Писатель. Сценарист. Член Союза писателей России (СПР).

Лауреат литературных конкурсов и международных кинофестивалей.

Публикуется в России, США, Европе и Австралии. Переводился на венгерский, румынский, немецкий, шведский, итальянский и японский языки.

Автор серии детективных романов «Отец Феона. Монах-сыщик», издаваемых издательством «Эксмо».

Живет в Москве.

Одним хмурым майским вечером, в самый час пик, в переполненном московском метро, на станции «Лубянка», в вагон поезда зашла старуха. Никто не запомнил, как она выглядела, никто не знал, откуда появилась и куда потом пропала. В свете последующих затем событий сей факт никак не отложился в памяти москвичей и гостей столицы, а жаль, ибо с появления этой старухи все и началось. Бабка, осмотревшись по сторонам, живенько пробралась сквозь толпу к сидящему на лавке молодому парню лет двадцати пяти и уставилась на него. Парень, надо прямо сказать, особо теплых чувств к себе не вызывал: жирный, мордастый, с коротко стриженной квадратной головой и водянистыми глазами навыкате. Одет он был в изрядно засаленную клубную майку одного из московских футбольных клубов, необъятные шорты-парашюты цвета хаки и рваные китайские кеды на босу ногу. В руках он держал бутылку пива «Клинское», периодически смачно отхлебывая и рыгая на соседей, как в пустоту. Прямой и откровенно изучающий взгляд старухи ему явно не понравился. Он с вызовом посмотрел на нее и развязно прогнусил, скривив мокрые от пива губы:

– Ты чего лупетками мацаешь? Тебе бутылка пустая нужна? Тогда иди на хер! Я долго пить буду…

Стоящий рядом интеллигентный мужчина попытался было урезонить хамоватого парня, но тот в ответ, мрачно глядя интеллигенту в переносицу, с угрозой произнес:

– Фильтруй базар, фофан бацильный! Ты на кого батон крошишь?

Этим простым аргументом он начисто лишил оппонента желания подискутировать или хотя бы возразить себе.

Между тем старуха, порывшись в изрядно поношенном ридикюле, из недр его достала нечто, зажатое в кулаке. При этом она что-то хрипло и занудливо бубнила себе под нос. Находившиеся рядом люди могли услышать:

При последних словах она вытянула руку вперед, резко и широко растопырила пальцы и дунула на ладонь. Золотистая пыль полетела в лицо невежливого молодого человека. Он завопил от боли, протирая огромными кулачищами запорошенные глаза.

– Ах ты, овца галимая… Я тебя башку сверну, в натуре!

Но когда протер глаза, старухи рядом уже не было. Не смогли объяснить ее исчезновение и многочисленные пассажиры вагона, ставшие невольными свидетелями происшествия. Старуха просто пропала.

Пострадавший от хулиганства бабки парень довольно быстро забыл о случившемся. До того ли было ему в тот вечер, чтобы помнить такие мелочи? Выйдя на станции «Черкизово», в народе именуемой просто «Черкизоном», он встретился около касс стадиона «Локомотив» с дюжиной своих клонов, и после длительных эмоциональных приветствий кореша дружно отправились догоняться пивасиком в ближайшую тошниловку. Воля случая, но на футбол в тот день парни так и не попали, схлестнувшись с «болелами» команды противника, а потом и с подоспевшими бойцами ОМОНа прямо в баре. Милиция не стала особенно разбираться в клубных предпочтениях дерущихся, а, «отбуцкав» ногами и дубинками всех без разбору, всех и увезла в ближайшее отделение полиции на Открытом шоссе, в так называемые «Топорики». Впрочем, в «обезьяннике» семьдесят седьмого свободного места для них не нашлось. Там уже сидели на головах друг у друга три местных алкаша, не поделивших бутылку бормотухи, два синюшных бомжа, разбивших друг другу рожи за даму сердца. Сама обольстительница сидела тут же, ни у кого, кроме своих кавалеров, не вызывая ни эротических фантазий, ни позывов животной страсти. Четыре дагестанских «барсеточника», державшихся обособленно от всех и мамой клявшихся, что являются студентами-юристами и вообще тут ни при чем. А также целый аул таджиков-нелегалов, выловленных на соседнем рынке одной серой бессловесной биомассой.

Вняв матерным уговорам истерично настроенного дежурного офицера, стражи порядка, «напихав» фанатам по почкам и отобрав наличность, без протокола отпустили их на все четыре стороны. Те, впрочем, недолго пребывали в унынии и возникший было финансовый кризис решили быстро. Взяв на гоп-стоп в ближайшей подворотне у двух очкастых ботанов гаманок со стипендией и мобильные телефоны, компания весело отрывалась до глубокой ночи в кабаке «У Михалыча» на Халтуринской. Полицейские патрули пару раз заходили в заведение, но на веселящихся от души гопников никакого внимания не обратили.

Под утро он проснулся в чужой общаге, почувствовав на себе чей-то пристальный взгляд. Рядом, открыв рот, храпела незнакомая шмара, свесив по сторонам рыхлого тела груди, больше похожие на сдувшиеся футбольные мячи. Парень не смог вспомнить, ни где, ни когда познакомился с ней, ни того, что они делали ночью. Впрочем, девица его в тот момент совсем не интересовала. Он вдруг испытал безумное чувство тревоги и жалости к себе. Чувство это было таким сильным, что хотелось заплакать, как ребенку, и бежать со всех ног, все равно куда, лишь бы с этого места, лишь бы спрятаться и затаиться. Сердце заныло и прыгнуло куда-то в область трахеи. Словно камнем в кадык. Такое чувство бывает рядом с мощными электрическими подстанциями. Во рту сразу стало солоно и кисло, появилось ощущение, что голова, как колба, доверху наполнилась кровью. Он обернулся.

Старуха внимательно смотрела на него, стоя около кровати. Вернее, он понял, что это была старуха, та самая, из метро. Ибо та, что сейчас склонилась над ним, была молода и пугающе прекрасна! Никогда раньше он не встречал подобной красоты! Красота была не земной, но и небесной назвать ее оторопь брала! Густые огненно-рыжие волосы шевелились, как живые, словно змеи на голове Медузы горгоны. Возможно, их трепал ветер, но никакого сквозняка вокруг не было. Тонкие черты ее хрустального лица казались хрупкими и прозрачными и оттого холодными и неживыми, большие зеленые глаза, горевшие огнем, навевали тоску и ужас, словно там, где-то в глубине этих глаз, разведены были погребальные костры. И костры эти горели по его душу! В тишине столь абсолютной, что ушные перепонки могли лопнуть от напряжения, вдруг зазвучал голос, звук его был низким, густым и дребезжащим, он звучал отовсюду, медленно и монотонно, словно вбивая гвозди в мозг. Старуха морозно улыбалась одними губами, не отрывала от парня своего демонического горящего взгляда, указывая пальцем куда-то за его спину. Но и там был только голос: «И я видел, что Агнец снял первую из семи печатей, и я услышал одно из четырех животных, говорящее как бы громовым голосом: иди и смотри. Я взглянул, и вот, конь белый, и на нем всадник, имеющий лук, и дан был ему венец; и вышел он как победоносный, и чтобы победить»…

Голос затих, но вибрации его продолжали разрывать мозг на атомы, искривляя пространство в причудливые миражи. Парень дико завыл, зажав уши ладонями рук, ловя обезумевшим взглядом прекрасную незнакомку. Она словно парила в воздухе, медленно отодвигаясь в глубину комнаты, постепенно растворяясь в предрассветных сумерках, маня и призывая его за собой изящным движением тонкой руки. Дрожащий как осиновый лист, обливаясь потом, он вскочил на кровати и, молитвенно протягивая к ней руки, захрипел, едва шевеля пересохшими губами:

– Я… я иду! Я уже… Я… я вот…

Истошно заголосила проснувшаяся девушка, она испуганно жалась к железной спинке кровати и, показывая дрожащим пальцем на своего ночного кавалера, в ужасе мычала что-то невразумительное. Он осмотрел себя и увидел в подмышке и в паху две огромные черные язвы, одна из которых уже вскрылась, и гной медленно вытекал наружу. В следующий миг ноги, словно ватные, подкосились сами собой, тело с ужасным грохотом упало на пол и забилось в конвульсиях. Он умирал, наверно еще не понимая это.

Он еще раз пришел в себя, когда санитары загружали носилки в реанимобиль. Он увидел серое, тяжелое от обложных облаков небо, по которому, оставляя за собой черный клубящийся шлейф, неслись четыре страшных всадника на своих конях. И один конь был бледный, а другой вороной, был еще рыжий, и первый конь был белый!

Он, тыча пальцем в небо, хрипел, привлекая внимание санитаров к такому невиданному явлению, но те, обернувшись, ровным счетом ничего не увидели. До больницы его не довезли, он умер по дороге. Спустя пару часов умерли еще несколько человек. К вечеру умерших было уже полтора десятка, а госпитализированных набралось под сотню. Тогда же прозвучал первый раз давно, казалось, забытый и оттого еще более ужасный диагноз – бубонная чума! Черная смерть!

Тем же утром, когда первую жертву чумы только вскрывали в прозекторской, у огромного здания Храма Христа Спасителя, со стороны Всехсвятского проезда, прямо под памятником Александру II, уселся странный человек, одетый, по мнению многих, как бомж. Как выглядят юродивые, люд московский за сто лет уже и позабыть успел. Человек расставил вокруг себя дешевые бумажные иконки из церковной лавки, зажег свечи и стал читать молитвы, истово осеняя себя крестным знамением, иногда брызгая из пластиковой бутылки воду в сторону храма. На вопрос прохожих, что же он такое делает, странный богомолец охотно отвечал:

– Бесов изгоняю, православные! И вы спешите, пока не поздно, жизнь свою уже не спасете, так хоть душу сберечь попытайтесь, истинно говорю вам, ибо первая печать уже взломана и всадники апокалипсиса здесь уже! Свершилось вчера бедствие великое народу нашему, кто не очистится, погибнет в геенне огненной!

Услышав такое, охрана храма и добровольцы из казачьей дружины накостыляли провокатору по шее, втоптали иконки и свечи в землю, а водой из пластиковой бутылки, глумясь, полили его лысеющее темечко. Когда же сердобольные женщины заступились за страдальца, несчастного просто выкинули за забор. Но он не сразу ушел. Он еще долго стоял там, у будки охранника, молился и говорил каждому мимо проходящему:

– Смерть пришла в дом! За спиной стоит! На всех вас вижу тень ее! Покайтесь, люди! Завтра поздно будет…

Народ же бежал мимо по своим делам, не обращая внимания на сумасшедшего с мокрой головой и не догадываясь, что для большинства из них завтра уже наступило!

Сначала никакой паники не было. Люди не сразу разобрали, что к чему, слепо веря в сказку о всесильности современной медицины. Но самые сообразительные, осторожные или осведомленные из них уже потянулись из города прочь. Врачи забили тревогу уже в первые дни. Многие заговорили о пандемии. Смертность среди заболевших составляла неслыханные доселе сто процентов. Болезнь только напоминала чуму, на самом же деле была она другой, неизвестной, вакцины против которой в природе не существовало.

Главный санитарный врач страны, по заведенной традиции, делал заявления одно глупее другого, при этом политики, как всегда, в них было больше, чем медицины. Потом его поймают и повесят на ажурных воротах забора Дома правительства. Но это будет потом. А пока страх и отчаяние вслед за слухами постепенно проникали в сознание людей, приводя их в ужас и негодование. Они хотели прямых и честных объяснений, они ждали четких указаний к действию и не получали ничего.

Народ роптал. Шептались, что во всем виноваты гастарбайтеры из Средней Азии и кавказцы. Начались стихийные погромы, иногда напоминающие демонстрации, а иногда охоту на волков. Полиция нехотя пресекала эти акции, видимо в тайне придерживаясь того же мнения. Потом власти спохватились и действия полиции стали решительней и жестче, но прекратить погромы уже не могли. По утрам трупы лиц с неславянской внешностью в подворотнях и скверах города стали не редкостью. Ответные действия только раззадорили погромщиков и еще сильнее накалили атмосферу ненависти в городе. Москва стремительно, за считаные дни, «ославянилась» с невиданной легкостью. Создалось впечатление, что весь «пришлый элемент» просто растворился в воздухе. Но в сложившейся обстановке сей факт вряд ли кому доставил большую радость.

Впрочем, иногда случались и адресные расправы, на первый взгляд, казалось, не имевшие никакого смысла. Некий питерский музыкант, изображавший на сцене то ли гопника, то ли великовозрастного жлоба, неосторожно сочинил песенку о своей мечте – москвичах, уничтоженных стихией. Его поймали, когда он бросил гастроли и бежал из города, заблокировали в автобусе и сожгли живьем вместе с ансамблем. Кто это сделал, уже никого не интересовало, даже выяснять не стали. Такие эксцессы происходили теперь с ужасающей регулярностью. Власть все тянула, все ждала чего-то, а люди умирали. Когда количество смертей перевалило за тысячу в день, Москва побежала!

Это был день великого исхода! Город не просто побежал. Город встал на дыбы! Все улицы, все магистрали во всех направлениях оказались запруженными машинами, автобусами, велосипедами. Все это, груженное ящиками, чемоданами, сумками и тюками, пыталось двигаться и не могло этого сделать. Люди шли пешком, причем во всех направлениях, сталкиваясь, теряя или даже бросая свой скарб. Плакали несчастные, ничего не понимающие дети, многие старики, осознавая, что двигаться со всеми им не по силам, отказывались идти дальше, но поскольку назад им пути тоже не было, то толпа несла их, как горная река несет щепки в бурном своем потоке, жестко и безжалостно. То тут, то там возникали стычки между людьми. Драки, поножовщина и разрозненная стрельба. Как оказалось, у многих было оружие – и не только травматическое, – и теперь оно без особенного раздумья пускалось в ход. Это был ад, толпа все прибывала и прибывала, но движение практически встало. Люди не понимали, что происходит, и оттого еще больше приходили в исступление и панику. Лишь те, кто смог добраться до МКАД, первыми осознали происшедшее. За одну ночь Московская кольцевая превратилась в неприступную крепость, обнесенную тройными рядами колючей проволоки под током, обустроенными вышками с пулеметами, патрулями с собаками и низко над трассой барражирующими вертолетами, слепящими своими прожекторами. На всех развязках автомагистрали дороги были перегорожены водометами и бульдозерами, за которыми стояли танки и бронетранспортеры с солдатами в костюмах химической защиты. Город стал одним большим концлагерем. Через громкоговорители, радио и телевидение москвичам объявили, что в связи с трудным эпидемиологическим положением в городе объявляется чрезвычайное положение и карантин. Всем предложили возвращаться домой и ждать дальнейших распоряжений. Но люди не захотели этого делать, градус кипения достиг той точки, когда разум и здравый смысл уступают чувствам и эмоциям. Сначала люди стихийно пошли на штурм укреплений, но были встречены водометами, слезоточивыми гранатами и выстрелами поверх голов. Неготовые к сопротивлению и не имеющие лидеров, способных организовать их, они побежали. Началась не просто паника. Началось безумие, которого Москва не знала с октября 1941 года.

Оживились мародеры. Эта братия бессмертна и неустрашима, как вошь! И пока одни граждане бежали из города, другие, многие загодя, пробирались в него, чувствуя запах легкой наживы. Иногда можно услышать слова в оправдание таких людей. Мол, не со зла они так, а лишь поддавшись единому порыву нравственного помешательства. Возможно, что с некоторыми так дело и обстояло. Однако тяга к чужому добру проистекает не из острой потребности в социальной справедливости. А как раз наоборот, из духовной дремучести и моральной глухоты изрядной доли рода человеческого. Когда в начале сентября 1812 года русская армия покидала, а французская входила в Москву и город запылал в огне пожаров, то практически одновременно с армией захватчиков в несчастный город потянулись сотни, если не тысячи подвод. Это окрестные крестьяне спешили грабить Белокаменную, спешили основательно, на подводах! Тогда Наполеон велел всех их задержать и использовать для тушения пожаров и расчистки завалов. А кто отказывался, того к стенке! Достойно подражания было сие решение! Впрочем, как тогда, так и сейчас мародерствующего отребья достаточно было и среди самих москвичей. Грабили все и всех, тащили что могли, а что не могли, ломали и поджигали, пользуясь тем, что полиция почти не вмешивалась в происходящее.

Как бы то ни было, продолжалось это недолго: как только атаки на МКАД провалились и люди в беспорядке и панике подались обратно в город, так сразу из каких-то подворотен, закоулков, закрытых ангаров и территорий появились внутренние войска, отряды ОМОН и спецтехника. Они оттесняли толпу, разгоняли колонны и перекрывали районы города рогатинами и машинами. Впрочем, внутри города дела у них пошли не так гладко. Люди каким-то образом успели организоваться в отряды и кое-где начали давать отпор, причем иногда очень грамотный и упорный. Уличные столкновения продолжались почти два дня. Власть в конечном счете так и не смогла подавить все очаги сопротивления. После двух суток на баррикадах народ просто разошелся по домам, так и не решив, что же им делать дальше. Но некоторые из них вдруг осознали собственную силу…

Москва нахохлилась, как мокрый воробей, насупилась, выждала паузу и стала приспосабливаться жить в новых условиях. Теперь столица и по форме, и по содержанию напоминала осажденный город. Действовал комендантский час, передвижение между районами было ограничено или прекращено вовсе. И как следствие таких мер, как всегда халатно или сознательно плохо организованных, начались перебои со снабжением продовольствием, частое отключение электричества и проблемы с водоснабжением. При этом люди по-прежнему умирали как мухи. Уже по пять-шесть тысяч в день, и цифра эта только росла! Больницы и госпитали, переполненные сверх всякой меры, давно уже превратились в чистилища, где «мертвые погребали своих мертвецов». К таким местам народ боялся даже приближаться.

Смерть, голод, километровые очереди за едой и водой с одной стороны соседствовали с беспробудным пьянством и развратом с другой. Как грибы после дождя, во всех районах, не таясь, открылись и работали публичные дома и притоны. Бандитизм, налеты и ограбления стали бытовыми преступлениями, которые практически перестали даже фиксировать правоохранительные органы. Да и сами эти органы в любой момент готовы были разбежаться на все четыре стороны. И если днем еще можно было говорить о каком-то порядке, то ночью полиция и ОМОН защищали только самих себя. Власти города стремительно теряли нити руководства мегаполисом, но не понимали этого и никак не хотели отказываться от своих привилегий. Появились и успешно продавались чиновниками какие-то внутренние и внешние спецпропуска на перемещение по городу и за его пределы. Нужным людям из приватных списков выдавались талоны на спецобслуживание в спецраспределителях. Устраивались даже закрытые вечеринки и увеселительные мероприятия для той части элиты, что еще не успела покинуть город и страну. Пока сливки общества развлекались, народ пребывал в унынии, а власть в параличе.

Когда счет мертвецов пошел на десятки тысяч, а убирать их было некому, по улицам города зашагали, словно тени из прошлого, мортусы. Не хватало только масок с клювом, вощаных плащей и длинных железных крючьев. Но сути это не меняло. Их задача, как и сотни лет назад, была собирать трупы. Как и тогда, на дело это отряжены были отряды заключенных из городских тюрем и изоляторов. Часть их сразу разбежалась, а другая часть осталась. Было их немало. Одни таскали трупы из выморочных домов, тела умерших выбрасывались из окон прямо на улицу, другие поднимали, кидали в мусорные контейнеры тел по двадцать разом и везли куда-то. Шептались, что особенных мест и не было, а просто тайно зарывали где-то в котлованах или даже подвалах домов. Народ об этих фурманщиках рассказывал жуткие вещи. Говорили, что часто выволакивали они из квартир еще живых людей или просто врывались в понравившиеся им квартиры, убивали и грабили всех без разбору, творя свое беззаконие уже даже средь бела дня. В городе в это бедственное время ни полиции, ни армии почти не осталось.

Все это происходило на глазах у разгневанных, доведенных до отчаяния горожан. В таких условиях люди стали организовываться в отряды самообороны, которые стремительно росли численно и качественно и представляли уже реальную силу. В этих отрядах появились лидеры, способные организовать и вести за собой. Это были реальные вожди, рожденные общей бедой и общим стремлением всех обывателей найти того, за кем можно было бы идти и кому подчиняться. Эти люди были особого замеса, они не ведали страха, но они не знали и жалости. Это вам не номенклатурные феодалы с дутым авторитетом, державшиеся только на корпоративных интересах. Здесь была харизма, пусть преимущественно брутального свойства, здесь была правда момента, пусть понимаемая весьма специфическим образом. Постепенно отдельные районы города полностью переходили под контроль этих людей, другие районы еще колебались, и все меньше оставалось мест, где старая власть могла чувствовать себя в относительной безопасности.

В воздухе витало напряжение, такое напряжение бывает только перед страшными ураганами, нет-нет да и проносившимися над Москвой. Все ждали бури, и случилась буря. Гром, как всегда, грянул неожиданно. Группа золотой молодежи на четырех машинах, каждая из которых стоила целое состояние, находясь в изрядном подпитии, на бешеной скорости гоняла по улицам города, таким образом что-то отмечая. Неожиданно на Абельмановской, около кинотеатра «Победа», они открыли огонь из автоматического оружия по огромной очереди, стоявшей в магазин за хлебом. В очереди были в основном женщины и дети, многие оказались ранеными, некоторые тяжело. Это преступление буквально взорвало общество. Реакция была мгновенной. Стихийно организовалось преследование. Не в меру расшалившиеся юноши, быстро осознав опасность, развернули автомобили, пытаясь уйти по Марксистской улице в сторону Таганки, видимо рассчитывая на защиту внутренних войск, охранявших рогатины на Яузе. Но недооценили ни захламленности городских магистралей, лишающих превосходства двигатели их машин, ни решительности преследователей. Их гоняли по узким улочкам Таганки, как зайцев, не давая выбраться на магистрали. В результате одна машина перевернулась где-то в самом начале Верхней Радищевской, другую заблокировали уже на Яузской, но две все же успели пересечь Астаховский мост и спрятаться за охранявшими мост войсками.

Преследователи вступили в переговоры с военными, требуя выдать им преступников, настроены они были вполне решительно, но и военные не собирались уступать давлению, жестко дав понять парламентерам всю бесперспективность каких-либо требований с их стороны. Тогда на мост вывели семерых сильно избитых, но еще живых парней из двух захваченных автомобилей. Вся Подгорская набережная была запружена людьми, которые наблюдали, как пленников поставили на колени посередине моста и по очереди выстрелами из дробовика в затылок снесли головы. Потом под громкие аплодисменты, улюлюканье и свист тела их скинули в Яузу, а вслед за этим мост со стороны восставших был перекрыт баррикадой из строительной и уборочной техники, укрепленной для верности деревянными щитами. К вечеру баррикад насчитывалось уже сотни. Армия молча наблюдала за этими действиями, предпочитая не вмешиваться в события, а через день вообще снялась с бивуаков и покинула город, предоставив охранять власть растерянным и обозленным бойцам ОМОН и полиции, численность которых после этого стала еще стремительней сокращаться.

Все семеро казненных оказались детьми представителей российского истеблишмента, и москвичи мгновенно почувствовали на себе всю силу мести этих людей. Сначала мятежные районы были отключены от подачи электроэнергии. Удивительно, как много в нашей жизни зависит от электричества. Теперь по ночам город погружался во мрак, люди передвигались с фонарями и даже с факелами, но предпочитали и этого не делать, в домах не стало воды, а это было стократ хуже, чем неработающие электроприборы. Вслед за этим полностью прекратилось снабжение продовольствием. Большинство людей сразу были поставлены на грань вымирания, особенно страдали дети и старики, впрочем, как и во все времена смут и невзгод. О чем думали те, кто принимал это убийственное решение, так и осталось загадкой. Непонятно даже, была ли это сознательная провокация или очередная глупость тех, кто полагал, что еще способен управлять в этом городе хоть чем-нибудь. Москва полнилась различными слухами: говорили, что и правительства, и Думы, и самих премьера с президентом давно уже нет в городе. Говорили, что вся эта свора по ночам в массовом порядке вывозила свое добро под прикрытием танков и вертолетов. Много, видимо, добра нажили! Еще говорили, что из всех чиновников остались в городе только исполнители среднего и нижнего звена, да и те, как тараканы, норовили расползтись по углам да щелям. Кто-то божился, что к Москве стягивают полки стратегической авиации и войска химзащиты. Якобы для того, чтобы по команде применить химическое оружие против горожан. Много чего еще говорили!

Москва бурлила, кипела, наливалась ненавистью, как нарыв гноем. Не хватало только толчка, небольшой провокации или очевидной глупости, чтобы нарыв лопнул. Это случилось в начале июня, в день Святой Троицы, на Сретенке. Много в тот день пришло людей в храм Успения Пресвятой Богородицы в Печатниках, чтобы послушать литургию и отстоять великую вечерню. Много больше, чем мог вместить старый храм. Тогда толпа верующих, которым не хватило места в церкви, попыталась прорваться к Сретенскому монастырю, но была безжалостно и жестоко разогнана отрядом спецназа, охранявшем проход в заграждении. Все выглядело так, словно этого выступления ждали. Люди в масках и камуфляже с видимым удовольствием лупили людей дубинками, стреляли в толпу шумовыми гранатами и резиновыми пулями. В считаные минуты все подходы к Рождественскому и Сретенскому бульварам были очищены от верующих, шедших молиться. На тротуарах лежали ветки березы и залитые кровью пучки травы, окровавленные фрагменты одежды и иконы, втоптанные в грязь. На пустынных улицах все это выглядело жутко, но Москва уже привыкла, что жуть стала частью ее повседневной реальности, а потому не съежилась от страха и не забилась по углам. Сразу по горячим следам кто-то пустил слух об отряде чеченского спецназа, устроившего эту кровавую провокацию. Ни подтвердить, ни опровергнуть это утверждение никто даже не пытался. По существу, в тот момент людям было все равно, кто виноват персонально. Власть допустила погром, власть виновата в происшедшем, власть и должна была ответить за содеянное.

Ответного хода ждать долго не пришлось. Как столетия назад, над Москвой тревожно зазвенели колокола, загудели гудки и сирены. Люди выходили на улицы, вооруженные кто чем мог, и шли, шли к центру города. Ручейки их сливались в людские потоки, а те, в свою очередь, становились морем, мятежным, шумливым и грозным! Конечно, кто-то организовал эти потоки, конечно, кто-то управлял этим морем, но при взгляде на него сознание невольно переполнялось суеверным страхом перед темной всесокрушающей энергией массы и пониманием иллюзорности и тщеты всех попыток удержать ее в каких-то рамках. Жидкие кордоны полиции были сметены в мгновение ока, те из них, кто не был сразу разорван возбужденной толпой, спешно, в панике разбегались по подворотням, на ходу сбрасывая с себя все, что могло выдать в них представителей органов правопорядка. По Москве-реке плавали щиты и шлемы спецназа, иногда среди них плавали изувеченные тела самих их обладателей. Никто не считал нужным церемониться с теми, кого так долго и упорно ненавидели и если не боялись, то уж точно опасались практически все слои общества. Ни одна революция, никогда и нигде, не боялась крови. Человеческая кровь – топливо революционной машины. А революция уже началась! Но это было еще только самое ее начало.

Передовые отряды революционно настроенных горожан, явно хорошо организованных, вооруженных и прекрасно обученных, штурмовали Кремль и все административные здания, нигде не встречая серьезного сопротивления. Центр города был пуст. Слухи, так долго смущавшие умы горожан, оказались достоверными. Все высшее руководство страны и города, вместе с семьями и многочисленными друзьями и родственниками, давно покинуло столицу, видимо найдя себе более безопасное место. Куда исчезли эти люди, так и осталось загадкой, больше никто их не видел. Они словно растворились в пространстве и времени, оставив по себе дурную славу, народный гнев, всеобщую ненависть и проклятия. Иногда, спустя много лет, доходили смутные слухи то об одном, то о другом из этих «призраков прошлого», скрывающемся от справедливого возмездия где-то в глухих уголках мира, но все они на поверку оказывались лишь ложным следом, ведущим в никуда. Людская молва, впрочем, доносила время от времени истории о «справедливом возмездии», с живописными подробностями от людей, знавших тех, кто знал того, кто об этом сам слышал. Насколько серьезны были эти утверждения, оставалось только гадать.

Город был захвачен восставшими в течение нескольких часов. На следующий день отряды их вышли к МКАД, теперь они были организованы, вооружены и готовились, если потребуется, вступить в бой с частями регулярной армии. Но вернувшиеся разведчики принесли обескураживающую весть: позиции регулярных частей пусты, нет техники, нет солдат, а в походных лазаретах лежат кучи трупов, которые не успели похоронить. Армия либо ушла, либо просто разбежалась. Стало ясно, что чума уже ушла за границы Москвы и теперь косила людей где-то на просторах Родины. Как далеко могла уйти эпидемия, никто и предположить не мог. Ситуация резко изменилась. Теперь главной задачей стало не вырваться из города, а, наоборот, постараться никого не впускать в него. Объективной информации о том, что творится в стране, просто не было, так что мера эта была вполне обоснованна. Позиции армии заняли отряды самообороны, быстро переориентировавшие их на отражение угрозы извне. Проблема была только в том, что у революции так и не сформировалось единого центра, несмотря на все попытки организовать его. В городе, как грибы после дождя, возникали директории, коллегии, коммуны и даже независимые республики. Каждое из этих образований тащило одеяло власти на себя и плевать хотело на всех остальных, подчас весьма враждебно относясь к своему окружению. Конечно, сразу возник и некий аморфный, безликий и бесправный Координационный Совет, которому формально подчинялись местные органы самоуправления. Но на деле каждый революционный отряд или дружина предпочитали жить самостоятельной жизнью, мало обращая внимание на болтунов из КС, весьма справедливо считая их самозванцами. Часто случалось, что глава какой-либо коммуны, недовольный тем или иным решением Совета, угрожал лично перевешать их всех на фонарных столбах, но не делал этого пока, потому что революции хватало врагов из внешнего окружения.

Большие боссы вовремя смылись, подставив вместо себя своих холуев. Им и пришлось отвечать перед восставшим народом. В среде этой номенклатурной помойки всегда было принято брезгливо выпячивать губу при слове «народ», по-барски высокомерно заявляя, что народа вообще не бывает, а есть только они – умные и успешные – и все остальное быдло. И вот когда это быдло тащило их теперь на виселицу, глумясь и линчуя по дороге, приходило ли им на ум, что народа этого, в сущности, нет? А народ этот был, да еще как был! И был он зол и злопамятен. Здесь ничего никому не забывалось и ничего нельзя было утаить. Охота на ведьм началась без раскачки, сразу, массово, безжалостно и кроваво. Революционный катарсис еще раз подтвердил это правило без исключений. Никаких особенных процедур не было, не было ни адвокатов, ни прокуроров, ни судебных слушаний. Часто дело вообще организовывали просто и без затей. Показывали толпе очередную жертву, кто-то рассказывал о явных и мнимых преступлениях данного человека и вопрошал толпу, достоин ли он жизни или смерти. Толпа жаждала мести, толпа хотела справедливого возмездия, толпа требовала кровавого искупления! Приговор тут же приводился в исполнение на ближайшем дереве или фонарном столбе. Повешение было самым популярным наказанием для тех, кто запятнал себя службой прошлому режиму. В обойме с ними шли провокаторы, сексоты и прочая публика, так или иначе получавшая свои серебряники от сгинувшего режима. Поэтому и висели на одном суку, вылупив друг на друга остекленевшие глаза, пока птицы не выклевывали их, журналист-стукач и писатель-провокатор, болтались на фонарных столбах, балконных решетках и ажурных парковых изгородях мелкие и средние чиновники, славные только поборами и умением брать взятки. Качались на ветру тела известных спортсменов, артистов, музыкантов, услужливо и умело пресмыкавшихся перед прежними хозяевами. Дружно, гроздьями облепила фонари Манежной площади думская «хамса», долго мнившая себя властью и брошенная теперь на произвол или на заклание теми, для кого они всегда были только послушными холопами. В Останкинском пруду плавали десятки раздувшихся тел, разнося ужасное зловоние по округе. Местные уверяли, что это журналисты из телецентра «Останкино», но их, кажется, совсем не волновал вопрос, за что несчастных бросили на корм рыбам.

Люди ходили теперь по городским улицам, как по мастерской сумасшедшего художника, с жутью и оторопью вглядываясь в лица казненных. Вот скандально известная светская львица, по глупости своей всю жизнь бравшаяся за роли, которые ей было не по силам играть. Ей ничего не забыли и ничего не простили, ее повесили за ноги на фонаре в Ильинском сквере. Почему именно так, неизвестно. Иные, знающие более других, говорили, что в этом якобы был заложен смысл, но никто из них не помнил, какой именно! На соседнем фонаре висело одно довольно известное «медийное лицо», прославившееся отменным хамством и наглостью, что обуславливалось его близостью к властным структурам. Тех властных структур уже не было, а врагов у него оказалось вполне достаточно, чтобы обеспечить место на фонаре. Впрочем, повешен он был без затей, за шею, и теперь его одутловатое фиолетовое лицо пугало прохожих сизым распухшим языком, торчащим изо рта. Дальше по аллее болтались еще какие-то более или менее известные москвичам висельники, сам факт присутствия которых в данной компании вообще вызывал у горожан искреннее недоумение и вопросы. А на Васильевской улице, в доме Союза кинематографистов, на оконной раме, словно чучело страшилы, повесили маститого режиссера, при жизни очень гордившегося многовековым служением своих предков любой власти без разбора. Вот только с новой не сложилось, опередил кто-то!

Стояло жаркое лето, трупы разлагались на улице довольно быстро, что усиливало и без того сложную санитарную обстановку на фоне незатихающей эпидемии, от которой ежедневно уже полтора-два десятка тысяч человек отправлялись в мир иной. Мортусы и волонтеры давно не справлялись с задачей, их ряды также редели. Никто не знал, что будет завтра. И для кого оно вообще будет. Люди быстро устали от разоблачений, виселиц и крови. Они жаждали тишины и покоя, многие только для того, чтобы умереть, другие для того, чтобы попробовать выжить. Ни то ни другое им не было гарантировано. Эпидемия не затихала. Революция ширилась. Казни продолжались. Старый мир рушился, грозя погрести под своими обломками всех, кто еще оставался в живых, а живые упрямились и жили вопреки всему. Как? Загадка! Город почти не получал продовольствия, почти не имел электроснабжения и питьевой воды. Но именно это «почти» давало возможность людям выжить. А на сотнях стихийно возникших рынках можно было достать, что душа пожелает, разумеется, по баснословным ценам. Там торговали и меняли всё на всё. Практически за бесценок сомнительные типы с бегающими глазками предлагали награбленное из московских музеев в первые дни революции и абсолютного безвластия. Если повезет, можно было приобрести «Красные виноградники в Арле» Ван Гога из Пушкинского музея или «Неизвестную» Крамского из Третьяковки, но на такой товар люди велись неохотно, предпочитая что-то практичное, на сегодняшний день. Ибо завтра чума могла прийти в твой дом, и коллекция в лучшем случае досталась бы тупому мортусу, а то и вовсе сгинула бы в огне пожара. Впрочем, желающие половить рыбку в мутной воде всегда найдутся. Таким только дай волю, а уж и без того весьма облегченный багаж моральных принципов на них никогда давить не будет.

На город между тем навалилась новая напасть. Банды иногородних мародеров стали наведываться в столицу «за зипунами», едва ли не каждый день приходила информация о нападении этих отрядов на тот или иной район города. Приходили они подчас издалека, отличались особой жестокостью и жадностью, но, как правило, быстро самоликвидировались, иногда вымирая почти полным составом. Другим, более удачливым, которым удавалось избежать гибели и уйти с награбленным, путь домой оказывался непосильным предприятием, ибо сами они становились желанной добычей местных шаек, с энтузиазмом грабивших всех, кто перемещался по территориям, которые они считали своими.

Судя по отрывочным сведениям, что доходили до москвичей, такое происходило повсеместно, и не было в этом правиле никаких исключений. Великая страна корчилась в судорогах, очень похожих на агонию умирающего который уж раз за последние сто лет тела, но сейчас это казалось особенно беспросветным и безнадежным. Люди ждали Мессию, ждали Спасителя. Героя с сияющим в руках путеводным факелом. Великого правителя с простым и гениальным решением всех проблем. А вместо этого в одной Москве одновременно существовало два десятка правительств, оспаривающих друг у друга право считаться единственно легитимным. При этом были они одно чудней другого и не имели на реальную жизнь города никакого влияния, в лучшем случае являясь объектами постоянных язвительных острот еще не утративших чувства юмора людей. Одно время забавлял народ московский воссозданный Верховный Совет СССР, заседавший на Старой площади в бывшем здании Администрации президента, поскольку в Кремль его не пустили конкурирующие правительства. Единственное, чего им удалось добиться, так это забрать себе тело Ленина из Мавзолея. С этой мумией они и заседали недели две, пока чума полностью не выкосила их ряды. Пришедшие в дом мортусы не стали вникать в тонкости момента, выясняя, кто здесь свежие жмурики, а кто музейный экспонат. Они просто собрали тела и увезли в неизвестном направлении, а само здание подожгли для верности.

Сгинувших самозванцев из Верховного Совета вряд ли кто помянул добрым словом, ровно как и остальных им подобных. Народ давно перестал обращать внимание на болтунов, тешущих свое тщеславие на костях умерших. Третий месяц свирепствовала чума, и конец ей виделся только со смертью последнего горожанина, и как всегда в трудные времена невзгод и несчастий, столь щедро достающихся на долю несчастной страны, многие стали искать защиты и спасения у Бога. Многие шли еще дальше и искали самого Бога, с радостью находя Его в своем сердце. Популярными стали у горожан разговоры о Добре и Зле, о Свете и Тени, о Милосердии и Любви. Рассуждения о текучих и подвижных границах между Раем и Адом. «Если сегодня здесь Ад, – говорили они, – это значит, что ад внутри нас!»

Для многих вдруг очевидной стала истина, которую они игнорировали столь долго. Самые наблюдательные давно обращали внимание на то, что эпидемия не затрагивала детей до двенадцати лет. Менее очевидно, но очень привлекательно звучало утверждение, что чем меньше злобы и ненависти в человеке, чем меньше он проявляет агрессии, тем меньше у него шансов заразиться чумой. Вдруг что-то сдвинулось в умах людей. Они стали опасаться не только проявлять агрессию и насилие, но и простую грубость в быту старались исключить полностью. Теперь каждый человек, как занозу, носил в себе простую мысль: я – граница между светом и тенью!

Было ли это простым стечением обстоятельств и цепью случайных совпадений, или во всей этой мистике действительно заложено было рациональное звено, пусть каждый решает для себя сам, но факт неоспорим: эпидемия с того времени действительно пошла на убыль. У людей появилась надежда, которая с каждым днем перерастала в уверенность, что, заплатив смерти страшную цену, они смогли отстоять свое право на жизнь. Старая мудрость учит: «Люди не хотят жить вечно. Люди просто не хотят умирать».

Эпидемия закончилась. Чума ушла. В тот день, когда в городе не было зафиксировано ни одной смерти от болезни, выкосившей едва ли не половину его населения, над Москвой разразился небывалый по силе ливень, который даже вообразить себе доселе было трудно. Дождь стоял стеной, словно ангелы в небе продырявили огромную дыру. Потоки воды смывали с домов и тротуаров всю грязь, что налипла на них за эти ужасные месяцы. Улицы и бульвары превратились в реки, по которым бурные потоки воды несли прочь все, что должно было исчезнуть из новой жизни. Люди попрятались от стихии по домам. От могучих раскатов грома здания будто проседали вниз и дребезжали, как хрусталь в серванте. Ослепительные молнии, как вспышки старого фотоаппарата, выхватывали неверные силуэты пустынных улиц и площадей изумленного города. Словно бы ни одной живой души не осталось вдруг. Только на Красной площади, одинокий, подставив иссушенное лицо под жесткие струи дождя, самозабвенно плясал, шлепая по лужам босыми ногами, какой-то юродивый. Он вздымал руки вверх, смеялся, обнажая воспаленные беззубые десны, плакал навзрыд, хлюпая горлом, и хриплым голосом кричал небу: «Очищение!»

Спустя несколько дней горожане уже вполне освоились со своим новым положением – людей, победивших чуму. Необходимо было обустраивать свой быт и наводить порядок в городе. Как раз в это время в районе Воробьевской набережной, напротив «Лужников», прибило труп. Много их тогда плавало в реке. Мужчины из местной добровольческой милиции баграми вытащили его на песок и тут поняли, что выловили Ленина. Переглянувшись, молча они сбросили тело обратно в воду и оттолкнули его подальше от берега. Но по иронии мумия Ильича еще пару дней болталась на воде в районе Новодевичьего монастыря. Никак не хотел вождь мирового пролетариата покидать несчастный город. Потом он пропал: может, рыбы съели, может, дальше поплыл, а может, и пожалел кто, закопал в безымянной могилке. Закончилась эпоха! Опустошенная страна приходила в себя, подсчитывая убытки и размышляя, как ей жить дальше. Люди понимали, что трудности впереди еще будут, но верили: самое страшное уже позади.

Два месяца спустя, холодным дождливым ноябрьским утром, в переполненном вагоне лондонского метро на станции «Пэддингтон» появилась старуха. Она осмотрелась по сторонам и живенько направилась к огромному фиолетовому, как баклажан, негру, нагло развалившемуся сразу на двух сиденьях скамейки…

2013 г.

В Лесу царили Гнусь и Смрад. По чахлой, жухлой траве среди зловонных куч мусора, прошлогодней листвы, гнилых объедков и полуразложившихся экскрементов бродили вшивые оборванцы неопределенной наружности. Иные чересчур щепетильные личности из заезжих и доморощенных интеллигентов удивлялись:

– Это как же надо жить, чтобы все так загадить?

– А что такого? – отвечали аборигены. – Если не принюхиваться, не приглядываться и не прислушиваться, то очень даже ничего – вполне комфортно. Ведь дело не в приоритетах, а в тех, кто их расставляет! В конце концов, давно известно, что у нас свой путь, особенный, и этого нельзя не учитывать. А если кому запах не нравится, то нефиг вообще дышать…

Старый лесной клоп, вонючий, как падаль, и красный, как спелая клюква, несмотря на свой прогрессирующий маразм, прекрасно помнящий самые пикантные подробности чужого прошлого, прямо заявил:

– Говнецо – это ничего, в смысле медицины оно даже полезно! Я даже больше скажу, если вокруг все говно и сравнивать не с чем, то на вкус оно как папайя или, допустим, ананас. При старом Леснике мы дерьма много съели и только духом окрепли! Враги этого духа как огня боялись, иные впечатлительные натуры даже чувств лишались. А нам хоть бы хны! Сидели себе смирненько да тихонько смердели друг на друга. Прежние Лесники такое качество очень в нас уважали. Самые удачливые в результате больших высот могли достичь. Честно говоря, только из говна и получаются настоящие чиновники, уж я-то знаю!

Скакавший мимо молодой взъерошенный воробей досадливо щелкнул клювом по клопиному темечку:

– Утомил, дед. Из-за таких, как ты, в Лесу не продохнуть. Съесть бы тебя, да противно. Связываться не охота.

Обиженный клоп, окружив себя густым облаком зловония, язвительно ответил:

– А может, я потому так долго живу, что со мной никто связываться не хочет. А ты, дурак, чирикай – беда болтунов любит!

Клоп забрался было под сухой лист, но тут же высунулся обратно, злобно пообещав:

– Погодите, еще попомните… В нашем Лесу никто не имеет права чирикать безнаказанно! А набздеть я еще много смогу. Был бы спрос!

Воробей на минуту задумался: «А ведь и впрямь может. Хорошо – у меня крылья, а каково кроликам…»

С тем и упрыгал дальше.

Подобные разговоры с некоторых пор являлись неотъемлемой частью жизни обитателей Леса. Бузили все, даже паразиты, которым, в общем-то, и жаловаться было не на что. А мухи, сволочи, просто обнаглели. Расплодились в таком количестве, что стали сбиваться в банды мародеров-насильников и однажды даже уволокли взрослого лося на макушку ели, запихнули рогами в дупло и оставили бедолагу сутки трубить от страха на десятиметровой высоте. Хулиганы требовали от сохатого права на восемьдесят процентов его шкуры (для разведения личинок), а тот соглашался только на кончик куцего хвоста, вот пацаны ему конкретно и разъяснили, кто в Лесу хозяин!

Зайцы из регионального отделения партии экуменических персоналистов «Капустные братья» подняли вопрос об аморальности плотоядия в современных условиях, обосновывая свою позицию тем, что в конечном счете всех нас нашли в капусте! Зайцы не только подняли вопрос, но и понесли его на суд общественности, однако по дороге были съедены ею с потрохами.

– Время еще не пришло, – констатировал сей факт матерый волк, сыто рыгая и ковыряя грязным когтем в зубах.

В целом надо признать, что недоразвитость общественного сознания лесной братии с лихвой компенсировалась ее беспорядочной активностью, а всеобщая любовь к категорическим императивам и морализаторству разом превратила «нормальных» шизиков в депрессивных параноиков и социопатов.

– Пороть нас некому! – подвел общий итог безрадостных рассуждений сопливый слизняк.

– Хозяина нет, вот мы и обнаглели.

Убежденность в том, что без Лесника Лес – дикие джунгли, была почти культовой. Культовыми были и сами персоналии. Аборигены хорошо помнили, как Первый Лесник вознамерился создать Африку в отдельно взятом лесу и с этой целью содрал три шкуры с его обитателей. Впрочем, когда зимой большая часть зверья вымерла от холода, оставшимся пришлось часть вернуть, но уже только во временное пользование.

Его преемник пошел еще дальше. Окружив территорию колючей проволокой и пустив по ней ток, суровый новатор купировал птицам крылья, кошкам и собакам хвосты и уши, а всем недовольным – вместе с ушами и головы. Он выжег каждому на тощей голой заднице свое личное тавро с серийным номером, распределив Лес по просекам, а зверье – по баракам, и опять отобрал шкуры, заявив, что пора уже растить новые – африканские!

Шкуры с тех пор стали расти как-то неохотно и все больше шерстью внутрь. Но многим эксперимент понравился!

На фоне таких титанов последующие Лесники выглядели довольно бледно. Запомнились они разве что сентиментальной любовью к хоровому пению хвалебных гимнов в свою честь, нездоровой сорочьей страстью к коллекционированию всякого рода металлических побрякушек и невинным селекционным отстрелом инакопрыгающих, бегающих и летающих. Один из них, впрочем, народ лесной здорово повеселил: как что не по нему, психанет – и ну в собеседников своими башмаками швыряться, сколько он их разбросал – не сосчитать. Швыряет направо и налево и приговаривает: «Пидорасы, абстракционисты, космополиты еловые, я-то ничего, я-то смирный, вы еще Кузькину мать не видели, вот где страх-то!»

В общем, эстет и альтруист (в определенном смысле) был этот добрый человек.

А вот последний Лесник, наоборот, любил всяких уродцев, предпочитая, впрочем, исключительно ручных. Много он их вокруг себя развел. Умиляло его, как они, пища и пихаясь, по первому его свисту спешили за кормом. И такие они забавные при этом были, такие смешные! И ладошку вылижут, и на задних лапках спляшут, и даже в теннис с ним сыграют! Ну так хорошо, что рядом с ними отогревался он душой и сердцем! Одно плохо: как выпьет лишнего, так обязательно какую-нибудь гадость в дом тащит. Гладит за ушами, целует в лобик да приговаривает:

– Вот он, сыночек мой, вот он, наследничек!

А проспится, поглядит вокруг мутным взором да как гаркнет:

– Это что за говнюк у меня на столе сидит?!

Хрусть ногтем – и нет наследничка! Что и говорить, матерый был человечище, одно слово – Хозяин! Видимо, в один из таких запоев приволок он невесть откуда паука в стеклянной банке. Паучок был маленький, худенький, носик остренький. Одни глазки живые бегают туда-сюда. Сразу видно, голодный! Лесник ему мясца свежего с кровью дал, а тот немного перекусил, а что не осилил, по-хозяйски паутинкой оплел на черный день и скромненько в уголочке притих благодарно, глазенками-бусинками сверкая.

– Вот ведь он какой, сынуля мой! Почтительный!

Прослезился тут Лесник, хряпнул еще стопочку и вышел до ветру. Больше его никто в Лесу не видел – как сгинул мужик…

Сначала этому никто значения не придал. Все думали, чудит дядька, погуляет и вернется. Но время шло, а его все не было. И тогда заволновался лесной народ:

– Как же так… без Хозяина-то?

– Без Хозяина нам никак нельзя – помрем!

Выбрали представителей от общества и пошли к сторожке. Пришли, глядь, а сторожки-то и нет. Пустая поляна, да паутина по деревьям клочьями висит. Заскучали тут звери, испугались.

– Не умеем мы, – говорят, – коллективно Лесом управлять. Не научили нас прежде. Надо старшего выбирать.

Претенденты, впрочем, быстро отыскались. Особенно одна жаба старалась.

– Я, – кричит, – однозначно самая достойная! Во-первых, я ядовитая, а во-вторых, ежели начну икру метать, вам всем места в лесу мало станет.

Дали ей в рыло, чтобы не выступала. Но вопрос тем не решили. А тут еще дятел долбит своей красной башкой о сухой пенек и орет почем зря:

– Каждый работяга получит от меня по одной диетической личинке в сутки. Плюс бесплатное лечение у травматолога, а люди творческих профессий даже у проктолога, и это не считая возможности ежедневного созерцания восхода новой зари!

Дурную птицу утихомирили лошадиной дозой промедола. Дятел – и есть дятел, что с него взять, ежели он всю жизнь на голову стукнутый?

Время шло, а приемлемого решения не находилось. Лесной народ поднял такой гвалт с мордобоем и матюгами, что из соседнего леса, привлеченные шумом, стали зеваки подтягиваться, и что характерно, каждый со своим советом или даже планом окончательного решения всех проблем. Больше всех пеликан один старался, все поучал:

– Чего орете, работать надо, а не глотки драть…

Очень обиделись на него аборигены. Особенно жаба оскорбилась.

– Все, – кричит, – подонки, однозначно! А этот, с кошельком вместо клюва, – первый подонок! Ишь чего удумал! Мы, значит, вкалывай от зари до зари, а он наше кровное себе в хайло запихнет – и поминай как звали! Они всю жизнь такие! Зажрались, суки! Видела я тут ихнего крокодила, это сколько надо продуктов извести, чтобы из обычного тритона такую сволочь вырастить?

Плюнул пеликан досадливо и улетел, сопровождаемый завистливыми взглядами.

– Холеный, гад, а тут весь зад в клещах да морда в прыщах. Эх, не везет нам…

Не на шутку испугались обитатели леса своего сиротства. Совсем приуныли было, но тут один тощий, облезлый медведь-шатун с голоду да недосыпу о пауке вспомнил:

– Прежний Лесник не дурак был. Знал, небось, кого наследником назначать! А что до меня, так мне все равно, под чью дудку плясать. Лишь бы кормили от пуза!

Огорошенные медвежьей откровенностью, обитатели леса не нашли, чем ему возразить, а может, и не захотели: зима как-никак уже на носу была. Решили они тогда всем скопом:

– Конечно, паук не орел, чего уж там кокетничать. Тварь он, тварь и есть. Однако тоже ведь не чужой, а свой – доморощенный! К тому же если сильно прищуриться и посмотреть сбоку, под острым углом, то, как стали уверять некоторые анонимные личности, он даже вполне симпатичный, даром что хелицеровый.

Подумав недолго, отправилось зверье пауку челом бить, да не тут-то было. Всю поляну вокруг паучьего логова теперь местные паразиты оккупировали, и никак сквозь их плотные ряды не пробиться было. Раньше-то все эти клещи, пиявки, комары да трутни поодиночке «трудились», каждый в своем регионе, а теперь вдруг все разом под мохнатую лапу подались в чиновники определяться. Потоптались лесные голодранцы у подножия паучьего Олимпа, удивляясь, как много вокруг них уже паутины наплелось, да тихо расходиться стали. Только самые упрямые задержались.

– Мы, – говорят, – не уйдем, пока чаянья наши и думы горькие до Самого не доведем. Нам теперь все одно! Пусть выходит, а не то худо будет!

Но не очень-то их испугались. Сутки ждали, двое, на третьи явился к ним старый знакомый слизень. Важный такой, раздувшийся и еще более скользкий, чем раньше.

– Чего шумите, господа хорошие? – спросил с мягким укором, за которым самым проницательным послышались нотки скрытой угрозы. – Покою от вас нет. Их лесное высокоблагородие изволит почивать на лаврах после дел праведных, а вы мешаете естественному процессу.

Тут молодой воробей даже сплюнул с досады:

– Это какие же такие дела? Что-то мы ни одного не видели! Одной паутиной пол-леса запаскудил – и все. Скоро летать негде будет!

– Это все потому, – назидательно отвечал слизень, – что мозги у тебя воробьиные, оттого и не видишь дальше своего клюва. Их высокопревосходительство не покладая жвал плел вертикаль паутины, в чем преуспел всесторонне, а отдохнет немного – и за горизонталь примется. Что же касается полетов, то летать тоже надо уметь! Кончились времена брожения и шатаний. Идет новая эра порядка и тотального контроля в рамках демократических преобразований. Есть лицензия – пари орлом! Нет – крылья долой, претенденты всегда найдутся!

Слизень расчувствовался, рассопливился и заскользил вниз по пригорку.

– Вот наши лучшие кадры! Новые соколы, так сказать, – заявил он, указывая на небо.

Ошалевшее от административных новаций зверье, открыв пасти, с изумлением смотрело, как над кронами деревьев, неумело дрыгая конечностями, кружили: тощий медведь-шатун, ядовитая жаба и еще добрый десяток таких же чудных персонажей.

– Не все еще пока получается, – комментировал слизняк их неловкие движения в воздухе, – но, как говорится, не боги горшки обжигают!

Под шумок никто и не заметил, как болтливого воробья уволокли куда-то в чащу четыре здоровых кукушонка, по дороге обрывая перья с крылышек.

– Да, ребята, видимо, нам и впрямь пора по домам, – сказал полоумный дятел, вмиг излечившись от своего сумасшествия. – Мне бы промедольчику да личинку пожирней – и все, я не в претензии!

И побежал по земле на коротких лапках, опасаясь летать без лицензии. Остальные сиганули врассыпную вслед за ним. Вмиг поляна опустела.

– То-то же! – удовлетворенно констатировал сей факт слизень и, вспорхнув, элегантно заскользил по воздуху в сторону паучьего логова.

А паук тем временем все так же тихо сидел в своей норке, и только две бусинки-глазка его ярко горели в темноте. Жутко горели, надо сказать. Угрожающе!

Много ли с тех пор времени прошло, мало ли, трудно сказать: только в самом Лесу ничего не изменилось. Кто был с голым задом, тот с ним так и бегает, высунув язык. А у кого с шерстью побогаче было, те даже выгоду себе от того поимели. Попришивали на шкуру форменные пуговицы, погоны с большими звездами да все как один на службу определились. Теперь куда ни плюнь – кругом «ихния благородия», сидят и внимательно смотрят, чтобы не пропустить того важного момента, когда быт аборигенов лесных стремительно улучшаться начнет.

Более того, от бдительного созерцания у многих даже видения начались. Стало им казаться, что быт этот и впрямь налаживается. Ну что тут скажешь, когда уже коровы летать стали! В общем, успокоился Лес. Притих. Даже воробей опять объявился. Только узнать его теперь трудно было. Тощий, общипанный, молча скакал по дорожкам и от каждой тени шарахался.

Повстречал его как-то старый лесной клоп, тот самый ветеран почетный и уважаемый. Расправил фалды пышного генеральского кителя, забренчал наградами и сказал ехидно, но как-то даже по-отечески:

– Ну что, жиденок, дочирикался? А я ведь тебя предупреждал, советовал. В нашем Лесу лучше лишний раз перебздеть, чем, упаси господи, недобздеть малость. Жизнь штука вонючая, это понимать надо!

Сказал и уполз в чащу, а ведь мог бы и улететь. Но клоп был взглядов консервативных и новаций молодежи не поддерживал, что, впрочем, ему прощалось. Что взять с говнюка старого? Пускай себе ползает, лишь бы под ногами не путался.

Лесной молодняк, кстати сказать, паука очень полюбил. Один хорек в его поддержку даже партию организовал, «Жующие вместе» называлась. Верноподданнические демонстрации устраивал с песнями и бесплатной раздачей халявы. Но кто-то донес на хорька, мол, партия его на самом деле зовется «Жующие вместо…». Задумались тогда некоторые: «А вместо кого, интересно?» – и хорька быстро, без лишнего шума куда-то убрали. И правильно, между прочим, сделали. Нефиг лезть, конечно, в Лесу всего хватает, но далеко не всем!

Однако недовольные в лесу все же остались. Куда же без них! Собрались они как-то все вместе и решили еще раз сходить к пауку, по душам поговорить. Мол, не пора ли тебе, «хелицеровый», уже что-нибудь полезное для народа сделать или место освободить, коли ноша тяжела?

Воробья с собой звали, да только он плюнул в сердцах и упрыгал в соседний лес, где, как говорят, всех пауков давным-давно дустом потравили! Впрочем, врут, наверное… Однако диссиденты эти далеко не ушли. Сделали по паре шагов да увязли, как один, в липкой паутине, которая к тому времени весь лес оплела. Висели они в ней, дергались и громко возмущались:

– Это что же такое, где правда? Где справедливость? Даешь честные выборы нового Отца родного, который и мордой пригож, и лап не более четырех на одно туловище.

Смешно, право слово! На такой должности лапы сами отрастают, чего зря вопить?

Чем больше «ходоки» трепыхались, тем больше в паутине запутывались, но шума меж тем немало создали.

Выполз к ним тогда опять слизень, то ли тот же самый, то ли другой (кто их разберет, беспозвоночных?). Распластался он по поляне, огромный, как грязная лужа после сильного ливня, и сердито спросил:

– Чего, паразиты, глотки дерете? Их лесное величество отдыхать изволят!

– Мы – не паразиты! – возмущались представители оппозиции. – Мы – честные граждане демократического Леса, а вот это самозваное величество только и знает, что отдыхать. При таком режиме ему и работать некогда. А ну, тащи сюда этого «гаранта», мы ему жвалы-то начистим, мы ему… ать… мать… размать… – ругался заляпанный паутиной демократический электорат, нимало не смущаясь своей врожденной интеллигентности.

Но слизняка их гнусные выпады нисколько не тронули.

– Надо, – веско сказал он, – внимательно читать прессу. По новому постановлению императорского серпентария именно вы и являетесь паразитами, и другим паразитам не бывать! Да и вам недолго осталось ерепениться. Паутинка-то, она только с виду легкая да тонкая, а на самом деле крепкая, как удавка!

– Караул! – завопила испуганная оппозиция. – Кровавый заговор! Требуем допустить нас к его вечно спящему величеству, может, его и нет совсем! Кто он, господин паук?! Кто он?!

Шум поднялся такой, что хоть всех святых выноси, грандиозный получился шум! Но среди всеобщей суеты и гвалта раздался ехидный голос слизняка:

– Посмотреть хотите? Это можно! Грех отказывать народу в последнем желании.

И тут только заметили бузатеры, что в лесу как-то резко потемнело. В мертвой тишине с ужасом наблюдали они, как огромная тень, медленно надвигаясь, заслонила собой яркое полуденное солнце. Холод и мрак вмиг опустились на Лес. Высоко, намного выше самого высокого дерева, широко расставив свои лохматые лапы, стоял огромный паучище! Его острые как бритвы жвалы со страшным металлическим скрежетом терлись друг о друга, наводя этим звуком смертную тоску и ужас на тех, кто сразу не умер от первого приступа животного страха. Огромные красные глаза невиданного зверя горели адовым огнем, и был в них космический холод, пустота и абсолютная безжалостность, которую невозможно описать словами.

Тогда только даже до самых безмозглых обитателей леса дошло наконец, что если все и казалось дурной сказкой, то сказка эта была последней.

Так-то вот. А вы думайте…

Родилась в Бресте, живет в Подмосковье. Окончила Высшие литературные курсы при Литературном институте им. А. М. Горького. Член Союза писателей Москвы, Интернационального Союза писателей, Национальной Ассоциации Драматургов. Редактор раздела драматургии журнала «Лиterraтура». Организатор Международного драматургического конкурса «ЛитоДрама», Семинара современной драматургии под руководством И. Райхельгауза при Школе современной пьесы. Прозаик, драматург, журналист.

Андрей Витальевич Иванов родился в 1963 году в го роде Чехове на западном побережье острова Сахалин в десятилетнем возрасте переехал в город Новосибирск. Окончив радиотехникум, служил в армии, затем учился на филфаке Томского госуниверситета им. Куйбышева Окончив школу машинистов, более десяти лет работал на железной дороге начальником поезда.

В 1990-1993 гг. учился в Томской духовной семинарии, работал сторожем Томского кафедрального собора, затем был откомандирован в Московский Свято-Данилов монастырь для обучения мастерству колокольного звона. Служил смотрителем Томской семинарии, звонарем в Томском соборе, главным редактором областной православной газеты. Читал на клиросе и пел в хоре главного собора города Томска. Затем в течение трех лет жил и трудился в глухом таежном монастыре.

В конце 1993 года вернулся в мир. Вновь работал начальником поезда, затем – матросом и мотористом-рулевым на многих судах речного флота города Новосибирска. Окончив судоводительское отделение командного училища флота в Новосибирске, до 2003 года работал штурманом и первым помощником капитана по акваториям рек Сибири и Севера.

С 2019 года постоянно проживает в городе Екатеринбурге. В данный момент занимается литературной деятельностью и работает координатором проектов в Екатеринбургском доме писателя при региональном отделении Союза писателей России.

Сергей Митрофанов, седой ухоженный мужчина в дорогом спортивном костюме и футболке с сиреневой надписью на груди на французском языке «НИ О ЧЕМ НЕ ЖАЛЕЮ». Полных пятидесяти пяти лет, по прозвищу Луарвик (прозвище он выбрал сам, еще с юности взяв себе имя одного из героев его любимой книги братьев Стругацких «Отель “У погибшего альпиниста”»), стоял он в задумчивости у ярко-красной оградительной полосы на самом краю перрона станции подземки. Он с пристальной задумчивостью смотрел вниз, за край, и о чем-то несколько отстраненно думал.

За любым краем всегда провал. Но ведь и провалы за краями бывают разные. Вонючие мусорные отвалы, сырые, осыпающиеся под дождями лесные овраги, заброшенные кем-то рукотворные бетонные ямы или просто булькающая от безделья лесная болотная жижа. Или однажды просевшая под тяжестью надгробного камня старая могила.

Но здесь, в метро, в выстроенном людьми и машинами подземелье, хотя обычно многолюдно и слишком шумно, зато всегда идеально чисто. Не слишком назойливый запах креозотовой пропитки от аккуратно и крепко уложенных тяжелых черных шпал.

Уложены были эти шпалы и, наверное, уже давным-давно сами позабыли, что все они когда-то родились из родительских семян, выросли в лесах под ласковым солнцем в большие взрослые деревья. Год за годом росли и крепли. В тепле и не при электрическом, а при естественном освещении. Встречали восходы и закаты. Шуршали зеленеющими каждую весну молодыми листочками, подыгрывая в своих детских танцах играм хозяев-ветров. Впитывали летнюю утреннюю росу и затем укрывались первым зимним снегом. Опадали, пожелтев, отдыхая от летней жары. А новыми веснами вновь освежались живительными каплями дождя. Но теперь по решению людей уложены под землю, чтобы держать стройные полосы металлических рельсов.

Абсолютно гладкое, до зеркально-синеватого блеска выбритое колесами полотно рельсов сегодня показалось каким-то особенно привлекательным, даже вызвало странную нежную решимость и теплоту любовного внимания. Конечно, для прыжка. Единственного и окончательного.

С самого утра сегодня Сергею многое казалось нереальным. А может быть, оно так и было. Кто может знать, что реально, а что грезится? Только какой-нибудь внешний режиссер общего для всех представления. Всегда невидимый, молчаливый и справедливый, даже по меркам обычных суетливых людей.

Луарвик всегда был трезв, физически крепок и здоров. Откуда же эти раздумья о прыжке под поезд метро? Неужели они иногда, хоть изредка, но посещают всех?

«Какие красивые рельсы, такие ровные! Такие терпеливые. Столько раз за сутки по ним прокатывают вагоны, полные озабоченных людей. У рельсов своя жизнь, металлическая, – размышлял мужчина, всматриваясь в безупречность и чистоту железного пути. – Кто-то за всем этим следит. И прибирается очень тщательно. Убирает мусор, бумажки, конфетные обертки, выплюнутые комочки жевательных резинок и прочую человеческую дрянь. И вот вам – чистота, порядок, блеск и безопасность перевозок.

В вагонах передвигаются люди. А рельсы терпят стук и скрежет чугунных колес. Но тушки людей более временные, чем сталь железного пути. Поэтому, скорей всего, рельсы переживут всех этих суетящихся и спешащих в толпе людей. Какие странные мысли порой забредают в голову, – вдруг очнулся человек по прозвищу Луарвик. – И весь день сегодня такой странный. Пока спускался сюда вниз по эскалатору, почему-то почувствовал себя великаном. Демонизм какой-то. Паранойя, шизофрения или черт знает что еще…»

Пока Сергей двигался по городу к станции метро, почти все окружающие его люди казались мертвецами. Двигающимися мертвецами с бьющимися сердцами. Именно не биороботами, а мертвецами. Людьми, которые когда-то давно умерли, но не знают об этом. Им никто не сказал об этом. И они продолжают двигаться, разговаривать, курить, дышать, жевать беляши. Продолжают жить и думать, что они живы.

По сравнению с твердостью металла тело мягко и податливо, как согретый в руках ребенка пластилин. Дождаться подхода поезда, глубоко выдохнуть и прыгнуть на рельсы. Недолгий, чуть слышный в шуме прибывающего состава хруст ломающихся костей, рвущиеся мышцы и связки. И ничего не жаль. Тишина, покой, небытие.

На ум Митрофанову внезапно пришли почти забытые еще со школьной поры строки Есенина. Когда бывало погановастенько на душе, как, например, сегодня, эти восемь строчек умудрялись слегка успокоить расшалившийся ум и даже помогали не натворить разных глупостей сгоряча.

Конечно, глупо бросаться, пребывая почти в здравом рассудке, под колеса поезда, как истеричная морфинистка Каренина из известного всему миру романа Толстого. А разве жить, подчиняясь каждодневной бредовой реальности, не глупей?

Луарвик отвел взгляд с зеркальной поверхности рельсов, краем глаза выхватив из темного тоннеля блики света прожектора приближающегося к станции поезда. Он огляделся, словно решив в последний раз посмотреть на людей, которые еще не знают, что все они уже давно мертвецы. Такие же неживые, как и он.

Ни улыбок, ни глаз, ни эмоций. Ничего. Совсем ничего не видно через окуляры противогазов. Вокруг лишь одни движущиеся или стоящие фигуры. У которых нет лиц. Одинаковые и обязательные для всех резиновые мешки на головах со шлангами-хоботами (старого образца) или с банкой фильтра-воздухозаборника (нового образца).

Не понять, кто улыбается, кто куда смотрит, а кто просто дремлет в ожидании посадки в электричку.

К времени человеческих намордников все уже давно успели привыкнуть. Карантин тянется не первый год. За неношение перчаток и противогазов сначала штраф, затем принудительный привод в полицейский участок для составления протокола о неповиновении властям, потом обязательный арест и коллективная лагерная изоляция.

Поэтому не носить противогаз и перчатки стало себе дороже. Если сказать точнее, совсем невозможно. В метро, в любой транспорт, в магазины, в офисы и на работу без них все равно не впустит охрана. Выхода всего два: либо сидеть впроголодь дома, либо привыкать всем миром к вынужденным мерам безопасности.

Поезд уже высунул морду из тоннеля, собираясь подходить к границе станции. И вдруг в памяти Сергея молнией пронесся неприятный разговор со старым другом, который позвонил ему сегодня ранним утром.

Они, несколько старых друзей, ежегодно в разгар лета на пяти своих авто выбирались на природу. Вместе с женами, с повзрослевшими детьми. Кое-кто из них даже брал с собой в отпуск на несколько дней внуков. Запасались провизией, палатками, удочками для рыбалки и выезжали ранним утром по еще спящему городу куда-нибудь, где есть река или озеро, нет посторонних глаз, а главное, нет властей и полиции.

Конечно, никакие идиотские противогазы и защитные перчатки там не нужны. Если скрыться подальше от «благ» цивилизации, то риск встретиться с санитарным патрулем минимален.

Разводи себе костерок, ставь палатки, купайся, лови рыбку, общайся с друзьями, одним словом – отдыхай.

Луарвик уже лет десять жил один, что-то никак не складывалась его семейная жизнь. Но вот недавно внезапно повезло. Полгода назад познакомился с женщиной. Моложе его лет на десять. С виду мила, по разговору не глупа. Чем не пара в его зрелые годы? У Анастасии (так звали новую знакомую) дети уже выросли и жили отдельно. По ее рассказам, она была так же одинока и свободна, как и Сергей. Ну просто судьба делала ему подарок. Похоже, и Митрофанов приглянулся Насте. У обоих пара недель отпуска. Медовые деньки.

Решили поехать вместе в машине Сергея. Без преувеличения, он был в предвкушении счастья.

Отдохнули на славу. Накупались, каждый вечер разговоры у костра, уха. Днем снимались с места и перебирались на новый живописный участок. И погода не подвела. И компания приятная, давно все друг друга знают. Хорошо, душевно, как одна большая дружная семья.

Вернувшись в город через десять дней, Сергей сразу же предложил Насте жить вместе.

– Тебе ведь было хорошо со мной? Так давай больше не расставаться, – коротко и без лишних формальностей предложил он своей избраннице.

– Сережа, мне нужно подумать, – так же коротко ответила Анастасия. – Но почему-то я уже почти уверена, что мы с тобой будем вместе. Несколько дней мне нужно собраться, предупредить детей, а затем решим, как нам жить дальше.

Сергею этот ответ показался вполне разумным. Ведь не дети уже. Зрелые люди решают устроить совместный быт. Торопиться в таком серьезном вопросе действительно смысла нет. Десять лет жил один. Несколько дней потерпеть можно. На том и порешили.

А сегодня утром этот проклятый звонок товарища… После которого рухнуло все. Надежды, мечты, планы.

«Поезд приближается, куклы в противогазах готовятся к посадке… а к чему готовлюсь я?» – Луарвик снова опустил взгляд на зеркальный блеск рельсов.

Звонок Ромы Хондера застал Луарвика за утренним кофе.

– Привет, старик! Не разбудил? – Обычно Роман не звонил в такую рань.

– Привет. Завтракаю. Что-нибудь случилось? – кратко спросил Сергей, удивленный ранним звонком друга.

– Да как тебе сказать… Даже не уверен, стоило ли мне тревожить тебя. Но вроде не пустяк.

– Давай уже, не томи. Выкладывай…

– Помнишь на Алтае вечер после дождя? Мы тогда еще пошли с мужиками к дальнему оврагу поискать сухой валежник для костра.

– Помню, недавно ведь было.

– Тебя не удивило, что твоя Настя не с женщинами у палаток осталась, а увязалась с нами в лес?

– Да как-то не особо удивился. Ну пошла и пошла. Подумал тогда, пусть прогуляется перед сном. Не одна же она вечером в лес пошла, а с компанией друзей. Чего же тут странного, Рома?

– Ну, в общем, дело такое, старик. Когда все в овраг за дровами спустились и разбрелись, твоя Настя ко мне подошла. Никого в тот момент рядом не было.

– И что?! Ну чего ты тянешь, Роман?! – Сергей почувствовал внутреннее напряжение, в солнечном сплетении стал болезненно давить комок чего-то тревожного, гадкого, непредсказуемого. Будто проснулась в животе мерзкая семья липких, скользких червей и теперь шевелятся они там, ползают, обвивая кишки и друг друга.

– Она предложила мне секс. Прямо в лесу и прямо сразу, в тот момент.

– Как именно она это сказала, Рома?

– Дождалась, когда мы остались одни, и подошла вплотную. Взяла меня за руку, смотрит прямо в глаза и говорит: «Роман, ты ведь знаешь, что я долго была без мужчины? Я хочу секс с тобой. С самого начала поездки меня притягивает и возбуждает твое тело. Решила отдаться тебе сейчас, разово и без обязательств. Всего несколько минут. Хочу, чтобы ты взял меня сзади. Жестко, быстро, без нежностей и лишних ласк. Сергей, надеюсь, не узнает, ведь так? Роман, только секс и ничего личного. Ты женат. Мы пока еще не живем с Сергеем. В будущем я буду верна только ему. Ты согласен?»

– Понятно. И что ты ответил?

– Я сказал честно, как есть, что в принципе не против бы с другой женщиной пошалить на стороне, но только не с будущей женой моего лучшего друга детства.

– Ее реакция?

– Просто молча отошла. Наверное, к тебе подалась. Больше к этой теме за время поездки мы с ней не возвращались, будто того разговора и вовсе не было.

– Честно говоря, я в шоке. От Анастасии и от твоего рассказа. Спасибо за искренность. Но мне сейчас так херово на душе. Плохо соображаю. Голова раскалывается, и руки затряслись. Потом многое надо обдумать насчет отношений с Анастасией.

– Да ладно. Наша с тобой дружба дороже баб. Мне тоже было неприятно рассказывать тебе эту историю. Но в себе носить еще неприятней. Как камень за пазухой. Да и предупредить тебя о Насте тоже нужно, чтобы имел в виду на будущее.

– Спасибо, Рома. Пока. До встречи.

Хондер отключил трубку.

«Значит, разово и без обязательств. А мы с ней собрались жить вместе. Если бы не искренность Хондера, так бы и не узнал. Надо как-то пережить этот поганый день. Дотянуть до вечера. Потом поговорить с Настей серьезно. Самому ей сейчас не звонить, не писать. Будто я ничего не знаю и ни о чем даже не догадываюсь. Сука! Ну как спокойно пережить этот поганый день?!»

Воспоминание о сегодняшнем утреннем разговоре пронеслось мгновенно. А из темной утробы тоннеля уже вылезла светящая прожекторами, будто чем-то очень довольная морда поезда метро.

Рядом на перроне ребенок в детском противогазе и целлофановых перчаточках. Девочка лет шести или мальчик. Сразу и не поймешь. Короткие штанишки, кроссовки с мелькающими огоньками, яркая футболка с изображением мышонка Микки Мауса, а на голове, поверх противогаза, бесполая бейсболка.

Возле девочки (или мальчика), похоже, родная бабушка. Стоит вблизи, но куда смотрит, непонятно. Голова вбок и немного вниз. Может, задумалась о чем-то или приболела.

Видимо, ребенок услышал звонок своего телефона из рюкзачка за плечами. Мальчик (или девочка) быстро скинул рюкзачок со спины и полез за телефоном. Достав гаджет, ребенок сначала посмотрел, кто ему позвонил, а затем попытался нажать на экран, чтобы принять вызов. И тут из-за скользких перчаток выронил трубку из рук.

Пролетев за перроном метра три, телефон устроился лежать между шпалами.

Не раздумывая ни секунды ни о приближающемся поезде, ни о высоте перрона над железнодорожными путями, ребенок прыгнул на рельсы.

Ждать было невозможно, поезд приближался, несмотря на включение экстренного торможения. И Луарвик прыгнул на рельсы следом.

Визг тормозов, шум взволнованной толпы на перроне и два человека на путях перед приближающимся составом, большой и маленький.

Сергей цепко ухватил ребенка за лямки рюкзачка и подкинул вверх на перрон, это было похоже на бросок баскетбольного мяча в корзину. Сам остался на шпалах. Поезд остановился в двух метрах, не доехав до него. Из кабины машиниста виднелось перекошенное от ужаса и злости лицо машиниста в защитной марлевой повязке. Легко было догадаться по глазам и жестам машиниста, что он яростно матерился, но из кабины ничего не было слышно из-за более громких шумов на станции. Толпа на перроне восторженно аплодировала спасителю ребенка.

Луарвик прошептал себе под нос что-то вроде «Даже сдохнуть спокойно не дадут» и двинулся к короткой лестнице, ведущей с путей на перрон. Он мало что соображал в тот момент, даже не задумываясь, как сказочно повезло ему и ребенку. Спасти человека и самому остаться в живых! Просто почувствовал, что вдруг резко и бесповоротно стало легче на душе. Переживания о предательстве Анастасии, мучившие его с утра, стремительно съежились, как проколотый надувной шарик, и показались теперь мелкими, суетливыми, малозначащими, даже совершенно лишними. Затем они совершенно покинули ум, как надоевшие гости. Будто сейчас все это происходило не с ним, а с героем какого-то тупого телесериала или очередного бездарного книжного бестселлера.

Да, Луарвик не замечал тогда почти ничего. Ни грома аплодисментов стоящей на перроне толпы, ни выкриков спешащего к нему наряда полиции во главе с дежурным по станции, ни истеричных рыданий бабушки спасенного ребенка. Он смотрел себе под ноги, чувствуя облегчение и ясное понимание, что по-другому поступить никогда бы не смог. Даже если бы колеса поезда растерзали и размазали его тело по рельсам, превратив человека в липкое грязновато-бурое пятно в диаметре пары метров.

Он только мимолетно обернулся на спасенного ребенка с рюкзачком и телефоном в руках, а сам двигался по направлению к эскалатору, ведущему наверх. Из подземелья, на воздух, под лучи живого солнца. Полиция не стала останавливать героя. Сергею захотелось пить и курить.

Так день внезапно перестал быть поганым. А каким будет вечер?! До вечера еще нужно дожить. Хотя, как верно и оптимистично спел Виктор Цой: «Но если есть в кармане пачка сигарет, значит, все не так уж плохо на сегодняшний день».

Родилась в 1986 году в городе Тамбове. С 2000 года посещала занятия литературно-творческого объединения «Тропинка» под руководством В. Т. Дорожкиной, где и начала свой творческий путь. В 2006-2011 годах участвовала со стихами и переводами в творческих вечерах и конкурсах во время учебы на факультете иностранных языков в ТГУ им. Г. Р. Державина. В 2012 году участвовала в подготовке первого альбома тамбовской группы Beorn «Time to Dare» в качестве автора текстов песен на английском языке. Летом 2012 года выступала со своими стихотворениями на музыкальном фестивале «Лесная Акустика». В 2018 году приняла участие в творческом конкурсе онлайн-проекта «Поэзия в лицах» в г. Тамбове, стала финалисткой и выступила на открытии выставки произведений молодых поэтов. Стихотворения публиковались в тамбовских газетах «Ровесник», «Тамбовская жизнь» и в коллективных сборниках «Люблю тебя, Тамбов!» (2007 г.), «…И хочется в полет» (2008 г.), «Увидеть мир по-новому…» (2009 г.), в «Тамбовском альманахе» (№ 9, 2010 г.).

Родился 5 марта 1950 года в Оренбурге. Выпускник Волгоградского педагогического института (1972). С 1992 – член СП России. До 1996 работал в соавторстве с Любовью Лукиной. Автор семидесяти двух книг. Часть из них вышли в Германии, Польше, Болгарии. Специальность: стихи и проза (в основном фантастическая). Обладатель многих литературных премий («Аэлита», «Странник», «Бронзовая улитка», «АБС-премия», премия им. Н. С. Гумилева и проч.). В 2015 Европейское Общество Фантастов (SESF) удостоило его почетного звания «Гранд-мастер Европы». Живет в Волгограде.

Володьку хоронили ранней стылой весной. Умер он, как и жил, странно и нелепо: нашли его в разгромленной, распахнутой настежь квартире. С кем-то он всю ночь пьянствовал, потом, по обыкновению, учинил мордобой, вышиб дорогих гостей за порог, упал, уснул, а к утру прихватило сердце.

Уголовного дела возбуждать не стали.

Говорят, талантливый был бизнесмен. Словосочетание, конечно, диковатое. Хотя много ли нынче осталось таких, кому оно покажется диковатым? Да и талант Володькин, по слухам, проявлялся лишь во время вынужденных завязок и блистал до первой серьезной прибыли. То есть до первой рюмки. Дальше весь бизнес шел прахом.

Привезли его прямо из морга, в квартиру не поднимали, поставили гроб на пару табуреток перед подъездом, не потрудившись даже прикрыть задние дверцы катафалка. Все равно потом обратно заносить.

Володька лежал упрямый, недовольный. Казалось, просто не хотел ни на что смотреть. Желтовато-серое лицо его в морге подгримировали, умастили, припудрили.

«Некрокосмы, – вспомнилось Ордынцеву. – Украшающие труп».

Он подошел поближе и, скорбно склонив голову, простоял возле гроба дольше, чем собирался.

Сначала решил, что померещилось, но нет: на мертвом лице медленно и неотвратимо, с каждой минутой ясней и ясней, проступали тщательно замазанные ссадины, кровоподтеки – словом, все то, что могло послужить поводом к возбуждению никому не нужного уголовного дела. Причиной, видимо, явился резкий перепад температуры, когда тело вынесли из относительно теплого нутра катафалка в ледяную мартовскую стынь.

В гробу, заваленный цветами до подбородка, лежал забитый насмерть человек.

Самое печальное, остальные тоже это видели. Видели и молчали. Что тут скажешь?

– Убили… – еле слышно охнула мать.

Ордынцев не выдержал и отошел.

На кладбище не поехал. Вернувшись домой, достал из холодильника сильно початую бутылку водки, сел к столу.

– Ну вот и еще один… – бессмысленно бормотал он. – Вот и еще…

За тусклым кухонным окном чернел влажный весенний двор с наплывами льда под деревьями. По плоской крыше девятиэтажки, что напротив, ходили рабочие, временами собираясь в подобия скульптурных групп.

На службу сегодня можно было не возвращаться. Глава фирмы Даня Галкин тоже когда-то учился с Володькой на одном курсе, сам вырваться на похороны не смог и, видимо, чтобы хоть как-то оправдать свое отсутствие, отпустил Ордынцева на весь остаток дня.

Что ж, спасибо, Даня.

Ордынцев криво усмехнулся наполненной стопке. Вспомнилось, как кто-то из его знакомых недавно жаловался на бессмысленность жизни. Идиот. Он бы еще на отменное здоровье пожаловался. Или на избыток денег. Смысл ему подавай! Да знаешь ли ты, насколько он страшен, этот смысл?

Исход дня был предрешен. Первую стопку – за Володьку. Вторую – за прочих убиенных. А там, глядишь, и на себя пара капель останется.

Главное – удержаться и не сходить за новой бутылкой.

– Земля пухом, – глухо сказал неверующий Ордынцев и медленно перекрестился.

Тронул стопку, тут же отдернул пальцы. Нет. Не так. Не сразу. Иначе мысли спутаются, останутся одни всхлипы.

Странную эту привычку учинять время от времени досмотр и опись потерям Ордынцев приобрел к сорока пяти годам. После того как Миньку Дьякова нашли на железнодорожных путях с перебитым шейным позвонком и пустыми карманами. Несчастный случай.

– Ну, ты тоже не прав, – возразил знакомый Ордынцева (отставной опер), с которым он поделился своим возмущением. – Вечно вам убийства мерещатся! Почему не предположить самое простое? Шел по шпалам. Ночью. Наверняка поддатый. Споткнулся, сломал шею. Потом какой-нибудь прохожий… Видит: труп. Что ж он, карманы не обшарит?

И все бы звучало убедительно, не повторяйся каждый раз одно и то же. Либо от несчастного случая, либо с сердечной недостаточностью. Что бы ни стряслось.

Редкое исключение: Саня Коваленко. Добрейшей души человек, румяный увалень с виноватой улыбкой. Был впервые в жизни задержан, а в отделении, не зная порядков, вступился, по слухам, за избиваемого. Вот тут уже ничего замять не смогли. Две милицейские версии. Первая: подобран на улице. Инфаркт. Вторая: в вытрезвителе упал с табуретки, повредил череп. Независимая экспертиза установила, что череп поврежден в двух местах. То есть Саня, выходит, падал с табуретки дважды. И оба раза со смертельным исходом. Потом был суд. Виновный сотрудник милиции отправился на зону, где и погиб год спустя. Правда, поговаривали, что осудили не того.

А случилось это аккурат за пять лет до Миньки Дьякова.

Когда Ордынцеву сказали о Миньке (через неделю после похорон), он купил бутылку и, запершись, решил помянуть всех своих знакомых, умерших, как выразились бы на Корсике, злой смертью. Чтобы не надраться, поставил условие: поминать только тех, кого знал лично. О ком слышал – те не в счет.

И все равно надрался.

Уже после первой стопки с удивлением обнаружил, что до девяносто первого года убитых всего двое: лирический поэт Юрий Рябинин да Сережа Куцый. Рябинина застрелил сумасшедший дезертир-пограничник. Ехали они втроем выступать на какую-то заставу в горах Копетдага: Рябинин, кто-то из классиков туркменской литературы и местный секретарь ЦК. Дезертир выпустил в их машину два рожка. Не уцелел никто.

Сережу нашли повесившимся в московском подъезде. Как он очутился в столице, непонятно. Да и причин особых свести счеты с жизнью у него вроде не было. А главное – шапка. В шапке не вешаются. Тем не менее официальная версия – самоубийство. Не иначе опять какой-нибудь прохожий… Видит: висит человек, а шапка валяется. Непорядок. Поднял, водрузил, поправил. И никакого тебе состава преступления.

Неужели за тридцать восемь лет, прожитых Ордынцевым при Советской власти, всего двое убитых? Да, получается, всего двое.

Потом – перестройка, девяносто первый. И началось…

Стоп! Список. В прошлый раз он начал составлять список. А потом куда-то его дел. Поди теперь отыщи, если было это полгода назад! Сразу как проводили Миленку. Художница. Связалась, дурочка, с черными риелторами – и вскоре якобы отравилась. То же самое, короче, что и с Борей Колозоровым, – этого подобрали уже окоченевшим где-то под Нарофоминском. Продал квартиру и быстренько траванулся. Денег при нем, понятное дело, не обнаружили. Не иначе пропил. За три дня.

Да бог с ним, со списком. Можно подумать, и так не помнишь!

Ордынцев незряче смотрел в стену и шевелил губами, перебирая имена и фамилии.

Федор Сидоров. Рассказывали, будто жена похмелиться не дала – вот и помер. А потом выяснилось, что за день до смерти крепко Феденьку потоптали. Продал несколько картин за рубеж, а делиться не захотел. Грибков – застрелен. Жильцов – взорван. Толик Куприянов упал посреди улицы – инфаркт. Какой инфаркт? Он на сердце-то никогда не жаловался. Стас Волошин – то же самое. Владел книжным складом – хоть одна сволочь поинтересовалась, кому потом достался этот книжный склад? Радик Томилин найден на рельсах с отрезанной головой. Слава богу, экспертиза показала, что под поезд его сунули уже мертвого. Леня Шорохов принял смерть, как было сказано в протоколе, от удара твердым упругим предметом.

Горестный перечень был прерван «Прощанием славянки». Ордынцев достал сотовый телефон. Звонил Даня. Друг и начальник.

– Говорить можешь?

– Да я дома. На поминки не пошел. Сам вот сижу поминаю…

– Как там? – помолчав, отрывисто спросил Даня.

– Н-ну… Примерно то же самое, что с Федей Сидоровым.

– А что с Сидоровым? – встревожился Даня.

Ордынцев несколько даже оторопел.

– Да схоронили вообще-то… Семь лет назад…

– А… – с облегчением отозвался друг и начальник. – Ты об этом…

Закончив разговор, Ордынцев хмыкнул, положил трубку на стол рядом со стопкой и снова оцепенел в раздумье.

Олежка – не в счет. Сбит пьяным водителем джипа. Неумышленно. И Ваня Демидов – не в счет: замерз возле вокзала, куда его, ясное дело, не пустили. Домой идти побоялся. Жена предупредила: еще раз заявишься пьяным – развод.

А были ведь в списке и самоубийцы. Филин, Кравченко, Иноземцев – повесились в один год. В одна тысяча девятьсот девяносто пятый год. Хабибуллин и Ромка – несколько лет спустя. Нина вскрыла вены. Прописи. Ма-ма мы-ла ра-му. Ни-на вскры-ла ве-ны. Столовым ножом. И опять темная история. Вены – столовым ножом? За месяц до защиты диссертации?

Теперь вот Володька.

Хотелось взвыть в потолок: «Да убивают же нас! Убивают!»

Ну вот, еще не выпил, а уже всхлипываешь.

Кто убивает?

В том-то и дело: кто? Государство – чистенькое, вон даже смертную казнь отменило. Никто из знакомых Ордынцева не погиб ни в Афганистане, ни в Чечне, никто не взорван террористами. Кто убийцы? Менты? Когда бы так! Твари, конечно, им бы только лишнего дела не возбуждать, но, честно-то говоря, даже Саню Коваленко на них не спихнешь. Все честь по чести: закон вступился, покарал. Пусть даже, говорят, не того покарал – и тем не менее.

Сколько было народу на Саниных похоронах? Да около сотни! Рабочие на кладбище, помнится, осведомлялись уважительным шепотом, кого хоронят. А Володьку пришло провожать от силы человек двадцать.

Все, что осталось от тех ста?

Ордынцев встал и прошелся по кухне, злобно усмехаясь и покручивая головой.

Кто убивает, говоришь? Да такие же, как мы, и убивают. Простые российские граждане. Жизнь такая, мил человек, жизнь такая…

Помнится, некая пенсионерка взвизгнула как-то с экрана: «Дайте нам умереть естественной жизнью!»

Не дадут.

Странный ты человек, Ордынцев. Там, где другой выпьет, всплакнет и забудет, вечно с тобой такая вот сухая, бесслезная истерика. Истерика мысли, с позволения сказать. Хотя всяк выкручивается как может. Всеволод Михайлович Гаршин, спасаясь от безумия, тоже вон, пишут, все пересчитывал.

Что же это за напасть нашла на твоих знакомых?!

А на незнакомых? Только и слышишь на каждом шагу: эту замучили, тому пальнули в спину из травматика, позвоночник перебили. Да и отставной опер не раз поминал с горечью, будто тридцать убийств по области за год в восьмидесятых считалось ЧП, а теперь и четыреста не диво.

По ящику передали, якобы население страны за десять лет уменьшилось на шесть миллионов. Между прочим, очень похоже на правду.

А кто жертвы? Ну-ка, давай вспомним еще раз. Во-первых, все почему-то с высшим образованием. Впрочем, это как раз понятно: компания-то была студенческая… Миленка, Сидоров, Хабибуллин – художники. Иноземцев, Коваленко, Филин – тихие журналисты. Во всяком случае, не из этих, не из разоблачителей. Леня Шорохов – тот и вовсе литератор. Хотя тоже подрабатывал в газете. Боря Колозоров – безработный. Минька Дьяков, Володька, Стас Волошин – мелкий бизнес на грани банкротства. Толик Куприянов – средний. Грибков, поговаривали, причастен к крупному. Жильцов – политик. Вот, пожалуй, эти двое да еще обезглавленный Радик Томилин могли и сами при жизни кого-нибудь на тот свет спровадить. Остальные – так, лохи.

Чем утешиться? Тем, что большинству ушедших все-таки удалось умереть «естественной жизнью», как выразилась та телевизионная бабушка?

– Естественный отбор… – ядовито выговорил Ордынцев и, внезапно обессилев, снова подсел к столу.

Мысль была не нова. Не далее как на прошлой неделе он сильно повздорил на эту тему с подружкой жены Раисой.

– Ты путаешь естественный отбор с социальным! – кричала она.

– А в чем разница?

– Да в том, что при социальном отборе человек теряет статус! Статус, понимаешь? И только! Но не жизнь!

Как же это не теряет, Раисочка? Именно что теряет. Стань бомжом – и кого взволнует твоя кончина? Не зря ведь говаривал Иван Алексеевич Бунин: «Нет, видно, никогда не откажется человек пришибить человека, если только с рук сойдет».

Естественный отбор. Анекдот! Пока поклонялись естественному отбору, пальцем друг друга тронуть не смели. А стоило объявить Дарвина врагом рода людского, тут же принялись уничтожать ближних своих. Ничего не попишешь: борьба за выживание.

Потому и нападают на дарвинизм, что правда глаза колет.

– Репрессии… – бормотал Ордынцев. – Подумаешь, репрессии…

ГУЛАГа он, разумеется, не застал, поскольку родился в пятьдесят третьем. К страшилкам Солженицына и Шаламова относился с откровенным скепсисом. Сами виноваты: чем сильнее сгущаешь краски, тем меньше тебе веры. Куда правдоподобнее звучали рассказы отца. Особенно запомнилось про лифты. В те времена их на ночь отключали. И если после ноля часов раздавался гул поднимающегося лифта, это означало, что пустили его по особому случаю. И подъезд просыпался, и каждый ждал, замирая: кого едут брать? На каком этаже остановятся?

Да, такого не придумаешь.

А ведь это тоже был отбор. Искусственный отбор…

Ордынцев выпрямился. Потом и вовсе встал.

Искусственный отбор. Выведение новой породы человека. «Я многих развожу и многих вешаю». Чьи слова? Какого-нибудь собаковода, селекционера, наверняка уничтожившего куда больше псов, чем любой живодер.

«И в итоге вывели нас, – потерянно думал Ордынцев, – простодырых бессребреников, не способных выжить в дикой природе. Людей, заточенных под светлое будущее. Которое так и не настало…»

Вот тебе и ответ.

Выводили-выводили, вешали-вешали – и все, получается, зря. Махнули рукой, отворили клетки и выпустили на волю самого страшного хищника, имя которому – человек. Ни войны, ни репрессий, а шесть миллионов как корова языком слизнула. Да какие шесть? Люди-то за эти десять лет рождались, приезжали… ордами… из-за ближних рубежей…

Сколько же нас погибло на самом деле?

– Ну? – хрипло спросил Ордынцев, с ненавистью уставясь в потолок. – Где ты там?..

Приди. Запрети нам убивать друг друга. Знаю. Будешь убивать сам. Но стольких ты не убьешь. Не получится.

Тиран может и пощадить. Естественный отбор – никогда.

К кому он обращался: к Сталину или к Богу? Трудно сказать…

Ордынцев подошел к зеркалу, взглянул на искривленное серое лицо с больными запавшими глазами. Погляди, Ордынцев, погляди. Скоро таких совсем не останется. Ваше будущее в прошлом, ребята.

– Легче стало? – съязвил он из последних сил.

Ссутулился, вернулся к столу, взял стопку.

– Земля тебе пухом, Володька…

Господи, есть же на свете счастливцы, которые от боли теряют сознание! Я не из их числа. Каждый раз одна-единственная мысль: застрелиться. И застрелился бы, ей-богу, застрелился, но, во-первых, из охотничьего ружья поди застрелись: руки коротки, а спустить курок большим пальцем ноги – разуться надо сперва! Во-вторых, чем стреляться-то, если оба ствола уже разряжены дуплетом в эту летающую мерзость? А в-третьих, перестаешь от боли понимать, где у тебя рука, где нога… Хорошо бы еще и оглохнуть, чтобы не слышать собственный мерзкий визг.

Лет пять назад, когда нас еще не угораздило стать горячей точкой, загремел я в больницу с сотрясением мозга, и кололи мне там какую-то дрянь – магнезию, кажется. Вот что-то слегка похожее. Словно выжигают тебя изнутри: кости ломит, вены вздуваются – того и гляди лопнут. Однако по сравнению с тем, как жалят эти твари… Колите магнезию!

Гуманность. Хороша гуманность! Чем такое нелетальное оружие, лучше бы уж сразу убивали…

Как я ненавидел правительственные войска! Фашисты, мародеры, дальнобойной артиллерией весь квартал развалили, но хотя бы в перестрелку вступать не боялись. Они садят в нас, мы в них – все по-честному. А американцы – уроды! Натравили механическую погань, сами не показываются – сидят себе по каким-нибудь центрам управления… Но, с другой стороны, они ж не наобум в чужую драку влезли – пригласили…

Зато я знаю теперь, что такое рай. Это когда нет боли.

А коли так, то я, считайте, второй день обитаю в раю.

Рай невелик – тесный полуподвальчик с кирпичными голыми стенами и зарешеченным оконцем под потолком. Внутренняя дверь не запирается – проушины вывернуты вместе с навесным замочком (сам, кстати, и выворачивал с помощью арматурины). Тем не менее каземат мой, смею надеяться, неприступен. Чтобы в этом убедиться, достаточно открыть дверь и выглянуть наружу.

В полумраке (поскольку зарешеченное оконце за спиной – единственный источник света) обозначится короткий поперечный коридорчик. Четыре шага вправо, четыре шага влево. В правом тупичке – пять бетонных ступенек. Поднявшись по ним, упрешься в тронутую ржавчиной плиту на чудовищных петлях и, ощупав железную задвижку, еще раз убедишься, что снаружи такое без бронебойного снаряда не взломать. Мое счастье, что пару дней назад страшилище это было распахнуто настежь.

В левом тупичке дверь похлипче, но окована жестью и тоже заперта наглухо. По всей видимости, ведет она в бывший продуктовый магазинчик, куда, полагаю, лучше не соваться, – витрины, скорее всего, выбиты. Есть и третья дверь, узкая, фанерная, и располагается за ней, вы не поверите, туалет с настоящим действующим унитазом. Бачок, правда, не работает, зато из стены торчит кран, откуда можно набрать воды в пластиковое ведерко. Ни на что иное, как на смыв, она не годится. Уж не знаю, чем траванули, но горькая, сволочь! Как хина. Как полынь.

Да и на здоровье! Все равно пить ее я больше не стану – одного глотка хватило. Вернемся-ка лучше в райское мое гнездышко с кирпичными белеными стенами и зарешеченной амбразурой под потолком. В левом дальнем углу, обратите внимание, восемь картонных коробок, и в каждой по двадцать банок зеленого горошка. Нет, вру, в одной уже не двадцать, а тринадцать. Но суть не в этом. Суть в том, что мутноватая шершавая жидкость из банок вполне пригодна для питья. А сам горошек – для еды. Когда кончится вся эта заваруха (ну ведь кончится же она когда-нибудь!), долго, ох, долго не смогу я смотреть на бобовые консервы. А было время – любил…

Кирпич вокруг оконца со вчерашнего дня выщерблен картечью – после того как я пальнул с перепугу в прекрасное женское лицо, припавшее извне к решетке.

Арсенал мой по нашим временам скромен: тульская двустволка да опустошенный на треть патронташ. Нет, можно, конечно, рискнуть – сделать вылазку, попробовать разжиться чем-нибудь посолиднее (брошенного оружия, как я понимаю, снаружи хватает), но, во-первых, наверняка жиганут, а во-вторых, какой смысл?! Ну раздобудешь тарахтелку – и что с ней делать? Даже если короткими очередями, гарантированно промажешь – верткие, суки! Моргнуть не успеешь – голливудская улыбочка уже рядом. Приходится шарашить навскидку, почти в упор. А значит, лучше залпа крупной дробью ничего не придумаешь. Хотя какая разница! По-моему, ни одного дрона мне так подбить и не удалось. Броня у них, что ли…

Главное неудобство – длинные стволы. И нет инструментов, чтобы соорудить из тулки обрез. Да если бы даже и были! Навыки иметь надо, иначе и пробовать не стоит. Ну сделаешь напильником насечку, ну пальнешь в ведро с водой… А не дай бог разорвет? Останешься ни с чем, искалечишься вдобавок…

Никогда не понимал людей, влюбленных в оружие. Хотя, говорят, для мужчины такая страсть вполне естественна. Стало быть, я извращенец. Ничего себе романтика – держишь в руках человечью смерть, да и не одну! И при таких-то вот убеждениях сижу теперь в кирпичном полуподвальчике, готовый в любой момент спустить курки…

А ведь уклонялся как мог: не дожидаясь призыва, в санитары пошел добровольцем, лишь бы ни в кого не стрелять. Хорошо еще жену с дочерью успел переправить через границу, а знай я все наперед – сам бы за ними подался. Вроде добрались благополучно, сейчас в Саратове у родни… Как будто год назад их проводил, а на самом-то деле и месяца не прошло!

Впрочем, месяц нынче идет за год. Вовремя, вовремя я их сплавил. Самые тут у нас страхи начались, чистый апокалипсис: земля тряслась, солнце в дыму, луна – мутно-красная… А ночные бомбардировки! Начальство по бункерам пряталось, кто попроще – по щелям да подвалам…

Потом, правда, на время все приутихло, а там опять по новой. Шандарахнули «Градом», от взрывов целый холм в реку ополз, наводнение было, автобусы по улицам плыли…

И все равно они с нами не сладили, раз американцев пришлось на помощь звать!

Вроде бы решетка в оконце достаточно прочная и частая, никакой дрон сквозь нее не протиснется, но если хоть одна летучая дрянь с личиком Мэрилин Монро (вот ведь додумались, янки хреновы!) еще раз попробует заглянуть ко мне с улицы – гадом буду! – садану опять из обоих стволов, причем с огромным наслаждением!

Выпустили их на нас, сам видел, на рассвете. Чиркнуло по небу что-то наподобие метеора, а взрыва не было, один только дым заклубился. Я уж подумал: «Все, братва! Химическое оружие применили…» Ни черта подобного! Дым рассеялся – и налетела на нас эта погань. Сколько раз меня в тот день уязвило, даже и не скажу. Раз восемь, наверное… Восемь раз умирал и воскресал.

Собственно, дроны по сути своей – летающие шокеры. Издали не бьют. И на том спасибо – иначе бы меня и подвальчик не выручил: стекло-то в окошке выбито, одна решетка осталась…

Да уж, помню, выдался денек! Но что до сих пор непонятно: как они, поганки, нас от своих отличают? Не по обмундированию же! Я, например, когда первый раз тяпнули, был в камуфле и без погон, только медицинские эмблемки в петлицах да повязка с красным крестом на рукаве. Повязку потом сорвал, эмблемки – тоже. Без разницы, все равно чкалят! Наверное, выдали они там у себя каждому охранный радиомаячок, а больше мне что-то ничего в голову не приходит…

А Россия нас, по-моему, опять слила. Обещали ведь выручить, если что. Ну и где она, эта их выручка?

Как я не жахнул сгоряча дуплетом – ума не приложу. Не было счастья – несчастье помогло: полуподвальчик тесный, ружье неуклюжее, да и сам я далеко не спецназовец. Словом, пока вскидывал двустволку, сообразил, что женское лицо, возникшее по ту сторону решетки, явно не принадлежит прекрасной Мэрилин и не короновано золотым венцом с зубчиками. Кроме того, та, снаружи, ухватилась одной рукой за железный прут. Рукой! Вот чего у дронов отродясь не было, так это рук.

– Во двор беги! – опомнившись, заорал я. – Там дверь! Открою!

Лицо исчезло, я же бросился в коридорчик, споткнулся о бетонную ступеньку, чуть в броню лбом не впечатался, сдвинул со скрежетом тяжелый засов. Судя по всему, опоздал: за дверью послышалась заполошно долгая автоматная очередь, потом полоснул женский визг. И оборвался.

Все-таки с сообразительностью дела у меня по-прежнему обстоят из рук вон плохо. Ясно же: раз открыла огонь – значит, атаковали, раз завопила – значит, жиганули, раз замолчала – значит, отключилась. Ну так выжди пару минут, пока дрон свалит подальше! Нет, растворил дверь настежь! А если самого жиганут? А если эта тварь влетит в укрытие? Куда тогда?

Но уж больно меня взбесило, что они, сволочи, оказывается, и женщин жалят! Хотя, если вдуматься, какая им разница: мужчина, женщина…

Слава богу, обошлось. В воздухе, кроме ворон, никого. Дворик пуст, а в десятке шагов от меня неподвижно скорчилось облаченное в камуфлу тело. Оставил ружье у порога, кинулся к лежащей. Тетенька лет сорока и весит прилично. Ну да не привыкать – сколько я их потаскал за последний месяц, тел! И на носилках, и на закорках… Любопытно, но коротенький свой автомат, в просторечии именуемый «сучкой», она, даже лишившись чувств, не выпустила. Да и потом, в подвальчике, еле руку ей разжал.

Застонала, сморщилась. Приподнял под мышки, прислонил спиной к беленой кирпичной стенке, вскрыл банку с горошком, перелил жидкость в другую, пустую банку. Выпила залпом.

– Еще… – хрипло потребовала она.

Вскрыл другую. Ахнула залпом и эту.

– Спасибо… – уставила на меня мутные от страдания глаза, вернула жестянку. – С утра ничего не пила… – виновато выдохнула она. – Вода везде горькая… пить невозможно… А минералка в бутылке кончилась… утром еще…

Тут глаза ее прояснились. Оглянулась со страхом.

– Вот, – сказал я, подавая ей «сучку».

Вцепилась, выхватила из рук, принялась судорожно перезаряжать. Кое-как открепила опустошенный магазин, полезла в кармашек так называемого армейского лифчика, но тут дело застопорилось. В отличие от настоящих лифчиков брезентовое хранилище боеприпасов не предназначено для ношения на груди восьмого размера. Магазин тыкался в плечо и упорно не желал извлекаться. Стало быть, гостья моя тоже из гражданских, к оружию привычки нет.

Похожее на валун лицо, тяжеловатый подбородок, широкий лоб, встрепанные волосы до плеч. В прошлом мелированные.

Перезарядила наконец.

– Да вы не бойтесь, – ободрил я. – Сюда они не пролезут. К решетке только подходить не надо – из окна могут достать…

Опасливо оглядела убогое мое укрытие.

– Давно вы здесь?

– Второй день.

Обессиленно уронила плечи.

– Боже… Как больно…

– Ну все, все… – заверил я. – От окна только подальше…

В следующий миг зрачки незнакомки расширились, и она сделала попытку вскинуть ствол. Я оглянулся. За оконной решеткой сидел и бесцеремонно разглядывал нас уличный котяра с мордой вышедшего в тираж боксера-профессионала: нос проломлен, верхняя губа насмешливо вздернута. Уши, естественно, рваные. Налюбовавшись, неспешно встал, пометил с особым цинизмом левую боковину окна и сгинул. Снизошел на асфальт.

– Вот кому все пофиг… – позавидовал я. – Кошек-то, наверное, не трогают…

– Не трогают… – сдавленно подтвердила она. – Ни кошек, ни собак, ни ворон… Только нас…

И разрыдалась. Пришлось вскрыть еще одну банку. Этак она в два счета все мои запасы выглохтит.

– Подлюки… – всхлипывала она. – Какие подлюки… Тамара…

– Как? – не понял я.

– Меня зовут Тамара… – не разжимая зубов, пояснила она.

– А отчество?

Всхлипы смолкли. Слез как не было. Гостья ожгла меня изумленно-злобным взглядом.

– Я так плохо выгляжу?

Честно говоря, выглядела она и впрямь неважно. Да и как иначе?! День, а то и два прятаться по развалинам от дронов! Рваный пропылившийся комбинезон, по лицу размазаны то ли остатки косметики, то ли просто грязь. Даисамо лицо… Говорят, женщины лучше нас переносят боль, но что толку: каким бы ты терпеливым ни был, ужалят пару раз – и нет тебя. Ни ума, ни памяти. Вмиг вытравлено все, кроме ненависти и страха. Сам вон второй день сижу в подвале, а дрожь не проходит.

Так что на комплименты меня не хватило.

– Анатолий, – неловко представился я.

Настолько, видимо, неловко, что Тамару накрыло опять.

– Бандиты, бандиты… – взахлеб заговорила она, и, должен сказать, я вполне разделял ее чувства. – Представляешь, им каждому чип вживили – вот дроны их и не трогают…

– Точно не трогают?

– Сама слышала!

Интересно, от кого?

– Чип… – усомнился я. – Н-ну, это вряд ли… Чип вживить! Это ж целая операция, наверно… Так, маячок какой-нибудь на шею повесят – и все…

– Да хоть бы и маячок!.. – бросила она. – А Америка-то какой тварью оказалась, а?..

Я хмыкнул. Оказалась! Надо же: оказалась… Кто б мог подумать! Вот ведь неожиданность…

– Грозила-то, грозила!.. – навзрыд продолжала гостья. – А до дела дошло – нет ее!.. Какую-то Рашку сраную испугалась…

– Кого? – не смикитил я поначалу.

Через миг сообразил.

– Погоди… – с угрозой прервал я Тамару. – А ты за кого вообще?..

Идиот! Идиотом был – идиотом остался. С искаженным лицом и обезумевшими глазами спасенная мною гостья медленно поднималась с бетонного пола, и в руках у нее была только что перезаряженная «сучка». Держала она ее неумело, но меня это не утешало ничуть, поскольку верная моя двустволка стояла в углу, и сделать хотя бы шаг в ту сторону означало, скорее всего, расстаться с жизнью.

– Гад… – страшным шепотом выговорила Тамара. – Сепаратист…

Я попятился. Даже если в тесном, замкнутом помещении ее саму побьет рикошетами, легче мне от этого не станет. С двух метров не промахнешься.

– Ишь, прикинулся… – зловеще продолжала она. – А ну-ка, чип сюда… Быстро!

– Какой чип?.. – Губы не слушались. Кого же я, дурак, впустил в свое убежище? Уж лучше бы дрону дверь открыл!

– Маячок! Что у тебя там на шее висит?

– Да крестик это! Православный крест! Вот, смотри…

– Медленно снял и положил на пол!.. – приказала она.

Лопатки уперлись в кирпичную стену. Дальше пятиться было некуда. Я взялся обеими руками за тонкую цепочку, собираясь медленно ее снять и положить на пол, когда меня жиганули сквозь решетку. В аккурат между затылком и шеей.

Бились когда-нибудь в агонии? Нет? Ну, стало быть, ничего не поймете…

Меня выжигало изнутри, крошились кости и косточки, вены лопались. Я катался по полу, а барабанные перепонки сверлил мой собственный мерзкий визг. И одна-единственная мысль: «Да нажми же на спуск, дура! Больно же!..»

Удивительно, но на этот раз повезло: пусть не сразу, но сознание я все-таки потерял. Говорю с полной уверенностью, поскольку очнулся оттого, что в лицо мне плеснули водой. Облизнулся, закашлялся. Губы, язык, носоглотку опалило невыносимой горечью. Надо полагать, Тамара набрала воды из-под крана. А больше, кстати, неоткуда…

Зрение возвращалось. Я уже различал ее чумазое заплаканное лицо, очертаниями похожее на валун. Она стояла надо мной на коленях и трясла за щеки.

– Господи… – причитала она. – Ну нельзя же так шутить… Я же тебя взаправду за сепаратиста приняла… Я же тебя могла…

Автомат валялся в шаге от нас. Вот пусть там и валяется. Не то что протянуть руку – пальцем шевельнуть не было сил. Боль уходила, и я наслаждался этим восхитительным чувством.

– Какие… шутки?.. – выдохнул я, глупый и счастливый. – Я и есть… сепаратист… санитар…

На вранье тоже сил не оставалось.

Гостья скривилась в недоверчивой улыбке, отерла мокрый от слез подбородок.

– Ну да, сепаратист… Сепаратистов не жалят…

– Еще как!.. Дроны-то – американские…

– Это русские дроны! – возразила она, и лицо ее вновь стало тревожным и растерянным.

Я сделал над собой усилие и сел. Переждал нахлынувшую слабость. Боже, как хорошо…

– Ага… – сипло сказал я. – Русские… С личиком Мэрилин Монро! Да русские бы там скорее Спаса Нерукотворного изобразили…

– А вдруг это Богородица?

– Распокрытая? Ты что, с ума сошла?..

– Но меня же… тоже ужалили… – беспомощно произнесла она.

Уставились друг на друга.

– Ты лучше, знаешь что… Ты это… банку вскрой…

Поднялась, достала банку, вскрыла. Сделал пару-тройку глотков, поперхнулся горошиной, закашлялся. Тамара взглянула вдруг на меня с прежним подозрением и, ухватив за цевье беспечно брошенную «сучку», отложила подальше. На всякий случай.

Пришла ночь – опасная, тихая. Настолько опасная и тихая, что я бы предпочел артобстрел. Кстати, с тех пор, как прекратились бомбардировки, воздух снова отстоялся, сделался прозрачен – в зарешеченное оконце светили редкие крупные звезды. Такое впечатление, будто их стало меньше как минимум на треть. Не иначе посбивали.

Изредка снаружи приходил звук, подобный отдаленному топоту многих ног. Или копыт. Должно быть, дроны.

– Слушай, Толик… – позвала из темноты Тамара (на ночлег она расположилась в противоположном углу – подальше и от меня, и от оконца). – Но если не американские и не русские… Чьи тогда?

Я не знал, что ответить. Поправил скатанный бушлатик, служивший мне подушкой, вздохнул и ничего не сказал.

– Толик… – снова позвала она. – А что, если…

– Вот только про инопланетян не надо, – хмуро предупредил я.

– Почему?

– Инопланетяне Библию не читают, – буркнул я. – А дроны – сама видишь – чистая саранча из «Апокалипсиса»… Это ж не случайно, правда? Нарочно так разрисовали…

– А вдруг в самом деле апокалипсис? – спросила она.

Меня аж передернуло, но скорее от раздражения, чем от страха.

– Нет.

– Почему нет?

– Потому что саранча – это Божья кара. Тогда бы они одних только вас и жалили…

– Или одних только вас! – огрызнулась она.

Замолчали. Впрочем, ненадолго.

– А как ты сюда попала вообще? – полюбопытствовал я. – Ты ж вроде не военнообязанная… – прикинул, догадался. – А-а… Сын здесь воюет?

– Я – бездетная, – сухо сообщила она.

– Но замужем? – зачем-то уточнил я.

– Была замужем. Сейчас в разводе… Я – певица, – хрипловато добавила она.

Певица? Мне казалось, у певиц голоса должны быть нежнее.

– Приехала с концертной группой…

Ну правильно! Побомбят-побомбят – концерт послушают. И опять бомбить…

Потом уснули. Ружьецо свое вместе с патронташем я от греха подальше разместил возле стеночки. Не ложися на краю… И то ли приснилось мне, то ли проснулся я на минутку, но, кажется, Тамара бормотала какую-то молитву.

– Горе, горе, горе живущим…

Ни черта себе пробуждение!

Сел рывком, схватил двустволку. Снаружи было позднее утро. В противоположном углу, в точности повторяя мое движение, вскинулась Тамара. Несколько секунд оба сидели неподвижно, уставив стволы в сторону оконца, откуда доносились эти причитания. Впрочем, причитания ли? Как-то слишком уж ликующе они звучали.

– Пятый Ангел вострубил, и я увидел звезду, падшую с неба на землю, и дан был ей ключ от кладезя бездны…

По возможности бесшумно поднялись, подступили к решетке, стараясь, впрочем, не слишком к ней приближаться, привстали на цыпочки. По улице брел босиком некто в белом балахоне и с веточкой в правой руке.

– Имя ему по-еврейски – Аваддон, а по-гречески – Аполлион… – в упоении выкликал он нараспев.

– Чокнулся? – шепотом спросила Тамара.

– Похоже…

– Может, покричать ему? Его ж жиганут сейчас…

Я нахмурился и не ответил. Можно подумать, у меня тут теремок. Приют. А сам я – мать Тереза…

Вдалеке возник звук треплющегося на сильном ветру флага. Или отдаленного топота. Легки на помине.

Затем произошло невероятное. Дрон спикировал на босоногого и завис перед ним подобно огромной жужелице. Обычно они атакуют молниеносно, а тут я впервые смог рассмотреть летающего нелетала во всех подробностях. По бокам – то ли пропеллеры, то ли стремительно бьющиеся полупрозрачные крылышки. Металлически поблескивающее туловище, скорпионий хвост. Ну и, понятно, мордашка Мэрилин, увенчанная золотой коронкой.

Ненормальный в белом балахоне (а может, это саван на нем?) приостановился и замолчал, с умильной улыбочкой глядя на апокалиптическую тварь. А потом – я глазам своим не поверил! – ласково отогнал ее веточкой. Лети, дескать, лети…

– Ах, черт… – потрясенно вымолвила Тамара. – Да они ж, наверное, только тех бьют, кто с оружием…

– Нет, – угрюмо отозвался я. – Первый раз, когда меня ударили, я без оружия был…

Умолкла, соображая.

– Но тогда…

Я обернулся и увидел, как тяжелое лицо ее темнеет от прихлынувшей крови, становится беспощадным. Точно таким же было оно, когда, узнав о моей принадлежности к сепаратистам, эта психопатка собиралась выпустить в меня весь боезапас.

– Так вот они чьи…

– Чьи?

– Не знаю, – глухо отозвалась она. – Но сейчас узнаю…

И устремилась прочь из укрытия.

– Куда?! – запоздало рявкнул я. – Стоять!..

В коридорчике лязгнуло дверное железо.

Что мне оставалось делать? Закрыть за ней внешнюю дверь и задвинуть засов? Уверен, многие бы так и поступили. Я же, как сказано выше, дураком был – дураком останусь. Кинулся, короче, следом…

Асфальт посреди лежащей в развалинах улицы был глубоко промят, словно бы пяткой некоего исполина. Разумеется, вдавлина эта возникла не от попадания бомбы или снаряда – скорее всего, во время наводнения вымыло каверну, и покрытие потом просто в нее просело. И рядом с этим оттиском гигантской пятки стояли двое: он и она.

– Ты кто такой?.. – с пеной у рта вопрошала певица – и ствол «сучки» ходил ходуном. – Почему они тебя не жалят?..

Блаженное, чтобы не сказать придурковатое, лицо озарилось неземной радостью. А на лбу, между прочим, нарисован крест. Как у смертника.

– Доколе, Владыка Святый и Истинный, – громким бесстрашным голосом возгласил он, – не судишь и не мстишь живущим на земле…

– Я тебе покажу Владыку!.. – взвыла Тамара. – Ты у меня сейчас узнаешь Владыку!..

– Узнáю… – благоговейно подтвердил тот и вознес глаза к небу.

– Хорош базлать! – завопил я. – В укрытие! Быстро!..

Придурок тем временем повернулся и, больше не обращая на нас внимания, двинулся вприпляску по улице.

– И не раскаялись они в убийствах своих, – возвещал он нараспев руинам и деревьям, – ни в чародействах своих… ни в блудодеянии своем, ни в воровстве своем…

– Сука!..

Точно говорю: не ухвати я ствол и не отведи в сторону, вдрызг бы Тамара этого психа разнесла – вместе с веточкой и балахоном.

Все-таки я тормоз. Прозреть следовало гораздо раньше – хотя бы в тот момент, когда он ласково отогнал саранчу прутиком.

Вообще-то я человек не шибко верующий, хотя и крещеный, но все равно – как будто свет в глаза ударил! Какая Америка? Какая Россия? Какие, к чертям, инопланетяне?.. Божьи это дроны! Божьи…

Как зачарованный, я смотрел на удаляющегося праведника в белых одеждах, на омытую позавчерашним дождем листву – и то ли слышал, то ли само всплывало в памяти нечто давно читанное и благополучно забытое: «…не делайте вреда ни земле, ни морю, ни деревам, доколе не положим печати на челах рабов Бога нашего…»

Все детали, все подробности сложились вдруг воедино – и стало по-настоящему жутко. Тамара была права: это и впрямь Апокалипсис. Тот самый. С большой буквы.

Кроме шуток, я готов был уже бросить двустволку и стать на колени прямо посреди искалеченной улицы, когда в небе возникла точка.

Ну все! Приплыли… До укрытия не добежать.

– Ложись!..

Спрыгнули в глубокую асфальтовую вмятину. Залегли, выставив стволы навстречу приближающейся боли. Не знаю почему, однако на этот раз тварь шла на нас очень медленно. Или так казалось от страха.

«Что же мы делаем? – в панике успел подумать я. – С кем собираемся воевать? С Божьей волей? С Богом?..»

Но тут справа всхлипнула Тамара – и, мигом припомнив, что нас сейчас ожидает, я решительно взвел курки.

Только бы не выстрелить раньше времени, только бы не потратить заряд впустую… Мир отступил от нас. Прекрасное женское лицо, увенчанное золотой коронкой, становилось яснее, яснее…

И не было рядом иного друга. И не было впереди иного врага.

Двое брели через пустырь к останкам кирпичной стены. Тот, что плелся первым, оступился, ругнулся.

– Слышь, – устало бросил он через плечо. – Ты дорогу-то выбирай! Нарочно, что ли, по колдобинам ведешь?

– Можно подумать, меня ты по тротуарам вел! – хмуро огрызнулся второй, поправляя ремень автомата.

– Да уж во всяком случае не по ямам…

Добрались до развалин.

– Становись давай… – буркнул тот, что с автоматом.

Конвоируемый, осторожно переступая через обломки, подошел вплотную к исклеванной пулями кирпичной кладке, привалился спиной. Отдыхал. Второй полез в карман.

– Может, ну его на фиг, это курево? – без особой надежды в голосе спросил прислонившийся. – В горле уже першит…

– Да положено вроде… – Второй достал пачку сигарет, зажигалку.

– Давай и ты тогда, – предложил первый. – А то что ж я один да один дымлю… как дурак…

Закурили.

– Ну и на хрен тебе это было надо? – молвил в сердцах конвоир.

Притулившийся у стенки затянулся, поморщился.

– Мне! – язвительно передразнил он. – Приказали…

– Приказали ему…

Докурили, огляделись с тоской. Замусоренный пустырь простирался до горизонта. Кроме кирпичной руины, возле которой они остановились, ни строения нигде, ни бугорка. Вместо неба над окрестностями висело тусклое серое ничто.

– Все, хорош! – проворчал стоящий у стены, бросая окурок. – Работай давай…

Второй с отвращением передернул затвор, поднял ствол. Тусклый, словно бы набрякший серым полусветом воздух был разорван длинной оглушительной очередью. Брызнули кирпичные осколки. Грудь стоящего зашевелилась, обращаясь в окровавленные лохмотья, и он повалился мешком на усеянную мусором землю.

Стрелявший, не глядя на убитого, присел на снесенный почти до фундамента простенок, вынул швейцарский нож, откинул пилку, сделал очередную отметку на цевье. Затем открепил магазин и больше по привычке, чем из любопытства, убедился, что тот по-прежнему снаряжен под завязку. Извлек заодно и пачку. В ней опять-таки насчитывалось ровно двенадцать сигарет. Как тогда.

Через некоторое время лежащий шевельнулся. Встал. Обтер грудь, хотя ни рваных дыр, ни крови на ней уже не было. Подошел, сел рядом.

– Больно? – спросил с сочувствием расстрелявший.

– Да нет, нормально, – нехотя отозвался тот. – Так. Пыхнуло, обожгло… Вот первые разы – да. Ты ж тогда к оружию не привык еще… мазал…

Помолчали.

– А я вот чего не пойму, – снова заговорил подсевший. – Расстрелял я тебя там… в той жизни… За это меня здесь теперь… в наказание… Согласен! А ты-то за что маешься? Тоже ведь приятного мало – в человека палить…

– Да как… – Стрелявший покряхтел. – Когда ты в меня там прицелился… страшно было. А потом вдруг такая ненависть… в последний момент. Тебя бы, думаю, самого грохнуть! Рука бы не дрогнула…

Расстрелянный понимающе покивал:

– А-а… предсмертное желание отрабатываешь?

Стрелявший сокрушенно вздохнул:

– Как бы да… наверное…

Снова примолкли.

– Ты зарубки-то хоть делаешь? А то я со счета сбился уже…

– Делаю… – Стрелявший предъявил автомат.

– А как думаешь, долго еще нам тут?

– Не знаю. Наверное, пока места на цевье не останется…

Оба взглянули на цевье. Места на нем было еще предостаточно.

– Короче, как медным котелкам… Слушай! А честно скажи! Ты меня тут как… с удовольствием мочил поначалу?..

– Поначалу? – Стрелявший озадачился. – Н-ну… разве что в первый раз…

Посидели, покачали головами. Вечные тусклые сумерки висели над пустырем.

– Ну что, земляк, на исходный рубеж?

Расстрелянный невесело усмехнулся. Исходным рубежом они именовали условно линию горизонта. А если повернешь назад до того, как стена исчезнет из виду, обязательно затвор заклинит. Два раза проверяли.

– Ладно, пошли…

Оба встали и вновь побрели через пустырь – прочь от одиноко торчащих останков кирпичной стены.

Родился в 1979 году в Волгограде. Поэт, председатель правления Волгоградского регионального отделения Союза писателей России. Автор четырех поэтических сборников и одной книги для детей. Лауреат Международной премии имени Есенина «О Русь, взмахни крылами…», дипломант Международной премии имени Ершова. Публиковался в столичных и региональных газетах и журналах. Живет в Волгограде.

Среди массы одаренных детей порою, как звездочки, загораются лучшие из лучших. Они становятся гордостью не только своих родителей и учителей, но и города, страны, где им посчастливилось родиться. Фаина Савенкова – гордость Луганска. С одиннадцати лет писательница создает конкуренцию давно состоявшимся маститым авторам. Добрая слава о девочке-драматурге разлетается по всему миру: тексты Фаины переведены на десяток языков, а интервью с нею печатают ведущие издания Италии, Франции, Германии и других стран Европы. Год назад она стала самым юным членом Союза писателей ЛНР, ее талант всецело поддерживают руководители Общественных палат Республик Донбасса. Признает незаурядные способности подростка матушка-Россия – в 2020 г. Фаина Савенкова была принята в Интернациональный Союз писателей. Ее отчаянные попытки достучаться до мировой общественности и обратить внимание на беды Донбасса нашли отклик во многих странах. Миротворческая миссия юной луганчанки не осталась без внимания заместителя чрезвычайного посла России в ООН Дмитрия Полянского. Вот так семимильными шагами идет по миру талант 11-летней девочки, неся с собою веру в то, что есть в этой жизни место чуду, сказке и мирному небу над головой!

Глеб Бобров, журналист, председатель правления Союза писателей ЛНР:

– У нас есть сотни детей, которые успешно занимаются спортом, хорошо учатся, а вот 11-летняя девочка-драматург, получившая признание по результатам всероссийских и международных конкурсов, у нас одна. Не только в ЛНР и не только в России. Она в мире на сегодняшний день такая одна.

Наше знакомство с Фаиной произошло в начале весны 2020 г. Вопреки всем ожиданиям передо мною сидела маленькая угловатая девочка, которая внешне выглядела даже младше своего возраста. До встречи, оценивая ее посты в сети, я представляла ее взрослее.

«Птичка», – нежно обращаются к ней друзья. Фаине неполные двенадцать, но в ней уже узнается большая благородная птица, чьи крылья крепнут день ото дня.

Не секрет, что выдающиеся люди появляются из детей, которым посчастливилось расти при хороших наставниках. Ибо незаурядны дети каждый по-своему, а вот разглядеть в ребенке тот самый дар и вырастить заложенное природой зерно таланта дано не каждому взрослому. Наставники юного дарования – заботливые родители, а также учитель – Глеб Бобров, журналист, председатель правления Союза писателей ЛНР, который взял юное дарование под свое крыло чуть более года назад. Девочка признается, что учитель очень строгий: хвалит редко, ругает часто. Но она не обижается. Прислушивается.

– Фаина, у тебя достаточно серьезные успехи в литературном творчестве. Как давно появилось это увлечение?

– Литературу я люблю, сколько себя помню, благодаря маме. Она часто читала мне книги, когда я была совсем маленькая. А потом я сама научилась, увлекалась чтением с раннего детства. Писать тексты стала относительно недавно – два года назад. В Луганск приезжал российский писатель Андрей Усачев. Мне так хотелось попасть к нему на встречу, но туда пригласили только младшеклассников. Позже нам объявили, что Луганская республиканская библиотека для детей организовала литературный конкурс, посвященный 60-летию Усачева, где все желающие смогут принять участие. Я написала небольшой рассказ «Рыба и кит» и отправила туда. Мою работу оценили, и я решила, что деятельность писателя мне интересна.

– О чем твои рассказы? Кто или что тебя вдохновляет?

– Мне интересны разные темы – пробую себя. Но больше всего пишу о животных. Об их мире. У нас дома живут две кошки и собака – мои любимцы. Они – мое вдохновение. Люблю играть, наблюдать за ними. Из этих наблюдений и получаются мои произведения. Например, «Глициния и кошка». Эта работа опубликована в открытом доступе в интернет-сборнике «Молодое око» и «9 Муз» (Греция). Можете почитать!

– Какие из твоих произведений получили признание?

– Самой успешной оказалась пьеса «Ежик надежды». В прошлом году мой учитель Глеб Леонидович Бобров посоветовал отправить эту работу на Международный конкурс драматургов «Автора – на сцену». Я бросила туда свой текст просто на удачу и попала в шорт-лист. То есть мое произведение оказалось в числе лучших из 306 работ, поданных на конкурс из 17 стран мира. Было приятно узнать о таком результате. Многим сложно представить, что такое бороться на равных с состоявшимися драматургами. Ведь скидки на возраст тебе не делают. Ранее пьеса получила специальный приз еще одного всероссийского конкурса ASYL. В последнее время прохладно отношусь к конкурсам, но именно эти были для меня стартом. Кстати, я получила две театральные номинации за «Ежика», а в феврале была награждена поездкой в подмосковный лагерь отдыха «Снегири».

– Какие подвижки с пьесой «Ежик надежды» есть на сегодняшний день?

– «Ежик» уже давно в свободном плавании. Он получает призы, его печатают, ругают и хвалят, находят в тексте политику. Такое же разное мнение режиссеров: от «классная» и «хорошая» до разгромной критики. В любом случае пьесу пока не ставят. К сожалению, тут помешал карантин. Сейчас за постановку взялись в Томске и на Украине – в Харькове. Рассматривают вроде бы в Италии, но мне остается только ждать и верить в чудо…

– Слышала, что силами Луганской государственной академии культуры и искусств (ЛГАКИ) имени Михаила Матусовского создали радиоспектакль по пьесе «Ежик надежды».

– Да, совсем недавно. Теперь у меня есть первая радиопостановка, и это очень здорово. Спасибо всем, кто так или иначе содействовал этому непростому проекту. Изначально с инициативой выступила Общественная палата ЛНР. Запись проходила в студии заведующего кафедрой музыкального искусства эстрады, заслуженного деятеля искусств Украины, профессора Юрия Дерского. Я, к сожалению, не успела поблагодарить Юрия Яковлевича лично. Он тяжело заболел из-за коронавирусной инфекции и накануне премьеры неожиданно для всех нас умер. Он был замечательным, талантливым человеком. Это огромная потеря для Луганска.

– Ограничения из-за пандемии не притормозили твои темпы в работе?

– Весною 2020 начался карантин, но жизнь для меня не остановилась. В сборнике СП ЛНР «Всходы» вышла пьеса «Ежик надежды». Я написала рассказ в соавторстве с российским писателем Александром Конторовичем «Учителя и ученики» для сборника «Живи, Донбасс». Потом были два эссе о войне, опубликованные в России и Европе. Закончила, наконец, пьесу «Умри, чудовище!» о сложных отношениях между детьми и родителями. В 2020 мои произведения были опубликованы еще в двух сборниках – это «Берега» и наш, республиканский, «Крылья». Год был сложный, но насыщенный.

– Где тебя публиковали? Какая страна, кроме РФ, сотрудничает с тобою наиболее активно?

– Так получилось, что первое эссе напечатали в США, что вызвало резонанс. Заместитель чрезвычайного посла России в ООН Дмитрий Полянский даже озвучил мысль пригласить меня выступить в ООН. Если пригласят – поеду, не испугаюсь. Своим произведением я попыталась рассказать о детях Донбасса, которые шесть лет вынуждены жить в условиях войны. После этого появилось много журналистов и общественных деятелей, которых взволновали происходящие у нас события. Много печатаюсь в Сербии, Италии, Франции, Болгарии. Считаю огромным успехом, что через полгода стараний Всеволода Смолянинова мои эссе наконец напечатали в Германии, в ведущем молодежном ресурсе «Рубикон». Теперь у меня там даже свой профиль есть.

– На своей страничке в «Фейсбуке» ты писала об участии в конкурсе «Звезда Победы». Расскажи подробнее.

– Конкурс «Звезда Победы» проходил в Петербурге и был посвящен Дню Победы. Я накануне написала эссе «Детский смех Победы», а друзья предложили поучаствовать в конкурсе. Я не смогла отказать. По результатам конкурса стала лауреатом 1 степени в номинации «Очерк “Мой бессмертный полк”» в возрастной категории от 11 до 13 лет.

– Это то эссе, которое нашумело во многих странах?

– Оно самое. Когда писала, пропустила эту тему через душу. Мне немного лет, но я уже знаю, что самое ужасное – это когда погибают люди. Мы живем в страшное время, когда человеческая жизнь немного стоит. Еще одно эссе было написано к годовщине бомбардировки Луганска, так как у меня еще есть надежда, что люди остановятся в своем желании убивать друг друга. Потому что невозможно защитить этот мир и детей, если ты несешь смерть и разрушение. В своих текстах я хотела донести эту мысль. Эссе прочитали многие мои друзья, чьим мнением дорожу. Я очень благодарна им за искренние отзывы.

– Фаина, в сентябре ты, как настоящий блогер, на своей страничке в «Фейсбуке» информировала о событиях второго Международного фестиваля фантастов «Звезды над Донбассом». Насколько волнительно принимать участие в подобных мероприятиях?

– Я приезжала на фестиваль в прошлом году, так что спустя год чувство ответственности пересиливало волнение. В 2020 фестиваль получился масштабнее: была насыщенная программа, а среди участников еще больше интересных творческих личностей. К тому же у меня появилась возможность познакомиться вживую с людьми, с которыми переписывалась в сети Интернет.

– Какое из своих произведений ты выставила на фестивале?

– «Учителя и ученики». Я уже говорила, что над рассказом работала не одна, а в соавторстве с российским писателем Александром Сергеевичем Конторовичем. Весной произведение было опубликовано в электронном виде, тогда же вышла аудиокнига, а в начале сентября книга была издана в печати. Содержание было оценено жюри конкурса – мы с Александром Сергеевичем получили грамоты от организаторов фестиваля, а еще сборники «Живи, Донбасс» в подарок.

– Если не ошибаюсь, ты получила еще какую-то награду?

– Да, но это тот случай, когда «награда нашла своего героя»… Осенью этого года я получила вице-гран-при Московской литературной премии 2019–2020 гг. в номинации «Драматургия». Однако из-за карантина попасть в Москву на награждение не смогла. Председатель Интернационального Союза писателей Александр Николаевич Гриценко вручил мне на фестивале медаль за пьесу «Ежик надежды».

– Какие у тебя были функции на этом фестивале?

– По программе проводились мастер-классы в трех учебных учреждениях ДНР. В МОУ «Лицей № 1 „Лидер“», например, мы с Александром Конторовичем провели семинар о методах работы в соавторстве. Учащиеся задавали вопросы, мы отвечали. В МОУ «Школа № 48» города Донецка я была одна. Рассказывала о себе, проводила викторину – проверяла знания творчества таких современных писателей, как Кир Булычев, Сергей Волков, Сергей Лукьяненко. В «ТелеШко» мы работали с Александрой Гард, Сергеем Чекмаевым и Иваном Наумовым.

– Скажи, подобные семинары писателей с детьми могут дать результат? Выявить юные таланты?

– Думаю, да. Когда проводила викторину, отметила, что ребята читающие. Мой пример вдохновил нескольких детей. Они подходили к Александру Конторовичу, интересовались возможным сотрудничеством более подробно. Это уже пишущие ребята. Если им уделять внимание, возможно, в будущем они выберут профессию писателя или журналиста. Полученные в детстве знания и навыки им точно не помешают.

– Ты говорила, что в Донецке смогла вживую познакомиться с виртуальными друзьями. Кто эти люди?

– Встречи с друзьями составили самую яркую часть моей поездки. С оперной певицей Анной Братусь и художницей Марией Волковой в свободное время посетили Донецкий государственный музей. Я не только пообщалась со взрослыми талантливыми друзьями, но и получила удовольствие от выставки. Кстати, мне пришлись по душе графика и абстрактные картины!

Яркое впечатление произвела встреча с модельером Светланой Топаловой. Мы с мамой поехали в гости в мастерскую Светланы, где нам показали платья из коллекции «Ирис», которую не представили весною из-за карантина. Работы вызвали восторг! Без подарков Светлана меня не отпустила – подарила духи и красивое платье. С меня сняли замеры, чтобы ушить наряд под мой размер. Передадут подарок в Луганск позже. Мечтаю пойти в новом платье в театр!

– К каким людям тянется твоя душа?

– Наверное, к добрым и честным. Я не очень люблю тех, кто обманывает. Привыкла верить людям.

– Где тебе интереснее: в обществе сверстников или взрослых людей?

– Чувствую себя прекрасно и там и там. Со взрослыми общаюсь часто. Готовлюсь к встречам, стараюсь соответствовать их уровню. Часто мешает моя природная стеснительность, но я ее преодолеваю со временем. Когда узнаю человека лучше, чувствую себя на равных. Со сверстниками по-своему интересно. С ними можно дурачиться, баловаться. Мы же еще дети. Нам можно! Хотя… Взрослые тоже могут вести себя как дети!

– С кем из российских писателей ты наиболее дружна? Можешь припомнить какие-то интересные случаи?

– Близко общаюсь с Александром Пелевиным, Михаилом Тыриным, Сергеем Чекмаевым и Сергеем Волковым. Ну и, конечно же, со своим замечательным соавтором – Александром Конторовичем. Из интересных случаев… Наверное, это наш «спарринг» с писателем Михаилом Тыриным. Я давно занимаюсь тхэквондо, а Михаил Тырин вызвал в шутку меня на бой. Вот уже год все участники фестиваля шутят и просят меня сильно дядю Мишу не бить, потому что он им еще понадобится. А в этом году Александр Конторович учил меня навыкам самообороны. Даже коротенькое видео есть.

– Общаешься ли ты со своими коллегами и друзьями дистанционно, учитывая карантин?

– К сожалению, вся жизнь в школе, на тренировках и в творчестве переходит в онлайн. Думаю, пора писать об этом новое произведение. Общаюсь с известными людьми дистанционно и даже пробую с братом сделать передачу в сети Интернет. Первая пилотная онлайн-встреча прошла с известным фолк-музыкантом Митей Кузнецовым. Задавали ему вопросы, я читала свои сказки. А он пел нам свои песни. Вот так и общаемся.

– Ты веришь в Бога? Как переживаешь тяжелое, тревожное время, связанное с ковидом?

– В Бога верую, но каждое воскресенье церковь не посещаю. Хожу иногда к нашему отцу-настоятелю Филиппу, беседуем.

По поводу ковида… Не могу сказать, что мне безразлично, ведь у меня есть близкие, за которых я боюсь, но я и не паникую. Воспринимаю как данность. Сожалею разве что о невозможности посещать тренировки по тхэквондо, потому что дома совсем не то: нет тренера, который поправит, если где-то «косячу», да и места не всегда хватает. При этом понимаю, что иначе пока нельзя.

– А вот здесь подробнее, пожалуйста. Расскажи о своих успехах и в спорте.

– Я – чемпион ЛНР по тхэквондо. Занимаюсь этим видом спорта уже шестой год. Еще до пандемии ездила на соревнования в Воронеж и Шахты, привезла оттуда звание призера России. Это, конечно, больше спорт для мальчиков, но мы с подружкой единственные две девочки в секции, которые стойкими оказались. Не бросаем. Иногда страшно, синяки бывают, но это все терпимо. Мне нравится заниматься спортом.

– Может, еще чем удивишь?

– Нет. Рисовать люблю, но это так – для души. Люблю театр! Он для меня второй дом. Среди моих друзей много актеров, поэтому на спектакли хожу часто и с удовольствием. Причем одинаково нравится бывать как на детских постановках, так и на основанных на каких-то классических произведениях. Это волшебный мир, в который можно иногда сбежать, если хочешь в жизни немного сказки.

– Как ты учишься, кстати?

– Я хорошистка, но стремлюсь к лучшим результатам. Любимый предмет – история. Жизнь серьезно омрачает дистанционное обучение. Скучаю по своим друзьям и учителям. Хочется обычного ритма, как это было всегда.

– Кто или что для тебя поддержка в жизни?

– Семья, мой учитель – председатель Союза писателей ЛНР Глеб Леонидович Бобров, председатель Общественной палаты ЛНР Алексей Карякин, друзья-сверстники и взрослые друзья разных профессий, из разных стран. Наверное, это везение, а может, результат моей активности в литературном творчестве. Я сама не пойму, как это работает, но вокруг меня действительно очень много доброжелательных людей.

– Ты уже определилась с будущей профессией?

– Нет… У меня еще полно времени. Успею. Я день в одной профессии себя представляю, второй – в другой. Учитель, писатель, журналист… Еще помечтаю. Вот недавно археологом себя видела. Но завтра представления могут поменяться!

– У тебя есть мечта?

– Конечно! Хочу, чтобы открыли прямой железнодорожный рейс из Луганска в Москву. Чтобы вечером сесть в поезд, а завтра – уже там. Мечтаю чаще бывать в столице России, знакомиться с этим городом, посещать его культурные центры.

Писательница Фаина Савенкова и Председатель Интернационального Союза писателей Александр Гриценко

ДОСЬЕ:

Савенкова Фаина Владимировна

Дата рождения: 31.10.2008.

Образование: ГУ ЛНР СШ I–III ступени № 1 имени Льва Михайловича Лоповка.

Достижения: член Союза писателей ЛНР;

член Интернационального Союза писателей, секция «Юниор»;

двукратный чемпион ЛНР по тхэквондо в своей возрастной и весовой категории;

участник Республиканского фестиваля ДНР «Звезды над Донбассом» 2019–2020 гг., где получила благодарность за весомый вклад в развитие культурных отношений между ДНР и РФ в области литературы от Дениса Пушилина;

пьеса «Ежик надежды» получила специальный приз Всероссийского конкурса детской драматургии ASYL в 2019 г., вошла в шорт-лист в Международном конкурсе современной русской драмы «Автора – на сцену» в 2019 г. и в шорт-лист в Международном конкурсе драматургии «Евразия-2020» Коляда-театра, издана в литературном журнале «Москва», переведена на итальянский язык. Опубликована в марте 2020 в сборнике «Всходы»;

получила благодарность за весомый вклад в развитие литературы в ЛНР от СП ЛНР;

получила приз конкурса ветеранов МХАТ «Читаем рассказы» – июнь 2020 г.;

получила вице-гран-при Московской литературной премии 2019–2020 гг. в номинации «Драматургия» – сентябрь 2020 г.;

рассказ «Учителя и ученики» опубликован в сборнике «Живи, Донбасс» (российско-донецкий проект) – сентябрь 2020 г.;

эссе, рассказы «Глициния и кошка», «Ежик и небо» опубликованы в сборнике «Берега» – Калининград, октябрь 2020 г.;

пьеса «Умри, чудовище!» опубликована в сборнике «Крылья» – октябрь 2020 г.;

рассказ «Глициния и кошка» – победитель чешского конкурса «Мир глазами ребенка – 2019», опубликован во всероссийском журнале «Молоко» (региональная Россия), а также в чешской газете Halo noviny в апреле 2020 г.;

эссе «Детский смех Победы» опубликовано в литературном журнале «Юность», в газете «Комсомольская правда», переведено на английский, сербский, итальянский, болгарский, чешский, арабский, итальянский, французский, немецкий языки;

эссе «Взрослое молчание» (Alive) опубликовано в известном французском англоязычном блоге Stalker, сербских газетах «Восток» и «Факты», во французской Donbass Insider, kantasuomalainen.net (Финляндия), AgoraVox (Франция), известном молодежном издании «Рубикон» (Германия), переведено на английский, сербский, итальянский, болгарский, чешский, финский языки;

оба эссе отмечены заместителем чрезвычайного посла России в ООН Дмитрием Полянским;

рассказы, повести, пьесы печатаются во многих российских интернет-изданиях, а также в ЛНР и ДНР;

ведет общественную деятельность, с помощью творчества пытается рассказать в Европе и России о войне на Донбассе и положении детей региона, седьмой год охваченного войной;

регулярно является гостем телевизионных каналов ЛНР, ДНР, России.

Пандемия, к сожалению, вносит свои коррективы. Ввиду небезопасности приезда в столицу России Фаина получила предложение написать творческое послание для открытия выставки финалистов конкурса «Я очевидец» проекта «Терроризм – угроза цивилизации», организованной в Москве.

На торжественной церемонии открытия общественный деятель Мария Бережнева, и. о. министра информации и связи Донецкой Народной Республики в 2014–2015 гг., зачитала обращение юной луганской писательницы:

«Меня зовут Фаина Савенкова. Я – драматург и писатель. Живу в Луганске и вряд ли отличаюсь от вас. Так же, как и вы, люблю ходить в школу, проводить время с друзьями и расти обычным ребенком. Но так сложилось, что уже седьмой год я живу на войне. Да, сейчас не так часто стреляют, как раньше, поэтому я могу создавать свои работы, заниматься спортом и учиться. Но, как и прежде, мы все – друзья, учителя, близкие – живем в постоянном ожидании обстрелов и возобновления активных боевых действий, не решаясь строить планы на будущее. Все эти планы можно легко разрушить одним маленьким осколком упавшего снаряда. Многие из вас не знают, что в действительности происходит у нас в Донбассе, поэтому я рада, что эта выставка помогает рассказывать правду о происходящем. И самое главное, хотела бы пожелать вам мира и спокойствия. Берегите их. Ведь без этого мечтать о чем-то ином просто невозможно».

Эссе Фаины Савенковой «Детский смех Победы» облетело несколько стран мира. Свою реакцию на написанное ребенком, который большую часть своей жизни вынужден жить на войне, высказали известные журналисты, писатели и общественные деятели.

Талант Фаины Савенковой признают даже в Украине. В стране, где официальные власти отправляют собственную армию для расправы над Донбассом, находятся смельчаки, по достоинству оценивающие талант юного дарования. А ведь девочка проживает на территории, которую в Украине почти семь лет принято презирать…

Вот какой отзыв оставил на своей страничке в сети «Фейсбук» украинский писатель и журналист телеканала «112» Денис Жарких (полный текст опубликован на сайте Окопка. ru):

«Работать со сказками – работать с вечностью, не каждый сумеет найти материал, не каждый сумеет справиться. Множество авторов не понимают ни композиции, ни драматургии, ни замысла, пишут, что в голову придет, а другие снимают, что снимается.

И тут присылает мне Фаина Савенкова (11 лет) свою пьесу „Умри, чудовище!“. Я занят до умопомрачения, и первая мысль: „Что ты понимаешь, малявка, в драматургии? Тут взрослые не справляются. Одно дело эссе, то есть почти стихи в прозе, а другое дело полновесное драматическое произведение. Тут, кроме таланта, еще и мастерство нужно, опыт“.

Но обещал, значит, прочту. И тут, признаюсь, посадила малявка меня в лужу: и замысел, и композиция, и образы, и драматургия – все на месте. И главное, мудрость, вечные ценности: любовь, семья, дружба – все в одном небольшом произведении. Именно в произведении, а не в работе.

И нет там ничего про войну, и про политику нет. Описана жизнь обычной семьи и немного волшебства. Вот совсем немного, как у старых мастеров. Откуда это? Не знаю, просто чудо…»

Писатель-фантаст.

Образование – Тюменский университет. Кафедра теоретической физики.

Победитель I Международного литературного фестиваля им. А. С. Пушкина, посвященного 220-летию со дня рождения поэта (Крым, 2019 г.) – Гран-при в номинации «Фантастика» совместно с Вадимом Пановым.

Лауреат международного фестиваля фантастики «Аэлита» (Екатеринбург, 2019 г.) – премия «Старт» за лучшую дебютную книгу, написанную на русском языке в жанре фантастики – роман «Ёрт бы побрал этого Гвидония».

В современном мире самый острый вопрос – что делать дальше? Цель модерна – построить рай на земле, используя блага науки и образования, – недостижима. Если сравнивать даже с XX веком, люди XXI века ушли в другую реальность бытия: раньше предметы, которые уже прочно встроились в наш обиход, появлялись только в сочинениях писателей-фантастов. Но преобразилось ли человечество? Нет. По-прежнему не утихают войны, люди, как и тысячи лет назад, врут, лицемерят, ставят личную выгоду выше выгоды общей. До рая на земле нам далеко. Роман Игоря Самойлова «Врата небесные» написан в жанре сказки, однако автор утверждает, что это больше, чем вымысел.

– Игорь, в вашем романе вы пытаетесь ставить, не побоюсь этого слова, «краеугольные вопросы бытия» истории человечества, но делаете это через мистическо-фэнтезийный антураж. Не связано ли это с тем, что вы не верите в наличие должного уровня естественно-научного образования у современного читателя, чтобы заинтересованно воспринимать подобные проблемы?

– В читателя я верю. А вот должного уровня естественно-научного образования у поколений 90–2000-х, к сожалению, нет – потребителям оно не нужно. И это в общем понятно, так как наука сама по себе не разрешила ни одно противоречие человеческого бытия. Навязывание же естественнонаучного восприятия мира – то же самое мракобесие, только наизнанку. Очередной миф, довлеющий на данном этапе эволюции. А «мистическо-фэнтезийный антураж» – это единственная возможность рассказать о том, что со мной происходило в то время, когда я только-только вошел в «Проект». А иначе кто поверит?

– Расскажите, что это за «Проект»?

– Формальным началом «Проекта 2050», насколько я знаю, был 1950 год. Тогда группа европейских интеллектуалов решила учредить глобальный и весьма амбициозный институт исследований о том, каким должен стать человек и человечество к 2050 году, чтобы выжить. Финансирование проекта осуществляется богатейшими семьями мира, и, соответственно, они и являются главными его бенефициарами.

– Не знаю, кому как, но понятие неких «проектов», финансируемых «богатейшими семьями мира», очень сильно напоминает принцип строительства масонских лож. А как известно из истории, эти ложи действовали не в понятиях абстрактных интересов человечества, а исключительно в интересах их членов. Вряд ли здесь иначе. Что на это скажете?

– «Проект 2050» совершенно точно не филантропическая инициатива. Это четко выстроенный механизм для конкретных целей. «Интересы человечества» как раз не являются его приоритетом. Этими людьми (а я думаю, что и их предшественниками задолго до них) давно осознано, что нет никаких интересов у человечества. Разве что «плодитесь и размножайтесь». Да и то, как мне кажется, это ими воспринимается как навязанная парадигма.

– Хорошо, а тогда можно чуть подробнее о целях и задачах этого Института?

– Я предполагаю, что целью проекта является создание, конструирование, если хотите, нового homo sapiens. Будет ли он преемником нынешнего и вообще останется ли «сапиенсом» – этого я не знаю. Это «нестройное стадо» (по слову Липмана) решено стандартизировать, приведя к стаду «стройному». Для него создается новый миф. Овцам будет спокойно, сытно, комфортно. Все как они любят. Пастыри станут богами. Да они уже стали в определенном смысле. А человечество… Людям, которые стояли у истоков этого мероприятия, было уже тогда понятно, что человечество обречено.

– В каком смысле? В любом случае, как мне кажется, говорить о вымирании человека как вида рановато.

– Не обязательно полагать, что оно вымрет, хотя и это возможно. Я думаю, что речь идет все-таки о том, что глобально человечество потеряло смысл своего существования на каком-то этапе. И в 1950 году, и даже раньше, стало очевидно, что последняя грандиозная попытка трансформировать огромный социум – я здесь говорю об эксперименте с проектом Советской России – провалилась, что, образно говоря, «почвенность», география и миф, доминирующий в социуме, – сильнее.

– Кстати, о мифе. Вы в своей книге утверждаете, что Институт, в лице своего идейного вдохновителя, полагает, что истоки большинства проблем человечества лежат в разной интерпретации некоего «Первомифа». Что это такое?

– То, что изначально лежит в основе всех верований. Изначальный постулат о человеке. Кто он и что он. Условно говоря, его система координат. В каждом народе, в каждом «языке» – используя библейское определение – есть свой миф. Это своеобразная интерпретация первого мифа. Или просто – Мифа. Как выяснилось, он настолько довлеет над любой общностью, что кажется невозможным изменить общество, не изменив перед этим главенствующий миф. Например, доминирующим мифом такой страны, как Индия, является понятие кармы. Вокруг нее строится система нравственных, этических, экономических, да вообще любых других представлений о том, как правильно жить. Пантеон многочисленных богов определяет иерархию, в которую встроен человек. Та же система варн и каст – это земное отражение небесной иерархии.

– То есть миф – это религия?

– Религия – часть мифа. Он сам намного больше и шире этого понятия. Мифы разных народов отличаются. Но их мифы потому и отличаются друг от друга, что они есть интерпретации Первомифа. Единого и изначального. Каждая цивилизация выпестовывала свой собственный миф, в котором обязательно находятся отголоски того первоначального. И, в общем, как считают основатели «Проекта 2050», все различия цивилизаций, культур есть следствия искаженной интерпретации Первомифа. У каждого мифа есть свой Мессия, его суть. Более подробно об этом – во второй книге этой серии, издание которой запланировано на конец этого года.

– Очень смелая и спорная гипотеза.

– Когда я закончу цикл романов, читатель поймет основную мысль.

– Почитаем и посмотрим, пока могу сказать, что это выглядит как передачи на РЕН ТВ.

– Слишком многие торгуют таинственностью. Вы правы. Оправдываться не буду.

– Вы используете в своей книге Библию. Даете обширные цитаты, и вообще иногда создается впечатление, что повествование происходит внутри библейских историй, но как бы проявленных в современности.

– Библейский миф – это яркая и понятная европейскому читателю картина мира. Он сам по себе наглядная иллюстрация, насколько существенны и значимы интерпретации мифа сами по себе. Скажем, три известных интерпретации библейского мифа – иудаизм, христианство, ислам – разделили значительную часть человечества сильнее, чем любые войны.

– А что является характерным признаком мифа или, точнее сказать, его той или иной интерпретации?

– Символ. Мы вообще живем в мире символов. Символ – священная корова каждого мифа. В каком-то смысле это и есть культ. Поклонение. В XXI веке символ окончательно трансформировался в то, что мы называем «бренд». У Нила Геймана в «Американских богах» это подмечено абсолютно точно. Бренды стали культами, олицетворением нового/ старого мифа. А мы – узники этих маркетинговых концлагерей.

– «Наше сознание считает нормальным лишь то, к чему привыкло» – во многом «сюжетные идеологемы» романа строятся именно на этой фразе. Не кажется ли вам, что подобное определение описывает лишь крайне примитивный тип сознания? Этакий тип сознания не выше среднестатистического обывателя, да и то обывателя с не слишком высоким уровнем «общей эрудиции», скажем так.

– Не кажется! Мы все мыслим достаточно примитивно. У каждого из нас свой уютный мирок, этакий «гомеостаз», в котором мы существуем. И с которым не расстаемся ни на миг. Каждый из нас выстраивает свои «нормальности» в соответствии с мифом, который ему навязан. Мы все – обыватели. Даже если кому-то и кажется, что он – нечто, и нечто немаловажное. Если бы это было не так, ни одно правительство ни в одной стране не продержалось бы и нескольких дней.

– Кстати, о правительствах. В романе есть утверждение, что никакое правительство, никакая видимая власть не является настоящей властью. Но кто владеет миром в таком случае?

– Любые правительства любых стран – это прокладка, это всего лишь медиатор. Я бы даже сказал более конкретно – это просто ножницы, которыми стригут овец. А овцы – это мы все. И как это ни прискорбно, но единственное, что в наше время заботит овец, – чтобы их подстригали как можно более комфортно. То есть сам вопрос «законности» такой стрижки для овец давно уже неактуален. Он просто забыт. А миром владеет тот, кто вроде бы всем известен, но по-настоящему не знаком никому, кроме узкого круга.

– А как вы попали в этот проект? С чего вдруг именно вам предложили в него войти?

– Ничего, как известно, не происходит случайно. Несколько лет назад я писал диссертацию по онтологии квантовой механики. Я этой проблемой занимаюсь достаточно давно, еще с университета. Появилось время – и я захотел оформить кое-какие идеи. И естественно, как любой аспирант, много ездил по различным конференциям, посвященным этой тематике. Возможно, сама проблема – а общепринятой интерпретации квантовой теории не существует и поныне – повлияла на то, что в какой-то момент мне предложили участие в этом проекте.

Меня поразила масштабность. Со временем я начал понимать, что этот проект – продолжение очень давнего – если не сказать древнего – проекта, истоки которого теряются в абсолютно невообразимой давности. Для людей, воплощающих этот проект, нет никаких нравственных барьеров. Они свободны от любой морали, так как считают, что мораль – это побочный продукт эволюции социума. Мораль, как и этика, – защитные механизмы, через которые он – социум – получает возможность оставаться стабильным. Тот самый «гомеостаз».

Для этих людей это всего лишь инструменты, используя которые, они создают новый миф.

– В вашей книге немало рассуждений и сравнений разнообразных теологических учений, то есть религиозных практик. Каково ваше мнение о значении и месте религии в жизни как отдельной личности, так и общества в целом?

– В жизни отдельных личностей религия занимает разное значение. Это зависит от человека. В любом случае от тех или иных верований не свободен никто. А вот что касается общества, то любой социум использует религию для поддержания своего «статус-кво», своего «гомеостаза». Даже если таковой религией является вера, например, в компартию. Это неотъемлемая часть поведения любой организованной системы. Социум – не исключение. Причем система трансформирует изначальную идею любой веры настолько сильно, что иногда от нее не остается почти ничего, кроме мертвой формы. И вот это «обрядоверие», как правило, и является в понимании абсолютного большинства «правильной» религией. Мир наполнен «истинно верующими» под завязку.

– Очень интересно в этой связи и ваше мнение: а может ли вера в принципиально недоказуемое являться инструментом познания мира и заменять такие вещи, как материалистическое научное исследование и опыт?

– Здесь в самой постановке вопроса уже есть некое пренебрежение к такому методу познания. Но трансцендентное не менее реально, чем и материальное. Надо сначала договориться, что есть реальность? С точки зрения онтологии квантовой теории – нет такой реальности (самой по себе), как, например, электрон. До измерения, то есть до момента переноса результата эксперимента в область человеческого восприятия, никакого электрона не существует. И это точно такая же вера в недоказуемое. Для меня это абсолютно разный опыт познания нашего сложноустроенного мира.

– «Наше сознание, как улитка, привыкло прятаться за толстые стены…» – фраза во многом верная, особенно на уровне бытовых моментов. Действительно, часто обыватель цепляется за какие-то бытовые привычки, даже не всегда логичные. Но если начинать рассуждать таким образом, то можно попытаться обосновывать любую, мягко говоря, несостоятельную фантазию. Не кажется ли вам, что, применяя данное определение слишком линейно и однозначно, мы можем начать оправдывать не столько «новаторские идеи», сколько откровенное мракобесие? Например, утверждать, что Земля – плоская, а мы просто «привыкли» к мифу о шарообразной Земле.

– Мракобесие – это ведь не только и не столько про религию. Это как раз человеческое, слишком человеческое желание навязать тот или иной миф другим. И это вещь абсолютно неизменная на протяжении всей истории. Касается ли это концепции плоской земли, или – «учение Маркса – Энгельса – Ленина правдиво, потому что истинно», или – «альтернативы капитализму нет». В определенном смысле любая теория или концепция есть несостоятельная фантазия. И сама по себе безвредна, пока ее не начинают навязывать силой. И вот с этого самого момента она и становится воплощенным мракобесием.

– И несколько вопросов по сюжетным построениям книги и о самой книге.

После странных событий на встрече с Элоиз и потом у главного героя дома герой высказывает мысль: «…сказать, что сам был сколько-нибудь религиозен, я точно не мог. По меньшей мере до сегодняшней ночи…» Не кажется ли вам, что к данному моменту описанные «мистические» события пока еще не настолько «поразительны», чтобы человек, не имевший «религиозности», вдруг ее приобрел? Ведь коли так, то это означает, что материалистический базис героя просто был очень слабым.

– Лично мне мало не показалось. Повествование идет от первого лица, и, в общем, все, что описано в тексте, – это мое переживание произошедших, вполне себе реальных событий.

Если есть ощущение, что это «недостаточно поразительно», то, наверное, материалистический базис оказался слабоват, да. А «религиозность» в данном контексте – это понимание, осознание, что, помимо материального, есть и духовное. И что из них более реально – тот еще вопрос.

– То есть вы пережили все, что написано в книге? Я это воспринимал как сказку.

– Я пишу так, как могу написать. Это не документальная вещь, а художественная, но она правдива.

И в ней открыто ровно столько, сколько мне было позволено открыть. Несколько раз я пытался написать о более удивительных (не побоюсь этого слова – диких) вещах, но со мной начинала происходить такая чертовщина, что я ясно понимал: все, это та грань, за которую я не заступлю.

Например, переход в Тень; пребывание в состоянии, которое трудно с чем-либо сравнить.

– Концепция мироздания в вашем романе строится, в общем-то, на вполне известной библейской картине (например, приход в мир существ из «тонких миров» и их уязвимость в нашем мире напрямую перекликаются с концепцией Бога Сына в человеческом образе, или долгие исторические справки о Камне Судьбы). Единственным добавлением в эту известную картину мира, по большому счету, является посыл про то, что Бог якобы дал возможность создавать собственные миры еще ангелам и неким святым. Вряд ли это можно считать некой «новаторской концепцией» строения мироздания, а отсюда вопрос: как бы вы сами определили степень оригинальности концепции мироздания по версии романа «Врата небесные» – что же принципиально нового вы тут говорите по сравнению с массой подобных эсхатологических концепций?

– Этот роман и не ставил задачи создания новаторских концепций мироздания. Это описание нового и странного опыта, который я приобрел и продолжаю приобретать, прикоснувшись к тайным пружинам, приводящим мир в движение. Те краткие объяснения, которые мне передали, сделаны были по моей настоятельной просьбе. И степень их оригинальности никогда меня не занимала. Мне нужно было просто выжить для начала. И понять, что город, в котором я достаточно давно живу, – Тюмень, – намного глубже и масштабнее его внешнего облика. Это перекресток миров. Опора на краю бездны. Город над тьмой.

– И последний, «сакраментальный» вопрос, исходя из нашего достаточно долгого разговора, как некое «резюме»: можете сказать коротко – почему читателю стоит прочитать вашу книгу? Что действительно интересного и познавательного он может почерпнуть из нее?

– Эта книга для тех, кто за плоскостью обыденного восприятия ищет глубину настоящую. Для кого такой поиск – неотъемлемая потребность его души. А главное, рано или поздно начинаешь задумываться над главными вопросами. Чем на самом деле является мир вокруг нас? Для чего мы живем? Неужели я родился по нелепой случайности и во всем этом нет смысла? Я могу сейчас уже сказать: нет, смысл есть. Все остальное читайте в моей книге.

В сентябре 2020 года Интернациональный Союз писателей заключил договор с МОО «Рахманиновское общество». Мы взяли интервью у председателя правления общества, кандидата филологических наук Паршиной Тамары Васильевны.

– Расскажите подробнее о деятельности вашей организации.

– Межрегиональная общественная организация «Рахманиновское общество» была создана в 1981 г. группой профессоров МГК им. П. И. Чайковского по инициативе народного артиста СССР В. К. Мержанова с идеей учредить Всесоюзный конкурс им. С. В. Рахманинова. Первый конкурс прошел в 1983 г., второй – в 1989 г., а в 1993 г. конкурс стал международным. Состоялись четыре международных конкурса: в 1993 г., 1997 г., 2002 г. и 2008 г. Международные конкурсы проходили на спонсорские средства или на собранные Обществом пожертвования членов Общества. Конкурсы были приостановлены по финансовым причинам.

Второй задачей отцов-основателей было поставить в Москве памятник С. В. Рахманинову. Среди учредителей были не только музыканты, но и люди других профессий, в том числе внучатый племянник композитора Юрий Павлович Рахманинов, инженер, строитель, академик, Герой Социалистического Труда, генеральный директор ОАО «Трансинжстрой» и его старый друг Евгений Максимович Примаков. Памятник в Москве был установлен в 1999 г. (скульптура работы О. Комова), в Тамбове в 2006 г., в Великом Новгороде в 2007 г. (обе скульптуры работы А. Рукавишникова).

В 2003 г. Общество получило в аренду от города помещения на Большой Ордынке, с тем чтобы впоследствии открыть Московский музей Рахманинова. Строение 1 было в аварийном состоянии, 67 % износа, подлежало разборке, и Общество собственными силами сделало капитальный ремонт, открыло концертный зал. В зале два рабочих рояля: «Бехштейн» знаменитого советского пианиста Л. Н. Оборина и рояль С. В. Рахманинова из его квартиры на Страстном бульваре, который я купила на собственные средства, чтобы в дальнейшем передать его Московскому музею. Однако открыть музей пока не удается.

Общество открыло в доме концертный зал, проводит концерты, фестивали, конференции, вечера, в зале выступают как российские, так и зарубежные музыканты, как именитые, так и начинающие – студенты и школьники.

Сейчас в Обществе насчитывается более трехсот человек из пятнадцати регионов России, а также из европейских стран и США.

– Скажите, как, на ваш взгляд, соприкасаются музыка, ваша основная деятельность, и литература, наша основная деятельность?

– Слово, произнесенное мелодично, появилось задолго до того, как человек изобрел буквы – литеры. Нас должно интересовать соотношение не двух разных видов человеческой деятельности, но двух способов осмысления действительности, рожденных человеческим сознанием, то есть слова как факта речи и музыки, как способа расшифровки этого факта в иной художественной сфере.

«Вначале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог», – говорит Библия. Членораздельная речь – единственное, что отличает homo sapiens от животного, есть способ одновременно отражения и познания действительности. Слово есть первая ступень, на ней строится более сложный способ самовыражения слова с использованием звуковысотных модуляций, темпо-ритмических построений, динамики. Два вида деятельности человеческого интеллекта сливаются в одном виде искусства – пении, где слово и музыка неразделимы и равноправны. Когда композитор ощутит верно смысл слова и найдет те и только те музыкальные средства для выражения и смысла, и его краски, рождается шедевр, как, например, в романсе Н. А. Римского-Корсакова «Пророк» на стихи А. С. Пушкина, где музыка следует за словом с такой же естественностью, как трава растет из земли.

Еще один жанр, где слово и музыка сосуществуют в одном произведении, – это сочетание речевого текста, пропетого или прочитанного, и инструментальных полотен в качестве либо аккомпанемента, либо звучащего фона, либо завершения этой речи. Примером может служить памятник культурного наследия Советского Союза – «Минута молчания 9 Мая». Сейчас он уже не звучит, став жертвой упражнений сотен любителей компьютерного монтажа, но в оригинале он вызывает ту же реакцию, что и полвека назад. Напомню: 9 мая 1965 года, в двадцатую годовщину Победы, «Минута молчания» вышла в эфир в первый раз, ее транслировали по радио на всю страну, были включены уличные громкоговорители, и, услышав позывные, водители автобусов и троллейбусов останавливали машины, и толпы людей сбегались к столбам с громкоговорителями, стояли, окаменев, с рыданиями, а над их голосами неслось: «Помните! Через века, через года помните! О тех, кто уже не придет никогда, помните!» И после этих слов из тишины обрушиваются начальные аккорды Второго фортепианного концерта Рахманинова, могучий колокольный звон русского Православия, символ широкой русской земли, звонящей по миллионам погибших, замученных, сожженных, сваленных в ямы грудами трупов и кое-как присыпанных землей. Каждым своим ударом он наполнял сердце: «Помните!»

– В следующем году юбилей Сергея Рахманинова. Планируете ли вы как-то отмечать это событие?

– Мы уже начали эту работу, создав Всероссийский рахманиновский штаб совместно с Фондом содействия реализации государственных программ и национальных проектов под девизом «Россия – Рахманинову». Суть проекта состоит в том, чтобы вовлечь в празднование 150-летнего юбилея Рахманинова все российские регионы. В каждом регионе есть свои представления о том, что нужно, важно и удобно в данном конкретном месте, что может предложить музыкальная общественность региона и какая ей нужна помощь. Штаб принял решение о проведении Трехлетнего юбилейного фестиваля, который включает в себя, поимо традиционных концертов, фестивалей, конференций, выполнение программы Общества, заложенной отцами-основателями Общества сорок лет назад, а именно: 1) открытие в Москве музея Рахманинова на базе мемория, собранного Рахманиновским обществом; 2) открытие в Новгороде музея Рахманинова; 3) открытие в Москве института имени Рахманинова как единого научно-исследовательского центра аккумулирования информации, тщательной ее проверки, обработки и распространения; создание редколлегии для работы над изданием полного академического собрания сочинений Рахманинова; 4) выпуск биографии Рахманинова, свободной от ошибок, произвольных авторских фантазий, с указанием источников; 5) выпуск ежемесячного журнала «Рахманиноведение»; 6) подготовка высококлассных специалистов для музея Рахманинова в Старой Руссе.

– С какими организациями еще сотрудничает ваше сообщество?

– Общество открыто для контактов со всеми, кого интересует рахманиновская тема. Среди наших друзей много музыкальных школ имени Рахманинова, музыкальный вуз имени Рахманинова, столичные и региональные консерватории, группы любителей творчества Рахманинова в Германии, Англии, Голландии, Франции, США, Швейцарии, Италии.

– Интернациональный Союз писателей в сентябре этого года проводил мероприятие в стенах сообщества Рахманинова. Как вам такой формат мероприятий? Проводилось ли уже что-то подобное?

– Да, на протяжении последних двадцати лет мы регулярно устраиваем вечера для презентации новых изданий, празднования побед на музыкальных конкурсах, для чествования юбиляров. Они пользуются успехом у публики и артистов.

– Планирует ли ваша организация расширять свои возможности?

– Расширение наших возможностей следует рассматривать в двух аспектах: творческом и материальном.

Творческие возможности Рахманиновского общества достаточно обширны, хотя всегда есть желание сделать их еще более эффективными. С нами сотрудничают многие известные рахманиноведы, но это сотрудничество стало бы значительно интереснее, если бы у нас были возможности содержать редколлегию и издавать свой журнал.

Материальные возможности до сего времени весьма скудны, сегодня у нас нет ни государственной, ни спонсорской помощи. По этой же причине мы не можем продолжить международный конкурс, а также развернуть музейную экспозицию, поскольку спонсоры считают ненадежным спонсировать музей в арендованном помещении. Особняк в Замоскворечье, который мы арендуем, расположен в мемориальном для Рахманинова месте, близ Третьяковых, родственников Рахманинова. Он построен замоскворецким купцом в XVIII веке, расширен купцом в XIX веке, разделен фанерными перегородками на коммунальные квартиры в 1920-1970-е годы, затем передан «Трансинжстрою», затем его фундамент на глубине двух метров повредили воды, и стена дома толщиной восемьдесят сантиметров треснула до самой крыши, одна из внутренних стен обрушилась, сгнили деревянные перекрытия, и эксперты приговорили дом к сносу. Мы получили его в аренду в 2003 г. в аварийном состоянии, и на средства, собранные профессором В. К. Мержановым, Ю. П. Рахманиновым, внуком композитора А. Б. Рахманиновым, некоторыми известнейшими московскими музыкантами, удалось его отремонтировать. Сейчас дом передали в частную собственность возникшему два года назад акционерному обществу.

Этот дом – единственное в Москве место, где естественно может быть музей Рахманинова: в Кадашах и Толмачах он регулярно бывал, давал уроки, работал на Софийской набережной. За рубежом он получал очень высокие гонорары, но жил в арендованных квартирах и собственный дом, очень скромный, купил только за полгода (!) до смерти. Он не оставил своим наследникам ни дворцов, ни акций, ни бриллиантов: он зарабатывал деньги, чтобы помочь выжить советским людям в 1920-е годы, спасал от голодной смерти и знакомых, и незнакомых (я встречалась с одним из таких спасенных, чья семья умерла от голода, и сосед по лестничной клетке написал Рахманинову: «Спасите детей!»). Он помогал Красной армии, снарядил санитарный поезд, закупал рентгеновское оборудование для госпиталей. Только в одном архиве Рахманинова сохранились квитанции на посылки и переводы на сумму, эквивалентную 11 000 000 долларов США. Он отдал нам не только свое великое искусство, но свою душу, свой труд. Он до последнего смертного часа оставался Гражданином своей Родины, подав прошение об американском гражданстве лишь за две недели до смерти – ради спокойствия своей семьи.

Есть в мировых столицах и исторически сложившихся культурных центрах музеи Баха, Бетховена, Моцарта, Шопена, Листа, Вивальди и всех других великих композиторов… Только русские поскупились отдать дань тому, в чьей музыке генетически зашифрована национальная формула русского духа.

Родилась в 1963 году в г. Зиме Иркутской области. Окончила биофак Иркутского госуниверситета, кандидат сельскохозяйственных наук, доцент, работает на лесопромышленном факультете Братского госуниверситета. Печаталась в иркутской областной газете «Культура», альманахе «Иркутское время», журнале «Сибирь» и в альманахах «Шклинда» (г. Братск). Живет в г. Братске.

Однажды мне приснился родной город, знакомая до каждой былинки улица, на которой когда-то жили мои бабушка и дедушка. Все было как всегда, все на месте – и аптека, где мы покупали гематоген, и стадион, где катались на коньках и лазали через дырки в заборе, и небольшие домишки вокруг, и даже черемуха в палисаднике… Только дома не было – совсем не было, словно и не существовал никогда. А черемуха стояла в белой пене цветов, и ее свежий листок отдавал знакомым горьковато-терпким запахом.

Бабушка с дедом жили в двухэтажном деревянном доме с высоким крыльцом. Он хранил спокойную тишину и обжитое тепло. В их небольшой квартире на первом этаже били часы и стояла тенистая прохлада, потому что в палисаднике росли раскидистые черемухи и яблони. Прорывавшийся иногда солнечный блик играл на полу причудливыми тенями. В кухне стояли буфет и большой стол, а в русской печи всегда томилось для нас что-нибудь вкусное: пшенная каша с поджаристой корочкой, клюквенный кисель, пельмени, пирожки или тонкие ажурные блины. Перед топкой дед точил нам бритвенным лезвием цветные карандаши. А на самой плите мы частенько пекли тонкие картофельные ломтики.

На черемуху, что росла перед широким кухонным окном, дед Миша зимой вешал птичью кормушку и прилаживал кусочки сала для синиц. На кормушке господствовали голуби, а верткие синички клевали сало, свешиваясь вниз головой, и грузных голубей совсем не боялись. Кусочек сала становился похожим на белого ежика. А птичий гомон не стихал с утра до позднего вечера.

Маленькие сибирские яблочки мы собирали для своих самострелов. После первых заморозков эти кислые яблочки становились таинственно-прозрачными, словно светились изнутри, и необыкновенно вкусными, так что мы не слезали с веток и заборов. В палисаднике мы строили штабы, играли в войну, гоняли по крышам сараев и стаек. В стайках жильцы дома держали немудреное хозяйство: чушек и курей или кроликов. В сараях хранили старую мебель, велосипеды, запас угля и дров, а под самым потолком висели березовые веники для бани. Поэтому в них пахло угольной пылью и сухими березовыми листьями, а лучи солнца, пробиваясь через щели, играли на танцующих пылинках. С крыш сараев можно было бесплатно посмотреть футбол на соседнем стадионе или спрятаться на время от взрослых, словно для важных дел.

Берега Оки и впадающей в нее Зимы утопают в тенистых, непроходимых зарослях черемухи. Когда черемуха цветет, воздух кажется пряным и тягучим, а вода реки немного горчит. Ягоды словно вбирают в себя яростное тепло короткого сибирского лета. Сначала они ярко-зеленые, потом буреют и, наконец, становятся черными и сладкими. Но урожай черемухи бывает не каждый год. А когда это все же случалось, то собирать ягоду ехали всем семейством. Конечно, мелкота вроде нас успевала и в речке накупаться, и ягоду собрать. Взрослые аккуратно веревками пригибали ветки, чтобы мы могли достать черемуху. Сначала ягода собирается легко, бодро стучит о дно бидона, частенько попадая в рот, но вскоре язык и небо становятся шершавыми и неповоротливыми, приходится бежать к бабушке и просить воды. Собирать черемуху нужно чисто, без плодоножек, потому что потом их трудно выбирать. К веткам все равно нужно тянуться и стараться их не сломать. Постепенно жара спадает, но появляются комары, в тени кустов им особенно вольготно. Собирать ягоду становится все труднее, но вот наконец-то посуда заполнена, можно ехать домой.

Дома баба Маруся подвяливает черемуху в печи, а потом рассыпает в один слой на ровные поверхности, застеленные чистой марлей. В комнате долго стоит сладкий запах сохнущих ягод. Потом деда Миша увозит высохшие ягоды на мельницу, где их перемалывают в муку. Конечно, можно и не сушить ягоды, а перемолоть их на мясорубке и сварить с сахаром. Но настоящий черемуховый пирог получается только из черемуховой муки.

Тесто для пирога баба Маша ставила с вечера и несколько раз за ночь поднималась его подбить и обмять. С утра пораньше протапливалась печь. Бабушка двигалась по кухне легко и быстро, ловко заваривала черемуховую муку, раскатывала тесто, поверх черемухи накладывала ажурную сеточку из узких полосок теста и оставляла пирог подниматься. Из печи доставали высокий пирог с красивой зажаристой корочкой по краям. Но главной в пироге была черемуха. Казалось, что вкуснее запаха просто не может быть. Из остатков теста получались душистые пирожки.

Бабушкино священнодействие на этом не заканчивалось. Нужно было еще остудить пирог и намазать его сверху сметаной, взбитой с сахаром. Конечно, сметану брали специально деревенскую, в которой ложка стоит. Она намазывалась в несколько слоев, и каждый слой должен был загустеть в прохладе. Для этого пирог ставили в маленькую кладовку и запирали от нас на замок.

Мы носились по улице, пытались продолжать свои бесконечные игры, но нас снова и снова влекло к маленькой дверце кладовки. Бабушка совала нам пирожки и выгоняла на улицу.

И наконец пора. Все торжественно садились за обеденный стол, и каждому отрезали по большому куску пирога. Тесто было пышным, но слой черемухи и сметаны ничуть ему не уступал. Черемуха теряла свою терпкость, в ней оставалась только душистая сладость, которая гармонировала с кислотой и прохладой сметаны. Пирог таял во рту и был вкуснее всех тортов, которые я пробовала в жизни.

Давно нет с нами дедушки. Темные волнистые волосы бабы Маруси стали совсем белыми, но прежними остались их плавные волны, а темные глаза такие же «черемуховые». Она много лет прожила совсем в другой квартире. Но в ней так же негромко били часы, а наших нечастых приездов ждал черемуховый пирог, испеченный в обычной электрической духовке. И вкус этого пирога переносил меня в тот деревянный дом, в кухню с русской печью и большим обеденным столом.

Член Союза российских писателей. Автор книг «Не Париж», «Савелий Свинкин, коты и люди», «Я, красивая птица», «Картина мира». Живет и работает в Красноярске.

Мы с Копеевым жили на улице Партизана Железняка, и вся еда, попадающая в дом, употреблялась нами незамедлительно, поэтому тараканов у нас не было. Я приписывала отсутствие тараканов себе, своему таланту домохозяйки, но в глубине души всегда знала, почему у нас нет тараканов. Но, так или иначе, их не было. Нет тараканов – нет проблем с ними.

Но однажды ночью мне на лицо, шурша и хрустя в воздухе хитином, упал крупный таракан. Я сбросила его на пол, послала его к абстрактной матери и продолжила спать – часы едва пробили пять утра.

Минут через десять я окончательно проснулась – рядом со мной шевелились, помимо Копеева, десятки живых существ. Копеев очнулся, вскочил и тоже вспомнил об абстрактной матери. Тараканы. Повсюду. Сотни. В постели, на полу, на потолке. Они угрожающе кишели. С каждой минутой их становилось все больше. Внушительный ровный слой из тараканов довольно быстро «украсил» потолок.

С тараканами под одеждой и на одежде, с тараканами в волосах, мы стали сметать полчище насекомых с потолка, чтобы потом поймать их на полу и силой изгнать из дома. Тараканы скрежетали крылышками в моей прическе, пытаясь выпутаться, я вытаскивала их из волос и швыряла в ведро. Копеев выносил ведро за ведром на улицу, и мы поняли, что надо бы собирать их в огромные пакеты для мусора, но нет еды – нет мусора – нет пакетов. Тогда Копеев вспомнил про три пустых полотняных мешка, в которых когда-то находилась картошка.

Я не люблю убивать, я не пачкаю свои руки убийством, но иначе тараканы не утрамбовывались в мешки, поэтому убивал Копеев – у него нет этих нелепых предрассудков. Даже плотно утрамбованные, тараканы не иссякали: они продолжали появляться на потолке и падали нам с Копеевым за шиворот. Часам к двенадцати поток тараканов пошел на спад.

Копеев, воспользовавшись передышкой, поднялся к бабке-соседке сверху, чтобы объяснить, что перед тем, как начать заниматься гигиеной своего жилища, неплохо бы оповестить соседей. Бабка отправила Копеева по непритязательному вектору, сказав, что все тараканы наползли к ней от нас, поскольку мы богатые, а она бедная, и все богатые должны платить за богатство, например принести ей, бабке, хотя бы чекушку.

Богатые?! Да нам не на что было купить «Дихлофос», мы уничтожали тараканов голыми руками. Соседка же победоносно включила телевизор на полную громкость и, кажется, устроила танцы. Копеев, упаковывая в семь вечера последних тараканов, оптимистично приговаривал:

– К деньгам, к деньгам.

Тараканы закончились полностью дней через десять, а еще через месяц все тараканы покинули город, возможно, ушли в степь за три моря, где до сих пор рассказывают трагические истории о нас с Копеевым потомкам.

Вращающаяся на вертеле за стеклом духовки-гриль в кулинарии гастронома. Розовеющая, золотящаяся, потеющая каплями жира, источающая флюиды. Раскинувшаяся толстыми окорочками. Обтянутая нежной теплой пупырчатой кожей. Приличного размера. Недорогая.

Он не таксист, просто подрабатывает. Временные трудности, не отменяющие ежемесячного визита квартирной хозяйки и выплат по кредитам. Он не деревенский, просто в деревне живут жена и дети, ну как жена – дело к разводу, а детей-то обратно не запихаешь – кушают ежедневно, да еще и первое сентября на носу.

Она, пассажирка, видно, из богатеньких – пальто хорошее, к машине идет не торопясь, на заднее сиденье барыней садится и дорогой район называет (квартиры там стоят ого-го! – за ипотеку до конца жизни не рассчитаешься). Алкоголем женщина пахнет – из гостей, видать.

– Вы из гостей, наверное, в столь поздний час?

Он с ней на равных, он всегда с этими богатенькими на равных.

– Да, а как вы догадались? – говорит и улыбается она.

– Я еще полгода назад тоже по гостям ездил, – поддерживает он беседу. – А сейчас на работе, все время на работе – некогда по гостям.

– А может, ко мне? В гости? Я одна живу. Вы коньяк пьете?

– Ну-у-у, – протягивает он и секунду сопротивлялся. – Если только после работы…

– Вот и договорились.

Видимо, эти богатенькие тоже смотрят фильмы про садовника, сантехника… Но он-то не таксист, просто временные трудности.

– Только я не готовила ничего – у подруги именины сегодня.

Курица рыдала каждой капелькой жира и хохотала каждой пупырышкой кожи.

– Заверните мне вон ту, – попросил он продавщицу, сглатывая слюну и показывая пальцем.

Усталая продавщица подчинилась.

На кассе он ловко вытащил из внутреннего кармана пачку банкнот, отсчитал требуемую сумму и хозяйским жестом швырнул кассирше на тарелочку.

Богатенькая пассажирка, уже полусонная, удивилась, услышав звонок в домофон. Спросила: «Кто?» Он назвался. Открыла.

С достоинством он водрузил курицу на стол и осмотрелся. Никогда до этого он не видел такого большого холодильника. Странными ему показались жалюзи в цветочек. Кухонный гарнитур, подобный он видел в рекламе, каждый раз отмечая про себя, что такие все равно никто не покупает, – не имеет смысла покупать мебель, которая стоит как полмашины.

Она достала коньяк и вскипятила чайник. Налили, выпили, закусили. Он пил и ел интеллигентно – не троглодит же, не Венцеслав же Венгржановский – знает, как есть, чтобы быть на равных. Говорили о том о сем – о погоде, о жене, о приближающемся первом сентября. Она улыбалась, слушая, а потом сказала:

– Пойдем спать. Я тебе в зале постелила.

Она так и не поняла, что он с ней на равных.

– В зале? – недоуменно спросил он.

Брови его приподнялись, но ничто не выдало удивления.

– Ну ладно. В зале так в зале.

Она показала ему спальное место и скрылась в другой комнате.

Он прилег на край дивана. С полчаса ворочался, потом встал, оделся, взял с журнального столика газету и вышел на кухню. Включил свет. Курица, лишенная уже одной ножки и одного крылышка, все еще красовалась на столе и выглядела чудесно. Стараясь не шуршать, он завернул курицу в газету, обулся и вышел из квартиры, неся сверток под мышкой.

Вышел из подъезда, открыл машину, пропитанную ароматом «сексоголика», сел за руль и начал есть. Ел долго, с удовольствием. Запивал газировкой, забытой с вечера в бардачке.

Обглодав последнюю косточку, он откинул сиденье назад и уснул сном праведника.

Родилась в Омске. Окончила Ленинградский текстильный институт и Высшие литературные курсы при Литературном институте им. А. М. Горького. Работала курьером, картографом, экономистом, администратором кинокартин, сценаристом, руководителем студии. Была продюсером игровых фильмов «Придел ангела», «Антонина обернулась», а также многочисленных неигровых картин. Печаталась в гуманитарном альманахе «Петербургская среда», в сборниках «Литературная Евразия», «Точки пересечения» и др. Выпустила книгу детских стихов «Кошачье счастье». Победитель Международного литературного конкурса «ПРОЗАФЕСТ» сезона 2019 г. (Санкт-Петербург). Член Союза российских писателей. Живет в Санкт-Петербурге и Москве. Имеет двух дочерей.

Баба Эла, бабушка моих дочерей и мама мужа, была семнадцати лет от роду, когда началась блокада Ленинграда. Выжила ее семья благодаря мешку сахара, припасенному для летних заготовок. Тот сахар оказался спасительным чудом, позволившим дожить до эвакуации. Если бы я не знала этой истории, то трепетное отношение бабы Элы к сахару и фразы типа «сахар нужен детям для костей» огорчали и заставляли бы меня спорить. А так ситуация оказалась наглядной иллюстрацией парацельсовского «все есть лекарство, и все есть яд» – дело лишь в мере и уместности.

Выжившие блокадники имеют право на свою житейскую мудрость. Трепетным у бабы Элы – Эллы Андреевны Никулиной – было отношение не только к сахару, а к пище в целом. Пережитый страшный голод наложился на природную обстоятельность, и она до конца дней своих, как говорится, любила проснуться среди запасов. В ее квартире, где-нибудь в дальнем углу, можно было обнаружить пятилитровую банку обесцветившейся от времени клюквы (клюква так хранится: заливаешь кипяченой водой – и все). Ничто пищевое не выбрасывалось до последнего: баночки со сметаной или томатной пастой жили в холодильнике до появления на них внушительных коралловых рельефов плесени. Заготовки – соленья и варенья – производились ведрами. Одним из первых вопросов мужу и сыну, возвращавшимся из длительных, иногда экзотических, экспедиций, был «ну, что вы там ели?», а совсем не «ну, что вы там видели?».

Накормить вкусно и сытно – стало философией ее жизни и одним из главных удовольствий. По общему мнению, Элла Андреевна (по паспорту Энгелиса, так как родители ждали мальчика, приготовив имя Энгельс) была кулинаркой экстра-класса. К назначенному застолью она начинала готовиться, как хороший студент к экзамену, – за много дней. Дело не в приобретении продуктов – их все покупали или доставали заранее. Дело в серьезном продумывании стратегии застолья и подготовке полуфабрикатов. И чтобы – упаси ее господи! – пришедшие гости (в основном горластые ленфильмовские компании) не топтались в ожидании пира, застав хозяйку за дорезанием какого-нибудь салата.

Времена оттепели и застоя не шикарные с точки зрения продуктового разнообразия, но она научилась выкручиваться. И столы ее стали картинками волшебного гастрономического калейдоскопа, игрой с которым она виртуозно овладела. Форшмак (с яблочком), фаршированная курица (кожа снималась чулком и набивалась фаршем), лобио (как ни странно, по тем временам – экзотика), печеночный паштет, рыбное заливное – персонально каждому в мисочке, грибы – маринованные, соленые и в пирогах, минимум пять видов салатов, торт «Наполеон» и булочки с заварным кремом. Так угощались гости за один присест, когда Элле Андреевне можно было в духе времени остановиться только на оливье или винегрете, котлетах или пельменях, пироге с капустой или домашнем печенье. В конце концов, остановиться на первом: каких-нибудь щах или борщах. Искусно приготовленное первое – вполне самодостаточное блюдо, на которое можно было звать гостей. Я бы назвала ее коронным номером суточный борщ с фасолью.

Крепкие напитки тоже создавались с выдумкой, можно сказать, концептуальными. Они назывались «никулинками», подавались в красивых графинах и представляли собой настойки-экстракты из всевозможных почек, трав, плодов и кореньев, собранных самостоятельно или приобретенных на рынке. У меня так и стоит перед глазами граненый хрустальный графин, где топорщится соцветие укропа с маленький подсолнух. Под стать – и запивушки. Например, неделю вымачивались корочки мандаринов с заменой воды для удаления горечи – получался отличный лимонад.

Когда я впервые попала к ее столу и сбилась со счета на седьмом салате, я внутренне заплакала. Во-первых, потрясенная гостеприимным изобилием, во-вторых, от предчувствия, что мне, слабовольной, придется впоследствии многажды каяться в чревоугодии.

Баба Эла собирала кулинарные книги и рецепты. И сетовала: «Ни одна хозяйка никогда не даст тебе свой рецепт полностью. Чуть не доскажет – и у тебя так, как у нее, не получится». Сама она, будучи совсем нелукавым человеком, на такое коварство была не способна.

Свекровь ввела в мой типично советский обиход загадочное понятие «хозяйка». «У каждой хозяйки есть свой любимый нож», – к примеру, говорила она. И я замирала, потому что фраза звучала как совершенно небытовая. Она принадлежала удивительному миру, где обитают таинственные женщины-хозяйки. Они, осваивая кулинарное пространство во имя семьи, могли даже удостоиться почетного звания «хорошие хозяйки». Конечно же, за спиной «хорошей хозяйки», по представлению Эллы Андреевны, стояла, в первую и последнюю очередь, образцовая кухня как мастерство. Кухня, расширяющая усредненные привычки и потребности, имеющая следствием почтительную благодарность, изумление, овации семьи и друзей. Кухня как служение и творческая реализация «в одном флаконе». В условиях дефицита и небольших доходов это «не подвиг, но нечто героическое».

Сейчас в Интернете все чаще можно встретить мнение, что традиционная кулинария наших бабушек наиболее правильное питание из всех предложений ЗОЖ (здорового образа жизни). Глядишь, вторую жизнь обретет и кулеш, он же кондер, как его называли родители мужа. С этим супчиком у меня связаны такие воспоминания.

Лето мы с дочками обычно проводили на даче. В свое время Никулины, благодаря писателю Юрию Герману, получили участок на Карельском перешейке, в поселке Сосново, бывшей финской Рауте. Бабушка приезжала внезапно, потратив четыре часа на дорогу, с продуктами в большой коричневой клетчатой сумке на колесах. Отмучившись в переполненной электричке, с порога начинала готовить на плитке с электрической спиралью. Могла, как птичка, чуть-чуть поклевать приготовленное – и уезжала обратно к мужу вести важное городское хозяйство. Однажды она приготовила большущую кастрюлю непонятно чего. В бульоне булькали какие-то картошечка с морковочкой, пшенка и сало, пережаренное с луком.

– И что я с этим буду делать? Мы это есть не будем, – рискнула я сказать Элле Андреевне, которая уже торопилась к калитке.

– А Высоцкому понравилось, – кинула она через плечо.

Только так, через некие блюда, от нее можно было узнать интересные семейные истории. И мой свекор, режиссер-постановщик Никулин Григорий Григорьевич, потом подтвердил, что на съемках фильма «713-й просит посадку» молодой, еще неженатый Владимир Высоцкий (именно на этой картине он познакомился с Людмилой Абрамовой, будущей первой женой) действительно бывал в гостях у Никулиных, и они угощали его кулешом-кондером, созданным из того, что оказалось под рукой.

Недавно на выставке в Манеже я увидела картину передвижника Иллариона Прянишникова «Общий жертвенный котел в престольный праздник». Простой нарядный люд, соблюдая традиции, собрался после церковной службы на продолжение празднования. На просторной поляне – большущие чаны. Общее варево состоит из приношений каждого. Как говорится, от каждого по возможности. «Это же кулеш!» – воскликнула я, и многие, стоявшие рядом, согласно покивали. Кулеш как проявление лучших сторон нашего почившего патриархального уклада, а не просто блюдо, сопутствующее бедности.

Примеров такого благоговейного, как у свекрови, отношения к кулинарной стороне жизни мне почти не встречалось. В большой степени оно передалось мужу и двум сыновьям. Кстати, с точки зрения Эллы Андреевны, все ее невестки (а нас за всю ее бытность случилось пятеро) плохие хозяйки. И большинство подруг, понятно, тоже подкачали.

Наверно, если бы не война – еда не стала бы для моей свекрови культом, ее сложная и сильная натура нашла бы другое применение, другую страсть. Но библейская Марфа воплотилась в ней именно так. «Все есть лекарство, и все есть яд…»

Справка: Энгелиса Андреевна Никулина (1924-2007) – жена режиссера-постановщика Григория Никулина-старшего (1922–2007), снявшего на киностудии «Ленфильм» художественные ленты: «Невеста», «Смерть Пазухина», «Пойманный монах», «713-й просит посадку», «Помни, Каспар», «Три года», «Моя жизнь», «Память», «Первые радости», «Необыкновенное лето», «20 декабря», «Хлеб – имя существительное» и др., а также докумендальную картину «Кронштадтский мятеж». Мать режиссера-постановщика Григория Никулина-младшего (1955–2007), снявшего игровые фильмы «Не делайте бисквиты в плохом настроении», «Антонина обернулась» и более десятка неигровых.

«В череде событий, в красоте явлений несчетен счет чувствам и впечатлениям, отождествленным с моментом сущего, ставшим естественной потребностью проявления не то Воли Небесной, не то Образа Мечты, а скорее, их слагаемого – Рукописи Бытия.

В этом выпуске „Российского колокола“, звучащего во Времени творческим знанием и истинностью, для меня большая честь представить впервые опубликованные стихотворения из готового к выпуску поэтического сборника „Образ Мечты. Рукопись“, последующего за уже известными Вам книгами живых стихов – „Стихия“, „Где-то летает моя Половинка“, „Лазурь – Наш Берег“, „Чудотворение“, которые увидели Солнечный Свет чуть раннее.

В этот раз предложенный порядок сочинений сложен не в форме воображаемой иллюстрации к заданной теме, что имело место в предыдущих выпусках журнала, а как фигурные осколки происходящей чудесности в неподражаемом калейдоскопе судьбы».

Немного статистических данных:

Спирко Дмитрий, 55 лет, русский. Живет и работает в Киеве.

Генеральный секретарь Международной гражданской организации «Гуманитарный проект».

Академик, действительный член Европейской академии наук, искусств и литературы (г. Париж).

Народный Герой Украины, награжден орденом «Покрова», медалью Российской литературной премии «За заслуги в области литературы и искусства», почетным знаком отличия «Свободи та Миру на Всесвiт вiд Украiни», победитель Международной киевской книжной выставки «Лучшая книга» в номинации «Поэзия», мастер спорта СССР по боксу, судья международной категории ЕАВА (Европейской ассоциации любительского бокса).

Текущая история и актуальные события на одноименном сайте или в предыдущих статьях «Российского колокола».

Родилась в Луганске 31.10.2008. Училась в ГУ ЛНР СШ I–III ступени № 1 имени Льва Михайловича Лоповка. Член Союза писателей ЛНР. Двукратный чемпион ЛНР по тхэквондо в своей возрастной и весовой категории.

Участник республиканского фестиваля ДНР «Звезды над Донбассом». Благодарность за весомый вклад в развитие культурных отношений между ДНР и РФ в области литературы от Дениса Пушилина. Пьеса «Ежик надежды» получила специальный приз Всероссийского конкурса детской драматургии ASYL 2019 г. и вошла в шорт-лист в Международном конкурсе современной русской драмы «Автора – на сцену» 2019 г., издана в литературном журнале «Москва», переведена на итальянский и чешский языки. Сборник «Всходы» – март 2020 г., а также бла одарность за весомый вклад в развитие литературы в ЛНР от СП ЛНР. Шорт-лист в Международном конкурсе драматургии «Евразия» – Коляда-театр, 2020 г. Приз конкурса ветеранов МХАТ «Читаем рассказы». Россий ско-донецкий проект – сборник «Живи, Донбасс». Рассказ «Глициния и кошка» – победитель конкурса «Мир глазами ребенка» 2019 г., Прага, Чехия, напечатан во всероссийском журнале «Молоко», переведен на чешский язык и напечатан в чешской газете Halo noviny в апреле 2020 г. Эссе «Детский смех Победы» напечатано в литературном журнале «Юность», в газете «Комсомольская правда», переведено на шесть языков (английский, сербский, итальянский, болгарский, чешский) Эссе «Взрослое молчание» (Alive) переведено на английский, сербский, итальянский, болгарский, чешский. Опубликовано в известном французском англоязычном блоге Stalker и сербских газетах «Восток» и «Факты». Оба эссе отмечены заместителем чрезвычайного посла России в ООН Дмитрием Полянским.

Война – это авианалеты, грохот артиллерии и танков, канонада выстрелов… У нее много звуков и много лиц. Она подкрадывается и обрушивается на тебя всей своей силой, когда ты меньше всего ее ждешь. И, прячась, ты считаешь разрывы. Один. Два. Три… Господи, спасибо, что мимо. А потом орудия смолкают. И в этой тишине становится слышен плач ребенка. Тихие всхлипывания, похожие на жалобное мяуканье котенка. А потом снова начинается обстрел, заглушающий все… Именно поэтому дети войны тихи. Они знают, что их плач останется неуслышанным.

Лето 1941 года было очень жарким. Под палящим солнцем выгорали поля и мельчали речушки, а ночи по-прежнему были холодны и темны. Страна жила. Никто не ожидал, что беда постучится в дверь. Люди, конечно, понимали, что скоро может начаться война, но старались верить в лучшее, в добро. Как у нас в 2014 году.

Василию – одному из моих прадедушек – в 41-м исполнилось семнадцать лет. Он собирался поступать в институт и, приписав себе год, подал документы. Вот только его мечтам не суждено было сбыться. Пришла война. Тут уж стало не до института. Война может многое. Перемолоть в своих жерновах огромное количество людей, принести разрушения и голод. Она может изменить судьбу целого поколения, оставив в его памяти отметины и шрамы. Но если ты ей сопротивляешься, то война медленно отступает. И мы помним своих героев и то, как тяжело досталась эта победа.

Много это или мало – годы, отнятые у мирной жизни? Для всего народа 22 июня стало датой, изменившей жизнь на «до» и «после». Все эти долгие мучительные годы мои деды и родня боролись за победу и жизнь. Война проверяла их на прочность, закаляла характер и создавала из них личностей. И я горжусь, что никто из них не стал предателем и полицаем.

Мой прадедушка Василий был артиллеристом. Он выходил из окружения так же, как многие солдаты в то время. Можно было просто сдаться, но он с боем прорывался к своим. После контузии он снова вернулся к сослуживцам на фронт, убежав из госпиталя, потому что понимал: он защищает свою Родину, свою землю. По-другому не мог. Вся страна по-другому не могла. За это время его мама получила на него три похоронки, и мне даже страшно представить, что она каждый раз чувствовала. Но тем не менее позже он освобождал Прагу и служил до 1949 года.

Другой прадедушка и обе прабабушки были слишком малы, поэтому остались в тылу. И еще неизвестно, где было тяжелей: на фронте или дома, где они работали наравне со взрослыми, сбивая руки в кровь и надрываясь. «Все для фронта! Все для победы!» Для них это были не пустые слова, поэтому никто не роптал. И каждый делал то, что мог. Ведь они верили в свою правоту, в необходимость победы над фашизмом ради будущего мира.

Кто-то приближал победу на фронте, кто-то – находясь в тылу. Не менялось только одно – дети войны взрослеют слишком быстро и слишком рано. Достаточно вспомнить о подвиге наших молодогвардейцев или о мальчишках, ставших сынами полка. Сколько бы им всем ни было, они перестали быть детьми, но все равно по-детски мечтали о конфетах и беззаботных деньках. И они стали невидимой опорой этой победы.

Сейчас мне одиннадцать лет. Я живу в Луганске, и мне известно, что такое артобстрел или авианалет. Половина моей жизни – война. Я не знаю, что чувствовали такие же дети, как я, в том тяжелом и страшном 41-м году, но мне кажется, что это похоже на все то, что испытывают сейчас дети Луганска и Донецка. Иногда мне очень хочется написать моим сверстникам из 1941 года письмо. Сказать им много слов поддержки, но потом я вспоминаю их жизненный путь и понимаю, что их стойкости и самоотверженности может позавидовать каждый. Жизнь детей войны – это не истории об отчаянии, это истории о надежде, даже если они полны трагедий. И пусть что тогда, что сейчас мы не знаем, что нас ждет завтра и будет ли оно у нас – это «завтра», но мы уверенно шагаем вперед. Мы не сломались и с каждым днем становимся только сильнее, потому что сила духа у нас в крови.

Когда я прихожу к могилам своих прадедов и думаю о них, я знаю, что продолжу их путь, ведь мы шли и идем в одном направлении. И я точно знаю, как и они, что война рано или поздно закончится и мы будем создавать новое будущее. С памятью о войне, но с верой в мир. Будущее, в тишине которого будет услышана молитва детей о мире и их смех. Потому что когда раздается детский смех, война отступает.

Может ли Глициния стать одним из главных героев рассказа? Конечно, может! Если сумеет подружиться с Кошкой. Вот только Кошки очень капризны, поэтому сделать это будет не так уж и легко.

Глициния – это такая древовидная лиана с красивыми сиреневыми цветами, которая цветет тогда, когда ей и положено, – весной. Когда я появилась у хозяйки, наша Глициния была уже большим деревом. По крайней мере, когда я становилась на задние лапки, она была выше меня. Выскочка!

Вначале наши с ней отношения как-то не заладились: хозяйка запрещала мне точить о ее ствол когти и даже отдыхать на ветвях, и все это только потому, что я, видите ли, могу повредить кору или «испортить ее форму, поломав ветки». Это кто, это я-то?! Безобразие какое-то! Кто вообще вздумал запрещать кошкам что бы то ни было? Тем более оскорблять их прекрасные формы. Ужасные люди! И редкостные зануды!

Время шло, мы обе росли. Она стала вполне симпатичным деревцем, но куда ей до меня? У нее никогда не будет моей грации, моей красоты и мягких лапок с острыми коготками.

Иногда на закате мы с хозяйкой сидели в беседке: она пила ароматный кофе с шоколадными конфетами, а я сидела у нее на коленях. Вот тогда-то мне впервые и показалось, что Глициния немного наклоняется к беседке, чтобы послушать, о чем мы с хозяйкой говорим. Ничего себе! Вот это наглость! Как ей не стыдно подслушивать чужие разговоры?

Естественно, на следующий день я пошла к ней и высказала все, что думаю по этому поводу. Эта нахалка ничего мне не отвечала. Просто стояла и молчала. Как вам это? В какой-то момент мне даже стало жалко эту несчастную деревяшку, ведь эта глупышка, наверное, не умеет говорить. Или она просто слишком высокого мнения о себе? У-у какая! Я ей покажу, из чего у меня коготки сделаны!

– Ты чего молчишь все время? Думаешь, ты такая важная?

– Просто мне нечего тебе сказать.

Я раскрыла рот от удивления. Неужели она мне ответила?

– Ты почему подслушиваешь? Это как минимум некрасиво. Хозяйка беседует со мной, а не с тобой!

– Мне скучно. И немного одиноко. Я же не могу путешествовать, как ты. А специально мне никто ничего не рассказывает.

Мы договорились, что я буду приходить к ней и сообщать новости, а она за это позволит мне лежать на ее ветвях. Я считаю, что это хорошая плата за мое общество.

С того дня так и повелось: днем я, лежа в тени ее листьев, рассказываю ей обо всех новостях, а она слушает, а по вечерам я сижу на коленях у хозяйки, пьющей кофе в саду, и слушаю ее. Или стрекот сверчков. А иногда даже кваканье лягушек из ближайшего пруда. Они такие забавные, эти лягушки, правда!

Наступила осень. Моя Глициния собиралась уснуть. В один из последних солнечных деньков, когда я немного загрустила, я спросила у нее:

– А хочешь я тебе спою? Я умею не только рассказывать истории. Говорят, когда мурлычет кошка – Бог спит. Мы убаюкиваем Его своими колыбельными, ведь Он так устал. А потом Он просыпается в хорошем настроении и свершает чудо. Поэтому мы и нужны этому миру. Без нас не было бы чудес. А одно чудо я могу сделать сама: спеть для тебя, чтобы ты засыпала счастливой.

И я пела ей. Каждый день, пока не наступили холода.

Я не люблю осень – она очень мокрая и грязная. Но зима еще хуже, чем осень. Я не люблю холод и снег. Это для людей зима – веселое время, но для нас, кошек, ничего хорошего в ней нет. Моя прекрасная черная гладкая шубка не очень-то и согревает в мороз, а уж лапки еще сильнее мерзнут. Бр-р-р!

Зиму я провела дома, греясь у камина и беседуя с хозяйкой. Или иногда прячась от ее несносных внуков. Кошмарные создания! Я еле дождалась весны, чтобы снова поговорить со своей подругой и поведать ей все новости, которых за зиму набралось очень много.

Так прошло несколько лет. Мы, кошки, не считаем годы и часы. Они нам ни к чему.

Одним душным вечером в начале лета моя старая хозяйка куда-то позвонила и очень взволнованно, пусть и недолго, говорила с кем-то по телефону. Люди ведь называют это телефоном, правда? Потом приехала большая-большая машина со странными мигающими огнями. Я не знаю, кто это был, но это точно была не машина ее детей. Больше я свою хозяйку не видела. Она так и не вернулась. Как и я больше не возвращалась домой.

Несколько раз приезжали дети и внуки моей старой хозяйки, но я пряталась от них, ведь внуки раньше таскали меня за хвост, пока взрослых не было в комнате. Впрочем, они меня не особо и искали.

А потом дома поселились чужие люди. Им я тем более оказалась не нужна. Они не просто не пускали меня домой, но и прогоняли, если мне все-таки удавалось проскользнуть через приоткрытую дверь. Кому нужна бездомная черная кошка? Тем более что я стала очень худой, а моя восхитительная шубка выцвела и стала такой некрасивой.

Хорошо, что моя подруга Глициния осталась со мной и хотя бы она не прогоняла меня. Как и прежде, я лежала на ее ветвях и мы беседовали обо всем, что происходило вокруг. Наверное, она и сама видела все изменения в нашей жизни, но ничего не говорила мне, чтобы не огорчать еще сильнее. Все же я больше жаловалась на жизнь, чем рассказывала новости.

Лето закончилось. Наступившая осень казалась еще холоднее, чем обычно… Господи, ну почему же так холодно?

Забраться на ветки Глицинии у меня уже не было сил, поэтому я просто легла около нее.

– Хочешь, я сделаю маленькое чудо? Хочешь, я тебе спою? Это будет моя самая красивая песня, и она только для тебя.

– Конечно, моя маленькая черная Кошка. Твои песни всегда прекрасны, они – лучшая колыбельная в мире.

Я замурлыкала, и мы обе вскоре уснули…

Весной, когда я проснулась, моей Кошки рядом не было. Но я верю, что она обязательно вернется, ведь у кошек девять жизней. В каком бы обличье она ни предстала передо мной, она всегда будет самой прекрасной Кошкой на свете, исполняющей самые прекрасные колыбельные, способные убаюкать Бога.

В одной глухой деревеньке жила-была кошка Мурка. И умницей была она, и красавицей: все деревенские коты на нее засматривались и ходили свататься. А какой работящей была! Окрестные мыши прятались по норам, только имя ее заслышав, никому из племени их спуску не давала!

Меж тем была кошка несчастна. Оттого, что хозяином ей доводился одинокий старик Савелий, еле сводивший концы с концами. Пока тот был молод, работа спорилась и в доме всегда царил достаток. Но вот незаметно подкралась старость, принеся с собою и немощь. По мере того как силы покидали хозяина, приходил в упадок и двор: скотину пришлось продать, огород порос сорняками, и даже прохудившуюся крышу некому было починить, ведь детей у старика не было. А уж когда померла жена, бедолага совсем занемог. Нынче мыши и те обходили стороной худое подворье, поскольку поживиться там было совершенно нечем. Всего-то и богатства осталось у деда, что ладная кошка да залатанный овчинный тулуп.

Чтобы прокормиться, Савелий собирал по осени урожай в саду, ежели что оставалось после соседских ребятишек, а зимой ходил за хворостом. Скудных доходов с трудом хватало на еду, но старик не жаловался и каждый день покупал мисочку молока для своей любимицы, только потом думая о себе. Жители деревни, зная бедственное его положение, иногда приносили несчастному молока да яиц. А на праздники, случалось, даже кусочек мяса перепадал. Тогда у деда и его Мурки был настоящий пир. Точнее, пир был у старого, а кошка и без того не голодала, помогая соседским мурлыкам держать в страхе всю мышиную рать.

Но сама полосатая красавица считала свою участь незавидной.

«Вон у рыжего Барсика каждый день вдоволь парного молочка и сметанки. А у неженки Василисы, кошки толстого мясника, в блюдечке всегда есть свежее мясо. Да и ябеда Машка не обделена вниманием хозяев. А в каких хоромах они живут! Не то что холодная серая лачуга старика. И чего мне так не повезло с хозяином?» – размышляла, бывало, она.

Одной студеной зимой, когда ветер гулял по чердаку, завывая на все лады, деду и кошке пришлось совсем туго. В доме было так холодно, что вода в ведре покрылась ледяной корочкой, и только у самой печи было чуть теплее. Как-то раз во время сильной пурги Савелий не смог раздобыть для своей Мурки лакомство. Тогда обиженная кошка твердо решила уйти от непутевого хозяина. Если уж она не дождалась положенной мисочки молока, то зачем он ей вообще нужен? Уйдет себе на вольные хлеба и будет жить припеваючи: где мышку поймает, где рыбку стащит.

Сказано – сделано. Следующим утром Мурка забралась на чердак и через дыру в крыше выбралась наружу. Солнце было таким ярким, что, отражаясь от снега, слепило глаза. Пришлось поначалу зажмуриться – у старика-то в хибарке было намного темнее. Пурга унялась еще ночью, и теперь было видно, что дома замело снегом мало не по самые дымари.

Спустившись вниз, Мурка осторожно побрела в поисках лучшей жизни. Она намеревалась прийти на другой край деревни и забраться в чей-нибудь хлев, чтобы там осесть. А со временем перестала бы прятаться от тамошних хозяев и проявила бы себя во всей красе, ведь хорошая мышеловка пригодится в хозяйстве всем. Добравшись до понравившегося хлева, она принялась ходить вокруг него и осматриваться, что там да как. На беду, охранял то подворье сторожевой пес и, почуяв непрошеную гостью, стал гнать ее куда глаза глядят.

Спасаясь от собаки, добежала Мурка до самого леса, забралась на высокое дерево и в страхе укрылась там. Недруг давно вернулся в деревню, а кошка все тряслась на ветке, боясь не то что спуститься, а глянуть-то вниз. Вот тебе и сытая жизнь в чужих краях! Какая уж тут рыбка, коли от холода бы не околеть!

Поогляделась бедняга по сторонам: деревья кругом, края ей незнакомые. А тут и смеркаться начало, зимой-то в лесу рано темнеет. Пуще прежнего испугалась она. Вдруг волки из чащи прибегут легкой добычи отведать?

Да делать нечего, не будешь же вечно на дереве сидеть. Соскочила кошка вниз и принялась, крадучись и озираясь, путь домой искать. Ох, нелегкое это дело – по зимнему лесу блуждать! Лапки мерзнут, проваливаясь в рыхлый снег, в животике урчит. И что она завидовать другим начала? Была бы сейчас у деда под кожухом и горя не знала.

Долго ли, коротко ли Мурка брела – неведомо, а почудились ей два огонька. Подумала кошка, что люди там живут, и побежала, радостная, к свету. Но не тут-то было! Вон еще пара огоньков появилась, и еще. Поняла несчастная, что оголодавшие волки ее окружают. Хотела было на дерево забраться, но мороз крепчал, а в голоде и холоде уставшему путнику легко окоченеть. Решила кошка поначалу бежать, сколько сил хватит, от врагов лютых, а когда совсем нагонять станут – наверх забираться и там пережидать.

Что есть мочи помчалась она вперед, не разбирая дороги. Веточки кустарников больно хлестали по бокам, замедляя и без того уставшую Мурку, а подмерзшая тонкая ледяная корка на снегу до крови резала своими острыми краями маленькие кошачьи лапки. Окончательно выбившаяся из сил несчастная кошка замедляла свой бег, а волки только веселее переговаривались между собой, и не думая оставлять свою жертву в покое. Завидев впереди, среди кустарников и молодняка, высокое дерево, серая мурлыка опрометью кинулась к нему. Уже забравшись на нижнюю ветку и отряхиваясь от снега, пушистой шапкой покрывавшего весь лес, глупышка увидела, что преследовавшие ее волки остановились на полпути к этому дереву и со злостью смотрят на ускользнувшую добычу.

Ох и весело стало Мурке! Не догнали, не догнали! Вмиг усталость как рукой сняло! На радостях она важно распушила хвост и показала его своим обидчикам. Те и не думали разбегаться по сторонам, хотя близко тоже не подходили.

Серо-полосатая красавица насторожилась, почуяв неладное. А вдруг хищники тоже кого-то боятся? Кошка осторожно слезла вниз, волки остались на месте, лишь яростнее клацая зубами. Теперь Мурка не боялась нападения клыкастых, вот только спокойно ей не стало. Что же там такого недоброго?

Немного погодя она заметила чуть в стороне светлый заснеженный домик. Ох и страху Мурка натерпелась, думая, отчего волки не идут сюда, а коли здесь люди живут, оно и понятно. Поразмыслив, мурлыка решила, что где есть люди, там и кошка надобна: подворье охранять и видом своим его украшать. Осторожно ступая израненными лапками к двери, она оглянулась: злые волки куда-то запропастились. Оно и к лучшему, нечего им на Муркином дворе делать, добычу распугивать.

Домик стоял на залитой светом полянке, а вокруг то тут, то там росли маленькие деревца, бережно укутанные снежным покрывалом и сверкающие под луной. Пока кошка ступала к домику по утоптанной тропинке и любовалась этим сказочным садиком, ей привиделось, будто вкруг светлым хором растут ледяные цветы. Красота-то какая! И сам домик ладный: из окошек свет льется, а над крышею, сияя, вихрем дым клубится.

Хорошие хозяева будут, не то что дед Савелий: дома светло, печь растоплена, а значит, и сама Мурка обделена не будет.

Кошка умылась, прихорошилась и поскреблась лапой в дверь. Вскоре на пороге показалась величавая женщина и пригласила гостью войти. От внутреннего убранства у Мурки глаза разбежались: эко чудо чудное! Ни в одном доме в деревне не было так красиво, как тут. Настоящие царские хоромы! Все сияет, как камень драгоценный, светло – будто днем, в печи же огонь вытанцовывает, да не простой, а волшебный. Искорки пляшут, веселятся, и все белые, сверкающие, а только лапу поднеси – такие же обжигающие.

«Вот повезло-то после стольких лишений у старика! Наступила и в моей жизни благодать, – радовалась уставшая кошка. – Еще и царица молочко в блюдечко налила. Жаль, холодное, но ведь гостей она не ждала в такой час, чего на это пенять?»

Отблагодарила кошка хозяйку подворья, потершись о ее ноги, да принялась подыскивать себе мягонькое лукошко, чтобы выспаться. Завидев одно такое, выстеленное изнутри теплым мехом, Мурка медленно поковыляла к нему. Но женщина взяла пушистую гостью на руки и принялась расспрашивать ее, поглаживая за ушком.

– Понравилось ли тебе у меня, красавица?

В ответ кошка завела свою благодарственную песнь.

– А хотела бы ты остаться в моих владениях?

Усатая замурлыкала еще громче.

– Давай я покажу тебе свой прекрасный сад…

Никуда Мурке не хотелось идти. Теплая меховая постель так и манила ее к себе. Тем паче что сад она уже видела. Но ведь сама царица решила показать ей свое имение. Сонная мурлыка потерлась о руки новой хозяйки, и они вышли за дверь. Все там было по-прежнему, и лениво сощурившая глаза кошка лишь помышляла о новом счастливом житии, не глядя ни на что вокруг.

Обойдя дворец, царица остановилась и сказала:

– Мы пришли, прекрасное создание. Смотри, как красив мой зачарованный сад! И ты станешь его истинным украшением.

Мурка лениво потянулась и открыла глаза. А затем сходу закрыла, страшась увиденного. Перед нею, переливаясь серебром в свете луны, стояли лесные обитатели. Тут были и зайцы, и лисы с волками, и даже медведь навеки остался стоять на задних лапах в этом недобром саду ледяных изваяний. Были тут и заплутавшие люди.

Поняла несчастная кошка, что перед нею Матушка Метелица, о которой дед Савелий сказывал, и какая ужасная участь ее ждет. Вспомнила она и холодное молоко, и сверкающий дым, бывший не чем иным, как снежным вихрем, и даже обжигающий ледяной огонь – начало того самого вихря.

Поглядела Мурка на заледеневшего зайца, прячущегося под кустом, на волчицу, оберегавшую от мороза своих волчат, и заплакала. Покатились по мохнатой щеке кошачьи слезы и, замерзая, падали в снег маленькими кристалликами, а на том месте пророс прекрасный ледяной цветок.

Отчаявшаяся кошка смиренно дожидалась своего часа, когда из-за снежного дворца показался дед Савелий и окликнул женщину в песцовых мехах:

– Здравствуйте, Матушка Метелица!

Снежная царица обернулась:

– Нечасто в моих владениях можно встретить таких смельчаков, по доброй воле сюда редко заходят. Чего тебе надобно, старик?

– Кошка моя глупая, Мурка, к вам забрела. Пришел вот забрать ее, Матушка, коли отдадите.

Метелица нахмурилась, а Мурка перестала плакать.

– Что ж, старик, твоя кошка сама постучалась в мою дверь и решила остаться в моем саду. Я не могу отдать ее тебе.

Старый потоптался на месте, помял в руках свою ветхую шапчонку и наконец решился сказать:

– А если я заплачу за нее?

Метелица внимательно посмотрела на дряхлого деда, затем на ледяной цветок, выросший из кошачьих слез, и спокойно ответила:

– Я возьму твой овчинный тулуп. Думаю, это неплохая плата. Но цветок останется здесь. Он слишком красив, чтобы отдавать его тебе.

Снял Савелий покорно свой латаный-перелатаный тулуп, оставшись в одном тряпье, и отдал его в холодные руки ледяной красавицы. А та Мурку вернула.

Дед сходу принялся ругать кошку, крепко прижав ее к себе:

– Дурная твоя голова! Ты зачем надумала в такую погоду в лес идти, животина блохастая?! Ой, пропадешь ведь, непутевая…

Краем глаза продрогший Савелий заметил, что Метелица слегка улыбнулась, подумав, что это не к добру. Так оно и было. Волки вернулись, радуясь крупной добыче. Теперь им всем было чем поживиться, не то что маленькую кошку делить.

– Я провожу вас до края леса, чтобы волки не пировали раньше времени, – раздался позади тихий голос.

Старик с лица спал. Даже волки казались не такими грозными. Но виду не подал, поблагодарив свою провожатую.

Когда путники вышли из злого сада, серые охотники в ужасе расступились, не осмеливаясь приблизиться. Только волчий вой говорил об их досаде, разносясь над ночным зимним лесом.

Всю дорогу дед Савелий корил кошку за глупость, а та лишь крепче льнула к нему, желая согреть своей шубкой. Матушка Метелица шла сзади, напоминая о себе свистом ветра в верхушках спящих деревьев да далекой жалобной песней голодных волков.

На дворе уж показалась денница, когда лес остался за спинами несчастных. Старик едва передвигал ноги, из последних сил спасая свою самую большую ценность – Мурку, когда бедолаги встретили упряжку. Лесоруб, ехавший со своим старшим сыном по дрова, издали завидел еле живого деда да отвез того в деревню.

Переступив негнущимися ногами порог, Савелий сходу принялся растапливать остывшую печь, а Мурка боле не отступала от своего спасителя ни на шаг, лишь мельком взглянув на дожидавшуюся ее мисочку молока. Только побывав в гостях у зимней царицы, кошка поняла, что ей достался самый лучший хозяин на свете. Из целой деревни не нашелся бы еще один такой смельчак.

А по деревне долго потом гуляла байка о том, как дед Савелий кошку свою вызволял от Матушки Метелицы.

Доктор наук, русист, эллинист, поэт, философ, автор семнадцати книг, опубликованных в России, Германии и Франции, бывший славист Сорбонны, с 2010 года пре и подаватель русской литературы Университета Ниццы – Sophia Antipolis, доктор филологии этого университета. Его философские работы получили признание немецкой Ассоциации Фридриха Ницше и неоднократно публиковались Гумбольдтским университетом, а также берлинским издателем Ницше Walter de Gruyter. Открытия Анатолия Ливри – эллиниста признаны Ассоциацией эллинистов Франции Guillaume Budé, и с 2003 года его работы издаются ее альманахом под редакцией нынешнего декана факультета эллинистики Сорбонны профессора Алена Бийо.

В России Анатолий Ливри получил две международные премии: «Серебряная литера» и «Эврика!» – за монографию «Набоков-ницшеанец» («Алетейя», Петербург, 2005), в 2010 году опубликованную на французском парижским издательством Hermann (готовится к публикации в Германии на немецком языке).

Одновременно в Петербурге издано продолжение «Набокова-ницшеанца» – переписанная автором на русский язык собственная докторская диссертация по компаративистике «Физиология Сверхчеловека», защищенная в Университете Ниццы в 2011 году.

Его повесть «Глаза», написанная в 1999 году, получила в 2010 году литературную премию имени Марка Алданова, присуждаемую нью-йоркским «Новым Журналом», что сделало из доктора Ливри de facto самого молодого лауреата Алдановской премии.

В 2012 году в московском издательстве «Культурная революция» опубликован роман Анатолия Ливри «Апостат».

А в 2014 году в издательстве «Алетейя» вышел в свет сборник стихов «Сын гнева Господня».

В ноябре 2015 доктор Анатолий Ливри стал лауреатом Международной литературной премии «Пятая стихия» в номинации «За гражданское мужество». Доктор Анатолий Ливри удостоился этой чести в России за свою борьбу за традиционную семью в Европе, а также за свою борьбу против университетской коррупции Франции.

Одновременно доктор Анатолий Ливри получил Международную премию «Пятая стихия» «за чувство меры, эстетизм и красоту русского слога в современной поэзии», а также премию за преподавание во французском университете русской классической поэзии.

В Петербурге опубликован новый сборник стихов доктора Анатолия Ливри «Омофагия» («Алетейя», 2016, 146 с).

Одна из статей, открывающих книгу Анатолия Ливри, принадлежит экс-ректору Литинститута им. Горького Сергею Есину.

С 2017 года доктор Анатолий Ливри – один из редакторов и авторов журнала Méthode, одного из органов Французского института Донецкого технического университета (ДНР). Данные публичные выступления стоили доктору Анатолию Ливри преследований во Франции и странах НАТО, а также гонений на него во французском университете.

В начале 2019 года президент Франции Макрон подал в суд на Анатолия Ливри за его деятельность в поддержку традиционной семьи в Европе. Поэт и философ Анатолий Ливри вынужден был скрыться в Швейцарии.

Родился в 1938 году на Украине. Образование высшее техническое. Писать об искусстве стал – самообразовавшись, в стол – в 60-е годы. С 1994 года читал доклады в научной Пушкинской комиссии при Одесском Доме ученых. Первые публикации были в газетах Одессы в 1997 году и в материалах межвузовских конференций с 1999 года. С 1998 по 2003 год издал на деньги спонсоров 18 малотиражных книг, они есть в главных библиотеках Украины и России. Его рукописи и книги приняты на хранение в отдел рукописей и редких изданий Национальной библиотеки России. Сейчас, с 2004 года, ведет собственный просветительский сайт «Художественный смысл. Энциклопедия новых прочтений» и сотрудничает с редакциями нескольких электронных журналов, в одном из которых ведет собственную колонку. Издал несколько книг на заказ в издательствах «Семь искусств» (Ганновер, ФРГ) и Altaspera Publishing House (Хантсвилль, Канада).

Что нецитируемость художественного смысла существует, неплохо б знать непосредственно. Но для этого надо быть художником. А я им был, если был, чуть ли не семьдесят лет тому назад (я имею в виду один карандашный рисунок трехмачтового парусника, идущего на зрителя, только чуть правее; он сохранился, и его не стыдно показывать) и, строго говоря, я не помню, что тогда переживал. Кажется, какую-то переполненность в груди, будто меня как бы надули и я чуть ли не могу взлететь. Вдохновением, наверно, это называется. Помню, что я сел за альбом и очень быстро все нарисовал, одним духом. Но я даже не помню, был ли я тогда влюблен (а я был тайно влюблен, потому тайно, что в нашем довольно спортивном классе, давшем одну чемпионку мира, я по физкультуре был двоечник и вообще последний человек). Два года я таил свою первую любовь, а на третий, после каникул, когда я «ее» наконец увидел, придя 1 сентября в последний, 10-й, класс, я почувствовал, что любовь вдруг ушла, и потому я не могу утверждать, что тот рисунок был творением лишенца (а таким, я узнал потом, бывает каждый романтик). Вдруг я его нарисовал в 10-м классе? Но если раньше, то теория и практика сходятся. И по очень низкой точке зрения, с самых волн (отчего корабль как бы вот-вот взлетит), и по, тем не менее, видимости над волнами какого-то особенно далекого горизонта как-то чувственно переживаются слова о романтизме, что он есть бегство из ужасной действительности в свой прекрасный внутренний мир. В мой внутренний мир нельзя было указать, ткнув пальцем ни в какое место рисунка. Так что нецитируемость его художественного смысла представляется мне теперь очевидной.

Тем ужасней осознавать, что чаще всего искусство- и литературоведы не считают должным эту нецитируемость обсуждать и даже признавать.

Она стала моим убеждением, когда я прочел только-только (в 1965 году) изданную «Психологию искусства» Выготского. Он не только дал определение художественности («…противоположность чувства… есть основа катартического действия эстетической реакции»), но и намекнул, что этот катарсис относится «к подсознательным… силам». А словесное озарение о содержании катарсиса есть результат «последействия» искусства и относится к «последствиям, но никак не к самой эстетической реакции на художественное произведение». Ввиду известного принципа видения зеркальными творчества и сотворчества (у восприемника) следует, что творчество начинается тоже с подсознательного.

Нецитируемость художественного смысла тогда объясняется чрезвычайно просто. Он, этот художественный смысл, есть подсознательный идеал автора. Тот не дан его сознанию. Отсюда мука слова у писателя. Ни одно слово не представляется годящимся, и тогда появляется изъяснение противоречиями или необычнейшими образами. Последние тоже некие противоречия, если вспомнить про минус-прием. Там молчат о знаемом всеми, и тогда относительно этого знаемого необычнейший образ оказывается вторым, скажем так, и вместе с первым в душе восприемника рождается третье. Как и с противоречиями: одно + второе = третье (катарсис). А четвертое, осознание, уже вне искусства. Оно часто не случается, и потому требуется толкователь.

Да и не любой толкователь годится.

Иванов-Разумник писал за много десятилетий до 1965 года, ему простительно. Он писал:

«В жизни Ф. Сологуб не находит ответа и ищет его в смерти» (http://sologub.lit-info.ru/sologub/articles/ivanov-razumnik-sologub.htm).

И приводит в доказательство такое стихотворение:

Так вот, ритмическое строение этого стихотворения богатое (четырехстопный анапест с усеченной последней стопой, двустопный анапест с усеченной последней стопой и трехстопный анапест с усеченной последней стопой, три вида на восемь стихов). «По мнению Белого, ритмическая манера каждого поэта определяется бессознательным предпочтением» (Жирмунский. Теория стиха. Л., 1975. С. 34). И Сологуб бурлит энергией.

В этих условиях повтор слова «цели» в качестве законченного круга не достигает своей цели. Нецитируемый смысл от столкновения противочувствий «энергия» и «конец» кричит: «Нет!»

То же с наложением «сходства на смежность» (Очерки истории языка русской поэзии ХХ века. М., 1990. С. 12). Наложение сходства трехсложности с ударением на середине слов «созрели» и «могилы» на полярную смежность смысла этих же слов разрывает и сходство, и смежность ради выражения чего-то третьего – не от мира сего не в смысле потусторонности христианской, а в смысле благого для всех сверхбудущего.

Синтаксический повтор («преследовать цели» и «затрачивать силы») с попутным фонетическим («овать» и «ивать») работает на упомянутое повышение энергии высказывания.

То же с противоположными смыслами рифмующихся слов («силы» – «могилы», «спора» – «скоро»).

Трехкратное «мы» говорит о коллективизме скрытого идеала символизма.

Может, это все и жалкое обоснование того, что я смею думать, что текст сочинен был для того, чтоб выразить что-то, чего в тексте нет написанными словами, если это литература, и нет чего-то там иного материального в других искусствах.

Но. В порядке постановки вопроса это может быть рассмотрено?

Родилась 31 марта 1981 года в поселке Колышлей Пензенской области. Увлекается литературой с десятого класса. С 18 лет пишет стихи. Спустя время по совету учительницы русского языка и литературы Борисовой Марины Александровны и Мазуровой Ольги Геннадьевны стала писать и малую прозу. В основе произведений использует реальные события из собственной жизни, жизни друзей, родственников, знакомых.

Член Интернационального Союза писателей. Автор сборника стихов и рассказов «Говорят поэты ленивые» в серии «Российский колокол». Публикуется в альманахе ИСП «Российский колокол». Номинант Лондонской премии (2015-2019) за сборник «Говорят поэты ленивые».

Дипломант Международного литературного конкурса им. М. Ю. Лермонтова – 2019 «Новые имена в литературе». Кавалер медали «65 лет Интернациональному Союзу писателей». Обладательница двух дипломов ИСП «За творческую индивидуальность».

Новые рассказы и стихи разных лет также печатаются в литературном журнале «Сура» Пензенской области (выходит с 1991 года).

Любовный треугольник – классический сюжетный расклад, который может разрешиться драмой или трагедией… или до поры до времени ничем не закончиться, приведя читателя к открытому финалу.

В романе Ольги Бахаревой «Вернись ко мне» треугольник составляют две женщины и один мужчина: Лера, Ирина и Артём. История их любви тянется из далекого прошлого, хотя автор и не спешит открывать читателю всю информацию.

Примечательно в неявном противостоянии имя Лера – не Валерия, уменьшительное имя, выделяющееся рядом с двумя полными формами. Сначала это заставляет предположить в героине некую детскость, то есть незрелость, но затем становится понятно: Лера – это еще и человек, который формируется заново, растет, готов к изменениям в себе и жизни, что-то преодолевает и отвергает, что-то принимает. «С тех пор как Лера стала самой собой, ее вообще ничто не могло остановить: ни разговоры за спиной, ни ругань матери, ни воспоминания», – говорит о ней автор. И это признак зрелости, а точнее – стадии окончательного созревания, за которым мы и наблюдаем через восприятие самой Леры.

«А тут лишь ночной клуб! Все равно, кто и как на нее посмотрит». Еще одно смелое заявление самодостаточного человека, который решает сам за себя и равнодушен к оценкам тех, кого его личность не касается.

Но прорывается прежняя неуверенность, опасливая застенчивость Леры: «Может, и не заметят вовсе. Вон сколько тут девушек: я младше ее и ярче».

Ольга Бахарева не развертывает предысторию, но читатель все понимает по намекам и брошенным фразам. Похоже, и в воспоминаниях было много неприятного, и «ругань матери» прошла для Леры далеко не бесследно. И, возможно, именно в пику своему прошлому она решается на неслыханную смелость и дерзость – станцевать стриптиз вместо заболевшей артистки. Действо, требующее раскрепощенности и смелости, к тому же без возможности не то что отрепетировать, но хоть как-то подготовиться, для нее становится способом проверить себя.

Проверку она проходит блестяще: изящное исполнение не приобретает ни малейшего оттенка пошлости и становится гимном женственности: «Она встала со стула и в такт музыке сделала „восьмерку“. Затем плавно опустилась на колени, изогнулась, как кобра, и быстро перевернулась на живот. Пропуск пары тактов, выдох, прогиб – и вот ее макушка в легком и стремительном движении касается шпилек». Это тот случай, когда в «стриптиз-танце» именно слово «танец» ключевое, а сам танец – еще одно средство самоосвобождения. «Сегодня она победительница!»

А вот Ирине, кажется, нет необходимости освобождаться от чего бы то ни было, она как будто и так победитель по жизни. Точнее, та, от кого жизнь не требует особой борьбы, преподнося все, что девушка пожелает: «Ирина гордилась богатством и высоким положением в обществе. В подростковом возрасте, делая по ночам уроки, решила: ночь – это магическое время суток. С тех пор стала совой. Любимыми напитками кроме шампанского были травяные чаи. На свадьбу она попросила дизайнера сшить нежно-розовое платье и дополнить его букетом из розовых роз. В детстве это был цвет самой известной куклы в мире, а в начале нулевых годов – цвет гламура».

К жизни в стиле Барби легко привыкнуть, а потом будет очень соблазнительно законсервироваться в уютном состоянии нарядной куклы, балованного и любимого ребенка, который получает все радости, какие только пожелает, а если не может получить, прибегает к капризам или хитрым манипуляциям.

Капризами взрослого супруга уже не пронять, поэтому приходится пускаться на хитрость: «Она пошла в поликлинику, к подруге юности, которая сделала ей аборт в шестнадцать лет, когда она залетела от поклонника. Купила справку со снимком УЗИ на первых сроках беременности. Прежде чем отпустить мужа к другу на открытие клуба, провела с супругом страстную ночь на прощание, как считала Ирина».

Манипуляция срабатывает – Артём не чувствует себя вправе уйти к Лере, бросив будущего ребенка да еще и подвергнув тяжелому стрессу собственного отца, и остается с супругой. Но Ирина, как неразумное дитя, не дает себе труда подумать, что будет дальше с их семьей – и будет ли семья, а не одиночество вдвоем? Очень велика вероятность, что ее ложь будет разоблачена, и это точно не кончится ничем хорошим.

Но, хоть Артём не может позволить себе соединить свою жизнь с Лерой – долг требует от него сохранять семью, – он все же стремится выйти за определенные неизвестно кем рамки если не в любви, то в чем-то другом: «Через два года после свадьбы неожиданно увлекся кладоискательством. ‹…› В гараже прибавилось безделушек и старинных вещей: монеты, кресты, предметы быта. ‹…› Строительством элитной недвижимости он почти не занимался, и начались конфликты с отцом. Иногда из уважения к отцу и ради приличия появлялся в офисе».

Трудно сказать, с чем связано подобное поведение – с детской прихотью или сознательным выбором взрослого человека. Возможно, если ответить на этот вопрос, можно будет определить с большей точностью, какая судьба ждет трех героев – три вершины любовного треугольника. Хотя кажется, что для Леры и Артёма все кончено, на самом деле все, вероятно, только должно начаться. Ведь и у Ирины есть свое прошлое, память об увлечении – или все же любви? – которой было неразумно дать волю.

Треугольник получает четвертую вершину, и конфликт, и без того довольно запутанный, усложняется многократно. Остается ждать разрешения.