья Александровна Самарская – родилась 22 марта 2005 года в городе Ессентуки. С детства я больше всего любила книги, и они всегда вдохновляли меня на собственные творческие эксперименты.

В начальной школе я начала писать свои первые стихи и короткие рассказы, но они, к сожалению, не сохранились.

Окончив школу, я поступила в Пятигорский государственный (замечательный) университет и стала студенткой отделения «Литературное творчество», где мои стихотворения обрели новую жизнь.

В октябре 2024 года, победив в конкурсе, я отправилась в Дербент на литературный форум – Мастерскую для молодых поэтов и писателей – организованный Ассоциацией писателей и издателей России. Кроме того, мои произведения были опубликованы в альманахе «Доска Ковчега» и в журнале «Открывающий мир» (также меня можно найти на сайте Стихи.ру).

В настоящее время я продолжаю изучать литературу и ищу вдохновение для новых произведений, которыми хочу делиться с читателями, стремясь донести до них красоту и глубину человеческих чувств.

Ответы на вопросы «Паруса»

Расскажите, что явилось причиной Вашего прихода к литературному творчеству? Какими были первые опыты?

Я с детства любила литературу – мне всегда нравилось открывать для себя новые литературные миры. Мне захотелось поделиться и своим миром тоже, создать маленькую Вселенную из собственных чувств и мыслей. Так и родилось мое первое стихотворение. Оно было об осени.

Кого можете назвать своими литературными учителями?

Каждого, кто впечатляет и умеет впечатлять – приносить в литературу новое, ни с чем не сравнимое и неповторимое. Особенное место занимают футуристы. В первую очередь, Маяковский и Хлебников.

В каких жанрах Вы пробовали себя?

Главным и любимым жанром для меня является лирическое стихотворение, однако писала и прозу в форме эссе.

Как бы Вы могли обозначить сферу своих литературных интересов?

Меня интересует чтение и изучение любой и абсолютно разной литературы. Мне интересны литературный процесс, влияние литературы на культуру и литературные приемы.

Какого автора, на Ваш взгляд, следует изъять из школьной программы, а какого – включить в неё?

Я не думаю, что есть неподходящие авторы, есть неподходящие произведения. Всё же, в школе, по моему мнению, следует читать нечто более «легкое», чем «Муму» Тургенева или «Детство» Горького. Кроме того, пора перестать избегать зарубежных авторов и зарубежной литературы.

Есть ли такой писатель, к творчеству которого Ваше отношение изменилось с годами кардинальным образом?

Не могу назвать таких писателей. Я люблю открывать для себя нечто новое в произведениях разных авторов, но это не меняет моего отношения к ним.

Каковы Ваши предпочтения в других видах искусства (кино, музыка, живопись…)?

Мне близко всё необычное и впечатляющее, например, картины дадаистов и панк-рок.

Вы считаете литературу хобби или делом своей жизни?

Для меня литература тесно связана с жизнью, что является причиной моего обучения на отделении «Литературное творчество».

Что считаете непременным условием настоящего творчества?

Искренность в мыслях и чувствах, свободу от собственных и общественных рамок, а также смелость и трудолюбие.

Что кажется Вам неприемлемым в художественном творчестве?

Создание чего-либо без души, в такие моменты творчество перестает быть творчеством и превращается в простое ремесло.

Расскажите читателям «Паруса» какой-нибудь эпизод своей творческой биографии, который можно назвать значительным или о котором никто не знает.

В 2024 году мои стихотворения прошли отбор Ассоциации Союзов Писателей и Издателей России, и я попала на форум – Мастерскую для писателей, которая проходила в Дербенте. Для меня поездка в Дербент стала новым незабываемым опытом, я многое узнала, многому научилась и смогла заявить о себе, как о начинающем поэте.

Каким Вам видится идеальный литературный критик?

Для меня идеальный литературный критик – это тот, кто подходит к тексту одновременно объективно и творчески. Всё же, критика, как по мне – творчество над другим творчеством.

13.Каким Вам видится будущее русской литературы?

Хотелось бы ответить в духе Гоголя: «Русь, куда ж несешься ты? дай ответ. Не дает ответа».

Есть ли у Вас рекомендации для студентов-филологов?

Главное – любовь к учебе и к выбранному направлению, а с любовью никакие рекомендации больше и не будут нужны.

Каковы Ваши пожелания читателям «Паруса»?

Любите мир, любите себя, любите творчество, любите!

Юрий Геннадиевич Селиванов – член Союза российских писателей, родился в 1956 г. в городе Минеральные Воды, в 1979 году окончил Кубанский государственный университет, получив специальности географа и геоморфолога. После прохождения военных сборов было присвоено воинское звание лейтенанта. В качестве геоморфолога провел несколько полевых сезонов на Центральном и Западном Кавказе.

Работал электромехаником на авиационном заводе, учителем географии и истории, геологом, помощником бурового мастера, экскурсоводом, каменщиком, методистом по спорту, инструктором Краевого совета путешествий и экскурсий, директором ЗАО «Спорттур», директором ООО «Минераловодский городской туристский клуб». С 2005 по 2010 гг. был депутатом Минераловодской городской Думы (заместителем председателя комиссии по безопасности и связям с общественностью).

Автор многочисленных статей по краеведению, Путеводителя по КМВ, книг «Город женщин», «Удар судьбы», «Дерево жизни», «Стена», «История одной глупости», «В городе N», «Дом на окраине», «Двое в пустыне».

Ответы на вопросы «Паруса»

1. Расскажите, что явилось причиной Вашего прихода к литературному творчеству? Какими были первые опыты?

Первые опыты были во время учебы в университете. Я выпускал газету, которая называлась дверь. Она носила сатирический характер. Своих стихов никуда не носил. Мне лень было подниматься на третий этаж. Там была редакция газеты.

2. Кого можете назвать своими литературными учителями?

Аверченко, Гоголь, Андреев, Чехов, Ильф, Петров, Бухов, Пастернак, А.Тарковский, А.Н. Толстой (творчество последнего весьма неоднозначно, я люблю его рассказы), Бунин.

3. В каких жанрах Вы пробовали себя?

Рассказ, стихотворение, поэма, очерк, фельетон, повесть, роман (не окончен).

4. Как бы Вы могли обозначить сферу своих литературных интересов?

Если в плане того, что читаю, то авторов я уже перечислил выше, если в плане того, что пишу, то это сатира, юмор, историческая поэма (она пока одна), мемуары. Мною написано несколько исследовательских работ о писателях и их творчестве. Мне это нравится – погружает в другой мир. Открываешь новые горизонты творчества.

5. Какого автора, на Ваш взгляд, следует изъять из школьной программы, а какого – включить в неё?

Думаю что подбор авторов в советской школе был почти идеальным. Крылов, Пушкин, Лермонтов, Тургенев, Толстой, Чехов, Короленко, Некрасов. Я не знаю нынешнюю программу. Но, думаю, Бальмонт и Булгаков – это лишнее.

6. Есть ли такой писатель, к творчеству которого Ваше отношение изменилось с годами кардинальным образом?

Кардинально – нет. Я прочитал воспоминания И.А. Бунина об А.Н. Толстом. Вырисовался образ не очень приличного человека. Это вызвало у меня сожаление. Не верить Бунину я не могу. Но рассказы А.Н. Толстого я по-прежнему считаю для себя оптимальным чтением.

7. Каковы Ваши предпочтения в других видах искусства (кино, музыка, живопись…)?

Кино – это вообще моя жизнь Но не современное а то – старое и забытое. Америка, Италия, Франция, фильмы 60-х и 70-х гг. Итальянский неореализм, Феллини, Антониони. Французская Новая волна. Дома большая библиотека по кино.

Ну, и, конечно, советское кино. Оно другое. Но оно роднее и ближе. Я могу часами перечислять актеров и режиссеров. К сожалению, все утрачено. Осталась пара-тройка режиссеров. К Шахназаров («Город Зеро»), Хотиненко и др. Музыка – это для меня Манфред Ман, Дип Пёпл, Бах – «Бранденбургские концерты», Мусоргский «Картинки с выставки», Моцарт. Музыка к фильмам Шварца. В. Высоцкий, Визбор и много другое.

В живописи Питер Брейгель (Старший), русские художники-передвижники. Ну, и, конечно, Айвазовский с его морем и кораблями.

8. Вы считаете литературу хобби или делом своей жизни?

Ни то ни другое. Литература – это часть моей жизни. Причем, весомая ее часть. Все эти части органичны. Большую часть своей жизни я отдал горам(геология, туризм, экскурсии). Но всегда со мной были книги. Я читал наизусть стихи экскурсантам и коллегам по геологии, и они с удовольствием слушали. Это были далеко не всегда мои стихи. В армии стояла очередь в машину, которая возила мой взвод с караулов. Те 30-40 минут, что занимала дорога, я рассказывал смешные истории из своей жизни. Немного сочинял. Хохот стоял такой, что в соседних машинах было слышно. Все рвались во второй взвод. Даже офицеры.

Когда меня спрашивали, почему я стал писателем, я отвечал так.

Я просто не мог им не стать.

По отцу я – Селиванов. До революции был писатель А.Ф. Селиванов. Возможно, даже родственник дальний. У нас дома есть его книга. По матери я – Катаев. Не нужно объяснять долго, кто это. Тот, кто придумал роман «Двенадцать стульев».

А по жене (бывшей) я – Тычина.

Что мне оставалось делать, скажите?

Только встать в их ряды. Все ведь – приличные люди, да и талантливые при этом.

9. Что считаете непременным условием настоящего творчества?

Писать как можешь.

10. Что кажется Вам неприемлемым в художественном творчестве?

Не гнать конъюнктуру.

11. Расскажите читателям «Паруса» какой-нибудь эпизод своей творческой биографии, который можно назвать значительным или о котором никто не знает.

Как то много лет назад (лет 6-7) нас (писателей)созвали в Ставрополь. Я выбил в Отделе культуры газель, которая то рычала, то фыркала, то подпрыгивала на ровном месте. Создавалось впечатление, что у нее одно колесо квадратное. Во время этой поездки я понял, что такое остаточный принцип в культуре, потому что отцы города ездили в Ставрополь на «Мерседесе». Был юбилей писательской организации. Заседание проходило в драматическом театре.

Каждый писатель должен был прочесть по два стихотворения. Тот год был объявлен Годом кино, поэтому я решил прочесть одно свое, а другое Г. Шпаликова – в прошлом известного советского сценариста. По его сценарию Г. Данелия снял фильм «Я шагаю по Москве».

Все шло гладко, пока очередь не дошла до меня.

Я вышел и прочел сначала свое стихотворение а потом начал читать Шпаликова.

Перед этим объявил, что стихи не мои, а Шпаликова.

И тут я заметил, что у Д. Харатьяна (он был приглашен в качестве почетного гостя) слегка округлились глаза. В них было то ли удивление, то ли испуг. В общем, я не разобрал.

Вслед за мной на сцену поднялся Д. Харатьян и объявил, что будет петь песню на стихи Г Шпаликова. При этом он сурово (насколько это было возможно в его исполнении) посмотрел на меня. Мое лицо растянулось в улыбке.

Если бы он знал, что у меня есть собственные песни на стихи Шпаликова и я хотел одну из них спеть, то он бы огорчился гораздо больше. Но он этого не знал.

Что ж, меньше знаешь – крепче спишь.

12. Каким Вам видится идеальный литературный критик?

Литературные критики должны быть все разные. Главное, иметь свое лицо и быть грамотным, образованным человеком.

13.Каким Вам видится будущее русской литературы?

Это вопрос теории. А в теории я не очень силён. На этот вопрос должны ответить как раз критики.

14. Есть ли у Вас рекомендации для студентов-филологов?

Могу дать рекомендацию не конкретно для студентов филологов, а для всех студентов. Эту рекомендацию дал нам профессор Ведута, в то время – заведующий кафедрой истории Кубанского университета.

Он сказал так: «Вы молоды, энергичны, красивы. У вас все впереди. В том числе и пять лет обучения. Не дайте этому времени пропасть даром. Учитесь. Наполняйтесь знаниями максимально. Это уникальная возможность стать образованными людьми. Больше в жизни у вас такого шанса не будет.

15. Каковы Ваши пожелания читателям «Паруса»?

Чтобы их паруса были всегда наполнены попутным ветром и он нёс их навстречу мечте.

Даниил Игоревич Боксёров – родился в городе Шарджа,в Объединенных Арабских Эмиратах. В 2019 г. закончил бакалавриат Пятигорского Государственного университета по специальностью переводчик-лингвист. В 2021 г. – магистратуру.

В 2021–2023 гг. участвовал в театрализованной экскурсии «ПРО100ШАГИ». В настоящий момент работает экскурсоводом. Проживает в городе Ессентуки.

Ответы на вопросы «Паруса»

1. Расскажите, что явилось причиной Вашего прихода к литературному творчеству? Какими были первые опыты?

Писать рассказы меня вдохновили фильм «Аватар» и сага о Гарри Поттере.

2. Кого можете назвать своими литературными учителями?

Наверное, жизнь.

3. В каких жанрах Вы пробовали себя?

Фантастика.

4. Как бы Вы могли обозначить сферу своих литературных интересов?

Истории жизни людей.

5. Какого автора, на Ваш взгляд, следует изъять из школьной программы, а какого – включить в неё?

Сложно сказать – я не работник сферы образования

6. Есть ли такой писатель, к творчеству которого Ваше отношение изменилось с годами кардинальным образом?

Джордж Мартин.

7. Каковы Ваши предпочтения в других видах искусства (кино, музыка, живопись…)?

Это тоже вдохновляет.

8. Вы считаете литературу хобби или делом своей жизни?

Хобби, без которого я не представляю свою жизнь. Мечтаю реализовать себя в литературе, сколько себя помню. И это я понял после фильмов «Гарри Поттер» и «Аватар».

9. Что считаете непременным условием настоящего творчества?

Творчество должно нести культуру, вести просветительскую деятельность, а также – давать надежду.

10. Что кажется Вам неприемлемым в художественном творчестве?

Когда творчество демонстрирует антикультуру и глубокую депрессию.

11. Расскажите читателям «Паруса» какой-нибудь эпизод своей творческой биографии, который можно назвать значительным или о котором никто не знает.

«Гарри Поттер» и фильм «Аватар» вдохновили меня писать рассказы.

12. Каким Вам видится идеальный литературный критик?

Главное, чтобы он был адекватным человеком.

13.Каким Вам видится будущее русской литературы?

Мне кажется, что сейчас начинается её переломный момент в хорошем смысле.

14. Есть ли у Вас рекомендации для студентов-филологов?

У меня не так много опыта, чтобы давать им рекомендации.

15. Каковы Ваши пожелания читателям «Паруса»?

Пусть Госпожа Удача, Вдохновение и Интуиция всегда и всюду вас сопровождают. И, надеюсь, что мои рассказы при прочтении будут приносить вам радость