На основании исследований двух русских писателей – Чехова и Достоевского, чьи произведения много значили для меня, я поняла, насколько слаженно работал механизм самодистанцирования еще столетие назад. Когда мне наконец удалось избавиться от иллюзий относительно родителей и ясно увидеть последствия их жестокого обращения со мной, глаза открылись на факты, которым я раньше не придавала значения. Например, из биографии Достоевского я узнала, что его отец сначала был врачом, а позже унаследовал имение с сотней крепостных. Он так жестоко обходился с крестьянами, что они убили его. Жестокость этого помещика, должно быть, выходила далеко за рамки нормы, ведь как иначе объяснить, что перепуганные крепостные скорее приняли бы наказание в виде ссылки, чем продолжили бы страдать от тотального террора.

Можно предположить и то, что старший сын этого человека тоже подвергался грубости отца, и мне захотелось посмотреть, как автор всемирно известных романов работал с личной историей. Безжалостным он изобразил отца в романе «Братья Карамазовы», но я хотела знать, какими были его реальные отношения с отцом, а потому стала искать информацию в его письмах. Я прочитала много писем, но не нашла ни одного обращения к отцу. Единственным было упоминание о его личности, которое должно было свидетельствовать о глубоком уважении и сыновней любви. Однако почти все письма Достоевского содержали жалобы о плохом финансовом положении и просьбы о поддержке в виде займа. Я ясно увидела в них страх ребенка за свое существование, а также отчаянную надежду на понимание беды и на благожелательность адресата.

Здоровье Достоевского, как известно, было очень плохим. Он страдал от хронической бессонницы и жаловался на кошмары, в которых, вероятно, проявлялись его детские травмы, недоступные сознанию. Кроме того, десятилетиями его мучили эпилептические припадки. Тем не менее биографы писателя не объясняли связь между приступами и его детскими травмами. Также они не поняли, что за пристрастием Достоевского к игре в рулетку скрывались поиски милостивой судьбы. Жена хоть и помогла ему избавиться от зависимости, но не смогла стать для супруга знающей свидетельницей, потому что в то время обвинять в чем-то отца было еще более немыслимо, чем сегодня.

Подобную ситуацию я обнаружила у Антона Чехова, который в своем рассказе «Отец», вероятно, очень точно описал личность собственного отца, бывшего крепостного алкоголика. Повествование ведется о человеке, который пьет, живет за счет сыновей, украшает себя их успехами, чтобы прикрыть внутреннюю пустоту, но который никогда не пытается увидеть, кто его сыновья на самом деле. Описанный автором человек никогда не проявляет нежности и не выказывает собственного достоинства. Рассказ считается произведением искусства, но Чехов его полностью отделял от собственной сознательной жизни. Если бы автор мог почувствовать, как поступал с ним его отец, он, вероятно, застыдился бы или разразился возмущением, но в то время такое осознание было немыслимо.

Вместо того чтобы восстать против отца, Чехов развлекал всю свою семью, даже когда зарабатывал мало. Он оплачивал квартиру родителей в Москве, с любовью заботился о них и о своих братьях. В его собрании писем я обнаружила лишь несколько упоминаний об отце, свидетельствующих о вполне благожелательном и понимающем отношении сына. Нигде нет следов ответной жестокости за удары, которые он когда-то получал от отца чуть ли не ежедневно. В начале тридцатых годов Чехов уехал на несколько месяцев на остров Сахалин, где находилась исправительная колония, чтобы, как он выразился, описать жизнь проклятых, казненных, побитых. От того факта, что он к ним тоже относился, писатель, по-видимому, дистанцировался. Биографы связывают его раннюю смерть в 44 года с тяжелыми условиями, которые господствовали на Сахалине. При этом Чехов всю жизнь страдал от туберкулеза, от которого прежде писателя умер его брат Николай.

В книге «Не замечай» на примере жизни Франца Кафки и других известных авторов я показала, что писательский труд помогал им выживать, но этого было недостаточно, чтобы полностью освободить запертого внутри ребенка, вернуть ему некогда утраченную живость, чувствительность и уверенность. Для освобождения необходим знающий свидетель, которого у всех них не было. Свидетельницами страданий Франца Кафки были Милена и особенно Оттла, его сестра. Он мог довериться им, но не мог поделиться детскими страхами и страданиями, причиненными родителями. Это оставалось под запретом. В конце концов он все же написал «Письмо отцу», ставшее впоследствии знаменитым, но отправил его не адресату, а матери с просьбой передать отцу. Он искал в ней знающего свидетеля и надеялся, что благодаря этому письму она наконец поймет его страдания и предложит себя в роли посредницы. Но мать оставила письмо у себя и ни разу не попыталась поговорить с сыном о его содержании. Без поддержки знающего свидетеля Кафка был не в состоянии противостоять родителю. Страх перед неминуемым наказанием был слишком велик. Вспомним хотя бы рассказ «Приговор», который описывает этот страх. К сожалению, у Кафки не было никого, кто мог бы поддержать его, кто отправил бы послание, несмотря на страх. Возможно, писатель был бы спасен. В одиночку он не смог решиться на этот шаг, а позже заболел туберкулезом и умер на четвертом десятке лет.

Подобное можно наблюдать у Ницше, чью трагедию я описала в книгах «Разгадка, которую обходят стороной» и «Крушение стены молчания». Великий труд Ницше я понимаю как крик об освобождении от лжи, эксплуатации, лицемерия и собственного приспособленчества. Однако никто, тем более сам философ, не смог увидеть, как он страдал от всего этого еще в детстве, в отличие от его организма, который чувствовал тяжкую ношу постоянно. Уже с раннего детства Ницше боролся с ревматизмом, который, как и сильные головные боли, без сомнения, был связан с плохими эмоциями. Он также страдал от множества других болезней в школе, которых было, предположительно, около сотни. То, что это было страданием от лживой морали, которой был наполнен каждый его день, не мог заметить никто, потому что все дышали тем же воздухом, что и он. Однако его организм ощущал ложь явственнее, чем другие. Если бы кто-нибудь помог Ницше, допустил реальность знания его тела, ему не пришлось бы «потерять рассудок», чтобы до конца своей жизни оставаться слепым к собственной правде.

До сих пор нередко утверждают, что дети, которых били, не пострадали, и многие ставят в доказательство тому собственную жизнь. В это можно верить до тех пор, пока связь между болезнями во взрослой жизни и ударами, полученными в детстве, скрыта. Пример Фридриха фон Шиллера показывает, насколько хорошо работает маскировка, которую на протяжении веков перенимали без какой-либо критики.

Фридрих фон Шиллер провел первые решающие три года своей жизни наедине с любящей матерью и рядом с ней смог развить свою истинную природу и необычную одаренность. На четвертом году жизни ребенка его деспотичный отец вернулся с долгой войны. Биограф Фридриха Шиллера Ф. Буршель описывает этого человека как строгого, нетерпеливого, склонного к вспышкам гнева мужчину, «ограниченного и упрямого». У отца было такое представление о воспитании, при котором пресекались всякие спонтанные проявления творческого выражения жизнерадостного ребенка. Несмотря на это, Шиллер демонстрировал хорошую успеваемость в школе благодаря интеллекту и уникальности, которые могли раскрыться рядом с матерью в первые годы эмоциональной безопасности. В тринадцать лет мальчик поступил в военную академию и невыразимо страдал от ее муштры. Позже его, как и молодого Ницше, атакуют многочисленные болезни, ему будет трудно сосредоточиться. Будущий философ неделями будет лежать в постели из-за болезней и в итоге станет одним из худших учеников. Спад успеваемости объясняли болезнями; видимо, никому и в голову не приходило, что нечеловеческая, абсурдная дисциплина в интернате, где он должен был провести восемь лет, полностью лишила его физической и душевной энергии. Чтобы выразить бедственное положение, не нашлось другого языка, кроме болезней – немого языка тела, столетиями никем так и не понятого.

Ф. Буршель пишет о военной академии следующее: «Здесь затухал бурный пафос молодого жаждущего свободы человека, который в самые восприимчивые годы должен был чувствовать себя здесь заключенным, ибо двери заведения открывались только для обязательной прогулки, которую воспитанники должны были совершать под военным наблюдением. У Шиллера за эти восемь лет почти не было ни одного свободного дня, лишь изредка выдавалось несколько свободных часов. О школьных каникулах тогда не слыхали, отпуска не давали.

Весь распорядок дня был устроен по-военному. В больших спальных залах летом просыпались в пять, зимой в шесть. Унтер-офицеры следили за тем, как ученики заправляют постель и умываются. Затем воспитанники проходили в зал построений на утреннюю линейку, потом в столовую на завтрак, который состоял из хлеба и мучного супа. Всеми действиями командовали: сложить руки для молитвы, сесть и маршировать на выход. С семи до двенадцати часов шли занятия. Потом наступали полчаса, за которые ученик Шиллер получил больше всего выговоров и прослыл неряхой: время чистки под названием рropreté.

Нужно было надевать парадный костюм: сюртук цвета голубой стали с черными лацканами, белый жилет и брюки, гетры, ботфорты и шпагу, треуголку с тесьмой и плюмаж. Поскольку герцог терпеть не мог рыжих волос, Шиллеру приходилось посыпать их пудрой. Помимо этого, у него, как и у всех остальных, была длинная искусственная коса, а на висках – две склеенные гипсом папильотки. В таком наряде ученики маршировали на дневную линейку и в столовую. После еды была положена прогулка и упражнения, затем занятия с двух до шести, затем снова рropreté. Остаток дня был посвящен детально прописанному самостоятельному обучению. Сразу после ужина шли спать. В смирительной рубашке этого вечно одинакового распорядка молодой Шиллер оставался до 21 года» [4].

Шиллер постоянно страдал от очень болезненных спазмов различных органов; после сорока у него развились тяжелые заболевания, которые постоянно сталкивали его с угрозой смерти, сопровождались бредом и в итоге закончились летальным исходом в сорок шесть лет.

Я не сомневаюсь, что спазмы связаны с частыми телесными наказаниями в детстве и с жесткой дисциплиной в юношеские годы. Заточение, собственно, началось еще до военной школы: отец Шиллера систематически боролся с проявлениями радости в своем ребенке, а также в себе самом, называя это самодисциплиной. Так, например, согласно его правилам, детям нужно было немедленно прекратить есть и встать из-за стола, как только они начинали чувствовать удовольствие от еды. То же самое делал и отец. Возможно, столь странная форма подавления любого проявления живости была исключением, но система военной школы в то время была широко распространена и использовала строгое прусское воспитание, о последствиях которого не задумывались. Атмосфера этой школы напоминает некоторые описания нацистских лагерей. Несомненно, в местах заключений организованный государством садизм был намного изощреннее и страшнее, чем в военных академиях, но его корни уходили в систему воспитания прошлых веков [16]. Как командующие, так и исполнители приказов планомерной жестокости собственным телом познали удары и множество других методов унижения, чтобы позже в той же форме, без чувства вины и рефлексии, наносить их другим людям, которые подчинялись их власти, например, детям или заключенным.

Шиллером не руководило желание отомстить за некогда пережитый террор. Но его организм страдал всю жизнь – это и был результат жестокости, которую ему пришлось пережить в детстве. Конечно, история Шиллера – не особый случай. Миллионы мужчин прошли через эту же школу в детстве, чтобы научиться молча подчиняться власти авторитета, иначе их сурово наказывали или даже могли убить. Все это способствовало тому, что они с большим почтением соблюдали четвертую заповедь и самым доходчивым образом внушали собственным детям никогда не подвергать сомнению ее авторитет. Вот почему неудивительно, что дети детей тех детей до сих пор утверждают, что удары наносились им во благо.

Шиллера можно считать исключением в том смысле, что во всех своих произведениях, от «Разбойников» до «Вильгельма Телля», он непрестанно боролся против применения властью слепой силы и благодаря своему великолепному языку зародил во многих людях надежду на то, что эта битва когда-нибудь может быть выиграна. Однако ни в одном произведении Шиллера нет намека на ранние воспоминания организма о пережитом как на причину бунта против абсурдных распоряжений власти. Шиллера к написанию книг подталкивали страдания от бессмысленной, пугающей силы, исходящей от отца, но ему не позволено было понять эту мотивацию. Он хотел писать прекрасные и великие произведения литературы, рассказывая правду через исторические образы, и это ему отлично удалось.

И всё же правда о его страданиях, причиной которым был отец, осталась скрытой от него до самой смерти. Тайной это осталось и для общества, которое веками восхищалось им и ставило его в пример, потому что в своих произведениях он боролся за свободу и правду. Правду, допускаемую обществом. Как, наверное, испугался бы смелый фон Шиллер, если бы ему кто-нибудь сказал: «Тебе не надо чтить отца. Люди, которые причинили тебе такой вред, не нуждаются ни в твоей любви, ни в твоем почтении, даже если они твои родители. Ты платишь сильнейшими страданиями своего организма за этот почет и трепет. У тебя есть возможность освободиться, если ты перестанешь преклоняться перед четвертой заповедью». Что бы сказал на это Шиллер?

Более чем два десятилетия назад в книге «Не замечай» я упоминала историю Вирджинии Вулф – над ней и ее сестрой Ванессой в детстве совершили сексуальное насилие два сводных брата. Согласно Луизе Де Сальво [7], в своих дневниках, охватывающих двадцать четыре тома, писательница постоянно возвращается к тому ужасному времени, когда она не смела доверить детскую историю родителям, потому что не рассчитывала на их поддержку. Всю жизнь писательница страдала от депрессий и все же находила силы работать над литературными произведениями, надеясь таким образом выразить себя и наконец преодолеть страшные травмы детства. Но в 1941 году депрессия победила, и Вирджиния Вулф утопилась.

Когда я описывала ее судьбу в книге «Не замечай», я еще не владела важной информацией, которая попала ко мне только спустя много лет. В исследовании Луизы Де Сальво рассказывается, как Вирджиния Вулф, прочитав работы Фрейда, начала сомневаться в подлинности собственных воспоминаний. Однако незадолго до этого она описала их в автобиографических очерках, а также об изнасиловании в детстве сводными братьями знала ее сестра Ванесса. Де Сальво пишет, что отныне Вирджиния рассматривала человеческое поведение уже не как логическое следствие детских переживаний – так было раньше, а как результат инстинктов, фантазий и желаний по Фрейду. Работы психоаналитика ввергли Вирджинию Вулф в полное замешательство: с одной стороны, она точно знала, что произошло, с другой, желала, как почти каждая жертва сексуального насилия, чтобы это не было правдой. В конце концов, она с радостью приняла теории Фрейда и пожертвовала ради этого отрицания собственной памятью. Она начала идеализировать своих родителей, изображать всю свою семью в очень положительном свете, чего раньше никогда не делала.

Признав Фрейда правым, она стала неуверенной, растерянной и с тех пор считала себя сумасшедшей. Де Сальво пишет:

Возможно, самоубийства удалось бы избежать, если бы у Вирджинии Вулф был знающий свидетель, с которым она могла бы поделиться своими чувствами по поводу столь рано постигшей ее жестокости. Но никого не было рядом, и она посчитала Фрейда экспертом. Писательница обманула себя, его сочинения сбили ее с толку, она была готова скорее разочароваться в себе, чем в великом отцовском образе Зигмунда Фрейда, который представлял тогда масштаб ценностей общества.

К сожалению, с тех пор он не сильно изменился. Еще в 1987 году журналисту Николаю Франку пришлось на себе прочувствовать возмущение, причиной которому стало его замечание в интервью Stern о том, что он никогда не простит отцу его жестокость. Родитель журналиста в военное время был гауляйтером в Кракове и причинял несусветные страдания многим людям, но от сына все общество ожидало снисхождения к этому чудовищу. Николаю Франку писали, что худшее, что мог сделать его отец, – это произвести на свет такого сына.

Артюр Рембо родился в 1854 году и умер от рака в 1891 году в возрасте тридцати семи лет, через несколько месяцев после того, как ему ампутировали правую ногу. Ив Бонфуа характеризует его мать как жестокую и беспощадную женщину. В этом сходятся все источники:

Каково было расти умному и чувствительному ребенку рядом с такой женщиной? Ответ можно найти в поэзии Рембо. Биограф пишет:

Мать держит детей под полным контролем и называет это материнской любовью. Очнувшись, ее сын видит эту ложь насквозь, понимает, что непрестанное беспокойство о внешних вещах не имеет ничего общего с истинной любовью, но он не может полностью пропустить в сознание свои догадки, потому что в детстве ему обязательно нужна любовь, хотя бы иллюзия любви. Ему не позволено ненавидеть мать, которая, казалось бы, так беспокоится о нем. Таким образом, он в бессознательном убеждении, что заслужил ложь и холод, направляет свою ненависть против себя. Его терзает отвращение, которое он проецирует на провинциальный город, на лживую мораль, как это делал Ницше, и на самого себя. Всю жизнь он пытается избежать этих чувств с помощью алкоголя, гашиша, абсента, опиума и долгих путешествий. В юности он дважды убегает из дома, но каждый раз его возвращают.

Ненависть к себе, а также поиск любви, в которой ему полностью отказали в начале жизни, отражается в поэзии автора. Позже, в школьные годы, ему посчастливилось встретить любящего учителя, который в решающие годы пубертата становится его товарищем, искренним другом и покровителем. Именно доверие позволяет Рембо писать и следовать своим философским мыслям. Но детство все равно держит его своей удушающей хваткой. Растворить отчаяние по поводу загубленной любви поэт пытается в философских размышлениях о сущности истинной любви. Но это не больше чем абстракция, потому что, несмотря на интеллектуальное неприятие морали, эмоционально Рембо все еще остается ее верным слугой.

Ему можно испытывать отвращение к самому себе, но не к матери, ему запрещено слышать болезненные послания детских воспоминаний, иначе будут разрушены надежды, помогавшие ему выжить в детстве. Рембо снова и снова пишет, что он может полагаться только на себя. Чему должен был научиться маленький мальчик у матери, которая вместо настоящей любви предлагала ему только свое расстройство и лицемерие? Вся его жизнь была грандиозной попыткой спасти себя от уничтожения матерью всеми доступными средствами.

Молодые люди, детство которых было похожим на детство Рембо, вероятно, очарованы его поэзией еще и потому, что смутно ощущают в ней собственную историю. Рембо, как известно, дружил с Полем Верленом. Его тоска по любви и искреннему общению, кажется, сначала рассеивается в этой дружбе, но недоверие, порожденное детством и проявляющееся в близости с любимым человеком, а также прошлое Верлена не дают этой любви шансов на жизнь. Пристрастие к наркотикам не позволяет обоим быть откровенными. Они травмируют друг друга, в конце концов. Верлен действует на поэта так же разрушительно, как и его мать. Будучи пьяным, он дважды стреляет в возлюбленного, за что расплачивается двумя годами тюремного заключения.

Чтобы спасти настоящую, бескорыстную любовь, которой Рембо недоставало в детстве, он ищет любовь в милосердии, понимании, сострадании к ближнему. Это стремление дать другому то, чего сам не получил, проявляется в желании понять друга, помочь ему понять себя, но вытесненные эмоции детства встают на пути поэта. Он не находит спасения в христианской любви к ближнему, потому как его неподкупное восприятие не допускает самообмана.

Таким образом, Рембо всю свою жизнь проводит в поисках собственной истины, которая остается сокрытой от него, потому как поэт очень рано научился ненавидеть себя за то, что причинила ему мать. Он воспринимает себя как чудовище, свою гомосексуальность как порок, отчаяние как грех. При этом он не позволяет себе направить нескончаемую и оправданную ярость туда, откуда она взяла свое начало, на женщину, что держала его в своей тюрьме так долго, как только могла. Всю свою жизнь он пытается сбежать из этой тюрьмы с помощью наркотиков, путешествий, иллюзий и особенно поэзии, но во всех этих отчаянных попытках открыть двери на свободу одна, самая важная из них, остается закрытой: дверь в эмоциональную реальность собственного детства, к чувствам маленького ребенка, которому пришлось вырасти без защиты отца, с тяжело больной, злобной женщиной.

Биография Рембо наглядно показывает, как организму приходится всю жизнь искать настоящее питание, которого его лишили так рано. Поэт действовал из желания восполнить недостаток, утолить голод, который уже нельзя было утолить. Употребление наркотиков, многочисленные поездки, дружбу с Верленом можно расценить не только как бегство от матери, но и как поиск питания, в котором Рембо было отказано матерью. Поскольку внутренней реальности суждено было оставаться бессознательной, жизнь мужчины состоит из навязчивых повторений. После каждого неудачного бегства он возвращается к матери: после расставания с Верленом и после того как пожертвовал своим творчеством, на долгие годы отказавшись от литературы и косвенно удовлетворив тем самым требования матери стать торговцем. Перед смертью в Марсельской больнице Рембо был с матерью и сестрой в Роше, где ухаживали за ним по его просьбе. Вот так поиски любви матери закончились в тюрьме детства.

Юкио Мисима, знаменитый японский писатель и драматург, совершивший харакири в 1970 году в возрасте сорока пяти лет, часто называл себя монстром, потому что чувствовал в себе склонность к нездоровому, извращенному. Его фантазии касались смерти, темного мира, сексуального насилия. С другой стороны, его стихи наполнены исключительной чувствительностью, которая свидетельствует, что он, должно быть, сильно страдал под тяжестью трагических переживаний детства.

Мисима был первым ребенком своих новобрачных родителей, которые, как это было принято в то время в Японии, жили в доме родителей в момент появления первенца в 1925 году. Почти с самого младенчества внука взяла в свою комнату пятидесятилетняя бабушка, его кровать стояла рядом с ее, и мальчик жил там годами, отрезанный от всего мира, всецело подчиненный ее нуждам. Бабушка страдала от тяжелой депрессии и пугала ребенка внезапными приступами истерики. Она презирала своего мужа, а также своего сына, отца Мисимы, но по-своему боготворила внука, который должен был принадлежать только ей.

Писатель вспоминает в автобиографических записях, что в комнате, которую он делил с бабушкой, было душно и дурно пахло. Однако нет ни гнева, ни возмущения по поводу своего положения, потому что оно казалось Мисиме абсолютно нормальным. В четыре года у него развилось тяжелое хроническое заболевание, которое определили как аутоинтоксикацию.

В шесть лет мальчик пошел в школу, где он впервые познакомился с другими детьми, среди которых, однако, чувствовал себя странным и чужим. У него были трудности в общении с другими учениками, более свободными эмоционально и обладавшими другими воспоминаниями о своих семьях. Когда Мисиме было девять лет, его родители переехали в собственную квартиру, но сына с собой не взяли. В это время он начинает писать стихи, и бабушка его очень поддерживает. В 12 лет мальчик переезжает к родителям, и мать также начинает гордиться тем, что пишет ее сын, но отец уничтожает рукописи, после чего Мисима вынужден писать втайне. Дома он не находит понимания и теплого приема.

В то время как бабушка хочет сделать из внука маленькую девочку, отец воспитывает мальчика при помощи битья. Поэтому Мисима часто ходит к бабушке, которая становится для него убежищем от жестокости отца. В возрасте 12–13 лет бабушка отвела внука в театр, распахнув перед ним двери в новый мир: мир чувств.

Я понимаю самоубийство Мисимы как отражение его неспособности пережить детские чувства бунта, гнева, возмущения поведением собственной бабушки. Он не мог выразить свои чувства, потому что все же был ей благодарен. Ребенку бабушка казалась спасением от одиночества и жестокости отца. Его настоящие чувства оказались запертыми в тюрьме привязанности к женщине, которая с самого начала использовала ребенка для удовлетворения собственных потребностей, возможно, даже и сексуальных. Но об этом биографы обычно умалчивают. До конца сам Мисима об этом не говорил, он никогда по-настоящему так и не открыл правды.

Приводят множество причин харакири Мисимы. Но самая очевидная редко упоминается, потому что быть благодарным родителям, бабушкам и дедушкам или людям, которые их заменяли, даже если они мучили, считается вполне нормальным. Под этой моралью мы хороним наши истинные чувства и подлинные потребности. Тяжелые болезни, ранние смерти и самоубийства являются логическим следствием подчинения законам, которые мы называем моралью и которые, в сущности, способны погубить настоящую жизнь во всем мире, пока сознание терпит эти законы и почитает их больше, чем саму жизнь. Поскольку организм человека в этом не участвует, он начинает говорить языком болезней, который не понять, пока не увидеть факта отрицания истинных чувств детства.

Некоторые заповеди декалога могут существовать и сегодня. Но четвертая противоречит законам психологии. Необходимо признать, что «вымученная» любовь может причинить очень много вреда. Люди, которых любили в детстве, смогут любить своих родителей без необходимости следовать какой-либо заповеди. Но следование заповеди никогда породит любовь.

Тот, у кого нашлось достаточно времени и желания, чтобы погрузиться в мир Марселя Пруста, знает, какое богатство чувств, ощущений, образов и наблюдений может подарить читателю этот автор. Чтобы так писать, ему самому нужно было существовать в богатом этими явлениями мире во время многолетней работы над своими произведениями. Почему эти переживания не дали ему сил жить? Почему он умер уже через два месяца после завершения книги? И почему от удушья? «Потому что он страдал астмой и в конечном итоге заработал пневмонию», – таков обычный ответ. Но почему он страдал астмой? Первый тяжелый приступ мальчик испытал еще в девятилетнем возрасте. Что послужило толчком к этой болезни? Разве он не был любимым ребенком своей матери? Чувствовал ли он ее любовь или скорее боролся с сомнениями?

Дело в том, что он смог описать свои наблюдения, мир своих чувств и мыслей только после того, как умерла его мать. Иногда он чувствовал себя обузой для нее и никогда не показывал ей себя настоящего, свои мысли и эмоции. Это ясно из его писем к матери, которые я процитирую ниже. Она «любила» его по-своему. Мать очень заботилась о сыне, но хотела решать за него все в мельчайших подробностях, диктовать ему свое мнение, разрешать или запрещать что-то в восемнадцать лет. Мать хотела его видеть таким, каким он ей был нужен – зависимым и послушным.

Он же пытался сопротивляться, но просил за это прощения со страхом и отчаянием – настолько сильно он боялся лишиться ее благосклонности. Хотя он всю жизнь искал настоящей любви матери, ему приходилось защищаться от ее постоянного контроля и притязания на власть, внутренне отстранившись. Астма Пруста выражала эту потребность. Он вдыхал слишком много воздуха (любовь) и не мог выдыхать лишний (контроль), не мог восстать против материнского плена.

Хотя великолепные произведения автора помогали ему выражать себя и вдохновляли других людей, Пруст много лет страдал физически, не способный осознать свои страдания из-за постоянного контроля и требований матери. Видимо, он до конца, до самой смерти вынужден был щадить свою интериоризованную мать и сам остерегался истины. Его организм не мог это принять, ведь он знал всю правду, наверное, еще со дня рождения Марселя. Для него, организма, манипуляции и беспокойство никогда не были выражением настоящей любви, но были признаком страха. Вероятно, это был страх довольно посредственной, покорной, добропорядочной матери перед необыкновенным творчеством сына. Жанне Пруст очень хотелось хорошо сыграть роль жены известного врача и быть признанной в обществе, мнение которого для нее было очень важным. Оригинальность и живость Марселя она воспринимала как угрозу, а потому всеми силами стремилась уничтожить. Все это не ускользнуло от смышленого, чувствительного ребенка, которому тем не менее долго пришлось молчать. Только после смерти матери ему удалось опубликовать свои острые наблюдения и критически представить общество своего времени, что до него едва ли кто делал. Собственная мать была не задета критикой, хотя именно эта женщина послужила для нее образцом.

В тридцать четыре года, сразу после смерти матери, Пруст писал Монтескье:

В этом описании любви к матери отражается трагическая зависимость и привязанность Пруста, которая не давала ему свободы и не оставляла возможности открыто сопротивляться постоянному контролю. В свою очередь, потребность выражалась в астме: «Я вдыхаю так много воздуха и не могу его выдохнуть; все, что она мне дает, должно быть хорошим для меня, даже если я от этого задыхаюсь».

Возвращение к детству писателя проливает свет на истоки этой трагедии, объясняя, почему Пруст всей душой и так долго был привязан к матери, будучи не в силах освободиться от нее, хотя, несомненно, из-за нее страдая.

Родители Пруста поженились 3 сентября 1870 года, и 10 июля 1871 года родился их первый сын Марсель. Это произошло в очень беспокойную ночь в районе Парижа Отёй, когда население все еще пребывало в шоке от прусского вторжения. Легко представить, что новоиспеченная мать едва ли могла абстрагироваться от царившей вокруг нервозности, чтобы настроиться исключительно на любовь к новорожденному ребенку. Очевидно также, что тело младенца чувствовало беспокойство и сомнения по поводу своего появления на свет. В подобной ситуации ребенку, конечно, требуется больше успокоения, чем ему дали. Дефицит в определенных обстоятельствах может вызвать у младенца страх смерти, который впоследствии сильно скажется на его детстве. Вероятно, это и произошло с Марселем.

Все свое детство мальчик не мог заснуть без материнского поцелуя, и чем больше родители и все окружение воспринимало это как постыдное непослушание, тем сильнее становилась потребность. Как и любой ребенок, Марсель отчаянно хотел верить в любовь матери, но никак не мог освободиться от воспоминаний собственного тела, относящихся к смешанным чувствам матери непосредственно после его рождения. Поцелуй на ночь вроде как стирал первое воспоминание его организма, но уже на следующий вечер сомнения закрадывались вновь. Тем более что постоянные вечерние приемы гостей в салоне их дома могли пробудить в ребенке чувство, что множество мужчин и женщин из высшего буржуазного общества были для матери важнее, чем он. Каким же крошечным он был по сравнению с ними. Мальчик лежал в постели, ожидая знака любви, которого так желал. То, что он постоянно получал от матери, – это беспокойство о его хорошем поведении, его приспособленности, его «нормальности».

Позже, став взрослым, Марсель отправился исследовать мир, который, по его ощущениям, украл у него любовь матери. Сначала он делал это в качестве салонного денди, а затем, после того как мать умерла, в своей фантазии, описывая окружающий мир с удивительной страстью, точностью и чувствительностью. Он будто отправился в большое путешествие, чтобы наконец получить ответ на вопрос: «Мама, почему все эти люди интереснее меня? Разве ты не видишь их пустоту, их снобизм? Почему так мало значит для тебя моя жизнь, моя тоска по тебе, моя любовь? Почему я тебя обременяю?»

Так, может быть, подумал бы ребенок, если бы мог осознать свои эмоции, но Марсель был послушным мальчиком и не хотел доставлять неприятности. Итак, он отправился в мир своей матери, и этот мир начал очаровывать его; писатель мог свободно воссоздавать его в творчестве, как это делает любой художник, а также мог беспрепятственно критиковать его. И все это он делал в постели. Отсюда он совершал воображаемые путешествия, как будто постель больного могла защитить его от последствий мощного разоблачения, от страшного наказания.

Писатель может позволить своим персонажам выражать те настоящие чувства, которые он сам себе никогда не позволил бы испытать по отношению к родителям. В весьма автобиографичном романе «Жан Сантей», который появился лишь после смерти писателя, Пруст прямо выражает потребность, давая понять, что он чувствовал отторжение родителей. Это произведение среди прочих использовал Клод Мориак в качестве биографического источника о юношеских годах автора.

Писатель говорит о «великом несчастье… в природе этого сына, в состоянии его здоровья, характере, склонном к печали, его расточительности, вялости, невозможности подыскать для себя место в жизни» и о «пустой трате даров его ума» [26; с. 1051].

В том же романе от имени героя Жана он показывает свой протест против матери:

Однако после смерти матери он не пишет ничего, кроме слов любви. Где же настоящая жизнь с ее сомнениями и сильными чувствами? Все обратилось в искусство, и за это бегство от реальности пришлось заплатить астмой.

В письме от 9 марта 1903 года Марсель пишет своей матери: «Но я не претендую на радость. Я давно от нее отказался» [25; с. 109]. В декабре 1903 он пишет: «Но хотя бы я заклинаю ночь замыслом жизни по Твоей воле…» [25; с. 122], и далее в том же письме: «Пусть лучше у меня будут приступы, и я буду тебе нравиться, чем мне жить без них, но не нравиться тебе» [25; с. 123]. Очень показательной для конфликта тела и морали является цитата из письма Пруста начала декабря 1902 года:

Ставшее знаменитым воспоминание Пруста о французском печенье «Мадлен», которое макают в чай, – это рассказ о редком счастливом моменте, когда он чувствовал себя спокойно и безопасно с матерью. Однажды, будучи одиннадцатилетним мальчиком, он пришел замерзший и промокший с прогулки, мать обняла его и дала ему горячий чай с печеньем «Мадлен». Без упреков. Этого, видимо, было достаточно, чтобы на какое-то время освободить ребенка от страха смерти, вероятно, затаенного в нем с рождения и связанного с неуверенностью по поводу появления на свет.

Из-за частых наказаний и критических замечаний родителей скрытый страх постоянно пробуждался. Умный ребенок мог предположить: «Мама, я тебе не нужен, ты хочешь, чтобы я был другим, ведь ты мне это часто показываешь и говоришь снова и снова». В детстве Марсель не мог выразить это словами, и причины его тревоги оставались скрытыми от всех. Он лежал один в комнате, ожидая доказательства материнской любви и объяснения, почему она хотела видеть его другим, а не таким, каким он был. Это причиняло боль. Боль, видимо, была слишком велика, чтобы ее можно было испытать, изыскания и вопросы превратились в литературу и были изгнаны в мир искусства.

Марселю Прусту не удалось расшифровать загадку своей жизни. Я думаю, что «В поисках утраченного времени» было его непрожитой жизнью. При этом мать Пруста была вовсе не хуже и не лучше среднестатистической матери того времени, и она, несомненно, по-своему беспокоилась о благополучии сына. Я не могу присоединиться к хору биографов, которые так восхваляют материнские качества Жанны, потому что моя система ценностей разнится с их системой. Один из исследователей пишет, например, что мать была примером для сына в такой добродетели, как самопожертвование. Вероятно, это правда, поскольку Пруст еще при жизни матери научился не наслаждаться собственной радостью. Только я не считаю подобное отношение к жизни достойным похвалы или добродетелью.

Тяжелую физическую болезнь вызвала обязанность быть безусловно благодарным и невозможность оказать сопротивление материнскому контролю и ограничению. Именно интериоризованная мораль заставляла Марселя Пруста подавлять внутренний бунт. Если бы он мог когда-нибудь поговорить с матерью так, как говорил его герой Жан Сантей, у него не развилась бы астма, он не страдал бы от приступов удушья, ему не пришлось бы провести полжизни в постели и он не умер бы так рано. Писатель ясно говорит в письме к матери, что предпочел бы заболеть, чем взять на себя риск ей не понравиться. Высказывания подобного рода не редкость и сегодня, нужно только представить себе, какие последствия имеет подобная эмоциональная слепота.

Джеймсу Джойсу пришлось перенести пятнадцать глазных операций в Цюрихе. Чего же он не мог видеть и чувствовать? После смерти отца в письме от 17 января 1932 года к Харриет Шоу Уивер он пишет следующее:

От этого идеализированного представления отца очень отличается письмо Джойса к жене от 29 августа 1904 года, написанное после смерти матери:

Сколько страданий старшего сына матери семнадцати детей и алкоголика, склонного к насилию, скрыто за этими рассудительными фразами? Эти страдания Джойс не выражал в своих произведениях, напротив, в его книгах встречаешь защиту от страданий при помощи блестящей провокации. Отцовский фарс поражал ребенка, которого часто били, и, будучи уже взрослым, он превратил его в литературу. Большой успех его романов я также связываю с тем, что многие люди особенно ценят именно эту форму эмоциональной защиты в литературе. Этим феноменом я занималась в своей книге «Пробуждение Евы», основой которой послужил автобиографический роман Фрэнка Маккорта «Прах моей матери».

Вероятно, есть бесчисленное множество других людей, судьба которых сложилась так же трагично. Но упомянутые здесь авторы известны во всем мире, и поэтому правдивость моих слов можно подтвердить с помощью их произведений и биографий. Общим для представленных писателей было то, что они остались верны четвертой заповеди и всю жизнь чтили своих родителей, причинивших им тяжкие страдания. Они пожертвовали собственными потребностями в истине, верностью себе, искренним общением, пониманием себя и других, возложив на алтарь родителей в надежде быть любимыми и больше не быть отвергнутыми. Они дистанцировались от правды, выраженной в своих произведениях, которая была заперта в тюрьме отрицания под грузом четвертой заповеди.

Этот уход от правды привел к тяжелым болезням и ранней смерти, что доказывает снова и снова, что Моисей сильно ошибался, когда говорил, что чтить родителей значит жить дольше. По крайней мере, представленные здесь случаи вступают в противоречие с этим выводом. Конечно, многие люди живут долго, даже если они всю жизнь идеализируют своих родителей, которые с ними жестоко обращались. Однако мы не знаем, как они справились со своей неправдой. Большинство бессознательно передали ее следующему поколению. С другой стороны, мы знаем, что упомянутые писатели начали подозревать существование своей правды. Но изолированные в обществе, которое всегда встает на сторону родителей, они не могли найти в себе мужества, чтобы отказаться от отрицания спасительной истины.

Насколько сильным бывает давление общества, каждый может почувствовать сам. Если кто-то во взрослом возрасте осознает жестокость матери и говорит об этом открыто, он услышит от всех, даже от психолога: «Но ей тоже было тяжело, она так много сделала для тебя. Ты не должен осуждать ее, представлять все в черно-белом цвете, оценивать ее однобоко. Идеальных родителей не существует» и т. д. Такое чувство, что те, кто приводят подобные аргументы, защищают собственных матерей, на которых никто и не нападает – человек говорит лишь о своей матери.

Давление общества куда сильнее, чем кажется, и поэтому я надеюсь, что мой рассказ о писателях будет расценен не как приговор, не как критика отсутствия мужества в этих великих людях, а как трагедия тех, кто чувствует правду, но не может допустить ее существования в своей изоляции. Я пишу эту книгу с надеждой избавить от изоляции. Ведь мы нередко встречаемся с одиночеством ребенка – теперь уже взрослого пациента, даже на сеансах терапии, которая также проводилась под диктатом четвертой заповеди.

Судьбы писателей, описанные в первой части этой книги, относятся к минувшим столетиям. Что изменилось с тех пор? На самом деле не так много, за исключением того, что сегодня некоторые из бывших жертв физического или «всего лишь» душевного насилия ищут методы лечения, чтобы избавиться от последствий самых ранних травм. Но как они, так и их терапевты часто отворачиваются, чтобы не видеть полной правды о детстве, поэтому освобождение происходит очень редко. В лучшем случае происходит кратковременное ослабление симптомов, если клиенту предоставляется возможность пережить свои эмоции. Теперь человек может чувствовать их, выражать их в присутствии другого, что раньше ему никогда не разрешали. Но если терапевт находится в услужении каким-то богам (образу родителей), будь то Яхве, Аллах, Иисус, коммунистическая партия, Фрейд, Юнг и др., вряд ли он поможет клиенту встать на путь самостоятельности. Мораль четвертой заповеди часто держит обоих в своих рамках, и организм клиента платит за эту жертву свою цену.

Возможно, меня упрекнут в наивном оптимизме за утверждение, что эта жертва не нужна и что можно освободиться от диктата морали и четвертой заповеди, не наказывая себя и не причиняя вреда другим. Как мне доказать человеку, всю жизнь придерживавшемуся необходимых для выживания ограничений и теперь не способному представить свою жизнь без них, что он может освободиться от этого? Благодаря тому, что я нашла ключ к пониманию своей истории, мне удалось обрести эту свободу, однако я должна признать, что не являюсь хорошим примером, потому что мне потребовалось более сорока лет, чтобы прийти к этому. Но я знаю людей, которым удалось в более короткий срок раскопать воспоминания и с помощью правды покинуть собственное убежище. Мой путь был так долог, потому что десятилетиями я прокладывала его сама и только в конце нашла помощника, в котором нуждалась.

Мне встречались люди, которым тоже нужно было в первую очередь узнать свою историю, понять, от чего они должны были защищаться, что их пугало и как эти страхи и нанесенные им в раннем детстве тяжелые травмы повлияли на всю их жизнь. Как и я, они боролись против диктатуры традиционной морали, однако редко были одиноки. Им в помощь были книги, терапевтические группы, способные облегчить освобождение. После того, как эти люди признавали свой опыт, они могли отказаться от замешательства и позволить себе возмущение и ужас по мере приближения к своей правде.

Хенрик Ибсен когда-то говорил об опорах нашего общества, имея в виду силы, которые извлекают выгоду из его лживости. Я надеюсь, что люди, осознавшие свою историю и освободившиеся от навязанной моралью лжи, станут опорой будущего сознательного общества. Без осознания того, что происходило с нами у истоков жизни, вся культурная деятельность для меня – фарс. Писатели хотят создавать хорошую литературу, но при этом не стремятся найти источник своего творчества, своего стремления к выражению и общению. Большинство боится потерять в поисках творческие способности. Подобный страх я нахожу у художников, даже у тех, кто, на мой взгляд, вполне отчетливо изображал на картинах свои бессознательные страхи. Это и Фрэнсис Бэкон, и Иероним Босх, и Сальвадор Дали, и многие другие сюрреалисты. С помощью своих произведений они ищут общения, но на уровне, который защищает их отрицание детских переживаний, называя все это искусством.

Привлекать внимание к истории жизни художника – одно из табу культурной жизни. Однако, на мой взгляд, именно неосознанная история побуждает художника к новым формам выражения [19]. Скрытая от своего носителя и от общества, она не раскроет рано познанные страдания от воспитания и не пойдет против заповеди «чти своих родителей».

В этом бегстве от правды участвуют почти все учреждения, ведь ими руководят люди, большинством из которых руководит страх перед самим словом «детство». Этот страх встречается везде: в кабинетах врачей, психотерапевтов, адвокатов, в судах и очень часто в СМИ.

Во время моего последнего визита в книжный магазин одна продавщица рассказала о телепередаче про жестокое обращение с детьми. Там были показаны случаи крайней жестокости, например, мать с синдромом Мюнхгаузена, которая работала медсестрой, во время посещения врачей со своими детьми выдавала себя за любящую и заботливую родительницу, но дома с помощью медикаментов вызывала болезни у своих детей, от которых они в конечном итоге умирали, а сама мать долго оставалась вне подозрений. Моя собеседница была возмущена тем, что даже эксперты при обсуждении проблемы ни слова не сказали о том, откуда берутся такие матери. Как будто это было приговором божьим. «Почему они не сказали правду? – спросила меня эта женщина. – Почему эксперты не сказали, что с этими матерями когда-то жестоко обращались и они повторяют то же самое?» Я ответила: «Эксперты сказали бы, если бы знали, но, по-видимому, они не знают». «Как это возможно, – недоумевала женщина, – ведь я знаю, а я даже не эксперт? Достаточно прочитать несколько книг. С тех пор как я увлеклась литературой, мои отношения с детьми сильно изменились. Как эксперт может говорить, что, к счастью, подобные экстремальные случаи жестокого обращения с детьми редки и что причины их понять нельзя?» Мнение собеседницы дало понять, что мне все-таки придется написать книгу. Возможно, потребуется некоторое время, чтобы читатели стали воспринимать ее как облегчение. Но не сомневаюсь, что некоторые уже сейчас подтвердят мною сказанное собственным опытом.

Мои попытки передать Ватикану знания о роли раннего детства в судьбе человека показали, насколько нереально пробудить чувство милосердия в мужчинах и женщинах, еще в начале жизни научившихся так сильно подавлять настоящие, естественные чувства, что, по-видимому, на всю жизнь стерло любой их след. Не осталось и любопытства к чувствам других. Люди, которым в детстве устраивали психологическую расправу, будто живут во внутреннем бункере, где им разрешено молиться только Богу. Они делегируют ему свою ответственность и добросовестно выполняют церковные предписания, чтобы не быть наказанными за какие-либо проступки якобы любящим Богом.

Вскоре после ареста Саддама Хусейна во всем мире внезапно раздались подбадриваемые Ватиканом голоса жалости к беспощадному тирану, которого до тех пор боялись. На мой взгляд, в нашем суждении о тиранах мы не можем исходить лишь из нормального сострадания к отдельному человеку и при этом забывать о его поступках.

Саддам Хусейн родился 28 апреля 1937 года и вырос в крестьянской семье, жившей близ Тикрита очень бедно, не имея собственной земли. По данным биографов Джудит Миллер и Лори Милрои [23], его биологический отец покинул мать незадолго до или после его рождения. Его отчим, пастух, постоянно унижал мальчика, называл его сыном шлюхи, безжалостно бил и жестоко мучил его. Чтобы максимально эксплуатировать зависимого ребенка, отчим запретил ему до десятого года жизни ходить в школу, а вместо этого будил среди ночи и приказывал пасти стадо.

В формирующие годы у каждого ребенка развиваются представления о мире и о ценностях в жизни. Появляются желания, об исполнении которых он мечтает. У Саддама, пленника своего отчима, желание могло быть только одно: безграничная власть над другими. Вероятно, мысль развивалась так: спасти украденное достоинство он сможет только в том случае, если будет обладать такой же властью над другими, какой его отчим обладал над ним. В детстве мальчика не было других идеалов и образцов для подражания: был только всемогущий отчим и он, жертва, полностью подвластная террору. По такому образцу взрослый Саддам впоследствии организовал тоталитарную систему своей страны. Его тело не знало ничего, кроме насилия.

Каждый диктатор отрицает свои детские страдания и пытается забыть их с помощью мании величия. Но поскольку бессознательное человека фиксирует всю его историю в клетках тела, однажды оно все же сталкивает человека со своей правдой. То, что Саддам со своими многочисленными миллиардами искал убежище именно вблизи места своего рождения, где ему никогда не помогали в детстве, в очень подозрительном районе, на самом деле не способном защитить его, говорит о безысходности его детства и навязчивой повторяемости действий. В детстве для Саддама тоже не было никаких шансов.

Можно заметить, что характер тирана не меняется в течение жизни. Он злоупотребляет властью с целью разрушения, пока ему не окажут сопротивление, потому как его подлинная, бессознательная, скрытая за сознательной деятельностью цель остается неизменной: с помощью власти ликвидировать пережитые в детстве и вытесненные из сознания унижения. Но поскольку этого никогда не достичь, ведь прошлое нельзя уничтожить или исправить, покуда существует отрицание собственных страданий, деятельность диктатора обречена на неудачу в своей навязчивой повторяемости. Все новые и новые жертвы будут расплачиваться за это.

Своим поведением Гитлер продемонстрировал всему миру, как его отец обращался с ним в детстве: уничижительно, беспощадно, спесиво, грубо, хвастливо, извращенно, самовлюбленно, недальновидно и глупо. Гитлер остался верен отцу, бессознательно копируя его. По той же причине другие известные диктаторы: Сталин, Муссолини, Чаушеску, Иди Амин, Саддам Хусейн и прочие – вели себя подобным образом.

Биография Саддама – это образцовый пример крайнего унижения ребенка, за которое впоследствии тысячам пришлось расплачиваться жизнями, став жертвами мести. То, что люди все же отказываются извлечь урок из простых фактов, кажется гротескным, но вполне объяснимым. Бессовестный тиран мобилизует вытесненные страхи людей, которых когда-то били в детстве, которые и раньше не могли обвинить своего отца, и сегодня этого сделать не могут, которые остаются преданными своим родителям, несмотря на перенесенные муки. Любой тиран олицетворяет жестокого отца, от которого все зависят целиком и полностью, с надеждой когда-нибудь превратить его в любящего человека с помощью собственной слепоты. Возможно, именно из-за такой надежды представители католической церкви проявили жалость к Хусейну.

Два года назад, когда я представляла Ватикану материал о последствиях битья детей и просила о просвещении молодых родителей на эту тему, я обратилась к нескольким кардиналам за помощью. Ни у одного из них мне не удалось пробудить ни малейшего интереса к игнорируемой во всем мире, но животрепещущей проблеме детства. Ни малейшего признака их христианского сострадания к детям я не заметила. Однако сегодня они недвусмысленно показывают, что способны на милосердие, но отнюдь не к детям, познавшим жестокое обращение, не к жертвам Саддама, а к нему самому, безжалостному образу отца, символизирующего грозного деспота.

Избитые, замученные, униженные дети, которым никогда не помогал ни один свидетель, обычно развивают большую терпимость к жестокостям родителей и, по-видимому, поразительное равнодушие к страданиям таких же, как они. О том, что когда-то они сами принадлежали к группе выросших в жестокости детей, они знать не хотят, и равнодушие защищает их от того, чтобы открыть глаза. Так они становятся адвокатами зла, даже если очень убеждены в своих гуманных намерениях. С ранних лет они доверяют не собственным чувствам, а только предписаниям родителей, учителей и церковных авторитетов.

Теперь взрослые задачи не оставляют им времени для восприятия собственных чувств, если только чувства не вписываются в патриархальную систему ценностей, в которой живут эти люди. В этой же плоскости находится и сострадание к отцу, несущему деструктивность и опасность. Вероятно, чем серьезнее преступление тирана, тем больше он может рассчитывать на понимание, пока его почитателям наглухо закрыт доступ к собственным детским страданиям.

Уже несколько лет я читаю рассказы на интернет-форумах Ourchildhood и часто вижу вот что: большинство новичков пишут, что уже многое прочитали на форуме и сомневаются, место ли им тут, потому что их родители с ними не обращались так жестоко, как с некоторыми участниками форума. Хоть иногда их били, плохо с ними поступали и даже унижали, им не пришлось страдать так же, как страдали многие другие пользователи ресурса. Однако со временем я вижу, как эти люди начинают писать о возмутительном поведении своих родителей, которое без оговорок можно назвать жестоким. С этим соглашаются и другие участники форума. Таким образом, тем, кто сначала не видел серьезной проблемы, нужно определенное время, чтобы пережить детские страдания, и благодаря состраданию интернет-собеседников они потихоньку позволяют проявиться своим чувствам.

Этот пример показывает отношение всего населения мира к жестокому обращению с детьми, которое мягко называют нежелательным поведением родителей. Якобы у них наилучшие намерения, но они не справляются с воспитанием. Все в один голос твердят, что безработица или переутомление заставляют отца размахивать кулаками, а напряженными отношениями в браке объясняют то, что матери ломают вешалки о своих детей. Столь абсурдные причины – плоды нашей морали, которая всегда была на стороне взрослых и против ребенка. При этом страдания детей не могут быть осознаны, и именно это заложено в основу моих форумов. Здесь люди рассказывают о своих страданиях и, я надеюсь, понимают, что маленькому ребенку приходится терпеть без помощи общества. Благодаря подробным рассказам становится ясно, как возникает ненависть, далеко заводящая человека. В беседе люди начинают понимать, что изначально невинный ребенок, повзрослев, способен, к примеру, воплотить безумие сумасшедшего в действия и организовать, оправдать, провести и предать забвению чудовищный холокост.

Но вопрос о том, какие детские события, какая жестокость и какие унижения способствовали тому, что из нормальных детей получились монстры, общественность по-прежнему игнорирует. И монстры, и те, кто направил гнев и ярость против самих себя и оттого заболел, защищают родителей, когда-то сурово наказывавших за любое непослушание, от малейшего упрека. Они просто не знают, как эта жестокость им навредила, они не знают, как сильно от нее страдали, и не хотят знать сейчас, называя ее добродетелью.

Даже в книгах о терапевтической самопомощи и в обширной литературе о терапевтическом сопровождении едва ли можно найти проявления безусловной солидарности ребенку. Читателю советуют выйти из роли жертвы, никого не обвинять в своей покалеченной жизни, стать верным себе, чтобы обрести свободу от прошлого и все же оставаться в хороших отношениях с родителями. Я вижу в этих советах противоречия «черной» педагогики и традиционной морали. Кроме того, я вижу опасность в том, что замученного ребенка так и оставят в его смятении и с предъявленными ему требованиями морали, из-за чего он может не повзрослеть всю свою жизнь.

Ведь повзрослеть – значит перестать отрицать правду, почувствовать в себе вытесненное страдание, осознать историю, которую тело хранит в эмоциональной форме, интегрировать ее и больше не вытеснять. Удастся ли сохранить связь с родителями – покажут обстоятельства, но то, что должно произойти, – это отказ от болезненной привязанности к интериоризованным родителям, которую ошибочно называют любовью, но это не любовь. Привязанность состоит из различных компонентов, таких как благодарность, сочувствие, надежды, отрицание, иллюзорность, покорность, страх и боязнь наказания.

Я долго размышляла, почему одни люди могут назвать свою терапию успешной, а другие, несмотря на десятки лет психоанализа и других практик, буквально погрязли в симптомах, не имея возможности от них избавиться. Так вот в каждом случае, который был назван успешным, мне удалось обнаружить, что человек смог освободиться от разрушительной привязанности ребенка, познавшего жестокость. При этом его сопровождал кто-то, кто отыскал его истинную историю и помог выразить возмущение по поводу поступков родителей. Став взрослыми, эти люди смогли свободно формировать свою жизнь без ненависти к родителям.

Совсем иначе происходило у людей, которых на терапии склоняли к прощению и которые верили, что оно действительно подарит исцеление. Они оставались пленниками того маленького ребенка, который думает, что любит родителей, но на самом деле позволяет им контролировать себя и губить (с помощью болезней) всю жизнь. Такая зависимость способствует ненависти, и хоть она подавлена, но остается активной и ведет к агрессии против невинных. Мы ненавидим только до тех пор, пока чувствуем себя бессильными.

Я получила сотни писем, которые доказывают мое утверждение. Например, двадцатипятилетняя женщина по имени Паула, страдавшая от аллергии, пишет, что ее дядя сексуально домогался ее в детстве каждый раз, когда приезжал в гости, и беззастенчиво дотрагивался до ее груди в присутствии членов семьи. В то же время именно он был единственным человеком, который обращал внимание на ребенка и общался с ней. Никто не защищал девочку, а если она жаловалась родителям, они советовали ей не позволять дяде это делать. Родители не защищали дочь, но возлагали на нее ответственность.

Когда женщина написала мне, ее дядя страдал от рака, и Паула не хотела навещать его, потому что злилась на старика. Однако ее психолог считала, что позже наступит сожаление о таком поведении, женщине не стоит расстраивать семью. Послушав психолога, Паула пошла к дяде, подавляя подлинное чувство возмущения. Вскоре после его смерти воспоминания о домогательствах приобрели совершенно иную форму: теперь она даже чувствовала любовь к покойному родственнику.

Терапевт была довольна послушной пациенткой, да и собой тоже, любовь якобы исцелила Паулу от ненависти и от аллергии. Как вдруг у женщины развилась сильная астма, ее мучила одышка, и она никак не могла понять почему. Паула чувствовала себя чистой, ведь она смогла простить дядю и ни за что на него не обижалась. Так за что же ей это наказание? Именно наказанием за прежний гнев и возмущение она сочла вспышку болезни. Чуть позже она прочла мою книгу и написала мне письмо. Астма исчезла, как только она смогла отказаться от «любви» к дяде. Это пример покорности, а не любви.

Другая женщина была в замешательстве оттого, что после нескольких лет психоанализа у нее появились боли в ногах. Врачи не могли найти объяснений, поэтому она не исключала психологические причины. На сеансах психоанализа женщина много лет работала над своим предположением о том, что ее отец совершил над ней сексуальное насилие. Ей очень хотелось верить психоаналитику, что это всего лишь плод ее воображения, а не воспоминания о реальных событиях. Домыслы не позволяли ей понять причину боли в ногах. И, к ее великому удивлению, вместе с окончанием лечения исчезла и боль. Боль была для женщины сигналом о том, что она оказалась в мире, из которого не может выбраться. Пациентка хотела сбежать от психоаналитика и ее вводящих в заблуждение толкований, но не смела этого сделать. Возможно, боль на какое-то время блокировала потребность бежать, пока женщина не приняла решение прекратить сеансы и больше не ждать от них помощи.

Привязанность к родителям, которую я пытаюсь описать, – это привязанность к творящим насилие, мешающая нам помочь себе. Неудовлетворенные естественные детские потребности мы позже переносим на терапевтов, партнеров и собственных детей. Мы в силах поверить, что родители на самом деле игнорировали их или даже пытались нивелировать, из-за чего нам пришлось вытеснять эти желания и эмоции. Мы надеемся, что теперь другие люди, с которыми мы вступаем в отношения, наконец удовлетворят наши потребности, поймут нас, поддержат, станут уважать и снимут с нас ответственность за принятие важных решений. И мы не можем отказаться от ожиданий, поскольку они питаются нашей детской реальностью. Они исчезают со временем, если в нас появляется воля, чтобы встретиться лицом к лицу с правдой. Это непросто, потому что чаще всего связано с болью, но это возможно.

На форумах я часто наблюдаю, как некоторые злятся в ответ на чью-ту возмущенную реакцию на поступки родителей, которых они совсем не знали. Но жаловаться на поступки родителей и совершенно серьезно относиться к фактам и полностью принимать их – это разные вещи. Принятие провоцирует страх маленького ребенка перед наказанием, поэтому многие вытесняют самые ранние детские чувства, не видят истину, приукрашивают поступки и смиряются с идеей прощения. Они продолжают жить в плену детской позиции ожидания.

Первый психоанализ я опробовала в 1958 году, и, оглядываясь назад, понимаю, что мой аналитик находился под сильным влиянием морали. Заметить сразу это я не смогла, потому что выросла на тех же ценностях, и поэтому в тот момент не имела возможности понять, что была ребенком, подвергшимся жестокому обращению. Чтобы обнаружить этот факт, мне нужен был свидетель, который прошел схожий путь и больше не отрицал жестокого обращения с детьми, бытующего в обществе. Даже сегодня, более четырех десятилетий спустя, такая позиция не является само собой разумеющейся. Рассказы терапевтов, утверждающих, что они на стороне ребенка, чаще всего имеют воспитательный тон – естественный для авторов, никогда не рефлексировавших над ним.

Хотя некоторые цитируют мои книги и призывают клиентов быть справедливыми к самим себе, перестать подстраиваться под других, я как читатель чувствую, что эти люди постоянно дают советы, следовать которым на самом деле не получится. Ведь то, что я понимаю как результат долгой истории, часто описывается как дурные манеры, требующие исправления: «Надо научиться уважать себя, надо ценить свои качества, надо то и это». Существует целый ряд советов, направленных на то, чтобы помочь человеку восстановить самооценку. Но эти советы не содержат в себе инструкций о том, как снять блоки. Я считаю, что человек, который не может себя ценить, не может себя уважать, не может позволить себе свое творчество, делает это недобровольно. Его блоки – лишь результат истории, которую он должен узнать со всеми подробностями, прожить эмоционально, чтобы понять, как он стал таким, какой он есть. Если он понял это, потому что смог почувствовать, он больше не нуждается в советах. В помощь ему знающий свидетель, который сможет вместе с ним пойти по пути к правде, с которым человек позволит себе то, чего всегда желал, но в чем всегда отказывал: доверие, уважение и любовь к себе. Безусловно, ему стоит попрощаться с надеждой, что родители когда-нибудь дадут своему ребенку то, чего они лишили его в детстве.

Вот почему до сих пор мало кто идет по этому пути и многие довольствуются советами психологов или позволяют религиозным представлениям препятствовать открытию их правды. Я назвала страх решающим фактором, но вместе с тем считаю, что он уменьшится, если признание фактов жестокого обращения с детьми перестанет быть табу в обществе. До сих пор жертвы жестокого обращения отрицали правду именно из-за детского страха, способствуя ее полному сокрытию. Но если бывшие жертвы начнут рассказывать о том, что с ними было, терапевты тоже будут вынуждены признать реальность событий.

Недавно я слышала, как один психоаналитик в Германии публично заявил, что на своих сеансах он редко видит жертв детского насилия. Я была удивлена, потому что лично не знаю ни одного человека, который страдал бы от психологических симптомов, шел на лечение, но при этом не был подвержен насилию в детстве. Жестокость с детьми я называю насилием над телом и душой, хотя значение этого вида унижений тысячелетиями преуменьшали и использовали в качестве воспитательной меры. Быть может, это всего лишь определение, но в данном случае точность понятия мне кажется решающим фактором.

Недавно я проходила мимо детской карусели и ненадолго задержалась около нее, чтобы понаблюдать за эмоциями детей. Я заметила, что у большинства двухлетних детей на лицах читалась радость. Однако так было не со всеми. Некоторые определенно испытывали и страх от того, что ехали вот так, без сопровождения и на такой скорости, да еще и за рулем. Им было немного страшно, но они также и гордились, что теперь такие взрослые, раз едут сами. Проявлялось и любопытство (что там дальше?), и беспокойство (где сейчас мои родители?). Можно было наблюдать, как все эти чувства менялись и приобретали свое выражение в неожиданных переменах.

Покинув площадку, я задалась вопросом, что происходит в маленьком ребенке одного-двух лет, когда его тело используется для сексуальных потребностей взрослого. Как мне пришли в голову такие мысли? Может быть, их вызвало то, что радость, заметная на лицах детей, содержала в себе напряжение, недоверие. Я подумала, что быстрое вращение по кругу могло показаться детским телам чем-то чуждым, незнакомым и пугающим. Именно так, встревоженно и смущенно, выглядели лица детей, выходящих с карусели и крепко цепляющихся за родителей.

Может быть, подумала я, такое удовольствие совсем не для маленькой детской души и не запрограммировано природой. Ведь карусель – это искусственная машина, с помощью которой люди зарабатывают деньги. Размышление подвело меня к основной теме: как чувствует себя маленькая девочка, подвергшаяся сексуальному насилию, в то время как ее мать, отвергающая ребенка из-за собственного несчастливого детства и скрывающая теплые чувства, совсем не прикасается к ней? Девочка настолько изголодается по прикосновениям, что почти каждый телесный контакт станет воспринимать с благодарностью, как исполнение жгучего желания. Ребенок смутно подозревает неладное, если его тело, тоскующее по настоящему общению и нежному прикосновению, эксплуатируется отцом с целью мастурбации или утверждения власти взрослого.

Может случиться так, что ребенок станет подавлять разочарование, горе и гнев по поводу предательства своей истинной сущности, невыполненного обещания, но все же будет продолжать цепляться за отца в надежде на то, что когда-нибудь он выполнит обещание первых прикосновений, вернет ребенку достоинство и покажет ему, что такое любовь. Ведь вокруг нет никого, кто обещал бы девушке любовь. Однако эта надежда может быть разрушительной.

Может случиться так, что эта девушка, став взрослой женщиной, будет страдать от тяги к саморазрушению и будет вынуждена посещать сеансы терапии. Не исключено, что она будет испытывать желание лишь тогда, когда станет причинять себе боль. Так она сможет чувствовать хоть что-то, потому что насилие отца привело к уничтожению собственных чувств, которых больше нет в ее распоряжении. Может случиться и так, что женщина будет страдать экземой гениталий, как описывает автор Кристина Мейер в своей книге «Двойная тайна». Пациентка пришла на лечение с целым спектром симптомов, явно указывающих на то, что в детстве она подвергалась сексуальному насилию со стороны отца. У психоаналитика не возникло подозрения на это сразу, но работа велась кропотливо, и женщина смогла пролить свет на вытесненные давние истории жестокого, чудовищного насилия со стороны отца. На выяснение правды ушло шесть лет, согласно строгим аналитическим правилам, затем последовала групповая терапия и другие лечебные терапевтические меры. Возможно, срок психоанализа можно было бы сократить, если бы аналитик с самого начала рассмотрела в генитальной экземе недвусмысленный намек на раннюю эксплуатацию детского тела. Очевидно, шестнадцать лет назад врач была не в состоянии это сделать. Сама же она на этот вопрос ответила так: «Кристина не выдержала бы правды, если бы узнала ее до того, как были установлены хорошие психоаналитические отношения».

Возможно, я разделила бы эту позицию раньше, но мой опыт подсказывает, что никогда не рано рассказать ребенку, с которым жестоко обращались, о том, что вы ясно понимаете, и предложить ему свое участие. Кристина Мейер боролась за свою правду с неслыханной смелостью, и она с самого начала заслуживала, чтобы ее вывели на свет и помогли ей. Женщина всегда мечтала о том, чтобы психоаналитик обняла ее и утешила хоть раз, но врач оставалась верна своей школе, а потому так и не исполнила безобидного желания Кристины. При этом она могла хотя бы дать понять своей пациентке, что существуют любящие объятия, которые уважают границы другого и все же дают понять, что она не одинока в этом мире. Сегодня, когда существуют всевозможные виды телесной терапии, эта упрямая позиция психоаналитика, все же шокированного трагедией пациентки, может показаться странной, но с точки зрения психоанализа она абсолютно нормальна.

Я возвращаюсь к отправной точке этой главы и к маленьким детям, которые кружатся на карусели и чьи лица, помимо радости, выражают страх и дискомфорт. Необязательно сравнивать эту ситуацию с инцестом, это, скорее случайная идея, которая пришла мне в голову. Однако факт противоречивых эмоций, с которыми мы (как дети, так и взрослые) нередко встречаемся, можно воспринимать вполне серьезно. Мы, будучи детьми и не проясняя собственных чувств, часто сталкиваемся с хаосом, который повергает нас в серьезную неуверенность. Чтобы избежать растерянности и смятения, мы прибегаем к механизму самодистанцирования и вытеснения. Мы не чувствуем страха, мы любим наших родителей, доверяем им и стараемся во что бы то ни стало удовлетворить их желания, чтобы они были довольны нами.

Позже страх проявляется в партнерстве, и мы его не понимаем. Мы хотим и теперь, как в детстве, безмолвно принимать противоречия другого человека, чтобы быть любимыми, но наш организм предъявляет свои требования к истине и порождает симптомы, если мы по-прежнему не хотим признать страх, гнев, возмущение и ужас ребенка, подвергшегося сексуальному насилию. Однако даже при лучших намерениях мы не сможем обнаружить то, что происходило в раннем детстве, если будем пренебрегать настоящим. Только устранив сегодняшнюю зависимость, мы сможем возместить ущерб, то есть четко увидеть последствия самой ранней зависимости и покончить с ней.

Приведу в пример Андреаса, человека среднего возраста, уже несколько лет страдающего избыточным весом. Он подозревал, что мучительный симптом связан с его отношениями с авторитарным и жестоким отцом. Избавиться от проблемы он никак не мог, хотя и следовал покорно советам врачей выплеснуть злость на отца. Между тем мужчина страдал от случайных вспышек гнева: ругал детей и кричал на партнершу, не желая того. Успокаивался Андреас только с помощью алкоголя, но алкоголиком себя не считал. При этом мужчина хотел хорошо обращаться с семьей, и вино помогало ему обуздать сильный гнев, оно же пробуждало в нем приятные чувства.

В разговоре Андреас мимолетно упомянул, что не может отучить родителей от неожиданных визитов без предварительного звонка. Я спросила, высказал ли он вслух свои пожелания, на что мужчина ответил, что говорит об этом каждый раз, но родители игнорируют его просьбу. Они считают себя вправе заглянуть в любой момент к сыну, потому что дом принадлежит им. Я удивилась и спросила, почему они называют этот дом своим. И тут выяснилось, что Андреас снимает дом у собственных родителей.

Но неужели нет во всем мире другого жилья, поинтересовалась я. Взятое в аренду по той же или чуть более высокой цене, оно могло бы избавить мужчину от зависимости и неожиданных визитов. Тогда Андреас смог бы распоряжаться собственным временем. Мужчина сильно удивился и признался, что не думал об этом. Конечно, ситуация может показаться странной: мужчина до сих пор находится в детской ситуации, подчиненный власти, воле и авторитету родителей-собственников, не видящий никакого выхода, опасающийся, что его выгонят из дома.

Этот страх жил внутри Андреаса, а потому он много ел, даже если заставлял себя сидеть на диете. Его потребность в настоящей «пище», то есть независимости от родителей, заботе о своем благополучии, была настолько сильна, что ее можно было удовлетворить только адекватными методами, а не огромным количеством еды. Еда никогда не удовлетворит потребность в свободе, а свобода есть и пить столько, сколько хочется, не утолит голод самоопределения просто потому, что она не способна заменить подлинную свободу.

Перед тем как попрощаться, Андреас убедительно заявил, что напишет объявление о поиске квартиры, и он уверен, что скоро жилье найдется. И правда, уже через несколько дней Андреас сообщил мне, что нашел дом, который понравился ему больше, чем дом его родителей, и за который ему придется платить меньше. Так почему потребовалось столько времени, чтобы прийти к простому решению? Потому что в доме родителей Андреас надеялся наконец получить от матери и отца то, чего он так жаждал в детстве. То, чего они не смогли дать своему ребенку, они не дали и взрослому.

Они продолжали относиться к нему как к своей собственности, не слушали, когда он выражал свои желания, принимали как должное, что он перестроил дом и вложил в него деньги, ничего не получив взамен. Они, его родители, считали, что имеют право на все это. В то же верил и он. Только в разговоре со знающим свидетелем, которым выступила я, у него открылись глаза. И только тогда он понял, что позволяет эксплуатировать себя, как это было в детстве, более того, считает себя благодарным за это. Теперь же взрослый мужчина оставил иллюзии о том, что его родители когда-нибудь изменятся. Несколько месяцев спустя он написал мне следующее:

Однажды я начала разговор о четвертой заповеди с вопроса: в чем же состоит любовь к жестоким родителям? Ответы появились очень быстро, без долгих раздумий. Были названы разные чувства: жалость к старым и зачастую больным людям; благодарность за полученную жизнь и за хорошие дни, когда не били; страх показаться плохим человеком; убеждение, что надо прощать родителей за их поступки, иначе нельзя стать взрослым. Завязалась бурная дискуссия, в ходе которой каждое мнение подверглось сомнению. Одна участница по имени Рут сказала с неожиданной определенностью:

На вопрос о том, почему же эта заповедь имеет большую власть над нами, Рут ответила, что этот шаблон поддерживает страх и чувство вины, которые родители очень рано программируют в своих детях. Она сама страдала от сильных страхов, пока не поняла, что вовсе не любила родителей, а лишь хотела любить и притворялась перед собой и ими. После признания истины страхи прошли.

Я думаю, что многие люди почувствуют облегчение, если сказать им: «Ты не должен любить и почитать родителей, если они причинили тебе вред. Тебе не нужно заставлять себя что-то чувствовать, потому что принуждение никогда не приводило ни к чему хорошему. Оно может быть деструктивным, и твоему организму придется расплачиваться за это».

Наш разговор подкрепил мое ощущение, что иногда мы всю жизнь повинуемся фантому, принуждающему нас во имя воспитания, морали или религии игнорировать естественные потребности, вытеснять их, бороться с ними, чтобы в итоге заплатить за то, смысл чего мы не можем и не хотим понять и с чем мы рассчитываем справиться при помощи лекарств. Если иногда на сеансах терапии благодаря пробуждению эмоций все же удается получить доступ к истинному «Я», то многие терапевты (следуя примерам групп анонимных алкоголиков) говорят о высшей силе и таким образом подрывают доверие, изначально данное каждому, чтобы чувствовать, что для него хорошо, а что плохо.

Это доверие было стерто во мне с рождения матерью и отцом. Я научилась видеть и оценивать все глазами матери и, можно сказать, убивать собственные чувства и потребности. Со временем я лишилась способности чувствовать, что мне необходимо и как это получить. Мне потребовалось сорок восемь лет жизни, чтобы открыть в себе потребность рисовать и разрешить себе это. Еще больше времени ушло на то, чтобы сознаться себе в том, что я не люблю родителей.

Со временем я замечала все яснее, как сильно мне вредит стремление любить кого-то, кто портил раньше мою жизнь. Это стремление уводило меня от правды, принуждало к самообману, к рано навязанной мне роли послушной девочки, которая должна покориться эмоциональным требованиям, замаскированным под воспитание и мораль. Чем больше я становилась верной себе, тем больше освобождала свои чувства, тем понятнее говорил мой организм и подводил к решениям, выражающим его естественные потребности.

Я перестала участвовать в чужой игре, доказывать себе существование положительных качеств родителей и постоянно сбивать себя с толку, как делала это в детстве. Я смогла выбрать взрослую жизнь, и растерянность тут же исчезла. Благодарить родителей за свое существование я не должна, потому что они его вовсе не хотели. Брак им навязали их родители. Меня без любви зачали два послушных ребенка, считавшие своим долгом подчиняться родителям. Так они произвели на свет нежеланного ребенка, желанным был бы мальчик для дедушек. Однако родилась дочь, которая десятилетиями пыталась применить все свои способности, чтобы в конце концов сделать их счастливыми – какое безнадежное предприятие!

Как у ребенка, стремящегося выжить, у меня не было выбора, кроме как стараться. С самого начала я получила негласное задание дать своим родителям признание, внимание и любовь, которых их лишили бабушки и дедушки. Но для этого мне пришлось отказаться от своей правды, от правды собственных чувств. Несмотря на приложенные усилия и старания, долгое время меня сопровождало глубочайшее чувство вины, ведь задание я не выполнила. Кроме того, я задолжала кое-что и себе: свою правду (об этом я начала догадываться, когда писала «Драму одаренного ребенка», в которой так много читателей узнали собственную судьбу). До осознания этого я, уже будучи взрослой женщиной, десятилетиями пыталась выполнить поручение родителей со своими партнерами, с друзьями и детьми, потому что чувство вины меня практически убивало всякий раз, как только я пыталась уклониться от требований спасти других от растерянности и помочь им. Это удалось мне гораздо позднее.

Отбросить благодарность и чувство вины было для меня очень важным шагом на пути к освобождению от зависимости от интериоризованных родителей. Однако были и другие шаги, необходимые для освобождения: прежде всего, мне нужно было отказаться от ожиданий и надежд на то, что получу от родителей недостающее (открытый обмен чувствами, свободное общение). Это стало возможным с другими людьми, но только тогда, когда я постигла правду о своем детстве и поняла, насколько немыслимо для меня было искреннее общение с родителями и как сильно я страдала от этого в детстве. Только тогда я нашла понимающих людей, с которыми смогла выражаться открыто и свободно. Мои родители уже давно мертвы, но я представляю, как трудно тем, чьи родители еще живы. Ожидания, исходящие из детства, могут быть настолько сильными, что человек откажется от всего, что ему приносит пользу, чтобы наконец стать таким, каким его хотели видеть родители. Все это будет сделано ради иллюзии возможной любви. Например, Карл описывает свою растерянность следующим образом:

Сделать правильно это никогда не получится, если ориентироваться на другого человека. Вы можете быть только тем, кем являетесь, и вы не можете заставить родителей любить. Бывает, родители любят только маску своего ребенка, а как только он снимает ее, они говорят: «Я просто хочу, чтобы ты остался таким, каким был раньше».

Иллюзию «заслуженной» любви родителей можно сохранить только с помощью отрицания того, что происходило. Но обманчивая картинка рассыпается, когда решаешь посмотреть на правду со всеми ее плодами и бросить самообман, культивируемый алкоголем, наркотиками и таблетками. Анна, женщина тридцати пяти лет, мать двоих детей, спросила меня: «Что я могу возразить своей матери, которая постоянно говорит мне: «Я ведь не хочу ничего другого, кроме того, чтобы ты показывала мне свою любовь. Раньше ты так делала, а теперь ты совсем другая». Я хочу ответить ей: «Да, потому что теперь я чувствую, что не всегда был искренна с тобой. Я хочу быть честной». «А почему нельзя так сказать?» – спрашиваю я. «Это правда, – отвечает Анна, – я ведь имею право отстаивать свою правду. И, в сущности, она тоже имеет право услышать от меня, что то, что она чувствует, правда. Вообще-то я считаю, что это очень просто, но жалость помешала мне быть откровенной с матерью. Мне было жаль ее, в детстве ее совсем не любили. После рождения родители отдали ее, и она цеплялась за мою любовь, которой я все же не хотела лишать свою мать». «Вы единственный ребенок?» – поинтересовалась я. «Нет, у нее пятеро детей, и все служат ей, как только могут. Но, видимо, это не заполняет ту дыру, которую она носит в себе с детства». «А вы думаете, что можете заполнить дыру ложью?» «Нет, это тоже неправильно. Ведь правда, почему я из жалости хочу подарить ей любовь, которой у меня вообще нет? Почему я хочу ее обмануть? Кому это принесет пользу? Я постоянно страдала от болезней, излечиться от которых смогла лишь тогда, когда призналась себе, что на самом деле никогда не любила свою мать, потому что чувствовала себя поглощенной ею и эмоционально шантажированной. Но мне было страшно признаться ей в этом, и теперь я спрашиваю себя, что именно я хочу подарить ей своим сочувствием. Ничего, кроме лжи. Я обязана это прекратить».

Что же остается от любви, если мы рассмотрим ее составные части, как я пыталась это продемонстрировать выше? Благодарность, жалость, иллюзия, отрицание правды, чувство вины, притворство – все это составляющие привязанности, которая часто делает нас больными. Как раз эту болезненную привязанность повсеместно понимают как любовь. И каждый раз, как только я выражаю эту мысль, я сталкиваюсь со страхами и сопротивлением. Но если мне удается объяснить во время дискуссии, что я имею в виду, сопротивление быстро тает, и некоторые удивляются. Один мой собеседник однажды сказал: «И правда, почему я думаю, что убью своих родителей, если покажу, что я действительно чувствую к ним? Я имею право чувствовать то, что чувствую. Дело тут не в возмездии, а в честности. Почему на уроках религии она ценится только как абстрактный термин, а в общении с родителями прямо-таки запрещена?»

Действительно, как было бы хорошо, если бы можно было честно поговорить с родителями. То, что они в конечном счете сделают, нам неведомо, но это будет шанс для нас, наших детей и не в последнюю очередь для нашего организма, который и привел нас к правде. Способности организма выводить на верный путь я постоянно удивляюсь. Он борется с ложью с поразительной настойчивостью и сообразительностью. Его не могут обмануть или сбить с толку моральные и религиозные требования. Маленький ребенок, которого кормят моралью и который охотно принимает эту пищу, потому что любит своих родителей, в школьные годы страдает бесчисленными заболеваниями. Взрослый человек, используя свой выдающийся интеллект для борьбы с моралью, может стать философом или поэтом. Но его истинные чувства по отношению к семье, скрытые за симптомами еще в школьные годы, способны заблокировать мускулатуру, как это было, например, у Шиллера или у Ницше. В конце концов, взрослый человек становится жертвой собственных родителей ради их морали и религии, и неважно, что он ясно видит ложь «общества». И все же осознать собственную ложь, увидеть, что он позволил себе стать жертвой морали, еще труднее, чем писать философские трактаты или смелые драмы. И все же именно внутренние процессы, происходящие внутри человека, а не мысли, оторванные от тела, приводят к продуктивному изменению менталитета.

Люди, которым в детстве позволяли испытывать любовь и понимание, не будут иметь проблем со своей правдой. Они беспрепятственно развивали свои способности, и их детям от этого хорошо. Как много таких людей, я не знаю. Знаю только, что битье как средство воспитания по-прежнему рекомендуют в Соединенных Штатах – образце демократии и прогрессивности, а в двадцати двух штатах все еще позволяют бить школьников, все яростнее защищая это «право» родителей и воспитателей. Учить детей демократии с помощью насилия – абсурд. Вот почему я делаю вывод, что в мире не так уж и много людей, кто не испытал бы на себе насильственную форму воспитания.

На каждом шагу можно видеть, что бунт против жестокости подавляется рано, и люди достигают многого только в собственной лжи. Тому, кто говорит: «Я не люблю своих родителей, потому что они постоянно унижали меня», со всех сторон дают советы изменить свое отношение, если он хочет повзрослеть, не носить в себе ненависть, если он хочет стать здоровым, освободиться, когда он простит своих родителей. Знакомо и утверждение общества о том, что нет идеальных родителей, что все родители иногда совершают ошибки, что нужно понять. Советы звучат спасительно лишь потому, что они давно известны и, возможно, даже считаются кем-то разумными. Но они не спасают.

Многие высказывания основаны на ложных предпосылках, потому как прощение не освобождает от ненависти. Оно лишь помогает ее прикрыть, а значит, еще и усилить (в бессознательном). Это неправда, что наша терпимость укрепляется с возрастом. Совсем наоборот: ребенок терпит абсурдное поведение родителей, потому что считает его нормальным и не имеет права сопротивляться, а взрослый страдает от несвободы и принуждения в отношениях с людьми, замещающими родителей, – собственными детьми и партнерами. Путь к осознанию истины ему закрывает детский бессознательный страх. Это неправда, что ненависть как таковая делает меня больным, это может сделать вытесненная, отстраненная ненависть, но не та, которую я сознательно переживал и выражал как чувство. Будучи взрослым, я испытываю ненависть, только если оказываюсь в ситуации, когда не могу свободно выражать чувства. В этой зависимой ситуации я начинаю ненавидеть. Как только я высвобождаю чувства (как взрослый я могу это сделать в большинстве случаев, только не в тоталитарном режиме), как только я даю себе свободу от рабской зависимости, я перестаю чувствовать ненависть. Но если она есть, нет смысла запрещать ее себе, как это предписывают все религии. Нужно понять причину ненависти, чтобы иметь возможность выбирать поведение, освобождающее от вызвавшей ее зависимости.

Конечно, люди, которые были отделены от подлинных чувств с малых лет, зависят от таких институтов, как церковь, и позволяют другим диктовать себе, что им чувствовать. В большинстве случаев кажется, что вообще ничего нельзя. Однако я думаю, что так будет не всегда. В какой-то момент все же произойдет восстание, и процесс взаимного одурачивания будет остановлен, если некоторые люди, несмотря на оправданный страх, найдут в себе мужество рассказать свою правду, почувствовать ее и обнародовать, а после выстроить на ней общение с окружающими.

Если бы мы только знали, сколько сил нужно детям, чтобы пережить жестокость и нередко крайний садизм, мы бы смогли внезапно стать оптимистами. И тогда мы с легкостью представили бы лучший мир, в котором дети (такие, как Рембо, Шиллер, Достоевский, Ницше) смогли бы использовать свои практически безграничные силы на другие, более продуктивные цели, а не на борьбу за собственное существование.

Элизабет, женщина двадцати восьми лет, пишет:

Письмо Элизабет было обнадеживающим, и я не удивилась, когда через год получила от нее еще одно, в котором она сообщала мне следующее:

Я была счастлива, что Элизабет пришла к такому решению. С другой стороны, я знаю многих людей, у кого нет столько ясности и решительности. Таким обязательно нужен терапевт, который будет поддерживать их на пути к себе, но при этом не предъявлять моральных требований. Возможно, благодаря рассказам об удачных и неудачных курсах терапии сознание терапевтов расширится, так что они смогут освободиться от наследия «черной педагогики» и не станут неосмотрительно использовать ее на своих сеансах.

Не важно, хочет ли человек разорвать отношения с родителями или нет. Процесс освобождения, путь от ребенка к взрослому происходит именно внутри его. Иногда разрыв отношений необходим, чтобы справедливость к собственным потребностям стала возможной. Поддерживать контакт имеет смысл только в том случае, когда человек прояснил для себя, что он способен выносить, а что нет, когда не только узнал, что с ним происходило в детстве, но и смог оценить, насколько ему это навредило, какие последствия это для него имело. У всех своя судьба, и внешняя форма отношений может иметь бесконечные вариации, но существует одна неумолимая закономерность:

1. Старые раны затянутся лишь тогда, когда бывшая жертва решилась на перемены, вознамерилась уважать себя и может окончательно оставить позади детские ожидания.

2. Родители не меняются, если их понимают и прощают взрослые дети. Они могут измениться лишь тогда, когда сами того захотят.

3. До тех пор, пока происходит отрицание боли из-за полученных ран, страдает здоровье бывшей жертвы или ее дети.

Ребенок, подвергшийся жестокому обращению, которому так и не дали повзрослеть, всю жизнь пытается найти «хорошие стороны» своих обидчиков, ставя себя в зависимость от собственных ожиданий. Например, Элизабет Ланге вела себя так: «Иногда мама читала мне вслух, и это было приятно. Иногда она показывала мне свое доверие и рассказывала о своих заботах. Тогда я чувствовала себя избранной. Она никогда не била меня в такие моменты, поэтому я чувствовала себя в безопасности». Эти фразы напоминают мне описания пребывания в Освенциме Имре Кертеса. Он во всем находил положительное, чтобы избавиться от страха и выжить. Сути дела это не меняло – Освенцим неизбежно оставался Освенцимом. Каким образом эта крайне унизительная система повлияла на его душу, он смог понять и почувствовать только спустя десятилетия.

Ссылаясь на Кертеса и его лагерный опыт, я все же не утверждаю, что не следует прощать родителей, если они осознали свои проступки и попросили прощения за это. Такое тоже может произойти, если они почувствуют и поймут боль, которую причинили собственному ребенку. Однако такой исход – редкость. Напротив, гораздо чаще старые слабые родители ищут поддержку взрослых детей, используя обвинения для того, чтобы вызвать жалость к себе. Вероятно, именно жалость с самого начала препятствовала личному развитию ребенка, его взрослению и становлению уже во взрослой жизни. Так ребенок всегда боялся собственной потребности жить, в то время как его родители этой жизни не хотели.

Взрослый может избавиться от вытесненного из сознания, но осознанного и верного ощущения: «меня хотят убить, я в смертельной опасности». Тогда бывшая эмоция (страх, стресс) превращается в воспоминание, которое означает: «Я находился в опасности в прошлом, но сегодня ее нет». Часто этому осознанному воспоминанию предшествует или сопутствует переживание старых эмоций, а также печаль.

Когда мы научимся жить с нашими чувствами, а не бороться с ними, мы увидим в сигналах тела не угрозу, а указания на нашу историю, которые призваны помочь нам.

Я до сих пор хорошо помню те страхи, что сопровождали меня, когда я писала книгу «Не замечай». Меня тогда занимал тот факт, что церковь отрицала открытие Галилео Галилея в течение трехсот лет и что его организм отреагировал слепотой на вынужденный отказ от истины. Мной овладело бессилие. Я точно знала, что столкнулась с неписаным законом, с разрушительной эксплуатацией детей взрослыми для удовлетворения их потребностей возмездия, с табу на этот факт в обществе: нам нельзя это замечать. Разве мне не грозят самые суровые наказания, если я решу нарушить табу? Но страх помог мне понять многое, в том числе и то, что Фрейд именно по этой причине предал свои теории. Должна ли я была последовать за ним и отказаться от собственных знаний о частоте и последствиях детского насилия, чтобы не спровоцировать крах опор общества, чтобы не подвергнуться нападкам и изгнанию? Разрешалось ли мне увидеть то, чего не видели многие люди, которые продолжали неотступно следовать за Фрейдом, – его самообман?

Я помню, как проявлялись симптомы болезней каждый раз, когда я пыталась договориться с собой, размышляя, не пойти ли на компромисс, не опубликовать ли только часть правды. Организм реагировал расстройством пищеварения или сна, депрессивными настроениями. Но стоило мне понять, что для меня больше нет компромиссов, симптомы исчезли. Книгу издали, но ее не приняли в профессиональных кругах, фактически изгнав меня оттуда, где я всегда чувствовала себя как дома. И хоть изгнание продолжается, моя жизнь уже не зависит от признания «семьи», как это было в детстве. Книга в итоге нашла своих читателей, и некогда «запрещенная» информация выступила объективным фактом как для профессионалов, так и для обычных людей.

Многие поддержали мою критику Фрейда, а тяжелые последствия жестокого обращения с детьми все чаще признаются большинством психологов, пусть и в теории. Меня не уничтожили за смелую позицию, и я поняла, что мой голос услышали. Надеюсь, эту книгу однажды поймут, даже если сначала содержание шокирует читателя. Ведь большинство людей, как прежде, ждут любви родителей и не хотят лишить себя этой надежды. Когда шок пройдет, они поймут, что они не одиноки в своем опыте и больше не подвержены детским опасностям.

Юдит сейчас сорок, и в детстве отец жестоко эксплуатировал ребенка в сексуальном плане. Мать никогда не защищала девочку. Взрослой женщине удалось избавиться от вытеснения эмоций и симптомов на сеансах терапии только после того, как она рассталась с родителями. Но страх перед наказанием, от которого она отстранялась до терапии и который научилась чувствовать только благодаря ей, сохранялся еще долго. Причиной тому была позиция терапевта. Психолог считала, что ее клиентка не сможет выздороветь, если окончательно порвет связь с родителями. И Юдит пыталась общаться с матерью, каждый раз наталкиваясь на полное неприятие и осуждение, «потому что не понимала, что есть вещи, которые никогда не следует говорить родителям». Упреки противоречили заповеди «почитай своих родителей» и, следовательно, оскорбляли Бога – так писала женщине ее мать.

Реакция матери помогла Юдит осознать, что ее терапевт – еще одна пленница системы, которая давала ей ложную уверенность в том, что нужно или можно делать. С помощью другого терапевта, с которой Юдит работала недолго, она заметила, как изменилось состояние организма после того, как она перестала принуждать себя к отношениям. Когда Юдит была ребенком, у нее не было выбора, она вынуждена была жить с матерью, равнодушной к ее жизни и реагирующей на все высказывания шаблонно. Каждый раз, когда Юдит выражала что-то собственное, правдивое, не вписывающееся в шаблоны матери, она натыкалась на неприятие. Однако неприятие ребенок оценивает как потерю матери, а это, в свою очередь, смертельная опасность. Победить этот страх не удалось на первых сеансах терапии, поскольку моральные требования терапевта с новой силой подпитывали разрушительное чувство. Мы говорим об очень тонких материях, которые обычно едва замечаем, потому что они полностью соответствуют традиционным ценностям, в рамках которых мы выросли. Это было и остается нормой, что родители имеют право на уважение, даже если они разрушали жизнь собственных детей. Но как только человек принимает решение покинуть обитель привычных ценностей, факт того, что взрослая женщина должна почитать родителей, которые с ней очень жестоко обращались или просто молча наблюдали за жестокостью в отношении нее, становится абсурдом.

И все же этот абсурд считают нормой. Удивительно, но даже признанные терапевты и авторы не могут расстаться с идеей, что прощение родителей – вершина успеха терапии. Даже если это убеждение разделяют с меньшей уверенностью, ожидания, связанные с ним, все равно велики, и они несут в себе такое послание: «Берегись, если не следуешь четвертой заповеди». При этом терапевты считают, что не нужно торопиться и прощать родителей в самом начале лечения, прежде сильным эмоциям нужно дать выход. Однажды придется повзрослеть, считают психологи. Они уверены, что человеку с добрым сердцем простить родителей – это нормально, хорошо и важно. С моей точки зрения, это не больше чем заблуждение, потому что наш организм состоит не только из сердца, а наш мозг – это не емкость для абсурда и противоречий религиозного толка. Наш организм – живое существо с хорошей памятью о том, что с ним произошло. Человек, который может с этим целиком и полностью согласиться, скажет: «Господь не может принудить меня верить в то, в чем я вижу противоречие и что вредит мне».

Могут ли терапевты сопротивляться системе ценностей наших родителей, чтобы сопровождать нас на пути к истине, когда это необходимо? Я уверена, что так делать можно и даже нужно, если уж занимаешься терапией, особенно если сам научился слышать послания тела. Молодая женщина Дагмар, например, пишет следующее:

Несколько лет назад Дагмар прошла курс терапии, простив матери ее жестокость. Однако из-за серьезного заболевания ее снова одолевают детские эмоции, и она не знает, что делать. Она готова скорее проститься с жизнью, чем не соответствовать ожиданиям матери, общества и терапевта. Она бы с удовольствием была рядом с матерью как любящая дочь, но не может это сделать без самообмана, о чем ей однозначно говорит ее тело.

Я не стремлюсь показать этим примером, что не надо проявлять к умирающим родителям любовь. Каждый человек должен принимать правильные для себя решения. Однако если наш организм столь явно напоминает о некогда пережитых страданиях, у нас не остается иного выбора, кроме как серьезно отнестись к его посланиям. Иногда чужие люди лучше помогают в борьбе со смертью, потому что они не страдали от действий умирающего человека, им не нужно принуждать себя ко лжи, им не нужно платить за этот самообман депрессией, они могут показывать свое сочувствие искренне, не притворяясь. И, напротив, дочь или сын зачастую напрасно стараются выдавить из себя добрые чувства – при определенных обстоятельствах это не получится, потому что взрослые дети все еще полностью зависят от родителей и ждут до последнего момента, когда смогут получить от них то, чего никогда не ощущали в их присутствии. Дагмар пишет:

Желание стать другим, чтобы облегчить жизнь стариков-родителей и в конце концов получить от них любовь, вполне понятно, но слишком уж часто оно противоречит истинной, поддерживаемой организмом потребности быть верным себе. Я думаю, что самоуважение придет само, если удовлетворить эту потребность.

Феноменом серийных убийц до недавнего времени занимались только профессионалы. Психиатрия слабо интересовалась детством преступников и считала их людьми, появившимися на свет с искаженными инстинктами. Кажется, появляется больше понимания. Статья в Le Monde от 8 июня 2003 года посвящена на редкость подробному рассказу о детстве преступника Патриса Алегре. Если учесть все подробности, становится понятно, почему мужчина изнасиловал и задушил так много женщин.

Чтобы понять, как человек позволяет себе жестокие убийства, не нужно ни сложных психологических теорий, ни предположений о врожденном зле, нужно просто погрузиться в атмосферу семьи подрастающего ребенка. Однако мы далеко не всегда можем это сделать, потому что родителей преступника в основном щадят и оправдывают. В статье Le Monde так описано детство, что не остается сомнений в том, что послужило основанием для преступной карьеры Алегре.

Патрис Алегре был старшим ребенком очень молодой супружеской пары, вообще не желавшей детей. Отец был полицейским, и Патрис рассказывал, что он приходил домой только для того, чтобы бить и ругать мальчика. Ребенок ненавидел отца и искал защиты у матери, которая якобы любила его и которой он преданно служил. Мать была проституткой и, помимо предполагаемой экспертом инцестной эксплуатации тела своего сына, нуждалась в мальчике еще и в качестве смотрителя при работе с клиентурой. Ребенок должен был стоять у двери и сообщать в случае опасности (предположительно, это был приход разгневанного отца). Патрис рассказывал, что ему не всегда приходилось наблюдать за тем, что происходило в соседней комнате, но он не мог заткнуть уши и несказанно страдал от постоянных стонов матери, за участием которой в оральном сексе ему уже приходилось наблюдать в раннем детстве. Это зрелище вызывало у ребенка панический страх.

Возможно, многие дети, переживая подобное, и не становятся преступниками. Часто в ребенке обнаруживается неиссякаемый потенциал, который в итоге делает его известным. Например, Эдгар Аллан По в итоге умер от опьянения, а Ги де Мопассан «переработал» свое трагическое, сложное детство в по меньшей мере трех сотнях произведений, но не сумел уберечься от психоза, как и его младший брат, и скончался в клинике в сорок два года.

Патрису Алегре не суждено было встретить того человека, кто вызволил бы его из ада и открыл глаза на преступления родителей. Его окружением был привычный с детства мир, в котором он утверждался и убегал от всемогущих родителей с помощью краж, наркотиков и насилия. На суде мужчина, вероятно, совершенно честно сказал, что не удовлетворял сексуальных потребностей во время изнасилований, реализуя только потребность во всемогуществе. Будем надеяться, что благодаря этим заявлениям суд поймет, с чем имеет дело.

Около тридцати лет назад один немецкий суд все же постановил кастрировать Юргена Барча, чью психику в детстве сломала мать. Суд надеялся хирургическим путем устранить его якобы слишком сильное сексуальное влечение к детям. Какой гротескный, бесчеловечный и невежественный поступок! [16] Суды должны наконец взять на заметку, что в случае серийных убийств детей и женщин речь идет о потребности во всемогуществе некогда беспомощного ребенка. Здесь нет ничего общего с сексуальными потребностями, даже если бессилие вызвано инцестом.

И, несмотря ни на что, возникает вопрос: не было ли другого выхода для Патриса Алегре, кроме как убивать, снова и снова душить женщин, слушая их стоны? Если присмотреться, станет видно, что каждый раз Алегре приходилось душить собственную мать. Но вряд ли он это понимал, ему нужны были новые жертвы. Он до сих пор утверждает, что любит свою мать. И поскольку он не нашел знающего свидетеля, который позволил бы ему желать смерти собственной матери, осознать и понять это желание, оно беспрестанно росло в нем и заставляло убивать других женщин вместо матери.

«Неужели все так просто?» – спросят многие психиатры. Да, я считаю, что это намного проще, чем научиться чтить своих родителей и при этом не чувствовать ненависти, которую они заслужили. Ненависть Патриса сама по себе никого бы не убила, если бы он испытал ее осознанно. Она подпитывалась от восхваляемой привязанности к матери, что и подтолкнуло мужчину к убийствам. Только от матери он мог ожидать спасения в детстве, потому что рядом с отцом постоянно находился в смертельной опасности. Разве может ребенок, которому угрожает отец, позволить себе ненавидеть мать или перестать рассчитывать на ее помощь?

Ребенок, попавший в такую ситуацию, создает иллюзию и цепляется за нее, за что в будущем заплатят его многочисленные жертвы. Чувства не способны убить: осознанное переживание разочарования в матери и даже желание задушить ее никого бы не лишило жизни. Именно подавление потребности, дистанцированность от всех негативных чувств, бессознательно направленных на нее, подтолкнули Алегре к преступлениям.

В детстве мне пришлось научиться подавлять ярость, гнев, боль и страх – естественные реакции на причиненный мне вред, потому что иначе грозило наказание. Позже, в школьные годы, я даже гордилась отточенным мастерством самообладания и сдержанности. Эту способность я считала добродетелью и хотела увидеть ее в своем первом ребенке. Только освободившись от этой позиции, я смогла понять страдания ребенка, которому запрещают адекватно реагировать на травмы и не позволяют справляться с эмоциями с помощью доброго окружения. Благодаря этому он смог бы ориентироваться в своих чувствах, а не бояться их.

К сожалению, многие люди были похожи на меня. Им в детстве не разрешалось показывать сильные эмоции, то есть переживать их, и они жаждали этого впоследствии. Некоторым удается обнаружить и испытать вытесненные эмоции на сеансах терапии, и позже они превращаются в осознанные чувства, которые можно понять из собственной истории и которых больше не нужно опасаться. Но другие отвергают этот путь, потому что не могут или не хотят поделиться с кем-то своим трагическим опытом. В нынешнем обществе удовольствий они находятся среди себе подобных. Это хороший тон – не показывать чувства, если, конечно, речь не идет о чрезвычайных ситуациях и употреблении алкоголя и наркотиков. В противном случае над чувствами (чужими и собственными) нередко подшучивают.

Ирония хорошо оплачивается в шоу-бизнесе и журналистике, поэтому на эффективном подавлении чувств даже можно неплохо заработать. В конце концов, если вы полностью потеряете доступ к себе и будете существовать только в маске, вы всегда можете обратиться к наркотикам, алкоголю и таблеткам, которыми изобилует рынок. Алкоголь поднимает настроение, а сильнейшие наркотики позволяют достичь эйфории быстрее. Но поскольку вызванные веществами эмоции искуственные и никак не связаны с настоящей историей организма, а их действие неизбежно ограничено по времени, каждый раз требуются большие дозы, чтобы залатать дыру, которую оставило детство.

В статье Spiegel от 7 июля 2003 года один молодой человек, успешно работающий журналистом, в том числе для Spiegel, рассказывает о своей многолетней героиновой зависимости. Я процитирую лишь несколько отрывков из рассказа, честность и открытость которого очень тронули меня.

Употреблять наркотики ради креатива поощряется в некоторых профессиях. С помощью алкоголя, кокаина или героина стимулируют себя менеджеры, музыканты и другие медиазвезды. О своей зависимости и двойной жизни пишет известный журналист и хронический наркоман.

Таким образом обеспечивалось равновесие.

Все, что осталось от жизни, – это работа. А работа означала самообладание. А где была сама жизнь? Где были чувства?

Возможно, наркотику удается подавить страх и боль настолько, что человеку не приходится ощущать истинных чувств до тех пор, пока наркотик все еще действует. Но непрожитые эмоции проявляются с большей силой, когда действие наркотика ослабевает. Так было и с ним.

Изгнанные эмоции снова ищут свой выход и штурмуют тело.

Рассказчик хорошо описывает, с какой силой проявляются истинные потребности и чувства, когда наркотик ему недоступен. Однако подлинные чувства нехватки чего-то важного, чувства заброшенности и гнева порождают панику, так что с ними снова приходится бороться с помощью героина. В то же время организмом можно манипулировать с помощью наркотиков для «производства» желаемых положительных чувств. Этот же механизм задействован при потреблении легальных наркотиков, таких как психотропные препараты.

Навязчивая зависимость от веществ может иметь катастрофические последствия именно потому, что она закрывает путь к истинным эмоциям и чувствам. Хотя наркотик и дает эйфорию, стимулирующую творчество, подавленное в результате жестокого воспитания, организм не сможет переносить такое самоотчуждение всю жизнь. Мы видели на примере Кафки и других личностей, что творческая деятельность вроде литературы и живописи способна помочь человеку выжить. Но открыть доступ к подлинному источнику жизни, потерянному из-за жестокого обращения в детстве, она не в состоянии, если человек боится узнать свою историю.

Именно Рембо выступает поразительным примером. Наркотики не смогли заменить душевную пищу, в которой он действительно нуждался, а тело не позволило обманывать себя в собственных чувствах. Но если бы он встретил человека, который помог бы ему полностью осознать разрушительное влияние матери, а не наказывать себя за это, жизнь поэта могла бы сложиться иначе. Таким образом, каждая попытка бегства проваливалась, и Рембо был вынужден снова и снова возвращаться к матери.

Жизнь Поля Верлена тоже закончилась рано. Он умер в пятьдесят один год в нищете, вроде как от наркомании и алкоголизма, растратив на это все свои деньги. Но внутренней причиной, как и у многих других, стало отсутствие осознания, покорность общепринятой заповеди, молчаливое потворство материнскому контролю и манипулированию (часто с помощью денег). В итоге Верлен, понадеявшийся в молодые годы обрести свободу с помощью наркотиков и таким образом явно манипулировавший собой, жил у женщин, возможно у проституток, которые давали ему деньги.

Не всегда наркотик избавляет человека от зависимости и материнского давления. Часто употребление легальных наркотиков (алкоголь, сигареты, медикаменты) – это попытка заполнить дыру, оставленную матерью. Ребенок не получил пищи, которую она должна была ему дать, и он не смог найти ее позже.

В состоянии, свободном от наркотического опьянения, дыра ощущается буквально как физический голод, как голодный спазм в сжимающемся желудке. Вероятно, фундамент наркомании закладывается в самом начале жизни, а значит, и фундамент булимии и других расстройств пищевого поведения возводится по тому же алгоритму. Организм отчетливо дает понять, что он отчаянно нуждался в чем-то (в прошлом), будучи крошечным существом, но его послание неправильно понимают до тех пор, пока эмоции остаются выключенными. Таким образом, нужду маленького ребенка ошибочно понимают как сегодняшнюю, и все попытки устранить ее в настоящем терпят неудачу. Для того чтобы удовлетворить сегодняшние потребности, они должны быть не связаны в бессознательном с потребностями из прошлого.

Одна женщина писала мне, что на сеансах терапии в течение нескольких лет пыталась простить родителям их отчасти опасные нападки, вызванные, по-видимому, психозом матери. Чем больше дочь принуждала себя к прощению, тем глубже погружалась в депрессию. Она чувствовала себя словно запертой в тюрьме. Только рисование помогало ей отогнать суицидальные мысли и сохранить себя в живых. После выставки она продала картины, в ближайшем будущем ей прочили успех. На радостях она рассказала об этом матери, которая тоже порадовалась по-своему: «Теперь ты будешь зарабатывать много денег и сможешь позаботиться обо мне».

Читая это, я вспомнила свою знакомую по имени Клара, которая как-то между делом рассказала мне, как ее овдовевший, но абсолютно здоровый и трудоспособный отец в день ее выхода на пенсию, которому женщина радовалась «как второй жизни», сказал ей: «Теперь у тебя, наконец, будет достаточно времени, чтобы больше заботиться о моих делах». Моя знакомая и без того всю жизнь заботилась о других больше, чем о себе, а потому даже не заметила, что услышанные слова легли на нее новым тяжелым бременем.

Она рассказывала мне об этом случае улыбаясь, почти что с радостью. Семья тоже сочла, что ей пришло время взять на себя роль только что умершего секретаря, хорошо работавшего долгое время, ведь теперь женщина была абсолютно свободна. А что еще делать бедной Кларе со своим досугом, кроме как жертвовать собой ради отца? Уже через несколько недель я узнала, что Клара заболела раком поджелудочной железы. Чуть позже она умерла. Все время знакомая страдала от сильной боли, и мои попытки напомнить ей о словах отца остались неуслышанными. Она жалела, что из-за болезни не могла помогать ему, потому что очень любила папу. Она просто не знала, за что достались ей эти страдания, ведь до того момента она почти никогда не болела и все вокруг завидовали ее здоровью. Клара жила в рамках приличий и истинных чувств, по-видимому, не сознавала. Так что организму пришлось дать о себе знать, но, к сожалению, в семье не нашлось никого, кто помог бы ей расшифровать смысл посланий. Даже ее взрослые дети не были готовы и способны на это.

Иначе было с художницей. Она отчетливо ощутила злость к матери, когда услышала ее реакцию на то, что картины хорошо продались. С тех пор радость дочери погасла, и несколько месяцев она не могла рисовать, снова впав в депрессию. Она решила не навещать ни мать, ни друзей, которые ее поддерживали. Перестав скрывать состояние матери от знакомых и рассказав о ней больше, она снова обрела силу, и радость рисования вернулась. Женщина получила силы после того, как позволила себе почувствовать всю правду о матери. Постепенно произошел и отказ от привязанности, в том числе и от жалости и надежды, что она сможет осчастливить мать, дабы та смогла полюбить ее. Художница приняла тот факт, что не может любить такую мать, и теперь точно знала почему.

Истории со счастливым концом довольно редки, но я думаю, что со временем их будет больше, когда мы сможем понять, что не должны благодарности и тем более жертв родителям, которые нанесли нам травмы. Мы приносили их призракам – идеализированным родителям, которых вообще не существовало. Так почему мы продолжаем жертвовать собой ради призраков? Почему мы застреваем в отношениях, которые напоминают нам о старых муках? Потому что надеемся, что когда-нибудь это изменится, найди мы правильное слово, правильную позицию, правильное понимание. Это значит, что нам снова нужно будет прогнуться так, как мы это делали в детстве, чтобы получить любовь. Сегодня, будучи взрослыми, мы знаем, что наши старания эксплуатировались и что это не была любовь. Почему же мы всё ждем, что люди, которые по каким-то причинам не могли любить нас, в конечном счете начнут это делать?

Если нам удастся отказаться от надежды, то и ожидания отпадут, а вместе с ними и самообман, который сопровождал нас всю жизнь. Мы больше не верим, что были недостойны любви, что должны или можем доказывать обратное. Дело было отнюдь не в нас, а в родителях, конкретно в том, как они справились со своими детскими травмами. В таком случае мы ничего не можем изменить, а можем только жить своей жизнью и менять свое отношение к другим.

Большинство терапевтов считают, что более зрелое отношение взрослых детей способно побудить родителей больше уважать их. Я не могу согласиться с этим мнением, поскольку чаще сталкивалась с тем, что положительные изменения у повзрослевших детей редко вызывали положительные чувства и восхищение у некогда жестоких родителей. Они, наоборот, чаще завидуют, испытывают симптомы отмены и желают, чтобы сын или дочь снова были такими, как раньше, – покорными, верными, терпимыми к жестокости и, в сущности, подавленными и несчастными. Пробужденное сознание взрослых детей пугает многих родителей, и тогда об улучшении отношений не может быть и речи. Но есть и примеры обратного.

Одна молодая женщина, долго мучившая себя ненавистью, с колотящимся от страха сердцем наконец сказала матери: «Мне не нравилась та мать, которой ты была для меня в детстве, я ненавидела тебя, но даже не могла об этом знать». Женщина была поражена тем, что облегчение от этих слов испытала не только она сама, но и ее мать, осознавшая вину. Ведь они обе чувствовали это, но теперь истина была наконец высказана. Отныне можно было строить совершенно новые, честные отношения. Любовь по принуждению – это не любовь. В лучшем случае возникают лицемерные отношения, без настоящего общения, наигранная доброта, которой на самом деле не существует, которая, как маска, должна прикрывать обиду или даже ненависть.

Любовь по принуждению никогда не ведет к искренним отношениям. Одно из произведений Юкио Мисимы так и называется «Исповедь маски». Как маска может рассказать о том, что пережил человек? Никак. То, что она может рассказать в случае Мисимы, имеет чисто рациональную природу. Он смог показать лишь следствия фактов, но сами факты и сопутствующие им эмоции остались скрытыми от сознания автора. Следствия проявлялись в болезненных, извращенных фантазиях, в своего рода абстрактном желании смерти, потому как конкретные чувства маленького ребенка, заключенного годами в комнате бабушки, были недоступны взрослому.

Отношения между масками не могут меняться, они остаются тем, чем всегда и являлись: фальшивым общением. Только если обеим сторонам удастся разрешить себе чувства, испытать их и рассказать о них без страха, искренние отношения станут возможны. Прекрасно, если человеку повезет и это случится, но такое бывает редко, потому что страх потерять привычную позицию мешает обеим сторонам выстроить честные отношения.

Зачем же нам пытаться выстроить гармоничные отношения именно с престарелыми родителями? Ведь, честно говоря, они уже не наши спутники. Мы пошли своей дорогой, как только у нас появились собственные партнеры и дети. Гармония, к которой стремятся многие люди, не может быть дарована извне. Многие терапевты считают, что ее можно обрести через прощение, но мнение это неоднократно опровергается фактами. Как мы знаем, все священники ежедневно произносят молитву «Отче наш», так они просят прощения за свои грехи, добавляя слова «как мы прощаем должникам нашим…», но это не мешает некоторым из них, повинуясь навязчивому повторению, насиловать детей и подростков. Они вытесняют из сознания преступления, которые совершили. Тем же путем они защищают и своих родителей, не понимая, какие преступления над ними сотворили в детстве. Вот почему проповедовать прощение не только лицемерно и бесполезно, но и опасно. Это маскирует навязчивое повторение.

Именно признание собственной правды, всей правды целиком, со всеми ее нюансами, способно защитить нас от повторения. Если мы во всех подробностях будем знать, что с нами сделали родители, угроза повторения их злодеяний исчезнет. Иначе мы будем совершать подобные поступки автоматически и сильно противиться мысли, будто можно и нужно расстаться с детской привязанностью к жестоким родителям, если мы хотим повзрослеть и строить свою жизнь в гармонии. Мы должны расстаться с детской растерянностью, причина которой – попытки не обращать внимания на жестокость и поиск в ней смысла. Будучи взрослыми, мы можем покончить с этим и научиться понимать, каким образом мораль на сеансах терапии усложняет заживление ран.

Есть конкретные примеры, которые показывают, как это происходит. Молодая женщина разочарована как в профессиональной жизни, так и в личной. Она пишет:

Эта женщина убеждена, что вступает в войну с родителями, равносильную войне с собой, при этом она серьезно относится к воспоминаниям и остается верной своему организму. Так сказала ей ее терапевт. Однако следствием утверждения стало то, что она не может отделить свою жизнь от жизни родителей, что она не обладает собственной идентичностью и осознает себя частью родителей. Как терапевт приходит к таким утверждениям? Я не знаю. Но считаю, что за подобными высказываниями стоит страх самого терапевта перед собственными родителями. Неудивительно, что клиентка заражена и страхом, и смятением, а потому не смеет рассказать историю своего детства, чтобы позволить организму жить правдой.

Вот другой пример. Одна очень умная женщина пишет, что она стремится не выносить приговор родителям, а разграничивать факты. Хоть ее и били в детстве и она подвергалась сексуальному насилию, она все же переживала и хорошие моменты с ними. Терапевт поддерживает ее в том, что она должна взвесить хорошие и плохие моменты и понимать, что идеальных родителей не бывает и всем родителям приходится совершать ошибки. Она же взрослый человек. Но ведь речь не об этом. Дело в том, что теперь взрослая женщина должна развить сочувствие к той маленькой девочке, страдания которой никто не замечал. Родители использовали ее в своих целях, а она, будучи одаренной, идеально их удовлетворяла.

Если женщина готова почувствовать пережитое страдание и предоставить помощь ребенку внутри себя, ей не нужно взвешивать плохие и хорошие моменты – так она снова скатывается в роль маленькой девочки, которая стремится удовлетворить желания родителей: любить их, простить, помнить хорошие моменты и т. д. Ребенок, делающий все для родителей в надежде понять противоречия их действий и высказываний, становится еще более растерянным. Он физически не способен понять, что мать скрывалась в внутреннем бункере от собственных чувств и потому жила без настройки на потребности дитя. Будучи взрослым и поняв то, что до чего не смог дойти в юном возрасте, человек должен прекратить безнадежные попытки ребенка, перестать навязывать клиенту объективную оценку, взвешивание хорошего и плохого. Профессионал должен помочь ему действовать в соответствии с собственными чувствами, которые, как и все эмоциональное, всегда субъективны: что мучило меня в детстве? Что мне нельзя было чувствовать?

Речь идет не о приговоре родителям, а о поиске перспективы для молча страдающего ребенка и о разрыве привязанности, которую я называю деструктивной. Эта привязанность, как я уже говорила, состоит из благодарности, жалости, отрицания, тоски, приукрашивания и многочисленных ожиданий, которые всегда остаются и должны оставаться неудовлетворенными. Путь к взрослению лежит не через терпимость к перенесенной жестокости, а через познание своей правды и растущее сочувствие к пострадавшему от насилия ребенку. Этот путь проходит через понимание того, каким образом жестокость сказалась на всей жизни взрослого, сколько возможностей было уничтожено и сколько таких страданий было непреднамеренно транслировано следующему поколению. Мы сможем признать этот трагический факт только тогда, когда перестанем взвешивать хорошие и плохие качества жестоких родителей, потому что тем самым мы снова впадаем в жалость, в отрицание жестокости, в предположение, что так думать правильно.

Я считаю, что здесь находят свое отражение детские старания, взрослый должен избегать такой схемы, потому что она запутывает и мешает жить собственной жизнью. Конечно, люди, которых никогда не били в детстве, никогда не подвергали сексуальному насилию, не нуждаются в столь тщательной работе над собой. Они могут наслаждаться хорошими чувствами к родителям, без сомнений говорить о любви к ним, и им не нужно притворяться. Проработка требуется только людям, познавшим жестокость, и только в том случае, если они не готовы оплачивать самообман болезнями. Практически каждый день я сталкиваюсь с этим правилом.

Например, одна женщина пишет на форуме, что она прочитала в интернете, будто нельзя помочь себе, если избегать встреч с родителями. Тогда якобы чувствуешь, что они тебя преследуют. И именно этот страх она сейчас испытывает. С тех пор как она перестала навещать родителей, ей приходится думать о них день и ночь и жить в постоянном страхе. Паника совершенно понятна: так называемые «эксперты» в интернете лишь культивируют страх перед родителями. Проповедуемая мораль гласит, что человек не имеет права на собственную жизнь, на чувства и потребности. Наверное, в интернете вряд ли можно найти что-то другое, потому что там не отражено ничего, кроме нашего менталитета, хранимого и передаваемого тысячелетиями: почитай своих родителей, чтобы жить долго.

В первой части этой книги биографии отдельных писателей показывают, что есть исключения из правила, особенно среди тех людей, кто был весьма чувствителен и умен в детстве. Однако долгая жизнь – совсем не доказательство того, что угроза, содержащаяся в четвертой заповеди, оправдана. Напротив, дело также и в качестве жизни. Речь идет о том, чтобы родители и их родители осознавали свою ответственность, а не чтили предков за счет потомков, бездумно проявляя насилие физическое, сексуальное или мучая детей каким-то другим способом якобы для их же блага. Нередко родители разгружают свой организм, когда выплескивают на детей кипящие чувства, которые должны быть адресованы на самом деле родителям. И если вдруг дети начнут дистанцироваться, родители могут быстро заболеть. Повзрослевшие дети и внуки также должны замечать и верить в то, что они видели и чувствовали, когда были детьми, не нужно заставлять себя быть слепым. Расплатой за навязанную им слепоту всегда будут физические или душевные заболевания, причины которых так долго были скрыты. Если люди перестанут принимать участие в этом сокрытии, у них появится шанс разорвать цепь насилия и самообмана и больше не требовать жертв от неповинных детей.

Недавно в одной телепередаче показывали детей, страдающих от нейродермита – непрекращающегося зуда всего тела. Выступавшие специалисты единодушно утверждали, что болезнь неизлечима. О психических причинах зуда и вовсе не было речи, хотя и было замечено, что у детей, которые проводили время вместе со своими сверстниками в клинике, были улучшения, если не исцеления. Уже один этот факт заставил меня как зрителя предположить, что общение в клинике давало детям ощущение облегчения от того, что они были не единственными с непонятным симптомом.

Вскоре после передачи я познакомилась с Вероникой, у которой во время терапии развился нейродермит, и со временем я поняла, что именно этот симптом позволил ей разорвать свою давнюю губительную привязанность к отцу. Вероника была последней, пятой девочкой в семье; ее старшие сестры применяли к ней сексуальное насилие, мать была алкоголичкой, неожиданные вспышки гнева которой постоянно угрожали жизни ребенка. В итоге маленькая девочка тщетно питала надежду, что отец когда-нибудь вызволит ее из этой ситуации.

Вероника всю жизнь идеализировала отца, хотя не было ни одного повода, ни одного воспоминания, которое могло бы оправдать ее любовь. Отец тоже был алкоголиком и проявлял к дочерям исключительно сексуальный интерес. Несмотря ни на что, Вероника сжилась со своей надеждой – пятьдесят лет она была верна иллюзиям. Во время терапии ее мучил сильный зуд, когда она имела дело с людьми, с которыми не могла общаться и от которых ждала помощи. Женщина сказала мне, что не понимает причину жестоких приступов зуда, против которых ничего не может предпринять и в итоге злится и раздирает кожу. В явном крике ее кожи, как выяснилось позже, скрывалась злость на всю семью, но прежде всего на отца. Он никогда не был с ней рядом, но на него она так надеялась, как на человека, способного помочь ей выдержать одиночество в жестокой семье. То, что эта фантазия прожила пятьдесят лет, естественно, еще больше усилило гнев. Однако с помощью терапевта она в конце концов обнаружила, что зуд возникает каждый раз, когда она пытается подавить какое-то чувство. Он не оставлял ее в покое до тех пор, пока она не допустила и не испытала чувство. Именно благодаря своим чувствам женщина наконец осознала беспочвенность фантазии, которую построила в отношении отца. Примечательно, что во всех отношениях с мужчинами ее фантазия оживала. Женщина ждала, что любимый отец защитит ее от матери и сестер и поймет ее беду. Любой посторонний бы понял, что этого никогда не произойдет и произойти не могло. Только для самой Вероники реалистичный взгляд был совершенно немыслим, она считала, что легче умереть, нежели осознать правду.

Это понятно, потому что в ее теле жил незащищенный ребенок, спасаемый лишь надеждой на помощь отца. Став взрослой, женщина могла без опаски за свою жизнь отказаться от детской иллюзии, потому что ребенок больше не был один. Отныне в ней существовала взрослая часть, способная защитить ее и сделать то, чего никогда не делал отец: понять беду ребенка и уберечь его от жестокости. Женщина каждый день напоминала себе об этом и наконец перестала игнорировать потребности тела, как она это делала раньше. Она начала воспринимать сигналы полностью и всерьез.

Постепенно тело стало заявлять о своих требованиях легким зудом – так ребенок давал ей понять, что нуждается в поддержке. Хотя Вероника и занимала ответственную должность, она была склонна привязываться к людям, в принципе равнодушным к ней, и быть с ними послушной. Все это происходило от того, что она не осознавала реального поведения своего отца. После терапии ситуация кардинально изменилась. Женщина обрела союзника в лице своего организма, точно знающего, как она может себе помочь. На мой взгляд, именно это должно быть целью любой терапии.

Все эти процессы, которые я наблюдала в последние годы, дали мне ясно понять одно: чтобы добиться положительных результатов в терапии, мораль четвертой заповеди, перенимаемой нами в ранние годы через воспитание, должна быть устранена. Но, к сожалению, слишком часто на сеансах постулаты «черной педагогики» либо с самого начала играют первую скрипку, либо подключаются в какой-то момент в процессе через терапевта, еще не освобожденного от давления догмы.

Часто четвертая заповедь сочетается с заповедями психоанализа. Нередко клиенту помогают распознать травмы и обиды, полученные в детстве, и вдруг в один момент указывают на то, родители имели также положительные черты и многое дали своему ребенку, за что он, взрослый, сейчас должен быть им благодарен. Даже одного такого намека достаточно, чтобы снова сбить с толку клиента, который постарался увидеть хорошие стороны родителей и через это вытеснил собственное восприятие и чувства. Это впечатляюще описал Кертес в своей книге.

Лаура связалась с терапевтом, который сначала позволил ей снять с себя маску, понять, что на самом деле она не жестокий человек, довериться тому, кто помог ей найти доступ к своим чувствам, а также вспомнить о детской тоске по близости и нежности. Лаура, подобно Веронике, искала у отца спасения от холодности матери и, в отличие от отца Вероники, он проявил больший интерес к маленькой девочке: иногда даже играл с ней, поддерживая в ребенке надежду на хорошие отношения. Однако отец Лауры знал, что мать жестоко наказывала ребенка, и все равно оставлял Лауру с ней, вместо того чтобы защитить ее и взять на себя ответственность. Самое худшее в этой истории то, что отец пробудил в дочке любовь, которую на самом деле не заслужил, – так она мне писала.

С этой любовью Лаура дожила до болезни, смысл которой пыталась понять с помощью терапевта. Сначала терапия показалась женщине многообещающей. С помощью врача ей удалось разрушить внутри себя защитную стену, но в итоге терапевт возвел новую, когда заметил в чувствах Лауры намек на инцест с отцом. Он вдруг заговорил об эдиповом комплексе, чем сбил ее с толку так же, как это делал с ней отец. Терапевт принес женщину в жертву собственной слабости и непроработанным, вытесненным воспоминаниям, предложив Лауре аналитическую теорию вместо сочувствия знающего свидетеля.

Благодаря эрудиции Лаура разглядела желание терапевта сбежать, однако делала все по старому образцу, так как ее отношения с отцом оставались неразрывными. Она продолжала благодарить и терапевта, и отца за то, что получила от них, подчиняясь традиционной морали, и в обоих случаях не могла расстаться с детской привязанностью. В это время симптомы продолжались, несмотря на опробованную первичную и телесную терапию. Казалось, мораль, которой она принесла в жертву свою настоящую историю и страдания, праздновала победу. Но позже с помощью групповой терапии Лауре удалось отказаться от необоснованной благодарности к мужчинам и чувства вины, признать ошибки отца со всеми последствиями и увидеть, что она сама ответственна за свою жизнь. С этого момента женщина, признавшая правду, смогла начать новую, творческую жизнь. Теперь она знала, что ей не грозит никакая опасность, если она поймет, что ее отец был самым простым слабаком, никогда не помогавшим ей, но нуждавшимся в дочери, чтобы освободиться от собственных ран и никогда их не чувствовать. Очевидно, после этого осознания организм Лауры успокоился, потому что опухоль, которую врачи уже собирались оперировать, быстро рассосалась.

До разрешения вопроса, на одном из сеансов терапии, Лауре предложили метод визуализации; женщина в тот момент возлагала на него большие надежды. Однажды ей удалось вспомнить сцену: в семнадцать лет идеализированный отец избил ее из ревности. Терапевт решила, что пациентке нужно представить своего отца добрым и попытаться заменить позитивной картиной старый негативный опыт. Это действительно помогло Лауре идеализировать отца еще несколько лет. Между тем опухоль в матке росла, пока Лаура не решилась открыто посмотреть в глаза правде, о которой сигнализировали ее настоящие воспоминания.

Подобные методы терапевты предлагают, чтобы, как уже говорилось, превратить негативные чувства в позитивные. Обычно манипуляция приводит к усилению отрицания и спасает клиента от боли принятия правды (на которую указывают подлинные эмоции). Поэтому успех таких методов может быть только кратковременным и весьма сомнителен. Важным сигналом организма служит первоначальная негативная эмоция. Если послание игнорируют, тело отправляет новые послания, чтобы его услышали.

Искусственно созданные положительные чувства не только недолговечны, они также оставляют нас в состоянии ребенка, с его детскими надеждами на то, что родители когда-нибудь повернутся к нему своей хорошей стороной и избавят от гнева и страха перед ними. Но мы должны (и можем) освободиться от детских иллюзорных надежд, если хотим стать взрослыми и жить в современной реальности. Таким образом мы сможем прожить так называемые негативные эмоции и превратить их в значимые чувства, выяснив их реальные причины, а не желая как можно скорее от них избавиться. Эмоции не длятся вечно, но за это короткое время могут освободить заблокированную энергию. Лишь будучи изгнанными, они внедряются в организм.

Массажи и всякого рода техники расслабления способствуют большому, но лишь временному облегчению. С помощью них действительно можно освободить, к примеру, мускулы и соединительные ткани от давления вытесненных эмоций, уменьшить напряжение и снять боль. Однако всё это может вернуться на следующий же день, если причины эмоций так и останутся неизвестными из-за того, что ребенок внутри нас сильно боится наказания и злости родителей.

Настолько же малоэффективны и частые советы «выпустить наружу» гнев с помощью битья подушки или бокса. Пока мы щадим тех, на кого этот гнев на самом деле направлен, ситуация не изменится. Лаура испробовала множество таких упражнений, и всегда они имели лишь временный эффект. Только когда женщина осознала масштаб разочарования в отце и почувствовала не только боль, но и страх, ее матка освободилась от опухоли без каких-либо упражнений по расслаблению.

Область, в которой мораль празднует свой триумф, – это лечение анорексии. Почти повсеместно чувство вины молодых анорексиков усиливают более или менее ясными упреками: «Посмотри, какими несчастными ты делаешь своих родителей, как им приходится страдать из-за тебя». Из-за этих упреков человек не задумывается о смысле голода, его фактическом послании. Однако именно анорексия совершенно недвусмысленно показывает, насколько ясно организм сигнализирует об истинной истории больного.

Многие анорексики думают: «Я должен любить и чтить своих родителей, прощать им все, понимать их, думать о них хорошо, учиться забывать, я должен то и это, но мне ни в коем случае нельзя показывать свои проблемы». Тогда возникает вопрос: кто же тогда я, если пытаюсь отказаться от своих чувств и не знаю, что на самом деле ощущаю, чувствую, хочу, в чем нуждаюсь и почему? Я могу заставить себя добиться многого в работе, спорте, повседневной жизни. Но если я хочу заставить себя чувствовать (с помощью алкоголя, наркотиков, лекарств или без них), рано или поздно я столкнусь с последствиями самообмана. Я стану не более чем маской и даже не буду знать, кто я на самом деле. Потому что источник знания находится в моих подлинных чувствах, которые соотносятся с моим опытом. И хранителем этого опыта является мой организм. Его память.

Мы не можем себя любить, уважать, понимать, игнорируя сигналы эмоций, например гнева. Тем не менее существует целый ряд «терапевтических» правил и техник для манипулирования эмоциями, которые серьезно рассказывают нам, как остановить горе и создать радость. Люди с тяжелыми физическими симптомами приходят за консультацией в клинику в надежде, что они смогут освободиться от терзающей их злости на родителей.

На какое-то время можно получить облегчение через одобрение терапевта. Будто послушные дети, что покорились воспитательным методам матери, они чувствуют себя принятыми и любимыми. Но со временем организм снова даст о себе знать, если его сигналы будут проигнорированы.

Так же тяжело терапевтам приходится при лечении детской гиперактивности. Как интегрировать этих детей в семьи, если их страдания рассматриваются, например, как генетические отклонения или как порок, который следует искоренить? И все это для того, чтобы оставить в тайне истинные причины? Но когда мы будем готовы признать, что корни эмоций в реальности, что они являются реакцией на запущенность, жестокость или, в том числе, на отсутствие питающей коммуникации, мы увидим не бессмысленно слоняющихся повсюду детей, а детей, которые страдают и которым не позволено знать почему. Если нам позволено это знать, мы сможем помочь себе и им. Возможно, мы (и они) боимся не столько эмоций, боли, страха, гнева, сколько всплывающих вместе с эмоциями знаний о том, что на самом деле сделали с нами наши родители.

Большинство терапевтов поддерживают моральное обязательство воздерживаться от возложения вины на родителей при любых обстоятельствах. Это приводит к тому, что пациент добровольно игнорирует причину заболевания, а следовательно, и возможности лечения. Современные исследователи мозга несколько лет назад выяснили, что отсутствие хорошей и надежной связи с матерью с первых месяцев жизни до трех лет оставляет значительные следы в мозге и приводит к серьезным нарушениям. Давно пора распространить эти знания, обучить терапевтов. Наверняка таким образом можно было бы немного уменьшить вредное влияние традиционного воспитания. Ведь именно воспитание, «черная педагогика», запрещает нам сомневаться в родителях. Также и коллективная мораль, религиозные предписания и не в последнюю очередь некоторые теории психоанализа способствуют тому, что даже терапевты не решаются четко разглядеть и признать ответственность родителей. Они боятся сделать родителей виноватыми, считая, что этим можно навредить ребенку.

Но я убеждена в обратном. Правда, которую озвучили, может также пробудить человека, если рядом с ним есть помощник. Конечно, детский терапевт не может заменить родителей ребенку «с отклонениями», но он точно поможет улучшить их отношение к нему, если предоставит им необходимые знания. К примеру, он может открыть родителям доступ к новому опыту, если проинформирует их о значении сближающей коммуникации и поможет больше узнать о этом. Родители часто отказывают в общении ребенку не из злых намерений, а потому что такая форма заботы не была им знакома в детстве и они вообще не в курсе, что так можно. Они вместе со своими детьми могут научиться общаться со смыслом, но лишь тогда, когда перестанут бояться, получив полную поддержку терапевта, который сам освободился от «черной педагогики», то есть будет полностью на стороне ребенка.

Знающий свидетель в лице терапевта способен побудить ребенка с гиперактивностью или другим симптомом почувствовать свое беспокойство, а не выплескивать его, и рассказать о нем родителям, а не бояться его и дистанцироваться от него. Таким образом родители научатся у ребенка тому, что можно иметь чувства, не боясь при этом катастрофы, напротив, может возникнуть что-то новое, что даст опору и обоюдное доверие.

Я знаю одну мать, которая обязана ребенку собственным спасением от деструктивной привязанности к родителям. Несколько лет женщина ходила на сеансы терапии, но все время старалась увидеть в родителях, жестоко обращавшихся с ней в детстве, хорошее. Она очень страдала от гиперактивности и вспышек агрессии у своей маленькой дочери, которую с детства водила по врачам. Многие годы состояние девочки не менялось, мать давала ребенку прописанные лекарства, регулярно водила к терапевту и не переставала оправдывать своих родителей. Никогда осознанно женщина не страдала от родителей, только от ребенка. Но однажды ее терпение лопнуло, и с новым терапевтом она смогла выплеснуть злость, копившуюся в ней тридцать лет, на родителей. Произошло чудо, которое на самом деле им не являлось: в течение нескольких дней девочка начала нормально играть, избавилась от симптомов, начала задавать вопросы и принимать ответы. Ее мать будто бы вышла из густого тумана и только теперь смогла воспринимать своего ребенка. Ребенок, который не используется как объект для проецирования, может спокойно играть, и ему не нужно носиться как сумасшедшему. Он свободен от невыполнимого задания по спасению матери или, по крайней мере, не должен больше сталкивать ее с собственной правдой с помощью «расстройства».

Истинное общение основано на фактах и делает возможным обмен собственными чувствами и мыслями. Сбивающее с толку общение, напротив, основано на передергивании фактов и обвинении другого в нежелательных эмоциях, которые на самом деле направлены на родителей. «Черная педагогика» знает лишь такой, манипулятивный способ общения. До недавнего времени подобная модель воспитания повсеместна, но встречаются исключения, о чем свидетельствует следующий пример.

Семилетняя Мэри отказывается ходить в школу, потому что учительница ее бьет. Мать девочки Флора в растерянности, она не может заставить ребенка идти в школу. Сама она никогда не била Мэри. Женщина идет к учительнице, объясняет ситуацию и просит, чтобы та попросила прощения у ребенка. Учительница реагирует возмущенно: и до чего мы докатимся, если учитель станет извиняться перед ребенком? Педагог считает, что маленькая Мэри заслужила удары, потому что не слушала, когда с ней говорили. Флора на это спокойно отвечает: «Ребенок, который вас не слушает, возможно, боится одного вашего голоса или выражения лица. А от побоев он станет бояться еще больше. Вместо того, чтобы ребенка бить, надо с ним поговорить, завоевать его доверие и избавить от напряжения и страха».

Вдруг глаза учительницы краснеют, она падает на стул и шепчет: «В детстве я не знала ничего, кроме ударов, никто со мной не разговаривал. Я до сих пор слышу, как мать орет на меня: «Ты никогда не слушаешь меня, что мне с тобой еще делать?»

Флору растрогали эти слова. Она пришла с намерением сказать, что бить детей в школе давно запрещено и ей придется донести на учительницу, а вместо этого она видит перед собой искреннего человека, с которым можно поговорить. В итоге женщины вместе подумали, что можно сделать, чтобы вернуть доверие маленькой Мэри. Учительница решила извиниться перед ребенком, попутно объяснив, что ей нечего больше бояться, потому что бить детей запрещено, а она сделала то, что не разрешается. Девочка может пожаловаться, потому что учителя тоже допускают ошибки.

Теперь Мэри с удовольствием ходила школу и даже начала питать симпатию к откровенной женщине, которая проявила мужество и признала свою ошибку. Ребенок хорошо запомнит, что эмоции взрослых зависят от их собственного прошлого, а не от поведения детей. Даже если поведение и беспомощность детей вызывают сильные эмоции у взрослых, дети не должны чувствовать себя виноватыми, хотя взрослые нередко перекидывают вину на них («я тебя ударила, потому что ты…»).

Ребенок с опытом как у Мэри, в отличие от многих других, не станет чувствовать себя ответственным за эмоции других людей, но только за свои.

Среди множества писем и дневников, которые я часто получаю, есть многочисленные свидетельства самого жестокого отношения к детям, а также (довольно редко) рассказы о сеансах терапии, которые позволили их авторам избавиться от последствий детских травм. Иногда меня просят рассказать об этих жизненных историях, но в большинстве случаев я колеблюсь, потому что не знаю, будет ли человек, о котором идет речь, рад видеть пересказ собственной жизни в чужой книге через несколько лет. Однажды я решила написать вымышленный рассказ, основанный на реальных фактах. Я подозреваю, что многие люди, не сумевшие найти подходящей терапии, несут в себе подобный источник страданий. Молодая девушка, которую я называю Анитой Финк, рассказывает о своем опыте лечения, которое помогло ей избавиться от одного из самых тяжелых заболеваний, анорексии.

Теперь уже никто (в том числе и медики) не отрицает, что речь идет о психосоматическом недуге, что душа «поражена», если человек, чаще всего молодой, теряет вес до опасного для жизни уровня. Но душевное состояние больных анорексией людей чаще всего остается вне фокуса. По-моему, опять-таки чтобы не нарушать четвертую заповедь.

Эту проблему я затрагивала в «Пробуждении Евы», но тогда ограничилась лишь полемикой против принятой практики, целью которой было лечение заболевания прибавкой веса. При таком подходе причины болезни остаются завуалированными. В этой книге я не хочу продолжать полемику, а вместо этого хочу проиллюстрировать проблему рассказом о том, какие психические факторы приводят к развитию анорексии и с помощью каких факторов, как в данном примере, от нее можно избавиться. Голодарь Кафки говорит в конце своей жизни, что он голодал, потому что не смог найти пищу, которая пришлась бы ему по вкусу. Так могла бы сказать и Анита, но только после выздоровления, когда узнала, в каком именно питании нуждалась, чего искала с детства: настоящего эмоционального общения, без лжи, без наигранной «заботы», без чувства вины, без упреков, без угроз, без нагнетания страха, без проекций – общения, которое возникает при идеальном раскладе между матерью и ее желанным ребенком в первой фазе жизни.

Если этого не случилось, если ребенка кормили ложью, если слова и жесты скрывали реальное неприятие ребенка, ненависть, отвращение, антипатию, тогда он может отказаться от развития на таком «питании». Ребенок попросту не станет принимать его, а в будущем и вовсе может стать анорексиком, не понимая, какая пища ему нужна. Нормальная пища ему незнакома, ее не было в собственной жизни, поэтому ребенок не знает, что она есть. Взрослый может иметь смутное представление о том, что такая пища существует, тогда он предастся обжорству, потребляя все подряд в поиске того, что ему нужно, но неизвестно. Взрослый может начать страдать от ожирения, булимии, не желая отказывать себе в еде, употребляя еду без конца, без ограничений. Но поскольку он, как и анорексики, не знает, что конкретно ему нужно, он никогда не наестся досыта. Такой человек хочет быть свободным, чтобы ему разрешалось есть все, чтобы никто ему ничего не навязывал, но в итоге он окажется в плену своего обжорства. Освободиться от него он сможет только тогда, когда поделится с кем-нибудь своими чувствами, когда испытает их и поймет, что его слушают, понимают, воспринимают всерьез, что ему не нужно больше прятаться. В тот момент он найдет пищу, которую искал всю свою жизнь.

Голодарь Кафки так и называл идеальную пищу, потому что Кафка сам не знал, что это, – будучи ребенком, он не знал истинного общения. Но писатель несказанно страдал от его нехватки: все его произведения описывают не что иное, как ложное общение: «Замок», «Процесс», «Превращение». Во всех этих историях его вопросы не слышат, на них отвечают в странных искаженных формах, человек чувствует себя полностью изолированным и неспособным найти какой-либо отклик.

Нечто подобное долго продолжалось с Анитой Финк. Корень ее заболевания был в неудовлетворенной тоске по истинному контакту с родителями и партнерами. Истощение сигнализировало о дефиците, но выздоровление наконец стало возможным, когда Анита почувствовала, что есть люди, которые хотели и могли ее понять. С сентября 1997 года Анита, будучи тогда шестнадцатилетней девушкой, начала вести дневник в больнице.

Несмотря на столь позитивный исход, реального человека, которого я называю здесь Анитой, мощно отбросило назад, когда матери удалось-таки заставить дочь навестить ее. Она заболела и винила в этом дочь, якобы та должна была знать, как тяжело ее уход ударит по матери. Как она могла так жестоко поступить с ней? Такое случается очень часто: мать, обладая неограниченной властью над совестью взрослой дочери, с помощью внушения чувства вины получает от нее то, что не могла получить в детстве у собственной матери (присутствие и заботу).

Казалось, положительный эффект от терапии должен был исчезнуть после того, как Анита снова почувствовала себя утопленной в знакомом чувстве вины. К счастью, симптомы анорексии не повторились, но визиты к матери ясно дали понять девушке, что ее ждет новая депрессия, если она не решится на «твердость» и не прекратит посещения. Анита снова обратилась к Сьюзан, рассчитывая на ее помощь и поддержку.

К великому изумлению, ее встретила не та Сьюзан, которую она знала до тех пор. Нынешняя Сьюзан пыталась объяснить, что предстоит еще один эпизод аналитической работы. Если Анита хочет окончательно избавиться от чувства вины, ей нужно освободиться от своего эдипова комплекса. Инцест со стороны отца оставил в ней чувство вины, которое девушка всю жизнь пыталась погасить в общении с матерью. Анита ничего не понимала в этих трактовках и ничего не чувствовала, кроме злости на то, что ею манипулируют. Она увидела в Сьюзан пленницу психоаналитической школы, и, несмотря на неоднократные заверения, явно недостаточно подвергала сомнению ее догмы. Сьюзан помогла Аните избавиться от последствий «черной педагогики», но теперь ею управляла зависимость от взглядов на собственное воспитание, которые уши Аниты распознавали как фальшь. Девушка была почти на тридцать лет моложе Сьюзан, и ей не нужно было подчиняться догмам, которые считались нормой прошлым поколением.

На этом Анита распрощалась с Сьюзан и нашла группу ровесников с подобным опытом терапии и желанием найти форму общения, свободную от воспитания. Именно у них Анита получила подтверждение, в котором нуждалась, чтобы окончательно вырваться из семейной трясины и не позволять другим погружать себя в теории, которые никак в ней не отзывались. Депрессия исчезла, и анорексия больше не возвращалась.

Анорексия считается очень сложным заболеванием, порой приводящим к смерти. Чтобы понять эту болезнь, мы должны разобраться, от чего человек страдал в детстве и как его душу мучили родители, отказывая в важной эмоциональной пище. Это мнение вызывает столько дискомфорта у врачей, что они охотнее цепляются за идею, будто анорексию понять и излечить нельзя и человека следует поддерживать медикаментами. Такое непонимание возникает тогда, когда игнорируют историю, рассказанную организмом, и приносят ее в жертву на алтарь морали во имя четвертой заповеди.

Анита училась сначала у Нины, потом у Сьюзан и в завершение в группе тому, что у нее есть право настаивать на потребности сближающего общения, что ей больше никогда не придется отказываться от настоящего питания и что она не может жить рядом со своей матерью, не оплачивая это депрессией. Этого было достаточно организму, которому теперь не нужно ничего вымаливать, потому как Анита стала уважать его потребности и не позволяла никому обвинять себя, оставаясь верной своим чувствам.

Благодаря Нине Анита впервые узнала, что существует человеческое тепло и участие без требований и обвинений. Затем ей посчастливилось найти в лице Сьюзан терапевта, который смог ее услышать и почувствовать. С ней девушка узнала о собственных эмоциях и осмелилась их прожить и выразить. Анита поняла, какую пищу искала и в какой нуждалась, она научилась завязывать новые отношения и разрывать старые, если ждала от них чего-то, что ей было незнакомо. Все это дала ей Сьюзан, и она же научила Аниту видеть ограниченность психотерапевтов. Девушке больше не нужно было забираться в нору, чтобы укрыться от предлагаемой лжи. Она всегда сможет противопоставить свою правду, не прибегая к голодовкам, потому что теперь жизнь ей важна.

Рассказ Аниты в общем-то не нуждается в комментариях. Факты, которые описывает девушка, закономерны. У истока болезни находится голод Аниты, вызванный недостатком настоящего эмоционального контакта с родителями и партнерами. Выздоровление становится возможным, когда Анита на собственном опыте убеждается, что существуют люди, которые хотят и могут ее понять.

К эмоциям, подавленным (или вытесненным, или от которых мы отдалились) в детстве, но сохраненным в клетках организма, относится, прежде всего, страх. Побитый однажды ребенок будет постоянно бояться новых побоев, но не сможет жить со знанием, что к нему жестоко относятся. Ему все время приходится вытеснять это знание. Подобно ему, заброшенный ребенок не может осознанно пережить свою боль, не говоря уже о том, чтобы ее выразить, из страха, что его покинут навсегда. Таким образом он цепляется за свой нереальный, приукрашенный, иллюзорный мир. Это помогает ему выжить.

Часто подавленные эмоции, возникающие в банальных ситуациях, не находят понимания. «Я? Боюсь матери? Она же безобидная, относится ко мне хорошо, очень старается. Как я могу ее бояться?» Другой пример: «Моя мать ужасна. Но я точно знаю, что когда прервал с ней общение, я стал полностью от нее независим». Да, такое может быть со взрослыми людьми. Но может быть и так, что в человеке все еще живет маленький не освоившийся ребенок, который никогда не позволял своему страху проявиться и не переживал его осознанно, поэтому он направлен на других людей. Этот страх может внезапно и без причины настигнуть нас и перерасти в панику. Неосознанный страх перед матерью или отцом может храниться десятилетиями, если его не пережить в присутствии знающего свидетеля. У Аниты, например, этот страх воплощался в недоверие всему персоналу клиники и неспособность есть. Часто недоверие было оправдано, но не всегда. Это то, что сбивает с толку. Организм все время говорил «я не хочу этого», не имея возможности сказать, что он хочет. Только после того как Анита смогла пережить свои эмоции в присутствии Сьюзан, она открыла в себе ранние страхи перед эмоционально закрытой матерью, она смогла от них избавиться. С тех пор девушка стала лучше разбираться в том, что происходит в настоящем, потому что научилась различать. Ей больше не нужно напрягаться, чтобы заставить Клауса вести честный, открытый диалог, потому что только ему самому надо поменяться для этого. Клаус перестал ей заменять мать. С другой стороны, она с удивлением обнаружила, что в ее окружении есть люди, которые не похожи на отца и мать и от которых ей не надо защищаться. Поскольку теперь она была хорошо знакома с историей маленькой Аниты, ей больше не требовалось бояться и изображать ту же историю, но в новом виде. Она все лучше отличала вчера от сегодня. В ее новой радости от еды отражалась радость от контактов с людьми, которые были открыты ей, которые не напрягали ее. Она наслаждалась обменом эмоциями с ними и иногда, удивляясь, спрашивала себя, где же остались недоверие и страхи, которые так долго отделяли ее почти от всего окружения. На самом деле они исчезли с тех пор, как реальность перестала поглощать прошлое.

Мы знаем, что многие молодые люди недоверчиво относятся к психиатрии. Их непросто убедить, что «им желают добра». Они ждут обмана, банальных доводов «черной педагогики» в пользу морали, всего того, что им знакомо и подозрительно с юных лет. Терапевт сначала должен завоевать доверие пациента, но как ему это сделать, если его собеседник все время обнаруживает, что его доверием злоупотребляют? Должен ли он тратить месяцы и годы на построение нормальных отношений?

Я думаю, нет. Из своего опыта я знаю, что даже очень недоверчивые люди начинают прислушиваться и открываться, если чувствуют, что их действительно понимают и принимают. Так случилось и с Анитой, когда она встретила португальскую девушку Нину, а позже – терапевта Сьюзан. Ее организм помог быстро побороть недоверие, начав реагировать на еду аппетитом, когда распознал истинную пищу. Невозможно изобразить искреннее желание помочь. Если за этим желанием кроется настоящий человек, а не маска, это разглядит даже озлобленный подросток, но в желании не должно быть ни капли лжи. Рано или поздно организм заметит неправду, и даже самые прекрасные слова не смогут его долго держать в обмане.