— Сегодня первой поёшь ты. Выбирай любую песню, — сказала

Мюриель с обычным видом, как будто ничего странного не произошло.

Я пришел в ужас. Краска залила лицо.

Мне не хотелось привлекать внимание. Я боялся услышать звучание

своего голоса. Даже на минуту, вместе с работающими станками и

голосами других женщин.

— Я не смогу, — подступили слезы.

Все молчали и работали. К обеду я понял, что никто не будет петь, если я не решусь.

Почему? Почему они так поступают? Смеются надо мной?

Я знал, что никто надо мной не смеется. Они заметили, что я робко

подпеваю. Они помогали мне услышать мой собственный голос. Это

было проявлением уважения.

Вечером я не мог уснуть. Никто не будет петь без меня. Горло

сжималось от страха. Хотелось сказаться больным, но было стыдно.

Это ничего не изменит. Все помнят, что меня пригласили петь.

Кроме того, назавтра был канун рождества. Если я попрошу отгул, останусь без праздничной премии. А сразу после праздников меня

должны принять в профсоюз.

Утром я старался держать себя в руках. Со мной здоровались так, будто ничего не произошло. Пришла Ивонн. Знает ли она о моей

неспособности запеть? Зазвучал гудок, и мы встали в очередь ко

входу.

Внутри работники неспешно вставали к конвейеру. Напряжение росло.

Я прокашлялся. Мюриель очень внимательно смотрела на рабочую

поверхность. Слишком внимательно. Она мягко улыбалась.

Пора! Я услышу свой голос и буду гордиться смелостью.

После нескольких попыток у меня что-то получилось. Я запел свою

любимую, первую песню, которую мне удалось выучить. Почти сразу

женщины подхватили мелодию и помогли мне. Мы улыбались. Слезы

блестели на глазах.

После обеда бригадир позвал меня в кабинет и выдал розовый бланк

увольнительной. Он извинился и проводил в раздевалку за вещами.

Мне запретили попрощаться.

Было жаль увольняться. Я понимал, что это случилось из-за

возможного вступления в профсоюз. Управляющие заметили нашу

сплоченность. Но уволили бы меня, если бы я не запел за работой

сегодня?

**

Я шел домой под снегом. Сугробы укрывали все вокруг. Было грустно.

Сразу после праздников придется снова искать работу.

Когда я вернулся домой, мне казалось, что телефон должен позвонить.

Но он не звонил. Мне было нечем заняться, и я включил телевизор.

Лучше не стало. Я выпил. Лучше не стало.

Я подумал, что надо поехать в Малибу, но тут на лестнице

послышались шаги. Я открыл дверь. Там стояли Мюриель, Ивонн и

другие бывшие коллеги-индианки. Они принесли еду и подарки по

дороге на свою воскресную встречу. Меня пригласили.

Мюриель торжественно посмотрела на меня и сказала:

— Пора учиться танцевать.

Глава 8

— Пятый разряд? Круто! — бучи радовались за меня в заводской

столовой. Меня хлопали по спине, мне жали руку.

Я пребывал в легкой эйфории.

Буч Джен обняла меня за плечи:

— Здорово, парень.

Я покраснел.

— Как тебе удалось? — поинтересовалась Френки.

Я тоже понятия не имел, почему выбрали именно меня. По той же

причине, зачем взяли на завод? Мужчин забирали в армию, освобождались места для нас.

В переплетной я провел уже полгода. Завод оказался гигантским. Нас

с Грант наняли примерно в одно время. Через пару месяцев взяли еще

семь бучей. Нас стало девять. Почти команда по софтболу.

Девять! Удивительная радость.

За шесть месяцев я освоился. Меня приняли в профсоюз. Иногда давал

бучам советы по работе. Впервые я был старшим.

Мы с Джен работали в цеху нарезки и упаковки. Станки хватали

гигантские листы и нарезали из них странички. Ровные стопки бумаги

погружали на рельсы рядом со сборочным станком. Женщины бегали

от рельсов к станку и кормили его бумагой. Страницы падали на ленту.

На другом конце конвейера женщины накладывали обложки и

скрепляли стопки. Я ставил пачки готовых буклетов на рельсы.

Иногда просили помочь разгрузить новые партии бумаги. Это значило

сесть за руль вилочного погрузчика. Мне нравилось водить.

Единственное, что мне не нравилось, — эта работа отделяла меня от

других женщин. Их не просили делать ничего, кроме работы на

конвейере.

Однажды утром бригадир поставил для меня замену.

— Голдберг, за мной, — сказал Джек.

Привел меня в упаковочный цех.

— Жди тут.

Томми состроил рожу за его спиной.

— Ненавижу его, — сказал он чуть позже. — Прям старшой, что гонял

меня в армии. Как вспомню, так вздрогну.

Я кивнул. Томми был нормальным парнем. Но когда вступаешь в

подобные разговоры, кто-нибудь потом может тебя процитировать.

Томми посмотрел на часы:

— Скоро обед. Боже, как я ненавижу армию! Пустые два года. Там я

постоянно смотрел на часы. Они могли меня заставить что-то делать, но время не остановишь. Рано или поздно пришлось меня отпустить.

Я пожал плечами:

— А чего ты пошел?

— Ты серьезно? — спросил он. — Чтоб не послали куда похуже. Не

придешь сам — отправят в горячую точку.

Джек вышел из-за колонны с Кевином, его помощником, и Джимом

Бони.

Я ненавидел Джима Бони.

— Что, Томми, клеишься к Джесс? Сделаешь из нее настоящую

женщину? — начал свою игру Бони.

Томми покосился на него и почесал ширинку.

— Пошли, — велел Джек.

Я взглянул на Томми. Он безмолвно сказал: «Прости». Я безмолвно

ответил: «Пошел ты».

Мы пришли к гигантскому спящему станку. Джек достал инструменты.

— Смотри, — он привлек мое внимание и стал менять настройки

станка для другого размера стопки. Я не верил своим глазам. Это

работа ученика! Больше никому не показывали, как настраивать или

чинить станки. Ученик мог вырасти до подмастерья. Мои амбиции

зачесались.

— Точно так же настраиваешь вертикаль, — сказал Джек.

Он схватил тряпку и вытер машинное масло с рук. Я попробовал

настроить вертикальные держатели.

— Нет, не так, — он поправил меня.

Обеденный гудок прервал нас.

— После обеда, — сказал он.

Я полетел в столовую.

**

Почему славные моменты так мимолетны? Поздравления коллег

стихли. Даффи, секретарь профсоюза, подошел к нашему столику.

— Голдберг, можно поговорить?

Я указала на ближайший стул:

— Пожалуйста.

Он махнул на дверь. Когда мы дошли до нее, я начал понимать, о чем

будет разговор.

— Даффи! Только не говори, что мне не по зубам пятый разряд.

Он сложил руки на груди и посмотрел на дверь.

— Слушай, Голдберг, ты заслуживаешь пятый разряд и хочешь его

получить. Ни одна женщина на заводе не поднималась выше

четвертого. Ни один мужчина, кроме одного случая, не работает ниже

пятого. Я понимаю, что это нечестно.

Я сузил глаза:

— Так в чем дело?

Он вздохнул.

— Я буду рад написать прошение для тебя или любой другой женщины

на работу по пятому разряду. Только не на эту работу.

Мне захотелось его стукнуть.

— Какого черта, Даффи?

Он обнял меня за плечи. Я смахнул его руку. Руки сжались в кулаки.

— Голдберг, послушай меня внимательно. Джек и Бони хотят тебя

подставить.

Я не понимал.

— При чем тут Джим Бони?

Даффи достал сигарету из пачки и предложил мне. Я взял одну.

— Знаешь Лероя? У него четвертый разряд. Его заставляют мыть пол.

Я медленно выдохнул:

— Вот черт.

Даффи кивнул.

— Он больше года ждет пятого разряда. Когда Фредди забрали в

армию, Лерой попросил его работу. Джек откладывал решение. Лерой

пришел ко мне и попросил поддержки, мы написали прошение.

Картинка начала складываться.

— Джек тебя использует. Бони состоит в профсоюзе, но такой расист, как он, сделает все, что угодно, чтобы не работать с цветным в паре.

Лерой достоин работать по пятому разряду.

— Я тоже, — добавил я, но уже без особой злости.

Даффи видел, что я стараюсь его понять.

— Да, ты тоже. И я помогу тебе получить работу по приличному

разряду, если ты готова за нее драться. Но не эту. Помоги мне, Голдберг. Это важно для профсоюза.

— Почему?

— Наш контракт действует до октября. Руководство завода хочет нас

рассорить, чтобы избежать забастовки. Нам надо держаться вместе.

Я буркнул:

— Даффи, я люблю профсоюз. Но бучей даже на собрания не пускают.

Даффи был удивлен. Я объяснил, что нам можно находиться в

профсоюзной столовой, но не в зале собраний.

— Кто запретил? — спросил он.

— Так было всегда. Я не знаю.

Даффи снова обнял меня за плечи.

— Помоги сейчас Лерою. Когда забастовка пройдет, соберешь бучей, я

соберу профсоюзных активистов, заявим вас темой собрания и

проголосуем за ваше право присутствовать.

Звучало разумно.

— Ну хорошо, — сказал я. — Но почему надо ждать конца забастовки?

Он нахмурился.

— Не то чтобы надо. Просто из-за Лероя начнется заваруха. Я тут

сдерживаю всех до конца лета, чтобы мы выступили единым фронтом, когда придет время, понимаешь?

Я пожал плечами и кивнул. Гудок. Перерыв закончился. Стало

страшно. Что сказать Джеку?

Джек вышел из-за колонны.

— Готова?

Я глубоко вдохнул.

— Я не очень хорошо себя чувствую, Джек. Пойду домой, пожалуй.

Джек взглянул на Даффи.

— Дело твое.

Джек уходил от нас по коридору.

Даффи присвистнул.

— Ты крутая, Голдберг.

Я горько улыбнулся.

— Зови меня Джесс.

**

Наутро по гудку я занял привычное место на конвейере. Даффи и

Лерой говорили с Джеком. Даффи махал руками и перекрикивал гул

станков. Джек стоял в защитной стойке, его лицо позеленело от

злости.

Через пару минут Лерой оказался у станка с помощником Джека. Было

ясно, что жизнь для Лероя только что стала сложнее. Выяснилось, что

моя тоже.

— Су-кин-ты-сын! — прорычал Джек мне в ухо, проходя мимо.

Джим Бони пялился на меня через весь зал. Джен наблюдала с

противоположной стороны конвейера.

Самое трудное было признаться другим бучам в возвращении к

четвертому разряду. Грант расстроилась. Джонни и Френки

переглянулись и покачали головами. Джен просто слушала. Я

рассказал всем об обещании Даффи.

— Верь им больше, — фыркнула Грант. — Сказка «Морозко». Ты

делаешь все, что сказано, а обещанного не происходит. Я не

собираюсь надрываться ради профсоюза, который меня не ценит.

Мое лицо горело.

— Мы не можем послать профсоюз на три буквы. Мы в нем состоим. Он

нам нужен. Контракт закончится в октябре, и что мы сделаем? Ты сама

пойдешь к генеральному директору и перезаключишь его

самостоятельно? У нас нет выбора. Мы помогаем профсоюзу, чтобы он

помог нам.

Грант стукнула по столу.

— У меня есть выбор. Я не хочу в этом участвовать. Ты продался, парень. Иди к черту!

Гудок прервал ее. Обед закончился. Все встали и пошли работать. Я

задержался за столом, припоминая, как прекрасно все было вчера.

Я был готов сделать что угодно, чтобы восстановить потерянное

уважение. Но делать было нечего. Джен осталась со мной. Она встала

и положила ладонь мне на плечо.

— Пошли, парень, мы опаздываем.

Я встал и вздохнул. Пахло поражением.

Джен посмотрела мне в глаза.

— Сложная штука жизнь?

Я кивнул, не решаясь посмотреть ей в глаза. Она тронула мою щеку

мозолистой рукой.

— Ты все делаешь правильно.

Я вспомнил слова учительницы английского насчет одобрения.

Я нуждался в одобрении Джен так сильно, что на глаза навернулись

слезы.

Слезы благодарности.

**

С того дня Джим Бони преследовал меня и старался задеть.

— Отсоси! — вопил он мне в магазине.

С ним не хотелось связываться. Он был груб и опасен. Кроме того, Бони дружил с бригадиром.

— Что мне делать, Джен? — ныл я за пивом.

— Дерись.

Я не хотел драться. Я боялся.

— Иначе ты его не остановишь.

Она была права.

Через две недели Джим Бони перешел все мыслимые границы.

Я наклонился со стопкой бумаги к конвейеру и почувствовал, что к

бедру что-то прикасается. Я отмахнулся, не оборачиваясь, и попал по

члену. Джим Бони его достал из штанов и отирался вокруг меня.

Затошнило. Джим поймал мой взгляд и увидел в нем страх. Они с

Джеком заржали.

Все работницы замерли. Работа встала. Буклеты сползали на пол в

конце зала. Джек нажал на рычаг и вырубил конвейер. Звенела

тишина.

Лерой назвал Джима Бони уродом и велел засунуть свой хилый член в

штаны. Бони пихнул Лероя, они бросились в драку.

— Дерись со мной, трусло! — крикнул я.

Внезапная вспышка моей смелости поразила меня самого сильнее, чем

окружающих. Иногда смелость рождается из страха.

— Хочешь драться? Иди сюда.

Все уставились на Бони. Он глупо улыбнулся, желая вернуть меня в

безвольное и подавленное состояние, но я отказывался.

— Давай, — бросал я ему вызов. — Боишься, что буч надерет задницу?

Даффи прибежал и замер, осмотревшись. Джим Бони направился на

мне, а Джек и Кевин схватили его. Было очевидно, что Бони не очень-

то старается вырваться. Я не понимал, почему ему не хочется драться

со мной, но это меня подбодрило.

— Твои фокусы меня достали, Бони. Нас всех достали! Иди работай

спокойно, иначе я из тебя выбью дурь.

Джек и Кевин посмотрели на Бони и отпустили его. Бони махнул на

меня рукой с отвращением и отвернулся.

— Она того не стоит. Кому нужно с ней драться! — сообщил он.

Пока Бони уходил, Даффи крикнул:

— Она лучше работает, чем ты, Бони!

Джен пожала мне руку. Даффи похлопал по спине.

— Умница, девочка, — водитель грузовика Сэмми потрепал меня по

плечу. — Он ублюдок.

Механик Уолтер поймал мой взгляд и кивнул со значением.

— Эй! — завопил Джек, включая станки. — За работу, бездельники!

**

Никого из нас не позвали бы на пикник профсоюза, если бы не Даффи.

Он предложил привести бучей.

— Можете приходить с подружками. Джесс, у тебя есть подружка?

Мой взгляд был ему ответом. Я понимал, что он пытается подружиться, но пока не очень получалось.

— Джесс, — уточнил он. — Я правильно выразился? Подружки?

Я засмеялся.

— Все в порядке, Даффи.

Другие бучи не особо хотели идти, но Джен понимала, что это прорыв

для нас. Она обещала привести свою девушку Эдну. После ее согласия

подтянулись остальные.

Мы принесли бейсбольные перчатки и мячи. Весной снова открылся

бар «Абба», и мы назвали свою команду по софтболу «Абба Дабба Ду».

Джен с Эдной и я устроились под деревом. Даффи принес нам пиво.

— Он мне нравится, — сказала Эдна ему вслед.

Я улыбнулась:

— Мне тоже.

Джен потрепала меня по плечу и сообщила:

— Кто-то вырастет в большого профсоюзного начальника.

— Ой нет, — протестовал я.

— Эй, — сказала Джен. — Нам нужно использовать все союзы, к

которым у нас есть доступ. Ты молодец, что стараешься наладить

диалог, ясно? Принимай поздравления.

Я улыбался с гордостью.

Эдна встала и пошла за стаканчиком.

Я поймал взгляд Джен, когда она смотрела на уходящую Эдну. Лицо

Джен кривилось от боли. Я бессознательно отметил ее грусть в

последнее время, но не задумывался об этом. Джен обернулась и

заглянула в мои глаза. Я постарался выразить взглядом, что

беспокоюсь о ней.

— Ты в порядке? — спросил я.

Джен медленно покачала головой.

— Кажется, я ее теряю.

Я почувствовал спазм в животе. Джен шлепнула меня по ноге.

— Я за пивом, взять тебе еще?

Я тоже встал.

— Нет, но, — я положил руку на ее плечо. — Если захочешь

поговорить…

Джен улыбнулась и ушла.

Даффи подсел ко мне.

— Джесс, я только тебя могу спросить.

Мне было лестно это слышать.

— Хочу узнать про Этель и Лаверн, — начал он.

Я оглянулась.

— Они пришли?

Даффи покачал головой.

— Жалко, — сказала я. — Интересно познакомиться с их мужьями.

Даффи подбирал слова.

— Что с ними? Они любовницы?

— Ты же знаешь, что они обе замужем.

Даффи подбирал слова еще тщательнее.

— Да, но разве они не бучи?

Я понял, к чему он ведет.

— Каждый из них — он-она, но они не бучи.

Даффи тихо засмеялся и покачал головой.

— Не пойму.

Я пожал плечами.

— Нечего тут понимать. Выглядят они как мужики, но любят своих

мужей. Наверное.

Даффи покачал головой.

— Они вечно ходят вдвоем. Может, они любовницы и скрывают свою

связь от от окружающих?

Я подумал.

— Даффи, жизнь для он-она не становится легче после брака. Ты все

равно выглядишь как он-она. Они живут с теми же проблемами, что и

все бучи. Представь, как Лаверн идет в женский туалет в кино. Или

как Этель приглашают на девичник. Я не думаю, что их ненавистники

думают о том, с кем они спят. Этим двоим, наверное, еще труднее

нашего, — сказал я. — Им некуда пойти, а у нас есть наши бары. Все, что у них есть, это семьи и они сами.

Даффи улыбнулся и покачал головой.

— Все равно они себя ведут так, как будто между ними что-то есть.

Как будто любят друг друга.

— Наверняка любят. Но это не значит, что они хотят друг друга. Они

хорошо друг друга понимают. Может быть, они смотрятся друг в друга

как в зеркало.

Даффи обнял меня.

— Ты разбираешься в людях.

Я покраснел и отпрянул.

— Пойду возьму что-нибудь поесть.

**

Сначала я услышал голос Грант, а потом увидела и саму ссору.

— Что значит «женщинам нельзя играть с вами»? — вопила она.

Бони крикнул так, чтобы слышали парни:

— Потому что мы выиграть хотим, тупая башка.

Он ударил кулаком по бейсбольной перчатке.

— Эй Бони, — крикнул я. — Это ты про софтбол? Мы вам задницы

надерем.

Тишина окутала нас. Пикник замер. С одной стороны, было понятно, что дело не столько в самой игре. С другой стороны, парни считали, что игра — дело святое. Выступать женской компанией против мужчин

звучало оскорблением. А если мы выиграем? Переживут ли они

унижение?

Бучи с удивлением уставились на меня. Но было уже поздно. Я прошел

точку невозврата.

— Давай, Бони, — сказал я. — Мы бросаем вам вызов на три раунда.

Бони насмешливо улыбался.

— Это ты зря, ГОЛДБЕРГ.

Он так произнес мою фамилию, что его расистская сущность была

очевидна.

Я улыбнулся.

— Спорим на твою перчатку.

Улыбка сползла с его лица. Он любил перчатку так, как любят собаку.

Он приносил ее и закрывал на ключ в раздевалке каждый день, даже

зимой.

— А если продуете? — парировал он. Все уставились на меня. Бони

снова улыбался. — Если так, Голдберг, тебе придется меня

поцеловать!

— Фууу, — бесконтрольно промычали практически все на поляне.

Некоторые даже сплюнули.

— Пошли за перчатками, — позвал я бучей.

Джен качала головой, когда мы собирались на поле.

— Я даже не знаю, — выразилась Грант.

— Слушайте, — признал я, — это была ошибка. Это всем ясно. Мне

жаль, что вам приходится участвовать. Все, что мы можем, это

прилично сыграть и смириться с последствиями.

Грант бросила перчатку и уперла руки в боки.

— Поплатимся мы все, если продуем. Это мне не нравится.

Френки вмешалась:

— Джесс извиняется. Давайте выиграем.

Легко сказать! В первой же игре противники легко взяли пару очков

одно за другим. Мы не справлялись.

Я задумался, почему так выходит. Парни были не в лучшей форме. Мы

играли каждую неделю. Может быть, нас смущала их уверенность в

себе? У меня заболел живот от размышлений.

— Ребята, — ободрил я команду, — давайте покажем им, что мы умеем

играть!

Мы заработали два очка. Противники — еще два. Мы безнадежно

отставали. В перерыве Френки спросила, что случится, если игра

закончится ничьей.

Джен взорвалась.

— Почему бы просто не признаться, что мы уже проиграли? К чему

продолжать? — ее голос дрожал. — Это вам не шутки. Представьте

себе, что случится, если Джесс придется целовать этого придурка. Я

не буду сидеть и смотреть.

Мой друг. Буч Джен.

Мы заняли позиции и очень старались выигрывать. Заработав три

очка, мы наклонили весы в нашу сторону. Но вдруг Джим Бони стукнул

Френки по спине так сильно, что она уронила мяч и упала лицом в

грязь.

Мы накинулись на Бони, готовые на рукоприкладство. Джек с

помощником прикрыли его. Заступятся ли за Бони остальные мужчины

или нам предстоит драться с тремя противниками? Даффи бегал

между нашими группами.

— Джим, ты вышиб Френки, идиот. Если в их команде минус один, то и

в вашей должно быть так же. Уходи с поля.

— Вранье, — Бони махал руками. — Это несчастный случай!

Хотелось свернуть ему шею.

— Пари отменяется, — крикнул Грант.

— Трусливые ублюдки, — сказал Бони.

Пари снова было в силе.

Даффи тяжело дышал.

— Это ошибка, — бормотал он.

— Да? — спросил я. — На чьей ты стороне?

— На стороне профсоюза, — ответил он.

— Тогда надейся, что выиграем мы.

Даффи подумал и улыбнулся.

— Точно!

Он хлопал в ладоши, пока Джен шла на свою позицию.

— Давай, Джен!

Джен запустила мяч высоко в небо. Мы стояли и смотрели. Мяч

приземлился ровнехонько в перчатку Джека. Наш третий аут. Мы были

впереди, но тут наши противники выиграли еще один раунд.

Сэмми ударил битой. Он отправил мяч в перчатку Грант. Перед тем, как опустить биту, Сэмми подмигнул мне.

Томми был следующим. Он пришел на базу быстрее Грант.

— Прости, — прошептал он.

— Пошел ты, — я все еще злился на него.

Джек отбил мяч и побежал ко мне.

— Когда Бони до тебя доберется, я буду следующим в очереди.

Я старался думать об игре.

Уолтер был готов.

Он встал в позу, покачался из стороны в сторону и запустил мяч. Мы

запрокинули головы и смотрели, как мяч приземлился в перчатку

Джен.

Уолтер удалялся с площадки пружинным шагом.

Бони шагнул на линию. Мы прожигали в нем дыру взглядами. Он не

обращал внимания.

Бони ударил и промазал.

— Первый аут! — закричали мы в один голос.

Со злостью он ударил снова.

Промах.

— Второй аут! — мы ликовали.

Мне показалось, что дурацкое пари было не зря.

Хруст биты о третий мяч заставил нас затаить дыхание. Мы смотрели в

небо. Мяч левитировал. Томми бегал вокруг третьей базы. Джек

прикрикнул на Томми, чтобы он бежал дальше. Джим Бони направился

к первой.

Мяч упал с хлопком. Он приземлился прямиком в перчатку Грант. Это

был третий аут, поэтому можно было не бросать — но она бросила. Мяч

прилетел ко мне в перчатку со скрипом. Я протянул Бони мяч и

перчатку. Он бежал ко мне. Я съездил ему по носу.

Игра закончилась. Мне не нужно было никого целовать. У Бони шла

носом кровь. Я бы ответил, что это несчастный случай, но вот только

никто не спрашивал.

Я поймал взгляд Джека: настоящий бригадир и на пикнике начальник.

Неприкрытая злоба меня удивила. Но я позволил себе отвлечься: парни из мужской команды сказали, что рады нашему выигрышу.

Они только что проиграли кучке он-она на глазах их девушек и жен, но

им не было за это стыдно.

Бучи были счастливы, но затаили некоторую обиду.

Я напросился на дурацкое пари. Оно принесло бы настоящие проблемы

на работе для каждого из нас.

Джен растопила лед.

— Все хорошо, что хорошо кончается, да, детка? — она обняла меня.

— Я бы скорее умерла, чем позволила тебе целовать его.

Я удивленно посмотрел на нее.

— Ты же не думаешь, что я стал бы целоваться, даже если б мы

продули?

Прибежал Томми, еле переводя дыхание.

— Хорошая игра, — протянул он руку.

Я не улыбнулся, но руку пожал.

— Слушай, мне жаль, понятно?

Я пожал плечами.

— Ты неплохой парень, Томми. Но в окружении парней ты теряешься.

Я не могу тебе доверять.

Он не нашелся с ответом. Мы с Джен отошли.

— Жестко ты с ним, — сказала она. — Наверняка есть повод.

— Попрошу вашего внимания! — Томми забрался на стол. Мы подошли

поближе. В его руках была перчатка Бони. — От лица проигравшей

команды и бы хотел вручить эту перчатку победителям. — Он передал

мне перчатку. — Честная игра.

Эдна ждала, чтобы Джен отошла в сторону, прежде чем приблизиться

ко мне. Я поймал ту же боль в ее глазах, что и у Джен. Вот бы меня так

сильно любили!

Эдна одарила меня хитрой улыбкой. Она взяла мое лицо в ладони:

— Хорошая игра, буч.

Я переминался с ноги на ногу.

— Эдна, завязывай.

Она кивнула.

— Ага. Но получилось здорово.

Даффи ошивался неподалеку и ждал своей очереди.

— Ты была права, Джесс, — сказал он, пожимая мне руку. —

Профсоюз победил вместе с вами. Я ошибся. Прости меня.

Я схватил ледяного пива и кусок жареной курицы, сел под деревом.

Воздух был жарким, ветер — прохладным. Я сидел на вершине мира.

Глава 9

Джим Бони не пришел на работу в понедельник. У меня отлегло от

сердца. Я бы не признался даже себе, но по правде я его всё еще

боялся. Поэтому, когда он заболел, я смог поработать спокойно.

Джек без предупреждения снял меня с линии и привел к вырубному

ножу. На этом станке из больших листов вырубались двусторонние

карточки для школьников. Кто-то из мужчин всегда стоял здесь с

воздушным шлангом и выдувал обрезки, чтобы работа не

останавливалась.

— Шланг сломался! — крикнул Джек среди шума машин. — Помогай

Джен! Время от времени смахивай дерьмо с пресса, вот так. — он

провел рукой по поверхности станка за секунду до рывка ножа. — Не

позволяй ему забиться бумагой, — сказал он и ушел.

Джен посмотрела на станок и на меня.

— Поосторожнее.

Я наблюдал за ритмом танца ножа, стараясь уловить его песню. Моя

рука отправилась в путь. Ей удалось скинуть большинство обрезков.

Пока всё было хорошо, но я дрожал. Работая у станка, уважаешь его

гипнотическую силу. Мне нужно было чувствовать ритм, стать частью

штамповального пресса. Я промахнулся только один раз.

Все случилось очень быстро. Сначала пальцы были частью меня. В

следующий момент безымянный лежал отдельно. Кровь заливала

станок, школьные карточки и стену.

Я старался не смотреть на левую руку, но все время бессознательно

поворачивался к ней. Живот скрутило, мозг отказывался понимать, что

происходит. Мой крик заглушил бы гул станков, но я молчал. Все

движения были очень медленными. Джен махала руками и кричала.

Люди подходили ближе, застывая в ужасе.

Мне пришло в голову, что нужно ехать в больницу. Было понятно, что я

не смогу вести мотоцикл. Я шел к выходу и прикидывал, хватит ли денег

на автобусный билет. Уолтер и Даффи бежали за мной.

Следующее, что я помню: сижу в машине. Уолтер обнимает меня за

плечи. Даффи за рулем, он то и дело поворачивается, чтобы посмотреть

на Уолтера. Моя рука спряталась в ярко-красном, мокром от крови

платке. Мне так жаль пальца, что обжигающие слезы горечи ползут по

лицу. Я подумал о том, что его можно похоронить. Я подумал о том, кого

нужно пригласить на похороны.

Уолтер качал мою покалеченную руку своей огромной, нежной лапищей

и обнимал меня второй. Меня потряхивало.

— Все будет хорошо, милая, — обещал он. — Такое с ребятами уже

бывало. Все наладится.

Следующее, что я помню: лежу на операционном столе. Мне страшно.

Что если они меня разденут? В комнате больше никого нет. Муха, жужжа, приземляется на мою руку. Я вздрагиваю. Муха делает круг и

снова садится. Рука дернулась, я теряю сознание.

**

Лицо Даффи было первым, что я увидел, когда пришел в себя. Он

улыбался и грустил одновременно.

— Даффи, — прошептал я. — Что с пальцем?

Он вздрогнул.

— Все в порядке, Джесс. Они его спасли.

Трудно было поверить, что он говорит правду. В фильмах пациентам

часто врут. Я повернул голову, чтобы увидеть руку. Она была замотана в

марлю, а локоть и пострадавший палец соединяла металлическая

конструкция.

Даффи кивнул:

— Твой палец в порядке, Джесс. Кость не пострадала.

Он отвернулся, когда говорил. Я подумал, что его, возможно, тошнит.

На мне все еще была рабочая форма, залитая кровью.

— Я хочу уйти отсюда, Даффи.

Он заскочил в аптеку за лекарствами по рецепту и привез меня домой.

Когда я пришел в себя, его уже не было. На тумбочке лежали пояснения, в каком порядке пить таблетки, и его телефонный номер: позвони, когда

проснешься. К счастью, я все еще был одет в рабочую форму.

Я позвонил ему. Он примчался.

— Джек тебя подставил, Джесс.

Даффи ходил по кухне кругами.

— До того, как он привел тебя, один из парней видел, как Кевин убрал у

станка блок безопасности. Джек может сказать, что убрал блок для

починки шланга, но приказывать кому-то совать руку под нож в таких

условиях — прямое нарушение контракта.

Мне было трудно понимать слова Даффи. Таблетки замедляли

восприятие. И мне не хотелось понимать.

— Прикинь, Джесс, — Даффи наклонился над столом и стукнул кулаком.

— Пока мы были в больнице, Джек вернул блок безопасности и

клянется, что не доставал его. Ублюдок тебя подставил.

Меня повело от страха. Знакомое ощущение: окружающие сильнее меня

и могут мне навредить.

Родители сдали меня в психушку.

Копы открыли дверь моей камеры.

Джек.

Я пожал плечами, как будто это было неважно.

— Даффи, что теперь поделаешь? У нас контракт закончится через два

месяца, это куда важнее.

Даффи посмотрел на меня, как на умалишенного.

— Ну уж нет, Джесс. Поделать что-то нужно. Мы докажем, что сделал с

тобой Джек. Мы поставим управляющим вопрос ребром: или уходит он, или уйдем мы!

Меня поразило, что натурал готов вступиться за меня. За «он-она».

— Знаешь, — признался Даффи. — Раньше я не понимал, до какой

степени тебе тяжело. Я знал, как мерзко могут вести себя парни на

заводе.

Он встал у раковины и сложил руки на груди.

— Но когда я приехал с тобой в больницу… я увидел, как говорили о

тебе, как относились, — он потер лицо, и когда снова посмотрел на

меня, в глазах блестели слезы.

— Я почувствовал себя бессильным! Я кричал, что ты человек, твоя

жизнь важна, но они как будто меня совсем не слушали. Я не мог

помочь, я не мог заставить их быть бережными к тебе, понимаешь?

Я кивнул. Я очень хорошо это понимал.

Теперь он тоже понял.

**

В пятницу Джен притащила меня в Аббу. Все обрадовались и зашумели.

На стене висел плакат: «Джесс, выздоравливай!».

Френки, Грант и Джонни сказали мне, что Даффи затеял профсоюзное

расследование.

Я наблюдал за Джен. Она грустила.

— Где Эдна? — спросил я у Грант тихонько.

Грант провела пальцем по горлу. Я дождался, пока Джен останется одна

за столиком, и принес два бокала пива.

— Можно к тебе?

Она указала на пустой стул.

— Ты мой друг, Джен, — сказал я, — и я люблю тебя.

Она как будто удивилась моим словам.

— Если ты не готова говорить, ничего страшного. Но я не смогу делать

вид, что все в порядке.

Джен подалась вперед и оперлась на локти.

— Я потеряла ее. Женщину, которую люблю. Что еще тут скажешь?

Я пожал плечами.

— Вы очень любили друг друга.

Джен отхлебнула пива.

— Иногда любви недостаточно.

Это прозвучало ужасно. Она вздохнула.

— Это моя вина. Я понимала, что она уйдет. Может, я слишком стара, чтобы меняться.

Было непонятно, про что разговор. Я молчал. Джен всхлипнула.

— Если я тебе расскажу, сможешь держать язык за зубами?

Я хорошенько подумал, прежде чем ответить.

— Мне можно доверять.

— Ты слишком долго думаешь, — запротестовала она.

— Хочу быть уверен в том, что говорю.

Джен продолжила осипшим голосом.

— Я не подпускала ее к себе в постели, знаешь? Мы никогда не

говорили об этом. Я не умею говорить о таких вещах. Она вроде бы все

понимала… Но всё чаще говорила о своем умении соблазнять стоун-

бучей. Мне было страшно. Она ждала, что я вот-вот откроюсь.

Я подумал, как здорово иметь партнершу, готовую попробовать

растопить стоун-буча.

— В общем, ничего не вышло. Она ушла. Несмотря на прожитые вместе

годы. Ирония в том, — она горько засмеялась, — что единственная

женщина, которую я любила, ушла сама.

Джен схватила меня за руку.

— Я бы все отдала, чтобы вернуть ее.

В ее глазах звенели слезы.

— Я бы встала на колени, чтобы все смотрели. Я бы всё отдала. Но я не

могу измениться. Я не знаю, почему я такая. Но я не могу измениться, понимаешь?

Я понимал.

Я придвинул стул и обнял ее. Она опустила голову на мое плечо. Если

бы она была трезвоее, ей было бы сейчас очень стыдно за свою

слабость.

Где-то глубоко внутри мне было больно. Как и Джен, я — тоже стоун-буч.

Нашу систему сигнализации нельзя обезвредить. Человек приближается, сирена ревет, лампочки мигают… даже если нарушитель спокойствия

нежен и любим.

Найду ли я женщину, которая полюбит меня, и потеряю ли я ее из-за

этого? Если это так, жизнь слишком жестока.

Меня не отпускало еще одно: Эдна умеет соблазнять стоун-бучей. Как

это происходит? Что чувствуют ее партнеры? Как это — не бояться

подпустить любимую к себе?

Теперь я много думал об Эдне.

**

Сидя на больничном, по вечерам я пропадал в Аббе. Джен перестала

приходить, боясь наткнуться на Эдну.

Эдна приходила по субботам. Я ждал этого всю неделю. Она открывала

дверь, и я больше ничего не видел. Все остальное было черно-белым, только Эдна была цветной, живой и яркой.

Она шла ко мне. Я слез с барного стула навстречу. Эдна коснулась

пострадавшей руки. Погладила металлическую поддержку и посмотрела

на меня.

Я пожал плечами.

— Вроде все хорошо. Врачи говорят, я скоро начну чувствовать палец.

— Сколько тебе это носить?

— Пока неизвестно. Скажут через месяц.

В ее глазах была забота. Это было чертовски приятно.

Мы сели и махнули Мэг, чтобы она принесла выпить. Я достал кошелек.

Эдна положила ладонь на мою руку:

— Я работаю. Дай мне заплатить.

Она отхлебнула из своего бокала.

— Ты смелая, — сказала она.

Мне было стыдно, потому что это была неправда.

— Совсем нет, Эдна, — признался я. — Мне все время страшно.

Ее лицо смягчилось.

— Это очень смелое признание.

Я покраснел. Она снова накрыла мою руку своей. Ее ногти блестели

свежим красным лаком.

— Знаешь, абсолютно все боятся. Но если страх не останавливает тебя, это и есть смелость.

Я подумал, что Эдна — самая мудрая из моих знакомых.

Она провела рукой по моим волосам. В этом жесте была только

нежность. Эдна поймала мой взгляд, опустила глаза и улыбнулась. Кто-

то кинул монетку в музыкальный автомат.

«Ты вдохновение души и сердца», — пели The Righteous Brothers. «Без

тебя, детка, какой из меня толк?».

Я подумал, хватит ли у меня смелости пригласить Эдну танцевать.

— Эдна, — пробормотал я еле слышно, — потанцуем?

В этот момент кто-то с грохотом распахнул дверь, и все замерли. В

дверном проеме стояла женщина-гора. На ней была черная кожаная

куртка, застегнутая на все застежки. Ее грудь казалось совсем плоской, и было видно, что ее не приходится утягивать эластичным бинтом.

Джинсы висели низко, им не был нужен ремень. В одной руке она

держала байкерские перчатки и шлем.

Рокко. Легенды о ней летели быстрее ее мотоцикла.

Я взглянул на Эдну. Она проживала неизвестные мне воспоминания.

Рокко и Эдна не виделись много лет. Я оказался на теннисном матче, где

не хочется пропустить ни одного красивого мяча. Было видно, что они

когда-то любили друг друга.

— Привет, Роки, — тихо сказала Эдна. Это прозвучало как строчка из

фильма.

— Привет, Эдна, — сказал Рокко басом. Их лица были так близко друг к

другу — и ко мне. Я рассмотрел щетину на щеках и подбородке Рокко.

По словам Джен, Рокко били так много раз, что он сбился со счета.

Последний раз копы так сильно набросились на него, что он почти умер.

По словам Джен, Рокко проходил гормональную терапию и пережил

операцию по удалению груди. Теперь его считали мужчиной. Он работал

на стройке. Джен говорила, что Рокко был единственным он-она, кто

решился на это.

Эти рассказы были похожи на сон. Я не до конца в них верил, но они

будоражила меня. Несмотря на боль и унижение, которыми полнится

жизнь он-она, какой смелости нужно набраться, чтобы оставить свой

пол, чтобы стать таким одиноким?

Я хотел узнать Рокко. Я хотел задать ему миллион вопросов. Я хотел

увидеть мир его глазами. Но еще сильнее я хотел найти наши различия.

Было страшно понять, что я — такой же, как он.

Я наблюдал за лицом Эдны. Она не показывала эмоций. Это давалось

ей так непросто, что боль, которую она держала в себе, была очевидна.

Я не понимал, хочется ли ей дотронуться до щеки Рокко. Я трепетал

рядом с этими двумя женщинами невероятной силы.

Рокко тронула локоть Эдны. Тогда Эдна встала и увела Рокко в дальний

зал. Я остался один. Я ревновал к ним обоим, я чувствовал себя

ненужным. Мне хотелось, чтобы Эдна смотрела на меня так же. Мне

хотелось набраться такой силы, чтобы один только мой взгляд

сбрасывал листву с деревьев. Мне хотелось дружить с Рокко, услышать

его советы, иметь право приходить к нему, когда силы покидают меня.

Я глазел на них издалека. Я старался понять, о чем они говорили, по

языку тела.

Рокко встал. Эдна взялась за кожаные лацканы куртки Рокко. Их губы

легко соприкоснулись, и Рокко пошел к выходу. Я пожалел, что Рокко не

обернулся и не увидел взгляд Эдны. Это могло дать ответ.

Рокко шел к выходу мимо меня. Мне захотелось что-то сказать.

Наверное, это мучение было написано на лице, потому что он поднял

одну бровь. У меня не было слов, чтобы выразить то, что хотелось

сказать. Наверное, я даже не знал, что сказать.

На долю секунды сомнение промчалось по лицу Рокко. Я увидел, как

заворочались его защитные механизмы. Я не смог придумать, что

сделать, поэтому протянул руку. Он посмотрел на нее, потом на мою

вторую руку — в металлической оплетке, как у робота, и пожал первую.

Рокко кивнул мне на прощание и ушел.

В баре снова стало шумно. Казалось, из моей жизни через эту дверь

ушло что-то важное. Если даже мне было больно, что чувствовала

Эдна? Я немного подождал и подошел к ней.

— Выпьешь что-нибудь?

Она смотрела озадаченно.

— Что? А, ну да, спасибо.

Мы пили в тишине. Я сочувствовал ее горю. Парочки танцевали в

клочьях дыма. Вдруг Эдна очнулась, посмотрела на меня и прошептала:

«Мне больно». Она сказала это так спокойно и тихо, что мне показалось, я неправильно расслышал. Но в ее глазах была чистая боль, и я

придвинулся поближе. Эдна свернулась в моих руках, повторяя своим

телом контуры моего. Было счастьем держать ее. Она вздохнула, и ее

тело затрясли рыдания.

Сначала мне было неловко. Что подумают другие? Но потом я поддался

Эдне, волнуясь только о ее удобстве. Она доверилась мне. Я поцеловал

ее волосы. От их запаха меня повело. Она посмотрела на меня. Мне

безумно хотелось взять ее за подбородок и медленно поцеловать в губы.

Она поняла это по глазам. Что скрывать?

— Я скоро, — сказала она и надолго исчезла в туалете. Когда она

наконец вернулась, я предложил ей сигарету и поджег ее. Эдна покачала

головой.

— Когда дальше падать уже некуда, угадай, кто заходит в бар?

Я выдохнул дым и наблюдал за ее лицом. — Что ему нужно?

Было трудно поверить, что я решился на такой личный вопрос.

Эдна моргнула с удивлением.

— Он слышал, что мы с Джен разошлись. Месяц ждал, когда будет

прилично спросить, есть ли у нас шанс.

Я постукивал зажигалкой Зиппо по стакану виски: азбука Морзе бучей.

— И что, есть у вас шанс?

Эдна вздохнула.

— У людей есть сезоны. Циклы. Я только что вышла из восьмилетнего

брака. Рокко долго был один.

Мне было грустно думать об одиночестве Рокко.

— Я никогда не видел никого, похожего на него, — сказал я.

Эдна не поняла меня. Она могла бы убить за попытку напасть на него.

— Вот бы подружиться с ним, — добавил я, чтобы стало яснее.

Она улыбнулась и погладила меня по руке.

— Ты был бы прекрасным другом Рокко.

Я воспрял.

— Ты так думаешь?

Эдна кивнула и покачала головой.

— Ты очень напоминаешь его. Точнее, ты напоминаешь его в юности.

Я хотел задать другие вопросы, но что-то во мне боялось услышать

ответ.

Так что я принялся рассказывать.

— Однажды я пришел в один из наших баров и познакомился с Эл.

Эдна кивнула.

— Ты знал Эл? — ее глаза затуманились.

— И ты знала Эл? — спросил я. Я имел в виду «познала», как в Библии.

Она поняла намек.

— Наш мир тесен, — ответила она. — Круг общих друзей узок.

Она дотронулась до моей руки:

— Что бы ты ни делал, спроси себя, сможешь ли ты прожить с этим всю

оставшуюся жизнь.

Надо будет об этом подумать.

— Я тебя все время перебиваю, — извинилась она и снова заговорила.

Я наклонился вперед.

— Когда я увидела Эл, я без памяти влюбилась, — лицо Эдны стало

мечтательным.

— Наверное, бывают разные виды любви, — сказал я. — Это трудно

объяснить, но где-то внутри ты знаешь, что это точно любовь. Я

почувствовал это сегодня, когда увидел Рокко.

Эдна дотронулась кончиками пальцев до моего лица.

— Чем больше я тебя узнаю, — сказала она, — тем больше ты мне

нравишься.

Она прильнула ко мне и легонько поцеловала в губы. Я покраснел от

кончика носа до пяток. Эдна улыбнулась.

— Поеду домой спать, — сказала она. — Подбросить тебя?

Я покачал головой.

— Я еще посижу, спасибо.

Эдна ушла. Я снова и снова пересматривал в голове запись минувшего

вечера.

**

— Чертовы штрейкбрехеры! — вопили мы рабочим, игнорировавшим

профсоюзную забастовку. Копы вели их через наши ряды.

Сотни рабочих из профсоюза бастовали. Копы защищали тех, кто решил

переметнуться на сторону завода. Их было гораздо меньше, чем нас.

— Педики! — вдруг завопил один из наших. Бучи вздрогнули. Слово

жгло, как раскаленный металл.

— Даффи, — я дернул его за руку. — Что за дерьмо?

Даффи выглядел растерянным. Он повернулся к толпе.

— Ребят, не будем звать их педиками. Они штрейкбрехеры, ясно вам?

Парни удивленно смотрели.

Только Уолтер понял, почему нас обидел этот вопль.

— Вот дерьмо, — почесал он в затылке и протянул ко мне руку. — Мы не

хотели вас обидеть.

Я махнул рукой.

— Зовите их как угодно, но не педиками, ладно?

Уолтер кивнул с согласием.

— Членососы! Сукины дети! — начали кричать наши.

Я присоединился к их воплям, но чуть иначе:

— Стало известно, что вы спите с мужчинами! Ваши матери работали на

панели!

Наши парни запутались и замолчали.

— Чего это? — спросил Сэмми.

— Это отвратительно, — сказал Уолтер.

Даффи вмешался.

— Они только штрейкбрехеры, ясно? Давайте их именно так звать.

Он посмотрел на меня серьезно, но в глазах прыгала смешинка.

Грант оттащила меня в сторону и показала на Даффи:

— Ты слышал, что он коммунист?

— Никакой он не коммунист, — буркнул я.

— Откуда ты знаешь?

Джен недовольно посмотрела на меня:

— Это правда?

— Ерунда какая-то, — сказал я. Они снова начали вопить на копов и

штрейкбрехеров.

Я подошел к Даффи.

— Чего? — спросил он.

Я пожал плечами.

— Ты правда коммунист?

Я надеялся, что он засмеется или посмотрит удивленно, но он грустно

посмотрел на меня.

— Обязательно об этом говорить?

— Я всем говорю, что это ерунда, — сказал я. — Я правильно говорю?

— Давай после поговорим, — попросил он.

Я кивнул, но мне бы хотелось разобраться в этом сразу. Просто

убедиться, что это неправда.

Копы натянули шлемы и выхватили дубинки. Мы напряглись и сомкнули

ряды. Они хотели вести штрейкбрехеров на завод мимо нас.

Мы ревели так громко, что на площадку заглядывали работники

соседских заводов. Мы стучали по баррикадам, напоминая копам и

штрейкбрехерам о хрупкости дерева, и поднимали самодельные

плакаты.

Колонна приближалась. Рука Френки лежала на баррикадах. Один

штрейкбрехер достал дубинку и двинул ей по пальцам. Джен

разозлилась и засветила ему по голове древком плаката. Ее схватили и

понесли в автозак. Трое наших прыгнули на помощь, их скрутили, заковали в наручники и увели. Все четверо попали в автозак.

— Даффи, — закричал я. — Надо ее вытащить!

Даффи пробирался ко мне:

— Джесс, у нас в автозаке четверо, не только она.

— Даффи, подумай хорошенько. Попасть к копам для нее — совсем

другая история.

Времени объяснять не было. Даффи взял меня за руку и заглянул мне в

глаза. Я позволил ему увидеть страх и стыд. Я еще не открывался так ни

одному мужчине. Он кивнул. Все было ясно.

Даффи вернулся в середину толпы, поднял ботинок и опрокинул

баррикады.

— Пошли, — скомандовал он.

Мы поймали копов врасплох. Завязалось несколько мелких стычек, но

большинство наших добежали до автозака и окружили его. Рабочие

соседних заводов окружили нас другим кольцом. — Отпустите! —

раскачивали мы автозак. — Отпустите! Отпустите!

Бледный коп с золотыми нашивками отдал приказ офицерам. Мы

окружили их, они открыли автозак. Четыре пары наручников сняли. Их

отпустили так же быстро, как взяли.

Мы повернулись к группе штрейкбрехеров у ворот завода. Без

полицейского кордона они тряслись, как крысы. Некоторые забежали на

завод и старались заблокировать дверь. Наши ребята рвались внутрь и

гнались за штрейкбрехерами по улице. Полиция окружила улицу.

Мы установили линию пикета у ворот.

— Контракт! Контракт! — мы подбадривали сами себя.

— Мы победили! — крикнул я Даффи.

— Мы выиграли битву, — покачал головой он. — Завтра будет еще

тяжелее.

Нет чтобы порадоваться, подумал я.

Джен потряхивало. Я помахал Даффи, что собираюсь вывести ее

отсюда. Мы с Джен прошли квартал до ее припаркованной машины. Она

прислонилась к двери и тяжело дышала. Ее руки тряслись так сильно, что не получалось зажечь сигарету. Я достал свою Зиппо.

— Мне было страшно.

Я кивнул.

— Мне тоже.

— Нет, ты не понимаешь, — схватила она меня за плечо. — Я думала, что не вынесу этого теперь, когда я не могу после всего ужаса вернуться

домой к Эдне.

Я покраснел при мысли о том, что кто-то мог возвращаться домой к

Эдне.

— Я знаю, Джен, — шепнул я. — Когда тебя загребли, я вспомнил то, чего не хочу вспоминать, как наяву.

Она посмотрела на меня и благодарно улыбнулась:

— Ты понимаешь.

Я кивнул и посмотрел себе под ноги.

Джен издала радостный звук.

— Как здорово, что вы меня освободили. Вот ужас-то! Я думала, что все

пропало, но вы меня спасли! Потрясающе.

Мы смеялись до слез.

— Я пойду, — сказал я. — Поезжай домой и отдохни.

Джен кивнула.

— Завтра в семь утра?

Я улыбнулся и пошел.

Джен крикнула:

— Настоящий друг!

Если бы она только знала, как я думаю об Эдне, она бы этого не

сказала.

**

Я почти уснул, когда вечером позвонил Даффи.

— Твоя правда! — радостно крикнул он. — Мы победили за столом

переговоров сегодня вечером! Мы настояли на том, чтобы уволить

Джека!

Я силился понять, о чем он.

— Что? Еще раз?

— Джесс, мы выиграли! — смеялся он. — Установочное совещание

будет завтра вечером. Я хочу, чтобы ты собрала бучей голосовать на

профсоюзном собрании. Договорились?

— Угу, — промямлил я и положил трубку.

Утром я принялся обзванивать заводских бучей, чтобы пойти на встречу

вместе. Но оказалось, что у Грант ещё более шикарные новости.

— Сталелитейный завод заставили набрать пятьдесят женщин, —

сообщила она. — Принимают анкеты утром в среду. Не знаю, как ты, а я

разведу костер и заночую в палатке со вторника. К полуночи очередь

вытянется из Лакаванны до Тонаванды.

Она слегка преувеличивала, но общая мысль была понятна.

Я позвонил Джен.

— Не знаю, — протянула она. — Что будем делать?

— Я думал, это ты мне скажешь, — признался я.

Я позвонил Даффи днем во вторник и рассказал, что бучи хотят

попробовать удачи на сталелитейном.

— Зря, — тихо сказал он.

— Ты не понимаешь! — взорвался я. — Представь себе — попасть на

гигантский завод!

Он постарался привести аргументы в пользу профсоюзного собрания:

— Если наше предложение примут, вам придется появиться на работе в

среду, иначе вас уволят.

Похоже, он не понимал, что мы сами хотели уйти.

— Ты не понимаешь, что значит работать на сталелитейном? — напирал

я.

Он крикнул в ответ:

— Да зачем это вам нужно? Хотите выглядеть мужиками?

— Да! — проревел я. — В каком-то смысле. Всё, что у нас есть своего, это одежда, байки и работа. Можно кататься на Хонде и работать в

переплетном цеху. А можно — на Харлее и сталелитейном заводе.

Другие бучи рано или поздно уволятся, а мне не хочется зависнуть на

потогонке с отсталыми профсоюзными деятелями.

Я знал, что говорю жестокие вещи, но отступать было некуда.

— Если ты не понимаешь, я тебе объясню, — сказал я.

— Я понимаю, что это тупость, — ответил он. — Заводу велели набрать

пятьдесят женщин, но никто не говорил, что их нельзя будет уволить.

Если пятеро из вас проработают девяносто дней до вступления в

профсоюз, я съем перчатку Джима Бони.

Я рассердился.

— Теперь это моя перчатка, — рявкнул я и повесил трубку.

Вечер вторника был прохладен. Мы кружили вокруг бочек с огнем. Ночь

тянулась бесконечно. Живот подводило при воспоминании об

установочном совещании.

— Ты думаешь, мы сделали неверный выбор? — спросила Джен. Я

молчал.

Чертов Даффи, думал я. Ничего он не понимает.

Первые пятьдесят человек в очереди сдали анкеты и получили

приглашение вернуться назавтра в полночь. Весь следующий день за

окном мело ветром и снегом, но мы с Джен решили выйти на новую

работу.

Мы бродили по заводу, как будто инопланетяне, приземлившиеся на

ржавую морщинистую планету. Звуки казались лишними. Домны красили

небо в красный и оранжевый.

Бригадир забрал наши бумаги.

— Пошли, — бросил он и повел нас на улицу.

Ветер задувал со всех сторон. Мелкий снег кружился ураганчиками.

Бригадир взял лопату и копал, пока заступ не ударил по металлу.

— Слышите? Рельсы.

Он выдал нам по лопате.

— Чистить снег.

Он глянул на мою левую руку. Я обвязал ее шарфом, но холод

пробирался внутрь. Железо жгло кожу.

— Ты можешь работать? — кивнул он на руку.

— Ага, — сказал я. — Сколько тут рельсов?

Он уже уходил и бросил через плечо:

— Копай всю ночь, до конца не доберешься.

Джен и я уставились на сугробы. Она швырнула лопату.

— Я слишком стара для этого дерьма. Они будут издеваться, пока мы не

уволимся.

Она была права.

— Пошли, — сказала она. — Я отвезу тебя домой.

Я сидел у окна до зари и смотрел на снегопад. Было понятно, что с

бывшего завода меня уже уволили. Я не вышел в первую рабочую смену

после забастовки. Когда на горизонте забрезжил рассвет, я пошел туда.

Даффи приехал на работу, и я вышел навстречу. Его взгляд был

непонятным.

— Что тебе нужно? — спросил он вежливо и холодно.

— Ты был прав, — слова вылетали из меня, как кашель.

Он покачал головой.

— Я не рад, что оказался прав.

Я пожал плечами.

— Это неважно. Я здесь, чтобы извиниться. Я ошибся.

Он обнял меня за плечи.

— Я тоже ошибаюсь. И думаю о них потом. Помнишь, ты хотела

получить ту же работу, что и Лерой?

Я кивнул.

— Ну так вот, — продолжил Даффи, — ты отступила, чтобы Лерой

получил ее. Ты сказала, что бучам не рады на профсоюзных собраниях.

Я просил тебя подождать. Твои проблемы тоже важны. Просто не было

сил сразу на всё. Возможно, со стороны могло показаться, что они

неважны. Прости, Джесс. Если бы я мог повернуть время вспять, я бы

привел и Лероя, и всех бучей на собрание, и сказал бы: мы все

профсоюз, каждый из нас! Это моя ошибка.

Томми и Даффи были единственными мужчинами, от которых я слышал

слова извинения.

— Я пойду, — сказал я. — Я тебя отвлекаю, ты опоздаешь.

— Погоди! — махнул он. — У меня кое-что есть для тебя.

Он открыл дверь машины и выдал мне пакет.

— После того, как мы выиграли, я достал тебе это. — Ему было неловко.

Он снял перчатку и пожал мою руку. — Прощай, Джесс. Спасибо.

— За что?

Даффи улыбнулся.

— Ты многому меня научила.

Он отвернулся и ушел.

Я шел домой под снегом, стараясь ни о чем не думать. Дома я развернул

подарок. Книга была обернута в газету и обвязана золотой ленточкой, оставшейся от рождества.

Автобиография Мамаши Джонс, организатора забастовок и

профсоюзного лидера. На обложке Даффи написал: «Для Джесс. С

большими надеждами».

Я выглянул в окно и посмотрел на сугробы. Вот бы сначала проживать

всё начерно, а потом вернуться, чтобы исправить содеянное.

**

Я сидел в баре и нервно курил в ожидании Эдны. Жюстин приподняла

бровь: — Еще не пришла?

— Кто? — не моргнув глазом, уточнил я.

Жюстин улыбнулась и подняла бокал, провозглашая тост:

— За любовь… или похоть?

Моя защита дрогнула.

— Я жду ее всю неделю. И потом, когда она приходит…

— Ой, — засмеялась Жюстин, — она чувствует то же самое?

Я пожал плечами.

— Кажется, я ей нравлюсь.

Жюстин наклонилась вперед:

— Так за чем же дело стало, дорогой?

— Не знаю. У нее никого нет. У меня никого нет. Кто нам может

запретить, верно?

Жюстин молчала.

— Но это неправильно. Джен мой друг. Она рассказывала важные вещи, доверялась мне. Мы никогда снова не будем друзьями. И все равно, как

только я вижу Эдну, я хочу ее до боли.

Жюстин молчала.

— Скажешь что-нибудь? — уточнил я.

Жюстин пожала плечами.

— Ты должен выбрать сам.

— Ну спасибо.

Эдна вошла в дверь. Нам не удавалось скрывать чувства. Она смотрела

на меня, пока шла через весь бар. Расправила лацканы моей куртки и

нежно поцеловала в губы. Мое сердце пылало. Эдна взяла меня за руку

и повела в дальний зал. Я поставил стакан на столик и начал садиться, но Эдна потянула меня танцевать. Я мечтал об этом.

Наслаждение танцем было столь изысканным, что я еле держался. Я

открыл глаза только один раз. Я увидел Джен. Она была далеко, но ее

силуэт выглядел напряженным. Через мгновение она исчезла.

Эдна отстранилась и посмотрела на меня: — Что случилось?

В моих глазах застыли слезы. Она дотронулась кончиками пальцев до

моей щеки и обняла другой рукой.

— Я что-то сделала не так?

Я не мог объяснить, что только что потерял Джен.

Эдна привела меня к столику.

— Эдна, — начал я.

— Не нравится мне это. Можешь не объяснять. — Она взяла сумочку и

пальто.

— Погоди, — сказал я. — Ты не понимаешь.

Она сердито положила пальто.

— Я хочу тебя так сильно, что это сводит меня с ума. Просто это

неправильно.

Эдна молчала и ждала объяснений.

— Я все время думаю о тебе.

Она наклонилась и положила ладонь на мою изуродованную руку.

— Помнишь, ты говорила мне про сезоны? Ты рассталась с Джен. Тебе

плохо. Но я люблю Джен. Она мой друг.

Эдна опустила голову и снова подняла ее. Глаза были полны грусти.

— Я думала, что ты скажешь: я слишком стара для тебя.

— Ты вовсе не старая, Эдна. Возможно, я слишком молод для тебя. Я

говорю не о возрасте! О взрослости. Иногда я представляю себе, как

вхожу в бар с тобой и сразу становлюсь старше.

Эдна молчала. Она не хотела помогать.

— Иногда, когда я не знаю, что делать, я думаю, ты могла бы стать

смыслом моей жизни.

Эдна улыбнулась.

— Но я не могу повзрослеть в момент. Я не могу перепрыгнуть через

все, что мне предстоит узнать. Когда я обниму тебя, будучи твоим

любовником, я хочу быть взрослее, чем сейчас.

Я поперхнулся.

— И еще: Джен — мой друг. Я люблю ее. Ты сама сказала, надо

задумываться, смогу ли я прожить с этим всю оставшуюся жизнь.

— Сказала, — Эдна вздохнула. Она выпрямилась как раз в тот момент, когда я ждал, чтобы она придвинулась поближе.

— Я пока не готова выбрать буча, чтобы строить семью. — сказала она.

— Мне было бы приятно войти с тобой в бар. Если бы кто-нибудь сказал

мне, что я так привяжусь и мне будет так больно от разрыва, никогда бы

не поверила.

Я покраснел. Это было приятно слышать. Она улыбнулась.

— Я польщена, что такой юный буч, как ты, уделил мне столько

внимания. Я чувствовала себя красивой, когда мне это было так нужно.

Я не думаю, что понимала тебя до сегодняшнего дня. Я люблю бучей, —

она сжала мою руку.

Ее слова были вроде костра, у которого можно было греться.

— Я люблю Рокко и Джен за то, что они готовы драться со всем миром

вместо того, чтобы жить во лжи. Им удается оставаться уважаемыми

женщинами. Они добры ко мне и своим друзьям.

Я кивнул и опустил глаза.

— Я уважаю их, — сказала она. — Я люблю это в них. И я вижу это в

тебе.

Я начинал бояться, что забудусь и брошусь ей в объятья. Мне хотелось

узнать, как можно научиться подпускать партнера к себе, но я не мог

раскрыть секрета Джен.

— Мне пора домой, — наконец сказала она.

Я с облегчением вздохнул, встал и подал ей пальто. Она надела его и

повернулась. Поцеловала меня в губы. Я обнял ее за талию. Ее губы

приоткрылись, и я почувствовал тепло.

Она отстранилась. Я тоже. Она подняла мою искалеченную руку и

поцеловала пальцы, а потом исчезла. Я стоял, как вкопанный.

Появилась Пичес.

— Давай, детка, — привела она меня к бару.

— Подай-ка нам выпить, Мэг, и побольше.

Жюстин подняла бокал в моем направлении.

— Я бы не стала тебя переубеждать, но думаю, что ты поступил

правильно.

Я рухнул на барную стойку.

— Джен все равно злится. Она видела, как мы танцевали.

Жюстин погладила меня по волосам.

— Она все еще твой друг.

— Я боюсь, что потерял обеих, — вздохнул я.

Жюстин покачала головой.

— Джен вернется. А Эдна вышла в улыбках и слезах. Ты сделал что-то

верное.

Пичес засмеялась.

— Потерпи. Нужная девушка движется в твоем направлении. Просто не

очень быстро.

Если это правда, лучше бы ей поторопиться.

Глава 10

Если бы не Эдвин, я бы не познакомился с Милли. Эд собиралась

позавтракать с Дарлин и пригласила меня тоже.

Когда мы с Эд вошли в забегаловку, я обрадовался, что пришел. Кафе

было набито девушками по вызову — мужского и женского пола. Нас

приветствовали неистовыми криками. Меня целовали и поддразнивали.

Дарлин усадила Эдвин себе на колени и в шутку требовала от

остальных, чтобы они прекратили приставать к ее бучу. Наши

беззлобные веселые игры.

Дарлин рассказала, что произошло в последнем эпизоде «Беглеца»: убийцу нашли, Дэвида Джэнссена реабилитировали, он может

прекратить убегать.

Эд спорила с соседкой о забастовках Ньюарка и Детройта.

— Насилие — это истинно американская штука, прямо как вишневый

пирог. Так говорит Рэп Браун, — стучала Эд по столу кулаком. — Они

репетируют революцию!

Женщина подняла руки, готовая сдаться.

— Ладно-ладно. Не кипятись.

Все пытались перекричать музыкальный автомат, который был настроен

на максимальную громкость. Битлз пели «Люси в небесах с алмазами».

Я постучал Дарлин по плечу:

— Про что эта песня?

Она засмеялась:

— Почем мне знать?

Глаза жгло усталостью. Я позвал Эдвин на улицу послушать, как я

завожу свой Нортон. На холоде и при высокой влажности он плохо

заводился, и я не понимал, почему.

Я увидел Милли через плечо Эд. Милли смотрела и смотрела. Эд, как

хороший друг, взглянула на нее и ушла.

У меня в голове есть несколько ценных застывших картинок. Одна из

них: Милли, руки в боки, осматривает меня с ног до головы, как будто

оценивает, насколько я подхожу Нортону. Язык тела, блеск глаз, все

вместе — это единый эротичный вызов настоящей фэм. Милли заводила

земной шар поднятием одной брови.

Молча я снял кожаную куртку и предложил ей. Никто из нас не

торопился. Как только этот танец начался, стало некуда спешить. Было

чудесно переживать все очень медленно. Я помог ей надеть куртку.

Наверное, я влюбился именно в тот момент, когда она перекинула ногу

через сиденье байка и села позади меня. То, как две женщины седлают

один мотоцикл, прекрасно отражает их совместный секс. И она была

весьма, весьма хороша в седле.

Я не заметил, махала ли она друзьям, когда мы выезжали с парковки.

Наверняка она улыбалась сладкой, тайной улыбкой.

С того момента я стал ее бучом, а она — моей фэм. Все это знали. Мы

совпали, между нами проскочила искра. Мы оба были сильными, а

вместе стали непобедимы.

Это не просто слова. Мы действительно подходили друг другу. Стоун-буч

и стоун-девушка по вызову, люди, умеющие держать голову высоко в

любой ситуации. Наши дела соответствовали нашим словам, мы ценили

друг друга. Медленный танец мотоцикла на заре, неистовый секс, тонкая

калибровка на трудном повороте — всё становилось лучше и лучше.

**

Однажды утром Милли не было в баре после работы. Дарлин и ее

друзей тоже. Мы разволновались. Дарлин наконец припарковалась на

стоянке. Милли лежала на заднем сидении в крови. Ее лицо было

разбито. Я сел рядом и положил ее голову себе на колени. Нам

пришлось ехать к чертовому ветеринару, чтобы ей наложили гипс. Было

страшно, что работники скорой вызовут копов. Ее избил коп, у которого

был выходной.

Прошло много времени, пока Милли обрела былую уверенность. Та ночь

изменила ее. Каждая драка непоправимо меняет тебя.

Мне дали сменную работу на заводе пластиковых труб. Милли временно

пошла в переплетную. Все снова было хорошо, просто по-другому. Меня

уволили, и Милли сказала, что хочет вернуться танцевать в клубе, чтобы

у нас появились деньги.

— Нет, нет, нет, нет, нет! — я заявил максимально ясно. Но то, как Милли

кружила вокруг кухонного стола, заставило меня отступить.

Она прижала меня к раковине и сказала моему носу:

— Никто, — она почти кричала, — никто не будет указывать мне, как я

должна жить, ни ты, ни единый человек на свете. Ты понял?

Я понял.

— Откуда в тебе этот дешевый морализм? — уточнила она.

— Да пошла ты! — крикнул я. Она знала, что я не всерьез. — Ты

говоришь так, чтобы причинить мне боль.

Она поняла.

— Это опасно, черт побери, возвращаться к той жизни! — пояснил я. —

Ты помнишь, почему все закончилось?

Я понял, что ошибся, когда она с размаху послала первую тарелку через

комнату. Я ушел от удара.

— Ты снисходительный чертов сукин сын! — вопила она. — Думаешь, я

хуже понимаю свою жизнь, чем ты, ублюдок?

Мы помолчали. Я решил помыть посуду. Милли прислонилась к стене, сложила руки на груди и смотрела на меня.

— Мне трудно думать о том, как мужчина делает тебе больно, — тихо

сказал я.

Милли взяла полотенце и начала вытирать тарелки. Хороший знак.

— Ты думаешь, я лучше себя чувствую, когда ты вышибала в баре, и

выходной, и начинается драка? — Она снова завелась. — В чем

гребаная разница между тобой в роли вышибалы и мной в роли хостесс?

— Не хостесс, а танцовщицы, — уточнил я. — Ты же знаешь, что я не

буду находить себе места, если ты будешь опаздывать.

— Стало быть, проблема у тебя, а не у меня, детка.

Она внимательно на меня посмотрела. Я подумал, может ли она

сожалеть о сказанном, но не согласиться взять слова назад.

— Прости, — сказала она наконец. — Ненавижу, когда читают морали.

— Да иди ты к черту! — теперь кричал я. — С самого начала ты ждала, когда я совершу ошибку, назову тебя девушкой по вызову, задену за

живое!

— Бывшей девушкой по вызову, — саркастично сказала она.

— Я не шучу, черт тебя дери. Это никогда не было для меня проблемой, и ты это знаешь. Но каждый раз, когда мы ссоримся, ты ждешь, что я

допущу ошибку. Чтобы у тебя был повод уйти.

Милли улыбнулась впервые после того, как я вернулся домой и сообщил

об увольнении.

— Чего смешного? — огрызнулся я.

— Ты мне нравишься, — сказала она мягко.

Я отвернулся к раковине и потряс головой, чтобы она видела, как я

сердит. Она развернула меня. Ее лицо светилось теплом. Поцеловала. Я

ответил на поцелуй и отвернулся домывать посуду.

Она снова меня развернула.

— Нам нужно платить за квартиру. Это ненадолго. Я тоже не в восторге

от этой идеи.

Я засмеялся: — Ну конечно!

Она подняла бровь, наблюдая, буду ли я гнуть эту линию дальше.

— Тебе нравится жить своей жизнью, — выпалил я. — Я знаю.

Милли смотрела удивленно.

— Знаешь?

Я кивнул. Она обняла меня.

— Мы с тобой — идеальная пара.

Она провела руками по моей спине.

— Помнишь, в старых фильмах шпионы разрезали карту пополам, а

потом складывали кусочки вместе? Ты так же идеально подходишь мне.

Просто идеально.

Она снова поцеловала меня. Это она умела. Милли взяла меня за

волосы и потянула назад, пока наши взгляды не встретились.

— Ты единственная женщина в мире, которая знает, какую боль мне

причинили, понимаешь?

Я понимал.

— И еще одно, — целовала она мою шею. — Ты самый нежный

любовник в мире.

Она расстегивала мою рубашку. Слова закончились, но разговор только

начинался. Между нашими телами скакали искры.

Позже, в постели, я обнимал ее и надеялся, что ссора была просто

плохим сном.

— Когда ты начинаешь? — спросил я.

Она напряглась:

— Позвоню Дарлин завтра.

Я был в панике, рассылая анкеты по заводам. Найти работу до конца

надели!

В четверг Милли обмолвилась за ужином, что начнет с вечера пятницы в

Розовой Киске. Я тыкал мясо вилкой.

— Не начинай, — сказала она.

— Молчу.

Мы ели в тишине. Вечером в пятницу я вышел из дома ранним вечером, пока она еще спала. Я оставил для нее ланч в коричневом бумажном

пакете с наклеенными красными сердечками.

Все в баре знали, почему я в унынии. Бучи хлопали меня по спине и

приказывали веселиться. Фэмы расправляли лацканы моего пиджака и

смотрели в глаза — более сложное сообщение. Жюстин призвала меня к

себе, согнув указательный палец. Она схватила меня за галстук и не

отпускала.

— Завязывай, — велела она.

— Чего?

— Я говорю, завязывай, — она держала крепко. — Хватит ныть. Ей это

не нужно, а ты рискуешь ее потерять.

Мне стало страшно.

— Я не понимаю.

— Подрасти немного, — сообщила она и отпустила меня.

К рассвету я увидел Милли. Она вернулась из клуба с остальными

танцовщицами. Я хотел увести ее домой сразу же, но они скрылись в

туалете и пробыли там очень долго. Вышли по одной, не особенно

торопясь.

Милли положила голову на мое плечо. Мы ехали домой. Я боялся, что

она заснет и упадет с байка на крутом повороте.

Дома я набрал горячую ванну и пришел за ней в спальню, но она уже

заснула. Мне совсем не хотелось спать.

В шесть вечера я разбудил ее и позвал ужинать. Я приготовил ее

любимое, но она лениво тыкала еду вилкой.

— Ты в порядке? — спросил я.

— Ага, — она ответила точь-в-точь как мог отмахнуться я.

— Придешь в бар после работы?

Она помолчала.

— Встретимся дома? Я так устаю.

Я насупился и уточнил:

— А почему я не могу встретить тебя в баре?

— Поговорим об этом в другой раз, — попросила она.

— Ладно, — сказал я.

Я снова сделал ей ланч в коричневом бумажном пакете с красными

сердечками. Она улыбнулась сердечкам. Не мне.

Было неловко, когда утром другие бучи встречали своих женщин в баре.

Все спрашивали, где Милли, а я не знал, что ответить.

Поэтому мы снова поругались.

— Тебе не приходит в голову, что мне неловко в баре? — кричала она.

— Почему это? — уточнил я.

— Из-за отношения к нам.

— Ты о чем? В баре полно девушек по вызову. — Я понимал, что

перехожу на крик, но хотел остановиться.

— Они приехали из маленьких городов и делают это ради денег.

Стыдятся своего образа жизни. Мы не такие.

Мне не приходило это в голову.

— Понимаешь? Это твои люди, не мои. — Ее ледяной голос охладил

меня. — Мои люди — это те, с кем я танцую. Они прикрывают меня.

Я схватил кожаную куртку и покатил на байке куда глаза глядят. Уселся

на дорогу и стал думать.

Остаток недели мы были вежливы и предупредительны. Я не мог

вывести Милли на разговор. Она не поддавалась.

**

— Я не знаю, что делать, — сказал я Эдвин. — Я сам привык быть той

стороной, что замыкается и молчит.

— Дай ей время, — сказал Эд. — Тебе нужно время. И ей тоже.

Воскресным утром Милли пришла, когда я почти спал. Она пробыла в

ванной так долго, что стало понятно: что-то случилось. Отвернулась, когда я зашел в ванную и сел на пол.

— Ты как? — спросил я.

— Нормально. Иди спать.

Через пару минут я заставил ее посмотреть в мою сторону. Ее лицо

опухло с одной стороны. Кровь капала с разбитой губы. Я взял

полотенце и включил холодную воду. Я стоял перед ней, пока она не

позволила дотронуться до лица. Она держалась за мою талию. Я сполз

на пол и обнял ее колени. Милли отстранилась и залезла в ванну.

Я понял намек и ушел. Я еще не спал, когда она вернулась и легла, но

лежал тихо. Она поняла. Наверное, я удивился больше нее, когда

заметил, что плачу. Ей было так же трудно справиться с моими слезами, как мне — с ее. Она пошла на кухню варить кофе. Я остался в постели.

Она принесла одну чашку кофе на двоих и села. Ее голос был теплее, чем я ожидал.

— Помнишь, меня избили, и я перестала работать? После нашего

знакомства.

— Конечно. — Я понятия не имел, к чему она ведет.

— Помнишь, ты обнимал меня и говорил, что защитишь меня, что меня

больше никто не обидит?

Я вздрогнул. Милли положила руку мне на спину.

— Это были верные слова. Их хочет услышать каждый, кого только что

обидели. Но ты зря всерьез в них поверил сам. Ты не в состоянии

защитить меня от жизни. И я не в состоянии защитить тебя. Мне

кажется, тебе плохо поэтому.

Я не стал спорить. Молчал. Через некоторое время мне удалось уснуть.

Когда было пора вставать на работу, я обнаружил, что Милли спит на

диване. Я накрыл ее шалью. Я так любил ее.

Она была права. Я хотел защитить Милли, но не мог. Я себя-то почти не

мог защитить. Это сводило меня с ума. Мне было страшно даже на

работе.

Предыдущим вечером, прямо перед закрытием бара, юный Сэл забрел в

бар, залитый собственной кровью. Мы с трудом узнали его. Он попал в

лапы моряка, который привязывал молоденьких феминных геев к

фонарям и наносил им порезы бритвой. Сотни крошечных надрезов.

После этого моряк садился в ресторан на другой стороне улицы и

наблюдал, спасут ли жертву.

Все знали, что моряк работает в окрестностях, но никто не ждал, что

субботним вечером он войдет в бар, набитый посетителями. Я не сразу

понял, что произошло. Телефон звонил. Жюстин махнула — это мне.

Звонила Милли. Я заткнул ухо пальцем, чтобы расслышать ее голос

сквозь шум музыкального аппарата, когда увидел моряка. Он прорубал

себе дорогу бритвой. Он тыкал в меня пальцем и бормотал.

— Спокойно, — сказал ему я.

Букер двинул ему по голове бутылкой кетчупа. Позже он признался, что

больше ничего под рукой не оказалось, а действовать нужно было

неотлагательно. Это сработало. Все обрадовались, увидев моряка в

отключке, залитого кетчупом. Через неделю его нашли мертвым. Кто это

сделал, было неизвестно.

Когда я вернулся домой под утро, я разыграл сценку в лицах для Милли.

Глубоко внутри я хотел утащить ее в постель и бесконечно любить. Я

хотел ее всю неделю. Но мы заснули, болтая о том, как отличился Букер.

В следующую пятницу мы грубо поругались. Я даже не помню, с чего все

началось. Но это было неважно. Важно, что эти ссоры рвут сердце на

куски.

Я вышел из дома проветриться. Байк не заводился. Я пошел пешком по

кварталу. Когда я вернулся, Милли ушла. Я сидел в квартире в полной

темноте. Было очень грустно. Было трудно думать.

Тогда я понял, что у нас проблемы. Я понял, что мне нужно успеть

извиниться, объясниться, что я могу потерять ее. Я пошел в Розовую

Киску. Я не понимаю, как такое могло прийти в голову.

**

Я постоял у бара, докуривая сигарету. В окно ничего не было видно, оно

было затянуто фольгой.

Когда я открыл дверь, Дарлин уставилась на меня. Она обнимала какого-

то матроса. Дарлин перевела взгляд на Милли, танцующую в клетке над

баром. Милли увидела меня.

Может, я раньше думал, что Милли танцует в одежде. Не то чтобы это

было важно, но в тот момент стало понятно, что я не задумывался над

этим. Я вдохнул запахи, звуки и знаки ее мира. Я слышал музыку, под

которую она танцевала: «Я никогда не любила мужчину так, как люблю

тебя».

Это был далеко не первый стрип-бар, который я видел. Во всех них

было что-то схожее. Я сразу увидел, кто работал в зале. Разумеется, женщины. Их твердость духа была совсем не женской. В конце концов, это была работа. За нее хорошо платили тем, кто умел за себя постоять.

И Милли умела.

Но теперь я понял, что совершил непростительную ошибку, открыв эту

дверь. Последнюю возможную ошибку. Я испортил все между нами.

Я вышел и вернулся домой.

Через несколько часов вернулась Милли. Она оставила дверь открытой

и пошла прямо на меня. Я спрятал руки в карманы. Она отвесила мне

пощечину.

— Прости меня. Я виноват.

Я говорил искренне.

— Еще бы, — сказала Милли. Ее голос был холоден и жесток. Ей тоже

было больно. — Ты увидел все, что хотел?

— Прости меня, — попытался я объяснить, — я пришел не для того, чтобы сделать тебе больно. Я хотел начать все заново. Это была

ошибка.

— Это уж точно, — сказала она тише и с удивлением посмотрела на

меня. — О чем ты думал? Что почувствовал, когда вошел в клуб? Это

обидело тебя?

— Забавно, — сказал я, — я даже стал ближе к тебе. Я думал о том, какая ты смелая.

— Смелая? — Милли прищурилась.

— Угу. Я не смог бы вступить в битву без одежды.

Милли стояла и смотрела на меня. Потом пошла в спальню, открыла

чемодан и стала бросать туда вещи. Я не двигался. Когда она вышла, то

сделала вид, что рассматривает комнату на предмет забытого, но я знал, что она успокаивается.

— Я могу что-то сказать? — произнес я, уже зная ответ.

Ее лицо смягчилось. Она подошла ближе.

— Я знаю, что сделал ошибку, Милли. Сделал тебе больно.

Она покачала головой и взяла мое лицо в ладони.

— Это был всего лишь твоя маленькая ошибка. Я тоже наделала

ошибок. Пойми, я ухожу не поэтому.

Она открыла чемодан и достала фарфорового котенка, с которым

сбежала из дома пятнадцать лет назад. Поставила на тумбочку.

Вернулась и погладила меня по щеке.

— Ничего не изменится в лучшую сторону, — сказала она. — Я хочу

расстаться до того, как все окончательно испортится.

Поцеловала меня в щеку и ушла.

Я сел на диван и заплакал. Больше делать было нечего. Я вскочил и

понесся за ней, но было поздно. Кроме того, я не знал, что сказать.

Я вернулся, открыл пиво и сел на краешек кровати. Я вспомнил тот

звонок Милли. Когда моряк шел мне навстречу, она плакала в трубку. Я

забыл спросить потом, что случилось. Теперь мне очень хотелось

узнать.

Зазвонил телефон. Я побежал к нему. Звонила Эдвин. Она уже знала.

Дарлин ждала Милли у подъезда на машине, пока та собирала чемодан.

Дарлин передала через Эд, что ей жаль и она любит меня.

— Ты как? — спросила Эд.

— Не знаю, — сказал я.

Мы помолчали.

— Вы были отличной парой, — сказала Эд.

— Это правда.

— Она любила тебя, — напомнила Эд. — Помнишь ланчи в коричневых

пакетиках с красными сердечками?

— Откуда ты знаешь? — спросил я. — Над ними смеялись девушки?

— Вовсе нет, — сказала Эдвин. — Все завидовали. Ты делал нашу

жизнь труднее. Всем бучам пришлось делать «ланчи любви». Обещай, что не расскажешь Дарлин?

Я обещал.

— Милли призналась однажды, что ее любили несколько раз в жизни, но

ни разу так не заботились, как ты.

Я вздохнул.

— Давно она это сказала?

— Вроде недавно.

— Эд, мне плохо.

— Я знаю, — осторожно ответила Эд. — Мне примерно так же. У нас с

Дарлин проблемы.

— Почему все так сложно? — я запутался.

— Не знаю, — вздохнула Эд. — Наверное, любовь вообще не бывает

простой. Но у бучей и девушек по вызову все еще сложнее. — Эд

погрузилась в свои мысли. — Это любовь без иллюзий.

Мы помолчали и вздохнули.

— У меня байк опять не заводится.

— Иди вечером на работу, — посоветовала Эдвин. — Встретимся утром

и я на него посмотрю.

— Эд, — сказал я. — Я все испортил.

— Неа, — ободрила она. — Просто ты еще немного вырос.

— Я не знаю, есть ли у меня силы расти дальше.

Мой друг Эд засмеялась.

— У тебя нет выбора.

Глава 11

Я не заходил в бар несколько недель. Говорили, что Милли уехала из

города. Мне не хотелось никого видеть. Я взял сразу две временные

работы, чтобы оплатить ремонт Нортона и отвлечься. В моей жизни

было чертовски пусто.

Днем я паковал молоко на Ниагарской улице.

Ночью работал на заводе пластиковых труб в Южном Буффало. Мы

высыпали десятикилограммовые мешки смеси в прессовальные станки, из которых выползали пластиковые трубы. Через десять минут после

начала моей первой рабочей смены остановились наручные часы: в них

набилась смесь. Я был в пыли с ног до головы.

Через пару недель я устал от круглосуточной работы. Я собрал

достаточно денег на починку байка, а больше мне ничего не было нужно.

В пятницу я уволился с пластикового завода.

Я возвращался домой субботним утром, а на моем крыльце сидела Эд.

На ней были выходные брюки и накрахмаленная белая рубашка с

рубиновыми запонками. На Эд было приятно посмотреть. Она

уставилась на меня, как на призрака.

— Почему весь зеленый?

Все, кроме глаз, покрывал ровный слой пыли.

— Иди переоденься, — сказала Эд. — Не слышал о похоронах? Старая

буч Ро умерла.

Буч Ро была любимчиком среди бучей постарше. Она была старшей из

старших. Работала на заводе Шевроле уже лет сто. Мне было трудно

представить, как горевали старые бучи. Они так долго дружили с Ро.

Ро с любовницей почти не ходили по барам. Я видел их только однажды

в Тифке. Тем не менее, знал я Ро лично или нет, было важно посетить

похороны. Все бучи придут отдать дань уважения.

Я пошел в душ, пока Эд ставила кофе. Она кричала что-то про платья, пока я вытирался.

— Чего? — крикнул я.

— Мы должны быть в платьях. Как девушки.

Я надел костюмные штаны и вышел в кухню убедиться, что слух не

подводит меня.

— Кто сказал?

— Старые бучи сказали, — пожала плечами Эд. — Но я не буду

надевать платье!

Она сказала, что идет смотреть на покойника, а не стучать в двери рая.

Я не мог представить себе, что надену платье. Меня передернуло.

Кроме того, это было невозможно практически: у меня не было ни одного

платья. Когда старые бучи это сказали, что они имели в виду?

— Давай скорее, — торопила меня Эд. — Все уже наверняка там.

Было поздно звонить кому-нибудь и советоваться. Я надел голубой

костюм, белую рубашку и темный галстук.

Эд припарковалась у дома прощаний. Я следовал за ней на мотоцикле.

Но не торопился слезать с него. Мне хотелось отдать дань уважения

бучу Ро и совсем не хотелось заходить.

— Что с тобой, Джесс? — сердито спросила Эд.

— Не знаю, — ответил я. Мне было не по себе.

Мы нашли нужную комнату. Это было нетрудно. Вокруг открытого гроба

стояли близкие друзья буча Ро. Все они надели платья. Они сделали это

по любви.

Эти полноватые, широкоплечие он-она несли свою женственность в

загрубевших от тяжелой работы руках. Они легко могли хлопнуть тебя по

спине так, что ты улетишь через всю комнату. Татуировки покрывали их

бицепсы. Эти бучи были воплощением силы. Им очень шли брюки. В

двубортном костюме они были сами собой.

Видеть их в платьях было больно и стыдно. Платья были старыми, совсем не модными, их достали из шкафа, куда не заглядывали годами.

Белые платья с широкими вырезами, кружевами и оборками. Обувь явно

взяли у кого-то на день: сандалии, мокасины, туфли на низком каблуке.

Эти наряды унижали, насмехались над тем, кем были эти люди на

самом деле. Больно было смотреть, на что они готовы пойти ради

старого друга.

Фэм Ро, Элис, приветствовала гостей. Было видно, как ей хочется обнять

их, почувствовать силу их рук. Вместо этого она безмолвно делила с

ними свою боль. Ро — буч, которую Элис любила почти тридцать лет —

лежала в гробу в розовом платье, с букетом белых и розовых цветов в

руках.

Что за злодей был режиссером этой жестокой сцены? Я увидел

виновников карнавала сразу, как мы вошли. Семья Ро: отец, мать и

братья. Они увидели нас и зашептали что-то управляющему

похоронами. Через секунду он объявил, что все закончилось и нужно

расходиться. Вот так.

Мы с Эд зашли в забегаловку по соседству выпить кофе. Когда мы сели, зашли старые бучи. Каждый из них нашел способ переодеться, пусть

даже на заднем сидении машины. Они увидели нас и сели подальше.

Джен смотрела на меня с ненавистью, другие женщины успокаивали ее.

Буч Джен, старший брат, к которому я шел за советом. Буч Джен, мой

друг.

Джен только-только простила меня за танец с Эдной! Ненависть

закипела с новой силой.

Вошла Элис. Ее вели под руки два буча.

Мы с Эд чувствовали себя чужими. Хотелось уйти. Было слишком

больно. Элис осторожно подошла к нам, словно разведчик врага. Мне

было стыдно, что из-за нас ей пришлось играть роль дипломата, невзирая на глубокую скорбь, но я знал, что никто из бучей не станет с

нами говорить. Я взял ее за руку, она поцеловала меня в щеку.

— Старые бучи злятся, — сказала она. — Некоторые думают, что вы все

испортили. Если они смогли сделать над собой усилие, молодежь тоже

могла бы постараться. Вы не виноваты, но лучше бы вам некоторое

время помалкивать.

Горе Элис было таким заметным, что мне хотелось вскочить и обнять ее.

Она бы не позволила. Мне легко было чувствовать свою силу, когда моя

одежда помогала мне быть собой. Старым бучам было больно и плохо.

Элис поцеловала меня в щеку:

— Все пройдет.

Я надеялся, что она права.

По совету Элис я помалкивал пару недель. Потом все-таки вернулся в

бар. За время моей ссылки никто не позвонил и ничего не сказал.

**

По утрам становилось прохладно. Наступала осень. Работы почти не

было. Агентство отправило меня на консервный завод в Четырех Углах.

Туда нужно было ехать два часа, и никто не оплачивал дорогу.

Я сел в корпоративный автобус в 4:45 утра. Было холодно и влажно. Кто-

то передавал бутылку виски по кругу. Я присоединился и отхлебнул, глядя в окно.

— Эй, — я услышал голос буча Джен, — поделишься или как?

Она оперлась коленом о переднее сиденье. У меня перехватило

дыхание. Джен наклонилась и схватила меня за куртку.

— Теперь ты все понимаешь?

Я кивнул.

— Я сразу понял. Просто не знал, что делать. Мне очень жаль, что я все

испортил и не дал вам попрощаться с Ро.

Джен отпустила мою куртку и разгладила на ней мятую кожу.

— Эх, если бы проблема была в тебе. На следующий день нам велели

отойти на сто метров от могилы. Тут уж ты ни при чем, верно?

Я подвинулся к ней.

— Джен, — прошептал я. — Прости меня за все?

Было понятно, что я говорю о нашем танце с Эдной.

— Ничего не было!

Джен мечтательно смотрела в окно. Я ждал. Джен улыбнулась и

потянулась за бутылкой виски.

— Нормально.

Она отхлебнула и вздрогнула.

— Ущерб не нанесен. Ты первый раз на консервном?

Я кивнул.

Она улыбнулась и потрепала меня по щекам.

— Я все тебе покажу.

Эти слова означали для меня возвращение в семью. В ту единственную

семью, которая у меня была.

Глава 12

Я помню тот момент. Мы с Джен прошли проходную консервного завода.

Я увидел Терезу. Она стояла напротив, на станке, удаляющем у яблок

сердцевинку.

Мне хотелось ее рассмотреть, понять, какого цвета ее волосы под

бумажной сеточкой. Бригадир рявкнул: «Ты идешь или что?». Тереза

улыбнулась: я попал в ее нежный плен.

Я сидел в кабинете бригадира и заполнял бумаги. Земля ходила у меня

под ногами. Сейчас я могу с уверенностью сказать, что Тереза всегда

влияла на меня именно так. Бригадир наверняка заметил, но ему было

все равно, поэтому он поставил меня на ее линию.

Я наблюдал, как женщины надевали яблоки на стержни и нажимали

ножные педали. Яблоки кружились и теряли сердцевинку с кожицей. Все

это падало на конвейер ко мне. Сразу после меня конвейер разделялся

надвое.

Бригадир выдал мне прут. Я уставился на него. Он велел подталкивать в

одну сторону яблоки, а в другую — мусор.

— И все? — спросил я. Он фыркнул и ушел.

Моя короткая карьера тыкальщика яблок началась.

Было ясно, что Тереза тоже за мной наблюдает. Я старался действовать

нежно и аккуратно. Это было нелегко, учитывая несерьезность занятия.

— Что ты делаешь? — спросила она.

Я пожал плечами.

— Проверяю яблоки на качество, червивость, эффективность очистки.

Она с удовольствием рассмеялась, запрокинув голову:

— Яблочный профессионал.

— Ага, — засмеялся я. — Типа того.

— Эй! Хватит валять дурака! — крикнули с конца конвейера.

Ну пропустил я пару кусков кожуры вместе с яблоками, большое дело.

Тереза снова принялась за работу, улыбаясь. Она флиртовала. Это был

один из самых сладких и неожиданных моментов в жизни. Правда, все

это быстро закончилось. Бригадир перевел меня на другую задачу.

— Я буду тыкать лучше! — заверил я, но мы уже уходили.

Он привел меня в другой зал. Там закатывали в банки яблочное пюре

для детского питания. Звон стоял жуткий. Бригадир указал на конвейер, уходивший в потолок. Над ним на гигантской трубе сидел парень и

распихивал коробки, вылетающие к развилке: то в одну сторону, то в

другую. Меня ставили на замену.

Бригадир показал металлический шест с опорами для ног. Я ждал, пока

парень спустится по нему, но он прыгал с одной трубы на другую, пока

не спустился, вытер руки и ушел. Наверное, он здесь уже давно.

Мне хотелось бесстрашно забраться наверх и быть выше всего

окружающего, но от высоты и визга станков меня мутило. Работа

казалась сложнее, чем тыкание яблок. На деле выяснилось, что она

намного труднее. В коробках были тяжелые банки с яблочным пюре. Они

вылетали на скорости, так что приходилось бить со всей силы, чтобы

менять их направление. Пару раз я чуть не свалился. На горьком опыте

я выяснил, что лучше бить по коробкам сбоку, а не прямо.

Когда первый навык был получен, мне удалось осмотреться. Я никогда

раньше не видел завод с высоты птичьего полета! Расстановка станков, очередность проведения работ, техничная слаженность рабочих.

У женского туалета затеяли ссору: буч Джен дискутировала с двумя

женщинами и мужчиной. В такой ссоре я часто участвовал сам, но

никогда не наблюдал со стороны. Джен держалась уверенно. По

движениям губ было понятно, что она кричит. Я видел, как ей было

неловко и как она не хочет этого показывать.

В суматохе я бы ни за что не услышал голоса бригадира, зовущего меня

снизу. Поэтому он бил молотком по металлической трубе, чтобы

дрожали все ближайшие трубы, включая ту, на которой сидел я. Из-за

этого я чуть не свалился, пихнув очередную коробку. Он показал на

часы. Наверное, перерыв на обед.

Я встретил Джен в столовой. Она была не в духе: в женском туалете на

нее напали, настаивая, что она мужчина. Они утверждали, что бог не

создавал женщину похожей на мужчину. «Тогда скажите, откуда взялась

я», — ответила им Джен. Она говорила с юмором, и я смеялся, но в

целом, конечно, было не очень смешно.

В столовую вошла та самая фэм, но я не мог отвлечься от рассказа

Джен, ибо она уже была в ярости.

— Они говорят! Что я мужчина! Из-за татуировок! — Джен стукнула

кулаком по столу. — Я сказала: если бы вы действительно решили, что я

мужчина, вы бы не разговаривали, а выбежали из туалета с криками.

Я кивнул. Она была права.

Та самая женщина села за столик с друзьями. Мне показалось, что она

исподтишка рассматривает меня. Джен обернулась, чтобы понять, куда я

смотрю.

— Выбираешь из ассортимента?

Я ерзал на стуле.

— Наверняка это все несерьезно.

— Да прям, — голос Джен звучал уверенно.

— В смысле? — уточнил я.

— Она спрашивала у наших, как тебя зовут.

— Да ладно! Не верю.

Джен обиделась:

— Я серьезно.

Вечно я на что-то надеюсь, а потом ничего не происходит.

— Наверное, просто для развлечения спрашивала.

Джен загадочно улыбнулась.

— А еще она спросила, встречаешься ли ты с кем-то.

Я открыл рот от удивления. Это было неожиданно.

Джен похлопала меня по руке:

— Держи себя в руках, ради бога.

— Джен, как ее зовут?

— Тереза.

Я пробовал ее имя на вкус, повторяя снова и снова. Оно поселилось в

моем сердце.

Ближе к концу дня я старался поймать тот момент, когда она выходит с

завода. Но на проходной роились сотни рабочих, чья смена закончилась, и сотни тех, чья только началась. В автобусе мне не хотелось говорить.

Я пялился в окно. Джен посмеивалась и качала головой.

На следующий день меня невероятно тянуло на работу. Джен и меня

назначили на погрузку товара. Работа оказалась нелегкой. Я

облокотился на столб и курил, когда Тереза прошла мимо меня в туалет.

При этом туалет был в другой стороне. Мне было неловко, потому что

пот стекал по мне ручьями. Моя белая футболка была несвежей. Тереза

улыбнулась. «Мне нравятся потные бучи», — сказала она, читая мои

мысли. Коробки просто летали в моих руках в тот день, они были легче

перышка.

Всю неделю я почти не спал. Меня подбрасывал в воздух звонок

будильника, в ожидании встречи дорога на завод пролетала мгновенно.

За смену я пару раз виделся с Терезой. Я был на седьмом небе.

**

Как-то раз Джен позвала меня поговорить на перерыве. Терезу уволили.

Генеральный суперинтендант позвал ее в кабинет пройтись по итогам

работы за последние полгода. И схватил за грудь. Джен сказала, что

Тереза врезала ему по ноге, крикнула и врезала по другой. Она смелая.

В общем, ее уволили.

Мои радостные рабочие дни закончились. Это была всего лишь работа, но было так здорово приходить сюда к ней. Я попросил себе новую

работу в агентстве временного трудоустройства.

В пятницу я почистил перышки и разоделся. Когда я оказался в баре, сказал себе спасибо. Вошла Тереза. Я даже не думал, что снова ее

увижу! Она уговорила друзей привезти ее в Буффало на машине и найти

меня. К счастью, в то время в городе был только один гей-бар.

Оттенок волос Терезы напомнил мне глянцевый бок свежего каштана.

Он стоил того, чтобы ждать. Глаза Терезы не скрывали радости.

Наверное, ей хотелось бы обнять меня, но она сдержалась. Я тоже. Я

поцеловал ее в щеку.

Грант оказалась у музыкального автомата. Через секунду заиграла

«Stand By Your Man». Старина Грант! Я пригласил Терезу на танец. Она

поправила мой галстук, выпрямила воротничок и взяла меня за руку. Мы

удивительно хорошо смотрелись вместе. Мэг сказала, что мы напомнили

ей Джинджер Роджерс и Фреда Астера.

Во время танца Тереза легонько вела кончиками ногтей по моей шее.

Она сводила меня с ума. Предполагаю, что это был осознанный шаг. Я

тоже стремился ее очаровать, но старался не торопиться. Иногда

медленное движение гораздо действеннее напора.

Когда песня закончилась, я отпустил ее. Тереза снова притянула меня к

себе.

— Я не хотела грубить тебе на заводе. Ты ведь не думаешь, что я

специально?

— Нет, все в порядке.

Она улыбнулась.

— Я была не очень-то добра. Думаю, что я дразнила тебя, чтобы

привлечь внимание. Ты мне понравился.

Я покраснел.

— Со мной никогда не флиртовали в обычной жизни, только в баре, понимаешь? Как будто это что-то нормальное.

Она кивнула. Она понимала.

Мы говорили обо всем. Она была из маленького городка Аплтон. Сюда

ее привезли друзья. Они ждали в машине.

Кто-то тронул Терезу за плечо. Женщина, которая привезла ее в

Буффало, хотела уезжать. Тереза взяла мое лицо в ладони и

поцеловала в губы. Я покраснел до кончиков ушей. Она наблюдала за

этим процессом с гордостью.

— Приглашаю тебя на ужин в субботу на следующей неделе, если

хочешь, — предложила она.

— Спрашиваешь! — продолжал краснеть я.

Она написала номер телефона на салфетке.

— Позвони мне! — крикнула она, удаляясь.

— Ладно! — я все еще краснел.

Весь бар собрался вокруг, чтобы поздравить меня, как будто я только что

получил приз на олимпийских играх. А я все думал, когда я вырасту и

перестану краснеть.

**

Я собирался всю субботу: выбирал одежду, мылся, принимал ванну, снова мылся. Я задавал себе разные вопросы: какой галстук? нужен ли

одеколон? Много сил уходит на подготовку к хорошему вечеру.

Я принес Терезе желтых нарциссов. Когда она приняла букет, в глазах

стояли слезы. Мне показалось, что ей никогда не дарили цветов. Я

пообещал себе всегда ее чем-нибудь удивлять.

— Мне нужна минутка, — крикнула она из кухни.

Я был рад заминке. Можно было разглядеть гостиную и узнать что-

нибудь новое о хозяйке. Она обожала сухоцветы.

— Готово, — позвала она. — Поедим на кухне?

Я никогда не ел нигде, кроме кухни.

Она сделала для меня стейк с картофельным пюре и подливкой. Еда

выглядела сногсшибательно. А еще положила странную зеленую горку

чего-то мягкого на мою тарелку.

— Это вот что? — спросил я максимально вежливо.

— Шпинат, — уставилась она.

Я потыкал его вилкой.

— Что такое? — спросила она.

— Я не ем овощи.

Тереза убрала прихватку, села за стол рядом со мной и взяла меня за

руки.

— Никогда не говори никогда, — сказала она. — Мы слишком молоды, чтобы отказываться от нового.

Я подметил, что уже по уши втрескался в нее. Кроме того, шпинат

вполне сносный, если добавить кучу масла и соли.

После ужина я помог вымыть посуду и прибраться. Потом, у раковины, мы оказались очень близко друг к другу. Я застеснялся. Но это не

оказалось проблемой. Мы нежно поцеловались. Наши языки сами

разобрались, в чем было дело. То, что началось, не хотело завершаться.

Это было самое начало.

Через месяц мы съехались. Это была новая квартира в Буффало.

Тереза разговаривала с хозяином. Он был из Канмора, Канада, и видеть

меня ему было совершенно необязательно.

Мы раздобыли настоящую мебель. Из комиссионки, зато нашу

собственную. Наши имена оказались в сердечке на кухонном вафельном

полотенце, которое висело в ручке холодильника. Для того, чтобы

заполучить такой сувенир на Кристал-бич, пришлось проявить чудеса

смелости. Потом мы пролили на него ежевичный сок и вытирали

полотенчиком посуду, не желая его выбрасывать. На наших

подоконниках стояли ноготки в янтарных стаканчиках, на кухонном столе

— маргаритки в зеленой вазе, на крыльце росли свежие мята и базилик.

У меня появился дом.

Я рос среди преград и запретов. Теперь я научился управлять своей

жизнью: вовремя оплачивал счета, собирал чеки, держал обещания, стирал одежду, прежде чем свежее белье закончится, убирал за собой.

Кроме того, я научился извиняться. Эти отношения были слишком важны

для меня, чтобы позволять обидам накапливаться.

Мне стало понятно, насколько я был травмирован. Но Тереза всегда

чувствовала, когда я готов замкнуться в себе. Она чувствовала

приближение этого состояния по тому, как я стою или иду. Она слышала, как копятся во мне ежедневные обиды: истории с работы, из магазина, с

улицы. Тогда она угощала меня своими историями в постели: удивительными, чувственными, тактильными фантазиями о том, как

лежишь на солнце, а океан щекочет пальцы ног. Или как лезешь по

деревянной лестнице на чердак, где ждет тебя влюбленный. Ее истории

были моей терапией, моим отдыхом, моими сексуальными фантазиями.

Они успокаивали и возбуждали одновременно. Терезе знала, как

сделать, чтобы камень внутри меня растаял.

**

Начинался 1968-й год. Революция сверкала на горизонте. Люди

выходили на улицы с протестами. Мир разрывало от перемен. Везде, кроме заводов, где я работал. Каждый день на рассвете начиналась

обычная жизнь. Только ночью можно было мечтать.

Мы знали, что идет война. Мужчин призывного возраста на заводах

больше не было. Работницы могли выпасть из работы на несколько

смен, потеряв мужа, сына, брата. Их смертельно бледные лица по

возвращении подтверждали этот факт.

Я знал, что идет война. Но я не знал, что я могу сделать по этому поводу.

Тереза работала секретарем в университете. Оттуда потянуло ветром

перемен. Она приносила буклеты, подпольные газеты, листовки. Я читал

о Власти черных и Женском освободительном движении. Становилось

понятно, что протест против войны был гораздо более серьезным и

организованным, чем казалось раньше.

— В университете пикеты и протесты почти каждый день, — сказала

Тереза. — Не против войны, а чтобы открыть образование для всех.

Когда Тереза поняла, что я читаю в газете только страничку «Юмор», она

подписалась на утренние и вечерние газеты. Однажды оставила на

диване «Лестницу». Этот журнал выпускала группа под названием

Дочери Билитис. Я не знал этих людей. Я никогда не сталкивался с тем, чтобы о таких, как мы, писали в журналах.

— Где ты это достала? — крикнул я.

Она крикнула из кухни в ответ:

— Прислали почтой!

— Нам прислали это по почте? В конверте? А если кто-то из соседей

увидит?

Тереза молчала. Принесла зеркальце и приставила к моему лицу.

— Думаешь, соседи не в курсе?

**

Терезе нужно было к зубному, но ей не платили за переработки в

университете. Поэтому когда в агентстве временного трудоустройства

предложили тройную смену на заводе электроники, я сразу за это

ухватился. Тереза любопытствовала, есть ли связь у повышения

производительности завода электроприборов с войной. Но деньги все

равно были нужны. Я пошел.

Первая смена началась вечером в четверг. Ужас. К концу третьей я еле

различал цвета проводов. Мой указательный палец был весь в ожогах от

паяльника.

Терезы не было дома, когда я вернулся поздним вечером в пятницу. Я

накарябал ей записку, упал в кровать и отключился. Когда я проснулся, она лежала рядом и курила. Что-то было нечисто: Тереза обычно не

курила.

Тереза заметила, что я проснулся, вышла и вернулась с мазью и

пластырем для моего пальца.

— Ты знаешь, что доктор Кинг убит?

Я закурил и снова улегся.

— Ага, вечером в четверг на работе говорили. А сейчас какой день

недели?

— Утро субботы, — сказала она. — По всему городу стачки. И Джесс, —

вздохнула Тереза, — в баре вчера был кошмар.

Я почувствовал укол ревности.

— Пошла без меня?

Тереза провела по моим волосам.

— У Грант был день рождения, помнишь?

Я врезал себе по лбу.

— Черт! Забыл. И как все прошло?

Тереза потянулась к моей пачке сигарет. Я схватил ее за руку:

— Эй! Что такое?

— Была грандиозная драка.

Я задохнулся.

— Ты в порядке?

Тереза кивнула.

— Копы?

Она покачала головой.

— А что тогда?

Тереза глубоко вдохнула.

— Родные Грант получили письмо из армии. Убили ее брата. Она

пришла в бар навеселе. Сначала все ее утешали. Потом некоторые

старые бучи, служившие в армии, начали говорить о войне. Кое-что из

сказанного не пришлось некоторым по душе.

Я затаился и слушал.

— Грант вопила, что на Вьетнам надо сбросить атомную бомбу. Что их

жизнь никому не интересна. Эд сказал, что это расизм и нужно вернуть

солдат домой. Эд сказала, что хоть и согласна с Мохаммедом Али, но

спорить в баре ни с кем не намерена. Грант обозвала ее коммунистом.

Я потряс головой и хотел выдать комментарий. Тереза приложила палец

к моим губам.

— Дальше — больше, милый. Грант стала выражаться насчет Мартина

Лютера Кинга. Насчет забастовок. Она не унималась. Эд ей врезала.

От удивления я сломал сигарету.

— Вот это да!

— Вот, — продолжала Тереза, — Грант прижала Эд к стойке бара и

стала душить. Пичес сняла туфлю, замахнулась со всей силы и двинула

Гранту каблуком по башке. Остальные тоже полезли в драку, потому что

уже выпили. Эд порезали лицо. У Грант сотрясение мозга. Мэг временно

запретила чернокожим приходить в Аббу.

В это трудно было поверить.

— Тереза, а что было с тобой?

Она посмотрела на меня пустыми глазами.

— Мне тоже запретили приходить. Когда Грант кидала в Пичес барным

табуретом, я ударила ее пивной бутылкой по голове. Она отключилась.

Я наклонился и поцеловал ее в губы.

— Звучит так себе.

Я сел в кровати.

— Надо позвонить Эд и узнать, как она там.

Тереза потянула меня за руку.

— Не надо звонить.

— Почему?

Тереза пожала плечами.

— А что ты ей скажешь?

— Не знаю. Спрошу, как у нее дела. Мы не должны воевать со своими.

Нужно поддерживать друг друга.

Тереза кивнула, как будто я подтвердил то, что она уже знала. Она

потянула меня к себе. Меня накрыла волна усталости.

— Поосторожнее, милый, — шепнула Тереза. — Подумай хорошенько, прежде чем звонить Эд.

Я отпрянул и посмотрел на нее. Невозможно было понять, что у этой

женщины на уме.

— Пойдем куда-нибудь, — сказала она.

Я промычал:

— Я устал.

Тереза схватила меня за волосы и с силой потянула.

— Настолько устал, что откажешься ехать на остров Бивер обниматься

на песке?

Рано или поздно придется сдаться.

— Ладно. Возьмем машину?

Тереза покачала головой.

— Выводи байк из гаража.

— Ты смеешься? Там холодно!

Тереза провела руками по моему телу.

— Уже апрель, милый. Давай жить, как будто весна уже пришла.

В ту же секунду, когда я закинул ногу на свой Нортон, становится

понятно, что решение верное. Как чудесно снова наклоняться на

поворотах единым рокочущим телом! Рука Терезы скользит по моему

бедру. Ответом ей рычит двигатель. Холодный ветер глотает наши

голоса.

Мы медленно катим мимо заболоченного берега. Тереза показала на

стаю диких гусей, тянущихся на север. На берегу почти никого нет.

Несколько мам бродят по берегу с детишками.

Мы опустились на песок у набережной. Солнце пригревало. Кто-то

слушал радио, до нас доносились слова Герба Алперта «Этот парень в

тебя влюблен». Я облокотился на песочную дюну и вытянул ноги. Тереза

устроилась на моих бедрах и откинулась назад. Я обнял ее и закрыл

глаза. Звук волн и крики чаек несли расслабление усталому телу.

— Милый, — сказала она. Что-то в ее голосе заставило мои мышцы

снова напрячься.

— Мы никогда не говорим о войне. Я не знаю, что ты думаешь.

Мои губы у ее щеки.

— Я читаю листовки, которые ты приносишь домой.

Тереза посмотрела на меня.

— И что ты думаешь?

Я пожал плечами.

— В смысле? Я-то против войны. Но президент не спрашивал меня, когда начал очередную. Они будут затевать войну, когда захотят. При чем

тут я?

Тереза зажала локтями мои колени.

— Я тоже ненавижу войны, Джесс. Они должны прекратиться. На

факультете бастуют каждый день. Если кого-нибудь из сотрудников

заметят на забастовке, то уволят. Но я каждый день думаю о том, чтобы

пойти на марш протеста на следующий неделе.

Я присвистнул.

— За это могут уволить?

Тереза кивнула.

— Но я не могу сидеть и смотреть, Джесс. Все дошло до точки кипения.

Я думаю, что пора и мне что-то сделать.

Я перевернулся на живот. Песок был прохладным.

— Забавно слушать тебя. Насколько же наши работы разные! У тебя

происходят разные события. На заводе всё тихо, разве что кого заберут

в армию и пристрелят.

Тереза кивнула.

— Я знаю, милый. Впервые в жизни я встречаю на своей работе что-то

большее, чем я сама. Целый день слушаю беседы умных людей. Раньше

просто слушала. Теперь мне есть до этого дело. Я сама хочу

участвовать в переменах.

Я поднял руку, чтобы остановить ее пыл.

— Помедленнее, дорогая.

Я перевернулся на спину. Чем меня напугали ее слова?

— Ты поэтому меня сюда сегодня позвала? Поговорить?

Я заслонил глаза от солнца ладонью и посмотрел на нее.

Она покачала головой.

— Я увезла тебя, чтобы ты не звонил Эд. Мне хотелось вначале

поговорить с тобой.

Я нахмурился.

— Почему?

Тереза улыбнулась и легла очень близко ко мне. Я слышал, как она

дышит.

— Знаешь, что мне в тебе сразу понравилось?

Мной явно манипулировали, но так бережно, что я не обижался.

— Расскажи, — улыбался я.

Тереза засмеялась.

— Ты миротворец. Когда бучи идут друг на друга, ты знаешь, как их

успокоить. Я заметила: когда старые бучи сердятся друг на друга, они

идут через тебя, чтобы не драться, а решить дело мирным путем.

Я повернулся к ней:

— Ты к чему-то клонишь.

Тереза схватила меня за локоть.

— Это твоя сильная черта. Ты успокаиваешь людей, когда они впадают в

бешенство. Вовремя помириться бывает очень важно. Но не всегда.

Я сел.

— Ты о чем?

Тереза села рядом.

— Иногда приходится выбирать сторону.

Я достал пачку сигарет и закурил. Тереза забрала ее из моих рук. Я

закурил следующую.

— Какую еще сторону?

Тереза провела пальцами по моим волосам.

— Например, на войне. Если ты против войны, тебе придется выступать

против старых бучей. И это будет нелегко.

Я вздохнул.

— Конечно, я против войны. Кто может быть за войну?

Тереза тоже вздохнула.

— Некоторые старые бучи думают, что без войны не обойтись. Ты

уверен, что ты против любой войны? Есть ли войны, о которых ты

думаешь иначе?

Я медленно соображал.

— Например?

Тереза затянулась и замолчала.

— Эд говорит, что война идет прямо здесь и сейчас. Ты пока не видел

новостей. Города горят. На улицах свалка.

Я пожал плечами.

— Это другое.

Тереза кивнула.

— Да. Но тебе все равно надо решить, на чьей ты стороне.

Я выдувал дым и смотрел, как его уносит ветром. Тереза встревоженно

наблюдала за мной.

— Я хочу сказать, что тебе стоит быть осторожнее. Хорошенько

подумай, прежде чем говорить с Эд или кем-то еще про вчерашний

вечер.

Я вслушивался в крики чаек. Тереза держала меня за руку и ждала

моего ответа.

— Я думаю. Хорошо, что ты не дала позвонить Эд спросонья. Все так

быстро меняется. Иногда я понимаю, что происходит, а иногда снова

теряю нить. Пока я не знаю, что я думаю.

Тереза поцеловала меня.

— Это замечательный ответ. Ты разберешься. Всегда старайся делать

то, что нужно.

Я опустил глаза. Тереза подняла мне голову, держа за подбородок.

Взглядом она спросила меня, как я себя чувствую.

— Мне страшно, — ответил я. — Все это не касалось меня раньше.

Теперь я понимаю, как быстро ты меняешься, и это меня чертовски

пугает. Мне страшно, что я не успею измениться с тобой.

Тереза потянула меня, и я лег на нее сверху. Я посмотрел вокруг. Никого

не было.

— Джесс, — прошептала она. — Не бойся, что я изменюсь. Мы все

меняемся. Кто знает? Возможно, ты изменишься так сильно, что я не

успею за тобой.

Я засмеялся и пообещал:

— Ну уж нет, такого точно не будет.

**

Не успел я повернуть ключ в замке, как Тереза распахнула дверь.

— Как все прошло? — задала она вопрос.

Я пожал плечами.

— Трудно. Я говорил с Джен. Она говорила почти то же, что и я: нам не

стоит ругаться. Но она говорит, что Грант — хамло.

Тереза отвела меня к дивану.

— Ты говорил с Мэг?

— Да. Джен пошла со мной. Сначала мы говорили с Мэг. Я сказал, что не

пускать чернокожих бучей и дрэг-квин в бар неправильно, потому что я

сам бы набросился на Грант из-за ее дурацких слов. Джен поддержала

меня.

Тереза улыбнулась.

— Ты говорил обо мне?

Я засмеялся.

— В тот момент — нет. Я сказал Мэг: если выгонять всех, на кого может

сорваться Грант, бар вообще можно закрывать. Я сказал: есть идея

получше — не пускать Грант, когда она напивается.

Тереза кивнула. Я закурил.

— А дальше? — торопила меня она.

Я вздохнул.

— Я сказал, что дело не в том, что я друг Эд. Я сказал Мэг: я не думаю, что ее решение верное. Она сказала, что сама знает, как вести бизнес. Я

сказал: это да, но я не буду ходить в расистский бар.

Тереза шлепнула меня по плечу.

— Какой ты молодец!

— Потом пришла Грант и стала извиняться. Сказала, что была не в себе

после смерти брата. Сорвалась на окружающих.

Тереза кивала.

— Хорошо.

Я покачал головой.

— Но это еще не все. Она сказала, что ей стыдно за всю эту расистскую

ерунду. Грант пожала руку Эд. Тогда Эд сказала, что все хорошо.

Тереза в волнении сжимала мою руку.

— Тебе удалось поговорить с Эд?

Я улыбался.

— Да, мы пошли к ней домой. Я сказал Эдвин, что люблю ее, что она

мой друг. Я сказал, что мир меняется быстрее меня и что я хочу

меняться вслед за ним. Эд говорила со мной пару часов.

Тереза принялась разминать мне плечи. Это было очень приятно.

— О чем она говорила?

Я постарался вспомнить.

— Много всего. Трудно собрать воедино. Знаешь, мне всегда кажется, что у нас с Эд много общего. Но Эд напомнила о том, что ей приходится

тяжелее.

Тереза улыбалась и кивала.

— Что ты сказал?

Я покачал головой.

— Ничего. Я просто старался слушать и понимать. Смотри, что она дала

мне.

Я протянул Терезе книгу «Души черного народа» Дюбуа. На развороте

значилось: «Моему другу Джесс. Люблю, Эдвин». Над буквой i в своем

имени вместо точки Эд нарисовала сердечко.

Когда Тереза взглянула на меня, ее лицо было в слезах. Она обняла

меня и целовала без конца.

— О, я тоже тебя очень люблю, Джесс, — шептала она.

**

Мы одновременно услышали шум на улице. Тереза поставила бутылку

пива на стол и побежала к выходу. Я схватил наши бутылки на случай, если придется отбить им дно и драться. Мы застыли в ужасе на пороге.

Жюстин стояла на коленях. Коп стоял рядом.

На его ремне висела дубинка. По ее лицу струилась кровь.

Стояла страшная духота. Июль. Некоторые посетители баров пили пиво

на улице. Две полицейские машины припарковались у бара. Четыре копа

смотрели нам в глаза. «Марш внутрь!» — гаркнул один. Никто не

сдвинулся с места.

Коп рядом с Жюстин схватил ее за волосы.

— Вставай, — приказал он. Она споткнулась, пытаясь встать, и снова

упала на асфальт.

Тереза сняла туфли со шпильками.

— Отвали от нее, — сказала она копу низким и спокойным голосом. —

Оставь ее в покое.

Тереза медленно шла на копа, держа по туфле в каждой руке. Я не мог

дышать от волнения. Жоржетта тоже сняла свои высоченные шпильки и

взяла их в руки. Она подошла к Терезе. Они обменялись взглядами.

Коп положил ладонь на кобуру. Было понятно, что бучам лучше не

влезать.

Я услышал голос Пичес.

— Что тут творится?

Мы переглянулись.

— О-оу, — сказала она.

Голос Терезы был таким низким, что напоминал стон раненого

животного.

— Отпусти ее.

Она с Жоржеттой медленно приблизились к месту действия и встали по

бокам от Жюстин. Рука Терезы легла на плечи Жюстин. Та взялась за

руки Терезы и Жоржетты. Наконец ей удалось встать на ноги. Жюстин

покачнулась, Тереза подхватила ее за талию.

Коп расстегнул кобуру.

— Ты гребаная шлюха. Вы гребаные извращенцы, — закричал он всем

нам.

Другой коп потянул его к машине.

— Поехали отсюда.

Не торопясь, копы убрались. Я выдохнул.

Тереза и Жоржетта обнимали Жюстин. Она плакала. Я хотел бежать к

ним, но Пичес держала меня за плечи.

— Дай им минутку, милый.

Мы окружили их. Тереза упала в мои объятья. Я чувствовал, как она

дрожит.

— Ты в порядке? — шепнул я.

Она уткнулась лицом мне в шею.

— Пока непонятно. Скажу через пару минут.

— Я думал, они будут стрелять.

Тереза кивнула.

— Мне было очень страшно, Джесс.

Я улыбался.

— Я горжусь тобой.

Тереза посмотрела на меня.

— Правда? Я боялась, что ты скажешь, что это дурацкая идея.

Я покачал головой.

— Ты смелая.

Она вздохнула:

— Было очень страшно.

Я улыбнулся.

— Один человек сказал мне, что смелость означает проходить через

свой страх.

Тереза посмотрела на меня.

— Тебе когда-нибудь бывает страшно, Джесс?

Я остолбенел.

— Смеешься? Да постоянно.

Она кивнула.

— Я надеялась, что ты скажешь так. Но ведь я ни разу не слышала от

тебя про твой страх.

— Серьезно? Разве я не говорю, что я чувствую?

Тереза закусила губу и покачала головой.

Я покраснел.

— Мне казалось, что ты в курсе.

Она кивнула.

— Я в курсе. По крайней мере, я часто замечаю, что с тобой происходит.

Но ты не говоришь со мной об этом.

Я вздохнул.

— Мне трудно подобрать слова, милая. Я не знаю, как говорить о

чувствах. Я не уверен, что чувствую все так же, как другие.

Пичес нежно подхватила нас с разных сторон и потащила в бар.

— Пошли, ребятки. Надо налить Жоржетте и Терезе, чтобы они

расслабились.

Эд приехала минут черед двадцать.

— Вот ведь черт! — ругалась она. — Все пропустила!

Я смеялся.

— И хорошо, что пропустила. Все могло пойти иначе. Момент был очень

тонкий.

Джен стукнула меня по плечу.

— Наши фэм показали им сегодня, что с нами лучше не меряться силой.

Как в Гринвич-Виллидж давеча.

Я нахмурился.

— А что в Гринвич-Виллидж?

— Как это что? Стоунволл! — рявкнула Грант. Я посмотрел на Эд и

пожал плечами.

Джен ухмыльнулась.

— Копы устроили налет на один бар в Гринвич-Виллидж и нарвались на

сопротивление. Дрэг-квин и он-она здорово их потрепали.

Грант засмеялся.

— Говорят, они чуть не спалили бар с копами, закрытыми внутри!

Я вздохнул.

— Жалко, что меня там не было.

— Да! — стукнула Эд кулаком по барной стойке. — Вот и я про этот

вечер так говорю.

**

Мои друзья окружили меня, как только я вошел в Аббу. Эд была в таком

же волнении, как и я сам.

— Покажи кольцо! — попросила она.

Я оглянулся.

— А Тереза уже пришла?

Эд покачала головой.

— Пока нет. Давай скорее!

Я достал из внутреннего кармана шелковый платок и развернул его.

Золотая полоска сверкнула крошечной бриллиантовой каплей и двумя

маленькими рубиновыми брызгами. Все легонько вздохнули. О-о-о!

Эд похлопала меня по плечу.

— Сколько вы уже вместе?

— Почти два года.

Она засмеялась.

— Давно продавец для тебя держал это кольцо?

Я улыбнулся и пожал плечами.

— Давненько. Все готовы?

Эдвин кивнула.

— Джен и Френки в туалете, прихорашиваются. Белых смокингов не

нашли, взяли кремовые. Ничего?

Я улыбался, как начищенный пятак.

— Если они так же хороши, как ты, бояться нечего.

Эд схватила меня за плечо. Я волновался.

— Все помнят, что надо делать?

Эд улыбнулась.

— Я так часто теперь пою «Голубую луну», что Дарлин просила подарить

ей на день Святого Валентина право больше никогда не слышать эту

песню.

Френки и Джен вернулись из туалета.

— Боги! Вы смотритесь фантастически.

Это была правда. Они заулыбались.

Пичес протолкалась ко мне.

— Смотри! — показала она мне гигантскую картонную луну, выкрашенную в синий. Пичес повернула ее, продемонстрировав, что с

обратной стороны луна золоченая.

Я прокомментировал:

— Что-то мне лицо этой Луны очень твое напоминает.

Пичес гордо выпрямилась.

— Имей в виду, детка, Луна — это женщина. Точнее, фэм, недосягаемая

небесная фэм.

Я посмотрел на часы.

— Тереза вот-вот появится.

Появились Джен и Мэг, обе выглядели виновато.

Мэг призналась:

— Джен, нам очень жаль…

— Что? — у меня свело живот.

Мэг почесала лоб.

— Я поставила граммофон в дальний зал. Джен тренировалась петь ту

часть, ну, где надо делать дип-ди-дип. В общем, иголка соскользнула и

поцарапала пластинку. Мы думали, что всё обойдется.

Я посмотрел на Эд.

— В смысле?

— Эм, — перевела мне Эд. — Похоже, мы остались без музыки.

— ЧТО?! — запаниковал я. — ЧТООО??

Джен взяла меня за плечи и развернула.

— Джесс, ну-ка давай, дыши глубже.

Я старался.

— Сегодня день Святого Валентина, — продолжала она. — Это важное

событие для любой фэм. У тебя все готово. Бросишь затею из-за

дурацкой музыки?

Я надулся.

— Не знаю.

Джен улыбнулась.

— Ты всегда можешь спеть самостоятельно.

— Спеть? Самостоятельно?

Эд закивала.

— Да! А мы будем подпевать «ду-би-ду» на фоне.

— Джен! — возопил я. — Я не пою!

Джен улыбалась.

— Но это же твоя идея. Ты хочешь показать Терезе, как сильно ее

любишь. Эдна однажды сказала, что самая смелая вещь, на которую

способен буч, — это рискнуть выглядеть глупо. Не уверена, что я

справилась бы, но ты сможешь.

Мне было страшно. Джен была права. Я знал, что так и сделаю.

Жюстин поцеловала меня в щеку.

— Пришла Тереза, — шепнула она.

Френки, Джен и Эд заняли позиции у барной стойки. Я спрятался за

ними. Мэг присела ко мне.

— Прости, детка.

Я махнул рукой.

— А, забудь. Если я все это переживу, будет уже все равно.

Тишину прорезал голос Джен. Она и правда выучила все дип-ди-дипы и

динга-донг-динги вступления к «Голубой луне».

Я выглянул из-за барной стойки. Один взгляд на лицо Терезы — и я

набрался храбрости запеть.

«Под голубой луной,

стоял совсем один,

без мечты в сердце,

даже без любви».

Мой голос трещал и подпрыгивал от смущения. Тереза прикусила губу.

На ее глазах дрожали слезы.

«Ду-ба-ду», — подхватили друзья.

Пичес размахивала картонной луной над моей головой.

Я протянул руку к Терезе.

«Но появилась ты,

Тебя узнало сердце».

Мне казалось, что я перевираю слова.

«Я прошептал: люби,

И надо мной луна

Позолотела…»

Пичес повернула луну золоченой стороной. Все радостно завыли. Пичес

сделала реверанс и продолжила махать луной.

Тереза подошла ко мне. Я обнял ее и допевал песню в танце.