– Ну, надумал чего? – Кощей подался вперед, одарил Лешего широкой белозубой улыбкой и, понизив голос, доверительно добавил: – Не бойся, друг мой трухлявый, я должок не соболиными шкурами возьму.

Леший поморщился. На белом как береста лице проступило раздражение. Кустистые брови сошлись в одну линию. Он запустил узловатые пальцы в зеленую всклокоченную бороду и принялся задумчиво распутывать колтуны.

– А чем возьмешь, бес ясноглазый? Выгоды-то своей не упустишь…

Я потянулась к вязанке бубликов, но передумала и в итоге пододвинула к себе поближе тарелку с блинами и плошку с медом. Чуть поодаль высился смазанный маслицем каравай, а за ним – пироги с рыбой и ягодой, яблочная пастила и печатные пряники. Скатерть-самобранка всегда угощала щедро, чтобы даже самый взыскательный гость не смог уйти голодным.

– Меха да злато мне не надобны, – деловито ответил Кощей и, отвернувшись от Лешего, беззаботно подмигнул мне: – Другое нынче в цене. Да, свет очей моих?

Еще не так давно я бы залилась румянцем от смущения, но за время, проведенное бок о бок с Кощеем, попривыкла к его шалопайству и жажде очаровать каждого. Чуяла: за этим стояло нечто большее, чем пустое петушиное желание распустить хвост и покрасоваться перед всем двором.

Ветер хлопнул ставнями и вместе с костяной пылью и парой зеленых листочков принес с собой отголосок чужого крика. Я резко выпрямилась на лавке и, как собака, учуявшая зверя, вскинула голову.

– Слышите?

– Не-а, – раздраженно ответил Леший. – Не отвлекай, смутьянка.

Я было притихла, но тут с улицы донесся новый стон – протяжный, наполненный болью, точно корыто водой, и заставил подняться из-за стола. Босые ступни прошлись по половику, прикрывавшему дощатый пол, и едва не запнулись о его края. Свесившись по пояс из окна, я высунулась наружу и цепким взглядом обвела двор: высокий забор из костей, старый заброшенный колодец, на дне которого плескалась тьма, добротную низенькую баньку, чуть покосившийся курятник с мельтешащими возле него желтыми цыплятами и хохлатыми курицами – везде царили тишь да гладь, ничто не предвещало беды.

Почудилось?

– Ну что там?

Кощей с кошачьей мягкостью подкрался ко мне сзади, его острый подбородок уперся в мое плечо. В этот миг костяная калитка с черепом вместо запора громыхнула и затряслась, как девица в ознобе.

– Прошу! – донеслось с той стороны забора. – Помогите!

Я оттолкнула Кощея и понеслась на улицу. Не чуя под собой ног, миновала коридор, сени и кубарем скатилась по невысоким ступеням крыльца. Только перевела дух, как приметила Кощея: тот попросту сиганул в окно, срезав тем самым путь. Я тихонько вздохнула: хорошая мысль, жаль, что она забрела не в мою головушку.

С колотящимся сердцем я первой подошла к калитке. Страха не было. Я знала, что в избушку так просто не попасть: если хозяева не захотят отворить дверь гостю, тот вовек не перешагнет порога. И все же пальцы, ухватившиеся за выбеленные кости, обглоданные то ли временем, то ли псами, подрагивали – не от испуга, нет. От предчувствия грядущего – темного, жаркого, как огонь в ночи, сунутый прямо под нос.

За время, проведенное в избушке, я почти привыкла к морокам – к подбрасываемым, как щенята, видениям, смысл которых зачастую ускользал от меня. На этот же раз разум заволокло белесым молочным туманом так резко, что я покачнулась, точно на мокрые мостки шагнула. Пришедший образ оглушил, заставил слепо вглядеться в него: избушка, робко встающая на мощные куриные лапы. Я пораженно моргнула – и все исчезло, будто смытый водой рисунок на песке.

– Помогите… – вновь раздалось из-за высокого забора. – Пожалуйста…

Голос звучал тихо, как мяуканье слабого котенка. Мольба в нем мешалась с отчаянием. Не раздумывая больше, я рванула калитку на себя. На мое плечо запоздало легла рука Кощея.

– Охолонись, подумай. Может…

Я покачала головой. Жалость раздирала сердце вороньим клювом.

К моим ногам, словно мешок с землей, рухнула путница. Ее изрядно поношенная рубашка покрылась пылью, порванный подол сарафана оголял грязные босые ноги. Седые растрепанные волосы выбились из косы и торчали на макушке колтунами. Худобу – болезненную, недобрую – не могла скрыть даже просторная одежда.

Путница глухо застонала и с трудом перевернулась на спину, явив нам изрезанное глубокими морщинами лицо с сухими обветренными губами. Они слабо шевельнулись, и я опустилась на колени, чтобы склонить голову и услышать тихие, почти неразличимые, как шелест воды, слова:

– Помоги… Ведьма, помоги…

Путница распахнула глаза, и я вздрогнула. На меня смотрели ярко-синие, будто самоцветы, глаза совсем молоденькой девчушки, а не пожившей на свете старухи.

За спиной скрипнули ступени крыльца. Я обернулась так резко, что тугая коса хлестнула по щеке, и я отбросила ее за спину, как змею. Пальцы соприкоснулись с волосами, и в прядях замелькали золотые искорки: огненный дар, до этого мирно посапывавший внутри свернувшейся ящеркой, поднимал голову, норовил вырваться наружу.

Голос Яги, спокойный, размеренный, холодноватый, как вода в горном ручье, раздался совсем рядом:

– Помочь, говоришь? – проговорила она.

Красивое молодое лицо моей наставницы, лишенное шрамов, которые оставляет время, сделалось задумчивым. Ее глаза цвета подтопленного льда прищурились, точно высматривая что-то в облике незваной гости, заглядывая под криво налепленную маску. Подол добротного платья цвета раскаленного заката прошуршал по мелким камешкам и траве. Яга оказалась подле гостьи, возвышаясь над ней и глядя сверху вниз зорко и пристально, но без надменности. Миг – и моя наставница опустилась на колени перед путницей. Белые холеные руки, которые не могла испортить никакая работа, коснулись изможденного старческого лица и бережно убрали со щеки седые пряди. На длинных пальцах, унизанных перстнями, сверкнули драгоценные камни – такие прозрачные, чистые, будто оброненные тайком слезы. Я отметила это мельком, потому что обычно Яга носила яхонты: те на свету переливались каплями свежепролитой крови.

– Кто же с тобой это сотворил, девочка? – тихо спросила Яга.

Ее алые, нетронутые краской губы сжались в тонкую жесткую линию. Темные соболиные брови нахмурились, а во взгляде, всегда твердом, промелькнули молнии – предвестники скорого гнева. Я невольно отступила на шаг: знала, что под руку разозленной ведьме лучше не попадаться.

Путница облизнула сухие губы и с трудом прошептала – так неразборчиво, что нам всем пришлось к ней склониться, чтобы расслышать:

– Ведь… ма…

Вымолвив это, она тяжело выдохнула, как если бы вложила в короткое слово последние силы, и устало прикрыла глаза. Миг – и она замерла всем телом, притихла.

– Знаю, что ведьма, милая, – проговорила Яга. – Кому ж еще подобное под силу…

Кощей, до того молчавший, осторожно приблизился и взял руку путницы в свою. Его пальцы легли на хрупкое старческое запястье, считая удары сердца.

– Жива, – помедлив, сказал он и взглянул на Ягу. – Куда ее?

Я застыла, точно в ледяную прорубь выброшенная. Все во мне жаждало помочь, но, если Яга скажет выставить гостью вон, хватит ли мне смелости спорить? Ослушаюсь или подчинюсь?

Время будто остановилось. Казалось, прикрой глаза – и перед внутренним взором прежде подвижные частички застынут, превратятся в стекло, как сожженный молнией песок. Все вокруг тоже замерло. Даже птицы примолкли, а на двор лег купол из давящей тишины – той, что царит под водой.

По спине россыпью ледяных игл пробежали мурашки.

Что ответит Яга? Какое решение примет?

Какое решение приму я?

– В дом ее неси, – после короткого молчания приказала Яга. – Да осторожно! И так девчонка на ладан дышит…

Девчонка?

Кощей кивнул, просунул одну руку под спину путницы, другую – под колени и мягко, как ребенка, поднял с нагретой травы. Голова путницы мотнулась из стороны в сторону, седые волосы серебристым водопадом стекли по локтю Кощея вниз, к земле.

Яга первой направилась к избушке, за ней – Кощей с путницей на руках, последней опомнилась я. Настороженно осмотрелась, убедилась, что никто не притаился в кустах безмолвным наблюдателем, и уже хотела скрыться во дворе, как взгляд зацепился за что-то, точно сапожок за мелкий камешек. В нескольких шагах, у дороги, в пыли, валялся заплечный холщовый мешок. Недолго думая, я метнулась за находкой, сцапала ее и уже после этого, еще раз оглянувшись, будто опытный воришка, нырнула во двор и плотно прикрыла костяную калитку. По округе пронесся глухой лязг захлопнувшейся челюсти черепа, используемого вместо дверного затвора.

Когда я вошла в трапезную, Леший резвой рыбиной, прорвавшей сеть, торопливо утек в лес. Ягу хозяин леса уважал и побаивался, а потому старался поменьше попадаться ей на глаза.

За печью завозился домовой. Из-за побеленного угла на миг показался его тонкий, чуть подергивающийся нос и тут же исчез, стоило с языка Яги слететь черной брани – тихо, почти беззвучно, точно опавший лист, коснувшийся пола. Верно, лучше держаться подальше от разозленной ведьмы: порчу, наведенную сгоряча, потом вовек с себя не смоешь. А от Яги разило яростью, как от пьянчуги крепкой брагой.

– Клади ее на лавку, – приказала Яга. – Да воды дай испить.

Кощей безмолвно послушался. В такие часы он всегда действовал быстро и без лишних слов, его обычное шалопайство исчезало, как сорванная со скомороха маска.

В раскрытые ставни залетел ворон и, склонив набок голову, требовательно каркнул.

– Не до тебя сейчас, Тень, – отмахнулась Яга и бросила: – Что там?

Я не сразу поняла, что обратилась она ко мне, а не к птице. Пришлось сделать шаг вперед и протянуть холщовый мешок – такой легкий, будто пустой.

– У калитки нашла, – не стала таить я. – Видать, наша гостья обронила.

Яга принюхалась к чему-то. Крылья ее тонкого носа затрепетали, как у норовистого скакуна.

Наставница выхватила у меня мешок и сжала потрепанную ткань, словно горло давнего врага. Затем порывисто дернула завязки, едва не порвав их, и запустила руку на холщовое дно.

Ее длинные пальцы хищно вытянули наружу огрызок яблока.

– Всего-то? – удивилась я. – Больше нет ничего?

Зачем было таскать с собой огрызок? Ни от голода, ни от жажды он не спасет. Тем более в лесу, где полно диких ягод, которыми можно хоть немного, но заглушить ноющее чувство в животе.

– А больше ничего и не требуется, – мрачно проговорила Яга и, снова поведя носом, сморщилась будто от дурного запаха. – Моревной за версту несет…

Кощей на миг замер, его широкие плечи окаменели. На обычно улыбающееся лицо упало непроницаемое выражение. Даже взгляд посерьезнел и обратился внутрь себя, а не наружу.

– Думаешь, ее рук дело?

– Ее, ведьмы проклятой.

В трапезной повисло тяжелое молчание. В нем даже тихое покашливание домового за печкой показалось оглушающим, как раскаты грома.

– Душа моя, так, может, ну ее? Не ввязывайся. Давай я отнесу эту девицу обратно за порог. Пускай других дураков ищет.

Яга так сжала сердцевину огрызка, что на тщательно подметенные половицы полетели крошечные черные семечки и, точно шустрые тараканы, разбежались по углам. Молочно-белую кожу острых скул наставницы мазнул румянец – недобрый, тот, что не от смущения расцветает, а от злости.

– Не стану я от чужой беды отворачиваться. Сколько глаз ни прикрывай, а зрячему слепым не притвориться.

В противовес своим хлестким, как плеть, словам Яга постояла немного в задумчивости, будто странник на развилке, а затем голодным ястребом устремилась в темный, хранящий прохладу коридор с костяными, идущими рябью стенами.

Кощей вздохнул – тихо, тяжело, смиренно. В зеленых, точно волны в море, глазах заплескалась тревога. Все произошло так быстро, что я едва успела вставить хоть словечко.

– Ты куда? – только и смогла вымолвить я.

Прямая спина наставницы дернулась, стук сафьяновых сапожек по половицам стих. Не оборачиваясь, Яга бросила из-за плеча:

– Ворожить.

– А мне…

– Лезть в это нечего, мала еще, – закончила она за меня и, смягчившись, добавила: – Лучше петуха поруби да лапы его принеси.

Хорошо, что я успела опереться на стол, а то бы и упала от изумления.

– Не самое лучшее время для готовки, – пробормотала я и с сомнением покосилась на измученную путницу, так и не пришедшую в себя. – Куриный суп от любой хвори лечит, но…

Я замялась, словно в карман полезла за потерянной монеткой. Нужное слово так и не нашлось, а потому я попросту замолчала.

По избушке серебряным колокольчиком пронесся тихий смех Яги. Ему вторило негромкое пофыркивание Кощея. Даже домовой на миг высунулся из-за печи, чтобы одарить меня чуть смущенной и неловкой улыбкой.

– Говорю же, мала еще… – пробормотала Яга. – Гостью накормите пока, она ж в себя пришла, болезная.

По полу зашелестело длинное платье наставницы. Ее спина вскоре исчезла в темноте коридора. Вдалеке раздался лязг отодвигаемой крышки погреба. Значит, Яга полезла вниз – в комнатку среди сырых земляных стен, где хранились травы и зелья.

С лавки донесся полный муки стон. Кощей бросился к путнице и осторожно помог ей сесть. На стол легли морщинистые, покрытые старческими пятнами руки. Они подрагивали, точно их хозяйку бил озноб. Взглянув в бледное, покрытое испариной лицо чужачки, я еще больше укрепилась в своей мысли. Жалость снова ледяной иглой кольнула сердце.

– Чаю? – радушно предложил Кощей. – У нас к нему пироги имеются! Какие больше по душе? С ягодой, уткой, рыбой?

Беспокойство, которое еще недавно его грызло, как червь яблоко, растворилось, исчезло в волнах лучезарной сердечности. Кощей пыхал душевным теплом, как пышет жаром натопленная печь.

Лишь на дне его глаз чуть поблескивало стальными чешуйками свернувшееся чудовище… Страха? Злости? Предчувствия беды? Так сразу и не дашь имя этой напасти.

– Спасибо, – тихо обронила наша гостья. – Не хочу вас обременять, я только…

– Бери, если дают, беги, коли бьют, – ласково проговорил, почти мурлыкнул Кощей. К нему вернулись его мягкие кошачьи повадки. – Ну-ка, скатерть-самобранка, накрой стол!

В тот же миг перед нами возникли многочисленные яства. Я здесь не первый день, потому не дивилась уже, лишь с легким любопытством наблюдала за тем, как округлились глаза гостьи, как раскрылся в изумлении ее рот. Помнится, первое время и я не могла привыкнуть к такому изобилию еды: и тебе блины с маслицем, и пироги, начиненные и сладким, и мясным, и каравай с косицей, и каша, и птица всякая целиком запеченная… Выбор поначалу давался мне тяжко. Проще было натаскать воды в баню, чем протянуть руку и схватить что-то одно.

Кощей не отличался терпением, а потому попросту сунул под нос гостье пузатую кружку с чаем и ломоть куриного пирога.

– Как звать-то тебя, красавица? – с привычной веселостью спросил он. – Имя назовешь или гадать заставишь?

Я едва не закатила глаза к потолку. Вот уж правда, дух балахвоста неистребим. Кощею и дела нет, сколько лет собеседнице: он пылко ухаживает и за молоденькой невестой, и за старухой, едва держащейся на ногах. Даже не знаю, чего в таком поведении больше: охотничьего задора, своеобразной учтивости или искренней любви к каждой представительнице женского рода.

– Аленка, – ответила гостья и тяжело вздохнула. – Красавицей уж давно никто не кличет…

Она заглянула в кружку, словно пыталась увидеть в отражении свое лицо, а затем отвела взгляд и сгорбилась, как если бы ей на плечи водрузили пуд соли.

– Как же ты к нам забрела, душенька?

Кощей вел разговор так ловко, так сочувственно смотрел на Аленку, с таким радушием подкладывал угощение, что на миг я позабыла о том, как все это странно. И сама почти поверила, что передо мной лишь гостья – незваная, но желанная. А расспросы, они лишь для поддержания беседы – доверительной, душевной – и ни для чего больше.

Умеет, конечно, этот негодник зубы заговаривать…

Аленка, от слов ли Кощея, от взгляда ли его медового, расслабилась. Даже дрожь, сотрясавшая ее прежде, отступила, как ночной туман поутру.

– Долго шла, не одну седмицу, – медленно проговорила она и робко потянулась к пирогу. В руку взяла, но не надкусила, – видать, кусок в горло не лез. Синие глаза подернулись пеленой непролитых слез. – Брожу по свету я уже два лета, но только пару лун назад услышала про ведьму, на окраине леса живущую. Про ученицу ее новую, сильную, про избушку, на костях стоящую… Сказали мне: если где помощь и найду, то только там.

Тень, заглянувший в окно, громко каркнул. Вороновы когти прошлись по резным ставням, оставляя на дереве тонкие борозды. Я медленно подняла руку, и черная наглая птица уселась мне на локоть. Глаза-бусинки взглянули на меня пристально, с подозрением.

Тень меня не жаловал, но в отсутствие наставницы признавал за старшую.

– Не в тебе дело, – тихо сказала я птице. – Яга не по твою душу ворожить собралась.

Ворон задумчиво склонил голову набок, грозно щелкнул клювом, когда в его сторону потянулся Кощей, и, взмахнув крыльями, перелетел на печь.

– Вот черная зараза, – буркнул Кощей и тут же участливо обратился к гостье, будто и не отвлекался вовсе: – Аленушка, ласточка моя, от чего ты бежала? Не таись, поведай нам свою печаль, выпали как на духу! Полегчает ведь, поверь.

Я опустилась за стол и, подперев кулачком подбородок, приготовилась к долгому и обстоятельному рассказу. Мои чаяния оправдались целиком и полностью. Видать, кто-то сверху услышал желание ребенка о мрачной сказке на ночь и от всей широты души исполнил его.

– Мороз на те Святки выпал жгучий. От него дыхание перехватывало, а ресницы серебрились от инея. В такую погоду колядовать – своего здоровья не пожалеть. Матушка отговаривала, просила дома отсидеться, но я ее не послушала. Убежала с подружками уже под вечер, когда на мрачное зимнее небо высыпали первые звезды.

Сначала веселье лилось рекой, ну точно хмельной квас на свадьбе. Дружной троицей мы обходили избу за избой да колядные песни заводили так хорошо, что душа радовалась. Нас щедро одаривали: дырявым ли блином, куском каравая или припасенным леденцом – мы всему были рады, каждого благодарили.

И уже когда корзинка наполнилась, а ночь почти сменила вечер, подружка моя припомнила, что на окраине деревни живет старуха. От нее люд простой шарахался, как от прокаженной. Вроде ничего плохого никому не сделала, но было что-то такое в ее темных глазах, что пугало не хуже припасенного за пазухой ножа.

Не хотела я идти: как чуяла – добром не кончится, но спорить не стала. Вместе со всеми постучала в покосившуюся дверь, больше всех улыбалась, громче всех пела и смеялась. Жаждала я страх из сердца вытравить, показать всем, что не боюсь ее.

– Ее?

– Не знаю имени, но образ не забыть. Навечно он теперь со мной!

На комнату сбитой птицей упала тишина. Под ее покровом стало неуютно и душно, захотелось впустить больше воздуха в трапезную, но я осталась сидеть на месте. Взгляд был прикован к Аленке. На ее испещренном морщинами лице застыла горечь потери.

– Одарила она одну меня – яблоком красным. Пахло оно медом так сладко, что голова кружилась, а живот сводило голодом. Его бы выбросить, забыть о нем, как о страшном сне, но… Как одурманенная, я приложила яблоко к губам и надкусила. Помню, как брызнул липкий сок, как сладкой отравой он коснулся языка, а потом скрутило меня всю болью, будто кожу заживо сдирали. Кричала я так громко, что распугала подружек, унеслись они от меня прочь встревоженными зайцами.

Не помню, как добрела домой. Сгибаясь в муке, звала матушку. Стоило ей меня увидеть, как пустилась она в крик. Не признала меня. Назвала старухой и велела убираться. И сколько я ни молила, ни говорила, что я – ее дочь, не поверила она мне. Рассмеялась да под нос чашу с водой подсунула. Тогда-то я и прозрела…

Аленка помолчала, собираясь с силами. Ее голос подрагивал, глаза заволокла пелена непролитых слез. На поникших плечах серебристыми лентами лежали седые, выбеленные солнцем и временем неприбранные волосы.

– Забрала ведьма мою молодость, а мне подсунула свою старость. Обменяла, яблоком со мной расплатившись.

Аленка всхлипнула: раз, другой, третий… По морщинистым щекам покатились слезы – сразу градом, и она торопливо вытерла их рукавом грязной рубашки. На лице осталась тонкая темная полоса.

Я моргнула. Стылая зимняя ночь растаяла перед моим взором, на ее место пришел жаркий полдень. Пальцы бездумно обвели узор вышивки на скатерти-самобранке. В горле стоял такой ком, что чудилось, будто его оттуда вовек не выколупаешь.

– Сколько тебе было, красавица, годков, – мягко спросил Кощей, – когда ведьму ты встретила?

– Шестнадцать, – тихо ответила Аленка.

С моих губ сорвался вздох. Совсем молоденькая!

– Жизнь у меня отняли, украли под шумок, – едва слышно продолжила она. – С каждым днем мне все хуже и хуже, смертушка уже за спиной стоит и в затылок дышит. А я все думаю: за что мне такой крест достался? Разве обязана я чужую шкурку донашивать да в могилку за другого ложиться?

Кощей впервые за все это время промолчал, отрешенно всматриваясь куда-то за плечо Аленки. Взгляд его потемнел, сделался мрачным. С лица сползла привычная улыбка. От нее осталась лишь тень, притаившаяся в уголках чуть приподнятых губ.

– Не должна, – сурово бросила я и поднялась из-за стола. – И не станешь!

– Кем ты себя возомнила? – буркнул Кощей мне в спину.

Я обернулась лишь на миг и серьезно ответила:

– Костяной ведьмой.

Скрипнули плохо смазанные петли, дверь отворилась, и на меня пахнуло теплотой и куриным пометом. Солнечный свет, бьющий из-за моей спины, клинками разрезал земляной пол курятника, мазнул стены и позволил рассмотреть соломенные гнезда. Сидящие в них несушки при виде меня подняли недовольный гвалт, но я лишь поморщилась. Даже шикать не стала: бесполезно.

Взгляд метнулся к жердочкам у стены. Там, нахохлившись, дремал петух – мой защитник от теней, друг по полуночным бдениям. Пышный черно-алый хвост сонно покачивался, как лодка на волнах. Из клюва вырывалось тихое посапывание – столь беззаботное, что к горлу подступил ком.

Стоило сделать шаг, как шелест соломы на полу разбудил петуха. Ярко-оранжевые глаза с черным зрачком распахнулись и воззрились на меня с недоумением. Чем дольше мы смотрели друг на друга, тем явнее недоумение в петушином взгляде сменялось подозрением. В какой-то миг я готова была на крови поклясться, что умная птица все поняла. Ее клюв широко, изумленно распахнулся.

– Прости, Петя.

С моих губ сорвался тяжелый вздох, я чуть покачнулась вперед, и тотчас же петух стремительно, точно горный орел, метнулся в мою сторону. Он проскочил между моими ногами так ловко, что я и охнуть не успела. Рука схватила пустоту и краешек хвоста. В воздухе заплясали короткие черные перья, а еще парочка осталась в моей ладони.

– Петя! – в сердцах воскликнула я. – Не делай мою ношу тяжелее!

В ответ до меня донеслось кукареканье – мрачное и приглушенное. Как только я вышла из курятника, оно оборвалось резко, будто гусельная струна. Коварная птица спряталась где-то во дворе и разумно не подавала голоса, чтобы ее не нашли.

– Петя-петушок, – ласково позвала я. – Выходи, дружок!

Прогуливающиеся рядом куры посмотрели на меня, как на дитя неразумное. Казалось, даже они понимали, что последует за поимкой беглеца.

Я обошла колодец, гору дров под навесом и направилась к баньке. На душе скребли кошки, да так лихо и настойчиво, как умеют разве что уличные разбойницы. Где-то внутри разрасталась ноющая рана. Взгляд то и дело возвращался к воткнутому в пень топору. Его острое лезвие играло на солнце растекшимся серебром. На миг даже почудилось, что на холодном железе промелькнуло лицо Красна Солнышка – любопытное, насмешливое. Я моргнула – и морок пропал.

– Петя-петушок, дам тебе зерна мешок!

Голос сорвался на крик, и мне самой от себя стало тошно. Грусть, злость, отчаяние – все смешалось и рвало сердце на части, как свора собак брошенного им зайца. Ветер швырнул в лицо костяную пыль и пару зеленых листочков. Они мягко коснулись щеки, а затем прилипли к губам, точно ласковый, украдкой подаренный поцелуй. Я осторожно поймала листок и повертела его на свету: мать-и-мачеха. В горле запершило, и пришлось кашлянуть разок-другой, чтобы унять закипающие в уголках глаз слезы.

– И тебе привет, матушка…

Беглец нашелся за баней – в узком проеме меж ней и забором из черепов.

Петух взглянул на меня как на предательницу и угрожающе наклонился вперед. Алый гребешок криво свесился с головы, будто наспех надетая шапка. Лапы со шпорами прошлись по песку, оставляя на нем росчерки когтей. Всем своим видом птица говорила, что не сдастся без драки и станет биться до последней капли крови.

Все решилось проще. Как оно зачастую в жизни и бывает. Из узкого окна бани высунулся ее хозяин и набросил на петуха рыболовную сеть. Миг – и барахтавшаяся в ней птица оказались в моих руках.

– Благодарствую, – крикнула я баннику. – Забыт твой должок, но за мной больше во время купания не подглядывай!

Банник буркнул в ответ что-то отдаленно похожее на извинения и торопливо скрылся. Оно и к лучшему, у нас с ним вечно не ладилось – ни разговор, ни дела. С домовым было полегче.

Оплетенный сетью, точно паутиной, петух застыл и даже не дернулся, когда я потащила его к старому пню с воткнутым в него топором.

– Васька-охотница добычу несет, – заметил Кощей, когда я прошла мимо избушки. – Нет-нет, яхонтовая моя, не волнуйся, птиц она рубить умеет. Справится.

Последнее уже было сказано не мне, а нашей гостье, да с таким медом, что я лишь фыркнула. Пускай резвится, – видать, совсем заскучал в избушке. Я-то к его чарам привыкшая, к Яге и вовсе на кривой козе не подъедешь, а Кощею чувства да страсть подавай… Он без этого хиреет, загибается, как сад без должного ухода.

Пень возник на пути так резко, что я едва не налетела на него. Петух, кажется, даже дышать перестал. Разделяющий нас топор мрачно сверкнул в лучах солнца.

Я ухватилась за гладкую, затертую многочисленными прикосновениями ручку и, потянув на себя, забросила топор на плечо. Курицы, гуляющие по двору, рассыпались в стороны и исчезли, как леденцы, вытащенные из кармана и брошенные перед детворой.

– Ку-ка…– мрачно начал петух, точно ему позволили сказать последнее словечко. – Ку-ка-ре-ку!

И вновь наши взгляды встретились. Мой – уставший, полный печали, и его – заволоченный мольбой и надеждой.

– Да не по своей я воле, Петя…

Тот повесил яркую головушку так быстро, будто в чистый омут заглянул и в отражении, идущем рябью, свою долю и признал. Оранжевые глаза моргнули и зажмурились.

В этот миг я приняла окончательное решение.

Где-то далеко в бескрайней синеве неба раздался задорный мужской смех.

– Принесла?

Я кивнула и протянула Яге куриные лапы. Она не глядя бросила их в котелок, откуда уже валил серый дым вперемешку со смрадом. Я прикрыла рукой нос, но запах был столь едкий, что едва глаза не выжег.

– Пусть настоится, – проговорила Яга.

Она без спешки, обстоятельно, обтерла руки тряпицей и шагнула к Аленке, сидевшей за столом – уже пустым. В распахнутые ставни заглянуло вечернее солнце. Огненный шар медленно катился к горизонту, оставляя на зеленых сосновых верхушках дорожки расплавленного золота.

– Ну что, красавица, – сказала Яга спокойно, – пора вернуть тебе то, что по праву твое.

Тонкие пальцы, усеянные перстнями, крепко сжали красное яблоко – сочное, спелое, пахнущее медом и иноземной сладостью. Я невольно сглотнула, хотя и не была голодна. Ноздри затрепетали: от яблока разило ворожбой за версту. Такой соблазнительной, что даже голова кругом шла. Я покачнулась. Кощей, стоявший рядом, поддержал меня за локоть. Я обернулась через плечо и с благодарностью кивнула ему.

Аленка, будто во сне, будто не веря, медленно встала с лавки.

– Это…

– Оно-оно. То, что ты искала.

Дрожащая старческая ладонь перехватила яблоко. Миг – и по комнатке разнесся смачный хруст. Аленка успела съесть половину угощения, когда ее тело скрутила боль. Рот распахнулся в беззвучном крике, лицо исказила мука. Она рухнула и, словно борясь с пожирающим ее огнем, принялась кататься по полу. На ее ноги тут же намотался домотканый половик, спеленав ее как дитя, а на голову опустилось слетевшее с лавки полотенце, вышитое цветами и колосьями.

– Терпи, красавица, терпи. Любое изменение – оно только через боль идет.

Я отвела взгляд, не в силах смотреть на чужие муки. Яга заметила и покачала головой:

– Гляди, девонька, да не отворачивайся. Нет в этом радости, одно лишь горькое знание. Без него ты не ведьма, а котенок слепой.

Сглотнув, я через силу заставила себя снова взглянуть на Аленку. Та перестала кататься, ее грудь все еще высоко вздымалась, но уже реже. Плечи, прежде каменные, поникли.

Яга наклонилась к ней и одним рывком подняла полотенце. С моих губ сорвался тихий вздох. Под вышивкой обнаружилось молодое и красивое лицо: молочно-белая кожа, румяные щечки, вздернутый носик, алые губы. Ярко-синие, васильковые глаза моргнули и взглянули на нас с затаенной надеждой. Седые волосы тоже преобразились и черными волнами растеклись по полу.

– Вставай, нечего нежиться, не барыня, – холоднее, чем раньше, сказала Яга и царственно махнула рукой. – В ступе домой отправишься. К матушке и отцу, теперь-то они тебя признают.

Аленка, оглушенная, точно ее мешком пристукнуло, поднялась на ноги и тут же рухнула на колени. Одной рукой она ощупывала свое лицо, а другой вцепилась в подол платья Яги.

– Благодарствую тебе, хозяюшка избушки! Вовек твоей доброты не забуду!

– Вставай, – еще более настойчиво повторила Яга. На Аленку она уже не смотрела, потеряв к той интерес. – Кощей, проводи гостью. Проследи, чтобы добралась до дома.

– Хозяюшка, я…

Кощей осторожно взял под локоток Аленку и потянул к выходу. Девчонка ошарашенно завертела головой, переводя взгляд с меня на Ягу. Она будто хотела что-то сказать, но не находила слов. Яга же отвернулась к котелку и, помешивая варево, принялась что-то тихо нашептывать. Я потерла зачесавшийся нос – снова ворожбой потянуло, ее крепкий запах ни с чем не спутаешь.

– Спасибо.

Аленка умудрилась вывернуться и отвесить поклон Яге, но та даже не обернулась. Девчонка еще немного помялась на пороге, а затем исчезла в коридоре. Я подошла к окну. Вскоре на темнеющей синеве вечернего неба промелькнула ступа. Кощей, быстро работая метлой как веслом, повел ее выше, к заходящему солнцу. Его оранжево-алые лучи ослепляли, и вскоре наша гостья растворилась в раскаленном злате заката.

– Ну вот и ладненько, – сказала Яга и подняла голову от варева. – Пойдем, девонька, покажу тебе настоящее колдовство. Оно нас от напасти и защитит.

– От какой напасти?

Яга криво усмехнулась и привычно бросила свою любимую присказку:

– Много будешь знать, скоро состаришься.

Первый раз я видела, чтобы Яга ворожила на крови. Алые тягучие капли сорвались с ее ладони и закапали на землю, оставляя после себя выжженную траву. Зазвенели серебряные браслеты на запястье наставницы, когда она, возведя руки к небу, принялась то ли нашептывать, то ли напевать что-то едва различимое. Ее голос, поначалу похожий на шелест ручья, становился тверже, громче.

Светлые, серебристые волосы, прежде прибранные, рассыпались по плечам. Платок сорвало поднявшимся ветром и унесло в сторону. Он затрепетал на березовом суку, как парус корабля. В поднявшемся вокруг нас вихре слова Яги совсем стихли. Я, упав на колени и прикрыв глаза рукой, видела лишь, как шевелятся губы наставницы – неумолимо, как если бы она оглашала приговор. К вою ветра прибавился шум выдираемых с корнями деревьев. Они, кружась, пролетели стрелами великанов совсем рядом с моей головой. Яга резко, словно яд в кубок врага, плеснула содержимое котелка на избушку, и в этот миг все смолкло.

Тишину, точно гром, разрезал новый звук. Обмерев от ужаса, я широко раскрытыми глазами наблюдала, как вросшая в землю избушка медленно покачнулась, заскрипела и… поднялась на мощные куриные лапы. Те задрожали, как у ребенка, сделавшего первый шаг.

– Это еще что такое? – закричала Яга. На ее лице бледность спорила с разливающейся по скулам багровой краской. – Ты кого мне в котелок бросила, ведьма глупая?!

От последующего вопля с деревьев ближайших сосен посыпались иголки.

– Василиса!!!

Край уха обожгло, будто кипятком, когда наставница на мгновение сжала его цепкими пальцами. Чувствительную кожу царапнули ободки перстней. На щеку легли серебряные браслеты. Их перезвон разнесся по трапезной погребальной песней – красивой и печальной.

– Ты чего удумала? – холодно процедила Яга, одаривая меня таким взглядом, что впору было замерзнуть. – Черного петуха на пеструшку заменить?! Да это совсем ума надобно лишиться!

Веяло от нее столь мощной ледяной силой, что я невольно передернула плечами, как снег с себя стряхнула. Вот что бывает, когда разгневаешь живительную воду: она оборачивается против тебя смертельной вьюгой, кружащей да колкой.

– Коричневая она была, – негромко ответила я и, встретившись со сверкнувшими глазами Яги, добавила уже тише: – Окраса курица коричневого, не пестрого…

Наставница раздосадованно цокнула языком, отпустила мое ухо и задумчиво подошла к столу. Оперлась на него ладонями, покачнулась на каблучках сафьяновых сапожек и взглянула на серебряное блюдечко, на дне которого покоилось красное яблочко.

– Глупая, – пробормотала Яга, не смотря на меня. Ее спина ненадолго сгорбилась, словно под тяжестью нежданно свалившегося на нее груза. – Черный петух – птица колдовская, сила в ней таится древняя. Не зря люд простой под порог таких кладет. А курица? Ну какой от нее прок?

– Но…

– Не курицу ты таскала к себе по ночам! Не с ней же от теней пряталась?

Яга обернулась – резко, всем телом, как зверь лесной, пойманный охотниками и жаждущий сбросить с себя сети.

– Что? Думала, не ведаю?

Я стыдливо, ну точно невеста на смотринах, отвела взгляд. Крыть было нечем, а каяться не хотелось. Да и Яга не любила, когда перед ней извинялись. Для нее слова были как слезы – бесполезны и досадны. Она умело сплетала их в кружево, коли надобно, но верила только поступкам.

– И как же теперь? – тихо спросила я.

Что-то было в словах Яги, в ее голосе, в движениях, что заставляло всматриваться в происходящее, точно в омут неспокойной реки, на дне которой обитают мстительные русалки.

Встретишь хотя бы одну из них – и просто букетом полыни не отделаешься…

– Бежать нам надобно, – ответила Яга и с силой захлопнула ставни. В трапезной тут же стало темно, как в безлунную ночь. – Курица – птица глупая, но суетливая. Авось быстро помчится…

– Куда? Зачем?

Вопросы посыпались как горох из разорванного мешка, но Яга ни один из них не удостоила ответом. Вместо этого она снова что-то зашептала – стихотворное, напевное, сливающееся с шумом поднявшегося ветра. Кроны деревьев зашелестели от внезапно налетевшего порыва, и в щель между ставнями занесло горсть зеленых дубовых листков. Вдогонку по половицам застучали сорванные желуди с надломленными шапочками. Из леса пахнуло свежестью трав, вечерней прохладой и сладким ароматом яблони. Той, что цвела у бани даже в лютый мороз, застилая хрусткий снег белым узором лепестков.

Пол под ногами покачнулся, будто дно лодки, поймавшей гребень волны. Лавки вместе со столом накренились, и я едва успела отпрыгнуть вбок, чтобы не зашибло. Миг – и лавки, царапая половицы, заскользили в другую сторону. Я уцепилась за край печи, но от нового толчка чуть не улетела вниз – в широко распахнувшиеся ставни, за которыми промелькнули… мощные куриные лапы с острыми когтями. Они вспороли землю, как остро заточенные мечи – брюхо врага.

Рука соскользнула, и я бы рухнула в эту ощерившуюся ставнями пасть, но в ворот рубахи вцепился домовой и потянул на себя, как котенка за шкирку поволок.

– Повернись-ка, избушка, к лесу задом! – громко крикнула Яга.

Пол снова покачнулся под нами, но уже не так сильно. И все равно котелки и утварь посыпались из печи, как вытрясаемые монеты из худого кошелька.

В окне темная зелень леса сменилась на опушку с блестящей вдалеке лентой реки.

– Беги-ка к воде, родная! – приказала Яга. Она стояла на ногах так твердо, будто вросла в выщербленные половицы. – Раз-два!

Откуда-то из-под крыши раздалось довольное кудахтанье, а затем все в избушке вновь пришло в движение: лавки накренились, стол уехал к печке, а окованный железом сундук со скрипом заскользил по трапезной, словно сани по льду. Вечнозеленые сосны и усыпанные зеленой листвой березы в окне стали отдаляться, кроны деревьев быстро превращались в точки на горизонте, залитом кровавым златом заката.

Я подкралась к окну и, свесившись с него, тихо охнула. Наша избушка обзавелась куриными ножками и теперь со всей дури мчалась вперед. Из-под ее лап летели комья земли, острым дождем брызгали камни, песок и трава. Животные разбегались, опасаясь оказаться у нее на пути. Птицы сбивались в стайки и поспешно бросали насиженные гнезда.

По лицу что-то мазнуло – легкое, но жестковатое. Я отпрянула, как от лизнувшего пятки огня, и совсем рядом, разрезая небо черными крыльями, точно ножами, промелькнул ворон. Его когтистая лапа легла на ставни, но сорвалась так быстро, что глаз едва успел заметить это движение.

– Кар? – вырвалось из клюва птицы. Я бы поставила на кон все перстни Кощея, что в этом вопле не было ни одного приличного слова. – Ка-а-ар?!

– Не ведаю, – честно ответила я.

– Кар! – потребовал он.

Я протянула руку и, ухватив его за хвост, втащила в окно. Перекувыркнувшись в воздухе, колдовская птица спиной и распахнутыми крыльями впечаталась в побеленную печь, а затем черной кляксой стекла вниз головой к заслонке с витой ручкой.

– У воды я сильнее буду, – крикнула Яга то ли мне, то ли Тени. – Ну же, милая, скорее!

Избушка еще быстрее начала перебирать ногами. Теперь она не просто бежала, а неслась, торопливо прыгая с места на место, точно играла с кем-то в чехарду.

Перезвон колоколов, нежданно обрушившийся на трапезную, едва не оглушил. Ворон придушенно каркнул и, отодвинув когтистыми лапами заслонку, забился внутрь печи. На миг показались мощные руки домового, которые придвинули затворку обратно, как крышку гроба, надежно запечатав обоих трусишек в глубине очага.

Я же зажала уши ладонями и крепко оседлала лавку, как скакуна. За спиной отголоском беды пронесся звон разбитых плошек. Пол усыпала костяная пыль, а под ногами смачно хрустнули осколки черепов. В них Яга хранила свечи да всякую мелочь.

– Что это? – спросила я, стараясь перекричать ветер. Тот, будто в отместку, завыл сильнее. – Что?

– Не что, а кто, – вздохнула Яга, внезапно оказавшись рядом.

Она поправила забранные наверх волосы, выдохнула, как перед прыжком в ледяную прорубь, и запустила красное яблочко по каемке серебряного блюда. Его дно всколыхнулось, как если бы кто-то бросил в гладь озера камешки, а затем рябь улеглась. Прикусив язык, с которого рвалась брань, я уставилась на изможденную старуху, уже знакомую мне. Такой была Аленка, пока не отведала гостинца Яги. Вот только глаза у чужачки были черны, как зимняя ночь, а на дне их плясал колдовской огонь – злой, кусачий, как стая голодных охотничьих псов.

– Яга! – прошамкала старуха беззубым ртом и недобро улыбнулась. От таких улыбок кровь стынет в жилах, они опаснее меча на поясе врага. – Сколько лет, сколько зим!

– Сколько б ни прошло, еще б столько же не виделась, – ответила Яга, склоняясь к столу, да так, чтобы загородить меня. – Чего надобно-то, Елена Прекрасная?

Прекрасная?

Смешок сорвался с губ, и Яга что есть силы хлопнула ладонью по столу, чтобы заглушить его. Блюдечко подскочило, на миг замерло в воздухе, позволив разглядеть иссеченное морщинами, словно земля реками, лицо Елены Прекрасной поближе, а затем опустилось обратно на стол. Яблочко с прыткостью напуганного зайца снова забегало по тонкой каемке.

– Отобрала ты кое-что у меня…

– Так не твое это было.

Новый порыв ветра, еще более сильный, чем прежде, поднял избушку и закружил ее в смертоносном вихре. Моя голова мотнулась из стороны в сторону, как у болванчика. Я отлетела куда-то в сторону, а совсем рядом, как погребальный камень, рухнул сундук. Повезло, что все чугунные котелки да сковородки уже давно валялись на полу, а не таились внутри.

– Мое – не мое, – досадливо сказала старуха. Лица ее я больше не видела, но легко вообразила, как ее тонкие улыбающиеся губы обнажили беззубый рот. – Не тебе судить, Яга. Зачем свой нос любопытный сунула куда не следовало? Чай не лиса, чтобы по чужим курятникам шариться.

– Коли бы этот курятник мне под забор не упал, не полезла бы! А так уж прости. Знаешь ведьмин закон: каждому просящему…

– …Калитку отопри. Ну ты еще про «накорми-напои-спать-уложи» вспомни!

Вихрь окутал нашу избушку, точно пеленки младенца, и швырнул на землю. Я снова полетела в сторону. Приложило меня об стену, да так знатно, что из глаз искры посыпались. С пальцев они тоже сорвались. Зеленоватые язычки пламени лизнули нити половика, вспыхнули ярким костром, но тут же зашипели и погасли, как угли, на которые плеснули водой. Я потерла ушибленный затылок, сплюнула на пол кровь, капающую с прокушенной губы, и вытерла рот ладонью.

Яга, как и прежде, стояла посреди избы что вкопанная. В руках она держала блюдечко. Ноги меня плохо слушались, в голове шумело, но я поднялась, желая взглянуть в лицо той, что сначала отобрала молодость и здоровье у девчонки, а теперь играла с нами, как кошка с мышью.

– Уймись, Лена, – спокойно проговорила Яга. По такому голосу и не скажешь, что платье ее на спине пропиталось потом. На бледном лице ни тени волнения. – Девку я уже домой отправила и больше ее в обиду не дам. Ни ее, ни других.

Яга вскинула свободную руку, повела пальцами, будто гусельной струны коснулась. В свете последних лучей солнца искристым льдом сверкнули голубые самоцветы. Где-то там, далеко, по ту сторону блюдца, раздался шум поднимающейся гребнем волны. Он оборвался оглушающим треском и грохотом, сравнимым с камнепадом. Блюдечко вспыхнуло и погасло, но всего на миг.

– Силой хочешь помериться, Яга? Думаешь, вода ветер одолеет?!

Избушку вновь подбросило в воздух, а затем с силой ударило о землю. В окне синими всполохами промелькнули бугрящиеся канатами воды, пахнуло близостью реки. Мы все-таки добрались до места.

Пальцы закололо, и я потрясла рукой в надежде, что огненный дар проснется, но он крепко спал. Всего пару искорок промелькнуло в темной косе, да и те быстро погасли. Я досадливо цокнула языком. Никакого проку от меня!

Яга непоколебимой скалой осталась на месте. Ее соболиные брови сошлись в одну линию, лоб хмурился, а алые губы утратили краску. На виске заплясала синяя жилка. Нелегко наставнице бороться с другой ведьмой!

Но и старухе тоже тяжко. Изможденное лицо осунулось пуще прежнего, глаза превратились в щелки, а узловатые пальцы тонко подрагивали.

– Думаешь, последнее слово за тобой, Яга?

Новый порыв ветра проломил крышу избушки, и в проеме показалась бархатная чернота ночного неба с краешком желтого, точно сливочное масло, месяца. На верхушке его рожка появилось небольшое темное пятно, которое с каждым мигом увеличивалось, пока не превратилось… в ступу.

Кощей, стоявший в ней, так яростно орудовал метлой, что, коли бы подметал пол, смахнул бы вместе с мусором и сами половицы. Не успела я и глазом моргнуть, как ступа зависла над крышей, а сам Кощей, оттолкнувшись от края, спрыгнул сначала на печь, а затем на лавку. Волосы цвета спелой пшеницы разметались по плечам, в зеленых колдовских глазах плескалось, как вино в кубке, безумие – лихое, дерзкое, бесстрашное.

Прежде чем я успела хоть слово вымолвить, мужская рука ухватила меня за локоток и крепко сжала.

– Помощь твоя надобна, свет очей моих, – мягко проговорил он и притянул меня к себе. – Яге-то одной не справиться. Не видишь? Равны они!

Я покосилась на наставницу. Ее плечи по-прежнему были широко расправлены, царской стати ее не могла лишить даже усталость, черными кругами растекшаяся под глазами. В точеном лице – спокойном, безмятежном – ни кровинки. Кажется, Яга и упадет замертво, не переменившись – все с той же усмешкой на тонких губах.

– Да что я могу? – с горечью вырвалось у меня. – Спит мой дар столь крепко, будто после попойки!

Кощей хмыкнул. Тонкие светлые пряди упали на его высокий лоб и острые впалые скулы. Он беззаботно тряхнул головой, отбрасывая волосы назад.

– Все ты можешь, – сказал он и, подмигнув, резко притянул к себе. Последовавший за этим шепот коснулся мочки уха и послал по спине волну мурашек. – А дар мы твой разбудим.

Зеленые глаза смотрели непривычно серьезно. Сердце екнуло, ухнуло в пятки, а дыхание перехватило. Кощей сделал шаг вперед, чтобы оказаться ко мне вплотную. Острый ворот его иноземной рубашки царапнул мою щеку. Меня окружил дурманящий аромат цветущей сирени, и голову заволок сладкий туман.

Время остановилось. Замерло в песочных часах, которые забыли перевернуть. В их стеклянной поверхности отражалось лицо Кощея. Улыбка с него давно слетела, как криво налепленная маска. Обнажившаяся суть была по-прежнему притягательна, но искрящаяся игривость и очаровательное шалопайство уступили место чему-то новому – теплому, как костер в ночи, и столь же опасному. Глазом моргни – и пламя поглотит все вокруг, оставит после себя лишь пепелище.

Кощей жадно склонился ко мне, навис сверху, как змей над голубкой. Его губы почти коснулись моих.

– Верь мне, – тихо сказал он и…

Поцелуй обрушился на меня, как штормящая волна. Я захлебнулась в нем, потерялась, растворилась. На миг, всего на миг, лишилась твердой земли под ногами, а затем с силой оттолкнула от себя Кощея. По избушке прокатился звук звонкой пощечины.

На острой скуле растекся багряный отпечаток моей ладони. Кощей потер его и взглянул на меня исподлобья. На лице не было ни удивления, ни досады.

– Ополоумел? – крикнула я и снова замахнулась.

Он перехватил мою руку и сжал запястье. Как завороженная, я примолкла. С гневно подрагивающих пальцев сорвались шипящие искры. Они усыпали пол, словно алые иглы, и, вспыхнув, шустрой ящерицей побежали ко мне. Я покачнулась, когда дар прошиб меня насквозь и, набрав силу, устремился дальше – к ночному небу.

– Яга, уймись! Уймись, говорю!

Со дна блюдца на нас глядела испуганная старуха. Стена позади нее занялась огнем. Его извивающийся хвост плетью рассек воздух, а алые язычки сложились в хищный оскал.

Яга отмерла, точно кто-то снял часть груза с ее плеч, и обернулась. Ее лицо чуть смягчилось, хотя в глазах плясало неодобрение.

– Не меня проси.

– А кого?!

Старуха заметалась по покоям, норовя скрыться от преследующего ее огня. Тот веревками обвил ее запястья, мешая ворожить. Ветер, ломавший деревья в округе, исчез. На нас обрушилась такая звонкая тишина, что в первый миг я потерла уши, решив, что оглохла.

– Ученицу мою.

Яга отступила, позволив старухе увидеть меня. И снова время застыло, сжалось, как пойманный в силки птенец. Я выпрямилась, давая старой ведьме рассмотреть меня получше. Сердце колотилось так сильно, будто норовило вырваться на свободу из тесной клетки. Ненависть в черных глазах обжигала круче кипятка. Хотелось отпрянуть, прикрыть лицо ладонями, но я помнила наказ Яги.

«Гляди, не отворачивайся», – сказала она.

Подобно наставнице, я гордо задрала подбородок и ответила спокойным, чуть надменным взглядом.

– На тебя похожа, – пробормотала старуха и подергала руками, силясь скинуть огневые плети. Те впились в ее кожу, оставляя ожоги. – Что ж ты, Яга, ученицу свою от всех прячешь?

– Мала она еще, – ровно ответила та. – Подрастет, и в люди ее отправлю.

В разговоре угадывалось что-то недоступное моему взору. Слова имели второе дно, как ларец с секретом. Эта мысль, ясная как солнце, больно кольнула меня.

– Нечего у девок красоту отбирать, – резко бросила я. Повинуясь движению моих пальцев, огненная ящерица радостно ощерила пасть. Брови старухи опалило тонкой струйкой пламени. – Не тронь ни Алену, ни кого другого!

– Дерзкая какая, – усмехнулась старуха. Боль заставила ее поморщиться, но не испугаться. В черных глазах промелькнули отголоски напряженных дум – неуловимых, как птица в небе. – Далеко пойдет… Ладно, будь по-вашему.

Яга едва заметно вздрогнула. В ее взгляде острым клинком промелькнуло удивление.

– Так легко отступишь?

– Стара я, да не глупа: вас двое – я одна.

Кощей, до этого молчавший, шагнул на середину комнаты. Его начищенные до блеска кожаные сапоги тускло сверкнули в лунном свете. Под каблуками треснули осколки черепов.

– Слово дай, красавица, что мстить не станешь!

Старуха улыбнулась и завозилась, силясь заглянуть подальше, за край колдовского блюдца.

– Кощеюшка, ты ли, негодник? Ох, по голосу чую, что ты.

– Верно он говорит, – заметила Яга, тоже приближаясь к блюдцу и склоняясь над ним. – Вернешься ведь. Злее прежнего!

Я тихонько охнула. Значит ли это, что нам надобно?.. Нет, убивать и калечить я никого не стану!

Повинуясь суматохе моих мыслей, пламя заплясало, как опьяненный брагой скоморох. Деревянные стены чужих покоев затрещали, потолок загудел, грозясь обвалиться. Старуха вздрогнула всем телом и торопливо, будто слова жгли ей язык, крикнула:

– Обещаю, изверги! На крови клянусь: не украду больше ничью молодость, а вас не трону! Отпустите только.

Острые длинные ногти старухи иглами вспороли кожу ее ладоней. На пол тягуче упали алые капли и багровыми кляксами растеклись по половицам. В тот же миг поднялся ветер, а всю округу тряхнуло, как если бы кто-то перевернул вверх дном полный приданого сундук.

Яга кивнула, и я медленно отозвала дар. Огонь, куснув напоследок старуху за плечо, с шипением истаял, как туман поутру. Я с трудом сделала шаг назад, чтобы меня не было видно в блюдечке, а затем покачнулась и упала на руки Кощею. Тот сжал меня в объятиях и оттащил к лавке, глазами показывая, что надобно молчать. Я и не спорила. Из носа хлынула кровь, а тело обмякло, как мокрая тряпичная кукла.

Хорошо, что старуха этого уже не видела!

– Краса-то тебе в этот раз на что? – спросила Яга. – Что надумала, Елена?

– Царя шамаханского очаровать хочу, – ответила она не таясь, а, наоборот, бахвалясь. – Богат и знатен он, а царство его словно лакомый кусочек на блюде.

Яга усмехнулась. По разобранной трапезной пронесся тихий перезвон ее серебряных браслетов.

– Ну да выкрутишься как-нибудь. Нравы там чуждые нам: девки, говорят, ходят в платки замотанные.

Скрипнула заслонка, и из печи осторожно высунулся вороний клюв.

– В платки замотанные, – задумчиво повторила старуха и вдруг резко обронила: – Ладненько, поговорили – и хватит. Здоровья желать не буду, да и прощаться тоже. Свидимся!

Блюдце смолкло. По полу покатилось алое яблоко. Яга подняла его, обтерла о юбку и, недолго думая, с хрустом надкусила.

– Ну вот и все, – шепнул мне Кощей. – Вот и сказочке конец, а кто слушал – молодец!

В пустой голове огрызки мыслей носились крикливыми галками. Навалившаяся слабость сковала надежнее цепей. Сквозь пелену опускающегося тумана я разглядела приблизившуюся Ягу. Ее прохладная ладонь легла на мой горячий лоб.

– Ты молодец, Василиса, – тихо повторила она. – Тут Кощей прав.

Ее слова драгоценными каменьями упали мне в сердце и засияли в лучах ослепительной улыбки Кощея. Той, что я успела увидеть, прежде чем растворилась в пахнущей травами и яблоками темноте.

Домовой наводил порядок в трапезной. Его негромкие, полные досады и горечи вздохи доносились из красного угла. Там горой высились вещи, требующие починки: и кухонная утварь, и пара лавок, и скособоченный сундук. Сметенные в одну большую кучу осколки черепов ждали своего часа. На лежанке у печи посапывал черный ворон.

В окно заглянула луна. Она покачнулась на темных облаках, как на волнах, и камнем соскользнула в глубину ночного неба.

Кощей поднес к губам чашку с ромашковым чаем и сделал глоток. Яга отщипнула от рыбного пирога кусочек и не глядя отправила его в рот. Взгляд льдистых глаз не отрывался от блюдечка. Алое спелое яблочко неспешно катилось по каемочке. На серебристом дне, стоило только ряби успокоиться, промелькнуло молодое мужское лицо с шапкой медных волос.

Возлюбленный Василисы привстал с коня, будто почуял, что за ним наблюдают. Пальцы натянули повод. Костяшки побелели от затаенного напряжения.

– Когда ты ей скажешь? – спросил Кощей и кивнул на молодца на коне. – Когда откроешь правду о нем?

Яга склонила голову набок и задумчиво коснулась мочки уха. Тяжелые золотые серьги с тихим лязгом соприкоснулись с перстнями. Ее глаза сощурились, всматриваясь в картинку на дне блюдца.

– Всему свое время, друг мой. Всему свое время…

Она медленно, как во сне, потянулась к связке бубликов, но отдернула руку и спрятала ее на подоле промокшего сарафана. С ее юбок уже успела набежать большая лужа, и я спиной ощущала раздувавшееся, как лучина, недовольство домового: он не любил беспорядка в избе. Тень грозовой тучей умостился на самоваре. Птичьи глаза-бусинки впились в цветастый платок, наброшенный на плечи Насти. Хищный клюв чуть приоткрылся. Ворон уже распахнул крылья, но прыгнуть на понравившуюся тряпицу не успел: Кощей ловко ухватил его за кончик хвоста и, не слушая протестующее карканье, посадил подальше. Мне за такое нахальство Тень уже полруки бы оттяпал, но Кощея коснуться не посмел. Нахохлился. Теперь нас, недовольных поведением Кощея, стало двое. Мы с вороном посмотрели друг на друга почти с приязнью, как новообретенные друзья. Старая вражда истаяла, как роса поутру.

– Что привело тебя, Настенька? – спросила Яга. – Какая беда?

Что беда, то мы все знали. Кто же просто так к Бабе-Яге в избушку отправится? Только от большого отчаяния на такое решишься.

С пухлых губ сорвался тяжкий, как непосильная ноша, вздох. В карих глазах блеснули слезы. Ни одна из них не прокатилась по нетронутым румянцем щекам. Только сейчас я приметила, что лицо у гостьи было красивое, но болезненное. Не такое, когда хворь тянет за собой, медленно день за днем, мучая и отбирая краски жизни. То естественно, как круговорот солнца. Нет, лицо Насти было словно… украденное, застывшее мгновение: красота осталась, но стала мертвой. В гроб таких обычно кладут, ибо уже не дышат.

– Пару седмиц назад гуляли мы с подружками по кладбищу. Вечер был поздний, но солнце еще не село, как раз к горизонту катилось.

– Нашли где гулять, – вырвалось у меня.

Яга чуть склонила голову набок, и я прикусила язык. Прописные истины приятно в людей бросать, но пользу они несут лишь тому, кто их изрекает. А вот остальных бьют как камни. Истинной помощи в этом чуть меньше, чем воды в наперстке.

– Ветер сорвал с моих плеч платок, – тише, чем прежде, проговорила Настя. Она опустила голову, на лоб упали спутанные темно-русые пряди. – Он мне от мамы достался. Ветер его прямиком на могилку бросил. Ну я его подняла и снова на себя надела.

Яга досадливо цокнула языком. Тень покосился на платок со все разгорающимся интересом. Не зря он так приглянулся ворону: эта птица смерть издали чует.

– Дай-ка угадаю, – продолжила Яга. – С того дня мучает тебя слабость постоянная, будто кто-то силы из тебя тянет.

– И покойник снится ночами, – вставила я.

Лишь Кощей промолчал. Покачал головой и, взяв нож, вернулся к свистульке. Дерево витиеватой стружкой оседало на полу. Из-за печи раздалось приглушенное ругательство домового. Я хотела смахнуть кухонное полотенце на пол, чтобы оно укрыло мягким пологом сор на половицах, но вспомнила, что мы теперь дружим с вороном против Кощея, и не стала прежде времени разрушать столь хрупкий договор.

– Покойнику приглянулся твой платок, – подтвердила Яга. – Возжелал он его, а когда не получил, приметил новую отраду – тебя. Зря ты не поделилась с мертвецом вещицей. Те, кто умер, о пустяках не просят.

– Он теперь и меня вместе с этим платком хочет забрать на тот свет? – Лицо гостьи в свете свечи отдавало восковой бледностью. – За что он так со мной? Неужто провинилась в чем?

Мы с Ягой переглянулись. Ворон переступил с лапы на лапу. На когтях тощими гусеницами промелькнули вырванные из расшитой скатерти цветные нити. Кажется, мертвяк-то нашей гостье хорошо знаком!

– Кто он, голубушка? – Вопрос Яги камнем ухнул в повисшую тишину избушки. – Кем тебе покойник приходится? Женихом?

Настя уронила голову на руки, и ее плечи затряслись в беззвучных рыданиях. Я тихонько вздохнула. Страшно это, когда горе не находит выхода в причитаниях и стонах. Такое и хребет переломить может.

– Отцом.

Ее слова прозвучали громом среди ясного неба. Мы все замолкли, как будто воды в рот набрали. Когда погибший жених приходит за невестой, то неприятно, но понятно. Не смирился с утратой, зовет к себе. А вот чтобы отец тянул за собой на тот свет родную дочь…

– У меня жених есть, – продолжила Настя так тихо, что пришлось напрячь слух. – Свадьба после страды…

Она соскользнула с лавки, бухнулась на колени и ухватилась за подол платья Яги.

– Молю, помоги! Не дай свести меня в могилу мертвяку обидчивому!

В воздухе запахло грозой – отчаянной, смелой, как просьба Насти. Той самой весенней грозой, после которой чистым становится не только небо, но и душа. Окутанная этим мигом, как колкой шалью, я с ястребиным нетерпением всматривалась в лицо Яги: прогонит гостью или оставит? Прежде мне не случалось видеть, чтобы наставница отказывала в помощи, но все случается впервые.

С детства вскормленное недоверие к людям по-прежнему отравляло мне и жизнь, и кровь. Недоверие – первый урок, который преподала мне мачеха. Кажется, будто век не видела ее и сводную сестру и все бы отдала, чтобы еще столько же не встречаться с ними…

– Будь по-твоему, помогу. – Обещание Яги, точно целебные капли снадобья, упало на израненное сердце Насти. На губах девушки проступила нежная, как лучи утреннего солнца, улыбка. – Собирайся.

Я подскочила с лавки, будто засидевшаяся в девках невеста, которую наконец позвали под венец. В голове царил сумбур, но на сердце сладким медом растеклось предвкушение. Его приходится стискивать, держать на цепи, чтобы не вырвалось наружу. Истинное достоинство ведьмы в ее спокойствии. Этой премудрости я еще только училась.

– Душа моя, – мягко позвал Кощей. Мягче даже кот не замурчал бы. – А как же напоить, накормить и спать уложить?

Яга едва заметно пожала плечами, и расшитый золотой нитью платок едва не соскользнул на пол.

– Не до того. Сложи, будь добр, в мешочек пирожки, покормим гостью по дороге. Нам до заката надобно успеть к могиле.

Кощей едва заметным движением прикоснулся к оберегу на груди и отдернул руку, будто от капель кипящего масла. Спорить он не любил, а потому молча подошел к окну и толкнул ставни. В лицо резко, наотмашь ударил запах воды и влажного белесого тумана, плывущего от мшистых болот. Звук дождя обрушился с новой силой.

Яга тоже слов на ветер не бросала. Временами мне казалось, что для них обоих слова – что-то вроде монет червонных, которые они тщательно хранят на темный день. Одним текучим движением Яга оказалась у окна, высунула голову наружу и, бесстрашно подставив ее дождевым каплям, крикнула в темную синеву:

– Красно Солнышко, будь другом, окажи любезность!

Дождь стих столь резко, будто залатали прохудившееся ведро. Тучи рассеялись, и на стремительно светлеющее небо выкатился яркий, пышущий жаром диск солнца.

– Благодарю!

Яга нырнула обратно в избушку. Кощей отступил в сторону и поднял руки вверх, будто сдаваясь ее натиску.

– Что ж, перед тобой все дороги открыты, – проговорил он. – Пешком отправитесь или по небу полетите?

– По небу. Не будем терять времени. Оно сейчас на вес золота.

Я покосилась на мертвенно-бледную Настасью и невольно согласилась с Ягой. Кожа гостьи будто стала еще белее, чем была. Взгляд потускнел, еще чуть-чуть – и остекленеет. Крепко, ох крепко привязал ее к себе покойник! Тут не ножницами резать, а мечом рубить придется.

– Далеко лететь-то? – спросила я. – Откуда ты?

– Вятка, – тихо ответила она и, подумав, добавила: – Если быстро обернемся, праздник наш застанете. Такого веселья вы еще не видели.

Тогда я еще не знала, что речь идет о празднике почитания мертвых – о Свистопляске.

Ступа едва вместила нас троих, а потому Кощей остался в избушке. Она стремительно отдалялась, уменьшалась и сливалась с темным мрачным лесом, пока окончательно не растворилась в его хищных очертаниях.

Лететь было привычно. Холодный порывистый ветер трепал волосы, незаметно пробирался под одежду, чтобы сдавить в ледяных объятиях с жадностью собирающегося тебя обокрасть воришки. Яга правила ступой размеренно. Метла в ее руках чутко улавливала вихревые потоки и ловко встраивалась в них. Тень скользил над нашими головами. Его черная макушка то здесь, то там прорезала перину облаков.

Прошло не так много времени. Я даже заскучать не успела, как бескрайний лес и извилистая лента реки сменились сначала на россыпь чернеющих полей, а затем – на небольшое темное пятно, в котором угадывался город. Купола церквей переливались расплавленным золотом в свете заходящего, насыщенно-красного, как пролитая на снег кровь, солнца.

Яга выбрала тихое место для приземления – за околицей, в тени подступающего к лугу леса. Но наше появление все равно собрало толпу зевак. Еще на подлете я подметила, как детвора, пасущая коров, вскидывает головы и тычет в нас пальцами. На их крики сбежались местные кумушки. Кто-то опрокинул ведра, потерял коромысло, запнулся о слетевший с ноги лапоть, но все равно пробился в первый ряд. Оглядывая собравшуюся толпу, можно было подумать, что она с нетерпением ждет выступления скоморохов, которых зазывали не менее трех весен подряд.

– У вас ведьм не боятся, что ли? – шепнула я Настасье. – Или под платьями они прячут вилы?

Та улыбнулась и чуть качнула головой:

– В городе прежде жила своя ведьма костяная. Кому помогла, кого сгубила… Мы давно к волшбе привычные.

– А куда она делась?

– Так померла же. Я тогда еще девчонкой бегала.

Яга сдвинула соболиные брови, чуть шевельнула алыми губами, будто хотела что-то обронить. Но то ли слово оказалось тяжелее камня, то ли она вовсе передумала им делиться, потому смолчала. Как бы там ни было, но ступа коснулась земли в повисшей, точно нити заброшенного вязания, тишине.

Она лопнула с яростью гнойного нарыва, как только стоявший ближе всех мужичок беззубо улыбнулся и подбросил в небо шапку:

– Ведьма! Ведьма прилетела!

– Ура! – точно песню подхватили и другие. – Тащите хлеб-соль!

– На рушник, на рушник положите!

– Радость-то какая! Попрошу мазь от больной спины!

– А я сглаз сниму! Как пить дать, соседка, паршивка такая, попортила мне кур…

Мы с Ягой переглянулись. Обычно бесстрастное лицо наставницы в этот раз подернулось рябью тревоги – едва заметной, но непривычной и потому пугающей. Метла в тонких изящных руках дрогнула, и на миг я даже подумала, что ступа сейчас снова взлетит и исчезнет в бескрайней синеве. Стыдно признаться, но где-то в глубине души я бы не стала противиться такому исходу.

– Кар! – сочувственно раздалось над головой. – Кар!

С губ сорвался тяжкий вздох. Не так я себе представляла веселье, о котором говорила Настасья. Я готова побиться об заклад, что солнце, медленно клонящееся к закату, в этот миг лукаво подмигнуло.

Первые тени уже коснулись земли и росчерками хищных когтей прошлись по невысокой зеленой траве у оградки кладбища. Небо стремительно темнело. Оно по-хозяйски ощерило пасть, проглатывая раскаленный докрасна солнечный диск. Сумерки сгущались быстро, как спущенная с поводка свора собак, из-за чего земляные холмики с воткнутыми в них крестами приобретали зловещие очертания. Кладбище раскинулось с величавостью размашистого старого дуба, у которого вместо листьев – могилы. Позади них высилась церквушка с золотыми маковками куполов.

Я ускорила шаг, стараясь не отстать от Яги. Мне на пятки наступала ведомая любопытством толпа. Она следовала за нами с той верностью, которую многие князья напрасно ожидают от своих приближенных. Жаждущие дармового представления, как путник чистой воды в знойный день, громко перешептывались между собой. У каждого имелась личная беда, и каждый жаждал поскорее вывалить ее, как ком с грязным бельем, на Ягу. В крайнем случае всучить мне – в надежде, что и от меня в этом деле будет польза. Явись мы вдвоем с Ягой, нас бы уже торжественно растерзали – не от злобы и страха, а исключительно по любви: к ведьмам и к чуду, что они творят. Но с нами была Настасья. Она вышагивала вместе с Ягой и, будто оберег, отгоняла от нас беду. В деревне нашу гостью знала каждая собака, а потому ее судьба вызывала пугливое сострадание: то самое, когда радуешься, что горе обошло тебя стороной и выпало на долю соседа – приятного человека, конечно, но не настолько приятного, как ты сам.

– Пришли. – Настасья остановилась возле свежей могилы, еще не успевшей порасти травой. – Вот тут батюшка мой покоится.

Тень сорвался с плеча Яги и, сделав круг над нашими головами, приземлился на добротно сколоченный деревянный крест, торчащий из земли. Я с сомнением покосилась на ворона: крест стоял кривовато, как будто с трудом выдержал битву с ветром. Казалось, дунь на него – и он обессиленно рухнет.

– Тянет за собой девку почем зря, – донеслось из толпы. – Все силы из нее мертвец выпил! Даром что отец…

– Такой отец в голодный год родную дочь заколет, как барашка, – добавил другой голос – женский. – Вон, девчонка уже и так еле ноги передвигает. Того и гляди замертво упадет.

– Вцепился в нее, мертвяк, как кровосос…

– Мать только мужа схоронила, а теперь и дочь настал час провожать.

– Бледна Настасья, ну как поганка! Хоть сейчас в гроб клади и за лопатой беги…

Последние слова с меткостью пущенной в сердце стрелы заставили девушку вздрогнуть. Я встала на цыпочки, пытаясь разглядеть этого доброхота. Может, при случае всучу ему ту самую лопату и заставлю огород вскопать. Труд – он завсегда облагораживает мысли. Те тяжелеют и уже не так легко срываются с языка.

– Тихо.

Одно-единственное слово Яги, оброненное как редкая драгоценность, заставило всех примолкнуть. Тишина распустилась темным цветком и окутала, стянула игольчатыми стеблями, как силками, каждого на кладбище.

Крылья тонкого носа Яги затрепетали. Она опустилась к могиле и принюхалась, будто гончая, жаждущая взять след.

– Мертвецким духом должно тянуть. – Она обратилась ко мне, как если бы, кроме нас двоих, больше никого и не было. – Чуешь?

Я опустилась рядом с ней на корточки и, подоткнув подол сарафана, коснулась кладбищенской земли. Она легко собралась в комок, а не рассыпалась в ладони черным песком. Все вокруг пахло сырой землей. От креста шел глубокий теплый аромат мокрого дерева.

– Ничего не чую, – призналась я. – Все дождь перебил.

Вода смывает скверну без следа. Если могила и пахла беспокойным мертвяком, то сейчас доказательств тому нет.

Яга с легкой досадой цокнула языком.

– Копать надо, – решила она и резко поднялась на ноги. – Добрый человек, неси лопату!

– Не торопись, ведьма.

От твердого мужского голоса, разнесшегося по кладбищу, по спине пробежали мурашки. Толпа, склоняя головы, расступилась, и к нам шагнул поп. Подол черной рясы чуть взметнулся, когда Тень с громким карканьем пронесся мимо священника и спрятался на плече у Яги. Она стояла ровно, не шелохнувшись, но глядела на незнакомца с тяжелым железным крестом на груди с прищуром.

– Отчего же, батюшка? – ровно спросила она.

В ее голосе сквозило дыхание зимы. Оно отрезвляло не хуже ледяного поруба. Я обхватила себя руками, будто озябла, и тоже поднялась. Взгляд батюшки скользнул по мне, резанул, как выхваченный из-под полы острый нож, и потух. Любопытства, как и опасения, я у него не вызвала. Колдовством от меня, в отличие от Яги, за полверсты не разило.

– Не бери грех на душу: не тревожь мертвого человека зазря.

– Грехи у меня все посчитаны, – согласилась Яга. – Лишнего не возьму.

– Добро. Иди тогда с богом.

Они стояли друг против друга, как дружинники враждующих князей. Нарочитое обоюдное почтение, которым они щеголяли, словно невеста приданым, не могло обмануть даже ребенка: в воздухе ощутимо запахло грозой. Я вскинула голову, но не небо стало виновником сгустившегося предчувствия беды.

Народ за спиной священника зашептался. И без того бледная Настасья по цвету как будто сравнялась с полотном. Тревога, словно жужжащий рой пчел, накрыла прежде безмолвное кладбище.

– Батюшка, – проговорила Настасья, – это я ведьму привела. Помочь она обещала, найти источник моих мучений.

– Коль привела, пусть ищет, – степенно ответил священник. – Да только могилу зазря осквернять я не позволю.

Яга дернула уголком губ:

– А вдруг не зазря?

– А коли не зазря, то будь добра, ведьма костяная, поклянись на крови, что в могиле лежит мертвяк зловредный, а не честный человек, на которого возвели понапраслину.

На лицо Яги набежала тень. Наставница коснулась широкого золотого браслета, прикрывающего правое запястье, и задумчиво обвела ногтем крупную россыпь рубинов. Я знала, какую тайну хранит этот браслет, а потому невольно отвела взгляд.

Поклясться на крови ведьма могла, только будучи полностью уверенной в своих словах. Расплата за ошибку слишком высока.

Мгновение – и Яга отступила. Она не сделала ни шагу, осталась на том же месте, где и была. Спину держала ровно, но уголок губ чуть опустился, а в глазах промелькнула тень раздражения.

– Что ж, будь по-твоему, – ответила она. – Я сейчас уйду, а вернусь завтра к вечеру. За это время земля просохнет, и я смогу дать честный ответ, кто лежит в могиле. Дух мертвяка ни с чем не спутаешь.

– Коли учуешь там мертвяка и подтвердишь клятвой, я отойду в сторону. Но до той поры я охраняю этого несчастного, он в моей власти и под моей защитой.

– Ну а окажись в гробу мертвяк, он – мой, – весомо добавила Яга.

Они обменялись кивками, и под тихий ропот толпы священник развернулся и исчез в сгущающихся сумерках. Я подошла к Яге, поглаживающей Тень. Ворон чувствовал себя не в своей тарелке. Неожиданная встреча взволновала его, как приезд дальней и не особо любимой родни.

– Не вовремя он явился, – шепотом заметила я. – Нам каждый час нынче дорог.

Чем дольше мертвец тянет силы из Настасьи, тем сложнее будет обрубить эту связь. Да и самой девушке это не на пользу: вон, еле живая ходит…

Эти проглоченные слова расплавленным сургучом обожгли глотку. Плеваться ими не было смысла: Яга знала все и без меня. Я прикоснулась языком к верхней губе, как если бы слизала с нее соль непролитых девичьих слез.

– Закон един для всех. – Яга пожала плечами. – Богу – богово, нам – нашенское. В дела друг друга мы не лезем, границ не нарушаем.

Я тихонько вздохнула: крыть было нечем.

– Не бойся, милая, – обратилась Яга уже к Настасье. – Мы подождем. Утро вечера мудренее.

– К слову об этом, – влезла я и повысила голос: – Ночевать-то где будем?

Толпа изрядно поредела, а оставшихся зевак мой вопрос смел быстрее, чем вихрь ветра. Одно дело – ведьму хлебом угостить, другое – к себе на лавку положить. Мало ли что она ночью удумает…

– Я матушку попрошу, – ответила Настасья. – Она приютит.

Вечер обещал оборваться вырванной из лютни струной, но вместо этого вышел на новый виток. На небо выкатилась полная желтая луна. Дорога в ее свете приобрела чуть маслянистый оттенок.

Где-то в лесу раздался волчий вой, и я была готова поставить последний пятак, что знаю этот голос.

В избу набилось полдюжины баб и мужиков. Еще столько же стояло на крыльце и ждало своей очереди. За окном мягко опустилась ночь. Бархатную темноту разгоняли лишь алые отблески огня в уже тухнущей печи и заглядывающая в неплотно прикрытые ставни луна.

– Разогнуться не могу, – пожаловалась Яге седая старуха. – Ведьма, милая, помоги! Мне внуков нянчить, а я поднять их не в силах.

Наставница покачала головой и потянулась к мешочку с травами и снадобьями, который мы прихватили с собой из дома. Я выглянула в окно: не верилось, что где-то там, за густым мрачным лесом, подальше от посторонних глаз, притаилась наша избушка на курьих лапах. На миг почудилось, что я вижу, как она встает на лапы на фоне круглой луны и замирает огромным темным пятном на маслянисто-желтом диске…

– Так не бери больше, чем можешь вынести. Молодость отдала детям, старость подаришь внукам. Себе что оставишь? – проговорила Яга, но, заметив умоляющий взгляд просительницы, со вздохом добавила: – От боли поможет мазь с буковицей, а для восполнения сил попей вот этот травяной сбор. Сама не заметишь, как бодрости прибавится.

Старуха рассыпалась в благодарности, и ее место занял новый проситель. Я наблюдала за тем, как Яга трогает, осторожно щупает больные тела. Иногда кончик ее носа трепетал, и в такие моменты я тоже принюхивалась, пытаясь уловить причину недуга раньше, чем ее обронит наставница. Все больше людей мучили простуды да натруженные спины, еще чаще – зубы. Но и с сердечными ранами приходили. Одну такую – из терзаемых любовной лихорадкой – девицу Яга выставила за порог.

– Я заплачу! – упрямилась девица, не желая уходить. Кошель в ее руке издавал мелодичный перезвон монет. – Только пусть Ванька меня полюбит!

– Себя полюби, – мрачно посоветовала Яга. – Тогда и другие тебя заметят.

– Да только…

– Люби-люби. Любовь – вещь бесплатная, а за наведенный приворот ты вовек не расплатишься. И деньги спрячь, глупая. Не ими придется должок возвращать…

Дверь захлопнулась с шумом рухнувшего помоста. Представление оборвалось резко, как сладкие речи жениха после венчания. Заскрипели ступеньки крыльца, пронесся топот башмаков. Девица, всхлипывая, убежала в ночь.

– Потом спасибо скажет, – припечатала Яга. – Ну, кто еще с какой бедой пришел?

Вечер потек медленно, как тягучий кисель. Матушка Настасьи задремала, сидя на лавке. Рядом с ней, как цыплятки под крылом курицы, примостились ее дети. Всего их было пятеро, Настасья – самая старшая. Ей на днях минуло шестнадцать весен.

Остаться вдовой с полной избой ребятишек – та еще напасть. Вдвойне страшнее, когда она обрушивается нежданно, как с виду крепкая стена дома. Батюшка Настасьи был не стар, полон сил и крепкого здоровья, а потому никто особо не встревожился, когда он под вечер не пришел с охоты. Ему и прежде случалось ночевать в лесу, если удавалось выследить богатую добычу. Плохие вести принес соседский мальчишка, отправившийся поутру за хворостом. Именно он и наткнулась на растерзанное зверем тело, в котором матушка Настасьи едва признала своего мужа.

– Всю жизнь его в лес тянуло, – проговорила она, встретив нас с Ягой на пороге. – Бывало, и с пахоты срывался, чтобы среди деревьев побродить. Говорил, дышится ему там легче. Вот лес его к себе и прибрал. Отобрал у меня кормильца…

Я отвела взгляд от лавки с ребятишками и, прикрыв рот ладошкой, зевнула. Час поздний, завалиться бы сейчас на натопленную печку и ухнуть в сладкий сон до утра. Тем более что и поток просителей наконец иссяк, превратившись в узкий ручеек.

– У меня беда, – сказала чья-то женушка с прибранными наверх русыми волосами. На ее еще молодом лице мрачной печатью лежало отчаяние. Оно делало ее старше, а взгляд ее серых глаз – острым, как кончик иглы. – Муж мой сошел с ума.

Сказала как рубанула. Жестко, честно, без виляний в сторону. Я невольно залюбовалась этой мощью духа. В незнакомке чувствовалась сила. Та, что во многом таится в волчицах. Безграничная воля, рожденная жаждой защитить не себя – детенышей.

– Как имя твое? – спросила Яга. – И отчего ты решила, что твой муж лишился рассудка?

– Бажена меня зовут, – с достоинством откликнулась она и оглянулась по сторонам. Убедившись, что все остальные просители уже получили свое и покинули избу, она продолжила чуть тише: – Сама посуди, ведьма костяная, мы с мужем душа в душу прожили три весны. Сына народили, еще малыш на подходе. А тут он сделался дурным да чужим: ласкового слова не скажет, шарахается как от чумной. Помучился, иссох до черноты и ушел к родителям. Потом воротился, прощения просил, клялся, будто бес попутал. Я приняла, да только он как в лесу заплутал: все по одному кругу ходит. Уйдет, вернется, снова уйдет… Говорит, не любит меня и жизнь рядом со мной ему не мила.

Бажена скрестила руки на пока еще плоском животе, никак не выдающем тайну, которую в нем носила. Я втянула носом воздух и улыбнулась: новая жизнь пахла тепло и сладко, как парное молоко. Легкий, едва уловимый аромат. Если не принюхиваться, то и не учуешь.

– Жизнь с тобой не мила… Но, уходя, он все время возвращается? – Яга усмехнулась. – Что-то дело у него со словом не сходится.

– Говорю же, умом он тронулся, – мрачно повторила Бажена и вдруг понизила голос: – Семья – она ведь не только для любви создана. У нас хозяйство, дети, дом. Коли и завел кого на стороне, дело житейское, то отчего решил все порушить? Ну точно одурманил его кто-то…

Последнее она буквально прошептала. Тень, спрятавшийся под потолком, так извернулся, что едва не рухнул вниз. Глаза-бусинки заблестели от любопытства. Ох и сплетник! Небось соберет все слово в слово и принесет потом на хвосте Кощею. Того тоже хлебом не корми – дай лясы поточить о человеческих судьбах и их хитросплетениях.

– Мужья бросают жен. – Яга чуть пожала плечами. – Временами такое случается, и чаще, чем ты думаешь. Кажется, что такое тебя не коснется, но оно происходит – стихийно, как паводок. Редко, очень редко причиной тому становится приворот. Гораздо чаще мужик уходит, потому что… может. Неверную жену камнями сама родня закидает, а мужику что? Все с него как с гуся вода.

– Не верю, – упрямо повторила Бажена. – Любит али нет, но он человек честный. Не бросил бы он меня с детьми на руках, не мотал бы душу. Прошу, посмотри, нет ли на нем какого колдовства?

Яга тихо вздохнула. По глазам я видела: она верит в приворот не больше, чем в то, что медовые пряники со стола по ночам крадет банник. Даже найдя крошки в моей постели, наставница лишь посмотрела на меня так, как сейчас глядела на Бажену: с холодным терпением, набранным, как ягодки в лукошко, из череды жизненных историй. Тех, что научили ее держать спину прямо, глядеть цепко и держать сердце, как норовистого пса, на коротком поводке.

– Дай какую-нибудь его вещь, – распорядилась Яга. – Коль настаиваешь, сделаю.

Бажена, прежде твердая, как камень, разволновалась и с трудом вытащила из сложенного в несколько раз платка тонкий волос. Ее пальцы дрожали, когда она стиснула его и, не дыша, передала Яге.

– Из мужниной бороды вырвала, – смущенно призналась Бажена. – Как будто в ссоре налетела на него. Аккурат перед тем, как к тебе идти.

Яга посмотрела волос на свет, понюхала, а затем одним быстрым движением поднесла к огарку свечи. Язычок пламени моргнул и совсем погас. От расплавленного в кашицу воска поднялся витиеватый белесый дымок и устремился к потолку.

– Василиса! – требовательно обронила Яга и добавила: – Помоги.

Я поняла ее без слов. Подойдя поближе, щелкнула пальцами. На подушечках пальцев занялся зеленый колдовской огонь. Ядовито-изумрудные искры пробежали по заплетенным в косу волосам и соскользнули на дощатый пол юркими ящерками. На стенах проступили болотные мерцающие кляксы, и я досадливо поморщилась: огненный дар во мне жил своей жизнью, и приручить его по-прежнему не удавалось.

Яга неодобрительно покосилась на меня, но промолчала. Не стала позорить на людях, за что я была ей благодарна.

Волос, поднесенный к огню, срывающемуся с моих пальцев, вспыхнул, зашипел, изошелся огненными плевками и… остался целехоньким.

– Не может быть! – ахнула я. – Это что еще за волшба?

Яга посерьезнела. Кривая усмешка, обычно таящаяся на ее губах, исчезла, будто корова языком слизнула.

– Черная волшба, – мрачно ответила наставница и поднесла волос поближе к лицу, рассматривая его и так и сяк. – Только она огня не боится. Что ж… права ты, Бажена. Приворот лежит на твоем муже. Крепкий приворот, толково сделанный. Видишь, даже ведьмовской огонь его не тронул.

– Тебе открыто ее имя? – Бажена выплюнула эти слова, как яд, отравляющий душу. Казалось, еще немного – и она зашипит, обернется змеей и бросится на обидчицу, кем бы та ни была. – Скажи мне!

Яга, будто не слыша ее, задумчиво продолжила:

– Мощный приворот: такой сделаешь, только если у муженька твоего уже есть чувства к избраннице. На пустой воде такого не наведешь.

– Дарина? Вера? Матрена?! – принялась перечислять Бажена. В ее глазах засверкали молнии. Тень, спустившийся с потолка, снова забрался повыше. Дремавшая матушка Настасьи проснулась и теперь с опаской поглядывала на позднюю гостью. – Кто из этих паршивых овец связался с колдовством?

– Кто-то близкий, кто-то… Погоди-ка.

Яга зачерпнула из ведра, стоявшего на столе, ковшик воды. Дунула на зеленые искры, летящие с меня, как с отряхивающегося от дождя кота, – и зеркальная гладь колодезной воды занялась огнем. Дети на лавке всполошились, я тоже встревожилась, но пламя не тронуло деревянный ковш. Словно озеро, знающее берега, огненные языки не выходили за очерченные ковшом пределы. Как хозяйка кидает в котелок с кашей приправу, так и Яга бросила волос в сердцевину пламени. Туда же мгновение спустя полетела капля ее крови. Зашипело, затрещало, как бывает, когда кормишь костер особенно вкусным поленом, а затем в огне проступили очертания женской фигуры. Яга привычным движением вернула браслет на запястье, прикрывая новую, еще кровоточащую отметину от ножа. Обтертое наспех лезвие она уже скрыла под платьем.

– Покажи, – потребовала Яга. – Покажи нам ту, кто сделал приворот.

Языки пламени извернулись змеей, глотающей свой хвост, и в этом круге четко и ясно показалось женское лицо. Морщины плотно обосновались на нем, посчитав своей вотчиной. Седые волосы, прибранные наверх, кое-где выпали из цветастого платка и кудрявыми завитками легли на тронутые временем лоб и впалые щеки. Выцветшие, будто вылинявшие, глаза незнакомки улыбались.

По спине пробежал холодок – липкий, неприятный, пачкающий тебя в страхе, как в грязи. Я не успела разомкнуть губ и задать вопрос. Бажена меня опередила:

– Матушка? – воскликнула она. – Матушка!

Бажена раскрыла рот, словно рыба, выброшенная на берег. Матушка Настасьи придвинулась к нам поближе и, взглянув на огонь, торопливо перекрестилась. Ребятишки подняли испуганный вой. Тень возмущенно каркнул и все-таки свалился на одного из братьев Настасьи. Шума в избе стало еще больше.

В этой кутерьме лишь Яга сохранила холодный разум.

– Твоя матушка?

Бажена, растерявшая всю решимость, покачала головой и вдруг всхлипнула:

– Нет, мужа.

Где-то вдалеке снова раздался одинокий вой измученного волка.

На небе цвета давленой черники плыла желтая луна. В ее свете Бажена, нырнувшая в освежающую темноту ночи, казалась посеребренной тенью – одной из тех, что настойчиво следовали за мной после захода солнца. Я невольно подумала, станет ли Бажена таким же проклятием для свекрови, каким для меня стали происки теней? Звуки шагов постепенно стихли, растворились в сгущающейся темноте, как мед в кружке горячего чая. Тишина обступила нас с Ягой, как вода нырнувшего в ее глубины человека.

– Что с ней будет? – тихо спросила я. – С Баженой.

– Коль послушает меня, справится. Сложно будет, муторно. Мать своей любовью сыночку в могилу тянет. Материнская любовь – одна из самых сильных вещей в мире. Ей под силу и оживить, и умертвить.

– Зачем же она на родного сына приворот навела?

– От незнания, милая. Хотела, чтобы любимый младший сын навсегда с ней остался. Боялась, что забудет ее, ревновала, по-черному ревновала его к невестке. Вот и сплела приворот, настоянный на любви и ненависти. Сама сплела, не просила никого.

– Стихийный приворот, – пробормотала я, вспоминая уроки Яги. – Такой трудно снять. А коли не снимешь, иссохнет человек.

– Умрет он, – спокойно повторила Яга. – Одна надежда: травы помогут да мать одумается. Не понимает она, что прочистила сыну путь не к себе домой, а на кладбище. Он ведь любит жену, сопротивляется. Вот его и колыхает, как корабль во время шторма: туда-сюда. То к матушке бежит, то к жене. Рвет его на части, бедного… Сердце долго не выдержит.

Я кивнула и, почти не думая, по привычке, бросила:

– На все воля Доли и Недоли.

Яга тихонько фыркнула:

– Нет, девонька, не на все. Боги слишком заняты, им не до нас. Какую нить выберешь, такое вязание и справишь.

Звук хрустнувшей палки – тихий, приглушенный кустами, откуда он донесся, – заставил наставницу примолкнуть и обернуться. Полная луна нырнула в сизые недра неба, как в бадью с водой, и свет на мгновение померк. По траве, еще редкой и низкой, росчерками хищной лапы, рвущей добычу на части, пронеслись мрачные тени.

– Выходи, царевич, – спокойно обронила Яга. – Выдал ты себя.

Словно повинуясь ее словам, из перины порванных на клочки туч вырвалась луна. По земле пробежали серебристые лучи, заливая двор мерцающим сиянием. Кусты, подернутые первыми листочками, затрещали. В круг желтоватого света величаво шагнул серый волк. Он вскинул голову и молчаливо посмотрел на Ягу. В звериных глазах с вертикальными зрачками отражалась моя наставница.

– Чего хотел? – спросила она. – Твое время еще не настало.

– А когда настанет? – невольно вырвалось у меня. – Сколько ему еще волком бегать?

Снова в памяти пронеслась картина, где человеческие кости со страшным хрустом ломались, превращаясь в звериные. Полный боли крик навечно остался в моей памяти, как крепкий сургучный оттиск на старом свитке. Жизнь в избушке научила меня не лезть в закрытые двери, но судьба царевича, обращенного в волка, вызывала горячее, как яркое пламя, сострадание. А может, я свою вину в том чуяла? Я ведь в тот день его на смех подняла, глупая…

– Пока дурь не выветрится, – равнодушно бросила Яга.

Волк тихо рыкнул, оскалил зубы и двинулся на нее. Она лишь вскинула бровь, бесстрашно наблюдая за ним, как за игривым щенком. Возможно, ей тоже пришло на ум это сравнение, потому что она вдруг добавила:

– А хочешь быть полезным, сопроводи завтра Василису на ярмарку. Расколдовать не обещаю, но хоть первый пятак положишь в кошель долга.

Мы с царевичем одновременно замерли, будто птицы в курятнике, в который заглянула наглая лиса. Я пришла в себя первой:

– На ярмарку?

– Ты же хотела мешок яблок выменять?

Я кивнула и с опаской поглядела на волка. Он сел на задние лапы и внимательно наблюдал за мной. По волчьей морде чувств не считать, но что-то мне подсказывало, что затея не привела его в восторг. В то же время отказать Яге он не мог. Кто знает, вдруг дорожка из череды поручений вернет ему человеческий облик?

– Хотела, – не стала отпираться я. – Но разве утром мы не идем к могиле мертвяка?

– Ты на кладбище не торопись, – таинственно ответила Яга. – А то окажешься там раньше времени.

Я тяжело вздохнула. Наставница любила загадки загадывать. Нравилось ей наблюдать за пытливым человеческим умом. За время, проведенное в избушке, я уже поняла: бесполезно выспрашивать правду. Яга любила ее выплеснуть на человека внезапно, как ведро с ледяной колодезной водой.

– Ладно, – пробормотала я. – Прогуляюсь на ярмарку.

Яга задумчиво склонила голову сначала влево, потом вправо. Жемчужины в гроздьях серег глухо стукнулись друг о друга.

– Повертись среди людей, – негромко посоветовала она, сбрасывая с себя равнодушие, как ненужную маску. – Послушай. Сырая земля полнится слухами. Некоторые из них на вес золота.

С этими словами, не попрощавшись, она поднялась по ступеням крыльца и исчезла за тяжелой дверью сеней.

– Сырая земля слухами полнится, – задумчиво повторила я и, осененная догадкой, запрокинула голову. – Сырая земля…

В небе загрохотало громче, чем на наковальне у кузнеца. Ослепляющие вспышки молнии вспороли темнеющее небо, будто ножом. На землю упали первые крупные капли. Я ладонью стерла их с лица и недовольно буркнула:

– Ну, Красно Солнышко, удружил! Попозже не мог стребовать должок с Яги?

В ответ яркая вспышка расколола небо надвое, а сверху полило как из ведра. Мы с волком рванули в разные стороны: он – в лес, а я – в спасительную тишину избы.

– Ладно-ладно! – крикнула я напоследок. – Твой долг, твое право.

Еще долго в раскатах грома мне слышался довольный смех Красна Солнышка.

Меня разбудили солнечные лучи, щекочущие лицо. Всю ночь ливень перемежался с порывистым ветром, едва не проломившим окно, но ближе к утру все стихло. Выглянув за порог, я с удивлением отметила, что на улице воцарилась такая благодать, будто вчерашняя буря мне привиделась. Лишь зеркальца луж, рассыпанных по дороге, убеждали: нет, разум мой чист и ясен.

Когда я проснулась, Яги в избе уже не было. Ушла куда-то с Настасьей. Ребятня указала на тарелку блинов, оставленных мне к завтраку. Парочку я захватила с собой.

За оградой избы меня уже ждал серый волк. Взглянул с таким осуждением, будто я опоздала. Блины из моих рук не принял и последовал за мной крайне неохотно. Оно и понятно: где это видано, чтобы княжеский сын, рожденный править да казнить, за крестьянкой бегал? Выдумщица, конечно, Яга. Любит столкнуть сказки и жизнь лбом ко лбу и смотреть, что из этого выйдет.

Путь на ярмарку лежал через Раздерихинский овраг. Из часовни подле него по округе неслись звуки колоколов, призывающих к утренней службе.

– За усопших молятся, – пояснил Руслан, брат Настасьи. Он как старший вызвался меня сопроводить. – Ну а вечером гулянья. Люди шумят, песни горланят да кулачные бои меж собой устраивают. В прошлую весну медведя с поводка спустили, еле ноги унесли!

– Весело у вас тут, – пробормотала я, пряча кислую, как спелая клюква, улыбку. – Не заскучаешь.

– Не, мы увеселения любим. Ты глиняные шарыши в ров кидала?

Я покачала головой. Руслан указал на склон вала, где на вершине собралась толпа молодых парней и девок. С улюлюканьем и визгом они, размахнувшись, запускали по дуге оврага расписные глиняные шары. Те, переливаясь в лучах солнца всеми цветами хвоста жар-птицы, скатывались по ущелью, цепляли мелкие камешки и вместе с ними летели на самое дно. А там, внизу, рассыпались яркими осколками, присыпая глиняной пылью мокрую после дождя землю. Богатые парни, красуясь перед невестами, широко, с размахом, бросали игрушки в глубины поросшего травой оврага. Мимо него мы и шли.

– Смотри-ка, шарыш целый! – воскликнул Руслан и, прежде чем я успела ему возразить, ринулся к горе черепков.

– Стой, дурак! – крикнула я. – Голову ведь разобьешь!

В мальчишку, петляющего как заяц, полетел новый залп глиняных шаров. Один из них пронесся так близко, что едва не сорвал нежную кожу на виске.

– Малец, уйди! Зашибу!

Другой шар, пущенный более умелой рукой, опустился бы прямиком на упрямую макушку братца Настасьи, навечно приласкав его. Я увидела это так четко, как никогда прежде не случалось. Видения мои всегда были туманны, а тут словно запотевшее зеркало протерли: лежащий мальчишка, давящийся последним хрипом; кровь, стекающая на камни рубиновыми лужицами; толпа, бегущая по оврагу вниз… И стекленеющий взгляд Руслана, смотрящего в небо – неотрывно и безнадежно. В груди занялось пламя, будто кто-то пошевелил тлеющие угли и подкинул новых дров. По телу прошла дрожь, крупная, как при лихорадке, и с моих пальцев сорвался зеленый колдовской огонь. Он меткой стрелой угодил в летящую глиняную грозу и разнес ее на осколки. Те рассыпались за спиной мальчишки в то время, как он – с широкой улыбкой человека, обошедшего стороной беду и даже не узнавшего об этом, – наклонился и поднял глиняный шар. Не мешкая сунул его за пазуху и убежал с места, едва не ставшему ему могилой.

– Да не бойся ты, ведьма, я быстрый, – похвастался он и протянул мне свою добычу. – Целехонький шарыш! Продам купцу и на вырученную монетку пряников куплю матушке!

– Угу, порадуешь ее, – мрачно согласилась я и не стала рассказывать, какой участи он избежал. – Веди на ярмарку, – поди, уже весь товар там расхватали.

– У нас торги с рассветом открывают, – важно оповестил мальчишка. – Торгашей много, кто-то и по твою душу останется. Волка только отгони, а? Напугается народ.

Вспомнив о царевиче, я обернулась. Волк лениво плелся за мной. Случай с Русланом его не встревожил. В звериных глазах с вертикальными зрачками плескалась скука, разбавленная досадой. Земля за ним пестрела цепочкой отпечатков мощных лап. Я невольно подумала, что заколдованный царевич мог бы и помочь: бегал он явно быстрее меня, мог бы и оттащить мальчишку от беды. Будто прочитав мои мысли, волк глухо рыкнул, и я понятливо хмыкнула. Конечно, не царское это дело – глупым мальчишкам помогать. Может, права Яга: рано ему обратно в человека превращаться? Звериного в нем все равно больше, чем человеческого.

– Волк со мной пойдет. Он ко мне стражем приставлен.

– Чудо чудное! Волк, а бегает как псина ручная…

Царевич, заслышав эти слова, ускорил шаг и, нагнав меня, ухватился зубами за подол. За руку куснуть не посмел, но знаю: в мечтах жаждал, чтобы проучить за наглость. Раздался тихий треск: захрустели, как ломающийся по капели лед на реке, и сарафан, и гордость царская. Я не остановилась: кусок ткани так и остался в волчьей пасти.

– Рвать юбку на девке много ума не надо, – не оборачиваясь, как будто между делом бросила я. – Ты и раньше с этим справлялся. Неужто думал меня этим умением поразить?

Волк утробно зарычал. Краем глаза я отметила, как он припал к земле, будто хотел в прыжке броситься на меня. Хлесткие слова раззадорили его. Спроси меня, зачем дразню, потерялась бы с ответом, как в незнакомом темном лесу. Временами я и сама уподоблялась Яге – с ее любовью к загадкам и словесным играм. Верно говорят: с кем поведешься, от того и наберешься. Путь оказался длинным. Лучи солнца жарили макушку, точно блины, и я скинула с плеч теплый платок. Многочисленные церквушки ослепляли блеском куполов. За береговым откосом, начинающимся у оврага, раскинулась река. Ее воды поблескивали на свету, как серебристые чешуйки. В их сплетениях покачивались темные островки – лодки рыбаков. Извилистая улочка с россыпью теремов привела к пышущему человеческим жаром сердцу города. Ярмарка раскинулась в самом его центре. Между рядов сновала ребятня со свистульками, их песни сливались с гомоном толпы и зазывными криками из балагана со скоморохами.

– Ух, видала? – Руслан кивнул на сколоченный помост. – Представление дадут!

Глаза мальчишки загорелись восторгом. Приметив торговца с карамельными петушками на палочке, Руслан сбавил шаг, а затем и вовсе деловито шепнул мне, что догонит. Я держать не стала. Он вместе с вереницей таких же голодных зевак облепил прилавок торговца леденцами – в надежде, что тот сжалится и угостит кого-нибудь. А если нет, то хотя бы отвернется на миг, что позволит самому шустрому стащить леденец и сделать ноги. Я покачала головой и двинулась между рядов. Торговали в основном глиняными расписными игрушками. Здесь были и барыни, и разное зверье: коровы, козы, медведи, пышнохвостые птицы… Свистульки попроще и побогаче, погромче и потише. Я повертела одну, в виде петуха. Пальцы прошлись по алому глиняному гребешку, а в памяти, точно вчерашние вспышки молнии, пронеслись воспоминания об обитателях избушки. Как там Петя? Не заскучал ли без меня? На сердце опустилась тоска. Привязалась я к месту и сама того не заметила. Всего ночь в чужом городке провела, а уже тянет обратно, будто сердце под порогом избушки оставила.

– Ведьма-красавица, смотри, какие бусы! Примерь, недорого возьму!

– Что бусы! Ты рыбу возьми! Свежая, на рассвете выловленная!

– Тьфу на вас обоих. Стыдобища – ведьме такое предлагать. Чай не девка дворовая!

На губах уже расцветала улыбка, но последующие слова торговца срезали ее на излете.

– Милая, вот у меня ножи, вещь для тебя первостепенной надобности… Знаю, знаю, что вы там, ведьмы, в лесу делаете. Но не осуждаю, – наоборот, предлагаю! Возьми мои клинки. В тело ну будто в масло войдут! Эй, ну куда ты? Хоть попробуй!

Я увернулась от ножа, который едва не вложили мне в руку, и торопливо нырнула в толпу людей. В спину полетели уговоры, сменившиеся ругательствами. Они стихли лишь за углом. Я выскочила в переулок и замерла, будто на стену налетела. От предчувствия беды засвербело в носу, и я чихнула, а затем и закашляла. Крики мужчин оглушали:

– Так ему, Степан, так! Не зря я на тебя пятак поставил!

– Васька, мерзавец, бей его! Что ты с ним танцуешь, как с невестой?

С азартом свистящая толпа вытолкнула меня в первый ряд. Совсем рядом пронесся ком злобы и ярости. Двое мужиков, как сцепившиеся вороны, хватали друг друга за одежду и волосы и мутузили почем зря. Из-под ног летели комья земли и грязные капли невысохших луж. Черная земляная клякса брызнула мне на лицо и испачкала щеку. Я, будто завороженная, стерла отметину тыльной стороной ладони, не отрываясь от разворачивающегося зрелища. Рубаха одного бойца порвалась, с другого давно слетел лапоть. На скулах обоих наливались багряные синяки. От запаха крови к горлу подступила тошнота, а на кончике языка появился привкус железа. Темными мошками замелькали картины грядущего, в каждой из которых таилось спрятанное сокровище. Руку протяни, схвати первое попавшееся – и знание обрушится на тебя, сметет, как воздушный вихрь бабочку. Воздух пах скорой смертью. Васька или Степан, Степан или Васька? Доля и Недоля будто играли, вытягивали нить то одного, то другого. Любовались, взвешивали человеческие судьбы и неспешно доплетали узор, доподлинно зная, что он вот-вот оборвется. Померкнет, как жизнь той самой мошки, которую тапкой размазали по стене.

Неведомая сила потянула меня из толпы, и я пошла за ней, как конь, подгоняемый властной рукой. Оказавшись снова в торговых рядах, выдохнула от облегчения. Здесь витал аромат теплого хлеба, от которого сладко сжимался живот. Где-то вдалеке осталось темное пятно мора и сумасшествия, где бесчинствовала жестокая драка. Царевич выпустил подол моего сарафана из пасти. Желтые волчьи глаза взглянули на меня пристально, и на их дне почудился отпечаток тревоги. Легкой, как волны на реке в ветреный день.

– Спасибо, – тихо сказала я, касаясь холки волка. – Хорошо, что увел. Смотреть на это невыносимо.

Царевич шарахнулся от моего прикосновения, как от проклятия. Щеки опалило жаром. Забыла на миг, что передо мной не пес ручной, а человек в облике зверя! Да еще и кровей царских.

– Ладно, – пробормотала я, отводя взгляд. – Мы за яблоками пришли. Чуешь их?

Волк обиженно рыкнул, будто его оскорбило сомнение в моих словах, и неспешно потрусил к одному из рядов. Я последовала за ним. Перед глазами все еще мелькали пути грядущего. Но я знала, что волнение, занявшееся в груди как заря, скоро уляжется. Моя дорожка вечно петляла рядышком со смертью, но пока ни разу с ней не пересеклась.

Солнце застыло высоко в небе и, покачиваясь между перистых облаков, как на волнах, расползлось по земле золотистыми лучами-ящерками. Мелкие озерца луж иссыхали так быстро, что к вечеру от них не останется и следа. Воздух, напоенный влагой и теплом, кружил голову.

Бродя по торговым рядам, я прислушивалась к людскому рокоту. Он, будто течение полноводной реки, нес меня от одного прилавка к другому. При виде меня люди не замолкали (даже волк их не пугал), разве что изредка понижали голос. Да и то скорее для того, чтобы придать своим словам еще большую значимость. Я не вступала в разговоры, лишь собирала их. Осторожно, будто сверкающие капли росы, способные сорваться со стебелька и испариться в тот же миг, как их коснутся.

– Настасья – добрая душа, – сказала одна соседка другой. – За что ей такое наказание?

– Сердечко за вдову болит, – вздохнул купец с дымчатыми глиняными игрушками и хитро добавил колеблющемуся покупателю: – Только ради нее уступлю тебе в цене. Вижу, ты тоже с ребятишками.

– Да не во вдове и дочери дело, – возразил другой купец, взвешивая рыбу для мужика. – Все про них да про них болтают. А смотреть надобно глубже.

– Покойник-то завсегда с чудинкой был, – согласился с ним другой мужик, побогаче, выбирающий ткани на соседнем прилавке. – С самого рождения.

– А как тут не быть? – вставила тетка, торгующая сладкими пирогами, бубликами и крендельками. – Мать-то его у ведьмы выпросила.

– Как так, выпросила? – удивилась молодая жена с младенцем в одной руке и только купленным глиняным горшком в другой. – Разве к ведьмам ходят за детьми?

Повисло многозначительное молчание, прерываемое лишь криками купцов с соседних рядов. На мне скрестилось несколько взглядов. Их тяжесть давила, как мешок с землей, взваленный на плечи. С языка рвалась шутка о том, что ведьмы детей разве что в печи запекают и едят прямо с лопаты, но я вовремя остановила себя: ляпнешь такое, а потом слухи поползут, неистребимые, как тараканы.

Не дождавшись от меня ответа, сплетники пожали плечами и продолжили как ни в чем не бывало. К ним, будто запоздавшие к ужину гости, присоединились новые голоса – не менее твердые и любопытные. Казалось, на ярмарке главной вещью торгов стали пересуды. Каждый продавал за то, за что купил.

Я тяжко вздохнула и двинулась дальше, ныряя в толпе, как рыбка между снастей. Волк уверенно вел меня вперед. Временами он замирал, принюхиваясь и раздраженно подергивая ушами, как если бы местные громкие крики резали ему слух, словно кость горло.

– От отчаяния и к ведьме заглянешь, – ответила девица, примеряя атласные ленты к пышной косе. Ее глаза вспыхнули восторгом, когда рука схватила алую ленту и приложила к темным волосам. – Коли сама родить не можешь.

– А она не могла, – прошамкала беззубая старушка и, пожевав слова, как хлебные крошки, выплюнула их. – Десять весен они с мужем зачать пытались. Тому уже вся родня плешь проела, что жена у него больная, бездетная.

– Откуда знаешь, старая?

– Дружили мы с ней… Пока она в родах душу богу не отдала. Ох и страшно она рожала, страшно! Кровь в жилах стынет, как вспомню.

– Будто по-другому бывает, – фыркнула бабенка в стеклянных бусах и с гусем под мышкой. – Не пугай молодух, старая.

– Про роды не меньше твоего знаю, – огрызнулась та. – Семерых родила, вырастила, выкормила. Да только ту ночь, когда на свет появился Богудар, отец Настасьи, не забуду… Неправильно все там шло, не по-людски…

Один из мальчишек, оказавшись рядом с волком, протянул руку, чтобы его погладить.

– Нет! – Я торопливо отвела детскую ладонь раньше, чем она коснулась мягкой шерсти на холке. – Не тронь.

Царевич зарычал, оскалил пасть с белоснежными зубами, и мальца как ветром сдуло. Проходивший мимо мужичок прилип, будто приколоченный, к прилавку с топорами и вилами. Руки его мелко подрагивали. Сунь такому кружку с молоком – расплещет на радость дворовым котам.

– Да что не по-людски было?

– Мучения. Она так и испустила дух, едва заслышав первый крик ребенка. Ну да муж ее недолго горевал: снова женился. Богудара мачеха вырастила.

По спине пробежали мурашки. Словно вытащенные из шкатулки монетки, посыпались воспоминания из детства. Каждое из них причиняло боль, как те оплеухи, которые доставались мне от мачехи.

Глаза застила пелена прошлого, мучительного, нерадостного, а потому я не сразу увидела настоящее: на одном из прилавков лежала горка зеленых яблок. Но стоило прозреть – и ноги сами принесли меня к месту, от которого пахло сладкими грезами и… дымкой аира. Тим. Я увижу Тима!

В ушах зашумело так сильно, что я едва расслышала свой ломающийся голос:

– Сколько хочешь за яблоки?

– Ай, красавица, бери, не пожалеешь! Больше ни у кого яблок нет.

Рука метнулась к подвязанному к юбке мешочку с монетами. Я с трудом одернула себя, чтобы не начать пересчитывать деньги.

– Сколько? – в волнении повторила я. – Назови цену.

Волк рядом со мной рыкнул, поглядывая на каравай с лебедями. Шершавый красный язык прошелся по волчьей морде, и тетка с караваем сравнялась по цвету лица с первым снегом.

Купец будто только сейчас понял, кто перед ним. Его губы изогнулись в улыбке, не сулившей ничего хорошего. В прищуренных глазах промелькнул огонек, но чутье подсказывало: деньгами в этот раз не откупишься – на кону стоит что-то иное.

– А, ведьма костяная! – радостно, будто повстречав друга, воскликнул он. – А я и не признал тебя! Вчера вечером ты другой казалась. Посветлее, что ли…

– Ведьмой мою наставницу кличут, – неохотно ответила я. – А я у нее в ученицах хожу.

– Ученица, значит… – Он быстрым ловким движением сгреб яблоки в холщовый мешок. – Бери, голубка, бери. Я тебя даром угощу.

Рука с яблоками замерла совсем рядом со мной, но я не торопилась принимать подарок.

– У всего есть своя цена, – упрямо озвучила я вызубренную назубок истину, уже набившую мне оскомину. – Что хочешь за яблоки?

– Ой, да мелочь, сущую мелочь. – Купец широко улыбнулся. Два передних зуба у него оказались черны, как зола. – Погадай мне, скажи, чего ждать. Знаю: вы, ведьмы, умеете в грядущее заглядывать.

Перед глазами все закружилось, как танцующие пылинки в лучах солнечного света. В переброшенной на плечо косе ящерками пробежали искры. Они же едва не сорвались с пальцев, и пришлось сжать кулаки, скрывая дар огневицы. Я опустила взгляд и, как назло, поймала собственное отражение в луже. Зажмурилась, но было уже поздно: видения грядущего нахлынули так же резко, как паводок. Разум, будто вышедшая из берегов река, понесся в те дали, за черту которых я предпочитала не заступать. Беспорядочные, смутные картины, как лица скоморохов на карусели, завертелись передо мной: крепкое рукопожатие и просторный терем сменились на темный закоулок и сверкнувший в мерцании луны нож. Алые капли, замысловатым узором окропившие землю, покрытую первым снегом. В нос ударил запах гнили и тлена – запах смерти.

Я отшатнулась от купца, будто в мешке вместо яблок притаилась ядовитая змея, жаждущая обвить мое запястье.

– Не гадай, – прохрипела я. Голос сел и казался чужим. – Прогадаешь.

Развернувшись, я двинулась прочь так быстро, словно за мной стая собак гналась. В спину летели вопросы купца, просьбы поведать о судьбе, обещания подарить не только яблоки, но и что-то более ценное: сережки, венец, платье… В конце концов сладкие речи сменились проклятиями, как оно обычно и бывает. Я выдохнула с облегчением, лишь оказавшись в другом торговом ряду. Посмотрела на свои трясущиеся руки, по которым проскальзывали язычки пламени, и прикрыла глаза. В развернувшейся темноте проще восстановить дыхание. Ледяной груз, легший на сердце, чуть подтаял. Что-то мягкое коснулось ладони. Я резко распахнула глаза и встретилась взглядом с волком.

– Он умрет, – задыхаясь, тихо сказала я. – Смерть его приберет к этой зиме.

Царевич легонько хлестнул себя хвостом по худым бокам. По его морде я прочла, что бедой он это не считает. Верно, все мы под случаем ходим…

– Судьбу не переспоришь, – еще тише сказала я. – Поведаю ему – и до зимы в страхе будет трястись. Остаток жизни упустит.

– Эй, ведьма! – ко мне подлетел косматый мальчишка. – Ты яблоки, что ли, ищешь?

– А у тебя они есть?

Он вытащил изо рта карамельного петушка на палочке и насмешливо бросил:

– Да у кого ж они еще остались? Все полопали давно!

Я хмыкнула и хотела уйти, но сорванец поймал меня за подол сарафана. Волк рыкнул на мальчишку, и тот испуганно отступил.

– Да не кусай ты! – бросил он то ли волку, то ли мне. – Я помочь хочу.

– Так помогай, – усмехнулась я. – Задаром али как?

– Али как, – честно сознался мальчишка и затараторил: – За околицей яблонька растет. Волшебная. На ней яблоки и зимой спеют. Да только рвать их нельзя.

– Почему?

Мальчишка развел руками, но, поймав мой взгляд, быстро выдал:

– Разум мутнеет.

Я вложила в липкую от карамели ладошку пару монет, и мой мелкий спаситель радостно ускакал прочь. Его рыжая вихрастая макушка быстро потерялась в толпе.

– Не похоже, что врет, – задумчиво сказала я. Яга завсегда чуяла ложь, но мне это было не дано, а потому в голосе легким шелестом прозвучало сомнение. – Ладно, идем за околицу. Посмотрим на яблоньку.

Царевич, будто на привязи, неохотно поплелся за мной. Будь его воля, он бы ни за что не ввязался в столь сомнительную забаву. Но на что ему теперь воля, если он волком рыщет по лесу?

За околицей, в стороне от чернеющих полей и подступающего к ним гребня леса, притаился журчащий родник. Его чистые хрустальные воды омывали темные гладкие булыжники и ниспадали дальше, в чашу из речной гальки, которую сложили местные. На вбитом в землю колышке чуть покачивался деревянный ковш, оставленный для путников, ведомых к городу жаждой. В паре шагов от родника на небольшом пригорке раскинулась стройная яблоня с тонкими ветвями, едва тронутыми зеленью свежих листьев. Их робкую краску перебивали сочные красные яблоки. Под их тяжестью ветки пригибались к земле, как склоняется к воде плакучая ива. Мощные корни дерева выступали над мшистым камнем, который оплели, будто паутина. В воздухе носился холодный аромат чистой воды и непролитых слез.

– Что за колдовство? – пробормотала я. – Откуда в такую раннюю пору спелые яблоки?

Пытаясь разгадать эту тайну, я нырнула под ветви, усыпанные зрелыми плодами. Яблоки словно сами просились мне в ладонь: они осыпались на землю дождем, стоило хотя бы на миг коснуться их. Ветки цеплялись за мою юбку, как ребенок, не желающий отпускать няньку. В шелесте молодой листвы мне слышалась мелодия позабытой колыбельной. Той, что когда-то напевала мама. Мягкий влажный туман, стелющийся у болот, заполонил разум, и я почти растворилась в его белесой дымке, потеряла свою суть. В этом забытьи рассыпалось, как искристый снег под стопой, и мое намерение, и предупреждение мальчишки с ярмарки. Я обхватила красное яблоко и откусила от его спелого бока, пахнущего обещанием грядущего счастья.

Горло сдавило, будто на него веревку накинули и затянули потуже. Надкусанное яблоко покатилось по зеленой траве, пачкая ее соком. Как я теперь видела, ядовито-зеленым, как колдовской огонь. Он оставался на траве густой слизью, прожигающей на стеблях дырки. Я обхватила шею руками, силясь сделать вздох… и в миг, когда шелковистая темнота обступила меня со всех сторон, зрение вдруг вернулось.

Небо осталось все таким же ярко-синим с вереницей молочных облаков. Лучи солнца, скользящие по земле, вплетали в коричнево-изумрудное цветовое пятно золотистые нити. Смутный узор обретал четкость, распадался на части, придавая всему ясность: вот мшистый камень, овитый мощными корнями, вот мягкая низенькая травка. Ее бархатистые стебельки щекочут голые стопы, с которых слетели лапти. Завеса ветвей с покачивающимися на них яблоками расступилась, и ко мне шагнул… царевич. Колдовство Яги слетело с него, как хмель на морозе. На широких плечах мерцал серебром мех наброшенной волчьей шкуры. Ее концы были стянуты кольцом у тонких ключиц. Местами разорванная атласная рубаха обнажала белую, лишенную загара кожу. Темно-русые волосы, обрезанные по плечи, непослушными завитками обрамляли мрачное суровое лицо. Его черты оказались строже, чем я помнила.

– Не тронь яблоки, – глухо сказал он. – Глупая.

Я с удивлением взглянула на свою ладонь. В ней покоился новый плод. Пальцы сжимали его так сильно, что ногти впились в кожицу, оставляя на ней вмятины.

– Но я…

Язык повиновался плохо. Даже хуже, чем рука, которая и поднесла яблоко к губам против моей воли. По спине прокатилась волна мурашек. Нос защекотал сладкий аромат туманного забвения, но, прежде чем я успела его вдохнуть, царевич с поистине звериной ловкостью бросился ко мне. Он выбил яблоко из руки, как опасное оружие, и повалил меня на землю. Голова с силой соприкоснулась с твердой землей, я зашипела от боли. Разум на миг прояснился, как небо после грозы, и я снова увидела перед собой не человека, а волка. Зверь стоял надо мной, опрокинутой на спину. Его лапы легли мне на грудь, не позволяя подняться. Я моргнула – и картинка сменилась. Теперь на коленях передо мной стоял царевич. Его теплые ладони удерживали меня на месте. В человеческих глазах плескались тревога и смятение. Когда он склонился ко мне, его вьющиеся волосы упали завесой по обе стороны от моего лица, будто отгораживая нас от мира. Тонкие губы оказались так близко, что я поймала его дыхание – прерывистое, пахнущее скошенной травой и согретой на солнце смолой деревьев.

– Не тронь, – тихо повторил он. – Из ума хочешь выжить?

Я судорожно сглотнула, думая, что, возможно, его предупреждение запоздало. Я уже тронулась разумом, а как иначе объяснить то, что я вижу? В разорванной на груди рубахе царевича виднелись свежие порезы. На языке появился привкус меди, и я невольно коснулась кончиками пальцев алых отметин, будто могла стереть их. Сердце в груди царевича забилось так оглушающе, что на миг затмило другие звуки: пение птиц, шуршание воды, шелест листвы на ветру – все отступило, будто мы оба ухнули в глубокую реку, на ее илистое дно.

– Ну хватит, – раздался над ухом насмешливый голос Яги. – Кончайте с балагурством, не до игр сейчас.

Царевич медленно отошел от меня. Его задумчивый, колкий взгляд бродил по моему лицу, прилипнув, как пчела к сотам. Я приподнялась и прислонилась спиной к теплому камню с корнями яблони на нем. Ноги подрагивали, и я не хотела позориться. А вдруг упаду? Яга, может, на смех и не поднимет, но вот сидящий на ее плече Тень, распахнувший от любопытства клюв, своего не упустит.

– Я яблоки нашла, – проговорила я, но так тихо, что сама себя едва услышала. Пришлось кашлянуть, царапая горло, и продолжить: – Они волшбой пропитаны.

– Ну а как иначе? – согласилась Яга и сорвала льнущее к ней яблоко. – Дерево выросло на могиле костяной ведьмы. Той, что долгое время жила здесь.

Я вспомнила слова Настасьи о том, что местные к колдовству привычные, и вздрогнула. Вот, значит, где покоятся костяные останки… Оно и понятно: не на кладбище же ведьму хоронить. Неясно другое.

– Яблоки туманят разум, – пробормотала я. – Почему?

Яга усмехнулась:

– Нет, девонька, они его проясняют. Показывают суть вещей.

Взгляд метнулся к царевичу, и я зажала рот рукой, чтобы не охнуть. Значит, Яга его не расколдовала, просто я теперь вижу его суть? Ту, что не укрыть колдовством, как пологом, как ни старайся.

– И надолго? – прохрипела я с толикой безнадежности. – Не век же мне истинно зрячей ходить?

В словах, как птицы в густых ветвях, притаилась надежда. Может, кто-то и мечтает обрести доподлинное зрение, глядеть в корень, но я слишком давно живу бок о бок с Ягой, чтобы понимать: не дар это, а проклятие. Яд, поначалу сладкий, как мед, но отравляющий жизнь с каждым новым сделанным вдохом.

– Не век, – согласилась Яга. Она поднялась на цыпочки и выпростала руку. В раскрытую ладонь упало красное наливное яблочко. – Не бойся, девонька, к закату уже заново «ослепнешь». Недолго осталось мучиться.

Я тихо выдохнула. Напряжение, сковавшее меня, опало сломанными браслетами, выпустив наружу другое, более тонкое чувство – любопытство.

– Яблоки непригодны к трапезе, – задумчиво проговорила я. – Но не к волшбе?

Яга кивнула и принялась складывать яблоки в подол платья. Краем глаза я приметила царевича, будто ненароком схоронившегося за высоким камнем, обвитым корнями дерева. На меня он не смотрел, его взгляд был прикован к Яге.

– Верно, такие яблоки – лучший помощник в колдовстве. И картинка в блюдечке будет четкой, и чары на молодость крепче… А уж какое приворотное зелье можно на них сварить! Но мы не для того их собираем. Да не стой ты, девонька! Не мне же одной подол пачкать.

Я торопливо приподнялась, чтобы дотянуться до самых верхних ветвей. Те, будто живые, ластились к руке, обвивали ее так крепко, что даже страшно становилось: отпустят ли? Подол сарафана быстро потяжелел от груза крупных, с хороший кулак, яблок. Их аромат дурманил, и в пелене стелющегося тумана образ Тима, моего друга детства, обрел четкость, будто вспыхнувшее пламя свечи разогнало сгущающиеся тени. Сердце забилось от предчувствия скорой встречи с тем, с кем разлука оказалась непереносимой.

– Сильная была ведьма, – задумчиво проговорила Яга, всматриваясь в сорванное яблоко. В лучах солнца цвет плода менялся, становился более насыщенным и напоминал густую алую кровь. Я моргнула, отгоняя видение: наставница держит в руках чье-то вырванное из груди сердце, истекающее кровью. – Учениц после себя не оставила, всю мощь знаний унесла с собой в землю. Но знания не припасы на зиму, их в подполе не схоронишь. Вот поэтому и яблонька выросла из ее костей…

– Почему местные не срубят ее? – спросила я. – Завсегда люди боятся того, чего не ведают.

– Любили они ведьму, – с кривой улыбкой ответила Яга. – Много она им добра принесла, хотя и зла немало причинила. Ненароком, без худого умысла, но все же.

– Любили ведьму? – повторила я, катая по языку эти слова. Они отдавали легкой горечью. – Ведьму?

Яга подняла на меня задумчивый взгляд. Мыслями она была не здесь, парила птицей где-то высоко под стремительно темнеющим небом. Над нашими головами громыхнуло, будто кто-то наверху уронил пустые ведра. Я с опасением покосилась на небо: неужто снова пойдет дождь? Ведь ни тучки не было до этого…

– Любовь как паутина, угодить в нее может каждый. Некоторые мнят себя пауком, плетущим кружева, но обманываются. Правда в том, что перед любовью мы все бессильны: и простой крестьянин, и знатный князь. И даже ведьма, девонька. А потому береги свое сердце, как хрупкую чашу: разобьешь ее – и осколками порежешь не только себя, но и всех вокруг.

И снова я увидела наставницу, сжимающую сердце в ладони. Пахнуло гнилью болот – сладковатым и чарующим дыханием смерти. Я моргнула, и взгляд прояснился. Обо мне ли говорила Яга? Или о себе? А может быть, о нас обеих? Ведь мы скованы толстой цепью взаимных долгов, обязательств и дара.

Темнота упала на землю. Небо стремительно чернело, его заволакивали пурпурные тяжелые, будто мешки с зерном, тучи. Одну из них прорезало яркой вспышкой. Вдалеке снова прогремел гром. Яга, будто почуяв беду, резко выпрямилась, едва не выронив яблоки.

– Поторопись, – потребовала наставница. Лицо ее было спокойно, как вода в безветренный день, но взгляд будто заиндевел. Ледяная досада притаилась и в уголках опущенных губ. – Время на исходе.

Обычная речь потонула бы в шуме ветвей и раскатах грома. Поднявшийся ветер возвращал слова назад, бросал их обратно в лицо, поэтому пришлось крикнуть:

– Чье время?

– Настасьи. С последней каплей этого дождя из нее жизнь вытечет.

Ноги стянуло слабостью. И я крепко ухватилась за ствол яблони, чтобы не упасть. В голове, будто в водовороте, замелькали мысли – одна страшнее другой. И в каждой угадывался лик Настасьи.

К нашему приходу на кладбище уже снова собралась толпа. Ее не спугнул даже разразившийся ливень с грозой. Люди прятались под растянутыми над головами фуфайками, но терпеливо ждали обещанного представления. От многих разило не только любопытством, но и медовухой. Яркими пятнами в белесой завесе дождя сверкали глиняные игрушки в руках ребятни – напоминание о сегодняшнем празднике почитания мертвых. Взгляды всех собравшихся жадно впились, как метательные ножи, в нас с Ягой. По совету наставницы я переоделась в нарядный сарафан и прибрала волосы под венец, подаренный князем еще зимой. На дне холщового мешка с вещами притаилась, словно монетка на черный день, вырезанная Кощеем свистелка. Я повертела ее в руках, поднесла губам, но не стала играть. Миг – и схоронила находку под рубахой. Если Кощей положил эту вещицу, значит, не зря: пригодится. А как и для чего – скоро узнаю.

Впереди меня шагала Яга. На ее плече покачивался ворон. Изредка он взлетал, делал круг, высматривая опасность, но затем снова возвращался на излюбленное место – хозяйское плечо. Позади меня брела Настасья с семьей. Матушка поддерживала дочь: та едва стояла на ногах. Ее кожа стала еще более бледной от дышащей в спину смерти. Всего один день высосал из нее жизнь, как надувшийся от крови комар. Я нахмурилась и, вскинув голову, посмотрела на черное вечернее небо.

– Почему Красно Солнышко обрушил на нас дождь? – тихо спросила я у наставницы. – Должок он себе уже вернул, а сейчас будто насмехается. В сырой земле ничего не учуять.

Яга, не оборачиваясь, равнодушно бросила:

– Старые боги любят играть. Со смертными скучно, а с нами, ведьмами, в самый раз.

Прежде я думала, что Красно Солнышко с братьями находятся в услужении у Яги и потому стерегут ее избушку от посторонних. Но чем больше познавала ведьмовство, тем отчетливее понимала: это не так. Древние боги, по доброй воле покинувшие землю, не станут ни перед кем преклоняться. В особенности перед теми, кого напоследок одарили крохами своей силы взамен на услугу.

– Ты ему мила, а потому будь осторожна: не стань разменной монетой в игре братьев.

Растерянность, точно платок, спеленала разум. Я смогла лишь выдавить, глотая окончания слов, как горячие крупицы каши:

– Кому я мила?

– Красну Солнышку.

Земля под нашими ногами хлюпала грязью. Она разлеталась по подолу и впечатывалась в ткань вычурными кляксами. Дождь попадал в глаза, из-за чего все вокруг превращалось в сплошное черно-зеленое месиво.

У покосившегося креста на могиле отца Настасьи, Богудара, нас поджидал батюшка. Его черное одеяние трепал ветер, и во вспышках грозы это выглядело зловещим предзнаменованием.

– Доброго вечера, ведьма костяная.

– И вам не хворать, батюшка.

В голосах обоих вкрадчиво звучала учтивость, скрупулезно взвешенная, как товар у пронырливого купца. Каждое слово било в цель, но исподволь и осторожно.

– Вижу, снова ты пришла на могилу к честному человеку. Да не одна.

Повисла тягучая, как ночной кошмар, тишина, прерываемая лишь ревом ветра и звуком дождя. Я обернулась на толпу. В руках многих мужиков тускло блеснули железные ковши лопат. При виде батюшки кое-какие лопаты перекочевали за спины своих хозяев.

– На крови могу поклясться: нет в той могиле человека.

Яга держалась с достоинством княгини. Дождь, способный превратить любую благородную барыню в мокрую курицу, будто не имел власти над ней. Тяжелое красное платье в вечерних тенях приобрело цвет густой крови, а золотые наручи и ворот казались расплавленными лучами солнца. В ее руке темнел шелковый мешок. В нем покоилась ступка в виде черепа и пест к ней.

– Так клянись.

Яга сдвинула в сторону браслет. Тонкое запястье прорезала алая линия, и на землю упали алые капли. Они оросили могилу живительной силой. Я будто вживую увидела тонкую яблоньку, которая вырастет тут грядущей весной.

– Добро, – проговорил батюшка и отступил. – Плата принимается.

Я вздрогнула, услышав эти слова. Тот, кто взимает плату, рано или поздно поменяется местами с тем, кто ее отдает.

Меня решительно потеснили в сторону мужики. Лопаты вонзились в могилу. По кладбищу полетел чавкающий звук нарастающего кома земли. Холм с покосившимся крестом таял, как зрение в темной избе после яркого зимнего дня. Я подошла к Настасье и ее матушке. Обнявшись, они негромко всхлипывали.

– Это не страшно, – солгала я. – Все быстро закончится.

– Не по себе реву, – тихо сказала Настасья. – По отцу.

– Не плачь по нему. – Голос Яги сделался резким, хлестким. – Каждая твоя слеза – словно новое звено в цепи, приковавшей его к плоти. Твоя любовь – оковы для него.

Настасья потрясенно моргнула. Ее губы слабо шевельнулись, но в этот миг острие одной из лопат наткнулось на что-то твердое. Раздался глухой звук. Мужики добрались до гроба. Лязгнули петли, и крышка со скрипом, от которого душа ушла в пятки, упала на мокрую землю. Комья грязи тут же облепили ее, будто стая воронят тухлятину. Я ожидала запаха гнили и смерти, но в воздух ворвался аромат свежего хвойного леса.

Первой к открывшемуся гробу шагнула Яга, за ней я. В погребальную праздничную рубаху был обряжен не человек. Из гроба на нас глядел навеки уснувший лик… лешака, мелкого лесного духа. Я уже видела таких в услужении у нашего Лешего.

Рядом со мной помянул бога и перекрестился батюшка.

– Не мертвяк, – проговорил он. – Нечисть лесная!

Яга чуть кивнула и с затаенным удовольствием повторила свои слова, сказанные священнику при первой встрече:

– Нам – нашенское.

Я еще раз взглянула на лешака. На черном небе выглянула полная серебристая луна. В ее мерцании изможденное лицо, покрытое зеленым мхом, будто припорошили жемчужной пылью. На открытых участках кожи виднелись наросты из шапочек желудей. По ним скользили древесные жучки.

Матушка Настасьи охнула и спрятала лицо в ладонях. Толпа разволновалась.

– Как оно к нам угодило?

– И где Богудар?

– А может, оно сожрало его?

– Люди добрые, да чего мы тут языками чешем? Сжечь чудище, да и всех дел!

Яга перегородила путь особо ретивому, возникнув перед ним, как зияющая пропасть перед лошадью – такая же опасная и мрачная. Мужичок, поклонившись, послушно отступил.

– Сожжете чудище – и уничтожите того, кого называли Богударом, – сказала Яга. Она завладела вниманием толпы, будто та была сундучком с секретом, к которому она подбирала ключик – терпеливо и изящно. – Такой участи хотите для того, кого любили?

Любовь. Это слово всплыло второй раз за вечер и застывшей карамелью застряло в зубах.

– Объясни нам, – задыхаясь, попросила Настасья. – Как так вышло?

Яга подошла к ней и, приложив ладонь к бледному лбу, покрытому испариной, едва слышно цокнула языком. В этом звуке мне послышался бег времени: оно по-прежнему ускользало от нас.

– Матушка твоего отца, Богудара, не могла иметь своих детей. Думаю, когда она пришла к ведьме, та ей об этом честно поведала. Да только мечта оказалась сильнее голоса разума.

– Ведьма подсунула ей чужого ребенка? – крикнул парнишка из толпы.

Яга обернулась к нему так резко, что подол ее платья хлестко ударил меня по руке. Я поморщилась и потерла ладонь. Краем глаза отметила, что за оградой кладбища промелькнула серая волчья шкура, наброшенная на широкие мужские плечи. Значит, царевич кружит где-то рядом.

– Ведьмы не крадут чужих детей, – холодно ответила Яга. От мороза в ее голосе пробрало даже меня. – Нам чужое без надобности. Но мы знаем, что у всего есть цена. Если готов ее заплатить, мы подскажем, к какому купцу обратиться. Богудар родился не человеком, он появился на свет благодаря порошку из костей леса, который принимала его матушка. Она выносила сына из человеческой плоти, но с душой леса. Потому и родов она не пережила.

– Она знала, что умрет, когда просила ведьму помочь? – прямо спросил кто-то.

Яга не ответила, а я отвела взгляд. Не все ведьмы обладают добротой. Дар богов обязал нас служить людям, выступать проводниками между двумя мирами, но, насколько честно и порядочно мы выполняем эти обязанности, то только наша забота. Я видела ведьм, играющих с людьми словами и обещаниями, будто острыми ножами. Здесь чуть-чуть недоговорят, а тут проткнут горло навылет… Какой была ведьма, живущая в Вятке? По доброте ли душевной она пыталась помочь женщине обзавестись дитем, или же, ведомая скукой и завистью, сама, как все ведьмы, пустоцветная, подвела несчастную под беду?

– Она просила ребенка, – с гордо поднятой головой ответила Яга. – Она его получила.

– А чего он в гробу начал дочери досаждать? Жизнь прожил как человек, а после смерти…

Настасья смахнула слезы, катившиеся по ее щекам. Ее лицо в свете полной луны казалось застывшей восковой маской – прекрасной и безжизненной.

– О помощи он ее просил, – твердо сказала Яга. – Человеческая оболочка треснула после гибели, как глиняная игрушка, но лесная душа оказалась заперта в ее останках. Мучаясь, как человек в темнице, она звала тех, кого любила, в надежде, что те ее освободят.

Нить между Настасьей и ее отцом я теперь видела отчетливо – крепкая, будто из корней деревьев сплетенная, она обвивала ее стан. Возможно, виной тому было съеденное колдовское яблоко. Откуда-то я точно знала: будь лешак на свободе, эта нить оберегала бы и питала Настасью, но чем может поделиться заморенный голодом мертвец?

– Это мы чё, все это время жили рядом с лешаком?

– Ну, так-то он завсегда чудной был.

– Помните, как в лес сбегал из поля?

– А как зверей от околицы отогнал, помните?

– И потерявшихся завсегда из леса выводил…

– Ягод с грибами мешками нам таскал!

– Хороший был… лешак.

Гомон человеческих голосов стих. Затуманенные воспоминаниями взгляды всех присутствующих скрестились на Яге. Злость, едва ядом не расплескавшаяся по округе, испарилась. Оглушающий гром тоже стих. Кажется, даже капли дождя стали теплее и уже не кололи кожу ледяными иглами.

– Ты скажи, ведьма, как ему помочь-то? – высказался один из мужиков. – Жечь нельзя, а что надобно?

Матушка Настасьи всхлипнула с облегчением и снова залилась слезами, но уже другими, не горестными. Страх, обуявшей ее при мысли о сожжении мужа, схлынул, как наведенный морок. Зла она ему не желала. Приглядевшись, я приметила, что и к ней от лешака идет нить, пусть и тоньше, чем к дочери.

Любовь. Сила, способная и воскресить, и убить.

– Я проведу обряд, освобожу его душу, и она отправиться домой – в лес. А человеческие останки предадим земле. После разрыва этой связи из Настасьи перестанет уходить жизнь. Сейчас она питает собой лес.

«А после обряда будет наоборот», – подумала я, но промолчала.

Мало ли как местные отнесутся к тому, что одна из семей их города будет вечно пользоваться расположением хозяина леса? Вдруг сочтут дурным знаком?

В толпе пронеслись ручейки шепотков и пересудов. В этот шелест ворвался бас батюшки, и в его голосе слышалась истинная учтивость, рожденная сердцем, а не долгом:

– Говори, ведьма, что делать надо?

Время давно перевалило за полночь, когда последние приготовления были завершены. Полная луна серебристым мерцанием окутала темный гребень подступившего к городу леса. Узкая полоска реки окаймляла его, прорезая местами зеленое нутро, будто лезвие клинка.

Я слепо глядела в клубящиеся меж стволов деревьев тени. Среди них мне виделись души давно ушедших лешаков, выманенных наружу намечающимся представлением. Зажатый в руке пест двигался в такт сумасбродным, разбухающим, как тесто в печи, мыслям. Черные косточки собранных за околицей яблок превращались в кашицу. Помимо них, в человеческом черепе, служившем мне чашей, уже томились и разрыв-трава, и нечуй-ветер, и сорванные когда-то на рассвете чертополох с полынью. Травы перемешивались с чешуйками, одолженными у водяного, и сухой пылью костей давно почившей нечисти. На самом дне покоилась алая капля крови Яги – то, что склеивало все перечисленное. Без чего невозможна настоящая волшба, которую многие назовут темной. Да только, по правде говоря, она не имеет ни цвета, ни стороны. Топор, вложенный в руку, не выбирает, куда ему лететь.

Яга приняла череп из моих подрагивающих ладоней и шагнула к открытому гробу. Повинуясь движению ее пальцев, от мокрой травы отделились капли дождя и серебристой струйкой, похожей на юркую змею, влились в череп. Толпа за спиной Яги ахнула. Самые крепкие зашикали на других, требуя тишины и уважения к обряду.

Ягу не потревожили ни первые, ни вторые.

Ее взгляд уже обернулся внутрь. Она двигалась, ведомая им. Склонившись к мертвецу, влила в его приоткрытые губы снадобье и, выждав чуток, вознесла руки к небу, будто призывая его в свидетели. Зазвенели браслеты на ее запястьях, с алых губ сорвался напевный шепот, постепенно набирающий силу. Зашумели деревья, склоняясь перед Ягой. Трава прижалась к земле, а в воздухе пронесся водяной вихрь, сорвавшийся со дна реки.

От шума хотелось упасть и, зажав уши руками, молить о милости всех известных богов. Я видела это желание в глазах собравшейся толпы и порадовалась, что ребятню все-таки погнали спать. Взрослым-то тяжело подобное вынести, что уж говорить о детях. Если честно, мне и самой к подобному сложно было привыкнуть. Еще мгновение назад твоя наставница – человек из плоти и крови, а теперь – проводница между мирами, взявшая обязательства перед богами.

Ее движения – будто танец. Слова – мелодия давно позабытой песни. Стихия подчиняется ей, она и сама как стихия – непокоренная и бесстрашная. На ее красивом бледном лице на миг проступают совсем иные черты – слишком прекрасные для смертного существа, но они исчезают, стоит мне моргнуть.

Где-то в лесу раздался испуганный, полный отчаяния волчий вой.

– Да будет так! – выкрикнула Яга.

Песня резко оборвалась. Водяной вихрь обрушился на открытый гроб и рассыпался сотней льдинок. Одна из них, отскочив от дерева, угодила в меня. Я тихо охнула и прикоснулась к занывшей щеке. На ладони остался красный след – кровь. Ладно, до свадьбы заживет.

Из гроба, медленно выкарабкиваясь, как улитка из раковины, поднялся лешак. Вытянутое лицо с порослью болотного мха. Макушка, усеянная высокой изумрудной травой. Древесная кожа с зеленовато-коричневым отливом. Скрученные пальцы, похожие на ветви. Я глядела на него, затаив дыхание. Ничто не выдавало в нем человеческое, кроме… тонкой нити, тянущейся к его родным.

Я покосилась на Настасью. К ее щекам прилил румянец, лицо оставила мертвенная бледность. Дышала она глубоко, но от удивления и страха, а не из-за близости смерти. В ее глазах осколками отогнанного видения промелькнула скорая свадьба, рождение детей и спокойная старость в окружении внуков.

Лешак встал на ноги и огляделся. В гробу, словно глиняные черепки, тускло поблескивали человеческие останки. Он потянулся к ним, коснулся выступавшей из гроба кости и повернулся к лесу.

– Вернись туда, где живет твоя душа, – негромко проговорила Яга. – Дом зовет тебя.

Лешак неуверенно перевалился с ноги на ногу. Человеком он был дольше, чем лесным сыном, а потому душу его терзали сомнения. Свистулька Кощея обожгла кожу под рубашкой. Я потянулась к вещице и, вытянув ее на свет, поднесла к губам. Птичья песня понеслась по округе – нежная, мягкая, как материнские объятия, и яркая, как блики солнца на реке. Она освобождала суть, соприкасаясь со струнами души. Лешак потянулся к лесу, вслушиваясь в шорох ветвей на ветру. Вся его суть устремилась туда, тело напряглось, как натянутая тетива. Тихий всхлип Настасьи заставил его обернуться. Она, зажав рот одной рукой, другой прижимала к себе матушку. Боль утраты короткой вспышкой пронеслась между ними. Лешак замялся и растерянно застыл на месте.

– Не держите его, – мрачно потребовала Яга. – Любовь для него оковы.

Нить, связывающая лешака с семьей, натянулась, как поводок, и… не истлела, но стала такой длинной, что позволила ему двинуться дальше. Уже на краю леса он снова обернулся и робко поднял руку. Ладонь с растопыренными и узловатыми, как сучья, пальцами качнулась влево, а затем вправо. Настасья с матушкой замахали в ответ.

Я скорее почувствовала, чем увидела, улыбку, прорезавшую дубовое лицо. Глаза лесного духа сверкнули облегчением и благодарностью. Сердце в его груди забилось ровно и спокойно. Лешак отвернулся и вскоре растворился в тенях ночи, смешавшись с лесом, став его частью, как то и было задумано изначально. Я убрала свистелку от губ, только сейчас поняв, что играла на ней все это время.

– Ну вот и все, девонька, – устало сказала Яга и сняла тяжелый венец с льняных волос. Те свободной волной растеклись по плечам. – Вот все и закончилось.

Я думала, она это мне, но ее взгляд был обращен к Настасье. Помедлив немного, наставница шагнула к девушке и ее матери. Те сжали ее в объятиях и оросили сладкими, как светлая тоска, слезами. Тень недовольно каркнул и сорвался с плеча Яги. Черное воронье крыло на миг загородило луну, скрыв ее от моих глаз.

Я подошла к ступе, притаившейся чуть в стороне. Закинула на дно и череп, и мешок с вещами. В руках осталась деревянная свистелка. Подняв голову, я пробежала взглядом по редеющей толпе, ища, кому оставить подарок, а затем всмотрелась в темнеющий лес. Решение, внезапное, как снежный град летом, осветило разум. Я широко размахнулась. Свистелка полетела прямиком в густую чащу, к тому, кому, как мне чудилось, она была нужнее.

Тихонько отбыть не получилось. Мне кланялись, меня сжимали в объятиях и даже одаривали клятвами, смутными, как илистые воды. Яге досталось и того больше. Прощающийся с ней батюшка едва не осенил ее крестным знамением, но в последний миг поймал себя на этом жесте и смущенно протянул ладонь для рукопожатия.

Сердце сжалось при виде радостных лиц, припыленных одухотворенными думами, как мукой, а на сердце разлилось невиданное прежде тепло. Оно перекрыло даже неловкость, так или иначе сквозившую в благодарственных словах.

В конце концов наша ступа все же поднялась в небо. Холодный ветер ударил в лицо, томно шепча обещания свободы. В черном бархате небесного купола засияли звезды. Я успела загадать желание до того, как одна из них сорвалась вниз.

– О чем попросила? – Яга повела метлой в воздухе, выравнивая ступу. – Не о любви, часом?

Я таинственно улыбнулась и промолчала.