Русский литературный журнал «Парус» приглашает любителей отечественной словесности на свои электронные страницы. Академичность, органично сочетающаяся с очарованием художественного слова, – наша особенность и сознательная установка. «Парус» объединяет авторов, живущих в разных уголках России: в Москве, Ярославле, Армавире. Статус издания как «учёно-литературного» (И. С. Аксаков) определяет то, что среди авторов и редколлегии есть представители университетской среды, даже определённой – южно-русской – литературоведческой школы. Рубрики «Паруса» призваны отразить в живых лицах текущий литературный процесс: поэзию и прозу, историю литературы, критику, встречи журнала с разными культурными деятелями, диалог с читателем. В наши планы входят поиск и поддержка новых талантливых прозаиков и поэтов, критиков и литературоведов, историков и философов. Мнение редакции не всегда совпадает с мнениями авторов.
Анна АХМАТОВА
***
Перед весной бывают дни такие:
Под плотным снегом отдыхает луг,
Шумят деревья весело-сухие,
И теплый ветер нежен и упруг.
И легкости своей дивится тело,
И дома своего не узнаешь,
А песню ту, что прежде надоела,
Как новую, с волнением поешь.
С весной, дорогие друзья!
«Лёд тронулся», и наш «Парус», ловя дыхание свежих попутных ветров, ускоряет ход!
Мы открываем палубу единомышленников в новом пространстве и приглашаем разделить с нами это морское путешествие!
Анонсы материалов, дорожные заметки, размышления и реплики, знакомство с новыми авторами и теми, кто давным-давно взошёл по трапу на борт и остался с нами; беседы о том, что видится на горизонте; посиделки в кают-компании; багажный отсек с видео- и аудиобагажом – то, что ожидает вас там!
А мы – рады новым пассажирам, для которых уже приготовлены уютные каюты с иллюминаторами.
Ветер низовой толкнулся в дверь
И, открыв её ввалился в сени.
На дворе давно уже апрель,
А дохнуло холодом осенним.
Из сеней открытых по ногам
Тянет сквозняком и обновленьем.
У порога тень от сапога
Разлеглась, опухшая от лени.
Вот вам и весна – пора надежда,
А ведь как пригрело накануне!
А сегодня ветер, хоть и свеж,
Но без всяких мыслей об июне.
Из приблудной тучки мокрый снег
На дорогу падает и тает.
В комнате, как память о весне,
Воздух обновления витает.
Ей говорили не бегать к морю,
Не выходить на причальный мостик.
Живёт, мол, дьявол в морском просторе
И коль заманит не сыщешь кости.
Ему лицо заменяет рожа,
Хвост вместо ног чешуей покрытый,
И пахнет рыбой от грубой кожи,
Большой плавник словно пик гранитный.
Ей все твердили: «Он – зверь! Он – монстр,
Глубин отродье, дикарь пучины».
Но для нее все слова, как воздух,
Как корабли проплывали мимо.
И снова легкой идёт походкой
Навстречу бризу, на дикий берег,
Где волны дарят песку щекотку,
Увидеть чтобы морского зверя.
И он возникнет фата́-морганой,
В ладони пряча янтарь и жемчуг,
С глазами цвета агар-агара.
И ей на сердце вдруг станет легче.
Нет он не монстр, не зверь, не дьявол,
А все рассказы – чужие страхи…
Одарит солнце улыбкой пьяной
Фрегатов бурки и шхун папахи.
Увидят люди морского беса,
Азарт в момент обратится мантрой,
Под властью разности интересов —
Поймать проклятого «ихтиандра»!
Расставят сети, радары включат,
Зарядят ружья, и выпьют виски…
Как не скрывайся луной за тучей,
Но всё ж окажешься в чьем-то списке.
Дрейфует шхуна, на шхуне – бочка,
Вокруг неё – часовых ватага.
Джон (но не Сильвер) поставил точку.
И берег венчан победным флагом.
Попался монстр морской пучины,
Не будет в водной шнырять саванне,
А будет радовать всех личиной,
За лиры, франки, рубли, юани…
Ей говорили: «Не лезь, не надо,
Он доброты и любви не стоит.
Но нет в девичьей душе услады,
Как в море нет без него прибоя.
Она крадется ночной дорожкой,
К закрытой бочке, к немым помосткам.
Открыв, прошепчет: «Будь осторожен,
Мой недодьявол, мой недомонстр».
***
Вольтеровских кресел и чая с морошкой
вчера не хватало беседе, Ирина.
Прости, но сегодня беседую с кошкой
и грустно смотрю на кусок стеарина.
Вчера оплывал он под строфику Данте,
а ныне – под мяу – торчит из латуни.
И я отражаюсь – небритый – в серванте,
такой же, как я отражался в июне.
Сентябрь за окном. В человеке погода,
Ирина, к тоске добавляет капризы.
Кого-то спасла бы и капелька меда,
чтоб вниз не смотреть, огибая карнизы
лунатиком или поэтом, допустим.
Но лунная ночь даже кошке – морока.
Ирина, висит над моим захолустьем
планета, которой (без нас) одиноко.
***
Не берите меня на работу поэтом.
Не невольте меня за деньгу рифмовать.
Нет дипломоff, нет членства с банкетом,
В ЦДЛ вечер памяти вряд ли «поднять».
Ни в родне, ни в сватах, ни в кровати у знати
Не скулил, не стоял, а в назначенный час
По щелчку между рюмками водочки – кстати! —
Сивкой-буркой являлся в двухтысячный раз.
СТОП! Тишина…
___
Выбираю, вдыхаю я рифму до боли.
Руки в стороны – в волны паду!
И не думаю больше о суетной доле,
Ставлю «Парус» – я с ветром уйду!
Ночь весенняя, ночь молодая встала у калитки…
Вот именно: майским вечером уже в лёгких, нежных сумерках вдруг во дворе почувствуешь – пришла и встала – живой тайной ночь.
И от того – душа и улыбнется, и загрустит… И яблоня, и плетень, и рябинка, и серый камень у соседских ворот – всё: слышит и видит твою душу…
И пойдёшь по неприметной тропке в сосняк, там уже по-настоящему стемнело, будто ты идёшь без тела, всё неузнаваемо, даже хруст веток под ногами сухих – другой, нездешний. И вот уже всё ближе тоненькое звучание, неторопливое, детское – это ночная вода в ручье – и ты, заслушавшись, поймешь её древние звуки. Или это просто душа твоя поёт вечная… или сама Родина, Россия?
…На старинном погосте волны-плакальщицы вымывают безымянные серые кости на волжский песок. Медные позеленевшие наперсные крестики, а то и серебряная копейка со всадником в короне и латах, разящим змия копием, заблестит у черного ила перетлевших колод. Деньги на перевоз, на тот свет.
Полонянка… Дочь немых азиатских степей… Не её ли останки видны между скользких камней и обломков позеленевших известковых надгробий?.. Эту полонянку будто бы полюбил некий воевода… Полонянка и воевода явились когда-то в сердечной мечтательной сутолоке мне, пятнадцатилетнему отроку, на этой волжской косе. Я написал о них стихотворение. И теперь не могу его вспомнить.
Слова эти – тоже вымывает мне, выбрасывает память. Из минувшего – вымывает забытые слова, обещая какую-то иную жизнь, где-то там – на невозможных берегах, где и воевода со своей полонянкой, и тот отсвет вечный озаряет и здешний берег и делает просветной, улыбчивой даже эту глинистую мель с размытым погостом.
А ночью во сне – видения древнерусские…
Черные, извилистые ивы, застыло вытянулись вверх, как неотвязные, вросшие в мозг мысли… Большие деревянные терема средневекового города. Светлый вечер, воздух мерцает, трепетно подергиваясь хлопьями сумрака. Вечерний этот воздушный простор будто вкачивают тебя глубоко в пространство.
Видно далеко – чисто, ясно; и предметы все увеличиваются: я миную огромные бревенчатые терема со множеством дверей, переходов, ворот – из-за них виден свет сине-серого снега окраины. Передо мной очерк лица женщины в таких же тенях, и глаза, как из серо-синего камня, и в них твердый, плоский свет. Мы во дворе, на просторном сеновале: долгожданное свидание.
Я её обнимаю, прижимая к бревенчатой стене, она слабо сопротивляется и клонится к сумрачному проёму – заглянуть: боится, что нас могут с улицы увидеть. Черные волосы, маленький белозубый рот, страстные, слегка выпяченные губы, сказочно удлиненный овал лица…
Тот же сине-серый мягкий сумрак, только заключённый под каменные своды и согретый восковым теплом свечей и горящего масла в лампадках. Покой и тень на смугло мерцающем лице священника. Ряса его понизу почти сливается со тьмой – мы подымаемся по узкой лестнице, и он мне показывает большую нишу в стене. В ней светло: на каменном пристолье – большой молитвенник, фиолетово-васильковые и алые туманятся на пергаменте заставки: от листа – желтовато-медовый радостный свет. Я начинаю читать молитвы. Рядом маленький толстый блокнотик, каждый лист тоже – с туманно-алой каймой по пергаменту. Сюда буду переписывать молитвы, начинаю перелистывать, но страницы слипаются, и блокнотик, как жевательная резинка, слипается, тянется в липкие нити, приставая к пальцам.
«Я не могу молиться», – говорю я священнику. Он же – как спит, в живом мерцающем сне… Сквозят тени, сизеют тени; бархатистые воздушные тени; цвета, как заснувшие, тихие; мысль тоже – цветной, вспугнутый и замерший сон, пойманный хитро в силок ума, – образы без лиц, мрачная синета …
А утро – обычное. В огороде раздвинул траву – приветно заблестели рассыпанные в паутине матовые капли прошедшего дождика. В обед пошёл за водой на колодец через кладбищенский ручей и дальше – на окраинную улицу. А по пути, навстречу, встретились похороны. Гнутый нос, как коковочка у клюшки, жалкий, покойницкий воск лица. Обратно с водой шёл – на дороге лапник. За каждой веточкой в мыслях возникала ёлочка. Лес. Вот чья-то душа и идет сейчас по такому темному лесу, переходит из этого света на тот…
Ночью, в глухое одинокое время проснешься после тусклого сновидения и начинаешь думать о смерти. И обнаруживаешь, что думаешь о смерти каждый день, никогда не забывая, только мысли эти, как под водой, как белые камни лежат на дне, и вот ночью становятся яснее. В цветной тревоге мира клином пролегла черная тень, и она всё растет, будто приближается величественная черно-сизая ночь – это мысль о смерти. Растет с каждым годом. И чем больше растет, тем невозвратимее, тем призрачнее становится мир – тускнеет в тумане. И сам становится – как цветная тень мира небесного…
Пошли майские дни, серединные. По-летнему уже тепло, с дождями. Яблони зацвели, в огороде даже ветка яблоневая, в марте ещё брошенная в болото, дала цвет. Вчера и сегодня – огородники сажали картошку, делали плёночные теплицы под помидоры.
Ночью – ливень, гроза. Утром, как обычно, иду на лесную речку за родниковой водой. Теплынь парит. Иду знакомым полем колхозным, заброшенным, похожим теперь на декорацию к киношной сказке – а над сосняком курится сырой странный дымок. Это после дождя тёплый ветер носит пыльцу с сосен и кустов. Вошёл в сосняк – дымок вокруг растаял – оглянулся: теперь уже поле всё слюдянеет дымчатым маревом… Благодатно тепло… а на душе темно: не знаешь, куда себя девать…
Может, я стал суеверным после придавившей меня беды, или попал под влияние дешёвого оккультизма, охватившего народ в больницах, на вокзалах, в магазинах, в «административных зданиях», в деревянных домиках и быстро как-то постаревших силикатных многоэтажках… Или неудачи? Обиды? Да… Но перебираешь их, и из глубины всплывает нечто давнее, тусклое, как тень… Ночь сырая. Морось слезится. Ни звезды вверху. Ты будто лежишь где-то на сырой земле в диком месте, загнанный, как уже в ином мире. То ли это сновидение из детства, то ли набродный странный образ… Но привязчивый, осевший в памяти крепко. Если это – таинственная будущность, то до неё ещё так далеко… Лишь смутное, тоскливое предчувствие. Не от него ли тоска?.. Днём его снова замывает в волнах будней. Но не забывается сердцем.
Завтра Вознесение. Погода стоит жаркая, к тридцати градусам, с утра тянет на воздух. Пошел, как обычно, на родник.
Как входишь в поле, заросшее кустами, так мир точно меняется. Здесь, на опушке сосняка – море птичьих голосов. Тонешь в нём, удивляешься. Сколько радости, перезвона, цветных капель красивых играющих звуков. Два соловья набирают силу: один на опушке перед полем, другой – с противоположной окраины поля, из кустов. А на заднике этого объемного ансамбля кукует кукушка. И звуки все уютные: явственно понимаешь, радостно – это не случайный, мимотекущий хаос, а уклад Божьей квартиры, всё это – для тебя. Кусты и птахи неприметные, и вдруг такой славой возгремели! Сосенки в поле стоят, будто утыканные восковыми игрушечными свечками тоненькими, по три-четыре, а то и шесть в обойме. В серединке – самая высокая, красноватая свечка. У каждого дерева зелень своего отлива и оттенка. Даже заскорузлые, блестящие, как уголь-антрацит, вороны, и те затеяли купание в болоте. Ворона окатывается водой, хлопает крыльями. Глаза стеклянные – навыкате, клюв – корявый, как древесный сучок…
Лето огородное, глазастое от радостных цветов, листвы, и птиц, и лучей – понеслось.
На опушке сосняка – плотная в супеси выбитая тропка, выбеленная солнышком, по бокам кудрявится матово лебеда, а рядом дорога, уходящая в подлесок, с заезженной на колеях, хилой травой, вызывает со дна души, какую-то тайну, недоступное воспоминание. Так и хочется похлопать ладонью примятую колею эту с сосновыми иголками и натрусившейся корой; похлопать по горбу, как спину, которая перенесла столько загадочных, пропавших, будто их и не было, людей – шорохов, слов, колёсных скрипов… Почему всё здесь, как Слово – объемное, предметно-живое – и что-то таит, как закрытый ларец – но запретный. Не о таком ли в сказках говорится: не открывай его, или – если откроешь: унесет твоего милого друга за тридевять земель…
И так прошло лето… И снова – цветут цветы. Люблю глядеть, как всё зацветает, и пышнее становится зелень. У Волги в лугах – тепло, пахнет, как шоколадным тортом: мышиный горошек, клевер, иван-чай, тысячелистники. Я люблю цветы – как будто застывшие детские голоса. Из года в год в июле смотрю, и всё загадочнее они становятся. Всё привычно, а не надоедает за столько лет. Будто о чем-то настойчиво хотят сказать людям, но не пробиться. Время бежит, а мы его торопим. А эти цветы, травы, всё, отделанное таинственным мастером, будто силится сообщить нам что-то главное, что мы пропускаем, только чувствуем какое-то легкое беспокойство.
Думаю про это небо и тёмную зелень – ей очень идёт всё древнерусское: и линии буквиц устава, полуустава, миниатюр – все это вместе с былой жизнью и разлито вокруг, лишь нет киновари, алых заглавных букв – они живут в душе человека. По крайней мере, должны быть там. Чудное тепло бывает от такого ясного дня, от мыслей, забрезживших во мне: как мал человек, он – как живая земля, но и этого много: невидимые побеги, как цветы – и от такой жизни – достают до неба. Святая Русь, её тёплая тайна где-то рядом, в заброшенном поле, в огромном разрушенном храме, в людях безвестных…
Гряды облаков на сини горизонта дымчатые, исчезающие очертания перелесков – будто русская земля превращается в дымку. И это всё говорит о какой-то иной толще жизни, современная же, на поверхности, кажется ненастоящей. Точно город наш стоит на краю земли. Дальше, в сизоватой дымке, начинается уже Божий мир, вечный.
Страна вечных образов начинается прямо у нашего дома, ужасного силикатного дома с плоской крышей, политой гудроном. По знакомым тротуарам из асфальтовой плитки ходят два ангела в белых, отливающих нездешним сиянием одеяниях, и с черными, круглыми, как виноград, кудрями до плеч. Плитка под ногами – наша, ангелы – уже Божии. День солнечный, ясный, сияние, словно из глубины улицы – в нём что-то нематериальное, видно всё вглубь и вдаль, будто я рассеян в пространстве. На поводках у ангелов собаки-бесы с человеческими лицами начальников и судей, скалятся на меня, но ангелы натягивают поводки.
Другие фигуры, плавающие в сиянии, плохо различимы – как от бьющего в глаза солнца. Будто бы это большие цветы: красные и синие.
За пруд – на кладбище, мимо гаражей по скату овражному, к ручью дорога. За мостиком тут белые, как из мороженого молочного – кубы и плиты. Возводится храм. Все это невидимо: в нашем мире здесь гаражи, вонючий ручей с птицефабрики, жирные купыри. Вот храм как раз и строится за гаражами, где свалка, на откосе к ручью. Хлад тонкий, смешанный с тёплым запахом летних цветов. Так ещё пахнет и слепит ароматный наст в марте под сильными лучами весеннего солнца. У стройки этой нездешней пока только белокаменное основание возведено…
Дальше зеленые косматые бугры могил. Они, как столы. Между ними с холмистой середины сбегают люди: старые, благообразные, седые, в белых одеяниях, может, саванах. Но скорее, нет: потому что по воротам и рукавам вышивки красным. Люди сходятся в сильных солнечных лучах и блеске зелени то ли на пир, то ли кого-то встречают.
Ещё дальше, заворачиваю за кладбище. Навстречу – в белой рубашке Иван, крестьянский сын, каменщик, умерший недавно – лицо молодое, светлое, как на древнерусской миниатюре…
Через окружную дорогу – к автодрому. Там, по краям, у свалок шифера и разнокалиберных бутылок, много жёлто-оранжевой, яичной пижмы, татарника, борщевиков. За этими цветами, за кустами осинника и бряда, за полем – начинается невидимая гора – как икона со множеством фигур и цветов, странных кустов и холмиков, вся как бы охваченная сиянием: все фигуры линиями плавно, как язычки свечей, повторяют друг друга. Самого огня нет – гора живет, дышит его теплом. На подошве огромные, в рост человека, бордовые цветы вроде роз. Ещё выше – хороводы людей весёлых, цепями держатся за руки. Воздух в небе изменяется, зацветает розовым, мир становится иным, просветным. Над людьми из миндалевидных пещерок яичного цвета пижмы – колеблются, как созданные дыханием, – схимники. Это гора – Голгофа, такой она будет в Воскресение.
Акабский залив
Вместе с первым лучом просыпается зной,
Начиная немедля слезиться и плавиться…
Это солнце Синая стоит надо мной,
Или с неба глядит бедуинка-красавица?
Я хотел не спеша разобраться с судьбой,
Оказаться в раю беспечальном… Но где же я?
Бесконечный песок, бесконечный прибой
Да отели убогие вдоль побережия.
Аравийских утесов немая стена
Отторгает догадки усердного зрения.
И вторгается в ноздри мои допоздна
Запах йода, как в первые дни сотворения.
И часами слежу я, с листом и пером,
Вытирая соленые капли испарины,
Как ползет по заливу безмолвный паром,
На глазах пропадая в полуденном мареве.
Фиолетовой кляксой по желтым горам
Расползается тень от пресветлого облака.
…Где-то в этих расселинах прячется храм,
Сберегающий таинство Божьего облика.
Эль-Фанар
Глядеть в окошко бы – и ахать бы…
Но край крыла опять залез
На голубую ленту Акабы,
Отнявшей краску у небес.
Теперь придется c думой тайною
Сидеть и ждать на том крыле,
Когда прильнут колеса лайнера
К богоспасаемой земле.
Прилет, таможня, расселение,
Ленивый ужин, ночь… Но вот
В тиши предутреннего бдения
Мулла невидимый поет.
Теперь – вставать и песней смелою
Шугать египетскую лень,
И мазать кремом тело белое,
Чтоб не сгорело в первый день.
И к маяку путем исхоженным
Тащить пораньше плоть свою,
Чтоб наконец-то ахнуть: «Боже мой,
Я вновь на рифе! Я в раю!».
Стряхнуть заботы, страхи, пагубы
И неурядицы пути —
И в голубые воды Акабы,
Как в кущи райские, войти.
Медуза
Вновь душа моя звонко смеется,
Молодою свободой полна.
Сквозь осколки жестокого солнца
Я ныряю до самого дна.
Открываю глаза под водою:
Сквозь зеленое золото вод,
Гордый купол влача надо мною,
Красота неземная плывет.
Все движенья ее идеальны
И созвучны забытому сну.
И к жемчужному куполу тайны
Я беспечные руки тяну.
Как схватить эту дрожь, прелесть эту?
Но опять понимаю с тоской:
Ничегошеньки общего нету
У меня с этой тварью морской.
Стоит в руки мне взять эту жижу,
Этот скользкий фантом красоты —
Лишь остаток фантазий увижу,
Лишь убогий обмылок мечты.
Засыпаю под вечер… То ль море,
То ль фортуна качает меня.
И опять пропадаю в просторе,
В сновиденьях минувшего дня.
Вновь тянусь к миражам недоступным,
Расколовшим всю жизнь пополам,
И плыву к ним… И руки тяну к ним,
К фосфорическим их куполам.
Просыпаюсь. Ну, что за обуза
Тишь да гладь мою гонит долой?
Руки чешутся. Это медуза,
Это память о встрече былой.
За мелкими водами
Покуда я плавать на рифе своем
Не начал точней и системней,
Всё время я плыл не туда – и о том
Весь берег кричал и свистел мне!
На мелкой воде я вставал на коралл
И делал два шага, пока мне
Идти удавалось. И снова вставал
И падал на скользкие камни.
И раны саднили, и что-то в груди
Скулило. Минуты, как годы,
Тащились… Но вот, наконец, позади
Оставил я мелкие воды.
Сквозь маску прозрачную глянул я вниз,
Качаемый зыбкой волною,
И кущи чудес увидал – и завис
Над их голубой глубиною.
Какие мне чувства в тот радужный миг
Подарены были судьбою!
Какие чертоги подводных владык
Увидел я перед собою!
Над миром таинственным – там, где вода
Качалась, тепла и лучиста,
Висел я… И больше уже никогда
Не слышал ни криков, ни свиста.
За час до завтрака
Египетской луны сияющий бочонок
Над пальмою висит, как в прошлые века.
Я слышу редкий лай далеких собачонок
И неумолчный скрип отельного движка.
Я вижу тихий мир египетской деревни,
В недавние года опершейся на риф
И ставшей городком, что под луною древней
Лежит сейчас в тиши, мне сердце покорив.
Мой благодарный взгляд его приметы копит,
Чтоб унести с собой под русский небосвод…
Но всё бледней луна. Мой ранний кофе допит,
Мой завтрак ждет меня, и риф любимый ждет.
Рыба-петух
Я видел, как мимо прокисших старух
Плыла беспардонная рыба-петух.
И прямо в их сонные рыла
Она, подбочась, говорила:
«Сидели бы дома себе, на печи,
И грели бока об ее кирпичи.
Нет! Дьявол-летун, нам на горе,
Принес вас на Красное море!»
Я видел: вскочили полсотни старух!
И скрылась нахальная рыба-петух.
Но долго носилось над пляжем:
«Мы щас тебя, гада, размажем!»
Утро перед отъездом
Светлячки фонарей заплясали в бассейне,
Ветка пальмы качнулась, нема и темна…
Как, должно быть, сейчас в моей роще осенней
Полыхает, съедая глаза, желтизна.
Как, должно быть, сейчас на пруду моем старом
Утки носятся шумно… С томленьем в душе
Покидаю Египет – и с темным загаром.
Вот и ветер попутный родился уже.
Скат и рыба
Висит над скатом рыба черная,
Встречая рифовый рассвет.
Она – поклонница покорная,
А он, конечно же, поэт.
Он белоснежный, в пятнах вычурных,
И своевольный… А она,
Как мириады обезличенных,
В мечты любви погружена.
Висит фанаткой безответною
Над повелителем своим
И плавниками воду светлую
Тихонько гладит по-над ним.
И, наслаждаясь этой ванною,
Он белой грудью давит дно…
Какая пара элегантная!
Но им расстаться суждено.
Не сможет скат беспечно спариться
С той, у которой жир в крови.
Не сможет рыба тихо стариться
С капризным чудищем любви.
Но смяты оба страстью хрупкою,
Не понимая ни аза…
Плыву я мимо в маске с трубкою
И солоны мои глаза.
Под белой яхтой
Беззлобно труня над моей сединой,
Бог моря послал приключенье:
Под белую яхту зеленой волной
Меня заносило теченье.
И винт под кормою вращался гребной,
Я видел: всё ближе темнел он…
И тут меня к борту швырнуло волной!
И взвыл я, зеленый на белом.
Схватившись рукою за мокрый канат,
Я буркнул обидчиво: «Ишь ты,
Всё шуточки шутишь… А впрочем, я рад,
Что вновь надо мною трунишь ты.
Ведь в семьдесят лет от гребного винта
Погибнуть средь Красного моря —
Не так уж и плохо. Не смерть, а мечта!»
И море молчало, не споря.
Забрался на борт я, и снова года
Поплыли, томя скукотою…
Быть может, слегка перегнул я тогда,
Назвав эту гибель мечтою?
А впрочем, и ныне всё кажется мне,
Что нет тут особого горя —
Под белою яхтой в зеленой волне
Погибнуть средь Красного моря.
Созерцание вечернего самолёта
Ты летишь высоко и мигаешь огнями,
Свой рокочущий гром обгоняя в пути…
Что-то общее, видимо, есть между нами,
Хоть металла во мне днем с огнем не найти.
Я как ты – высоко. Я огнями мигаю,
Чтобы с разных сторон меня видели тут
Все, кто в дальнюю даль по небесному краю
Громогласно летят, выверяя маршрут.
И с далекой земли за огнями моими
Тоже кто-то следит. И рокочущий гром,
Вдаль несущий мое серебристое имя,
Я давно обогнал на маршруте своем.
Я лечу высоко. Но на рейсе обратном
Ты меня не увидишь. И кто ж виноват?
Что могу я поделать, мой милый соратник,
Если прямо по курсу пылает закат?
Путь начертан не нами. И хоть ты разбейся,
Но его не изменишь. Блестя серебром,
Ты летишь по маршруту вечернего рейса,
Путь держа на незримый свой аэродром.
Ты летишь в тишине, свои думы нацеля
На закат, что уходит, горя и знобя.
…Далеко на земле, на веранде отеля
Кто-то с чашечкой кофе глядит на тебя.
В день вылета
Розовеют перья облаков
И плывут к неведомой отчизне…
Снова утро. Город меж песков
Снова пробуждается для жизни.
Вот уже летит под небеса
Вдохновенный голос с минарета
И уже бросаются в глаза
Все цвета синайского рассвета.
Час-другой – и тысячи гостей
Нехотя поднимутся с постелей,
Разбудив зевающих детей,
Вылезут на солнце из отелей
И поедут к морю… Но примкнуть
Не смогу к ним, заспанным, теперь я.
Нынче вместе с вами в дальний путь
Полечу я, розовые перья…
Лепили жизнь мою
Лепили жизнь мою из снега,
Из грязи, глины и песка.
Ненужная, она бесследно
Исчезнет. Ведь никто искать
Не станет этакое чудо,
Смотреть на несуразный след.
Ужасно всё, но почему-то
Желания исчезнуть нет.
2.03.21
Красивые узоры
Красивый, тихий падает узор
И тут же тает, превращаясь в каплю.
Её ли слышу ранним утром звон,
На сон, ещё не вечный мой, атаку?
Спасибо ей за пробужденье здесь,
В краю родном, мечтами окрылённом.
Напоминая: времени в обрез, —
С укором смотрит солнце с небосклона.
Ну что ж, встаю, спешу помочь ему
Снег растопить, весну достойно встретить.
Но вот зачем, я всё же не пойму,
Терять узор – красивейший на свете.
Он мне напоминает детских лет
Невероятно яркие узоры:
Там ветерок, за мной влетая вслед,
Качает занавески и подзоры.
5.03.21
Металлический звук
Механический звук – за волною волна
Из компьютера в мозг залетает, тревожа.
Боже, там, где была перспектива видна,
Этот звук, этот шум металлический ожил.
Угнетает, мешает подумать о том,
Как мне жить на земле, что недужному делать.
Этот шум нарастает во мне, будто стон,
Исходящий из рыхлого, слабого тела.
Ну уж нет! – я не стану стонать, я смогу
Укрепить свои мышцы и вновь устремиться
В даль, что всё ещё тонет в снегу,
В высь, где снова себя я почувствую птицей.
Пусть попробует там металлический звук
Помешать мне мечтать, жизнью вновь наслаждаться!
Убегу, улечу, растрясу свой недуг,
Вместе с ним сброшу где-нибудь лет этак двадцать.
Сбросить можно и больше, пустых и немых,
Да и тех, что наполнены липкою грязью.
Понимаю: судьба не щадит горемык,
Не умеющих жить, не взлетавших ни разу.
7.03.21
* * *
Мостовая присыпана снегом,
Бело-серый безжизненный вид
Превосходно сливается с небом,
И – с душою моей норовит.
Не хочу. Говорю – бесполезно:
Холод снега и льда, серых стен
Дарит мне мглой прикрытая бездна,
Никогда не считаясь ни с кем.
Скучно жить, и ставится жутко
В нашем мире (он наш иль не наш?),
Но, проехав внезапно, маршрутка
Оживила меня и пейзаж.
На маршрутке цветная реклама,
А за стеклами – лица людей.
Значит, я начертал слишком рано
Мрачный вид этих мартовских дней.
13.03.21
Бездна шлёт мне сигнал
Бездна шлёт ужасающий всякого монстра сигнал.
Он летит постоянно, пульсирует как бы бесшумно.
Ну, конечно, и я бы об этом сигнале не знал,
Если б сердце моё что-то тяжкое не всколыхнуло.
Если б тёмные волны в моих не возникли глазах,
Всё пронзая – и череп, и мозг без конца, непрерывно.
Промолчать бы, наверное, надо, но вот ведь – сказал,
Я уверен, что это сигнал, а не просто нейтрино.
Бездна шлёт нам сигнал? или тот, кто за нею стоит,
Кто её создавал или носит – как будто утробу?
Вряд ли может поведать хотя бы один манускрипт,
И, уверен, сейчас бесполезно расспрашивать Глобу.
Он, быть может, узнает, как все мы, когда-то потом,
Что откуда берётся, какая в том необходимость.
Почему в этом мире, таинственной тьмой залитом,
Нам иллюзиями да догадками жить приходилось?
14.03.21
Плазмоиды
Плазмоиды – былинные драконы
Плодиться снова стали на Земле.
Повсюду эти ядерные клоны
Летают над планетой, всё смелей.
На полюсах и в кратерах вулканов
Вобрав в себя энергии запас,
Они сияют, собираясь в кланы,
Тем самым настораживая нас.
А тех, кто к ним приблизиться пытался,
Сожгли ещё не познанным огнём.
Игра с огнём, не правда ли, опасна…
Зачем же мы планету топим в нём?
Зачем взрываем атомные бомбы,
Озоновый зачем дырявим щит?
Плазмоиды влетают и микробы,
И жизнь землян уже по швам трещит.
Зачем, глупцы, пытаемся иные
Планеты обживать? – придёт беда:
Космический огонь на Землю хлынет,
Настанет время Страшного суда.
15.03.21
* * *
На заросшем бурьяном
Стародавнем кладбище
Кто-то рыскает рьяно,
Но не знает, что ищет.
Не свою ли могилу
Вспомнил чёрный паломник?
А что с прошлым роднило,
Он, конечно, не помнит.
Тень почти незаметна
В этом времени позднем,
Натыкается с ветром
На кресты и на звёзды.
Врёт бурьян седовласый,
Шепелявит о чём-то,
Оставаясь во власти
Хитроумного чёрта.
17.03.21
Неможется
И днём неможется и тянет подремать,
Когда, топчась по снежным перемётам,
Не может отыскать плаксивый март
Ключи, чтоб солнцу отворить ворота.
Обличье бело-серое, и зов
Сквозь еле различаемые звуки
Среди беспомощных, оплавленных снегов
Что, право, могут вызвать, кроме скуки?
Но зов летит – и мой – под облака,
И бьётся там, пытается пробиться —
Напрасно: всё позволено пока
Скупым воспоминаниям и птицам.
И можно не надеяться, что луч
Не менее сонливого светила
Растопит снег и сон, прокравшись между туч,
И кончится, что длится, но постыло.
18.03.21
Из ничего
Вот и снова получается
Кое-что из ничего.
Без наставников, начальства
Всё былое учтено.
Может, новый мир получится
Из моих невнятных слов?
Или всё же смерть-разлучница
Слов моих услышит зов?
Их упрячет под столешницу
На грядущие сто лет.
Ну а если не поместятся,
Из листов нарежет лент.
Или просто, как и принято
С незапамятных времён,
Всё, что есть, дождётся вылета
Пеплом, дымом и огнём.
И зачем же, мысль-печальница,
Ты былому бьёшь челом?..
Вот ведь – снова получается
Кое-что из ничего.
19.03.21
О главном
То ли медленно время, то ли быстро течёт,
Просьбам нашим не внемля, не беря их в расчёт.
То ли нет его вовсе – навыдумывали.
А теперь что-то просим, видя гибель вдали.
Ни возврата не будет, ни движения вспять.
Не воскреснуть Иуде, наших душ не распять.
Всё прошло – и паденья завершается срок.
Просыпается, рдея с новой силой восток.
Время длится и длится, и неведомо нам,
В час который светлица будет слишком темна.
Веселятся злодеи, веря в свой идеал,
Что на самом-то деле только тьму оттенял.
Среди шума и гама приподнявшись едва,
Забывают о главном – Бога не предавать.
24.03.21
О несбыточном
Может, кажется, что вселенная —
Это вечное царство тьмы
И напрасно в ней о спасении
Непрестанно мечтаем мы.
Тьма и холод кругом, да безлюдье
Всюду, кроме одной Земли.
Не бывало нас здесь и не будет,
Языком бы что ни мели.
Всё мечтаем, всё – о несбыточном.
А что сами-то здесь создаём?
Утром солнце тьму раздробит лучом —
Мы отыщем её и днём.
В соответствии с чёрной сущностью
Будем действовать, будем жить,
Ради личного всемогущества
Разливая потоки лжи.
Ослабев вконец, о спасении
Вспомним, словно случайно, мы.
Нет, не кажется, что вселенная —
Это вечное царство тьмы.
25.03.21
К истокам
Я много раз гулял по улицам Москвы.
Как можно их забыть – красивые такие!
А позже посетил – сам Бог благословил —
Санкт-Петербург, и Новгород, и Киев.
И множество других прекрасных городов
Встречалось мне в пути, земном моём, нелёгком,
Но возвращался я всегда к себе в Ростов,
К себе, к своим возлюбленным истокам.
Пусть часто здесь грущу по городам иным,
Вновь вспоминаю их, в затворничестве маясь.
Нет, впечатленья те, что были мне даны,
Не гнут к земле, а украшают старость.
Представить не могу, как мог бы я сейчас
Пружинистым шажком – с Манежной на Тверскую
В «Московское» кафе и в плен девичьих глаз,
В тот вечный, по которому тоскую.
26.03.21
Мой край
Никаких «Прощай», мой разбитый в твердь огневой рубеж.
И без окон дом, и без дома дверь – всё в тумане беж.
В световых лучах православный храм с золотым крестом…
Колокольный звон беспокойных гамм… Ты и я фантом.
Отгремели в нас ураганы зла в неизбежный час.
Отгремела ночь – тишина легла белым снегом в грязь.
Не слышны шаги, я иду и нет – я лечу как стриж
Над сырой золой, сорванных в кювет, обгоревших крыш.
Порастут травой кирпичи, стекло, чернота руин…
Мой разбитый в хлам, белым набело расцветёт жасмин.
Будет ясный день, будет ясной ночь, будет цвет кружить,
И в твоих полях золотым зерном корни пустит жизнь.
С чистого листа, с фермерских широт ты начнёшь расти!
Над тобой рассвет новый день зажжёт с божьей высоты.
Пусть же смоет дождь черноту и смрад с каменных равнин…
Чтоб построить дом, посадить здесь сад, чтоб играл в нём сын.
Не в войну, а в мяч! По росе босым! И с нас хватит войн.
Всё пройдёт, мой край, словно с яблонь дым, всё пройдёт как сон.
Не прощусь с тобой, как бы ни был плох и потрёпан в пыль.
Здесь моя земля! Здесь родной порог и в слезах ковыль.
Свет очей моих…
Свет очей моих, что мне оттепель,
если сердце сильней колотится,
если руки теплы и скованы
поцелуями мягких губ?
Что зима мне, что снег в проталинах?
Я устала Тебя вымаливать
всякий миг, всякий час от сумерек
до потёмок, и не могу
отпустить, отойти, опомниться —
Ты мой сон и моя бессонница,
Ты мой дом и чужая улица
лунных яблонь и райских птиц.
Я Тобой, будто небо звёздами,
зажигаюсь и жаром пользуюсь
так невинно и так осознанно,
что попробуй не отзовись
на аккорды капели медленной,
и нечаянно, и намеренно
спровоцируй меня на лирику
с водопадом ванильных строк…
Выдох, вдох, и опять симфония,
а глаза до того бездонные,
что тонуть и тонуть в них хочется
вдоль сомнений и поперёк.
Наизусть ночь читает истины —
я от ласки Твоей зависима.
Что мне оттепель, что метелица,
если Ты – свет моих очей?
Если Ты – всё моё до чёртиков,
если я без Тебя как чёрствая,
и тоска по Твоим объятиям
чёрной ветоши туч мрачней.
Лирики вьюнок
Оттепель была не белей, чем вальс,
не белей, чем стих,
и дождливый март то ли седовлас,
то ли колдовских
не приемлет чар, не приемлет нот,
и окутан тьмой…
Горечью обид кофе губы жжёт
в комнате пустой.
Тикают часы так же, как вчера —
монотонный блюз,
если Бог – любовь, если жизнь – игра,
я не удержусь,
окунусь в этюд, окунусь в туман,
в пригоршни Христа…
Серая печаль, на корню завянь,
дежавю спустя.
Лишние слова витым полотном
заслоняют ночь.
Чем пятно луны в смерче временном
может мне помочь?
Сыро до костей. Шорохи дождя
за окном тихи.
Пеплом прежних чувств пали на алтарь
чёрные стихи.
Замуж звал один, а потом другой
соискатель грёз.
Я же в браке с тем, что моей рукой
в ямбах разлилось.
Лирики вьюнок строфами цветёт
мраку напоказ…
Под моим окном бьёт копытом лёд
мартовский Пегас.
Межсезонье
Не осень. Межсезонье прорастает из тоски
И требует внимания к бессолнечному небу,
И где бы в ноябре туманном робкий след твой не был,
Я слышу в ворохе листвы знакомые шаги.
Привет… Оберегаемый дождями вздрогнул сквер.
На мокрых фонарях пропитан серый глянец грустью.
И поделилась бы с тобой своей печалью, Хьюстон,
Но неделимой нотой блюз разлуки льётся вверх.
Под траурным зонтом старуха кормит голубей.
За кружевными шторами из синих ягод тёрна
Колючим снегом за живое каждый голубь тронут,
А я не снегом, а ладонью бережной твоей.
И не зима, не осень мимолётным взглядом в высь
Толкает в лужи, в чьей нелепой власти целый город…
И снег, как тысячи дождей назад, о прошлом вторит,
А я с тобой хочу по лужам в никуда пройтись.
Словами тают хлопья в межсезонный час пути,
И ты почти со мной идёшь по городскому скверу,
Как белый снег, как много снега в полумраке сером,
И так же таешь, не успев дослушать до «прости».
Ты только мне скажи
В ненастный вечер с грустью неземной
Ты зябнешь босоногими дождями
В асфальтовых воронках, и в окно
То постучишь, то краем глаз заглянешь,
Особая, печальная до слёз,
И льётся блюз каскадами печали.
А я молюсь на золото берёз
О том, чтоб спящий мир в ветвях качали.
Меня услышь сквозь хриплый крик совы,
Рассерженной на слякоть и туманы.
И пусть мои прошенья не новы,
Тебя просить о мире не устану.
Оденься в платье цвета «рыжий лес»,
Не прячь глаза Мадонны за вуалью,
И мы с тобой станцуем полонез
В краю, где порох воробьи клевали.
А хочешь, пустимся с тобой в фокстрот,
И растанцуем ночь безлюдных улиц…
Ты только мне скажи, что оживёт
И сад, и дом, и город, где столкнулись
Добро со злом, а может быть, беда
Не по лесу ходила, а по людям…
Ах, осень, осень, если б я могла,
Я просто б огласила мир повсюду.
Выстой
Здесь закат над полями духмяный.
Здесь полынью горчит горизонт.
Здесь художник, в стихийной сутане,
Будто пишет мой красочный сон
Золотистым лучом сквозь молитвы,
Золотистым лучом сквозь войну, —
Просто мир, просто даль, просто «Выстой»,
И я сердцем в надеждах тону.
С терриконов спускаются трели,
С колокольни – обрывистый звон.
Милый загород точно свирельным
Волшебством допьяна опоён.
Степь донецкая вспыхнула гладью,
Ковылями натянутых струн.
И на танки в окопах не глядя,
Я в тебе окунуться иду.
Растворяюсь душой без остатка
В благодати некошеных трав.
Я в объятиях солнечно-сладких
От всех бед и страстей спасена.
Золотистым лучом сквозь молитвы,
Сквозь ветра, что привычно скорбят.
Просто мир, просто даль, просто «Выстой» …
Я стихами рисую тебя.
Свет
Я сотку тебе свет, мой друг.
Без станка и волшебной пряжи.
Из обыденных слов сотку.
Такой лёгкий, как пух лебяжий.
В нём запахнет весной миндаль.
В нём снегами сойдёт опасность.
Я последнее б отдала,
Лишь бы ты не грустил напрасно.
Я добавлю к той чистоте
Межсезонного неба омут,
Лик сикстинской мадонны, крест,
Чтобы горем ты не был тронут.
Колокольчиков синих звон
И альпийской лаванды шёпот
Я вкраплю, как святой огонь,
В полотна невесомость, чтобы
Ты услышал, как дышит степь,
Как орех молодеет грецкий,
Как умеет о светлом петь
Тишина обожжённым сердцем.
Я бы солгала
Золотой туман просочился в дом
сквозь полотна штор.
Разбудил герань в естестве живом
и печаль утёр
на ресницах в цвет пожелтевших книг,
пожелтевших трав.
Прикоснулся мест, где луна болит,
пустоту познав.
Молчаливый друг протянул мне в дар
облака в огнях.
Солнечную соль планов на вчера,
на весну, на май…
Свёрток белых зим, пролетевших птиц,
октябрей, путей…
Я ещё могу, может быть, спастись,
а быть может, нет.
Завтра будет день. Без меня, со мной…
В россыпи лучей.
Кто-нибудь другой всей своей душой
будет в нём стареть.
Постигать азы стихотворных троп,
стихотворных мук.
С пригоршни Христа воздух пить взахлёб
и молиться вслух.
Кто-нибудь другой соберёт из звёзд
бусы на снегу.
А сейчас туман пропитал насквозь
всё, что берегу…
Мемуаров – стог, кот наплакал – сил,
жизни полкило…
Я бы солгала, если б ты спросил,
всё ли хорошо.
Багряный горизонт
Бетонные дома лежат холмами
разбитых судеб братьев и сестёр.
Стихает вьюга плачем Ярославы,
и вдовий лик мерещится в немой,
пустынной и крамольной панораме,
меняющей рубеж, передовой…
Идёт война, и с неба свет багряный
течёт на снег, как убиенных кровь.
Здесь был мой дом, беседка, пчёлы, груши.
Всё стёрто пламенем с холста земли.
Никто не воспретил огню разрушить
и церковь, где несчастных исцелить
могло бы время, битое на части…
В минуте шестьдесят секунд беды.
За пазухой я горе камнем прячу.
Я не могу былое отпустить.
Любовь моя покоится в подвале,
отпетая ветрами, без креста.
Я душу верить в чудо заставляла
и тысячу свечей в мольбах сожгла.
Мой прежний дом – блиндаж, траншея, бункер.
Мой прежний город – холод катакомб.
Мой регион делили, и он рухнул.
Мой прежний мир подавлен целиком.
Мне память довоенных вёсен гложет
сознание аккордами тоски
о том родном, что мне всего дороже,
о том, что отнято не по-людски.
Багряный горизонт, рукой суровой
над пустошью удерживая щит,
возьми меня, воскресшую, за ворот
и в тёмное бездумье утащи.
Пальто
Всю жизнь она хранила старое пальто.
Двубортное, с глухим воротником в ворсинках.
В нём из фашистского концлагеря Федот
от пьяных немцев убежал в потёмках зимних…
Без пары жёлтых пуговиц и без погон.
В карманах что ни год, то сухоцвет полыни.
И молью потому не тронуто оно,
что офицерский дух живёт в нём и поныне.
Давно не хожен дедом сиротливый двор
до перекошенной калитки и обратно.
Но дед повсюду. Дед годам наперекор
не позабыт, и ночью курит на веранде.
Его мундштук из грецкого ореха цел.
Застывшая смола черна, как боль потери.
Он против воли в сорок первом повзрослел,
когда ладони матери закоченели.
Раздетой немцем и оставленной в метель
молиться Богу посиневшими губами…
И долгие пять лет Федот убить хотел
того, кто дал приказ уничтожать и грабить.
Дед постоял за Родину. Он гнал врага.
Туда, где билось окровавленное солнце
о запад, о верхушки сосен, и близка
была Победа над фашизмом смертоносным.
Дед был в плену. Он был от смерти в двух шагах.
Он лихорадил справедливостью и миром.
И бабушку носил, как фею, на руках…
И потому она всю жизнь пальто хранила.
Рубрика «Кают-компания»
Тема: «Пожелание современному писателю»
Дорогие авторы!
Сегодня мы собрались в тесном писательском кругу, чтобы высказать заветные (или накипевшие) мысли человеку, взявшемуся за перо – современному, прозаику, поэту, критику – «названному» собрату, рождённому с нами «
Идея собрать в «кают-компании» маститых и молодых, умудрённых, искушённых и только формирующих свои предпочтения, думается, оживит и окрылит наш замысел, а разнообразный формат пожеланий – в виде эпистолярий, чётких инструкций, художественных эссе или публицистических выпадов позволит максимально полно отразить индивидуальность, искренность и глубину каждого послания.
Выражаем надежду, что на нашем почтенном собрании состоится и прозвучит подлинный Диалог, а «святая наука» – «услышать друг друга», в обход строго-просчитанной рецептуры создания текста, который был бы насущен и интересен каждому, вырвется из предустановленной формулы на свободу и объявит свои «правила».
Закрутившиеся в этой атмосфере смыслы сложатся в ритмы бытия, непринуждённо оживающие в строках, и в такт с биением чутких писательских сердец в приоткрытую каютную дверь-купе «сияющий ветерок» вдохновения бросит щедрую горсть новых сочинений – тех, которых мы так долго ждали друг от друга.
Я хочу, чтобы писатель повёл меня в таинственный сад своих сочинений – в чудесное внутреннее пространство, алхимически созданное в самой глубине сердца.
Прекрасен этот сад, когда вложено в него много настоящего, много самого себя и цветёт то неуловимое, что не лежит на поверхности, а всегда ускользает, влекомое ветром времён.
В этом саду, всматриваясь в безграничные дали или в капельку на цветке, ощущаешь наполненность красотой, радость и мудрость от осознания общих смыслов – всё, что тебя возвышает, собирает, вдохновляет на дерзкие свершения, на любовь, творчество и движение к неизведанным горизонтам.
Там нет страха и нет смерти – даже для тех, кто испытал эти состояния. Зато есть – чуткая внимательность к своей личной истине.
Там не всегда есть тропинки. Тогда их нужно прокладывать самому – по собственным маршрутам.
Где-то, в глубине сада, в беседке, можно найти ключ – спрятанный автором для самых настойчивых искателей. Это ключ к человеческой природе, к высоким вратам, открывающим пределы духа, к тайнам мира и сотворению Вселенных.
Не меньше!
Восхищает всегда то, что больше, шире, выше тебя самого – эта захватывающая дух полётная бесконечность свободы.
В какой-то момент ты вспоминаешь, что уже был когда-то в этом саду и написанное автором тебе знакомо. Кто писал эти строки? Не ты ли сам, читая живую книгу бытия, говорящую тебе пророчества тихим голосом молчания?
Что можно пожелать современному писателю?
Честно говоря, трудно мне давался ответ на этот вопрос. При всём современном обилии интересов, жанров, тем и т. д., надеяться найти для писателей что-то общее – затея, обречённая на провал. Не стоит забывать и о такой пресловутой, навязшей в зубах и свисающей с ушей вещи, как «персональная мотивация». Тут уж вообще всё для всех становится индивидуальным… Кто-то вдохновляется примерами классиков. Кто-то видит своими кумирами авторов современных бестселлеров. Кто-то воспринимает писательство исключительно как хобби. А кто-то видит в этом свою профессию. Один отправляется грызть гранит науки в литинституты и на филологические факультеты. Другой же начинает штурмовать писательские уступы и вершины самостоятельно. И это лишь небольшая часть всевозможных вариантов.
Что же тут можно пожелать, кроме банальных «удачи», «успехов», «идей»?.. Но я всё-таки попытаюсь добавить одно слово – не такое короткое и не такое простое – «понимание». Оно пригодится вам в любом случае. Чтобы вы ни делали – писали гениальный роман или просто забивали гвоздь. Независимо от везения, уровня мастерства, наличия времени и даже степени таланта – человек достигает результата, когда понимает, что и для чего делает.
Можно довольно долго рассуждать о вдохновении, о некой озаряющей искре, но в конечном итоге всегда оказывается, что каждая фраза, слово, даже буква появляются в вашем тексте не случайно. Их набор и последовательность ничем не лучше любого хаотического набора знаков, но эти – ваши. Их мог написать любой другой автор, но их написали вы. Почему? По внутренней логике повествования, по образу мыслей писателя, возможно, по воле непобедимых законов Вселенной. Так и рождается осознанное творчество.
Зачем? Для выражения ранее не выраженного смысла. Для высказывания ранее не высказанной мысли. Для удовлетворения здорового писательского тщеславия. Или для скромного заработка своим трудом на хлеб насущный. Может быть, ещё зачем-то? Я не знаю… Но у вас непременно будет свой ответ. И сама цель, и стремление к ней, и её достижение в конечном итоге появляется именно из такого понимания.
Современным писателем быть невероятно легко: компьютерный редактор позволяет править тексты непринуждённо и быстро, а не подчищать буквы на бумаге лезвием «Нева», не говоря уже о переписывании гусиным пером. Интернет услужливо подбросит нужную рифму, синоним, перелопатит килотонны (если считать в бумаге) информации. Электронная почта мгновенно отправит рукопись редактору, оберегая от общения с бестолковым курьером вроде Фёдора Дунаевского. А на подходе Искусственный Интеллект, предсказанный, кстати, писателем. Помните у Станислава Лема: «Генька, грозный генератор, грубо грыз горох горстями»?
Современным писателем быть невероятно трудно. Все сюжеты исчерпаны, всё уже написано, да ещё как качественно написано! (Труднее, думаю, только композиторам: нот всего семь) Чем дальше в будущее, тем сложнее искать новые темы, стили, эпитеты. Поэтому время и усилия, сэкономленные на технической стороне творчества, необходимо направлять в сторону повышения качества текстов, оттачивания своего узнаваемого стиля.
Сосредоточиться нужно на удовольствии от самого процесса чтения, а не результата («Убийца – садовник?», «Выйдет ли замуж Кончита?» – вторично, главное, как это описано). Подкидывать читателю задачки, чтоб ему было интересно, читая книгу, одновременно держать включённым компьютер: заглянуть на географическую карту, где описаны места событий, проверить или пополнить знания о персонажах, архитектуре или природе. Вплоть до спортивного поиска «косяков», например, могло ли солнце светить в глаза героине, в то время и в том месте, где ей признавался в любви герой? То есть основная задача – возбуждать у читателя аппетит к чтению и повышению своего кругозора. А аппетит возбуждает только вкусное блюдо.
В этом ему помогут писатели прошлого, а значит, современный писатель должен непрерывно читать сам. Стоя на плечах титанов дотянуться до звёзд проще.
Отсюда вытекает главное предназначение современного писателя: умея легко пронзать пространство и время, он должен служить связующим звеном, цементом поколений.
Читая Пушкина, Пришвина или Шукшина, наш современник восторгается прошлыми временами и людьми, ностальгирует по тому, чего читатель сам не видел, но испытал виртуально. Поэтому второе предназначение писателя современного – заставить читателя будущего испытывать ностальгию по временам настоящим.
Задача облегчается тем, что наконец-то появилась возможность получить обратную связь с читателем, и эта возможность будет увеличиваться, и её нужно максимально использовать. А ведь совсем недавно это было осуществить не так просто – тем не менее, всегда очень важно:
Выйдя со стопкой своих стихов
На сцену к слушателям,
Читаю и смотрю из-под очков:
Слушают ли?
(Анатолий Строков, примерно 1975 год)
Ну и вопрос «что же такое книга?» сейчас весьма актуален. Это бумажный томик, файл в «читалке» или ссылка в интернете? Тот, кто думает, что «бумага» умерла – тот жестоко ошибается. Точно так же ошибались те, кто хоронил «винил» при появлении звукового формата CD.
Своё отношение к «инкунабуле» я уже высказывал на страницах «Паруса». Кратко – том имеет душу и хранит память о тех людях, кто его читал или просто касался. Поэтому современному писателю, отдавая должное самым продвинутым технологиям, нельзя манкировать возможностью вдохнуть душу в свои произведения.
Однажды, около станции варп-метро в Кисловодске, бодрый дедок с зелёным хаером, одетый в драные джинсы, потёртую косуху и футболку с принтом AC/DC, разложит на бронепластике мостовой развал потрёпанных книжек, и среди них будет моя1, и девочка с глазами Алисы Селезнёвой, пролетая мимо на квантовом глайдере, купит томик за сущие копейки – 10 цифровых рублей (включая НДС), и будет рада покупке – значит, не зря я не спал я ночами!
1Предсказание начало сбываться: первая бумажная книга уже есть – «Не только морские рассказы», а на Ридеро есть кнопка для печати и последующих книг. До светлого будущего остался один шаг!
Современному автору, то есть и себе, желаю не угодничать перед нынешним спросом. Не успел сказать, как тут же захотелось возразить. А Дон Кихот? А Гулливер? А мушкетёры?..
А бессмертные детективы Фёдора Михайловича? А фэнтези Михаила Афанасьевича?..
Пожалуй, нет ни одного великого, кто не сумел бы угадать, что увлечёт, захватит, поразит наповал читателя. И пока такой догадки не случалось, он, всё такой же одарённый и такой же умеющий, оставался средним, «одним из…». То есть, никем.
Ярчайший пример тому – Набоков. Который стал Набоковым только, когда, как фомкой по башке, оглоушил читателя «Лолитой».
Итак, несколько усомнившись в первом своём замечании, всё-таки скажу, что есть спрос и
Этого вот и хочется пожелать каждому из нас.
Говорю о наивысшем, практически недостижимом, однако же единственно оправданном в нашем деле в качестве цели. Такое пожелание ответит и на вопрос – зачем писать?
И такой ориентир с лёгкостью отметает в сторону тот неоспоримый факт, что почти никому, кроме пишущих, не нужны теперь журналы и книги, что близкие с иронией поглядывают на нас, каторжно пашущих задарма.
Поделюсь ещё и одной из своих личных, отнюдь не заоблачных причин – «зачем». Мой отец умер, когда мне было двенадцать. И у меня не осталось ничего о нём, кроме семейных преданий и листочка затребованной официозом и составленной его рукой автобиографии. Поэтому книгу, которую считаю у себя главной, я посвятил внуку. Придёт время – он прочтёт. И узнает, что так хотел узнать я об отце, но так и не узнал.
Первый тезис: «Слово равно делу». Надо быть честным перед собой, перед своим словом, перед своей жизнью и перед людьми. Сегодня появилась целая генерация писателей, которые вышли зарабатывать деньги, и им не важно, что они говорят, главное, чтобы это приносило деньги.
Никуда мы, конечно, от современности не денемся, но это самое последнее дело, когда писатель становится конъюнктурщиком, рыночным торговцем, разложившим на прилавке яркие бронзулетки. Наверное, это самое низкое, что может сделать писатель.
То есть, он отказывается от великого дара слова, становится маркетологом, мерчендайзером и т. д., не буду продолжать эти поганые слова. Это первое, что мне кажется важным.
Второе. Жизнь мы переживаем как сюжет: со своими взлётами, падениями, со своими удачами, неудачами, со своими интересными и неинтересными моментами. Писатель, во-первых, должен увидеть драму этого сюжета, должен увидеть нерв этого сюжета; во-вторых, должен понять, к чему ведёт этот сюжет; в-третьих, – осмыслить, а как этот сюжет соотносится с другими сюжетами, и где-то это тоже вплести в общую ткань.
И вот, очень важно, чтобы сюжетность жизни, которую творит писатель, соотносилась и с некой мировой, такой великой, грандиозной сюжетностью, и с национальной сюжетностью, и с личной сюжетностью. Этот драматизм, а, может быть, где-то и трагизм (без него – тоже никуда), должны быть через сюжет понятны человеку.
Наверное, это и есть талант писателя, когда он может сюжетность не просто соединить с современностью, а вплести в неё вечность. И тогда получается «Капитанская дочка», «Война и мир» – тогда получаются многие произведения, которые мы знаем уже не одну сотню лет.
Ну и третье. У Лермонтова в стихотворении «Ангел» есть замечательная строчка: «И мир мечтою благородной пред ним очищен и омыт». Это ещё одно важнейшее пожелание, которое нам даёт Лермонтов – как авторам, как творцам, писателям, критикам, поэтам, прозаикам и т. д.
То есть, так или иначе, изображая мир, нужно видеть его через некую великую, благородную мечту. И прозревать эту мечту в самых разных сюжетных ситуациях. Конечно, писателю хочется есть, писателю хочется кормить свою семью и обустраивать свой мир и т. д., – это важнейшие вещи. Так или иначе, мы в этом мире вынуждены к определённым вещам приспосабливаться, где-то жить, ущемляя себя, свои творческие интересы. Но самое главное, чтобы не было ущемления своей совести, измены своему существу.
Достаточно банально, но правда: чего у нас не хватает сегодня? Не хватает правды. Правды собственного восприятия действительности, правды по отношению к истории, правды по отношению к мужчине и женщине, правды по отношению к семье – не к каким-то там вымышленным категориям. Потому, что фэнтези, модернизм научил нас когда-то, на мой взгляд, больше врать, научил искусственности, вседозволенности.
Прежде всего, что позволил себе человек, и особенно – творческий человек, так это фантазировать, но я бы сказал – врать. А вот чего не хватает – это правды, и не в духе реализма, «классичества» или критического реализма. Не в этом дело, потому, что они там тоже врали, слава Богу. А правды по отношению к себе, чтоб не было потом стыдно за то, что ты делаешь. Это первое.
И, наверное, отсюда тянется логическая связь к ответственности перед читателем. Данная категория, о чем я говорил всегда и молодым студентам филологам и также молодым писателям, называется «куда ты ведешь?». Не знаю, может быть, даже не у всех классиков такая ответственность была, но по крайней мере великие и выдающиеся люди несли ответственность перед читателем. Куда ты ведешь? Условно говоря, «было или не было?» Задай себе этот вопрос.
Я привожу в пример студентам «Сказку о царе Салтане», когда из бочки вылезает мальчик, который в бочке вырос, и ему сразу открывается страшная вещь. То есть, в этом мире, в бочке, он ничего не видел, не знал, что такое жизнь, чудесным образом вылез, и вдруг —видит страшную картинку, когда коршун летает над лебедем, и он стоит перед выбором: убить лебедя, а он шел ведь на охоту, – это значит поужинать, на какое-то время выжить. Убить коршуна – это значит убить некое злое, более сильное существо, которое вот сейчас пытается доставить какие-то неприятности или убить малое беззащитное существо – лебедя. То есть, если ты убиваешь коршуна – уплывает лебедь, остаешься голодным. Стрел больше нет. Только одна. И вот герой совершает удивительный моральный выбор. Он понимает, хотя Пушкин об этом не говорит, – где-то на генетическом уровне понимает, – где добро, и где зло в данной ситуации.
Как он это понимает? Он осознаёт, что если сейчас убьет лебедя, коршун улетит и он будет сыт, то есть совершит поступок для себя. А если убьет коршуна, ну или отпугнет его (в данном случае он его ранил), то он жертвует собой, останется голодным.
В данном случае он жертвует собой, и вот он делает этот выбор. То есть человек, который не воспитывался, не учился в школе, в гимназиях, не получал высшего образования, за полтора суток вырос из младенца в совершеннолетнего юношу, – совершает этот удивительный выбор. В результате он получает наказание за то, что он это делает, он начинает поститься целых три дня (Лебедь говорит ему: «Есть не будешь ты три дня»). Но награда потом была, все стало чудесно!
Все мы каждый день, каждый час, каждую секунду, как я говорю молодежи, стоим перед таким выбором: пожертвовать собой ради других людей и встать на уровне правды, как говорили наши древние люди, то есть их «прави», – или шагнуть в мир «нави», то есть в некий новый мир, более выгодный, может быть, для себя, но это мир «нави», это другой мир.
Здесь всегда нужно занять сторону правды, и тогда будешь ответственность, в том числе, за читателя, которого ты ведешь в «правь» или в «навь», что по-язычески – дьявол.
Зачем?
Николай Гоголь
И, чего скрывать! – переводчик ведь тоже, как и автор, был поэтом, а значит – творческой личностью, которой сам Бог дал право на свободу самовыражения…
Видимо, именно поэтому Т. Маргамова спустя сто лет после С. Надсона дала свой вариант перевода, притом употребив в самом начале местоимение
Но…
Вот здесь мне совершенно случайно вспомнился фрагмент из замечательной книги (Майский И.М. Воспоминания советского посла: В 2-х книгах. Книга 1. – М.: Наука, 1964. – 461 с. URL: https://libking.ru/books/nonf-/nonf-biography/1102707-ivan-majskij-vospominaniya-sovetskogo-posla-kniga-1.html). Ее шестнадцатилетний герой (он же автор мемуаров) вспоминает, как однажды, далеким летом, задался вопросом, есть ли у него талант поэта или нет:
«Писать, творить уже стало для меня потребностью. Стихи сами собой складывались в голове, руки невольно тянулись к перу и бумаге. И выходило как будто бы довольно складно. Но значит ли это, что у меня есть настоящий, большой поэтический талант? В 16 лет все пишут стихи, однако Пушкины и Некрасовы рождаются раз в столетие. Что ж я такое: один из обыкновенных гимназических стихоплетов или же человек, отмеченный «искрой божьей»?
Настроения мои часто и резко колебались то в одну, то в другую сторону. Иногда мне казалось, что в душе у меня горит яркий огонь таланта и что мне суждено стать крупным поэтом. Тогда я воображал себя вторым Некрасовым (я признавал только «гражданскую поэзию») и в ярких красках рисовал, как я отдаю все свое дарование на службу делу народа и как мой гневный стих ударяет по сердцам людей «с неведомою силой». В такие минуты я чувствовал себя счастливым, могучим и непобедимым. Иногда же, наоборот, мне казалось, что я совершенная бездарность, что стихи мои никуда не годятся и что все мои творческие попытки являются лишь «пленной мысли раздраженьем». Тогда на меня находили уныние, депрессия, неверие в свои силы. В такие минуты я ходил мрачный, нелюдимый и любил декламировать знаменитой гейневское «Warum?»:
Warum sind denn die Rosen so blass,
O, sprich, mein Lieb, warum?
Wanim sind denn im grünen Grass
Die blauen Veilchen so stumm?
И, дочитавши до конца это изумительное стихотворение, я в состоянии глубокого пессимизма задавался вопросом:
– Разве жизнь, природа, человечество, идеи, мысли, чувства, радости, печали, стремления – разве все это не есть одно сплошное, роковое «Warum?»
Я тщательно скрывал от всех минуты моих упадочных настроений, но пред Пичужкой (подруга юного героя – А. Б.) моя душа открывалась. Я искал у нее утешения и одобрения. И она мне это давала. С каким-то чисто женским умением она успокаивала меня и возвращала мне веру в самого себя. Особенно врезался мне в память один случай.
Как-то тихой лунной ночью мы с Пичужкой возвращались на пароходе в Сарапул из Чистополя, куда мы ездили проводить знакомого приятеля. Спать нам не хотелось, и мы долго сидели на палубе, наслаждаясь открывавшейся перед нами картиной. Могучая темноводная Кама тихо сияла под серебром лунного света. Высокие берега, густо поросшие хвойными лесами, угрюмо свешивались над ее шумными струями. Равномерные удары пароходных колес гулко отражались по крутоярам, переливались протяжным эхом и где-то замирали вдали.
Потом мы заговорили. Я вновь коснулся своего больного вопроса. Я долго доказывал Пичужке, как важно было бы, чтобы я имел поэтический талант: я горы сдвинул бы с места, я поразил бы в самое сердце «ликующих и праздноболтающих», я вдохновил бы своей песней народ на борьбу. Я закончил свои мечты горестным восклицанием:
– Если я не стану большим поэтом, то не стоит жить!
Пичужка дружески положила руку на мое плечо и каким-то особенно проникновенным{6} голосом сказала:
– Жить стоит, если ты даже и не станешь большим поэтом.
Пичужка была права. С тех пор прошло много, очень много лет. Я не стал ни большим, ни даже маленьким поэтом. И тем не менее, оглядываясь на весь пройденный мной путь, я с глубоким убеждением могу воскликнуть:
– Да здравствует жизнь!»
Не правда ли, увлекательно написано? А главное – понятно?..
Да, местоимение
Молодым писателям
…Ну, а мне предложили через интернет-журнал «Парус» что-то сказать, что-то пожелать молодым начинающим писателям, побеседовать в кают-компании о настоящем и будущем. Задумался, конечно… И тут же в сознанье вошли строки Тютчева, поставленные мною в эпиграф. Да если честно они и не выходят у меня из сознания в последние годы моей земной жизни. Этому есть ряд причин – как моего личного состояния, так и состояния страны, окружающего нас мира, переживающего, проживающего, поистине «минуты роковые».
Мир на сегодня (15 октября 2023) находится именно в состоянии таких «минут», где каждая последующая ещё более роковая, чем предыдущая… И что-то сказать в такие минуты к будущему – это, поистине, оказаться собеседником самого Рока… И нелёгкая это задача – в минуты роковые что-то желать, что-то говорить молодым писателям – и просто людям. Лёгкое, беззаботное, весёлое – не подходит: не те минуты… Что-то безнадёжно роковое – слишком грустно. Это означало бы признать полную нелепость, несостоятельность человеческого бытия, к чему и так человечество опасно приблизилось. Само или кто-то подвёл?.. Но какой смысл, стоя на краю бездны, искать ответ на этот уже запоздалый вопрос?.. Надо или перешагнуть бездну… Или хотя бы отступить от обрыва назад – на твердую земную почву, к уверенности, что не сползём с оторвавшимся комом земного дёрна в клокочущую огненную лаву или в пучину Мирового Океана…
Какой он – писатель будущего? И каким будет это будущее? Конечно же, будущее, если оно будет, вытекает из настоящего. Кто мы и какие мы в настоящем, примерно таким будет и будущее; с небольшой поправкой на гаджеты, на родителей, на среду, «и на всякую ерунду», что называется Космос, Хаос, Энергия, «светил численность». Поэтому будут и фантасты, и реалисты, и, как это ни странно, будут и фашисты. Конечно, называться они будут по-другому, безобидно, даже благожелательно.
Так способен ли молодой писатель настоящего ощутить, а ещё больше – создать такую земную уверенность в своих мыслях, в душе, и в окружающих его людях, уверенность, которая позволит ему перешагнуть Бездну:
Может, в этом и есть смысл нашего пребывания на Земле, дабы «услышать духа своего голос»; и помочь услышать другим. Отсюда и – «Духовной жаждою томим в пустыне мрачной я влачился…»
Думаю, будущее не только за человеком «слова и дела», но за человеком мысли, и уже не той, которую мы словесно то и дело проговариваем в разговорах, в спорах, в написании рассказов, повестей, газетных статей – а мысли молчаливой, задумчивой, слышащей «духа своего голос».
Окидываю взором доступного мне духа, сегодняшнее состояние мира, особенно западной цивилизации – довольной, сытой, хорошо обустроенной механически, увлекающей за собой другие народы, – вглядываюсь в её морально-этическое состояние: чем она наполняет остальной Мир?.. Не хочешь, но ощущаешь, что будущего у этой цивилизации нет; в эту сторону – гибель. И боюсь, что гибель механической цивилизации Запада роковая, то есть предначертана. Об этом очень верно написал их же европейский – английский – писатель Олдос Хаксли в романах «О дивный новый мир» и «Остров». Роман «Остров» начинается и заканчивается птицей-вещуньей, произносящей всего одно слово: «Внимание». К сожалению, Россия, на переломе Эпох, на смене тысячелетий и начертанного ей пути, не прислушалась к птице-вещунье и её «вниманию» и потянулась за цивилизацией, у которой нет будущего, за цивилизацией, дух которой состоит из каталогов потребления. А на этом пути чем дальше, тем безнадёжнее…
Ну, и к молодым писателям и читателям
Вот, один из студентов Московского государственного института культуры в ответ на мои размышления о Достоевском (ведь мы все его проходили – кто в школе, кто в других местах…) написал следующее:
«Есть одна цитата из В. Пелевина: “Будь проклята темная достоевщина, связавшая русского человека по рукам и ногам. И будь проклят русский человек, только ее одну и видящий вокруг”. И вот, очень уж она мне импонирует. Глядя на тот ад, что сейчас происходит за окном, я всё тверже убеждаюсь в том, что нам нужен не мир “Тюрьма, музей, скит”, не такая “птица-тройка”. Не тот мир, что строился бы на вездесущем унизительном сострадании и покорности жизни. Куда он нас приведет?
Нам нужен мир непокорных, амбициозных людей. Людей из песен Ю. Визбора. Тех Энтузиастов-Москвичей с горящими глазами, которые ни при каких обстоятельствах не опускали рук и шли в будущее с гордо поднятой головой. А ещё, самая малость – флаг, под который захочет встать каждый. Флаг просвещения. Только так мы сделаем мир лучше для всех. И это то, во что я верю».
Для студента первого курса он неплохо выразился. Впрочем, он студент-заочник. А заочник может иметь «опыт – сын ошибок трудных», как житейский, так и духовно-мыслительный. Любопытно, как он думает сегодня?.. Скорое всего так же, как и в 2020, когда это писал. Человек меняется нескоро… Да и неплохой он человек, это видно по его мысли, по
Я тогда отвечал ему по поводу амбициозности, что ведь и Радион Раскольников с его «Вошь я или право имею?..» – был амбициозным. И тот, который проявился в Европе за ним следом: «Убивайте, убивайте!.. Я всё беру на себя…» – тоже был амбициозным, очень даже амбициозным… Но ведь ничего на себя не взял. На Нюрнбергский процесс не явился, не заявил с трибуны суда: «Я всё беру на себя!..», а глотнул цианистого и исчез, как нашкодивший бес…
И вот Европа опять под обаянием очередного амбициозного, на этот раз украинского, «спасителя Европы». Она запрещает европейскому сознанию знать и читать Достоевского, словно исполняет заветы писателя Пелевина. Но ведь то, что произошло на Украине и происходит сегодня в Палестине, это же как раз то, о чём предупреждал Россию, Европу, Мир Ф.М. Достоевский. И в той же Палестине схлестнулась такая дремучая-гремучая смесь, спесь племён и народов, такая амбициозность людей, идей… помноженных на жажду экономического и политического превосходства Америки и Европы над остальными народами Мира, что «проклятая тёмная достоевщина русских» может оказаться не так уж и тёмной, как показалась когда-то Пелевину. Да и не только Пелевину, большей части советской интеллигенции 90-х, уверовавшей в свет с Запада…
Я не знаком с творчеством писателя Пелевина, и слова, выдернутые из всего его творчества, всего направления его мысли могут вводить нас в заблуждение, как это часто с выдергиванием цитат бывает. Но если это завет писателя Пелевина молодым писателям и читателям России, то я с его тезисом не согласен.
Когда-то, в году 1984, мною было записано в виде эссе одно моё отношение к одному моменту той нашей советской жизни, которое так и называлось «Несогласие». Оно не получило гласности ни тогда, когда писалось, ни позже, во время «гласности и перестройки». Да автор к этому сильно и не стремился. Но в том «Несогласии» есть такие слова: «Правда – это русский Бог. Есть правда – веруем. Нет правды:
Да, это по-настоящему один из самых темных, трудных моментов в русской книге бытия. Но разве в 90-х мы не подошли к такому же моменту?.. И, надо отметить, что после того пушкинского «
Послушать, кажется, одна у них душа, —
А только кинь им кость, так что твои собаки!
(1815)
Разве в этом мы не узнаем себя, наших друзей по Советскому Союзу, по Варшавскому договору?..
А Пушкин!.. Разве он беднее Шекспира или Гёте?..
– Но всё это вопреки деспотической власти, – скажут мне демократические люди, вожделенно смотрящие на западную свободу… Почему только вопреки?..
Ещё и потому, что тютчевское
И вот, следом за Карамзиным, Тютчевым, Пушкиным явилась эта самая тёмная достоевщина, предрёкшая европейскому миру его катастрофу; и русскому – тоже, если он слепо, бездумно, подражательно потянется за европейским. Не стану надёргивать все его предсказания… Но думаю, что Европа сегодня запрещает своему европейскому сознанию Достоевского по той же причине, по которой не удостоила Нобелевской премии английского писателя-философа Олдоса Хаксли, хотя думающая общественность Англии и Америки семь раз номинировала его на Нобелевскую премию. Но не дали…
Советского Иосифа Бродского, никому в мире неизвестного, кроме кучки русскоговорящих евреев, и десятка вычурных интеллектуалов, удостоили. А титана англо-американской литературы – нет… Почему так?..
Да и между Достоевским и Пелевиным, с его проклятием достоевщине и русскому человеку, стоит ещё одна фигура – поэта-символиста А.А. Блока, с русским обращением к европейцам – из тёмной достоевщины: «Нам внятно всё – и острый галльский смысл, и сумрачный германский гений…»
И ведь германский гений оказался действительно сумрачным, даже жутко мрачным… Это показал гитлеровский нацизм, с его концлагерями, печами, газовыми камерами, явившийся в Европе, в Германии и стоивший той же Европе и особенно – России (10 миллионов Европе и 27 – России) человеческих жизней, не доживших свои земные сроки. И ведь в германо-гитлеровском нацизме участвовали не только немецкие лавочники, завсегдатаи пивных и мясники, но и учёные люди!.. участвовала мысль Ницше, гений Гегеля, музыка Вагнера…
И у Блока, очень чувствительного к незримым явления бытия, к тому, что называется «предчувствие» мы читаем:
Миллионы – вас. Нас – тьмы, и тьмы, и тьмы.
Попробуйте, сразитесь с нами!
Да, скифы – мы! Да, азиаты – мы,
С раскосыми и жадными очами!
И в 1941 от Европы пошли… пришли… и ушли обратно… Но, увы! – нас русских и тех, кто около русских по территории, по языку, по духу, по чувству, по отношению к бытию, по определению в нём безобразного и прекрасного, после той Войны – уже не «тьмы и тьмы». Нас сильно урезали за ту Страшную Войну, урезали в самом лучшем физическом генофонде, особенно в мужском, урезали по цели сегодняшних нацистов Украины, выраженной в словах к народу ДНР: «Земля та нам нужна, а люди те нам не нужны…». И нас продолжают урезать… пойдя на Россию со стороны Украины – русской окраины, и всё по тому же замыслу: «Земля та нам нужна… (нефть и газ нужны), а люди – нет…». Потому что ничего нового в этом подлом цивилизованном мире нет, пока нет… И в сегодняшней Палестине – всё то же. Палестинская земля всем нужна… Газ, что находится в секторе Газа – нужен, а люди – нет!..
И писатель Пелевин, мне кажется, поторопился проклясть только тёмную достоевщину русских: «Будь проклята темная достоевщина, связавшая русского человека по рукам и ногам. И будь проклят русский человек, только ее одну и видящий вокруг».
Но Пелевин проклял, заложил проклятие в публичное слово, а другие подхватили… Вспомню опять моего оппонента, студента Института культуры (пусть уж он меня простит). Но «взглянув в окно» на происходящий за ним ад (надо полагать, русский), он легко присоединяет себя к проклятию Пелевина… Ту же мысль о тёмной достоевщине я слышал и от Анатолия Чубайса, известного в России «реформатора». Скорее всего, он тоже подхватил эту мысль от Пелевина или через третьи руки, как мы подхватываем сегодня все вирусы…
И Анатолий Чубайс (поймав вирус) тоже заявил, что ненавидит Достоевского за его философию страдания: «пострадать хочу». «Я не хочу страданья, хватит с людей страданья» – примерно так говорил А. Чубайс, видимо прочитав тогда модного Пелевина.
«Я – за ужас в искусстве. Пусть перед его искажённым лицом стоит человечество, видя себя в своём зеркале «завтра» кровавом».
Эти строки сложились во мне летом 1980, когда вышел из дверей КГБ, охваченный вихрем чувств, мыслей… Нет, я вовсе не к тому, что меня гнобили, что всё и все тогда были под КГБ… Да, условия той беседы были неравные… «Не на равных играют с волками егеря…». Но та наша трех-четырёхчасовая «беседа» была для меня интереснее, полезнее, чем мои беседы с писателями того же времени. И дело тут не в «тёмной достоевщине», «скрутившей русского человека по рукам и ногам» (кстати, коммунистическая идеология Достоевского не жаловала, хотя и не запрещала), а скорее – в страхе писателей: что их не напечатают, запретят, оставят без гонораров, без важного звания – писатель!.. Отсюда и скукоженность, сьёженность, улиточность мысли, суждений… «Трус не играет в хоккей», хотя первичная фраза звучала: «Трус в карты не играет». А уж из карт она перешла в хоккей. Но во что бы вы ни играли, – имея в душе страх, вы проиграете. И гораздо глубже, чем в деньгах или в шайбах…
А фраза: «Я за ужас в искусстве…» – сложилась во мне тогда потому, что считал и сегодня считаю, что человеку и человечеству легче, безболезненнее переживать, сострадать трагедиям в искусстве, чем вживую… Вживую – сегодня, когда это пишу, взорванная, разбомбленная в палестинском анклаве больница-госпиталь – под обломками, под руинами цивилизованного мира сразу 400!.. человеческих жизней! А страданий, страданий!.. Но самое страшное, что никто уже это не чувствует, кроме тех, что под завалами… А тем, которые около, уже не до доброго чувства сострадания. Там отчаянье и взаимная ненависть, которая разливается по Земле очередным пожаром массового безумия…
А литературные и театральные драмы и трагедии, «ужас в искусствах», катарсис (очищение) через искусство люди испоганили, заменив чувствительный ужас драм и трагедий бесчувственными, бессмысленными «ужастиками» и потоками развлекательной телевизионно-киношной крови… И всех в этом превзошла американская «культура». И я не могу то, что видел, то, что мне как «массовому зрителю» со стороны их Голливуда навязывают, показывают, чем меня напитывают, пропитывают, написать американская «культура» без кавычек, потому что всё, что «массово» валится на нас оттуда, никак не соотносится с пониманием Культуры, как поклонение Свету. Где Ур – это корень света – древнейший символ, данный человечеству задолго до английского герба и США. И этот Ур – корень света – мы находим в таких названиях, как Урарту, Урал, и в том, как произносили ещё наши тёмные бабушки и дедушки имя страны – «Расея», что вполне можно толковать как «сеющая свет»…
И «тёмная достоевщина» совершенно меркнет перед тем массовым затемнением, помутнением сознания, что выразилось хотя бы в том же массовом татуировании тел, охватившем народы мира, как стадо, клеймённое одним тавро. Что пришло, опять-таки, с Запада!.. Кто хозяин клейма? – хотелось бы знать?.. А хозяин у тавро, конечно же есть… Не может быть клеймённого стада без хозяина. И именно к таким стадам, к такой стадности, обращены эти строки:
Паситесь мирные народы!
Вас не разбудит чести клич.
К чему стадам дары свободы?
Их должно резать или стричь.
Наследство их из рода в роды
Ярмо с гремушками, да бич.
И к символу Ра – корню света, можно прибавить ещё одно буквосочетание Ку, что входит в такие названия, как Якутск, Иркутск; и у северных народов считалось потерять своё «Ку» – потерять всё!.. И когда мы лжём и трусим, мы наши Ра и Ку теряем. А когда стоим в правде, на Правде, Ра сеем, наше Ку приобретаем, наращиваем… И кстати, русское «Ура-а!..» – тоже из этой азбуки, смысл которой – стоять за Свет и не пятиться…
Итак – худшее из состояний как для молодого, так и для старого писателя – это страх, трусость. Но сдержанность – это не трусость, сдержанность молодому писателю просто необходима, именно молодому, у которого всё кипит и готово тут же выплеснуться: «и пальцы просятся к перу, перо к бумаге. (…) паруса надулись ветра полны; Громада двинулась и рассекает волны. Плывёт. Куда ж нам плыть?..». Надо подумать, дать кипящей мысли отстояться, прежде чем выплёскивать, прежде чем кричать: я вижу, я знаю, куда нам плыть!.. Да и вид за нашим окном может резко измениться. А в России – особенно. Мы живём в северных широтах. Наш климат – резко континентальный. Да и что такое наша проклятая «тёмная достоевщина», связавшая русского человека: «Но более всего любовь к родному краю меня томила, мучила и жгла…». Это, что ли, в нас «тёмная достоевщина», которая в нашей интеллигенции сегодня уже еле теплится?.. И я что-то не очень понимаю ни писателя Пелевина, ни его последователей…
Развалив берлинскую стену, следом Советский Союз, смотаться в проломленную дыру раз-другой в Европу или Америку, посмотреть на яркость торговых реклам, обрядиться в сэконд-хенд (по-русски, в обноски) от одежды до мыслей, и проклясть всё русское, как тёмную достоевщину… А где свет-то?.. У кого?.. Откуда?.. Из Израиля, что ли? Куда, проклиная русскую «тёмную достоевщину» с лицом Путина, с лицом войны, устремились из России многие последователи Пелевина, тот же Анатолий Чубайс, возненавидевший Достоевского «за страдания». И рванули в рай на земле… А теперь – куда из рая? Где рай?.. Ах, да… в Америке?!
И тут пригласим к нашей беседе, уже упомянутого нами писателя Олдоса Хаксли, англичанина по рождению, а закончившего земное пребывание в Америке; то есть жившего, глядевшего
«–
И вот «дело будущего» писателя Олдоса Хаксли, записавшего этот диалог в далёких 60-х в своей книге «Остров», стало делом настоящим, даже прошлым, стало уже сбывшимся пророчеством.
Мальчики и девочки России, Советского Союза с 1990 года избрали своим предназначением массовое потребление Америки и Европы, избрали Макдональдс… Но в потреблении нельзя остановиться ни в чём – и не на чём:
И дальше за этой ремаркой в сюжете повествования доносится крик островной птицы: «Внимание». Ещё раз отмечу, что этим криком роман «Остров» начинается; в середине этот крик повторяется; и этим же «Внимание» – последняя страница романа закачивается.
К сожалению, Россия в лице Советского Союза, Советской идеологии, советского общества, советской интеллигенции это «Внимание» упустила. И взяла своим новым манифестом, катехизисом, Каталог потребления: «Тойота – управляй мечтой». «Баунти – райское наслаждение».
Но людей, живущих по каталогу потребления, не удовлетворит ничто. И те, кто хорошо изучили психологию потребления и психику потребителей, занялись созданием «всего и сразу» – и создали!!! Это то, что называется гаджеты, такие коробочки, которые держишь в руке и имеешь всё и сразу.
И тебе уже не надо
И вот я думаю, если завтра ядерная война, жалеть ли Создателю этих людей с этим «всё и сразу», зажатым в их руках крепче молитвенника; людей, наконец-то, достигших Счастья?..
Этот вопрос о счастье поднимался мной и в других беседах… так что повторяюсь, плагиатничаю. Но самому у себя – простительно.
Да, нас, русских, скифско-азиатских, уже не «тьмы и тьмы». Нас сильно урезали и урезают… Для американской, для западной цивилизации мы, русские, на Земле лишние, и китайцы лишние, и индийцы лишние, и африканцы лишние, и мусульмане лишние, потому-то среди самых разнообразных флагов племен и народов и поднят флаг ЛГБТ, флаг однополости, бесполости… Предвидя этот флаг, писатель Олдос Хаксли и пишет, создаёт «О дивный новый мир», где так называемые люди, выводятся лабораторно, в бутылках. И этот «дивный мир» англичанина Хаксли совершенно стыкуется с «проклятой тёмной достоевщиной»: «И тихо умрут они, тихо угаснут… и за гробом обрящут лишь смерть». В «дивном мире» именно так и умирают. Но ведь это хуже самоубийства! В самоубийстве хоть какая-то воля, личный выбор, бунт!.. А в «О дивном новом мире» ничего! – наркотическая сома, механическое совокупление при жизни, и тихая идиллия смерти в виде наркотической эвтаназии. И начало этому «О дивному новому миру» –
И когда мы вас завоюем, вы все окажитесь в резервации, описанной в «О дивном мире», из которой вышел герой романа, затем повесился на глазах у
Конечно, писатель и философ Олдос Хаксли – не пророссийский писатель, не просоветский. Он – писатель английский, американский, западный, дышавший тем «воздухом свободы». Но – из тех послевоенных мыслителей, которые пережили большую Мировую бойню и тревожились за мир… И Хаксли вглядывался в будущее через Америку и Запад… И честно говорил Западу и Востоку, что их ждёт на пути безудержного потребления. Честно!!! От слова честь («Досадно мне, что слово “честь” забыто, и что в чести наветы за глаза…») Честь имею! Или потерял… И ведь наветы могут быть направлены не только на одного человека, но и на целый народ… И обесчестить себя могут целые народы…
Вот почему Западный Мир семь раз отказал большому англо-американскому писателю в нобелевской премии. Но отдал её русскоязычному, никому в мире не известному, зато отплывшему от «проклятой тёмной достоевщины» в свободную, светлую Америку…
Ну, и о проклятии «тёмной достоевщины»
Послушайте, если даже она непроглядно тёмная, как тёмный подвал, погреб, овощная яма… Но ведь, выбираясь из погреба, по ступеням лестницы наверх, на свет солнца, мы же не проклинаем нижние ступени. Без них мы просто бы не выкарабкались… Даже из такого положения проклятие «тёмной достоевщины» неверно. И проклиная достоевщину, надо тогда проклинать и толстовщину и чеховщину… Проклинать «Войну и Мир» и «Тихий Дон», где Григорий Мелехов, в дикой, озверелой рубке, порубив шашкой большевистских (кажется, матросов, детально уже не помню) заливает душу самогоном, со словами: «Замиряться надо!..»
Но тогда Россия, Дон, Украина бились-рубились хотя бы за светлое будущее всего человечества, за «десять дней, которые потрясли Мир»… А сегодня за что?.. За кого?.. За чьи интересы народ Украины сделался, (сделали) «пушечным мясом», предсказанным Олдосом Хаксли? Конечно же, ради потребительской сытости мальчиков и девочек Америки и Европы, погнали и гонят украинских парней на войну с Россией.
Моё предложение молодым писателям настоящего и будущего – не изображать войну в красочных тонах ура-патриотизма. В самом оправдывающем её варианте, война – жестокая необходимость.
У киевской власти с развалом СССР не было никакой жестокой необходимости скалить зубы на Москву, на «москалей»: «кто не скачет (не скалит) – тот москаль!..». Не было никакой необходимости в 2014 году устраивать государственный переворот, в которой президент Янукович, только благодаря Путину, не повторил судьбу Муаммара Каддафи: «Мы пришли, и Каддафи не стало», – Хиллари Клинтон. Именно так!.. На Украину пришли американцы, с их американской бизнес-улыбкой открытых зубов, легко переходящей в оскал… И киевская Украина под этой улыбкой и похлопыванием её по плечу, пробудив в себе самые низкие стороны духа, вызвав самые мрачные подземные облики и водрузив их на флаг, оскалила зубы против Москвы, против России. И зубы её вылетают…
Вот у смерти красивый – красивый, широкий оскал
И здоровые, крепкие зубы…
«Поколение убийц» – это фильм, снятый в Америке, по мотивам вторжения США в Ирак, с американским подношением иракцам, озвученном в фильме как «Свобода Ираку»; это та «свобода», что вошла в Ирак под пробирку Колина Пауэлла… и с петлёй на шею Саддаму Хусейну. Надо отдать создателям фильма должное, особенно за название фильма – это правильное название всех последних американских войн и цветных революций, создаваемых США по всему миру… И вообще – всех последних войн.
В Армагеддоне указываются люди с закрытыми лицами – разве нечто подобное не происходит? Можно видеть, как постепенно весь мир надевает покрывало и поднимает руку на брата. Именно закрытые лица отмечают время.
Как похожа на все цветные революции и та, что произошла на Украине. А вот еще одно старое, древнее сказание:
И куда мы поставим «Поколение убийц»?.. За поколением с собачьим лицом или собачье ещё не подошло?.. Или это уже сегодня, здесь, всё вместе… И кто их организатор и вдохновитель?.. С какой целью – тайной и явной?.. Молодым писателям есть над чем подумать… Западная часть Мира взахлёб кричит: виновата «тёмная русская достоевщина!» Несогласен! И приглашаю за круглый стол ещё одного собеседника. Шаламов Варлам Тихонович (1907–1982). Русский, 17 лет Колымских лагерей, золотых забоев 1937–38 гг., где с доходяги Шаламова кожа с рук снималась «перчаткой». Написал «Колымские рассказы». «Книга, отражающая сущность бытия», – сказал о «Колымских рассказах» американский писатель, нобелевский лауреат Сол Беллоу – так написано на книге, что у меня. Поверим ему на слово. Привожу отрывок из его рассказа «У стремени». Хотя это даже и не рассказ в известной жанровой форме, принятой в литературе. Это скорее литературно-письменный Эпилог всему, что увидел на Земле Варлам Шаламов. Его завещание-прощание:
И это сказал и записал не «ряженый», а настоящий мученик, страдалец XX века, который имел куда большее моральное право проклясть «Расею» и покинуть её, больше и нобелевского лауреата Солженицына, и Иосифа Бродского с Пелевиным в придачу. Но он завернул своё проклятие в тайну и унёс с собой.
Какую такую тайну узнал и унёс Варлам Шаламов о людях «у стремени»? Нам остается только догадываться… Но учёные того манхэттенского проекта под руководством генерала Гровса сделали тогда атомную бомбу. А главы государства США и генералы сбросили её на города Хиросима и Нагасаки. И если кого-то проклинать, то всех, всё земное человечество. Или человечеству составлять поимённый список лиц, подлежащих всечеловеческому проклятию. А, уж, если вы взялись проклинать только «тёмную достоевщину» и русского человека, связанного ею по рукам и ногам… то, прежде чем развязать меня, покажите мне: где Свет? Но такой, чтобы не слепил мне глаза и не сбивал с ног.
А русского человека уже не просто сбивают с ног разными проклятиями, не только запрещают по Европе русский язык, русскую литературу, русскую музыку, русский флаг… Уже подрывают бомбами русских писателей, русских мыслителей… И идут на Расею, утвердить над ней флаг ЛГБТ, флаг их «о дивного нового мира», в котором человеку меняют не только пол, половой орган, но и пересаживают свиное сердце…
Но невольно встаёт в памяти восторженный рассказ Василия Шукшина «Даёшь сердце». Получай – только свиное: человеческих всем не хватит, человеческие – для Рокфеллеров… Но ведь это не эволюция, это некрофилия, людоедство!..
И как тут не вспомнить Достоевского: «свободный ум и наука заведут их в такие дебри и поставят перед такими чудами и неразрешимыми тайнами, что одни из них, непокорные и свирепые, истребят себя самих, другие, непокорные, но малосильные истребят друг друга, а третьи оставшиеся, слабосильные и несчастные приползут к ногам нашим»…
И встаёт вопрос: а кто такие «наши»? Выдумка это писателя Достоевского, его безбрежная фантазия? Или это есть?.. И кто Мы в этом
Немного о себе. Тоже тёмный, как печенег, дремучий. Большую часть своей жизни пребываю один, в лесном одиночестве. Но бываю и в городе, где живёт и учительствует моя жена. И однажды, появившись в городе, включил ТВ, канал «Культура»; и попал на одно историческое повествование о сестре русского царя Александра I Екатерине-Като. Она вышла замуж за короля Пруссии Вильгельма I и была счастлива, окружающие её любили за ум, за доброту. Любил и муж, и строил для своей Като дворец. На фронтоне дворца он решил установить фигуры всех Муз. Отказал только одной – Музе трагедии, сказав, что трагедий, страданий для его народа хватит… И однажды, затосковав по мужу, Като поехала в то место, где строился для неё дворец… И застала своего мужа с женщиной… Като не смогла этого перенести, для неё это оказалась трагедия. Она словно опалила свои крылья… тут же зачахла и умерла.
После её смерти дальнейшая политическая карьера её мужа не задалась. Что стало с тем дворцом и установили ли на нём недостающую Музу трагедии – не знаю. Но…
«Я за ужас в искусстве. Пусть перед его искажённым лицом стоит человечество, видя себя в своём зеркале «завтра» кровавом».
И уже не «завтра», а сегодня тысячи детишек палестинской Газы стонут под завалами рухнувших домов. Но это не природная катастрофа, не цунами, не землетрясение, это сделали существа, называющие себя люди, к которым русский мыслитель Фёдор Достоевский обращал слова о том, что не построите вы на земле счастье на слезинке даже одного замученного вами ребёнка…
С уважением ко всей команде «Паруса» и к его пассажирам, и с пушкинским вопросом, на котором Александр Сергеевич оставил нам свою «Осень»: «Куда ж нам плыть!..».
Перечитал то, что записал – и хоть хватайся за голову: оказалось, ради чего меня пригласили в журнал «Парус» и дали слово, я ничего не сказал, куда-то, во что-то непонятное сбился и ничего молодым писателям настоящего и будущего не предложил, не пожелал. И что пожелать дальше, не знаю.
Но вот вспомнилась мне уже давняя кинохроника или клип украинского майдана 2014 года, где одна девочка-поэтесса читала свои стихи:
Вам шлют новые указания —
А у нас тут огни восстания,
У вас Царь, у нас – демократия
Никогда мы не будем братьями
Она вся – в поэзии (в крови будут другие), задирает свою головку снизу куда-то кверху, обращаясь таким образом, надо полагать, к «брату», с которым она разводится (её разводят, но она этого не замечает, не понимает). А брат её старше и ростом явно повыше, иначе зачем тянуть кверху головку, поднимать лицо, словно обращаешься к кому-то, кто находится выше тебя…
А нехороший брат или сестра – это, конечно же, Россия… и поэтесса очень эмоционально читает свои стихи: никогда мы не будем братьями, даже сводными. Она, они там на киевском майдане свободные, рискованны, раскованны, а мы тут в России с детства «в цепи закованы». И мелькают тут же картинки этих, в цепи не закованных, свободных, «кто не скачет, тот москаль» – и скачут огромной толпой молодняка, под ритмичную общую команду; и попробуй тут остановиться, задуматься, заглянуть в себя, побыть самим собой, спросить: «Зачем я здесь?..» и «Кто мы есть?..»
Страшная это свобода – свобода толпы. В ней не только твоя воля, а всё личное с чем бог тебя создал, из тебя будет выбито этим единым ритмом «кто не скачет, тот москаль»…
И всё это было тогда обращено в виде рупора в сторону Москвы, России, чтобы и в России запылали «огни восстания». И то, чем так поспешно выпросталась юная поэтесса, тут же (тогда) положили на музыку в Латвии, исполняли, как новую Марсельезу, на русском языке, конечно, для России, чтобы и в ней стало также смутно, мутно и бестолково, как и на Украине… – так я тогда записал в своих письменных размышлениях то, что видел… И мне тогда захотелось что-то сказать той девочке о её поэзии из тишины русского, сибирского леса.
Конечно, я мог бы сразу привести справедливые слова Ивана Бунина из его и наших «Окаянных дней»:
Невластны мы в самих себе
И, в молодые наши леты,
Даём поспешные обеты
Смешные, может быть,
Всевидящей судьбе
И, боюсь, молодая украинская поэтесса со своими «обетами» по молодости своей поспешила.
Но самое печальное будет, когда пройдут годы и поэтесса пройдёт более-менее курс истории, и сама сегодняшняя история будет выглядеть немного по-другому, поэтесса поумнеет, застыдится за свои слова и захочет взять их обратно… А уже не возьмёшь…И тогда, всю оставшуюся жизнь, она будет подтверждать и утверждать эти её «поспешные обеты».
А жизнь пойдёт вперёд. Поэтессе придётся стоять на своём, держаться за своё, торопливо выплеснутое, не отстоявшееся, держаться за обет: «никогда мы не будем братьями»; и это станет смыслом и состоянием всей её жизни, души: и, таким образом, «тьма уходит во тьму»…
Так я записал тогда к той поэтессе, только что вернувшись в свой сибирский лес из западной Украины… Прошло девять лет. Какая она сегодня – та поэтесса?.. Как ей сегодня видятся воспетые ею «огни восстания»? и Украина, погружённая в кровь и страдания… Не видит ли она во всем произошедшем и происходящим с Украиной и своей вины? И поняла ли, чьи
И согласитесь, обет «никогда мы не будем братьями» близок к проклятиям достоевщине и русскому человеку. Та же поспешность…
А вдруг и впрямь – захотите взять свои слова обратно?..
А с проклявшим достоевщину и русского человека – и все те, кто уезжали, убегали из России совсем недавно; кто-то также с проклятиями, кто явно, кто тайно, кто от военной мобилизации из страха за свою жизнь… Хотя большинству из них ничего ещё не грозило, но спешили… И теперь с этим жить, говорить что-то детям, потом внукам, как-то оправдывать себя. Хорошо, если будете жить в Канаде, где канадским парламентом приветствуется гитлеровский нацист… там оправдаться будет легко; среди поляков и евреев – потруднее, но и среди них оправдаетесь, оправдают: вы же бежали из России, проклинали Россию… Но вот как оправдаться в своей душе, серьёзно, по-настоящему…ведь тогда «возвращение блудного сына» или блудной дочери… или «тьма уходит во тьму» неправды, ненависти, мести… А этим жить тяжело – лучше и достойнее погибнуть в бою.
Я тоже ловлю себя на мысли, что спешу, сваливаю всё в кучу…Хватаюсь за всё подряд… По молодости мы торопимся, спешим заявить себя в своих проклятьях и обетах. А в старости торопимся донести до молодых то, что по какой-то причине не сделали в зрелой половине жизни… «а время гонит лошадей», «лихой ямщик, седое время» уже подаёт телегу жизни к крыльцу… И пора отбирать, что оставить здесь, а что завернуть в старую парусину с названием «тайна» и унести, увезти с собой… Как это сделал Варлам Шаламов. Светлая ему память.
Лето 1825 года
Сельцо Михайловское, укрытое мутно-молочной пеленой, ещё пребывало в утренней дрёме. Туман клочьями осел на кронах деревьев, а также на кустах сирени и жасмина, окружавших господский дом. На чьём-то крестьянском подворье громко прокукарекал петух, и тут же стали подавать голоса его немногочисленные сородичи. Из-за ближайшего холма робко выскользнул первый солнечный луч, заискрившись в водах двух прудов, в петляющей вдоль изумрудных лугов речки Сороть и обращённых на восток окнах домов.
По просёлку, соединявшему Михайловское с ближайшим сельцом Бугрово, торопливым шагом двигались трое мужиков.
– Свят! Свят! Свят! – то и дело совершал крестное знамение самый старший и высокий из них с окладистой сивой бородой. – Не иначе, силы бесовские!
– Энто они, точно они наследили, – поддакнул второй, всем своим обликом напоминавший чернеца.
А третий, обтерев рукавом рубахи вспотевшее веснушчатое лицо, молвил:
– Мне вот, Михайла, ужо двадцать осьмой годок-то от роду, а такие страсти зрю впервые.
И троица, то и дело крестясь и испуганно оборачиваясь, припустила в сторону Михайловского пуще прежнего.
Пушкин ещё спал. На диване, где он полулежал, склонив на грудь кудрявую голову, и даже на полу были разбросаны бумаги, испещрённые его стремительным почерком, украшенным завитками и рисунками. На столике лежали две толстые книги в тёмно-коричневых переплётах, гусиное перо с измазанным чернилами заточенным кончиком, возле которого находились две бронзовые чернильницы. В стоящем поодаль подсвечнике потрескивала, догорая, свеча, три других, видимо, давно уже погасли, превратившись в причудливо застывшие восковые капли и подтёки, которые теперь обследовали две любопытные мухи.
В дверь кабинета постучали, и с детства знакомый грудной голос няни полушёпотом произнёс:
– Саша, милай, там к тебе управляющий с двумя мужиками…
Пушкин глубоко вздохнул, приподнял голову и, с трудом расклеив тяжёлые от ночного бдения веки, произнёс:
– Скажи им, что денег не дам. Нет их у меня сейчас. Сам в долгах, как в шелках.
Дверь в кабинет поэта чуть приоткрылась, и в образовавшуюся щель просунулась покрытая светлым платком голова Арины Родионовны.
– Не просят они денег, милай. Крепко напуганы, о какой-то нечистой силе судачат…
– О нечистой силе, говоришь? Весьма любопытно, – улыбнулся Александр Сергеевич, покидая свое ночное ложе. Загасив единственную свечу и накинув на плечи тяжёлый бархатный халат, он вдруг сделал безумными глаза, и стал декламировать: «Бесконечны, безобразны, в мутной месяца игре закружились бесы разны, будто листья в ноябре… Сколько их! куда их гонят? Что так жалобно поют? Домового ли хоронят, ведьму ль замуж выдают?… Надо будет записать!»
Няня вывела шуткующего барина на заднее крыльцо, где его поджидал управляющий имением Михайла Калашников с двумя мужиками. Солнце уже светило во всю прыть, уничтожая остатки сырого утреннего тумана, притаившегося в густых рощах да низинах.
– Как почивали, Александр Сергеевич? – поинтересовался управляющий, крупный сивобородый мужик лет шестидесяти, и сам же ответил: – Мало спите, барин. Свечку, поди, опять до заутрени не гасили.
Пушкин заметил, что левая рука у Калашникова от волнения подрагивала и он правой рукой старался прижать её к своему широкому туловищу. Два других, более молодых мужика нетерпеливо переминались с места на место, словно им приспичило по малой нужде.
– Всё-то ты примечаешь, Михайла Иванович, всё-то тебе известно, – дружески похлопал управляющего по плечу Пушкин.
– А как вы хотели, барин! Я ведь ещё деду вашему, царствие небесное душе его, Осипу Абрамовичу Ганнибалу, верой и правдой служил, управляющим его имением стал… Мне по должности всё знать положено…
– Спасибо тебе за службу роду нашему… Ну а ко мне-то в такую рань чего пожаловал?
– Дык, в отсутствие батюшки вашего, я вам обо всём докладать обязан…
– Ну, докладывай.
– Рожь-то налилась, косить пора. Вот и отправились мы с Фролом и Петром на дальнюю межу посмотреть, что да как, чтоб, значит, жниц туда отправить… А там… там такое… – дыхание у Михайла перехватило, а левая ладонь, вырвавшись из объятий правой, задёргалась с ещё большей силой.
– Круги там огромные по всему полю, почитай, от края до края, – подал голос Фрол.
– Диво дивное, барин, вот те хрест, – подтвердил слова односельчанина Петр.
– Что за круги? Откуда взялись? – удивленно спросил Пушкин.
– Да откуда ж нам знать! Мы в жизни таких не видывали, – стал пояснять управляющий. – Ты бы, Александр Сергеич, сходил с нами на то поле – тут недалече.
– Чертовщина какая-то… «Домового ли хоронят, ведьму ль замуж выдают?..» – задумчиво пробормотал Пушкин.
– Не иначе, – истово крестясь, поддакнула стоявшая рядом Арина Родионовна, об ноги которой терся пушистыми рыжими боками вышедший на крыльцо кот Семён. – То-то котейка наш всю ночь – шасть из угла в угол, шасть! И шерсть дыбом.
Пушкин сбросил с плеч халат и, отдав его няне, решительно объявил:
– Что ж, пошли. Поглядим на это диво дивное.
До загадочного поля дошли довольно быстро, наслаждаясь запахами разнотравья и доносящимися отовсюду звонкими птичьими голосами. Над полем, как ни в чём не бывало, носились шустрые стрижи.
Пушкин убедился, что часть ржи по какой-то непонятной причине аккуратно полегла, образовав гигантские кольца в диаметре саженей пятьдесят-шестьдесят, не меньше. Стебли и колоски злака были примяты к земле исключительно в одном направлении – по часовой стрелке. Поэт прошёлся вдоль самого большого внешнего кольца, наклонился и, сорвав несколько колосков, туго набитых зёрнышками, по-собачьи обнюхал их и даже попробовал на вкус. Вроде рожь как рожь – ничего особенного.
– Говорил я те, барин, наваждение бесовское, не иначе, – растерянно оглядываясь окрест, бубнил Калашников.
– А может, напротив, – игриво сверкнул глазами Пушкин.
Не произнося больше ни слова, Александр Сергеевич побежал к стоящей неподалёку одинокой липе. Цепляясь за ветки, он, словно мальчишка, стал ловко вскарабкиваться вверх, и вскоре его курчавая голова замаячила в верхней части шелестящей на ветру кроны дерева. С верхотурья странный рисунок, занявший чуть ли не половину ржаного поля, выглядел более цельно и отчётливо. А ещё он просто поражал своей геометрической гармонией.
– Вдохновение нужно в геометрии не меньше, чем в поэзии, – вслух произнёс Пушкин, не в силах отвести восхищенного взгляда от увиденного.
В голове, словно дикие пчёлы, роились вопросы, ответов на которые он найти так и не мог. Как и, главное, для чего появился этот знак? Кто мог его оставить? Вихри? Молнии? Дожди? Вряд ли. Да и на творение человеческих рук он совсем не походил. Кто же тогда автор этого гигантского геометрического рисунка? Может, сам Господь? Но о чём он хотел нас, простых смертных, известить?
Внимание Александра Сергеевича вдруг привлёк внутренний, самый маленький круг, в центре которого возвышалось нечто овальное, напоминающее камень. Надо бы подойти к нему поближе…
Пушкин спустился с липы и стремительным шагом по воображаемому радиусу направился в самый центр внешнего, самого широкого круга. Управляющий с Петром и Фролом молча последовали за ним.
На ржаном поле в самом центре огромного рисунка оказался небольшой, песочного цвета валун, на котором лежала гладкая, толщиной в человеческий палец и заострённая с одного конца палочка. Пушкин взял её, повертел в руке, а затем провёл острым кончиком по левой ладони. На её нежной коже остался ровный чёрный след. Поэт взял Фрола за руку и витиевато расписался на ней.
– Это стило. Только не для вощёных дощечек, – проговорил Пушкин.
– Откуда ему взяться, барин, посередь поля? – в недоумении спросил управляющий. – Да и валуна тут никогда не было.
Пушкин, запрокинув голову, устремил взгляд в бездонную небесную синь.
– Я понял – это подарок оттуда. Потому что Он любит меня. Ещё в лицее сам Гавриил Романович Державин говаривал, что Господь поцеловал меня в темечко…
Вернувшись домой, Пушкин проигнорировал приглашение няни позавтракать и сразу проследовал в свой кабинет. Сев за стол, он стал внимательно рассматривать найденный посреди ржаного поля пишущий предмет. Было совершенно непонятно, из чего это стило сделано, но явно не из дерева, камня или металла. Загадочным оставался и тот факт, что его не нужно было обмакивать в чернила – оно писало всегда, оставляя на бумаге ровный локально-чёрный след.
– Это посланный мне Создателем талисман… Таких нет больше в целом мире, – прошептал поэт. Подвинул ближе к себе бумажный лист и, бросив быстрый взгляд на любимый перстень с сердоликом, начертал: «Храни меня, мой талисман, Храни меня во дни гоненья…»
И стремительно рождавшиеся пушкинские мысли превращались в бессмертные строфы.
Санкт-Петербург. Наше время
В кабинет начальника Экспертно-криминалистического центра полковника полиции Тимохина вошёл Марк Рубин, считавшийся лучшим графологом не только северной столицы, но, пожалуй, без преувеличения, всей России – от Калининграда до Камчатки. Он находился в прекрасной физической форме, несмотря на свои сорок с хвостиком. Рубин уже привык, что за его помощью всегда обращались в самых сложных и запутанных случаях, причём не только следственные органы, но и музейщики, дипломатические службы, фонды раритетных рукописей, творческие союзы. Собственная рубинская методика всестороннего и детального исследования каждого почерка позволяла с высокой степенью точности определять не только своеобразие почерка, но и особенности психологических и эмоциональных проявлений писавшего, даже более-менее точно воссоздать обстановку, в которой тот находился.
– Марк Львович, тут к нам официально обратились за помощью из Пушкинского Дома, – Тимохин, как пианист по клавишам, прошёлся пальцами по лежавшему на рабочем столе письму на красивом фирменном бланке.
– Я в курсе, Сергей Васильевич. Они мне с неделю назад звонили, консультировались.
– Значит, понимаешь важность порученной нам экспертизы. Готовится международная научная конференция. На кону – солнце русской поэзии, наше всё!.. Сами автографы – в этой спецпапке. Два ранее не публиковавшихся стихотворения. – полковник протянул все поступившие документы Рубину и многозначительно добавил: – Эти автографы в Пушкинский Дом передал один из потомков поэта по линии его младшей дочери Натальи. Он гражданин то ли Германии, то ли Бельгии… Мог бы за эту семейную реликвию деньгу приличную на аукционе сорвать… А он – благородный человек – передал её на родину своего знаменитого прапрадеда…
– И что говорят пушкиноведы?
– Что-то в этих автографах их смутило. Очень надеются, что мы расставим все точки над «i». За две недели управишься?
– Постараюсь, товарищ полковник. Разрешите идти?
– Идите.
Вернувшись в лабораторию, Рубин, облачившись в халат и медицинские перчатки, тут же увлечённо взялся за порученную работу. Предстояло провести тщательную графологическую экспертизу для установления подлинности документов, которые даритель передал Пушкинскому Дому. Затем нужно будет провести комплексный физико-химический анализ бумаги и чернил, сравнив полученные данные с данными аналогов того же исторического периода. И только после всего этого завеса тумана должна рассеяться и можно будет с достаточно высокой степенью точности определить: передан подлинник или всё же высококачественная подделка.
– Марк Львович, чем озадачил вас шеф на этот раз? – поинтересовалась тонкая, как тростинка, коллега с модной асимметричной стрижкой, которую все ласково называли Веруней.
– Александром Сергеевичем…
– Который из городского убойного?
Рубин, оторвавшись от лупы, через которую рассматривал один из листов, от души расхохотался.
– Который классик, Веруня.
– Фейкуете, да?
Для подтверждения терзавших её сомнений девушка подбежала к Рубину и из-за его широкого плеча, сощурившись, стала рассматривать лежавшие перед ним листы.
– Да это Пушкин! – воскликнула она.
– А разве я говорил, что это Шекспир?
– Смотри, Марк, это же его росчерки, полудуги, резкие нажимы конечных штрихов букв… Они говорят о неравномерности настроений, порывистости, вспыльчивости…
– Так-так, продолжай…
– Стремительность почерка совершенно не влияет на его изящество. Графическое начертание букв красноречиво говорит о тонкости натуры писавшего, его высоком художественном вкусе… Щедрость, с которой он оставляет большие поля, широкие интервалы между словами, указывают на его непрактичность, безразличное отношение к деньгам и склонность к мотовству…
– Всё это так. Меня смущает другое: автографам без малого две сотни лет, а чернила не выгорели. Возникает такое ощущение, что писали вчера. Отсутствуют микрокляксы и брызги, столь характерные для письма гусиным пером.
– А может, Александр Сергеевич писал гелевой ручкой?
– Или печатал стихи на принтере, – продолжил в том же шутливом тоне Рубин. – Кстати, в своей пояснительной записке пушкинисты обращают внимание на то, что среди ста двадцати пяти тысяч листов поэта, хранящихся в их фондах, нет ни одного, написанного такими же чернилами, как на этих автографах. Ни одного!.. Так что нам подбросили уравнение со множеством неизвестных.
– Тем интересней будет его решать, – уверенно произнесла Веруня.
Ровно через две недели Рубин положил на стол начальнику ЭКЦ Тимохину готовый экспертный отчёт.
– Ну, пушкиновед, чем порадуешь? – полюбопытствовал полковник, пребывавший в несколько приподнятом настроении.
– Графологическая экспертиза, в том числе и компьютерная, показала, что текст написан Александром Сергеевичем Пушкиным. Об этом красноречиво говорят абсолютно все признаки.
– Прекрасно! – Сергей Васильевич открыл и стал перелистывать принесенную ему папку с документами.
– Бумага также идентифицирована. Она была изготовлена на Петергофской бумажной фабрике. А вот чернила… – словно великий драматический актёр, Рубин сделал многозначительную паузу.
– Чем они тебя смутили?
– Да потому что это не чернила вовсе… Это след лазерного луча… Это применение неизвестных нам нанотехнологий…
– В двадцатых годах девятнадцатого века? – полковник встал и нервно заходил по кабинету.
– Вы думаете, у меня и моих сотрудников крыша поехала?
– Успокойся, Марк! Сам подумай: Пушкин – и высокие технологии?
– И я об этом же? Но против фактов, как говорится, не попрёшь. Кстати, вещица, которой он писал эти два стихотворения, – она тоже не из его времени.
– «Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!» – процитировал фразу поэта полковник Тимохин. – Подбросил нам загадочку, да ещё какую!..
Лето 1825 года. В 419 километрах над уровнем мирового океана
Исследовательский космический корабль с двумя учёными на борту прибыл к Земле и лег на вытянутую эллиптическую орбиту. Посланцы экзопланеты DZYAK одной из солнечных систем созвездия Лиры должны были выполнить ответственную научную миссию: изучить интеллектуальный потенциал разумных существ, населяющих третью планету молодой звезды, которая по своей спектральной классификации относилась к типу «жёлтый карлик».
Внешне инопланетяне мало чем походили на землян. У них были вытянутые туловища и конечности, а цвет кожи менялся в зависимости от температуры окружающей среды и эмоционального состояния. Какая-либо растительность на голове и теле полностью отсутствовала. Органы зрения, расположенные на тонких, невероятно гибких хоботках, позволяли одновременно видеть всё, что происходило спереди, сзади и по бокам.
В своем цивилизационном развитии эти существа опережали жителей Земли по человеческим меркам не менее чем на десять тысяч лет. Обитатели DZYAK давно уже обследовали и включили в зону своих экономических интересов объекты ближнего космоса, а последние пять столетий активно занимались изучением дальнего. Поэтому поиск и обследование обитаемых планет, находящихся в пределах родной галактической системы, входило в долгосрочный план Высшего Межпланетарного Совета.
Совершив пару витков вокруг земного шара, инопланетные гости откорректировали орбиту космолёта и, включив приборы, позволяющие фиксировать уровень интеллекта на той или иной обитаемой территории, приступили к анализу полученных данных.
– У меня такое ощущение, Ырс, что мы прилетели сюда зря, – просматривая первую поступившую информацию, обратился к коллеге обладатель оливкового окраса кожи. – Приборы показывают, что уровень интеллекта обитателей этой планеты, в сравнении с аналогичным показателем нашей, близок к нулю.
– Ты же знаешь, что отрицательный результат в науке – тоже результат, – возразил Ырс, и его кожа сменила цвет с оливкового на пурпурный. – Не будем делать поспешных выводов. К тому же, свои коррективы в коэффициент интеллекта местных существ с зачатками интеллекта могли внести состав и плотность атмосферы, солнечная радиация, наконец, магнитное поле планеты…
– Если к нулю прибавить или из него вычесть нуль – всё равно будет нуль.
– Не спорю, Хьюг, эта цивилизация пока на нулевом рубеже. Взять хотя бы энергопотребление, коммуникационные связи, развитие науки и культуры.
– Убеждаешь меня, что местные представители цивилизации физически и интеллектуально ущербны? – поинтересовался Хьюг.
– Я этого не утверждаю… Просто цивилизационное сообщество данной планеты ещё очень молодо и находится в зачаточном состоянии своего развития… Хотя, судя по идущей вверх культурной составляющей, в этой области они проявляют себя уже достаточно экспрессивно и ярко.
– А вот эти всполохи на голограмме обитаемой территории, – Хьюг ткнул длинным пальцем, похожим, скорее, на щупальце, в развернутое в воздухе изображение всех земных континентов, – красноречиво говорят о чрезвычайно высоком интеллекте отдельных представителей данной цивилизации. Это её бесценный генофонд.
– Ты лучше меня знаешь, что для наших исследований очень важно получить именно об этих индивидуумах как можно больше информации, – проговорил Ырс.
– Смотри, почти все они, сосредоточены в западной части вот этого, самого большого по занимаемой площади континента, – Хьюг очертил правой конечностью вокруг Европейской части воображаемый круг.
– Самый мощный сигнал наши приборы зафиксировали отсюда, – перед инопланетными исследователями появилось отчётливое голографическое изображение сельца Михайловское, – из этого крошечного населённого пункта, затерявшегося среди озёр и болот. Там живёт некий гений.
– С него и начнём. Телепортируем ему нашу с тобой разработку – лазерный индикатор интеллекта, – объявил Хьюг, искрясь пульсирующими золотистыми огоньками.
От коллеги возбуждённое состояние передалось и Ырсу. Он извлёк из прозрачной длинной коробочки палочку с заострённым концом и, словно программируя её, проговорил:
– Ставлю задачу: побуждать пользователя к творчеству, передавая о нём всю необходимую информацию…
Уже через несколько минут космический корабль оторвался от планеты, словно росчерком пера оставив тонкий след в ночном небе.
В допросной комнате было прохладно. Это чувство подкреплялось и серым цветом стен, и металлическими элементами однотипных офисных стульев, и безжизненными лампами дневного света. И хотя кондиционер в помещении работал, человек в твидовом пиджаке с кожаными заплатами на локтях и небольшой ссадиной под глазом знал, что ощущение холода сейчас чисто психосоматическое.
Фигурант «Х», теперь его звали так, перевернул последний лист распечатки, исчёрканной чёрным маркером и устало отложил её на стол перед следователем в безликом деловом костюме с галстуком, плотно повязанным на глухом рубашечном вороте.
– Ознакомились? – спокойно поинтересовался он, глядя в глаза своему собеседнику и явно пытаясь распознать в них признаки страха, но человек просто перевёл взгляд на огромное зеркало, занимающее всю стену.
– Вам совершенно неинтересно? – снова спросил следователь.
– Интересно, – рассматривая своё отражение в зеркале, повторил фигурант «Х», – там находятся ваши коллеги?
– Нет. Мы говорим без свидетелей. Только вы и я.
– И какой тогда смысл имеет этот разговор? Вы задаёте мне странные вопросы. В вашем, с позволения сказать, «деле» чёрных строчек больше, чем букв. Я не знаю, ни вашего имени, ни звания. Ни один суд не признает законности всего происходящего.
– Кажется, вы не осознаёте всей серьёзности, мистер… – следователь осёкся. – Вы ведь умный человек… И должны понимать, что раз уж дело касается национальных интересов, то до суда может и не дойти.
– Угрожаете мне? С какой стати меня в моей стране обязаны заботить ваши национальные интересы?
– Вас должно заботить то, что вы заботите нас, – следователь слегка улыбнулся.
– Может, ещё и пытки начнёте? Будете избивать? Интересно, что скажут в «Эмнисти Интернешенл» об этом? – мужчина в пиджаке со значением указал на своё ранение.
– Вы сейчас на полном серьёзе? Я понятия не имею, откуда появилась ваша… царапина. Я вас даже пальцем не трогаю.
– Значит, угрожаете, – фигурант «Х» подчёркнуто выпрямился на стуле, опершись на спинку и демонстративно сложив руки на груди, презрительно уставился на следователя.
– Боже, ну к чему такая драматическая поза? – вздохнул тот. – Возомнили себя узником совести? Вы же не в секретной тюрьме. К вам не применяют специальных средств. Я создал максимально доверительную обстановку… Самое разумное для вас сейчас – просто ответить на вопросы. Чем быстрее это произойдёт, тем раньше вы выйдете из этого здания. Сэкономите время нам обоим…
Немного поколебавшись, фигурант «Х» молча кивнул.
– Ну, вот и замечательно, – оживился следователь и зашелестел страницами, – нам с вами нужно прояснить некоторые подробности, не отражённые в данном отчёте. Полагаю, вы не станете отрицать, что вам знакомы все перечисленные там лица.
– Буквы, – пренебрежительно поправил мужчина в пиджаке.
– Как угодно. Итак, они вам знакомы… Тогда начнём с начала… «K». Это он предложил вам идею эксперимента?
– Первой идёт буква «А».
– Пожалуйста, отвечайте на вопрос.
«X» снова отвёл взгляд куда-то в сторону, явно свидетельствуя о том, что человек задумался…
* * *
«Х» сидел на лавочке под раскидистым дубом и завтракал, неспешно откусывая небольшие куски от сэндвича и запивая колой из металлической банки. В этот час на кампусе было практически безлюдно. Большинство студентов уже находилось на лекциях, а немногочисленные преподаватели лишь изредка появлялись на вымощенных плиткой дорожках, быстро проходили вдоль кустов от парковки к университету и спешили дальше по своим делам.
«K» возник довольно неожиданно. Высокий и энергичный, в своих вытертых джинсах и рубашке с закатанными по локоть рукавами, он быстрым шагом практически проносился через парк за спиной «Х», но, завидев друга, резко свернул в его сторону.
– Здравствуйте, профессор! – поздоровался «K», шлёпаясь на лавочку рядом с «Х» и бесцеремонно отпихивая его портфель.
– Здравствуйте, профессор, – подыграл приятелю учёный, невозмутимо продолжая свой завтрак.
– Дай-ка… Не против, если понапущу микробов? – не дожидаясь ответа, «K» забрал банку колы, и «Х» осталось только молча наблюдать, как приятель поглощает её содержимое большими глотками. – А что это? – «K» повернул колу в руке, начав вчитываться в сведения о составе. – И сахара нет? Сплошная химия! Там даже бактерии не живут. Держи! Я спас твою жизнь. Спасибо! Кстати, что ты тут делаешь?
– Завтракал…
– Правда? А я думал, косплеил Фореста Гампа. У тебя же лекции сегодня после двух. Полагал, что ты на всё утро засядешь в лаборатории со своими крысами…
– Мышами… По этому поводу и заходил. – «Х» недовольно кивнул в сторону здания ректората. – Я не могу вечно экспериментировать на грызунах. Как вообще можно судить об интеллектуальных способностях по тому, насколько быстро животное пробегает по лабиринту? Зная, что тебя в любом случае накормят, не умнее ли было бы не бежать вовсе?
– Разумно. Я бы не побежал.
– Вот именно. И в наших экспериментах ты бы считался самой тупой мышью.
– Даже не сомневался, что ты, гад ползучий, так про меня думаешь. Считай, теперь на физической кафедре у тебя появился ещё один недоброжелатель, – хохотнул «K». – И чего же ты в итоге хотел от нашего Деда?
– Сделал запрос на десять макак.
– О! Куда хватил! В следующий раз попрошу у него протонный ускоритель. Ой, слушай… А слонов он ещё не раздаёт?
– Нет…
– И, кстати, куда ты мышей-то дел? Всех извёл? Наверное, они уже закопаны где-то тут под деревом. – «K» принялся картинно оглядываться. – Организованы персональные похороны или братская могила? Цветочки для них приносил?
– Очень смешно, – «Х» тягостно вздохнул и посмотрел на свой сэндвич, доедать который теперь у него не было никакого желания.
– Ну, и как там с макаками? Каким был вежливый отказ нашего щедрого ректора?
– Сказал, что у меня в плане стоит недостаточное количество учебных часов, поэтому я не могу претендовать на поддержку своих научных программ. Предложил взять группу студентов-мигрантов.
– Это справедливо. Чтобы получить одних обезьян надо для начала обучить других. Ну, а ты?
– Отказался, конечно. А смысл? – безысходно пожал плечами «Х». – Если я потрачу время на студентов, то на мою работу ничего не останется.
Воспользовавшись замешательством, «K» выхватил у него недоеденный сэндвич, откусил смачный кусок и, выдержав под недоумевающим взглядом друга многозначительную паузу, сказал:
– Так и быть, я снова тебя спасу.
– Каким образом? Оставив без завтрака?
– Послушай лучше. Всё болтаешь и болтаешь, слова не даёшь сказать… Сразу видно, что ты живёшь на своей кафедре биологии, как в башне из слоновой кости, и не участвуешь в жизни университета. Мы же сейчас активно осваиваем образовательный грант от министерства по вовлечению в высшее образование широких слоёв малообеспеченного населения. Ради надутой статистики, будем выдавать дипломы разным недоучкам, которые в своё время забили на обучение.
– Слышал. Программа вечерних групп.
– Слышал он… Это же не мигранты, мерзкий ты расист. Там тебе будет и половая, и возрастная, и этническая выборка. Брюнеточки, блондиночки… Кого хочешь бери! Освежишь им школьные знания биологии и химии, чтобы была оценка для среднего в дипломе. А к своему исследованию привлеки их в рамках факультатива. Стандартное информированное согласие. Делов-то! – «K» самодовольно посмотрел на друга. – Согласись, идея настолько гениальная, что стоит твоего бутерброда.
– Эксперименты на людях? – прошептал биолог. – Это же не этично…
– Смотри, какой моралист! По-моему, твой опыт с новым гербицидом, после которого вместе с сорняками в дендрарии засохли три реликтовых сосны, был куда менее этичным.
– Но это же не студенты…
– Конечно. Студенты намного хуже сосен! Потому что они дубы.
– Но речь же не о твоих физических приборах, – попытался возразить «Х».
– Вот именно. Знаешь, сколько они стоят? Если бы я мог, как ты, обходиться более дешёвыми расходными материалами… – физик почти прикончил отнятый сэндвич. – Значит, решено, скажу Деду, что ты подумал и решил взять «вечерников».
– Но я же не подумал…
– Разумеется, я всегда делаю это за тебя.
Физик отправил в рот остатки бутерброда, благодарно похлопал приятеля по плечу и удалился таким же быстрым шагом, каким появился.
* * *
«Х» посмотрел на следователя и спокойно ответил:
– Нет. Он просто убедил меня взять факультатив для студентов вечернего отделения, чтобы руководство университета настроилось ко мне…
– Лояльнее? – уточнил следователь, помечая что-то в своём блокноте.
– Да… Тогда я хотел получить материалы для экспериментов. Привлечь студентов мне пришло в голову позже.
– Хорошо, что вы этого не отрицаете, – собеседник учёного слегка улыбнулся и чуть ослабил свой галстук, но, кажется, он и сам уже почувствовал себя более расслабленным. – Продолжим? «Б». Она пришла в вашу группу последней…
– Беатрис?
– «Б», – настойчиво повторил следователь.
– Хорошо, – повиновался «Х». – Да. Она пришла последней. Но, надо сказать, что это произошло случайно…
– Но она стала вашей первой подопытной.
– С определённого момента я называю всех их «коллегами».
– Как угодно. Так она была любимицей? Вы были близки? У вас были какие-то любовные отношения?
Фигурант «Х» снова ненадолго замолчал. Слышалось, как в тишине тикают кварцевые часы, отсчитывая своим пластиковым механизмом медленно утекающие секунды.
– Не думаю. По крайней мере, не в том смысле, как бы вы хотели об этом думать…
– Но вас связывало что-то особенное? Именно поэтому вы начали с «Б»?
– Нет, – «Х» нахмурился и уверенно покачал головой. – Это тоже случайность. Вообще всё, что происходило с ней, всегда оказывалось случайным…
* * *
Кофейня, которая находилась на улице, вплотную примыкавшей к кампусу со стороны университетской стоянки, была излюбленным заведением и у преподавателей, и у студентов. Идеальное место встречи. Утром тут можно было увидеть какого-нибудь завтракающего профессора, днём натолкнуться на небольшие дружеские посиделки, а под вечер сюда стекались шепчущиеся влюблённые парочки вместе со своими романтическими глупостями.
«Х» нарушил сразу несколько из этих стереотипов. Он заявился в заведение практически к закрытию, совершенно один и без единой романтической нотки в настроении. Наверное, большинство из таких посетителей непременно устроилось бы у свободной барной стойки, за которой протирала стаканы скучающая барменша, а по совместительству и бариста, и официантка, и, вероятно, уборщица. Довольно-таки симпатичная девушка, несмотря на волосы, выкрашенные наполовину в чёрный, наполовину в фиолетовый цвет, левую бровь, проколотую тремя колечками и пирсинг в виде бусинки под нижней губой. Всё это, и правда, не смогло испортить её правильные нордические черты лица с крупными карими глазами, определённо доставшимися от кого-то по еврейской линии. «Х», впрочем, не оценил ни явной выгодности ситуации, ни самой девушки. Молча пройдя через зал, он устроился за угловым столиком, бросил шляпу на стол и, достав из портфеля папку, погрузился в изучение бумаг.
Наверное, именно такое не типичное безразличие и привлекло в конечном итоге внимание «хозяйки». Она отставила стакан в сторону, нехотя вышла из-за стойки и подошла к странному посетителю.
– Мы закрываемся через пятнадцать минут, – произнесла «Б» максимально пренебрежительно и подчёркнуто выдула и лопнула пузырь розовой жвачки, но «Х» даже не поднял на неё глаза, так что девушка была вынуждена повысить голос. – Заказывать чо-то будете?
– Кофе со сливками и сахаром. Побольше сахара и сливок, – не отвлекаясь от бумаг, ответил мужчина. Сейчас его намного сильнее заботила строчка из пустых ячеек в таблице со списком группы. Официантка только презрительно хмыкнула и ушла к кофемашине, но вскоре вернулась и, поставив перед посетителем испаряющую горьковатый аромат чашку, спросила с вызовом:
– Изображаете из себя мистера Вульфа?
– Что, простите? – «Х» наконец-то поднял на неё глаза.
– Был такой персонаж в «Криминальном чтиве».
– Это кино про бандитов? Не смотрел, – профессор отложил свои бумаги. – Но это забавно. Недавно мне сказали, что я напоминаю Форреста Гампа.
– Ну, нет… На Форреста Гампа вы вовсе не похожи, – смягчилась официантка, посчитав сравнение чересчур оскорбительным даже для такого странного посетителя.
– А на кого?
– Ну… – не дожидаясь приглашения, девушка отодвинула стул и села напротив. – Вы напоминаете какого-то мрачного сыщика из истории в стиле нуар. Циничный интеллектуал-одиночка, который приходит в пустое кафе, чтобы работать над своим расследованием…
– Думаете, это лучше? Такой картонный заштампованный образ. И все эти детективы… Терпеть не могу этих дурацких историй! Они так неправдоподобны, так нежизненны…
– Вы правы, – согласилась девушка. – Эти глупые писателишки не могут придумать ничего нового и вечно передирают друг у друга понравившиеся идеи. А потом уже и читатели не могут представить, что сыщик бывает каким-то другим… Или сцена знакомства. Банальщина. Обязательно посадят героев в кафе, заставят пить кофе… Можно подумать, ничего другого у нас не наливают. Кстати, не желаете чего-нибудь покрепче?
– Спасибо, – «Х» впервые улыбнулся, – но я ограничусь своим банальным кофе, как у мистера… Как вы сказали?
– У мистера Вульфа, – повторила его собеседница и улыбнулась в ответ. – У сыщика плохая память? Это было в одном фильме…
– Уверен, тоже не смотрел. Да и я вовсе не сыщик, а профессор университета. И память у меня плохая только на имена. А это не дело об убийстве, а список студентов, – посетитель отпил кофе, ещё раз бросил взгляд на пустую строчку и пристально посмотрел на девушку. – Кстати, как у вас с образованием?
– В смысле? Намекаете, что беседа не особенно учёная для вас? – чуть опешила девушка.
– Вовсе нет. Просто у нас формируется группа студентов вечернего отделения. Если для вас это актуально, то можете зайти и написать заявление…
– Мистер, – перебила профессора официантка, – может, я и недостаточно грамотная для вашей компании, но я в курсе, что за образование нужно платить. Будь в своё время деньги у моих родаков, я бы давно получила диплом… А сейчас мне уж и не особо надо.
Она сделала решительное движение, намереваясь подняться и уйти, но посетитель вдруг взял её за руку.
– Не торопитесь. Это бесплатно.
– Бесплатно? И в чём наколка? – переспросила девушка, не торопясь вырывать руку, но «Х» уже сам отпустил её.
– Ни в чём. Это правительственная программа. Наши шишки хотят надуть статистику для европарламента или вроде того. Вероятно, пилят бюджеты…
– А вы?
– Хочу присоединиться к процессу, – посетитель невинно улыбнулся. – Буду читать лекции и вести практикумы в качестве преподавателя… Если, конечно, группа сформируется.
– И какой предмет вы преподаёте?
– Химию и биологию.
– Биология? Звучит сексуально, – девушка с интересом посмотрела на профессора.
– Ну, вообще я биохимик, – уточнил «Х».
– А это звучит не так сексуально, – рассмеялась официантка. – Но я подумаю… Надо ведь ещё, чтобы шеф меня отпустил.
– Поговорите с ним. Пусть почитает об этой программе. Кажется, малые бизнесы даже получают налоговый вычет, если отправляют учиться кого-то из сотрудников. Возможно, его это заинтересует. А вам оно точно будет полезнее, чем целыми днями торчать тут. Мне очевидно, что вы интересная и умная девушка, у вас есть талант, который стоит огранить при помощи образования. Уж поверьте! В итоге вы сможете найти занятие получше, чем протирать стаканы.
– Хорошо-хорошо! – остановила посетителя официантка, поднимаясь, но продолжая широко улыбаться. – Так меня никогда никто не уговаривал. Я обещаю погуглить, чо у вас там, и подумать… А вы шустрее допивайте свой кофе, мистер Вульф. Я всё-таки хочу закрыться вовремя.
Девушка пару раз оглянулась на странного незнакомца, прежде чем вернуться к своим делам. Ей ещё предстояло протереть стойку и убрать посуду на кухню, а после запереть главный вход, опустить жалюзи и приступить к уборке. Когда она вернулась в зал, посетителя уже не было. Только на угловом столике, где он сидел, осталась пустая чашка и несколько монет.
* * *
Следователь вопросительно взглянул на фигуранта «Х».
– Она правда показалась вам особенной?
– И да, и нет, – ответил учёный.
– Поясните.
– Она была посредственностью, – голос профессора вдруг наполнился какой-то стальной холодностью. – Единственная вещь, чем она выделялась, так это крайней степенью своей заурядности. Серая мышка. И скажем… Поэтому «Б» и стала наиболее подходящей.
– Звучит как приговор, – следователь скривился в язвительной улыбке. – Не слишком уважительно к тем, кого вы в дальнейшем называли «коллегами».
Приняв это замечание, как осуждение в свой адрес, учёный смягчился.
– Я же сказал «была», – повторил он. – Вы спрашиваете о нашей встрече. О первом впечатлении. О том, какой «Б» запомнилась мне в тот момент…
– Девушку с синими волосами, по-вашему, можно назвать серой мышкой?
– С фиолетовыми, – поправил следователя «Х». – Да, можно… Почему бы и нет? Люди, которые ничего собой не представляют, очень часто увлечены необычностью своего внешнего вида. Это некая компенсация. Попытка скрыть внутреннюю пустоту…
– Заполнить?
– Я считаю, именно скрыть… Но, возможно, они считают, что так заполняют или даже выражают что-то. Обретают уверенность, спокойствие… Всё это только временный эффект, – учёный грустно усмехнулся и, хмыкнув, добавил с нескрываемым удовольствием. – Истинную уверенность и спокойствие приносит другое.
– Ваш препарат?
«Х» вдохнул и осуждающе посмотрел на следователя. Тот невинно улыбнулся в ответ, молчаливо признавая, что такая очевидная провокация сразу оказалась раскрыта.
– Скрытый потенциал. Раскрытие сил и способностей к творчеству… – ответил «Х».
– Эти ваши… коллеги… Они ведь считали вас своим гуру?
– С самого начала я был всего лишь их преподавателем. И я остался им до конца…
– Скромничаете? Бросьте! – следователь встал и прошёлся по допросной комнате. – А я думаю иначе. Полагаю, вы возомнили себя духовным учителем. Решили, что вы этакий профессор Ксавьер…
– Кто это? Снова из глупого кино? Зачем все приводят мне примеры из фильмов, которых я не смотрел?
– Ладно. Оставим это. Что происходило с вашим «А»? Почему вы его выбрали?
– С колясочником?
– Да. Как вы вообще их выбирали?
* * *
Аудитория, отведённая руководством университета под занятия вечерней группы, была просторной, светлой, но практически необорудованной. Кроме простой широкой меловой доски, впрочем, сохранившейся в очень неплохом состоянии, преподавательской кафедры на условном возвышении и трёх рядов хлипких ученических столов и стульев, в ней, в общем-то, ничего и не было. Программа образования для малообеспеченных слоёв населения оказалась закономерно мало обеспечена.
На первое занятие народу пришло немного. «Х» до последней минуты ждал, что появится кто-то ещё, молча поглядывал на часы. Потом всё-таки начал вводную лекцию. Он слегка сбивчиво рассказал об учебной программе, её целях и порядке занятий, хотя всё это будущие ученики, в общем-то, могли почерпнуть из рекламных буклетов. Затем раздал анкеты. Обширный перечень тестовых вопросов. Довольно глупых, обычно начинавшихся со слов «Знакомо ли вам понятие…» и лишь ближе к концу листа доходивших до излишне деликатного: «Какой, по-вашему…». Создатели программы полагали, что такая неэкзаменационная форма поможет предельно нетравматично выяснить примерный уровень учащихся и при необходимости скорректировать учебный процесс.
И пока будущие студенты скрипели карандашами, «Х» с интересом наблюдал за ними, вглядываясь в их лица… Девушка-индуска – тихая, кажущаяся немного робкой, но внимательная. Она всё записывала в тетрадь. Из таких получаются отличницы. Двое длинных парней – латинос и африканец. Кажется, они оба непонятно зачем пришли сюда прямиком со спортплощадки, где, скорее всего, толкали не мяч, а наркотики. Поначалу слишком весёлые и шумные. Но, получив опросные листы, заметно поутихли и наморщили лбы. Пухлая чернокожая девушка. Спокойная, в отличие от парней, но, похоже, не вполне осознающая свою судьбу. Рассеянная, с испуганным взглядом. Эта может стать вечно отстающей, постоянно что-то недопонимать, но бояться задавать вопросы. С ней придётся повозиться внимательнее. Двое взрослых мужчин. Совершенно разных, но явно одинаково неудобно чувствовавших себя в этой подростковой компании. Первый – ещё один негр. Прилично одетый довольно внушительный здоровяк в очках. Этакий образцовый отец семейства. Он быстрее всех справился со своим листком и молча сидел, сложив руки, а после кивка «Х» подошёл к кафедре.
– У вас ведь есть среднее образование, – проговорил профессор, пробегаясь глазами по ответам.
– Есть, сэр. И высшее тоже, – ответил мужчина, чуть ломая слова.
– Так зачем вы сюда пришли?
– Видите ли в чём дело, сэр… Мы с семьёй приехали в страну не так давно. Я планировал сразу устроиться на хорошую работу, но сказали, что диплом моей Родины не подходит. Нужны… Подтверждения. В миграционном центре проверяют только знание языка… Работа после этого самая примитивная. А мне надо верифицировать… Свой… Аттестат…
– Понимаю, – кивнул «Х» и ещё раз внимательно посмотрел на аккуратно заполненный тест. – Знаете, что… Вы тогда… Ходите пока. Я для вас что-нибудь придумаю. Может, проведём экзамен. По крайней мере, по моим предметам.
– О! Спасибо, сэр!
– И вот ещё… – профессор мельком взглянул на темнокожих парней. – Пожалуй, назначу вас старостой группы. Справитесь?
– Конечно, сэр, – взрослый негр заулыбался, потом долго тряс преподавателю руку и, в итоге, распрощавшись, удалился вместе со своей белозубой улыбкой.
Его ровесник – второй мужчина, которого, судя по анкете, звали «Р», – был совсем другим. Худощавый, жилистый, с поседевшей щетиной. Казалось, выглядел старше своих лет. В вытертых джинсах и неглаженной серой рубашке навыпуск он и сам смотрелся каким-то помятым. Садясь за парту, выложил пачку сигарет, долго крутил её пальцами, явно сожалея, что не успел покурить. Потом принялся заполнять тест с видом усталым и пренебрежительным. Делал он это медленно. С заданием уже справились и подвижный латинос со своим другом, и толстая негритянка.
– Возникли трудности? – спросил «Х», когда мужчина, наконец, подошёл с листком к кафедре.
– Да вроде не…
Судя по тесту, он практически не знал предмета.
– Не закончили школу?
– Не успел. – Ответ прозвучал неожиданно мрачно, но продолжение расставило всё на свои места. – Сел в тюрьму на 21 год.
– Хорошо… – неловко проговорил профессор, с опозданием поняв, что это была не самая уместная реплика.
– Ужасно! – раздался ото входа звонкий голос.
«Х» сразу же узнал «Б».
– Я перепутала время, хотя постоянно держала перед глазами этот грёбаный буклет! – потрясая бумажкой, девушка торопливо подошла к кафедре. – Простите… Теперь уже поздно, да?
– Нет, – улыбаясь, ответил учёный. – Сегодня у нас был организационный день. Но к следующему занятию вам придётся заполнить вот это. – Он протянул девушке новый опросник. – Только не списывать и не гуглить. Объективность важна для корректировки программы. И постарайтесь впредь не опаздывать.
– Уяснила, док! – весело кивнула она, и, задержав взгляд на «Х», чуть больше допустимого, так же быстро удалилась.
Остальные тоже стали активно складывать свои тесты и расходиться. В восстановившейся тишине преподаватель поправил стопку листов и уже хотел отправить её в портфель, как вдруг увидел парня за дальней партой у окна. Он подчёркнуто ровно держал спину и смотрел уверенно, практически с каким-то вызовом. Из-за этого взгляда учёный даже не сразу заметил, что парень сидит на инвалидной коляске.
– Извините, что не подошёл сдавать вместе со всеми.
– Ничего страшного, – «Х» быстрым шагом преодолел пространство аудитории и сам взял заполненный тест, но молодой человек придержал лист рукой.
– Как вы думаете, мне действительно было неудобно ехать через весь класс и толкаться у стола? Или я просто воспользовался случаем, чтобы привлечь к себе внимание, поскольку привык манипулировать эмоциями людей?
Вопрос прозвучал с такой наглой ухмылкой, что учёный опешил.
– Мой приятель говорит, что для студента наиболее страшна интеллектуальная инвалидность…
– Согласен с вашим приятелем, – всё так же усмехаясь, перебил парень.
– В таком случае у вас есть все шансы проявить себя наравне с остальными, – «Х» чуть раздражённо выхватил у парня листок и сунул его к другим. – Мне не трудно, но это единственная услуга, которую я готов вам оказать. Если не будете успевать, то буквально выкатитесь из моей группы. И вот оно и правда окажется для вас легче лёгкого.
Не дожидаясь ответа, профессор направился к выходу.
– Меня зовут «А», – смеясь в голос, уже вдогонку выкрикнул молодой человек.
Но «Х» просто молча вышел, даже не обернувшись.
* * *
– Да, «А», – проговорил фигурант «Х». – Умный, но наглый… Думаю, дело в том, что он был слишком гордым и приучился полагаться только на себя.
– Так почему же вы его выбрали? – повторил вопрос следователь.
– Я никого не выбирал. Всё решил случай.
– Разве?
– Вы слышали о двойном слепом методе? – спросил учёный.
– В общем и целом… Не очень в таком разбираюсь.
– Суть в том, чтобы ограничить влияние на результаты эксперимента, как участников, так и самого экспериментатора…
– Хорошо. Вернёмся к этому позже, – прервал следователь. – Расскажите о моменте, когда вы приступили к опыту. Вы ведь не сразу начали реализовывать свою задумку.
– Да. Я выждал примерно месяц. В общем-то, это и надо было сделать. Получить чистые данные для дальнейшего сравнения. Но… Возможно, дело ещё и в моей нерешительности.
– И как это восприняли ваши подопечные?
– На удивление легко. Думаю, в виду своего социального и материального положения, такие люди привычны в том или ином виде продавать себя. Нечто сродни проституции, которая, безусловно, чаще распространена в низших слоях общества… Впрочем, как и бескорыстная жертвенность. Её тоже там больше.
* * *
Прошёл месяц с тех пор, как «Х» начал вести занятия «вечерних» групп. В тот день учёный, по обыкновению, в меру добродушно и в меру строго, поздоровался с аудиторией и приступил к лекции. Он в достаточной степени узнал их, чтобы понимать, кто и на что способен. Но самое главное, они также в достаточной мере узнали его, чтобы доверять. И даже относиться с симпатией. Поэтому никто не удивился, когда «Х» попросил всех задержаться после звонка. Наоборот, к этому отнеслись с интересом. Преподаватель видел это, читал в их глазах. И ему самому было немного неудобно от того, что сейчас он будет обманывать этих недостаточно образованных, но, в общем-то, хороших людей.
– Полагаю, записи моей бесконечной болтовни и унылые тесты вам порядком надоели? – шутливо начал «Х», стараясь скрыть своё волнение. Присутствующие, особенно пара «баскетболистов», отреагировали одобрительными смешками. – Вижу, так оно и есть. Я напомню вам, что сейчас мы, хоть и освежаем школьную программу, но находимся на территории университета. Храма науки. Там, где творится магия научных исследований. Даже совершаются открытия… Иногда.
Класс снова добродушно рассмеялся.
– А как часто происходят научные открытия? – после дисциплинированного поднятия руки спросила прилежная индианка.
– Реже, чем бы мне хотелось, – печально улыбнулся «Х». – Но не следует думать, что открытие – нечто, доступное только учёному. Сложное или даже невозможное для обычного человека. Кажется, наша программа называется «Доступное образование». Но не означает ли это – «доступная наука»? Думаю, в рамках некого факультатива мы вполне могли бы провести самое настоящее исследование. Если не получится… Пускай! Мы, по крайней мере, попробовали.
Класс отреагировал с интересом. Особенно занимательной была демонстрация работы хитроумной сортировочной машины, обеспечивающей случайное разбиение образцов на группы. И до самого конца эксперимента хранящей в своём электронном нутре, кто же куда относился в действительности. Лишь когда речь зашла о цели изысканий – связь успешности учебного процесса с употреблением поливитаминных комплексов, и что для этого придётся регулярно принимать какие-то таблетки, да ещё и двух разных видов, голос подали сомневающиеся.
– Док, ну с двумя группами и этими тестами вслепую всё понятно. Но есть шанс, что лично мне попадётся какая-нибудь кислота? – спросил латинос, после чего громко заржал вместе со своим другом «баскетболистом».
– Боюсь расстроить, ребят, но очень вряд ли, – ответил «Х». – Как я уже сказал, в нашем опыте будут участвовать один из известных поливитаминных комплексов и не отличимое по виду плацебо.
– Но там же всё равно есть какие-то противопоказания? – робко уточнила дотошная негритянка.
– Как и для всех витаминов, – кивнул учёный. – С этой целью вам будут розданы таблицы, которые вы станете заполнять в качестве дневника самонаблюдений.
– Я помню, когда моя бабушка принимала гомеопатические пилюли, – продолжила девушка, – её мучил понос.
– Чёрт, шоколадка! Мы не хотим слушать про дрисню твоей бабки! – скривившись, возмутился латинос.
– Даже я уже в курсе, что гомеопатия – это такая же пустышка. Так что советую спросить, чего там готовила твоя африканская бабушка, – мрачно отозвался обычно молчаливый «Р».
– Она из Бразилии. И она умерла.
– Рад за неё…
– Давайте к порядку. Мы мешаем преподавателю, – раздался спокойный, но уверенный голос старосты. Класс утих.
– Спасибо! – кивнул «Х». – Хочу ещё раз повторить, что факультатив – дело сугубо добровольное. Отказ на вашу успеваемость никак не повлияет. Хотя участие может принести дополнительные баллы.
На этом учёный отпустил всех своих подопечных. Но, как выяснилось позднее, последний аргумент оказался наиболее убедительным.
* * *
– Но вы ведь могли положить в сортировочный аппарат любые таблетки и задать любые правила, не так ли? – оживился следователь.
– Конечно, – кивнул фигурант «Х». – Например, разбить испытуемых не на две, а на три группы, потом выгрузить данные и стереть память в приборе. Истинные условия эксперимента остались бы только в моей голове, а одно исследование оказалось бы спрятано внутри другого. Как матрёшка.
– Матрёшка? – переспросил собеседник.
– Да. Это такая русская народная игрушка. Вы не знаете?
– Нет.
– Однажды моя знакомая «М» подарила мне такую. Привезла в качестве сувенира из Финляндии. Деревянная раскрашенная кукла в форме бочонка, внутри которой находятся подобные же куклы поменьше. Друг в друге. Меньше, меньше… Понимаете?
– Странно… – хмыкнул следователь. – Что это значит?
– Просто пример вложенных множеств.
– Это я понял. А зачем русские делали такие игрушки?
– Не знаю, – «Х» пожал плечами. – Вроде бы это символизация непрерывности жизни: беременности, материнства и связи поколений. Дитя находится в чреве матери, но в свою очередь тоже в дальнейшем становится матерью. По крайней мере, так объясняла «М».
– Ладно… К ней мы ещё вернёмся.
– К матрёшке?
– К «М», – следователь резким движением перевернул страницу. Его раздражала многословность «Х», которой учёный, казалось, специально запутывал дело. – Когда они начали что-то подозревать? Ваши «коллеги»…
– Не уверен, что сразу. Но рано или поздно это должно было произойти.
* * *
Круглые фонарики, расставленные вдоль дорожек кампуса, зажглись тёплым жёлтым светом. В некоторых университетских корпусах ещё горели окна, но зелёные кроны старых дубов на фоне вечернего неба уже казались практически чёрными. Преподаватели и небольшие группы студентов неторопливо расходились по своим делам.
«Б» придержала дверь и помогла «А» преодолеть преграду на своей коляске, а потом решила подкатить до стоянки. И хотя в этом не было совершенно никакого смысла, парень принял такую услужливость, как должное.
Поддержав разговор о прошедшей контрольной и обменявшись ещё парой подобных дежурных реплик, «А» внезапно спросил:
– Слушай, а тебе не кажется, что Док нам что-то не договаривает?
– В смысле? – искренне удивилась «Б». – Что он может не договаривать?
– Я насчёт этих его витаминок…
– Что?
– Думаю, что это нечто другое.
«Б» рассмеялась:
– Да ладно тебе! Зачем?
– А ты читала послужной список нашего Дока?
– Ну… – девушка смутилась.
– Не кажется странным, что учёный такого уровня возится со студентами? – парень многозначительно прищурился.
– Не знаю… Всем нужна работа.
– Странно…
– Обычное дело.
– Это очень странно, – уверенно повторил «А».
– Хорошо, – снисходительно улыбнулась «Б». – Допустим. Тогда что же это, если не витамины? Яд? Новые наркотики? Секретное химическое оружие?
– Я пока не знаю. У меня есть предположение, но надо проверить…
– По-моему, это бред. Наш Док и секретные эксперименты… Да и кто бы ему позволил?
– А кто бы ему запретил?
– Да ладно тебе! Док вообще не похож на такого чувака, который стал бы делать что-то незаконное.
«А» снова прищурился и, скривившись в язвительной ухмылке, посмотрел на девушку.
– Ты защищаешь его потому, что между вами что-то есть?
– Я? Вовсе не защищаю!
– Ну, разумеется… Ты просто не можешь взглянуть на всё объективно из-за ваших отношений.
– Каких отношений? С чего ты взял?
– Я хромой, но не слепой. Док постоянно захаживает в эту кафешку, где ты работаешь, – парень махнул рукой в сторону заведения, как раз показавшегося за деревьями на противоположной стороне улицы. – И вы вечно сидите там и любезничаете.
– Ну и что? Это запрещено? Я просто там работаю. А ему просто по пути…
– Как всё просто…
– Да какое тебе вообще дело? Почему я должна оправдываться?!
– Мне всё равно. Если уж Док использует нас как подопытных, то почему бы ему не использовать тебя для…
«А» не договорил, потому что девушка залепила ему звонкую оплеуху.
– Класс! Теперь ты ещё и бьёшь инвалидов… – всё с той же язвительной улыбкой проговорил парень, потирая горящую щёку.
– Думаешь, что проблемы с общением возникают, из-за того, что ты калека? Но дело просто в твоём токсичном характере!
– Я не виноват, что вам сложно меня переварить.
– Знаешь, что? У тебя вроде бы есть моторчик.... Так что катись отсюда… Сам!
«Б» сердито оттолкнула от себя коляску и быстро зашагала прочь по дорожке.
– А вы похожи! Даже очень! – насмешливо крикнул вслед «А». – Когда перестанешь психовать, возьми толстую книгу и засеки, сколько страниц ты читаешь за час. Будешь удивлена! Слышишь? Проверь!
«А» проводил взглядом удаляющуюся девушку, ещё раз усмехнулся под нос, а потом надавил на джойстик под рукой и покатился по дорожке в противоположную сторону.
* * *
– Откуда у вас это? – фигурант «Х» в очередной раз с недовольным видом оттолкнул от себя папку с делом. – Это же частный разговор.
– У нас свои источники информации.
– Прослушивали? Или просто понаписали тут всякого и подсовываете мне?
Следователь уклончиво улыбнулся.
– Разве здесь ничего не соответствует действительности? Хотя бы отчасти?
– Что?
– Ну, ваши отношения с «Б». Вероятное раздражение «А» по этому поводу. Возможно, ревность?
– Если здесь и есть правда, то она в том, что никаких особых отношений не было. Да, мы действительно, пересекались в кафе. Замечу, как и все остальные студенты и преподаватели. Общались, обсуждали что-то…
– У вас сложились дружеские отношения?
– Как и со всей остальной группой. Именно дружеские. В этом нельзя было усмотреть даже лёгкого флирта. По крайней мере, с моей стороны…
– Преподаватель. Студентка. Разве это не классическая ситуация? – улыбка спецслужбиста стала особенно скабрезной.
– Я понимаю ваши намёки, но они мне неприятны. Я строго придерживаюсь педагогической этики, – твёрдо заявил учёный и принял закрытую позу, важно сложив руки на груди.
– Странно слышать про этику от того, кто проводит эксперименты на людях.
«Х» ничего не ответил на этот выпад, а только плотно поджал губы. Следователь, явно удовлетворённый эффектом, выждал несколько секунд.
– Но если не ревность…У «А» были другие причины недолюбливать вас?
– Не знаю. Не замечал ничего такого… Он с первого дня вёл себя вызывающе, но по отношению ко всем, а не только лишь ко мне, – преподаватель задумался. – А почему вы спрашиваете?
– Нам важно понять роль каждого в произошедшем.
– Неужели это он донёс?
– Мы говорим: «проинформировал».
– Так значит, это был «А»?
– Я этого не говорил.
«Х» грустно опустил глаза и уставился в стол перед собой. В кабинете снова воцарилось молчание. Только кондиционер продолжал монотонно гудеть, а часы отщёлкивать улетающие секунды.
– Ладно… – будто сжалившись, проговорил следователь. – А когда вы сообщили им про опыт?
– Я? – очнувшийся от своих раздумий учёный посмотрел на собеседника немного удивлённо. – Я им ничего не сообщал. Это они сообщили мне.
* * *
«Х» частенько захаживал на кампус в выходной. Сидеть в небольшой и уютной квартирке было удобно, но только ради преподавательской писанины, требующей уединения и тишины. Во всех прочих случаях для научной работы требовалось быть здесь. А «Х» работа требовалась, как воздух. Сегодня он планировал навестить остатки своих лабораторных мышей и повторно проанализировать результаты последних опытов. В его портфеле всё ещё болталась пачка проверенных контрольных, поэтому учёный решил по случаю зайти в аудиторию вечерней группы. Пускай завтра утром студенты первым делом разберут и рассмотрят их, а сам преподаватель может и опоздать.
Размышляя так, «Х» пересёк класс, выложил бумаги на угол стола аккуратной стопкой, закрыл чуть заедающую застёжку портфеля и только тогда увидел три силуэта, неподвижно стоящих на фоне окна.
– Вы всегда так невнимательны, профессор, – проговорил «А» со своей привычной язвительностью.
– Судя по всему, вы тоже. Если бы вы лучше изучали расписание, то знали бы, что сегодня занятий не будет, – ответил «Х».
– А мы и не на занятие пришли, – уточнила «Б».
– Тогда зачем же? У вас ко мне какие-то вопросы? – преподаватель внимательно посмотрел на своих студентов, которые так же безмолвно смотрели на него. Такие внешне непохожие друг на друга, но сейчас, будто объединённые какой-то силой. Он переборол пугающее ощущение и отвернулся.
– Ну, раз никаких вопросов нет, тогда изучите ваши работы. Завтра всех жду в обычное время. Надеюсь, больше расписание вы не перепутаете.
На этой менторской ноте «Х» хотел было уйти, но «А» вновь издевательски возразил:
– Не думаю, что оценки нас удивят, Док. Семь баллов из семи. Как обычно…
– Уже в течение последних пяти недель, – добавила «Б».
Учёный обернулся.
– Что ж… Вас можно поздравить. Вы делаете успехи.
– Да ладно вам! – оборвал его «Р». – Успехи… Мы всё проверили! Это ни разу не соответствует нормальному распределению. Чёрт! Да месяц назад я даже не задумывался о том, что вообще такое нормальное распределение! – Мужчина сердито обратился к своим одноклассникам. – А вы чего ходите вокруг да около? Сиськи мнёте! Скажи ты! – подтолкнул он «Б».
– Да! Знаете, что я выяснила? Я прочитываю по три страницы за минуту. Почти двести за час. А потом ещё и могу переписать всё до буквы. И постоянно хочу читать всё больше. Хотя раньше смотрела фильмы, сериалы и не брала книжек в руки.
– Похвальная перемена, – осторожно проговорил «Х», стараясь не выдать нарастающего волнения.
– И так не только со мной! «А» начал считать, как дьявол.
– Это правда, – самодовольно улыбнулся колясочник. – Откровенно говоря, я всегда в тайне представлял себя Стивеном Хокингом, но математика мне давалась не очень-то…
– Возможно, вы наконец-то поняли, что можно шевелить не только ногами, но и мозгами? – попытался пошутить учёный.
«Р» с мрачным видом сделал пару шагов вперёд, подойдя к «Х» практически вплотную и окончательно преградил тому путь к отступлению.
– Не играйте с нами, Док! Может, я и решил бы, что мальчик и девочка что-то там себе напридумывали… Но я испытал это на своей шкуре. Я по двенадцать часов вынужден работать в порту на разгрузке рыбы. Днище, ясное дело. Особенно для моих лет. И я мечтаю вырваться из этого дерьма. И поэтому пришёл сюда. Но я хорошо себя знаю. Что могу, а что нет, – мужчина глубоко вздохнул, переводя дух. – Тамошние китайцы вечно играют в свою дурацкую игру. Переставляют чёрные и белые камешки.
– Го, – подсказала «Б».
– Да. Наверное. Никогда не увлекался этой чушью. Мне никто не объяснял правила и суть игры. А тут я просто наблюдал за ними, пока курил. И в какой-то момент понял, что происходит на поле. Грёбаные фишки сами собой двигались в моём мозгу. Я словно заранее видел, что должно происходить. Понимаете, Док? Видел! – «Р» замолчал на пару секунд. – А потом я подсел к ним… И обыграл их всех. Вот так! – он демонстративно щёлкнул пальцами. – Обыграл этих чёртовых узкоглазых в их азиатскую игру! А ведь даже в шахматы играть не учился…
– Что ж… Поздравляю, – вполголоса проговорил преподаватель.
– Я же сказал! Не надо со мной играть! – сквозь зубы повторил «Р». – Всё это началось с месяц назад. Вместе с вашим экспериментом. Идиоту ясно, что под видом витаминов вы даёте нам что-то посерьёзнее. То, что заставляет шестерёнки в башке крутиться быстрее.
Он сделал такое резкое движение, что «Х» даже зажмурился на мгновение. Учёному показалось, будто «Р» сейчас схватит или даже ударит его. Но тот лишь несколько раз красноречиво ткнул указательным пальцем себе в лоб.
Под таким эмоциональным напором «Х» не мог похвастаться, что его собственные шестерёнки крутятся в голове должным образом. Что будет лучше? Проявить встречную агрессию? Рассмеяться и замять конфликт, оставив пространство для манёвра? Или просто спокойно всё отрицать, чтобы это закончилось прямо здесь и сейчас? И чёрт с ним с экспериментом, если он так оборачивается…
Тут и произошло то, что часто случается со всяким преподавателем. Студенты задают внезапные вопросы, которые с равной вероятностью могут оказаться и кстати, и некстати.
– Скажите, эти таблетки хотя бы безопасны? – спросила «Б».
– Да. Уверяю вас, препарат совершенно безопасен, – выпалил «Х».
Теперь обратной дороги у него уже не было.
* * *
Голос следователя вновь вытащил «Х» из воспоминаний.
– Тогда вы и рассказали им всё?
– Мне пришлось… Хотя это было достаточно тяжело. Я не знал, как они отреагируют, что скажут, что предпримут. Наверное, в тот момент я чётко осознал, что имею дело не с мышами, а людьми. Мышей проще контролировать, с ними проще договориться. В конце концов, даже избавиться от них…
– Полагаю, вы были растеряны и подавлены?
Учёный сделался очень серьёзным.
– Да. От понимания степени своей ответственности. И потом много раз возвращался к этим проклятым вопросам. Во что я ввязался? Зачем нужно было начинать? Я спрашиваю себя и сейчас… Но я благодарен вам. Сегодня мне стало легче. Как камень с души свалился.
– И, тем не менее, продолжили эксперимент, – следователь посмотрел на «Х» нарочито укоризненно, но так и не увидел на его лице ожидаемых признаков раскаяния.
– У меня не было причин, чтобы останавливаться.
* * *
На улицу учёный вышел в приподнятом настроении: легко припрыгивая, спустился по лестнице, не скрывая улыбки, преодолел парк и, небрежно помахивая пустым портфелем, почти пританцовывая, отправился пешком к дому.
Всё сработало как надо. И «Х» был окрылён этим фактом. Особенно его порадовало, кем именно оказались безликие номера 1, 3 и 7. Их реакции, их настрой, их внимательность к деталям. Да, теперь-то уж работа пойдёт! Никаких подсчётов оценок и успеваемости. К чёрту школьные задачки по химии и унылые рефераты! Эти трое и так щёлкают подобное, как орешки. Нужно будет предложить им что-то посерьёзнее. Придумать новые тесты. Посмотреть, на что способны их мозги. Без объективного контроля тут, конечно, не обойтись. Нужны измерения. Аппаратура. Независимый взгляд…
«Х» замедлил свой шаг, огляделся по сторонам и повернул в сторону городской больницы.
Здание в стиле позднего конструктивизма ярким белым кубом выделялось на фоне зелёных шаров – аккуратно подстриженных крон деревьев. Зеркальные чёрные окна, рассечённые оригинальными шестиугольными рамами на манер то ли гигантских сот, то ли бензольных колец, дополняли эту картину торжества геометрии. Широкие автоматические двери пропустили учёного внутрь, в просторный холл, где футуристические образы захватывали ещё больше. Из-под самой крыши между галереями второго этажа вниз спускался внушительного размера светильник в виде молекулы ДНК. Заворожённый его видом, «Х» так и замер с запрокинутой головой, вдруг задумавшись, куда же Министерство здравоохранения тратит поступающие от налогов бюджетные средства. Только настойчивость пухлой сотрудницы с бейджем, сидевшей на ресепшене, вывела мужчину из забытья. Учёный отрекомендовался и в ожидании сел на подчёркивающий единство дизайна шестиугольный пуфик, стараясь больше не смотреть на дорогостоящее чудо электротехники.
Через несколько минут в холле появилась высокая девушка в белом халате нараспашку.
– Меня ждёшь? – дерзко спросила она, засовывая тонкие руки в бездонные карманы.
«Х» молча кивнул.
– Ну, пошли… Как раз пересменка. – Девушка обернулась к администраторше. – У меня пациент! – и зашагала в сторону поликлинических кабинетов. Учёный поспешил следом. Он давно и хорошо знал «М» и сразу подумал, что та будет ему полезна, но разговор решил завести издалека.
– С незапамятных времён тут у вас не бывал…
– До реконструкции? Впечатлён? – девушка отвечала отрывисто, не замедляя шага. Белые полы её халата раздувались набегающим воздухом, словно крылья какой-то птицы.
– О, да! Чудеса платной медицины. Жируете?
– Если бы, дружок! Если бы! – «М» картинно закатила глаза. – Моё жалование не изменилось ни на крону. Ты мне пришёл на мозг капать? У меня дома есть такая капельница…
– Нет. Вопрос медицинский… Но он довольно деликатный…
– Темнишь! – девушка усмехнулась и открыла перед учёным кабинет. – Тогда пожалуйте, больной.
Когда дверь снова закрылась, только уже за спиной «Х», он окончательно забыл о своём плане деликатного подхода и вывалил всё своё дело сразу. «М» несколько раз поменялась в лице, пока слушала. Последовательно преодолев стадии отрицания, гнева, торга и ещё парочку каких-то дополнительных стадий, она прошлась до двери, проверила, надёжно ли та закрыта, и почему-то вместо принятия вернулась к гневу.
– Ты больной! Псих! Кем ты себя вообще возомнил? Сраным доктором Менгеле?! – вспылила девушка. – Эксперименты на людях! Ты хоть понимаешь, что будет, если это вскроется? Поплывёшь в Бразилию?!
– Но… Я не умею плавать, – смутился «Х».
– Вот именно! – «М» вздохнула и посмотрела на учёного тяжёлым осуждающим взглядом. – Да… Не ожидала от тебя такого. Я бы не удивилась, если бы «К» придумал такую авантюру и подбил…
– Нет, что ты! – решительно замахал руками «Х». – Он тут совершенно не при чём.
– Н-да? Уверен, что дома мне не стоит с ним серьёзно поговорить?
– Нет. В этом нет никакой необходимости.
– Да? Узнаю про какой-то сговор – убью обоих.
– Уверяю тебя! Вся ответственность лежит исключительно на мне.
– Ну, ладно… Допустим, – девушка снова посмотрела на учёного, но теперь подозрительно. – Так и что же за дрянь ты им скормил?
«Х» взял со стола рецептурный бланк и размашистыми движениями начал выводить структурную формулу. «М» в задумчивости склонилась над бумажкой. Знания девушки по органической химии, разумеется, были куда менее глубоки и куда более разрознены, чем у её гениального друга, и ограничивались лишь медицинской практикой, но и полному профану было понятно, что безобидными витаминами тут и не пахло.
– И как оно называется? – наконец спросила она.
– У него пока нет названия, но ты же видишь…
– Вижу, что этот фрагмент сильно напоминает «Карфедон», а вот тут приделана часть не иначе как от ЛСД… Чёрт! Похоже, эта херь должна вскрывать мозг, как швейцарский нож.
– Ну, в общем и целом ты права, – смущённо кивнул «Х».
– Прекрасно… Оказывается, ты не просто ставишь опыты на людях, но ещё и синтезируешь запрещённые препараты. Боюсь представить, что стало с твоими подопытными.
– В общем-то, поэтому я к тебе и пришёл…
– Ты же не думаешь, что после услышанного я соглашусь участвовать в этом?
– Ну, если тебе и правда не безразлична их судьба… – учёный сделал самый невинный вид из возможных, но под колким взглядом «М» быстро отвёл глаза.
– Ах ты, противная скользкая тварь… Манипулируешь моими принципами?
При всей свойственной экспрессивности, она оказалась недалека от истины. За последующую пару недель при помощи «М» и больничного оборудования «Х» получил все необходимые медицинские заключения, конечно, не официально. И, разумеется, вместе с непременной порцией колкостей, нравоучений и осуждающих замечаний. Что ж, учёный посчитал, что это разумная цена за объективные данные.
* * *
Глаза следователя заметно сузились и зловеще заблестели, словно тот только что получил в своё распоряжение какой-то козырь.
– Итак, вы привлекли «М» к проведению ваших несанкционированных опытов?
– Нет. Всего-навсего попросил сделать несколько томограмм и ЭЭГ, – простодушно ответил «Х». – Версия вполне укладывалась в медицинское обслуживание студентов по программе раннего скрининга онкологических заболеваний…
– Вам нужны были объективные данные, как вы выразились.
– Конечно.
– А как вы объяснили это ей?
– Просто… Заботой о состоянии учеников. Экзамены… Нагрузки…
Спокойствие, с которым фигурант охотно рассказывал о своих проделках, должно было свидетельствовать, что вскоре он будет готов полностью признать свою вину.
– Как благородно, – не без злорадства отметил следователь. – Тогда, может, прокомментируете это? – Он вытащил из кармана небольшой рецептурный бланк с небрежно нарисованной структурной формулой. – Мы изъяли рисунок у «М», но почерк…
– Кажется, его нарисовал я… – поспешил подтвердить человек в пиджаке.
– И что же это?
– Не знаю. Не более чем фантазия. Игры разума. Думал. Набрасывал, пока ждал «М»… – всё с той же лёгкой непринуждённостью ответил «Х».
– Производное ЛСД-25 и 2-оксо-4-фенилпирролид… – спецслужбист сбился, пытаясь прочитать химическое наименование.
– Возможно. «М» отдала вам эту бумажку и сообщила подобные выводы? – учёный внезапно сделал какой-то особенно пренебрежительный акцент на словах «бумажка» и «выводы» и почти брезгливо бросил рецептурный бланк на стол перед своим собеседником.
– Вы зря ищете вокруг себя врагов, – снисходительно проговорил следователь. – Даже я вам не враг. Вы так много наболтали о ваших опытах, что сами себя загнали в угол. Хотите знать? Пожалуйста. Выводы сделал наш эксперт. «М» нам ничего не сообщила. Документ был негласно изъят нами из её кабинета.
– Выкраден.
– Негласно изъят.
– Думаете, теперь я оценю вашу откровенность, буду больше доверять и стану активнее сотрудничать? Но какой смысл? Если вы копаетесь в грязном белье, в мусорных вёдрах… Вероятно, и врачебная тайна не составляет для вас никаких препятствий. Уверен, из кабинета «М» вы точно так же выкрали… Простите! Негласно изъяли и результаты обследований моих студентов?!
Такой неожиданный переход фигуранта в контратаку следователь решил просто проигнорировать. Хорошо известно, что учёные, впрочем, как и представители других творческих профессий формируются в тепличной среде, часто бывают избалованы, а потому оказываются эмоционально неустойчивыми. Обращение к фактам обычно купирует подобные всплески.
– Наш эксперт считает, что подобное вещество должно обладать сильнейшим психотропным действием, которое затронет структуры мозга и приведёт к разрушительным последствиям.
– У меня нет оснований не доверять вашему эксперту, – «Х» усмехнулся. – И что же там с медицинскими карточками?
«Х» неожиданно сам выдернул дело из-под руки своего безымянного собеседника.
– Позволите? Вы же настаивали, чтобы я ознакомился с бумагами… Я помогу вам прочитать. «Медицинской экспертизой не выявлено каких-либо патологических изменений, вызванных воздействием химических препаратов или иных целенаправленных воздействий».
Следователь внимательно посмотрел на учёного. Этот человек, прежде казавшийся нелепым, неловким и даже запуганным, сейчас сверкал в ответ каким-то самоуверенным, колючим, почти издевательским взглядом. Какую игру он вёл? Что задумал? Кажется, сотрудник спецслужб и сам уже запутался.
* * *
Небольшая кофейня давно опустела, но в воздухе ещё витал приятный запах кофе, горячего шоколада и какого-то терпкого алкоголя. Уже как пару часов назад «Б» выпроводила последнего посетителя и заперла за ним дверь. Потом опустила жалюзи, чтобы не привлекать излишнего внимания случайных прохожих, и приступила к нарочито неторопливой уборке, вся суть которой, очевидно, сводилась к возможности задержаться подольше.
Сейчас в зале находились ещё двое. «А» восседал на своём кресле-каталке, с таким величественным видом, словно это был трон датского монарха. Поодаль, чуть сгорбившись, вполоборота к барной стойке, сидел «Р». Перед ним на расчерченном широкой клеткой листе бумаги была вывалена горсть белых таблеток. Мужчина задумчиво и аккуратно перемещал их кончиком пальца, расставляя в пересечения линий по одному ему ведомым правилам. Потом всё-таки выбрал одну, положил в рот и, с нескрываемым удовольствием подвигав языком из стороны в сторону, запил бренди из стоящего тут же рядом стакана. Собрание анонимного клуба без названия неумолимо стремилось к завершению.
– Мне определённо нравится эта новая форма, – проговорил «Р», делая ещё один глоток. – Мятная. Освежает. Намного приятнее, чем глотать безвкусные пилюли. Кажется, что они сделаны из пластика.
– Тебя разве не учили, что не стоит алкоголем запивать таблетки? – подал голос «А».
– А тебя разве не учили молчать, чтобы тебе не залепили в табло? – вяло и практически без агрессии парировал «Р», вновь отпивая из стакана. Он перевёл усталый взгляд на «Б», протирающую очередной столик. – Слушай, а твой шеф не будет возражать, что мы тут регулярно засиживаемся? Не вытурит тебя?
– Не знаю, – пожала плечами девушка. – Думаю, ему пофиг. И мне уже тоже. Уволит – пойду работать в библиотеку или книжный магазин.
– Амбициозно, – скривился мужчина. – И сколько страниц ты сегодня прочитала?
– 540. Могло быть больше, если бы не отвлекалась на работу.
Опытным взглядом «Р» почти сразу обнаружил книгу, незаметно прислонённую к боковой стенке кассового терминала. Протянув руку, взял и раскрыл её на случайном месте.
– И что было на 216-й в 6-й строчке снизу?
«Б» на секунду задумалась.
– Юнговское представление о человеке это не образ биологической машины. Он признавал, что в процессе индивидуализации человек может трансцендировать узкие границы Эго и личного бессознательного и соединиться с высшим Я, соразмерным всему человечеству и всему космосу…
– Стоп машина! – «Р» закрыл книгу, с громким хлопком бросил её назад и повелительно ткнул пальцем в «А». – Теперь ты… Сколько будет 16 337 умножить на 585?
– Это просто, – ответил тот с нескрываемым удовольствием, – 9 557 145.
– Красавчик! Наша хозяйка собирается в случае чего превратиться в книжного червя, а что у тебя в мыслях?
– Ну, я тут подумываю… – проговорил инвалид, сохраняя свой самодовольный вид. – Мы можем собраться и завалиться в какое-нибудь казино. Будем играть в покер. Я смогу считать карты. Можно поднять реального бабла!
– Да? И где ты высмотрел этот охеренный план? В дебильной киношке? – съязвил «Р». – Я с удовольствием посмотрю другой фильм. В котором служба безопасности казино отстучит тебе пальцы молотком по самый локоть.
– Изи, суровый мужик! Я просто рассуждаю. Представляю варианты в своей голове.
– А в душе ты танцуешь?
– Нет, только пою.
– Слушай, что ты до нас доколебался? – вмешалась «Б» в пикировку парней.
– А то! Все эти интеллектуальные тесты, задачки Дока и прочее… Это интересно. Но не даёт ответа на один простой вопрос, – «Р» многозначительно посмотрел на собеседников. – Что с нами будет потом?
– В каком смысле? – не поняла «Б».
– В прямом. Ясное дело, рано или поздно Док закончит свои исследования. Продаст их правительству, военным, каким-нибудь корпорациям… А что будем делать мы? Запрёмся в чуланчике с книжечками? Или станем показывать фокусы с цифрами, как учёная цирковая мартышка?
При этих словах «А» заметно погрустнел. Образ обезьянки, выступающей на потеху зевак, явно его не устраивал.
– Сам бы и спросил, Дока, если это тебя волнует, – предложила девушка, сдвигая стулья вокруг протёртого столика и переходя к следующему.
– А почему бы тебе не спросить у него? – усмехнулся «А». – Ты проводишь с Доком больше времени.
– Я?
– Да ладно… Ты всё ещё отрицаешь, что спишь с ним?
– Я, не… Нет, – запнулась «Б».
– Боже мой! – снова вмешался «Р». – Посмотрите на себя! Вы же напрочь лишены достоинства и амбиций. Какие же вы убогие… Вам дан шанс! Дана возможность всё изменить! И чем вы заняты? Один думает только о том, кто и с кем трахается. Вторая – вообще… Вытирает столы.
Словно оглушённая этой тирадой и, кажется, забыв о хамских предположениях колясочника, официантка сердито посмотрела на «Р».
– Гляньте-ка на него! Кажется, кто-то считает себя лучше и умнее других? Может, тогда скажешь, что предлагаешь ты? Судя по всему, обыгрывать китайцев в го? – возмущённо поинтересовалась она.
– Мне плевать на китайцев и на их идиотскую игру, – мужчина мельком взглянул на расчерченный лист с разложенными таблетками. – Это просто стиль мышления. Тут и ваши слова, и ваши цифры. Стратегия и философия. Всего лишь инструмент достижения целей.
– И какова цель?
«Р» пристально посмотрел на своих собеседников. Несмотря на внешнее спокойствие, его слова прозвучали в тишине пустого заведения, слишком зловеще:
– Разрушение мира. – Впрочем, потом он великодушно добавил. – Прежнего мира, разумеется.
* * *
Следователь в очередной раз перебил фигуранта «Х»:
– А что это были за тесты?
– Разные… Задачи. Я начал с разных нестандартных головоломок, олимпиадных сборников. Потом стал предлагать им упражнения, более соответствующие выявленным способностям, постепенно усложняя.
– Планировали нащупать границы их способностей?
– Да, – ответил учёный. – Кроме того, у меня возникло ощущение, что им этого недостаточно…
– Значит, вы поняли, что они затеяли нечто противозаконное?
– Скорее, абстрактные задачи перестали их развлекать. Им хотелось применить себя в реальном мире. Изменить его…
– Все желают самореализоваться, но только немногие готовы пойти на преступление.
Мужчина в твидовом пиджаке никак не прореагировал на эту нравоучительную банальность. И, похоже, о чём-то снова задумался. Его выражение лица стало безразличным, а взгляд рассеянным. Он блуждал по серым стенам, большому зеркалу, часам. Чтобы прервать это молчаливое размышление, следователю пришлось даже напомнить о разговоре:
– Так что же случилось дальше? Продолжайте…
* * *
«Р» зажал пальцами белый кругляш таблетки и задумчиво рассматривал его в уютном свете барных ламп, словно силился разгадать какую-то тайну.
– Неужели вы не осознаёте весь тот потенциал, который сейчас оказался у нас в руках? – многозначительно спросил «Р», после того, как «Б» зачем-то ещё раз проверила, достаточно ли плотно закрыты жалюзи.
– Ты хотел сказать «в головах»? – уточнил неугомонный «А».
– Тебя не смущает, что ты смотришь на неё, как наркоман? – задала «Б» второй вопрос, после того, как первый оказался проигнорирован.
– Это и есть наркотик. Наркотик для мозгов, – согласился «Р». – Только не думайте, что я подсел на них. – В подтверждение своих слов он вернул таблетку на место. – Они уже сделали с нашими мозгами всё, что нужно. Старые нейронные связи разрушились, новые образовались. Мы всё стали уметь и понимать больше, чем раньше. Это очевидно. И знаете, что понял я? Не стоило убивать того чувака. За 21 год в заключении эта мысль оборачивалась в злобу, в обиду, в разочарование, но никогда не представлялась такой ясной и самоочевидной. Все мерзкие воспоминания, детские травмы, неприятные истории, в которые я влипал подростком – вся моя жизнь проступила в голове, как череда образов, связанная в цепочку закономерностей. Убийство было неизбежным звеном. Я даже не осознавал все эти обстоятельства, а они, между тем, словно дёргая за ниточки, подводили меня к финальной черте… – «Р» снова по своему обыкновению перевёл сбившееся дыхание. – Знаете, о чём я действительно теперь жалею? Что эти таблетки не попались мне лет 25 назад.
– Мы рады, что ты, наконец, разобрался в себе, – хмыкнул «А». – А причём тут разрушение мира?
– Всё начинается с чего-то или кого-то. Даже разрушение мира. Сначала появился Док со своим открытием. Так как он биохимик, то условно обозначим его – Чума. Она приходит первой. Следующий ты… – «Р» посмотрел на инвалида. – Ты с самого рождения борешься со всем миром и с самим собой. Ты – Война. Ну, дальше понятно… – мужчина кивнул в сторону «Б». – Запойное чтение только частное проявление жажды к экстенсивному познанию. Желание поглощать новое без разбора. Это Голод. Ну, и остаётся четвёртый. Тот, кто обрывает жизнь. Думаю, никто не будет спорить, что убийца подходит на эту роль лучше остальных?…
– Смерть… – догадалась девушка.
– Точно.
– Какая знакомая симвология… – всё так же скептически проговорил колясочник. – И что в итоге, мистер философ?
– Знакомая симвалёгия, – передразнил «Р», коверкая слово и пытаясь повторить интонацию молодого человека. – С таким отсутствием образного мышления, не удивительно…
Он хотел сказать ещё что-то обидное, но не успел договорить, потому что из кармана в исполнении хриплого смартфонного динамика зазвучала мелодия «Princes of the Universe».
– Даже мелодию подобрал! – иронично заметил «А». «Б» хихикнула.
– С работы, – пояснил «Р», сбрасывая вызов. Сейчас изложение своего замысла представлялось ему более важным.
План был амбициозен, дерзок и технологичен. Первым делом требовалось синтезировать достаточно большое количество препарата и приготовить из него концентрированный раствор, чтобы действующая доза достигалась даже в случае непреднамеренного вдыхания. Расчёты, разумеется, ещё придётся неоднократно проверить, но для этого и нужен был «А». Скрыть подобное от Чумного Дока, конечно, было бы невозможно, но то и не планировалось. Если учёный и не согласится с замыслом из-за своих псевдо-этических предрассудков, план не будет сорван, а лишь отложен. Тут в ход пойдут таланты «Б». При её способности усваивать и перерабатывать огромные массивы текста, заговорщики легко сумеют повторить весь технологический процесс создания вещества по анализу образца.
Далее три или четыре достаточно грузоподъёмных дрона, доставят ёмкости с раствором на концерт какой-нибудь популярной рок-группы или футбольный матч, и распылят над толпой. Инцидент воспримут максимум как хулиганство каких-нибудь хакеров-анархистов. Препарат без вкуса и запаха в виде простого водяного аэрозоля не вызовет паники и беспрепятственно будет усвоен каждым, кто окажется в зоне поражения. Так что через какое-то время налёт можно будет повторить уже в другом месте.
– И мы проснёмся в новой реальности, – воодушевлённо подытожил четвёртый всадник Апокалипсиса. – Никаких манипуляций общественным мнением. Никаких лживых политических обещаний. Никакого религиозного фанатизма или экологического экстремизма. Никаких коллективных психозов вроде акций феминисток или боевых гомосеков. Никакого фуфлового маркетинга в угоду транснациональных корпораций.
– И никаких тупорылых телешоу? – с надеждой в голосе спросила «Б».
– И никаких тупорылых телешоу, – уверенно кивнул «Р». – Только вечное сияние чистого разума.
* * *
– Ужасная перспектива, – поморщился следователь. – Нам не нужно такое количество умных людей. Это неминуемо разрушит все устоявшиеся общественные нормы, поломает естественные иерархии, породит хаос.
– Я тоже так подумал, – кивнул учёный.
– Как вы узнали об их планах?
– От них самих. В этой истории вообще все слишком много болтают и мало кто что-то скрывает…
– Кроме вас? – правительственный агент по привычке попытался выбить своего подопечного из колеи, но тот уже перешёл в какое-то состояние дзен и выкладывал историю, словно на приёме у психоаналитика.
– Вы верно заметили, что у меня плохо выходит держать язык за зубами… Тогда я тоже проболтался. Наверное, пришло время. Или я просто испугался… И решил всё закончить. Я должен был их остановить.
– И как вы их остановили?
– Сказал им правду, – грустно вздохнул «Х». – Правда всегда всё портит… Вот я и получил от «Р»… – учёный потрогал ссадину на лице. – Но я не обижаюсь. Думаю, это меньшее, чего я заслуживал.
* * *
Подкрадывающаяся осень постепенно засыпала кампус. Тротуарная плитка, пока что была небрежно выметена ногами студентов. Но кусты и газоны уже заметно позолотились опавшими листьями. Облетал и старый дуб, закидав желудями всё вокруг скамейки, на которой сидели «Х» и «Б».
– Тоже злишься на меня? – спросил преподаватель, чуть щуря подбитый глаз.
– Я? Нет, не злюсь, – ответила девушка.
– Это радует. Не хотелось бы ходить с ещё одним фингалом.
Студентка достала платок и осторожно промакнула кровь на лице учёного.
– И что теперь с нами будет?
– Ничего. Вы закончите обучение. Как и планировали, получите свои дипломы. Дальше всё зависит только от вас.
– Ничего… – повторила девушка. И «Х» так и не понял, к чему конкретно это относилось. Но она вдруг посмотрела на него испытующим взглядом. – А ты?
– Продолжу свою работу. Теперь у руководства университета не получится отказать. Возможно даже выделят для опытов нескольких мартышек.
– Трёх тебе хватит.
– Наверное… – «Х» принялся было прикидывать, действительно ли ему достаточно трёх животных, но вдруг сообразил, что «Б» имела в виду. – Ну, ты чего? Вы же никогда не были для меня только подопытными… Не веришь?
– Уже не важно, – девушка вздохнула. – Знаешь, а ведь придурок «А» в чём-то был прав… Я реально считала, что у нас с тобой может что-то получиться… Но в твоём эксперименте любовная линия не предусматривалась.
– Это была бы очень унылая любовная линия, – улыбнулся учёный. – Как в глупом женском романе. И, помнится мне, тебе больше нравятся детективы.
«Б» ничего не ответила. Она только ещё раз молча взглянула на преподавателя, а потом поднялась и быстро пошла прочь по аллее. «Х» задумчиво посмотрел ей вслед. Как мало он ещё понимал в природе и внутренних механизмах функционирования человеческого интеллекта. Стоит ли соваться в эксперименты с приматами, когда и с мышами-то ещё не всё однозначно? Да, работы впереди предстоит очень много… Понятное дело. Но, кажется, это было единственное, что он понял в этот момент.
* * *
В помещении с серыми стенами и холодными люминесцентными лампами что-то изменилось. Пытаясь определить, что именно, следователь посмотрел по сторонам. Щёлкающие китайские часы наконец-то встали. Взгляд упёрся в зеркальное окно: ну и видок. Этот долгий допрос определённо вымотал правительственного агента. Кондиционер не спасал от наседающей духоты. Мужчина ещё больше ослабил свой галстук и даже расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Его собеседник в старомодном пиджаке с заплатками на локтях, напротив, выглядел расслабленным.
– Кажется, вы сделали ту же ошибку, что и мои коллеги, – продолжил учёный.
– Какую же?
– Поверили в то, во что хотели поверить, дорогой агент Малдер.
– Но моя фамилия не… Что?! – переспросил следователь, пытаясь уследить за витиеватым ходом мыслей.
– Видите, и я наконец-то научился делать кинематографические отсылки, – на губах «Х» снова возникла улыбка. – Ваши эксперты ведь так и не определили принцип работы вещества. Не смогли понять, как оно было синтезировано. Не нашли никаких его следов в лаборатории.
Пока улыбка учёного становилась шире и самодовольнее, а сам он всё больше напоминал Чеширского кота.
– Ну, хорошо. Я скажу. Члены экспериментальной группы, и правда, получали не витаминки. Хотите знать, что именно? Много веществ… Записывайте! Сахар, глюкозный сироп, кокосовое масло, кукурузный крахмал, масло какао, ароматизаторы, мальтодекстрин, загустители Е418, Е466 и Е414, эмульгатор Е473, глaзирователь Е903… Вроде ничего не… – «Х» немного нахмурился, достал из внутреннего кармана изрядно помятую бумажку и разгладил её пальцами. – Нет. Ничего не забыл. Пищевая ценность: жиры – 2 грамма; белки – 0 грамм; углеводы – 93 грамма. Энергетическая ценность: 390 килокалорий. В общем-то, всё честно указано здесь… Одна ещё осталась. Хотите попробовать? – он положил упаковку перед следователем.
Спецслужбист взял её, молча повертел в руках, потом обессилено уронил на стол и сдавленно прошептал:
– «Ментат»? Обычный «Ментат»?!
– Вообще, мне больше нравится апельсиновый или яблочный. Но я предпочёл использовать мятный. Не хотите – как хотите… – учёный убрал жевательные леденцы назад в карман и продолжил совершенно серьёзно. – Понимаете? В этом же и заключалась вся идея! Они должны были почувствовать себя особенными, чтобы поверить… Дайте людям поверить в свои силы, и они сами найдут для себя лучшее применение. Это действительно вложенный эксперимент. Только не эксперимент в эксперименте, а эксперимент в эксперименте в эксперименте…
– Матрёшка… – проговорил следователь и, снова поймав взглядом довольную улыбку «Х», саданул кулаком по столу с такой силой, что учёный даже подскочил на стуле. – Так какого чёрта вы морочили мне голову?!
– Иначе бы вы ничего не поняли. А свежее дыхание облегчает…
– Знаете что, мистер «Х»… Или как вас там? Проваливайте отсюда к дьяволу!
– Моя фамилия – Уолш. Но пишется через дубль-Ве, – со всей деликатностью напомнил учёный, наблюдая, как следователь подписывает пропуск, нервно дергая авторучкой.
* * *
Велосипедные колёса с широким протектором съехали с просёлочной дороги, прямо в мокрую траву и остановились у кромки воды. Впереди за тонкой невесомой дымкой открывалась впечатляющая картина. Гигантское чёрное зеркало, изредка нарушаемое пятнами разросшейся ряски и камышовыми островами, простиралось практически до горизонта. Только в самой дали сквозь туман угадывались силуэты и огни водоочистительной станции. Настоящая глухомань. Сердце Ист-Химмерландских болот. Отличное место, чтобы похоронить его открытие. Так думал «Х», пальцами сжимая в кармане последнюю заветную таблетку. А потом мысленно снова и снова возвращался к вопросу «Б». И что дальше?
Универсальный ноотроп. Наркотик для мозга. Сильнейший препарат, способный раскрыть потенциал любой нервной системы. Возможно, даже ключ к гениальности. Спрятать его в жевательных подушечках «Ментата» было блестящей идеей. И что же дальше? Выкинуть? Обидно…
А кто распорядится им лучше? Правительство и спецслужбы для умножения своей и без того тотальной власти? Кучка бунтовщиков и романтиков для построения несбыточной утопии? Нет. Пусть лучше уж отправится на дно.
Некоторые открытия, и правда, возникают слишком рано. Когда человек ещё не готов к ним. И тогда можно утопить экспериментальную установку, материалы, результаты, прототип… Даже самого учёного. Но открытие нельзя утопить. Когда-нибудь оно непременно всплывёт. И обязательно пригодится тому, кто сможет его оценить по достоинству. Рассудив так, учёный размахнулся и бросил таблетку в воду.
Михаил Назаров. Фантастика как зеркало духовного состояния человечества
+ + +
Давно не читаю фантастику, тем более не имею представления о современных таких произведениях и направлениях. Но в детстве увлекался ею, записывался в районной библиотеке в очередь на Жюля Верна, Герберта Уэлса, Александра Беляева – это был «классический» набор увлекательного несоветского чтения для того возраста. Ему на смену пришла советская космическая фантастика. Наверное, она у меня в то время выполняла функцию философии? Затем в студенческие годы, в отталкивании от советской «единственно верной» идеологии, заинтересовали и недоступные в СССР альтернативные философские теории (на основании разгромной критики их в советских изданиях, которую я домысливал своими построениями): «Изобретения велосипеда» ‒ так я озаглавил общую тетрадь с такими размышлениями, сознавая их примитивную доморощенность. Да и сам был не чужд подобным литературным опытам, которые «Парус» опубликовал полвека спустя в виде «артефакта» моей антисоветской биографии («Открытие Сени Карлова», «Из Сениной тетради. В поисках "экзистенции"», «Сны Сени Карлова»).
Однако в эмиграции интерес к фантастике я утратил, потому что она представляет собой искусственное конструирование таинственных свойств бытия, тогда как в реальности я обнаружил существование более увлекательных настоящих тайн. Так что попробую изложить лишь свое нынешнее личное отношение к этому виду литературы, сознавая при этом, что многие авторы «Паруса» более компетентны в этой области и могут что-то уточнить.
+ + +
Мы с детства ощущаем таинственность в мiроздании, и если это ощущение не затухает во взрослом возрасте, то пишущие люди могут его, в разной степени, выражать посредством литературных произведений. Когда-то давно, в «Гранях», в рецензии на прозу Андрея Битова 1980-х годов, увлекшей меня ощущением этой таинственности, я использовал выражение «прикосновение к тайне бытия» – с тех пор в этом критерии мне видится сущность талантливой художественной литературы вообще (в отличие и от точной науки, и от богословия).
В художественной литературе, наверное, невозможно провести точную границу между фантастикой и реализмом, учитывая общую способность и склонность человека к воображению. Вот, например, в том же номере «Паруса» мне понравился рассказ Андрея Строкова «Крайний полёт», где главным героем изображен листик дерева, его судьба и людей в окружающем мiре. В реалистичной повести Г. Владимова «Верный Руслан» мы видим происходящее глазами бывшего конвойного пса. У классического реалиста В. Распутина в «Прощании с Матерой» появляется фантастический образ – дух природы, Хозяин. Можно упомянуть и «Собачье сердце» Булгакова. Но всё это не то, что обычно понимают под фантастикой. Это просто приёмы фантастического воображения в реализме. Или вот уникальная «остраненная» философская проза Андрея Платонова («Котлован», «Ювенильное море», «Чевенгур») с признаками антиутопии, и вообще его языковые образы, в которых бытие проявляет живую субъектность – это что? Как будто что-то вещает через него как медиума…
Известны фантастические приемы и в произведениях серьёзной
В таком специальном фантастическом жанре отмеченное ощущение таинственности бытия становится очень выпуклым, доминирующим, таинственность как бы искусственно вытаскивается автором в совершенно неожиданных и субъективно изображаемых образах, и уже не как тонкий художественный приём, а превращается в основное содержание текста. Нередко получается наверченный «перебор», когда тайна перестает быть увлекательной, превращается в беллетристический приём ремесленника-фантазёра. (Такое ощущение сейчас у меня в памяти от «Туманности Андромеды» Ефремова.) Хотя, разумеется, талантливость фантастического произведения определяется теми же критериями, что и вся художественная литература. Она не должна быть дидактической и топорной. Вот и в фантастике могут быть как топорность, графоманское оригинальничание, «перебор» художественных приёмов, так и тонкое «прикосновения к тайне бытия».
+ + +
Итак, есть ли у фантастики как литературного жанра (если его можно так назвать) четкие признаки? Наверное, общий признак тут – игра мысли (ума) в придумывании нереальных ситуаций или открытий, или даже «творческое создание» нереального виртуального мiра – в отличие от реального. Какова писательская цель этого? От всякой творческой игры игрок получает интеллектуальное удовольствие, иначе бы люди не играли в шахматы и не занимались сложнейшими абстрактными проблемами математики. Так же, наверное, и писатель-фантаст. В литературе в основном это бывает игра с целью увлечь также и читателя необычной экзотикой, приключенческим сюжетом, мистикой, но порою и для философского осмысления каких-то категорий, потенций и проблем реального бытия. Ничего нового я не скажу, но попробуем хотя бы обозначить границы и разновидности этой литературной игры. Их, конечно, гораздо больше, чем упомянутые в беседе с Дмитрием Игнатовым две основные: «твердая» фантастика (основанная на научно-техническом развитии) и «мягкая» (общественно-политическая, историческая, фольклорная).
Поскольку мечтательное воображение, выходящее за пределы реального мiра, его свойств и законов, естественно для человеческого ума (поэтому волшебные сказки есть у всех народов), оно практически не ограниченно какими-то рамками, и литературная фантастика очень-очень разнообразна, глаза разбегаются. Можно лишь примерно выделить основные её сферы и уровни, тесно соприкасающиеся друг с другом (особенно у Г. Уэллса):
Фантастика может иметь и онтологический замах – с изменением бытийных параметров (пространства, времени, идеальных законов мiроздания). А также с таинственной мистикой духовного мiра и высших существ (вплоть до оккультизма: отчасти признаки этого были в популярном в СССР «Лезвии бритвы» И. Ефремова с туманными отголосками Фрейда, Блаватской, Гурджиева, Рерихов, восточной мистики). На духовно не образованного читателя такая фантастика может иметь и
Ведь, по сути, и религия в ее известных древних языческих формах тоже в какой-то мере была сродни фантастике. Можно вспомнить такой
+ + +
И вот тут, мне кажется, следует провести разграничительную черту, за которую православному фантасту (и читателю) не следует заходить. Не следует переиначивать открытые нам Богом основополагающие истины о смысле жизни и мiроздания. Их искажение, например, М. Булгаковым в романе «Мастер и Маргарита» провозглашается словами Мефистофеля в дерзком эпиграфе: «Я – часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо». Также и смешение понятий добра и зла в жалком образе Иешуа, хотя оно и художественное, вызывает православную критику, порою столь резкую, что и несомненные достоинства булгаковской прозы отметаются. Тем более что одним из рабочих названий романа было «Евангелие от сатаны» – весьма опасное заигрывание со злом…
Известны попытки оправдания этого романа, например, А. Кураевым. Но и он сначала называет пилатовы главы «кощунственными», а затем старается найти оправдания скрытого замысла Булгакова по сохранившимся архивным черновикам. Но если даже в кураевском мудрёном изложении всё очень запутано, то где уж не столь мудрым читателям в этом разобраться без черновиков. Очень строг был в отношении к этому роману известный православный литературовед М.М. Дунаев. Правда, окончательной авторской редакции текста не было, но всё же Булгаков, независимо от своих субъективных намерений, очень неосторожно перешел запретную черту. И результат не мог быть иным, поскольку всё, что отклоняется от Истины, служит ее противнику:
Ну, а философия как таковая в человеческой истории – это фантастика или нет? По-моему, да. Только это уже не просто художественная игра воображения, а заложенное в человеке стремление умом познать сущность бытия, и поскольку оно непостижимо – философия тоже сформировалась в разных вариантах. Разумеется, в чисто философских трудах, пытающихся «постичь непостижимое», границы фантастических допущений, воззрений, конструкций не выдерживают строгой церковной критики – так как это другой жанр: это свободомыслие, которое изначально самоуверенно и откровенно отделяет себя от церковного богословия и его критики. Ведь так называемая «классическая немецкая философия» и возникла из игнорирования всего богословского опыта познания бытия, претендуя обходиться «без гипотезы о Боге», правда, в своих лучших зрелых образцах пришла к выводу, что без Бога это невозможно.
В то же время религиозно-философские построения могут обретать форму религиозной ереси, претендующей влиять на богословие, и тогда она осуждается Церковью (софиология, «предсотворенность свободы», «перевоплощение душ»). Критике подобных отклонений от православной истины посвящена хорошая двухтомная «История русской философии» прот. В. Зеньковского. (Думаю, он нашел бы немало неприемлемого и в интуициях такого современного философа с элементами эзотерической фантастики, как Виктор Аксючиц, который, в противоречие с догматическим богословием, считает возможным «перевоплощение душ», развивает фантастическую «софиологию», возникшую до него как женское дополнение к Св. Троице, и предлагает двухтысячелетней Церкви пересмотреть основополагающий богословский догмат о грехопадении первых людей, то есть о сущности зла на земле и о теодицее.)
Поскольку мы говорим о фантастике как игре воображения и ума, то в святоотеческом Предании многократно содержатся предупреждения против дерзости самонадеянного ума, то есть против злоупотребления им с замахом на раскрытие тех Божественных тайн бытия, которые непостижимы по причине нашей разноприродности с ними. В этом был смысл запрета первым людям самостоятельно есть плоды от Древа познания. Потому что легко впасть в греховную прелесть ложномудрия, тем более под лукавым влиянием противника Бога – сатаны. Ум, как и любой дар Божий, человеку следует использовать осторожно, целомудренно, аскетически, – учат отцы Церкви. (Однако при этом совершенно неправы «высокодуховные» пастыри, которые проповедуют своим прихожанам полное «отсечение» своего ума с запретом на осмысление религиозных истин: мол, достаточно смиренно читать Священное Писание, молиться и покорно перекладывать ответственность за свои решения на «духовника». Мне как-то на личном опыте пришлось написать на эту тему статью: Для чего нам дарован ум?)
Таким образом, с православной святоотеческой точки зрения, ум и воображение как великий дар Божий, вместе с совестью (зрением и гласом души) отличающий нас от животных, следует и в жизни, и в литературном творчестве использовать трезвомысленно, без «наркотического опьянения» от вылета воображения за пределы Истины. Есть ведь и откровенно демоническая «религиозная фантастика» (в иудейской каббале и в масонстве, где зло трактуется как одно из свойств «бога» наряду с добром; в законодательстве РФ такой антихристианский сатанизм имеет статус одной из четырех «традиционных религий»). Смиренное самоограничение и самоконтроль человеку необходимы в использовании всех даров Божиих – для служения Богу и Его Истине, а не своей гордыне, тщеславию, страстям и бесам. Полагаю, что к художественной фантастике это тоже относится, чтобы она не оказалась духовно безплодной и опасной для души игрой ума.
+ + +
Разумеется, эти святооческие наставления напоминаю не в связи с уважаемым Дмитрием Игнатовым, который пишет в жанре т. н. «твёрдой» (научной) фантастики и с произведениями которого мне ранее не довелось познакомиться. Похоже, он верно отмечает современное изменение в «твёрдой» фантастике в сравнении с прошлыми веками:
Такие фантастические антиутопии о последних гибельных временах могут в чем-то соответствовать апокалипсическим работам православных авторов о предсказанном в Священном Писании конце истории («Три разговора…» В.С. Соловьева, «В последние дни (эсхатологическая фантазия)» Л.А. Тихомирова), однако православная эсхатология оптимистична, а не мрачна. Ведь во Втором пришествии Христос побеждает антихриста и спасает «стан святых и град возлюбленный» в Царство Небесное, а греховный мiр прекращает свое существование как уже неисправимый и потому не нужный Богу.
Так что и в «твёрдой» научно-технической сфере воображения, и в «мягкой», и в антиутопиях, с моей точки зрения, без религиозного знания о смысле жизни и мiроздания в любой творческой профессии не может быть высокохудожественного результата.
А очень часто авторы-фантасты далеки от религии (такова плоская советская фантастика) или создают себе её мiровозренческий эрзац (как когда-то мой Сеня Карлов с представлением о безконечном множестве мiров соответственно множеству мысленных представлений о них). Даже некоторые атеисты-большевики, вызывая яростный гнев Ленина, фантазировали о своем эрзаце: о материалистическом «богостроительстве», поскольку даже атеисты не могут отрицать существование мiра идей (иначе, куда, например, девать математику, закон всемiрного тяготения, таблицу Менделеева?), – но без Бога.
При этом, мне кажется, материалистическая «идея прогресса» в наше время из «твёрдой» фантастики атеистами-глобалистами переносится в реальность. Приведу несколько примеров из наших современных достижений и прогнозов.
При виде самоубийственного поведения человечества с хищнической эксплуатацией планеты, обрекаемой на гибель, всё чаще говорят о «переселении» на Марс, Илон Маск даже прогнозирует свои сроки. Но в Священном Писании – т.е. в данном нам Откровении Божием – не предполагается такого спасения греховного человечества перемещением в материальном пространстве на новый, подлежащий освоению участок. Такое нераскаянное человечество Богу не нужно. Предсказана гибель нашей Земли от накопившихся грехов вследствие отхода от Божественного «закона жизни» в «закон смерти», а спасение предсказывается только в вечное Царство Небесное, для чего окажутся пригодными немногие. Мечты нынешнего греховного человечества о материальном спасении от Апокалипсиса – утопия, мешающая осознанию нашего недолжного духовного состояния и исправлению его. И т. н. «русский космизм» (развившийся из философской фантазии Н. Федорова) – это еретическая утопия. Величие космоса – это выражение Божиего величия для Его благоговейного осознания людьми, но не для утопии его материального «освоения» в виде новой Вавилонской башни в космосе.
То же самое можно сказать о прогнозах скорого создания лекарства от старения – «элексира безсмертия». В христианском богословии разъясняется, что человек и так создан безсмертным, с безсмертной душой. Смерть тела – это следствие греха. Господь попустил земную телесную смерть человека, согрешившего своевольным познанием добра и зла, – чтобы не умножались безконечно его грехи. Богу не нужен в земном историческом времени безсмертный человек, не желающий преодолевать свою греховность. А посмертная судьба безсмертной души зависит от самого человека.
В студенческие годы я был знаком с одним начинающим писателем-фантастом (впоследствии он стал забесовлённым оккультистом), который излагал свою теорию, что в будущем современные виды транспорта станут не нужны: наука сможет разлагать человека на атомы, запоминая информацию об их расположении в теле, то есть фактически умерщвлять человека, перемещать эту информацию дистанционно в любую точку пространства и там приемным аппаратом воссоздавать тело из таких же атомов, которые есть везде в природе. Хотя я тогда еще не был верующим, мне было бы страшновато вот так «временно» умирать. А где при этом находится душа, как её переместить из умерщвленного в новосозданное тело? – спросил бы я С. П. сейчас.
Подобную «прогрессивную» фантастику сейчас популяризируют адепты «цифрового бессмертия»: считают, что можно технически «воскресить» личность клонированием тела, сохранив ДНК и «цифровую память» о нем, и посредством генной инженерии, а также встраивания в тело цифровых устройств, улучшить умственные и физические возможности, – это называют трансгуманизмом и даже «постчеловеческой» формой продолжения цивилизации. Одним из способов уже современного этапа этого «прогресса» трансгуманисты популяризируют крионику: замораживание тел, чтобы в будущем «воскреснуть», когда развившаяся наука сможет это сделать и даст им безсмертие. Богачи вкладывают в это миллиарды долларов. И опять-таки можно задать им вопрос: а как вернуть душу в размороженный труп?
Наконец, давно существуют и сейчас муссируются фантастические прогнозы, связанные с «Искусственным Интеллектом». Кто-то видит в нем сверхумную панацею от всех грозящих бед, хотя на самом деле такой ИИ – это всего лишь тщательно разработанная программа для суперкомпьютера, который зависим от нее и от её хозяина. У ИИ нет ни собственной воли, ни ума, а только ограниченная программой способность голого безэмоционального «рассудка» (расчета). Так что фантастика, построенная на «бунте компьютеров» и порабощении ими человечества – это тоже популярная ныне антиутопия («Матрица»). Полагаю, однако, что это порабощение может произойти в виде глобального электронного концлагеря, так как хозяином ИИ может стать злоумышленный его похититель (злодей или тот же сатана) – в этом случае попытка превратить фантастику в реальность может привести к мiровой катастрофе, таким и будет конец истории…
Идеологи глобализации даже откровенно прочат человечеству «прогресс» полного расчеловечения в виде «Электронного рая индустриального каннибализма», как он предначертан в книге Ж. Аттали («На пороге нового тысячелетия». М., 1993). Это явно сатанинская разновидность литературной фантастики в сочетании и «твёрдой» и «мягкой» – как образ царства антихриста… Причем это вовсе не фантастическая антиутопия.
+ + +
Как я уже сказал, во взрослом возрасте у меня пропал интерес к фантастике и вообще к современной художественной литературе, потому что реальные тайны бытия и духовного мiра и его, похоже, близкого конца стали важнее выдуманных. Разве что таинственная красота поэзии остается притягательной, но она не во внешней красивости слога, она в моем восприятии такова в таком же прикосновении к духовным тайнам и смыслам бытия (как у Тютчева).
Повторю, однако, что я не компетентен судить о произведениях и направлениях литературной фантастики в силу моей общей нелитературности и отстраненности от т. н. «литературного процесса». Мне, нелитератору, было предложено высказать свое субъективное как бы «философское» мнение о фантастике в целом как явлении человеческой культуры. Впрочем, я ведь и не философ, а только с детства удивляющийся мiрозданию природный любомудр. Итак, с благодарностью приму уточнения.
Одной завистливой невестке не давали спокойно спать ботфорты, привезённые для её влиятельной свекрухи с какой-то выставки в Италии, которые та, критически оценивая свой возраст и помня о положении, не носила, но и расстаться с которыми не имела сил.
Это были без твёрдого подноска и почти без жёсткого задника, на плоской, как у ичигов, подошве и мягкие, как ичиги, высоченные сапоги с раструбами выше колен, похожими на краги. Скопированные нами, в руках они походили на пожарные рукава, однако надетыми…
Их обладательниц замечали за километр. Вопреки отсутствию каблука они фантастически удлиняли ногу, а ещё… откровенно просились на ножки жрицам любви. И, как ни странно, именно этой нескрываемой порочной притягательностью даже самых скромных наших заказчиц заставляли вылезти вон из кожи, однако же купить их.
Кроме означенного вызова они отличались удобством тапочек, терпимостью к любым особенностям ноги и броской, заставляющей всю улицу разглядывать их, красотой.
Мы с Толиком, кустарничая подпольно, обули в них жён, племянниц, сестёр и дочек своих и друзей, а также всех любимых женщин.
Труда и времени на сборку ботфорты брали меньше босоножек, а стоили втрое дороже, чем и избаловали нас неописуемо.
Однако до обидного скоро наших ботфортов, таких заметных, стало многовато для города. У щеголих неисправимо портилось настроение, когда они (а значит, что и все вокруг!) видели точно такое же на ком-то.
Обстоятельства неумолимо требовали изменить место и способ реализации. И вот с тремя десятками пар, пошитых по ростовке, принятой в торговле, а именно: на две тридцать восьмых и тридцать девятых по одной седьмой и сороковой, – я двинулся в Москву. Изделия и с точки зрения компактности оказались истинной находкой. При голенище, обёрнутом вокруг туфельной части, они занимали места не больше, чем тапочки, поэтому без труда все тридцать пар поместились в обычной дорожной сумке.
В Москве, как и любого из провинции, ноги сами собою привели в ГУМ, где по причине сутолоки и неиссякаемости толпы я не решился на переговоры. Логика подсказала, что и в ЦУМе, как и в прочих, известных всей стране универмагах, ожидает та же история. И я подумал об относительно тихом, чем-то смахивающем на салон или выставку обувном на Горького, в жилом доме, который через Газетный переулок глядит на центральный телеграф.
Цоколь, отделанный гранитными блоками, которые, несясь вприпрыжку впереди паровоза, приволокли немцы, уверенные, что возьмут Москву. Имперской высоты и тяжести, сталинского вкуса двери. Простор, недосягаемость потолков, шик витрин и… сконфуженные приезжие в роли покупателей.
У долговязой девицы в жилетке из униформы, свысока поглядывающей на слегка пришибленную роскошью убранства публику, я спросил о руководстве. Она взвесила меня взглядом постового, а я тем временем на глазок прикинул размер её ноги.
В кабинете обнадёжило, что углы и ниши замурованы стенами и башнями из обувных коробок: здесь думали о наличии товара, об удобстве приторговывать из-под полы, а не о том, как показать себя.
Вскоре появился хозяин – полноватый высокий армянин, немногим старше меня, с коротко остриженной крупной головой и красивыми, навыкате ленивыми и умными глазами. Он предложил стул в стороне от стола и сам сел напротив. Я вынул из сумки пакет с ботфортами сорокового размера и спросил, нельзя ли на пару минут пригласить ту девушку из зала.
Внеся на лице вопрос «Чего ещё?!», заметно усиливший привычное выражение неудовольствия, девица остановилась у дверного косяка.
– Примерьте, пожалуйста, – сказал я, разматывая голенище.
Она покосилась почти брезгливо на сплющенную в дорожной тесноте кустарную поделку, потом снисходительно причмокнула и сделала два неохотных шага к трюмо в своеобразной здесь – для своих – примерочной. Тут одна из отражающих плоскостей показала мне меня – неузнаваемо обросшего разбойной бородой. Диковатая собственная личина ободряюще уверила, что такого меня не станут водить за нос, а тем временем девица уже легко проскользнула ногой в мягкое голенище и опешила, как и я под бородой, не узнавая себя в зеркале.
Привстав, я подал пару – она, теперь нетерпеливо попрыгивая, обулась, одну за одной приняла несколько журнальных поз и по-армейски развернулась кругом, чтобы увидеть себя сзади. Затем схватила свободный стул, села, картинно забросив ногу на ногу, и не в силах сдержать себя, опрометчиво забыв о коммерческих интересах шефа, обратила к нему умоляющее лицо.
– Нерик! – промолвила из мечтательного забытья.
Он в огорчении из-за её непосредственности слегка погрустнел, но позволяющее прикрыл веки и движением пухловатой руки отпустил её.
– Тридцать пар в ростовке, – показав на сумку, сказал я, когда мы остались с глазу на глаз. И, воодушевлённый реакцией девицы, прибавил пятьдесят к ранее планируемой цене: – Забирай по двести!
Он задержал взгляд на сумке, соображая, почем сможет выставить на продажу, а спросил:
– Это всё?
– Это на пробу. Сладимся – дадим ещё.
– Расчёт? – притворно лениво заглянул он куда-то ниже моих глаз, шпионя у меня в мыслях.
– По Марксу. Товар – деньги.
– Отсрочка? – уточнил он, исподтишка выведывая, не запросил ли я лишку и чем готов поступиться.
– Их разметут за день. Какая отсрочка!
– А если меня с ними заметут? – сказал он, думая, впрочем, о чём-то связанном с механикой продаж и уже видя выход из некоторых затруднений.
– У тебя своя половина риска, у нас – своя. А отсрочка вводит в искушение однажды сказать: «Извини, попали под облаву…»
Что отсрочки не будет, он знал наперёд, по повадке угадывая человека, предлагающего товар, который не лежит, а бежит, и слушал только, чтобы дать досказать. Потом, ведомый возникшей у него идеей, не связанной с нашим торгом, потянулся к стопе объёмистых коробок, хранящих, по всей видимости, что-то зимнее и мужское. Сняв одну и открыв у себя на коленях, показал, что каждая из полупар, уложенных валетом, упрятана в праздничного вида – из бордового бархата и с вышитым золотыми нитями фирменным знаком – мешочек с удавочкой, уменьшенную копию сумы Санта-Клауса.
– Австрия! – одним словом оценил шик упаковки и, избавив сказочного вида наволочку от содержимого – тупоносого мужского ботинка на полированном сером, как сталь, мутоне, – передал её мне.
Шитая золотом упаковка приняла в себя безродные наши сапожки, вмиг облагородив так, будто монаршей милостью пожаловала титулом.
– У тебя их много? – спросил я о продукции австрияков.
– Хватает. И у Тиграна найдётся.
– Раздевайте их всех к чертям собачьим! Мало им коробка! Ишь, барство!.. А мы такую алямбу, – погладил я выпуклую шелковистую «фирму», – тиснем на подошве и где-нибудь на отвороте.
– Дело! – одобрил он, изымая из чрева другой стопы затерханный обувный коробок, который не очень опустел по извлечении из него шести пачек красненьких, причитавшихся мне.
– Когда и сколько? – спросил он, пожимая мою руку.
– Пар сто недельки через три.
– А больше?
– Не потянем.
– А если, пусть и меньше, но побыстрее: сезон – ложка, говорят, к обеду…
– Полста через десять дней.
Вспоминая, где поблизости можно перекусить, я пошёл вверх по Горького и почти сразу же натолкнулся на ресторан. Он открылся за четверть часа до моего появления, зал был пуст, а из горячего имелись в наличии только пельмени. Поевшему последний раз вчера вечером, мне ли было перебирать харчами? Пельмени так пельмени. Ещё, чтобы отметить удачно найденное партнёрство, я попросил селёдочки и бутылку «Столичной». Хватило бы и двухсот, но мой наставник – сапожных дел мастер Колюня, знавший ресторанные фокусы изнутри, учил, чтобы не нарваться на опивки, заказывать по целой.
Принесённая селёдка так соблазнительно пахла уксусом, маслом, лучком и собой, что я, не дожидаясь пельменей, налил и выпил. Закусывая, так раззадорил аппетит, что еще дважды выпил и прикончил селёдку вместе с двумя поданными ломтиками хлеба.
Под одиночество и скорый первый хмель в душу попросилось больное – то, что у меня ничего не выходит с писанием. Не получалось и всегда, но прежде, когда учился на вечернем, было хоть чем оправдаться перед собой. Я настойчиво изводил бумагу и, зная, что написанное никчёмно, тем не менее, посылал и посылал толстые заказные в журналы, из которых с неизменным тактом и лишь иногда с едва-едва уловимой иронией отвечали, указывая на недостатки и несуразности.
Принесли горячее. Выпив под него и заедая пельмешком, я изумился, как вкусно, и с непроизвольным желанием поделиться глянул по сторонам. Официант подумал, что ищут его, и тут же возник откуда-то из-за спины.
– Настоящие! – похвалил я пельмени. – У меня отец сибиряк, передайте повару, что это подлинное, это наше!
От искренней похвалы другому настроение посветлело, словно похвалили меня.
Под рюмочку, порхнувшую соколом, опустошил тарелку и не успел подумать, не заказать ли ещё, как с выражением праздника на лице из-за портьер, скрывавших ход на кухню, возник официант с подносом, красиво поставленным на прямые пальцы, глубокой тарелкой и парующей горой пельменей над ней.
– Истинному ценителю – от шеф-повара! – сияя, произнёс он и удалился.
Пельменей редко бывает много. Водки – ещё реже.
В ответ на щедрость я не пожадничал с чаевыми и, зная, куда мне, направился к Пушкину. У памятника, до которого рукой было подать, я бывал не однажды, но вечное многолюдье ни разу не позволило постоять человеком, пришедшим именно к нему. И вот в автономии, в самости пьяного, словно в кокон упрятанный от зевак и прохожих, в полной отключке…
Я стоял, подняв глаза к его лицу, ни о чём не думая внятно. Во мне гудела жалоба, что-то похожее на родовой наш похмельный стон, легко, однако, переводимое в смысл, примерно такое: «Александр Сергеевич, ещё немного лет, и я буду старше Вас… Что же мне делать? Я ошибся? Я принял за талант свою издёрганную нервную систему? Я полез не в свои сани?..»
– У вас что-то стряслось? – спросили вдруг, возвращая в улицу, на тротуар. Спрашивал пожилой мужчина в берете, тёмном шёлковом шарфе, одним концом брошенным за спину, и с худым, отжатым, словно вакуумным пакетом, лицом пишущего выпивохи. – У вас что-то не так? – повторил он участливо.
– Выпил, – пояснил я и, не задумываясь, куда мне, спустился в переход к Тверскому, а там свернул вниз по Никитскому – к дворику перед домом, где умер Гоголь и где редко – чужие. Я знал, что сяду со стороны, где Тарас Бульба, вылепленный с дядюшки Гиляя, и знал, что там, тому Николаю Васильевичу, хуже, чем мне.
Но придя и глянув, дрогнул от того, КАК ему плохо.
– Что же Вам так плохо?.. – вслух простонал я. – Ваше слово в каждом из нас, Николай Васильевич. Что же Вам так плохо? За что это – ВАМ?!
Ночью в купе позвякивали стаканы с чаем, заказанные впрок. Сверху я тянулся за питьём, на время прогоняя похмельную сушь. Сна не было.
Уже под утро привиделся Николай Васильевич, глядящий не в землю, а мне в глаза – жалея меня и пронзительно жалуясь мне, словно старшему, знающему, как помочь.
На выходе из вокзала бомбилы, крутя ключи от машин, манили поживу из потока.
– Володарского! – сказал я первому, делегатом двинутому на стрежень.
– Колюня! – кликнул он. – Володарского! Погонишь?
В насквозь прокуренном «Жигуленке» Колюни подумалось о Колюне своём, об учителе ремеслу, который не курил. И вдруг я обнаружил, что знаю почти наизусть, вижу в живых картинках, различая каждое произносимое им словцо, историю о Колюне, уроженце Хорола, талантливом и гибельно несчастном… тёзке… земляке…
Повесть о грешных людях, спасавшихся и спасших меня, и о ремесле, в котором я увяз, как в судьбе, легла на бумагу без затей – как о том же рассказывалось друзьям, рассказывалось девчонкам.
Одним визитом на почту я послал её в два журнала. В «Юность», обожаемую с армейских времён, и в «ЭКО» – журнал сибирских учёных, которые под водительством академика Аганбегяна втолковывали согражданам, как с помощью несложных и безвредных перемен дать распрямиться и вольно вдохнуть всем, кто хочет работать. Их зачарованно слушали; журнал выписывали все научные институты, заводы, колхозы, конторы… Стране, приученной ходить по струнке и жить командой сверху, верилось, что ОТТУДА стоит только правильно приказать и верно распорядиться… Блаженно, с упованием верили низы, не ведая, что пожнут. И ребячески верили в собственное всесилие верховные, упиваясь иллюзией, что отлаженной не ими, не ими вышколенной державой можно рулить, как бог на душу положит.
«Юность» отозвалась так скоро, словно там только тем и были заняты, что ожидали мою рукопись. Они советовали найти более убедительные мотивы к поступку одного из героев, которым всё заканчивалось, и вернуть рукопись для дальнейшего её рассмотрения.
Ответ из «ЭКО» пришёл позже лишь на время, взятое длиною почтового плеча. И был краток: «Печатаем».
Вдогонку к этим известиям вышел закон об индивидуальной трудовой деятельности, написанный дрожащими руками и потому ещё не разрешивший то, чем мы с Толиком жили уже несколько лет. Он был предтечей. Он обнадёживал намёком на послабление уголовной травли.
Это было осенью и зимой. Летом в трёх номерах печаталась повесть, а наступившей весной явился на свет «Закон о кооперации в СССР».
Время меняло русло. Эпоха надломилась аккурат в том месте, где силами, теснившими её, были отжаты из законопослушной жизни Толяныч и я. Мы первыми выпали в пролом – в пространство, пока не имевшее границ и твёрдой почвы.
Ранним февральским утром, ещё до свету, всё вокруг качнулось, подалось в сторону, стало другим…
Едва слышно, глухо бухнули буфера вагонов. Поезд остановился. Я открыл глаза. Глянул на часы – пять утра. По времени, значит, остановка в Ростове. И верно – всё стало другим. Когда поздним вечером садился в вагон, за окном видно было знакомое здание вокзала, маневрухи на путях посвистывали как-то беззаботно, по-домашнему. Поезд тронулся, и за ним побежали привычные огни краснодарских улиц. Скоро их сменила тёмная ширь полей, в коридоре кто-то громко говорил с родным гэканьем, раздольным, как эти поля за окном. Всё было знакомым, привычным. А теперь поглядел в окно – незнакомый перрон, люди пританцовывают от холода – всё другое. Будто и воздух другой. Станционные огни устлали пол купе бледно-жёлтой дорожкой, словно зазывающей меня покурить.
На перроне обычная вокзальная суматоха. Возбуждённый предстоящей дорогой, спешит к вагонам народ, торопливо тарахтят колёсики дорожным сумок. Отрывисто, как будто подгоняя людей, гудит где-то локомотив, диктор однотонным голосом зачитывает объявление. Проводники, подсвечивая себе телефонами, проверяют документы пассажиров. Устало бредёт в весёленькой оранжевой жилетке дворник. Средь людской череды, там и сям, поодиночке, а чаще группами, мужики разных лет – в «мультикаме», «мхе», «цифре», «оливе». Тащат тяжеленные защитные баулы и рюкзаки, ждут свои поезда, курят одну за другой. Разговаривают между собой тихо, словно стараясь сохранить нечто тайное, в
Закуриваю вторую самокрутку, а в голове снова и снова повторяются астафьевские слова: «Где-то гремит война». Да, без одного дня уже два года как идёт спецоперация, с той же стороны, с самых первых суток – тотальная, ожесточённая война. За два года были Гостомель, Мариуполь, Попасная, Рубежное, Северодонецк, Лисичанск, Бахмут, Авдеевка… Были Изюм и Херсон…
– Братишка, а есть сигарета?
Оборачиваюсь – передо мной высокий парень в камуфляже.
– Самокрутки у меня. Пойдёт?
– Вообще отлично, – он улыбается. – Всё скурил. Сейчас пойду искать, где тут у них купить можно.
Пока роюсь в карманах, ищу портсигар, парень жадно и радостно глядит вокруг, и на лице его чистая улыбка – наверное, улыбается мирной жизни. Нахожу наконец портсигар, протягиваю самокрутку, и вдруг вспоминаю – а ведь уже двадцать третье!
– С праздником! – говорю ему.
Он сладко, во все меха затягивается, выпускает дым:
– Спасибо, братец! И тебя с праздником!
– Спасибо…
Я опускаю глаза. Кажется, что именно сейчас, сегодня – не мой праздник. Это ЕГО, ВОТ ЭТИХ МУЖИКОВ праздник. А мой остался где-то позади, в далёком прошлом. И вспоминаю, как сам, почти уж четверть века назад (как же давно это было!) с необыкновенной лёгкостью, казалось, почти невесомостью, ступал по асфальту сочинского перрона после липкой окопной грязи под Боташ-Юртом, радостно глядел на пальмы, стрелял у прохожих сигареты и был счастлив снова видеть вокзальную суету и в ней каждого встречного, жившего другой, мирной жизнью.
Докуриваю и возвращаюсь в вагон. В купе горит свет. Аккуратно раскладывает вещи парень в «мультикаме». Он военный. Наверное, кадровый. И, скорее всего, офицер. Это видно во всём – в армейской выправке, в основательных, выверенных, отточенных движениях, в которых нет ничего лишнего. Размещая свой рюкзак, он тихо, устало, но как-то очень уютно покряхтывает.
– Доброе утро!
– Доброе утро! – отвечает он и протягивает руку. – Значит, соседями будем.
– С праздником! – поздравляю его.
– А, точно! Спасибо, взаимно!
Знакомимся. Его зовут Константин. Он высокий, статный. Тёмно-русые волосы коротко стрижены, серо-голубые глаза в окоёме красных, воспаленных век глядят утомлённо. Во взгляде, несмотря на усталость, читается постоянная готовность к действию, цепкий, хладнокровный ум много повидавшего человека, а в озорном, лёгком прищуре видится часто присущее профессиональным военным отменное чувство юмора. На виске Константина бьётся жилка. Губы его поджаты, массивный подбородок придаёт его красивому лицу не воинственности, а выразительной мужественности.
– Оттуда? – спрашиваю я его.
– Так точно.
– Как… там..?
– Да как, – устало отвечает Константин, – работаем…
Сколько всего кроется за одним этим словом – одному Богу известно. Наверное, никакому человеку не под силу вместить в себя необъятность всего того, что стоит за одним этим словом по всей линии фронта. Сколько ежедневного, ежечасного, ежеминутного, запредельно тяжёлого труда до кровавых мозолей? Сколько опустошающей одури бессонных ночей, изматывающего ожидания броска вперёд или сидения под обстрелом и жужжанием над головой вражеских «птиц», забытья ближнего боя, в котором мир сужается до ближайшего изгиба траншеи, а время неровно отсчитывается сухим автоматным треском и хрясканьем раскрываемого кровоостанавливающего жгута. Сколько за этим словом неимоверных усилий, от которых, кажется, вот-вот лопнут жилы и разорвётся сердце, остро клокочущее у самого горла? Сколько смиренных молитв и самых яростных проклятий? Какая великая и загадочная сила таится в самоотречении, когда приходит понимание, что поставленная задача – это, скорее всего, билет в один конец? Сколько кроется мучений, страданий и крови за одним этим обычным словом?..
За ранним завтраком, как часто случается в поездах, пьём коньяк и разговариваем о всяком. Разговор с самого начала получается без неуклюжих заминок, неловких слов о погоде, как бывает средь незнакомых людей, оттого и выходит искренним и душевным. Лишь о войне Константин рассказывает обще и неохотно. Говорит, что всей бы нашей пехотушке, каждому бойцу, кто сейчас воюет в окопах под Работино, будь его воля, дал бы по «Мужику» (Ордену Мужества). Слово «пехотушка» звучит у Константина напевно, любовно – и в этом чувствуется его отношение к солдату. Название села – Работино – Константин произносит с непривычным ударением на последний слог. А у меня сразу появляется ассоциация с другим селом – Бородино. Спросить, насколько верна моя ассоциация, я отчего-то не решаюсь…
Константин совершенно не пьянеет, только жилка на виске бьётся заметнее. Он не спал всю ночь – добирался до Ростова с фронта. Константину дали отпуск на трое суток, плюс дорога – он едет крестить свою маленькую дочечку. «Дочечка» – именно так и называет её Константин. И глаза, и лицо его сияют – видно, как бесконечно Константин любит свою дочь.
– В Телеграме только и вижу, как она растёт. Когда по видео звоню, тянет ручки к телефону, хочет обнять папку. А папка, балбес, залез в телефон, и почему-то никак не хочет из него вылазить. У жены, вижу, глаза от слёз блестят, да я и сам едва сдерживаюсь, – говорит он и замолкает. Плотно сжимает губы и долго глядит в окно.
– Дома, поди, уж часы считают? – выждав, спрашиваю я.
– Нет.
– Почему???
– А я никому из вышестоящего начальства не доложил-с, – Константин поднимает вверх указательный палец и хитро улыбается, – ни жене, ни родителям, ни тёще. Всё разрешилось буквально в последний момент. Будет сюрприз. Да и дочечке подарок в такой-то день.
Он рассказывает о своей жизни – а я чувствую, как моё сердце согревается от радостных, таких по-домашнему тёплых чудес, которые, каждый раз возвращаясь с войны, устраивает Константин. Я чувствую лад и любовь, живущие в его семье, и с каждым новым, сказанным им словом, стремительно растёт во мне сердечное чувство к этому человеку.
Отправляясь в первую свою командировку, в Сирию, Константин придумал для родителей легенду – дескать, едет надолго на остров Котельный. Там только спецсвязь – то есть звонков оттуда не будет. На расспросы «а что там? а для чего?» – ответил коротко – «Батя, извини, не могу сказать. Сам понимаешь, государственная тайна…». И с каждой новой командировкой легенда не менялась. Также было и со спецоперацией. Сознавая, к чему всё идёт, Константин предусмотрительно, за месяц, позвонил родителям и сказал, что снова отбывает на остров Котельный. Тоже самое рассказано было и тёще. Знала только жена. Сколько сберёг своим обманом Константин здоровья родителям и тёще за всё время и чего ему самому это стоило?
Как часто звучит у него – «чтобы не волновались родители, не огорчалась жена, чтобы не переживала тёща». Тёщу он с большим уважением и любовью называет – «Гвардии тёща». Я с радостью вижу, что нет в нём и намёка на то нелепое, нередко встречаемое чувство, когда тёща видится врагом всего человечества. Не волновать, не расстраивать родных Константин старается даже в мелочах. Я с удивлением и улыбкой слушаю его рассказ, как он бросал курить. Константин, выдержав паузу в три месяца, удостоверившись в том, что привычка окончательно побеждена – лишь тогда рассказал родителям, что бросил. А потом – новая командировка в Сирию, «серьёзный замес», почти трое суток без сна… И когда он уже буквально падал от усталости, когда близкие разрывы равнодушно казались какими-то далёкими и ненастоящими – закурил, чтобы хоть как-то взбодриться. Так сигареты снова появились в жизни Константина. Вернувшись, он, побывавший во многих передрягах капитан-разведчик, дабы не расстраивать родителей – курил украдкой, как в школьные годы. В кармане всегда имелась мятная жвачка, а в тайном месте – сорванная веточка, переломленная напополам. Ею он зажимал фильтр сигареты и курил так, чтобы запах табака не оставался на пальцах…
О том, где был Константин, родители узнали недавно. Так вышло, что получив повышение и назначение в новую часть, домой на побывку он приезжал вместе со всей, купленной им самим амуницией – огромным баулом и потёртым бронежилетом с выцветшей Георгиевской ленточкой. И батю, как его называет Константин, мгновенно ожгла догадка:
– Я так понимаю, ты был не на острове?..
Теперь родители знают о командировках и боевых наградах. Но о том, что их сын сейчас едет домой, едет к ним, к дочечке, жене и тёще – не знают.
Две бутылки коньяка, или «двойной боекомплект», как называет их Константин, опустели и надёжно спрятаны им в непрозрачный пакет.
– Ибо распивать крепкие спиртные напитки в поездах – запрещено! – снова поднимает вверх указательный палец Константин и улыбается. – А раз запрещено, то ничего и не было. Тем более, что подтверждения данного предосудительного факта средствами объективного контроля не зафиксировано.
Я смеюсь. И всё больше проникаюсь уважением и крепким, братским чувством к этому человеку.
– Ты меня извини, но я отобьюсь, – говорит Константин. – Всю ночь не спал, да и до этого «немец» не давал припухать особо.
– Да, конечно, спи.
Константин с удовольствием растягивается на полке, глядит какое-то время в телефон. Я нечаянно замечаю – он смотрит фотографии дочечки. Но скоро Константин прячет телефон и почти мгновенно засыпает крепким и праведным сном человека, долго и обстоятельно делавшего нужное, важное дело.
Смотрю в окно – белым-бело. Здесь уж лежит снег. Позади остались скифские курганы и степи, русской сохой и неисчислимым трудом превращенные в поля. Всё реже и реже встречаются турлучные мазанки. И чаще – избы с кружевными, сказочными наличниками и резными, приветливыми крылечками. Осанистые деревянные дома на основательных каменных подклётах горделиво глядят ажурными светёлками. Само время, кажется, бессильно снимает здесь шляпу перед красотой и широтой русского духа, воплощёнными искусными руками. Мимо величаво и неспешно проплывает Тысячелетняя Русь. Краса этой земли, её материнская ласка, радушие и богатства, былинные герои, страницы славных и горьких времен её летописи – всё в названиях тихих деревушек и маленьких станций: Сестрёнка, Остролучье, Богоявленск, Александро-Невская, Берёзки, Дрязги, Суворовка, Любинка.
Плывут перелески, рощи и колки, балки, долины и реки, карабкаются на холмы деревенские домики. Гляжу, как весело скатываются улочки сёл по заснеженным, радостно искрящимся на солнце косогорам и вспоминаю, что скоро масленица. В одном дворе успеваю заметить картину, на мгновение возвращающую меня в детство: лохматый серый пёс, смешно задрав вверх одно ухо, сидит на крыше своей будки, а рядом – пухлый снеговик с морковным носом и ручонками-веточками. Кажется, будто увидел я милую новогоднюю открытку из тех своих добрых, ребячьих времён. Где-то на далеком холме лучится солнечным, пшеничным и медовым златом маковка церкви – будто парит над землёй. Тонкие, тёплые, трепетно подрагивающие золотистые лучи весело и нежно играют в чистом воздухе над раздольем полей и кажутся они ажурным творением неведомых небесных мастериц, искусниц-золотошвей. Светлее становится небо и всё вокруг. Сердце моё, мнится, наполняется солнечным светом и радостно трепещет в груди.
Встречаются маленькие безлюдные полустанки. Их дощатые строения тоскливо глядят на проезжающие поезда тёмными, по-стариковски впалыми глазницами окон, разевают рты пустых дверных проёмов. Кажется, что они доживают свой век лишь ностальгией по далёкому, другому времени. На покосившейся крыше старого пакгауза как-то сокрушённо хлопает на ветру полоска толи.
И мнится, что я слышу:
– Не то, не то, не то…
Думаю, что стены этого пакгауза впитали ещё крепкий дёготный дух телег, шпал и угольного дыма, помнят уютный свет керосиновых сигнальных фонарей в тумане шипящего пара, какой, пробегая мимо, неизменно пускали озоровавшие, игриво посвистывавшие паровозы. Помнят далёкий, тревожный, словно сирена, рёв воинских эшелонов, спешивших на запад. И хмельные паровозные гудки, заливистую гармонь и радостные возгласы Победителей, возвращавшихся весной сорок пятого…
– То-то, то-то, – будто отвечают старому пакгаузу колёса вагона – налитые молодой, железной силой, не тронутые ещё ржой времени, с безоглядной лёгкостью мчащиеся вперёд.
Созвучно временам, железно и резко грохочут мосты, а их фермы, балки, стойки и раскосы, переплетаясь, заботливо укрывают речной лёд причудливыми тенями, похожими на маскировочные сети. У некоторых мостов – зенитки. Далеко, на западе, у горизонта – свинцовые, тяжёлые тучи, кажущиеся паром от тяжёлого, с хрипом и посвистом, дыхания войны.
Глядя на широкие великие реки, скованные льдом, думаю о тревожных временах Александра Невского. Вижу проплывающие луковки древних церквей и многовековые монастырские стены и пытаюсь представить себе эту землю вокруг, посеревшую от скорби и пепла пожарищ в чёрные времена монголо-татарского ига, смут и раздоров.
На бескрайнем домотканом полотне заснеженных русских полей серыми шерстяными нитями лежат дороги. И мнится мне, что именно сейчас по ним мчат к передовой не ведающие устали волонтёры, охаиваемые иными визгливыми «героями», вещающими из какой-то другой реальности голубых экранов. Волонтёры везут на фронт великое множество грузов, собираемых по крупицам всей страной, грузов, необходимых на передовой, как воздух.
Всё чаще появляются леса. Медные стволы могучих сосен и белые, женственные, тонкие станы берёз бегут за окном. Кажется – водят они хороводы, то убегают от поезда, то мчатся за ним. Мелькают, лихо прячутся друг за дружку, сливаются, кружатся – будто смотрю я на природное, всесветное, удалое гулянье. А остановись сейчас поезд – и леса эти увидятся иными – тихими, светлыми, наполненными мудрой печалью. Вот так, наверное, и мы в безоглядной спешке смотрим вокруг и на бегу часто видимся друг другу бесшабашными повесами или проворными ловкачами. Но задержимся, присмотримся хорошенько – нет, ещё есть в нас неразгаданная широта и вековечная, жертвенная, ввысь устремлённая жажда поиска правды. Снова смотрю на чащу за окном и кажется мне, что именно в таком лесу на валуне преподобный Серафим Саровский совершал свой подвиг молитвенного стояния. И, может быть, где-то в дремучей глуши, в тихой берлоге, мирно спит сейчас потомок того самого медведя, которого преподобный кормил хлебом?
Позади остаются маленькие, славные, тихие и многопомнящие городишки, с их милой провинциальной неспешностью и молчаливой, упрямой борьбой за жизнь, всё же утекающую из них, с их открытостью и терпением, старозаветно прибранными могилками на кладбищах, свежими цветами на мемориалах и пустыми бутылками на снегу, с бедовыми круглосуточными ларьками и радушными музеями, с криком галок у древних монастырских стен, колокольным звоном и молитвенной тишиной офисов и мастерских, в которых женщины после работы плетут для фронта маскировочные сети. Маленькие городишки с их прямыми, как оглобли, вопросами, застревающими в лабиринте хитроумных стратегических комбинаций лукавых столиц. Славные городишки с их чиновной армией, из которой, бывает, за воровство и мздоимство через остроги тоже попадают в «шторм» и бьются там до талого…
В наступающих сумерках всё ближе и ближе надвигаются тёмные дубравы – исполинские дубы стоят стеной. Чувствую их великую силу. Только оставь супротив такой без догляда здешние места – и приберёт лес придорожную землю вместе с самой железкой, огородит частоколом, увьёт подлеском. Дремучие, сказочные леса… Кажется, именно в такой чащобе и сидел Соловей-Разбойник. Здесь, наверное, заплутав, можно встретить поросшую мхом избушку на курьих ножках и её обитательницу – Бабу-Ягу. Да, вот уж и до сказочных персонажей добралась война. Вспоминаю, как читал об украинских гексокоптерах, так и называемых – Баба-Яга. И вдруг думаю – а может то, что происходит вокруг – это и есть для нас Калинов мост через огненную реку Смородину, каким уж не раз проходили предки наши?..
Бежит, бежит за окном Русь. И вспоминаются слова Гения из бессмертной его поэмы: «Русь, куда ж несёшься ты? Дай ответ. Не даёт ответа».
К пробуждению, новой жизни, к весне, к благовесту капели и серебристому звону ручьёв, к вольным птичьим песням, любовному шёпоту молодых берёзовых листочков, к пасхальной радости мчишься ты, Русь? От весны ли пытаешься скрыться в сером мороке вьюги, неистовствующей на заходней стороне, всё дальше и дальше забирая от торного пути? И заплутавши, не сожмёшься ли на снегу средь дремучих лесов, не забудешься ли беспробудным сном на потеху и пир картавому хору чёрного воронья? Русь, куда ж несешься ты? Дай ответ. Не даёт ответа. Лишь набатом стучат колёса.
«Люблю тебя» – едва слышу я невнятный голос Константина. Смотрю на него – спит. Понимаю, что сейчас снова побеждает он душевной силой время и пространство, возвышается сердцем надо всеми ужасами войны, оставляя их позади – сейчас, в эти мгновения Константин дома, признаётся в любви. А я смотрю на него и верю. Несмотря ни на что, верю: пока звучит это слово – Любовь, звучит средь полей, лесов, в городах и сёлах, звучит на русском языке – к пробуждению, весне, к новой жизни будет мчаться Русь…
Индивидуалист и ночные гости
Директор детдома сдержал слово: позвонил в контору совхоза, и в первое же воскресенье вместо любимых лыжных катаний пацаны неохотно собирались чистить коровники. Для такого мероприятия на всю группу мальчишек были принесены со склада ссохшиеся сапоги, и пацаны наколачивали их на ноги. Евгения торопила ребят:
– Побыстрее, ребята, чем быстрее сделаем, тем быстрее освободимся. – Это был её единственный стимул, и те, которые решили, что от коровника им не отвертеться, этим же стимулом подгоняли других
– Пацаны, быстрее сделаем – быстрее кататься пойдем, – повторял в своей интерпретации Солозоб – самый страстный любитель лыж.
– Сегодня откатались, – сказал кто-то.
– Не сделаем, в другое воскресенье заставят, – не сдавался Солозоб.
– Не имеют права: по закону… – начал Ваганька, но Уразай оборвал его:
– Пустой базар! Способны мы все отказаться от работы?
Пацаны настороженно молчали. Уразай с насмешкой смотрел на них. «Ты, Шплинт?» – спросил он, поворачиваясь к конопатому.
– Чо я?.. Я как все.
– За себя отвечай.
– Сам ответь.
– Я не пойду, – сказал Уразай. – Теперь ты?..
– На всю ночь поставят. Жрать не дадут… – заюлил Шплинт. Уразай отвернулся от него.
– Ты, Солозоб?..
– Быстрее сделаем – быстрее кататься пойдем, – неуверенно сказал Солозоб, стараясь не смотреть Уразаю в глаза.
– Ты, Ваганька?
– Письмо в РОНО надо писать: здесь мы ничего не добьемся.
Уразай болезненно скривил губы:
– Тогда идите убирать коровники, – сказал он презрительно.
– А ты? – спросил зачем-то Ваганька.
– Я уже сказал!..
– Один ничего не добьёшься.
– Катись ты!..
Ваганька, поникнув головой, отошел; Евгения с тревогой наблюдала сцену: это уже была не теория справедливости философа Ваганькова, а что-то другое.
– Ребята, идите все, я вас догоню.
Когда в комнате остался один Уразай, Евгения подошла к нему:
– Дима, зачем ты так сделал?
– Я не стрелял по лампочкам, – он стоял у окна и сосредоточенно смотрел на улицу.
Евгения тоже взглянула в окно и увидела совсем рядом красногрудого снегиря; снегирь весело прыгал по ветке, временами поворачивая к ним головку, словно приглашая их полюбоваться на него. Евгения посмотрела в лицо Уразаю и поняла, что он не видит снегиря, то есть снегиря, может, он видит, но не осознает снегирёвой радости.
– Вполне допускаю, что ты лично не бил лампочки, но ты живешь в коллективе…–сказала она, стараясь говорить ласково. Ей было жаль его. – Вы же виноваты. Вы сами сказали, что виноваты все.
– Я не стрелял по лампочкам, – внешне равнодушно повторил он, все так же пристально глядя в окно.
– Так ты ответишь директору: ты для него придумал эту фразу, а мне скажи как себе…
– Я не стрелял…
– Зачем ты так, Дима?..
– Не знаю, – он совсем беспомощно улыбнулся.
– Пойдём… Ведь это нисколько не трудно – со всеми вместе. Трудно всю ночь стоять у директора. Пойдем?..
Но Уразай отрицательно замотал головой:
– Нет, – я уже сказал.
– Но я тоже скажу директору, я должна сказать, Дима!..
– Чего привязались? Идите и говорите своему директору. Я не стрелял по лампочкам, не стрелял! – закричал он.
Евгения в волнении вышла. Пацаны невесело стояли в коридоре:
– Идемте, ребята. А Уразай будет наказан, – обиженно сказала она. Все молча пошли.
Дорогой к коровникам Евгения думала, как ей поступить: докладывать директору о поступке Уразая или нет, если докладывать, то как? Всё, что она видела и слышала?.. Но это ещё раз будет повод Созину считать, что «таких надо отделять в учреждения более строгие…» Умолчать – значит сделать Уразаю поблажку: для всех, даже для философа Ваганькова, это будет поблажка, по-другому они не поймут, а он сам? Как это принял бы сам Уразай?.. Никогда не узнать. О чем он сейчас думает: ждёт неотвратимого наказания? Сожалеет о своем поступке? Тешит себя надеждой, что, может, я не скажу директору? Во всяком случае, ему куда труднее, чем ребятам: вон они уже подставляют друг другу ножки, смеются: нет ничего короче коллективной совести. А он один. Евгения снова вспомнила, какими невидящими глазами мальчишка смотрел на снегиря. Чего же он больше достоин: сожаления или уважения? И что, всё же, делать? Разобрать этот инцидент открыто, с участием всех заинтересованных сторон? В душе Евгения останавливалась именно на этом варианте, но как раз его и не могло быть, потому что это не приняли бы ни ребята, ни Уразай, ни директор, который бы сразу начал с решительных мер. И она ещё долго не знала, как ей поступить…
Работали почти пять часов. Навоз накладывали в сани с ящиком и вывозили за коровник. Евгения работала наравне со всеми, что во многом решило дело, если не во всем: начав лениво и брезгливо ковырять кучу навоза, пацаны, глядя на воспитательницу, орудующую вилами, один за другим втягивались в работу, и скоро уже никто не морщил нос и не стеснялся запачкаться. Ваганька заправски орудовал лошадью, остальные работали лопатами и вилами; с соседних коровников и телятников заходили посмотреть скотники и доярки, а работу приехал принимать сам директор совхоза:
– Вот как должно быть в коровнике, – сказал он пришедшему с ним завфермой, глаза которого странно мигали.
– Ну их же орава, а нас… – оправдывался заведующий скотным двором, стараясь не смотреть на директора.
– А-рава!.. – передразнил директор, – пить меньше надо. Молодцы, ребята, спасибо вам!.. Заработанные вами деньги будут выплачены детдому, как мы договорились с вашим директором.
Так закончилась трудовая повинность, пацаны весело возвращались в детдом, по дороге обчищаясь снегом. Кроме Уразая, который так и не пришёл; немного покрутившись, сбежал Толстенко; и Евгения доложила директору о двух, столь психологически разных поступках объединяющей фразой: «не работали». Не сказать, чтобы это её полностью удовлетворяло, но не все же зависит от неё одной.
Уразай и Толстенко были тут же вызваны к директору. Толстенко соврал, что у него промокали сапоги, и отстоял два часа – за то, что ушёл без разрешения воспитателя. Уразай заявил, что он не бил лампочек, и отстоял у директора всю ночь.
На Евгению после этого случая Уразай не обращал никакого внимания, словно и не было между ними тех мучительных минут, с ребятами же держался так, словно ничего не случилось: он не ходил перед ними героем и не демонстрировал того цинизма и хвастовства, которым щеголял Толстенко, то и дело повторяя: «Вы быкам хвосты крутили, а мы с Уразаем плевали…» Евгения сразу заметила и все больше видела разницу между этими двумя «трудными». По сути, трудным для неё остался один Уразай, Толстенко она уже поняла и знала, почему ребята не любят его и любят Уразая; нет, Толстенко морально не мучил её, мучил Уразай. В последнее время она уже не раз ловила себя на мысли, что пытается привлечь его внимание, но Уразай «не замечал» воспитательницу.
– После этой истории он смотрит на меня как на пустое место, я для него «дура-воспитка» и ничего больше, – жаловалась Евгения Платонской как-то вечером, когда они сидели у себя в домике и пили чай.
– Сильный пацан, – сказала Платонская, крутя горячий стакан в белых красивых ладонях, подула в него и осторожно потянула губы к кромке… – Меня за ним посылали, когда я только сюда приехала: он тогда из детдома сбежал и в КПЗ на станции сидел: директор об его голову кий бильярдный разбил за то, что он воспитательницу свиньей назвал, да Екатерину… Она после этого от них в младшую группу перешла.
– У Созина приёмчики… Но свиньёй называть тоже – слишком, – сказала Евгения.
– Видишь ли, Катерина первая назвала его поросенком: руки у него были в мазуте, в чем-то они там ковырялись, не отмыл и за стол сел. Она и скажи ему: «Выйди из-за стола, поросёнок». На что он тем же концом по тому же месту: «Сама ты, – говорит, – свинья». Екатерина в слёзы и к директору… Тот Уразаю кием по голове, даже не спросил, как получилось, – Платонская долила в стакан горячего чаю. – Едем мы с ним обратно в детдом, спрашиваю: как тебя поймали? – «На паровозы, – говорит, – засмотрелся, ни разу не видел». – Нет, сильный пацан, мне он нравится.
– Надо ли быть таким? Не истратит ли он себя в единоличной борьбе, по сути, в борьбе ни за что, – сказала Евгения.
– Ему надо, Созину не надо, перед тобой вопрос, а мне все равно – четыре взгляда на одну проблему, кто прав?.. Вот в газетах пишут, что коммунизм скоро и надо бы, вроде, радоваться, а мне скучно; от газетной болтовни скучно и от этой дыры скучно. Не знаю, что твой Уразай хочет: может, тебя… может, ещё что, пацаны – романтики. А мне бы любви, даже самой мучительной, от которой хоть под поезд, как Анна Каренина. Только и это не каждому дано. Эх!.. «Сыпь, гармоника: скука, скука. Гармонист пальцы льет волной. Пей со мной…»
Стук в окно – и Платонская, не договорив фразы, замерла. Не менее, чем она, встревоженная Евгения вопросительно посмотрела на подругу… Застучали в дверь.
– Пойди спроси, кто… – шепотом сказала Галина.
– Пойдём вместе, – ответила Евгения почти одними губами. Подруги, взявшись за руки, крадучись подошли к двери, осторожно открыли одну, комнатную, в это время сильно застучали в двери сеней.
– Кто там?.. – спросила Галина.
– Гости долгожданные!..– раздался за дверью веселый, развязный голос.
– Никаких гостей не звали, не ждали, не знаем, – громко парировала Галина.
– Откройте, познакомимся, – сказал тот же развязный голос.
– Женихи!.. – весело шепнула Платонская в ухо Евгении. – Откроем?..
Евгения, скорчив мину, неопределённо пожала плечами.
– А-а, разгоним скуку, – и Платонская отодвинула задвижку. Подруги отступили в комнату.
Вошли двое. Первым ввалился рослый парень в расстегнутой «москвичке» с шалевым воротником, шапка с кожаным верхом, ухарски сдвинутая на левую сторону затылка, держалась на голове лишь искусством, вторым вошел солдат, тоже в расстегнутой шинели, в фуражке с зелёным околышем; оба, несмотря на мороз, фасонились и были навеселе.
– Ну что, крали-карали? – развязный в «москвичке» взял стул, поставил его на середине комнаты и развалился на нём, широко раскинув длинные ноги. – Раз гора не идет к Магомету, значит, Магомет идёт к горе – так что ли по-умному? Вот мы и пришли… Бедно живёте, девки, – сказал, самодовольно оглядывая комнату. Подруги молчали, с любопытством разглядывая гостей. – А вообще, уютненько, и постельки две… Чего ломаетесь?.. В клуб не ходите, – повернулся к солдату. – Давай, Толян… – Солдат, сидевший у стола, выставил на стол бутылку водки. – Ставь закусь, девки, гулять будем!.. – развязный снял с головы шапку и небрежно запустил ее на постель Платонской.
– Закуски не будет и пьянки тоже, – сказала Галина. – Нам завтра рано вставать.
– Ломаешься, краля, – развязный встал и шагнул к Галине. – Дай-ка, посмотрю, чем ты от наших-то девок отличаешься…
– Убери!.. – Платонская ударила его по рукам.
– О-тё-тё, – он легко поймал её руку и заломил за спину, – а задок у тебя вадря
– А ну, паразиты!..
Солдат замер, хамоватая улыбка сползла с его лица.
– Считаю до трёх.
Развязный отпустил Платонскую и глядел то на Евгению, то на раскаленные угли:
– Ты чо, девка!..
– Раз, два…
Женихи выскочили на улицу, забыв на столе бутылку водки. Только успели подруги запереть засов, как зазвенело стекло. Ледяной ком грохнулся на пол, в пробоину врывались клубы холодного воздуха.
– Разогнали скуку!.. – зло подтрунивала над собой Платонская, затыкая проём подушкой. – Тебе выпал случай лицезреть первого парня на селе – это Аброськин, девицы по нему с ума сходят. Солдатик ещё робеет, но та же порода… Ох, и лапа у зверя, – Платонская разглядывала покрасневшее запястье, – посинеет. Ну вот жени я этого оболтуса на себе, а дальше?.. Как географичка с синяками?.. Какую книгу про учителей ни возьмёшь, какой фильм ни посмотришь, там обязательно молодая красивая учительница влияет на молодого красивого балбеса; любовь возвышает его, совершенствует. – Тьфу! – Платонская выругалась. – Таких бы писателей в работы, в работы! Все мужики – эгоисты вронские, а эти аброськины – вдобавок быдло и хамы.
Подушка и одеяло с одной постели пошли на заделку окна, и молодые женщины улеглись вдвоем на узкой односпалке.
– Дай-ка потрогаю, чем ты от наших девок отличаешься, – передразнивая недавнего гостя, Платонская тронула Евгению за грудь, – у тебя с кем-нибудь было?..
– Нет.
– А мне хочется… – Галина вздохнула, осторожно прикусывая подругу за кончик уха.
– Спи, – засыпая, пробормотала Евгения
Лыжная идиллия
Стоял уже март. Пацаны, дождавшись очередного воскресенья, ушли на свои горы, где у них были «трассы», трамплины, где можно было свободно, ни от кого не прячась, покурить. В такие дни Евгения оставалась с девчонками, у которых, в отличие от мальчишек, всё было пристойно, прилично: ни бурных неповиновений, ни сногсшибательных вопросов, лишь мелкие жалобы, ябеды, в которые даже не хотелось вмешиваться. Воспитательница откровенно скучала с девчонками, и, когда к обеду к дверям детдома подкатила ватага ребят, она вышла на крыльцо и, видя перед собой весёлые, раскрасневшиеся от мороза лица, позавидовала им.
– Ну как, ребята?.. – спросила она, хотя все было написано на их физиономиях.
– Отлично! – отозвался Ваганька, сияя щеками-помидорами. – Снег – во!.. – он поднял большой палец, торчавший из порванной рукавицы.
– А меня вы можете взять с собой?
– Конечно!.. – и, поняв, что поспешил, Ваганька вопросительно посмотрел на Уразая. Уразай молча обтирал рукавицей лыжу, не глядя на воспитательницу.
– Дима, Саша на тебя смотрит, – сказала Евгения.
– Горы не мои, идите катайтесь, – ответил Уразай, коротко взглянув на неё.
– Я с вами хочу. Дима, зайдешь за мной после обеда, лыжи у меня есть, – сказала она, голосом призывая его к милосердию.
Это был первый разговор между ними со времён коровника, и Евгения чувствовала, что ей приятно сдаваться, что, сдаваясь, она побеждает…
– Только не тянуться, а то бабы всегда тянутся, – грубовато ответил Уразай.
– Дима, как тебе не стыдно, какая я тебе баба? Я девушка, – сказала она немного капризно, испытывая радость: «Боже, чему я радуюсь?.. Неужели тому, что этот мальчишка зайдет за мной».
Когда Уразай подкатил к домику на краю села, Евгения была одна; заслышав скрип снега под окном, она выскочила в сени:
– Заходи, Дима, – замахала она призывно рукой, распахнув дверь сеней.
Он расстегнул крепление, обстучал один валенок о другой и вошёл в дом, с любопытством оглядываясь.
– У меня крепление одно оборвано, – сказала Евгения, приседая над лыжей на полу. Уразай присел рядом.
– Сыромятину надо, – он сунул руку в карман своего короткого пальто и вытащил целый ком всяких веревочек, ремешков и проволок, выбрал что-то, ему нужное, и принялся ладить крепление. Евгения, устранившись от дела, стояла над ним.
– Дима, у тебя три макушки – три жены будет. Говорят ещё, трехмакушечные счастливые.
– Не знаю. Ставьте ногу… Да не босую, в валенке.
Евгения сунула ногу в валенок и поставила на лыжу.
– Ну и нога у вас – совсем детская.
– У меня ещё ничего, а у мамы моей совсем маленькая. Дима, поедем к нам летом: моя мама знаешь как обрадуется, она у меня всякие пироги умеет печь и добрая, я по ней так соскучилась!..
Уразай поднял на воспитательницу голову и улыбнулся своей кривоватой улыбкой.
– Разве вы все ещё её любите?
– Конечно, люблю. А ты разве не… – Евгения, спохватившись, закрыла ладонью рот.
– Я только помню, – сказал мальчишка спокойно.
Они вышли из дому и, надев лыжи, пошли между заиндевелыми акациями по направлению к косогорам. Уразай шел первым, быстро забирая всё выше по большому, пологому склону. Село уже было внизу. Дымили трубы печей, и дым высоко поднимался к мутному, ещё почти зимнему солнцу.
– Дима, не беги, – попросила Евгения. – Я за тобой не успеваю. – На самом же деле ей дольше хотелось побыть с ним наедине.
Она остановилась совсем и, глядя на панораму села, сказала:
– Хорошо-то как!
Уразай тоже остановился, но смотрел не на село, а на воспитательницу. Евгения боковым зрением видела его взгляд, который немного смущал и радовал её. Сделав вид, что ничего не замечает, она повернулась к нему и улыбнулась.
– Кругом такая красота, а ты бежишь.
– Кататься лучше, – сказал Уразай.
– Надо и останавливаться: когда летишь, ничего не замечаешь, а ты летишь с горы, Дима.
– Пока стою.
– Нет, ты летишь, только куда ты летишь – я не знаю. У тебя есть мечта? Скажи мне самую заветную свою мечту.
– У меня нет мечты.
– Но чего-нибудь ты хочешь?
– Хочу скорее стать взрослым, выйти из детдома и распоряжаться своей жизнью сам; когда я стану взрослым, меня уже никто не будет ставить на ночь, бить «щелбаны», – голос его стал резким. – Я буду всё сам, всё сам!.. Но это не мечта: этого я хочу каждый день, каждый час!
Евгения внимательно посмотрела на разволновавшегося Уразая.
– Теперь я понимаю, почему ты такой своевольный, у тебя повышенное чувство личной свободы, но «всё сам» – это почти абстрактно.
– Что это слово значит? – спросил он.
– Это значит, что у тебя нет никакой реальной задачи, цели… Зачем тебе столько неограниченной свободы, чтобы тебя не ставили на ночь? Но это слишком по-детски: ты вырастешь, и к тебе будут другие требования. И сможешь ли ты распорядиться своей свободой, не причиняя вреда другим? Ты слишком суров, Дима, ещё ребенок, а так суров: к тебе нельзя подступиться… Надо жить открыто и больше любить других, тогда будет легче и тебе, и тем, кто вокруг тебя. Когда-нибудь ты это поймешь.
– Почему все взрослые говорят нам: «Когда-нибудь ты это поймешь». Разве я сейчас не могу понять?
– Многого не сможешь, Дима. Я сама ещё только начинаю кое в чём разбираться. Если мы будем жить с тобой в мире и дружбе, я расскажу тебе всё, что я знаю и что узнаю, а ты научишь меня кататься на лыжах. Говорят, ты хорошо катаешься.
– Только не визжать и не падать на задницу, а то девчонки всегда так.
– Вперед, учитель! Я не буду визжать и падать на задницу.
Евгения радостно засмеялась.
Чаепитие
Раскрасневшаяся, проголодавшаяся, навизжавшаяся и, увы, нападавшаяся на задницу, вконец уставшая от непривычной для неё нагрузки лыжного катания, в котором от неумения она тратила сил гораздо больше, чем привыкшие к этому окружающие её пацаны, воспитательница Евгения Терехова запросилась домой.
– Дим… я устала, – сказала она своему учителю, который явно не испытывал никакой усталости и не понимал свою ученицу: как это можно устать?.. не сидеть в школе, не складывать в поленницу дрова, а кататься на лыжах… Такого учитель Евгении Тереховой не понимал и пропустил первую жалобу своей ученицы буквально мимо ушей.
– Дима, я больше не могу, у меня уже подкашиваются ноги. Мне пора домой, иначе я сяду здесь, как ты говоришь, на задницу и никогда больше не встану… Ты проводишь меня обратно?..
Евгения Терехова заметила, что последнее её предложение учителю не очень понравилось и явно поставило его в смущение перед выбором – оставаться ли с пацанами или тащится куда-то с «воспиткой». Это смущение явно отразилось на его юном челе.
– Сами дорогу найдете, – грубовато сказал он. Но Евгения видела, что сказал он это больше для пацанов.
– Дорогу найду, Дима, но боюсь, по дороге упаду и не встану… Ты меня привел, ты и проводить должен. Так ведут себя с женщинами все настоящие мужчины.
– Ладно, – словно с неохотой согласился её мужчина и повернул голову к стоявшим рядом ребятам. – Пацаны, я скоро вернусь…
Обратно шли медленно. У Евгении Тереховой буквально дрожали от перенапряжения и усталости ноги, слава богу, лыжня к их домику шла траверсом вниз. Шли молча: сил ни на какие разговоры у воспитательницы не было. Только у крыльца она взмолилась:
– Дим, помоги снять лыжи: никаких сил…
Уразай, не снимая своих лыж, легко опустился перед ней и расстегнул на её валенках ремни крепления. Встал.
– А ты не хочешь снять свои лыжи? Разве не зайдешь к нам?..
– Я сказал пацанам, что вернусь.
– Нет, Дима, я тебя так не отпущу: я хочу напоить тебя чаем, я твой должник.
– Я сказал пацанам…
– Дима, да увидишься ты со своими пацанами, никуда они от тебя не денутся. Тебя приглашает женщина… – сказала воспитательница с легкой обидой и капризом в голосе и чувствовала, что ей нравится обижаться и капризничать перед этим упрямцем.
– Ладно, зайду ненадолго, – Уразай наклонился, расстегнул крепления на своих валенках, и они вошли в дом.
Навстречу им встала с кровати Галина Платонская.
– Ну что, Евгения Ивановна, укатали Сивку круты горки?
– Ой, не говори, Галя, если бы не Дима, обратно бы не дошла.
– Дима, ты что на руках её нёс? – счастливый… – Платонская весело и насмешливо поглядывала на обоих.
– Ты прямо сразу – …на руках!.. Подбадривал.
– Ну-у, а я-то думала: на руках, – разочарованно протянула Платонская. – На руках было бы приятнее, правда, Дима?.. Ты бы согласился поносить свою воспитательницу на руках? Смотри, какая пышечка краснощёкая.
– Галя, ну не смущай ты нас. Поставь лучше на печку чайник: у меня сил нет.
– Чай готов, извольте кушать.
Печь в доме топилась, на плите уже попыхивал чайник. Евгения стянула с себя толстый шерстяной свитер, наступив одним валенком на другой, вытянула сначала одну ногу, потом таким же способом другую, сунула ноги в тапочки, поставила валенки в сушилку над плитой и принялась помогать Платонской готовить стол.
В доме было тепло, даже жарко, Уразай стоял, оглядываясь по стенам, где были развешаны разные репродукции из журналов «Огонёк» и «Смена».
– Дима, а ты что не раздеваешься? Видишь, какая у тебя воспитательница: пригласила и бросила. И за что ты её любишь?..
– Сам не знаю, – сказал мальчишка с усмешкой, в тон Платонской.
– Давай я за тобой поухаживаю: я ведь у тебя должник. Помню, как ты меня защищал…
– Галь, расскажи, от кого Дима тебя защищал?
– Знаем, да не проболтаемся, правда, Димка?..
– Ага… – агакнул Уразай, согласно кивнув головой.
– Ну, ладно-ладно, – Евгения изобразила обиду и снова повернулась к столу, выставляя на него масло, варенье…
– Ну всё. Чем богаты, тем и рады. Дим, садись сюда… Галя сюда, а я здесь, – Евгения усадила Уразая и Платонскую на стулья, а сама села на край кровати: стульев в доме было всего два.
Втроем пили чай с вареньем из лесной клубники. Намазывая масло на хлеб, Евгения спросила:
– Дим, какие ты книги больше любишь, про что?..
– Сказки и про войну.
– А про любовь?
– А!… – Уразай отмахнулся от любви левой рукой, – про любовь девчонки читают. Пацанам неинтересно.
– Туманно про любовь пишут, правда, Дима?.. – включилась в разговор Платонская, – какие-то охи да вздохи. А в конце ещё и жениться надо. Дим, а ты хочешь жениться?
– Нет.
– А почему?
– Женишься, а потом сиди около одной девочки всю жизнь.
– А кто тебе больше нравятся – девочки или женщины?
Уразай немного смутился, глядя на сидящую перед ним Евгению:
– Женщины.
– Почему женщины, Дим?.. Девочки же моложе…
– Да ну их!.. Их только чуть тронешь, они уже бессовестным называют, визжат.
– Да и потрогать ещё не за что, правда?..
– Правда.
– А Евгению Ивановну есть за что потрогать?.. – весело не унималась Платонская.
Уразай взглянул на свою покрасневшую от этих слов воспитательницу и, принимая от Платонской вызов, сказал:
– Есть.
– Ай да Димка!.. – Платонская весело смеялась.
– Да ну тебя, Галя, тоже нашла тему. Не слушай её, Дим, она насмешница. Лучше скажи, какую ты книгу прочитал в последний раз?..
– «Войну и мир».
– «Войну и мир» Толстого?.. – с удивлением произнесла Платонская, насмешливость исчезла с её лица. – И ты прочитал её всю?..
– Нет, где неинтересно, пропускал.
– Про Болконского интересно?..
– Про Болконского я всё прочитал. Про капитана Тушина, про Пьера Безухова…
– Дим, а про Наташу Ростову, про её любовь?.. – спросила Евгения, почему-то волнуясь.
– Читал, но пропускал…
– Чтобы быстрей до Болконского добраться?.. – сказала Платонская.
– Ну да.
– А про Элен прочитал?.. – лукаво улыбнулась Платонская
– Про Элен там было подчёркнуто…
Уразай глядел на Платонскую почти так же насмешливо, как она. И Евгения подумала, что Уразай и Платонская чем-то даже похожи друг на друга.
– Дим, а про Наташу Ростову ты почему пропускал, тебе её состояние совсем не интересно?.. – спросила Евгения.
Уразай пожал плечами.
– Девчонкам, может, это и интересно, а пацанам…
– Пацанам про Элен; да, Дим?..
Уразай выдержал насмешливый взгляд Платонской, и они довольно долго смотрели в глаза друг другу.
– Дим, а Платон Каратаев тебе понравился? – спросила Евгения.
– Нет. Я ничего не понял ни в его жизни, ни в его смерти. Какой-то как тряпка…
– Идея Льва Николаевича – непротивление злу насилием. В романе, да и в жизни, идея явно притянута за уши. А потому аморфна. Она как бы не опирается в человеке ни на что, ни внутри, ни снаружи, как бы без стержня…Таков и Платон Каратаев. Если кто сдернет с него в насмешку штаны, то, кажется, он и не наденет: зачем сопротивляться?.. – добавила за Уразаем Платонская.
– А Пьер Безухов за что тебе нравился?..
– Он умный, всё видит, всё понимает, и ещё этот голос: «Сопрягай?..» Что это за голос? Откуда?..
– Я что-то не помню… Ты помнишь, Галь?.. – Евгения повернулась к Платонской.
– Есть там такие моменты, какие приходят во сне разным прорицателям и пророкам и даже учёным в виде озарения. Может, и у Толстого что-то похожее было.
– А может, и не во сне, а правда?.. – сказал мальчишка, лицо его было задумчиво и серьезно. – Написал же Толстой про Болконского: не умер, а «ушёл». Куда ушёл?..
– Что, там, правда, так написано, Галь?..
– Что-то не помню, – Платонская неопределенно пожала плечами…
– Дим, правда, написано «ушёл»?
– Правда, – сказал Уразай, поднимаясь. – Я тоже пойду: меня пацаны ждут.
Евгения пошла провожать его.
– Жаль, что уходишь… разговор интересный…
– Наговоримся ещё, – застегивая пальто, сказал мальчишка как-то не по-детски сурово. Нахлобучил шапку, невольно покосился на выпуклые груди близко стоявшей к нему воспитательницы и вышел.
– Дим, я тоже скоро приду!.. – закрывая за ним дверь, зачем-то крикнула Евгения ему вдогонку и вернулась к столу.
Платонская сидела задумчивая и печальная.
– Что ты скажешь, Галя!.. Про какую-то развязную Элен читает. А про Наташу Ростову не читает, – говорила Евгения Терехова, как бы сердясь на Уразая. Но в душе она не сердилась. Наоборот, мальчишка, по фамилии Уразай, становился ей все ближе.
– Он же не Наташа Ростова, – ответила Платонская, выходя из задумчивости. – И, когда выходил, посмотрел на твою грудь – невольно…
Евгения покраснела.
– Не краснейте, Евгения Ивановна, не краснейте. Вы же не виноваты, что созрели своими яблоками, и он не виноват, что зреет. Виновата природа: уже весной пахнет… А Димка твой – хороший пацан. И будь он постарше – отбила бы я его у тебя.
– Зачем отбивать, можешь и так оказывать ему любые свои знаки внимания. Кстати, вы чем-то очень похожи друг на друга – оба дерзкие, насмешливые и одинокие, как мне кажется.
– Это точно, Жень, особенно одинокие… Только, будь он постарше, я бы отбила его у тебя не для пустых знаков внимания, а для полного комплекса мужских и женских наслаждений…
– А как же твой Анохин?.. – почему-то задетая этими словами Платонской, слегка съязвила Евгения.
– Анохин… Знает только свои дурацкие мускулы штангой качать. А когда стоит рядом, то выпячивает свою грудь, как важный индюк. Посмотрела бы ты на него… – и Платонская весело захохотала.
– Хочешь, обменяемся – я тебе Анохина, а ты мне своего «лыцаря».
Евгения отрицательно покачала головой, примирительно и нежно обнимая подругу.
– Пусть все как есть: тебе – твой, а мне – мой «лыцарь». Скажи, а за что ты Димке должна, помнишь, ты вначале сказала?..
– Любопытны, Евгения Ивановна, это наша с ним тайна…
– Ну скажи, – воспитательница надула свои пухлые губки.
– Да ничего интимного, просто не стала при нём, чтобы не смущать… Помнишь, я тебе говорила, что ездила за ним в КПЗ на одну станцию. Он тогда в бегах был. Вот меня за ним и послали. Приехали мы с ним от станции на грузотакси до нашего райцентра. А в нашу глухомань никакие такси уже не ходят. И пошли мы с ним на выходе из райцентра в нашу сторону попутку ловить. Стоим, ждем. В лесочке на краю райцентра больница. Он мне и говорит: когда-то, ещё совсем маленький, лежал я в этой больнице. Я в этом селе родился. Но родни у меня здесь никакой нет: мать моя эвакуированная была, отец тоже был из центральной России. Сюда их война забросила. Можно, я схожу на больницу посмотрю?.. Где когда-то лежал и мама моя в ней лежала…
«Иди, – говорю, – посмотри». Он ушел. А у меня, с одной стороны, сомнения, опасения, что не вернется. А с другой – слезы на глаза наворачиваются: что же, думаю, у него там, в его сиротской душе, делается, когда он на какую-то больницу, в которой две недели пролежал (в четырехлетнем возрасте) идет посмотреть как на дом родной. Нет, нам, маменькиным сыночкам да дочкам, этого не понять… Ушел он. Жду, немного волнуюсь. Вдруг не придет, и придется мне одной возвращаться и ответ держать… Что скажешь: отпустила больницу посмотреть… А с другой стороны, пожелай он от меня убежать – разве удержала бы?.. В любом месте за угол шмыгнул, и ищи-свищи… Что я, гоняться за ним буду, что ли?.. Стою, жду. То на дорогу, ведущую в нашу сторону, поглядываю: не идет ли какая машина, то за березнячок, в сторону больницы…
А тут откуда-то, словно из-под земли, выныривают три здоровенных лоботряса – и ко мне. Сначала вроде словами: что, кралечка, одна скучаешь?.. А потом и руками лапать начинают. А неподалеку, на пустыре, стройка какая-то, и они меня к этой стройке за руки уже тянут. Кричать? Да хоть закричись. Райцентр позади уже остался, больница где-то за березняком, далеко: не докричишься. Я уж и так и сяк: что я больная, из больницы только что выписалась… Муж сейчас должен за мной подъехать, Думаю, может, разжалоблю или испугаются. Какое… Ещё нахальнее к стройке тянут. Уж думаю, ладно, если только изнасилуют. А то дадут в конце по голове кирпичом и поминай, как звали… Уже на другую сторону дороги перетащили, уже озираюсь я потерянно. И вдруг голос: «Отпустите её».
И что ты думаешь? Стоит Димка. А в руке булыжник, тяжелый такой, в другой ещё булыжник запасной и повторяет: «Я кому сказал, отпустите». Те на него: «Ты, пацан!.. Ну-ка вали отсюда, пока мы тебе уши не обрезали». А он говорит: «Одного все равно пришибу» – и не пятится, не ждет, а идет на них. И не просто идет, а прицеливается, сосредоточился весь, выбирает в чью голову булыжник влепить. И попятились ухари. Один говорит: «Ну его, видите – псих. Чего ты за неё полез, – кричат, отойдя на расстояние, – кто она тебе?»
– Сестра, – отвечает.
– А она сказала: муж.
– Маловатенький что-то муж у тебя, краля!..
– Выбрала бы кого-нибудь из нас…
Тут и я пришла в себя. Кричу:
– Мал золотник, да дорог!..
Так вот и уцелела. Так что я, действительно, у твоего Димки в долгу. Ждать мы тогда больше машину не стали. Чего доброго, ещё вернутся с намерениями, более продуманными… Прошли мы сначала в сторону больницы, потом тропинкой на дорогу и пешком до нашего села. Дорогой разговорились, я его целовать готова была, как брата родного. И он расположился ко мне, идем, как два самых близких и лучших друга. Много он мне тогда про себя рассказал… А когда пришли в детдом, словно его подменили: на меня никакого внимания не обращает, сторонится, будто он меня и знать не знает, будто и не было нашей совместной дороги и доверительности. Вижу, явно жалеет, что открылся мне. Закрытый он очень, особенно на людях. Это я потом все обдумала, все поняла. А сначала даже обиделась на него. Я к нему: «Дим? здравствуй!..» А он мне холодно: «Здравствуйте». Словно и не знает, кто я такая… Побегают ещё за ним девочки, поплачут. А может, и сам в этой жизни нарыдается. Красивый он будет, загадочный и холодный, как раз налицо все три признака, которые нас, романтических дур, с ума сводят.
– Вот нам и надо с тобой облегчить жизнь его девочкам и самому Уразаю. Сделать его более простым и доступным в жизни.
– Ой, милочка!.. В судьбе много не сделаешь или, как говорят, от судьбы далеко не уйдешь. Но причесать его надо. Давай так – ко всем восторгам Наташи Ростовой, ко всем охам и вздохам любви приучай его ты, если у тебя это получится, в чем я что-то сомневаюсь. А я, птичка Галя, эту веточку то ли перелетела, то ли не долетела. Но мне, как и Уразаю, долго читать такие места в романах, как и в жизни, уже неинтересно. И со своей стороны я лучше его танцевать научу. Ну и держаться с нами, женщинами, не так скованно. Согласна?..
– Согласна, – сказала Евгения.
И две молодые женщины, заключив союз – причесать Уразая, начали собираться в детдом.
– Я же когда-то неплохо танцевала, – продолжала Платонская недавний разговор, – бальными танцами занималась, в конкурсах участвовала, даже призы брала… А в этой дыре однажды прошлась с местным завклубом – пропивоха, но где-то по культурным местам терся. Впрочем, кажется, не только по культурным, но и по «не столь отдаленным»… Но подать себя умеет и танцует неплохо. Пригласил он меня самый первый, и прошлись мы с ним по кругу, а за ним ко мне – наперебой – и остальные ухажёры… Не скрою, приятно было. А потом выходим из клуба. Вокруг меня провожатых куча. А сзади идет жена этого завклубом и говорит своей подруге про меня и в то же время как бы не про меня:
– Тань, слышала, тут какие-то к нам шлюхи городские понаехали, на наших мужиков виснут.
А с её мужиком я только два раза и протанцевала, и уж конечно, не я к нему, а он через кольцо желающих ко мне второй раз прорывался.
А подруга завклубовой жены вторит: «Ты мне покажешь этих шлюх? Я никогда шлюх не видала».
А завклубова жена: «Одна из этих шлюх рядом»…
Подружка: «Покажи, я, правда, шлюх не видела: их у нас раньше не было»…
И все это с такой пакостью в голосе, с такой завистливой издёвочкой, что невыносимо противно рядом идти, не только слушать. Но никто из окружавших меня ухажёров этих нешлюх не одернул и сл
Вокруг хохот, ржачка. Зинку за моей спиной как ветром сдуло. А мне до того противно стало и от моих поклонников, и от их пречистых жён, и от всей этой вонючей дыры, куда сослали меня на три года в порядке расплаты за высшее образование. И с тех пор я в клуб ни ногой. А танцевать любила… – закончила мечтательно Галина Платонская
– Вот и организуем в детдоме кружок танцев, и ты будешь вести. Я сама буду у тебя учиться. Я плохо танцую. Быстро закруживаюсь.
– Значит, несвободно, напряжённо танцуешь. Пытаешься взглядом удерживаться за стабильно стоящие предметы – стены, пол, фигуры людей. Отпусти все и кружись. Бывало, глаза закрою и кружусь, кружусь по залу. А глаза откроешь и стоп… Сразу тормозить тебя всё начинает.
За разговором молодые женщины прошли по уже подтаявшей дороге от своего домика к территории детдома и по натоптанной на снегу тропинке легко перешагнули прямо через штакетник. Вошли в двери детдома и дальше разошлись каждая в свою группу.
Представления о природе человека (философская антропология) определяют, что нужно и не нужно делать в жизни, какие цели стоит ставить и какие методы для их достижения стоит применять. Христианская антропология – учение о целостном человеке, для которого тело и душа одинаково важны. Начиная с эпохи Просвещения развивается материалистическая антропология, которая считает человека сложным животным, а счастье – зависящим от качественного, здорового и развитого тела. Конфликт этих антропологий достиг особой интенсивности в наши дни, когда носители разных ценностей сталкиваются не только в текстах, но и на поле боя. Противоборство антропологий – центральная тема повести Елены Хаецкой «Летающая Тэкла» (2007).
Это фэнтезийное произведение жанра «постапокалипсис». Действие происходит в мире после ядерной катастрофы, в результате которой многие люди мутировали, а телесную форму Адама смогли сохранить только некоторые патрицианские семьи. Сюжет разворачивается в Арденнском лесу, расположенном на окраине Римской империи. В Арденнском лесу проживают разнообразные готские мутантские племена. Путь патриция Альбина Антонина через Арденнский лес, его встреча в лесу с мутанткой Тэклой и столкновение с летальным мутантом Метробиусом составляют сюжет повести.
Конец мифа о прогрессе в Арденнском лесу
Эпиграф к «Летающей Тэкле» – две строчки из солдатской песни, описывающие не только место действия, но и суть происходящего:
Такая песня, посвященная Первой мировой войне, действительно существует, но называется «Аргоннский лес» (Герман фон Гордон, 1915 год). Песня очень известна, поэтому изменение названия леса не является случайным.
В Аргоннском лесу в ходе Первой мировой войны происходили позиционные бои местного значения между немецкой и французской армиями. Арденнский же лес является местом решающих битв в ходе обеих мировых войне ХХ века. В Первой мировой войне германские войска провели в этом лесу успешную операцию против Франции, а во Второй мировой через Арденны шло наступление союзников на Германию, и бои в Арденнах в 1944–1945 гг. стали самым громким поражением Третьего Рейха на Западном фронте. Таким образом, Арденнский лес является символом двух мировых войн, разрушивших миф о прогрессе, который несет всем народам земли европейская цивилизация, основанная на ценностях гуманизма и материализма.
В повести показан мир, в котором нет прогресса, социальная жизнь после апокалипсиса ядерной войны вернулась к старым формам, существовавшим в период поздней Римской империи: рабство, патронат, небольшие церковные общины без центрального управления, племенное устройство окраин. В деревнях обитают мутантские племена, среди которых распространено рабство, вассалитет и клиентура. Мутанты живут по «Мутантской правде». Социальная структура племен определяется физической близостью тела к эталону, телу Адама. Чем ближе к эталону, тем больше прав и выше место мутанта в социальной структуре. Так, мутантка Тэкла является доминой (госпожой) и имеет трех рабов, поскольку она близка к эталонной форме, а одна из немногих ее мутантских особенностей – это способность летать.
В то же время в Болонье, откуда идет патриций Альбин Антонин, существуют и культурные феномены эпохи модерна и постмодерна: джазовая музыка, выставки концептуального искусства, регулярная полиция, газеты и телевидение, представительная демократия и референдумы по вопросам о правах мутантов.
Эти регионы бытия не смешиваются. Попав в Арденнский лес, Альбин оказывается в мире, где веками существуют формы жизни, появившиеся до прогресса. Единственным включением прогрессивной технологической цивилизации в пространство леса является генетическая лаборатория летального мутанта Метробиуса, где он ставит свои эксперименты по созданию клонов для переселения сознания в разные тела. Метробиус – летальный мутант, создавший в лесу лабораторию для решения проблемы телесного бессмертия и сохранения сознания. Как говорит сам Метробиус, «голый разум создает индустрию тела». Подручные Метробиуса похищают людей в лесу, а Метробиус использует их генетический материал для создания бессмертного тела, куда бы он мог поместить свое сознание. Попутно решается и проблема бессмертного человечества с заданными телесными параметрами. Опыты оказываются успешными только частично. Метробиусу удаётся создать клонов Корнелия Суллы, несколько линий идеальных людей, чей срок жизни, однако, ограничен немногими годами. Клоны лишены детства и юности, но обладают совершенным телом. Для решения проблемы долговечности Метробиус и Суллы хотят использовать Альбина, генетический материал которого может стабилизировать клонов. Таким образом, Метробиус реализует актуальные в современном мире идеи трансгуманизма.
Трансгуманизм как самообожествление
Трансгуманизм – философско-религиозное движение, оформившееся в течение ХХ века в США и Западной Европе на основе гуманистических идеалов эпохи Возрождения и рационализма Просвещения. Центральная идея трансгуманизма – использование технологий для улучшения человека каков он есть сейчас, в его земной жизни. Духовная жизнь человека полностью игнорируется или сводится к нормальному функционированию здорового мозга и здорового тела. Это ограничение человека рамками его тела и стремление к счастью в этих рамках есть самообожествление человека, грех Адама в раю.
Учение развивается такими философами как Ник Бостром, Макс Мор, Рэймонд Курцвейл, Дэвид Пирс и другие. Основными направлениями трансгуманизма являются цифровое бессмертие (создание цифрового аналога сознания и загрузка его в виртуальную среду), киборгизация (улучшение тела человека с использованием технологий и загрузка цифрового аналога сознания в такое тело), генетическая модификация человека для улучшения его тела и достижения счастья, а также другие идеи того же типа. Трансгуманизм не ставит проблему улучшения человека в аспекте смысла, улучшение рассматривается как улучшение тела человека и вследствие этого – более полный доступ людей к счастью. Для достижения этих целей используется райская инженерия.
Райская инженерия: дизайнерские наркотики и токовая стимуляция центров удовольствия
Юлия Хвастунова исследует трансгуманистическое представление о счастье в статье «Гедонистический императив и райская инженерия Дэвида Пирса как нравственно-религиозная основа современного трансгуманизма». Дэвид Пирс – один из основателей трансгуманистического общества «Мировая трансгуманистическая ассоциация» (WTA/ВТА), которая с 1998 года трансформировалась в НКО «Humanity Plus (Humanity+)». Также в 2007 году Пирс основал Аболиционистское общество (Abolitionist Society), ставящее целью искоренение страданий с помощью генетических, биологических, фармакологических, нейрохирургических и информационных улучшений человека. Такое телесное улучшение должно предоставить человеку информационно-сигнальные градиенты здоровья и счастья. Достижение этой цели трансгуманисты называют райской инженерией (paradise engineering).
Райская инженерия предлагает для достижения счастья следующие методы: снижение заданного уровня счастья (помещение человека в неблагоприятные условия, чтобы по их удалении он испытывал удовольствие), усовершенствованные дизайнерские наркотики (наркотики будущего, не оказывающие разрушающего действия на организм), токовую стимуляцию центров удовольствия в мозге и генную инженерию. Так человек полностью сводится к своему телу, и одновременно тело признается негодным, изначально испорченным, требующим улучшения и переделки. Материализм трансгуманизма парадоксально совпадает с философией Платона.
Христианская телесность против бессмертия души в философии Платона
В философии Платона идеи бессмертия души, тела как темницы души, переселения душ анализируются в диалогах «Федон» и «Государство». Для Платона и последующей античной философии тело резко отлично от души, не представляет никакой ценности и меняется в разных воплощениях. Эти идеи Платона неоднократно подвергались критике в христианстве.
В христианской антропологии тело достойно соединения с Богом, что подтверждает воплощение Христа. Православие признает тело человека достойным обожения, преображения. Также в Православии смерть рассматривается как явление, не заложенное в природу человека при творении, то есть чуждое человеку, приходящее извне. Поскольку смерть есть разлучение души с телом, это для православной антропологии неестественно. Душа и тело человека изначально предназначены для совместного существования в вечности. В Царство Небесное человек войдет целиком.
Итак, тело человека само по себе не греховно, однако в силу грехопадения является орудием греха. Лишившись духовного руководства, тело обуревается страстями, и освобождение от греха включает восстановление духовной иерархии: тело должно управляться душой, а душа – Богом. Только гармоничное сочетание духовного делания и телесных подвигов позволяет восстановить утраченную иерархию и утраченную целостность человека.
Трансгуманистическая философия явным образом склоняется к античной платоновской концепции бессмертия души («сознания») без тела. Основой трансгуманизма является представление о несовершенстве тела, ущербном, недостроенном, больном и страдающем теле со знаком «минус». Человеческое тело не достойно бессмертия, оно является материалом, его можно менять, переделывать, улучшать, заменять цифровыми или генными аналогами. Христианскую концепцию бессмертия всего человека трансгуманизм отвергает. Христиане и трансгуманисты вступают в конфликт и в повести «Летающая Тэкла».
Орден воинствующего милосердия против индустрии тела
Столкновение с трансгуманистом Метробиусом захватывает не только племена, но и церковные общины Арденнского леса. В разных городках и деревнях леса существуют Объединенная Мутантская Церковь и Кафолическая Церковь Готфского Обряда. Хотя христианский универсализм заложен в названии каждой церкви, из текста понятно, что реального объединения разных общин ни одна из них не смогла добиться. Конфликт между церквями выражается в неодобрительном отношении отца Юнгерикса к Объединенной Мутантской Церкви, которую знает Тэкла. Однако дальше словесного неодобрения дело не зашло, и отец Юнгерикс помогает Тэкле, обратившейся за помощью после похищения Альбина бандой Метробиуса.
Отец Юнгерикс приводит Тэклу к братьям и сестрам из Ордена воинствующего милосердия летальных мутантов во имя прокаженных королей. Орден создан Кафолической Церковью Готфского Обряда для того, чтобы дать возможность летальным мутантам совершать добрые дела, заменяющие им детей. Летальные мутанты из Ордена помогают Тэкле освободить Альбина из рук Метробиуса.
В столкновении с Метробиусом и Суллами Альбин встречается с иной, не христианской, системой ценностей – с людьми, для которых важнее всего жизнь в этом мире, ее сохранение и улучшение. Генетические опыты над людьми в их системе ценностей оправданы, поскольку результатом будут стабильные формы жизни, которые позволят им жить вечно. Отсутствие детства (клоны создаются взрослыми), оторванность от других людей, исключение из социума для клонов и Метробиуса представляются небольшой ценой за вечную стабильную жизнь, однако для Альбина эти ценности составляют суть жизни, и сохранять форму, отказавшись от содержания, он считает преступлением против человека. Телесное бессмертие без духовного опыта общения с людьми и Богом для Альбина неприемлемо, и он отказывается сотрудничать с Метробиусом.
Летальные мутанты из Ордена воинствующего милосердия имеют такое же несовершенное тело, как и Метробиус, но они восстанавливают духовную иерархию: принадлежат Церкви, выполняют орденские обеты, стремятся помочь ближнему, а не получить наслаждение для себя. Поэтому им удается то, что не удалось Метробиусу: спасение не как бессмысленное бессмертие тела без души или души без тела, а преображение тела и души. Созданные Метробиусом клоны Суллы имеют идеальное тело, но полностью исключены из духовной иерархии: они не принадлежат церкви, не управляют телом, подавляя свои страсти, идут на преступление ради собственного бессмертия. То есть эталонное тело не уберегает их от греха. Создание собственного сообщества для них также оказывается невозможным: всю свою короткую жизнь они проводят в страхе, ссорах и интригах. Для них нет ничего важнее жизни, что и разрушает всякую социальность.
Братья из Ордена воинствующего милосердия, победившие в решающей битве с Метробиусом, представляют собой живую альтернативу тому бездуховному бессмертию, которое Метробиус мечтает осуществить. Их столкновение с Метробиусом символизирует конфликт двух принципов духовной организации человека: вечное совершенное тело без души или короткая жизнь в искалеченном теле, одухотворенном любовью к людям. Альбин переживает этот конфликт внутренне, и выходит из него обновленным и повзрослевшим. На развалинах генетической лаборатории Метробиуса Альбин делает предложение Тэкле, поскольку видит в ней ту духовную силу, которая важнее телесного совершенства и осознает свою любовь к девушке как восстановление, а не нарушение божественного закона человеческой жизни.
Итак, идейным ядром повести Хаецкой является конфликт двух антропологий – трансгуманистической и христианской. Христианская антропология требует создания иерархии духа и тела, признавая тело достойным вечности, в то время как трансгуманизм, провозгласивший тело наивысшей ценностью и единственным способом достичь счастья, признает его несовершенным материалом, объектом для переделки. Герои «Летающей Тэклы» отказываются от генной трансформации тела ради преображения духа, сохраняя тем самым ценности, ради которых стоит жить: человеческое общение, верность и любовь.
«Парижская» тема давно привлекает писателей и поэтов. Французская столица ассоциируется с красотой, романтикой, искусством и великими чувствами, а иногда с недостижимой мечтой. И в произведении В.И. Лихоносова «Наш маленький Париж» город становится символом всех этих качеств, однако в романе на первый план выходит именно пылающая ностальгия и тяга к родному краю, нежели к одной из столиц Европы. Повторяющаяся фраза в романе «Наш маленький Париж!» – это милая ирония над Екатеринодаром (ныне Краснодаром) – малой родиной главного героя Дементия Павловича Бурсака. В статье автор анализирует аллюзии, связанные с Францией, а также отслеживает случаи использования французского языка.
Как было сказано выше, главный герой – Дементий Павлович Бурсак, вернувшись из эмиграции длинною в 40 лет из Парижа в родной город Екатеринодар, испытывает «реверсивный культурный шок» – это явление, когда человек, вернувшийся в свою родную страну или культурную среду после длительного пребывания за границей, сталкивается с трудностями в адаптации к привычному окружению [6]:
«Наш маленький Париж!» наполнен описаниями, свидетельствующими, по словам В. Канашкина, об авторской «кровной привязанности к былому быту, к кубанским вкусам и обычаям» [1, 74]. Помимо сильнейшей тяги к родине, на уровне сюжетной линии Бурсака Лихоносов описывает Кубань как колыбель казачества. Писатель не раз отмечал, что во многих произведениях современных писателей нет намека на национальное чувство, которое, по его мнению, есть самое крепкое и покоряющее: «Мне всегда кажется, что милее нет места на земле и нигде в такой тишине и уютности никто не живет. Господи, какую скорбь красоты и истории ты мне даровал» [3, 11]. В его главном произведении жизни описан и быт казаков, например, атамана Бабыча и старого казака Костогрыза, который даже удостоился похвалы императора Александра III.
Сам Париж же выступает в романе символом идеального, непостижимого для простого народа, но с одной существенной деталью – простому южному народу и не нужен наполненный снобизмом Париж. Отсюда постоянные сравнения Екатеринодара с Парижем в романе, но на свой южный лад. Как пишет Лихоносов:
Как отмечал Ю.И. Селезнёв, «Слово у В. Лихоносова – воплощение прежде всего не законченной мысли, а мысли – чувства, мысли – страсти, слово, идущее из сердца. Законченность, определенность – не присущи такому слову. Оно всегда остается несказанным» [4, 118]. Писатель воссоздаёт речь персонажей согласно их общественному положению, лавируя между дискурсами. Например, речь Мадам В. зачастую звучит на французском языке:
Речь на французском языке можно идентифицировать как присущую интеллигентам, например:
Даже в образе мыслей главного героя-либерала есть французская подоплёка:
Помимо прочего, в романе «Наш маленький Париж» есть и другие аллюзии, к примеру, Толстопят рассматривает картину «Продажа невольницы» французского художника Жана-Леона Жерома, активно воображая себя героем полотна. Тот же Толстопят курит папиросы «Наполеон». «И пойдет о нас слава: бонвиваны!»
Роман «Ненаписанные воспоминания. Наш маленький Париж» считается главным произведением творческой жизни писателя. Перед выходом романа, В.И. Лихоносов ничего не публиковал 10 лет, но несмотря на обстоятельства ему удалось произвести на свет одну из жемчужин русской литературы XX века. Роман отражает двойственное отношение человека, вернувшегося после долгих лет на чужбине домой, а также демонстрирует отношение к малой родине с разных точек зрения, разными судьбами персонажей. «Парижская» тема в романе довольно велика, ведь именно Париж выступает символом некой другой жизни, сравнительным объeктом, который всё же оставил след в мировоззрении главных героев, но эта французская столица является, в то же время и отправной точкой, возвращающей русского человека на родину.
БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК:
Канашкин В.А. Со скрижалей предвечного. Виктор Лихоносов и его мифология // Жребий и участь. Краснодар – Екатеринодар, 1996, 74 c.;
Лихоносов В. И. «Ненаписанные воспоминания. Наш маленький Париж» – Электронная версия в приложении на IOS «Книги»;
Лихоносов В. Просилась душа высоко. Из произведений разных лет //Литература в школе. – 1996, № 2, 16 c.;
Селезнев, Ю. Вечное движение. М., 1976, 118 c.;
Хализев В.Е. Теория литературы. М.: Высшая школа, 1999, 63 c.;
Статьи психологов [Электронный ресурс] URL: https://www.b17.ru/article/culture_shock/
Игорь АФРИКАНОВ. Образы любимой женщины и друга в романном мире Э.
М.
Ремарка
Эрих Мария Ремарк – один из самых известных в XX веке немецких писателей. Его романы стали крайне популярны в СССР и в дальнейшем – в РФ, а произведения славятся простотой восприятия и интересным сюжетом.
Рассмотрим общие черты и различия, а также эволюцию центральных образов в художественном мире писателя, особенно уделяя внимание первому («Приют грёз») и последнему («Тени в раю») романам, а также соотношению образов с их возможными прототипами в реальной жизни.
Однако у Э. М. Ремарка было и много недоброжелателей, таких как соотечественник Эрнст Юнгер или советский писатель Варлам Шаламов, оставившие высказывания подобного рода:
Центральные образы в данных романах, любовные и дружеские, эволюционируют, а также играют большую роль в становлении произведений. Более того, заметим, что это самые ключевые персонажи произведений, несущие существенную смысловую нагрузку. Без образов любимой женщины и друга не обошелся практически ни один роман Э.М. Ремарка, они являются «тремя китами», на которых «держатся» произведения.
Образ любимой женщины, как правило, возникает, можно сказать, из ниоткуда: вспомним романы «Триумфальная арка», «Три Товарища», «Время жить и время умирать», в которых подобные образы (Жоан Маду, Патриция Хольман и Элизабет Крузе соответственно) появляются достаточно неожиданно, но четко находят свое место в произведении. Главные герои перечисленных романов не ищут любви, они утомлены военными событиями и их последствиями. Однако данные «случайность и неожиданность» становятся судьбоносными.
Если мы обратимся к временным рамкам и прототипам из реальной жизни, то можно проследить, что персонажи Патриция Хольман и Жоан Маду скорее всего были построены на основе разных прототипов: прообразом первой выступила первая жена Эрих Марии Ремарка, Ильза Ютта Замбона, а второй же, по всей видимости, Марлен Дитрих. Невозможность отсылки к Дитрих для Патриции Хольман обуславливается годом первой встречи писателя с актрисой (1938) и годом выпуска романа «Три товарища» (1936). Однако у образов любимой женщины в упомянутых романах присутствуют общие черты: легкость, фаталистичность, страстность.
Данные черты присутствуют и у других центральных женских образов, например, у Лилиан Дюнкерк из романа «Жизнь взаймы», в котором та же Марлен Дитрих, скорее всего, является прообразом другой героини, Лидии Морелли. Что касается судеб главных героинь данных романов, то они также имеют много общего, но давайте разберемся, почему. В ходе анализа личной жизни Э.М. Ремарка, нами было выявлено, что роман «Три товарища» был написан после развода с первой женой Ильзой Замбона, которая, как уже было сказано, была возможным прототипом Патриции Хольман. Смерть Пат может олицетворять разрыв писателя с первой женой с добавлением трагедийного элемента. В случае же с Жоан Маду, её гибель, по всей видимости, означает «уход из жизни» Э.М. Ремарка Марлен Дитрих, с добавлением нот драмы и трагичности. Резюмируя вышесказанное, можно сделать вывод о том, что схожесть центральных женских образов не завязана на одном прототипе и одном действии.
В первом изданном романе Эриха Марии Ремарка «Приют Грез» (1920), написанном практически сразу после окончания Первой Мировой войны, образ любви невинен, в каком-то смысле даже утопичен. Главный герой Фриц Шрамм описывает свою любовь к умершей Лу (Луизе), как что-то сокровенное, светлое, полное надежды:
В последнем же романе Э. М. Ремарка, «Тени в раю», который был опубликован уже после смерти писателя (1971, а полный текст в 1998), любовный образ значительно отличается от описанного раннее. Любовные отношения Роберта Росса и Наташи Петровой сложные, болезненные, но в то же время страстные и яркие. Возлюбленные переживают частые ссоры и разрывы. Идеальность и утопичность заменились на страстность и мимолетность. Основная идея романа заключается в том, что беженцы, «тени», из разных стран, Франция, СССР, Германия, ищут в США, в «Раю», спасение друг в друге, ужасы войны объединяют их:
Возвращаясь к любовному образу романа, стоит отметить, что отношения между Робертом и Наташей больше напоминают то самое «спасение» от ужасов войны и не только. Хоть беженцы из Европы и были в «раю», но чувствовали себя не на своем месте, они были без документов, практически без денег, в целом не в очень хорошем положении. Таким образом, Роберт и Наташа искали понимания и утешения друг в друге. Позволим себе назвать это своего рода эскапизмом – избегание проблем как глобальных – война, так и локальных – проблемы беженцев в другой стране.
Следовательно, возникает вопрос, а была ли это любовь или просто разновидность эскапизма? Анализируя отношения влюбленных, приходим к мысли о том, что Э. М. Ремарк в данном романе представляет любовь как нечто, сильно зависящее от внешних факторов, как нечто не существующее вне данных факторов.
К сожалению, роман не был дописан, и нам достоверно неизвестно, какой конец должен был быть, однако в официальной концовке после окончания боевых действий в Европе, Наташа и Роберт расстаются и больше уже не сходятся. Война окончена, «тени», которые не прижились в «раю», возвращаются на Родину, так сделал и главный герой Роберт Росс. Конец романа как будто бы подтверждает, что любовь между Петровой и Россом была условной.
Проанализировав первый и последний романы Эриха Марии Ремарка, можно сделать вывод о том, что любовные образы в настоящих произведениях крайне противоположны. В первом романе любовь чиста, безусловна, идеальна, в то время как в последнем любовный образ более условен, сложен, зависим от внешних факторов (типология любовных взаимоотношений персонажей дана в исследовании И. В. Гречаник, занимающейся художественной концепцией бытия и её фундаментальными основами, такими как любовь, творчество, вера).
Также немаловажен факт значительной временной дистанции, пролегающей между двумя романами. За 50 лет в сознании писателя многое изменилось. Эта эволюция модели любовных отношений и была отражена в образах двух совершенно разных типов героинь – раннего и зрелого периода творчества.
Далее рассмотрим образы друзей в романах Э.М. Ремарка. Безусловно, самый популярный роман «Три Товарища» является негласным «пособием» по дружеским отношениям. Дружба Отто Кестера, Роберта Локампа и Готфрида Ленца часто рассматривается в качестве «идеала», товарищи живут одним делом, готовы выручить друг друга в любое время, это не раз подтверждалось в романе, особенно, когда автор воспроизводил приступы Пат на море и её дальнейшее лечение в санатории. Эрих Мария Ремарк описывает дружбу как нечто идеальное, непоколебимое никакими событиям и обстоятельствами.
Не стоит забывать про временные рамки действий романа – послевоенное время, что также влияет на прочность дружбы. После увиденных и пережитых ужасов войны товарищи осознают, как легко и безвозвратно можно потерять друг друга, поэтому стараются держаться вместе и ценить каждый момент: «
В другом культовом романе «На Западном фронте без перемен» дружба показана немного с другой стороны. В первую очередь, товарищество в настоящем романе выглядит как «веревка», за которую нужно держаться, чтобы выжить. Товарищи по оружию выступают здесь как единственные близкие люди друг другу. Более того, большинство сослуживцев главного героя-рассказчика, Пауля Боймера, – его одноклассники, что свидетельствует о более тесной связи с ними.
Говоря о прообразах, их мы тут вряд ли найдем, так как сам Эрих Мария Ремарк был на том самом Западном фронте чуть больше месяца до момента получения осколочного ранения. Безусловно, и месяца достаточно, чтобы испытать все ужасы войны: постоянные прилёты, смерть товарищей, жизнь в окопах, боязнь прихода своей «очереди». Однако о возможных прообразах персонажей настоящего романа доподлинно неизвестно.
В целом, анализируя образы дружбы в самых культовых романах «Три товарища» и «На Западном фронте без перемен», можно проследить характерные различия и обозначить линию их эволюции: в первом романе товарищество менее условное и более независимое от внешних факторов, в то время как во втором романе дружба, с одной стороны, условна в силу военных действий, с другой же, – является главным фактором сплочения едва знакомых солдат, имеющих общую цель – не умереть.
Таким образом, линии развития как образов друзей, так и возлюбленных главных героев романов Э. М. Ремарка («Три товарища», «На Западном фронте без перемен», «Тени в раю», «Приют Грез», «Триумфальная арка», «Жизнь взаймы» и «Время жить и время умирать») в основном пролегают по линии их удалённости или зависимости от внешних обстоятельств. В ранних романах герои более обособлены от внешнего мира, в зрелом же творчестве автор показывает, насколько глубоко дружеские и любовные чувства прорастают в катастрофическую внешнюю реальность, и даже «теряются» в социально-исторических потрясениях эпохи. Эта «потерянность», со временем только усугубляющаяся в романной прозе писателя, в итоге и становится визитной карточкой Э. М. Ремарка и окрашивает тональность самых светлых проявлений любви и дружбы в разнообразные оттенки высокой трагедии – от тихой грусти до глубокой печали.
Библиографический список:
Бондаренко В. В. Эрих Мария Ремарк: Секрет успеха [Электронный ресурс] URL: https://gazetargub.ru/?p=19960 (дата обращения: 29.11.24).
Гречаник И.В. Художественная концепция бытия в русской лирике первой трети XX века. Диссертация на соискание ученой степени доктора филологических наук [Текст]. – Москва, 2004. 365 с.
Русский язык и межкультурная коммуникация. 2013. № 1 (12). С. 113-119.
Ремарк Э. М. Приют Грез [перевод с немецкого языка]. [Текст]. – Москва: Издательство АСТ, 2022. – 224 с. – (Эксклюзивная классика).
Ремарк Э. М. Тени в раю; [перевод с немецкого М. Рудницкого] [Текст]. – Москва: Издательство АСТ, 2023. – 576 с. – (Эксклюзивная классика).
Ремарк Э. М. Три товарища; [перевод с нем. Ю. Архипова] [Текст] – Москва: Издательство АСТ, 2022. – 479, [1] с. – (Зарубежная классика).
Где и когда впервые повстречался с дикоросом-мятой, с этой чудесной травой духмяных лесных опушек? Был я молод, путешествовал по стране в качестве газетчика, и вот как-то дороги привели меня в тверское Волговерховье.
В уединенном уголке соснового бора обитало там одно семейство. Соседей поблизости не было. Приютили меня в старом – довоенной постройки – доме. Обитатели оказались большими любителями до чайных, за столом, посиделок на берегу реки.
Я ловил рыбу – всё больше плотвичек на один зубок – и угощал своей не шибко жирной ухой тамошних молодых проживателей. Они в ответ подливали мне вкуснейшего чайку. Ох, до чего же он был приятствен вприкуску с конфетками леденцовой разновидности!
В то время не было у меня привычки отдавать ежедневную дань восхитительным чайным церемониям, которым привержены истинные любители боровой флоры, знатоки лесных трав. О каких растениях речь? О таких, как нежная душица, брусника с её целебными листочками, земляника, или точнее – лесная клубника. И конечно, надо упомянуть замечательную траву, что прозывается мятой. Она, кстати, растёт на лесных опушках – вот вам полный аналог садовой, то есть культурной, остролистной перечной мяты.
День за днём шли, и я проникался искренним почтением к скромным растениям, что в изобилии освоили далекие от шумных городов сосновые гривки пообочь не очень широкой верхней Волги.
Открывал для себя прелести срединной России.
А потом – уже побывав на Амуре, в Хабаровске и в комсомольском Городе Юности – вдруг ощутил притяжение к писательству. Этому поспособствовало и таковское обстоятельство: приметил родство природно-душевных особливостей нашей огромной страны, в равной степени – близость поэтических настроенностей у литераторов, искренне любивших страну, доподлинно понимавших, сколь много радостного и в обязательности общего можно увидеть во всех краях нашей Родины. Поначалу – готов признаться – поразился, насколько в унисон порой звучат стихотворения, хоть у рязанца Сергея Есенина , хоть у дальневосточника Петра Комарова.
Впервые познакомился с Дальним Востоком, когда командировочные дела привели газетчика на места вблизи Уссури. Тамошние проживатели много интересного поведали, хоть об удивительных здешних рыбах, хоть о лесных, весьма целебных ягодах. Обогатился неизведанными, очень русскому человеку полезными, энциклопедическими, можно сказать, знаниями. Не моги пройти, любопытствующий газетчик, мимо книжных лавок! А те – пожалуйста вам! – предлагают познакомиться с местными поэтами, патриотами края, богатого всяческой чудесной живностью и тем природным великолепием, на которое нельзя не залюбоваться. Очень мне понравились произведения Петра Комарова. Поэт приглашал взглянуть его неравнодушными глазами на Дальний Восток.
Не найдёшь той минуты краше,
Когда люди сказать смогли:
Все здесь русское, все здесь наше
От Москвы до конца земли…
Где-то есть, под Рязанью, что ли,
Не такие, как здесь, места:
За селом – с васильками поле,
Неба звонкая высота.
Что же, пусть небеса другие
Опускаются надо мной —
Ты и здесь мне мила, Россия…
«Край суровый, край родной» – стихотворец отмечал, и его признательность оказывалась столь пронзительной, настолько великодушно проникновенной и великой, что «суровость» легко растворялась в океане величавости настоящей и будущей. Любовь поэта росла с каждой строчкой и вставала перед читателем исключительно честным явлением. Примерно с той же неколебимо весомой откровенностью Есенина, когда он обращался к Рязанской любимой земле:
Белая береза
Под моим окном
Принакрылась снегом,
Точно серебром.
На пушистых ветках
Снежною каймой
Распустились кисти
Белой бахромой.
И стоит береза
В сонной тишине,
И горят снежинки
В золотом огне.
Книжки местных издательств меня, конечно, привлекли, всё же от порученного занятия не отвлекли. Дела мои требовали завершения. И через долечку времени привели они приезжего к амурским поселениям. Собирал материалы о заводах. При всем том не забывал подмечать факты интересных природных особливостей, когда флора северов и югов существует, что называется, в тесноте, да не в обиде. Порой – какое наглядное родство!
Тропы заповедников. Приходилось видать всякие. Бывая на Амуре, уходя вверх от Хабаровска и вниз, где река уж очень полноводна, примечал: дорожки здешние прихотливы – извилисты и гористы, однако исправно зовут в таинственную сень лесов.
Возле Комсомольска-на-Амуре расположена Сихоте-Алиньская охраняемая территория с центром в Пивани, здесь таежные тропки подступают прямо к урезу неудержимого потока, впадающего в Татарский пролив, и уж так-то вас тянет пройтись по урочищам с кабаньими дорожками.
В густых кедровых стланниках у них есть излюбленные пролазы-тропки, именно тут поджидают подсвинков хоть медведи, хоть тигры. У крупных хищников есть непременное соображение насчет самых кормных мест в холмах и долинах приречья. Если что удерживает тебя от неразумного шастанья по здешним звериным угодьям, то риск случайной встречи с грозными обитателями Сихоте-Алиня.
Более мирные заповедные тропки, пожалуй, найдешь лишь вблизи городских агломераций. Где-нибудь в Центральной России. Справедливости ради, надо сказать: Комсомольск-на-Амуре – совсем недалеко от Пивани. Их разделяет лишь река.
Другое дело – водный поток настолько быстр, напор его настолько могуч, неукротим, что враз охладит хоть разгорячившегося тигра, хоть любопытствующего медведя, коль некоторым обитателям Сихоте-Алиня захочется пройтись по городу. Нет, крупные хищники не ходят сюда в гости ни тогда, когда солнце палит по-летнему, ни тогда, когда зимний рекостав пересиливает стремительное течение.
Ледовая дорога, допустим, поспособствовала бы неразумному пешехождению. Однако здешнее городское поселение досточтимо крупное, приметно трудовое, и длинные улицы грохочут машинами ничуть не слабее тех заводов, которые поблизости дымят трубами, гремят обширными производственными мощностями круглые сутки напролет.
Имею право утверждать: многошумен легендарный Град Юности.
Бывал в заводских цехах, где хватает умельцев касательно строительства кораблей и самолетов, мостовых подъемных кранов великанского размера, а также знаменитых литейных машин, кои можно встретить во многих странах мира.
Будьте уверены, горожанам не приходится опасаться вторжения непрошеных гостей из тайги. Многолюдье само по себе – надежная защита, поскольку даже крупные хищники не забывают об осторожности.
При всём при том интересовал меня вопрос: растительность в этих краях богатая, неужто комсомольчане равнодушны к плодам дикоросов, к возможности в выходные дни отдохнуть среди чудес природы?
На что один индустриальный директор дал ответ вполне исчерпывающий:
– Заповеданная территория в заречье, конечно, ставит заводчанам свои условия. Однако наше левобережье ничуть не беднее. Тут хватает ягодников, целебных трав. В чести у нас походы в сопки, а еще вот какая вышла история – появились любители покопаться на садовых участках. Заводской умелец, он и на природе не хлебает лаптем щи. Догадались садоводы выращивать в стелющейся форме старинные сорта яблонь, известные в том же самом Подмосковье. Даже освоили южные культуры груш. Как им удалось справиться с зимними холодами? Снега у нас выпадает много. Под толстой шубой хорошо перезимовывает и «Боровинка», и такой сладкий сорт, как «Бабушкино». Я и сам не прочь посадовничать. Дерево всего-то в высоту полметра, а плодов дает вровень с обычным, прямостоящим.
Вот такой случился разговор.
Удалось мне поездить, походить по окраинам Комсомольска-на-Амуре. Повидал и пологие склоны сопок, и гористые поднятия, которые подале располагались.
Думал о соседстве крупных городских агломераций и заповедников, где стоит насущная задача сохранить животный и растительный мир, который стремительно ужимается под натиском, так называемой, цивилизации.
Всё-таки наша цивилизованность не в том, чтобы рушить всё вокруг, сводить на нет леса и реки. Сбережение всемерное – вот её отличительный признак. И уж коль речь у меня с машиностроительным директором зашла о Подмосковье, о садах и лесной растительности, то не секрет: хиреют тутошние рощи и боры.
Расширить бы охраняемый зеленый пояс вокруг Москвы, прекратить хищнические порубки. На улицах её, глядишь, задышалось бы нам полегче.
Уж что-что, а довелось мне побывать в рощах к северу и западу от города, к югу и востоку. Естественно, навещал хвойные заказники, где каждая сосёночка на счету. Приглядывался к заповедованным территориям. Тут, вблизи самой крупной в стране городской агломерации, тоже есть много интересностей. Имел я право припоминать в местах к югу от российской столицы рязанского – а точнее, российского – поэта Сергея Есенина.
Слушает ласково песни глубокие
С запада розовой лентой заря.
С нежностью смотрит на звезды далекие
И улыбается небу земля.
Улыбка в этих строчках нисколько не юмористическая, она – сплошное добросердие.
Идут годы. Стихи, рассказы мои изредка публикуются. И не уходит у меня желание вести разговор о нашем пребывании в пределах умной природы. И всё оттого, что желательно бы всем нам поучиться у неё нисколь не воинственным делам, а как раз добрым, по-мудрому общим.
На западе Московской области, на широком холмистом раздолье у славного города Волоколамска расположился небольшой рабочий поселок городского типа под названием Сычёво. Раньше в эти места можно было попасть по старенькому Волоколамскому шоссе, сейчас же все в основном ездят по Новорижскому, свернув с которого под мост после девяносто седьмого километрового столба, можно выехать на сычёвскую дорожку. Дальнейшее движение через село Язвище со статной Троицкой церковью на возвышенности, неминуемо приведет к самому поселку и его живописным окрестным кущам. В честь своего орнитологического названия в поселке установлена даже уникальная скульптура с фигуркой соответствующей птицы – сыча.
Рядом с Сычёвым, в преображенной местности бывших карьерных разработок его ГОКа (горно-обогатительного комбината), песчаные котлованы которых с годами превратились в причудливые, заросшие по берегам растительностью водоемы, образовалось множество садово-дачных товариществ. В одном из них посчастливилось в свое время оказаться и
Сычёво – место не такое известное, конечно, как знаменитая нынче Рублёвка, но у некоторых ветеранов оно невольно ассоциируется чем-то неуловимым, с теми давними, полудикими рублёвскими окраинами, что, к сожалению, давно уже безвозвратно утратили свою первобытную природную прелесть, будучи поглощенными беспощадным столичным мегаполисом. А ведь полвека назад – в советские времена – окрестности поселка Рублёво с поймами Москва-реки и ее Живописной бухтой в обрамлении смолисто-пахучих сосен (как, впрочем, и не менее знаменитый московский Серебряный бор) были любимыми местами летнего отдыха многих москвичей. На их песчаные, малолюдные берега можно было приехать на машине, подобравшись к самой воде.
Об этом частенько упоминал в разговорах друг
Поселок Сычёво своим развитием обязан в основном деятельности его ГОКА, проводившего обширные карьерные разработки. Но, последнее время, исчерпав большую часть ресурсов, комбинат теряет былое ведущее (градообразующее) значение. Возможно, в будущем здесь возобладают другие сферы деятельности, такие как рыбоводство, фермерство, или туризм, что было бы, думается, весьма перспективно в окружении такого природного великолепия…
Жители соседних дач и деревень ездят в поселок за продуктами, хозяйственными товарами и прочими необходимыми принадлежностями быта. До недавнего времени в киоске на улице Нерудной, около здания поселкового Дома культуры, можно было приобрести также и прессу – газеты, журналы, книги (Саныч заезжал сюда покупать экземпляры газеты «Волоколамский край», публиковавшей его мемуарные рассказы). Теперь же, вследствие того, наверное, что исчерпались также и ресурсы печатного слова, киоск переоборудовали в наиболее соответствующую современному развитию коммерческую палатку восточной шаурмы.
Летними деньками в районе сычёвского съезда с Новорижского шоссе уже издали просматривается сверху блистающая на солнце манящая голубизна озерной глади. В этом месте широкая лента шоссе приподнята над пойменной долиной и свободна от лесных зарослей с обеих сторон.
Кстати, хочется упомянуть один эпизод из далекого прошлого касательно движения по данной трассе, который даже может показаться нынче некоторым читателям малоправдоподобным. После того, как построили и открыли скоростное Новорижское шоссе (М9 «Балтия»), престарелые родители Саныча всё еще продолжали ездить на дачу на своем ВАЗ-2101 по старой Волоколамке. На вопрос сына: «Почему же они не используют новую автостраду?», – матушка, помявшись, ответила тогда: «Страшновато, как-то не по себе… безлюдно… едешь-едешь и почти ни одной машины не встречаешь по дороге за многие километры…». Подвергнуть сомнению эту информацию скорее всего может, наверное, молодое поколение, подумав, что всё это – выдумки, враки… А вот и нет, – истинная правда! Представляете, ребята, что за блаженные времена были тогда для автомобилистов?! Какие там – к черту – пробки!..
Но вернемся к сычёвским раздольям. Каждый раз, как попадаешь в здешние места, невольно ощущаешь в душе теплоту, накатывающую одновременно с проблеском в сознании тех далеких, неясных и легких, как весенний ветерок, уже упомянутых наивных ассоциаций… Кажется, Бог сполна наделил этот уголок всем, чего только душа ни пожелает: встречающим при въезде милым, не преображенным еще в полной мере современностью, неброским селом-деревенькой с традиционной церковью на высоком холме и чистыми родниками под ним; неотъемлемым лесным окружением; а также – широкими разливами реки (Гряды) с синими блюдцами карьерных озер… Неравнодушному взгляду здесь на каждом шагу предстают умиротворяющие картины природы, подобные, наверное, тем, что несказанно радовали, умиляли и вдохновляли русских классиков, – природы, которая веками, чудесным образом воспевалась в их разнообразном творчестве – живописи, литературе… зодчестве…
Немудрено, что в таких замечательных местах разместился по соседству и зоопитомник Московского зоопарка с разными и даже экзотическими животными, которые вольготно себя тут чувствуют, пребывая, можно сказать, в санаторных условиях на природном раздолье. А желающие воочию увидеть среди волоколамских лесов жирафов, верблюдов, белых медведей, леопардов с тиграми и других
Но, как ни странно, даже присутствие этого зоосада с необычными и порой краснокнижными животными, а также соседство с упомянутыми дачами (таких авторитетных ведомств) не спасло сычёвские кущи от вторжения неуязвимых устроителей свалки мусора, которые недавно начали процесс интенсивного загрязнения здешних уникальных земель. К счастью, благодаря неравнодушной общественности, данные действия были пресечены и – пока – остановлены. И тут же непроизвольно возникает каверзный, чисто риторический вопрос – могло ли такое произойти на территории современной Рублёвки?.. Хотя ответ, конечно, очевиден…
Неуязвимость и безнаказанность таких организаторов сродни практики некоего деятеля, уроженца солнечного Тбилиси, один из московских банков или офисных зданий, которого, помнится, пришлось охранять
Купаться в жаркие летние дни, помимо ближнего песчаного пляжа озера Сычёвское,
Друзья порой организовывают совместные купания, когда Саныч заезжает с семьей навестить
Перед Язвищем они бросают прощальный взгляд на покидаемые озерные плёсы с ивовыми зарослями, иногда набирают в селе живительной воды из упомянутых родников на Родниковой улице и направляются восвояси. При этом каждый раз визитеры оказывают должное внимание и старушке Волоколамке, неизбежно проезжая небольшой отрезок ее полотна и минуя попутно достойный, разросшийся за последние годы, садовый центр «Гряды», после чего сворачивают на Чисмену. Кстати, слово гряда с различной интерпретацией своего окончания встречается здесь повсеместно: «Гряды» – в названии деревни и садового центра, «Гряда» – в названии реки и одного из садовых товариществ… Но, думается, первоначально оно все же принадлежало речке.
В былые годы они частенько останавливались у здешнего поворота, и, пока бабушка заходила в магазин, дед и маленькая еще тогда внучка проверяли наличие грибов среди высоких старых берез у шоссе, вдоль тропинки, по которой (судя по регулярно оставляемым следам и лепешкам) гоняли деревенских коров… Это было как грибной показатель: если здесь грибы появлялись – обычно сыроежки, подберезовики и частенько даже белые, – значит, по приезде на дачу можно было смело идти в лес.
Миновав памятный поворот и проехав станционный, Рижского направления, поселок Чисмена, купальщики удаляются в сторону своих участков. Неторопливо катят по небойкой сельской дороге с неизменно чередующимися видами таинственных тёмно-зеленых лесов, светлых широких полей, пёстрых раздольных лугов, встречных деревенек, носящих старинные диковинные названия; пересекают Золево, минуют отстоящие от дороги Пристанино, Кутьино, Еднево и Любятино… а после Ильинского, перед Кузяевым, совсем уже приблизившись к своим дачным угодьям, выезжают на широкий простор холмистой возвышенности, с которой открывается чудесная – с
Между человеком и его окружающими – сотни невидимых проводов, связывающих их положительным или отрицательным отношением. И из одного, и из другого полюса каждый выносит пользу для себя. В первом случае – это комфорт, отдых, расслабление, взаимопонимание. Во втором – опыт, выявление слабого звена как у себя, так и у оппонента, практика нахождения правильного подхода к решению проблем, с ним возникающих. Разве это не ценно?
К одному и тому же человеку может подходить сразу множество разнозаряженных проводов. Отсюда и общая картина взаимоотношений с ним. Конечно, хочется, чтобы вас связывали с другим лишь светлые нити, но если и бывает такое, то это, скорее всего, лишь идеальный образ в вашей голове, свидетельствующий о неполноте восприятия реальности.
Взаимодействуя с человеком и направляя любой импульс в его сторону, вы уже можете определить, по какому проводу он к нему отправился и по какому, скорее всего, вернётся к вам. То, что в данный период времени чаще могли быть затронуты проводники со знаком минус, совершенно не означает, что весь ваш опыт общения с человеком на данный момент именно таков. Просто информация, пришедшая по ним, в определённый момент превышала общую сумму той, что дошла до вас по светлым нитям.
Конечно, это не аксиома, подходящая к каждому. Всё же есть и такие люди, с кем вас связывают только нити, бьющие током постоянно. И, может, дело в их изначальной неисправности, а если бы удалось их разорвать и провести новые, было бы все иначе. Но чаще всего это невозможно. И вот таких людей терпеть рядом с собой мы не можем совершенно, как, зачастую, и они нас, ведь если током шибануло – то на обоих концах сразу.
Что же делать с теми, с кем связывающий набор слишком большой, импульсы часто передаются в обе стороны, вокруг образовалось энергетическое поле, знак которого скачет от минуса к плюсу и обратно, в зависимости от того, какие провода задействованы в этот момент. И скачк
Тогда ты приходишь к мысли: а что, если их порвать, перерезать, перестать страдать от необходимости принимать эти посылы и сортировать, чтобы перенаправить? Быть может, кто-то из вас подумает, что это определённый выход. Но разве не порушится вся система, не потеряется ли база, в кодах которой имеется важная информация, опыт?
Что, если наоборот – обуздать эту пропасть? Договориться посылать импульсы по очереди, и, если не хватает кому-то положительных, не скупиться на то, чтобы отправить дополнительную порцию. Разве этот процесс не называется
А теперь представьте: что если настроить такую систему хотя-бы с пятью-шестью окружающими вас людьми? Тогда вырисовывается картина, где вы не сможете долго находиться в душевном дискомфорте, так как за счёт импульсов у вас будет возможность отрегулировать свое состояние.
И даже если мы говорим о «системе проводов» с одним человеком, думаю, стоит постараться ради того, чтобы её создать, а после – сохранить, что и является самым сложным во взаимоотношениях с ним.
Вот такой непростой механизм мне видится под взаимодействием с людьми.
Михаил НАЗАРОВ. Ещё о тайне времени, даруемого нам для познания истины.
Мiр устроен так, что он таинствен и непостижим в своих тайнах. И, наверное, это замечательно, потому что иначе, если бы он был прост и сразу постигнут человеком во всей его полноте – он стал бы неинтересным, скучным, ограниченным прикладными науками и занятиями. Тогда как его величественная тайна побуждает человека стремиться к ее познанию и смысла жизни в этом мiре – и обращаться за ответом к Творцу для познания Истины.
Впрочем, люди могут эту таинственность ощущать по-разному. Например, что такое безконечность Вселенной? Она предполагается логически, ибо если есть конец чего-то, то что-то должно ведь быть за этим концом, путь и пустое пространство. Такое предположение исходит из Эвклидовой геометрии и нашего трехмерного представления о пространстве, в котором мы существуем. А ведь может быть и так, что мiроздание конечно, то есть замкнуто в самом себе. Безконечен Бог, Творец мiра, в Своем бытии. И Он в этом безконечно превосходит тварный мiр, который поэтому в сравнении с Творцом – конечен, да и зачем Богу было бы создавать мiр безразмерным? Смысл мiроздания для Бога не в его размерах, а в венце творения – человеке, созданным по образу и подобию Божию. Видимая в телескоп пространственная огромность мiроздания нужна для того, чтобы нам осознавать величие Божие, а не для утопических планов освоения всей Вселенной. Кроме того, таинственная неисчерпаемая безконечность материи, вероятно, существует и внутри ее, даже будучи ограниченной в пространстве.
Или задумаемся о тайне времени. Она для нас непостижима, потому что мы существуем внутри него и не способны обозреть время целиком, как это доступно Всеведущему Богу. Мы осознаём только текучесть времени. И отношение к его тайне тоже может быть субъективным, разным: фаталистическим или с надеждою влиять на будущее. Активные люди устремляются против течения времени в будущее, стараясь его формировать для себя: строят планы и в реальности что-то строят, создают, совершенствуют, устраивают реформы и революции (впрочем, часто разрушительные из-за самоуверенной суперактивности и непонимания духовной основы мiроздания).
В земном мiре время течет из неизвестного нам будущего в прошлое, становясь уже неизменяемым фактом. А будущее таинственно, оно еще не материализовалось и ощущается активными людьми как зависящее от настоящего, от нас самих, которым дарована свобода воли (только всеведущему Богу известно будущее, в формирование которого люди постоянно вносят свой вклад, даже отменяя пророчества). Причем влиять на свое будущее мы можем не только предусмотрительной хозяйственной активностью, но и своим духовным поведением. Священное Писание об этом напоминает словами Господа:
Пассивные же человеки, которых большинство, наоборот: бездумно и фаталистически плывут по течению вниз либо вследствие своего безвольного характера (Обломов), либо в обезсиливающей борьбе за существование, к этому их побуждает биологический инстинкт жизни, и у них не остается энергии для раздумывания о смысле бытия. Они, не имея минимального духовного образования и ничего не создавая, кроме, может быть, потомства, уходят вниз по течению времени, в неизменно застывшее прошлое, как отрывные листки календаря (посмертной судьбы человека я тут не касаюсь). В древнем прошлом, конечно, тоже есть свои многие земные исторические тайны, их познанием и осмыслением занимаются археологи и историки. Главные же смысловые тайны прошлого раскрыты в Священном Писании – без этого знания и историки, и политологи, и стратеги, то есть государственные деятели, профессионально непригодны.
Может быть и третье отношение ко времени: находить духовное счастье в реальном настоящем, не замахиваясь на переделку мiра, не только из-за нехватки личной энергии, но и потому, что люди трезвомысленно приходят к выводу о невозможности улучшения больного мiра личными земными усилиями. Им заповедано ежедневно открывать Царство Божие внутри себя как врата в будущую вечную жизнь, лично не покоряясь злу – жить по Закону Божию с доверием к Богу. Потому что если человек создан по образу и подобию Божию, то это означает и его безсмертие по ту сторону пространства и времени. А время дано нам как возможность личного волевого самосовершенствования в земном как бы «испытательном поле», ведь Богу нужны в Его вечном Царстве сознательные насельники, выбравшие служение Творцу в сопротивлении злу, а не безвольные заводные игрушки-автоматы с заранее вложенной в них программой послушного образцового поведения.
Это мiроощущение называется религиозным, точнее – христианским. Потому что и религии есть разные: и такие, которые имеют идеалом духовное самоубийство (растворение в нирване), и есть такая, которая имеет земной материалистический идеал, приземляя до него и своего б-га для господства над всеми прочими «недочеловеками» и для владения всеми мiровыми богатствами, – в этом их вершина счастья. (Эта религия создала и коммунизм как свой секулярный вариант.)
Непостижима для нас и продолжительность существования Земли и жизни на ней. Если полагаться на научные методы датировки времени, то и миллиарды лет, и миллионы в теории эволюции – бездоказательны, ибо человеческий научный измерительный прибор тоже находится внутри потока времени и не может учитывать все свойства измеряемого явления. Логически уместнее предположить, что Всемогущему Богу не было необходимости создавать человека и обитатей Земли столь сложным способом, да еще и в безнравственной кровавой «борьбе видов за существование» с пожиранием друг друга.
Итак, я предположил в предыдущих новогодних размышлениях о времени и календаре:
Это было написано как вступление к обоснованию использования в Православии имперского римского Юлианского календаря, по которому 1/14 января наступает новый год.
Что есть Истина?
Однако, что есть Истина? То есть для чего именно как устроен мiр, с какой целью и каково назначение человека в нем? В чем смысл жизни человека и человечества?
Такое знание ныне обретается в нашем материалистическом мiре очень трудно. Ни в одном государстве его уже не получить в официальной системе образования, которая ограничена лишь суммой прагматичных сведений и «непреложных» правил о том, как ориентироваться и быть «успешным» в окружающем нас мiре. Детское восприятие мiра как тайны, которую предстоит открыть, юношеские мечты и планы волевого освоения огромного океана жизни, у большинства сменяются восприятием мiра как «данности» – как бездушной «машины», в которой человек оказался стечением случайных событий и границами которой определена его жизнь. Такой человек, лишенный должного духовного человеческого образования (какое в старом мiре было даже у неграмотных крестьян), уже не думает о тайне бытия, он становится обывателем, «плывущим по воле волн» и разве что «барахтающимся» в преодолении возникающих трудностей.
Для обретения духовного знания о сущности мiра и о смысле жизни в нем человеку необходим мудрый учитель, обладающий таким знанием. Но таких учителей в жизни становится всё меньше, на них власти смотрят косо как на потенциальные очаги нелояльного свободомыслия в отличие от лояльного обывательства. Для них закрыта дорога в верхние этажи прагматичной общественной и тем более государственной жизни.
Кроме того, люди, обладающие таким знанием, сегодня с трудом могут передать его другим в конкуренции с множеством иных мiровоззрений. Обладающий Истиной обычно не озадачивает себя ее «доказательством», потому что уже ощущает её всем своим существом как единственно возможный и всеохватывающий смысл жизни, ибо, в отличие от других субъективных обладателей «истин», он понимает не только суть своей правоты, но и то, почему не правы и в чем ограничены все другие. Это не инерционное самомнение, основанное на верности традиции предков, на национальной гордыне или на утилитарном толковании «государственной пользы» от скрепляющей нацию религии или идеологии. Чувство обладания Истины, видимо, ответно открывается ищущему человеку Самим Богом. (
При этом Истина, с одной стороны, очень проста, с другой, как я уже отметил, – очень сложна в своей безконечной полноте и непостижимости ее границ, которая «постигается осознанием ее непостижимости» (С.Л. Франк). Такое свойство Истины требует от человека смирения перед ее Божественным величием – его картиной является Космос. Это смирение включает в себя и осознание несовершенства мiра, его болезненной поврежденности, в которой виноват сам человек как впавший в своеволие венец творения, определяющий его смысл, и которую от человека требуется преодолевать волевым усилием, в этом одновременно и закаляясь и мудрея, но не замахиваясь на переделку земного бытия. (Между прочим, талмудический иудаизм претендует еще и на это, полагая, что навязыванием всему мiру лжи как истины эта ложь и становится истиной в том числе в формировании прошлого – такова в западном мiре и в РФ официальная историография, в сущности мало чем различающаяся, например, в трактовке антирусской революции и Мiровой войны, как и в представлении о прогрессе.)
Итак, в своем духовном становлении современный человек уже практически лишен возможности обретения Истины в государственной системе образования и в преобладающей в обществе шкале ценностей. В тоталитарных государствах Истина запрещается и искореняется, в том числе физическим уничтожением ее носителей («безбожная пятилетка» в СССР). В либеральной демократии Истина «человеколюбиво», из уважения права свободного индивидуума на грех, топится в океане лжеистин, и лишь в крайних случаях, когда искатель слишком близко подходит к ее открытию, к распознанию сущности постоянной мiровой борьбы добра и зла и строящегося Нового мiрового порядка – на искателя обрушивается кара, дозирумая в зависимости от его стойкости. В большинстве случаев ему просто затыкают рот, то есть возможность доносить свои знания до других людей.
Существующие традиционные мiровые религии в демократии уважаются властями именно по причине их соперничества и тем самым известной противоречивости их трактовок смысла жизни. К тому же в них поощряются «реформированные» течения, приспосабливающиеся под мiрские материальные ценности. Особенно это заметно в отношении Христианства, которое именно поэтому раздроблено на множество конфессий и сект, утилизируемых ныне в экуменистическом движении Всемiрного совета церквей. Бывший христианский мiр на Западе давно «сбросил с себя религиозные путы» и ослеп в различении духов. На темы антихриста наложено табу, как и на деятельность антихристианских сил в истории – это считается «экстремизмом» и карается (чаще всего это т.н. «борьба с антисемитизмом», в т.ч. всё больше и в РФ).
При этом приверженцы современных передовых мiровоззрений дадут на поставленный вопрос об Истине разные ответы: от «научного знания» в саморазвитие материи в направлении безконечного прогресса, познания и «освоения Космоса» (Илон Маск) – до принципиального утверждения отсутствия Истины как таковой: всё относительно, истину каждый человек (или его общество) себе формулирует сам и все они «равноправны», нет ни единой Истины, ни единой морали, ни греха – такова современная идеология демократии и прогресса. Всё это преимущественно на основе атеизма (хотя атеизм недоказуем «научно» – это тоже вера в отсутствие Бога и Его противника – сатаны, на деле готовящая его земное царство, см.: О месте атеизма в истории).
Даже люди религиозные, знающие о существовании нематериального мiра, могут давать прямо противоположные ответы, в том числе на основополагающий вопрос о причине мiрового зла.
Тот факт, что «весь мiр лежит во зле» (1 Ин. 5:19), осознается большинством религий, но опять-таки с разными рецептами спасения от этого зла: от идеи вечной жизни в Царстве Божием, что необходимо заслужить праведной земной жизнью по установленным Богом Законам, – до идеи вечного земного мiрового господства, для которого «богом-хозяином избран наш народ, а остальные подобны скоту», то есть искренней службой этому Злому Хозяину мiра (в этом отношении нет существенных различий между древним язычеством и монотеистическим иудаизмом, разница лишь в количестве «богов») – и до посмертного растворения личности в нирване как величайшего счастья и избавления от зла путем духовного самоубийства.
Возникшие из этих мiровоззрений разные цивилизации соперничали друг с другом на протяжении последних двух тысячелетий, и вот земная история, похоже, приблизилась к финалу с раздачей наград. В перманентной Мiровой войне побеждает синтез идеи земного прогресса с избранным для этого народом при обращении всех остальных в рабскую биомассу в количестве, необходимом для обслуживания избранных.
Разумеется, всегда в истории были утописты, надеющиеся на достижение «равноправия и социальной справедливости» и предлагавшие для этого «последний и решительный бой: весь мiр насилья мы разрушим до основанья, а затем». Они уже хорошо послужили Злому Хозяину, уничтожив его главных противников и оболванив выжившую часть нашего народа под выпестованным «духовным» руководством новых пастырей.
Также были и остаются мечтатели, стремящиеся к неутопическим богоугодным реформам, призванным не искоренить неискоренимое зло, а ограничить его справедливыми нравственными государственными законами. Особенно этим стремлением отличалась русская православная эмиграция и ныне – ее оставшиеся малочисленные последователи, ставшие маргиналами-утопистами в нынешнем мiре. Это – мы. И нас за это одни называют утопистами, другие – «антиконституционными экстремистами», противостоящими государственной идеологии РФ, которая законодательно уравнивает добро и зло (статьи 13‒15 конституции РФ).
Но мы утописты не потому, что стремимся осуществить неосуществимую социальную идею (она была близка к частичному осуществлению в разной мере и в средневековой христианской Европе, и в православном Третьем Риме, и в европейском христианском корпоративизме межвоенного периода). Мы утописты потому, что для этой идеи уже не остается исторического времени. Мiр слишком близко подошел к концу земной истории, предсказанному с священных Книгах.
У нас уже нет ни возможности организовать общественную борьбу против этого разложения народа и всего человечества, ни богоугодной государственной власти, способной осуществить те реформы, которые хотя бы вернут нашу страну во времена четкого различения добра и зла и истинного смысла жизни. Нынешние правители РФ (с их западническим мiровоззрением) видят своей целью сохранение «статус кво», сложившегося после «российско-американской совместной революции» (Великой криминальной) вкупе с добавленной Путиным в 2020 году в конституцию манкуртской «преемственностью от (богопротивного) СССР» (ст. 67.1)…
Причем даже нынешнее демонстративное нарушение этого «статус кво» недавними «нашими западными партнерами» в их ненасытности и в стремлении поскорее заполучить всю «Евразию – главный приз для Америки» – не побуждают правителей РФ изменить антигосударственную государственную идеологию и практику Олигархата РФ, созданного на месте СССР, который был создан на месте разрушенной богоборцами России.
Об их нежелании восстановления исторической России наглядно свидетельствуют даже т.н. «поправки» в конституцию РФ, оставившие в ней неприкосновенными ее западно-демократические и советско-интернационалистические пороки, и особенно – нравственно разлагающая, финансируемая государством государственная «культура» РФ и система образования. Такая «культура» нужна власть имущим для продолжения материалистического оболванивания русского народа, традиционная культура которого не совместима с компрадорско-олигархическим материалистическим строем (см.: Грядущий Апокалипсис отбрасывает свои тени… – 2)
«Ради остатков которой…»
Главное же: у нас нет духовной власти, способной выполнять миссию хранительницы Истины и воспитывать народ к христианскому спасению от зла. Небольшое количество истинных пастырей во влиянии ограничено их прихожанами, которых вынуждено просвещать скрытно, но влияния на общественно-государственную жизнь не имеет, а слишком откровенные священники подвергаются гонениям.
Основная структура под названием РПЦ МП занимается жреческим обслуживанием любой власти «от Бога» и воспитанием народа, лояльного любой правящей власти. Унизительная марксистская характеристика религии как «опиума (для) народа» в нынешней РФ, преемственно от СССР, выглядит вполне точной в глазах многих наших соотечественников, не доверяющих власти, постоянно лгущей им и в отмывании своей революционной истории, и в своих политических «выборах», и в оправдании безальтернативности нынешнего компрадорско-олигархического строя (изменение которого якобы вызовет экономический крах), и в уравнении прав, культуры и религии государствообразующего народа до уровня языческих племен при негласном первенстве в нашей общественной жизни народа с «традиционной» религией, готовящей царство антихриста.
Не удивительно, что после кратковременного взлета доверия к Церкви разу после краха богоборческого режима это доверие постоянно уменьшалось и особенно в последние десятилетия «вставания с колен». Согласно данным Института социально-политических исследований (ИСПИ) РАН «зафиксировано очень сильное снижение доверия к РПЦ. В целом для всех москвичей уровень доверия к Церкви обвалился с 2015 года по 2021 год с 55% до 28%. Среди религиозных москвичей уровень доверия к РПЦ также резко снизился с 72% в 2015-м до 43% в 2021 году. А про нерелигиозное население и говорить излишне (уровень доверия к РПЦ – 5%)». («Исчезло из политического лексикона понятие греха»… – признает главный жрец, при этом лукаво замалчивая главные государственные причины этого.)
В этой жреческой структуре положение весьма далеко от должного понимания и свободы воли человека, и служения клириков Богу. Если верить одному из наблюдений, это типично даже для монастырей как главных очагов духовной жизни. Пишет монах Диодор (в миру Виталий Сергеевич Ларионов; род. 1975, Казань) – богослов, патролог, переводчик, специалист по средневековой византийской философии, каноническому праву, насельник Богородице-Сергиевой пустыни. Занимается переводами, монастырским издательством, научно-богословской работой. (Википедия)
Разумеется, таковы далеко не все насельники монастырей в МП, речь идет о тенденции. Не беру на себя смелость рекомендовать свободолюбивого о. Диодора как точного православного мыслителя (не знаком с его многочисленными трудами и точными взглядами). Но не могу не отметить такую характерную особенность. Очень многие критики пороков МП – ее жреческого служения и отношения к деяниям небогоугодной власти (сергианства), впадают в другую крайность: в отрицание любой идеологической миссии Церкви в симфонии с государственной властью, якобы опасна «любая идеология, паразитирующая на теле Церкви», якобы миссия Церкви должна ограничиваться только личным спасением христиан. (Заметил, это, в частности, и в одной статье о. Диодора.)
Такие критики сергианства почему-то не допускают обязанность Церкви влиять на политику государства, предотвращая ее уклонение от христианского идеала и напоминая ее верные критерии. Ведь идеология – это система идей, которая может быть как искаженной земными интересами церковной и государственной власти, так и истинным служением Божию замыслу о данном народе. Чем была бы история Третьего Рима без этой миссии Русской Православной Церкви?
К сожалению, весь мiр уже находится в таком богопротивном состоянии, что не допустит никакого Русского Возрождения. Что же нам, христианским утопистам, остается? Только одно: быть верными открытой нам Истине, какой бы утопической она ни казалась в наше время. Мы не знаем сроков конца истории, они зависят от поведения людей, от их отношения к Богу, от Его милости к страдающему и кающемуся в своих грехах народу, даже к сохраняющимся в нем «десяти удерживающим праведникам». «Утопичным» и «абсурдным» выглядит для нехристиан само Христианство, тем не менее оно создало великую цивилизацию по спасению людей, достойных Царства Божия,
(Очерки о Любви, любви к Свободе и к Истине)
ЧРЕВООБЪЕДЕНИЕ
«Объедение, пьянство, не хранение и разрешение постов, тайноядение, лакомство, вообще нарушение воздержания. Неправильное и излишнее любление плоти, её живота и покоя, из чего составляется самолюбие, от которого не хранение верности к Богу, Церкви, добродетели и людям», – этот грех столь распространён, что многим кажется, чуть ли не естественной слабостью. Но если поразмышлять над последствиями, к которым он приводит, то увидим, что самое значительное число болезней, поражающих большинство людей имеют корни в этом грехе. Именно по причине угождения чреву многие из нас теряют раньше времени и саму жизнь. Поэтому Церковь и указывает нам на необходимость освобождаться от того, что доводит до больничной койки и смертного одра.
Когда оказываемся во власти врача, то разве он нам не предписывает соблюдение определённой диеты? И мы считаем это правильным. Но когда ещё чувствуем себя полными сил, а нам говорится о воздержании, то кажется, нас хотят лишить богатства ощущений от своей жизни. Подумайте о том, что, не отказываясь от чревоугодия, значительную часть своего времени направляем на добычу денег, которые потратим на то, что в конечном итоге, нам нанесёт нам прямой ущерб. Вспомните притчу о человеке, забравшемся высоко на дерево, и подпиливающим сук, на котором сидит.
Что может быть гнуснее раба, добровольно принимающего рабство? А теперь взглянем на поведение людей, считающих ненужными усилия, ограничивающие потребление алкоголя, недопущение в жизнь наркотиков… Разве и обычный человек не поймёт того, что произойдёт в результате? Но не понимаем! Мало того, своим поведением искушаем близких и вместе с ними теряем главное: время и свободу. А когда попадаем в рабство привычки, тогда и готовы отдать многое для избавления от мук, но ни сил, ни времени не остаётся. Ибо враг наш, которому поддались, будет до конца жизни драться за нашу душу. Поэтому главной ценностью земной жизни является наличие сил, позволяющих сказать «нет» множество раз в течение дня тому, что ведёт к их пустой растрате. Каждый факт снижения неоправданной нагрузки на организм является ступенькой укрепления силы нашего духа. Разве отказ от отягощающих жизнь излишеств не позволит нам «экономить время и деньги»; не допускать совершения поступков, угнетающих нашу совесть. Ибо для расширения возможностей удовлетворять своё чрево мы совсем нередко идём на разные хитрости, с тем чтобы «необходимое» получить, в том числе, и обманом.
Склонность к излишествам несёт нам прямую угрозу не только потому, что в результате тратим напрасно силы, но то, что эти силы изымаются у нас преднамеренно. Служение чреву – это едва скрытая форма идолопоклонства. Ведь ни на какой другой алтарь человек мирской, не ведущий духовной жизни, столько сил, средств и времени не приносит. Именно чревоугодие заставляет нас забыть слова: «Ни хлебом единым жив человек…», именно оно затрудняет нашу связь с небесными сферами творения, обеспечивающую восприятие нами благодати. Сам характер нашей жизни определяют цели, которые преследуем. Подумайте, что происходит с духом, душой, когда нам, кроме того, как насытить чрево, ничего и не надобно? А ведь сказано, куда прилепляется наше сердце, там и бог наш. И чем лучше свиньи чревоугодник? Неверный вопрос. Ибо и свинья знает границы насыщения своего чрева, потому, что у неё нет такого раба, которого имеет человек-чревоугодник – разума.
ЛЮБОДЕЯНИЕ
Любодеяние неизбежно рождается в душе, поражённой бесом чревоугодия. Ведь и после того как первичные желания тела удовлетворены, дух наш продолжает проявлять активность – искать то, что может принести удовлетворение сердцу, душе и разуму. Если привыкли действовать главным образом во внешнем мире, не заботясь о том, чтобы наша воля соответствовала воле Божьей, то неизбежно станем рассматривать окружающее нас с точки зрения того, принесёт ли это удовольствие и наслаждение. В этом случае под прицел попадает естественная способность человека к продолжению своего рода. Сам по себе грех собственного основания не имеет, он есть только следствие извращения дарованных нам Создателем способностей и возможностей. Понятно, почему первым актам искажения подверглась потребность человека в пищи. Естественным образом возникающее чувство удовлетворения от насыщения было использовано как средство возбуждения страсти к наслаждению и удовольствию. Но непрерывно эксплуатировать это невозможно. Есть, наконец, пределы желудка. Поэтому в качестве другой мишени выбирается также естественная потребность – потребность в продлении рода. Данная способность людей также становиться средством эксплуатации их сил.
Человек не может всё время тратить добываемые средства только для удовлетворения беса чревоугодия. В естественной жизни труд сменяется отдыхом. И эта часть нашей жизни стала подвергаться непрерывным изменениям, чтобы мы искали и находили в ней то, что может принести наслаждение. А за удовольствия следует платить. Так у людей появляется ещё один стимул для растрачивания времени-силы. Возможности эксплуатации природных сил человека ещё более расширяются. Теперь он думает не только о том, как ещё более разнообразно и полно насытить потребность в еде и питие, но и как удовлетворить наиболее полно свою блудную страсть. На то, чтобы она находилась в активном состоянии, нацелена значительная часть интеллектуальных и экономических ресурсов цивилизации.
На что настраивает людей внешний мир, разве не на то, чтобы они могли ещё больше есть, пить и блудить? Чем занимается наука, искусство, самые разнообразные «творческие» сообщества? Разве не созданием новых, всё более изощрённых технологий производства товаров и таких воздействий на волю, чтобы она искала возможность их обретения. Само человеческое тело стало самым продаваемым товаром. Обратите внимание, на чём строится индустрия моды и развлечений. Такой эксплуатации женского тела, которую наблюдаем в современном мире, конечно же, не было во всей истории. Взаимное возбуждение полов, размывание естественных границ, устанавливаемых чувством стыда и целомудрия, когда не требуется особых усилий для достижения желаемого, наносит жесточайший удар по семье. Именно семьи на протяжении истории являлись теми кирпичиками, из множества которых формировался сам фундамент любого общества. Наличие блудной страсти уничтожает в нас силу естественного стремления к созданию и сохранению семьи; лишает нас способности определять из «лиц противоположного пола» свою истинную «вторую половинку».
По семье удар наносится не просто так, а потому, что в результате человек утрачивает чувство ответственности и способность к истинной любви. Подумаем о том, что если основной заповедью христианства является двойная заповедь любви, то на что будет нацелен основной удар тех, кто готовит приход антихриста? Конечно же, главной задачей их будет поиск средств и способов искажения естественного стремления к любви, в возбуждение желания видеть окружающих людей как средство удовлетворения похоти. Это никак не связано с самоотдачей и ответственностью, способностью узнавать в ближнем образ Божий. Когда блуд начинают считать естественной потребностью, то стараются избавиться от всего, что препятствует её удовлетворению. Люди перестают понимать смысл требований совести. А то, что нам не понятно, того, как бы, и нет. Когда в нас угасает религиозное чувство, т. е. ощущение связи с Богом, Подателем всех благ, то нам быстро дают замену в виде «золотого тельца». Начиная служить ему, «верой и правдой», мы предполагаем, что именно обладание деньгами и позволит нам купить то, что принесёт и наслаждение, и удовольствие. Именно на этом в нас и утверждается бес сребролюбия.
СРЕБРОЛЮБИЕ
«Любление денег, вообще любление имущества движимого и недвижимого. Желание обогатиться. Размышления о средствах обогащению. Мечтание богатства. Опасение старости, нечаянной нищеты, болезненности, изгнания. Скупость. Корыстолюбие. Неверие Богу, не упование на его промысел. Пристрастия или болезненная излишняя любовь к разным тленным предметам, лишающая душу свободы. Увлечение суетными попечениями. Любление подарков. Присвоение чужого. Лихва. Жестокосердие к нищей братии и ко всем нуждающимся. Воровство. Разбой» – обо всех этих грехах напоминает нам Игнатий Брянчанинов.
Конечно же, если главными стимулами нашей жизни становится поиск того, что может насытить жажду чувственных удовольствий и наслаждений, а морально-нравственные нормы, ограничивающее правомерность такого образа жизни, размыты, то именно богатство и становится главной целью жизни. Нам начинает казаться, что с его помощью можно добыть всё необходимое. Именно деньги заменяют Бога, как гаранта жизни, ибо формируется уверенность в том, что наличие их позволяет не только достичь удовлетворения потребностей, но и застраховать своё будущее и будущее своих потомков. Посредством сребролюбия наносится по душе человеческой третий, самый сокрушительный удар. Деньги становятся эквивалентом блага. Возникла формула «Деньги – не пахнут», оправдывающая любые способы их получения. И действительно, современная практика экономической жизни такова, что ради получения прибыли многие идут на прямое уничтожение своей совести. Зарабатывают на всём. Особенно прибыльным становится бизнес не только на здоровье (когда используются специальные технологии скрытого принуждения к употреблению порою вредных лекарств), но и на самой смерти. Многие отдают едва ли не последнее, чтобы «по-человечески» похоронить усопшего, забывая при этом и о своей, и о его душе. Деньги делаются на всём, но главное – на превращении естественных потребностей в неестественные, которые и удовлетворяют неестественными продуктами.
Сребролюбие не есть болезнь только богатых, эта эпидемия поразила значительную часть «обычных» людей. Для каждого слоя людей имеются соответствующие методы «подогрева» желания расширять границы своего потребления. Только у бомжа-алкоголика одни интересы, а у добропорядочного гражданина, кажется, что другие. Но суть остаётся при этом одна. Все мы пытаемся получить сверх того, что необходимо на самом деле. Те, у кого это получается, до тех пор, пока получается, будут переходить с одного уровня на другой. Те, у кого не очень – станут изо всех сил стараться удержаться на достигнутом, привычном образе жизни, который и так мало естественен. На самом деле речь идёт вовсе не о деньгах или имуществе. Проблема в том, как к ним относимся. Когда нас ничего более не интересует и мы способны ради их умножения или удержания пожертвовать своей совестью, то мы ни чем не отличаемся от тех, кого обвиняем во всех смертных грехах по поводу тех способов, которыми они добыли блага, превосходящие наши. Бывает, что именно наша непомерная любовь к деньгам и вещам, настолько опустошает жадностью и завистью душу, что в ней перестают угадываться истинные человеческие качества.
ГНЕВ
«Вспыльчивость, принятие гневных помыслов: мечтание гнева и отмщения, возмущение сердца яростью, помрачение ума: непристойный крик, спор, бранные, жестокие и колкие слова, ударение, толкание, убийство. Памятозлобие, ненависть, вражда, мщение, оклеветание, осуждение, возмущение и обида ближнего” – всё это приходит следом.
Ни возможность насыщения чрева, ни блудные удовольствия, ни наличие денег и имущества сами по себе принести удовлетворения от жизни принести не могут, мало того – нам всё время приходится пребывать в напряжении борьбы за «блага» и страха их потерять. В результате этого человек, все цели которого расположены во внешнем мире, т. е. там, где на самом деле ему ничего не принадлежит, ибо находится в полной власти времени, попадает в состоянии непрерывно растущего напряжения, неизбежно выплёскивающегося наружу в виде гнева. Причём этот гнев направлен по большей части на слабого. Ибо настоящая причина его от нас сокрыта, а освободиться от своего неудовлетворения необходимо. Вот мы и бьём того, кто не в состоянии защититься. Либо вступаем в непрерывную словесную брань со своими самыми близкими людьми
В любом случае, когда возникают вопросы, мы пытаемся найти на них ответы. Если не обращаем внимания на духовную часть своей жизни, на жизнь души, то оказываемся неспособными видеть настоящие причины неприятностей, бед и болезней. Всё потому, что не принимаем в расчёт свою природную, естественную способность различения добра и зла. Ведь заповеди написаны на скрижалях сердца. Совесть, как бы глубоко её не спрятали, всё-таки не может быть лишена голоса. И как бы ни скрывали от себя и от других злые умыслы, совесть не обмануть. Да и у большинства людей остаётся знание о том, что подобное притягивает подобное. Но мы отказываемся слушать голос разума сердца и души.
Привыкнув искать ответы в мире внешнем, мы уподобляемся тому, кто ударившись о какой-либо предмет, начинает на нём вымещать злость за полученную боль. Попытки переложить ответственность за неудачи на других, обернутся ростом враждебности к нам окружающего мира. Причина этого будет оставаться в нас. До тех пор, пока враждуем с ближними, – ложные поводы для проявления неудовольствия и гнева будут возникать «на каждом шагу».
Невозможность наказать предполагаемого виновника своих неурядиц приводит к тому, что свой гнев переводим в сферу внутренней жизни сердца, души. В этом случае происходит настройка на мщение, на наказание обидчика. Не прекращающийся внутренний ропот превращает нас в некий магнит, притягивающий к внутреннему злу внешнее. И в нашей жизни начинают на самом деле происходить теперь уже не мнимые неприятности. Поэтому лучше простить даже того, кто нам на самом деле причинил страдания, нежели разжигать в своём сердце огонь злобы и ненависти. Ибо, в таком случае, он начнёт обжигать ни в чём не повинных людей, и теперь они затаят против нас недоброе. Вышедшее из нашего сердца зло непременно возвратится к нам умноженным внешними силами. Потому гнев и относится к категории смертных грехов, что тот, кто его не изгоняет из своей жизни, опаляет его чёрным пламенем не столько других, сколько себя. Озлобление является прямой причиной душевных и физических болезней. Это состояние делает нас невыносимыми и в отношениях с близкими. Необходимо понимать: настроение передаётся окружающим.
Подумайте о том, какая складывается обстановка вокруг нас, когда в душе не прекращает полыхать страсть гнева. Гневливость, мстительность сродни прямому богохульству. Ведь замышляя суд над другими, показываем , что не верим в справедливость Бога. Он сказал: «Мне отмщение. Я воздам…». Это отказ следовать здравому смыслу, который говорит о том, что любое действие вызывает вполне определённые последствия. Но когда гнев нас ослепляет, тогда мы уже не доверяем законам жизни, Создателю. Действуя произвольно, способны, возможно, нанести вред своему недругу, обидчику, но лишь посредством нанесения прямого ущерба себе. С нами происходит только то, что заслуживаем. Вне зависимости от нашего желания воздаяние за любые совершённые действия, даже произнесённые слова, наступают: «Говорю же вам, за каждое праздное слово, какое скажут люди, дадут они ответ в день суда: ибо от слов своих оправдаешься, и от слов своих осудишься» (Мтф. 12: 36, 37); «А теперь вы отложите всё: гнев, ярость, злобу, злоречие, сквернословие уст ваших… облекитесь… в милосердие, благость, смиренномудрие, кротость, долготерпение, снисходя друг другу и прощая взаимно, если кто на кого имеет жалобу…» (Кол. 3: 5–14); «А кто неправо поступит, тот получит по своей неправде, у Него нет лицеприятия» (Кол. 3:25).
Основная причина того, что впадаем в гнев – это самолюбие, т. е. оправдание своих немощей и слабостей. Мы готовы объявить войну каждому, кто вольно или невольно проявляет наши слабости. Не стремящийся к умножению своих сил, посредством уничтожения своих недостатков, начинает защищаться, прибегая к гневу, и винить во всех своих проблемах окружающих. Но стоит честно взглянуть на причины, приводящие сердце в возмущённое состояние, как увидим, что они коренятся в отношении к себе, в желании оправдаться перед собой. Когда это делаем, то немедленно находится и защитник-адвокат, конечно же, в лице самого дьявола, который будет непрестанно клеветать на всех окружающих, с тем чтобы объяснить наше недоброе к ним отношение. Авва Исайя говорит, что мы естественный гнев на свои недостатки заменили «гневом на ближних по самым ничтожным, ничего не значащим поводам»; «Потому ты и оскорбляешь, что сам ты ничто: человеку не свойственно наносить оскорбления».
Чтобы справиться с разрушающим нашу жизнь злом, не требуется совершения каких-то особых подвигов. Все самое важное происходит в непосредственном окружении, в нашем быту. Именно нежелание выстраивать добрые отношения в кругу семьи, в конце концов, проявляется в неспособности управлять и внешними обстоятельствами жизни. Истинной причиной поражений является вовсе не сила противостоящего врага, а наша собственная слабость. Вот на то, что лишает нас силы, мы и должны гневаться: «Будем упражняться на домашних своих прежде искушения: мы часто сердимся на детей; удержим здесь гнев, чтобы нам легко было обуздать его перед друзьями, а затем и перед врагами» (Святитель Иоанн Златоуст). На самом деле, то, что вызывает в нас раздражение и гнев, чаще всего, указывает нам на те недостатки, которые необходимо в себе вскрыть с помощью дара рассудительности и проявить волю к их истреблению. В противном случае, гнев как способ разрешения возникающих в нашей жизни проблем, обязательно повергнет нас в состояние печали, ибо мы будем не способны найти выхода из удручающих нас ситуаций.
ПЕЧАЛЬ
«Огорчение, тоска, отсечение надежды на Бога, сомнение в обетованиях Божиих, не благодарение Богу за всё случающееся, малодушие, нетерпеливость, несамоукорение, скорбь на ближнего, ропот, отречение от креста, покушение сойти с него» – так обозначает эти греховные состояния Игнатий Брянчанинов.
Печаль преподобный Нил Синайский называет «червем в сердце». Эта страсть поражает всякого, кто стремится к достижению сугубо земных благ. Внешние ситуации начинают управлять нами, когда не обращаем особого внимания на происходящее в собственном сердце, душе и рассудке. Как известно дух формирует обстоятельства жизни. Если он болен, т. е. поражен, например, страстью гнева, то не будет в состоянии решать должным образом возникающие задачи. Именно наша духовная слабость, является причиной того, что задуманное не осуществляется, а созданное рушится.
Обыденная жизнь всегда наполнена различного рода потерями, утратами, ибо всё в ней находится во власти времени. И если происходящие изменения не воспринимать должным образом, то у нас всегда будут возникать поводы для печали. Но главной причиной её является ощущение своего бессилия. Напомню, что перед страстью печали рассматривали «гнев». А теперь вспомним, в каком состоянии пребываем после утоления желания поссориться. Конечно же, начинаем ощущать опустошение, часто вину и стыд. Да и любое утоление страсти, приводит к утрате энергии. Если это происходит постоянно, то неизбежно возникнет печальное ощущение того, что от нас ничего не зависит в этой жизни. От нас ничего не зависит, пока мы поступаем произвольно, т. е. нарушая заповеди Божьи, технику безопасности жизни. Но стоит только принудить себя, например, к молитве, к уничтожению «своих» злых чувств и помыслов, так мы достаточно скоро почувствуем, что силы прибывают; что душа наполняется светом Божьей благодати, уничтожающей окружающую тьму.
Надо понимать, сама по себе неблагоприятная обстановка быта не может ввергнуть нас в трясину печали. Всё дело в нашем отношении к жизни. Когда себе говорим, что слишком слабы, «один в поле не воин», то именно тогда внешнее давление на нас будет укрепляться. Но как только найдём в себе силы обратиться к Богу за помощью, молитвами и добрыми делами окажем такое воздействие на печаль, что она покинет нашу душу. Стоит же «опустить руки», и у нас будет готово объяснение своей слабости. Любые оправдания тому, что продолжаем оставаться в недолжном состоянии, лживы и смертельно опасны. Главной причиной недоверия к себе являются даже не тяжёлые обстоятельства жизни, а нерадивость.
Священник Павел Гумеров справедливо говорит: «Около праздного, ленивого всё время вьются бесы печали, он лёгкая добыча для них. Человек целеустремлённый, любящий труд очень редко тоскует. Когда борет тоска, первый симптом – ничего не хочется делать, полное расслабление. Здесь нужно шаг за шагом понуждать себя хоть к какому-нибудь делу. Тоскующий просто обязан подвигать себя на труд, хотя любое занятие в состоянии депрессии уже маленький подвиг – от слов «подвигаться, двигаться».
Но деятельность, даже творчество без молитвы и покаяния-исповедования своих грехов не позволяет долго сопротивляться воздействиям, посредством которых враг старается ввергнуть нас в состояние печали. Пока не обретём навыка исследования сердца; поиска настоящих причин проблем, неудач, болезней, недобрых отношений с близкими, не обретём и сил, для уничтожения того, что делает жизнь несчастной. Представьте себе, что вы в своей квартире долгое время не производили уборку и не выносили мусор, какая атмосфера в ней будет? Точно так же и в жизни души, если не стремимся своевременно выявить в ней грязь и очиститься от неё, то она быстро придёт в запустение. Исповедание грехов, труд души, предшествующий этому таинству, – не просто уборка грязи, но то, что выжигает наши недостатки очищающим огнём благодати, и они превращаются в достоинства. В результате наша природа наполняется силой, позволяющей не только противостоять внешнему злу, но и управлять обстоятельствами жизни. Это ли не причина рождения в душе не только чувства облегчения, но и радости.
Отец Павел (Гумеров) приводит такую притчу. Дом одного человека залило водой во время наводнения. И вода прибывает всё выше и выше. Он уже перебрался на чердак, веря, что Бог его не оставит. Мимо плывут на лодке и кричат ему: «Прыгай к нам, мы тебя спасём!». Он же отвечает: «Нет, Бог меня спасёт!». А вода всё выше, человек уже перелез крышу. Мимо плывёт какой-то плот, но и тут человек не воспользовался случаем, думая, что Господь спасёт его. Несчастный уже стоит по грудь в воде и видит большую доску, проплывающую мимо, но и сейчас не хочет воспользоваться ею, думая, что Бог, поможет ему чудесным образом. И вот человек погибает, душа его приходит к Богу и спрашивает: «Господи, что же Ты не выручил меня, ведь я так верил, так молился Тебе!» И Бог ответил ему: «Я три раза посылал тебе средства спасения, и ты ни разу не воспользовался ими».
Когда мы начинаем давать пищу своему религиозному чувству, укреплять веру, у нас откроется и способность видеть в обычных жизненных ситуациях бесчисленные подсказки по поводу и грозящих опасностей, и по поводу того, что может послужить надёжным средством достижения поставленных целей. Посылаемая нам Божья помощь должна быть ещё узнана. Он даёт нам только подсказки-наказы, нам на них требуется ответить. В этом смысл понятия «ответственность». Когда и слышим, и слушаем, и отвечаем, тогда нас и ведёт по жизни Само Провидение: «Бог не спасает без нас».
УНЫНИЕ
Человек, поражённый страстями чревоугодия, блуда, сребролюбия и гнева неизбежно приходит в состояние истощения и телесных, и душевных сил. Когда мы преследуем сугубо земные цели, успех не оказывается условием достижения состояния удовлетворения, а, напротив, служит причиной усиления жажды. Эмоциональная и физическая усталость – составляют естественную основу печали и уныния. Они – есть «канва, на которой демон вышивает свои проклятые узоры». Бес уныния – самый сильный. Его псалмопевец называет: «зараза, опустошающая в полдень» (Пс. 90:6). По-русски, «бес полуденный». В чём проявляется уныние – в нежелании делать именно самое необходимое. Раскрыть свои способности можно посредством усилий, не связанных только с обыденными занятиями. До тех пор, пока дух наш закрыт от небесных сфер, его энергия будет иссякать. Пока себя не принудим к молитве, к деятельности, связанной с получением живых впечатлений, не сможем избежать погружения в трясину уныния. Несмотря на то, что в состоянии будем продолжать вполне успешно выполнять свои внешние задачи. Но смысла особого в этом не находя.
Каждому из нас необходим отдых, т. е. возможность отдышаться от привычной суеты, от обыденных дел. Многие люди чувствуют, что время от времени им просто необходимо находиться на природе. «Спасаются» на своих дачах, садах-огородах. Находят различного рода занятия, не связанные с основной работой: кто-то начинает рисовать-мастерить, кто-то коллекционировать, кто-то… Все эти виды творчества, активного отдыха, конечно же, приносят какое-то облегчение, но не решают главную задачу – не дают ответа на вопрос: «В чем смысл жизни?». Когда душа не получает естественную для неё духовную пищу, религиозное чувство не будет находить естественного выхода. Потому нас не будет покидать ощущение, что не хватает самого важного. Так оно и есть. Каждый человек соединяет в себе земную природу с небесной. Как бы глубоко мы не погрузились в житейское «море забот», потребность в духовном «хлебе» невозможно угасить. Например, многие из людей не в состоянии отказаться от мясной пищи. Насколько бы разнообразным не было другое меню, сколько бы человек не ел, чувство удовлетворения не достигнет. Ещё более тонко организм чувствует недостаток каких-либо микроэлементов, витаминов. На это он реагирует болезнью как способом обращения к нам, чтобы мы хоть таким образом обратили внимание на возникшие проблемы. Когда забываем о том, что помимо сугубо земных забот и радостей, у нас есть ещё и жизнь души-духа, то очень быстро у нас в земной жизни ничего не остаётся от радости, а одни только бесконечные заботы. Это они повергают нас своим разнообразием в состояние тоски, печали и уныния. Используемые же многими из нас способы избавления от них приводят к ещё большим проблемам, например, со здоровьем.
Когда возникают у нас подобные вопросы, пытаемся найти на них ответы. Если вся наша жизнь связана с внешней деятельностью, с преследованием земных ценностей, то и причины душевной неудовлетворённости начинаем искать там, где их нет. Но найти их во что бы то ни стало нужно, ибо как иначе обрести хоть какое-то успокоение. Вот и начинаем роптать на ближних, на начальство и даже на погоду. Поводов оправдать своё недовольство мы, конечно, можем найти множество, только от этого легче не станет, потому что настоящий корень недуга скрыт от наших взоров. Это очень похоже на то, когда долго в доме не наводится порядок, и дом приходит в запустение. Потому в нём не очень-то хочется и жить. Так и в свою внутреннюю жизнь, пространство которой наполнено различного рода нечистотами, стараемся не входить. А оттого, что так поступаем, сам по себе порядок там не установится. Но всю эту грязь носим с собой, от неё никуда не деться. Если совесть и дух наш нечисты, то от ощущения, что всё вокруг нас нечисто не избавимся, а потому будем находиться в постоянной опасности попасть в тиски печали. А какое ещё иное чувство может возникнуть в душе того, кто вокруг себя видит беспросветную серую грязь будней?
Мрак и тьма не могут устоять против света. Тьму же, которая нас окружает, можно рассеять только светом собственной души-сердца. Но пока мы не начнём наводить во внутренней сфере своей жизни порядок, до тех пор и внешняя жизнь будет хаотичной. Печаль рождается от ощущения бессилия, а бессилие поражает душу любого, кто не укрепляет своё религиозное чувство.
Уныние раскрывается в следующих грехах: «Леность ко всякому доброму делу, в особенности молитвенному. Оставление церковного и келейного правила. Оставление непрестанной молитвы и душеполезного чтения. Невнимание и поспешность в молитве. Небрежение. Неблагоговение. Праздность. Излишнее упокоение сном, лежанием и всякого рода негою. Перехождение с места на место…. Празднословие. Шутки. Кощуны. Оставление поклонов и прочих подвигов телесных. Забвение грехов своих. Забвение заповедей Христовых. Нерадение. Пленение. Лишение страха Божия. Ожесточение. Нечувствие. Отчаяние».
ТЩЕСЛАВИЕ
«Искание славы человеческой. Хвастовство. Желание и искание земных и суетных почестей. Любление красивых одежд, экипажей, прислуги и келейных вещей. Внимание к красоте своего лица, приятности голоса и прочим качествам тела. Расположение к наукам и искусствам гибнущего сего века… Стыд исповедовать грехи свои…Лукавство. Самооправдание. Прекословие. Составление своего разума. Лицемерие. Ложь. Лесть. Человекоугодие. Зависть. Уничижение ближнего. Переменчивость нрава. Бессовестность. Нрав и жизнь бесовские», – так определяет содержание этого огреха Игнатий Брянчанинов.
Тщеславие – тщетная, ложная слава. Человек, насколько бы низко ни пал, в какой бы глубокой зависимости от страстей не находился, будет всегда искать возможность оправдания своей жизни. Когда не действуем в свете религиозного чувства, позволяющего находить возможность достойно преодолевать возникающие препятствия и тем уже, получать оправдание своего бытия, то будем высматривать вокруг себя тех, кто слабее, ниже нас, т. е. тех, над которыми можно в своих глазах возвыситься. Кроме этого, ведомый тщеславием, обязательно найдёт в любом, кого видит, те качества, за которые можно либо его осудить, либо примером которых прикрыть собственную нечестивость: «Ничто так не унижает человека, не делает его таким жалким, как тщеславие, оно ярчайшая примета посредственности» (Люк Вовенарг).
Каждый из нас наверняка посмеивался над глупостью тех, кто всё время ищет повод похвалиться. Но то, что присуще другим людям, то в какой-то мере характерно и для нас. Потому мудро поступает не смеющийся над глупостью других людей, ибо это признак собственной несостоятельности, а понимающий, что и сам нередко смешон. Кто в окружающих ищет не оправдание себе, а указание на то, от чего должен сохраняться, тот и может оградить себя от заразы самовлюблённости.
Жан-Жак Руссо предостерегал: «Тщеславие человека бывает источником величайших его бедствий». Это действительно так, ибо стремление найти оправдание тому, от чего следует в себе избавиться, лишает наш разум зрения. Кроме этого и наши дурные привычки имеют корни именно в тщеславии. Ведь многие молодые люди начинают, например, курить, употреблять алкоголь в неумеренных дозах только потому, чтобы показаться не просто «не хуже других», но ища повод для самоутверждения.
Тщеславие опасно тем, что поражённый им человек не желает видеть в людях их достоинств. Среди нас нет ни одного совершенного человека. Если задаться целью найти в ком-либо непристойные качества, то это сделать будет достаточно просто. Любящий только себя, любит в других только его пороки, ибо в противном случае он не в состоянии будет найти себе оправдание. Поэтому тщеславие есть потолок, лишающий нас возможности смотреть в небо. Именно оно не позволяет нам расширять границы своих возможностей, недостатки обращать в достоинства. Напротив, самолюбец всегда ищет возможность показать свой порок так, чтобы можно было ощутить своё превосходство над другими.
«В каждом человеке ровно столько тщеславия, сколько ему не достаёт ума» (Александр Поуп); «Глупость и тщеславие вечно идут рука об руку» (Пьер Бомарше) – самолюбование делает нас часто просто опасными для самых близких людей. Они вольно или невольно нам подражают. Спросим себя: готовы ли отказаться от своих привычек, которые передаются близким, или делают их жизнь невыносимой? Не делаем этого из-за своей склонности к самооправданию, из-за ложного чувства стыда: «Мудрец стыдится своих недостатков, но не стыдится исправлять их» (Конфуций). Надо понимать, наши достоинства, если ими и обладаем, как только начинаем их использовать для хвастовства-бахвальства, теряют привлекательность среди тех, кто нас окружает, а потому совершаем своего рода преступление, когда обесцениваем то, что является несомненным благом. Тщеславие наносит по нам всегда двойной удар. Во-первых, оно умаляет наши несомненные достоинства; во-вторых, убивает в других стремление к совершенствованию. Наши достоинства не станут вызывать раздражения, если они будут проявляться естественным образом.
ГОРДОСТЬ
«Презрение ближнего. Предпочтение себя всем. Дерзость. Омрачение, дебелость ума и сердца. Пригвождение их к земному. Хула. Неверие. Лжеименитый разум. Непокорность закону Божию и Церкви. Последование своей плотской воле. Чтение книг еретических, развратных и суетных. Неповиновение властям. Колкое насмешничество. Оставление христоподражательного смирения и молчания. Потеря простоты. Потеря любви к Богу и ближнему. Ложная философия. Ересь. Безбожие, Невежество. Смерть души» – вот что составляет этот грех, согласно Игнатию Брянчанинову.
Найдём и другие высказывания:
«Придёт гордость, придёт и посрамление» (Пр.11:20);
«Погибели предшествует гордость» (Пр. 16:18);
«Разве есть благородная гордость? Её нет, а есть только гордость бесовская» (Прп. Моисей Оптинский);
«Гордость людей низких состоит в том, чтобы постоянно говорить о себе, людей же высших – чтобы вовсе о себе не говорить»; «Бесконечно малые люди имеют бесконечно великую гордость» (Вольтер);
«У гордости тысяча обличий, но самое искусное и самое обманчивое из них смирение”. (Ларошфуко);
«Начало гордости – конец тщеславия; середина – уничтожение ближнего, бесстыдное проповедование своих трудов; самохвальство в сердце, ненависть обличения; а конец – отвержение Божией помощи; упование на своё тщание, бесовский нрав» (Прп. Иоанн Лествичник).
Гордость, хотя и замыкает ряд смертных грехов, тем не менее, не является наименьшим среди них, но, напротив, её природа такова, что заключает в себе все тёмные потенции предшествующих страстей. Ибо мы можем гордиться и тем, что приносит удовольствие желудку и блудной похоти; превозносимся над ближними своими богатствами и гневаясь на них. Даже то, что ввергает нас в состояние печали и уныния, показываем окружающим: «Мы вам не чета, у нас такие проблемы и заботы, куда уж вам “сирым”». Иные гордятся своими духовными достижениями: смирением, терпением, религиозностью, но как только праведника настигнет дух превозношения, высоты, достигнутые им, обращаются в дно пропасти.
Подумаем, что может быть отвратительнее непреходящего желания находить у окружающих людей те качества, особенности характера и поведения, за которые можно было бы их «уесть», осудить. Ведь это желание есть только лёгкое прикрытие нашего стремления оправдать собственные, но по-настоящему мерзкие недостатки. Бес гордыни добывает себе пищу, копаясь в чужой грязи, при этом с предельной ответственностью стережёт в нашей душе её пороки. Пускай попробует кто-либо затронуть нас, сделав замечание. Сколько потоков «помоев» выльется на голову «обидчика», хотя бы и в сердце, ибо не каждому можно ответить открыто. Но гордыня всегда найдёт, на ком отыграться.
Главным признаком поражения нашего духа является нарушение Христовой заповеди: «Не судите, да судимы не будете…». Тем не менее, многие из нас буквально отравляют свою жизнь и жизнь окружающих непрерывными попытками их исправить, дать советы. И делается это, чтобы убить в себе ощущение собственной несостоятельности. Иных невозможно разубедить в том, что они просто придираются к людям, а не пытаются побороть в них зло. Но наше собственное отношение к тому, как к нам относятся окружающие или близкие, показывает насколько глубоко на нас влияние духа превозношения. По-настоящему смиренный, знает одну великую тайну: все превосходные слова о нас, когда мы их слышим и слушаем, обращаются в ложь; истину нам открывают только поносящие нас самыми худыми словами. В любом случае злословят нас не зря: либо это делают ненавидящие нас за правду (разве это – не награда); либо мы на самом деле заслуживаем порицания, и тогда нелицеприятные слова – это есть указание на то, что мы в себе обязаны исправить. Но научаясь воспринимать без озлобления злые о себе слова, мы должны при этом следить за тем, чтобы у нас самих не возникло горячее желание встать на путь осуждения недостатков других людей. Хотя это вовсе не обозначает, что следует оставлять без внимания зло. Но в других можем победить только те пороки, которые смогли преодолеть в себе. Именно в этом случае наши слова наполнятся силой, которая будет передана тому, о ком мы радеем.
Воспоминания
Год за годом – свежее детство со своими заботами.
Промелькнуло время перед торжественным приходом в первый класс… А вот уже и наш 3-й «А» – самый большой в школе. Сорок четыре человека! Как только Нина Александровна Винокурова, первая учительница моя, справлялась?
Училась я охотно, с интересом ко всем предметам. Из класса в класс переходила с отличием и получала «Почётные грамоты». На выпускном вечере в 1964-м мне вручили золотую медаль…
…Учеников с пятого по выпускной классы, 10-й либо 11-й, по осени возили на колхозные поля убирать картошку. Нравилось! Взятых на обед домашних харчей хватало ровно на половину аппетита. Вторую половину заполняла приготовленная нашими мальчишками, вед
По зову лесничества возобновляли на вырубках лес – охотно сажали на делянках, шумно гомоня или распевая песни, крохотные саженцы сосенок.
Для школы пилили дрова: на каждый класс – норма по возрасту учеников. Работали с задором, с огоньком пару-тройку часов – в свой единственный выходной: по воскресеньям. Бывало, и пенсионерам помогали, по их нужде: воды принести, дров напилить-наколоть, уборку в доме сделать. Тимуровцами нас старички называли: вот, мол, пионеры-тимуровцы пришли, подсобили маненько, спасибо им!
***
Само собой, за порядком и чистотой в своих классах следили.
– Wer ist heute Ordner?
Этот на уроке немецкого вопрос учителя: «Кто…?» – к ежедневным дежурным за партами. В конце недели «ответственная за порядок парта» протирала окна, мыла подоконники, полы в классе и передавала своё чистоплотное дежурство по живой цепочке. И ведь никто не переломился от трудов праведных.
Почему-то у нынешних школьников подобной трудовой заботы нет. А мне до сих пор сны о школе часто снятся: то уроки или экзамены, а то даже совершенно не тягостная уборка класса и коридора…
Активистка, в начальной школе я записалась в кружок юных кролиководов. Осенью нас, энтузиастов, было с десяток, а зимой в холодный сарайчик без окон ходила кормить серых ушастых уже одна. До весны, а там… Верх одержали лошади. Всё свободное время – возле них! В конце 50-х начале 60-х в посёлке было несколько конюшен.
Дома пушистый щенок Мурзик – подарок бабушки мне на 10-летие – требовал заботы. Одновременно проходил курс дрессировки «на зов» игрушечных бубенцов, а также на прыжки сквозь вышивальные пяльца, в кольцо рук или через мою ногу смышлёный котёнок Черныш. Забавно котишка и щенок носились со мной за бубенчиками, распластывались в «полёте», учились ходить на задних лапках, выпрашивали поощрительные лакомства. С Чернышом выступала «дрессировщицей» даже на школьной сцене. А Мурзик стал моей первой ездовой собакой. Смастерила для него шлейку и запрягала в лёгкие санки. Каталась по утоптанным пешеходным дорожкам. Ребятня посёлка перенимала опыт «каюра»: собаки были во многих дворах.
***
Ещё мне нравилось в стаде встречать коров соседских: тети Танину палевую Тамарку, бурую Дочку тёти Веры, живущей в квартире рядом, или чёрную Малютку – она в самом деле была небольшой – Батуевых. А после хозяйской дойки – додаивать тонюсенькими струйками в консервную баночку для кошки или просто ни во что, втихаря пробравшись в хлев через забор загона. Однажды за такую выходку строгая Тамарка припёрла меня лбом к стене, обняв за талию ухватом острых рогов. Навсегда отучила от шалости мудрая коровка, не причинив никакого вреда, а лишь напугав до полусмерти!
Правда, я не отступилась и несколько раз затаскивала подоить отбившихся козочек в притороченный сбоку нашего хлева туалет. Просто ради процесса доения. Но и это скоро закончилось. Уж больно елозная козочка попалась. Прыгала-прыгала, увёртываясь, да и угодила с толчка задними ногами в выгребную яму. Хорошо, что неглубоко было. За рога козёнку вытащила – и прочь, прочь со двора и с глаз долой. Ох, только бы не засекли взрослые!
Этим случаем все мои детские дойные претензии завершились. Только если попросят хозяюшки-соседки, допоздна управляясь семьями на сенокосе или заготовке дров… Доверяли подоить коровушек, значит – справлялась.
В обязанности мои зимой входило пополнение дров в сенях. На случай снежных заносов тут всегда хранилась истопная норма для нескольких дней. На широких деревянных санках привожу охапки поленьев из сарая – по всегда расчищенной мною дорожке. В мыслях и действии я – неизменно лошадь!
Убирать снег иногда приходится поздним вечером, когда уже выполнены школьные домашние задания. Посёлок не избалован освещением. Уличных фонарей вообще раз-два и обчёлся: у магазинов, клуба да при школе, у проходной и конторы завода, перед промкомбинатом да за озером – при больнице и в лесничестве. Прилегающие к нашему дому улочки не освещены. Желтоватыми светлячками в ночи – только окошки в домах.
Вешаю керосиновый фонарь «летучая мышь» у входной двери над крыльцом – и в путь! Вначале – лопатой, а потом, по примеру соседок тёти Тани Кульковой и тёти Клавы Батуевой, разметаю метлой: туда-сюда, туда-сюда, чирк, чирк – красиво получается и гладко. А в мороз – даже на коньках по утоптанным дорожкам!
Воду домой носила с колонки либо из речки круглый год в вёдрах на коромысле. Ни дня без какого-либо дела и спортивных занятий не проходило. И едва дождусь свободного времени – бегом на конюшню стеклозавода. Научилась помогать конюхам и ездовым обихаживать лошадей, запрягать-распрягать, лет с семи – бойко ездить верхом. Даже одна со всеми этими премудростями могла справиться. К ночи ноги заплетаются, глаза вянут, голова идёт кр
***
О, сколько таинств в освежающих и снимающих дневную усталость чудесных снах, сколько приключений, сколько вещих знаков! То сказочные герои в свой хоровод закружат, то кубарем катимся с бурым медвежонком по песчаной крутизне берега нашей речки Куж
***
Так ведь и наяву не переводятся таинства. Взять хотя бы лабиринты нашего многосемейного дома: чуланы с крохотными оконцами, заставленные шкафчиками, полочками, сундучками с вареньями и соленьями в них и на них, мрачные закутки, чердак, тёмный и длинный. О чём только не надумаешься в них, чего только не померещится!.. Или – хлевы с выгородками, клетями и яслями для мелкой живности, гнёздами и насестами для кур, безумно притягательными сеновалами наверху. А ещё – сараи, погребы с глубоченными ямами, наполняемыми по весне льдом и тающим крупчатым снегом – своего рода холодильники на всё лето. Огороды – на задах и под окнами, за палисадниками. И огромный наш совместный с соседями двор с поленницами дров. А уж если внедряться с соседской ребятнёй и в их владения – целый реальный и одновременно как бы фантастический мир…
Да на одном только сеновале сколько чудес! Как захватывает дух, пока поднимаешься по высокой шаткой лестнице. Как далеко видно из широкого дверного проёма. Летом книжки читать здесь, на верхотуре, таинственно и в удовольствие!
Пока сеновал пуст – на солнце ясно просвечивает узкими щелями в крыше, и ходить по настеленным доскам-горбылям легко. В сумерках или при пасмурности – углы затемнены, в них паутину вязкую головой цепляешь, запинаешься о неровный, как гармошка сгорбленный, настил. То ли дело – сеном набит: теплынь, вкусно пахнет и можно вырыть норку для лёжки, где не найдет никто.
Как славно мечтается здесь! Вижу себя за лесами, за горами, за морями – в каких только странах нет, изученных на уроках географии и просто по физическим картам, что подарила мне и Зине, однокласснице-певунье, продавщица книжного магазина. Чудн
***
С весны по осень – огороды. А летом – ещё и пора сенокосная. Те, кто держат коров, урывают свободное времечко, едут окашивать с трудом выбитые участки. Ворошить и сгребать сено забирают с собой и нас, дворовую ребятню, тётя Фиса с дядей Юрой Анисимовы или тётя Вера Светлакова-Ник
У Анисимовых – две дочки, Таня с Леной, обе помладше меня. Бывает, и Саша, мой погодок и племянник дяди Юры, составляет нам компанию. Вот уж друг перед дружкой стараемся в работе! Втайне ждём не дождёмся кульминации дня – обеда большущей компанией на расстеленной в траве скатерти-«самобранке». А ещё главнее – самое-самое – ехать ввечер
Привезли сено – взрослые тут же вилами вздымают его на сеновал, а наверху – мы, детвора, растаскиваем охапками и что есть сил затискиваем их, духмяные, пропитанные жаром Ярилы, шуршащие, по углам. Взрослые за нами подправляют и набивают сено ещё туже.
Покончив с основным сенокосом, соседи выкашивают неудобья, привозя подвяленную траву досушиваться во дворе. И опять ребятня – за грабельки да вилы. А после – всей оравой на озеро купаться-отмываться от пыли и сенной трухи. Как было всё дружно, весело, озорно, радостно от собственной помощи взрослым в их многочисленных нескончаемых трудах!
Сенокос либо другая деревенская страда – заготовка на зиму дров, ягод, грибов… – обязательны. Но и от полива огородов нас, детей, никто не освобождал. Водопровода не было. С вечера либо поутру воду из озера или речки носили в вёдрах на широких деревянных коромыслах в бочки. Она в них за летний день нагревалась, так что поливать грядки и заодно свои вечно запылённые, а то вовсе бессовестно-грязные руки и ноги было превеликим удовольствием…
Помощниками мы были отзывчивыми и надёжными. Впрочем, не в ущерб играм и развлечениям. В прятки – хоть несколько раз на дню. Таились в высокой, резко пахнущей картофельной ботве, в сараях и за ними, на крышах погребов. Давно усвоено, что надёжнее всего схрон на видном месте.
Два соседских хлева стоят притиснуто, едва между ними пройдёт человек. Высокие стены обшиты досками внахлёст, что представляет собой как бы лестницы со ступеньками шириной в сантиметр-два. В них есть зазубрины, а на стыках досок кое-где крошечные отвороты. С обезьяньей хваткой, опираясь и упираясь ступнями в обе параллельные стены, влезешь, бывало, почти под коньки крыш, держишься за дощатые изъяны из-под усохших и выпавших сучков, напоминающие огромные запятые, и, сдавливая смех, наблюдаешь, как водящий бегает под тобой, ищет по всем углам, а нет бы наверх глянуть… Вот он подался на огород – авось, кто залёг в картофельные грядки? Мигом слетаешь вниз – и на месте, отведённом для водящего, победоносно кричишь: «Чур – сам за себя!». Это означает, что ты будешь прятаться в игре до тех пор, пока она не прекратится или водящий не опередит «чуром» тебя.
Играли с упоением, дотемна в своих дворах. И в прятки, и в прыгалки через скакалки, и в классические «кл
Для игр серьёзнее, баскет или волейбол – о стенку или через сетку, собирались на открытой спортплощадке в так называемом «садике»… Отчего – ровный огороженный участок с двумя-тремя калитками по длинным сторонам и без единого деревца – садик? Да потому, что много лет по его периметру мы, школьники, сажали плодовые деревца, но, проходной, в том числе и для травоядных, особенно коз, он лишался из года в год этих посадок. А запланирован был как садовый парк…
***
Из тихих игр предпочитали «домик». Во многих семьях детям строили во дворе или в саду под окнами небольшие деревянные «домики»; мы их почему-то называли «клетками». В этих «клетках» играли в куклы, «в семью», «в школу»…
Дошколёнком свой «домик» я строила внутри ножной швейной машинки «Zinger», накрывая её большим покрывалом. Когда мне исполнилось 10 лет, то появился «личный» стол-шкафчик с двумя полками. Это был мой мир! Дом, конюшня, ветлазарет, гараж, школа, магазин, больница, … – всё в этом шкафчике. Освободив нижнюю полку (дно шкафчика), укладывалась туда «поспать», свернувшись калачиком.
Такой мир личной свободы нужен каждому ребёнку! Наблюдаю за хлопотливыми моими внучатами. Они, пока маленькие, каждый день заняты «своим домиком»: строят то под столом, то сдвинув стулья и занавесив их; а во дворе – под кустами, деревьями, навесами или в уголке сарая…
***
Нравилось мне лечить своих игрушечных животных – многочисленных гуттаперчевых лошадей, раскрашенного глиняного быка или «набитого» чем-то сыпучим и мягким вельветового медвежонка. Делала им перевязки, смазывала некими пахучими жёлтыми, белыми, чёрными мазями, присыпала порошками, благо устаревшие медикаментозные средства в обилии оставались на полках настенного шкафчика-аптечки после отъезда в Эстонию моей тёти, врача-терапевта Веры Михайловны Богдановой.
Не случайна, по-видимому, моя профессия – зоотехник-коневод, а у дочери – ветеринарный врач. Кроме того, она – спортсменка-разрядница по конкуру (преодолению препятствий) и тренер по конному спорту.
***
Для захватывающих «путешествий» имелся у меня, кроме конюшни, целый автопарк. Частенько строю широкой щепкой «дороги» на песке перед крыльцом или в торце дома и вожу по их серпантину игрушки. То бишь, «езжу» на железном подъёмном кране, грузовичках, красно-жёлтом автобусе и легковушках типа «Победа»: перевожу грузы – песок, камешки, дровишки-прутики, подсаживаю «пассажиров». Также – скачу на конных повозках или «верхом» на карем гуттаперчевом Орлике или коричневом, то есть гнедом Циркаче высотой сантиметров о двадцати…
Брат моего дедушки, Сергей Андреевич Паршин, помогал мастерить тележки и упряжь для игрушечных лошадок. Будучи председателем райисполкома, он частенько ездил в командировки: летом – в изогнутом тарантасе, зимой – в санях-кошовке, на упруго набитом сене, завернувшись в огромный тулуп, с кучером на облучке. Поскольку он с женой Фаиной Самуиловной жил в крайней квартире нашего дома, то экипаж обычно подавали к их крыльцу, и меня непременно усаживали «проводить» дядю Серёжу в пределах посёлка, чем безмерно осчастливливали! Не зная, когда мой двоюродный дед возвратится обратно, я после школы часами бродила по дорогам в той стороне, куда он укатил, трепетно ожидая, что вдруг снова улыбнётся счастье прокатиться на шикарном вороном исполкомовском рысаке!
Как мне было жаль, что в 1957 году районный центр из нашего посёлка Красный Стекловар (или Кужеры) был переведён в село Морк
***
Для шумных подвижных игр собиралось много ребятишек. В нашем барачного типа доме жили с бабушкой Лизой и дедом Павлом погодки Галя, Ира и Паша Листвины, тихие темноволосые ребятишки, рано потерявшие маму; мой одноклассник – черноброво-черноглазый Петя Батуев; помладше – сёстры Анисимовы: шатеночка Таня и белокурая Лена; рядом в частном доме – Паша Варламов. Несколько поодаль – Света Саратова с братишкой Олегом из «милицейского» дома: они – дети участкового; также – мои одноклассницы: Рая Бутенина, жившая «через огород» на соседней улице, и Зина Листвина с Красноармейской; учительские дети из бревенчатой двухэтажки близ школы – Миша и Вера Светлаковы. Частенько приходили к нам «поиграть» и другие дети учителей: Вова Кормаков, Тома Леднева с сестрой Лёлей, а позднее – ещё и с маленькой Женей, Ира Фёдорова, Саша с Таней Ефимовы…
Из детских игр основная – «в лошадки»! Были у меня «невсамделишные» красные вожжи-шлейка с бубенцами. Но и без них ничего не стоило друзей по играм «обратить в лошадей» с драгоценными кличками: Алмаз, Рубин, Изумруд, Опал, Янтарь, Яхонт… Скопом бегали по двору, огородам, перекрытиям строящихся домов или неслись в лес, босиком пронизывая вброд прозрачную Куж
Себя воображала ЛОШАДЬЮ постоянно. И когда в одиночку бегала по сосновым тропкам и берегам водоёмов, когда плавала или носила на коромысле воду, поливала огород, когда везла охапку дров для печки… А то – усажу на ручную двухколёсную тележку (вот вам – и конная двуколка!) с двумя деревянными длинными ручками (оглобельки!) младшую ребятню, а сама «впрягусь». И – ну фырчать, копать ногой, взлягивать да подпрыгивать, волоча «конный экипаж» по сыпучему песку, а где плотный грунт, там и бегом… Зимой вместо тележки – большие санки…
Катаясь на велосипеде, педали представляла стременами и с горок ехала приподнимаясь-опускаясь на седле. Это была имитация верховой езды облегчённой рысью. Уроки физкультуры вызывали азарт. Обожала спортивную гимнастику, лыжи, баскетбол; хорошо удавались бег на средние и длинные дистанции, метание ядра и диска, прыжки «ножницами». Усердно прыгала в высоту через верёвку даже дома, в комнате, не говоря уж о школьном спортзале с гимнастическими снарядами или просторной летней спортплощадке. С радостью участвовала в соревнованиях школьников, в том числе на районных и республиканских первенствах.
Всё было подчинено одной цели: вырасту сильной, ловкой и буду заниматься конным спортом!
Однако, лошади лошадьми, но за честь считала и просьбы соседок встретить с пастбища их коров. Разноголосицей мычания, ароматами трав, теплом, запахом парн
Но нет, на такое заграничное действо не хватает духа. Куда понятней и надёжней – спина лошадки! Вот тут уж традиции исконно нашинские, незабугорные: местные кони обучены седокам уступать, смиряться под ними. Сызмалу и мне на них повадно ездить: что верхом, что в телеге или розвальнях. А чтоб на коровах – неслыханное у нас дело.
– Всё равно проплыву! – шептала сама себе и бросалась в воду.
Холодела, но одновременно и закалялась душа купаньем в тёплом-претёплом озере на позднем закате или даже после него. Вот где страстей-то натерпишься! Вода ласковая, но в потёмках, среди обильных кустов и вековых сосен, кажется дегтярно-тёмной, маслянистой, тягучей, таинственной, с загадочными переливами холодного света от цехов стекольного завода на том берегу. А вдруг Водяной выскочит? Или русалка! Про них много читано-перечитано да нарассказано. Живучи преданья из поколений – в больших-то семьях подружек. Попробуй раскусить, где тут правда, а где вымысел… Бр-р-р, как опасливо одной купаться в несолнечном озере, и как притягательно, как знобко посасывает под ложечкой, пока плаваешь над чёрной бархатной бездной.
Такой же волнующей была проверка личной храбрости по школьной лыжне на полтора километра в лес и обратно при полуночной луне. На неё бежишь – манит светлым ликом своим, красота подлунного леса неописуемая, снежные блёстки переливаются, дразнят, восхищают. А вот обратно – тень твоя впереди гибко поплясывает, скрип лыж заглушает иные звуки, а в голове: «Вдруг волки следят или следом бегут? Ой, сколько их собралось…».
И – пулей, да с хорошим накатом!.. Вмиг – ты уже у школы, а тут и до дома рукой подать. Зато какое восхитительное уважение к себе испытываешь всякий раз после такой дерзкой вылазки в полночь, какая уверенность в собственные силы вливается в тебя!
Мне кажется символичным, что сногсшибательную весть 12 апреля 1961 года мы, восьмиклассники, узнали на уроке физкультуры от любимого учителя. Валентин Иванович Новиков влетел в спортзал:
– Человек в Космосе, ребята! Наш, советский! Юрий Алексеевич Гагарин!
– Уррра-а-а-а!!! – кувырки, прыжки, раскачивание на гимнастических снарядах, дикий пляс. – Че-ло-вееек! В Космосе! Га-гаа-риин!..
В тот день у репродуктора на площади собрались чуть ли не все жители нашего посёлка Кужеры, или Красный Стекловар (это двойное название сложилось исторически). Обнимались, поздравляли друг друга, мечтали-толковали о достижениях науки и техники, о, казалось, совсем приблизившемся светлом будущем…
Мечтаем и теперь.
Иванова Кристина Викторовна (Денисенко Кристина). Поэт. Родилась в 1983 году в Донбассе. Печаталась в журнале «Родная Кубань», поэтических сборниках, литературно-художественных журналах, литературной периодике. Автор восьми книг. Победитель, лауреат, дипломант ряда поэтических конкурсов.
(Победитель Всероссийского ежегодного литературного конкурса «Герои Великой Победы» (2024). Победитель (первое место, медаль) 18-го Всероссийского конкурса патриотической поэзии имени А.Т. Твардовского в номинации «Стихи о Родине и малой родине (35+)» и полуфиналист в номинации «Стихи о войне и защитниках Родины (35+)» (2024). Победитель Всероссийского творческого конкурса имени Мэри Рид (второе место) в номинации «Поэзия» (2024). Победитель (3 место) ХI фестиваля-конкурса поэзии «МУЗА НОВОРОССИИ» в номинации «Героико-патриотическая поэзия, посвященная 80-летию Великой Победы и Героям «Молодой гвардии». Лауреат 1 степени Всероссийского творческого фестиваля с международным участием «Сокская радуга» 2024. Победитель ежегодного Международного поэтического конкурса «Платиновый век-2023». Лауреат Международного конкурса «Национальная литературная премия Золотое перо Руси, 2024»).
Член Межрегионального союза писателей. Живёт в городе Юнокоммунаровск (ДНР, Россия).
Ответы на вопросы «Паруса»
1. Расскажите, что явилось причиной Вашего прихода к литературному творчеству? Какими были первые опыты?
Трудно найти и назвать какую-то одну причину. Мне кажется, что люди приходят к литературному творчеству (как и к рисованию или к вышиванию крестиком), потому что у них есть определённый поток энергии, который просто необходимо куда-то направить. И не просто куда-то, а чтобы это «куда-то» приносило удовольствие. Творческим людям приносит удовольствие создание чего-то нового. Поэты пишут новые стихи! Создание нового стихотворения разбавляет серые будни и вносит новые краски, поднимает настроение, даже если порой строки отражают мрачные эпизоды окружающего мира. Когда человек годами пишет, у него появляются новые знакомые, единомышленники, их объединяет творчество, расширяется кругозор. Часто творчество и всё, что с ним связано, позволяет по-другому взглянуть на мир и на саму себя. Я люблю писать стихи! Они порой как лекарство. Проживаются разные эмоции, яркие впечатления, удаётся отвлечься, уходит жизненный негатив, и подсознательно можно возвращаться в детство и чувствовать себя беззаботным человеком.
Первые стихи я написала ещё в школьные годы. Видимо, уже тогда мой творческий поток энергии давал о себе знать. В моём детстве не было телефонов и компьютеров. Были книги. В три года я рассказывала наизусть Пушкина А.С.: «Девять месяцев проходит, с поля глаз она не сводит» («Сказка о мёртвой царевне и о семи богатырях»). Может быть, это родители и бабушка привили мне любовь именно к стихам, не знаю.
2. Кого можете назвать своими литературными учителями?
Вначале я вообще не знала, что такое ямбы и хореи. Я самоучка. Я не заканчивала литфак (и не начинала). Мне нравились определённые стихотворения определённых авторов. Гумилёв Н.С., например, Есенин С.А. Именно образность, подача. Я пыталась поймать ритм, но все прелести и тайны безударно-ударных слогов открылись мне позже. Я не стремилась подражать классикам. Мы ведь живём в другом мире, значит, и поэзия должна отличаться. Нельзя «пересказывать» чужие (всем знакомые стихи), надо найти себя, свой стиль.
3. В каких жанрах Вы пробовали себя?
Поэзия (пейзажная, любовная, гражданская лирика), проза.
4. Как бы Вы могли обозначить сферу своих литературных интересов?
Я люблю современную литературу. Красочные, богатые образами стихотворения с лёгкими нотками грусти. Описание судеб лирических героев. Их переживания, надежды, ожидания, разочарования. Не про цветочки и вечную осень, даже если она и «очей очарование», а многослойные сюжеты, как у замечательных авторов Поля Крисса (Сергея Подольского), Романа Башкардина, Ренарта Фасхутдинова, Екатерины Грушихиной и др. Но я пишу иначе. У меня другой почерк. Даже если о любви, о душе, об утраченных иллюзиях, мечтах, о море и вообще о природе, у поэтов могут быть схожие литературные интересы, общие взгляды на стихи, но сами стихи всё-таки будут разными. Я пишу не только о любви, не только в розовом цвете (скорее даже в сером), но и о чём-то больном, печальном, даже трагичном. Участвую в различных литературных конкурсах, и могу писать как на любовную, так и на гражданскую тематику. Как показывает практика, мои гражданские стихи цепляют сильнее, что ли, потому что я неоднократно становилась победителем в конкурсах патриотической поэзии (Победитель Всероссийского ежегодного литературного конкурса «Герои Великой Победы» (2024). Победитель (первое место, медаль) 18-го Всероссийского конкурса патриотической поэзии имени А.Т. Твардовского в номинации «Стихи о Родине и малой родине (35+)». Победитель Всероссийского творческого конкурса имени Мэри Рид (второе место) в номинации «Поэзия» (2024). Победитель (3 место) ХI фестиваля-конкурса поэзии «МУЗА НОВОРОССИИ» в номинации «Героико-патриотическая поэзия, посвященная 80-летию Великой Победы и Героям «Молодой гвардии»).
5. Какого автора, на Ваш взгляд, следует изъять из школьной программы, а какого – включить в нее?
Детям полезно иметь широкий кругозор. Я бы никого не исключала, потому что каждый автор оставит свой особенный след в развитии подрастающего человека. А кому отдать предпочтение, школьники сами определятся. Включить тоже нереально всех достойных авторов, потому что не хватит никакой жизни, чтобы перечитать все стихи. Я бы добавила часов, отведённых на изучение современной литературы.
6. Есть ли такой писатель, к творчеству которого Ваше отношение изменилось с годами кардинальным образом?
Нет. Таких писателей нет. С годами может меняться вкус, и на первый план просто выходят новые писатели, а прежние фавориты тихонько стоят в сторонке и ждут своего часа (возможно, как-нибудь мне снова захочется прочитать «Сказку о мёртвой царевне и о семи богатырях» и т.д.).
7. Каковы Ваши предпочтения в других видах искусства (кино, музыка, живопись…)?
Кино. Я недостаточно времени выкраиваю на просмотр фильмов. Недавно в энный раз смотрела «Трою». Мне нравится, как Бред Питт сыграл Ахиллеса. Три раза смотрела сериал «Никто, кроме тебя» (с Андресом Гарсия), два раза «Клон»… По рекомендации Геннадия Булина (главного редактора журнала «Рог Борея») посмотрела «Патерсона» (лиричная и медитативная драма Джима Джармуша о водителе автобуса по имени Патерсон, который живёт в городке Патерсон, а в свободное время пишет стихи). Иногда (особенно зимой) появляется желание включить сказку «Морозко», но некогда. В сутках всего 24 часа.
Музыка. На работе постоянно играет радио «Рекорд». Я ни разу не была в филармонии. Надо это исправить.
Живопись! Люблю бывать в художественных музеях. Единственное, что может оттолкнуть, старинные мрачные портреты. Цветы и море в живописи радуют больше, чем в стихах.
8. Вы считаете литературу хобби или делом своей жизни?
Это хобби. Увлечение.
9. Что считаете непременным условием настоящего творчества?
Одарённость и работоспособность. Нужно ещё быть усидчивым и настойчивым человеком, чтобы завершать начатое, не сдаваться на полпути, не опускать руки, если образ «поплыл» и в голову ничего не идёт. Без труда не выловишь и рыбку из пруда. Писать стихи – это тоже труд. Это как посадить помидоры, всё лето ухаживать за ними, и потом наслаждаться сбором урожая!
10. Что кажется Вам неприемлемым в художественном творчестве?
Негатив. В плане разжигания ненависти и вражды. Злость. Грубость. В художественном творчестве должна быть лёгкая грусть, вызывающая сопереживание.
11. Расскажите читателям «Паруса» какой-нибудь эпизод своей творческой биографии, который можно назвать значительным или о котором никто не знает.
Приходит время, когда ты понимаешь, что твои стихи нужны не только тебе. Это ли не значительно?! Когда приходят сообщения «Мне так не хватает Ваших стихов».
12. Каким Вам видится идеальный литературный критик?
Коммуникабельным, эстетом, начитанным и грамотным человеком, без высокомерия.
13.Каким Вам видится будущее русской литературы?
Литература не исчезнет. Поэзия бессмертна! Будут новые формы, новые стили, новые авторы, чьи стихи будут будоражить умы читателей, даже если человечество успеет освоить дальний космос.
14. Есть ли у Вас рекомендации для студентов-филологов?
Добросовестно учитесь! Много читайте!
15. Каковы Ваши пожелания читателям «Паруса»?
Читайте! Чтение сила! Находите и открывайте для себя новые и интересные произведения!
Игорь Владимирович Африканов – родился в 2002 в г. Пятигорске. С отличием окончил бакалавриат Пятигорского государственного университета по направление «Лингвистика» (Теория и методика преподавания иностранных языков и культур (Французский и английский языки). В 2023 г., на последнем курсе, начал включенное обучение в Лиможском Университете (Франция). Защитил диплом бакалавра с отличием в ПГУ и диплом Licence LEA (Langues étrangères appliquées (anglais)) (Прикладные иностранные языки (английский)). В рамках учебной программы Лиможского университета проходил стажировку в отеле в курортном городе Блуа. В 2024 г., после стажировки во Франции, поступил на магистратуру в ПГУ на направление «Сопоставительное изучение иностранных языков и культур» (итальянский, французский, английский). Увлечения – зарубежная литература, в основном творчество Э.М. Ремарка и американских писателей, таких как Джек Лондон, Дэниел Киз, Николас Спаркс.
Николай Игоревич Крижановский родился в Армавире в 1974 году. После окончания филологического факультета Армавирского государственного педуниверситета работал учителем русского языка и литературы. С 1999 года преподает в вузе. Кандидат филологических наук, доцент кафедры публицистики и журналистского мастерства Кубанского государственного университета, проректор по научной работе, заместитель декана по науке факультета журналистики, заместитель главного редактора «Родная Кубань».
Публиковался в «Вопросах литературы», «Москве», «Нашем современнике», «Родной Кубани», «Литературной газете» и других СМИ.
Олег Юрьевич Чалдаев – родился в 2006 г. в г. Пятигорске в хорошей семье. Мой отец много работал, а мама заботилась обо мне, но, несмотря на занятость, мы с папой часто общались и проводили время вместе.
Перед школой я посещал дошкольную подготовку, где обрёл первых друзей. Это дало мне хорошую базу, благодаря которой я без проблем справлялся с учебой в начальных классах. Однако с пятого класса начались трудности – особенно с математикой и русским языком. Тем не менее, я старался и справлялся.
Седьмой класс стал для меня особенным: именно тогда я искренне заинтересовался литературой. Мне нравился ритуал заучивания и декламации стихов – хотелось проявить себя в этом деле. В этот же период сформировался круг моих лучших друзей, с которыми я общаюсь до сих пор.
Когда пришло время готовиться к ОГЭ, я, признаться, не горел желанием усердно заниматься. В 9 классе у меня появилась гитара, и я с головой погрузился в её освоение, проводя время в компании друзей. Несмотря на это, экзамены я всё же сдал и поступил в 10 класс.
10 и 11 класс стали, пожалуй, самыми насыщенными годами моей жизни. Я уже более-менее уверенно играл на гитаре и даже стал участником нескольких музыкальных проектов. Это не были полноценные группы, а скорее яркие мероприятия с другими музыкантами. В этот период появились новые друзья, которых, как и меня, увлекала поэзия и музыка. Мы ритуально собирались вместе и читали стихи.
Один из самых запоминающихся эпизодов случился в католическое Рождество: мой друг Федя остался у меня на ночь, и мы по-настоящему элитарно провели вечер, читая стихи Блока и слушая песни «Аквариума».
Меня всегда вдохновляло, что мои интересы находили отклик у родителей, особенно у папы. В итоге я решил следовать своему увлечению, более менее уверенно сдал ЕГЭ и выбрал специальность «Литературное творчество». Сейчас, как ни странно, я действительно пробую себя в этой сфере – учусь на втором курсе Пятигорского государственного университета.
Ответы на вопросы "Паруса"
1. Расскажите, что явилось причиной Вашего прихода к литературному творчеству? Какими были первые опыты?
Мой путь к литературному творчеству начался с осознания того, что писать – это не привилегия избранных, а возможность, открытая каждому, кто чувствует в себе внутренний импульс к самовыражению. В детстве мне казалось, что создавать художественные тексты могут лишь великие писатели, люди с особым даром и недоступной мне мудростью.
Однако со временем я понял, что литература – это не только талант, но и труд, исследование, бесконечное стремление к пониманию мира и себя. Осознание того, что и я могу взять в руки перо и передать свои мысли, эмоции, истории, стало для меня настоящим откровением. Я воспринял это не просто как возможность, а как необходимость – внутренний долг перед собой.
2. Кого можете назвать своими литературными учителями?
Мне сложно назвать конкретного «литературного учителя» или человека, который оказал на меня решающее влияние. Безусловно, есть преподаватели в университете, которые помогают мне развиваться, есть книги, которые я читаю, впитываю их стилистику, идеи, образы. Но влияние литературы и людей – это нечто текучее, временное.
Каждый автор, каждое произведение или наставник воздействует на меня до тех пор, пока я не осознаю это влияние.
3. В каких жанрах Вы пробовали себя?
Я пробовал писать разную поэзию, прозу, эссе – мне интересно экспериментировать с разными формами. Но что касается мелких поджанров, не считаю важным задумываться о них во время работы. Для меня главное – выразить мысль или чувство, а в какую именно категорию попадёт текст, не так уж и важно. Иногда он сам находит свою форму, и я просто следую за этим процессом.
4. Как бы Вы могли обозначить сферу своих литературных интересов?
Я пока не могу точно определить сферу своих литературных интересов, так же как и предпочтения в жанрах. Читаю я не так много и каких-то чётких пристрастий пока не выработал. Но мне интересно изучать историю литературы – как она менялась, какие течения возникали, как одно поколение авторов влияло на другое.
5. Какого автора, на Ваш взгляд, следует изъять из школьной программы, а какого – включить в неё?
Я думаю, что в школьную программу стоило бы включить больше зарубежных авторов разных эпох. Из своего школьного опыта я почти не помню произведений зарубежной литературы, и мне кажется, что это упущение. Ведь знакомство с мировой литературой расширяет кругозор, даёт возможность увидеть разные культурные традиции и взгляды.
Что касается того, какие произведения стоило бы убрать, здесь мне сложно судить. Мне кажется, что лишних книг не бывает, каждая может быть полезна в своём контексте. Но если говорить о балансе, то, возможно, ради большего разнообразия можно было бы сократить количество произведений некоторых отечественных авторов, чтобы освободить место для зарубежной классики.
6. Есть ли такой писатель, к творчеству которого Ваше отношение изменилось с годами кардинальным образом?
Да, со временем моё восприятие поэзии Блока изменилось кардинально. Раньше мне было сложно прочувствовать его эстетику, его подбор слов – будто что-то мешало проникнуть в этот мир. Но со временем, когда я повзрослел, его стихи открылись для меня по-новому. Теперь я ощущаю в них настоящую магию, волшебство, которого не чувствую так сильно у других авторов.
Интересно, что эффект оказался неожиданным: словно наоборот, как в детстве, у меня появилась огромная фантазия, но именно благодаря зрелости я смог её раскрыть. Теперь в поэзии Блока для меня больше не просто слов и образов – в ней целый мир, в который я могу погрузиться.
7. Каковы Ваши предпочтения в других видах искусства (кино, музыка, живопись…)?
Что касается кино, я воспринимаю его прежде всего как искусство развлечения – в лучшем смысле этого слова. Только кино способно настолько ярко демонстрировать культуру, передавать настроение и погружать зрителя в атмосферу истории. Именно поэтому мне особенно интересны постмодернистские фильмы, которые играют с жанрами, смыслами и традициями. Мой любимый режиссёр – Квентин Тарантино, и его работы как раз прекрасно иллюстрируют, каким многослойным и увлекательным может быть кино.
Музыку я слушаю очень много, и если говорить о предпочтениях, то главное из них – британский рок. Меня привлекают группы разного времени, и, несмотря на их уникальное звучание и оригинальность, их объединяет общий британский дух. Но помимо этого у меня есть ещё один музыкальный фаворит – группа «Аквариум». Её звучание не уступает по оригинальности, а тексты поражают глубиной и поэтической силой.
Судить о других видах искусства мне сложнее, так как я не так глубоко в них погружён. Однако я большой любитель видеоигр и искренне считаю, что они обладают уникальным потенциалом как форма искусства. Игры могут предложить новый способ повествования для игрока и стать мощным инструментом самовыражения для их создателей.
8. Вы считаете литературу хобби или делом своей жизни?
Мне очень нравится, как литература для меня сейчас балансирует между хобби и делом жизни. В этом есть особая гармония – с одной стороны, это серьёзное занятие, в которое я вкладываюсь, с другой – оно остаётся чем-то, что приносит удовольствие, а не превращается в рутину. Я понимаю, что такой баланс вряд ли сохранится навсегда, но пока это лучший из возможных исходов. Я не хочу, чтобы литература стала исключительно работой или, наоборот, осталась просто увлечением – мне важно удерживать этот равновесие как можно дольше.
9. Что считаете непременным условием настоящего творчества?
Неотъемлемым условием творчества, на мой взгляд, является его искренность и полное отсутствие расчёта на что-то.
10. Что кажется Вам неприемлемым в художественном творчестве?
В творчестве для меня неприемлемо слишком чётко и продуманно определять его цель. Даже сама эта мысль кажется мне неприятной. Когда искусство создаётся с заранее продуманной задачей или строгим намерением, оно теряет живость и свободу. Для меня творчество – это прежде всего процесс, а не средство для достижения чего-то конкретного.
11. Расскажите читателям «Паруса» какой-нибудь эпизод своей творческой биографии, который можно назвать значительным или о котором никто не знает.
Однажды на школьном выпускном, который праздновали в караоке, я решился спеть. Причём сделал это с полной отдачей – талантливо, с уместными танцевальными движениями и всеми возможными способами подчёркивая свою харизму. Но как только моё выступление закончилось, меня охватило смущение: «Ой, что я наделал… Теперь будет стыдно!»
Однако неожиданно оказалось, что все вокруг были в восторге. Меня хвалили, говорили, что я отлично смотрюсь на сцене, и казалось, что они действительно впечатлены. Именно после этого момента у меня, как будто навсегда, пропало чувство стыда в отношении творчества. Я понял, что самовыражение не должно вызывать неловкость.
12. Каким Вам видится идеальный литературный критик?
Мне кажется, идеальный литературный критик – это тот, кто не пропускает ни одной детали. Я даже не могу представить, насколько много он должен читать и насколько глубоко быть погружённым в контекст того, что изучает. Для меня это даже важнее, чем его аналитические способности или теоретические знания. Ведь настоящий критик – это не просто человек, который умеет разбирать текст, а тот, кто живёт в литературе, пропитывается её историей, нюансами и скрытыми смыслами.
13.Каким Вам видится будущее русской литературы?
Сейчас, в эпоху постмодернизма, представить, какой будет литература в будущем, особенно сложно. Кажется, что она уже прошла через все возможные формы, стили и эксперименты. Единственное, в чём я уверен, – литература будет жить. Она всегда находит новые пути, даже когда кажется, что всё уже сказано.
Мне также кажется, что у нашего народа подсознательно есть своего рода обязанность поддерживать литературу, продолжать её развитие, сохранять интерес к слову и смыслу.
14. Есть ли у Вас рекомендации для студентов-филологов?
Моя главная рекомендация для студентов-филологов – искренне получать удовольствие от того, что вы изучаете. Мне кажется, что сфера, в которую вы погружаетесь, невероятно обширна, и её ценность никогда не потеряет актуальности.
Если говорить о действительно полезном совете, то, наверное, это умение усиливать свой восторг от изучаемого, видеть в нём не просто академический интерес, а нечто живое и бесконечно увлекательное. Чем глубже вы осознаёте ценность знаний, тем больше открываете для себя в литературе и языке.
15. Каковы Ваши пожелания читателям «Паруса»?
Читайте больше, погружайтесь в литературу с удовольствием, позволяйте книгам вдохновлять и расширять ваше мировоззрение. Следите за новинками, ведь литература постоянно меняется, открывая новые имена и идеи. Но, помимо всего прочего, оставайтесь добрыми – к словам, к авторам, к тем, кто разделяет с вами любовь к литературе. Искренний интерес и доброжелательность делают путь в мире знаний ещё более увлекательным.
София Алексеевна Абрамова – родилась в г. Оренбурге в 2006 г. В третьем классе переехала в Тверскую область, где и окончила школу. Поступила в Пятигорский государственный университет, где обучается на первом курсе отделения «Литературное творчество».
Ответы на вопросы «Паруса»
1. Расскажите, что явилось причиной Вашего прихода к литературному творчеству? Какими были первые опыты?
Причиной являлась попытка выразить на бумаге то, что вижу вокруг, что чувствую. Скорее, даже желание оставить воспоминания, чтобы к ним возвращаться. Иногда —поместить в тетрадь все нехорошее и оставить это там, выкинув из себя. Позже подумала о том, что видимые образы можно заменить на воображаемые, так и вышло…
2. Кого можете назвать своими литературными учителями?
Храню в сердце большую благодарность моей школьной учительнице – Бердниковой Оксане Александровне, привившей мне любовь к текстам. Сейчас меня окружают такие Титаны литературы как Ирина Владимировна Калус, Вячеслав Иванович Шульженко и Татьяна Дмитриевна Савченко. Они направляют меня в том, чем я занимаюсь.
3. В каких жанрах Вы пробовали себя?
Криминальная драма, эссэ.
4. Как бы Вы могли обозначить сферу своих литературных интересов?
Всё, что я вижу или знаю, мне хочется представить структурно, выразить это в тексте. Если же это сугубый вымысел, то он должен быть подробен, схематичен.
5. Какого автора, на Ваш взгляд, следует изъять из школьной программы, а какого – включить в нее?
Включить – Елизавету Дворецкую. Этот автор говорит каждому русскому о том, что он Русский. Говорит о том, как жили его предки, чем он им обязан, откуда взялись те или иные традиции.
6. Есть ли такой писатель, к творчеству которого Ваше отношение изменилось с годами кардинальным образом?
Рей Бредбери. Это обусловлено скорей тем, что в раннем возрасте я просто не понимала большую часть того, что скрыто в его текстах.
7. Каковы Ваши предпочтения в других видах искусства (кино, музыка, живопись…)?
Если кино, то это психологическая драма, детектив, комедия-криминал. Музыка – фолк, джаз.
8. Вы считаете литературу хобби или делом своей жизни?
Моё поступление на литературное отделение – это импульс в сторону того, что я хочу связать жизнь с литературой.
9. Что считаете непременным условием настоящего творчества?
Отклик в душах читающих.
10. Что кажется Вам неприемлемым в художественном творчестве?
Рамки, которые могут быть навязаны окружающими. Вот лист – а на нем твоё смелое предположение.
11. Расскажите читателям «Паруса» какой-нибудь эпизод своей творческой биографии, который можно назвать значительным или о котором никто не знает.
Так как я жила в деревне, вставала рано, пока все спят, и уходила в поле на сенокос. Там взбиралась на тюки, и, смотря с них на утреннюю природу, когда на улице ещё прохладно, но пахнет невероятно – громко пела, изображала героев только что выдуманный сцены. Несколько часов проводила я за этим занятием, тогда, наверное, я и поняла, что может быть мне интересно.
12. Каким Вам видится идеальный литературный критик?
Если не берём тот факт, что это, скорей всего невозможно, то он должен быть непредвзятым, словно судья, читающий приговор.
13.Каким Вам видится будущее русской литературы?
Мне пока совершенно не ясно, что будет дальше, так как не знаем, по какому пути пойдёт автор: захочет отойти от старого и создать что-то невероятное? Но, с другой стороны, все мировые истины уже описаны. Возродить старое под новым углом более вероятно, но тогда возможен риск искажения традиции.
14. Есть ли у Вас рекомендации для студентов-филологов?
Рекомендации лучше дать мне, а я, увы, только встала на этот путь
15. Каковы Ваши пожелания читателям «Паруса»?
Читайте с удовольствием, это чудный журнал для тех, кто хочет наполнится духом бодрости и жизненной энергии!
Валерий Ильич Герланец – известный в Донбассе и далеко за его пределами писатель, драматург и публицист, заслуженный деятель искусств ДНР, член Союза писателей России, многократный победитель международных литературных конкурсов и премий. Был журналистом газеты «Вечерний Донецк», работал главным редактором ежемесячного детского журнала «Апельсин», позднее возглавлял театральный журнал «Антракт». В 2024 году писатель стал лауреатом Национальной премии «Золотое перо Руси» и отмечен медалью им. Ф. М. Достоевского.
Произведения В. Герланца издавались в России, Белоруссии, Канаде, США, Чехии, на Украине, а также ставились в профессиональных театрах, театрах школ искусств и дворцов детского и юношеского творчества. Ряд его прозаических и поэтических произведений давно вошли в школьные хрестоматии и учебники, звучали по радио и телевидению.
В молодой Донецкой Народной Республике, вошедшей осенью 2022 года в состав Российской Федерации, Валерий Герланец стал автором двух первых книг для детворы – «Новогодние сказочные истории» (2017) и «Маленький герой необъявленной войны» (2018).
Ответы на вопросы «Паруса»
1. Расскажите, что явилось причиной Вашего прихода к литературному творчеству? Какими были первые опыты?
Чувствовал острую потребность самовыразиться и находил это в творчестве: живописи, фотографии, литературе. Когда начали выходить в свет первые книги для детей, остановился исключительно на художественном слове. В итоге за годы творчества увидели свет более 70 книг в прозе и стихах для детей и юношества, а также несколько пьес для детского театра. Работать в каком-то одном жанре мне было скучно, поэтому осваивал новые и новые, в том числе и фантастику. Первая книга «Путешествие за звездой», которая вышла в 1993 году 100-тысячным тиражом в издательстве «Донетчина» (г. Донецк, ныне столица ДНР), потом появились сказочные повести «Невероятные приключения Моли и её друзей», «Удивительное приключение в страну Канцелярию», «Лена, Катя и Мылопуз Бессмертный», «Тайна летающей тарелки» и др.
2. Кого можете назвать своими литературными учителями?
На первом этапе я учился у таких известных отечественных и зарубежных писателей, как Маршак, Чуковский, Алексей Толстой, Майн Рид, Марк Твен, Фенимор Купер, Носов, Лингрен, Родари, Милн и многие другие. А когда поступил и окончил в Москве Высшие сценарные и режиссерские курсы Госкино и Союза кинематографистов СССР, то попал в творческую мастерскую замечательного драматурга Семена Лунгина. А дальше моими учителями были и остаются талант, трудолюбие и целеустремленность.
3. В каких жанрах Вы пробовали себя?
Мне интересно было поработать во всех жанрах, кроме скучных: приключения, путешествия, сказка и сказочная фантастика, детектив. В последние годы начал работать в таком жанре, как историческая проза. Моя первая повесть «Благословенный» о российском императоре Александре Первом и его эпохе была отмечена лауреатским дипломом Национальной премии «Золотое перо Руси» и медалью Ф.М. Достоевского и в этом году выйдет в свет в одном из московских издательств.
4. Как бы Вы могли обозначить сферу своих литературных интересов?
Сфера моих литературных интересов – это детско-юношеская аудитория. Книги, написанные для этой аудитории семь раз становились победителями международных конкурсов в Канаде, России, Германии. С недавнего времени осваиваю историческую прозу, но это уже взрослая аудитория.
5. Какого автора, на Ваш взгляд, следует изъять из школьной программы, а какого – включить в нее?
Я не уполномочен решать подобные вопросы: кого включить, а кого не включать в школьную программу. По-моему надо включать тех авторов, кто несёт духовность, мораль, нравственность, полезные знания и умения, кто талантливыми произведениями учит любви к родной земле, природе, к малой и большой Родине, к многоликой культуре народов, её населяющих.
6. Есть ли такой писатель, к творчеству которого Ваше отношение изменилось с годами кардинальным образом?
Да, есть. Это Алексей Толстой, которого я полюбил еще в детстве и юности («Приключения Буратино» и «Аэлита», «Пётр Первый»), а сейчас восхищён его талантом и работоспособностью ещё больше.
7. Каковы Ваши предпочтения в других видах искусства (кино, музыка, живопись…)?
Мне долгие годы приходилось работать в журналистике и быть зав. отделом науки и культуры городской газеты, а затем гл. редактором республиканского детского журнала «Апельсин» и театрального журнала «Антракт», поэтому постоянно писал о кино, театре, музыке, художественных выставках, делал интервью с выдающимися актерами, режиссёрами, композиторами, дирижёрами, живописцами и графиками, литераторами.
Так как у меня «киношное» образование, то, безусловно, люблю кино – интеллектуальное, с закрученным сюжетом и прекрасными актерами.
8. Вы считаете литературу хобби или делом своей жизни?
Литература – дело всей моей жизни. Я родился в РСФСР (г. Орск), но большую часть жизни прожил в Украине и здесь состоялся, как писатель. Входил в пятерку самых издаваемых писателей в этой стране. Издавался, как правило, двойным тиражом – на своем родном русском языке и в переводе на украинский. Русскоязычный тираж расходился значительно быстрее, поэтому и цифра такого тиража была более внушительна. Но после прихода к власти украинских националистов, русский язык в Украине повсеместно был запрещён и вытравливался огнем и мечом (42 человека, отстаивающие своё законное право говорить на русском языке были заживо сожжены в Одессе 2 мая 2014 г.). Мои книги, находящиеся в библиотеках всех уровней, были оттуда изъяты. Мне пришлось вновь начинать все с нуля – и я стал издаваться в России, в состав которой вошли мятежные республики Донбасса – ДНР и ЛНР. Сейчас мое творческое наследие и новые вещи взялся опубликовать один из Издательских Домов. Четыре уже вышли в свет в обновлённой редакции.
9. Что считаете непременным условием настоящего творчества?
Это талант. Он заставляет трудиться, доносить читателям сокровенные мысли и чувства, преподнося их в увлекательной жанровой упаковке.
10. Что кажется Вам неприемлемым в художественном творчестве?
Всё то, что противоречит христовым заповедям, нашим национальным и семейным ценностям, коду нравственного и духовно развитого человека.
11. Расскажите читателям «Паруса» какой-нибудь эпизод своей творческой биографии, который можно назвать значительным или о котором никто не знает.
Однажды мне довелось взять интервью у великой балерины Майи Плисецкой. Меня поразила искренность ее ответов, нежелание уйти от самых острых и, быть может, не самых приятных тем. Потом вышла ее книга «Я, Майя Плисецкая», которая была написана в таком же духе, как и то давнее моё интервью с ней. Меня это тогда восхитило и запомнилось на всю жизнь. Обычно большинство людей отвечают на вопросы журналиста так, как чаще всего принято печатать в СМИ – с лакировкой себя и окружающей действительности.
12. Каким Вам видится идеальный литературный критик?
Идеальных людей вообще не бывает, а тем более критиков. Многие из них давно зарабатывают на жизнь заказухами, а не профессиональным разбором того или иного произведения (кино, театра, изобразительного и музыкального искусства), Мне всегда очень хотелось прочитать глубокий профессиональный разбор, аргументированный, объективный, всесторонний, но этим сейчас практически никто не занимается. Царствуют, к сожалению, вкусовщина, откровенная безграмотность, поверхностные суждения или просто обливание «помоями».
13. Каким Вам видится будущее русской литературы?
Каким может видится будущее литературы, если тиражи книг падают, число читающих книги (даже электронные и аудио-) не растёт? Творчество писателей, в основном конъюнктурных и графоманистых, как-то ещё оплачивается, а тех, кто пишет в классической манере – нет. Гонорары, если даже они и выплачиваются, упали до плинтуса и прожить на них невозможно. Востребованными остаются пока детские писатели (для дошкольников и младших школьников), драматурги и сценаристы бесконечных телесериалов. Может быть, что-нибудь изменится? Хотелось бы надеяться!
14. Есть ли у Вас рекомендации для студентов-филологов?
Больше читать по-настоящему талантливые, поднимающие вечные или насущные проблемы, произведения. Но, чтобы такие обнаружить и прочитать, нужно переворошить массу откровенного литературного мусора. Но читать книги всё равно нужно, хотя бы для тренировки мозга.
15. Каковы Ваши пожелания читателям «Паруса»?
Вместе с журналом «Парус» поднимайте паруса и отправляйтесь в увлекательное плавание по бескрайнему литературному морю. Авось вам попадётся «золотая рыбка» в привлекательной обложке, пахнущая типографской краской, которая поразит вас закрученным сюжетом, необычными героями, ярким литературным стилем, новизной суждений и высокохудожественными иллюстрациями.
Иван Владимирович Архипов (творческий псевдоним – Иван Калита), 30 лет. Родился и вырос в г. Пятигорске Ставропольского края. Учился в ПГТУ, ныне СКФУ.
«Помимо писательско-поэтической деятельности мое увлечение и моя любовь – это лошади. Также являюсь потомственным казаком. Состою в творческом союзе «СОТВОРИ» при Горно-Литературном музее с 2018 года».
Анастасия Газанчян – родилась и выросла в маленьком городе Ипатово Ставропольского края. Там же закончила школу, затем поступила в педагогический колледж в Светлограде на специальность «Учитель начальных классов», в течение учёбы была поощрена Стипендией Губернатора Ставропольского края, а также стала лауреатом II степени в конкурсе «Учитель года». Затем поступила в Пятигорский государственный университет на филологический факультет, который успешно окончила, став бакалавром. В течение учёбы была членом Молодёжного парламента при Думе Ставропольского края, где продвигала социально-значимые проекты. По гуманитарной миссии в 2022 году отправилась в Сирию по программе Россотрудничества преподавать русский язык как иностранный и продвигать русскую культуру за рубежом. Проработав в Дамаске 2 года, вернулась в Пятигорск и поступила в магистратуру по направлению «Лингвистика». Владеет английским и французским, изучает итальянский, арабский и латынь.