Janine Marsh

My good life in France. In Pursuit of the Rural Dream by Janine Marsh

© Janine Marsh, 2017

© First published in Great Britain in 2017 by Michael O’Mara Books Limited

© Тортунова Е.С, перевод с английского, 2021

© Снегова В.Е., литературная редактура, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

На протяжении долгих лет я встречалась для интервью со многими экспатами, живущими во Франции, и всех их можно было отнести к одной из трех категорий.

Группа 1 – пенсионеры.

Экспаты на пенсии едут во Францию за хорошей жизнью – вино, еда, погода, медицина, качество жизни. Некоторым из них переезд дается легко, некоторым не очень. В основном они счастливые ребята, которые берут максимум от новой жизни, даже если следят за бюджетом.

Группа 2 – беглецы.

Те, кто убегает от чего-то из дома, например, от разрушенного брака, или бизнеса, или от потери работы. Поездка во Францию может быть давней мечтой – или нет. В этой группе также оказываются те, кто ищет приключений за морем. На мой взгляд, для этой группы побег оказывается не самым удачным решением. Нужно правильное отношение, а некоторые из них так и не находят жизни, которую ищут, и иногда они даже возвращаются обратно. Остальные остаются, очарованные страной.

Группа 3 – меняющие стиль жизни.

Члены этой группы принимают решение о переезде во Францию часто потому, что они очень полюбили какое-то место – деревню, куда они поехали на отдых, дом, который стал для них родным, или просто качество жизни – или все это, вместо взятое.

В этой группе экспатов мои любимчики – те, кто влюбляется в полуразваленное здание, которое любой другой человек и трогать побоится. В голове этих мечтателей дом – это их личное шато [1], даже если это на самом деле ферма. Для них такой дом воплощает уют, и они знают, что будут ценить его всегда.

Они покупают старые дома, которые французы покупать не хотят, – ведь чтобы их восстановить, провести воду и электричество, потребуется целое состояние. Такие мечтатели ищут дома с несколькими акрами земли – выглядит очень живописно и рождает ощущение свободы и удаленности от безумной толпы.

Они бросают работу, дом, семью, друзей – и бегут за хорошей жизнью во Францию, надеясь, что им повезет. Упаковывают все имущество в грузовик, микроавтобус или машину, запихивают шокированных животных и иногда детей между чемоданами и кухонными принадлежностями и отправляются в розовый закат, радостно прощаясь с прошлой жизнью, погрузившись в мечты о новой жизни во Франции.

Они еще не вышли на пенсию, так что им надо найти новый источник дохода, и часто им приходится переключаться со старого карьерного пути на новые способы использования навыков для заработка денег – а это требует воображения.

Тот факт, что в их будущем доме не будет воды, электричества и ванной, не шокирует их – они планируют жизнь так, чтобы справляться со всеми проблемами. Нет крыши? Не проблема! Раньше они, может, и не работали руками, но они покупают книги и роются в интернете, чтобы узнать, как перекрыть крышу, установить окна, построить стены, оштукатурить комнату и положить пол…

В какой-то неизбежный момент они поймут, что дом, в который они влюбились, – это лачуга, денежная яма, вечно пустой желудок. Их бюджет давно закончился. Чтобы завершить ремонт дома, они должны удвоить смету. Бюрократический кошмар получения вида на жительство пожирает их душу.

Акры земли, казавшиеся символом свободы, стали каторгой, требующей постоянных вложений, – надо косить траву, обрезать деревья, латать изгородь.

Отношения становятся напряженными – они винят друг друга в решении бросить ту работу, которая теперь кажется лучшей в мире, цивилизацию и комфорт.

Но в конце концов, благодаря целеустремленности и удаче дом медленно просыпается, как феникс, рождающийся из пламени, и здесь снова царит счастье.

Самые успешные экспаты, которых я видела, обладают схожими чертами – они очень целеустремленные, работящие, прагматичные, веселые, гибкие и в итоге учатся принимать тот факт, что иногда события идут не по намеченному плану. Они открывают хостелы и ресторанчики, пишут книги, становятся строителями, преподают английский, учатся чему-то новому, часто в креативной сфере. Они работают очень много и зарабатывают куда меньше, чем раньше, но они счастливы.

Вполне вероятно, что такие ребята немного сумасшедшие.

Я одна из них, и вот моя история о том, как я стала успешной французской экспаткой.

Жанин Марш

Сырым, холодным и мрачным днем в феврале десять лет назад я одним днем поехала во Францию. Эта поездка изменила мою жизнь.

Я взяла отгул на работе в лондонском банке и поехала в Кале, в Северной Франции, купить вина с моим отцом Фрэнком и мужем Марком. Мы жили в юго-восточном Лондоне близко к отцу, так что попасть во Францию было легко. Мы могли выбрать между кораблем и поездом всего в часе езды от дома. Первая поездка в Кале оказалась такой легкой, что мы стали ездить туда регулярно. Мы покупали вино в одном из винных супермаркетов, обедали в дружелюбном городе, бродили по магазинам, пробовали местные сыры, которые как будто обжигали язык, и покупали вкуснейшие пироги, которых просто не бывает нигде, кроме Франции. Затем мы садились на корабль или поезд и отправлялись обратно домой. В начале двухтысячных «алкокруизы», как их тогда называли, были очень популярны среди британцев, желавших погрузиться во все французские жидкости. Это было перед экономическим спадом, и паромы, сновавшие по Ла-Маншу, были полны людей, которые хвастались, что купят бутылку вина по цене яйца.

В тот февральский день было холодно. Шел мокрый снег, небо было отвратительного серого цвета, как будто кто-то раскрасил его грифельным карандашом. Мы укутались в пальто, шапки и перчатки, на полную включили отопление в машине и задавали себе вопрос, не сошли ли мы с ума, если едем во Францию в такую погоду.

В Кале мы зашли в винный магазин Majestic. Я решила показать отцу достойные французские вина, надеясь, что он будет меньше пить крепкий алкоголь, на который стал недавно налегать. Он раздражал всех вокруг – и это было его любимым занятием. Отец мог попробовать вино и максимально громко заявить, что оно мало чем отличается от ослиной мочи – впрочем, он никогда его не выплевывал. В итоге он приобрел бутылку крепкого мерло, и я не сомневаюсь в том, что персонал магазина всем коллективом выдохнул, когда мы вышли за дверь.

В этот печальный день, вместо того чтобы пообедать в Кале, как обычно, мидиями с картошкой фри (самым популярным блюдом Северной Франции), мы решили забраться поглубже. Мы выяснили, что в часе езды от Кале есть приятный типично французский ресторан, где мы сможем насладиться вкуснейшим обедом и потом вовремя сесть на паром обратно в Дувр. От мысли об уютном кафе с дружелюбными официантами и шеф-поваром, который мог бы получить звезду Мишлен, но был заинтересован только в качественной готовке для местных, мы обливались слюной.

Копаясь в картах Франции, я случайным образом выбрала городок под названием Эден. Он был как будто подходящего размера: на карте несколько оранжевых прямоугольников показывали, что там было достаточно зданий, и я была уверена, что в одном из них уж точно есть место, где мы могли бы пристойно поесть. В конце концов, это Франция – страна высокой кухни.

Мы приехали в Эден как раз в тот момент, когда все рестораны города закрылись перед носом страждущих. Было два часа дня.

– Проклятье, – с отвращением сказал мой отец. – Кто ж захочет жить во Франции!

Мы бесцельно брели по главной улице города, поглубже спрятавшись в воротники пальто, защищаясь от кусачего ветра. Нам было совершенно все равно, что дома в городе были очень красивыми, что в них находились интересные маленькие магазинчики, что городская ратуша была построена во времена Карла V, императора Священной Римской империи и правителя этой части страны в XVI веке. Мы не видели ничего, кроме закрытых окон булочных и знаков «закрыто» на каждом ресторане.

Вскоре нам стало очевидно, что для голодных туристов в зимний день не был открыт ни один ресторан. Измотанные, мы направились на вымощенную булыжником центральную площадь, где припарковали машину. По дороге Марк остановился посмотреть в витрину агентства по недвижимости – он тогда работал в ипотечной индустрии и поэтому, куда бы он ни поехал, всегда смотрел цены на недвижимость. Мы с отцом нехотя притормозили. Пока мы стояли там, удрученно уткнувшись в крохотные фотографии домов за окном, по которому вниз сползали потоки мокрого снега, агент открыл дверь.

Он посмотрел на нас и сказал на английском (и как только догадался?):

– Хотите чашечку кофе? Вы, кажется, замерзли.

Папа зашел в помещение так быстро, что я и не заметила движения. Он устроился в теплом офисе и прихлебывал кофе, который ему с удовольствием предложил француз.

– Настоящий истинный кофе – французский кофе, – объявил он. Кофе был похож на машинное масло – крепкий, густой и почти черный.

Раз уж мы зашли, агент, будучи хитрым представителем профессии, попытался продать нам дом. Шанс на это у него был равен шансу встретить единорога на пароме по пути домой. Единорога, на котором было написано: «Запрыгивай, я отвезу тебя обратно в Англию очень быстро, тебе не придется слушать, как два мужика ноют о том, как им холодно и как им не нравится этот день». Но я уже была тут. Агент по недвижимости смотрел прямо на меня.

– Сколько у вас денег?

– Нисколько, – ответила я. – У меня вообще нет денег.

– Если бы у вас были деньги на дом, сколько бы их было?

Так мы общались несколько минут, потихоньку отогреваясь, и в итоге француз сказал нам, что мы попали в местность невероятной красоты под названием «Семь долин». Историческое место. Дружелюбное и здесь есть что посмотреть.

– Здесь все закрыто, – буркнул отец.

Агент продолжал болтать о преимуществах жизни во Франции, о том, что наличие дачи может изменить жизнь семьи, что вот это конкретное место – истинная жемчужина, что дома сто́ят очень дешево, так дешево, что нас это удивит и что у нас на самом-то деле есть деньги.

В конце концов, я в шутку сказала, что если бы у меня были деньги, то их было бы меньше ста тысяч евро.

Агент аж поперхнулся и стал листать папку, лежавшую на столе. Марк и папа посмотрели на меня так, словно они увидели того единорога, который недавно мне привиделся.

Агент по недвижимости передал мне три листочка и сказал:

– Вот, три дома по цене меньше ста тысяч.

Нас отпустили – очевидно, что британцам две чашки кофе не положены. Он хотел, чтобы мы ушли. На дворе стоял 2004 год, и все, кто приезжал из Великобритании, считались богачами и наверняка могли купить отстойные, старые французские дома за бешеные деньги.

Сели мы обратно в машину и стали спорить о том, что делать дальше. На многие мили вокруг не было ничего, кроме Эдена.

– С таким же успехом можно и на дома посмотреть, они не так уж далеко, – сказала я. Нам же надо было чем-то заняться. У моих любимых мужчин лица от злости побелели.

Марк изогнул бровь и посмотрел на меня тяжелым взглядом – и он выражал вовсе не «все, что ты хочешь, милая жена».

– Ну просто так, – добавила я. – Может, мы найдем открытый бар рядом с одним из них или по дороге увидим что-нибудь. Либо так, либо обратно в Кале.

«Открытый бар». Магические слова для двух замерзших мужчин. Мы отправились в путь вовсе не с серьезными намерениями – мы хотели просто найти открытое кафе где-нибудь в этой глубинке.

Следующие 30 минут мы ехали по крохотным деревенькам мимо сотен грязных полей с несчастными мокрыми коровами. Мы заметили пару церковных шпилей где-то на горизонте, но совершенно никаких признаков жизни или магазинов. В итоге мы приехали к одному из домов в списке.

Он находился в деревне, в которой была всего лишь одна улица, вдоль которой росли высокие деревья. Улица была такой узкой, что разъехаться на ней могли только две машины. Вдоль дороги бежал небольшой ручей, поэтому к каждому дому был подведен мостик – они казались такими хрупкими, что вряд ли бы выдержали мужчину, не говоря уж о машине. К дому, на который мы приехали смотреть, тоже вел такой мостик. Здесь, очевидно, не было ни кафе, ни бара, так что я предложила осмотреть дом. Я тут же услышала многочисленные стоны – сам воздух в машине был наполнен страданием так же, как воздух снаружи – дождем.

Дом оказался длинной, низкой фермой с белыми стенами, синими окошками и красной черепичной крышей. Типично для этой местности – по дороге мы проезжали множество похожих строений. Дом был, очевидно, пуст, и давно. Сад, полный мусора, зарос сорняками, а на тропинке, ведущей к дому, виднелись следы пожара. Если бы на дворе был Хеллоуин, я бы ушла – дом выглядел настолько пугающе. На окнах не было жалюзи, как в остальных домах в деревне, так что можно было подсмотреть, в каком состоянии была гостиная. Все поверхности были покрыты линолеумом, популярным в 1960-х. Кто-то как будто представил, как могла бы выглядеть психоделическая картина – а потом попробовал ее изобразить. Оранжевые, коричневые, желтые завихрения и круги схлестнулись в битве за самый безумный узор. Тот, кто это придумал, был, вероятно, не в своем уме.

Казалось, что человек, который украшал комнату, тоже был нездоров. Линолеум лежал на полу, на стенах, на двери и на потолке. Сложно было сделать комнату более тошнотворной. Мне подумалось, что это могло быть убежищем серийного убийцы. По крайней мере, в фильмах ужасов по телевизору были похожие.

К этому моменту ко мне уже присоединился Марк – отец отказался выходить из машины и тоже смотрел в грязные окна.

– Кто бы мог подумать, что внутри он может выглядеть еще хуже, чем снаружи. Хочешь его купить? – спросил он, хохоча, пока мы возвращались к машине.

Примерно милю мы проехали до следующего дома. И снова это была деревня без кафе, бара, магазинов и признаков жизни. Жалюзи закрыли дом от ледяного зимнего дня, клубы дыма поднимались из нескольких труб, и их тут же сносило ветром. Казалось, что это город привидений, и к тому же, хотя был только день, начинало темнеть.

– Вот и он, – сказала я Марку, наконец заметив номер дома.

Он остановил машину на обочине около довольно симпатичного дома – похожего на предыдущий, но без мусора, сорняков и мостика. Я не выходила из машины – смотреть под ледяным дождем на дома, которые ты не хочешь покупать, – такое себе развлечение.

Недалеко раздался собачий лай, и дверь ближайшего дома открылась. На крыльце появился худой лысый мужчина, одетый в зеленый свитер слегка военного вида. Он стоял не двигаясь и смотрел в нашу сторону. Взгляд его был недружелюбным. Затем на улицу вышли короткостриженая женщина и два ребенка. Все они, не двигаясь, наблюдали за нами.

– Просто продолжай ехать, – зашипела я на Марка. – Это как в «У холмов есть глаза» [2]. Они к этому готовились! – И мы поехали дальше.

Мы не собирались смотреть на последний дом, но он был по дороге к нашему парому.

Надо было проехать несколько миль по пустынным деревням, а затем свернуть к крутому холму, окруженному лесами и небольшими горами. Мы были в самом сердце Семи долин, и снова тут не было ни кафе, ни магазинов, ни людей. За час поездки мы не увидели ни одного места, где можно было бы поесть или выпить. Когда я это вспоминаю, все время задаюсь вопросом, что же заставило меня сделать то, что я сделала потом.

В этом городе тоже было несколько домов, похожих на фермы, большая церковь и крошечная ратуша, около которой на пустой парковке стояла елка, с которой печально свисали рождественские украшения. Последним домом в нашем импровизированном расписании просмотров оказался longère – деревенский домик (перевод я нашла в словаре, который взяла с собой). Он стоял на перекрестке, чуть в стороне, на небольшом холмике.

Мы проехали по чему-то вроде грязевого потока, так как на дорогу это едва ли было похоже, и остановились у сломанных ворот. Место было абсолютно непривлекательным и излучало мистическую атмосферу. Мы видели лишь часть дома из-за уродливой бетонной стены, которая закрывала сад, а то, что мы все-таки увидели, не смогло выманить нас из машины. Но я все же колебалась, и этого было достаточно, чтобы взбесить отца.

– А мы не можем просто вернуться в Кале и поехать домой? Мне холодно, скучно, и я голоден.

Он был прав – мы просто тратили время. В Кале или в порту мы могли по крайней мере купить чашечку горячего кофе, а куча ресторанов были открыты весь день из-за туристов.

Марк повернул ключ зажигания и был готов уезжать, и в этот момент дверь дома открылась, на улицу вышел мужчина и помахал нам.

– Подождите минуту, – сказала я. – Я просто скажу ему, что нам ничего не нужно, и тогда мы поедем обратно.

Я немного говорила по-французски и была уверена, что смогу объяснить, что мы не просто шастаем по деревням, чтобы ограбить какой-нибудь дом, – это на случай, если мужчина не понял, почему мы сидим в салоне авто и всматриваемся в окна. Я вышла из машины и подошла к воротам. Дорога была грязной, и вода неслась по ней к подножию холма. Каблуки вязли в грязи, которая была везде по дороге к воротам. Я услышала, как за мной открылась дверь машины: отец решил выйти покурить. Мужчина уже подошел к воротам и протянул мне руку.

– Вам помочь? – сказал он с английским акцентом. Здесь, во французской глуши.

И именно в этот момент прекратился дождь. Луч закатного солнца прорвался через тяжелые облака, и мне показалось, что я купаюсь в сияющем океане. У подножия грязного холма в чьем-то саду закрякали утки, и эхо их веселого кряканья разнеслось по долине как смех. Где-то недалеко я услышала нежное блеяние овцы – оно звучало как приветствие. Ритмичный, мелодичный и успокаивающий звук церковных колоколов поплыл в воздухе.

Казалось, что это была судьба.

– Здравствуйте, – сказала я. – Агент из Эдена рассказал нам об этом доме, и мы подумали, что его можно посмотреть.

– Обалдеть, мы только вчера его выставили на продажу, – выпалил мужчина. – Мы пока не готовились к просмотрам. На самом деле тут живет моя дочь, и она пока не убиралась, и я вот как раз подошел, чтобы убедиться, что ветер не снес двери.

Я услышала, как отец хлюпает носом у меня за спиной.

– Может, хотите чаю? – спросил мужчина.

– Да, спасибо, – ответила я, опасаясь поворачиваться к своим пассажирам. – Было бы очень здорово.

Я и сейчас не знаю, почему я приняла приглашение, просто мне показалось это правильным, несмотря на ледяные взгляды, которыми наградили меня Марк и папа.

Я из Лондона, и я кокни – это означает, что я родилась в пределах слышимости колоколов церкви Сент-Мэри-ле-Боу в Центральном Лондоне. Мне нравится думать, что мое путешествие во Францию было предначертано судьбой, что оно началось в тот день, когда я родилась. Во-первых, Сент-Мэри-ле-Боу связана с Францией, так как земля, на которой стоит церковь, была получена епископом от Вильгельма I Завоевателя в благодарность за поддержку его вторжения в Англию в 1066 году. И мы все знаем, чем это закончилось [4].

Во-вторых, меня зовут французским именем. Меня должны были назвать Этель, но вмешалась судьба.

Моя мама уже решила, что, если родится девочка, она назовет ее в честь любимой тети, которая жила недалеко от дома моих родителей в Бермондси, на юго-востоке Лондона, в 1960-х, когда они только поженились. Когда я родилась, УЗИ делали не так часто, так что рождение ребенка было похоже на вечеринку с сюрпризом – никто не знал, кто родится.

В день моего рождения акушерка приехала к маме на велосипеде и решила, что она должна поехать в больницу, а не остаться дома, как планировалось изначально. Моя мама была довольно миниатюрной, и сестра Кэссиди, акушерка, принимавшая всех детей в районе, волновалась насчет домашних родов у такой худенькой женщины. Маму перевезли в больницу в районе церкви Сент-Мэри-ле-Боу. Отец нисколько не переживал и не волновался, поэтому решил провести день, делая ставки на ипподроме.

В те дни мужчины не хотели принимать участие в ежедневной рутине брачных отношений, и папа не понимал, зачем брать на себя ответственность и помогать. Так что, пока моя мама потела и кричала в роддоме, отец потел и кричал на ипподроме в Брайтоне. Оба достигли прекрасного результата.

Мама родила меня.

Папа выиграл пятьдесят фунтов, поставив на французскую лошадь по кличке Жанин.

Прибыв в больницу с букетом и коробкой турецких сладостей, чтобы, по его словам, мама «поскорее восстановилась», он взглянул на меня один раз и тут же объявил, что я выгляжу как жирное уродливое дитя любви Уинстона Черчилля и мистера Мишлена [5]. Он, впрочем, немедленно заработал мою вечную благодарность тем, что настоял, чтобы меня назвали не Этель, а Жанин – в честь выигравшей лошади (что для отца было редкостью). Он объяснял это тем, что так мне выпадет счастливый шанс – слово «шанс» происходит от французского une chance, что означает «удача».

Папа был кем-то вроде доктора Джекила и мистера Хайда [6]: то душа вечеринки, то нудный старик. Он слушал то Дюка Эллингтона [7], то Sex Pistols. Он пил лучшие вина и самый дешевый виски, великолепно играл в бридж и мог обыграть кого угодно – некоторые игроки предлагали ему деньги, чтобы он играл с ними в паре на соревнованиях. Папа мог производить в голове очень сложные вычисления с точностью калькулятора. Он был очень умный, мог впадать в глубокую печаль, а если вы переходили ему дорогу, то невозможно было получить его прощение.

Мама умерла за несколько лет до той судьбоносной поездки во Францию. Ее смерть разбила сердце отцу и оставила зияющую дыру в наших. В основном он держался благодаря азарту – папа никогда не мог удержаться от пари. Я помню, что, когда была ребенком, он спорил со мной, что засунет в рот больше шоколада, чем я, или играл со мной в карты на мои карманные деньги. Во время шоколадного соревнования мы сидели за столом, мама неодобрительно качала головой и пыталась не улыбаться. Сначала шоколадку брал папа, потом я. Было похоже на сцену из вестерна: сощуренные глаза, шумное дыхание через нос и рты, набитые сладким шоколадом.

Я всегда проигрывала.

Папа называл это «жизненным уроком». Он каждый день изучал гоночные списки – начиная с девяти лет и до дня своей смерти. Он был практически зависим от ставок на лошадей, собак и, в общем, на кого угодно. Его предки были выходцами из Италии, и сам он был худой, щеголеватый мужчина, всегда безупречно одетый и слегка похожий на Аль Пачино.

Чудовищно расстроенный потерей матери, он стал пить немного больше виски, чем ему следовало. Увещевания не работали – он всегда был бунтарем и никогда не делал того, что был должен или того, что вы от него ожидали. Чтобы добиться своего, надо было обмануть его при помощи смекалки.

Мама спорила с ним по поводу моего имени – Жанин вместо Этель, но он был непоколебим в своем решении. Так как она была уставшей после родов, то просто сдалась. Не поймите меня неправильно, ничего плохого в имени Этель нет, но оно просто не мое.

Самые мои ранние воспоминания – о том, как мне сказали, что у меня французское имя. Я была поражена фактом, что я как будто чем-то отличаюсь, как будто в соревновании имен я была уже на шаг впереди. Большинство девочек в моей школе назвали в честь их теть, поэтому имена Бренда и Бетти были довольно популярными. Много лет я не видела ни одну женщину по имени Жанин.

К сожалению, если твое имя какое-то другое, это не вызывает восторга у окружающих детей. «Жанин пасет скотин» – это был максимум, на который они оказались способны, но это было все равно куда лучше, чем то, что произошло с мальчиком по имени Карл. Позже, когда все поняли, что я медленно расту и всегда буду маленького роста, меня прозвали Грибом.

Когда я была маленькая, мы редко уезжали куда-то на каникулы, так как у нас не было лишних денег. Если мы и уезжали куда-то, то в кемпинг на английское побережье. Я помню, как дождь стучал по люку в крыше, как очень плохая группа пыталась играть Донни Озмонда и Майкла Джексона и пляж, на котором песок смешивался с илом, и поэтому казалось, что тебя засасывает в… Ну, в общем, понятно. Жить было сложно, мы были бедны. Так что вы можете спросить, как же я оказалась во французской деревне?

Ну, на это ушло несколько лет и много работы, но само путешествие началось тем сырым, холодным и мрачным днем.

– Заходите, насчет грязи не переживайте, – сказал мужчина, зазывая нас в дом.

Мне казалось, что я вхожу в Нарнию, так как нам пришлось пройти через небольшую деревянную коробку, похожую на платяной шкаф, выстроенную на входе в дом. Нельзя сказать, что она не была похожа на гроб из фильма ужасов. С потолка свисала паутина, со стен – обои из пятидесятых. Это была довольно низкопробная самоделка. Подумала ли я что-то плохое? Да. Ты мог войти в дом, только когда человек перед тобой уже протиснулся через эту коробку-крыльцо в крохотную дверь и потом в гостиную.

К моему огромному удивлению, когда мы все пробрались внутрь, отец широко улыбался. Я поймала его взгляд и поняла, что узнаю это выражение лица. Папа считал, что это очень веселая ситуация. Он раньше был строителем и собирался разнести это место до фундамента. Марк был сбит с толку. Он любит, чтобы все было чисто и аккуратно. Когда-то он был полицейским (у него было много работ) – тяготел к порядку, поэтому сейчас был явно перегружен разноцветностью и захламленностью этой комнаты.

В гостиной лежал липкий ковер с отвратительным черно-оранжевым узором, вызывавший тошнотные ощущения и довольно сильно похожий на тот линолеум, что мы видели в предыдущем доме. Наша обувь хлюпала, потому что пол был очень влажным. Стены были выстроены из серых бетонных блоков с маленькими дырочками из известняка и из ДСП, в которых отлично себя чувствовали жучки. Тусклая лампа в углу унылой и мрачной гостиной подсвечивала клубы нашего дыхания – так тут было холодно.

Из гостиной вели три двери. Одна была явно для хоббитов, стеклянная, наверху полуметровой лестницы. Две других двери были деревянными, с матовыми стеклянными панелями янтарного цвета, которые добавляли комнате странный рыжий оттенок. Рядом с одной из дверей была лестница. К стене прислонился старый сервант из темного дерева, и даже в таком тусклом свете было видно, что он весь изъеден червями, а каждый дюйм этого серванта был заполнен чашечками и фарфоровыми фигурками. В центре гостиной и одновременно столовой находились маленький квадратный черный деревянный стол и четыре стула.

– Я заварю чай, – сказал мужчина. – Может, хотите сначала осмотреться?

Я знала, что должна была сказать. «Нет, спасибо, этот дом как будто нарушает закон о торговле, притворяясь местом, где люди могут жить. Я не уверена, что пущу сюда козла, не говоря уж о человеке».

Но в итоге я, удивляясь самой себе, сказала вот что:

– Да, благодарю, это было бы мило. Меня зовут Жанин, это мой отец Фрэнк и мой муж Марк.

Марк смотрел на меня так, словно не понимал, кто стоит перед ним. Наш дом в Лондоне был чистым, аккуратным, теплым и уютным. Мы были городскими жителями, и в нашей жизни не было грязи. Как-то раз мы поехали на выходные в Корнуолл, в отель на ферме, и вернулись раньше, потому что нам не понравился деревенский запах. Мы проснулись на второе утро, и я спросила: «Чувствуешь запах коров?» И Марк с облегчением ответил: «Я думал, что это я, не в смысле коровами пахну, но ты меня, наверное, поняла». Так что мы вернулись к цивилизованной городской жизни, зная, что деревня не для нас.

Мужчина представился Уильямом и объяснил, что он следил за домом по просьбе дочери, которая служила во флоте. Она обручилась с французом из этих краев и купила дом, чтобы жить поближе к нему, но так как он переезжает на юг по работе, она решила его продать.

– Давайте начнем со второго этажа. Осторожно, ступени узкие.

Узкие? Лестница вообще не была предназначена для людей. Может, для пикси или эльфов. Марк, рост которого больше 185 сантиметров, был вынужден согнуться и практически встать на четвереньки. Ступеньки были высокими и шириной не больше буфетного ящичка. Лестница изгибалась и приводила к люку на второй этаж. Я поднялась туда первой, и, хоть мой рост около полутора метров, даже мне пришлось пригнуться. Я смотрела, как Марк вылезает из люка – он выглядел как гигантский злой кролик, выглядывающий из норы.

Отец весело поднялся по ступеням, за ним пришел Уильям, и мы вчетвером стояли на листе фанеры, брошенном на перекрытия. Стены были выстроены из бетонных блоков, и второй этаж был похож на строительную площадку, которую забросили много лет назад. Тут была всего одна комната, занимавшая весь длинный и узкий второй этаж. Было темно, одинокая лампочка отбрасывала желтый свет на грязные полы. Везде свисала паутина, прилипала к одежде и к голове Марка – он был самым высоким и принял на себя основной удар. Тут пахло кошачьей мочой и чем-то, что я не смогла определить. Ветер свистел в дыре на крыше.

В углу у лестницы находилась большая деревянная коробка. Она выглядела как то крыльцо внизу, но с дверью-купе. Это была работа того же самого строителя.

– Это ванная, – сообщил Уильям, показывая на коробку.

Пол пружинил под ногами, когда мы шли к так называемой ванной, то есть к деревянному ящику с ярко-бирюзовой раковиной, которая гармонировала с лимонного цвета душевой кабиной. Одинокая наклейка «Спасите природу» висела на обшарпанной, видевшей лучшие дни стенке душа. Стены из ДСП были украшены гвоздями, которые служили вешалками для полотенец. Голая лампочка с торчащими проводами свисала с потолка.

– Довольно опасно.

Наконец-то кто-то нарушил тишину. Было сложно понять, что сказать, чтобы не обидеть хозяина, но мой отец об этом не переживал.

– Эта лампочка… – продолжал он, – …если на нее попадет вода, то… БАМ! – закричал он, заставив всех подпрыгнуть, отчего пол сразу же прогнулся. Мне показалось, что мы стоим на трамплине и можем провалиться на первый этаж в любой момент.

– Что ж, – рассудительно заметил Уильям, – в этом доме никто и не принимает душ. Слишком холодно.

Я не могла смотреть на отца.

Мы осторожно спустились по лестнице, прошли по гостиной и зашли в еще одну маленькую бетонную комнатку. Там находилась ржавая стиральная машинка и несколько железных стеллажей розового цвета, где нашли последний приют несколько огромных пауков. Уильям пнул скелет давно умершей птицы и сообщил, что это была кладовка.

Над моей головой в комнату заглядывала открытая труба, на конце которой болталась старая плетеная корзина – все для того, чтобы крысы не попали внутрь, объяснил Уильям таким тоном, словно это самая нормальная на свете вещь. Запах гнили был просто невыносим. В остальном доме он был просто неприятным, но тут было уже слишком. Пол был покрыт жидкостью, сочившейся из стен. Это, конечно, была самая худшая комната в доме.

– Спальня! – объявил Уильям, проведя нас через дверной проем, в котором Марку опять пришлось пригнуться. В этот момент даже Уильяму было тяжело найти что-то позитивное.

Кажется, интерьер этой комнаты был вдохновлен французскими шале, и почти вся комната сверху донизу была обита оранжевой вагонкой. Там было темно, мрачно, грязно и влажно. Слово «отвратительный» было придумано словно для этого дома.

Впрочем, была тут и искра надежды. Одна стена была сделана из кремня. Посреди всей этой грязи она смотрелась очень красиво.

– Это вы построили? – спросила я.

– Нет, – ответил Уильям. – Некоторым частям дома сотни лет. Вот тут жили люди, а их животные жили в соседней комнате.

А, так вот что это был за запах. Сырой шерсти.

Кремниевая стена была построена на двух деревянных опорных балках, и в ней были два окна, которые смотрели на маленький дворик. Я увидела, что уже темнеет, а дождь так и не прекратился. Я знала, что нам уже пора возвращаться в Кале, чтобы попасть домой.

Мы быстро прошли по остальным комнатам, и каждая из них была ужасной. Ни одна не была пригодна для обитания, по крайней мере, по нашим стандартам, а назвать хотя бы одну из них привлекательной было абсолютно невозможно.

– Нам пора, – сказал Марк. – Надо вернуться в Кале, чтобы успеть на паром.

В его голосе я услышала отчаяние.

– Да, – поддержал его отец. – И я хочу покурить.

– Осталась всего одна комната, – сказал Уильям. – Кухня следующая, и там я сделаю чай.

Комната была длинной и желтой. В ней стояла старая угольная печка, которая пыталась, довольно безуспешно, добавить дому тепла. Там была раковина со сколами, самая дешевая в мире кухня, грязный пол и дверь, ведущая неизвестно куда. Была хоббитская дверь, которая соединяла комнату с гостиной. Помимо этого всего в комнате было гигантское видовое окно, которое смотрело в сад, занимая половину стены.

И вот тогда это произошло.

Я стояла, вглядываясь в темноту и чувствуя то, что французы называют un coup de foudre – удар молнии, любовь с первого взгляда.

Я чувствовала себя влюбленной по уши. Любовь заполнила меня. Вы думаете, что сад выглядел как сад Клода Моне в Живерни? Насыщенная, живая красота? Фонтаны и деревья, которые сразу вызывают восторг? Отнюдь: это были два поля, несколько деревьев и овца где-то вдалеке. Поля были зелеными и большими. И все. Я даже сейчас не понимаю, что тогда случилось.

В моей голове совсем без предупреждения выскочила картинка красивого огородика и как я иду в кухню с корзиной помидоров, а мой любимый сидит на кухне с бокалом красного и ждет меня после моих огородных упражнений.

– Нам правда пора, не переживайте из-за чая, Уильям, серьезно, – сказал Марк, прервав мои мечтания.

Я медленно повернулась и посмотрела ему прямо в глаза. Он содрогнулся и потряс головой. Он знал этот взгляд. Марк видел его в магазинах, когда я хотела купить что-то, что он возненавидел.

– Нет, – сказал он. – Точно нет.

Я продолжала смотреть на него. Я хотела, чтобы он почувствовал мою страсть, внезапное, всепоглощающее, огромное обожание к этому вонючему дому и бледному саду.

В это время папа, не заметив моего сжигающего желания и ощущения конца света, появившегося у Марка, вытащил свои ключи от дома и ковырял ими в дубовом брусе.

– Он прогнил, – сообщил папа. – Дом скоро рухнет.

Мы с Марком продолжали смотреть друг на друга в полной тишине. Казалось, что само время остановилось.

– Смотрите, – не переставал он, – гниль, плесень, грибок – все в одной комнате.

Казалось, он получал удовольствие от такого прекрасного и неожиданного открытия.

– Дом – полное говно, – отец вытащил из стены провод, – и еще мне очень нравится, что если потянуть вот за это, то весь дом рухнет.

Он открыл дверь в углу, и мы увидели еще одну грязную комнату, похожую на хижину. Отец показывал на шест, стоявший четко посреди дверного прохода. Он был прав: казалось, что этот металлический шест поддерживает половину дома.

Я ничего не знала об этой деревне, о районе, об административной зоне, которых во Франции больше девяноста, или даже о регионе, в котором находился дом. У нас не было лишних денег. Мы не собирались становиться владельцами дома во Франции. Мы это не обсуждали. Тем не менее я каким-то образом знала, что дом должен стать моим.

– Большое спасибо за то, что потратили на нас время, – сказала я Уильяму уходя. – Мне очень нравится дом.

Отец громко всхрапнул и подмигнул мне, состроив гримасу.

По дороге домой Марк молчал. Я ничего не говорила о том восторге, который меня охватил. Папа, не останавливаясь, продолжал рассказывать о том, какой ужасный дом мы посмотрели.

На следующий день я написала письмо агенту по недвижимости, спросив, есть ли возможность снизить цену.

Рано утром в среду, в поздний майский день, через три месяца после того, как мы первый раз увидели дом, солнце светило очень ярко. Было тепло и приятно; такой день, когда ты просыпаешься и думаешь, что все наконец-то хорошо. Мы с Марком снова были во Франции, но это уже была не обычная однодневная поездка. Мы собирались подписать последние документы, которые должны были сделать нас гордыми владельцами дома во Франции.

Признаюсь, это была импульсивная покупка. Не туфли и не сумка, как обычно. Это был целый дом и акр земли, и ко всему этому прилагались невероятные проблемы со строительством, которые требовалось решить как можно быстрее.

Оказалось, довольно просто купить дом, когда мы уже приняли решение о покупке (точнее, когда я уговорила Марка согласиться на это решение). Мне надо было убедить мужа в том, что второй дом во Франции – это отличная идея. Я говорила о том, как прекрасно проводить отпуск в своем доме, как можно будет уехать туда на пенсии, через много лет. Я говорила о том, как мы можем улучшить дом и участок – например, превратить сад из грязного поля в то место, где мы когда-нибудь будем выращивать овощи и розы. Вскоре Марк стал испытывать восторг по поводу превращения нелюбимого здания в великолепный дом. Он согласился уточнить, сколько будет стоить ипотека, если мы все-таки решим покупать дом, который не можем себе позволить. Стало понятно, что если мы возьмем ипотеку во Франции с местным процентом (он был очень низким) и с тем курсом, который тогда был (он был для нас очень выгодным), то мы должны были платить двести евро в месяц, а это было не сильно больше, чем мы ежемесячно платили за спортзал или за ужин с вином в хорошем ресторане.

Агент, продававший дом, сказал, что сбить цену будет сложно, но через неделю после того, как мы впервые переступили порог, я предложила 90 000 евро – это было на десять процентов ниже изначальной цены. Агент по недвижимости подтвердил стоимость через несколько минут. Уже потом наши соседи-французы смеялись и говорили: «Он знал, что вы согласитесь!»

Так что мы решили отказаться от нашего членства в спортзале. Мы также поняли, что не будем ездить в экзотические места и не будем ходить в рестораны. Нам надо было копить как можно больше, чтобы купить домик во Франции, а ведь еще надо было платить за коммунальные услуги и за поездки туда и обратно. Но мы поняли, что, если мы многое принесем в жертву и будем работать не останавливаясь, все станет возможным и мы в итоге достигнем цели.

Нам нужно было в письменной форме согласиться на покупку дома, а потом у нас было десять дней на то, чтобы отказаться. И каждый час я думала об отказе. Можем ли мы позволить себе этот дом? Как мы справимся с двумя домами? В итоге победило сердце, и когда надо было подписывать документы, моя рука не дрогнула и я не стала писать письмо с отказом. Агент по недвижимости порекомендовал нотариуса, который работал и с продавцом – во Франции нормально брать на сделку одного человека на две стороны. Мы заплатили депозит и взяли французскую ипотеку, так как процент был куда ниже, чем процент в любом банке Великобритании.

Мы с Марком взяли с собой отца, чтобы он тоже принял участие в большом событии. Он бешено пыхтел сигаретой на тропинке к дому, так как курить в машине ему было запрещено. Это уже была не та машина, на которой мы ехали три месяца назад.

Все, что мы заработали к моменту, когда впервые увидели дом, ушло на оплату лондонского дома, кроме одной шикарной вещи – машины Марка, «Ягуара». Он хотел его купить с самого детства. Так что, когда я предложила продать его гордость зеленого цвета, чтобы собрать двадцать процентов депозита на дом во Франции, он был не в восторге, но после недолгих (на самом деле довольно долгих) споров согласился на продажу.

Может, это покажется странным, но я не так хорошо знала Марка, хотя к этому моменту мы были вместе уже пять лет. Я встретила его, когда покупала старую машину у друга моего друга по цене еды на неделю для семьи из четырех человек. Денег у меня почти не было, и я была одинокой мамой. Друг друга привез к моему дому очень старый автомобиль и уехал с деньгами, а я осталась с машиной, которая не заводилась, и с его напутствием: «Наверное, автомобилю потребуется небольшой ремонт. Он не был на ходу уже какое-то время».

В общем, я решила пролистать местную бесплатную газету News Shopper в поисках ремонтной компании и позвонила по первому увиденному номеру, договорившись с механиком на воскресенье.

Я открыла дверь высокому мужчине с бородой, с насмешливыми серыми глазами и кривой улыбкой, и мне показалось, что в меня ударила молния – я сразу почувствовала сильное притяжение. Механика звали Марком, и починка авто была одним из его многочисленных навыков. Он посмотрел на машину, которую я купила, и сказал, что ее нужно сдать на металлолом. Он был привлекательным, разведенным, веселым и страстным. Я тоже была разведена уже несколько лет и думала, что никогда не выйду замуж еще раз, потому что у меня были проблемы с поиском подходящего мужчины. В итоге Марк фактически и не уезжал. Через несколько недель он разорвал договор аренды и переехал в мой дом в пригороде Лондона (среди его навыков было и умение убеждать), и довольно скоро мы поженились.

Марк бросил работу автомеханика и обучился на финансового консультанта, и так у нас обоих оказались работы, из-за которых мы проводили вместе несколько часов в день и большинство выходных. Поэтому мы редко испытывали ту близость, которую приносят долгие часы, проведенные наедине. Конечно, так бывает у многих других пар, но то, что мы довольно плохо друг друга знали, сильно повлияло на нас в будущем.

Всю дорогу до Дувра, в поезде до Кале, за рулем по пути к городу Фрюж, где у нас была назначена встреча с нотариусом, я волновалась. Может, это была ошибка? Мы не были богаты, и чтобы купить дом, нам надо было очень много работать, хоть дом и не был дорогим – уж точно не по стандартам Великобритании. Во многом это выглядело как успешная сделка – даже маленькие домики в Лондоне стоили в пять раз дороже, чем этот. В этом же доме можно было сделать комнат двадцать, а еще к нему прилагался гигантский сад.

Всего лишь через год после покупки один из моих французских соседей сказал мне, что женщина, которая продала нам дом, купила его годом раньше всего за 30 000 евро. Они думали, что она сумасшедшая, поэтому так много заплатила, особенно учитывая, что в соседней деревне продавался дом лишь чуть меньше этого за 5000 евро. Очевидно, что вся деревня считала нас невероятно богатыми – раз уж мы так мечтали об этой развалюхе, что заплатили, по их мнению, во много раз больше, чем она стоила. Довольно долгое время после покупки наш сосед-фермер притормаживал каждый раз, когда нас видел, и потирал пальцы, намекая на наше богатство.

Мы сидели в комнате ожидания у нотариуса, и меня изнутри пожирало беспокойство, потому что я видела дом всего два раза. Первый раз – тем холодным февральским днем, а второй раз – в марте, когда мы с отцом поехали туда, чтобы сделать замеры. Он убедил меня, что абсолютно без всяких сомнений это была денежная яма и я буду платить за нее на протяжении всей моей жизни.

Впрочем, все уже было сделано.

Пока мы в офисе нотариуса ставили подпись под отказом от любых роскошеств на ближайшие годы, я отправила отца в кафе Aux Trois Pigeons («У трех голубей»), которое ютилось на углу главной площади.

С нотариусом мы провели два часа, улыбаясь, подписывая сотни бумажек, кивая и делая все так, как нам сказали, не понимая большей части происходящего. Нотариус проверил, что деньги находились там, где следует, и прочитал нам договор на быстром невнятном французском. Его ассистент сделал копии всех документов, и теперь нам надо было подписать втрое больше бумаг.

Где-то на задворках сознания я думала об отце в баре. Я была уверена, что сейчас он перестал пить кофе, начал пить пиво и со всеми болтать. Он едва ли говорил на французском, но считал, что, если произносить слова громко, все французы поймут его куда лучше.

– ПИВО, СИЛЬВУПЛЕ! – орал он всем официантам во всех французских барах и считал, что это идеальный французский. В целом это было довольно понятно для большинства французов, в отличие от «А ОРЕХИ ЕСТЬ?» Один раз он закричал:

– У ВАС ЕСТЬ ПИНТА THEAKSTON’S OLD PECULIER? – Это было в баре маленького города Монтрёй и заставило всех посетителей замереть.

Наконец нотариус и его ассистент встали, улыбнулись, сообщили нам, что мы закончили, и пожали нам руки. Был полдень, и, как я потом узнала, абсолютно все дела завершались к обеду вне зависимости от сложности проблемы или количества бумажек.

– Поздравляю, мадам Марш, félicitations [9], – сказал нотариус. – Добро пожаловать во Францию.

Мы побежали в бар, забрали отца, который, к счастью, не напоролся на неприятности, и отправились прямиком в наш новый дом. Я взяла с собой бутылку шампанского и все для пикника, собираясь отпраздновать. Мы все подписали, можно было уже не волноваться, и мы испытывали приятное возбуждение. Наш дом был в двадцати минутах от Фрюжа, и дорога пролегала среди молодых деревьев и пшеничных полей с коровами, мимо крошечных деревень со старинными домиками, видневшимися то тут, то там. Часто по дороге ходили куры, которые разбегались, услышав машину, и собаки, которые бежали к воротам, когда слышали куриное кудахтанье.

Мы прибыли в нашу крохотную деревню, проехали мимо ратуши по грязной дороге и остановились у сломанных ворот. Мое сердце громко стучало, пока мы шли по тропинке, пока вставляли ключ в замок, входили в грязную, сырую, вонючую гостиную, карабкались по лестнице, сделанной для великана, заходили в кухню и… как будто вдруг остановилась заезженная пластинка.

Мы не были в доме два месяца. Сейчас был конец мая, и казалось, словно продавец просто оставил его, услышав, что безумные англичане покупают эту развалюху в глухомани. Чего-то в доме не хватало, а что-то отсутствовало изначально.

Чего там не было:

◊ Воды

◊ Электричества

◊ Лампочек

◊ Ручек на ящиках

◊ Сигнала мобильного телефона

Мы не могли позвонить агенту по недвижимости и спросить, почему тут нет воды и электричества, несмотря на его обещания, что это все будет сделано. За 10 000 евро (во Франции за это платит покупатель, а не продавец) мы ожидали, что он хотя бы с этим разберется.

Конечно, это подсказало моему очень отзывчивому отцу, чего он сейчас хочет – чашечку чая.

Что там было:

◊ Крысиные какашки на кухонной столешнице

◊ Трава по пояс (никакого пикника)

◊  Фургон. Я была бы не против приличного фургона, но это был старый остов с разбитыми окнами, без двери и ровно посреди сада.

◊  Овца. Огромная, грязная и вонючая. Она жевала траву перед кухонным окном.

– Хорошо, – сказала я, делая глубокий вдох. – Мы знали, что дом не идеален, что тут есть над чем работать, но посмотрите на сад. Под этой ивой мы когда-нибудь будем сидеть. С ореха соберем урожай, который виден уже сейчас. Яблоня, слива и груша тоже выглядят многообещающе.

Марк и отец смотрели на меня. Я сглотнула и продолжила:

– У этого дома такой большой потенциал. Красивые балки, невероятная кремневая стена в спальне…

Отец прочистил горло и повернулся ко мне:

– Этот дом, – сказал он, – не просто дача, которую можно перекрасить – и все, готово. Дом, который ты купила, – это многолетняя реставрация и поддержание его состояния. Он не на Рождество, а на всю жизнь.

Папа так сильно засмеялся, что закашлялся, а потом напомнил мне, что мы даже не можем приготовить чай, чтобы у него не было так сухо во рту.

Не впервые я подумала, не сошла ли я с ума.

Эйфория от того, что я стала владелицей дома во Франции, растаяла в воздухе, и я вернулась на грешную землю, ударившись об нее. Весь день я бегала по холму, пытаясь дозвониться до агента по недвижимости, чтобы он решил проблему отсутствия воды и электричества.

Мы отметили покупку пикником в желтой кухне и поприветствовали дом бутылкой воды – шампанского нам уже не хотелось. Затем мы поехали обратно в Лондон, потому что назавтра и у меня, и у Марка была работа.

Только когда я легла в кровать тем вечером и думала о прошедшем дне, я осознала, какая непосильная задача лежала перед нами – надо было сделать дом пригодным для обитания хотя бы по выходным. В голове у меня кипели мысли: я купила огромный, нелюбимый амбар с земляными полами, разбитыми окнами, не запирающимися дверями, дырами в крыше и неистребимой сыростью. О нет – я же купила прекрасную французскую ферму, часть которой была построена сотни лет назад и в которой в некоторых комнатах были невероятной красоты потолки… Я купила акр заросшей земли… Нет, это был огромный сад, который когда-нибудь будет выглядеть как парк… Он продавался с овцой…

Так, минуточку. Он продавался с овцой? Во всей беготне, в поисках воды и электричества, пока мы закрывали сломанные окна, запирали двери, чтобы те не распахнулись из-за ветра, я полностью забыла об овце в саду. Это предыдущий владелец ее оставил? Она сбежала с фермы? Кто-то ее там бросил?

Многие люди считают овец, чтобы уснуть. Мне не давала заснуть одна-единственная овца.

В следующую поездку мы выяснили, что овца принадлежала местному старику. Предыдущая владелица разрешала пускать овцу в сад, чтобы она съедала траву. Конечно, как и все в деревне, и, наверное, все в радиусе нескольких миль, старик знал, что дом продали сумасшедшим англичанам за безумные деньги. Какой-то сосед, пришедший к нам домой и представившийся именем Оливье, объяснил, что старику хотелось бы оставить овцу там, так как его собственный сад был куда меньше. Так как у предыдущей владелицы из Англии возражений не было, Оливье сказал, что старик надеется, что и мы возражать не будем. Я немедленно согласилась по трем причинам. Овца будет сдерживать буйство травы. Жители деревни будут видеть нас как часть деревни. И мне она нравилась.

Два года шерстяное создание жило в нашем саду, ело все, что видело, забиралось на деревья или, по крайней мере, пыталось (видимо, оно было немного дезориентировано) и везде оставляло катышки. Мы называли его Пердун – из-за отвратительного запаха, который от него исходил.

Старик-владелец никогда не заговаривал с нами и игнорировал меня, когда я пыталась поговорить. Даже не улыбался.

Как-то на выходных мы приехали к дому и не увидели овцы. Старик сильно заболел и забрал «грязное животное», как называли овцу соседи, в свой собственный сад. У него больше не было энергии на то, чтобы приносить ему воду и проверять, как у него дела, и он был очень привязан к овце. Мы тоже привыкли к Пердуну, поэтому продолжили кормить его морковками, но уже через соседский забор. Перед смертью старик озвучил желание, чтобы те, кто купит его дом, позволили овце жить в саду. Ничего не подозревающая семья, въехавшая в дом вскоре после смерти старика, выполнила желание, будучи уверенными, что это ненадолго. В конце концов, овце было как минимум двадцать лет, если верить местным, а в человеческих годах так вообще 140. Она прожила еще четыре года и стала самой старой овцой в стране, по словам Оливье.

Иногда при покупке дома во Франции ты получаешь больше, чем кирпичи и цемент.

До конца лета 2004 года, когда мы с Марком стали владельцами дома во Франции, мы как можно чаще старались проводить выходные в Семи Долинах. Иногда мы ехали туда на машине и брали с собой отца, иногда ехали вдвоем на мотоцикле. Мы нашли короткий путь из Лондона в Дувр и из Кале в нашу деревню и поняли, что можем доехать до точки назначения всего за три часа.

Чаще всего, по крайней мере. Как-то в конце июля, в пятницу, после дня в офисе мы уехали из Лондона на мотоцикле. В небе повисли зловещие темные тучи. Когда мы выехали из туннеля в Кале, нас встретили ливень, гром и молнии. Мы натянули перчатки, подняли воротники пальто и отправились в самый центр бури – к нашей деревне. Каким-то образом мы пропустили поворот, съехали с пути и оказались в лесу где-то рядом с портовым городом Булонь-сюр-Мэр, в двадцати минутах от Кале. Это огромное пространство, покрытое лесами и холмами. Там очень красиво днем, и многие люди приезжают туда гулять, но ночью, когда ты потерялся в буре, оно становится похожим на место, которое можно увидеть в фильме ужасов.

Наступила полночь, было темно, и лишь изредка непроницаемый мрак рассекали молнии. Наши рации, по которым мы переговаривались во время поездки на мотоцикле, умерли – наверное, от дождя. Я представляла, как нас съедают дикие кабаны, а тела через несколько недель находят жандармы.

Не могу сказать, что я преувеличила. Во Франции водятся дикие кабаны, и я часто видела, как они бегут по полям. Огромные волосатые создания довольно застенчивы, но, если их напугать, могут быть агрессивными.

К счастью, той темной ночью в лесу наше время еще не настало. Марк смог найти путь на главную дорогу, и мы приехали домой грязные и истощенные. Мои перчатки так промокли, что развалились. В ботинках было полно воды. Мы просушились и рухнули на кровать, чтобы как следует отоспаться.

Утром солнце вернулось и разбудило нас лучами. Я открыла окна, чтобы вдохнуть запах деревни после дождя. Трава и цветы очень сильно пахли в чистом и сладком воздухе. Запах смыл воспоминания об ужасном вчерашнем путешествии. Я слышала, как фермер Тьерри заводит трактор на вершине холма, и через несколько минут он проехал мимо, волоча за собой прицеп с навозом – еще один деревенский запах.

Дом с каждым разом все больше открывался нам, и мне хотелось бы сказать, что мы нашли там спрятанные сокровища, например мраморные камины или орнаменты. Но этого не было. Второй этаж был не предназначен для жизни – там было грязно и темно. Дыры были не только в стенах, но и в крыше. Мы закрыли люк над лестницей и оставили его в покое. Скорее даже не закрыли, а задраили – люк, как в подводной лодке, сдерживал напор жуков, сквозняков и животных. Первый этаж был в целом ничего. Мы жили в комнате с кремневой стеной, а отец – в гостиной. Готовили мы в саду на гриле вне зависимости от погоды. С одной стороны дома была комната без двери и с поддерживающим шестом. С другой стороны, как бы дополняя ту комнату, была комната с двумя стенами и пластиковой крышей. Мы использовали ее как веранду и переносили гриль туда, если шел дождь.

Основной работой на лето было вынести мусор из дома и привести в относительный порядок сад. Мы прошерстили каждую комнату, избавились от липких ковров, старых кроватей, холодильников, стопок газет из 1970-х годов, сломанных плиток и прочего мусора. Одновременно я красила все стены в белый, включая стены из бетонных блоков, чтобы все это выглядело получше. На самом деле дом был больше похож на тюрьму, чем на летний коттедж.

Когда проводишь несколько дней в своем доме за границей, не успеваешь понять, какова реальная жизнь в другой стране. Мы иногда встречали соседей, и они казались приятными и дружелюбными, хоть и слегка отчужденными. Большинство наших встреч заключалось в том, что мы кивали друг другу.

К нам приезжали друзья и семья, и они были шокированы состоянием дома. Это был вовсе не дом мечты из Прованса, так что, если они оставались у нас на ночь, им приходилось идти на жертвы. В деревне не было ни магазинов, ни баров, и мы оказывались в изоляции. Впрочем, некоторые люди тоже попадали под очарование медленного темпа жизни, великолепных магазинов, сладостей и булочных в городе Монтрёй. Там пахло свежими круассанами и багетами. Очень бодрый уличный рынок украшал город Эден, который, как мы в итоге поняли, сильно отличался от того мрачного захолустья, которое мы увидели мрачным февральским днем. Сложно было не полюбить кафе в Юкелье, невероятные гастрономические удовольствия французской жизни и историю, наследие этой части Северной Франции. Все были поражены тем, что можно купить свежий козий сыр прямо на ферме недалеко от нас, а многие из наших гостей стали фанатами местного блошиного рынка выходного дня. Отцу нравилось пробовать разную еду: местную ветчину, мед и джем, хотя он кривился при виде улиток и отказался попробовать жареные лягушачьи лапки в китайском ресторане в Сент-Омере.

Многие люди были поражены тем количеством земли, которая нам принадлежала, а сестра Марка Лорен и его зять просто пришли в восторг. Они мечтали и сами купить дом недалеко от нас. Как и мы, они всю жизнь прожили в Лондоне и были поражены большой территорией, густой зеленью в этой части Северной Франции и тем фактом, что можно было проехать много миль и не встретить ни одной машины.

Кто бы ни приезжал к нам в гости, мы всегда уговаривали его помочь с ремонтом и садоводством. В конце лета дом уже больше стал похож на сарай с душой (если прищуриться и быть в хорошем настроении).

Предсказание отца о том, что работа по дому будет бесконечной, воплощалось в жизнь. Всегда было очень много дел – в каждый наш приезд надо было скосить траву, потому что она захватывала все вокруг, а сырость в доме никуда не исчезала, но мы все-таки пробовали что-то с этим сделать.

Не так далеко от нас находилась небольшая деревня, довольно симпатичная, с маленькими домиками и парой коммерческих зданий. Одно из них было традиционным мясным магазином, где продавались свежее мясо с местных ферм и прочие мясные продукты, приготовленные владельцем магазина. Второе здание было абсолютной противоположностью – старое, с парковкой, что-то между домом и сараем, в очень плохом состоянии. На нем висела от руки написанная вывеска, закрывавшая окно. На ней утверждалось, что это Club Privé. Мы с Марком предположили, что это что-то вроде паба или клуба. Мы несколько раз проезжали мимо и все время думали, что, может, стоит туда зайти – правда, без отца.

Как-то раз мы работали в саду, и мимо прошли пожилые соседи, которые предложили нам зайти в гости и выпить пива, когда мы закончим работать. Они представились как Стефан и Бабетта и сказали, что переехали из Лилля. Пара жила рядом с церковью, и мы много раз рассматривали гномов на их участке. В общем, красивым летним вечером мы отправились в их дом. Было около шести пополудни – как раз время для аперитива. Соседи были очень дружелюбными, и вскоре мы почувствовали себя как старые друзья. Я сказала им, что мы думали заскочить в Club Privé, когда приедем в следующий раз, и, возможно, они захотят пойти с нами.

В комнате воцарилась зловещая тишина. Бабетта вперила глаза в пол, Стефан смотрел на меня открыв рот. Несколько долгих секунд никто ничего не говорил.

– Ну, – промямлила я, – это было просто предложение. Может, в следующий раз.

И снова все промолчали.

– Или, – я пыталась понять, что же вызвало такую реакцию, – вы можете прийти к нам в гости, а мы привезем английское пиво.

Стефан откашлялся и сказал:

– Мы, пожалуй, уже староваты для таких вещей.

– Для каких вещей, для пива? – Я была удивлена, потому что он с явным удовольствием выпил уже несколько стаканов.

– Нет. Для libertins.

Стало ясно, что я не понимаю, о чем он говорит, и последовал веселый диалог, в котором был задействован французский словарь, где я прочитала определения нескольких новых слов и узнала, что libertin – это кто-то, у кого нет «моральных и сексуальных ограничений», и что Club Privé – это на самом деле свингер-клуб. Оказалось, что люди приезжали сюда даже из Парижа.

Кто бы мог подумать: тут, в этой французской глуши? Я не знала, удивляться этой информации или тому, что Стефан сказал: «УЖЕ староваты».

В один из выходных во всех окружающих городах появились сияющие плакаты, обещавшие ночь радостей в Экс-ан-Иссар. В этой миловидной деревне с магазином сосновой мебели, церковью и домиками планировалась невероятная ночь развлечений, шикарной еды и illuminations, что означало, как мы подумали, «впечатляющее световое шоу». Учитывая, что мы особо не видели тут ночной жизни – местные кафе-бары в Юкелье, какими бы прекрасными они ни были, закрывались примерно в девять вечера, и ничего другого поблизости не было, – мы не смогли удержаться. Благодаря плакатам, развешанным повсюду, мы смогли узнать больше о том, что показалось нам поистине впечатляющим событием. Мы вспомнили Лион и знаменитый Праздник света. По дороге в город мы проехали несколько миль от нашего дома по пустой деревенской дороге, мимо деревянной мельницы, колесо которой медленно вращалось, мимо ферм с закрытыми ставнями (как обычно, признаков жизни в деревнях было мало).

Однако в Экс-ан-Иссаре нам пришлось проехать через весь город к другой части парка, потому что было очень много машин. К месту проведения фестиваля мы шли пешком, и главная улица была заполнена людьми. Мы посчитали, что это признак по-настоящему сенсационного события. Сгущались сумерки – идеальное время для того, чтобы увидеть световое шоу. За толпой людей мы последовали по узкой дороге к главной площади. Мы шли рядом с бурлящим потоком, берега которого заросли деревьями, на которых висели рождественские гирлянды. Это выглядело мило, но не очень похоже на великолепное шоу, которого мы ожидали. На подходе к площади я чуть не упала в речку, когда в ней как будто из ниоткуда возник мужчина в рыбацких сапогах. Мы наблюдали, как он что-то делает на берегу реки, тихо матерясь сквозь зубы. Наконец он счастливо вздохнул, увидев, как вдоль реки загорелось… еще немного рождественских гирлянд.

– Думаю, что это и есть световое шоу, – сказал Марк.

Он был прав. Тогда мы все еще были городскими жителями, привыкшими к ярким лондонским огням и не готовыми к менее очевидным сокровищам деревенской Северной Франции. Да, признаюсь, мы были разочарованы. В большом шатре мы встали в очередь с краснолицыми французскими мужчинами, покупавшими пиво и сидр, чтобы остыть в эту жаркую летнюю ночь. Нас тепло поприветствовали, и мы нашли свободные пластиковые стулья на площади. Там мы сидели и смотрели, как в город прибывало все больше людей. Мы не знали, чего ожидать, но было очевидно, что впереди нас ждет какое-то развлечение. На прицепе грузовика, припаркованного на краю площади, выстроили сцену. На ней уже танцевали огни прожекторов и стояли барабанная установка и музыкальные инструменты. Приходило все больше людей, и свободных стульев оставалось все меньше.

По площади прошла группа подростков, играя на барабанах и на бонго, смеясь и танцуя. Атмосфера была праздничной, в воздухе царило веселье, и вскоре мы услышали, как все затаили дыхание – когда мужчина с микрофоном объявил, что главное событие вечера, ради которого мы все собрались, скоро произойдет. Огни слегка притушили, раздался бой барабанов, и огни зажглись снова. Группа и солист вышли на сцену еще в темноте и теперь щурились из-за внезапно ослепивших их прожекторов.

Раздалась музыка – французский рок, и солист начал исполнять песню. Толпа притопывала ногами, кивала головами в такт, хлопала и свистела, кто-то даже встал и начал танцевать. Вскоре мы узнали, что в этом регионе это любят. Во многих городах до сих пор проводят сезонные танцы, а если кто-то начинает играть на чем угодно, хоть в кафе, хоть на улице, почти точно какая-нибудь пара вскочит на ноги и начнет без памяти танцевать фокстрот или ча-ча-ча.

Через десять минут солист внезапно остановился. Прекратила играть и группа. В этой неожиданной тишине мы все услышали звонок сотового. Солист уперся взглядом в мужчину в толпе, который суетливо пытался выключить телефон. Затем снова начал петь.

– Это что, правда произошло? – ошеломленно спросил Марк.

Да, это правда произошло, и солист делал так еще три раза – каждый раз, когда он считал, что его фанаты недостаточно сильно погрузились в обожание.

К этому моменту мы были не только в замешательстве, но и в восторге, как и все остальные слушатели, большинство из которых теперь с наслаждением ели мидии, которые подавали в больших кастрюлях, и картошку фри, которую можно было купить в вагончике. Мы думали, что лучше и быть не может, но в конце выступления, когда звездный солист готовился представлять свой последний номер аудитории, группа надоедливых подростков снова стала играть на барабанах. В этот раз солист убежал со сцены и так и не вернулся.

Это было, как сказали все, кто сидел у бара после концерта под светом звезд и ярчайшей луны, невероятно запоминающаяся и очень приятная ночь.

Зимой все поменялось.

Начиная с октября стало холодать. По ночам чистое небо покрывалось звездным ковром, а по утрам от изморози сверкала трава. Хотя зима была не такой уж и суровой, для нас это был первый опыт французской зимы, и он очень отличался от зимы в Лондоне.

Первый сосед, с которым мы познакомились и подружились, был Жан-Клод. Мы видели его каждый раз, когда приезжали во Францию, – мимо нашего дома он ездил к своей теще Клодет, которая жила на вершине нашего холма. Ему было около пятидесяти, и до инфаркта он был фермером, после чего ушел на пенсию. Его румяное улыбчивое лицо было морщинистым, сам он был низеньким, с волосами, зачесанными на сторону, в толстых очках и всегда в зеленой охотничьей куртке. Каждый раз, когда мы его видели, он пожимал нам руки и говорил о погоде. Лишь потом, когда мы подружились с другими жителями деревни, мы узнали, что его называют Monsieur Partout, «господин Везде», потому что он бродил по деревне целыми днями, останавливаясь поздороваться с друзьями и соседями за бокалом вина или кружкой пива (зависело от того, было ли на дворе утро или вечер).

Одним холодным ноябрьским утром он прошел мимо нас, когда мы возвращались из супермаркета в Юкелье, и, как всегда, остановился поболтать.

– Думаю, что скоро пойдет снег, – заметила я.

– В этой деревне никогда не бывает снега. Уже лет десять как не было, – объявил он с полной уверенностью и ушел.

Мы вползли в дом. Несмотря на то что прошлым вечером мы разожгли огонь в камине, в доме было очень холодно.

В этот момент мы абсолютно не знали, что мы тут делаем.

Мы стали все реже приезжать в дом, так как становилось все холоднее. И несмотря на уверенность Жан-Клода, снег все равно пошел – а мы все еще планировали провести Рождество во Франции. Отец приезжать отказался:

– Маловероятно. Чертовски холодно. Лучше поеду в гости к твоему брату – там тепло и сухо.

В канун Рождества я закончила работать в обед и села на поезд домой от Лондонского моста. Мы загрузили в машину чемоданы и отправились во Францию.

Когда мы приехали, а это было ранним вечером, было уже очень темно. Во всех домах были закрыты ставни, которые защищали от холодного воздуха, и казалось, что деревня заброшена. Любители «Ходячих мертвецов» предположили бы, что случилось самое плохое. Путь от Кале вел нас по дороге А16 мимо десятков крошечных деревень. Нас удивило, что вокруг было так мало рождественских украшений – несколько грустных звезд вдоль дороги, несколько фонарных столбов, украшенных остролистом, – в общем, только это и символизировало праздник.

В нашей деревне единственный признак Рождества заключался в том, что на дереве рядом с ратушей повесили одинокую разноцветную гирлянду, и она раскачивалась на вдруг поднявшемся ветру.

Мы припарковались у дома, наполненного рождественским духом. Вытащили пакеты ароматной еды, достали бутылки вина и шампанского, купленные в супермаркете в Булонь-сюр-Мер, который находился по дороге к дому, и вставили ключ в скважину. Наш праздничный восторг немного утих, когда мы открыли дверь. Внутри было намного холоднее и мрачнее, чем снаружи. «Не важно», – подумали мы. Нам удалось купить дров для гигантского камина у мужчины, который приехал к нам на грузовике. Мы узнали, что найти доставку не всегда просто, потому что у всех наших соседей были тракторы или трейлеры и они сами все забирали. Те же поставщики дров, которые обещали приехать, не приезжали в девяти случаях из десяти. Мы купили три тонны дров. Они до крыши заполнили свинарник в саду, и мы посчитали, что этого хватит на год или два.

Марк разжег огонь, я поставила чайник, и из-за этого, как всегда, притух свет в доме. Мы узнали, что если в Великобритании ты просто втыкал в розетку устройства и они работали, то во Франции надо было платить за определенное количество электричества. Мы выбрали самый низкий тариф и платили за три киловатта. Это значило, что если мы одновременно включали чайник, свет и водонагреватель, электричество кончалось и свет тускнел. Если включить еще и фен, то отключалось вообще всё. Потребовалось много прогулок к вылетевшим пробкам с фонариком, чтобы мы наконец пожаловались на это Жан-Клоду, который посоветовал просто позвонить в энергетическую компанию и сменить тариф.

Через четыре часа дома стало теплее, но не уютнее. Телевидение не ловило, но можно было смотреть DVD, и мы съежились под одеялом как можно ближе к камину и смотрели фильм. Наступала ночь, но романтики в этой ситуации не находилось – кровать была сырой, комната промерзла, и казалось, что весь жар пропадал в 20 сантиметрах от камина.

Рождественским утром мы поехали на вершину холма, чтобы поймать мобильный сигнал и позвонить родственникам и друзьям – пожелать им всего самого лучшего. Потом мы вернулись в дом, чтобы приготовить ужин. Духовки у нас все еще не было, поэтому мы запланировали барбекю с шампанским.

Мы сидели в саду с переносным обогревателем и смеялись над тем, как же это все отличалось от нашего обычного Рождества в Лондоне. Мы играли в бадминтон, стреляли в швабру из пистолета с резинками и очень много говорили. Ничего, кроме холода, нас не отвлекало, и ничего не требовало нашего внимания. Мы, впрочем, решили, что лучше приезжать в дом только в теплые месяцы.

В эту ночь мы пошли гулять по деревне. На дорогах не было фонарей и гирлянд и вообще никаких признаков, что наступило Рождество. Даже гирлянду у ратуши выключили к этому моменту. Ветер прекратился, и все небо заполнили сверкающие звезды. Чем больше мы смотрели в небо, тем больше видели – миллионы крошечных бриллиантов освещали дорогу. Мы бродили с фонариком, луч которого пугал диких фазанов и тетеревов. Поля сияли изморозью, покрывшей каждую травинку. Мы слышали уханье сов, которые переговаривались друг с другом через черепичные крыши деревенских домов, и лай собак из-за заборов. Воздух пах горящим деревом – печи топились у всех соседей. Мы держались за руки и гуляли, пока у нас не замерзли носы.

Мы прошли мимо дома, из которого выскочил мужчина, чтобы выбросить бутылки в специальную корзину у крыльца и завтра пойти в специальный пункт приема бутылок.

– Счастливого Рождества, – пожелал он нам на французском, на что мы ответили ему таким же пожеланием, но на английском.

Вернувшись внутрь, мы оба согласились с тем, что, хотя замерзнуть и промокнуть в доме – это невесело и неприятно, мы все же будем стараться наслаждаться Рождеством. Это было как будто обещаним того, что мы все-таки создадим тут свой райский уголок.

Следующие четыре года мы несколько выходных проводили в нашем французском доме – но это было не сравнить с тем первым летом. Мы влюбились в жизнь во Франции. Спокойствие и природа привлекали нас, особенно в сравнении с Лондоном. Каждый раз было все сложнее и сложнее возвращаться домой, иногда в буквальном смысле. В этой части Франции часто идет дождь, и иногда наша машина застревала в садовой грязи. Одним воскресным вечером мы собрались возвращаться в Лондон и поняли, что машина не собирается двигаться.

– Я буду толкать, ты садись за руль, – сказал Марк, и его тут же покрыло грязью из-под яростно вращающихся колес. Машина все глубже погружалась в лужу, дождь лил стеной, а воздух дрожал от грома.

Мы подумали, что надо попросить одного из фермеров приехать сюда и вытащить нас трактором, но было темно, а воскресенья с семьей во Франции священны, и мы не хотели никого отвлекать.

– Ужасно глупая идея, – сказал Марк, когда я предложила высыпать мешок цемента под колеса машины и подождать ночь, пока засохнет. Но после часа попыток придумать что-нибудь получше мы именно это и сделали. Утром, к моему облегчению, моя «глупая идея» сработала и мы смогли добраться до Лондона вовремя и успеть на работу.

Основная идея покупки дома заключалась в том, чтобы наслаждаться новым домом под лучами солнца, но на самом деле большую часть времени мы проводили, сражаясь с травой и сорняками. Отец обычно ехал с нами, чтобы помочь, но только летом. На самом деле его помощь заключалась в том, что он говорил нам, что именно мы сделали неправильно после того, как мы уже это сделали. Когда нам пришлось срубить иву, потому что корни дерева стали поднимать стены дома (дерево росло в метре от стены), отец был готов дать совет. Дерево было огромным – сосед сказал, что его посадили пятьдесят лет назад – и я ужасно не хотела его уничтожать, но нам пришлось это сделать. Было жарко. Марк завел пилу и забрался на лестницу, которую мы приставили к широченному стволу. Он спиливал ветки, пока отец ногой держал лестницу, а я таскала ветки к кострищу. Марк сколотил ко́злы, чтобы на них распиливать самые большие ветви. Отец назвал это «тратой времени», но потом увидел злое, красное лицо Марка и решил прилечь поспать.

Конечно, мы не только работали. У нас нашлось время и на то, чтобы путешествовать по окрестностям. Учитывая, что дом мы купили, ничего не зная об этом месте, все могло получиться не так прекрасно. Но нет – Семь Долин оказались лучшей версией деревенской Франции: сонные, мирные деревни, пустые деревенские улочки, дружелюбные бары и кафе – папа говорил, что это напоминает ему Англию полувековой давности.

Ближайший средневековый город – Монтрёй – застывшее время на вершине холма, и он стал нашим любимым местом. Люди приезжают из окрестных деревень, чтобы сходить в кафе, купить свежие овощи на местном рынке утром в субботу. Город выглядит как картинка из книжки: мощеные узкие улочки и поразительно красивые старинные здания, многим из которых было несколько веков. Великий французский писатель Виктор Гюго как-то, в 1837 году, провел здесь день, нежась со своей любовницей в номере 12b в Hôtel de France, который был построен в XVI веке. Через несколько лет его воспоминания о городе, о тех, кого он встретил, и о том, что видел, послужили материалами для известного романа «Отверженные», который был опубликован в 1862 году. В городе он увидел аварию с участием повозки на крутой улице под названием Каве-сэн-Фирмэн, и это легло в основу важной сцены в книге. Также Монтрёй стал местом рождения одной из главных героинь, Фантины, – наверное, Гюго увидел всхлипывающую женщину, выходящую из городской церкви.

Каждое лето жители Монтрёй отдают дань уважения великому писателю и ставят на городском валу музыкальную версию «Отверженных», в которой участвуют кони и пушки. В спектакле принимают участие примерно шестьсот человек: они создают костюмы, играют, танцуют, поют. Это довольно веселое и впечатляющее зрелище. Представление начинается примерно в десять вечера, когда летнее солнце опускается за цитадель и когда все уже, не торопясь, поужинали в местных кафе и ресторанах. Если вам удастся побывать в городе в день представления, вы, скорее всего, увидите солдат в форме XIX века, монахинь и молочниц, пьющих вино и курящих на главной площади или даже болтающих с Гюго, который вроде как работает в турагентстве, но очень уж похож на героя города.

Это прекрасное место, которое я советую посетить, и рынок тут – настоящая квинтэссенция французского рынка. Крошечные старушки сидят за складными столами, продавая овощи из своего сада, а рядом целые прилавки ломятся от экзотических фруктов, лежат связки местного чеснока, острые сыры и соленые колбасы. Есть там дама, которая продает нижнее белье, которому скорее место в секс-шопе, рядом с длинными плотными ночнушками, в которых можно поселить семью из четверых, и с домашним хлебом и пирогами, от которых слюнки текут.

Можно пройти по валам, как делал Гюго, хотя некоторых туристов пугает отсутствие перил – зато есть тридцатиметровый обрыв. На закате обязательно посмотрите, как солнце бросает последние лучи через бойницы в толстых каменных стенах, а потом отправляйтесь в город за аперитивом, который вы всегда найдете на шумной площади или на узкой мощеной улочке. Изящные площади, домики, слипшиеся в кучу для уюта (и чтобы не упасть), и бесчисленные рестораны и бары превращают город в магнит для туристов, и туда стоит ехать в любое время года.

В июле в каждой деревне проходят выставки соломенных статуй, символов плодородности земли, лета, урожая – в общем, что угодно может стать поводом для праздника. Подготовка хранится в строжайшем секрете, и все, кто принимает участие в создании статуй, клянутся хранить эту тайну. В клятве даже говорится, что все, кто допустит утечку информации, умрут.

При создании статуи из соломы допускается дополнительное оборудование, но цель заключается в создании фигуры, в которой больше 90 процентов соломы. Одна деревня может представить только одну статую, хотя это может быть целая композиция – или одна фигура. Произведение должно быть эстетически приятным, тематическим и чаще всего с долей юмора.

Это очень суровое соревнование. В один год одна из деревень (не буду говорить какая, потому что я все еще живу во Франции) амбициозно подошла к заданию и попробовала воплотить некий бесплотный концепт (кажется, никто не понял, что именно это было, а те, кто понял, ничего не говорили). Но в день, когда команда должна была воздвигать свой шедевр на деревенском лугу, разразилась катастрофа. Их шедевр был таким огромным и сложным, что в итоге все развалилось. Деревню дисквалифицировали, и в результате они отказались принимать участие в следующем году.

Соломенные скульптуры планируют заранее, и на рассвете заветного дня в каждой из примерно десятка принимающих участие в конкурсе деревень собираются члены комитета. Он сформирован из волонтеров, а они, в свою очередь, участвовали в выборе скульптуры для своей деревни. Они создавали шедевры и вымаливали, крали и одалживали детали костюма – потому что покупки запрещены. Это считается важным, и предполагается, что участники должны ответственно и честно подойти к заданию.

К событию моют площади, сажают цветы, косят траву – в общем, делают все, чтобы их произведение выделялось. В некоторых городах главную улицу украшают масляными факелами, которые зажигают, как только опускается ночь. В кухнях ратуш и банкетных залов готовят гигантские кастрюли мидий – ими будут кормить приехавших туристов.

Одна из деревень создала город Астерикса – с домами и со всеми персонажами. Другая деревня построила огромную мельницу. Кажется, что, когда речь идет о соломенном искусстве, и бесконечность не предел.

На протяжении всего дня плотный поток машин едет по обычно безлюдным городам. Некоторые люди приезжают посмотреть на конкурсантов, некоторые – полюбоваться городом в дневные часы, и часто они возвращаются ночью, когда фигуры начинают подсвечивать. По дороге туристы получают форму для голосования – ведь это довольно серьезный повод для того, чтобы убедить их поддержать творчество той или иной деревни.

Когда становится темно, включают освещение на улицах. Многие семьи украшают дома рождественскими гирляндами, обматывая ими заборы и ворота, розовые кусты и беседки, добавляя вечеру сверкающей магии. Посетители заполняют формы для голосования и останавливаются выпить пива, потанцевать, поесть мидий и пообщаться с друзьями и соседями.

Звуки веселой толпы слышны до поздней ночи. К ним присоединяется лай деревенских собак, которые не привыкли к такой суматохе в обычно тихих местах.

Деревня, которая выиграет в красочном соревновании, получит славу. Проигравшие поскрипят зубами и пообещают в следующем году стараться больше. Композиции остаются на месте еще несколько недель, по ним часто лазают местные дети. Потом статуи разваливаются или местные фермеры разбирают их самостоятельно и используют в хозяйстве.

Мне казалось и до сих пор кажется невероятным, что я могу добраться от Лондона до Монтрёй (или до любой другой соседней деревни) за три часа и жить типичной французской жизнью.

Через два года после нашей покупки младшая сестра Марка, Лорен, узнала, что у нее рак. Она была живой, веселой, красивой женщиной, и когда через год она умерла, мы были опустошены. По Марку это очень сильно ударило. Он всегда был заботливым старшим братом, и, если у Лорен была какая-то проблема, она всегда обсуждала ее с Марком, и он делал все, чтобы эту проблему решить. Лорен и ее муж Мартин часто приезжали к нам во Францию, влюбились в нее и мечтали когда-нибудь купить дом рядом с нами.

Где-то через шесть месяцев после ее смерти Марк забрал меня на станции после еще одного долгого дня в офисе; мы поехали к дому и припарковались у нашего аккуратного садика, похожего на другие аккуратные садики на улице. Марк заглушил двигатель, и до того, как я вышла из машины, он повернулся ко мне и сказал:

– Надо поговорить. Я хочу переехать во Францию. Я хочу, чтобы мы больше времени проводили вместе.

Мы уже обсуждали переезд во Францию, но думали, что сделаем это, когда станем сильно старше, может, лет через двадцать, но точно не сейчас. Я работала в торговом банке уже 18 лет и к этому моменту стала вице-президентом по производству. Звучит это куда лучше, чем есть на самом деле, так как этих вице-президентов были сотни. Но я начинала с секретаря и много работала, чтобы достичь такого уровня. Для меня это много значило. Работа была ответственной, и ее было много. Я часто работала по выходным и периодически летала на встречи в Швейцарию, но мне нравилась и работа, и люди, с которыми я там взаимодействую. К тому же мои начальники намекнули, что меня собираются продвинуть и послать на программу подготовки директоров. Я была в восторге. Хоть я и амбициозна, но никогда не думала, что достигну уровня директора. Я прекратила волноваться о том, что мне приходится много работать, и о том, что мне приходится уезжать из дома, и Марк поддерживал меня от всего сердца. Вскоре после того как мы встретились, он обучился на финансового консультанта, и его расписание тоже было забито. Иногда мы виделись всего несколько часов в неделю.

К концу 2007 года финансовые аналитики предсказывали экономический спад. Казалось, что они были правы, так как после этого объявления Марка уволили с работы. Он снова стал строителем, потому что это был один из его многочисленных навыков, и, хотя в целом он был не против, он сказал, что хотел бы работать над нашим домом, а не над чьим-то еще. Он хотел, чтобы мы больше времени проводили вместе, а не встречались на несколько часов в день.

– Жизнь слишком коротка, чтобы все время работать, – сказал он. Что-то во мне знало, что он прав, но одна лишь мысль о том, чтобы стать директором в банке, приводила меня в восторг. Мы говорили до поздней ночи, и я никак не могла согласиться с мечтой Марка и развернуть жизнь на 180 градусов.

Я сопротивлялась:

– Ехать во Францию сейчас слишком рискованно. Мы молоды, и у нас нет денег – это полное безумие.

Когда Марк сказал, что он поедет без меня, я почувствовала себя так, словно меня ударили в солнечное сплетение. Той ночью мы спали отдельно, утром я пошла на работу до того, как Марк проснулся, работала допоздна, а вечером пошла в бар с друзьями и осталась там до закрытия. Когда я вернулась домой, мы очень сильно поругались.

– Ты эгоистка, – сказал Марк, обвинив меня в том, что я даже не хотела рассматривать его вариант.

– Ты свихнулся, – ответила я. Как мы можем даже думать о том, чтобы бросить работу?

Нам оставалось еще 20 лет до пенсии. Хоть у меня и был дом, который я купила до встречи с Марком, нам надо было платить ипотеку, а еще у нас не было никаких сбережений. Целую неделю мы либо избегали друг друга, либо ссорились.

Я не могла спать и соображать. Я не хотела терять Марка и знала, что он может быть очень упрямым. Еще я знала, что он меня сильно поддерживал, не жаловался, когда я работала допоздна или уезжала по работе, следил за домом. Я понимала, что потеря сестры сильно на него повлияла, сделала его уязвимым и заставила заново осознавать жизнь.

В итоге выбор встал между моей работой с большими деньгами и мужчиной, которого я любила. Правда заключалась в том, что я любила их обоих и выбирать было непросто. Но где-то в глубине себя я вспоминала свою маму. Она могла уйти на пенсию в пятьдесят лет после того, как вылечилась от рака груди, но заставляла себя работать. «Еще полгодика, и я куплю диван в гостиную», или «Еще несколько месяцев, и можно будет купить ковер». И мама, и папа следовали принципу «в долг не бери и взаймы не давай». Если у тебя нет денег, чтобы что-то купить, не покупай. Кредитками они тоже не пользовались. Для мамы это означало, что до своих 60 лет она все время находила причину продолжать работать. Она хотела, чтобы дом был идеальным. Марк построил ей террасу и выкопал пруд, и последнее, на что она хотела накопить, был парник. Меньше чем через год после ухода на пенсию она умерла от рака. Парник она так и не купила.

Мама очень переживала из-за того, что у нее не было времени получать удовольствие от вещей, ради которых она работала, и проводить время с семьей. В свои последние дни мы в молчании сидели в хосписе, из которого она так и не вернулась домой. Она взяла меня за руку и сказала:

– Ты очень похожа на меня. Будь осторожна. Не закончи как я.

Я знала, о чем она говорит, – я тоже так же шла к цели. Мне надо было доказать себе, что я все могу, и я делала это через работу. Никогда это не было более очевидным, чем когда умерла мама. После этого я с головой окунулась в работу. Она позволяла мне отвлечься от огромной потери. Я работала с прекрасными людьми, они были больше, чем просто коллеги, – они были и моими друзьями, и мы были очень близки. Довольно долгое время после смерти мамы мне было проще находиться в офисе, чем где-либо еще. Тут у меня не было времени на раздумья.

Подумав над вариантами, я поняла, что бы посоветовала мама. Иногда надо делать то, что хочет твое сердце, потому что потом будет слишком поздно.

– Давай сделаем это. Давай поедем во Францию, – сказала я, и Марк крепко меня обнял.

Мы обсудили, что надо сделать с домом, чтобы он превратился в дом мечты. Обсудили, как я буду выращивать помидоры и огурцы. Решили, что будем каждую неделю ездить на рынок и делать то, на что у меня никогда не было времени. Энтузиазм Марка по поводу переделки дома был довольно заразным. Он собирался увеличить узкую кухню, превратить хлев в спортзал, а из необитаемых комнат на втором этаже сделать спальню, гардероб и ванную.

Хотя я и поверила в этого мужчину, и я любила его, часть меня считала, что это все-таки его мечта, а не моя. Я долго ползла вверх к повышению до директора – это заняло 18 лет тяжелой работы. Надо было подумать о семье и о друзьях. Тогда наши дети уже были независимыми, но все же уезжать от них было тяжело. Стоило подумать и об отце, ведь с момента, как мама умерла, мы виделись минимум раз в неделю.

Наши семьи нас поддержали – все, кроме отца. Когда я рассказала ему о нашем решении, он сказал, что я идиотка, и попытался меня отговорить. И у него почти получилось. Он всегда серьезно подходил к своим обязанностям, и для него они в основном заключались в том, чтобы зарабатывать деньги, оплачивать счета и ипотеку и никогда не занимать. Он никогда не думал о похвале, он мог постучать по столу пальцами и сказать, что благодарность на стол не положишь. Часть меня все еще хотела зарабатывать много денег и быть директором, но в голове я слышала мамин голос. Я чувствовала, что она бы посоветовала мне попробовать жить иначе и не упустить шанс. Деньги важны, и их нужно много – но нужно ли их больше, чем нужно? Вот что она спросила бы у меня, будь она тут.

Еще я не хотела уезжать от отца, так что я позвала его поехать с нами и даже предложила продать дом во Франции и купить новый с отдельным местом для него лично. Он ответил, что согласится, только если рядом будет букмекер, но это была шутка. К этому моменту он уже довольно много времени проводил с друзьями, занимался волонтерством и играл в бридж четыре раза в неделю. Хоть он и скучал по маме, он жил своей собственной жизнью. Если бы что-то случилось, дорога до него из Франции занимала три часа, так что решение было принято. Я решила рискнуть и пойти на поводу у своего сердца.

Когда я увольнялась, мой начальник попробовал меня переубедить. Меня уже приняли на программу обучения директоров, которая заняла бы 15 месяцев. Мне бы подняли зарплату и добавили премию – ради этого я и работала. Еще на мне висел проект, за который я отвечала уже год, и, кажется, без меня его было бы сложно закончить. Я вспомнила, как моя мама старалась заработать все больше и больше. Я думала о Лорен и о том, что больше ее ничего не ждет. Я думала о Марке, который был в огромном восторге от того, что мы будем больше времени проводить вместе, от того, что у нас будет новая жизнь, и думала о том, что он бы поехал во Францию и без меня.

Я держалась за принятое мной решение, но мой начальник отказался принять заявление об увольнении и сказал, что поговорит со мной позже. Когда наступило это «позже», я чуть не упала со стула – он предложил удвоить мою зарплату, если я останусь. Я сказала, что подумаю об этом.

Этим вечером мы с Марком снова поговорили. К этому моменту мы уже оба понимали, что хотим переехать во Францию, поэтому были довольно рациональны. Мы решили, что это было слишком хорошим предложением, чтобы от него отказываться, и что нам надо больше времени провести, планируя переезд. Я так и не сказала Марку, что я испытывала огромное облегчение от того, что мы остаемся, и благородно приняла предложение начальника.

Мы выставили мой дом на продажу. Сердце мое было разбито. Я так много работала, чтобы его купить, и так держалась за него, когда жизнь становилась сложнее, но мы не могли позволить себе отремонтировать французский дом, не продав лондонский. Дом в Лондоне я купила почти двадцать лет назад, и его стоимость существенно увеличилась. Мы продали его практически мгновенно, и я выплакала все глаза, но это означало, что теперь у нас достаточно денег, чтобы отремонтировать французский дом и еще пожить какое-то время и сообразить, как заработать на жизнь. Мы переехали в дом мамы Марка. Она недавно уехала, потому что заново вышла замуж, и плата за него была довольно низкой. Живя там, мы могли экономить, так что и думать особо было не о чем.

Казалось, что время неслось быстрее пули. У нас почти не было возможности ездить во Францию, так как я очень много работала, чтобы закончить проект, и часто приходилось работать в выходные. Мы копили каждый пенни. Я ходила на работу пешком, не пользовалась транспортом, брала с собой обеды, не ела в нашей столовой. Мы записывали каждый сэкономленный пенни. Мы копили и ужимались, как безумные.

Через год проект на работе закончился, я снова подала уведомление об увольнении, и в этот раз его приняли. До того как стать директором, мне оставалось всего три месяца, и я была разочарована и расстроена, но внутри знала, что совершаю правильный выбор. Мои коллеги закатили вечеринку и подарили мне подарки, среди которых был конверт с курочкой и надписью «Открыть, когда приедешь во Францию».

Друзья заключали пари о том, как долго я там проживу. Никто, включая меня, не мог до конца поверить, что я смогу продержаться вдали от Лондона или от работы больше полугода.

Для большинства людей начало новой жизни в новом доме в новой стране – довольно изматывающий этап.

Прошло больше четырех лет после покупки дома, и вот мы переезжали туда навсегда, и это, конечно, был эмоциональный день, но не по тем причинам, которые можно было придумать.

Была середина сентября, сияло солнце, мы были взволнованы и счастливы, и я немного нервничала, в отличие от Марка. За многие месяцы до переезда, пока я работала по выходным, он возил наши вещи во Францию в коробках, и вот сегодня мы совершали последний транш.

За машиной ехал огромный открытый прицеп, до краев набитый нашими вещами, и мы собирались загрузить его в поезд в туннеле под Ла-Маншем. Он привлек много внимания, например, английский таможенник сказал мне, что ему нравятся мои кресла, а люди в поезде плотным потоком ходили вокруг моего имущества и отпускали комментарии обо всем – от шкафчиков до ковриков. Удивительно, насколько люди могут быть неприятными, когда говорят о твоем драгоценном имуществе, – и не всегда их комментарии позитивны. Хотя абсолютно всем понравился старый виндзорский стул, который принадлежал моей маме и должен был украсить нашу французскую кухню.

Мы осторожно доехали до нашей маленькой деревни, особенно внимательно следя за дорогой, когда приходилось ехать то вверх, то вниз, сначала через Булонский лес, потом через Семь Долин. Мы добрались до деревни и наконец поднялись на маленький холм, на котором стоял наш дом. К этому моменту я была не в предвкушении – я была испугана. Я все еще чудовищно сомневалась в решении переехать во Францию. Тут было очень тихо. Я приезжала сюда, и мне это нравилось, даже очень – на выходных и в праздники, но на на протяжении всей жизни? Я заходила в дом, будучи готовой к запаху сырости. Я была готова к паутинам, быть может, к паре птиц, к дикому коту, к крысиным катышкам.

Но я совершенно не была готова к запаху канализации.

Наш туалет был в общем похож на коробку и одновременно на нашу гробообразную входную группу [10]. Он находился в углу кухни. Большая труба выходила из стены и вела в септик [11]. До покупки дома я никогда не слышала о таких вещах, но при отсутствии общей канализации все домашние отходы сбрасывались в гигантский пластиковый бак, закопанный в землю. В нем работают бактерии, которые перерабатывают содержимое бака. Жидкость сливается через маленькие дырочки в землю. Изредка бак надо опустошать.

Наш септик решил не ждать, пока кто-нибудь придет с оборудованием и опустошит его. Вместо этого он принял решение о самоопустошении и на данный момент знакомился с садом – содержимое выливалось через край бака, а крышка отсутствовала.

Все наши мечты отпраздновать прибытие канули в Лету. У нас не было сигнала на мобильном, к тому же мы не знали, кому звонить. Мы спустились к дому фермера Франсуа, надеясь, что он нам что-то посоветует. Обе его собаки ринулись к нам с лаем, и я, так как с самого раннего детства боялась собак, замерла на месте. Марк решил, что это смешно, обнял меня за плечи и подтолкнул вперед, объясняя, что громогласный лай и прыжки – это всего лишь дружелюбное приветствие. В любом случае у нас были и иные поводы для переживаний.

Франсуа пригласил нас на кухню, чтобы узнать, в чем дело. Она была крошечной и желтой (очевидно, что желтый – это самый популярный цвет кухонь во Франции, все благодаря столовой Моне в Живерни). Каким-то образом Франсуа смог впихнуть раковину, шкафчики, стол и стулья в пространство, похожее по размеру на минивэн. На столешнице лежал оковалок [12] ветчины, вокруг него летали мухи, и я завороженно на них смотрела. Марк ткнул меня локтем, когда Франсуа принес маленькую чашечку черной жижи, которую он называл кофе. Могу честно сказать, что тогда я впервые пила грязь – больше ничем это быть не могло. Франсуа увидел, как я пялюсь на ветчину и принял мою впечатлительность за голод. Он тут же вытащил свой карманный нож и предложил отрезать мне ломтик. Когда он потянулся ножом к мясу, мухи зажужжали громче.

– Non, merci. – Я отказалась от мяса со всем возможным энтузиазмом, стараясь не звучать слишком истерично.

Он пожал плечами, отрезал себе ломоть и бросил в рот. Послушал, как мы рассказываем про септик, и сказал:

– Не вопрос. Я, Франсуа, приеду попозже и все решу. Сначала мне надо пойти покормить коров, но я вернусь к ужину.

Наша новая жизнь длилась всего пару часов, а меня уже подташнивало. Мухи, дерьмо, псы – в Лондоне всего этого не было.

Весь день мы перетаскивали в дом коробки и мебель и пытались не дышать стоявшей в доме вонью. Мы убрали пиво в холодильник до прихода Франсуа. Мы уже многому научились и знали, что, когда соседи приходят в гости, они испытывают такое же отвращение к нашему кофе, как мы – к их.

Мы знали, что Франсуа приехал, – он прибыл на большом тракторе прямо в наш сад, проехал мимо кухонных окон, разметал колесами грядки, которые Марк копал все летние выходные. За трактором ехал серебряный цилиндрообразный прицеп, в котором обычно возят молоко или масло.

Франсуа взял с собой своего юного помощника Гетара.

Мне не пришлось показывать им, где у нас септик. Франсуа сообщил нам, что с момента, как бак чистили, прошло не менее семи лет. Он знал это, потому что он сам его чистил. Семь лет. У меня это в голове не укладывалось.

Гетар начал разматывать толстенный шланг и тянуть его к септику. Они с Франсуа постоянно пререкались, а я с опаской смотрела, как они засовывают конец трубы в люк.

Гетар забрался в трактор, Франсуа пошел к крыльцу, чтобы попить местного светлого пива Page 24, известного также под названием «доминирующая блондинка». С ними пиво пили Марк и Жан-Клод, который только что приехал. Он имел особый талант оказываться там, где кто-то открывал бутылку пива.

Низкий гул, сменившийся на громкий механический лязг, раздался от септика, когда Гетар нажал на кнопку, чтобы опустошить бак. Только этого не произошло.

Вместо того, чтобы нажать на кнопку засасывания, он выбрал выливание.

Содержимое нашего септика не скрылось в темноте прицепа, а стало выливаться в сад и в те колеи, которые оставил трактор.

Франсуа кричал и проклинал Гетара.

– Arrêtez-vous [13], стой, остановись, придурок, – и подобные слова.

Гетар ругался, Франсуа отставил пиво, побежал к трактору и все кричал и кричал на Гетара.

– Этот Гетар, – сказал Жан-Клод, – просто невероятно глуп. Я не знаю, как Франсуа с ним справляется. Я думаю, что это la goutte d’eau qui fait déborder le vase.

– Капля воды, переполнившая вазу? – спросил Марк, переведя это слово в слово с помощью карманного словаря.

– Последняя соломинка, сломавшая спину верблюду, – ответила я. Когда я сказала Жан-Клоду, что наша поговорка звучит на английском именно так, он посмотрел на меня, словно я была еще глупее Гетара, и отвернулся, чтобы поснимать происходящее на фотоаппарат и потом наверняка показать друзьям.

К этому моменту несколько соседей уже пришли в наш сад посмотреть, что происходит. Крики и вопли Гетара и Франсуа разносились по всей долине. Я паниковала и практически рыдала. Марк, как всегда, спокойный и разумный, начал раздавать пиво.

В итоге все нажали правильные кнопки, работа была закончена, а мы остались – думаю, что это правильное слово, – с довольно дерьмовой задачей на руках. Франсуа и Гетар отказались брать деньги за работу.

– Мы соседи, – сказал Франсуа. – Мы должны помогать друг другу.

Солнце садилось за горизонт, а мы стояли на кухне все вместе, пили пиво и наблюдали, как Франсуа ходит по нашему саду, выбирая яблоки. Периодически он срывал с ветки неспелое яблоко и откусывал кусочек.

– М-м-м, очень вкусно, – сказал он. – В этом саду вы можете вырастить что угодно. Ваша соседка с холма установила нормальный туалет буквально пару лет назад, а до этого ходила в хлев. Учитывая, что вы прямо под ней живете, у вас лучшая почва в городе.

Позже Жан-Клод сказал мне, что именно тогда жители деревни прозвали меня «мадам Кака».

Наш дом – это низкое длинное здание. Когда-то оно было хлевом, но потом к нему пристраивали все больше и больше жилых помещений. Изначально, примерно четыреста лет назад, была построена одна комната – из кремня и дубового бруса, – но от нее осталась только одна стена. Владельцы последовательно пристраивали комнаты из бетонных блоков, известняка, металла, дерева и даже из старого пластикового забора. Никакое воображение не нашло бы во всем этом красоты.

В некоторых комнатах были старинные дубовые балки. Остальные были покрашены в зловещий желтый цвет или обиты вагонкой, которая со временем стала оранжевой. Какие-то полы были сделаны из бетона. Некоторые – просто земляные, и они такими были уже долгие годы, если не века. Вы можете посчитать, что это звучит романтично. Хочу вас заверить – это не так. Особенно когда вам надо выкопать эту старую землю, чтобы сделать стяжку для нормального пола.

Предыдущий владелец без чувства стиля надстроил второй этаж с хоббитской винтовой лестницей.

Очевидно, что там кто-то спал. Мы об этом догадались, потому что наверху остались ржавая старая кровать и кусочек хлопка, который изображал крошечную занавеску над единственным маленьким окном. Наверху было темно – это было царство паутин, странных запахов, приглушенного царапания, писка и сквозняков. Когда начинался дождь, внутри лилась вода, а на полах были пятна гнили. Сам пол опасно пружинил под ногами.

Странно, как мы не замечали того, насколько все плохо. Наверное, потому что постоянно здесь не жили. Мы уже решили, что сами сделаем все работы в основном потому, что у нас не было денег, но еще и потому, что хотели создать что-то, что показывает наш дух. Если меня бы спросили сейчас, готова ли я проделать это сначала, я не уверена, что согласилась бы.

Первое, что нам надо было сделать, – это найти место для хранения коробок с вещами. Казалось, что надо убрать их наверх, но мы как раз обнаружили новую проблему. Пол второго этажа просто положили на стропила без дополнительного укрепления. Раньше мы этого не замечали и просто предполагали, что это место для хранения вещей. Там было так темно, что мы в общем-то просто все проигнорировали. Мы знали, что надо переложить эти полы, потому что они совсем не безопасны. Чтобы посмотреть, что там происходит, мы забрались по лестнице наверх и обнаружили, что пол был покрыт примерно тридцатью сантиметрами розово-коричневой глины с соломой. Эта же глина покрывала стены на втором этаже.

– Ну да, – сказал Жан-Клод, когда мы его спросили (он стал для нас проводником по Франции). – Некоторые жители деревни часто так замазывали дыры в полу и стенах. Это такой способ утеплить дом. Жутко воняет.

Помимо вони эта глина подарила нам кучу работы, которую мы должны были сделать до того, как сложить коробки на хранение.

Несколько дней у нас занял демонтаж пола и выбрасывание сухой грязи из окна. Мы делали это в масках, и каждый вечер, когда их снимали, с легкостью могли пройти кастинг на роль медведя Балу из «Книги джунглей». Когда мы наконец закончили и вынесли мусор, то поняли, что у нас есть одна очень длинная комната, которую можно превратить в три спальни и две ванных, но в этот момент мы были очень далеко от реального создания жилых комнат. Мы положили туда коробки с остатками нашей лондонской жизни. Как-то раз, когда Марк упал с этой узкой и опасной лестницы и раскроил себе голову (и выглядел как человек-копилка), он в ярости разнес ее на кусочки, и в итоге два года подниматься наверх можно было только по приставной лесенке.

Мы начали осознавать, как много еще нам надо было сделать. 37 окон и 13 дверей требовали замены, и, хотя мы этого еще не знали, к концу ремонта мы замешали сто тонн цемента. В общем, на самом деле нашей целью было построить новый дом на основе старого.

Первый месяц пролетел за уборкой и выносом грязи. Погода была хорошей, и то, что мне приходилось готовить в уличном барбекю, проблемы не доставляло. Мы привыкали к жизни во Франции. У нас не было ни телевидения, ни телефона, ни интернета: мобильные телефоны можно было использовать только выйдя из низины, в которой находилась наша деревня. Месяц прошел незаметно – он был чуть длиннее нашего отпуска, и все дни мы проводили за работой.

В середине октября начало холодать. Мы подумали об отоплении, но дальше мыслей не продвинулись. В доме был один источник тепла – уродливая старая печка в углу гостиной, стоявшая на плиточном полу. Но она была большой. Конечно, как мы подумали, до нас здесь жили люди, и им этого хватало, так что, наверное, все должно быть в порядке. То холодное Рождество стало для нас уже полузабытой историей, и мы убедили себя в том, что мы просто недостаточно времени провели в доме и не топили печь, и поэтому дом просто был выстужен.

К этому моменту я уже начала скучать по друзьям и семье. Мне хотелось провести интернет и наладить связь, чтобы я хотя бы смогла общаться. Мы узнали, что для этого нам надо лично пойти в салон Orange Telecom (до ближайшего надо было ехать примерно час) и заполнить там документы. Когда мы туда приехали, нам сообщили, что нам надо будет вернуться с оплаченной квитанцией и с некоторыми другими документами. Через неделю мы вернулись, и нам сказали, что проведут телефонную линию к Рождеству. Я возмутилась, потому что мне хотелось бы получить телефон быстрее, но в ответ мне досталось галльское пожатие плечами. Иногда этот жест означал «Жаль, что я не могу помочь» или «Так оно и есть», а иногда – «Ну и что» или «Иди к черту».

К середине ноября было уже очень холодно. Конденсат, образовавшийся на окнах нашей спальни, превратился в лед, но зато на подоконнике больше не было грязной лужи. Если мы оставляли стакан воды у кровати, с утра вода была покрыта корочкой льда. Вода в трубах промерзла, как и мои чувства по поводу жизни во Франции.

Наша печка была бесполезной и при этом сжирала очень много дров. К этому моменту все большие магазины, продававшие дрова, распродали все из-за холодов, и мы не знали, где взять еще.

Мы купили пару масляных обогревателей и по ночам сидели каждый со своим обогревателем, лицом к ярчайшему, но бесполезнейшему огню, в куртках, шапках, перчатках и шарфах и смотрели кино или читали книги, если удавалось перевернуть страницу.

Днем мы продолжали работать по дому, и мой мозг был занят. По ночам я мечтала о возвращении в Лондон. Когда температура дошла до –20 градусов по Цельсию, я была готова сдаться. Я сидела на кухне, дрожала и думала: что же заставило меня решить, что я готова к жизни в деревне? Я была городской жительницей, я хотела вернуться в теплый офис днем и в теплый дом ночью. Я хотела как следует поныть кому-то из моих друзей – я невероятно по ним скучала. Было холодно и сыро, каждое утро мы просыпались с кашлем и не в очень хорошем состоянии.

Примерно тогда мы и поняли, что не так уж хорошо знали друг друга. Мы были вместе уже несколько лет, но не 24 часа в день, семь дней в неделю, как сейчас. Было тяжело. Наружу вылезли все недостатки. Я не знала, что Марк был так помешан на контроле. Он не знал, что я тоже любила все контролировать. Мы боролись за право быть главным, иногда это было бессознательно, иногда абсолютно в лоб. Мы замерзали. Мы спорили. Мы не соглашались.

Если говорить о планировании, то я люблю порядок: графики и планы того, что надо сделать. Марк любит просто взять и сделать.

Я знала, что Марк довольно вспыльчив, но то, что ему надо учить новый язык, строить дом и справляться с погодой, приводило его в такое состояние, которого я раньше не видела. В тот день, когда все трубы в доме замерзли и у нас кончилась вода, открылись врата в ад. У нас произошла невероятная ссора. Мы признали, что были несчастливы. Мы явно отдалялись друг от друга. Мы жили во Франции уже девять недель, и я чувствовала, что совершила огромную ошибку. Я хотела домой. Обратно в Великобританию.

Я убежала в парник, где, жалея себя, сидела, дрожала и рыдала. Мне было неудобно ездить по неправильной стороне дороги, иначе я бы села за руль и уехала бы в Англию. Я могла бы подняться на холм и позвонить какому-нибудь другу в Великобританию, но все были на работе. Отец бы сказал, что я ною. Я поплакала еще.

Затем я написала список того, что я должна была бы сделать, если бы все-таки сдалась и уехала домой.

1. Вернуться в банк или найти новую работу.

2. Найти жилье, может быть, переехать к отцу.

3. Купить машину.

4. Подать на развод. Вероятно.

Зачем я это сделала? Снова и снова я спрашивала себя, как я всем расскажу, что сдалась после совсем недолгих сложностей. Два часа я сидела в парнике, у меня замерзли пальцы, из носа текло, а глаза покраснели от слез. Я хотела, чтобы Марк пришел и нашел меня, извинился и сказал, что все будет хорошо. Он не пришел. В конце концов, когда стало темнеть, а я от холода перестала чувствовать пальцы на ногах, я вернулась в дом.

– Я хочу домой, – сказала я Марку. – Мне тут не нравится. Тут холодно и грязно. У меня нет друзей. Я ненавижу это место.

– Хорошо, – ответил он и пошел к кровати, где хотя бы под одеялом было тепло. Я спала на диване под одеялами и куртками, чувствуя, что достигла дна, и думая: «хорошо» означает, что мне надо будет вернуться одной или что мы вернемся вместе?

И снова на помощь пришел Жан-Клод. Он периодически заходил поболтать и попить пива. Вне зависимости от времени суток он отказывался от нашего кофе. А насчет чая – когда я предлагала ему чашечку, можно было подумать, что ему предложили пинту дихлофоса.

Утром после ссоры он зашел к нам и увидел, как мы сидим, закутавшись в одеяла, выдыхая облачка пара, не разговаривая друг с другом, думая о возвращении в Великобританию. Жан-Клод – очень щедрый человек и довольно практичный, поэтому он сказал, что его друг Патрис может помочь с дровами.

– На самом деле нам нужна новая печка, – сказали мы.

– Не проблема. – Жан-Клод отвечал так на любой запрос. – Мой друг занимается печками, и я попрошу его помочь вам первым делом.

В это время мы еще не очень понимали, как во Франции работают мастера.

Мы с Марком поцеловались и помирились. Я извинилась, он извинился. Мы убедили друг друга, что справимся. Я была полна надежды, поэтому порвала список, укуталась в шерстяной шарф и поверила, что все будет хорошо. Скоро. В конце концов, стоял вопрос приоритетов.

Дрова приехали на следующей неделе. Патрис не предупредил нас, просто приехал на огромном тракторе в сад и сбросил в траву 10 тонн деревьев. У нас ушло два дня на то, чтобы сложить поленницу, но нам было все равно. Мы были в экстазе. Так много дерева; мы думали, что нам его хватит надолго, даже до момента, как у нас появится новая печка. Это урок для всех экспатов – цените момент. Дров не хватило даже на одну зиму, в марте нам пришлось докупать еще, потому что было все еще холодно, а мы все еще пользовались нашей бесполезной печкой.

Мы не знали, что некоторые дела занимают больше времени, чем ты думаешь. Гораздо больше. На самом деле, что-то вообще не происходило. Мы открыли бутылку вина и открылись друг другу. Марку надо было самовыразиться, мне надо было не принимать все так близко к сердцу. Нам обоим надо было принять недостатки друг друга. Я создала план, в который мы внесли все срочные работы и то, без чего нельзя обойтись, а Марк сказал, что да, такой план был довольно полезен. Когда ему надо было выразить переживания, я старалась просто не трогать его.

Каждый месяц довольно долгое время Жан-Клод говорил нам, что его друг придет и все починит. Мы купили дрова, купили печку, мы ждали. Печной маг так и не появился. К концу следующего года мы сами научились чинить печку, лишь бы не проводить мерзлую зиму в доме.

Первое Рождество нашей новой жизни мы отпраздновали бокалом ледяного шампанского, которое даже не пришлось охлаждать в холодильнике – мы просто оставили его на кухонном столе и закусывали его индейкой из барбекю и картошкой из микроволновки.

Вскоре после Рождества к нам пришел кот. У меня никогда не было домашних животных, я не хотела их заводить и не собиралась заводить животное во Франции. Но все изменилось, когда мы поехали в супермаркет в старинный портовый город Булонь-сюр-Мер и вернулись с тем, чего не планировали.

Мы сидели с отчимом Марка Дейвом и с его мамой Сильвией в ресторане в ТЦ, где обычно собиралась куча бездомных котов и выпрашивала еду. Сильвия внимательно наблюдала за французом за соседним столиком, который наслаждался каждым кусочком своего стейка-тартар.

– Это же сырой фарш, – прошептала она с ужасом в голосе. Неожиданно она вскрикнула. «Черт побери, – подумала я, – ему что, принесли улиток?» Но нет, она сказала, что увидела, как на маленького котенка напал большой кот на парковке у ресторана – но мы ничего не увидели. Марк снова подлил ей вина, и мы продолжили ужин, не вспоминая об этом.

Когда мы после ресторана подошли к машине, Марк наклонился и вытащил котенка из-за одного колеса. Он был покрыт кровью, не двигался и просто лежал жалкой тряпочкой. Мы не могли его оставить, и, хотя мы ничего не знали о котах, мы решили забрать его домой и как минимум обеспечить ему безопасную последнюю ночь.

По пути домой мы заехали к ветеринару и купили еду для котят, молоко и пипетку, чтобы капать молоко котенку прямо в рот. Мы положили его в картонную коробку вместе с одеялом, мисочкой с водой и газетами и оставили в гостиной перед тем, как ложиться спать. Мы не думали, что он выживет, учитывая его тяжелое состояние.

Я проснулась довольно рано и внезапно увидела, что котенок убежал. Но недалеко – он сбежал из коробки и теперь весело бегал по кухне, ныряя под шкафчики, играя и мяукая. Это был мальчик, и мы назвали его Уинстоном в честь Черчилля. Он был очень милым – белый, с черными пятнышками на голове и черными как будто крылышками на спине. У него были ярко-голубые глаза, а ветеринар, к которому мы его отвезли, сказал, что ему всего около четырех недель. Через какое-то время раны затянулись, он ел все больше и больше, и теперь он – самый большой кот в деревне.

Уинстон недружелюбен. Он может быть нервным и напряженным, он не любит людей, боится громких звуков и не зайдет в дом, если там играет музыка или если в доме есть кто-то еще. Он очень нежно относится ко мне и издает много разных звуков. Больше всего на свете он любит выкапывать то, что я только что посадила в грядку.

Появление Уинстона стало первым шагом к животноводству. Каждую неделю мы ездили в Булонь и покупали ему корм. Через три месяца после того, как мы нашли Уинстона, Марк заметил, что в одной из стеклянных клеток в магазине уже как минимум восемь недель сидела собака. Это было печальное красно-коричневое создание. На клетке было написано «Пинчер», а цена была снижена. Марк попросил работника магазина вытащить собаку из клетки, чтобы на него посмотреть. Я всегда боялась собак, но большие и печальные карие глаза этого песика растопили мои сомнения, а слабые помахивания хвостом разбили сердце. Марк сказал, что собаку наверняка усыпят, если не продадут.

– Я всегда хотел добермана-пинчера, – сказал он, смотря мне в глаза. Что я скажу – когда я так сделала, мы купили дом. Мы вышли из магазина с собакой, которую назвали Черчилль. Оказалось, что он вовсе не доберман, а немецкий пинчер.

Черчилль не считает себя псом. Надо было назвать его Пиноккио, потому что он думает, что он настоящий мальчик и хочет участвовать во всем, что делаем мы. Еще он не любит быть один. Днем это было вполне нормально, но ночью в своей лежанке в другой комнате он просто бесконечно выл.

Через месяц к нему присоединилась его соседка по стеклянной клетке. Ее определили как спаниеля и цена на нее тоже была снижена. Как и Черчилль, она явно не привлекала ни одного покупателя. Как только мы ее забрали, Черчилль перестал плакать по ночам и с тех пор они стали неразлучны. Вскоре магазин закрылся, что для нас стало облегчением, иначе бы мы обзавелись дюжиной печально выглядящих собак.

Новую собаку мы назвали Элла Фицджеральд, в честь одной из наших любимых певиц. Через несколько месяцев после ее появления стало очевидно, что она вовсе не спаниель, несмотря на ее документы. Милый щеночек, которого мы принесли домой, уже был великоват для спаниеля. У нее спутанный темно-золотой мех, белые лапы, светлая отметина на груди и огромные карие глаза. Она на самом деле дворняга, в основном немецкая овчарка, и она очень нервная. У меня есть несколько фобий – пауки, высота, полеты на самолете, зубные врачи, – но у Эллы их куда больше. Она не любит пульты, нам приходится их прятать, иначе она их съест. Она не любит столбы для забора и грызет их до тех пор, пока не начинает казаться, что гигантские бурундуки играют в саду. Она ненавидит шумных детей, незнакомцев, странные звуки, других собак, не наших котов и куриц. Вообще, конечно, она так много всего не любит, что написать список было бы сложно. Она радостно выдергивает из стены гвозди и жует двери. Как-то раз она съела кожаный диван. Черчилль, ее сообщник, радостно пляшет вокруг, пока она шалит, а затем сообщает нам о том, что Элла опять нахулиганила – но, конечно, уже после того, как все сделано. Она самая любвеобильная собака, и перед взглядом ее карих глаз я не могу ее отчитывать.

Мы продолжали работать над домом с котом и двумя собаками, которые жили с нами среди мешков с цементом, тюбиков краски, гипсокартона и тысяч инструментов.

Мы выжили той зимой потому, что не давали огню погаснуть, и потому, что были одеты в два слоя одежды до прихода весны. Растения пробились через замерзшую почву и расцвели, мы просыпались под пение птиц, и было достаточно тепло, чтобы работать, не надевая толстых перчаток, которые сильно мешали.

Мы прочитали много книг о жизни во Франции, чтобы понять, что нам надо внимательно отнестись к административным ограничениям, связанным с ремонтом дома. Казалось, что в каждой статье о жизни экспатов была какая-то история о великодушном мэре, который из кожи вон лезет, чтобы помочь приезжим обустроиться в новом месте.

Наша история оказалась не такой.

Мэр – это довольно важная фигура во Франции, потому что у него много власти. Существует примерно 36 700 мэров – достаточно, чтобы заполнить стадион O2 Arena дважды. Мэры – это маленькие короли коммун, несмотря на то что в 80 процентах этих коммун меньше тысячи проживающих. У моей собственной деревни, например, есть мэр. В деревне 142 жителя, включая тех, кто не проживает там постоянно. У соседней деревни тоже есть мэр, на 180 человек, и так далее. Когда ты мэр, размер важен, но не так уж сильно. Наш недавно построил новую дорогу через деревню, потому что старая начала разваливаться из-за множества проезжающих тракторов и нескольких тяжелых зим. Некоторые жители деревни говорят, что настоящая причина постройки новой дороги заключалась в том, что новый трактор мэра не проезжал по старой. Мой кусочек дороги, небольшой аппендикс с поворотом, был оставлен в изначальном виде. Всем остальным достались новые съезды, заборы, бордюры и прочие украшательства. Стоимость всего этого великолепия длиной в милю подходила к полумиллиону евро. Мы были поражены. И взволнованы, что этот счет поделят на 142 жителя деревни (хотя туда не были бы включены дети, так как их должны были бы субсидировать родители). Мы ничего еще не слышали, но это была Франция, и поэтому мы иногда просыпались среди ночи от кошмара о том, как нашу жизнь разрушил счет за дорогу.

Когда дело доходит до бюрократии, часто кажется, что чем она сложнее, тем больше нравится французам. И правда, они бы выиграли золотую медаль на олимпиаде по созданию сложного, выматывающего административного процесса.

Мы решили, что хотим увеличить кухню. Это была длинная, узкая комната с тремя дверьми и большим окном, которое занимало большую часть стены и выходило в сад. Именно благодаря ему я влюбилась в дом. Но из-за него на кухне не оставалось места для шкафчиков. Мы спросили соседей, как они отнесутся к тому, что мы пристроим маленькое помещение, примерно на 15 квадратных метров, к задней стене дома, чтобы сделать кухню побольше. Не то чтобы они могли видеть что-то в нашем саду, потому что он был окружен высоким забором, но казалось, что так следует сделать. Они сказали, что не видят проблемы. Мы также хотели сделать в крыше окна, чтобы в дом поступало больше света. И снова они не увидели проблемы.

Я подготовилась заранее. Из книжек я узнала, что нам нужно просто уведомить мэра о том, что мы хотим сделать, получить разрешение, предоставить схемы и чертежи и заполнить пару документов. Это казалось довольно простым в том случае, если вы верили в то, что написано в книгах, и не принимали во внимание постоянное изменение правил разными администрациями – казалось, что один и тот же запрос обрабатывается в разных местах совершенно по-разному.

Марк измерил дом, нарисовал картинку, сделал фотографии и начертил план. Мы заполнили документы и поехали с ними в ратушу, чтобы показать это все мэру.

Он вытащил бумагу, подтвердил, что видел наши планы и нашу просьбу о перестройке дома. Мэр лихо подкрутил усы и поставил на наши документы печать об одобрении.

Мы были в шоке. Все всегда жаловались на то, как сложно получить разрешение на строительство во Франции. Это было легко. Мы улыбнулись и пожали руку мэру – с определенным энтузиазмом.

Мы собрали бумажки и направились к двери.

– Кхм. – Мы остановились, увидев, как секретарша трясла ручкой в нашем направлении. Да, у него была секретарша, хотя ратуша открыта всего четыре часа в неделю зимой и шесть часов в неделю летом.

Я знала, я знала, что все было слишком хорошо. Я ждала слов, которые разрушат наш запланированный рай.

– Мне надо снять копии, – сказала секретарша.

Мы вернулись обратно, улыбаясь. Не так уж и плохо. Она медленно отксерила наши документы. Нас это не волновало, у нас уже было разрешение.

– Вам надо отвезти это в дэдэи, – сказала она.

– Простите?

– Дэдэи в Монтрёй.

Она записала на бумажке – DDE.

Мы не знали, о чем она говорит, но мы вежливо улыбнулись, поблагодарили ее за помощь и вышли.

Оказалось, что нужна подпись не только от мэра. Нам нужно было получить разрешение от официального департамента планирования в ближайшем большом городе.

Мы поехали в DDE (Directions Départmentales de l’Equipment), что-то типа городского департамента планирования, и обсудили все нужные документы с администратором, который улыбался и кивал нам. Мы посчитали это хорошим знаком, оставили целую коробку заметок, фотографий, документов и рисунков, как и требовалось, и приготовились получить разрешение.

Мы возвращались в DDE несколько раз, чтобы уточнить, ждать ли нам разрешения, присылали больше и больше документов – они требовали то дополнительное фото, то измерить что-то еще. Казалось, что этому конца не будет никогда, и я решила обратиться за помощью к мэру.

– Надо просто подождать, – сказал он философски, по-галльски пожав плечами.

Пару недель спустя я встретила на рынке его секретаршу, и мы остановились поболтать. Я сказала ей, что ожидание разрешения просто выматывает меня, потому что прошел уже почти год, и она посоветовала мне нанять архитектора, который оформит запрос. Хотя нам, согласно правилам, это было и не нужно, она считала, что это может помочь. Я уже была доведена до предела и заплатила архитектору, чтобы она все переделала и послала в департамент.

Именно тогда мы обнаружили, что кадастровые документы показывают абсолютно не тот дом, который находился на нашей земле. Архитектор позвонила через несколько дней и сказала, что DDE отказались давать разрешение, потому что план нашего дома не соответствовал их записям.

Оказалось, что нотариус не проверил никакие кадастровые планы, когда мы покупали дом. Документы, которые лежали в департаменте, показывали дом с шестью комнатами. Мы купили здание с 11 комнатами и большее по размеру. Ни одного раза никто в DDE нам об этом не сказал, но один звонок от архитектора решил все проблемы. Через неделю нам пришло разрешение.

Оказалось, что с последнего обновления информации в начале 1970-х годов владельцы безостановочно пристраивали комнаты к дому, но никто ни разу не решил уведомить об этом правительство.

– А зачем этим заниматься? – спросил Жан-Клод, когда мы ему об этом рассказали. – Никто никогда не рассказывает властям о том, что собирается делать, разве что это не абсолютно необходимо. Вы, британцы, совсем обезумели со своими правилами…

Я подумала о том, какие люди все-таки странные, когда некоторое время спустя мы обнаружили, что живем в стране великанов.

Великаны жили тут уже долгие века – огромные статуи, которые вроде как раньше изображали библейских персонажей, но со временем превратились в местных героев, скорее уж фольклорных, чем библейских.

У великанов была своя собственная жизнь, иногда они встречались с великанами из соседних городов. На протяжении десятилетий они женились, выходили замуж, умирали и даже рожали детей.

В Гран-Фор-Филипп (на побережье у города Гравлин) в одну из суббот великанша по имени Ля Матло должна была родить ребенка и весь город участвовал в празднике. Приехала местная пресса с камерами наготове. Играла музыка, а великаны из соседних городов и деревень прибывали, чтобы присоединиться к празднованию. Царила очень радостная атмосфера.

Мэр города стоял на временной сцене, установленной около городского музея. Вокруг него собрались местные знаменитости и важные шишки. Мисс Гран-Фор-Филипп, местная королева красоты, поприветствовала толпу; кто-то произнес речь. Все было оформлено очень официально. Артисты жонглировали кеглями под суперактивную танцевальную музыку, и их обвевал ветер с Ла-Манша, а их блестящие тени сверкали на солнце.

Мэр пригласил на сцену «акушерку». Она вышла в форме медсестры, взяла микрофон и объявила:

– Родилась девочка! И мать, и ребенок в полном порядке. Девочка весит тридцать килограммов, рост – два метра тридцать два сантиметра. Ее мать, Ля Матло, теперь стала мамой четырех детей – двух мальчиков и двух девочек.

Мы с Марком переглянулись в недоумении, а все вокруг радостно реагировали на событие. Потом стало тише. Несколько сильных парней вынесли к толпе Ля Матло. Ее макияж был безупречен, а она выглядела безмятежно и гордо, как и положено молодой матери. Толпа вновь радостно закричала.

Затем вынесли и ребенка. Она, ростом с очень высокого мужчину, была одета в белую крестильную рубашку, ее светлые волосы были завиты, а макияж тоже был безупречен. Ее пронесли над нашими головами к подиуму, где ее ждал священник, готовый ее благословить. Он поприветствовал Сестру (такое имя ей дали при рождении) в семье Гран-Фор-Филипп и заметил, что дочь – копия матери, а потом попросил Господа одарить девочку счастьем. Великанские крестные сделали шаг вперед и поприветствовали свое крестное дитя.

Все аплодировали, священник обрызгал их святой водой, и тогда наступило время парада, время показать Сестре ее новый дом. Впереди шли жонглеры и музыканты, за ними следовала толпа, в которой шли и великаны. В ратуше девочку официально крестили, детям раздали конфеты, потом по городу снова прошел парад, после которого всем предложили бокал вина, чтобы мы могли поднять его за ребенка. Праздник был наполовину серьезным, наполовину шутливым.

Пройдет много лет, прежде чем родится новый великан, а когда-то Сестра сама выйдет замуж и родит детей, и традиция не прервется.

Местные праздники вроде этого заставили меня понять, как далеко друг от друга стоят британцы и французы в вопросах повседневности, и иногда я правда чувствовала себя как рыба на суше. Например, как-то раз мы пошли рыбачить с друзьями. Компанию нам составили Жан-Клод со своей женой Бернадетт и ее сестрой Жозианной, заместитель мэра нашей деревни и несколько его друзей, а также Карин с Домиником, бельгийцы, которые как можно больше времени старались проводить в своем доме по праздникам.

– Просто приятный день, – сказала Бернадетт. – Мы собираемся устроить пикник, так что возьмите с собой что-нибудь на всех.

Там, откуда я родом, пикник – это бутерброды, пирог со свининой и пакетик чипсов. Во Франции, как я знаю теперь, но не знала тогда, пикник – это шанс показать свои кулинарные способности, приготовив киши, тарты, салаты, пироги и конфеты.

Мои соседи выкладывали свои приношения на стол, который мы установили под высоким деревом с густой листвой, рядом с озером в солнечный денек, а я пускала слюну на все эти великолепные блюда. Затем я вытащила свои бутерброды с тушенкой, завернутые в фольгу. Все за мной наблюдали.

– Что это такое? – спросила Жозианна с любопытством и довольно беззлобно. Она была известна фирменным рецептом утки в апельсинах.

Я объяснила, что мы любим тушенку, и была уверена, что это заставит моих французских друзей в ужасе отпрянуть.

– А-а, говядина в консервах, – сказал, улыбаясь, Жан-Клод. – Я очень люблю тушенку.

К моему удивлению, все они любили тушенку, и все хотели с нами поменяться. Мы с Марком наслаждались козьим сыром, свежей зеленью и мясом, которое таяло во рту. Мы ели идеально приготовленную холодную курицу с тмином и розмарином. Мы влюбились в круассаны с нежным копченым лососем.

Наши друзья поглощали бутерброды с тушенкой и солеными огурцами.

После обеда мы стали пытаться поймать форель. На кону была бельгийская, британская и французская честь, и все мы были готовы показать себя с лучшей стороны.

Мелкое озеро было идеально чистым, были видны зеленые водоросли на дне и форель, которая плавала совсем рядом с поверхностью. Над головой жужжали стрекозы и пели птицы. Вокруг озера отдыхало множество семей и просто друзей, которые устраивали пикники и барбекю – типичное летнее времяпровождение в этом районе.

До нашей рыбалки Жан-Клод несколько недель хвастался, что он лучший рыбак в округе, так что, когда в конце рыбалки мы подсчитали улов, огромным сюрпризом стал тот факт, что, как и у представителей британцев (у меня и Марка), у Жан-Клода было ноль очков. Бельгийцы поймали больше всех и позвали всю компанию на барбекю в свой дом в деревне. Жан-Клода все беспощадно дразнили. Он списал все на полную луну, которую часто винит в том, что все идет наперекосяк.

Когда ты по шею в бетоне и гипсе, огромное утешение – знать, что за стенами течет прекрасная жизнь. Это помогало нам не останавливаться.

Переезд из огромного мегаполиса, то есть Лондона, в деревеньку в Северной Франции показал, как много различий можно найти между этими местами. Помимо того что я отчаянно скучала по своим друзьям и семье, я обнаружила такие проблемы, о которых и не подозревала – например, отсутствие хороших парикмахеров.

Несколько лет назад дикая свинья весом в 63 килограмма каким-то образом пробралась в торговый центр в Нанси на северо-востоке Франции и съехала с катушек. Она ворвалась в парикмахерскую и разнесла ее на кусочки. Лишь потом ее отловили. Какая-то часть меня испытывает жалость к свинье, ведь поход к парикмахеру во Франции – это раздражающее и иногда разрушительное событие. Каждый встреченный мною французский парикмахер явно верит в то, что его клиенты неспособны понять, что хотят. Вы можете попросить подстричь кончики и получить короткую стрижку. Можете попросить сделать светлые пряди и стать рыжей. Со мной случились обе эти ситуации.

В невероятно модном салоне в маленьком городке меня завлекли и обманули черно-белые фото в стиле Шанель. Я записалась к парикмахеру и попросила его срезать не больше двух сантиметров, а также добавить несколько светлых прядей. Я подумала, что что-то не так, когда ножницы коснулись моей шеи, но у меня не было зеркала, чтобы проверить – я смотрела в пустую стену. Парикмахерша закончила свой шедевр, а затем показала его мне, придвинув ко мне зеркало на колесиках. Она даже захлопала в ладоши от радости, когда я вяло пробормотала: «Вау», – увидев свои короткие рыжие волосы.

– Она сказала «вау», – с гордостью сообщила парикмахерша остальным дамам в комнате, прокрутив мой стул вокруг оси, чтобы они все оценили ее талант. Только тогда я заметила, что у них всех были такие же стрижки, как и у меня.

Она наклонилась и расцеловала меня в обе щеки, затем сказала мне, что знает, что мы станем лучшими друзьями. Я смотрела на нее несчастным взглядом и думала, долго ли мне ждать, пока волосы отрастут. Когда я добралась домой, Марк несколько минут на меня смотрел; и надо сказать, что тут можно поблагодарить парикмахершу – он в первый раз заметил, что я сменила прическу.

Целовала меня не только парикмахерша. Французы вообще обожают поцелуи. А обниматься не любят. Моя французская подруга Бенедикт, которая работает специалистом по рекламе в Париже, говорит, что ей кажется странным, что мы хотим прижиматься друг к другу телами, обхватывать друг друга руками, а потом так стоять. Даже сейчас, привыкнув ко всем этим губам и щекам, когда я утром захожу в электричку и вижу, как люди заходят в вагон и начинают целоваться, я сразу думаю о разнице во французском и британском мировоззрении. Еще нагляднее я это замечаю, когда нахожусь во французском офисе, впереди у нас встреча, а люди приходят на работу и целуются. Я уверена, что, если бы я знала, что мне придется целовать кого-то из моих бывших коллег, я бы уволилась. Мои французские друзья считают это странным – сами они не испытывают проблем, целуя тех, кто им не нравится. Пока я не смогла успешно перевести фразу «Лучше я сварю собственную голову, чем поцелую своего старого босса» на французский.

Со временем я приняла эту привычку, но меня впечатляет выносливость, которая требуется для события, на которое приходит множество людей.

Город Дурье находится недалеко от границы с округом Пикарди. Это место, где есть большая церковь и, в общем, больше ничего. Через город в сторону Ла-Манша плавно и медленно течет река Оти. Именно там я увидела целования, которые длились несколько часов. Мало что влечет людей в Дурье, хотя это довольно симпатичный город – но там нет магазинов, и единственное, куда можно сходить, – это estaminet [14], местный ресторан-бистро-бар-место встреч, где можно поесть, попить и иногда потанцевать. Им управляет месье Васё, бывший мясник из Монтрёй, известный своими сосисками. Иногда по пятницам он жарит на огне молочного поросенка, рядом с ним происходит какое-нибудь традиционное представление, а за столами сидят местные, которые приехали проводить уходящий год. Повар Васё, веселый и бодрый седой мужчина примерно семидесяти лет, выходит из кухни в фартуке, здоровается и пожимает руки своим счастливым клиентам. Его дочь, которая управляет официантами, всегда выговаривает ему за то, что он замедляет процесс. Он не обращает на это внимания, а клиенты обожают его.

Холодной темной ночью в пятницу мы ехали по долине Оти в предвкушении знаменитой жареной кабанятины. На заднем дворе ресторана были сдвинуты вместе несколько столов. С потолка свисали грифельные доски, на которых было написано меню – традиционные мясные блюда вроде pieds de cochon grillés (жареной свинины) и fondant de noix de joue de porc (свиные щеки). Мириады увлекательных мелочей свисали со стен и потолка – старые металлические кофейники, молочники, сухие шишки хмеля, шляпы, старые знаки, бутылки и банки всех цветов, размеров и форм. Казалось, что ты находишься в доме странноватого любителя винтажных вещей.

Нас тепло поприветствовали в ресторане, где в гигантском камине на вертеле вращался cochon de lait [15]. У бара были припаркованы три трактора прямо под знаком, обещавшим аккордеон, молочного поросенка и tête de veau (вареную телячью голову). Мужчины наслаждались пятничным бокалом красного вина, перед тем как вернуться домой после долгого рабочего дня в полях. За этим исключением ресторан был пуст, так как мы, по французским меркам, пришли рано – в 19.30.

Нас посадили близко к огню, и сразу стало жарко, но зато у нас был прекрасный вид на ресторан. Мы сидели, потягивали «Кир Рояль», французский коктейль из черносмородинового ликера и шампанского. Смешайте этот ликер с шампанским, и получится «Кир Рояль»; смешайте его с красным вином, и получится «Кир Коммунар» – в честь кроваво-красного флага коммунаров, парижских революционеров конца 1800-х годов. Вам уже нравится французское умение извлекать пользу абсолютно из всего, да?

Примерно через час начали приходить люди, и ресторан стал заполняться. В задней части, где поставили большой стол, уже стояли два человека, к ним подошла еще одна пара, они обменялись тремя поцелуями: слева, справа, слева. Пришла группа из четырех человек, они тоже прошли мимо стола и обменялись поцелуями – по три на каждого. Смотреть на это было очень увлекательно. Нефранцузы бы пожали руки и заказали бы пиво, пока ждут. Здесь это было совсем не так. Все ждали, пока придут все приглашенные, и не заказывали даже бокала воды. Вокруг стола стояло двадцать четыре стула, и я начала уже жалеть тех, кто придет последними, – они, наверное, сотрут себе губы. Я уже начала думать, что ресторан закроется до того, как все поедят, но наконец все уселись, и к этому моменту все точно хотели есть, пить и отдыхать. Мы сами уже съели закуски, основное блюдо и ждали десерта.

Традиция целоваться распространялась на все аспекты жизни во Франции, включая даже походы в супермаркет. Человек за кассой ничего такого не думал о том, чтобы расцеловать покупателя и поболтать с ним так, словно они встретились у кого-то дома и не было людей, ждавших своей очереди. Думаю, ничего бы не изменилось, даже если бы в очереди стоял Жерар Депардье, опаздывающий на церемонию награждения, или если бы в магазин заскочил французский президент, которого ждала британская королева – все равно все ждали бы завершения важного социального ритуала. Поразительно, но это никогда не смущает французов, а вот экспата вы увидите за милю благодаря его лицу, перекошенному из-за задержки, вызванной диалогом покупателя и человека, который вообще-то должен выполнять свою работу.

Я поняла, что полюбила эти разговоры, особенно когда я следующая в очереди и могу подслушивать без напряжения, – так можно узнать, что творится в деревне.

А вот изучение языка было не таким легким делом, как мы надеялись. Марк не знал французского вообще, а я надеялась, что быстро его вспомню. Я учила французский в школе до шестнадцати лет. Я часто проводила во Франции каникулы, бывала в Париже и работала в Женеве, где все говорили по-французски. Так что, когда я поняла, что в деревне у всех был довольно сильный акцент и иногда они говорили на каком-то другом французском, я была в шоке. Это была земля шти.

Наверное, вы не слышали слово «шти», но если вы были в Северной Франции, даже если просто проезжали мимо, вполне вероятно, что вы видели это слово в магазинах, на наклейках и в ресторанах. Это сленговый термин, который описывает жителя Северной Франции. Ch’ti – это сокращение от слова Ch’timi, придуманного во время Первой мировой войны французскими солдатами. Таким словом они называли жителей Северной Франции, потому что в местном диалекте местоимения ты и я, toi and moi, звучали как ti и mi.

Некоторые мои соседи считали мое удивление по поводу использования разных слов для разных вещей довольно интересным. Жан-Клод предложил мне спросить у Тьерри, могу ли я посидеть на его биде, а затем безумно хохотал, объясняя, что на шти bidet – это лошадь. Он сказал, что мне может понравиться конный спорт.

Когда мы впервые приехали во Францию, у нас была английская соседка по имени миссис Смит. Я не знала и так и не узнала, как ее зовут. Она была из тех, кто не любит близко сходиться с людьми. Тем не менее она безупречно говорила на французском и прекрасно знала местный диалект. Она дала мне словарь шти и научила меня нескольким словам, которые можно было использовать в обычных диалогах, например cayelle (chaise/стул) и boutelle de pinard (bouteille de vin rouge/бутылка красного вина). К сожалению, когда мы прожили там всего пару месяцев, стало понятно, что жизнь в одиночестве для нее, несмотря на помощь друзей и соседей (как с походами в магазин, так и с рубкой дров), стала из-за почтенного возраста слишком сложной, и она уехала к дочери в долину Луары. Мы стали единственными британцами в деревне, и нам пришлось учить язык самостоятельно.

Через шесть месяцев после нашего отъезда во Францию я вернулась в Великобританию.

У моего отца произошел сердечный приступ незадолго до моего отъезда, но он неплохо восстановился и скоро снова стал самим собой – пил, курил, проводил долгие часы у букмекера, ходил на собачьи бега, танцевал в гостиной под чудовищно громкий джаз или под Sex Pistols. Он занимался волонтерской работой в конюшне, помогая серьезно больным людям, чтобы они могли заниматься конным спортом. Там он завел много друзей.

Как-то вечером он позвонил мне во Францию и сказал, что получил письмо из больницы, где его лечили от сердечного приступа. Они снова просмотрели его рентген и прочие анализы и попросили его приехать. Письмо пришло из онкологического отделения.

Я вернулась в Великобританию, и мы с сестрой повели отца в больницу King’s College в Лондоне.

Новости были плохими. На рентгене врачи заметили тень в легких.

– Скажите мне прямо, – потребовал отец, пока мы с сестрой крепко держались за руки под столом, надеясь, что не услышим самого плохого. Это было как дежавю – воспоминание о том, как мы узнали о болезни мамы, было еще свежо.

– Это рак легких. У вас есть примерно пара лет, если лечение поможет. Он неизлечим, – вежливо сообщил врач, положив руку на плечо отцу. Иногда это ужасная работа.

Отец всю свою жизнь был борцом. И у него, и у мамы было плохое детство в Лондоне. Они были бедны, часто голодали, никто о них не заботился, и денег у них не было. Они нашли друг друга в подростковом возрасте и были вместе со дня первой встречи – это произошло, когда мама обручилась со своим тогдашним парнем. Отец мой был на этой вечеринке с другом друга. Они никогда раньше не виделись, но он поразил ее до глубины души, написав ее имя на рукаве своей кипенно-белой рубашки и умоляя ее сходить с ним в кино. Мама разорвала помолвку, и через несколько месяцев они поженились. Большую часть времени они просто обожали друг друга.

Папа считал дни со смерти моей мамы и каждый раз, когда я с ним говорила, называл мне точные цифры:

– Твоя мама умерла два года, три месяца и двенадцать дней назад… Твоя мама умерла четыре года, восемь месяцев и восемь дней назад… Твоя мама умерла шесть лет, девять месяцев и семнадцать дней назад…

Каждый день он на ночь целовал ее фотографию и лишь потом ложился спать.

Когда мы вышли из больницы, отец попросил нас собраться.

– Ваша мама умерла семь лет, восемь месяцев и девятнадцать дней назад, – сказал он, и его голос надломился. Нам было очень сложно не всхлипывать вслух, пока мы ехали обратно домой на поезде. Он ненавидел привлекать внимание.

– Я чувствую себя хорошо и хочу продолжать жить нормальной жизнью, но мне может потребоваться помощь.

Казалось, что, когда ему сообщили, что у него рак, это сразу вызвало у него симптомы, которых мы до этого не видели. Моя сестра, жившая неподалеку, взяла на себя основную часть ежедневных дел типа покупок и готовки. Я ездила между Англией и Францией, чтобы сопровождать его на встречи с врачами и химиотерапию. Я оставалась на несколько дней, чтобы готовить и просто быть рядом, чтобы ему было с кем поговорить и чтобы дать ему почувствовать себя нужным. Когда он чувствовал себя хорошо, он приезжал во Францию, и мы ходили с ним в рестораны, бары, супермаркеты и на рынки, и везде он всех очаровывал и безудержно флиртовал с дамами. Хоть он так меня и не простил до конца за то, что я отказалась от повышения по службе, он полюбил мою деревню и эту часть Франции. Мне кажется, он знал, что я буду тут счастлива.

Отец оставался абсолютно независимым, хотя это мы в основном возили его во Францию и обратно, потому что он и в лучшие времена был ужасным водителем. Как-то раз он решил приехать к нам на пароме самостоятельно. Я часто езжу на пароме без машины, потому что это просто – ну, по крайней мере, для большинства людей. Путешествие через Ла-Манш занимает девяносто минут, а сход с парома и таможня еще двадцать. Мы должны были встретить его в три часа дня. Он все еще был очень бодр, несмотря на болезнь, и терпеть не мог, когда люди о ней вспоминали. Он хотел жить нормальной жизнью как можно дольше.

Его паром прибыл в порт. Пассажиры проходили через таможню, но отца я не видела. Он не отвечал на мобильный телефон. Я пошла к стойке информации и спросила, могут ли они проверить, есть ли имя моего отца в списке пассажиров, потому что он не сошел на берег с остальными – быть может, он просто не успел на паром? Они проверили. Имя его было на месте. К этому моменту я уже была очень взволнована и убеждена, что случилось что-то плохое – например, что он потерял сознание на пароме и теперь лежит где-то под столом. Женщина со стойки информации позвонила на борт и попросила кого-то помочь. Нам предложили посидеть в зале ожидания, пока они ищут пропавшего пассажира. В моей голове вспыхивали самые страшные опасения.

Через пятнадцать минут я услышала голос отца:

– Вот она, это моя дочь!

Он громко смеялся, проходя через зону контроля, а с двух сторон его сопровождали люди в форме.

– Это ваш? – спросил один из них, и мне кажется, я заметила сочувствие на его лице, но это могло быть и раздражение.

– Да, это мой отец.

– Мы нашли его в баре, – сказал охранник. – Он не слышал объявления о том, что мы прибыли и что пора сходить на берег. Видимо, потому что он прикончил несколько стаканов виски.

– Я выпил всего один бокальчик, – запротестовал отец.

– Отдаю его вам, – парировал охранник. Это был последний раз, когда мы отпустили отца одного на пароме.

Работа по дому замедлилась, потому что половину времени я проводила в Англии и жила с папой. Я спала на надувном матрасе в свободной комнате. Некоторые дни были хорошими, некоторые – плохими, а некоторые – очень плохими.

Я обожала отца, и тогда мы стали еще ближе друг другу. Я была благодарна за то, что у меня появился шанс показать ему, как он мне дорог до того, как будет слишком поздно. Он был суровым человеком, ненавидел сентиментальность и считал, что открыться – это очень сложно. Я видела, как он плачет, всего два раза – когда умерла мама и когда мы были на Нормандском американском кладбище.

Мы сделали много вещей из того, что хотели, – в основном они были связаны с едой и машинами. Мы поехали на соревнования в «Брэндс-Хэтч» [16], пили чай в «Хэрродс» [17] и ужинали в «Симпсонс» [18]. Мы сидели за столиком в углу зала, пили шампанское и восхищались легендарным величием ресторана. Отец рассказал мне, как он был маленьким, жил недалеко отсюда и сидел иногда на улице рядом с выходом, холодный и голодный, «наблюдая за всеми этими богачами, этими выпендрежниками», заходившими в исторический ресторан. Он всегда хотел тут поесть, и когда это случилось, ему было не очень весело – он вдруг понял, как много из того, что он хочет, он не сможет сделать.

Когда у него нашли рак мозга, отцу сказали, что ему больше нельзя водить. Ему пришлось продать любимый «Ягуар», но он подружился со всеми местными таксистами, которые возили его в магазины, на бридж (он к этому моменту стал гроссмейстером), к врачам, на собачьи бега и к букмекеру. Азартные игры всегда были его страстью, и даже в день моей свадьбы он почти пропустил церемонию из-за них. Мама тогда была в ярости. На всех свадебных фотографиях у нее возмущенное лицо, а отец улыбается слегка извиняющейся улыбкой.

Его друзья и семья все время были рядом, и это было время радости и печали. Когда он приезжал во Францию, мы разрешали ему ездить на газонокосилке, чтобы ему было не так грустно от продажи «Ягуара». Он частенько врезался на ней в забор. Как-то раз он въехал в каменную ванночку для птиц, которую мне подарила мама. Он сломал ее пополам, чуть не поранился сам, и нам пришлось запретить ему ездить на газонокосилке, чтобы он ничего себе не сломал.

Много дней я провела, просто сидя на стуле дома у отца, пока он спал на диване. Днем он отказывался идти в кровать, хотя был истощен – он восстанавливался после химиотерапии и таблеток, которые принимал в экспериментальной программе. Врачи объяснили ему, что таблетки не помогут, даже наоборот – дадут неприятную побочку, но врачам будет полезно наблюдать за ним, чтобы узнать что-то новое и помочь другим пациентам с раком. Он сразу же согласился.

Я проводила время дома у папы, записывая всю мою французскую жизнь, куда я ездила и что делала.

Когда отец проснулся, он спросил, чем я занята, и я прочитала ему свои наброски.

– Тебе надо что-то написать, – как-то заметил он. – Твоя мама была отличной писательницей, но у нее не хватало уверенности поверить в себя и написать целую книгу.

В итоге пришел неизбежный и нежеланный момент – отца надо было везти в хоспис, в котором провела свои последние дни моя мама. Когда администрация назвала нам номер палаты, я была в шоке – мама умерла в этой же комнате. Я хотела, чтобы нам поменяли комнату, но отец сказал, что счастлив быть там, где его любимая была девять лет, девять месяцев и двенадцать дней назад. Там, где он сидел, нежно держал ее руку и говорил, что пора поспать и отдохнуть. Я сидела перед ним, тихо плакала и почти не дышала – я видела истинную любовь и наблюдала, как он отпускает ее.

Через два дня после переезда в хоспис отец умер. Прошло чуть больше двух лет с момента постановки диагноза – прогноз врача сбылся.

Он был обманщиком, сложным, щедрым, умным, храбрым и иногда дурно воспитанным, но он научил меня, что надо ценить жизнь и каждую ее минуту. Я вернулась во Францию, твердо решив что-то сделать со своей жизнью.

Я – британка, мы любим очереди. Мы – нация, которая отлично выстраивается в линию перед входом, кассой или в любом другом месте, спокойно ожидая свой черед. Мы можем взять с собой сэндвич или термос с чаем, если понимаем, что это будет долгая история. Если кто-то попытается втиснуться вперед, мы начинаем осматриваться по сторонам в поисках тех, кто тоже это видел, и будем неодобрительно закатывать глаза. Мы будем очень неодобрительно и разочарованно вздыхать. Кто-то может сказать: «Извините, тут вообще-то очередь», – и все посмотрят на нарушителя. Обычно он попытается отойти в сторону, делая вид, что не заметил длинную очередь из терпеливо ждущих людей.

То, что происходит во Франции, идет наперекор всем моим британским инстинктам. Здесь люди втискиваются везде: в магазине, на автобусной остановке, в банке, в кинотеатре, в кафе, билетной кассе или в любом другом месте, где нужно встать в очередь.

Для этого они используют сумки, зонтики, локти и колени. Французы пользуются телами как таранами. Пожилые люди, которые выглядят так, как будто они сейчас рассыплются на части, получают второе дыхание, как только видят очередь. Их кожа начинает светиться, они разминаются, выпрямляют спину, приглаживают редкие волосы и, та-да-ам, они рвутся вперед, выталкивая остальных тростями и ходунками или продуктовыми тележками в магазине – любимом месте французских нарушителей очереди.

Одним летом, во время деревенского праздника, когда около двухсот людей обедали под навесом, поросенок, жарящийся на вертеле в импровизированной холщовой кухне, начал гореть. Нас не эвакуировали из-под навеса, когда pompiers (пожарные) прибежали на помощь и залили пылающую свинку. Какое там здоровье и безопасность! Вместо этого работники кухни сделали нам пунш с ромом и раздали всем, чтобы мы не шумели и оставались на своих местах (они не хотели возвращать деньги) до тех пор, пока они не смогут заново продолжить готовить.

Роковой была смесь темного и белого рома с жалким количеством апельсинового сока в сочетании с палящим летним солнцем и горящей кухней – результат был очевиден.

Когда нам торжественно объявили, что наконец-то подадут обед и нам надо встать в очередь, люди были больше похожи на стадо на родео в Памплоне [19]. Взрослые мужчины и женщины боролись друг с другом, чтобы пролезть вперед. Мой сосед Жан-Клод и его жена были за нашим столом. Он вскочил на ноги и потащил Марка за собой, отбиваясь ото всех, кто вставал на пути. Он толкал мужа перед собой и использовал его как щит.

Официанты без лишних церемоний накладывали подгоревшее мясо и куски хлеба на тарелки, стараясь делать это как можно быстрее, чтобы спорящие и ругающиеся люди двигались вперед. Наконец, порядок был восстановлен и все сделали вид, как будто ничего этого и не было. Это отношение к ожиданию в очереди можно наблюдать во всей Франции. Пробка также немедленно вызывает невероятную ярость у местного водителя.

В той части Франции, где я жила, водить было обычно приятно, особенно после Лондона – единственный затор на дороге можно увидеть, только когда ее переходят коровы. Но как только француз замечает, что машина впереди едет чуть медленнее, чем должна, по его мнению, он считает своим долгом ее обогнать, чего бы ему это ни стоило. Перемена от нормального, спокойного водителя к бушующему злодею происходит за секунды, и не важно, кто это – девяностолетний мужчина, который едва видит, или же приятная и спокойная женщина, – они все превращаются в маньяков за рулем.

Несмотря на то что я вожу на максимально допустимой скорости, меня обгоняли на крутых поворотах, когда передо мной были фуры, на непросматривающихся поворотах, на дорогах под знаком «не обгонять» и в темноте по снегу. Жесты, которые используются для коммуникации в таких ситуациях в Великобритании, так же прекрасно понимают и во Франции.

Я не понимаю, происходит это из-за того, что они по природе своей постоянно торопятся или потому что им просто не нравится ехать за машиной с иностранными номерами, но мне кажется, что, как только французы чувствуют какое-то влияние над собой, они превращаются из приятных, дружелюбных и культурных людей в анархистов.

В сельском городке Девре, который находится недалеко от того места, где мы жили, в центре есть старая церковь, на которой размещен знак «мочиться запрещено». Вы, как и я, можете подумать, что поместить знак, запрещающий мочиться на церковь, необходимо. Однако он вызвал противоположную реакцию у французов. Дважды я видела, как мужчина справляет нужду ровно под знаком.

Также французы обижаются, когда меняются привычные правила дорожного движения. Возьмем, к примеру, правило priorité à droite – странный и на самом деле опасный принцип, который дает водителям приоритет въезжать на дорогу справа без остановки даже на многополосных магистралях. Это правило работает не на всех маршрутах – только там, где висит знак priorité à droite. Это очень опасно, ведь знаки висят в случайных местах. Оказывается, это пример национальной гордости и испытание воли, когда любой водитель-француз может воспользоваться им и проехать без остановки, даже не смотря на дорогу. Оно является причиной многих аварий, поэтому власти решили постепенно перестать его использовать. В том месте, где я живу, это совершенно незаметно – тут все еще много дорог под этим знаком. Даже там, где дорожный знак изменили на «уступи дорогу» и полосы окрашены так, чтобы показать машинам, выезжающим справа, что у них больше нет приоритета, местные игнорируют его, потому что не считают, что правила надо менять.

В Фрюж мы с Марком зашли в Café du Centre, которое выглядит так, как будто оно не менялось лет шестьдесят. Взяли такой крепкий кофе, что он мог бы вывести медведя из спячки, и завели разговор с мадам-владелицей о том, есть ли у французов анархические тенденции.

– Совсем нет, – сказала она и пошла приветствовать покупателя, который припарковал свой VSP рядом с кафе.

Вы спросите: что же такое VSP? Это означает voiture sans permis – машина, которую можно водить без прав. Для любого человека, родившегося не во Франции, это покажется безумием, но там действительно можно водить определенный вид машин и не сдавать для этого экзамен на права. С четырнадцати лет молодежь может ездить на них после того, как проведет семь часов практики с человеком, который имеет права. Это означает, что, если у кого-то забирают права из-за вождения в нетрезвом виде, они все еще могут водить. Только эта машина не очень быстрая, ее скоростной лимит – 45 км/ч. Впрочем, уже разрабатываются модели, которые могут ездить быстрее.

– Аурелиан, – сказала мадам водителю VSP, – как ты считаешь, мы, французы, анархисты по природе?

– Да, конечно, – ответил он. – Но мы также и не анархисты. Вот я, например. Я не могу, как вы видите, водить свой фургон, потому что однажды я немного перебрал и меня поймали. У меня забрали права. Я подчиняюсь правилам, потому что я не анархист. Но я вожу эту клоунскую машинку, как мне и позволено, и каждый раз машу рукой жандарму, который остановил меня и отобрал права. Я показываю ему неприличный знак – это, по-моему, очень по-анархистски.

Аурелиан попивал красное вино и выглядел очень довольным собой. Но он был разочарован тем, что мы не продолжили беседу. Мы знаем – французы просто обожают дискутировать. Если есть возможность сказать что-то, используя сто слов вместо десяти, будьте уверены – они сделают именно так. Каждое мероприятие, на котором я побывала во Франции, начиналось позже, потому что они не могли упустить возможность произнести речь. Французские слушатели всегда воспринимают это нормально, а иностранцы сильно удивляются. Будь это открытие дороги, ресторана или концерт – все, что можно начать с долгой беседы, воспринимается как шанс блеснуть своим красноречием. Умение красиво говорить считается великим талантом – во Франции нет такого понятия, как «слишком много болтать». Иногда дискуссии превращаются в споры с оскорблениями и криками. Месье и мадам Жуп, живущие напротив нас, часто кричат друг на друга, бросаются оскорблениями так, что каждый прохожий их слышит. Жан-Клод говорил мне, что это признак здоровых отношений, раз партнеры так близки, что могут кричать и оставаться друзьями, любовниками или супругами после окончания ссоры. Возможно, в этом есть смысл.

Пока мы с Марком осмысляли тот факт, что человек, лишенный прав, может водить машину, раздался странный звук, как будто кто-то душил кота. Четверо худых мужчин, одетых в кожу, со спортивными банданами и в темных очках, начали настраивать свои музыкальные инструменты – две трубы, барабан и гармошку. Они начали петь с сильным акцентом:

– Desmond has a barrow in the market place – ob-la-di ob-la-dah, – и вышли из кафе. Вот такой городок – дружелюбный и немного странный.

Во Фрюже особо нечего смотреть, но несколько интересных зданий найдется. Еще там есть общественная колонка, из которой местные берут минеральную воду. Люди там очень приветливые. Когда я узнала, что Матильда Пари, архитектор и владелица ресторана Bulot Gourmand, организовывала вечеринку, чтобы отпраздновать первый год с открытия, мы с моей подругой Кэт решили устроить вечеринку для девочек. Кэт – австралийка, дизайнер тканей, которая приехала во Францию, чтобы присматривать за домом в нашей деревне. Она и ее муж-грек соблазнились потрясающими видами Семи долин и доступными ценами на жилье и не смогли уехать после того, как закончился срок работы. Они купили дом на другой стороне долины, где стали выращивать овощи на вершине холма. Кэт использует овощи как источник вдохновения для дизайна и делает великолепные ткани в своем причудливом деревенском доме. Вечеринка проводилась в Domaine de la Traxène, местном шато, мимо которого я проходила много раз и очень хотела попасть внутрь, чтобы посмотреть, как его превратили из развалюхи в прекрасный дом.

Вечеринка должна была начаться в 8 часов, и мы приехали вовремя. Темой вечера была Мексика. Там была группа музыкантов и танцоры. Хозяйка, переодетая в кактус, и ее помощники раздавали бокалы с пуншем. Французы начинают ужинать намного позже, поэтому мы сели за первое блюдо около десяти вечера и к тому моменту были достаточно навеселе.

Французы умеют расслабляться. Я не знаю, было ли это потому, что в деревне мало что происходит и поэтому нужно выжимать из повода все возможное, или же потому, что они просто любят веселиться. Включите веселую мелодию, и они пустятся в пляс – там были и мексиканские танцы, и хороводы, и диско, и бальные танцы, и ча-ча-ча.

Конечно, не могло обойтись без пения. Что поразило меня больше всего – это то, что люди знали все слова ирландских народных песен. Видимо, они очень популярны в этом районе.

Я не знаю, когда закончились танцы – мы с Кэт ушли рано утром, пока все еще плясали под Mambo No. 5 [20]. Воздух здесь очень чистый, и звезды казались ближе и ярче, чем когда-либо. Полная луна освещала нам дорогу домой. На деревенских тропинках нет фонарей, и их спокойствие нарушают только зайцы, совы и ястребы, которых иногда пугают фары машин. Что они думали о шуме вечеринки, отражающемся в долине, я даже не представляю.

Скоро у меня появился еще один шанс посмотреть на то, как французы любят вечеринки, когда друзья пригласили Марка и меня на пивной фестиваль около Эсдена, в местный salle des fêtes [21].

Афиши с рекламой так называемого Soirée Bavaroise [22] были расклеены по всем городам в округе. Они гласили: Venez nombreux, – что значит «приходите не одни», веселье начнется в 7 вечера. Мы договорились встретиться большой компанией. Британцы, конечно, приехали вовремя, хотя я не очень понимаю, зачем, ведь всем известно, что ни одно мероприятие не начинается в назначенное время. Наши французские друзья весьма разумно приехали к 9 часам, как и все остальные, а некоторые приезжали даже позже, после полуночи.

В меню были choucroute (квашеная капуста) и сосиски. Несмотря на мое опасение, что придется стоять в очереди за едой и опять нужно будет стать участником битвы у стола, ее ставили порционно на стол. Закуски начали подавать около 09.45, когда большинство британцев уже выпили несколько бокалов пива.

Так как север Франции известен своим пивом, я думала, что выбор будет большим, но нет, выбирать пришлось между двумя позициями. Винная карта была намного более впечатляющей, а еще там было шампанское – в общем, типичный французский пивной фестиваль.

Австрийская группа, играющая в стиле умпа-умпа, оказалась на деле французской и исполняла в основном французские песни, например Madison Twist [23] играла несколько раз. В нашей части Франции это очень популярная мелодия с 60-х годов и до сих пор. Иногда французы уж слишком придерживаются традиций. В данном случае речь идет о Джонни Холлидее, французском аналоге Элвиса. Джонни продолжает собирать огромные стадионы, и можно увидеть людей, которые носят футболки с его изображением в любой части Франции.

Madison Twist входит в обязательную программу на любом празднике в нашем регионе. Это прилипчивая мелодия, немного похожая на заставку сериала «Бэтмен»; и как только люди слышат первые ноты, они сразу бегут на площадку, выстраиваются в ряды и начинают танцевать.

Мне казалось, что это простой танец, поэтому я вытащила одну из подруг. Как только я повернулась к ней спиной, она вернулась к столу и оставила меня одну, прямо посреди рядов танцующих людей. К моему удивлению, танец оказался совсем не простым. Я пропускала все прыжки и шла влево, когда все шли вправо. Но на таких мероприятиях все строят из себя дураков, так что никто и не заметил танцующую не с той ноги англичанку.

Местом для выхода в свет был кафе-бар в Юкелье недалеко от нас. В нем происходили интеллектуальные споры, обсуждались последние сплетни и слухи. Обсуждение политических новостей ведется так, как будто все присутствующие лично знакомы с президентом и его приближенными. Если не знать, что месье Дюбарр никогда не выезжал дальше Пикарди, то можно подумать, что он провел неделю в Париже, работая шпионом среди политиков – comme cul et chemise, как говорит его дочь Анна. Если переводить дословно, это значит: «ладить как задница и рубашка», или «не разлей вода».

Бар открывается тогда, когда этого захочет владелец, то есть в обед, но не каждый день – иногда вечером и никогда не работает в воскресенье или в праздники. Он закрывается рано, потому что владелец любит смотреть телевизор и, как он говорит: «В жизни есть что-то помимо métro-boulot-dodo», – что означает тяжелый трудовой день (дословно «метро-работа-сон»).

Личная жизнь французских политиков часто обсуждается в баре. Несмотря на то что французы согласны с тем, что некоторые вещи не стоит предавать огласке, и заявляют, что даже президент достоин права на частную жизнь, они очень любят обсуждать ее, как и мы.

За последние несколько лет их привело в шок поведение некоторых политиков, например клевета со стороны бывших жен президента и интрижки одного из кандидатов с проститутками в отеле в Лилле.

– Я не очень понимаю, почему это всех так волнует – это даже не уровень истории с «бунга-бунга» и премьер-министром Италии Берлускони [24], – как-то раз сказала я, но, судя по всему, для французов любой вынос сора из избы кажется непозволительным. К моему удивлению, мои французские друзья предпочитают, когда медиа закрывают глаза на определенные вещи. Конечно, иногда они правы. Например, я не могу забыть, как Шэри Блэр [25] сказала, что Тони удовлетворяет ее во всех смыслах. Эта информация в некотором смысле травмировала меня, так что я согласна, что на некоторые вещи можно спокойно закрывать глаза.

В этот бар можно также сходить, если хочется узнать, что происходит в деревне или во Франции в целом. И если я хочу поехать в место, где никогда не была, здесь я всегда могу получить совет.

Однажды я вскользь упомянула, что побывала на мельнице в Лужи недалеко от Фрюжа. Семья владельцев мелет муку, печет хлеб и обучает желающих старым способам приготовления хлеба в большой печи, которую они называют la grand-mère [26]. По дороге я проезжала по деревне Вершен и заметила красивую готическую церковь с узорами на фасаде и высокими арочными витражами. Но больше всего мне запомнился крученый шпиль – в других странах его бы считали достопримечательностью, и туда съезжались бы туристы. Тут же это просто старинная церковь.

– А вы заметили щели в стенах? – спросил меня один из постоянных посетителей. – Оттуда лучники стреляли в английских захватчиков.

Все в баре начали смеяться. Им очень нравилось напоминать мне о том, что я из рода их древних врагов. Не было никакого смысла доказывать, что на самом деле мои предки – итальянцы. По их мнению, я – ростбиф (прозвище англичан среди французов) [27].

– Этот шпиль, – продолжила я, пытаясь отойти от темы вражды наших народов, которая была 600 лет назад. – Как потрясающе он загнулся.

Шпили скручиваются из-за высыхания дерева, но месье Дюбарр не верил в такие глупые объяснения.

– Уи-уи [28], знаете ли, когда-то давно молодые девицы в деревне совсем потеряли стыд и мораль, и когда девственница подошла к дверям храма, шпиль в удивлении наклонился к ней, а когда вернулся в исходное положение, он уже был закручен! – Он прервал свою речь и осмотрелся, проверяя, достаточно ли мы впечатлились историей. – Шпиль станет снова прямым только тогда, когда столь же странная вещь произойдет снова, – добавил он посмеиваясь. Его дочь отметила, что он рассказывает эту историю уже много лет, поэтому когда его не станет, она расскажет своему сыну эту легенду, чтобы она не потерялась.

Куда бы я ни поехала, как бы далеко это место ни было от нашей деревни, в баре обязательно найдется человек, который там был и может рассказать историю о нем.

Я съездила в Марсель:

– Ба-а, да там одни мошенники!

Я съездила в Лион:

– Ба-а, люди там думают, что они самые главные!

Я съездила в Париж:

– Ба-а, там одни грубияны!

Если вы живете во французской деревне и хотите по какой-то причине узнать, о чем думает мэр, сходите в местный бар. Тут вы получите такие знания, за которые любой политик заплатил бы вам деньги за молчание, а редактор газеты продал бы собственную мать, чтобы узнать эту информацию. Знала ли я, что мэр такой-то и такой-то деревни забирает себе общественную землю и отгораживает ее забором, думая, что никто не заметит? Слышала ли я о том, что английская леди в деревне по соседству является настоящей головной болью, потому что выступает против всего, что говорит мэр, просто потому что это весело?

Какая погода будет через неделю? Идите в наш местный бар в Юкелье – месье Легранд все вам расскажет. Он изучает муравьев, тритонов, кротов и лягушек и намного более точен, чем прогноз погоды. Посетители тоже обязательно дадут вам полезный совет, хотя я не всегда до конца могу понять, насколько они правдивы. Один мужчина мне сказал, что, когда становится холодно, нужно проверять лапы куриц и уток, чтобы они не застревали в промерзлой земле. Я никогда такого не видела, но он меня заверил, что ему пришлось буквально выдалбливать несколько уток из земли за последние несколько лет.

Большинство сплетен, которые обсуждаются в баре, были, как мне кажется, услышаны в аптеке, так как это место, где легко можно подслушать личные разговоры. Французы просто обожают болячки и лекарства. В аптеках постоянно длинные очереди, и люди уходят с гигантскими сумками, полными препаратов. Там всегда есть стул для тех, у кого не хватает выдержки стоять столько времени, ведь аптека – это единственное место, где люди почему-то согласны покорно дожидаться своей очереди, болтая о разных вещах. Стул всегда занят какой-нибудь старушкой-тихоней. Но не дайте себя обмануть! Она слушает все, о чем вы говорите, и обязательно поделится этим с остальными.

Мы слышали много хорошего о французской здравоохранительной системе, но, слава богу, самим не приходилось проверять ее работу до одного момента. Это произошло, когда Марк заболел непонятной болезнью, которая вызывала сильную слабость. Как и многие мужчины, он долго упрямился и не хотел идти к врачу. Целую неделю я смотрела, как он мог есть только сухари и все равно корчился от боли, и не выдержала.

– Все, довольно, я запишу тебя на прием к англоязычному доктору в городе.

– Да к тому моменту мне уже станет лучше.

Мы оба привыкли к тому, что в Лондоне ожидание приема длится долго, ведь ко врачу приходится записываться за несколько дней, а иногда и недель. Я все равно позвонила. Было около 9 часов утра.

– Вы можете приехать к 11.30? – спросил доктор, который сам ответил на звонок.

Я аж рот открыла в изумлении.

Его офис представлял собой комнату в отремонтированном старом поместье. Его лучшие дни, конечно, уже были позади, но на что можно жаловаться, если в приемной тебе приходится сидеть всего 5 минут, а потом ты сразу заходишь к врачу?

– Мне нравятся англичане, – сказал доктор. – Вы спокойно готовы ждать несколько часов до приема. Мои французские пациенты начинают кричать, если им приходится ждать более получаса.

В тот раз он отправил Марка сдавать кровь и какие-то другие анализы. Результаты пришли через пару дней. Мы позвонили доктору, и несмотря на то что ситуация была не очень понятна, ничего страшного не было. Позже мы узнали, что у Марка появилась аллергия на некоторые загустители в полуфабрикатах, которыми он питался во время моего отъезда в Лондон.

Это был знак.

Всем моим друзьям хорошо известно, что я не лучшая хозяйка, когда речь идет о приготовлении еды. Мне совершенно неинтересно готовить. Когда я работала в Лондоне, я постоянно заказывала еду и не только потому, что у меня не было времени готовить что-то сложнее бутербродов, но и потому, что мне не хотелось этого делать. Марк говорит, что дело не в том, что я не умею готовить, а в том, что я бы с удовольствием занялась чем-нибудь другим в это время. Это правда. Я начинаю, потом захожу на свою страницу в фейсбуке или читаю почту, и это мне кажется намного более интересным, так что я засиживаюсь и совершенно забываю о том, что должна была делать на кухне. Большинство людей используют будильник, который напоминает им, что блюда готовы, я же останавливаюсь только тогда, когда чувствую запах гари.

Конечно, мы все слышали о французской кухне и национальной любви к еде, о том, что готовка – это не хобби, а необходимый навык. Тем не менее я была абсолютно не готова к тому ужасу, в который приходили мои французские друзья, когда речь заходила о моем отношении к кулинарному мастерству.

Насколько британцы помешаны на разговорах о погоде, настолько французы без ума от еды.

В моей деревне все, и когда я говорю «все» – это значит абсолютно каждый, выращивают овощи и фрукты в саду. Многие покупают или арендуют участок поля, обрабатывают землю. Почти у каждого есть курицы и иногда утки, гуси, перепелки и другие птицы. У Жан-Клода даже какое-то время жил павлин, которого он нашел на дороге у местной церкви.

Павлин стал предметом обсуждения для всех, и наконец новость об этом дошла и до его первоначального владельца, эмигранта из Южной Африки, проживающего в 5 километрах от нас. Все в деревне выдохнули с облегчением, так как птица была ужасно шумной и кричала без остановки.

Еда становится здесь первой темой для разговора, так что, когда мы только приехали в этот район, каждый человек, с которым мы знакомились, считал своим долгом поделиться какими-то советами: например, на каком рынке лучше всего покупать рыбу (в Этапле), на каком овощи (в Сэнт-Омэр), где лучший мясник, лучший пекарь, кондитер, сырная лавка, винный магазин, ресторан, бар, кафе, свиная ферма, коровья ферма, куриная ферма… Список можно продолжать бесконечно. Конечно, я благодарила их и записывала все советы. Сложности начались, когда меня начали спрашивать: «Вы видели великолепную спаржу на рынке в Монтрёй-сюр-Мэр сегодня? Мы решили приготовить asparagus à la roi [29], а вы что из своей сделаете?» – или же: «Месье Т. приготовил потрясающий риет. Я могу подсказать, где купить все ингредиенты».

В конце концов мне пришлось признаться, что я не умею готовить. Когда я впервые сказала соседке Клодетт об отсутствии у себя кулинарных навыков, она пришла в ужас и сочувственно посмотрела на Марка. Он совершенно не похож на заморенного голодом человека, так что, конечно, ее сочувствие было излишним.

– В вашем возрасте? Не умеете готовить?

Мне стало ясно, что благодаря своему признанию я стала настоящим разочарованием и неудачницей в глазах французов. Они также приняли это как личный вызов.

Клодетт тогда было 84 года, она была невероятно независимая и очень упрямая. Каждый день она готовит обед из трех блюд. Ее дочь Бернадетт не может все это съедать, так как работает целый день в офисе, а после любит проводить время с друзьями, поэтому ее зять Жан-Клод каждый день приезжает к ней около 12 часов, чтобы отобедать с ней. Они едят суп, горячее и десерт.

Клодетт готовит все с нуля. Однажды она сказала мне, что в жизни не была в супермаркете и даже не собирается. Она, правда, призналась, что Бернадетт покупает ей иногда шампунь, так как она больше не делает свой собственный.

У двери Клодетт лежит коврик, о который надо вытирать ноги перед тем, как сесть за стол или войти в кухню. Коридора там нет, так что вы сразу попадаете в гостиную. Почти во всех деревенских домах стол находится в первой комнате. Именно сюда вас пригласят поболтать и выпить чашку кофе, какао или бокал вина. Клодетт каждый день надевает передник, который застегивается на пуговицы и не дает одежде испачкаться. Кажется, они есть у каждой хозяйки здесь, и я даже наказала Марку отвести меня к психиатру, как только у меня возникнет желание приобрести себе такой же. Клодетт находится в прекрасной форме, и энергия из нее бьет ключом, что не перестает меня удивлять. Однажды, сидя у нее с бокалом красного вина, я спросила, в чем ее секрет.

– Он в этой плите, дорогая. Каждое утро я готовлю себе кусочек свинины на завтрак, – ответила она.

Она сказала, что использует одну и ту же плиту уже больше шестидесяти лет. Это был свадебный подарок, и не прошло ни дня, чтобы она не использовала ее. Печь выглядит очень красиво, она похожа по форме на нос лодки, выкрашена в голубой цвет и покрыта разноцветными эмалированными цветками. Кажется, что она отлично бы смотрелась на винтажной ярмарке. Топится печь углем и деревом, что является неудобством для ее семьи, так как им приходится круглый год колоть для нее дрова. Она используется не только для приготовления еды, но и для того, чтобы нагревать воду, так что печь горит круглый год.

– Затем я наливаю себе стакан домашнего сидра. Вот что дает мне силы двигаться дальше.

Домашний сидр очень популярен в этих местах. Везде растут дикие яблони, и осенью сараи и гаражи окрестных деревень окутывает запах бродящих яблок.

– Не стоит усложнять жизнь. Я вот стараюсь быть как можно проще, и это молодит меня, – добавила она, а затем сказала, что никогда не летала на самолете. Она даже никогда не была дальше 30 километров от деревни.

– Вы никогда не хотели посмотреть мир? – спросила я. – Я люблю путешествия, – объяснила я ей, – и езжу по Франции на поезде. Вы не жалеете, что никогда не были в Париже, Риме, Лондоне или Венеции? Не хотели бы побывать в более экзотическом месте или в большом городе? Узнать, каково это – летать на самолете?

– Нет, – ответила она с чувством. – Все, что я люблю, все, что мне нужно, находится в этой деревне. Моя семья, мои друзья – все, что мне дорого, тут.

И добавила:

– Ну, возможно, мне бы было интересно только одно… увидеть Королеву. – Она просто обожает британскую королевскую семью. Когда принц Уильям женился на Кейт Миддлтон, Клодетт словно прилипла к экрану черно-белого телевизора в своей уютной (но жаркой и душной) кухне.

На самом видном месте на плите висит кухонное полотенце с инициалами Уильяма и Кейт. Мне кажется очень странным, что, как только французы отрубили головы своим монархам, они полюбили британскую корону.

Клодетт решила, что отсутствие кулинарных навыков у меня совершенно недопустимо, и она начала попытки научить меня основам деревенской кухни.

И она была не одна. Очень скоро по всей деревне распространился слух о том, что англичанка не только городская, так еще и ни черта не смыслит в готовке и нуждается в помощи.

Хлеб доставляет нам откуда-то мужчина на фургончике. Магазины находятся далеко от этого места, и для многих стариков передвижные лавки являются единственным способом получать продукты, а для остальных экономят уйму времени; к тому же такой способ достаточно экологичен. Я оставляю сумку висеть у ворот, и Хлебный Человек оставляет в ней буханку трижды в неделю. Но однажды он постучал в дверь.

– Бонжур, месье Хлебный Человек.

– Бонжур, никудышная повариха.

– Пардон?

Нет, конечно же, он меня так не назвал, но, безусловно, мог бы. Он узнал о том, что мадам Кака не умеет готовить, от кого-то в соседней деревне.

– Готовить очень просто. Любой может это делать.

– Я не очень хочу готовить.

– Но вы должны готовить! Так устроена жизнь.

Нет, этого он тоже, конечно, не сказал, но мог бы.

Он протянул мне листок бумаги с какой-то надписью.

– Это рецепт хлеба.

Хлеба? Я? Печь хлеб? В конце концов, он же Хлебный Человек, о чем он вообще думает? Я поблагодарила его, и он ушел восвояси.

После этого он стал каждую неделю класть какой-нибудь рецепт мне в почтовый ящик. Как приготовить ванильное мороженое, запечь говядину, масляные печенья, простые пироги (конечно же, никто не думал, что я могу освоить что-то сложное), в общем, абсолютно случайный набор блюд. Так продолжалось несколько месяцев до тех пор, пока у пекаря, который готовил хлеб, не случился инфаркт и поставки прекратились на время его выздоровления. Хлебный Человек получил новую работу, и я никогда больше не видела его. У нас появился новый, который не оставлял мне рецептов.

К тому времени Клодетт поняла, что я не смогу стать прилежной ученицей и оставила попытки обучить меня азам, таким как ее собственная вариация французских гренок. В конце концов, я сама уступила ей и смогла приготовить посредственный луковый суп, так что она немного от меня отстала и прекратила свои занятия.

На самом деле я никогда и не училась готовить этот суп. Оказалось, что у Марка, который до этого никогда не готовил, настоящее природное чутье. У него просто получалось. Он понял, как нужно смешивать ингредиенты, он ценил сочетания вкусов и, закатав рукава, начал готовить. Когда Клодетт отправила меня домой с рецептом лукового супа, который передавался в ее семье из поколения в поколение, я передала его Марку.

– Клодетт сказала, что лук – это афродизиак, – доложила я ему, желая подогреть его интерес. – Думаю, можно попробовать.

Она сказала, что давным-давно, когда в деревне кто-то женился, на следующее утро им давали по миске горячего лукового супа, чтобы восполнить энергию. Не могу с точностью сказать, так ли он работает, но, когда я принесла Клодетт тарелку, чтобы она оценила мои старания, она объявила, что «он ничего», и это был последний раз, когда она пыталась учить меня.

Марк же с каждым днем чувствовал себя увереннее на кухне, он освоил приготовление тортов и разнообразной выпечки, рагу и жаркого. Его бабушка была в молодости кондитером и работала на богатую семью. Когда Марк был маленьким, она уже давно уволилась, но готовила такие торты, которые семья вспоминает до сих пор. Марк любил смотреть, как она пекла в своей маленькой кухоньке, и ему даже разрешалось облизывать ложку. То ли благодаря этим воспоминаниям, то ли благодаря природному упорству у него прекрасно стало получаться.

Мы договорились: в этом доме он шеф-повар, а я его неудачливый помощник.

И хотя я не очень люблю готовить, я очень люблю есть еду, и, конечно, Франция – идеальная страна для того, чтобы отведать кулинарные шедевры. Правда, они не всегда оказываются так уж идеальны.

Например, паштет из мяса ворон – это то, что я бы не хотела пробовать, как бы Жан-Клод ни заверял меня в том, что ест его постоянно. Также я не в восторге от улиток, хотя их я пробовала. Я люблю рисковать и пробовать новое, я почти всегда заказываю в меню то блюдо, о котором я не слышала, просто так. Это может закончиться как хорошо, так и плохо. Однажды на крытом рынке в Дижоне я отведала улиточный пирог.

Этот рынок – настоящий гастрономический рай. Его спроектировал выходец из Дижона, Густав Эйфель, известный своей Эйфелевой башней, и здание действительно очень красиво, а прилавки всегда ломятся от различных деликатесов. Фермеры, ремесленники и продавцы всегда гордятся своим товаром, и я была польщена каждый раз, когда мне предлагали что-то попробовать. Имбирное печенье в шоколаде (м-м-м…), местный сыр (боже, как вкусно!). Передо мной лежало бесконечное количество всевозможных лакомств, но самое главное, как мне сказали, ожидало меня в конце дегустации. Я услышала слово gâteau, и я знала, что это значит «пирог», но на тарелке, которую мне преподнесли, лежало нечто бесформенное и серое, похожее на слизь.

– С чем этот gâteau, вы сказали? – спросила я.

– Gâteau moelleux aux escargots de Bourgogn («Это мягкий улиточный пирог, местный деликатес»).

Ах, теперь понятно, почему с конца пирога свисало что-то скользкое, подумала я про себя без особого наслаждения. Но попробовать, конечно, стоило, так что я положила кусочек в рот и начала жевать, жевать, жевать. Есть такие блюда, вкус которых так и не удается понять до конца. Так вот, вкус улиточного пирога мне так и не удалось понять, впрочем, я не думаю, что когда-либо захочу предпринять еще одну попытку.

Многие люди думают, что французская кухня по определению не может быть плохой. Может. Я вам это гарантирую.

В один холодный зимний выходной наши друзья Карен и Джо ночевали у нас, и мы решили вместе где-нибудь пообедать. К тому моменту мы привыкли, что нужно заранее звонить в заведение и бронировать столик, так как в сельской местности рестораны закрываются в любое время без видимой на то причины. Иногда звонки не помогают. Однажды я решила сводить своего папу на празднование дня Д [30] в ресторан в Нормандии. Мы пошли в место по совету местной жительницы из булочной. Она была права – мы пришли на обед, сотрудники были очень дружелюбны, и еда была очень вкусной.

– Когда вы работаете? Вдруг мы захотим вернуться.

– Мы открыты каждый вечер… Ну, кроме вторника, среды и воскресенья.

– Хорошо, можно забронировать у вас столик на вечер четверга?

– Да.

Мы приехали в четверг. Ресторан не работал.

Так как обедать с Карен и Джо мы решили в последний момент, мы не успели забронировать столик. Мы их предупредили, что найти что-то здесь будет не очень просто. Мы подумали, что, если поедем в город, у нас будет больший выбор. Мы приехали в Берк-сюр-Мер, приятный морской курорт примерно в тридцати минутах езды от нашего дома. Этот городок известен своим целебным воздухом. Так как это была неделя между Рождеством и Новым годом, почти все заведения были закрыты. Только один небольшой ресторанчик работал. Вспоминая это сейчас, я понимаю, что он выглядел очень подозрительно и в любых других обстоятельствах мы бы и не заглянули внутрь. После этого раза мы еще бывали в Берк-сюр-Мер и нашли несколько великолепных кафе.

Перед нами стояло около десяти хлипких деревянных столов, которые не выглядели пригодными для приема пищи. Вдоль стены находилось несколько кранов с местным и бельгийским пивом, а на полках стояли бутылки с аперитивами. В помещении было темно и не было слышно ни единого звука. У меня возникло ощущение, что нам нужно немедленно развернуться и выйти оттуда. Карен же, напротив, была очарована «французскостью» этого места. Так как она родом из Хаммерсмита в Западном Лондоне, ей могло показаться это место интересным из-за старого деревянного пола, древней мебели и старика-бармена, который вышел к нам из кузни, скрипнув дверью.

– Бонжур, – крикнул он. – Садитесь, садитесь. Хотите аперитив?

Сказав это, он подошел к бару и привычным движением налил себе стакан абсента.

Мы зачарованно смотрели на него. У него был огромный нос. Он был красным и в веснушках, чем-то похожий на только ощипанную курицу, и был он таким большим, что, когда он подносил стакан ко рту, ему приходилось запрокидывать голову назад и отбрасывать челку, только потом выливать содержимое в рот.

– Я даже не знала, что здесь можно достать абсент, – прошептала Карен. – Я была уверена, что его запретили, потому что от него сходишь с ума.

Она была отчасти права. Он был запрещен много лет из-за случая в начале века, когда швейцарец, выпив абсента, убил свою жену и детей, а потом попытался совершить самоубийство. Справедливости ради, он пил его три дня без остановки. Разрешать заново во Франции его стали в 80-е, правда, он стал в два раза менее крепким, чтобы снизить риски.

Мы думали тоже попробовать абсент. Мне показалось, что небольшая доза сумасшествия нам бы не помешала, ведь тогда бы мы с легкостью съели все блюда в этом заведении, но все остальные решили, что на тот день нам было достаточно приключений, ведь мы уже успели побывать в центре деревенского скандала.

Утром в нашу дверь постучал Жан-Клод. Лицо его было красным, и он задыхался так, словно бежал вверх по холму. Этого было бы уже достаточно для местных сплетников, ведь он всегда перемещался только в своем фургоне, даже на короткие дистанции. Он не поздоровался и не поцеловал меня.

– Давайте быстрее, на аллее грабители, – прохрипел он и выбежал за ворота. – Быстрее, вы должны пойти за мной – ты и Марк.

Я не была уверена, что все верно расслышала, но он выглядел ошарашенным, так что мы вчетвером с нашими гостями натянули куртки и ботинки и вышли к chemin, небольшой аллее у дороги. На этой аллее находится всего несколько домов, и в двух домах хозяева жили только во время отпуска, так что большую часть года они стояли пустыми. Жан-Клод прыгал около дальнего дома и, когда увидел нас, сразу побежал навстречу.

– В доме кто-то, кого там быть не должно, – прошептал он загадочно. – Я позвонил мэру и жандармам, но нам нужно следить за домом.

Он приказал Марку и Джо стоять снаружи дома, а мне и Карен он сказал встать в конце аллеи, где она переходит в дорогу, на случай если они попытаются сбежать. Он сам встал на главную дорогу и ждал приезда жандармов, чтобы отвести их на место преступления.

Мы стояли там около десяти минут, обсуждая, что будем делать, если грабители будут сопротивляться. Мы особо не волновались – были уверены, что Марк и Джо справятся с любой ситуацией – оба занимались боксом и боевыми искусствами. Наконец мы услышали вой сирены, и, к нашему удивлению, к дому подъехали две машины, в которых было 9 полицейских и собака, все в полной готовности к захвату.

Выглядели они великолепно – в красивой форме и с пистолетами. Они прошли с осторожностью к пустому дому.

– Отойдите, – сказал главный. – Это может быть очень опасно.

После этого женщина-полицейский отвела нас дальше по аллее на дорогу, где Жан-Клод рассказывал о произошедшем.

– Я шел к своему сараю, который находится здесь, в chemin, когда увидел, что окно дома, в который никто не приезжал, разбито. Мне показалось это подозрительным. Я позвонил в полицию. Вот и все.

– Вы кого-нибудь видели, месье?

– Да.

– Кого?

– Я не знаю. Но их было двое. Двое мужчин.

Грабители, конечно, давно ушли, но полицейские решили осмотреть место преступления. Они проверили окна и поверхности на отпечатки пальцев, сделали фотографии места и осмотрели его на предмет улик перед уходом. К тому моменту уже вся деревня стояла у дома – люди услышали шум и решили проверить, что происходит.

Жан-Клод позвонил владельцам, которые приехали на следующей неделе, чтобы все проверить. Пропали две сковородки и обогреватель. Удивительно, но через пару лет злоумышленников поймали, когда они попытались украсть лестницу из сада в городе по соседству и их отпечатки совпали с найденными у нас в аллее.

Тем вечером в ресторане мы обсуждали, как это отличается от Великобритании, где, если вы доложите о преступлении, вам в лучшем случае продиктуют номер, на который звонить по поводу страховых выплат. Мы уже целую вечность ждали, когда же бармен, любитель абсента, принесет нам аперитивы, которые мы заказали: коктейль «Кир Рояль» для дам и пиво для мужчин. Он, пошатываясь, подошел к нашему столу, чтобы принять заказ, но быстро забыл про нас и начал пить абсент из высокого стакана, бессмысленно смотря в пустоту.

Мы рассматривали меню без особого энтузиазма. Свиные медальоны с местным пахучим сыром «Марой» (вкусным, но, честно говоря, на любителя). Я стараюсь не есть его, так как у Марка аллергия на сыры и он жаловался на его запах. Тартар, так обожаемый французами, но совершенно непонятный для иностранцев. Potjevleesch, местное блюдо, которое представляет собой заливное холодное мясо – кролик, свинина или курица с кучей желе. Последнее блюдо – конфи из утки.

Наконец Месье Чудак подошел к нам с напитками и пролил половину, пока ставил их на стол – он как будто думал, что стол находится дальше.

– Я попробую потивлеш [31], – сказала Карен.

– Его нет, – прозвучал ответ.

– Я возьму тартар, – сказал тогда Джо. – Хоть повеселюсь.

– Его нет, – рыкнул бармен.

– Porc au Maroilles ?[32] – спросила я с надеждой.

– Нет.

– Ну, тогда четыре confit de canard.

Знаменитое рагу из бобов и утки, классика французской кухни.

– Я не думаю, что будет очень вкусно, – сказала я. – Но, если нам повезет, булочная будет еще открыта и мы купим пирог на вечер по дороге домой…

Когда все остальные места закрыты, всегда можно рассчитывать на местные булочные, ну, как минимум днем.

В тот день в ресторане нам подали, без сомнения, самое невкусное конфи из утки, которое я пробовала в своей жизни. Оно определенно было консервированным, его еле разогрели, так что утиный жир был еще твердым, как и хлеб, который нам подали к блюду.

Нашим лондонским друзьям эта история очень понравилась, и они вспоминали ее еще несколько недель. Мы оставили блюда недоеденными, заплатили, пожелали бармену счастливого Нового года и вышли оттуда хохоча.

Булочная действительно была открыта, и нам повезло, что там еще остался хлеб и несколько пирожных, одно из которых было doigts de Charles Quint – два слоя бисквита с прослойкой из варенья, посыпанные зелеными цукатами.

– «Пальцы Карла V», – объяснил пекарь. – Он был императором Священной Римской империи в XVI веке и правил Испанией и территорией Франции, включая наши Семь Долин. Император мучился от подагры и, несмотря на то что у него было множество врагов, умер он не в битве, а от болезни. Кто-то отрезал один из его подагрических пальцев как реликвию, и по сей день во Франции делают пирожные в его честь. Но только во Франции.

Вы бы никогда не поняли, что скоро наступит Рождество, если бы были в нашей области. Ну, может быть, исключение составляет только последняя неделя до праздника. Тогда мэр устраивает иллюминацию, зажигая единственную гирлянду, которая висит без дела круглый год около ратуши.

Возможно, вы увидите несколько украшенных окон, если вам повезет. Возможно, на двери вы сможете увидеть остролист или омелу, срезанную с деревьев у дороги. Самым очевидным признаком приближения Рождества являются кошмарные пластиковые надувные фигурки Санта-Клауса, взбирающегося по веревкам и лестницам. Их привязывают к трубам и желобам, качелям и садовым аркам, окнам или воротам. Ночью они поистине устрашающие, похожие на вуайеристов в праздничных костюмах. В ветреные дни они болтаются туда-сюда, держась за веревку из последних сил, но в итоге часть все равно оказывается на ближайшем к дому боярышнике.

Во Франции под праздником подразумевается другое, все в это время думают только о еде. Мне пришлось изменить свои лондонские привычки, когда я бежала в супермаркет в последний день перед Рождеством, чтобы в срочном порядке приготовить праздничный ужин. Это всегда была авантюра на несколько часов, которая заканчивалась тележкой, нагруженной всевозможными коробками и упаковками, длинной очередью у кассы и еще более длинной очередью на парковке. Здесь же я научилась заранее думать о блюдах, которые приготовлю на праздник, о покупках и о том, как мне следует их приготовить.

В это время во Франции вы будете есть как на убой.

У нас появилась традиция в декабре выезжать в деревню Лик, которая известна как «индюшачий город». Каждый год здесь проходит странное мероприятие, которое называется La Fête de la Dinde – «Праздник индейки». В XVII веке монахи местного аббатства завели птиц и с тех пор их там и разводят, а также куриц, которых покупают лучшие рестораны Франции.

На севере Франции абсолютно что угодно становится поводом для праздника, и этот странный индюшачий праздник в действительности оказался очень веселым. Езжайте туда в воскресенье в середине декабря, если хотите посмотреть на это удивительное представление. В конце главной улицы на медленном огне стоит котел размером с небольшой сарай. Чтобы помешать алкогольный напиток, находящийся в нем, мужчине приходится подниматься по лестнице и наклоняться внутрь. Это знаменитый местный напиток, который варят для того, чтобы отогревать замерзших смельчаков. Я могу подтвердить, что согревает он отменно. Около котла в загоне находятся около ста индюшек, клокочущих и хлопающих крыльями изо всех сил. Произносятся речи (конечно), и около 11 часов утра (конечно, во Франции ничего не начинается вовремя), начинается парад. Местные члены продовольственной гильдии одеваются в костюмы, которые обозначают сферу их деятельности: «Братство Картошки» – в холщовых мешках, «Братство Цветной капусты» – в зеленых шляпах. Местные чиновники в официальных костюмах улыбаются и кивают толпе, пока оркестр невпопад играет веселые мелодии. Это очень весело, но мы приезжаем сюда, чтобы посмотреть, как будут сбегать индюшки.

– Они ураганом проносятся по улицам, – сказал Жан-Клод, когда сообщил мне, что секрет хорошего рождественского стола – это поездка в нужное место за нужными ингредиентами. Деревня Лик была одним из таких мест.

На самом деле птиц выпускают из загона, они расслабленно идут по улицам в своем темпе, и их пасет кучка местных детей, одетых в средневековые костюмы. В благодарность за это индеек предлагают на продажу для рождественского ужина.

После этого все идут обедать к большому навесу, под которым помещается тысяча людей, а центр освобожден под танцы. Далее все идут покупать продукты на местном рынке. Фуагра, шампанское, улитки, charpons (кастрированные петухи), сыры, сладости в виде рождественских сюжетов, местные вина и многое другое – на этом рынке местные могут попробовать и купить блюда со всей Франции.

Бары и рестораны продают больше шампанского перед Рождеством, они могут даже придумать особое праздничное меню, но в целом тут все очень по-деревенски, без особого выбора, и жизнь протекает как обычно.

После смерти отца мы сфокусировались на ремонте дома и выращивании овощей. Он совсем не был богат, но оставил мне достаточно денег для того, чтобы оплатить ипотеку во Франции. Мы сделали кухню мечты буквально из ничего. Я просмотрела кучу старых журналов Homes & Antiques и показывала Марку, что мне нравится, в том числе и статью о кухне сэра Теренса Конрана [33] в его доме на юге Франции. Марк нарисовал шкафы и полки и набросал схему того, как, по его мнению, я хочу, чтобы выглядела кухня. Мы построили все сами, даже кладовку, которую сделали из лестницы. Ничего не пропадало даром, каждой вещи мы пытались найти применение. Наш друг-строитель занимался восстановлением здания, принадлежащего Министерству обороны в Лондоне, в котором когда-то работал Уинстон Черчилль, и он сказал, что очень много дерева собираются отправить на помойку. Мы спросили, можем ли его забрать, он ответил положительно, и мы перевезли все во Францию. Несколько лет оно лежало у нас без дела и ждало своего часа. Когда же мы наконец почистили пыльные доски, то поняли, что это прекрасные дубовые половицы. Мы сделали из них лестницу, и я часто думаю о том, что мы буквально ходим по следам великого человека.

Мы распаковывали все больше коробок по мере выполнения ремонта, и в одной из них я нашла конверт с нарисованной курочкой, который мои коллеги подарили мне перед увольнением. Два года он лежал там нетронутый, и когда я наконец открыла его, я увидела, что мои дорогие друзья положили туда деньги и подписали «на покупку куриц». Мы решили, что пора использовать их подарок по назначению и построили загон для птиц в конце сада.

С весны до осени на уличных рынках по всей Франции можно приобрести любую курицу. Мы поехали в Эсден. Это очень оживленный базар, располагающийся на главной площади около ратуши, на древних мощеных улицах, вдоль небольшого канала, который извивается по всему городу и около церкви.

Длинные ряды клеток с птицами сбивают с толку обилием выбора, но меня больше волновал их внешний вид, чем то, какой породы они были.

– Вы хотите их есть? – спросила мадам, продающая их.

– Боже, ни в коем случае. Нам они нужны для яиц, – сказала я, чем сильно развеселила ее. «Ох уж эти горожане, решившие поиграть в деревенскую жизнь», – должно быть, подумала она. Но все же она сжалилась над нами и выбрала двух коричневых, двух белых, двух черных и одну костлявую серую в подарок.

Тощая серая курочка начала расти так быстро, что я даже подумала, что у меня талант к выведению куриц. Я назвала ее Орленком, так как она была очень похожа на орла со своими длинными ногами и редкими перьями. Так как она была меньше остальных, остальные курицы ее задирали, поэтому я уделяла ей больше внимания. В конце концов, она стала самой крупной, и все курочки смирились с различиями и стали ладить. Каждый день Орленок забиралась в курятник и откладывала яйцо, как и остальные птицы. Странность заключалась в том, что, несмотря на то что у меня было семь птиц, яиц всегда было шесть. Орленок была очень ласковой птицей, ела из моих рук и кудахтала, когда я заходила к ним. Так как она везде ходила за мной и возвращалась в загон, как только я ей говорила это сделать, я продолжала относиться к ней хорошо и разрешала бегать в саду в моем присутствии.

Однажды я занималась стиркой, как вдруг услышала громкое кукареку-у-у. Я начала осматриваться в поисках источника звука. Орленок тоже повернулась и начала смотреть назад. Там ничего не было, так что я решила, что это одна из птиц Клодетт. Когда я услышала еще раз этот звук, он раздался прямо у моих ног. Стало очевидно, что виновницей была Орленок. Когда я спросила Жан-Клода, могут ли курицы кукарекать как петухи, и рассказала ему про Орленка, он начал хохотать.

Орленок оказалась петухом. А я – не самым умным фермером. Но несмотря на это, Орленок продолжил забираться в курятник, как и курицы, громко кричал «кудах!» и выходил оттуда.

Однажды Орленок сломал ногу. Я очень привязалась к нему и не хотела, чтобы он страдал. Я собиралась отвезти его к ветеринару, но Жан-Клод заверил меня, что лучше не продолжать его мучения и что мне пора познать, что делают с больными птицами. Я не могла этого сделать и доверила это Марку, который, хоть и ненавидел каждую секунду этого действа, но принял, что по-другому никак нельзя.

– Вы должны его съесть, – разумно сказал Жан-Клод, и я отчасти была согласна с ним, что нам нужно хотя бы попробовать жить согласно нашим принципам самообеспечения. Поэтому Марк ощипал его, а я приготовила coq au vin [34].

Блюдо потрясающе пахло, пока готовилось в мультиварке. Оно аппетитно смотрелось на тарелке. Марк попробовал его и объявил, что на вкус оно отвратительно. Нам нужно было это оправдание, так как мы оба привязались к Орленку.

Позже Жан-Клод зашел к нам проверить, как все прошло, и отчитал за то, что мы не сильно старались.

– Это только в вашей голове, – заверил он. – Поэтому и не стоит давать птицам имена.

Нам было все равно, насколько жалко мы смотрелись, но так мы поняли, что никогда не сможем съесть ни одну из наших птиц – мы все еще были горожанами.

Одним воскресным утром мы пошли на блошиный рынок в Монкарвель, деревушку недалеко от Мотрёй-сюр-Мэр. Когда-то это было важным местом, владельцами которого были великие лорды Пикарди. Русский царь Петр I останавливался там в замке в 1717 году, но, к сожалению, от шато осталось всего две башни. Помимо этого там есть еще шато поменьше, в котором вроде как останавливался король Луи-Филипп во время побега после свержения.

Сейчас это тихая и сонная деревушка с симпатичными садами и пустыми улочками. Но по воскресеньям на этих улицах появляются прилавки и люди приезжают издалека, чтобы изучить широкий ассортимент секонд-хенд товаров.

На одном из прилавков было написано «Петух Нагасаки 5 евро».

Мы с Марком переглянулись.

– Нет, – сказала я. – Я не могу… У нас уже достаточно животных, да и с петухами у нас не заладилось, – мне все еще не хватало Орленка.

– С другой стороны, Нагасаки… – ответил Марк, который увлекается боевыми искусствами и вообще всем японским, и потом добавил: – Пять евро. – Он очень любит выгодные предложения.

Я решила поговорить с женщиной, продающей петуха, но она не знала ничего о птицах. Она написала мужу, который находился в доме за прилавком, и он пришел с четырьмя детьми и парой друзей.

Я сказала, что мы подумываем купить петуха для своих девяти молодых куриц, которых мы недавно купили. Они были очень послушными и милыми, жили в курятнике и никогда до этого не видели петуха.

Теперь уже все, кто был на дороге и услышал наш разговор, все – продавцы и покупатели – бросили свои дела и стали смотреть на нас.

– Без проблем, – сказал месье продавец петуха. – Следите, чтобы он был в углу курятника, чтобы курицы видели его, но только через забор. Через неделю выпустите его, и они сами разберутся во всем. – Он помедлил немного и добавил: Он хороший, просто очень сильно нервный.

К тому моменту толпа уже окружила нас.

Поговорив еще немного, мы решили взять петуха Нагасаки домой, и жена продавца приготовила картонную коробку.

Все отошли немного назад.

Мужчина наклонился, чтобы взять петуха, и я услышала, как он сказал жене: «Аккуратно с этим ублюдком».

Я посмотрела на Марка, но он не услышал… Возможно, я не расслышала?

Петух был в ярости, что его побеспокоили и поместили в коробку: он кудахтал, кричал, бил крыльями, бился головой о стенки, в общем, был не очень доволен. Продавцам пришлось перемотать всю крышку коробки скотчем. Хорошо, что наш дом был всего в 15 минутах оттуда, мы были уверены, что петуху будет достаточно нескольких дырочек по бокам коробки. Также мы понимали, что, если он вырвется в машине, нам не поздоровится.

Я отдала 5 евро, и мы пошли по дороге с коробкой в руках. Все смотрели на нас, что было неудивительно после того, как петух устроил такую суматоху.

– У тебя нет ощущения, что все смотрят на нас и думают, что сумасшедшие англичане купили самого жестокого, нездорового и проблемного петуха на планете? – спросила я Марка.

Казалось, что люди сейчас начнут нам аплодировать.

По дороге домой я чувствовала, как петух бьется о стенки коробки. Я даже не представляла, что у птицы может быть такое яростное желание вырваться на свободу. Обычно они достаточно спокойно ведут себя в темноте. Я пыталась успокоить его словами. Но с ним это не работало. Разговоры как будто только раззадоривали его.

Мы привезли его домой и поместили в небольшой загон для одного, оставив еды и воды.

Через пару минут петух смог пролезть через забор в загон для остальных куриц, первых, которых мы купили. К тому моменту они уже были взрослыми и уверенными в себе.

Он оказался не таким большим, как нам сначала показалось.

Курицы мгновенно окружили его, возмущенные присутствием мужчины. Марк побежал в курятник, чтобы поймать петуха, но они начали клевать его. Он смог выбраться сбоку и выбежал на поле.

Марк перепрыгнул через забор и побежал за ним. Обычно на поле пасутся коровы, но не сегодня. Однако они оставили после себя следы своего присутствия, в которые Марк неоднократно наступил, пока бежал за петухом, рискуя переломать ноги в глубоких кротовых норах.

Смотреть на то, как Марк пытается сачком поймать молодого петуха, как он ругается в минуты передышки, было лучшим развлечением за последние несколько месяцев. Ему повезло, что это было воскресенье и все соседи обедали или отдыхали, иначе бы они вышли понаблюдать за этой картиной.

В конце концов петух забежал в аллею около поля, которая с одной стороны ведет к деревенской дороге, а с другой стороны переходит в огромное поле. Марк крикнул мне, чтобы я встала с другой стороны аллеи. Так мы могли бы окружить его.

Как можно скорее я побежала через наш сад, дом, выбежала на дорогу и наконец встала на аллее, но не увидела там ни Марка, ни птицу. Пока я переводила дыхание и думала о том, что мы никогда больше не увидим петуха, вдалеке появился Марк. Он шел через поле и держал что-то в руках.

Мы отнесли птицу в сад и в этот раз поместили его в клетку с мелкой сеткой рядом с молодыми курочками, и он провел там несколько недель до тех пор, пока не вырос настолько, чтобы не выбежать из загона. Мы назвали его Кендо в честь Кендо Нагасаки, британского чемпиона по борьбе, популярного в 70-х годах. Он стал красивой птицей с шикарными перьями, приходил и уходил, когда ему заблагорассудится, так как умел легко карабкаться по заборам.

У птиц появился необычный друг. Генри Купер (названный в честь британского тяжеловесного боксера), бело-серый котенок с пятнышками вокруг глаз, немного похожий на енота. Тощий бродяга, он просто зашел к нам через открытую дверь, и мы решили взять его к нам в семью. Ему очень нравилось проводить время в курятнике, а курочки носились вокруг него и любовно поклевывали. В ответ он играючи гонялся за ними.

Часто я нигде не могла его найти, так как он не откликался на мой зов. Однажды я собирала куриные яйца. Когда я подошла к очередному насесту, я увидела, как Генри Купер спит на теплой соломе. Он лениво потянулся и сощурил глаза. Я провела под ним в поисках яиц. Они все были целыми и, к моему удивлению, когда я закрыла дверь, кот снова заснул. Мы прозвали его куриным охранником.

В конверте с деньгами и картинкой курочки лежало также послание от моих друзей: «На покупку куриц, ведь вы как будто герои из сериала «Хорошая жизнь».

Я рассмеялась. «Хорошая жизнь» – это ситком из 70-х о паре из Сербитона, района на юго-западе Лондона, которые решили переехать в деревню. Кризис среднего возраста вынудил их покинуть город и перестать думать о финансах. Они стали полностью обеспечивать себя, выращивать овощи и разводить куриц в пригороде. Этот сериал был очень популярен в Великобритании, а в США его показывали под названием «Хорошие соседи».

Действительно, как в «Хорошей жизни», подумала я про себя и поддела палкой мышиное гнездо в углу комнаты, не желая трогать его руками.

Позже тем вечером, когда мне позвонил третий друг, чтобы узнать, как идут дела с ремонтом, выяснить, выросли ли мои помидоры, не замерзли ли мы насмерть и приготовила ли я уже луковый суп, фраза из письма опять всплыла у меня в голове.

– Мы из сериала «Хорошая жизнь», только живем во Франции, – сказала я Марку, который пытался поменять окно в коридоре, несмотря на то что за окном уже было темно и шел дождь. Было поздно, но нужно было доделать дело, иначе бы у нас осталась дыра в стене.

– Не жизнь, а мечта, – ответил он после того, как ударил себя по пальцу. – Передай мне баллон с пеной, уже почти все сделали, осталось заделать щели, – сказал он, и вдруг опять зазвонил телефон. – Мне кажется, тебе стоит сделать почтовую рассылку, чтобы они прекратили звонить каждый чертов вечер, – проворчал он. – Это просто бред – ты говоришь людям одни и те же вещи каждый раз.

Как все смеялись, когда я рассказывала, что сломала палец, пока носила кирпичи. Их очень веселил тот факт, что я сломала палец на ноге, когда уронила на нее баллон газа. Но также всем хотелось узнать, стоит ли того то время, что я трачу на выращивание семян, и прав ли мой милый сосед-француз Жан-Клод в том, что овощи лучше сажать согласно лунному календарю. И как идет дело с укладкой паркета и не научилась ли я уже готовить.

– Возможно, мне стоит начать вести страницу на фейсбуке с названием «Хорошая жизнь во Франции»? Или, может, даже блог?

– Блог? Ты же понимаешь, что для этого нужен собственный сайт? – сказал Марк. – Ты же самый далекий от технологий человек из всех, кого я встречал в своей жизни. Как ты можешь сделать свой сайт и еще туда писать что-то?

Он был прав. Я до сих пор боялась технологий. Но с тех пор эта мысль поселилась у меня в голове, и, когда мой отец сказал, что мне стоит начать писать, я стала возвращаться к ней чаще.

Так как люди не прекращали мне звонить, я напомнила об этой идее Марку.

– Мне правда нравится идея начать вести блог «Хорошая жизнь во Франции», – сказала я. – Так я смогу делиться новостями с родными и друзьями и начну опять писать.

Много лет назад я писала для глянцевого журнала в Лондоне, и мне это очень нравилось, но я забросила это дело, так как график не очень подходил для матери-одиночки.

Несмотря на то что я действительно не умела обращаться с технологиями, Марк мог, и он решил узнать, как создавать сайты. Мы думали, что Марк будет продолжать работать финансовым консультантом и после переезда во Францию, но не ожидали, что кризис затянется, а финансовая индустрия так поменяется. Найти работу было тяжело.

Марк решил немного переквалифицироваться. Он уже был хорошим продавцом, поэтому он решил изучить несколько языков программирования, создание сайтов и планировал открыть компанию по их производству. Я ему сказала, что буду его клиентом.

Я нарисовала эскиз того, как представляла себе главную страницу. Марк создал сайт, который содержал в себе то, что мне нужно. Мы поспорили насчет внешнего вида и общей атмосферы.

– Я не хочу, чтобы он был излишне официальным. Я больше не такая. Я хочу, чтобы он был приветливым, забавным и красивым. Чтобы я могла там делиться тем, что узнаю сама – настоящей жизнью во Франции.

К тому моменту я уже стала тем эмигрантом, к которому обращаются другие при переезде в эту местность. Люди стали звонить мне или приезжали к нам домой и задавали вопросы о бумагах, спрашивали, как найти офис налоговой, где находится помойка, как продавать дом, на какие языковые курсы стоит пойти, чтобы быстро выучить французский, и многое другое. Встречать других экспатов было интересно, и так я узнала, какие проблемы интересуют людей, переезжающих во Францию или же просто покупающих тут недвижимость.

Я решила сделать рубрику с практичными советами на сайте. Так я начала писать о том, что каждый должен знать о Франции.

И хоть я и не представляла, как вести блог, я была в восторге от того, что завела его. В конце 2011 года я написала первый пост. Я напечатала его и отправила Марку, потому что я не понимала, как выложить его на сайт. Я прислала фотографии к нему отдельно. Он загрузил все это на www.thegoodlifefrance.com – на мой новый сайт! Я написала еще несколько постов и отправила их Марку, чтобы он их выложил.

Один друг завел для меня страницу в твиттере, так как до этого я ни разу туда не заходила. Марк завел страницу на фейсбуке, так как я была совсем бестолковой в этом плане.

Двадцать пять моих друзей лайкнули страницу на фейсбуке и подписались на твиттер, и я выложила туда свои посты. Это было весело.

Спустя месяц я решила проверить статистику – 480 просмотров на сайте.

Я была очень довольна и удивлена. Мои друзья стали делиться постами со своими друзьями.

Я написала еще один пост о том, как провести электричество и еще о нескольких вещах, которые показались мне интересными, и отправила все Марку. Он не очень терпеливый человек, так что через пять недель я уже знала сама, как загружать посты и фотографии. Марк прозвал меня Форрестом Гампом от мира блогинга – когда я начала, то не смогла остановиться.

Через шесть месяцев я опять проверила статистику. 60 тысяч человек просмотрели мой блог.

Я была в восторге и бесповоротно подсела на это.

До переезда во Францию я почти не пользовалась фейсбуком, а сейчас полюбила делиться фотографиями и новостями из местной жизни, местами, которые я посетила, вещами, которые я увидела, и едой, которую я съела. У меня появились новые друзья со всего света – Лори из Джорджии, Джулия из Новой Зеландии, Фрэд из Франции и многие другие. «Это так интересно, – думала я, – сидеть в глуши и разговаривать с людьми со всего света о своей жизни».

Спустя год у меня уже было 500 друзей на фейсбуке – я была в шоке. Это сыграло важную роль в моей жизни. После переезда я часто чувствовала себя одинокой. Несмотря на то что нам всегда было чем заняться, нас было всего двое, и иногда по несколько дней я не видела никого, кроме Марка. Когда он уезжал в Лондон по делам своего бизнеса по созданию сайтов, я много времени проводила одна. Но на фейсбуке я могла общаться с другими людьми целый день.

Мои новые друзья со всех уголков света начали расспрашивать меня о Франции. Они хотели получить практические советы по типу того, в какой банк стоит ходить приезжим или как провести телефон в дом во Франции. Кто-то хотел узнать, какие рестораны я рекомендую у себя и в других областях Франции, и другие подписчики дополняли рекомендации. Постепенно страница стала похожа на сообщество. Одна эмигрантка, которая плохо говорила по-французски и открыла gîte [35], как-то в панике написала, что гости-французы написали ей письмо, где спросили, могут ли они взять с собой своего пастуха из Германии. У нее была только одна свободная комната, и ей было бы сложно разместить еще одного человека, к тому же она не была уверена, что правильно поняла письмо. Я сказала ей отправить его мне, чтобы я посмотрела и решила проблему. Я так и сделала – оказалось, что они хотели привезти berger allemand, немецкую пастушью овчарку!

Каждый день я что-то выкладывала на свою страницу в фейсбуке – фотографии того, что я увидела, например пирожных в местной булочной или рынков, на которых я побывала, и в конце года у меня было 5 тысяч друзей на фейсбуке. Я была в шоке. Это вдохновило меня выкладывать больше фотографий и советов по поводу путешествия и жизни во Франции. Другие люди присоединились ко мне и стали давать свои советы, так что круг моих друзей постоянно рос, достигнув больше сотни тысяч. Я была обескуражена и при этом заинтересована.

О большинстве из них я думаю как о друзьях, которых я не видела, но при этом с которыми разделяю важный общий интерес – Францию. Я говорю о большинстве, потому что я встретила достаточно людей, с которыми я бы не познакомилась вне фейсбука. Однажды я написала о том, что пыталась сделать занавески для дома, и у меня ничего не получилось. Я купила материал на eBay по очень низкой цене, и мне нужно было сделать 25 пар занавесок. И хотя у меня была дома швейная машинка, которую мне подарила свекровь, я была без понятия, как ей пользоваться, поэтому шила все вручную. Одна женщина написала под постом, что живет недалеко от меня и могла бы помочь мне разобраться, как работает машинка. Она оказалась мастерицей, которая делает пледы, и живет она всего в 8 километрах от нашего дома. В течение нескольких часов она учила меня мастерству управления швейной машинкой, и мы подружились. С помощью фейсбука я лично познакомилась со многими людьми со всего мира, например со Сьюзан из Теннесси, которая оказалась стеклодувом Долли Партон [36] (у нее был стеклодув!). Иногда я просто выкладывала фотографии из мест, где я была, и люди делились своими советами и снимками. Я и представить не могла, что могу так много узнать о Франции с помощью фейсбука!

К тому моменту издательства начали присылать мне книги о Франции и просили написать на них отзыв на своем сайте. Когда я заканчивала чтение рукописи, я писала отзыв на странице и случайным образом разыгрывала книгу среди тех, кто хотел бы ее прочитать. Австралийка Кэролин выиграла одну из книг и посчитала это знаком судьбы. Годами она мечтала поехать во Францию, и книга сподвигла ее начать действовать. Она поехала в тур в Париж и Прованс, и по счастливой случайности я оказалась в Париже тогда же, когда и она. Мы встретились в потрясающей булочной Treize в Сан-Жермен-де-Пре, которой владеет американец Лорел Сандерсон. Она была спрятана во дворе напротив Отеля Леонардо да Винчи, названного так потому, что на последнем этаже в ней была спрятана «Мона Лиза», когда ее украли в 1911 году. Мы с Кэролин мгновенно узнали друг друга по фотографиям и начали общаться так, как будто были давно знакомы.

Фрэд из Франции стал моим хорошим другом и часто помогал мне со сложностями. Так совпало, что его дедушка родился в нашей деревне, поэтому он отлично знал местность и жителей. Когда я не была уверена, подшучивает надо мной Жан-Клод или нет, я спрашивала Фрэда! И, хоть мы и виделись лично всего один раз, мы стали настоящими друзьями.

Я начала получать приглашения посетить разные регионы, а потом написать об этом, и вскоре то, что начиналось как хобби, стало полноценным делом.

Однажды Эрнест Хэмингуэй сказал: «Писательство и путешествия расширяют если не границы сознания, то, по крайней мере, задницу». Он был прав, и мне это нравилось – я нашла свою страсть (хотя мне частенько приходилось сидеть на диете в те дни).

Когда через город, в котором ничего не происходит, проходит «Тур де Франс», жизнь кардинально меняется.

Так и произошло летом 2014 года, когда одно из крупнейших спортивных мероприятий в мире происходило в Юкелье. В Средние века это была очень важная деревня, в которой когда-то стоял большой замок напротив церкви, построенной в XV веке и сохранившейся по сей день. Местные жители были против налога Людовика XIV, который надо было платить за охрану границ с Испанией. Крестьяне в Юкелье и деревнях Девр и Маркиз протестовали. Лейтенанты короля в Пикарди прикатили пушки к Юкелье, начали стрелять по стенам замка и разрушили его, одновременно покончив и с восстанием. С тех пор это место стало тихой коммуной фермеров. Сейчас там проживает около пятисот жителей. Там есть булочная, пара баров (один из которых – мой любимый), ресторан и несколько магазинчиков. Сюда часто приезжают туристы из-за прекрасной природы, окружающей деревню.

В день, когда проходил «Тур де Франс», Юкелье был полон народу. Тысячи людей приехали отовсюду. Сумасшедшие (и спортивные) британцы садились на пароходик в Дувре и потом проезжали 96 километров на велосипеде в Юкелье, чтобы присоединиться к празднованию. Мэры ближайших деревень прибыли в лучших костюмах, надеясь остаться в истории. Фотографы местных газет старались запечатлеть этот момент для потомков.

Я приехала за час до гонки, чтобы занять место, с которого можно было бы сделать фотографии проезжающих велосипедистов. Они должны были съехать с высокого холма, проехать мимо церкви, завернуть за угол, забраться на следующий холм и скрыться из виду.

Напротив меня в кресле сидел старичок и улыбался. Он размахивал небольшим флажком. Молодые девушки высовывались из окна, держа телефоны, чтобы сделать фотографии и отправить их своим друзьям. Светило солнце, что удивительно, ведь на севере Франции это редкость даже летом. Атмосфера была невероятная, все были счастливы. Ну, или казались счастливыми.

Десять минут спустя я услышала, как проходящая мимо женщина с презрением сказала merde[37]. Она была не одна. Я стала замечать все больше людей, которые проходили мимо, вздыхали и в целом выглядели несчастными. Услышали ли они что-то неприятное? Не изменился ли маршрут гонки? Я ходила по холму, где были мэры и чиновники, но они все еще светились от счастья. В единственной гостинице кипела жизнь. Но на другой стороне дороги я услышала недовольное мычание и стон oh la la la la (французы добавляют несколько la в особо плохих или, наоборот, хороших случаях) и merde. Эти звуки доносились из булочной. Что, черт возьми, там происходит?

Я перешла дорогу и прошла мимо двух мужчин, одетых с головы до ног в красно-бело-синий шелк, с лицами, раскрашенными в те же цвета, поющих «Марсельезу» и раскачивающихся из стороны в сторону. Одинокий полицейский, находящийся там, чтобы контролировать толпу, попытался отодвинуть их в сторону, но у него ничего не вышло, это лишь рассмешило проходящих мимо людей.

Как только я подошла к двери булочной, я поняла, в чем было дело. Булочная была закрыта. Но она должна была работать в это время, и это, конечно, не могло не расстроить местных. Понимаете, французам необходим хлеб. Это закон. Не шучу, правда есть такой закон. Ну, или был раньше, по крайней мере.

В 1790 году был принят закон, который гласил, что пекари должны заранее присылать мэру список дней, в которые они не будут работать, а мэр, в свою очередь, мог подтвердить их или наложить вето. Таким образом, можно было сделать так, чтобы булочники не отдыхали в один и тот же день и у людей всегда был хлеб. В то время отсутствие хлеба было бы достаточным для того, чтобы начать революцию. В XXI веке, в попытках искоренить излишний бюрократизм, закон отменили, и теперь пекари могут отдыхать в любой день, когда хотят, и, если все булочные вдруг закроются, значит так и будет. Идите в супермаркет и покупайте замороженные, наполовину выпеченные багеты там, кладите их в духовку и выпекайте сами. В 1790 году человек, отменивший закон, точно поплатился бы своей головой за это. Если сейчас кандидат в президенты скажет, что правило вернется, он с помощью только этого обещания сможет прийти к власти. Мои французские друзья, например, приходят в ужас от того, что у них отняли возможность покупать хлеб, когда им это нужно. Конечно, на самом деле всегда есть хотя бы одна булочная, которая будет открыта. Даже на Рождество вы найдете, где купить свежеиспеченный багет.

В Юкелье же булочник пек хлеб как сумасшедший все утро. Он работал с максимальной скоростью и старался приготовить достаточно хлеба для всех посетителей. Но он не смог. К полудню закончился весь хлеб и пирожные. Булочник закрыл дверь и ушел. Он тоже хотел посмотреть на проезжающих велосипедистов и отказывался возвращаться на кухню до этого момента.

Конечно, для местных жителей это была настоящая катастрофа. Я уверена, что большинство запомнило этот великий день не за суматоху или за то, что по городу провезли гигантских лошадей, сделанных из папье-маше (цель этого действа мне до сих пор не очень понятна). Они не запомнили, как дети надели одинаковые футболки, спели и станцевали в честь велогонщиков, которые пронеслись мимо них так быстро, что они даже не успели допеть первый куплет. Они не вспомнят, как тысячи людей улыбались и смеялись, не вспомнят украшенные грузовики, из которых раздавали подарки. Они не вспомнят, как одному старику попали по голове бутылкой с водой, и он побежал по дороге и тряс кулаком, а потом в него кинули пирожным «мадлен».

Они запомнят это как день, когда в Юкелье закончился хлеб.

Девр, один из городов, взбунтовавшихся против налога «короля-солнца», находится недалеко от Юкелье. В Девре с 1700-х годов изготавливают знаменитый деврский фарфор. Советую приехать туда во вторник утром, когда на главной площади разворачивается рынок. После него мы обычно идем в небольшой бар, у входа в который стоит картонная фигура барменши с выдающимися формами. Эта фигура сразу привлекла внимание моего папы, когда мы впервые приехали в этот город. Зайдя внутрь, вы понимаете, что перенеслись назад в прошлое, где-то в 1950-е годы. Там всегда сидит парочка старичков, попивающих пастис [38] с таким видом, как будто в бокалах находится эликсир молодости, а не мутноватая настойка. Обои и мебель не меняли с середины века – все было в коричневых тонах с оранжевыми завитками, похожими на эффект калейдоскопа. Канарейка в клетке каждый раз находится в разных местах – иногда на бильярдном столе, иногда на баре, иногда у окна или же на полу у входа, если хорошая погода. Это место выглядит так, как будто тут годами ничего не менялось. Пожилая барменша, полная противоположность картонной коллеге, подает кофе со скоростью черепахи. Ее игривый пес каждый раз норовит цапнуть посетителей за ноги. Мы полюбили это место за то, что оно такое странное, необычное и очень французское.

Однажды, когда мы зашли, мадам кокетничала с пожилым посетителем.

– Я была звездой «Фоли-Бержер» [39] в свое время, – сказала она низким прокуренным голосом. – Когда я садилась на шпагат, толпа приходила в восторг. – Она глубоко вздохнула и посмотрела мужчине в глаза. – Моя грудь была похожа на две райские подушки.

Старичок начал протирать глаза так, как будто он только что увидел эти райские подушки. Он поставил пустой стакан из-под пастиса на барную стойку. Барменша протянула руку в сторону, взяла бутылку и наполнила стакан, не сводя с него глаз.

– Я могла заполучить любого мужчину. Морис Шевалье [40] не оставлял меня в покое. Каждый вечер моя гримерка была заполнена цветами. – Она остановилась и вздохнула, затем оглядела весь бар и заметила, что я внимательно слушаю их разговор.

Она доверительно наклонилась к старичку и заговорщически прошептала:

– Я до сих пор умею садиться на шпагат. Могу показать, если хотите, – и игриво подмигнула. Мужчина выпил весь стакан пастиса одним глотком.

Во Франции нет пабов. В Лондоне я была испорчена их изобилием. В аромате пива, липких коврах, деревянных барных стойках, на которых лежат вонючие тряпки, чтобы вытирать излишки алкоголя, в приглушенных огнях есть ощущение того, что вечер пройдет отлично. Во Франции бары совсем другие.

Начнем с того, что там, где я живу, люди очень любят незнакомцев. Когда мы впервые зашли в бар в Юкелье, разговоры прервались и все посмотрели в нашу сторону. Я замерла у входа, так как не ожидала такой реакции. К моему удивлению, все в баре начали кивать и говорить «месье», «мадам», чтобы поприветствовать нас, и только после этого они вернулись к своим разговорам. Мы сели за столик, и мужчина вышел из-за барной стойки, чтобы принять наши заказы. Он пожал нам руки.

– Ах, – сказал он, – вы англичане, которые приехали в Эмбри, да?

Это были первые выходные, которые мы полноценно провели в нашем новом доме. Я, конечно, слышала, что новости здесь распространяются быстро, но не ожидала, что настолько – уж точно быстрее новостной службы Би-би-си.

Тем вечером посетители перед уходом пожимали руки всем в баре, включая нас. Это было наше первое знакомство с дружелюбными людьми из Семи Долин.

Мне понадобилось достаточно времени, чтобы привыкнуть к тому, что некоторые из моих соседей не считают нужным стучать во входную дверь. Многие с удовольствием могут пройтись за домом и заглянуть в сад. Некоторые даже зайдут внутрь дома, если дверь открыта. Наши водосчетчики находятся внутри дома, и однажды человек, записывающий показатели счетчиков, просто зашел в дом, пока мы обедали, сказал «бонжур», подошел к стене, открыл ящик, снял показатели и вышел.

Иногда я замечала, как фермер очень медленно везет свой трактор мимо нашего сада, пытаясь высмотреть, чем же занимаются эти сумасшедшие англичане.

Когда мы меняли окна в передней части дома, небольшая дорожка у входа стала самым популярным местом для прогулок по деревне. Местный строитель проезжал на своем фургоне именно мимо нашего дома каждый раз, когда ехал обедать, чтобы посмотреть, как у нас идут дела. Клодетт иногда проходила мимо, качая головой от удивления. Жан-Клод сказал нам позже, что она отчитывала его за медлительность, ведь мы смогли поменять три окна в крыше за один день, а ему понадобились три недели для замены одного окна.

В такой деревне невозможно хранить секреты – все суют нос не в свое дело. Мне, в общем, жаловаться нечего, ведь моя жизнь и жизнь людей вокруг являются темами для моего повествования.

Эта часть севера Франции неизвестна своей высокой кухней, но при этом тут находится «зеленая грядка Франции» – Булонь-сюр-Мер, не только самый крупный рыболовный центр, но и прекрасное пастбище – здешние богатые почвы хороши для скота. Местные блюда зимой могут быть чересчур жирными, что ожидаемо, а еще здесь так же популярен муль-фрит (блюдо из отварных мидий и картошки фри), как и в других областях Франции.

Типичные закуски – это carbonnade flamande (рагу из говядины с коричневым сахаром и пивом), flammekueche (похоже на тонкую пиццу с крем-фрешем [41]) и тарталетки с местным сыром. В этом районе сыры особенно пахучие. Над одним из них, который называется вьё булонь, проводили опыты в Оксфорде, и он был признан самым вонючим сыром на планете. Марой, другой сыр с мощным запахом, был создан монахами-бенедиктинцами в Х веке в одноименном городке. Его вымачивают в местном пиве и используют для множества блюд на севере Франции. Однажды я заказала тарталетку с расплавленным мароем в Лилле, и мне аплодировали посетители-французы – они гордятся местной кухней.

Одна вещь меня действительно удивляла, когда мы приехали, – картошка фри, или frites, как ее тут называют. Фургоны и палатки, где продают ее, встречаются по всей Франции. На дороге из Юкелье в Энновиль какой-то местный житель решил установить фургончик с frites прямо у себя в саду. Теперь Friterie Francky привлекает посетителей со всей Франции. Когда он работает, то включает оранжевые фонарики на воротах. В таком случае вы точно увидите целую очередь машин, приехавших за порцией картошки. Он даже переделал пристройку в кафе и стал включать популярную музыку во дворе. Там собираются приезжие и местные жители по вечерам в пятницу и субботу. Завсегдатаев Фрэнки и Арно, который работает с ним, целуют в щеку, и людям все равно, если им кладут не тот заказ, что встречается достаточно часто. К картошке полагаются разнообразные блюда и напитки – от фаршированного краба до бокала красного вина. Конечно, ведь это Франция, тут не может быть просто картошка!

Так как у нас не было духовки дома, когда мы только переехали сюда, ну, точнее, была одна, но мы не знали, как ей пользоваться – она топилась углем и только наполняла дом дымом, мы-то готовили на гриле, покупали картошку у Фрэнки или багеты с начинками. Ничто не сравнится со свежеиспеченным багетом из boulangerie [42], куском сыра из fromagerie [43], свежих помидоров с marché [44] и пирожного из pâtisserie [45].

– Пища Богов, – как однажды сказал мой отец.

Не важно, шел ли дождь и было холодно, солнечно и тепло, нам никогда не надоедало это простое сочетание, и мы научились наслаждаться всеми сезонными продуктами, местными и свежими.

Франция – это нация охотников и собирателей. Проезжая по сельской местности, вы увидите людей у дорог, собирающих ягоды, яблоки, дикий чеснок или грибы. Однажды я ехала домой и повстречала оленя, которого сбила машина; бедняга был почти мертв. Когда я приехала в деревню, я рассказала об этом Жан-Клоду, который был у гаража и болтал с мужчиной на тракторе. Я никогда не видела, чтобы Жан-Клод двигался так быстро – он молниеносно оборвал беседу, запрыгнул в свой фургон и помчался за бесплатным «ужином».

Собирание грибов настолько популярно во Франции, что в некоторых аптеках можно проверить их на съедобные и несъедобные. Не все осторожничают, конечно, и каждый год несколько человек умирают от того, что съели ядовитый гриб. Сейчас все меньше аптек предоставляют эту услугу, возможно, потому что боятся брать такую ответственность. И хотя Франция совсем не та страна, в которой могут засудить за содержание арахиса в еде, как в Америке или Великобритании, такой образ мысли начинает здесь быть более популярным.

В соседней деревне одна из моих подруг-британок спросила, не хочу ли я присоединиться к ней и ее соседу-французу Стефану и пособирать грибы в лесу. Конечно, я согласилась. Мы отправились в лес у Эсдана, необычного городка с интересной историей. Знаменитый мушкетер д’Артаньян научился тут читать и писать. Огромные территории Карла V на севере заканчивались здесь, и тут он построил дворец для своей сестры, Марии Австрийской – над входом красуется орел Габсбургов. Впоследствии здание стало мэрией города, когда король Испании Филипп II стал правителем местных земель Фландрии и Артуа, поэтому над балконом можно увидеть королевские руки.

В лесу, где когда-то охотились короли и прочая знать, мы провели несколько часов, гуляя там в поисках грибов. Стефан, забавный малый, наказал нам взять плетеные корзинки, чтобы споры грибов могли проваливаться сквозь дырочки – по его словам, это помогает их распространению. С его помощью мы смогли собрать внушительную кучу грибов всех видов. Он пригласил нас к себе домой проверить по книге, все ли они съедобные.

Стефан живет на небольшой улице, которая на самом деле представляет из себя проселочную дорогу, по которой гуляют утки и курицы. Его дом выглядит неухоженным и даже заброшенным. Дорожка от калитки до двери вся покрыта мхом. Внутри дом холодный, влажный и мрачный, так как занавески у него всегда закрыты, а единственная лампочка горит так тускло, что вряд ли смогла бы привлечь даже самого маленького мотылька на свете. Стефан обитал в одной из комнат, которая выполняла все функции кроме ванной, и я не расспрашивала его о ней после того, как он упомянул, что его матрасу больше ста лет.

Книга, по которой Стефан проверял наши грибы, была издана в 1896 году, и там были очень плохие рисунки чего-то, смутно напоминающего грибы. Он брал один из наших уловов, внимательно смотрел на него, а затем в книгу, переворачивал страницу за страницей и хмурился, рассматривая грибы. Затем он прокашлялся и объявил:

– Они в порядке. Никаких проблем. Будут прекрасным дополнением к ужину, если их поджарить на сливочном масле.

Мы с подругой решили на всякий случай зайти в аптеку. Нам повезло, что месье аптекарь согласился нам помочь и даже назвал себя экспертом по грибам. Он надел очки и осмотрел кучку грибов в корзине, брал каждый в руки и что-то бормотал про себя. Некоторые он откладывал в сторону, а другие возвращал обратно. Каждый раз, когда мы начинали разговаривать, он смотрел на нас. Видимо, все было очень серьезно, поэтому мы замолчали. К концу осмотра он положил все грибы обратно в корзину, кроме одного, гигантского гриба с острой шляпкой, который мы считали большой удачей.

– Вы замужем, дамы? – спросил он. Мы кивнули.

– Вы обе счастливы в браке? – продолжил он, поглядывая то на меня, то на мою подругу.

– Да, – ответили мы.

– А почему вы спрашиваете? – обратилась к аптекарю моя подруга.

– Ну, если вы любите своих мужей, вам не стоит давать им этот гриб, – показал он на нашего гиганта.

– Это бы убило моего мужа, если бы я ему его приготовила? – спросила подруга и побледнела.

– Нет, – улыбнулся аптекарь. – Но он бы провел в туалете неделю.

Охота популярна в нашей части сельской Франции, хотя чаще она используется как повод выпить пива и пообщаться с другими охотниками, а не для того, чтобы поймать что-то на ужин. В моей деревне, где живут всего 142 человека, существует не менее семи охотничьих клубов, и люди часто образуют там компании, выходят из клуба и основывают свой. Самое популярное место для встречи – это немецкий бункер времен Второй мировой войны, который находится в лесу. Когда-то это было местом запуска ракет «Фау-1» [46]. До сих пор там сохранилась взлетная полоса и множество следов пребывания на этой земле лагеря. Бункер наполовину зарыт во влажную почву, и сейчас местные охотники собираются там поиграть в карты. Жан-Клод однажды предложил Марку присоединиться, но для нас охота не представляет никакого интереса. Однако я спросила, могу ли пойти я. Жан-Клод пришел в ужас. Женщина? На охоте? Для него это было дикостью.

– Non [47], – ответил он и предложил мне присоединиться к его жене и ее подругам на время приготовления обеда, пока мужчины будут бегать по лесу с ружьями в попытке пристрелить мелких животных и диких свиней.

Иногда охота отличается от первоначальных ожиданий.

Одним весенним утром к нашему дому подошел Жан-Клод и сказал, что ему нужно «одолжить» Марка на пять минуточек, и упомянул какую-то бочку. Мы ничего не поняли, поэтому Марк отправился куда-то на тракторе Жан-Клода, совершенно не зная, что от него потребуется. Впрочем, это была обычная ситуация.

Он вернулся спустя час с абсолютно серым лицом, как будто его тошнило.

Он рассказал, что они пошли в амбар Жан-Клода, где жила его уродливая лошадь и хранилась еда для кроликов, куриц, гусей, голубей и уток. Всего у соседа, по моим подсчетам, было около 250 животных разных видов, и они жили по всей деревне – в его саду, в саду его свекрови, на полях, так что он и сам не знал их точного количества.

Так как Марк не очень хорошо говорил по-французски, а Жан-Клод совсем не говорил по-английски, они разговаривали жестами и пытались угадать, что означают слова другого. Жан-Клод попросил Марка наполнить большую бочку в центре амбара водой с помощью шланга, который лежал рядом.

Марк заглянул в бочку и увидел около десятка крыс, скребущихся на дне. Жан-Клод пояснил, что у него была проблема с крысами в амбаре, и они представляли опасность для животных. Они нападали на цыплят, переносили болезни и кусали даже людей, если были испуганы. Жан-Клод не хотел подвергать опасности животных и класть крысиный яд везде, поэтому он поднес к бочке палку, наполнил бочку разными вкусностями и сделал так, чтобы, оказавшись внутри, они не смогли бы оттуда выбраться. Он сказал, что он ненавидит крыс настолько сильно, что не мог даже подойти к бочке. Марк же посчитал, что топить крыс, попавших в ловушку, – это ужасно и нечестно, и отказался это делать. Они начали спорить с помощью жестов, гримас и вздохов. В конце концов они решили сделать это вместе.

Примерно тогда мы и поняли, что мы никогда не станем настоящими деревенскими жителями. Слишком уж крепко в нас сидели горожане.

Когда люди переезжают во Францию, с ними что-то происходит. Я видела это своими глазами. Они начинают обожать животных.

Меня представили милой паре, Гэри и Аннетт из Англии. Когда французы узнают, что вы англичанин, они сразу вас представят всем британцам, которых знают, – они, конечно, думают, что помогают таким образом, но это не всегда так. Только потому, что вы иностранец, вы не сможете подружиться со всеми, кто в такой же ситуации, как и вы.

Гэри и Аннетт, конечно, являлись исключением. Они веселые, добрые и немного безумные.

Аннетт держит курочек. Она рассказала, что начала с пяти цыплят из магазина и быстро подсела. Она стала покупать их каждый раз, когда ходила за покупками. В определенное время года в сельской Франции цыплят и утят можно купить в обычных супермаркетах, как в Великобритании, например, можно купить сезонные овощи и фрукты. Гэри и Аннетт повезло с большим садом, в котором можно легко было разместить такое количество птиц.

Курицы Аннетт живут бок о бок с утками, гусями, цесаркой, перепелками, крупной индюшкой, четырьмя кошками, двумя собаками и двумя козами. Хайди и Герти, козы, никогда не дают заскучать. Каждый раз, когда Аннетт и Гэри куда-то уезжают, я захожу вечером накормить животных и проверить, все ли в порядке. Каждый раз козы что-то вытворяют. Они жадные, злые и, честно говоря, очень страшные. Они любят сбегать и переворачивать все вверх дном.

Аннетт отлично ладит со своими животными. Однажды я приехала к ним, прошла сквозь птичью стаю, гуляющую у них в саду, к входной двери и постучала. Я прождала целую вечность и уже думала уезжать, как вдруг дверь медленно отворилась и Аннетт затащила меня внутрь. Она осторожно прошла по коридору и направилась в кухню. Все ее движения были очень медленными, как будто она была в гигантском мыльном пузыре, который мог лопнуть при малейшем неосторожном движении. Она аккуратно села.

– Ты поранилась? – спросила я.

– Нет, – засмеялась она. – У меня яйцо в лифчике.

Я даже не знала, что ответить. Оказалось, что во время сбора яиц утром Аннетт заметила, что одна из курочек, сидевших на утиных яйцах, сдалась. Аннетт проверила кладку – все яйца кроме одного уже остыли. Когда она подняла его и поднесла к уху, она услышала писк из яйца. Ее первой мыслью было: «Его надо положить в тепло. О, я знаю, я положу его в лифчик».

– Не уверена, что мне бы в голову пришло то же самое, – сказала ей я, пока заваривала чай на кухне. У Аннетт и Гэри целая куча чашек, блюдец, мисок, кастрюлей, кулинарных книг и прочей кухонной утвари. Они просто обожают искать и торговаться за всякие сокровища на блошиных рынках, и почти каждые выходные возвращаются домой нагруженные своими приобретениями. В результате их кухня до потолка забита всякой всячиной. Чтобы сесть, приходится убирать что-то со стула; чтобы приготовить еду, с плиты надо снять посуду; а чтобы поставить чашку с чаем на стол, придется двигать все, что там стоит.

– Ну, – ответила Аннетт, как будто оправдываясь, – я помню, что в детстве у нас были курицы, и, если одна из них бросала почти высиженное яйцо, моя бабушка клала яйцо в варежку и относила в тепло, например, на печку. Я же испугалась, что так оно приготовится.

Она мне рассказала, что прошлым вечером они с Гэри ужинали дома у друзей. Вместе с яйцом. Весь ужин парочка хихикала, когда слышала писк, доносящийся из груди Аннетт, пока хозяйка постоянно поправляла свой слуховой аппарат, не понимая, откуда исходит странный звук.

На следующий день Аннетт позвонила мне и сказала, что утенок вылупился этим утром. Она сидела за столом на кухне с кружкой чая, как вдруг услышала хруст, исходящий из лифчика. Яйцо начало двигаться. Она вынула его и положила на стол. Моя подруга завороженно смотрела на то, как клювик стучал по скорлупе, а потом показался пушистый желтый утенок.

Теперь Аннетт – гордая мать Титании, которую она назвала в честь королевы фей из «Сна в летнюю ночь» [48].

Другая пара, которую я знаю, переехала в Дордонь из Великобритании по причине здоровья. Они любили собак. Когда они переехали, у них уже было две. Когда одна из них умерла, они поехали в SPA, местный приют, чтобы найти друга для оставшейся собаки. Они хотели взрослого пса, чтобы второму было легче. И с ужасом узнали, что взрослых особей усыпляют, так как шансы, что их заберут, очень малы. В тот день они уехали домой с семью собаками. Теперь у них уже 35 псов. Многие из них болеют, почти все очень старые, часто живут недолго и требуют заботы. Каким-то образом они справляются со стрессом и грустью постоянных потерь. За многими из животных, за которыми они ухаживают, никто не следил или их избивали. Леанн и Майк называют себя «Домом престарелых для собак», и за эти несколько лет вокруг них образовалась группа друзей, мыслящих так же, которые помогают им собирать деньги на уход за животными. Они не богатые, просто пара старичков, живущих на пенсию, но живущих очень необычной жизнью в окружении любящих питомцев.

Я встречала много людей во Франции, которые взяли себе домой животных. Не все из них вышли на пенсию и могут посвящать все время питомцам. Многие, как и я, считают, что, имея большой сад и немного больше времени, чем раньше, они могут позволить себе несколько животных.

Я все подвожу к тому, чтобы сказать, что у нас каким-то образом оказалось 15 уток, два гуся, еще четыре курицы и еще три кота спустя год после появления в нашей жизни Генри Купера.

Лулу, крошечного котенка, мы взяли на блошином рынке. Какие-то дети держали ее в коробке и умоляли взять ее, потому что мама не разрешила им ее оставить. Они сразу заприметили нас, дураков. В общем, в тот день я вернулась с рынка с корзинкой, куском масла и мяукающим котенком черепахового окраса.

Тень – угольно-черный котенок, она выбрала Марка своим хозяином, когда мы поехали к друзьям в соседнюю деревню. Она сидела на его коленях и не отходила от него. Наши друзья уговорили нас взять ее, потому что у них было и так очень много кошек. Когда мы поехали домой, нас было уже трое.

Рыжий Роджер – абсолютно глухой рыжий кот. Он был жутко голодным и боялся всего, когда я нашла его у нас в саду. Несмотря на это, я ему приглянулась, и, хоть он и побоялся заходить в дом, я построила ему небольшой домик снаружи и стала кормить его каждый день. Я отвезла его к ветеринару, и мне сказали больше никогда его не привозить, так как он напал на помощника врача. Он неплохой кот, просто из-за того, что он не может слышать, он постоянно боится.

– Мне все равно, – сказал ветеринар. – Он не домашний кот, а дикий, так что мы не сможем вам помочь.

Одним утром я пошла к загону с птицами. Как всегда, за мной ходили семь утят – Чихун, Сопелка, Ворчун, Проныра, Чуи, Соня и Клювик. Им уже было десять недель, поэтому у них уже почти не осталось желтого пуха. Они были очень любопытными, голодными и почти ручными. Их родителей нам подарила соседка. Мы ничего не знали о том, как следить за ними, но быстро поняли, что они любят есть, плескаться в пруду и высиживать яйца.

Тем утром, когда я выходила из курятника, покормив надоедливых птиц, я почти наступила на маленького утенка. Он лежал на боку, голова свисала и не двигалась. Я подняла его – ножки и клювик уже были холодными, при этом его точно не заклевали другие птицы. Это одно из ужасных открытий, которое я сделала о содержании цесарок. Они далеко не всегда милые. Конечно, некоторые из них достаточно приятные, но они могут быть злыми и агрессивными. Я взяла утенка и попыталась согреть его ладонями. К нему не подошла мать, а я была уверена, что он умрет у меня на руках. Я видела, как жизнь покидает его.

Марк тогда уехал в магазин, и я с нетерпением ждала его возвращения. Он вернулся и увидел меня, заплаканную, с утиным пометом на руках и футболке. Он спокойно нашел коробку, лампу с подогревом и крышку от банки, которую он наполнил водой. Я положила утенка в коробку, и он тихонько пискнул. Я обняла Марка. Одна из вещей, которые я узнала о нем, когда мы переехали во Францию, – это то, что он был таким же чувствительным, как и я, когда речь заходила о животных.

Потом мы обошли курятник и проверили, не было ли где-то еще утят. Мы нашли скорлупу от яйца и утку, все еще сидящую на яйцах. Она была там все лето, и до этого ничего не происходило. Я подумала над тем, чтобы сдвинуть ее, но в итоге просто почистила все вокруг, потому что она была в состоянии стресса. Было ясно, что утенок вылупился раньше времени, и она решила остаться с остальными яйцами. Это означало, что нам необходимо было периодически проверять кладку и смотреть, не вылупился ли еще кто-то. Я ставила будильник на рассвет, на время, когда обычно вылупляются птенцы.

Жан-Клод думает, что у меня совсем поехала крыша. Зачем спасать утенка? Их можно купить в магазинах или на фермах за евро, а если попросить соседей вежливо, так вообще можно достать их бесплатно.

Марк сказал мне:

– Ты не сможешь их всех спасти.

Но я пробовала, и пока что мне очень везло, кроме одного случая, когда я взяла у соседа уток, которые ему были не нужны. К сожалению, они чем-то болели, и вирус забрал всех их и еще несколько наших.

На удивление, к вечеру утенок уже бегал и вовсю попискивал. Я назвала его Рокки в честь фильма с Сильвестром Сталлоне, потому что малыш был настоящим борцом. Он думал, что я его мама, и сходил с ума каждый раз, когда видел или слышал меня. Я проводила с ним много времени, чтобы ему не было одиноко. Ему нравилось проводить время в коробке у меня на коленях и смотреть телевизор или спать, пока я читала книгу. Когда ему было около трех недель, соседка пришла с еще одним утенком, чтобы у него была компания во время знакомства с другими птицами. За несколько недель они отлично интегрировались в общество других уток. Рокки каждый раз бежит к воротам, когда я их кормлю, и любит есть из моих рук.

Когда у нас уже было пять кошек, две собаки и множество птиц и все они требовали разного внимания – от объятий до похлопываний по голове, – мне не хотелось больше заводить животных.

Честно говоря, идеальная жизнь на небольшой ферме включает в себя определенное количество обязанностей, которые больше похожи на кошмар, чем на мечту. Одна из таких – убирать какашки. Кошки, в общем, еще ничего, так как проводят большую часть времени снаружи, но холодными вечерами наши кисы любят сидеть дома, поэтому утром приходится выносить лоток.

Собаки делают свои дела в саду, и это тоже надо убирать.

Курицы, утки и гуси живут в пяти маленьких домиках, каждый из которых надо чистить. В общем, мне никогда не нужно покупать навоз для сада.

Одним ноябрьским вечером мы ехали домой из магазина. Мы повернули на нашу улицу и в ярком свете фар увидели черную собаку у дома нашей соседки, мадам Жюп. Было очень холодно, сильный ветер шатал деревья, и крупные шары омелы качались из стороны в сторону, на земле была слякоть. Погода была мерзкая.

Даже по стандартам наших соседей оставлять собаку на улице в такую погоду считалось неправильным. В целом, конечно, люди здесь менее чувствительны, когда речь заходит о животных. Многие собаки живут в клетках целыми днями – это рабочие, а не питомцы. У мадам Жюп есть собака, которую она очень любит, и, хотя она проводит целый день на цепи у ворот, ей разрешается спать в доме каждую ночь.

Мы надеялись, что семья Жюп как можно скорее заберет собаку к себе, так как мы думали, что она их.

Через час Марк вышел посмотреть – собака все еще была там.

Он выходил и проверял еще четыре раза и потом сказал мне, что просто не может вынести мысль о том, что бедная собака сидит на улице в таких условиях. Он пошел постучать к ним в дверь и проверить, знали ли они беднягу – возможно, они просто забыли о ней.

Я тоже пошла с ним, так как месье Жюп никогда не понимал ни слова из того, что говорит Марк.

Мы постучали. Месье Жюп подошел к двери и приоткрыл ее. Он посмотрел на нас таким взглядом, как будто мы какие-то маньяки, которые хотят похитить его и его мадам.

– Oui ?[49]

– Bonsoir [50], извините за беспокойство, мы хотели бы сообщить, что ваша собака снаружи.

– Моя собака? Нет, моя собака внутри, сидит на коленях у мадам Жюп перед камином.

– Нет, мы только что видели его, ваша новая собака, большая и черная.

– Нет, это не наша собака. – Месье Жюп еще немного приоткрыл дверь. – Эта собака здесь уже две недели. У нее бешенство. Мы ждем, пока кто-нибудь не заберет.

После этого он пожелал нам спокойной ночи и закрыл дверь.

– Я не могу оставить ее здесь на всю ночь, – сказал Марк, и мы пошли к другой стороне дома.

Пес был огромный, с дикими глазами. Когда мы подошли поближе, он согнулся и попятился к стене. Слюна свисала изо рта, он тяжело дышал и весь трясся.

– Не подходи к нему, у него бешенство, – предупредила я.

– У этой собаки нет бешенства, – улыбнулся Марк. – Он боится и замерз. Принеси веревку.

Я побежала к дому, думая, что к тому времени, как я вернусь, у Марка тоже будет бешенство. Я взяла толстые садовые перчатки (не понимаю, как они могли бы мне помочь), веревку и побежала обратно.

Марк разговаривал с псом, который прятался у стены. Он аккуратно обвязал веревку вокруг его шеи и повел к дому. К нашему удивлению, он не сопротивлялся.

Тем вечером под пронизывающим ветром мы построили небольшое укрытие для собаки на переднем дворе. Я вспомнила поговорку, что только англичане и бешеные псы выходят из дома в полдень. Оказывается, англичане выходят на улицу еще и в снег и почти замерзают насмерть, только чтобы спасти бешеного пса.

Мы покормили зверя, дали ему воды, и он с жадностью выпил ее. Я успокоилась, убедившись, что у него не было бешенства. Мы отвели его в укрытие, где он лег на лежанку, которую мы положили туда, и заснул.

Это был не бешеный пес – это был испуганный, уставший и голодный пес.

Еще он был громадным.

На следующий день мы вышли из дома и увидели, как огромный пес терся у ворот. При свете дня он не казался таким пугающим – просто большим самцом. Он вилял хвостом из стороны в сторону. Он посмотрел на меня своими ясными карими глазами, и их действительно можно было назвать безумными, точнее, отчаявшимися. Это был очень несчастный пес.

Мы опять пошли к месье Жюпу, чтобы узнать побольше о собаке. Оказалось, что пес уже две недели живет у нас в деревне. Он до смерти напугал мадам Бернис, которая живет дальше по дороге, тем, что постоянно скребся о ее дверь. Он побывал в нескольких садах и копался в помойках в поисках еды. Его никто не жалел, а в некоторых случаях его даже прогоняли, били или кидали в него разные предметы.

Так мы и оказались с собакой, которую все возненавидели.

Мы проверили в мэрии, не обращался ли кто-то по поводу пропавшей собаки. Мы позвонили в местное SPA, и они проверили по своей базе пропавших собак. Тишина.

Затем мы отвели его к ветеринару, чтобы проверить, есть ли у него метка.

Ветеринар посмотрел на нас как на сумасшедших, когда мы зашли к нему с псом.

– Вы шутите? – спросил он. И это было единственное, что он сказал, хотя явно имел в виду: «Вы совсем с ума сошли?»

– Нет, это не еще одна собака. Мы нашли его.

– Да вы всех их находите.

– Да, но его мы не оставим. Мы хотим его вернуть, нужно только найти хозяев.

Незадолго до этого мы нашли двух спаниелей на проселочной дороге недалеко от Девра. На них было жалко взглянуть, настолько они были измучены и истощены. Мы взяли их домой, накормили и напоили, отвезли к ветеринару, который нашел метки на ушах, так что мы смогли вернуть их владельцам. Две собаки – мать и дочь – потерялись пять дней назад и ушли далеко от дома. Хозяин заплакал от счастья, когда приехал за ними. Мы предположили, что так будет и с этим псом.

Ветеринар осмотрел его.

– Хм-м-м, меток нет. Его никак не опознать.

Мы уже обсудили, что будем делать в таком случае. Марк хотел его оставить, а я нет.

– Ему около шести месяцев, помесь лабрадора, – заключил ветеринар.

– Я всегда хотел лабрадора, – сказал на это Марк.

Я промолчала.

– Скорее всего, – продолжил ветеринар, – его тренировали как охотника, как и остальных собак этой породы. Он мог убежать, когда его выпустили из клетки, или же он плохо тренировался и его вывезли куда-то на машине и оставили.

Охотничьи собаки часто убегают, когда им представляется возможность. Постоянно на привязи, шесть дней в неделю, они бегают только по выходным, и иногда они бегут и бегут до тех пор, пока не потеряются окончательно.

– Этот пес, – в заключение сказал доктор, – очень своенравный. Я вижу это по его глазам. Если вы его оставите, с ним надо быть строгими, ему нужен хозяин. Кстати, думаю, что ваши соседи начнут скоро оставлять старых коров и коз у ваших ворот, – засмеялся он.

Примерно неделю мы пытались понять, откуда пришел пес. Все это время он жил в своем временном шалаше. Потом мы представили его Элле Фицджеральд и Черчиллю, и он стал гулять вместе с ними. Ночью он зашел к нам, чтобы полежать у камина, и сразу подружился с котом Генри Купером, начав его активно вылизывать. Вскоре у него появилась собственная подстилка в комнате собак. Мы назвали его Фрэнк Бруно, сокращенно Фрэнк, в честь нашего любимого боксера. Конечно, он остался с нами.

Он действительно очень своенравный, прожорливый и неуклюжий. Но вместе с тем очень преданный и любящий; он явно не полюбил некоторых жителей нашей деревни и каждый раз исступленно лает при их виде, возможно, помнит, как они его приняли.

Каждый день начинается одинаково – покормить птиц, выпустить котов и погулять с собаками.

В дождь и солнце мы выходим за ворота и идем вниз по холму, вверх по небольшой улице rue de la Chapelle вдоль пустынных аллей. На ней находится несколько домов, поле и маленькая часовня, которую построил местный житель в память об ушедшей жене. В ней достаточно места для двоих молящихся, ее украшают витражи и скульптуры. Эта часовня похожа на миниатюру какого-нибудь ватиканского храма.

В нескольких километрах от нее находится еще одна часовня, тоже очень маленькая, но достаточно известная, ее называют «второй Лурд». В 1872 году местная жительница заболела тем, что сейчас имеет название перитонит. В те времена еще не существовало лекарства от таких болезней, и женщина впала в кому. Члены ее семьи периодически подносили зеркало к ее рту – тогда это был единственный способ проверить, жив ли человек, – и с прискорбием ждали ее кончины, которая бы оставила четырех детей сиротами, а мужа вдовцом. Пришел местный священник. Он только вернулся из Лурда и привез с собой небольшой сосуд с водой, которую получил в новом святом месте. Муж женщины, глубоко верующий мужчина, спросил, не поможет ли его жене вода, и объявил, что если так произойдет, то он построит часовню в честь великодушного и всемогущего Господа. Священник выделил женщине несколько капель, и она тут же вышла из комы и открыла глаза. Через несколько дней она окончательно выздоровела, прожила еще несколько лет и родила своему любящему мужу еще 13 детей.

Как он и обещал, мужчина построил часовню. Судя по всему, это была вторая церковь, построенная в честь Нотр-Дам де Лурд всего через 10 лет после того, как город признали святым местом из-за явлений Богородицы местной девушке Бернадетт Субиру.

Небольшая часовня на крутом холме является местом паломничества для местных жителей и туристов. Их приветствует надпись «Я есть Непорочное Зачатие» на входе в белую церковь с сильным карибским влиянием.

Ни один день не похож на другой, когда мы гуляем с собаками, даже если мы идем одним и тем же маршрутом. Во время грозы, когда тяжелые темные тучи нависают так низко, что почти касаются вершин холмов, которые образуют Семь долин, собаки бегают по лужам и лают на гром и молнию. В морозное зимнее утро они пробираются через кусты терновника, чтобы гоняться за тетеревами и фазанами. Весной начинают зацветать дикие розы и по краям дороги появляются луговые цветы, а летом высокие деревья спасают своей тенью уставших путников и собак.

Иногда нам встречаются люди, реже – машины, периодически – трактор, и водитель приветствует нас взмахом руки. Иногда мы видим Тьерри, когда он ведет лошадей с поля в конюшню. Они ужасно жадные звери, и я по собственному опыту узнала, что им нельзя показывать, что у меня с собой яблоко, которое я иногда беру для осликов, живущих на вершине холма. Лошади Тьерри украдут его из кармана и еще прихватят кусок штанов.

В наших краях много оленей. Они стоят в тени деревьев у кромки леса, абсолютно не двигаясь, и смотрят. Они всегда готовы сорваться с места, как только наши шумные собаки почувствуют их запах. В позапрошлом году прилетела пара аистов, и с тех пор их количество увеличивается. Их огромные гнезда можно увидеть на деревьях. По размеру они близки к шарам омелы, которые являются важной частью местного пейзажа. Благодаря этому гнезда отлично вписываются в него. Цапли сидят на столбиках оград, канюки планируют в небе, выискивая добычу, кролики и зайцы скачут по полям вместе с землеройками и сонями. Бруно один раз потревожил горностая, а тот в ответ поцарапал его морду и напугал до смерти.

Если бы вы мне сказали во время моей жизни в Лондоне, что больше всего удовольствия в жизни я буду получать от того, что надеваю резиновые сапоги и по грязи иду по пустынным проселочным дорогам с четырьмя псами и любуюсь природой, я бы подумала, что вы сошли с ума.

Наступила вечеринка по поводу шестидесятилетия Жан-Клода. Неформальное мероприятие, как он нам сказал.

– Это mon anniversaire [51], и я устраиваю вечеринку у себя в гараже.

В этой части Франции не присылают тисненые приглашения. Днем ранее Бернадетт заглянула к нам, чтобы удостовериться, что мы придем, и чтобы попросить Марка помочь Жан-Клоду утром.

– Ему нужно отвезти шкаф в новый дом моей подруги мадам Дантон. Машина Марка как раз подходит по размеру, – сказала она чуть тише и немного наклонившись ко мне, как будто кто-то мог нас подслушать. В этом абсолютно не было необходимости, так как мы были одни в доме. – Мадам Дантон бросил муж. Он ушел к женщине помоложе. Она пришла домой раньше с работы в строительном агентстве и застукала его за un petit cinq-à-sept (так французы называют вечернее свидание).

Она кашлянула и продолжила:

– Мадам абсолютно опустошена. Она переехала в дом в соседней деревне, и там у нее нет мебели, поэтому все соседи ей помогают. У нас есть старый кухонный шкаф, но он слишком тяжелый, и Жан-Клод… Ну, вы понимаете, с его-то сердцем…

Сердце Жан-Клода часто обсуждают в деревне. Несколько лет назад он пережил инфаркт и часто говорит, что ему противопоказано любое напряжение. Он решительно придерживается этого подхода каждый день, поэтому, даже когда ходит в гости к теще, Клодетт, которая живет немногим дальше от него по дороге (а делает он это несколько раз в день), он проезжает эти 30 метров на машине, потому что иначе это опасно.

Клодетт и Жан-Клод каждый день работают в саду и выращивают овощи для всей семьи. У них живут овцы, куры, кролики, гуси и утки – это не питомцы, как у меня, они попадают в кастрюлю.

Ее сад находится через забор от нашего, и в первый год нашей жизни во Франции я очень хотела красоты, поэтому обильно высыпала семена цветов по всей площади. Каждый раз, когда я приходила, я видела, как они растут, и была готова к буйству красок, которое бы затмило выставку цветов в Челси. После этого я надолго уехала, так как мне надо было работать по выходным в Лондоне, и, когда я вернулась летом, я ничего не увидела. Молодые побеги кто-то съел.

Той ночью я вышла с джин-тоником в сад и стояла, вдыхая запах деревни. Как вдруг услышала шорох в конце сада.

Это была одна из куриц Клодетт. Она забралась на дерево со смежной стороны, запрыгнула на ветку нашего дерева и спрыгнула вниз в стиле «миссия невыполнима». Она подбежала к тому, что оставалось от моих клумб и начала копаться в земле.

Мы ее спугнули и перенесли через забор. На следующий вечер она сделала то же самое. Мы попробовали обрезать ветки, но птица нашла способ пробраться к нам другим способом – она была настоящим Рэмбо в мире куриц.

– Давай отнесем ее Клодетт, – сказала я Марку. – Возможно, она знает, как сделать так, чтобы она прекратила, – подрежет ей крылья или что-то в этом роде.

Марк поймал птицу и побрел во двор Клодетт. Она закрывает калитку, только когда идет спать.

Я объяснила, что курица постоянно приходит в наш сад и ест мои цветы, и спросила, можно ли что-то сделать, чтобы остановить ее.

– Конечно, – сказала Клодетт и свернула ей шею прямо на пороге. – Немного раньше, чем я планировала, но на воскресенье пойдет, – произнесла она с ангельской улыбкой. После этого, если ее животные заходили к нам во двор, мы не сообщали ей об этом.

Клодетт не шла на вечеринку Жан-Клода, потому что она ложится ровно в 7 часов вечера и делает так уже много лет. Она просыпается в 05.30 каждый день с момента свадьбы в 1950 году. Тогда она готовила завтрак для мужа перед тем, как он шел работать на ферме.

Нам сказали, что праздник начнется в 07.30. Мы совершенно не обратили на это внимания, потому что уже привыкли к местным порядкам. Когда французы говорят, к какому времени нужно прийти, они не имеют это в виду. Я лично не понимаю, почему они просто не могут сказать, во сколько точно они хотят вас видеть. Однажды нас пригласили на ужин соседи-французы.

– Приходите к 7 часам вечера, – сказали они. Так мы и сделали. Тогда мы были новичками и не знали, как надо.

Мы приехали вовремя. Хозяйка открыла дверь с удивленным взглядом. Таким взглядом, который как будто говорил: «Кто же это мог быть? Я никого не жду к 7 часам». Когда она увидела нас у порога, она была удивлена.

– Bonsoir, – сказала я, стараясь прервать неловкое молчание, которое не могло не быть неловким после того, как мы услышали, как ее муж крикнул: «Кто это, cherie ?[52]»

– Мы что-то перепутали?

Оказывается, во Франции всегда нужно приезжать минимум на 10–15 минут позже назначенного времени. Я однажды пригласила Жан-Клода и Бернадетт, а также некоторых других соседей выпить, и они пришли на два часа позже и думали, что это нормально!

На вечеринку Жан-Клода мы собрались приехать к 8 и были уверены, что в этот раз не оплошаем.

Мы шли вниз по холму с бутылкой виски для именинника и услышали громкую музыку, исходящую из мэрии.

– Ты уверен, что это в гараже? – спросила я, когда увидела, как очередная пара соседей перед нами свернула к мэрии, держа в руках подарки.

Жан-Клод живет рядом с мэрией, и, хотя мы сначала хотели пойти вместе со всеми, решили все же сначала удостовериться. Мы перешли по пешеходному переходу, который организовал мэр для деревни из 142 человек, где проезжает всего несколько машин в день, и сразу же увидели открытую дверь гаража Жан-Клода. Мы посчитали это хорошим знаком. К нашему удивлению, почти все гости были уже там. Иногда я думаю, что, сколько бы я ни жила тут, я никогда не смогу все делать правильно.

В гараже Жан-Клода располагается главный отопительный котел и машина Бернадетт, но по случаю праздников, которые устраиваются тут несколько раз в год, машину вывозят и на ее место ставят столы и стулья. Место для вечеринок здесь идеальное, хотя немного мешает свист бойлера. Как и на любом мероприятии во Франции, где собирается много друзей, сначала все должны поприветствовать друг друга поцелуем в щеку. В нашей деревне это два поцелуя, сначала в левую щеку, потом в правую. На то, чтобы поцеловать тридцать человек, у меня ушло достаточно много времени. В конце Бернадетт поджидала меня с бокалом коктейля Kir pétillant [53].

– Сегодня в мэрии свадьба, – сказала она. – Но мы, готова поспорить, продержимся дольше их.

Так я поняла, что праздник обещает быть долгим.

У барной стойки, сооруженной в гараже из деревянных паллет нашими бельгийскими соседями, шла оживленная дискуссия по поводу того, как открыть бочку с бельгийским пивом, которую они принесли. Это была большая металлическая канистра с отверстием, но, к сожалению, французские краны к нему не подходили. Это была серьезная проблема. Если кто-то приносит подарок для всех, его надо обязательно попробовать – таково правило.

– Возможно, мы можем сделать переходник, – с надеждой предложил Petit-Frère [54]. Его все так называют, и мне кажется, что я не одна не знаю его настоящего имени. У него было девять старших братьев и сестер, и при том, что ему 49 лет, его до сих пор так называют.

Они стали возиться с какой-то трубкой, но достаточно быстро эту идею забросили.

Все выдохнули, когда какой-то молодой человек сказал, что у него дома есть кран, который, возможно, подойдет. Он помчался к машине и быстро поехал.

– Где он живет? – спросила я.

– Примерно в получасе езды на машине отсюда.

Пока его не было, все пили пиво из банок и бутылок. Была теплая и влажная ночь. Пиво смешивали с «Пиконом» [55], получался коктейль. Я не очень люблю пиво, но в эту летнюю ночь пить его было приятно, так как оно было фруктовое и здорово освежало.

Конечно же, барбекю не началось до того, как вернулся мужчина с краном, хотя к тому моменту было уже 10 часов вечера. Когда он наконец приехал, все выдохнули с облегчением и пара мужчин начали осматривать деталь, чтобы понять, получится ли установить ее в диспенсер. Сосиски положили на гриль. Местные острые колбаски «мергези» (и другие виды) начали аппетитно шкворчать в лунном свете. На небе начали появляться звезды. Столы ломились от обилия салатов, хлеба, оливок и прочих деликатесов.

Бернадетт, как идеальная хозяйка, приглашала нас к столу… Ночь только начиналась!

После ужина заиграла музыка и начались танцы. Дверь гаража закрыли, столы освободили, а бочонок пива опустел. Только один человек выглядел грустно на этом празднике. Поль, университетский профессор, французский ученый старой школы, который написал несколько книг. Он любит говорить длинными витиеватыми предложениями со множеством эпитетов, которые всем остальным кажутся жутко скучными. Ему около шестидесяти, но выглядит он старше благодаря своей любви к домашнему crème de menthe [56]. Не советую вам пробовать этот напиток, потому что, выпив целый стакан, вы можете обнаружить себя на следующий день лежащим на полу без малейшего представления, как вы там оказались, так как память он отбивает после первого глотка. Но если вы простыли, то он действительно может вам помочь.

На прошлое Рождество Поль поразил всех, когда уговорил кокетку Сильвию из соседней деревни сходить с ним на свидание. Она на двадцать лет его моложе, знойная французская красотка, так что отбоя от поклонников у нее нет, и все знают, что она достаточно разборчива.

Поэтому никто не понял, что она нашла в Поле, который носит мятые мешковатые и странно пахнущие костюмы, живет в ветхом старом доме и готов часами разговаривать.

Сердцу не прикажешь, как говорится.

Через несколько недель после начала их отношений Поль нашел цыпленка в своем саду. Это была a coup de foudre [57] для Поля. Всю неделю Сильвия работала вне дома рекламным агентом в Париже и Поль проводил время в одиночестве. Он взял цыпленка к себе, стал покупать ему еду и назвал его Шери.

Когда я говорю, что он взял цыпленка к себе, я имею в виду, что цыпленок стал жить с ним в доме.

Когда Сильвия вернулась домой на выходные, она пошла в гости к Полю и ее совершенно очаровала его привязанность к птице. Влюбленная пара провела все выходные, заботясь о птенчике.

Любовь Поля к Шери росла. Он везде таскал ее с собой. Мы высматривали его машину, чтобы посмотреть, как цыпленок сидит у него на плече, словно самый уродливый в мире попугай. Шери продолжала жить у него в доме, бегала везде (и делала то, что обычно делают курицы) и спала в коробке у изголовья кровати Поля.

Сильвию стала возмущать Шери, и я ее прекрасно понимаю. Последней каплей стало то, что Поль сказал, что Шери хотела бы спать с ним на подушке, а не в коробке.

Сильвия поставила ультиматум:

– Либо я, либо Шери.

Он, конечно, сентиментален, но отнюдь не дурак.

Шери была отдана местному фермеру, который обещал хорошо ухаживать за ней, а Поль вернулся домой к Сильвии, которая утирала ему слезы. К моменту вечеринки у Жан-Клода Сильвия все же бросила его. По слухам, она встретила профессора помоложе, с красивой машиной и чистым костюмом, который не жаловался постоянно на утрату курочки.

Мы с Марком отправились домой ранним утром.

Когда мы проходили мимо мэрии, мы услышали, что музыка все еще громко играет, но, когда мы заглянули в окна, увидели, что там осталось всего четверо мужчин, играющих в карты за круглым столом, а еще один мужчина танцевал в одиночестве посередине salle des fêtes [58]. Он был одет в ковбойский костюм, а сверху на нем был длинный кожаный плащ в стиле «Матрицы» – в такую жару! Типичные французы. Никто не хотел, чтобы их праздник закончился раньше другого.

Мы открыли дверь нашего домика, поднялись вверх по лестнице и провалились в глубокий сон. Мне снилось, что я родила имбирного человечка, а наутро, когда мы проснулись, я поклялась больше никогда не пить пиво с Пиконом.

На следующий день был мой день рождения. Денег, как и всегда, было немного, и мы договорились, что постараемся растянуть наши накопления на максимально долгий период, поэтому мы решили, что на день рождения я получу чашку с чаем в кровать. В общем, я была не против, так как именно я каждое утро встаю пораньше, чтобы покормить птиц и погулять с собаками. Тем не менее в тот день я получила неожиданный подарок.

У нашей задней двери откуда-то взялся черный жалкий котенок. Он был голоден, в некоторых местах виднелись проплешины, и на глазу была какая-то болезнь. Он был очень плох: внутренние веки были полностью покрыты болячкой, поэтому его глаза были красные и опухшие. У него были блохи, кошачий грипп и глисты. Он был дикий и злобный; когда я попыталась взять его, чтобы отвезти к ветеринару, он так сильно укусил меня, что его маленькие зубки прокусили мой ноготь. Он занес мне какую-то заразу. Конечно, это была моя вина, ведь бедняга ничего не мог видеть и испытывал жуткую боль.

И хотя я совсем не хотела больше никаких животных, я не могла оставить его умирать, я ведь видела, как он страдает. Целую неделю я выносила ему еду к задней двери. Он стал спать на стоге сена в саду и есть принесенную еду. Через какое-то время я смогла поднять его и положить в переноску, чтобы отвезти к нашему любимому доктору.

– Сколько у вас теперь котов? – спросил он.

– Ну, если он у нас останется, будет шестым, – ответила я.

– Вам нужно прекратить. Я видел это у других эмигрантов. Сначала у вас один кот, потом два, потом шесть, а потом уже двадцать шесть. Вы будете моим лучшим клиентом, но вам это не пойдет на пользу, как и вашим котам. Пообещайте мне, что попробуете остановиться.

Я сказала, что попробую. Я правда не хотела, чтобы это повторялось. Я много путешествую, и Марку, моим друзьям или родственникам приходится приглядывать за зверинцем во время моих разъездов. Но оставить настолько слабого и страдающего котенка я не могла.

– Таков закон природы, – сказал мой мудрый ветеринар. Конечно же, я знала, что он прав, но…

Я назвала котенка Хэнк Марвин[59], потому что он был очень тощим. К моему недовольству, все называют его Жутким Марвином, потому что он действительно выглядит жутковато. Шерсть у него так до конца и не отросла, из-за глазной инфекции он остался слепым на один глаз, и он никогда не станет большим котом, так и останется карликовым, но зато счастливым.

На той же неделе, когда появился Хэнк Марвин, у одной из моих уток родились утята. К сожалению, новоиспеченная мать запустила утят в пруд, и они не смогли оттуда выбраться. Я увидела, как один из них отчаянно барахтался в воде, а остальные четверо, к сожалению, утонули. Их мать не было нигде видно. Я отнесла единственного выжившего домой, вытерла его насухо и поместила под инфракрасную лампу, чтобы он согрелся. Я назвала его Лаки. Он прожил в тележке (даже не спрашивайте) рядом с моим письменным столом около трех недель. Я не знаю, что бы сказал ветеринар об этой истории. Без опытной мамы, которая бы заботилась об этом малыше, он бы скорее всего просто погиб в саду. Ему нужно было немного подрасти, перед тем как присоединиться к остальным птицам. После того как он окреп, я выпустила его к уткам, и он каждый раз ходил за мной по пятам, как будто был привязан ко мне невидимой нитью.

Несмотря на мои лучшие побуждения, я быстро превратилась в Сумасшедшую эмигрантку с котами. Затем в Сумасшедшую эмигрантку с собаками. Потом – в Сумасшедшую эмигрантку с курицами и утками.

Достаточно быстро нам стало понятно, что иметь большой сад в деревне во Франции не очень легко.

До того как мы начали жить здесь, каждый наш визит превращался в битву за контроль над домом и садом. Акр земли (примерно 40,4 сотки) может не показаться большой площадью, но, если вы привыкли к площади, достаточной только для того, чтобы обойти припаркованную машину, это может стать пугающей перспективой.

Мы не могли себе позволить платить кому-то, чтобы косили траву и следили за газоном, так что нам пришлось закатать рукава и начать делать это самим. По своей наивности я полагала, что, как только мы начнем жить там постоянно, мы сможем лучше управляться с садом. Я, конечно же, ошибалась.

Мы решили, что купим себе газонокосилку-трактор, чтобы процесс покоса газона стал легче и веселее. Но веселее не для нас, как мы быстро поняли.

Одним летним днем Марк спокойно разъезжал по саду, когда кто-то, как мы поняли, один из наших соседей, появился из ниоткуда на своей газонокосилке. Мы никогда не видели его, и он не представился нам.

Он поехал на наш газон и начал гнаться за моим мужем. Они ездили туда-сюда, не говоря друг другу ни слова. Это был, конечно, не Ле-Ман [60], но ни один из них не был готов проиграть эту гонку.

И они «гонялись» со скоростью упорных, но старых улиток до тех пор, пока не остался последний клочок нескошенной травы. Тогда сосед поднял руку, развернулся и выехал за ворота.

Мы смотрели, как он удалялся от нашего дома, и стояли в полном шоке.

– Это что сейчас произошло? – спросил Марк.

– По всей видимости, самая медленная гонка в мире. Я думаю, что можно позвонить в Книгу рекордов Гиннесса.

– Кто это был?

– Я не знаю.

– Посмотри на траву.

– Да, выглядит так, как будто к нам прилетели инопланетяне-дислексики и сделали худшие в истории круги на полях.

– Ну, во всяком случае, трава покошена.

– Давай быстро подрежем изгородь, а то я боюсь, что он может вернуться.

Мы никогда больше его не видели. Возможно, он не был нашим соседом и газонокосилка была его средством передвижения. Здесь возможно все.

Однажды я была на парковке супермаркета во Фрюже и увидела, как трактор припарковался рядом с моей машиной. Из кабины вышла семья из четырех человек и отправилась за покупками. Когда они вернулись к трактору, положили покупки в ковш, запрыгнули в кабину и поехали дальше.

Мы с удивлением поняли, что наши соседи спокойно могут зайти или заехать к нам в любой момент.

Земля, принадлежащая нам, представляла собой два небольших поля, разделенных насаждениями боярышника, и еще несколько полей в конце сада. Чтобы косить траву было легче, мы решили избавиться от изгороди, несмотря на то что сосед на газонокосилке мог вернуться в любой момент. Это была неблагодарная работа. Мы начали делать все с осторожностью, так как насаждения были старыми и их корни глубоко уходили в землю. Спустя три часа мы поняли, что проделали лишь небольшую дыру. К нам зашел Жан-Клод. Скорее всего, он смотрел на идиотов-англичан из-за забора и, раздраженный нашими тщетными усилиями, решил предложить свою помощь.

– Мой трактор справится лучше. Я пойду за ним, – объявил он и вышел. Жизнь в деревне предполагает, что нужно постоянно предлагать и принимать различные услуги. Например, если Жан-Клоду нужно было починить черепицу на крыше, он всегда звал Марка, которого называл le singe (обезьяна). Марк не боялся высоты и мог спокойно забраться на крышу по шаткой лестнице.

Через какое-то время Жан-Клод вернулся за рулем своего древнего, заклеенного изолентой Massey Ferguson. Он приказал нам привязать веревку к кусту, а затем к его трактору. Он поехал вперед и легко выдрал куст. Так мы избавились от каждого куста. Правда, из земли выкорчевывались не только они. В ямах обнаружились мусор, старые черепицы, пластиковые коробки и даже ржавый мотоцикл. Кто-то использовал этот сад как помойку и закапывал с одной стороны от изгороди все, от чего хотел избавиться. Спустя годы мусор зарос травой, так что мы бы никогда в жизни не заметили, что под кустами что-то есть. Каждый раз, когда мы пытались сделать наш дом лучше, то сталкивались со все большими проблемами.

К концу вечера вся изгородь была убрана, и мы отпраздновали это бутылкой красного вина.

Мы втроем сели на террасе (гигантском бетонном блоке за кухней) и созерцали устроенный нами беспорядок.

– Вы здесь родились, Жан-Клод? – спросила я.

– Нет. Я здесь чужак.

– Чужак?

– Да. Я родился в пяти километрах отсюда.

– И поэтому вы чужак?

– Да, в этой деревне вы всегда чужак, если родились в другом месте. Моя жена родилась здесь, поэтому она своя.

Так нам стало понятно, что придется очень сильно постараться, если мы хотим стать частью местного сообщества.

– Как много людей живет в деревне? – спросила я.

– Сто сорок два человека и тысяча коров, – засмеялся Жан-Клод. – Вы знаете историю о месье Мартине и его коровах? Нет? Ну, его коровы пасутся на поле на верхушке того холма, отсюда вы должны были видеть, как они спускаются вниз, когда он зовет их на ужин. Холм такой крутой, что они не могут остановиться до тех пор, пока не дойдут до самого низа. Однажды он позвал коров, но пришли не все. Они вышли на дорогу и разбрелись.

Жан-Клод остановился, чтобы выпить глоток вина.

– Он вышел их искать и нашел нескольких в деревне. По его словам, они выглядели пьяными и нездоровыми. Он очень испугался и пошел к друзьям, чтобы попросить их помочь найти остальных.

Еще глоток – рассказ всегда пробуждает жажду.

– Они звали коров и в конце концов нашли их в саду заброшенного дома. Они себя очень странно вели – лежали на траве и блаженно смотрели в небо. Месье Мартин отвел коров в поле, где они снова легли. Он подумал, что их отравили, и вызвал полицию. Они приехали к заброшенному дому и увидели, что весь сад зарос марихуаной. Кто-то выращивал ее там, и коровы съели немного. Они были под кайфом.

Он ухмыльнулся, допил вино, подмигнул нам и отправился домой.

Нам понадобилось несколько недель, чтобы очистить сад от мусора. Благодаря этому мы наконец-то посетили местную свалку.

Мы очень хотели поехать куда-то и избавиться от всего мусора, который мы выкопали, – например, от старого холодильника. В Лондоне, чтобы утилизировать что-то, нужно предоставить бумаги о месте проживания, заполнить всяческие документы. Так как Франция славится своей бюрократией, мы подумали, что это будет очень сложный процесс. Мы загрузили весь мусор в фургон и поехали в Бонвиль, на ближайшую свалку.

Мы приехали, помахали, и к нам сразу подошли работники. Мы были готовы к этому – у нас с собой были документы о коммунальных платежах, паспорта – в общем, все, что может понадобиться. Рабочий осмотрел наш фургон и начал кидать мусор в контейнер. Мы вышли, чтобы помочь ему. И все. На этой свалке работают самые дружелюбные и готовые помочь люди, и с годами мы неплохо их узнали – как-то раз мы посчитали, что выкинули туда около 20 тонн мусора из дома и сада.

Вы, конечно же, можете подумать, что я преувеличиваю, но я вас уверяю, что это не так. Так как изначально наш дом был амбаром, в некоторых комнатах очень грязные полы. И хотя в нем жило несколько семей с тех пор, основными жителями тут были коровы, мы до сих пор не прекращаем работу. Возможно, нам придется делать это всю жизнь. Такова судьба домов в деревне.

Мы смогли узнать историю дома от Жан-Клода. Когда-то он был телефонной станцией, поэтому в одной из комнат до сих пор есть надпись téléphone. В 1950-х и 1960-х годах люди со всей деревни приходили сюда и пользовались телефонами. Они также могли выпить здесь чашечку кофе, бокал пива или вина, пока ждали соединения. Если быть честной, я бы тоже себе периодически наливала бокал вина в моменты ожидания сигнала – здесь очень плохое интернет-соединение. Бывали дни, когда было быстрее съездить в соседнюю деревню к другу, чем получить от него сообщение.

Раньше в этой местности были сотни домов, которые выполняли функцию телефонных станций. Где-то был телевизор, и местные жители собирались там посмотреть его; где-то были небольшие магазины и бары. До сих пор тут есть дома, в которых можно купить выпить, а многие бары также выполняют функцию магазинов, в которых можно купить различные неожиданные товары, например детские конфеты в форме унитазов. Я не шучу, я их даже купила. Как можно устоять и не купить миниатюрный туалет с леденцом, который надо окунуть в унитаз, в котором находится шипучка?

В небольшой деревне Эсмонд есть «паб», который на самом деле является домом местной женщины по имени Аделин. Она достаточно пожилая и управляет баром уже несколько десятилетий. Вы можете просто подойти к ее двери. Если на улице тепло, кофе или пиво можно выпить в саду, а если холодно, то можно сесть за стол в первой комнате. Это очень популярное заведение среди местных фермеров, которые периодически заглядывают сюда по дороге на работу и обратно.

Однажды к нам зашел Жан-Клод. Как всегда, он запыхался и тяжело дышал.

– Я могу ненадолго одолжить Марка? Всего на пару минут.

Это всегда начинается так. Иногда это и правда пара минут, иногда значительно дольше. Так просто говорят здесь, в деревне. Соседи все время помогают друг другу, и Жан-Клод постоянно благодарит нас за то, что относительно молодой и сильный Марк выручает его. Иногда это фургон древесины, иногда тележка слив, а порой даже гусь или парочка. Да, однажды я совершила ошибку и сказала Жан-Клоду, что гусь бы не помешал нам в саду. В тот же вечер он пригласил нас с Марком к себе и провел в сад, где у него живут голуби, кролики, куры, утки и гуси. Жан-Клод достал корзинку и не без помощи Марка попытался поймать самца и самку. Спустя тысячу проклятий и падений мне вручили корзинку с двумя разъяренными и шипящими гусями.

Гуси ужасно неблагодарные птицы, но я их даже полюбила – к тому же они отличные охранники.

В этом же случае вклад Марка был не очень велик, но мы навсегда запомнили эту просьбу Жан-Клода.

– Мой трактор не заводится, – сказал Жан-Клод.

Ничего нового, в последнее время он постоянно не заводился. Каким-то образом Жан-Клоду все равно получается вывозить его каждый день из гаража дома, в котором он живет, на вершине холма и ехать в сад тещи. Как только он выезжает на крутую дорогу, он толкает его, и к тому моменту, как они достигают низины, машина заводится.

В этот раз трактор был с прицепом, и Жан-Клод не мог один подтолкнуть его.

Марк пошел с ним вверх по холму. Жан-Клод подлез под трактор, чтобы «поставить колеса правильно», и позвал Марка подтолкнуть. Марк начал толкать. Он вообще очень сильный, крупный мужчина. Но это не помогло. Ничего не произошло.

– Толкай! – кричал Жан-Клод. Марк сжал зубы, прижался плечом к трактору и надавил всем весом так, как будто от этого зависела его жизнь. Ничего не произошло.

– Мы сделаем это! – крикнул Жан-Клод, сидя за рулем и беспечно игнорируя разделение труда.

– Un, deux, trois ![61] – И Марк толкнул трактор еще раз. К его изумлению, трактор с прицепом поехали вперед. Какая радость! Его распирала гордость за свою силу и мужественность. Так продолжалось до того момента, пока он не посмотрел вниз и не увидел Клодетт, стряхивающую пыль с сарафана.

– Было тяжеловато, не так ли? – спросила она без тени иронии.

Клодетт овдовела много лет назад и теперь живет в самом большом доме в деревне. Ее брат недолго жил с ней до своей кончины. Он был старый и не мог ходить, так что Клодетт ухаживала за ним и возила его каждый день в коляске по всей деревне. Она очень миниатюрная, а ее брат, напротив, был крупным и тяжелым. Он был фермером, низкого роста и коренастым. Каждый день он таскал 45-килограммовые мешки с зерном «как дама свою сумочку», как он сам выражался. Многие годы такой работы не прошли бесследно. Он переехал в дом своей сестры, так как не был женат. В восемьдесят лет он не мог ходить и ему пришлось проводить все время в крепком и тяжелом инвалидном кресле. Несмотря на это, Клодетт возила его вверх и вниз по холмам и отказывалась принимать какую-либо помощь.

– Non, non. Это отличная зарядка, – как-то раз сказала она мне, когда я предложила помочь, так как переживала за нее и за ее брата. Мы были на крутом холме, и я боялась, что она может оступиться и отпустить коляску, а та поедет вниз по холму прямо под колеса трактора. Если же она не толкала коляску с братом, она несла полную корзину яиц, фруктов или овощей для соседей.

В деревне все выращивают что-то в саду или держат различных животных. Но есть несколько ремесленников, которые производят еду или товары традиционным естественным путем. Это занимает очень много времени, но эти люди обычно очень заботятся о земле и сохранении традиций прошлого.

Если вы приедете в маленькую деревушку Эсмонд, вы можете подумать, что все местные жители таинственным образом вымерли. Когда проезжаешь по небольшим улочкам, можно увидеть один или два трактора, возможно, несколько машин и любопытную корову, выглядывающую из-за забора. Этот ville tranquille [62], как его называют, редко можно увидеть оживленным. Это происходит только в те дни, когда Валери Манье, также известная как «дама с козами», печет хлеб. Тогда вас поразит, как на единственной дороге деревни стоит множество машин и велосипедов местных жителей и туристов, которые приезжают специально на ее ферму. Они собираются здесь, чтобы купить деревенский хлеб, который идеально сочетается с козьим сыром, который эта дама делает каждый день. Ходят слухи, что она использует закваску, которой уже четыреста лет. Когда я спросила ее об этом, она не подтвердила слух, но и не опровергла.

У Валери больше коз, чем местных жителей в деревне. Она разговаривает с ними, доит (коз, конечно, а не жителей деревни) всех, кроме одного козла, которого зовут l’Amoureux [63], а также вручную делает самый вкусный козий сыр каждый день и вкладывает в него всю свою любовь. Если есть его свежим, он покажется немного кисловатым, но очень нежным и поистине чарующим, поэтому все возвращаются за ним еще и еще.

У кассы она предложит посыпать сыр свежими приправами, пока она его заворачивает, а также уговорит вас посмотреть на коз во дворе, пока ее кот, а иногда и котята бегают вокруг, играют с камушками и мешаются под ногами.

Магазин обычно открыт всего несколько часов в неделю, в те дни, когда Валери разжигает большую печь. Тогда над ее деревянным домом в готическом стиле, который они построили вместе с мужем, поднимается дым. В такие моменты деревня оживает.

Немного дальше, по дороге в деревню Офа, Франсуа Делипьер выращивает овощи. И не только стандартные. Они с матерью выращивают наследственные сорта в поле за их домом. В этих зеленых долинах почва очень плодородная и богатая питательными веществами. Езжайте дальше по дороге, которую непонятно почему назвали grande rue [64], на ней находится ферма Делипьер. Там есть табличка Aux Légumes d’Antan (прошлогодние овощи), которую очень легко пропустить. Это будет большой потерей, так как это местечко – настоящее сокровище для любителей вкуснейших овощей и фруктов. Здесь их продают под старым навесом, выполняющим функцию магазина. По воскресеньям в первой комнате дома работает ресторан. Это похоже на обед с друзьями – непретенциозный, скромный, питательный и сделанный с любовью, как козий сыр Валери.

Запейте блюда местным пивом, сидром или игристым вином с добавлением красной смородины, клубники или малины, которое производит Юбер Делобель из деревни Луаза по рецепту бабушки. Этот напиток, теперь уже имеющий несколько наград, идеально подходит для особых случаев.

Здесь, в сельской местности, люди небогатые и не живут в шикарных домах, но хорошая жизнь тут повсюду, и вы можете в этом убедиться, если есть время.

Франция известна барахолками, brocantes, marchés aux puces, braderies и vide-greniers – блошиные рынки называются тут по-разному и находятся в каждом регионе. Они работают круглый год, в основном по выходным, большинство из них открыты с марта по октябрь, когда можно расставить прилавки на улицах городов и не бояться промокнуть. Походы на блошиный рынок – образ жизни во Франции. Суть их даже не в том, чтобы найти более выгодное предложение, а в том, что французы – нация любителей повторного использования вещей. Для них это отличный способ встретить друзей и пообщаться. Для туристов это возможность понять Францию и познать местную культуру.

Почти всегда там есть небольшой буфет – обычно фургончик с картошкой фри, сосисками местного производства, блинчиками или зажаренным боровом. Некоторые блошиные рынки специализируются на продаже только антиквариата, марок, военных реликвий или одежды. На других местные жители продают все, что смогли найти на своих чердаках и в подвалах. Эти вещи собирают в кучу и выкладывают на одеяла на землю; кто-то продает ненужные детали для фермерского оборудования.

Обычно на рынках можно увидеть прилавки, специализирующиеся на старых тканях, фарфоре, религиозных реликвиях, столовых приборах, и, конечно, там всегда куча разной ерунды. Меня всегда поражает количество людей, которые продают вещи, мягко говоря, в не самом лучшем состоянии. На любом рынке вы сможете увидеть разнообразие банок из-под джема, разбитых чашек, газовых труб, светильников, ржавого садового инвентаря и даже старых винных пробок. Для меня остается загадкой, кто же может покупать все это барахло, а кто-то же должен это покупать, иначе бы это все не выставляли на продажу.

Я редко бывала на плохом блошином рынке. Там всегда можно найти что-то новое. Если не на прилавках, то по пути к ним, ведь дорога туда – это всегда приключение. Обязательно где-нибудь будет перекрыта дорога, поэтому как въезд, так и выезд с рынка превращаются в хаос.

В Сэн-Валери-сюр-Сомм, городке, который находится у устья реки Соммы, одна из самых красивых бухт в мире. Это оживленный городок, в нем находится несколько больших вилл, которые когда-то привлекали таких писателей, как Виктор Гюго, Коллетт, Анатоль Франс и Жюль Верн. Местные пейзажи вдохновляли их остаться здесь подольше и писать шедевры. Помимо живописных видов, другой достопримечательностью является гавань, вдоль которой выстроились ресторанчики со столиками на тротуаре, в которых подают свежевыловленную рыбу.

Город также известен тем, что Жанну д’Арк держали в местном шато (к сожалению, не сохранившемся) перед тем, как ее увезли в Руан и казнили. В конце залива есть статуя, посвященная ей. Она находится на площади Жанны д’Арк, где всегда играют в петанк [65], а дети осматривают бухту в поисках тюленей, греющихся на солнце. Обычно именно французы приезжают сюда отдохнуть всей семьей, поэтому это место держится в секрете от туристов. Первый раз я побывала там с отцом. Если вы когда-нибудь переживали, что плохо говорите по-французски, не стоит, всегда есть кто-то, кто делает это еще хуже. В городе висел постер, который рекламировал что-то связанное с Жанной д’Арк, или, как произносил ее имя мой папа, Дженни Дарк.

Вокруг бухты в форме подковы можно прокатиться на лодке и посмотреть, как рыбаки везут добычу на небольших рыбацких суднах. На вокзале Chemin de Fer с поздней весны и до конца лета можно сесть на паровозик и прокатиться вдоль залива по живописной сельской местности с остановками в более крупных городах, таких как Ле-Кротуа.

Один раз в год именно там собираются сотни продавцов антиквариата и всякого хлама. Я не перестаю удивляться тому, что парковка на севере Франции обычно бесплатная и что всегда можно легко найти место. В поисках кафе, в котором мы могли бы начать свой день с чашки горячего кофе и булочки «пан-о-шоколя», мы шли по улочкам с небольшими домами, где местные рыбаки продавали свежие морепродукты. Старый морской волк, одетый в зюйдвестку и ботинки, нес поднос с только что пойманными креветками. Он увидел, что я заинтересованно посмотрела на них.

– Приходите через 5 минут, когда я их приготовлю, – сказал он мне. Разве я могла отказаться?

Когда я вернулась, он уже поставил столик на брусчатку перед окном и около него бойко шла торговля еще теплыми креветками, такими свежими и сладкими. На броканте [66], который тянулся вдоль побережья, было очень много людей уже к тому моменту, когда ушел утренний туман и небо стало ярко-голубым. Светило солнце, наступил чудесный день. Все так и было до тех пор, пока я не наступила в собачьи какашки.

– Я никуда с тобой не пойду, если ты не отмоешься, – сказал Марк.

Я нашла траву и стала тщательно тереть ее подошвой.

Рядом с нами стоял мужчина и наблюдал, как ругаюсь.

– Anglaise ?[67] – спросил он, а затем с ухмылкой добавил, что мне повезло, что это была левая нога. – Если бы была правая нога, это принесло бы вам неудачу, – хмыкнул он.

Этот мужчина не шутил. Наступить левой ногой в собачьи экскременты тут считается приметой на удачу. Однажды я даже видела магазин, который пытался нажиться на этом суеверии, продавая «Собачьи какашки из Парижа на удачу». Правда, судя по всему, товар не пользовался особой популярностью.

Дальше по побережью, в небольшой рыбацкой деревне Одреселль, проходит особый фестиваль, тоже весной. Деревня находится не на основной автотрассе А16, ведущей на юг, а на живописной прибрежной дороге D940, которая начинается в Кале и идет вдоль извивающейся, поросшей зеленью и иногда достаточно крутой береговой линии.

Именно на этой извилистой дороге, проходящей через колоритные деревушки и города на холмах, мимо Белых скал Дувра, вы увидите скрытую часть Франции – Côte d’Opale [68], который протянулся на 120 километров от Дюнкерка на границе с Бельгией до Берк-сюр-Мер. Он получил свое название благодаря тому, что в XIX веке многие художники приезжали сюда, чтобы запечатлеть красоту местной природы и побережья, по цветам похожего на опал. Великий британский художник Уильям Тернер очень любил этот регион, и его картина «Мол в Кале» висит в Национальной галерее в Лондоне. Если вы посетите местные деревни, сможете перенестись в прошлое, во времена, когда семьи рыбаков ждали их по вечерам, чтобы помочь выгрузить добычу и продать ее затем прямо у собственного дома. До сих пор по всему побережью сохранилась эта традиция.

В деревне Одреселль и правда ничего не менялось десятилетиями. Рыбу здесь ловят вручную из flobards, традиционных лодок с плоским дном, которые используются тут с незапамятных времен. Тракторы вытаскивают лодки на берег, а выловленное продается прямо у домов местных жителей. Мадам Байе продает рыбу в своем гараже на улице Gustave Danquin. Каждый день ее сыновья Стефан и Франсуа выходят в море. Она рассказывает посетителям, как гордится быть частью местного традиционного образа жизни.

Ежегодный фестиваль Fête du Crabe проходит, как можно догадаться, в честь краба, который в обилии водится в этих краях. Рыбаки и женщины вброд пересекают каменный бассейн по молу, сложенному из гигантских булыжников. Они несут с собой плетеные корзины, куда потом кладут добычу. Затем они возвращаются в деревню со свежими морепродуктами и продают их посетителям, которые приезжают сюда на великолепный праздничный обед.

Играют оркестры, всегда есть волынка, мажоретки [69] и шанти [70]. Танцевальный коллектив Les Bretons de Dunkerque выступает на сцене под гром аплодисментов, а я же всегда думаю о том, как им, должно быть, жарко в этих тяжелых и темных парчовых костюмах.

На этом празднике много развлечений, но в центре всего, конечно же, краб. Его подают со свежеиспеченным хлебом – просто, но невероятно вкусно.

Обязательно посвятите время этому прекрасному побережью, там вы найдете древние крепости, а также бункеры времен Второй мировой и музей. Заберитесь на Colonne de la Grande Armée в Вимийе, недалеко от Булони, – пятидесятиметровую башню, возведенную в честь Наполеона на месте, где он выдал первые ордена Почетного легиона 16 августа 1804 года и где почти 2 тысячи лет до этого Юлий Цезарь планировал Британское вторжение. Здесь очень красивая сельская местность: буйство красок, обрамляющее пролив Ла-Манш. Небольшие города с простыми булочными и boucherie (мясными лавками) вынуждают вас остановиться, чтобы попробовать местные деликатесы и насладиться миром и спокойствием.

В последний день августа в городе Ле-Туке-Пари-Плаж проходит ежегодный блошиный рынок. Мы – я, Марк и наш друг Гэри – сидели в маленьком кафе Le Copo и слушали группу из соседнего курортного города Берк-сюр-Мер.

Этот город – популярный курорт на севере Франции среди парижан и англичан, которые хотят «выбраться куда-нибудь». Он находится меньше чем в часе езды от Кале и круглый год предлагает различные виды развлечений благодаря своим песчаным пляжам, симпатичным виллам в стиле La Belle Époque, магазинам деликатесов, отличным курсам по гольфу, конному спорту, теннису и так далее. Для маленького морского курорта Ле-Туке просто находка.

Мне не нужны причины, чтобы приехать сюда – я обожаю этот ретро-стиль: от исторических рынков до великолепных вилл начала XX века, мэрии и отелей. Весь город отдает дань ар-деко и указывает на свое гедонистическое прошлое, когда богатые и знаменитые проводили здесь свое свободное время. Ноэл Кауард, Марлен Дитрих, Пи Джи Вудхаус, Уинстон Черчилль – все они любили этот городок, в основном именно за то, за что люблю его я. Он стильный.

Мы сидели там, слушали, как группа играет Peter Gunn (песня The Blues Brothers) в переполненном кафе. Так много людей там было впервые за несколько недель лета, все улыбались и были счастливы.

Mamans останавливались с малышами в коляске, чтобы послушать группу, две маленькие девочки с косичками танцевали на пешеходной улице, а старички притопывали в такт. Гэри заметил, что музыкант, играющий на тубе, использовал только одну руку – так и было. Вот такого уровня группа там играла.

Мы заказали три чашки grands crèmes. Я каждый раз надеюсь на большие чашки кофе в американском стиле, но, как и всегда, нам принесли очень крепкий шот эспрессо, просто в большой чашке. Ну, по крайней мере, я буду смотреть на все с широко открытыми глазами после такой ударной дозы кофеина.

Пожилая дама, крошечная и скрюченная, прошла мимо нас с корзинкой и багетом, официанты бегали между столиками и стульями, на которых было написано Le Copo. Модные парижане, загоревшие за этот месяц в своих шикарных и невероятно стильных загородных домах на севере, присаживались, чтобы насладиться последними деньками лета перед La Rentrée (возвращением в привычную жизнь, к Парижу, работе) – мужчины в кожаных шляпах, розовых свитерах, немного жмущих в плечах, дамы в шарфах Hermès и с дорогими сумками.

– Иногда, – сказал Гэри, – жизнь на севере Франции похожа на жизнь в Трамптоне.

Я поняла, о чем он. Трамптон – это вымышленный город из детской передачи в Великобритании, где часы на ратуше бьют время «ровно, правильно, никогда не быстро, никогда не медленно», – идеальный город, такой, который будоражит детское восприятие.

Мимо нас прошел мужчина. Он нес под мышкой свернутый в рулон ковер, а вторая рука у него была в гипсе. Это напомнило нам о том, зачем мы приехали, и мы отправились на поиски чего-то исторического и уникального.

Так как этот город – утопия в стиле ар-деко, я надеялась найти что-то тематическое и не разочаровалась. Почти сразу же я нашла нетронутый тостер 1930-х годов, а также серебряный настольный календарь в идеальном состоянии. Каждая вещь обошлась мне всего в несколько евро.

Мы исследовали рынок, торговались и совершали покупки до обеда, а затем внезапно решили пойти в кафе Le Fireman. Оно находится вне главной дороги, поэтому это не очень туристическое место, зато очень аутентичное и приветливое. Официанты носят длинные красные фартуки и выкрикивают заказы за бар, одновременно с этим ловко балансируя подносами с едой. Оказалось, что не мы одни пришли за этим опытом, так как заведение было переполнено гламурными блондинками и загорелыми джентльменами, попивающими аперитив.

Когда один дедушка подошел к барной стойке с двумя внуками, официант наклонился к младшему, четырехлетнему, чтобы принять у него заказ – сок и пиво для дедушки. Он сделал это с таким видом, будто этот ребенок – самый важный посетитель в этом кафе. Старик с мальчиком сели на длинную старинную скамью и завели очень занимательную беседу. Между ними была разница около 70 лет, но казалось, что ее нет и вовсе.

Затем внутрь зашла женщина в возрасте с идеальной завивкой и маникюром. Официант поцеловал ее в обе щеки и сказал:

– Ах, Анита… ma chérie [71]. – В то же время бармен, не говоря больше ни слова, приготовил «Кир Рояль» и поставил его перед элегантной Анитой. В этот момент я подумала о том, как бы я хотела быть такой же непринужденно элегантной, стильной и мудрой, как французские женщины.

Я подошла к бару, и один из официантов сказал:

– А, я вас знаю! The Good Life France. Я знаю ваш сайт.

Это был один из самых странных и сюрреалистичных моментов.

– Я Фрэнк, – представился он. – Из туристического офиса. Я просто помогаю своему другу Грегуару, владельцу Le Fireman, потому что он сегодня занят.

Мы поцеловали друг друга в щеки, и так я поняла, что моя мечта сбылась.

Жизнь необязательно крутится вокруг великих памятников, намного важнее приятные моменты, а также чувство принятия в месте, которое вы избрали своим домом. В тот момент мне показалось, что Франция распростерла руки и крепко обняла меня, поприветствовав.

В этой части Франции есть поговорка: Les gens du nord ont le soleil dans le coeur. У людей с севера солнце в душе. Им это необходимо – здесь действительно часто идут дожди. И это абсолютная правда. Люди на севере очень приветливые, щедрые и дружелюбные. Даже так – я нигде и никогда не встречала настолько гостеприимных и любезных людей, так что можно сказать, что местная погода никак на них не влияет.

Я стояла на вершине красивого холма, в деревушке в Провансе, и мечтала, как буду жить здесь, зная, что солнце тут светит почти каждый день. Я влюбилась в Бургундию и Шампань, долину Луары и Онфлер, в Париж и Марсель. Я не видела нигде так много великолепных ресторанов, как в Лионе, а когда я уезжала из Бордо, то сильно грустила.

Но куда бы я ни ехала, я всегда была рада вернуться на север Франции несмотря на то, что в прогнозах там почти не было солнца.

Люди, которые живут здесь, приняли меня, так что теперь это мой дом. Когда меня познакомили с пожилым братом соседа, он сощурил глаза и спросил:

– Вы с юга? Звучите не как местная.

– Нет, – ответила я, а внутри меня все ликовало от того, что он подумал, что у меня хороший французский. – Я из Англии.

– Из Англии, – сказал он. – Не француженка. – Он многозначительно промолчал и заключил: – Ну, никто из нас не идеален.

Каждый раз, когда я возвращаюсь из путешествий и открываю скрипучую калитку, деревенские собаки начинают лаять. Кошки выходят в сад из пристроек, сарая и загонов. Собаки приветствуют меня лаем, Элла Фицджеральд так сильно виляет хвостом, что становится похожей на вертолет. Гуси начинают гоготать, курицы кудахчут, а утки крякают. Этот последний звук переносит меня в самый первый день, когда я подъехала к этому старому дому в холодный, мокрый, серый февральский день около десяти лет назад и вдруг из-за туч вышло солнце. Это было похоже на знак судьбы… И начало новой жизни.

Вот мои тридцать советов, как вести хорошую жизнь во Франции. Все они основаны на реальном опыте. Этот список поможет будущим эмигрантам устроиться и легче адаптироваться к новой жизни.

1. От абсента мутнеет рассудок

Будьте осторожны, если друг предлагает вам стакан абсента – запейте его водой, пейте медленно, иначе вы забудете, кто вы и где находитесь. Французы называют абсент la fée verte, в переводе – «зеленая фея». Выпьете больше, чем нужно, и увидите зеленую фею на дне унитаза.

2. Мэрия вам еще пригодится

Обязательно подружитесь с мэром или сотрудниками мэрии. Поможет вам это или нет – точно узнать нельзя, но лучше перестраховаться. Некоторые переселенцы дарят мэру бутылку виски, когда въезжают в дом, но отдельные французы смотрят на такие жесты с подозрением и могут подумать, что вы от них что-то хотите. Друг-француз как-то сказал мне, что не стоит слишком сильно улыбаться мэру (или кому-то во время интервью или встречи), потому что вас точно заподозрят в том, что вы что-то скрываете за этой улыбкой.

3. Поцелуй – это просто поцелуй

Целуйте, а не обнимайте. Французы не любят объятия и, возможно, придут в ужас, если вы попробуете притянуть их к себе. В то же время четыре поцелуя в щеку – это нормально. Для иностранцев всегда загадкой остается то, сколько раз и в какую щеку надо целоваться. На самом деле даже французы не всегда знают ответ на этот вопрос, так как в разных регионах количество поцелуев различается. Также это зависит от того, кого вы целуете. Например, босса целовать не следует, только если он или она сам не начинает процесс. Старшим родственникам полагается больше поцелуев, мужчины целуют друга друга, только если они хорошие друзья или родственники. Если вы не уверены, доверьтесь французу, с которым вы обмениваетесь любезностями. Ну и два поцелуя, начиная с правой щеки, это всегда беспроигрышный вариант.

4. Опаздывать вежливо

Никогда не приезжайте вовремя на мероприятия. Вы застанете хозяина наполовину одетым и раздраженным. Задержитесь как минимум на 15 минут и не извиняйтесь за это. Причина, по которой французы не назначают вам конкретное время, в которое они хотят вас увидеть, до сих пор неизвестна.

5. Оставьте вино дома

Никогда не приносите бутылку вина на ужин. Возьмите цветы или шоколад. Некоторые французы думают, что если вы приносите вино, то показываете, что хозяева не умеют выбирать подходящий для случая напиток.

6. Правила плавания

Во французских бассейнах мужчинам запрещено носить шорты для купания. Они обязаны по закону носить узкие маленькие плавки. Вроде как это из-за гигиены. Да, вы верно прочитали.

Мужчинам нужно носить крохотные трусики в бассейне во Франции, потому что это более гигиенично. «Дамское трико» – как называет их мой сосед, или, по-французски, slip de bain или un boxer.

Логика такова – вы можете носить шорты для купания как обычные шорты и собирать ими пыль везде. Французские мудрецы сообразили, что никто не будет ходить в малюсеньких нейлоновых плавках, едва прикрывающих достоинство, по улицам городов. Так что, когда мужчина надевает их, чтобы войти в чистейшие воды общественного бассейна, они не будут грязными. Я могу только предположить, что они не были на пляжах на юге Франции, где трусы почти никто не носит совсем. Я могу понять гигиенический аспект, но мы все знаем, что дети периодически писают в бассейн, так что не очень понятно, стоит ли так беспокоиться о пыли на плавках. Этот закон был принят в 1903 году, когда шорты решили запретить, и несмотря на то, что его периодически обсуждают в парламенте и иногда кто-то предлагает его изменить, в ответ они слышат жесткое «non».

Если же у вас получится пробраться в бассейн в нормальных плавках – берегитесь. Начнут реветь сирены, свет будет мерцать, а к вам прибегут охранники и выведут вас оттуда. Ну, возможно, что сирен и огней не будет, но охранник точно будет дуть в свисток, кричать на вас, и, если вы попробуете его проигнорировать, попытается поймать вас крюком.

Если бы все мужчины в бассейне выглядели как Дэниэл Крэйг, женщины бы не были против, но это далеко от действительности. Я люблю Францию и французов, но некоторые правила кажутся мне очень странными. Это определенно одно из них.

7. Невероятно, но факт

Вы не найдете свинью по имени Наполеон во всей Франции. Есть отдельный закон, который запрещает называть так свиней.

8. Другой Поль

Если у вас есть сосед по имени Поль, а за глаза его зовут Popaul, никогда не называйте его так, это означает «хрен». Да, я так и сделала. Мой сосед Поль с тех пор не разговаривает со мной.

9. Не давайте детям странные имена

Если вы рожаете во Франции, вам могут не разрешить назвать ребенка Fraise (по-французски «клубника») или другим именем, которое может показаться странным или противоречить «интересам ребенка», так как из-за имени его могут дразнить. Когда вы официально регистрируете имя ребенка, ваш выбор могут осудить, если имя не понравится. Я не шучу. Они не могут, конечно, просто сказать: «Вы не можете назвать ребенка Мари, мне всегда не нравилось это имя», – но если они посчитают, что имя может стать «недостатком» в будущей жизни ребенка, они могут подать в суд, и вопрос будет урегулирован. До 1993 года родители во Франции должны были выбирать имена из одобренного списка, составленного властями. В 2014 году суд поддержал регистратора, который отказался дать девочке имя Нутелла. В 2010-м пара фанатов Майкла Джексона хотела назвать сына MJ, но это имя тоже отвергли в суде.

Дело Нутеллы очень развеселило людей в деревне, где я живу, и я много раз слышала, как в баре люди пытались придумать другие имена, которые бы не понравились регистраторам и властям. Некоторые из них действительно существуют в реальности – так зовут детей знаменитостей в Великобритании и США. Голосованием решили, что месье Фойарда бы звали Месье Coin coin («Месье Кря Кря»), так как каждый раз после бокала или два пастиса [72] он идет домой, переваливаясь, как уточка.

10. Перехитрите систему

Если вы хотите что-то сделать в местной управе, например оплатить налог или запросить информацию, назначьте встречу в 11.30 или подъезжайте к 11 и вставайте в живую очередь. Ничто не заставит бюрократа пропустить обед. Полдень – священное время. У каждого должен быть двухчасовой перерыв. Никто не знает, что произойдет, если они будут отдыхать меньше двух часов – ведь никто никогда не пробовал так делать.

11. Покупатель не всегда прав

Не думайте, что магазины будут открыты с полудня до 2 часов дня, когда вы выходите на обеденный перерыв. Магазины тут не открываются по вашему желанию.

12. Хорошую речь хорошо и слушать

Во Франции отсутствует понятие «слишком много болтать». Французы уважают письменную и устную речь и никогда не упустят свой шанс. Недавно я ходила на джазовый концерт в Ле-Туке. Там было несколько сотен людей. Мужчина из туристического офиса, чьей идеей было организовать это мероприятие, произнес речь на 10 минут о том, что такое джаз. Французская аудитория внимательно слушала его и хлопала с энтузиазмом по завершении, тогда как британцы уже почти засыпали.

13. Это жизнь, но не такая, к какой мы привыкли

Никогда не говорите своему соседу, что вы переехали во Францию, потому что там дешевле, чем в вашей родной стране. Это будет расценено как оскорбление. Дело даже не в том, что в других местах точно есть более дешевая недвижимость, дело совсем не в деньгах. Если вы скажете французу, что вам просто нравится образ жизни, вас будет легче принять. Однажды я имела неосторожность сказать соседу, что я бы никогда не смогла позволить такой дом и участок, как во Франции, если бы жила в Великобритании. Он до сих пор так и не простил меня. Сейчас я говорю, что восторгаюсь приверженностью традициям и культуре, любовью к еде и вину, тем, что я могу ходить на разные рынки каждый день и покупать сезонную еду. Конечно, это правда. Вот что произойдет, если вы некорректно скажете о причине переезда: ваш собеседник сузит глаза и медленно кивнет, ничего не говоря. Затем он поспешит сообщить всем остальным новость о том, что в деревню переехала salop (сволочь).

14. Со скоростью улитки

Если вы переехали в сельскую местность и вам нужен интернет, то следует проверить связь до того, как покупать дом. В моей деревне нет сотового сигнала, а интернет периодически отключается. Когда же он работает, то так медленно, что иногда, чтобы загрузить пятиминутное видео, нужен час. Когда я говорила об этом с интернет-провайдером, они посоветовали переехать в город с более стабильным сигналом.

15. Платите почтальону

Французские почтальоны предложат вам купить достаточно уродливый календарь на Рождество. Вы сами можете предложить цену. Когда я спросила почтальоншу, сколько он стоит, она сказала: «По вашему усмотрению». Послушайте меня и заплатите как минимум 5 евро, иначе ваша почта будет приходить с опозданием. Если вы, как и я, протянете купюру в 20 евро и будете ожидать сдачу – даже не надейтесь. Ее у почтальона не будет, зато вы получите отличный сервис.

16. Мои друзья – мое богатство

Вы спокойно можете дружить с другими эмигрантами и французами. Некоторые приезжие думают, что им не стоит общаться с такими же, как они. Конечно, это не так. Друг – это всегда хорошо.

17. Не фамильярничайте

Не думайте, что вам сразу будут представляться по имени. Если вы знакомитесь с кем-то, вам представятся как мадам или месье такой-то. Именно так вам и стоит их называть до тех пор, пока они сами не скажут вам свое имя.

18. Chez nous

Не стоит ожидать, что вам проведут экскурсию по дому, когда вы придете в гости к французу. Это несвойственно для французов – показывать место, где они живут, для них это не de rigueur (не обязательно).

19. Протяните руку помощи

Если вы живете в сельской местности – будьте готовы быть частью местного сообщества и жить по его правилам. Мы помогали выкапывать картофель, а за это нам подарили несколько коробок слив; мы чинили крышу, взамен получив дрова. Это не обсуждается – мы никогда не ждем ничего взамен, ведь помогать другим здесь абсолютно нормально.

20. Лучшие вещи в жизни всегда бесплатны

Вызывайтесь помочь – это лучший способ завести друзей и стать частью сообщества. Что бы это ни было – помощь в приюте для животных, местной школе или благотворительность, это обязательно поможет и вам.

21. Не настаивайте на своем

Не стоит угощать французов салатом оливье или мясом по-французски. Они подумают, что у вас нет вкуса.

22. Хлеб всему голова

Не передавайте буханку хлеба коркой вниз, а также не кладите его так на стол. Говорят, что это приносит голод в дом.

23. Самая страшная ночь в году

Празднование Хеллоуина может вызывать сильный дождь и плохую погоду. Ну, по крайней мере, так думают некоторые французы. Если вы все же хотите отпраздновать его, делайте это тихо и у себя дома.

24. Как дарить нож

Во Франции нельзя дарить другу нож. Сначала он должен дать вам монету, словно он покупает его у вас. Таким образом ваша дружба не будет «разрезана».

25. Не знавши броду, не неси кота в воду!

Во Франции есть примета, согласно которой нельзя переносить кота на руках, если вы переходите реку – это принесет несчастье. Если вам уж очень надо это сделать, постарайтесь провернуть это так, чтобы вас не увидели соседи.

26.  Не ройте себе яму

Во Франции очень распространены септики – большинство домов не подключено к канализации. Существуют официальные требования к тому, как и кому можно сливать септик (человек, выполняющий это, должен быть сертифицирован). С 2009 года вам обязаны выдавать официальный документ, когда эта процедура закончена. Когда вы будете покупать дом, попросите подтверждение, что септик пустой, а также попросите риелтора узнать всю информацию о том, когда он был установлен и было ли это сделано согласно всем правилам. По моему опыту, некоторые риелторы и notaires (адвокаты, занимающиеся вопросами передачи прав) немного приукрашивают эту серую зону. Попросите их письменно подтвердить, что любая недвижимость, которую вы получаете, соответствует современным требованиям – установка нового септика обойдется вам в 8000 евро, а также вам придется перекопать часть участка.

27. Кто-то любит погорячее

Обязательно купите обогреватель, когда будете переезжать в старый французский дом. Конечно, топить его дровами может показаться очень романтичной идеей, но это чувство вскоре пропадет, так как вам все время придется таскать и рубить дрова. Как только похолодает и пойдет снег, вы очень быстро обнаружите, что у вас осталось всего несколько поленьев. Уйдет много сил на то, чтобы наколоть новые дрова, принести их в дом и хранить их там – в особенности, если вы уже не слишком молоды. К тому же если вы уедете на день зимой, то вернетесь в холодный дом. Если хотите оставить печь или камин, все равно рассмотрите вариант с покупкой обогревателя, на случай когда станет совсем холодно.

28. Это просто акт

День, когда вы покупаете дом и подписываете документы, называется acte authentique – но вы всегда можете найти доверенное лицо, если не можете сделать это сами. Я все же советую делать это самостоятельно, а также проверить дом заранее в день покупки. Я слышала истории о том, как продавцы убирали двери, выключатели и так далее. Как только вы подпишете документ, уже ничего нельзя поменять. Можете обговорить условия заранее, если хотите удостовериться в чем-то конкретном. Например, у нас на заднем дворе был старый ржавый фургон и несколько холодильников, от которых нам надо было избавиться. Мы могли бы договориться о том, чтобы продавец вывез все это.

29. Вы же знаете

Не бойтесь ходить в мэрию и спрашивать советы – это их работа. Я никогда не слышала, чтобы кто-то пошел в управу и не получил ответа на свой вопрос. Французы ненавидят признавать, что они что-то не знают. Мне объяснили, как оплачивать счета, как найти архитектора, как получить разрешения на перестройку дома, а также помогли разобраться, почему налоговая не принимала мою оплату. Работники мэрии звонили куда-то, печатали копии счетов и объясняли, как нам нужно разбираться с разными вопросами.

P. S. Всегда имейте как минимум одну копию того, что вы получаете или отправляете. Вам придется показывать ее несколько раз до тех пор, пока не разрешите свой вопрос. Так работает французская администрация.

30. Научитесь играть в петанк

Это самая популярная французская игра в мяч. Нужно кидать тяжелый шар (чаще всего сделанный из металла, обычно чем-то отмеченный, чтобы отличать его от шара других игроков) в небольшой красный cochonnet, что переводится как «поросенок», но на деле это небольшой шарик. Утверждается, что около 17 миллионов французов занимаются этим спортом. Это несложная, но хитрая игра. Суть проста – игроки, или же две команды по два (doublette) или три (triplette) игрока, кидают мяч как можно ближе к net. В отличие от других игр, здесь вам можно и нужно взаимодействовать с шарами противника – попытайтесь выбить их как можно дальше от цели. Здесь никогда не побеждает дружба и нет уступок – нужно идти ва-банк и постараться выиграть несмотря ни на что. Таким образом вы сможете не только стать победителем, но и получить одобрение своих друзей-французов.

Шато – загородный дом аристократии во Франции.

«У холмов есть глаза» (The Hills Have Eyes, реж. А. Ажа, 2006) – американский фильм ужасов.

C’est la vie (здесь и далее – перевод с французского, если не указано другое) – такова жизнь или это жизнь.

Вильгельм I, герцог Нормандии, стал королем Англии.

Мистер Мишлен, или Человек-Мишлен, является официальным маскотом шинной компании Michelin. Это талисман в виде фигуры, напоминающей человека, состоящий из уложенных друг на друга белых шин.

«Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» – повесть шотландского писателя Роберта Стивенсона о викторианском ученом, поставившем над собой опасный эксперимент и тем самым выпустившем на волю из глубин подсознания свое темное «я» – зловещего негодяя и убийцу мистера Хайда.

Один из наиболее известных джазовых музыкантов XX века.

Un coup de foudre – удар молнии, или любовь с первого взгляда.

Félicitations – поздравляю.

Входная группа – совокупность архитектурных элементов на входе в здание: тамбур, крыльцо, пандус, навес, колонны, лестницы.

Септик – элемент очистного сооружения.

Оковалок – кусок говядины из основной или дополнительной вырезки.

Arrêtez-vous – стоять.

Estaminet – таверна, кабак.

Cochon de lait – поросенок.

«Брэндс-Хэтч» (англ. Brands Hatch) – гоночная трасса в графстве Кент, Великобритания.

«Хэрродс» (англ. Harrods) – самый известный универмаг Лондона.

«Симпсонс» (англ. Simpsons) – ресторан, отмеченный мишленовской звездой.

Памплона – один из древнейших городов Испании, известный тем, что в нем проходят самые знаменитые энсьерро (бег от быка).

Mambo No. 5 – самая известная песня Лу Бега, немецкого музыканта.

Salle des fêtes – комната для вечеринок.

Soirée Bavaroise – Баварский вечер.

Madison Twist – песня Джонни Холлидея.

Имеется в виду тот случай в 2016 году, когда Берлускони показал журналистам комнату «бунга-бунга», подаренную ему Владимиром Путиным. С политиком разразился сексуальный скандал, когда появилась информация о его связи с несовершеннолетней проституткой.

Шэри Блэр – жена премьер-министра Великобритании Тони Блэра, который был на посту с 1997 по 2007 год.

La grand-mère – бабушка.

Прозвище пошло за любовь англичан к печеной говядине. У французов выражение les rosbifs имеет уничижительную окраску.

Oui – да.

Asparagus à la roi – королевская спаржа.

День Д – день высадки союзных войск в Нормандии.

Потивлеш – блюдо французской кухни, заливное с мясом и овощами.

Porc au Maroilles – свинина по-маруальски.

Теренс Конран – дизайнер, основатель Музея дизайна в Лондоне.

Coq au vin – петух в вине.

Gîte – жилье.

Долли Партон – американская кантри-певица и актриса.

Мерде – дерьмо.

Пастис – анисовая настойка, является аперитивом.

«Фоли-Бержер» – знаменитое варьете и кабаре в Париже.

Морис Шевалье – французский эстрадный певец, киноактер.

Крем-фреш (фр. crème fraiche) – кисломолочный продукт, похожий на сметану.

Boulangerie – пекарня.

Fromagerie – сырный магазин.

Marché – рынок.

Pâtisserie – кондитерская.

«Фау-1» – немецкие самолеты-снаряды.

Non – нет.

«Сон в летнюю ночь» – пьеса У. Шекспира.

Oui – да.

Bonsoir – добрый вечер.

Mon anniversaire – мой день рождения.

Cherie – дорогая.

Kir pétillant – французский аперитив из шампанского и черносмородинового ликера.

Petit-Frère – младший брат.

Пикон – аперитив со вкусом карамели.

Crème de menthe – мятный ликер.

A coup de foudre – любовь с первого взгляда.

Salle des fêtes – праздничный зал.

Хэнк Марвин – английский музыкант, ведущий гитарист рок-группы «The Shadows».

«24 часа Ле-Мана» – автомобильная гонка на выносливость.

Un, deux, trois – раз, два, три.

Ville tranquille – спокойный город.

L’Amoureux – любовь, любовник.

Grande rue – большая улица.

Петанк – провансальский национальный вид спорта, бросание шаров.

Броканте – публичная выкладка ненужных вещей.

Anglaise – англичанка.

Côte d’Opale – опаловый берег.

Мажоретка – девушка, участница парада.

Шанти – песни моряков.

Ma chérie – моя дорогая.

Пастис – алкогольный напиток, производимый и распространяемый повсеместно во Франции. Представляет собой анисовую настойку.