О моем рождении мне известно мало. Долгие годы оно оставалось тайной. Говорили, я родилась летом. В дурное и заразное время. Накануне шел дождь, земля источала тепло, оставляя на всем налет скверны.

Кажется, был Шаббат, а звезды кружились вспять.

О моей матери мне сказали лишь то, что она была нечистой и что, когда упали первые капли дождя, она посмотрела на меня. «Дочь», — сказала она, не успев призвать Господа воинств.

Она мучалась уже два дня. Она дышала, дабы облегчить мне путь. Она хотела, чтобы мое рождение стало настоящим явлением. Чтобы я пристала к берегу на корабле, полном надежд. Ей не понравилось, что во время родов кто-то засунул ей в рот тряпку, желая облегчить ее усилия. Мать не любила бежать от страданий. Обходить стороной то, что ранит. Тот, кто пришел в эту жизнь, должен принимать все: ночь, смерть, надежду, пророчество. Так она говорила мне, чтобы я понимала, что осталось совсем чуть-чуть: «Еще одно усилие, дочка, почти готово, не бойся, я с тобой».

Повитуха никогда не видела такой стойкой женщины. Она помогала многим перепуганным роженицам, которые проклинали Господа ошеломляющего. Среди них были женщины разного возраста. Совсем юные, у таких — молодые, неопытные тела. Или рожавшие уже много раз, чьи мускулы уже привыкли к потугам. Но все они замыкались на собственном теле, на подходящей схватке, на продолжительной волне тошноты, сопровождающей каждое усилие.

Моя же мать думала обо мне. О моих ногах, молотящих воздух, об округлых ладонях, которые она уже представляла окрашенными хной — на счастье. Она воображала мою голову: волосы, заплетенные золотом. Божество, которое вмешивалось и вызволяло меня. Мой запах. Мои губы, распухшие от сосания молока.

Когда же наконец я появилась, из ее горла вырвался хриплый, совсем не птичий крик, крик радости, крик прощания, крик единения с тем, что она пережила и что испытала до меня.

Затем она закрыла глаза и ушла так легко, что повитуха подумала, будто она уснула.

Меня приложили к ней на несколько минут, достаточных, чтобы биение наших сердец слилось, кожа прижалась к коже и я почувствовала ее вкус.

Меня передали в руки отца, от которого пахло ветром.

Он крепко прижал меня к себе. Прошептал мне в ухо слова тех, кому суждено выжить. Он взывал и к смерти, и к жизни. Благословил Всевышнего за то, что он взял, и за то, что оставил.

Когда мою мать заворачивали в саван, он прошептал: «Прощай, душа моя, лети к Создателю», и написал мне на лбу «Сидур сфат анешама» — будь благословенна, возлюбленная дочь, ибо благодаря тебе нам выпало на долю это мгновение.

То был 1302 год.

Катания была самым прекрасным городом на земле. Многолюдным. Бурлящим. Евреи, мусульмане, арабы, христиане — в нем были все. И никто не говорил на одном языке, все так или иначе употребляли понемногу все наречия. Мы понимали друг друга с улыбкой, с любовью, с ненавистью. Порицая или призывая чужого Бога.

Моего отца не волновало, чей Бог важнее, как то предписывали законы, он думал, что Бог придет на помощь любому. Он не жаловал тех, кто хотел все расставить по местам. Он любил людей неблагоразумных, запутавшихся, вольнодумных. Для него не было различий между людьми, как и между больными. Любой, кто чувствовал боль, будь то в теле или в душе, заслуживал его внимания. Он не ждал, пока страждущие придут к нему. Он сам ходил по городу, опережая их.

Катания металась между огненной горой и морем. Город походил на огромное истерзанное животное, на усеянной вулканическими камнями спине которого трудился в муках людской род. Меж руинами римских терм и театром сгрудились торговцы, шайки проходимцев, солдат, наемников. Кто-то собирал налоги, кто-то мыл лошадей у источника или в порту. В тамошних тавернах трактирщики ругались с каталонцами, которых ненавидели, считая, что они могут сглазить. Вокруг дворов вились узенькие улочки, где женщины отдавались просто так или по любви. Были там и безымянные площади, как, например, «платеа манья», с одной стороны упирающаяся в башню собора, а с другой — в здание суда, Лоджу деи Джурати, вокруг которого крутились золотых и серебряных дел мастера и стряпчие.

Любой, кто работал или учился, распределялся в соответствующую страту, ревностно охранявшую свои привилегии. Так, например, в страте цирюльников числилось пятнадцать человек, и они имели право стричь и приводить в порядок бороды всем, за исключением евреев, турок и тех, кто проживает в верхних регионах Тринакрии[1], за Неаполем. Королевские парфюмеры могли продавать травы и изготавливать любые отвары, кроме рвотных или вызывающих удушье, за исключением тех случаев, когда такие отвары нужны были для убийства врагов. Хирурги (которые, однако, почитались ниже докторов) и мясники имели право вскрывать вены и делать теплые ванны.

Но никто из них, решительно никто — подвергались ли они гонениям или имели знаки отличия, — не мог проникнуть за стены, где открывались шесть дверей, за которыми рос странный пряный мох, из которого мой отец — маэстро Ури́я — делал снадобья.

Склонившись над камнями, он сковыривал мох медным ножом. Нюхал. Собирал, смешивая с водой и слезами. Он говорил, что три элемента — камень, трава и лава — способны излечить тело. А вот слезы излечат сердце.

Он был самым молодым врачом еврейского квартала, мой отец. Он получил лицензию всего в двадцать лет. Он был на редкость высок. Глаза грека, лоб еврея.

Если бы вы его видели, почтенные доктора.

На нем были надеты тфилин. Густые брови хмурились от солнечных лучей. Когда он шел, его взгляд следил за Полярной звездой, он утверждал, что под ней лучше чувствует счастье. Но он никогда не забывал о земных скорбях, потому что они были частью всемирного языка, некой идиомой, в которой сосуществовали и дети, и старики, и животные.

Мой отец свободно говорил на арабском, арамейском, сицилийском. Читал стихотворения Данте Алигьери, и — хотя и не был христианином — гимны отца Франциска.

То, что подобное чтение — одна из составляющих врачебного искусства, он усвоил еще в юности, когда был боязливым и осмотрительным. Он схватывал знания везде, где только мог: на улице, из разговорного языка, из поэзии. Все казалось ему частью ширящейся родины.

Когда он шел по улицам, женщины украдкой поглядывали на него. Они перешептывались, разглядывая его большие руки, умевшие управляться с ланцетом, точно с кистью. Мечтали о горячих встречах. Смачивали губы в надежде заполучить поцелуй. Улыбались, пересмеивались и лишь ради приличий отворачивались.

Но все хотели Урию, самого высокого еврея, самого сильного, святого. Который умел и вправить сломанную бедренную кость после падения с лошади, и усмирить одержимого.

После благословения отец решил не давать мне имени.

Он сказал: «Нареку ее, когда увижу знак».

Он думал, что давать имена означает распознавать их в знаках.

Так он решил, когда впервые взял меня на руки.

Мать еще лежала на постели, сквозь саван просматривались очертания ее лица. Согласно нашим законам, к ней нельзя было прикасаться, ее нельзя было поцеловать. Целовать еще неомытых покойников считалось нечистым. И нечистым считалось говорить с мертвыми.

Урия приподнял талит и долго гладил ее, сплетая нежные слова. Он обещал ей, что в моей жизни будет все, что он считал важным, что я буду воспитываться среди читающих, любящих, сострадающих людей. Он напомнил ей, почему родилась она сама и почему я появилась на свет: чтобы стать близкими существами, несущими в себе тайну. Быть путниками посреди роз. И сказал ей: «Я чувствую твое сердце, хоть оно и не бьется».

Потом он обещал ей, что я не получу случайное имя, имя без судьбы. Что он будет его искать. Искать среди дорог. В кратерах вулканов. Босиком. Раскинув руки.

Словом, он взял время подумать. И когда священники торопили его — Урия, когда уже ты принесешь девочку в храм? Вспомни закон, не забудь об омовении, ведь ее мать умерла! — он даже не отвечал.

Знаком может быть что угодно, говорил отец. Нужно было только подождать, и он не ускользнул бы.

Он был на короткой ноге с морем и с ветром. С лунным лучом и с затмением. Никогда не пропускал ни хромого голубя, ни раненой чайки — вестника перемен.

Он, Урия, стоял, растроганно вслушиваясь в слова, которые летели к нему вместе с палой листвой. Вместе с колыханием озерных вод. Со взъерошенных верхушек лавровых изгородей. Утром он вставал затемно и хранил молчание, слушая возню муравьев на хлебной корке. Полет ласточки, пространный, сияющий. Трепет бабочек. Плач жаворонка.

Вокруг человека и его страстей существовал огромный трепещущий мир. Его можно было обнаружить в морской воде, в глазах собаки, в библиотеках разных стран мира. Он был. Молчаливый. Благотворящий.

Вот почему Урия нашептывал больным, что нужно стать частицей святого таинства природы, невинной и безмятежной, покорной и избавляющей. Стойте на траве, говорил он. Стойте на песке, на земле, среди соцветий шафрана.

Священники молчали, но заносили его слова в книгу.

Слишком уж далек от закона был этот Урия — лекарь, рассуждающий о болезни как о путешествии. Не слишком-то веривший в традиционную медицину. К тому же у него не было строгого метода. Да и больных он выбирал совсем неподобающих. Шлялся по ночам в корабельных трюмах, на улицах, где работали проститутки. Его видели с гребцами турецких каиков. Среди неверных, врагов Земли Авраама. Поговаривали, что он даже не требовал никакой платы, пренебрегая священными законами. И бродил по «грязным» местам, которые имелись, несмотря на то что правительственный указ ясно предупреждал: «Никто не имеет права совершать захоронения и избавляться от останков вокруг городских стен, загрязнять луга и дороги вокруг города и вблизи городских ворот».

Сомнения возникали и тогда, когда Урия ставил диагноз. Например, сколько шуму было, когда он вылечил подагру мастера Аккурсио, занимаясь вовсе не ногами, а глазами. Или когда он избавил нотариуса Франчиканаву от навязчивых мыслей, заставив его танцевать. На глазах у удивленных родных Урия протянул ему руку и пригласил на танец. Встав напротив, он велел ему надеть плащ для празднества. Потом принялся напевать мелодию мадригала и повел его в танце, крутя пируэты, хлопая в ладоши и радостно крича. Нотариус хохотал. А потом плакал. Он начисто забыл о своем прошлом. Проснувшись на следующее утро, он хотел петь.

Отец уверял, что лечить ему помогали не только растения. Но и музыка. Ритм. Купание в море. Разговоры с поэтами. Наблюдение за звездами.

И говорил смеясь: «Ведь если так посмотреть, кто сможет сказать, от чего зависит выздоровление?» Он видел здоровые тела, в которых душа еле теплилась. И нетронутые души в искореженных телах. Но это не позволяло ему утверждать, что создания Божьи состоят из нескольких сущностей и врачевать только одну из них. Потому что на самом деле они были едины, как и небесная сфера, что покрывает мир, да будет благословенна она вовеки! Стало быть, призвание врача лишь понять и обнаружить это единство.

А потом, почтенные доктора, пришел тот день, когда у меня появилось имя.

Это случилось у городских стен.

Урия поднялся чуть свет и отправился за мхом. Он прихватил меня с собой, привязав себе на плечи. Выходя из дома, он сказал кормилице: «Если захочет есть, дам ей пососать палец».

Он тихонько завернул меня, покуда спящую, в одеяла. Ему нравилось смотреть на меня, когда я была спелената или сосала кусочек ткани, смазанный медом. Я была внимательной девочкой, мне нравилось наблюдать, как парит сокол, или слушать стрекотание цикад. Когда отец намывал меня морской губкой, я смотрела в другую сторону, привлеченная неуловимыми звуками, тем, что вечно пребывало меж рождением и смертью.

Ковыряя мох ножиком, отец заметил, что я проснулась, но я не плакала, а внимательно, точно завороженная, смотрела на стену.

Урия взял меня на руки и поднес к зеленой стене, чтобы я могла почувствовать запах, исходящий от камней; воздух, пропахший вулканом; аромат цветов, проклюнувшихся из лавы. Тогда он сказал: «Ну вот и ты наконец. Стойкая, как стены Катании. Свежая и зеленая, как этот мох, цветущий прямо в камне.

Будь благословенна, любимая дочка.

Я назову тебя Вирдимура[2]».

«Это еще что за имя? — тут же загудели священники. — Такого дочери Рахили еще не носили, оно сулит тебе беды и несчастья, осторожней, Урия, берегись морока и фантазий!»

Но мой отец оставался непреклонен и отвечал так: «Ее будут звать так, решение принято. Да начнется торжество зевед абат».

И праздник начался.

Урия разослал приглашения, он решил устроить пиршество под рыночным портиком, позади рыбных рядов. Его выбор пал на вечер, чтобы в небе уже виднелась вечерняя звезда. Ему не хотелось пышных залов, устланных коврами, с гобеленами по стенам и ладаницами. Он терпеть не мог узкие и длинные бифории, из которых невозможно выглянуть и почувствовать на себе лунные чары. Вокруг отца стала собираться толпа.

Священники не умолкали: «Кто все эти люди, Урия? Многих из них мы прежде не видали!»

Но отец сохранял спокойствие. Он пригласил на торжество всех больных, которых лечил, не требуя платы. Беззубых портовых рабочих, старух-проституток и прочих бедняг, у которых не было ни гроша, но которых он хотел сытно накормить.

Он не хотел, чтобы с ними рядом оказались знатные люди. Вместо них были уличные певцы, ремесленники, трюкачи. Музыкантами тоже были его друзья-калеки, которые принесли цимбалы и кастаньеты. Дичь для праздника подарил один мясник, которого отец вылечил от хвори много лет назад. Он принес зайцев, полевых птиц, фазанов. Были еще салаты, цитрусы, панакота. Курица, фаршированная миндалем и вымоченная в молоке со специями, что подавалась с чесночной подливкой и соусом на основе изюма и уксуса.

Священники только руками развели. Есть это никак не годилось, еще Моисей запретил такое.

Но отец улыбался и не слушал. Он говорил: «Пусть играет музыка. Пусть наливают вино с предгорьев Неброди и подают сиракузскую рикотту. Пусть танцуют. Отведайте этих угрей в оливковом соусе! И этот хрустящий дрожжевой хлеб с отрубями. Отведайте диких трав — тут одуванчики, руккола, цикорий и кейл. Я сам собрал их для вас на рассвете. Проходите, дорогие друзья, познакомьтесь с моей дочерью».

И священники нехотя бормотали:

«Благословивший наших матерей — Сару и Ревекку, Рахиль и Лию, пророчицу Мириам, и Авигею, и царицу Эсфирь, дочь Авигеи, — благослови и это возлюбленное дитя, и да будет ей имя в Израиле Вирдимура».

У меня никогда не было учителя. Мой отец сам объяснял мне все, что знал. Научил писать и читать, научил, что неизлечимому больному нужно улыбаться, а излечимому — петь.

Для этого не отводилось какое-то определенное время, не разделял отец и исследование мочи или наблюдение за звездами. Иные фекалии — точно созвездия, объяснял он, говорят нам о теле, но узнаем мы и о состоянии души. Не нужно их трясти, дай им самим показать хвори, неполученное прощение, кровоточащие раны.

Мне было пять, когда я впервые сама наложила швы. Смотри, сказал Урия, рана просто хочет, чтобы к ней отнеслись с лаской. И он соединил два края раны и прижал к ним теплые травы. Затем подул на них и прошептал: «Омец. Смелей».

С утра начиналось мое обучение на природе. Отец водил меня по непроторенным тропинкам и показывал лекарственные растения. Видишь? Вот эвкалипт. Им лечат простуду, бронхит или астму. Но из него можно сделать и благовоние, чтобы проводить усопшего. А вот мальва, из нее делают молочко для тех, кто не может позабыть о своих врагах. А это аконит клобучковый, его используют при горячке, вызванной перегревом или переохлаждением. Но с ним будь осторожна: если дать слишком много, человек может умереть, вот почему его еще называют дьявольским корнем.

Когда солнце начинало припекать, мы останавливались, пили из фляги воду с корицей, отец укладывал меня на землю, чтобы я прислушивалась к движению земли, перегонам ветра, хлюпанью облаков. Разве не видишь, что мы движемся? Что мы ведомы небесными и земными телами?

Нет, я не видела никаких тел, где же они? Жизнь казалась мне таинственной и страшной, точно разбойник, готовый вот-вот наброситься на нас.

Затем отец сажал меня к себе на плечи и нес так до самого дома. И мне не был страшен никакой разбойник. Нужно было веселиться. Потому что тот, кто грустит, вредит дыхательным органам и придется ему варить себе фиалки в чистом вине. А потом надо добавить галангу и лакрицу — только так получится избавиться от тоски и восстановить легкие.

Вот почему Урия постоянно выглядел жизнерадостным, всегда был деятельным. У него вечно находился повод, чтобы смеяться, когда вокруг голод; терпеть, когда вокруг горе; и благодарить, когда вокруг боль. И если я спрашивала, что за повод, он только улыбался. И не объяснял. Лишь говорил: «Сама поймешь».

И мы снова принимались искать. Особенно его увлекали смолы. Он читал и Геродота, и Теофраста, и потому знал, что мирру и ладан стерегут невиданные змеи. Это означало, что они священны, что они могут обратить конец и начало. Помни, говорил отец, если смешать ладан с маслом, можно спокойно выспаться, тревожные сны отступят. А если ладан смешать с мукой, то можно сделать маленькие булочки, и если приложить их к вискам, то забудешь все невзгоды.

Я, как могла, старалась запомнить все: названия растений, средства от хворей, буквы. Последние были одним из особых увлечений Урии. Он считал, что буквы — это символы, на которых держится мир. И он вел меня к линии прибоя. И рисовал палочкой на песке разные слова. А когда накатившая волна не оставляла от них и следа, говорил: «Видишь? Думаешь, море все уничтожило?»

«Да», — грустно отвечала я, и мне казалось очень сложным принять эту потерю.

Тогда он велел мне прикоснуться руками к песку. Он еще немного проседал там, где были буквы — теплые останки слов, которые начертал отец.

«Нет, — говорил он. — Ничто не исчезает бесследно».

С этими словами он снова взваливал меня на плечи и нес по Освещенной улице, туда, где возвели больницу святого Марка. Отец бродил меж больных, останавливаясь, чтобы поговорить с ними, выслушать их жалобы, пожать их руки. Вздыхал. Ему казалось, что закрывать больных на время лечения неестественно. У отца существовало шесть правил выздоровления: lux et aer (свет и воздух), cibus et potus (пища и питье), motus et quies (движение и отдых), somnus et vigilia (сон и бодрствование), secreta et excreta (секреция и выделения), affectus animi (переживания и чувства).

Потом он шептал мне: «Запомни. Если больной на грани жизни и смерти, спроси, что ему снилось. Если ты уверена, что он идет на поправку, спроси, на что он надеется. Лечи, ориентируясь не на тела, а на горести больных. Лечи, но не игнорируй трудности, смотри на то, что скрыто, а не на то, что очевидно. И если они излечатся, говори, что они выздоровели сами. А если умрут, скажи родным, что всему виной твоя неграмотность. Принимай вину на себя и позабудь о своих заслугах, но самое главное — люби их, дочка».

Так я повсюду следовала за отцом, куда бы он ни шел. По самым узким улочкам самых бедных кварталов. В прачечные, где женщины задыхались без воздуха или бились в горячке от испарений. В грузовые отсеки судна, где кормчие страдали от дизентерии или стенали от ужаса при мысли о твердой земле.

Однажды он привел меня к слепым, закрытым в какой-то комнате, где они беспокойно бродили, натыкаясь на стены. Отец успокоил их, приложив к их глазам топазы, которые всю ночь вымачивал в красном вине. Урия объяснил мне, что этот камень помогает прозреть внутренне. Ведь если они не могут разглядеть ничего вокруг, учил меня отец, пусть хотя бы посмотрят внутрь себя.

В другой день отец нарисовал на стволе дерева четыре типа физического состояния человека: сангвинический, флегматичный, меланхолический и холерический. Он сказал, что эти типы могут сосуществовать в одном теле и сменяться в течение дня, то усиливаясь, то утихая. В первые утренние часы в человеке господствует кровь, в полуденные часы — желчь, в первые три часа после обеда преобладает черная желчь и в последние три часа бодрствования — лимфа.

В другие дни отец учил меня ставить диагноз, считывать с тела знаки, которые помогут понять причины страданий, учил, как распознавать нужные приметы.

Мой отец умел видеть хворь издалека. Печеночную болезнь он мог отличить уже по глазам. Как и хвори детей, что родились с хвостами и выли на луну. Но были и тихие недуги, которые прятались и упорно не хотели с ним говорить. Наконец, были самые убогие хвори: безумие, уродства, немота, лунатизм.

И их, почтенные доктора, отец любил особенно.

Потому что, кроме него, они никого не интересовали.

Вот почему моего отца призывали все: евреи, христиане, мусульмане. Он никогда и никому не отказывал.

И хотя в 1310 году королевским указом Фридриха III Арагонского евреям было запрещено лечить христиан, если христианину было невмоготу, Урия кивал мне, и я шла за ним, подхватывая на бегу котомку с инструментами.

В этом кожаном мешке с многочисленными карманами и отделениями можно было найти все что угодно. Увеличительное стекло, которое отец использовал, чтобы заглянуть в горло больному. Полую иглу для удаления катаракты, которую отец сделал сам по описанию из арабского манускрипта авторства Аммара ибн Али. Слабительное из сухофруктов и розовых лепестков, освобождающее кишечник от излишков и голову — от дурных мыслей.

Там были и зубные инструменты, эликсиры, дарящие радость, нож для отделения костного мозга и колбочки для сбора слюны.

Еще у отца было специальное кольцо, чтобы надувать прекрасные мыльные шары, но это, почтенные доктора, не для лечения, а чтобы порадовать умирающих.

Напомнить им перед кончиной, что они потеряют лишь вес тела, но не красоту души.

Мы жили у моря. Отец никогда не хотел жить в джудекке, еврейском квартале. Слишком узки были тамошние улицы. Слишком редкому солнечному лучу удавалось туда добраться.

Солнце — лучший доктор, говорил отец. Оно может избавить от лихорадки, от перепадов давления и от тоски. Оно отгоняет глистов. Распрямляет кости.

Вырастить ребенка без солнца никак не возможно.

А в джудекке было сыро. Квартал делился на две части: Джудекка Сопрана и Джудекка Суттана, где размещался большой рыбный рынок. Квартал находился в болотистой местности, потому что рядом текла река Аменано, почти все жители джудекки страдали сонной болезнью.

Вот почему Урия построил наш дом у оросительных каналов, в так называемой сайе, сделал мне качели, для себя — лабораторию, а также большой жернов, которым можно было раздробить любой камень.

С первых лет жизни я стала изучать свойства камней.

Гелиотроп полезен во время женских кровотечений, менструального цикла. Целестин помогает вновь обрести счастье. Белый кварц дарит беспечность. Бирюза пригодится, если нужно развязать язык. Сердолик охотно используют артисты, потому что он подгоняет фантазию. Ну а если человек потерял любимого, остается единственное средство — цитрин, камень, который помогает жить настоящим.

Наш дом не был похож на остальные.

Кроме качелей и жерновов, всем не давала покоя лаборатория, где отец препарировал трупы, изучал расположение артерий и тщательно фиксировал на пергаменте все открытия, которые дарило ему человеческое тело.

Лаборатория Урии была комнатой для раздумий и опытов.

У одной стены стояла койка, на которой он оперировал хирургическими инструментами, следуя учениям Герофила и Эрасистрата, которые, препарируя трупы, первыми узнали о нервной системе и строении мышечной ткани.

У другой располагалась библиотека, труды античных мыслителей; впрочем, среди них не было ни одного разрешенного издания, которыми следовало пользоваться в медицинских школах нашего королевства. Урия обращался к текстам раввина Елисея, сарацинского врача Абдуллы Алеппского, грека-византийца Понтия, а также Салернуса, ученого-эрудита из Салерно[3]. Всех четверых священники не одобряли, поскольку их учение противоречило медицинским советам царя Соломона.

Рядом с книгами находилось рабочее место, где отец записывал свои наблюдения, рисовал человеческое тело и постепенно разбирался в том, как оно работает. Некоторые органы он хранил в сосудах, наполненных вином, — так их можно было изучать даже спустя несколько месяцев.

Священники кричали, что он совершает святотатство, ибо считалось, будто от прикосновения к мертвому человек становился нечистым. А хранить у себя части тел было незаконно.

Но мой отец был глух к их упрекам. После того как посетители удалялись, он закрывался в лаборатории и иногда пускал меня к себе. Он надевал на меня защитную повязку, давал льняные перчатки и показывал внутренние органы.

Вот желудок, он хранит все наши переживания, говорил отец. Не стоит держать злобу внутри, переварить такое ему не под силу. А вот безнадежно влюбленное сердце — он называл его холе ше эн бо сакана, сиречь тяжким больным. Отец показывал мне женские лона, где зарождались и росли дети; и дыхательные органы, раскрывшиеся веерами, которые он именовал легкими; не стыдился отец и срамных мест, показывая мне канал, по которому шла мужская семенная жидкость, и мужской половой орган, который, Вирдимура, никогда не стоит использовать лишь для удовольствия, но только во имя любви, ибо велит нам первая заповедь: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю.

Но чаще остального Урия показывал мне складки человеческого мозга: органа, в котором зреют мысли, сознание, мечты о будущем. Отец подхватывал щипцами шейную петлю — и рука мертвеца поднималась и падала, резко вздрагивая, заставляя меня застывать в ужасе.

«Он воскреснет, папа?» — спрашивала я.

И отец грустно отвечал: «Нет, дочка, это лишь знак того, что всякому человеку приходит конец, хоть он всю жизнь и стремится к бесконечности».

Тогда я еще не понимала, что это значит, и цеплялась за отцовскую ногу, которая казалась мне единственным твердым оплотом посреди бренного мира, и комната передо мной точно пульсировала, играя цветами: чернота волос мертвеца сменялась желтизной солнечного света, бившего в окна.

Затем отец шептал заупокойную молитву, обмывал покойника и обряжал его в талит. После он зажигал свечи, приговаривая: «А Маком йерахем алеха бетох холей Исраэль, да помилует тебя Вездесущий вместе со всеми больными в Израиле».

То был первый день лета, почтенные доктора. И все вокруг уже молило о милости.

Первая беда пришла ночью. Вот уже три года Урия обучал меня. Воздух был недвижим. Лишь вулкан тяжело дышал и плевался огнем. Мы с отцом спали. Воды канала размеренно омывали песок.

Дом внезапно содрогнулся от грохота. Раскаленные вулканические камни ломали оконные рамы. Огонь быстро распространился по лаборатории. За несколько секунд до этого, лежа в постели, я услышала свист сплюшки, одинокой неприкаянной птицы, показывающейся лишь по ночам.

Затем ее голос заглушил другой. Точно вой грешников в аду. Мольбы о пощаде. Или нет, скорее, стоны и проклятия в адрес Урии за то, что он совершил святотатство, трогая адскими щипцами срамные органы, вместе с тем запятнав себя срамными помышлениями.

Мне показалось, что я слышу треск жаровен и что-то похожее на волчий вой. Затем раздался барабанный бой и звук трещоток, песни потерянных душ. Содержимое сосудов вспыхнуло огнем. Занавеси пожирало пламя. А с ними и листья, устилавшие веранду. Побеги плюща, карабкающиеся по фасаду. Вспыхнули инструменты, ступки, в которых мы толкли розовые лепестки и сухие травы. Гербарии, на страницах которых застыли сушеные стебли руты, мака, тимьяна.

То был нескончаемый экстаз пламени и всевозможных запахов.

Хитроумное сплетение величия и погибели.

Подобный плачу и грешных, и праведных, то был плач вещей, уходящий дымом в небеса.

Мы с отцом пытались усмирить пожар, сбивая огонь мокрыми одеялами и колодезной водой.

Напрасно.

Лишь к рассвету нам удалось погасить пламя, хотя мелкие красные головешки все еще тлели.

Сквозь вздымающуюся к небу пелену мы разглядели, что от лаборатории почти ничего не осталось.

Не осталось журналов, куда отец заносил редкие хвори и записывал свои анатомические открытия. Не осталось сосудов, где он держал териак — самое мощное противоядие. Не осталось пробирок, где жили невидимые организмы, вызывающие малярию, повадки которых отец изучал, чтобы найти лечение.

В то утро я, непричесанная и грязная от сажи, сидела у кромки воды. Море было столь огромным, что человеческая жизнь казалась мне крошечной, и все человеческие страсти явились мне совершенно бессмысленными, жалкими, заранее обреченными.

Но отец не терял времени на то, чтобы грустить, он тут же принялся искать, что уцелело, и улыбался мне.

Он не замечал того, что уничтожено, почтенные доктора.

С годами он научился видеть в мире лишь то, что уцелело, что стоило спасти.

После пожара мы принялись все восстанавливать.

Дом лишь немного почернел. Можно было побелить его известью.

А вот от лаборатории остался лишь остов, державшийся на уцелевших брусьях и раскачивающийся при малейшем порыве ветра. Но внутрь мы вновь поставили койку — на нее укладывали трупы; отмыли стекла, на которые намазывали экстракт агавы; вернули сосуды, где мы хранили морозник, который отец использовал как болеутоляющее.

В те годы отец подробно изучал и описывал растения, исследуя их лечебные свойства. Среди них были шепен — снотворный мак, считавшийся сильным болеутоляющим средством; шеншенет — конопля, помогающая от тревоги и прочих напастей, которую можно было принимать орально, ректально и вагинально; тхекерет — листья плакучей ивы, которую отец использовал против боли; наконец, ремет — мандрагора, которой он лечил укусы насекомых.

Люди, что приходили к отцу за помощью или лечением, поражались его изобретениям, необходимым для получения лекарства. Склянкам, в которые он собирал конденсат, накопившийся за пять дней испарений. Сложной системе трубочек, нужной для переработки растительных волокон. Ситечкам, с помощью которых отец очищал семена растений от пыльцы.

Больные неустанно благодарили его, особенно тогда, когда отец, не требуя ни гроша, повторял: «Ступай себе с миром».

А вот священники постоянно вызывали отца и без стеснения требовали платить штрафы. Его доброта мешала другим докторам джудекки зарабатывать, ведь они лечили только за плату.

Кроме того, маэстро Урия занимался лечением травами, не имея лицензии аптекаря, за что, как утверждали священники, предписывалось заплатить короне три унции золота. Также препарировать мертвецов считалось кощунством: якобы это устрашало душу покойного и она бежала из тела. А посему Урии запрещалось трогать покойников, лишать их внутренних органов, через которые Господь являет себя, прикасаться к трупам прежде, чем они будут достойно погребены. «Приказываем и повелеваем маэстро Урии не препарировать, не исследовать тела и не допытываться об их строении, не заниматься сбором и сушкой трав, инсуффляцией и экстрагацией растений, не составлять их описаний, не изучать яды и противоядия, не делать смесей. Ему строго запрещается проводить любые опыты и вызывать видения, ибо доподлинно известно, что видения порождают дурные помыслы; в случае ослушания — штраф сто унций. Пусть Урия врачует лишь те недуги, что преобладают, когда дует северный ветер: кашель, запоры, дизурию, судороги, боли в груди и в боках. И пусть воздерживается от своих догадок и изысканий, а иначе выплатит штраф в пятьдесят унций».

Но отец не обращал на это внимания. Он выплачивал то, что ему назначали, и продолжал делать то, что считал нужным. И когда всех остальных докторов Катании освободили от налогов, отцу повелели платить их в двойном размере.

Он платил, не возражая и не оправдываясь. У него были кое-какие средства, оставленные ему покойной матерью. Богатство его не волновало. Ему было важно как можно скорее обучить меня.

Помни, дочка, объяснял отец, тебе будут говорить, что врачи принадлежат к разным стратам: одни врачуют, а другие режут, и только последним позволено проводить операции. Знай, что практиковать хирургию, не разбираясь во врачевании, невозможно. И вот еще что. Тебя заставят нацепить на одежду желтый круг, чтобы все знали, что твой отец — еврей. Но тебе следует признавать лишь одно отличие — сочувствие к ближнему, боль за него. И если тебе скажут, что твое дело — только принимать роды или заботиться о роженицах, ты отвечай, что врач черпает свое мастерство из кладезя Господня, что в зачатии участвуют люди обоих полов, и принимай каждого, кто бы к тебе ни обратился, не важно, мужчина то или женщина. А если тебя поведут на суд, обращайся к судьям с уважением, но не поддавайся на их речи. На любые их замечания и вопросы отвечай так: «Или не слышите вы крик убогих, что возносится из самой земли?»

Я слушала отца, и страхи росли во мне день ото дня. Почему отец хотел обучить меня как можно скорее? К чему он столь рьяно занимался своими опытами? Отчего так жадно и так безостановочно заносил в каталоги растения и болезни, работал без продыха, словно его что-то подгоняло?

Мне было лет десять, почтенные доктора, и мне еще нравилось собирать у берега рогоз, чтобы набивать кукол его пухом. Я играла, склеивая сосуды из битых черепков. Ловила в ручьях лягушек и ужей. По утрам я следила за облачным роем поденок, насекомых, что живут всего день-два. И ныряла в морские волны, чтобы поймать донных рыб и прозрачных морских медуз.

В джудекке у меня не было друзей, потому что никто из местных не хотел, чтобы я общалась с их детьми.

Я была Вирдимурой, единственной девочкой, которая управлялась со щипцами и уже умела вытащить младенца из чрева. Которая знала, как устроен человек и ведала секреты мертвецов. Которая испаряла мочу под лучами солнца.

Для христиан я была ведьмой. Для евреев — нечистой. Для арабов — заблудшей.

И еще. У меня были вьющиеся, светло-рыжие волосы, каких никогда не было у евреек. Белейшая кожа, яркие веснушки на носу, темный рот, вытянутое и гибкое тело — наследство от матери.

И конечно, сама моя мать.

Тайна. Покрытая мраком.

Поэтому я была одинока. Я играла в кости из копыт овцы или барана: подбрасывала их в воздух и смотрела, какой рисунок сложится, когда они упадут. Хранила у себя свиной пузырь, хотя свиное мясо было запрещено, наливала в него воду и надувала мяч.

Соединяла ароматы, смешивала жидкости, поджидала приливы и отливы, призывала дожди. Я с жадностью наблюдала, как всходят посевы и как из семени проклевывается будущее дерево, нежно прислушивалась к гулу земли. Если кому-то предстояло отправиться в мир иной, я предупреждала о том удаляющуюся душу, передавала ее Урии и провожала в путь, верша ритуал прощания, помогая отцу омыть умирающего водою и маслом.

Единственным моим другом был мой отец. По ночам я в отчаянии прижималась к нему и повторяла: «Только не бросай меня, не бросай, без тебя меня не примет никто и нигде».

Но потом я успокаивалась. Слушала его легкое дыхание. Ночь проникала в его ноздри и вылетала из них свежей и нетронутой.

Он всегда засыпал с улыбкой на устах, маэстро Урия.

Лишь однажды из его глаза скользнула слеза, я смахнула ее пальцем — она растаяла и стала солью.

Йосе́ф Де Медико явился к нам накануне праздника кущей. Отец сказал о нем лишь то, что он старый хирург, занимающийся кровопусканием, и что когда-то они вместе ездили на Восток за специями и нашатырем.

То было впервые, почтенные доктора, когда у нас поселился гость. Я не привыкла, что в нашем доме есть кто-то, с кем мы должны делить пищу и кров.

Я была готова предложить постояльцам омовения. Мы с отцом мылись в море, но у нас дома была и бочка для сбора дождевой воды, и нам не пришлось отправлять гостей мыться в общественные бани.

Мой отец был очень возбужден, прежде я никогда не видела его таким. Он пожелал, чтобы я вычесала шерсть на кроватях, вычистила все сундуки, где мы хранили белье, вытащила оттуда ткани, шелка, стеганые покрывала и одеяла. Он велел мне украсить стены циновками и коврами и наполнить корзины инжиром и сладким миндалем. На полу, вокруг кроватей, он попросил постелить мягкие шерстяные дорожки, сотканные в Кальтабеллотте, и циновки, хрустевшие под ногами. Отец пожелал, чтобы вся наша кухонная утварь была на виду: тазы, кувшин для воды, железная ступка, котел, терракотовые миски, сосуды для масла, большие и малые. По стенам ему вздумалось набить гвоздей и крючков для всевозможных предметов и одежды, он даже сделал вешалку для плащей. Затем он попросил меня приготовить подробный перечень всего, что требуется для выпечки хлеба: емкости, чтобы замесить мацу, деревянный стол, глиняная посуда, горшки.

Наконец, когда зажгли свет, дом блестел чистотой, будто слова Давидова псалма.

Святой и непорочный, какой никто не решился бы осудить или ославить.

Йосеф Де Медико был стар, хром и молчалив. Он говорил только глазами. Страх подарил ему седину, людская злоба — хромоту, а мудрость — умение молчать.

Он не бил палкой мулов, которые тянули повозку, а подгонял их обрядовой песней. Он был уверен, что животное станет слушаться тебя лишь тогда, когда ты попробуешь облегчить его труд. Йосеф не сообщил, когда его ждать. Он прекрасно знал, что отец будет готовиться к его приезду задолго до того, как сам он двинется в путь.

Его темные глаза меняли цвет по мере того, как день сменялся вечером. В его волосах были вплетены нити кораллов, как принято в африканских землях, где женщины расписывают свое чрево знаками, а когда им страшно, залепляют глаза грязью.

Хотя он был очень стар, у него была прекрасная память. В игре в числа Йосеф непременно побеждал. Когда отец расспрашивал его о рецептах снадобий, которые тот готовил еще в молодости, он всегда отвечал. И еще ему были чужды любые предрассудки. Его не смущали ни мои огненные волосы, ни моя бледная кожа, ни наша трупная комната.

Он вылез из повозки, груженной невиданными инструментами, и, когда он закончил разгрузку, я увидела, что он не один.

С ним был мальчик.

То, что он был немного постарше меня, я поняла, разглядев черный пушок над верхней губой. А что его имя — Паскуале, мне никто не сказал, я просто прочла его на дорожном мешке и сразу поняла, что он — человек Песаха и горькой травы. Той самой, что называют иссопом и которую обмакивал в кровь Моисей, когда помечал дома евреев.

Отец принял их, встав на колени и поцеловав землю: «Да благословен будь путник, своим присутствием решивший почтить этот дом». Затем он взял Книгу Левит и произнес священные слова: «Пришлец, поселившийся у вас, да будет для вас то же, что туземец ваш; люби его, как себя».

Йосеф Де Медико десять лет трудился в Каире, в больнице Ан-Насира. Он изучал душевные болезни. У арабов, пояснял он, душевные болезни изучают как науку, потому что считается, что безумец близок к Богу. Йосеф работал в большом доме, который называли дар аль-маристан, где держали тех, кто повредился в уме после солнечного удара. Пока больные содержались в этом месте, их кормили яствами из дворца халифа, а когда к ним возвращался разум, они отправлялись домой с богатыми дарами. Лечили же их музыкой и омываниями, припарками, примочками, растираниями и обертыванием. Еще там часто проводили кровопускания, использовали прижигания. Врачевали успокоительными, возбуждающими, слабительными, рвотными и пищеварительными снадобьями. Но лучше всего на больных действовала простая улыбка, которая была им так же необходима, как и хорошая пища — та, что в обычные дни доставлялась от халифа дважды, а в дни полной луны — четырежды. Если же случалась засуха, пищу подавали пять раз в день.

Я изумленно внимала его рассказам. В Катании помешанных держали за стенами города, вместе с прокаженными, в закрытом бастионе для заразных. Никто о них не заботился, все просто ждали, когда они подхватят проказу, чтобы поскорее от них избавиться. Лишь мой отец помогал им и омывал их руки чистой водой, творя для них нетилат ядаим.

Потом я подняла глаза на Паскуале. Когда отец говорил, он почти неуловимо кивал головой в знак внимания. И смотрел в пол. Он усердно соблюдал закон. Обмакивал хлеб в соль и с каждым жестом шептал молитвы.

Мы пригласили их за стол. Такого роскошного стола я еще никогда не накрывала. Рядом с сосудами для омовения рук я положила листок пергамента с текстом брахи. Каждое блюдо я выложила маленькими разноцветными камешками и ракушками, пахнущими прибоем.

Отец настоял, чтобы я приготовила роскошное пиршество: блюда из мяса лишь тех жвачных животных, у которых раздвоены копыта, и лишь той рыбы, у которой есть чешуя и плавники. Из мучного он сказал мне подать на стол лишь мацу: хлеб беглецов.

Паскуале брал с блюда последним, последним пил и последним начинал есть. Он следил, чтобы все поели вперед него, и я заметила, что он дожидался даже меня, хотя я подавала на стол.

Когда же я убрала со стола, он, затаив дыхание, трижды промолвил слова благодарности: «Тода, Вирдимура, тода, тода, спасибо, Вирдимура».

Меня это поразило.

Никто никогда не благодарил женщин.

Я с любопытством принялась разглядывать его.

У Паскуале была смуглая кожа, волосы до плеч, ровные белые зубы. У него была своя, особая манера поведения, он отвечал лишь тогда, когда к нему обращались, и улыбался одними глазами.

Он был силен и невинен, почтенные доктора, редкие волосы росли у него с той стороны груди, где билось сердце.

Йосеф рассказал нам, что Паскуале уже обучается медицинским наукам, но вместе с тем ему нравится починять старую мебель, бочки и потрепанные сандалии. Если он слышал, что где-то прохудилась труба, то тут же выуживал из кармана все необходимое и всегда ходил в платье со множеством разрезов, из которых торчали клещи, молотки и веревки.

Латание прорех и устранение изъянов успокаивало его, ему нравилось уходить в себя и погружаться в толкование предметного мира, чувствовать его неподвижное существование, подчиненное безмолвным законам.

Словно каждая вещь таила в себе слова и лишь одному Паскуале удавалось их распознать, поправить сломанное или оживить поношенный механизм; ему казалось, что он расшифровывает никому не знакомый язык, чтобы получить загадочный код, дающий доступ к тайнам бытия.

И тогда он, Паскуале, несказанно радовался, ибо ощущал родство со всем, что оказывалось отброшено другими, признавалось ими ненужным и неприменимым.

Он получал доказательство, что ничто не уходит бесследно.

И даже больше того.

Он получал доказательство, что в мире есть масса вещей, которые могут вновь обрести жизнь.

Следующие несколько дней он повторял за мной все.

Когда он впервые увидел, как я замерла у дороги и присела сосчитать муравьев, он пристроился рядом со мной. Он смотрел, как я наблюдаю за тянущейся цепочкой насекомых и молчал, не говоря мне о том, что они бесконечны. И лишь когда я уставала, сменял меня. Так же он поступал, когда я ставила силки на куниц или залезала на сторожевую башню. Он держался на шаг позади меня, готовый присоединиться, когда будет нужно. Так же было и когда я велела ему прятаться в темноте по моему сигналу. Он сворачивался рядом со мной, не говоря ни слова, стиснув зубы от страха.

Он следовал за мной повсюду, куда бы я ни пошла, и не говорил мне, что я играю в мальчишеские игры. Он не говорил, что я нечиста или что мои рыжие волосы роднят меня с дьяволом. Его не смущало, что я моюсь в море, поднимая платье и подставляя тело ветру. Он не сказал ни слова, когда увидел, как я вхожу в покойницкую с ножом в руке, держа свечку в другой. Лишь спросил, можно ли ему пойти со мной и прочесть кадиш за упокой души.

Когда после ужина наши отцы беседовали, мы уносились к луне, погружаясь в теплое марево ночи, едва держась на плаву, цепляясь друг за друга. Мы плавали обнаженными. Нам не приходило в голову, что нужно прикрываться. Мы передавали друг другу водоросли изо рта в рот и не подозревали, что это называется поцелуем. И когда отцы пытались дозваться нас, чтобы напомнить, что пора спать, мы молчали, давясь от смеха, потому что прекрасно знали, что в такую печальную и безгрешную ночь никто не сможет нас отыскать.

Он был чист, Паскуале Де Медико, как тот, кто впервые вкусил свет. Он был само одиночество. Он был прекрасен.

Казалось, он только вчера явился на свет, не познав ни хитрости, ни лицемерных слез.

Мы с Паскуале стали неразлучны. У меня впервые появился друг. И день за днем мы менялись. Я становилась похожей на него. Он — на меня.

Он перенял мои привычки. Стал мыться в море, пить воду, зачерпывая ладонями, пачкался грязью, копаясь в луже после дождя. Он загорел там, где не следовало. Ходил без сандалий. Шел со мной и моим отцом в поля и собирал листья гриффонии, цветы бузины и липы. Он стал более разговорчивым. Научился кричать от счастья. И обнимал меня ночью, сплетая свои ноги с моими, когда мне снились кошмары.

Я тоже училась у него.

Прежде меня обучал только отец, мне не разрешали посещать мидраш, ни один учитель этого не позволил бы.

Но Паскуале научил меня писать. Он помог мне выучить наизусть Книгу Чисел. Читал со мной книгу о расчете движения небесных светил.

Когда темнело, мы лежали на песке и он показывал мне туманности, которые алели в небе, точно сердце Господа Бога. Паскуале рассказывал мне о самом известном астрономическом сочинении, «О сфере»[4], откуда он сам почерпнул теорию движения светил по трем небесным колеям, что заставляет Вселенную кружиться, точно в танце. «Вон, видишь? — говорил он. — Земля отбрасывает тень на Луну. Эта тень сферична, что говорит о том, что наша планета вовсе не плоская».

«То есть как это не плоская?» — не понимая, удивлялась я, дрожа от страха при одной мысли о том, что люди могут свалиться в бездну в любой момент.

Но Паскуале смеялся в ответ и успокаивал меня. Он много путешествовал с отцом и знал разные языки, он говорил мне «я люблю тебя» на арабском, французском, испанском, славянском.

Лишь вечерами он становился грустным, когда заходил разговор об их скором отъезде. Им нужно было возвращаться в Каир.

«Оставайся с нами, — умоляла я, — пусть твой отец едет один, я не смогу идти одна навстречу будущему».

Но ему пришлось ехать.

Паскуале исполнялось тринадцать, и скоро, говорил он, ему предстояла бар-мицва, он должен был стать сыном заповеди.

Я ничего не знала ни о какой бар-мицве, но Паскуале уверил, что позже это коснется и меня.

Я точно окаменела.

Или не те, кто почитали эти заповеди, налагали штрафы на моего отца, гнали его отовсюду, наказывали его почем зря?

Нет, объяснял мне Паскуале, когда мы становимся детьми заповеди, мы просто считаемся взрослыми, получаем право участвовать в жизни общины, прилюдно читать Тору и изучать Галаху, а мужчины могут выступать свидетелями на Бейт дин.

И тихо добавил: «Тогда мы сможем пожениться».

Они уехали пятнадцатого дня месяца нисан. Вот-вот должен был начаться Песах. Мы вместе ели мацу. Мы вспоминали завет: «В первом месяце, в четырнадцатый день месяца, должна быть у вас Пасха».

Я приготовила им дорожные сумки с бездрожжевой пищей. И наполнила двенадцать фляг для Паскуале, чтобы пост первенцев дался ему легче.

Наши отцы обнялись и обменялись кипами, назвав друг друга братьями. Урия торжественно поставил восковую печать на украшенный золотом документ, который передал Йосефу.

Мы стояли друг напротив друга, не в силах произнести ни слова, прощаясь лишь взглядом, обещая: я вернусь, ты вернешься, мы встретимся снова. А на землю спускалась тьма, и Йосеф пояснял, что трогаться в путь лучше ночью.

Ночь умеет хранить секреты, сказал он мне. Не забывай этого и ничего не бойся.

После отъезда Йосефа и Паскуале я была как в тумане. Их отсутствие стало для меня кличем непреходящей боли. Где ты? Почему не разделил с нами Пасху? Вернись, Паскуале, вернись.

Но дорога к дому оставалась безлюдной.

Наступило лето и вновь расцвела плюмерия, сок которой, по словам Урии, возвращал зрение. За летом пришла осень, разбудившая поля ослепительных нарциссов, предвестников зимы. Ее сменила зима, и я перестала купаться в море: вóды его леденили тело и становились чуть теплее лишь тогда, когда вулкан дымил с северной стороны.

Урия тем временем полностью восстановил лабораторию, составил новые каталоги и переписал медицинские трактаты. Он больше не держал все это в доме, предпочтя ему известняковую пещеру, что находилась неподалеку от нашего огорода. Туда он отнес два сундука. В одном, сказал отец, я храню секреты искусства врачевания. В другом ты найдешь твое прошлое. Но не открывай его прежде, чем придет время.

Я слушала рассеянно. Отъезд Паскуале преобразил меня даже внешне. Мой лобок покрылся редкими волосами, что Урия трактовал как наступившую зрелость. У меня раздулись груди, они болели от малейшего прикосновения. Посреди ночи мне вдруг мучительно хотелось чего-то сладкого и меня вдруг накрывали печаль и смущение.

Внизу живота что-то болезненно тянуло, я просыпалась от мучительной жажды, мне то и дело хотелось плакать.

Взросление оказалось так же болезненно, как и разлука.

Но Урия почти не слушал меня, он совсем выбился из сил. Ему пришлось отложить денег, чтобы выплатить последние штрафы. Он обработал свои инструменты забродившим виноградом. Принялся упорядочивать книги. Среди них были труды Пифагора, который советовал воздерживаться от употребления рыбы-султанки, да и почти всего, что ловится в море. Писания Плиния Старшего, учившего различать магию и медицину. Или воспоминания Руфа[5], который утверждал, что заклинания годятся лишь для того, чтобы поднять настроение пациента.

Он стал покупать теплые зимние ткани, кроличьи шубы, кожаные сандалии. И набил целый мешок марлей и рецептами. От шума в ушах. От французской болезни. От височной боли, которая проходит часа через два.

Не забывал он и о больных. Лечил коклюш. Глазную инфекцию. Сильнейшую горячку, от которой у больного разыгрался бред. Икоту.

А потом ему вздумалось осмотреть тело человека, скончавшегося на судне, только что прибывшем с Кипра.

Юнга умер загадочной смертью: его охватил жар и началось кровотечение, по всему телу высыпали красноватые гнойники. Когда он скончался, его хотели выбросить в море, но отец сказал: «Нет, принесите его ко мне».

На этот раз Урия не позволил мне помогать ему. Он отрывисто приказал мне держаться от него подальше по меньшей мере шесть дней, наказав: «Если это то, что я думаю, сожги все мои вещи и все, чего я касался, мой руки и протирай их камфорой».

Затем он заперся в лаборатории на целую ночь, а когда вышел, позвал священников и сказал: «Это тиф, задержите корабль в море, не выпускайте людей в город».

Но ему не поверили.

Собравшись на совет, священники постановили: Урия хочет напугать нас и распустить лживые слухи, чтобы не платить должное, чтобы скрыть, что, вопреки запретам, он занимается изучением хворей, ему нельзя доверять, ибо все его слова лживы. Он бахвалится своими знаниями, а это смертный грех, ибо Господь любит скромность и презирает гордыню, любит смиренных и сострадательных.

Они запретили распространять сказанное Урией, чтобы не сеять страхи и не нагонять панику. Они позволили кораблю войти в порт и достойно встретили прибывших на нем.

Вопреки предостережениям моего отца, в тот же вечер корабль вошел в порт Катании.

Через два дня, почтенные доктора, город постигла эпидемия тифа.

Болезнь распространялась не щадя никого. И хотя отец пытался помочь сдержать хворь, твердил, что нужно кипятить воду, прежде чем пить, тщательно мыть руки и сжечь всю одежду умерших, в храме его не слушали.

Верховные лица постановили: маэстро Урия предвидел мор, потому что он продался дьяволу. Его слова доказали, что он состоит в сговоре с потусторонним миром. Вот почему он не берет плату за лечение, вот почему помогает христианам, вот почему его дочь носит печать греха, вот почему его жена ушла из жизни нечистой. Он позволяет своей дочери вести себя как ей вздумается, дотрагиваться до обнаженных трупов и осквернять их, созерцать срамные органы прежде, чем она познала мужа.

Тогда Урия стал собирать вещи и носить их в пещеру. Он собрал свои инструменты. Обернул медицинские сосуды шерстяной тканью. Положил в посудину зерна пшеницы и сушеное мясо.

Отложил денег на дорогу. Заштопал одежду, починил столовую утварь. Выкопал яму, куда схоронил свои травы. Велел мне быть наготове, спать вполуха, молиться.

Каждый раз, когда он записывал новые наблюдения в свои тетради, он прятал их, складывая к тем бумагам, что прежде разложил по симптомам, распределил по темам и диагнозам, оставив место и для моих наблюдений.

Когда он фиксировал свои наблюдения и после показывал мне свои записи, то всегда напоминал о том, что если где-то он заполнил не все, то лишь потому, что это предстоит сделать мне.

Мне?

Тебе.

Но женщина не может заниматься врачеванием.

Вторая беда пришла посреди бела дня.

Толпа разъяренных людей устремилась в сторону моря, крича, что по вине моего отца в городе гибнут люди. Что маэстро Урия не лечит, а распространяет заразу. Что в своей лаборатории он занимается черной магией.

Их было много, и молодых, и старых. Они кричали, что святой Августин говорил: «Лишь демоны могут знать, когда придет хворь, они отравляют воздух, они навевают видения». Так как же смог Урия предсказать несчастье?

Они твердили: «Во имя Отца и Сына, и Святого Духа, аминь. Папоротник не расцветает, морем никто не правит, рыба веслами не машет, самка мула ослят не имеет, да минует нас эта напасть!»

Лишь проливной дождь остановил толпу, расценившую это как очередную дьявольскую уловку, как новые происки колдуна.

Третий и последний раз беда пришла ночью.

Я уже была на грани. Мы жили в постоянном напряжении. Ни уверения моего отца, ни его неугасаемая улыбка не могли меня успокоить. Перед сном он рассказывал мне сказки, разгонял страхи, что притягивала тьма.

Урия зажигал свечу и шевелил пальцами, порождая говорящих зверей, их тени резвились на стене. У него прекрасно получалось изобразить и паутину, и таинственный морской берег, и страшных горбунов, превращавшихся в статных рыцарей. Он уверял, что фантазия побеждает любые страхи, и изображал руками двух парящих птиц, планирующих с высоты мне в самое сердце.

Но мир приходил ко мне лишь на несколько минут. Я проваливалась в сон, но он прерывался снова и снова. Предчувствие горя не покидало меня.

И горе пришло.

Они окружили дом и, стараясь не шуметь, полезли в окна. На головах у них были колпаки, в руках, точно мечи, они сжимали кресты. Размахивали факелами, потрясали зарезанным котом.

На этот раз они действовали молча, не издавая ни звука. Они внезапно явились в тот самый час, когда луна поднималась из морских глубин.

Прежде чем его схватили, Урия успел спрятать меня в бочке с вином, где я просидела два дня, хмельная и напуганная.

Когда я выбралась оттуда, меня встретил полностью разрушенный дом, от лаборатории ничего не осталось, искореженная мебель валялась где попало.

Урии нигде не было, мою кровать сожгли, а у входа в дом я нашла куриные лапы, перевязанные стрелками чеснока.

Амулет от злых сил.

Я осталась одна. Впервые в жизни Урии не было рядом. Окружавшее меня пепелище было безмолвно и окончательно. Те, кто напали на нас, хотели нас уничтожить. Я рухнула на землю. Потом поднялась на ноги. Пошатываясь, я брела меж руин. Запах гари заполнял меня. Тело точно оцепенело. Я делала шаг, а затем другой, поражаясь тому, что еще способна устоять на ногах. Правой, левой: казалось, ноги существуют как бы отдельно от меня.

Я собрала то немногое, что осталось, и отнесла в пещеру. Прикрыв вход ветками и листвой, я решила не зажигать огня, чтобы не привлекать внимания. В пещере я нашла все то, что стремился уберечь отец: кожаные баулы с его записями, деньгами, хирургическими инструментами, травами. В одном из холщовых мешков лежали хлеб и миндаль. В углу я обнаружила сосуды с пресной водой и вином. Я даже нашла своих соломенных кукол.

Тогда я поняла, что все это он приготовил для меня.

Мне стало невыносимо больно.

Я устроила себе лежанку из вещей отца и свернулась калачиком, приготовившись ждать, высматривая его в темноте.

Не знаю, почтенные доктора, сколько я пробыла в той пещере.

Жар то поднимался, то отпускал. Я была охвачена видениями и терзаниями. Я проваливалась в бред, не находя покоя. Затем я нашла в себе силы отползти туда, где отец спрятал травы. Мне удалось приготовить снадобье из капустного листа. Урия нередко повторял, что капустный сок с солью, маслом и зирой помогает отогнать видения и вернуть ясность ума. Потом я смешала руту и мяту: жар отступил, и ко мне вернулись силы. Наконец, я ободрала стебель шандры и приготовила, смешав с огуречной травой. Благодаря этому мне удалось восстановиться и воспрянуть духом.

Когда, наконец, я нашла в себе силы взглянуть на свое отражение в воде, я увидела другого человека. Длинные волосы пылали ярко-медным цветом, точно раскаленные. В глазах сквозь слезы сверкала ярость. Грудь высоко вздымалась, а подмышечные впадины покрылись мелким пушком.

А по ногам обильно и избавительно лились первые струи крови.

Я принялась разыскивать отца. Утром я пряталась в пещере, чтобы меня не нашли. Но как только спускалась тьма, я покидала пещеру и оказывалась по ту сторону городских стен. Ночь умеет хранить секреты, как говорил Йосеф.

Катания медленно восстанавливалась после мора. С тех пор как началась эпидемия, прошло несколько месяцев. Город наводнили многочисленные рабы, потерявшие хозяев, проститутки, нищие. Все они двигались к замку Урсино, вокруг которого расположились повозки всевозможных странствующих врачевателей, зубодеров, предсказателей, фигляров, извлекателей грыж, камней, избавителей от катаракты. Больные и калеки пестрели единым плотным ковром, проклиная кто дьявола, кто Бога. Одни вопили, что на них лежит сглаз, другие — что им улыбнулась фортуна. Кто-то передвигался на тележке, кто-то — на костылях. Кого-то несли на носилках и укладывали вдоль стен.

Затеряться в этой толпе не составляло труда. Я собирала волосы и прятала под капюшон, заворачивалась в плащ. Я могла быть кем угодно.

Так я искала его несколько дней. Иногда мне казалось, что я различаю его силуэт. В другой раз мне чудился его профиль. Однажды я увязалась за каким-то мужчиной лишь потому, что мне показалось, будто я узнала бороду отца.

Я никого не расспрашивала, чтобы не вызвать подозрений, но была начеку, держала ухо востро, улавливала любые слухи.

Но никто не говорил об Урии, никто не помнил о нем и не интересовался его судьбой.

Казалось, что он никогда не существовал.

Первая женщина, что пришла ко мне в пещеру, должна была выйти замуж за сына раввина. Она уже получила шидух — приглашение на знакомство перед свадьбой. Приданое было оговорено. Установлено, какой моар нужно будет заплатить в случае развода. До ирусин — посвящения в жены — оставалось недолго.

Я услышала, как кто-то скребет ветвями, закрывавшими вход в пещеру. Сначала я подумала, что это раненый зверь. Но увидела перед собою испуганную и очень красивую девушку, чье лицо было украшено узорами, нарисованными хной. Она была из благородной семьи. Эти руки никогда не знали труда. На коже не было ни единой царапины. В ее сияющих волосах виднелись жемчужины, а легкие сандалии были украшены тонкой вышивкой.

Впервые с тех пор, как я потеряла отца, я разговаривала с человеком и потому предупредительного воскликнула: «Не смей сюда заходить!»

Спускалась ночь.

С недавнего времени я зажигала небольшой фитилек в плошке с маслом, чтобы читать записи отца. По странице в день. Я разбирала его бумаги до тех пор, пока фитиль не начинал коптить. Пока он не гас. Пока не наступала тьма. Слова плясали в свете фитиля и строки возвращали мне отца. Закованного, посланного на смерть.

Не этот ли слабый огонек привлек женщину? Неужто столь малого оказалось достаточно, чтобы мир живых обнаружил себя?

Меня он, мир живых, больше не интересовал. Поначалу я думала было присоединиться к нему, но то был лишь самообман. Чтобы жить, кто-то должен к тебе обращаться, кто-то должен повторять тебе: «Не бойся».

У меня такого человека больше не было.

И я закрыла вход в пещеру, обвязав ветви веревкой, я схоронилась в своей норе и умолкла, подобно ужу. Сказала чужачке: «Мне нет дела до живых. Я общаюсь лишь с мертвыми».

Но она вернулась, почтенные доктора. И стала приходить каждый день. Она молчала, облокотившись спиной на что придется. Вышивала, читала. Ничего не просила. Ничего не требовала. А когда уходила, оставляла обломанный цветок.

Она ждала.

Ждала, пока небо не скрылось за тучами и не разразилось градом, обрушившимся на землю добрых и злых, невинных и мстительных, на тех, кто шел на поправку, и тех, кому предстояло болеть.

Женщина куталась в шали, а дождь стекал по ее лицу и смывал охряные узоры. Небо сотрясалось от грома. Молнии прорезали ночь.

Но и тогда она не сдвинулась с места.

Просто сидела, словно обреченный, побитый зверь. Словно ее предали и выгнали прочь. Словно она не верила в то, что можно быть счастливой.

И тогда я сказала: «Входи».

Ее звали Закара, дочь Малуфа и Нучи. Ей предстояло стать женою Айети, сына раввина.

Малуф обещал будущему мужу, когда придет срок, передать ему дочь и приданое. Они подписали ктубу, свадебный договор.

Все это случилось, когда ей было восемь.

С тех пор Айети стал посещать их дом как будущий родственник. Он вел себя как подобает зятю и относился к Малуфу как к тестю. Он был верным суженым, но слишком пристально следил за выполнением договора. Скрупулезно следовал каждой букве: дабы невеста не находилась в обществе нескольких мужчин, за исключением своего отца и брата. Чтобы никогда не вкушала пищу в присутствии сомнительных женщин. Чтобы жениху было уплачено по двенадцать унций за каждый предмет, если его не окажется в приданом, описанном в договоре. Чтобы невеста не пела в грязные дни.

С невестой он вел себя спокойно и целомудренно. Не настаивал на поцелуях, но часто непринужденно заговаривал при ней о том, что скоро она достигнет того возраста, когда придет пора отдать ему должное как мужу.

В договоре было сказано так: «Обязуюсь обеспечить жену кровом, питанием и одеждой, как подобает сыну Израиля, взявшему жену». Ниже предписывалось: «Обязуюсь исполнять супружеский долг в положенное время». Нотариус скрепил договор подписью и разъяснил последствия, наступающие в случае, если обнаружится, что супруга нечиста: денежный штраф, расторжение брака, изгнание.

Закара говорила об этом устало, капли дождя продолжали стекать по ее рукам на влажный песок. Скоро ее передадут жениху. Скоро она станет женою Айети.

«Скоро, — добавила она, когда гром отгремел в последний раз, — он узнает, что я нечиста».

Все случилось несколько лет назад. Она была еще девочкой. К отцу прибыл гость из Палермо. Он затолкал ее в курятник и зажал ей рот так, что она не могла произнести ни звука. Боль пронзила ее точно железным прутом. От пережитого страха она два года не могла произнести ни слова. Затем потихоньку стала снова разговаривать. Теперь она знала, что такое проклятие: мужчина, проникший в тело женщины.

Она подготовилась к неминуемому позору. К расторжению брака.

И ждала, когда все случится.

Но однажды двоюродная сестра рассказала ей, что у моря, на сайе, живет некий маэстро Урия, врач и святой. Что он умеет сращивать сломанные кости, помогает отчаявшимся, потерявшим голову от любви. И тогда к ней стала возвращаться надежда. Вдруг этот человек сумеет помочь ее беде? Вернуть ей честь и достоинство. Спасти ее от неминуемой гибели.

И она поспешно вымолвила: «Скажи же, где маэстро Урия?»

Когда я рассказала, что уже год, как моего отца схватили и увели, она расплакалась.

Ей было жаль не себя, а меня.

Я же плакала, ибо мне было жаль ее, считавшую единение мужчины и женщины злом. Я вспомнила, как мы с отцом препарировали трупы и рассматривали внутренние органы, и я увидела плод слияния мужчины и женщины, и Урия сказал: «Смотри, Вирдимура, двое стали единым целым».

Мне было известно, что должен сделать мужчина, чтобы произвести потомство. Урия объяснил мне, как мужской орган разрывает женскую плеву, как выбрасывает семя, как оно разлетается по органам женщины.

Но все это обратимо, сказала я Закаре. И я могу тебе помочь, как это сделал бы Урия.

Она с удивлением поглядела на меня. Никто прежде не слыхал, чтобы женщина владела хирургическим искусством и умела сшивать утраченную плеву. Не слыхал, чтобы женщина занималась мужской работой. Чтобы женщина управлялась с загадочными инструментами.

«Вы — ведьма?» — выдохнула она.

После Закары пришли другие женщины. Все они приходили тайно. И всех я оперировала по ночам.

Я снимала боль, усыпляя их морской губкой, высушенной на солнце и пропитанной опием, беленою, соком неспелых ягод тутовника, ежевики, плюща, белладонны, латука и мака.

Прежде чем женщины засыпали, я старательно следовала советам Йосефа, который занимался умалишенными: нужно улыбаться не меньше трех раз, улыбаться как можно чаще, улыбаться всегда.

Не верилось, что стольких женщин мужчины брали силой, а потом несчастных ждали позор и изгнание. Большинству из них не было и двенадцати лет.

Они приходили, одни или с сестрами, с родственницами, с кормилицами. Все они были похожи: отчаявшиеся, сломленные и прекрасные.

Чтобы провести сшивание плевы, нужна твердая рука и в то же время большая аккуратность. Когда я будила женщин и говорила, что все прошло хорошо, я чувствовала себя опустошенной и подавленной, одиночество растекалось по моим венам.

Имя мое передавалось из уст в уста, его шептали, произносили лишь намеком, говорили по секрету, от женщины к женщине. Все знали, что, если мужчина, будь то жених, муж или священник узнает о том, чем я занимаюсь, меня ждет костер.

Когда я не работала, я читала записи Урии. Но я так и не открыла второй сундук, в котором, как сказал отец, он спрятал мое прошлое и с познанием которого велел не торопиться. И ждать, когда придет время.

Но я даже не знала, чего именно ждать.

Шли годы. Я так ничего и не разузнала об отце. Вся моя жизнь протекала в пещере. Внутри я обустроила себе дом, снаружи умело маскировала вход растительностью. Я просыпалась на рассвете, кланялась солнцу, как учил меня отец, мылась в морских волнах. Питалась корнями и пшенной лепешкой или поджидала отлива, когда крабы выходили на сушу и их можно было наловить и приготовить на огне. Мне нравилось лежать неподвижно, в лучах солнца, чувствуя, как от мыслей сдавливает лоб. Море накатывало и разливалось, украшая меня светящимися сполохами, точно платьем. Как прекрасно было дремать, не зная ни времени, ни ожидания, ни смерти. Как легок был этот морок, сотканный теплом, на этой безлюдной земле.

Но потом во мне снова пробуждался страх. А если кто-то меня увидел? А если на меня нападут? И я снова укрывалась в пещере, пряталась среди мешков с плодами рожкового дерева. И хоть меня никто не искал, я продолжала скрываться.

Я чувствовала себя загнанной не только из-за опасности. Меня преследовали вопросы, на которые не было ответов. Меня пожирала жажда правды. Кто я? Я не могла стать врачом, ибо никакие законы — ни израилевы, ни прочие — не дозволили бы женщине считаться врачом. Не была я и повитухой. Не была ни невестой, ни матерью, ни дочерью. Я была местной и в то же время чужой. У меня было имя, но его было некому произнести.

Быть может, я была одним из тех незримых пророков, кто — подобно Иеремии — возвещал о том, что на всех нас кровь младенцев?

Нет, я была просто женщиной. Невиданной тварью, кем-то вроде драконов и единорогов.

Шабе́ явилась на рассвете Пурима, дня очищения. В ее волосы были вплетены виноградные лозы. На ней было зеленое одеяние, которое она украсила ракушками. Хрупкое, вертлявое тело, раскачивающееся туда-сюда. Если бы не едва наметившаяся грудь, ее легко можно было принять за ребенка, потерявшегося в своих фантазиях. Или за неземной дух, не ведавший мирской жизни. Когда-то ее волосы были цвета каштана, но она выкрасила их соком тутовника, и теперь они отливали темно-лиловым оттенком, какого не встречалось у девушек ее возраста.

Глаза же ее были то цвета земли, то цвета неба. Они все время менялись, как это бывает с погодой. Таким же был и ее рот, застывший в небывалом удивлении, потому что Шабе не знала скуки, она появилась на свет, чтобы забыть о всяком зле.

О том, что ее изнасиловал один из двоюродных братьев, она даже не знала, ибо с шести лет жила среди призраков и химер. По словам матери, Шабе вдруг охватила горячка, необъяснимая и непонятная, от которой она словно потеряла рассудок. Когда же жар отступил, девочка потеряла память, стала говорить с мертвыми и могла развеивать чужие страхи.

Она и сама не знала, как это получалось. Одно лишь ее присутствие отгоняло любые кошмары. Словно Шабе излечивала всех, правда, сама не ведая, в чем была ее сила.

Ко мне ее привели не для того, чтобы восстановить ее девственность. Шабе не предстоит стать чьей-то женою, объяснила ее мать, но если бы вы могли ее излечить, госпожа Вирдимура… Если бы вы могли вернуть ей разум… Я знаю, что вы пророчица, что вы врачевательница, что вы святая.

«Нет, я не святая, — ответила я, а Шабе тем временем следила за полетом чаек и пела песню облакам. — Ваша дочь разумнее многих. Когда-то человек по имени Йосеф объяснил мне, что безумцев невозможно излечить, они водят дружбу с Господом. Все, что можно сделать, — улыбаться им».

Женщина злобно посмотрела на меня. В негодовании она повернулась, чтобы уйти. Слова о том, что безумцы водят дружбу с Господом, показались ей оскорбительными. И то, что я не приняла близко к сердцу ее беду, показалось ей непомерной гордыней. Разве мне не известно, кто она? Из какой семьи? К тому же она была вдовой и вновь собиралась выйти замуж, а новый супруг даже слышать не хотел о такой падчерице.

Положив у моих ног мешок, набитый одеждой, она удалилась, не попрощавшись. Быстрым шагом двинулась прочь, сняв обувь, чтобы перебраться через каналы, и ни разу, ни разу не оглянулась.

Брошенная, Шабе так и стояла у входа в пещеру, продолжая петь. Она обмазывала свое одеяние фекалиями, и, улыбаясь, твердила: «Не бойся!»

Сложно сказать, сколько ей было лет. Время для нее как будто застыло, остановилось, она существовала в собственном мире, отрезанном от привычного остальным.

И все же Шабе никогда не грустила. Она и не поняла, что мать ее бросила. Ей были неведомы разочарование, злоба и ненависть. Она никогда их не знала, а может, тут же забывала о них. Для нее существовало лишь настоящее.

Каждый день начинался для нее так, словно до него ничего и не было. Каждое утро порождало в ней радость и удивление: она удивлялась морю, омывающему ее тело, собственной моче, стекающей по ногам.

Она жила так, словно была первой женщиной на этой земле, а может, последней. С глубоким чувством Бога. Со страстью. В тревоге от непостижимости истины.

Первым делом она взяла вещи, которые оставила ей мать, и сшила их в единое целое. Парчовые туники, плащи из восточных шелков, льна, конопляной ткани… Среди прочего было и хлопковое платье, недавно прибывшее из порта Тира или Акры, на ощупь напоминавшее шерстяное, но гораздо легче и мягче. Наконец, когда работа была сделана и вся одежда сшита воедино, Шабе растянула огромный лоскутный ковер поверх канала и побежала по ткани, кружась в танце. Ей казалось, что, сшив рукава, несколько человек превратились в единое существо, вобравшее в себя остальных.

«Одно громадное тело связало все тела», — говорила она. Когда я спрашивала, что это значит, она отвечала: «Это соединившиеся люди, что ищут и находят друг друга».

Затем она гладила мне виски, уши, глаза и говорила: «Ялдати, доченька моя». Она следила, чтобы я ела. Чтобы я ходила чистой. Она разглядывала мои ладони и растирала их молоком. Расчесывала мои волосы и заливалась громким, бурным смехом, потому что они были рыжего цвета. Цвета огня, цвета граната, цвета коралла, как она говорила. Цвета всех цветов, цвета, который притягивает любовь.

Может, она думала, что я ее младшая сестренка, за которой надо приглядывать. Или ее питомец. Иногда она принималась разыскивать у меня хвост и, когда убеждалась, что под платьем его нет, нежно утешала меня, приговаривая: «Бедная зверушка…»

Шабе была чиста. Она была благословенна. Она меняла вокруг себя все без всяких перемен. Она была первооткрывателем без открытий. Она была ровно такой, как рассказывал Йосеф. Близкой к Богу.

Я сразу поняла, что она могла бы мне помочь.

Шабе умела разгонять страхи, она говорила, что достаточно просто верить в олам аба, в грядущий рай на земле. В бесстрастные, раненые звезды. В осторожных зверей. Страх не терпит веры, а Шабе верила во все подряд. В ласточку, что стерегла зерно. В надежность паутины, что удерживала воздух. В паука, что ткал ее. В мир, где порхали бабочки, умевшие разоружать злодеев и душегубов.

Она, как никто другой, вселяла мужество.

Я стала привлекать ее к своим хирургическим манипуляциям. Именно она, еще прежде чем я давала болеутоляющее, успокаивала пациенток. Одно лишь ее присутствие дарило им ощущение покоя, помогало телу расслабиться, размягчало ткани и предотвращало обильные кровотечения. С ней женщины дышали спокойно и ровно, в гармонии с ветром. Их сердца бились в ритме моря. Они воссоединялись с творением, и в этом своем возвращении их мышцы расслаблялись, душа высвобождалась, мысль текла, точно горный поток, радостно, неостановимо.

Тело принимало то, что с ним делали.

А еще я поняла, что и сама понемногу высвобождалась. С тех пор как Шабе поселилась у меня, я стала снова заходить в дом.

Я вынесла горелые доски, восстановила лабораторию, отмыла поломанные полки, вычистила выпотрошенную мебель, отскоблила гарь с почерневших полов. День за днем комнаты оживали, поднимались стены, росла крыша. Шабе умела делать какой-то раствор, который затвердевал на солнце. Из него она лепила невиданных зверей всевозможных форм, непредсказуемо скрещенных, породнившихся друг с другом. Ужей с птичьими головами, котов с рыбьими хвостами, собак с совиными глазами. Благодаря этому раствору дом восстал из песка как новенький.

Никогда еще он не был так красив.

Вокруг дома мы стали выращивать цветы, лекарственные травы и водоросли. Мы посадили миндаль, ведь он цветет раньше всех, а плоды его созревают позже других. Позади дома мы устроили огород, где растили капусту, разные клубни и морковь. Наконец мы распрощались с пещерой.

Стоял 1322 год, почтенные доктора.

Мне было лет двадцать.

В 1322 году в Катании закрыли все христианские церкви.

Случилось так, что сицилийский парламент в нарушение договора, заключенного по Кальтабеллотскому миру, утвердил Его Королевское Величество Федериго II королем Сицилии и признал его сына Педро наследником престола. Это стало причиной жестокой войны между анжуйцами и арагонцами за владение Сицилией, так что весь остров утонул в крови. Повсюду слышались призывы: «Прочь, чертовы французы, вон, анжуйцы, чужеземные захватчики. Долой правителей, которые душат нас налогами. Да здравствует король Федериго и его первенец!»

Папе Иоанну XXII это не понравилось; разгневавшись, он наложил на Сицилию интердикт, тем самым запретив вершить на острове все церковные действия.

Тринакрия стала проклятой землей.

Интердиктом были запрещены все таинства и требы, нельзя было молиться христианскому Богу и крестить детей, совершать паломничества и крестные ходы, а если кто осмелится звонить в колокол накануне Рождества или во время Великого поста, тот будет предан анафеме.

Из этого следовало, что женщины не могли выходить замуж и принуждались к сожительству — или же их запирали в монастырских обителях.

Бастарды рождались все чаще, а поруганных молодых женщин становилось все больше. И вскоре не только среди потерявших честь иудеек, но и среди христианских женщин стали ходить слухи о некоей Вирдимуре, дочери Урии, еврейке, а может и еретичке, колдунье и ведьме, которая водит дружбу с чертями и безумцами, общается с чудищами и выходит лишь по ночам.

Они шли ко мне отовсюду, с детьми, не знавшими отцов, вцепившимися им в юбки, незамужние, гонимые за прелюбодеяние, обвиняемые в вольном поведении, но при этом никогда не вкушавшие ни малейшей свободы. Толпа одиноких, неприкаянных женщин, которых Шабе гладила по голове, дабы развеять их страхи, и которым я давала временное прибежище от непогоды, постелив в пещере то, что было.

И все они были больны. Иные — телом, подхватив венерическую болезнь, о которой не могли рассказать, вызывавшей постыдный зуд и болезненные гнойники. Иные — духом, оттого, что витали в облаках или возжелали не того мужчину.

И все они молили о помощи, многоголосый их вопль был болью самой матери-земли, а она, земля, и есть то самое единственное израненное тело, исцелить которое не в силах ни один лекарь. Он не поможет ей ни снадобьями, ни инструментами. Единственное, что может здесь врач, — признать ее муки и сострадать им.

Я не отказывала никому и ни с кого не просила платы, ибо внезапно поняла, о чем говорил мне отец, маэстро Урия: ни вера, ни язык ничего не значат, когда на тебя с надеждой и трепетным ужасом смотрят чьи-то глаза, потому как в этих глазах и есть сам Господь Бог, почтенные доктора.

А где Господь, там и красота.

Оказав необходимую врачебную помощь, я обучала их. Каждой я показала, как очистить, обеззаразить, перевязать.

У многих зашить рану не вызывало затруднений, они привыкли обращаться с иглой и нитью, поняли, что шитье годится не только для льняных отрезов, но и для тканей телесных, ведь в обоих случаях ты не просто соединяешь вместе два края полотна — ты соприкасаешь их в поцелуе.

Самых робких я научила, как сохранять сосредоточенность и твердость руки, что не стоит вдыхать испарения крови, что следует проявлять милосердие к любому телу, пораженному хворью. Болезнь не проклятие, объясняла я. Это лишь знак того, что Небесный отец сотворил нас хрупкими и слабыми, дабы мы помнили, что каждый, кем бы мы ни были, обратится в прах, что все мы конечны и смертны.

Женщины слушали меня и всё больше изумлялись, они без всякого отвращения омывали тела больных и тайком поглядывали на меня. Они научились заботливо обеззараживать инструменты. Готовить с мудростью. Утешать, успокаивать, перевязывать, никуда не спеша.

Одни научились хирургическому искусству, другие обратились к наукам, как настоящие ученые. Я приютила их в шалашах неподалеку от дома, а Шабе обустроила им постели из листьев, шуршавших при каждом движении тела.

Вместе мы выращивали овощи. Разбили огород к югу от дома, где больше солнца, перекопали землю, чтобы избавиться от сорняков, камней и ракушек. Взрыхлили ее, удобрили козьим пометом, чтобы она стала мягкой и щедрой. Мы сажали семена ровными рядами, чтобы можно было ходить меж них и наблюдать, как растут овощи. У нас росли три вида цикория, капуста, порей и шалот.

Трапезничали вместе, ели то, что готовили сами, по очереди, в зависимости от того, что у нас было. Никто не просил платы за свой труд, каждая привыкала к такой жизни, где мы делили то, что имели и отказывали себе в том, чего у нас не было.

Всех женщин воодушевляла непривычная для них забота друг о друге. Столь странное единение здоровых и больных. Прежде они не знали ничего подобного.

Я повторяла им слова маэстро Урии о том, что лечение продлевает и жизнь врачевателя, ибо сам врач лечится уже оттого, что заботится о других. Не бойтесь, говорила я. В человечности обрящете все, в том числе и жизнь вечную.

Я распределила женщин так, что каждая имела свое предназначение, ибо были среди них те, что спокойно принимали смерть, и их я просила оставаться с умирающими. Другие же больше годились для того, чтобы встречать новую жизнь, и этих я научила принимать роды.

Объясняла им, что ритуал вступления в мир не менее важен, чем уход из него, ведь оба обряда требуют тепла и приятия.

Девочке в пупок насыпьте щепотку соли, учила я, а в рот положите немного меда, на детородные органы же насыпьте сахара, да принесут они в будущем большое потомство. А ежели родится мальчик, положите ему на живот священную книгу и подстригите ногти, чтобы он мог зажать в кулачке монету. Смочите губы его ванилью и вином, чтобы, взрослея, не стал он заикой. Когда же исполните то, что нужно, прежде всего сядьте и помолитесь и ждите скорбного часа. Ибо немногим из этих детей суждено выжить. За всех же остальных — за мечтателей и простодушных, за тех, кто чист, кто хрупок, кто терпит лишения, кто нетороплив, кто задумчив, за поэтов и кладоискателей, — читайте литании предков и приступайте к священному посту.

Я стала перестраивать дом. Стало ясно, что нам нужны новые комнаты, просторная лаборатория, койки для больных. В Катании были странноприимные дома при монастырях, почтенные доктора, но больше для стариков и вдов, нежели для больных. Братья, сестры и послушники, что там трудились, были тесно связаны с мирской жизнью и занимались в том числе прокладкой дорог, а также распоряжались имуществом жертвователей.

Поэтому братства старались строить госпитали поближе к мостам: не столько для того, чтобы принимать путников, а чтобы сподручнее было следить за дорогами.

У больных не было пристанища, которое стало бы для них домом, из окон которого можно было бы наблюдать за ходом небесных светил или непрекращающимся потоком не знающих устали паломников со всего света. И не было рядом врача, которому можно было шепнуть: «Побудь со мной — ночь так длинна, а путь мой столь долог и плечи слишком хрупки, чтобы вынести его». И не было таких монахов, которым можно было взмолиться: «Позаботься обо мне, нежно омой меня. Или не видишь бренное тело мое, вынужденное тяжко скитаться по этой земле? Пожалей же его, поплачь над ним, и встрепенется оно от счастья и радости и позволит проводить его до последней черты, до последнего вздоха его».

Я стала подумывать о новом устройстве госпиталя — такого, куда человек мог бы прийти не просто как больной, где сожительствовали бы хворые и выздоравливающие, здравые и безумные, лечащие и вылеченные.

Я поведала об этом Шабе, и она задумалась, рисуя руками в воздухе воображаемый мною мир, где никто не мог бы назваться здоровым, потому что все мы больны и изранены и балансируем на краю пропасти.

Я спросила у нее: «Думаешь, я сошла с ума?»

Шабе засмеялась и крепко меня обняла. Ее ответ поразил меня. «Нет-нет, — сказала она, — это мечта лунатика, что бродит по ночам в полном сознании».

А раз так, то он всемогущ.

В новом госпитале были не палаты, а комнаты. Комната для дневного времяпрепровождения, откуда можно было наблюдать рассвет и следить за полетом фламинго. Помещение, где можно было помыться теплой водой с экстрактом розмарина. Трапезная, что граничила с сайей, чтобы свежий морской ветерок пробуждал аппетит. Столы стояли с подветренной стороны, чтобы в пищу попадали йод и соль. Комната вечернего бдения, где можно было помолиться или почитать, служила и для моих занятий: там я давала уроки медицинского дела и хирургии, объясняя то, что прочла в записях Урии. Наконец, комната для сна, где конопляные гамаки подрагивали на ветру и укачивали потерявших присутствие духа.

Мы не держали рабов.

В те времена было принято покупать в услужение детей, привезенных с севера Африки и с гор Барка. Самые младшие стоили по тринадцать унций, и евреям было разрешено держать их, пока те не обратятся в христианство.

Но я хотела, чтобы в моем госпитале прислуживали хозяева.

И мы не брали деньги взаймы.

Мы продавали на рынке фрукты с нашего огорода; расшитые женщинами покрывала; сосуды, сделанные из смеси, что готовила Шабе. У сайи, в гончарных, обжигали кухонную утварь, расписную керамику, тары, вазы, плошки для масла. Ткацкие мастерские работали без перерыва. Мы делали не просто ткани, но и гобелены на вертикальных станках. Мы стали выращивать лен и набрались опыта в том, когда лучше его сеять и когда пора собирать.

Хорошо шло и изготовление мазей, припарок и микстур. Самой успешной оказалась пиперата — настойка на основе специй и перца, которая способствовала пищеварению и помогала от воспалений; ее можно было использовать и для готовки, потому что она придавала вкус и рыбе, и вину, и яйцам.

Мы сами делали бóльшую часть лекарств, которыми лечили больных, смешивали серу, квасцы, мышьяк, ртуть. Еще мы умели делать духи, экстрагируя и настаивая на воде цветы и добавляя к ним животный жир.

Богатства мы не нажили, но и не бедствовали, у нас не водилось излишков, но хватало всего необходимого, не было переизбытка, но от голода мы не страдали.

Мы просто жили, оказывая помощь тем, кто к нам приходил, прощаясь с теми, кто выздоравливал, но обучая тех, кто выражал желание остаться, будь то мужчина или женщина.

Гонимые и преданные, лишенные крова и обесчещенные — вот кто входил в нашу общину. Нас не объединяли ни кровные узы, ни социальный статус, ни вера. Еврейки жили с христианками, и неважно, что одни говорили на арабском, а другие — на местном диалекте. Мы грамотно распоряжались тем, что имели, и нам всего хватало. Наша сила была в каждом нищем, в каждом изгнаннике, в каждом молящемся. Вот почему мы возвели бедный, а потому обильный дом, почтенные доктора, где ни один врач не почитал себя важнее больного.

В 1325 году явилась первая проверка.

Главной причиной стало то, что в нашем госпитале еврейки не носили красную нашивку и были неотличимы от христианок. Власти Катании постановили, что евреи должны «с левой стороны над левой грудью иметь красный круг, а иначе должны будут заплатить один золотой».

К тому же еврейские женщины, что жили у нас, не имели родных или кого-то, кто мог бы говорить от их имени. Поскольку у них не было ни отца, ни мужа, им следовало назначить мундуальдо, как сказали священники, — представителя, который занялся бы их делами.

Кроме прочего, я не могла предоставить гарантий хорошего лечения, ведь у меня не было образования и я не могла доказать свои навыки. Священники вопрошали: «Кто она такая? Держать госпиталь без врача запрещается, а Вирдимура никак не может пользоваться лицензией Урии, да покоится он с миром!»

К тому же я была женщиной, а потому и сама считалась нездоровой. Болезнь моя называлась infirmitas sexus, слабый пол.

Священники постановили: «Вирдимура не ходит в храм, не соблюдает обряд очищения. Она не держит траур по отцу, не скорбит, как положено, не носит черных одежд, не читает молитв по усопшему, не обращалась к плотнику, чтобы снять мерки для гроба. Она не проводила покойного на кладбище и не надрывала одежд, приветствуя ангела смерти».

Когда же я ответила на это, что мой отец не умер, а исчез, они еще больше обозлились и в знак презрения закрыли глаза и заткнули уши, дабы не видеть и не слышать меня, ведь я — которую не желали ни видеть, ни слышать — для них не существовала, почтенные доктора.

Священники редко покидали джудекку. Их жизнь протекала там. То был отдельный мирок внутри другого мира. В джудекке они были независимы, имели политическую власть, вершили суд, занимались административными и наследственными делами. В джудекке они могли собирать налоги. В джудекке они открывали школы, основывали кладбища, госпитали, мясные лавки и нотариальные учреждения. Они объединялись в совет, который избирал старост и назначал ответственных за сборы податей.

Но в 1310 году король Федериго ввел серьезные ограничения: иудею больше не дозволялось открывать лавку, если над ней не было вывешено красного круга. Было запрещено работать шохетом, совершать обрезание за пределами квартала. Кроме того, евреи не могли выходить из дома после определенного часа.

Лишь в редких случаях священникам дозволялось устраивать процессии за пределами квартала: они выходили почтительной, размеренной поступью, с намасленными блестящими тфилин, готовые обвинять, казнить и карать.

Так они поступили и в тот день.

В облачениях, подобных тем, что надевали во времена Исхода, процессия двинулась в путь от замка Урсино, аккуратно разрезав надвое тучный коричневатый город, двигаясь мелкими размеренными шагами под дамасским балдахином. Она старательно огибала все греховные места. Вроде арабского рынка, где разделывали мясо. Площадей, где стоял цирк и размещались бродячие артисты. Публичных домов. Она останавливалась лишь на еврейских дворах, где на несущих балках читалась надпись «Шма Исраэль», и у еврейских судов, где из окон свешивались свитки с изречениями закона. Огибали и те дома, где жили многоженцы, где кто-то сидел в тюрьме, где женщина почила, не родив детей, где имелись слабоумные, должники или умалишенные.

Когда же процессия добралась до моего госпиталя, священник смолк, дернул за колокольчик и, наконец, произнес: «Мы разыскиваем Вирдимуру — ту, что не вдова, не жена, не дочь, не жрица и не святая».

Мне предъявили обвинение в проституции.

Другого обвинения для незамужних женщин, которые не выходят из дома и пускают к себе мужчин, имеют незаконнорожденных детей и не соблюдают дней очищения, у них не было.

Священники постановили, что расположение и обустройство комнат в жилище не соответствовало положенным для госпиталя, как я его называла. Там не было проходов, а лишь обставленные комнаты, очевидно предназначенные для занятий блудом. А женщины не только принимали роды, но и делали растирания, занимались пением, готовили, лепили посуду и шили. Бросалась в глаза и лаборатория с большим количеством сосудов, где содержались какие-то порошки, масла и мази. Где доказательства, что все это обычные лекарства? Кто мог подтвердить, что это не магические зелья? Кроме того, с больных не требовали никакой платы, а стало быть, очень сомнительно, что здесь и правда занимались хирургией, к тому же не было следов пребывания здесь мужчины, который мог бы руководить больницей. Кто был хозяином госпиталя? Кому принадлежала земля, что шла от берега до самого огорода?

Меня взяли под стражу. Заковали в стальные кандалы, как скот, обрезали мои рыжие, огненные волосы, хрустнувшие под ножом и упавшие на землю, в грязную лужу.

А потом начался допрос.

— Имя?

— Вирдимура.

— Отец?

— Урия.

— Мать?

— Она умерла до обряда очищения.

— Вера?

— Еврейская.

— Есть ли у тебя муж?

— Нет.

— Вдова ли ты?

— Нет.

— Чем занимаешься?

— Врачеванием.

— Врачеванием? — загудели священники. — Есть ли у тебя на то разрешение?

— Нет.

— Умеешь ли ты готовить микстуры, работать ланцетом, делать прижигания, пользоваться щипцами и зашивать раны?

— Да.

— Берешь ли ты плату за свою работу?

— Нет.

— Пользуешься ли скипидаром, дабы обесплодить мужчину и жену его?

— Нет.

— Выращиваешь ли агримонию, дабы лечить от бесплодия?

— Нет.

— Торгуешь ли ты своим телом?

— Нет.

— Кто может это подтвердить? — вспылили священники. — Если ли хоть кто-то, кто может это засвидетельствовать, и не какая-то шлюха, а уважаемый и достойный мужчина, который имеет право выступать свидетелем на процессе?

В этот самый момент наступила тишина, нарушаемая лишь южным ветром, как вдруг раздался голос.

Громкий, решительный, знакомый.

— Я могу это засвидетельствовать, — произнес он, появившись невесть откуда. — Я, Паскуале Де Медико, сын Йосефа.

То были годы учения и годы странствий для Паскуале Де Медико, сына Йосефа.

После того как они покинули наш дом, его отец пожелал, чтобы Паскуале начал практиковать медицинское дело. Несмотря на то что евреям не разрешалось обучаться в университете, Паскуале — хоть и неофициально — все же посещал занятия, чтобы получить лицензию.

Паскуале рассказал мне, что в Падуанском университете, где он провел несколько лет, он прочел трактат Аверроэса[6] «Куллийят» — в переводе Бонаказы он назывался «Основные принципы медицины». А однажды, во время затмения, ему удалось посмотреть сочинение Бруно да Лонгобукко о хирургии[7].

Но все это были запрещенные тексты, о которых говорили лишь шепотом, содержание которых передавалось наскоро записанными каракулями. Копий с них было ничтожно мало, и посмотреть их давали всего на сутки, после чего студенты-христиане требовали их обратно.

Паскуале проводил дни и ночи за чтением этих сокровищ. При скудном свете свечи или луны. Он терпеливо переписывал все термины, рисовал органы, записывал диагнозы и способы лечения. Ему довелось созерцать всю красоту человека.

Какой неведомый создатель смог сотворить такое сплетение мышц, жил, кровеносных сосудов? И что такое болезнь, как не возможность беседовать с Господом?

За годы учебы Паскуале понял, что врач находится в постоянном диалоге с вечностью, что он своего рода проводник, который как никто другой близко соприкасается со смертью.

А смертей он, Паскуале Де Медико, сын Йосефа, видел немало.

Смерти невинных детей, не ведавших, что их тела захватила хворь, отупленных нуждою и голодом. Они засыпали у него на руках, пока он слушал их сердца. Пока пытался расслышать в дыхании опасные хрипы. Выживали лишь немногие новорожденные. Остальные погибали от цинги, рахита, огня святого Антония и столбняка.

Паскуале ни разу не сообщил о смерти ребенка холодно, как поступали другие врачи. Уход малыша был для него свят, как полет голубицы, его следовало оплакивать и помнить о нем.

И смерти женщин. В родах, от потери крови, от неудачных абортов. Еще недавно они были здоровы, танцевали, щелкая каблуками до зари, набивали чучела, чтобы они отпугивали ворон. Прекрасные и исполненные тайн, в их взглядах сквозило прощание. Но тут подступала болезнь, вытягивая силы, сердце улетало куда-то вдаль, и они покидали этот мир с загадочной улыбкой, а потрепанный подол их одежд был испачкан кровью.

Наконец, смерть отца.

Все случилось внезапно, несколько лет назад, в Константинополе, всего в шаге от широкого канала, позволявшего морю зайти в порт. Огни мечетей сверкали, вздымались ввысь алтари. Небесный свод открывался тому, кто рисковал пуститься в дорогу. И отец Паскуале, Йосеф, сразу все понял. Он был на короткой ноге со смертью и потому сказал: «Паскуале, свершается, уже скоро, подготовься, достань талит, пожелай моей душе благополучного пути. Не забывай улыбаться, вершить жест благословения и посади гаркад. Сделай мне такую могилу, чтобы ее мог развеять пустынный ветер, как положено временному приюту. Тогда я смогу пройти. Начерти на песке мое имя и дождись, когда ветер заметет все буквы, лишь тогда оплачь меня над едва заметным углублением, что останется от могилы».

Это стало вторым горем в жизни Паскуале. Оно пронзило его плоть страшной болью, точно его ударили хлыстом.

Как и у меня, у Паскуале Де Медико никогда не было матери. Как и я, он ничего не помнил о ней.

Он рассказал, что она умерла в пути, когда Паскуале было чуть больше трех лет. В пустыне Намиб, в одном из оазисов, она присела и прошептала, прикрыв глаза: «Я устала, Йосеф».

Ее тело так и осталось там, среди дюн, под звездой безвозвратных потерь.

Паскуале искал ее месяц за месяцем. Месяц за месяцем он расспрашивал о ней путеводные созвездия. Месяц за месяцем рыл землю. Месяц за месяцем залезал на деревья и кричал: «Где ты, где ты прячешься?»

Но никто ему не отвечал. Лишь ветер доносил до него порой слабый зов, жалкий отголосок утраченной любви.

Мне это было знакомо.

Я тоже не единожды искала мать.

Мне тоже хотелось, чтобы кто-то подстригал мои волосы, говорил, от какой еды просыпается бодрость, от какой — клонит в сон. И когда у меня впервые пошла кровь, чтобы кто-то сказал мне: «Теперь ты стала нидой, но после омовения снова сможешь петь».

Я всегда была дикаркой и не умела сдерживаться, ничего не знала об украшениях, не интересовалась ни платьями, ни бусами, ни белилами и румянами.

Единственным примером для меня был Урия.

Я носила его туники, надевала его обувь, отвечала резко, ничего не стеснялась, мне не приходило в голову, что для того, чтобы справить нужду, надо присесть.

Я игнорировала хитрости обольщения, у меня не было желания нравиться, приукрашивать себя. Единственное, что у меня было, — это зеркальце, которым я ловила солнечных зайчиков, а моим единственным праздничным одеянием был митпахат из египетского шелка, принадлежавший моей кормилице, который чудом сохранился после пожара.

Ни я, ни Паскуале не понимали до конца, что значит быть женщиной. И когда мы брались лечить их, в нас говорили нужда, жажда, боль.

Желание обрести мать.

Перед смертью Йосеф Де Медико отдал Паскуале документ с золотыми краями, на котором стояла печать.

И с улыбкой сказал: «Передай это ей, но не раньше, чем повидаешь мир». Он не назвал моего имени. Не сказал: «Езжай к ней, на Сицилию». Он лишь выдохнул «ей», зная, что сын поймет.

Паскуале взял документ и спрятал его под одежды, в самое заветное место. Затем он омыл отца и завернул его в тахрихим, покрыв его тело поцелуями.

И отправился в путь.

Йосеф не хотел, чтобы Паскуале возвращался на Сицилию, не познав прежде земель Греции, Британии, Германии. Учись у всех народов, сказал он сыну. Выбери у каждого то, что станет навсегда принадлежать тебе. Не отвергай чужие обычаи, не беги от труда, не совершай греха. Люби каждую из женщин, но не претендуй на них. Как можно больше читай, по книгам и по звездам. Мечтай, но оставайся на земле. Не думай, что мечты существуют, чтобы бежать от реальности. Люби жизнь такой, какая она есть. Ты сможешь лучше ее разглядеть, если сумеешь ее представить. Пусть руки твои будут пусты, сердце полно, а башмаки стесаны и поношены. И когда ты объедешь много земель и переночуешь на сотнях постелей, когда ты вылечишь сотни больных и возлюбишь их, когда ты похоронишь сотни мертвецов и оплачешь их как собственных детей, тогда — и только тогда — возвращайся к ней.

И Паскуале тронулся в путь. На гору Афон, где он прочел «О лекарственных веществах» Диоскорида[8] и где монахи научили его подниматься с рассветом и гнаться за ночью. В библиотеку Монтекассино[9], где ознакомился с трудами Галена и понял, что никто так не мал, как Бог. Затем он отправился в Испанию, карабкаясь по горам вслед за хромыми ослами, туда, где гнездятся орлы, что не боятся обрывов и бросаются в пропасть, рассекая воздух острыми клювами.

И в каждом месте Паскуале собирал знания о врачевании. В Толедо торговец пряностями научил его готовить сироп от кашля на розовой воде. В испанских странах Паскуале раздобыл рецепты монахов-отшельников, они же научили его, как победить уныние: «Возьми немного порошка шафрана, словно берешь щепотку соли, и столько же мелкого ладана, затем добавь свежий желток и взбей его в миске с этим порошком; потом сделай небольшие примочки и обмокни их в указанную смесь, дав пропитаться; положи на лоб болящему, сменяя их по мере высыхания; и через два или три часа он будет здоров».

Когда Паскуале оказался в Севилье, он раздобыл там «Канон врачебной науки» Ибн Сины, известного как Авиценна, энциклопедический труд, переведенный на латынь Герардом Кремонским.

Он даже добрался до порта Яффы, чтобы отправиться в Иерусалим и затем в Триполи на торговом судне, взявшем триста пассажиров. Он босиком прошел по пути святого Иакова, чтобы оказаться в Сантьяго. На этой дороге Паскуале встретил самых разных паломников. Христиан, что искали милости Божьей. Евреев, что уверовали в Христа и хотели обратиться. Отпущенных висельников, что избегли наказания, оговорив недруга как «колдуна, вора, убийцу и поджигателя».

В своих странствиях Паскуале избегал злоумышленников, желавших его ограбить, платил пошлины лордам, чтобы перейти границы разных государств. Ночевал в лесах, на постоялых дворах, в трактирах. Он соглашался, когда его предлагали подвезти почтовые повозки, торговцы горшками или льдом, бродячие артисты. Занимался любыми ремеслами, дабы прокормить себя и бесплатно врачевать страждущих.

На этом пути он понял, что представляет собой человек. В жаре ли, в холоде, в богатстве и в бедности, в доступном и в невозможном. Он заводил разговор со всем, что его окружало. И все это он пропускал через свое дыхание, ведя себя как отшельник, ищущий прощения.

В неполные двадцать пять лет глаза Паскуале уже были полны тайны, бесприкрасного света обретшего покой человека, силой, которой обладает тот, кто сносил в пути не одну пару сандалий. Он шел смиреной походкой, волосы его касались пояса, одежду держала на талии простая веревка. Широкие, обожженные солнцем плечи, загоревшее лицо искрилось улыбкой. Встретив прохожего, он тепло приветствовал его и интересовался, не нужно ли чем помочь.

Паскуале не имел ничего общего с еврейскими врачами, носившими бумазейные штаны, к которым подвешивался кошель для монет. Не было у него ни конопляной рубашки, ни конической или фетровой шляпы, ни парчового плаща, отороченного мехом. На нем была длинная туника, доходившая до пят, да дорожная сумка с множеством карманов, набитых хирургическими инструментами, пузырьками со снадобьями и коробочками с мазями.

Денег у него не было. Он не брал платы за лечение, разве что пищей. Говорил Паскуале мало, предпочитая слушать и улыбаться, впитывая в себя усталый шум окружающего мира.

Его привлекали животные, одиночки, изгои. Он оплакивал отверженных. Если в детстве он любил сломанные предметы, то теперь замирал перед теми, кого сломала жизнь, кто несовершенен и не нашел себе места. Он считал их хранителями тайны, истинными обитателями вселенной.

Он сторонился ладана, новолуний, идолов.

Пугало его только безразличие.

Больше он ничего не боялся, почтенные доктора.

Вот почему, когда меня арестовали, он не выказал страха. В его голосе не было сомнений. Он смотрел священникам прямо в глаза.

И взгляд его был так не похож на прочие, что все умолкли.

Кто этот чужак, что говорил на их языке, готов был свидетельствовать за шлюху, был так уверен в себе, говорил спокойно и не боялся последствий?

Он не был похож на еврея. Скорее, он казался греком, но в нем было и что-то от испанца. Но в любом случае разве не знал он, что законом запрещено лжесвидетельство? Или не ведал, что за ложь его ждет расплата? «Предашь давар и обретешь девер» — убьешь слово — обретешь чуму, кровь, голод и войну.

И вопрошали они:

— Кто ты и по какому праву защищаешь предстоящую тут Вирдимуру? Есть ли у тебя бумаги, которые доказывают, кто ты и откуда? Мы не видим на тебе знаков избранного народа. Иудей ли ты?

— Да, я иудей.

— Из какой же семьи?

— Де Медико.

— Не родня ли ты тому Йосефу, что занимался врачеванием в африканских землях?

— Я его сын.

— Какова же причина, что мужчина из рода Де Медико вступается на суде за шлюху?

— Она не шлюха, а моя нареченная. И у меня с собой документ, подтверждающий шидух, соглашение, заключенное в 1312 году нашими отцами, Урией и Йосефом.

И тогда Паскуале выразительно посмотрел на меня, точно желая передать мне: «Прости, не так я хотел тебе это сказать, мне хотелось бы прошептать тебе это тихо, под яркими звездами».

Священники не спешили меня освобождать.

Сначала они хотели изучить шидух, убедиться в том, что подписи подлинные, что в нем оговорено приданое и перечислено имущество. Земля и сайя, окружающие дом, без всякого сомнения, принадлежали Паскуале, Урия передал их ему при заключении брачного договора. Кроме того, у Паскуале была лицензия, и теперь никто не осмелился бы сказать, что в госпитале нет человека, имеющего право врачевания и обладающего необходимыми навыками.

В документах были перечислены все пожитки, вся мебель и все предметы домашнего обихода. То было мое приданое, и я вспомнила, как незадолго до прибытия Йосефа Урия потребовал, чтобы я начистила всю нашу утварь, выложила напоказ все наше добро, ковры, инструменты, кухонные принадлежности.

Стало быть, Урия подготовил все, не говоря мне ни слова, он выбрал мне мужа, он продумал все до мелочей.

Почему же он ничего мне не сказал? Почему скрыл это от меня?

Это было не похоже на Урию. Он всегда посвящал меня во все. В то, как живут и как умирают. В то, как восходит звезда, с земли или с моря.

Оставался лишь один ответ.

Мой отец уже понимал, какой конец его ждет. Он знал, что скоро покинет меня.

Он знал, что должен меня защитить, почтенные доктора.

Меня освободили десять дней спустя, когда убедились, что подписи подлинные, документ действителен и составлен как надо, включая список приданого. Все это время я находилась в камере замка Урсино, связанная веревками, с мешком на голове.

И я была не одна. Хотя я не могла их видеть, я чувствовала других пленниц, связанных и ослепленных, ждущих своей участи, их присутствие выдавало движение воздуха.

— Кто ты такая? — спрашивали они, с трудом выговаривая слова, стараясь повернуться в нужную сторону.

— Я Вирдимура, дочь Урии.

— Урии? — раздался теплый, но усталый голос, подернутый кашлем. — Урии, того самого лекаря, что утешал душу и отгонял боль?

— Того самого.

— Скажите же своему отцу, что его песни излечили меня, что он был прав: музыка способна врачевать.

— Когда же вы видели Урию? Когда он лечил вас своею песней?

— В этой самой камере, дочка, но не помню уж, сколько лет минуло с тех пор. Я ведь живу во тьме. И счет лет веду лишь собственными вздохами. Знаю только, что меня оставили здесь, а его увели. Но прежде чем это случилось, Урия был прикован в этой камере и не мог двигаться; тогда-то он и излечил меня от хвори своей песней. И головные боли, мучившие меня, за несколько дней отступили.

— Но кто бросил его сюда? И в чем его обвиняли?

— Кто знает, дочка. Одно лишь можно сказать наверняка: раз ты попал сюда, значит, нет у тебя друзей ни среди христиан, ни среди евреев.

— Стало быть, его приговорили к казни?

— Не думаю. Я не слышала ни звуков барабана, ни слов прощального благословения. Нет, тут не было ни жуткого воя, ни слов молитвы. Урия не погиб. Я учуяла бы запах смерти. Я собрала бы слезы перед его уходом. Нет… Должно быть, его увезли куда-то далеко-далеко, огромные корабли отплывали тогда в крайние земли, на Восток, в Африку, одному Богу известно…

В эту самую минуту дверь отворилась и в камеру вошел человек. Ничего не объяснив, лишь лязгая засовами, он выкрикнул: «Вирдимура, дочь Урии, невеста Паскуале Де Медико, сына Йосефа».

Я была свободна. Мне грубо развязали запястья, на которых остался след от веревок. С головы сорвали мешок, и мои глаза, отвыкшие от света, пронзила резкая боль.

Когда же я наконец смогла что-то разглядеть сквозь вспышки света и тьмы, я увидела, что там стоял он.

Он был выше своего отца и выше Урии. От него пахло дальними странами, воспоминаниями и заботой. Его лицо было лицом человека, что склоняется до земли, когда видит проросток, готовящийся стать деревом.

Он был еще красивее, чем тогда, когда я впервые его увидела. Борода подчеркивала черты его лица. Брови — взгляд зеленых глаз. Зубы были белыми и безупречными. Широкие плечи привыкли брать на себя любую ношу. Голос его я уже слышала в тот раз, когда он сказал, что я его невеста, когда я не могла улыбнуться ему и ответить: «Да, я тоже принимаю тебя, но не так, как женщину принимает мужчина, я принимаю тебя, как воду ручья, когда хочется пить».

Но сердце его было прежним. Паскуале так и остался ребенком, который шагал за мной, куда бы я ни пошла. Никого не осуждавшим. Чьи ноги сплетались с моими. Я прекрасно помнила, что он мог часами сидеть на корточках под столом, стоило только мне попросить, или удерживать меня на своих плечах, чтобы я была выше всех. Точно так же он не издал ни единого звука, когда я пробовала на нем мятные компрессы и они обжигали его тело.

Меня огорчало, что мне обрезали волосы и я больше не могла ими прикрыться. Что я была такая грязная, растрепанная и некрасивая, что у меня остались только руки, куда больше привыкшие иметь дело со смертью, чем с жизнью.

Меня огорчало, что на мне такая потрепанная одежда. Что после низких потолков камеры я такая скрюченная и едва держусь на ногах.

Но Паскуале, казалось, ничего этого не замечал. Он подошел ко мне. Расцеловал мои запястья там, где виднелись следы веревок. «Пойдем домой», — сказал он, в то время как священники рвали на себе одежды.

Свадьбу мы отпраздновали на берегу, в шаге от моря. Наши клятвы подхватили волны.

Ранним утром Шабе покрыла мне голову покрывалом, сотканным ею собственноручно. Она украсила мои бедра золотыми цепочками и вместе с другими обитательницами госпиталя проводила меня, напевая «Леха доди» («Выйди, мой возлюбленный»).

Поскольку у невесты не было отца, Паскуале сам прочел семь благословений и пожелал мне принести плод. Он сам надел мне кольцо. И в шуме и запахе прибоя произнес: «Вот ты посвящаешься мне по закону Моисея и Израиля».

Не помню, как проходил пир по случаю нашей свадьбы, почтенные доктора. Ни хлеба, что пекли на открытом огне, разведенном прямо на песке. Ни телячьего сердца в сахаре. Ни печенья из мельчайшего помола муки и толченого миндаля.

Не запомнила я и танцев, что чередовались до поздней ночи с песнопениями и звуками лиры. Не запомнила шипения и потрескивания мангальных решеток. Женщин, что завернули меня в белое покрывало и уложили на брачное ложе.

Мне не хотелось надевать ни платья из виссона, ни длинных сережек, ни плетеных сандалий. Не хотелось краситься ни черным, ни красным, чтобы подчеркнуть глаза или губы.

Я все повторяла: «Возьми меня такой, какой меня сотворил ветер, растрепанную и стриженую, нескладную и неукрашенную. Пусть мои волосы разлетятся, как пожелает Создатель, пусть переплетутся и запутаются в нашу первую ночь. Приготовь нашу постель без шелковых одеял. Без перьевых подушек. Без расшитых покрывал. Пусть это будет простое ложе. Пусть это будут простые слова. Аль таазви оти лаолам.

Не покидай меня».

Так началась наша супружеская жизнь. Мы поднимались с рассветом, чтобы удостовериться, что ночь прошла хорошо, что все гости хорошо себя чувствуют, что ветер спокойно влетает в их ноздри. Паскуале спроектировал своего рода мельницу, что с помощью разных труб доставляла свежий воздух к постелям больных. От трубы прямо в рот тянулась канюля, так что самые слабые могли спокойно дышать. Затем он распахал часть сайи и поставил там большие зеркала, которые улавливали свет. Он направил их на баки с водой, чтобы подогревать их даже в холодное время года.

У греков он научился наблюдать за природой. У монахов — вопрошать тишину. У германских народов — правильно распределять силы. Он все сделал так, как велел ему Йосеф. Взял понемногу от каждого народа. Сохранил в себе все обычаи, какие только смог.

Наш дом пополнялся самыми разными изобретениями. Для самых маленьких появилась карусель. В огороде — оросительные каналы. Для стариков — удивительные кресла на колесах. Для каждого отказавшего органа Паскуале придумал что-то свое: слуховую воронку для глухих, палку с колокольчиком для слепых. Шелковые крылья для парализованных.

Он научил всех смеяться не меньше трех раз на дню. Двадцать раз, если подходил прилив. И сто, если кто-нибудь из стариков придумывал стихотворение.

Ночами он покрывал меня поцелуями, он любил меня, разливая по мне свою силу. Я отдавалась ему без тени сомнений, отдавалась, словно исполняя священный обет, я была как заброшенная вещь, наконец-то обретшая свое предназначение.

Госпиталь продолжал расти. У нас появились комнаты для детей. Комнаты для лунатиков. Помещения для животных. Паскуале приводил собак, чтобы люди обрели доверие. Жеребят, чтобы дарить радость. Кошек, чтобы сохранять рассудок.

Часто выздоровевшие больные оставались с нами, чтобы помогать другим или просто не мыкаться в одиночестве. Многим было некуда идти, они были родом из мест, где никогда не заходило солнце. Были и такие смельчаки, что зарабатывали на жизнь канатоходством или прыжками на трапеции. У нас останавливались и лудильщики, и старьевщики, и чесальщицы, и писари. Каждый просил пищи, похвалы, улыбки. Каждому Паскуале говорил: «Барух аба, благословен будь, приходящий в этот дом».

У каждого я пыталась узнать хоть что-нибудь об Урии. Не слышали ли вы о нем, не видели ли его, не знаете ли, что с ним? Рассказ старухи в замке Урсино подарил мне надежду. Отец жив. Я чувствовала его где-то там, где зарождалась ночь, звезды, бури. Я ощущала присутствие отца, когда читала его записи. Когда закрывалась в лаборатории, чтобы сделать экстракт крапивы или одуванчика. Он был жив, потому что теперь, когда внутри меня все горело, теперь, когда я знала, что такое стать единым целым с любимым, я обрела дар предчувствия, почтенные доктора.

Теперь я знала, как различать живых и мертвых.

Понять это было просто. Мертвые не порождали ни чувства ожидания, ни какого-то другого, загадочного, желания. В мертвых не было роковой связи с неведомым.

В мертвых была полная завершенность.

Но Урия взывал ко мне из песка. Он рассекал волны. Он был в каждой вещи, в каждом мудром, скромном, покорном слове. Он говорил о том, что любая болезнь и стремление ее вылечить — лишь попытка постичь тайну. Попытка вырвать из каждой раны отчаянный крик, удерживающий в себе всю тяжесть этого мира, отвергающий все, что конечно.

Урия был жив, потому что больные ворочались в своих постелях. Потому что в каждом из них билось желание всех прочих.

Желание спастись.

В 1330 году пришел голод.

Предвестием его стала засуха. Из Африки донеслись жара и влажность, разносимые ветром.

На канале образовались непонятные водовороты. Резервуары с запасами воды стали мелеть. Свет терзал землю.

Словно настал конец времен. Над людскими поселениями плыл купол одеревеневшего неба. А под ним мир точно застыл. Животные оцепенели в ожидании. Замерли змеи, замерли перепелки. Ящерицы, кролики, жабы.

Паскуале придумал укрытия для посевов, систему резервуаров для очистки морской воды от соли, удобрения из отходов, траловую сеть для рыбной ловли. Но мы с трудом держались на плаву. Больных было слишком много, и накормить их становилось все труднее. И никто из них не платил денег.

В Катании не было совсем ничего. Рынок опустел. Немногие оставшиеся торговцы выкладывали на прилавки тощие мешки с зерном или сахарным тростником. Лишь самые везучие умудрялись завозить из Магриба финики. Сухофрукты и орехи из княжества Салерно. Специи из Александрии Египетской и Сирии.

Крестьяне хлынули в города. За ними оставалась голая, высушенная земля, не дававшая плодов. Они выстраивались в длинные очереди. При себе они имели лишь узел-другой с пожитками. Малолетние дети висели на груди. Рядом плелись хромые мулы.

Все двигались молча, говорить было тяжко. Они шли отупелой, отстраненной походкой. Отстраненной от времени и — на какое-то время — от смерти.

Днем они стояли вдоль дорог и просили милостыню. По ночам воровали и расхищали что могли. Движимые тысячелетним неутолимым голодом, унаследованным от предков. Он терзал их внутренности. Говорил о приближающейся агонии.

Оголодавшие стали умирать. Они умирали у городских стен. На дорогах. Их тела мешались под ногами жителей Катании, вышедших на крестный ход, а из джудекки доносились песнопения псалмов справедливейшему Судии.

Всюду раздавались молитвы о даровании милости. Евреи просили, чтобы с неба упала манна, как случилось во времена Исхода из Египта. Христиане же взывали к святой мученице Агате, защитнице города, дабы вызрело зерно на полях. Епископ даже распорядился, чтобы с саркофага мученицы сняли праздничное покрывало, что в 252 году уже спасло город от извержения вулкана.

Но ярость все же победила. Крестьяне сбивались в банды. В городе началась резня, всюду устраивались засады. Каждый день где-то случался налет.

Наконец, они добрались до моря и до сайи.

Мы только что окончили маарив, стояла глубокая ночь, почтенные доктора.

Первым их услышал Паскуале. Он привык спать вполуха. Слишком много лет он засыпал под открытым небом, прислушиваясь к малейшему шороху, вздрагивая от малейшего движения воздуха.

«Надо бежать, у нас мало времени», — прошептал он, и я не сразу поняла, о чем он говорит. Но бросилась за ним, следуя его указаниям, помогла ему поднять больных и укрыть их в пещере.

И хотя я еще не осознавала, что нам грозит, я подсаживала ему на плечи детей, рожениц, стариков.

Потом настал черед припасов. Мы перетащили в пещеру последние мешки зерна, сушеную рыбу, миндаль, сухие фрукты. Старались собрать все, что только можно. Покрывала, жаровни, сосуды с водой.

Наконец, мы прикрыли вход в пещеру ветвями и замолкли.

Мы ждали.

Гул становился все громче. Кем они были? Издалека слышались крики, проклятия, лязг металла. Казалось, одичавшая, затравленная, привыкшая к тьме толпа несется разом к единственному просвету. Они говорили на всех языках. На арабском, сицилийском, испанском. Они шли со стороны города. Злые, безумные, готовые растерзать нас.

Они искали пищу. Но не с той целью, чтобы поесть. Они хотели обладать ею, загасить ею свои страхи, свою неуверенность в будущем. Получить доказательство, что они живы. Утолить голод. В их желании насытиться было что-то совсем первобытное, куда более важное, чем просто голод. Жажда власти. Крови. Счастья. Казалось, что для них это единственный способ почувствовать, что они существуют.

Мы слышали, как они бросились в огород. Как ворвались в кухню. Как опустошали кувшины. Как срывали фрукты с веток деревьев.

Они пожирали все: хлеб, книги, снадобья, лекарственные травы. Поглощали слабительные, средства от кашля, ножки столов, лекарства от меланхолии.

Вечером они орали песни, кутили, изрыгали пьяные бессвязные фразы. До нас доносились мужские голоса, говорящие на самых разных языках, в них слышалось возбуждение, отчаяние, грубость. То и дело кто-нибудь выкрикивал грязные слова. Другие бесстыдно подхватывали и громко смеялись.

Мы дрожали от страха, крепко обнявшись. В пещере стояла полная тишина, мы боялись выдать себя.

Они ушли спустя три дня, лишь когда уже ничего не осталось, когда они поглотили все, что попалось под руку.

Только тогда мы поняли, что с нами нет Шабе.

А дикая стая, подобно саранче, прокатившейся по Египту, устремилась в новую пустыню.

Мы нашли ее в кухне, свернувшуюся под квашней, она напевала псалом об умирающих.

Повсюду были разбросаны порванные занавески, валялись перевернутые кровати, вырванные с корнем доски.

Вот уже в третий раз мой дом был разрушен. В третий раз мне довелось познать, сколь хрупок наш жизненный путь.

Но меня это не беспокоило. Я уже привыкла к непредвиденным поворотам, к смене эпох. Я знала, что Господь является только тем, кто не единожды имел дело со смертью.

Я оглянулась на Паскуале. Он молча стоял и смотрел на то, что осталось от дома. Он тоже привык к тому, что в жизни неизбежны потери.

Не говоря ни слова, он склонился над Шабе. Ровно уложил ее на пол. Прощупал, проверяя, не ранена ли она.

Он сразу понял, что ее брали силой.

Шабе не дрожала, не задавала вопросов, не плакала. Она говорила, что все вокруг наполнилось призраками и мертвые священники допрашивали ее на Страшном суде.

Что ее изнасиловали, почтенные доктора, она не поняла и на этот раз.

Как всегда, ее единственной защитой было забвение.

Прошло несколько месяцев. Мы снова отстроили дом. Паскуале много работал. Он обновил комнаты, крышу. Смог восстановить деревья и огород. Посадил цветы, цикорий, дыни. Починил резервуары, поправил солнечные зеркала, убрался в лаборатории.

Восстанавливая дом, он устроил потайную комнату под землей, где можно было хранить пищу и записи. Он покрыл ее ложным полом, чтобы прикрыть вход. Обновил и пещеру, теперь она стала большой и удобной, как настоящий дом, и при этом была отлично скрыта от посторонних глаз растительностью.

Вокруг дома он возвел стены. Широкие бастионы с бойницами, чтобы защищаться, обустроил галереи, чтобы видеть врага издалека, и сторожевые вышки, как в настоящей крепости.

Впервые мы как-то обозначили свои границы, и теперь казалось, что пространство вокруг словно сжалось. Наверху, где кончалась стена, Паскуале разместил колючие ветки сухой ежевики, битые стекла и острое железо.

Постепенно жизнь потекла своим чередом. Мы снова стали по очереди дежурить у ложа больных. Посвящали много времени чтению и науке. Восстановили оросительные каналы, что вели к саду и огороду, стали сажать померанцы и апельсины, из которых потом делали цукаты и ликеры.

Ко всему прочему Паскуале решил обустроить новую лабораторию, где поместил травник. Он высушивал растения, клал под пресс, описывал лекарственные свойства, заносил в каталог. Он обучил этому и наших учениц: показал, как пишется название каждого растения на латыни; объяснил, к какому семейству и роду они относятся; и рассказал, где они были собраны. Так он составил больше сотни томов, устроенных строго по алфавиту, и в конце каждого был указатель.

Чрево Шабе потихоньку росло и покрывалось голубыми венами. Оно было подобно растению, что тянется к солнцу после того, как его жестоко обломали.

Случившееся ее не удивило. Быть беременной казалось ей столь же естественным, как дышать.

«Есть на свете и дети, и матери», — пела она.

Она была счастлива, что в ней без ее собственного ведома зародилось это неприкаянное создание, почтенные доктора. Она не знала, каким образом ребенок очутился в ее чреве, но прекрасно понимала, когда он смеялся, зевал, спал. «Этот сын неизвестных отцов, — говорила она, — вечно щиплется и крутится».

Она много шила. Шила пеленки для памяти, чтобы сберечь сыну воспоминания. Шила распашонки для здоровья, чтобы его обошли хворь и горячка. Шила чулочки для смелости, чтобы у него нашлись силы противостоять любым невзгодам.

По утрам мы находили ее на берегу, она собирала ракушки для погремушек. По вечерам она благодарила Бога беспамятных за то, что он ее не забыл.

Преклонив колени и оперевшись руками на разросшийся живот, она повторяла: «Благословен будь, царь всех живущих, за то, что вернул мне сострадание души. Благодарю тебя пятнадцать раз подряд».

Авраам родился посреди ночи, и имя его значило «тайный цветок земли»[10]. Его завернули в белую рубаху, на лице его, как и у Шабе, читалось недоумение. Он цеплялся за ее тело согнутыми руками, его совершенно не волновало, чье семя породило его на свет.

Глаза он унаследовал от неизвестного отца, который, сам того не зная, призвал его в этот мир. Они были темными, как застывшая лава. Покрытые густыми ресницами. А вот руки его были от матери. Летящие. Вечно распахнутые.

Он не был капризным ребенком. Никогда не плакал. Не требовал внимания к себе. Взгляд его был устремлен в какую-то неведомую точку на горизонте. Он часто улыбался. Темноте, пустоте, ветру.

И при любой возможности прикладывался к материнской груди. Или посасывал пропитанную крахмалом тряпочку, которую Паскуале смачивал лимонным кремом.

Он был нашим общим сыном. Все мы смотрели за ним, делали ему деревянных птичек, волчков, шарики из белой глины.

Но Шабе никогда с ним не расставалась. Она всегда носила его с собой, привязывая платками. Растила его смеясь. Целовала его и шептала: «Хейлель бен шахар, звездочка ты моя утренняя».

В этом ребенке, что появился у нее волею случая, она любила все. Любила его пальчики. Ножки. Ручки. Она купала его в сладкой воде. И укачивала, легонько дуя ему в лицо.

Когда Шабе гуляла с ним по морскому берегу, она постоянно говорила. Рассказывала сыну все, что знала о мире, о людях, о том, что казалось ей жизнью, обманчивой, готовой причинить боль. Она нашептывала сыну судьбу, дарила обещаньями. Она будет рядом с ним на таинственном пути. Полном опасностей и обрывов. Звездных вышин и темных стремнин. Она станет ему матерью, отцом, сестрой и братом. «Дети — отдохновение от Божьих трудов, они — творцы прощения», — говорила она.

А затем осторожно укладывала Авраама в колыбельку и берегла его сон. Часами. Шабе неподвижно смотрела на малыша, точно он может исчезнуть. Словно он был не ее сыном, а случайным гостем, странником без сумы. Тем, кто не осмелится ранить, кто — даже если испытывает страх — не сумеет в этом признаться.

Иногда Шабе носила Авраама в христианские церкви, ведь это было единственное место, где она могла видеть изображение матери с младенцем на руках.

И правда, с тех пор как она родила, она жадно искала изображение матери с сыном. Ей хотелось их видеть.

Породив сына, она внезапно почувствовала тоску по тому, что утратила сама.

Теперь ей тоже захотелось иметь мать.

Где же ее мать? Иногда Шабе с трудом удавалось припомнить, что мать у нее когда-то была. Откуда-то издалека доносились ее слова, жесты. Несоединимые осколки. Чье-то лицо, казавшееся знакомым. И в ней зародилось отчаянное желание найти свою мать, где бы она ни пряталась.

Поэтому Шабе входила в церковь тихо. Молча кивала херувимам, распахнувшим покрытые глазами крылья и благодушным золоченым иконам, источающим грусть неискупленного греха.

Сильный запах сотни увядающих роз опьянял. Убранство священника струилось золотом, лазурью и смолью. Христос Вседержитель смотрел на нее с благословением, взирая на человечество пронзающим взглядом обманутого влюбленного. А за ним… Святой Иоанн Креститель с козьей шкурой на оголенных плечах. Длинный ряд деревянных глаз, ушей, колен, грудей: дары для Богоматери за свершенное чудо от женщин, которым удалось не сгинуть в пучине[11].

Матери, исполнившие обеты, приносили к ногам Девы Марии крошечные башмачки чудом выжившего малыша, хирургические инструменты как доказательство благополучной операции, прядки волос, состриженные ногти, родильные рубахи.

Шабе стояла как завороженная и лишь сильнее прижимала к себе Авраама, глядя на него оцепеневшим взглядом.

Все эти мадонны были невесомы, они летали в облаках и улыбались, прижимая руку к самому сердцу. Они казались ей матерями всех живых.

И она поверила, что они могли бы стать матерями и для нее.

Но походы Шабе в христианскую церковь не прошли даром. По Катании поползли слухи. Жители злословили. Что делает еврейка в доме Господнем? У ее ребенка нет отца. Она что, не видит, как смотрят на нее люди? Или она не знает, что за каждым ее движением пристально следят? Как она кланяется Господу матерей при входе. Как трижды преклоняет колени в нефах при виде ангелов. Как откровенно, бесстыдно целует икону, изображающую святого младенца, прямо в алтаре.

Христианские священники перешептывались и не знали, что думать. Или неведомо этой Шабе, что сын Господень, именем Иисус Христос, погиб на деревянном кресте от руки иудеев? Или не знала она, что в стенах Святой Матери Церкви вершилась жертва и хлеб обращался в тело Господне?

И ее остановили. Иерей закрыл перед нею вход. Встав у главной двери, он стал расспрашивать ее, кто она, откуда и кто отец ее сына. Чей это ребенок?

Но Шабе молчала, а взгляд ее терялся где-то в неведомом. Она никогда не умела отвечать на такие вопросы. Она просто улыбнулась, отстранила священника и вошла в церковь, как входила каждое утро. Она преклонила колени перед изображением Богоматери и приветствовала ее, как и всегда: Бокер тов, доброго утра, мать.

Священник потерял дар речи.

Все было куда серьезнее, чем он предполагал.

Вне всяких сомнений, женщина по имени Шабе осквернила храм и была опасна. Вполне вероятно, что событие, случившиеся в 1294 году в Берне, могло повториться. Тогда некий Рудольф был убит евреями. Вполне вероятно, что эта еврейка хотела отравить святую воду, посыпать отравой амикт, стихарь, литургические чаши. Было ясно, что эту Шабе подослали евреи, чтобы шпионить за христианами. Она лишь притворялась слабоумной. Вне сомнений, она вела себя так, чтобы выкрутиться, если вдруг ее схватят с поличным. Она планировала злое дело, а может, даже убийство.

К тому же разве не жила эта Шабе в доме Де Медико, где принимали даже больных проказой? Не видели ли ее с теми самыми женщинами, которые занимались невесть чем, среди которых слыла врачом дочь Урии?

Стало быть, эта Шабе вполне могла знать опасные травы, навести порчу или даже убить. Ей ничего не стоило смешать плаценту овцы, слизь улитки и лебединый жир.

Но Шабе ничего не замечала, почтенные доктора.

Ни косых взглядов. Ни жестов от сглаза. Ни того, что люди твердили за ее спиной магические формулы, помогающие от семи демонов.

Она просто искала мать. И наконец нашла.

Ей было совершенно не важно, что ее мать жила на картине. Она не замечала, что эта картина стоит в алтаре христианской церкви. Ее никогда не волновали религиозные различия. Она не видела бастионов, воздвигнутых между людьми. Она не осторожничала. Она была лишена благоразумия. Она всегда тосковала по тем, кого не было рядом, кто уходил вдаль, кто звался чужаком. И грустила по невозвратному. По стайкам стрижей, по ласточкам, по ястребу.

Вот почему ей так нравилась эта мать. Всем своим видом она выражала сострадание и скорбь, она тосковала по сыну. На ее лице отражалась боль невозвратной утраты. Ее смелые и усталые глаза смотрели в одну точку. Шабе видела, как она выступает из рамы. Слышала, как та говорила: «Ради тебя я отдала бы все, что мне отпущено».

И если бы Шабе могла вырвать эту картину из стены и отнести к себе, она бы это сделала.

Но это было невозможно, и Шабе это прекрасно знала. Господь алтарей требовал уважения и никогда не позволил бы ей завладеть картиной. Да и для нее самой все здесь было величаво и неприкосновенно. Все было частью чистого, молитвенного творения, нуждающегося в покровительстве и защите.

Вот почему она довольствовалась тем, что простаивала у изображения матери целый день, пока Авраам спал у нее на руках, разморенный и потный. Она смотрела Мадонне прямо в глаза и рассказывала ей о своей жизни, о том, что делается в госпитале, о новых больных и о тех, кто шел на поправку.

И когда священник протянул ей бокал с какой-то жидкостью, она взяла его, ничего не спросив, ибо ей казалось некрасивым отказываться, когда к ней проявили внимание.

Шабе решила, что так здесь встречают путников, что это ритуал приветствия.

Улыбнувшись, девушка поблагодарила, выпила сама и дала отпить малышу.

Она даже не успела понять, что это был яд, ибо смерть проложила дорогу в эти два тельца почти мгновенно.

Она была подобна вспышке тепла. Раскату грома, гулу землетрясения, падающей звезде.

В 1337 году, во время путешествия из Палермо в Энну, король Федериго тяжело заболел. Эта новость докатилась до нас на рассвете, когда явился королевский гонец.

Был июнь, почтенные доктора. В дни солнцестояния светило блистало на небе, зной жег землю.

Мы с Паскуале были уже на ногах. В этот час мы всегда обходили больных. Тихо двигались между постелей, раздавая микстуры, чтобы притупить боль; экстракт бузины, чтобы снизить жар; толченую мать-и-мачеху, чтобы облегчить дыхание.

Как и каждое утро, мы молча молились — не раскрываясь друг другу, — чтобы у нас появился малыш.

Лишь однажды он зародился в моем чреве, но потом покинул нас посреди ночи, и я не успела стать матерью. Несколько месяцев мы с Паскуале поглаживали его, прикасаясь к моей коже. По ночам мы прижимались друг к другу, чтобы он спал между нами. Мы чувствовали, как он шевелит крошечными ножками в водном пузыре, слышали, как он говорит удивительные слова.

Так как я видела выброшенные плоды, я знала, что в этой стадии развития он похож на крохотную рыбку. И что в нем скрыто удивительное превращение. Скоро у него появятся глаза, руки, пальцы. Сформируются легкие. И первое, что оформится в нем, — стучащее сердце. Его ритмичное биение, смешавшееся с моим.

Я не знала, что, когда он уйдет, меня словно вывернет наизнанку, точно какая-то часть меня уйдет вместе с ним. Оглушенная и немая, я оставалась в кровати, а Паскуале принял его и похоронил под боярышником.

Бен адам, сын человеческий, приветствовали мы его каждый раз, когда цвел боярышник.

— По королевскому повелению я ищу человека по имени Де Медико, — сказал гонец, и голос его разорвал тишину. Косматая звезда показалась в небе, предвещая беду, и лихорадящего короля доставили в Патерно, к госпитальерам. Не может ли он, Де Медико, срочно следовать за ним? До короля Федериго докатилась его слава. Король хочет, чтобы именно Де Медико взялся за его лечение.

Мы с Паскуале переглянулись.

Мы понимали, что, если король умрет, во всем обвинят нас. Сам же король Федериго издал эдикт, запрещающий евреям врачевать христиан. А кроме того, с тех пор как отравили Шабе, весь город поглядывал на нас подозрительно.

Но, так или иначе, король был болен. А навещать больных — это мицва, почтенные доктора. Спасать жизни тоже мицва. И выздоравливать тоже.

Так что Паскуале положил в сумку несколько корней имбиря, взял хирургические инструменты, щипцы, крючки, каутеры. Проверил, что не забыл трубки для проведения ингаляций, раковины для прослушивания сердцебиения, линзы.

На прощание он велел ждать его и поцеловал меня, а боярышник колыхался по ветру, весь в терпкой белой пыли, точно в пене, и мы подумали, что сын человеческий страшится за нас.

На следующий день король Федериго умер. Его ничто не могло спасти. Подагра зашла слишком далеко и ему парализовало ноги и руки.

Когда Паскуале прибыл на место, его душа уже отлетала к Богу закатов.

На входе Паскуале остановили сановники, его обыскали, обнюхали все лекарства, проверили инструменты. Некоторые из привезенных порошков заставили растворить в воде и принять. Лишь убедившись, что это не яд, врача допустили к ложу властителя. Но было слишком поздно.

Король уже пребывал в агонии.

Траурное бдение продолжалось три ночи. Тело правителя выставили под специально сооруженным золотым балдахином. Придворные, пажи, оруженосцы, слуги были одеты в наряды из черного шелка. На груди — рыдающий коронованный орел. На окнах города развевались траурные полотна, а главный собор был убран черным бархатом с изображениями грифонов, львов и черноперых попугаев.

Тело было велено сохранить. Тамплиеры мумифицировали его. Они извлекли сердце короля и погребли его в монастыре. А затем священная процессия понесла его величество в город.

Со всех концов королевства прибыли феодалы, бароны, графы и прочая знать, даже из тех, что воевали с ним: Кьярамонте, Перальта, Монкада. Они били себя в грудь и причитали, что король их оставил; король, который призвал ко двору магов и алхимиков; король, который взял в жены Элеонору Анжуйскую; который верил пророкам, провидцам, шутам и мистикам.

Чтобы проститься с королем, все жители города принялись каяться, раздирая себе спины колючими веревками. Епископы объявили пост и пожелали, чтобы тело короля было захоронено на глазах расступившейся крыльями толпы в соборе Катании. Бедняки твердили «помер король, да придет другой» и оплакивали свою судьбу.

И лишь евреям, которые долгие годы окружали короля и во множестве служили ему врачами, философами, мыслителями, было запрещено участвовать в проводах.

А Паскуале за то, что не смог спасти короля, был лишен врачебной лицензии, ему велели выплатить штраф в триста унций золота и запретили лечить.

Глашатай объявил:

«Паскуале Де Медико запрещается практиковать хирургическое искусство. Использовать лекарственные настои. Зашивать раны и порезы. Принимать роды и провожать умерших. Совершать любые медицинские процедуры. Да не смеет он лечить ни христиан, ни иудеев, ни в городе, ни за пределами его».

Вот так время повернулось для нас вспять, почтенные доктора.

И хотя стоял 1338 год, мы снова оказались без права на профессию, как в те времена, когда я еще не была замужем и мне не разрешали лечить больных.

Кроме того, у нас появилось много врагов. А наши комнаты были полны больных, лечить которых мы не имели права.

Я посмотрела на Паскуале: моего одинокого, немногословного товарища, принимавшего все, что приносила судьба. У него были привыкшие к труду руки и сердце того, кто видит будущее. Того, кто знает, как подарить сломанным вещам последний шанс на жизнь.

Вот уже несколько лет, как мы работали бок о бок. Его волосы подернулись сединой, мышцы были уже не такие сильные, но все еще подтянутые, собранные. В глазах читалось сочувствие.

Руки его находились в вечном движении. Они летали над ранами, бинтовали, оперировали больных. Когда он накладывал швы, то всегда добавлял к болеутоляющим средствам доброе слово. Он говорил: «Не волнуйся, смотри за горизонт, смотри, как бурлит море». Он был внимателен, заботлив, терпелив.

Он нисколько не утратил любопытства к человеческой природе, сохранял любовь к молитве, умел удивляться муравьям. В чертах его лица читалось достоинство. Он был прекрасен.

Паскуале всегда аккуратно подстригал бороду, увлажнял ее ароматическими маслами и померанцевой мазью. Одевался по-прежнему просто: туника, подвязанная фартуком из конопляной ткани, который он оттирал от пятен камнями и вулканической пылью. Для него не было мужской и женской работы. Он стирал белье точно так же спокойно, как колол дрова. Готовил еду и в то же время ухаживал за животными. Женщинам он помогал ткать, а мужчинам — рыбачить. Рано утром он выходил к колодцу Гаммазиты[12], чтобы набрать воды. И возвращался с полными бурдюками, не задумываясь о том, что он, по сути, был единственным мужчиной среди многочисленных матерей.

Руки сгодятся на все, говорил он, женскую работу придумали мужчины. И точно так же он не возражал, когда я занималась какой-то мужской работой.

Мы вместе занимались, изучали тексты, лечили, любили друг друга. Мы оба были сиротами и отшельниками. Вместе мы схоронили нашего сына под боярышником.

И что же теперь делать? Как нам спасти госпиталь?

Комнаты были заполнены больными. Чесоточными детьми, беременными женщинами, старыми и молодыми, нормальными и умалишенными. После долгого голода появилось много изможденных стариков, а дороги заполнились больными загадочной хворью, которую прозвали огнем святого Антония.

Священники задавались вопросами. Отчего прицепилась эта хворь? Не оттого ли, что Паскуале Де Медико накликал беду, заморив его величество короля Федериго? Не из-за него ли Господь воинств послал нам это искупление? Да, по его вине весь город потонул в дьявольской хвори.

Помимо прочего, больные часто падали оземь, охваченные непонятными судорогами, или же на их членах появлялись язвы. У многих были видения и галлюцинации. Кто-то утверждал, что слышит стоны призраков. Другой клялся, что небо обратилось в морскую пучину, а море стало небесной хлябью. Иные видели летающих тварей с раздвоенными хвостами и пылающими очами.

Больные прибывали целыми группами, их приводили родные, которые боялись подцепить хворь и не хотели держать их у себя. Лишь немногие, пошатываясь, приходили сами, одни, охваченные огненной горячкой.

Паскуале не заботили запреты и указы. Он не считался с угрозами, которые долетали до него из храма, не слушал проклятий: «Обрати на них свой гнев, Господи, да постигнет их кара твоя».

Он взялся изучать хворь.

— Наблюдай за ними денно и нощно, попробуем понять, что они едят, — сказал он мне.

Так мы и сделали, почтенные доктора.

Мы стали наблюдать за больными дни напролет и записывали все, что они ели. Сотни и сотни строк, которые мы перечитывали по вечерам, чтобы понять, есть ли связь между пищей и хворью.

Наконец, подозрения Паскуале подтвердились.

Было похоже, что все больные употребляли в пищу ржаной хлеб, и тогда Паскуале вспомнил, как проживал у монахов святого Антония, и те учили его промывать кишки тем, кто отравился пшеницей.

— Давай попробуем, — сказал он на рассвете.

И мы приготовили слабительное из листьев сенны, каскары и крушины.

Это помогло.

Все больные пошли на поправку. Симптомы спали. Видения исчезли, язвы зажили, судороги прекратились.

Не прошло и недели, как все выздоровели.

И в те дни, когда на небе зажигались весенние созвездия — Ворон, Гидра и Лев, — по Катании прошел крик: «Чудо! Еврей Паскуале сотворил чудо!»

Весть быстро разлетелась.

Паскуале Де Медико, сын Йосефа, зять Урии, взявший в жены дочь нечистой матери, победил огненную хворь. Кто знает, как он это сделал. Уж не водит ли он дружбу с самим дьяволом? Очень может быть, его не раз видели на коленях перед кустом боярышника, чьи ветки покрыты шипами, и созревает он в зимнюю пору.

Священники задумались, пошептались и задались вопросом: уж не колдун ли он?

Они срочно собрались на большой совет, дабы обсудить произошедшее, и принялись думать. Вне всякого сомнения, Паскуале нашел лекарство от хвори. Но больные выздоровели так быстро, что никто, не будь он в родстве с самим дьяволом, не сумел бы излечить их всего за несколько дней. С другой стороны, не сотворил ли подобного и Урия, тесть Паскуале Де Медико? Он тоже знал какие-то уловки. Так что же произошло и что тому причиной? Не наслал ли Паскуале хворь сам, дабы отомстить им, а заодно и вернуть себе лицензию врача, заручившись прощением короля?

Так, испугавшись козней дьявола, с которым, вне всяких сомнений, заключил договор Де Медико, священники убедили нового короля Пьетро Арагонского вернуть Паскуале лицензию врача и отменить штраф.

Шли годы, мы продолжали работать, почтенные доктора.

Наш госпиталь процветал. Страхи священников, что Паскуале заключил сделку с дьяволом, привели к тому, что нас оставили в покое.

Они стали избегать нас, опасаясь заговора или мести. Больных между тем становилось все больше, многие тянулись к нам, прослышав, что Паскуале нашел снадобье от мора.

Жизнь шла по кругу: дела, работа, приготовление лекарств. Мы с Паскуале старели вместе, помогая друг другу во всем. К вечеру мы полностью выбивались из сил: тела, укутанные недолгой передышкой сна. Мы продолжали изучать книги. Несколько часов в день мы проводили в лаборатории, обсуждая снадобья, которые давали больным. Вспоминали радостные моменты. Читали вслух. Паскуале любил стихи Чекко Анджольери[13] и часто читал их мне: «Я чувствую, как сердце трепещит»…

Когда я познакомилась с Паскуале, я не знала, как ведут себя родители, любящие друг друга, каково это — быть парой; не понимала, что значит жить с мужчиной под одной крышей. Моим единственным примером был Урия, одинокий отец, целомудренный человек, которому и в голову не приходило искать себе новую жену.

Моя любовь к Паскуале не разгорелась внезапно, она крепла во мне постепенно, день за днем, с каждым простейшим жестом, с каждым совместным делом, с каждой нелепой игрой, с каждой прогулкой в поисках муравьев. Мы выгоняли их из норок, чтобы посмотреть на них, полюбоваться на их прозрачные хрустящие брюшки, жилки которых казались нам дорожками, прочерченными звездной лавой, влажными, готовыми сменить русло от страха или голода.

Так, в процессе наблюдения за природой и чужими телами, наше одиночество стихало, отступало. Словно нас связывало какое-то мистическое таинство, словно мы каждый день вершили какой-то обряд. Вместе вставать с постели, вместе есть, вместе лечить. В этом ежедневном повторении ритуала была некая тайна, которая рождалась и существовала только внутри нас двоих.

Но мы не знали ни как вершить этот обряд, ни как правильно его соблюдать.

Он сам вел нас, а мы обучались ему, молясь, чтобы он никогда не кончался.

Вот почему мне так нравилось разглядывать мужа, когда он склонялся над ложем больного, разглядывать его кудрявые пряди, танцующие у бровей, его сильную грудь и глаза, излучавшие доброту.

Мне хотелось крикнуть ему: «Я скучаю по тебе, даже когда ты рядом, я скучаю по тебе всегда, люби меня, сколько бы нам ни осталось, пусть пройдут эти мрачные времена, пусть сойдут древние ледники всех злодеяний!»

Однако я молчала. Мне казалось невероятным, что мы живем вот так, в мире и радости, что вокруг воцарился покой, что мы вместе, что мы живы, свободны.

Но явилась она.

Первые вести принесли торговцы, путешественники, что прибывали из Греции, Монголии, Египта.

Они проходили по сайе, груженные тканями, керамикой, свитками. Чего только они не продавали: инструменты для измерения времени, которые называли «механические часы». Астролябии, по которым можно было определить Полярную звезду, чтобы не сбиться с маршрута. Таблицы, чтобы исчислять дни, которые называли «календарь».

Дети проповедников, ремесленников, парфюмеров, объединившиеся в орден бродяжек и попрошаек. Они передвигались на мулах, носили красные или зеленые чулки, остроносые туфли, темные накидки. Были среди них и мошенники, что торговали реликвиями и выдавали обычные кости за мощи святых. И те, кто, не имея иного товара, вели торговлю снами, грехами и желаньями.

Они-то и приносили новости. Благодаря им вести преодолевали границы. События становились общим достоянием. Через них узнавали о войнах в дальних краях или о том, что в стране, где заходит луна, родился пророк и волшебник.

На этот раз они разнесли вести о том, что на Востоке ходит чума. Но этому никто не удивился, ведь мор уже давно был предсказан. Случится он в четвертое солнцестояние 1347 года, гласило пророчество.

Паскуале застыл. Джара, в которую он собирал росу с лоз, выпала у него из рук.

— Чума? Откуда вы идете? — спросил он, отирая пот со лба.

— Мы идем из туркменских земель, — отвечали они. — Чума никого там не пощадила. Мы спаслись лишь тем, что жевали побеги кориандра и не пускались в путь, когда на небе стояла звезда Медузы, Алголь.

Паскуале спешно попрощался и вошел в дом.

— Надеюсь, в городе меня выслушают, — взволнованно проговорил он.

Он отправился в храм. При виде его священники отступили на шаг и принялись нашептывать: «Да покинет тебя диббук, что обитает в тебе, Паскуале Де Медико, сын Йосефа. Да возвратится демон в геенну огненную!» — хором твердили они.

Паскуале и бровью не повел.

Он отодвинул руки, держащие шофары, а также ритуальные палки, которые использовали против мазиким, злых духов.

— Выслушайте меня! — закричал он. — У меня есть сведения о том, что к городу, да и ко всей Тринакрии, приближается чума. Поставьте вокруг стен санитарные посты, запретите причаливать кораблям, изолируйте подозрительных лиц, разложите ядовитую приманку для крыс. Ибо от грызунов может идти эта напасть — в Афинах я изучал, что вредоносные частицы передаются и от животных к человеку.

Священники еще громче зашептали свои молитвы. Что? От грызунов, говоришь? Вот до какой степени тобою овладел лукавый! Вот как шедим ослепили твой разум! Вон из храма, Паскуале Де Медико, сын Йосефа! Держись подальше от города! Не искушай святых, не упоминай имени дьявола. Иди прочь, молись и очистись от лукавого.

Они захлопнули перед ним двери точно так же, как сделали это тридцать лет тому назад перед моим отцом, который хотел предупредить их об эпидемии тифа.

Тогда мы решили подготовиться.

Мы понимали, что это лишь вопрос времени. Паскуале изготовил льняные маски, чтобы прикрывать нос и рот, защищая их от зараженного воздуха. Я сшила перчатки из козьей кожи, чтобы не дотрагиваться руками до зараженных. Мы возвели новые стены, чтобы разделить кровати, и стали собирать травы, чтобы бороться с горячкой. Цветы бузины, горечавку, эвкалиптовые листья, васильки.

Мы стали изучать книги о чуме. Я вспомнила, что читала когда-то «Историю своего времени» Рауля Глабера, и кинулась искать его книгу, унаследованную от Урии. В ней было сказано, что чума обрушилась мгновенно, как гнев Божий, подобно казням египетским.

Но Паскуале сомневался, что это так. Он считал, что у любой хвори есть причина. И повторял слова своего отца: «Nullam rem e nihilo gigni divinitus umquam» — «Ничто не возникает из ниоткуда, по Божьей воле».

Я тоже не была уверена в том, что сказал летописец, почтенные доктора.

Урия учил меня, что медицина подчиняется законам науки, что в ней всему есть причина и следствие. В ней нет места необъяснимому. Нужно только найти это объяснение.

— Давай подумаем, — предложила я мужу. — Ты уверен, что болезнь распространяют животные?

— Совершенно уверен, — ответил он. — В Греции давно известно, что вороны пророчат вести, совы несут беду, а крысы распространяют хвори. Там знают, что собака — источник бешенства. Тут у нас никто не моет скотину. Но в Афинах знают, что через животных передаются болезни, и там быков, ослов, и овец протирают водою с уксусом.

— Тогда, — отвечала я, — если грызуны разносят болезнь, то как она передается людям? Перекусать стольких людей они не способны. Через пищу? Но в книгах сказано, что даже державшие строгий пост заразились.

— Через кровь? — предположил Паскуале.

И тут я точно прозрела.

— Очень может быть, — ответила я. Вспомнила, что Урия не раз велел мне травить блох, как раз потому, что они сосут кровь.

Это звучало правдоподобно. Блохи кишели повсюду. В волосах, в постелях, в мешках с мукой, на шерсти животных. Блохи быстро плодились там, где вещи стирались редко: в блудных домах, в трюмах, на конюшнях. Они откладывали яйца в одеждах торговцев и путешествовали с ними из города в город.

Стало быть, заразиться не составляло труда. Необходимо было их вывести.

Я вспомнила, что Урия готовил против насекомых настойку из крапивы. Он сам придумал это средство, потому что малышкой меня часто кусали, и он не хотел, чтобы я заразилась. Урия делал это средство перед каждым Шаббатом и смачивал им одежду, белье, одеяла. Иногда он готовил и мазь, которой натирал мне руки и ноги. Клопы вылезали в огромном количестве. А вместе с ними клещи, древоточцы, муравьи. Прежде чем обработать дом, отец дожидался вечера. В час заката все живые существа выползали из своих укрытий после жаркого дня в поисках пищи. Дневной шум смолкал, и твари выходили, обманутые тишиной.

Почему бы не попробовать это средство на блохах?

Мы принялись за дело. Взялись собирать крапиву: руки горели, а головы напекало солнцем. Затем измельчили листья. Настояли их, процедили и разлили по бурдюкам и бочкам.

Затем взялись за мойку. Мыли раствором стены, распыляли его в огороде. Лили в стоки, в корыта, в чаны, брызгали в комнатах. Обрабатывали лодки, пришвартованные у нашего канала. Паруса. Канаты и ванты.

И когда мы закончили, была уже поздняя осень.

В октябре 1347 года генуэзский галеон, пришедший из Кафы, пришвартовался в Мессине.

На корабле была чума, почтенные доктора.

Чума докатилась до Катании через месяц.

Стоял ноябрь.

Первый больной покрылся бубонами и горел в лихорадке. Он покинул мир всего через два с половиной дня. За ним последовали члены его семьи. Двенадцать человек простились с жизнью всего за неделю.

Ужас охватил город.

Поползли самые разные домыслы. Или сам воздух отравлен? Возможно, всему виной какое-то небесное затмение или сочетание Сатурна, Марса и Юпитера в созвездии Водолея?

Вердикт ученых мужей из Парижского университета гласил: «Движения звезд и затмение планет — вот истинная причина отравления воздуха. По нашему мнению, причина нынешней эпидемии — испорченный воздух».

Но были и другие мнения. Что всему виной изменение равновесия четырех гуморов — крови, флегмы, черной и желтой желчи. Если избыток черной желчи предрасполагал к меланхолии, то избыток крови мог привести к гниению и, следовательно, заражению.

Некоторые думали, что болезнь распространяется через воду. Джентиле да Фолиньо, врач родом из Умбрии, в труде «Парадигма морового поветрия» писал, что чума возникла из морской воды, поглотившей вредные испарения и затем загрязнившей ими окрестные берега.

От наших рассуждений отмахивались, никто не посчитал нужным защититься от блох.

Как раз наоборот. Поскольку многие видели, что мы распыляли настойку от насекомых, нас заподозрили в том, что мы распространяем болезнь.

Зачем мы что-то выливали в колодцы? Отчего эта жидкость была такой темной и дурно пахла? К чему мы опрыскивали стены?

Среди жителей поползли слухи, один передавал другому — кто шепотом, кто криком.

Евреи распространяют чуму! Это они занесли ее в город.

Поначалу к нам поступило всего несколько зараженных.

Сплетни о том, что евреи распространяют хворь, какое-то время удерживали людей подальше от нашего госпиталя. Но со временем, несмотря на страхи, люди потянулись в нашу больницу просто потому, что других уже не осталось. Все прочие врачи пустились в бега. Кто отсиживался за городом, кто пошел в сторону вулкана, кто бежал морем.

Больные были повсюду, почтенные доктора. Мы лечили их в постелях, на голой земле, на песчаном берегу, в пещере. Они умирали один за другим, десятками.

Мы с Паскуале пока были здоровы.

Мы тщательно мылись, боролись с насекомыми, используя крапивный отвар и масло цитронеллы. Казалось, город обезумел. Одни закрывались в церквях и молились о пощаде, другие спешили покаяться. Третьи, чувствуя, что пришел их последний час, грешили напропалую, прелюбодействовали и насильничали. Многие больные были брошены на произвол судьбы. Иные даже умирали от истощения, потому что никто не осмеливался приблизиться, чтобы их накормить. Люди смотрели друг на друга искоса, ибо каждый мог оказаться разносчиком хвори.

Даже в кругу семьи люди совсем одичали. Дядя выступал против племянника, жена восставала против мужа. Отцы и матери — против собственных детей. Колокола больше не звонили по усопшим, погребение не проводилось как должно, над мертвым не оставляли ладан, их не одевали в погребальный саван. Все были уверены в том, что это бедствие им не пережить, и твердили, что пришел конец света.

Некоторые были уверены, что чума — это наказание за нечестивость и искупить вину можно только крайней степенью унижения. Они объединялись в группы и занимались самобичеванием в монастырях или же ходили в поисках евреев, чтобы предать их пытке.

Смерть витала повсюду, почтенные доктора. Ее породили страхи, недопонимания, разобщенность между людьми. Одиночество.

И еще — правда. Смерть стучалась в укрытия и призывала: идите ко мне, соединитесь с теми, кто были до вас, я забрала их не со зла, но милости ради.

Доставать пищу становилось все труднее. Выходить из госпиталя стало опасно, потому что, хотя у нас было много больных, наш госпиталь оказался одним из немногих мест, крепко защищенных от заразы благодаря крапивному настою, чистоте и отдаленности от города. Защищенных настолько, что ни я, ни Паскуале до сих пор не заразились.

Мы были настороже. Прикрывали нос и рот, надевали перчатки. Регулярно меняли постели, не дотрагивались до нарывов больных, избегали прикасаться к слизистым. Проветривали комнаты.

Выйти из госпиталя означало подвергнуться риску, ведь нас могли укусить блохи, носители чумы. Достаточно было пройтись по зараженным улицам, по тем районам, где повсюду лежали останки чумных.

И все же настал день, когда ничего не оставалось, как отправиться в город. У нас закончились свечи. Нужно было масло для ламп. И Паскуале велел, чтобы я оставалась дома, что он пойдет один.

Я так и застыла.

Меня пронзило предчувствие, почтенные доктора. Неумолимая уверенность. Ощущение, что я это уже видела, что проживала этот момент.

Я сказала мужу: «Не ходи, мы справимся. Будем жечь водоросли, одежду, столы, скамьи. Только не ходи.

Останься».

Но я знала, что он все равно пойдет. Паскуале всегда был верен долгу и не боялся страданий. Он тщательно оделся, надел перчатки. Взял с собой сумку с травами и настоями. Прикрыл тканью нос и рот. Перебинтовал ноги, чтобы защититься от укусов. «Я скоро вернусь», — сказал он и поцеловал меня на прощанье.

В городе было тихо. Большинство домов пустовали, лавки и товары были предоставлены мародерам. Двери церквей крепко заперли: священники погибли или сбежали. Те, кому удалось выжить, богатели. Воспользовавшись неразберихой, они заселялись в чужие дома, объявляя себя наследниками погибших. Грабили. И продавали захваченное втридорога.

Могильщики бродили по улицам и звонили в колокольчик. Это означало: оставьте умирающих у дверей. Покайтесь, исповедуйтесь, читайте молитвы.

Паскуале прошел по джудекке. На узких улочках слышались стоны больных, брошенных умирать. Хрипы о помощи, призывы о милости.

Паскуале знал, что прислушиваться к голосам умирающих — это все равно что босым перейти черту, что отделяет тот свет от этого. Он знал, что будет с тем, кто слушает голос смерти.

И все же он замер, окруженный тенями, колеблясь, следовать ли ему дальше или остаться. Как поступить? Подобрать несколько умирающих, отвести к нам и попытаться совершить невозможное? Поискать тех, у кого еще есть шанс выжить? Оставить одних, чтобы спасти других? Как выбрать тех, кому подарить шанс жить, и тех, кому суждено умереть?

Вдруг среди прочих Паскуале различил чей-то голос. Слабый, проникающий в самую душу, не просящий о помощи и не проклинающий свою участь. Но едва слышно напевающий слова благодарности.

Паскуале потерял дар речи. Голос прорезал воздух. Он взмывал вверх, точно дым из потустороннего мира. Разносившийся над умирающими телами, он был выше тлена.

Возможно ли такое? Возможно ли, что в ответ на весь этот кошмар кто-то пел акарат атов, благодарю тебя, Господи? Пел четко, спокойно, благоговейно.

Пел так, словно не прощался с жизнью, а восхвалял ее. Точно на свадебном пиру.

Паскуале не верил собственным ушам.

Он знал лишь одного человека, способного восхвалять Бога в подобных обстоятельствах. Этот человек утверждал, что благодарность избавляет от ядов, спасает от горя, помогает уснуть и разгоняет кровь.

Это мог быть только он.

Маэстро Урия.

Когда его схватили, в ту самую ночь, много лет назад, его заботило только, чтобы захватчики не шумели. Он не хотел, чтобы я слышала свист хлыста, бряцанье мечей и железного ошейника, который на него нацепили. Он умолял: «Потише, Господь помилует вас, если вы сделаете свое дело как можно тише. Я ведь совсем не сопротивляюсь. Я готов».

Краем глаза он следил за бочкой, чтобы убедиться, что я не высунусь из укрытия.

Он давно знал, что за ним придут. Вот уже несколько месяцев он готовился и думал, как меня защитить. Конечно, он мог бы бежать. Мог бы уйти в другой город, в другое королевство, говорить на другом языке. Мог бы сделать вид, что отрекся, что верит в христианского Бога, мог бы затеряться меж христиан.

Но ведь он дал слово Йосефу Де Медико. Он сказал: «Когда ты вернешься, друг, ты найдешь меня здесь».

Это случилось в день Песаха. Отец и Йосеф подписали шидух, и я сделалась невестой Паскуале.

Закатное небо темнело, Урия и Йосеф стояли, крепко обнявшись.

Помню, как отец сказал: «Доброго пути! Будь осторожен, пусть тебя ведет наша тоска по вам, время, которое мы прожили вместе. Возвращайся в Катанию лишь тогда, когда поймешь, что сердце твоего сына открыто живым и мертвым, тем, кто отправляется в путь, и тем, кто пускает корни, тем, кто вечно теряет себя, и тем, кто умеет себя обрести. Мы ждем тебя, Йосеф. Мы здесь».

Он видел, как Йосеф тронулся в путь.

Он знал, что мне будет очень тяжело расстаться с Паскуале.

Урия понимал, что мы уже стали одним целым и нас бережет одна и та же звезда. Но доктора Йосефа ждали в других городах королевства. А его сын должен был завершить свое обучение.

В день, когда его схватили, отец проявил храбрость, вспоминая о том прощании и о тех обещаниях, которыми он обменялся с другом. Он вспомнил, как провожал его взглядом, пока тот не скрылся из виду, мысленно целовал его следы. Вспомнил, как послал ему поцелуй. Вспомнил, как я плакала, как стояла у сайи, махая им вслед, пока густая прощальная тьма не поглотила их и земля не окрасилась в черный.

После того как его схватили, Урию отправили в замок Урсино, но там он пробыл всего несколько дней. Его обвинили в злоупотреблении лицензией врача. Ему вменялось в вину, что он лечил больных даром, тем самым лишая других врачей доходов — как евреев, так и христиан. Из гордости. С целью их оскорбить.

Напрасно Урия доказывал, что его пациенты бедны и им просто нечем заплатить ни ему, ни кому бы то ни было. Напрасно ссылался на заповедь гмилут хасадим, уверяя, что стремился лишь совершать благие дела, среди которых в Талмуде упомянута и помощь страждущим.

В Катании существовали строгие правила поведения для тех, кто занимался той или иной профессией. Никто не имел права предлагать условия лучше, чем у других, и он, Урия, нарушил этот неписаный закон. Обвинение представляли сами священники храма.

Урию приговорили к изгнанию на тридцать лет и к уничтожению всякой памяти о нем, его имя запрещалось упоминать, что означало вторую смерть. Если первой считалось уничтожение тела, то вторая заключалась в том, что стиралась память о человеке.

— Да будет Урия забыт навсегда, — постановил суд. — Да будет он затерян, как обитающий в Шеоле. Погребен. Да будет имя его и дом его преданы ангелу смерти. Подобает молиться о нем одиннадцать месяцев как о мертвом, как то предписывает обычай. Пусть читают по нему кадиш. А потом да наступит тишина.

И тишина наступила.

Десять лет провел он в индийских землях, еще пять — в Африке, затем побывал в Константинополе, Греции, Персии. Его отправили вместе с рабами, и в пути он лечил других рабов. Водил дружбу с нищими, калеками, детьми.

Каждый раз, когда предоставлялась возможность, Урия заходил в библиотеки. В Багдаде он был в Байт аль-хикма, Доме мудрости, в Египте ознакомился с учением Птаххотепа, в Греции прочел «Щит Геракла»[14].

Его путь пересекали маршруты странников, которые направлялись в Китай, Индию, Монголию. Один из таких путников, Джордано Ди Северак, миссионер, епископ, путешествовавший с францисканцами, научил Урию называть братьями огонь, солнце, ветер.

Другой, Риккольдо Пеннини, доминиканец, прошедший обучение в Пизе, направлялся в Багдад, чтобы учить арабский и прочесть Коран. Он обучил Урию искусству перевода исламских текстов на латинский и показал, что на всем лежит след Божий.

И хотя мой отец был изгнанником, он не хотел чувствовать себя чужим и научился быть своим в любой части мира. Домом было для него не какое-то место, а отношения с людьми. И, когда предоставлялась возможность, он заводил их: с Богом, с людьми, с природой, с животными; возводил невидимый дом. Дом, в котором можно было бы остановиться. Но вместо стен у него были имена людей, их тела, нуждающиеся в помощи, в заботе.

По ночам, чтобы не предаваться печали, он сочинял стихи. Рассвет встречал в молитве. А когда садилось солнце, напевал песни о любви.

Урия оставался верен тем правилам, к которым приучил и меня: в невзгодах закалять дух, быть любезным при любых обстоятельствах, ценить красоту.

Женщины, которым случалось с ним столкнуться, тут же влюблялись в него. Им нравилось его, точно высеченное скульптором, тело. Его улыбка. Его большие руки, способные вылечить любого. Его глаза, смотревшие прямо на собеседника. Его бережная, размеренная манера речи, в которой не было ни капли злости.

Урия вызывал чувство нежности, хотя и выглядел сильным. Он был образованным, но всегда вел себя предельно скромно. Он умел довольствоваться малым, но не предавался грусти. Он был сдержан и весел. Любезен, но тверд. Щедр. Неприступен.

Особенно с женами купцов, которые прибегали ко всяческим хитростям, чтобы добиться его расположения. Многие из этих женщин жили в одиночестве долгие месяцы. Они привыкли заводить любовников и привыкли получать все. А Урия был красив. Один его вид предвещал ночной жар, танцы любви. Глядя на него, все прежние страхи улетучивались, и мысль об окончательной гибели больше не пугала.

Ускользая от подобных предложений, Урия старался, чтобы эти женщины не чувствовали себя отвергнутыми. Он уважал их одиночество и жалел их. Он никогда не отказывал им прямо. Он говорил: «Ты заслуживаешь настоящей любви, которая будет с тобой до конца твоих дней, человека, который тебя поймет. Того, кто будет возвращаться ради тебя и никогда тебя не оставит».

Он хранил целомудрие по собственной воле и потому, что обещал. Он мог любить лишь Бога, единственного целителя и истинного святого. Ведь когда он был юн, тайные тропы открыли ему долготерпение Вседержителя.

С тех самых пор никто не наполнял его душу столькими чаяниями, как Господь.

Прийти к любви к Господу воинств для Урии оказалось не так просто.

Он вошел в этот мир полуслепым, испачкав повитуху слюной и струями мочи. Никто не знал, кто его отец. Никто не произносил его имени. Даже его собственная мать не помнила, от кого понесла, опьяненная бесконечными актами любви и парами опия.

Хотя он родился евреем, ему пришлось нелегко в переулках джудекки, где дети раввинов издевались над ним за увечный глаз и неизвестного отца. Урии было трудно избегать козней старших детей, которые подстерегали его, чтобы раздеть, каждый раз, когда мать надевала ему новую тунику. Мать старалась, чтобы он всегда был одет как подобает. И, хотя она продолжала заниматься грязным делом, она никогда не теряла сына из виду.

А ведь он сбегал постоянно, как только предоставлялась возможность. Несмотря на то, что его путь был полон всяких опасностей.

Кроме детей раввинов, в беспорядочно переплетенных переулках можно было наткнуться на настоящие детские банды. Там обитали сироты, сбежавшие от торговцев, которые собирались продать их в рабство. Дети чужеземцев, брошенные родителями, уплывшими с попутными кораблями. И все они промышляли воровством, грабежом и попрошайничеством. Крали товар в лавках. Обода колес у повозок. Обувь у тех, кто поробее. Таскали из церквей подаяния.

И хотя они были худющие и злобные, Урия отдал бы все на свете, чтобы стать среди них своим.

Его завораживала их свободная бродячая жизнь, их нищая неустроенность, то, как они появлялись из ниоткуда и прятались, точно ночные звери.

Но когда он предпринимал попытки сближения, его отвергали.

Однажды, когда он проходил мимо них по улице, его окружили и принялись дразнить: «Куда направляешься, Урия, сын Эдны? Где же твой папочка? И с кем сейчас твоя мамочка?»

Урия молчал, он сдерживал желание присоединиться к ним, влиться в их шумную толпу. Ему хотелось быть с другими детьми и бегать с ними по улицам, крича во все горло «я счастлив», сыграть с ними в дрейдл.

Дрейдл — четырехгранный волчок, на каждой стороне которого начерчены буквы: «гимель» — банк, «хе» — полбанка, «нун» — ноль и «шин» — добавь. Волчок запускался, и игрок получал шанс выиграть тайное сокровище. Таким сокровищем могло оказаться блюдо чечевицы, или мешок муки, или корзина ракушек. В зависимости от того, какой стороной был повернут остановившийся волчок, запустивший получал все, половину, не получал ничего или же должен был доложить в сокровищницу что-то свое.

Для Урии дрейдл был самой заманчивой игрой, самым хитроумным устройством.

Волчок казался ему вершителем судеб, решением всех проблем. «Если бы только мне разрешили сыграть хоть разок, — думал он. — Если бы только дали шанс».

И он уединялся в синагоге и молился. Прячась от раввинов, которые всегда готовы были его осудить.

Он повторял: «Молю тебя, позволь мне выиграть. Клянусь, я буду молиться денно и нощно». И чуть слышно шептал: «Да угодят Тебе, Господи, слова мои и мысли. Господь, Ты — моя Скала, Господь, Ты — Спаситель мой».

Пока не настал тот самый день.

Однажды группка детей подозвала его. Они были непривычно любезны и милы: «Урия, иди сюда, поиграй с нами». Некоторые выглядели как подобает. На других были одежды на несколько размеров больше, чем нужно. Но все вместе эти дети казались единым телом, что двигалось и скакало перед ним, голос его казался гулким и напевным, и он притягивал Урию, как магнит.

Урия не заставил просить себя дважды. Небеса наконец-то ответили на его молитвы, воздух вокруг бурлил от предчувствия волшебства!

В то яркое неистовое утро, когда всем его мечтам предстояло сбыться, казалось, звезды наконец-то заметили его!

Когда он запустил волчок, руки его дрожали, а сердце готово было выскочить из груди.

Урия смотрел, как кружится юла, затаив дыхание, и молча призывал: «Помоги мне, Господи, будь рядом со мной».

Наконец, волчок замедлился, на секунду задрожал и упал на ту сторону, где явственно проступала буква «Г».

«Гимель» — всё.

Урия не верил своим глазам: он победил! У него перехватило дыхание. Все его существо переполняло благодарностью. Он почувствовал, что Вселенная готова дать ему все, что он просит. Теперь товарищи по игре порадуются его триумфу! Он получил долгожданное сокровище!

Но лишь когда на него обрушилось содержимое ведра с сокровищем, он все осознал.

Облитый навозом и мочой, он захлебывался от боли, а дети разбегались прочь.

Тогда он вновь вернулся в синагогу, отыскал неф с Господом воинств и, с ненавистью глядя на него, поклялся, что отомстит.

С того дня Урия стал другим. Он старался незаметно затеряться среди рыночных прилавков, просочиться между покупателями, понемногу приучился воровать. Он вертелся в толпе, точно шпион, вооружившись ножом, вспарывая мешки с зерном или надрезая туники женщин. Увечный глаз он прикрыл повязкой, другой же блистал злобой, пронзая каждого, кто попадался на пути. Никому не удавалось увернуться от его ярости, от его отчаянной жажды крушить.

Теперь ему не было дела до оскорблений, которые бросали в сторону его матери. Ему стало все равно, какой профессией она занимается. Даже наоборот: теперь он прикрывался ее позором как стягом, это было еще одним доказательством того, что ему все дозволено.

Каждый раз, когда ему случалось испортить урожай, поджечь лавку, угрожать кому-то, он поднимал глаза к небу, взывая к Богу, и кричал: «Ну, что ты мне сделаешь? Отчего ты меня не накажешь? Покажись Урии, выходи, обрушь на меня свою ярость!»

Но чем больше он бахвалился, тем больше Господь запирался и молчал, непокорный, недоступный, не принимающий вызов, несмотря на чинимое Урией зло.

Урия недоумевал. Почему Господь медлит обрушить на него свой гнев? Почему не призывает армию карающих ангелов, дабы они пронзили его мечами? Почему не сердится на него?

И продолжал громить все подряд. С каждым разом он заходил все дальше и дальше. Давая выход своему отчаянию.

Он, кто всегда выступал в роли жертвы, вдруг оказался в стане палачей.

Его судили. Когда ловили с поличным, он не выказывал ни малейшего раскаяния. Его отпускали лишь потому, что он до сих пор не отметил бар-мицву и официально не вступил в мир взрослых.

Мать уговаривала его: «Прекрати это, сын, а иначе у меня разорвется сердце. Не такую судьбу я тебе прочила. И хотя для меня уже все потеряно, я уповаю на то, что тебе еще удастся спастись».

Подобные речи лишь разжигали его злость. Какое будущее могла прочить ему такая мать? Он был изгоем, уродом. Разве она не понимала, что его судьба была предначертана еще до рождения?

И он осыпал мать оскорблениями. В лицо называл ее шлюхой. Корил за то, что она одинока. Он говорил: «Мой отец правильно поступил, бросив тебя. Я тоже не хотел бы иметь сына от такой женщины, как ты».

Он не ночевал дома. Бродил с сомнительными людишками, шлялся по кабакам. Ему еще не исполнилось и тринадцати, когда он впервые познал женщину. Она сама обольстила его, увидев деньги. «Иди ко мне», — сказала она и взяла его, точно он уже давно был мужчиной.

Так продолжалось четыре года. Урия испробовал все, ничего не отдавая взамен. Он грабил и спускал награбленное. Он разбогател и стал совсем отчаянным.

Он больше не разговаривал с Богом, не пытался вызвать в нем злобу, не бросал ему обвинений. Держал его на расстоянии, избегая даже упоминания его, надеясь, что его вовсе не существует.

Когда же спускалась ночная мгла, он оплакивал его.

Однажды к нему подошли и сказали: «Поспеши, твоя мать умирает».

Ей нужен был врач — или хоть кто-то, кто мог бы помочь. Но из еврейских лекарей никто не хотел посещать публичный дом. Это считалось святотатством. Там было нечисто.

Урия поспешил к матери и нашел ее на постели, без сил.

Она была такой слабой. Прежде Эдна всегда красилась, и теперь, без макияжа, он едва узнал ее.

Она казалась маленькой девочкой. Глаза, не подчеркнутые черной краской, были совсем чистыми, без синяков и морщин. Естественного цвета губы казались такими нежными, непорочными.

Боль и удивление пронзили его. Сколько же ей было лет?

Он понял, что не знал и никогда не спрашивал ее об этом. Лишь теперь ему показалось, будто он увидел ее настоящей. Такой беспомощной. Такой кроткой.

Комната, отделанная в красных тонах и застеленная красными покрывалами, чтобы разжечь пыл посетителей, теперь была затемнена. В ней больше не витали ароматы киновари и масел, которыми мастера наполняли склянки для духов. Не слышался ни озорной смех, ни стоны, ни музыка флейтистов, развлекающих гостей.

Это был не тот мир, к которому он привык ребенком, в этом мире читалась уязвимость, ранимость, боль. Здесь не было места пошлому смеху, вульгарным представлениям за деньги клиентов. Мир дома терпимости проступал таким, каков он есть. Единственным, хоть и неподходящим, кровом для одиноких женщин.

Он склонился над матерью. Она едва дышала. Она хотела, чтобы он пришел, — проститься. «Я хочу благословить тебя, сын, — чуть слышно прошептала она, — я не могу оставить тебя вот так».

И вот, впервые за много лет, он услышал его.

Бога всех матерей, который взорвался криком в его груди. Захлестнув его волнами любви. И боли.

Нежданно и негаданно, Вседержитель явил себя.

Урия ясно увидел его. Он был в этой юной матери, которая красила глаза, чтобы казаться старше. Он был в ее подругах по несчастью, таких же девочках, как она, которых называли нечистыми лишь потому, что они не умели скрывать свои страхи. Господь был в этом месте, от которого держались в стороне доктора, дабы не запачкать свое имя. Он был в развороченных постелях. В обреченных взглядах тех, кто старше. В размазанном макияже.

Он был там, где никто другой не желал находиться.

Но возможно ли? Возможно ли, что Господь воинств смешался с толпою самых сирых? Возможно ли, что и он сам походил на них, что и он был таким же отвергнутым, отринутым?

И Урия закричал. Он кинулся прочь, моля о помощи, побежал искать врача, задыхаясь от слез: «Бога ради, помогите моей матери!»

О нем рассказали Урии другие женщины. Немного стыдясь, они признались: «Сюда приходит лишь один врач».

— Кто же он? — воззвал Урия в слезах. — Назовите мне его имя!

И они ответили:

— Его имя Де Медико. Йосеф.

И Урия бросился на поиски. Спрашивал о нем у всех, кто попадался. Где найти Де Медико? Где он живет? Кто знает о нем? Скажите, кто его знает, спросите, может ли он прийти к моей матери, помогите найти его.

Искал он долго, и помочь ему смогли лишь нищие джудекки. Они все знали его. Йосеф постоянно навещал их, приносил пищу и молоко. Когда Урия наконец нашел Йосефа, то уже задыхался от бега. Слезы засохли на его небритых юношеских щеках.

Йосеф занимался пожилой женщиной, брошенной умирать на постели. Урию поразило, с каким спокойствием он омывал ее покрытые язвами руки. В нем не было отвращения. Не было страха. Размеренность каждого его жеста пленила Урию, равно как и уважение, с каким он ухаживал за ней и провел пальцем по ее лбу, чертя последнее благословение.

Йосеф был высок. Темные, едва подернутые сединой волосы. Судя по слухам, он был лет на пятнадцать старше Урии. Борода аккуратно расчесана. В ярко-черных глазах читалось сочувствие.

Взгляд Йосефа не походил на тот, каким врач смотрит на больных. Он не видел увечные, разбитые органы, восстающие против лечения или не работающие как надо. Он не думал об умирающих как о без пяти минут трупах, которые лишь ждут, когда их подберет могильщик.

Несмотря на то что он находился среди хромых, слепых, прокаженных, нищих, он чувствовал себя среди живых.

Урия недоумевал. Кто этот человек, что видит в болезни не врага, но друга? Почему он излучает такое спокойствие? Как ему удается улыбаться смерти?

Он наблюдал за ним несколько минут и наконец окликнул:

— Вы Йосеф Де Медико?

Йосеф немедля поспешил к его матери. Он нисколько не колебался, его не пришлось убеждать, он совсем не удивился, когда Урия сказал, что придется идти в публичный дом. Он просто сложил инструменты в кожаный мешок и сказал: «Веди меня к ней».

Пока они шли по узким улицам джудекки, Урия смог внимательнее его рассмотреть. Одет Йосеф был скромно. Ни колец, ни украшений, ни вышивки. При этом он не отворачивался, если на него смотрели, и не расталкивал прохожих. Он говорил: «Позвольте пройти. Спаси тебя Бог. Да сойдет на тебя свет Божий».

Когда он увидел больную, он сперва-наперво обнял ее, начертил у нее на лбу знак спасения и сказал: «Не бойся, дай я послушаю твое сердце».

Она была совсем слаба, но позволила Йосефу положить на свою грудь лист свернутого папируса. Он прижал к нему ухо. «Тс-с-с, — прошептал Йосеф, прикладывая палец к губам. — Посмотрим, захочет ли твое сердце поговорить со мной».

Через два дня ее не стало. Все это время Йосеф не отходил от нее ни на шаг, сидел у ее кровати ночью, а днем утешал, напевая ей песнь ожидания.

Впервые Урия видел нечто подобное. Умирающие, на которых он насмотрелся за эти лихие годы, уходили без покаяния. Они оставляли этот мир, проклиная его. Или прятались, точно раненые собаки. Топили себя в вине, надеясь приглушить боль перехода.

Йосеф же сам проводил душу матери Урии ко дверям в вечность. Он говорил, что задача врача — настроить на спасение, твердил слова псалма: «Услышь, Боже, вопль мой, внемли молитве моей».

И когда явилась смерть, он не считал, что тело Эдны нечисто. Он расчесал ей волосы, смазал маслом за ушами и прочел святые слова: «Барух даян аэмет» — «Благословен Судья праведный». И прошептал: «Не забуду тебя».

И хотя он не был родственником покойной, он совершил рехицу — омывание, таарат — ритуальное очищение. И наконец албашу, одевание в последний путь. Затем он передал ее Урии, прекрасную, уснувшую с легкой улыбкой на губах.

Урия не сказал ни слова на протяжении всего ритуала прощания. Он не участвовал в похоронной процессии. Не положил цветов. Не читал молитв. Он просто отвернулся, так и не окунув пальцы в масло каперсов, благодаря чему душа очищалась от свершенных ошибок.

Лишь когда он увидел, что Йосеф собрался прощаться и уходить, он очнулся и встал у него на пути. «Мне пора», — сказал врач тихо, точно боялся побеспокоить дух умершей, которому предстоял долгий путь.

Но Урия собрал то немногое, что у него было, быстро сунул в мешок и сказал:

— Возьми меня с собой.

Он следовал за Йосефом целый год. По узким смрадным улочкам, в публичные дома, в убежища прокаженных. Йосефа не смущали ни непонятные языки, ни неизвестные хвори, ни непредвиденные напасти. Он проводил дни, леча больных, молясь или читая. Говоря, что без работы, молитвы и чтения быть врачом невозможно.

У него не было дома. Он жил там, где приходилось лечить. И даже если иной раз ему было нечего есть, его это не смущало. Он говорил, что поститься полезно, чтобы сохранять ум и сочувствие к ближнему.

Когда Урия спрашивал его, в каких школах он обучался, Йосеф всегда отвечал: «На улицах». А когда Урия интересовался, как же он понял, что хочет заниматься врачеванием, Йосеф лишь пожимал плечами, улыбался и говорил, что всегда это знал.

Он был из семьи изгнанников. Его отец навсегда определил его судьбу, отказавшись лжесвидетельствовать против нищего, приговоренного к позорному столбу. Посему его семья перемещалась с места на место, чтобы их не схватили, но отца Йосефа кочевая жизнь не слишком огорчала. Жить для него означало пустить корни, не привязываясь к месту.

Так и Йосеф вырос непокорным, не зная хозяев. Он шел по дорогам мира свободным человеком. Чтобы не поддаваться предрассудкам, он повязывал на плечо лоскут. Красный, как кровь, с множеством имен. Имен больных, которых он вылечил. Йосеф всегда носил их с собой. Тех, кто был болен телом. И поминал их каждый вечер в закатной молитве. То были люди, которые показали ему, как хрупок мир, и научили любить эту хрупкость.

Его ничто не тревожило, он находился в мире с самим собой и с природой, словно врачебное искусство было для него бóльшим, чем просто профессией. Скорее, взглядом, которым живые общаются с мертвыми.

Когда на лоскут добавлялось новое имя, он целовал землю. Прощался. Затем повторял все написанные имена — Амаль, Барак, Надав, — добавляя к каждому диагноз. Амаль: болезнь печени, лечение — чтение стихов. Барак: заражение крови, лечение — наблюдение за небом. Надав: гул в голове, лечение — замес теста.

Меж тем Урия сделался мужчиной. Плечи его стали ровными и сильными. Руки, привыкшие сжимать инструменты и оперировать, окрепли. Даже наполовину слепой глаз после мазей Йосефа смягчился и однажды пошел кровью и прозрел.

Теперь жизнь казалась Урии тайной, которую хотелось познавать день за днем, завесой, которую нужно приподнять, простым и пронзенным телом, в котором Господь долготерпеливый понемногу являл себя.

Вечером он падал от усталости, позволяя звездам укутать его тело ночным покрывалом, а Йосеф засыпал рядом, желая ему доброй ночи и моля небо о даре сострадания.

Перед тем как уснуть, Урия всегда задавал один и тот же вопрос: «Йосеф, когда же настанет счастье?» И Йосеф отвечал: «Оно настанет после страданий, преследований, землетрясений и предательств. Оно придет, если ты посвятишь себя кротким и беззащитным».

Через год они расстались. Урии исполнилось двадцать лет. Йосеф собирался жениться на женщине из африканских земель, с которой его связывала ктуба, заключенная много лет назад. И хотя он был уже в летах, он мечтал о сыне. Он не мог больше бродить по дорогам.

Обоим расставание далось нелегко. Они привыкли к обществу друг друга, словно путники в странном паломничестве. Им нравились выработанные за годы привычки, взаимная забота, постоянное присутствие друг друга. Не говоря друг другу ни слова, они считали себя семьей, товарищами, решившими разделить одну судьбу. Так они медленно готовились прощаться, продлевая радость от простого сидения рядом и ожидания того часа, когда Бог рождающий поднимется с рассветом. Поджаривая горькую траву на огне, разведенном на ветвях дикого плюща, они с наслаждением наблюдали, как скручивается и съеживается зеленый стебель. Йосефу нравился этот аромат, он медленно вдыхал его, чтобы почувствовать в себе священную силу плюща, его способность расти отстраненно, незаметно, наблюдая за бренностью этого мира. Он всегда просил Урию выращивать плющ, учась у него способности укореняться где угодно. Быть упрямым в достижении результата, не оскверняя места, где прорастаешь.

В последние дни Йосеф обучил Урию тому, что считал самым важным. Простым правилам. Врачевать. Прощать. Благодарить. Всему же прочему, говорил он, можно обучиться и самому: нужно исследовать древние снадобья восточных лекарей, узнать действия аметистовой пыли, внимательно наблюдать за движением крови в жилах.

Разбираться в том, как работает тело, — это все равно что вопрошать самого Бога, а если же Урия захочет продолжать заниматься врачебным делом, ему нужно быть готовым удивляться так, как удивляются наблюдающие за небом.

С чувством преклонения перед неведомым.

Вот почему он отправлялся к бенедиктинцам, открывшим медицинскую школу в Салерно. И хотя они были христианами, они не требовали смены веры. Они могли обучить, как получать снадобья из порошков, из волос, из листьев и трав. И как путешествовать по собственному внутреннему миру еще до того, как ступишь на дорогу.

Они простились молча, слова не шли.

Йосеф передал Урии сумку с медицинскими инструментами и лоскут, на котором были имена вылеченных больных и название местности, куда он собирался отправиться. Он сжал Урию в объятиях и сказал: «Пиши. И не стесняйся позвать меня, если почувствуешь опасность».

Урия обещал. Он отправился в монастырь и оставил за плечами все прожитое.

Когда же через три года он вышел в мир, у него была длинная борода, глаза горели и во взгляде его читалось, что он познал и дождь, и огонь, и судьбу.

Он был красив и непорочен. Притягателен и загадочен. Казался интересным, как мудрый властитель, и был скромен, как нищий.

Когда Паскуале нашел его, Урия уже умирал.

Он лежал на заброшенном пирсе, неподалеку от порта. Тело его уже покрылось язвами. Должно быть, он недавно сошел с корабля, от него еще пахло солью и ветром.

Ни о чем другом он и не мечтал, Урия. Все эти годы. Лишь увидеть меня. Вновь встретиться со своей дочерью, рожденной от «нечистой» матери. Защитить меня от зла.

В долгом изгнании, назначенном ему в наказание, он никогда не роптал, не жаловался. Он принимал от Бога близость и разлуку, свободу и рабство, войну и мир.

Но было и то, что его печалило. Что он не передал меня моему суженому. Не проводил меня под свадебный балдахин. Не танцевал на нашем празднике, благословляя Господа за подаренную ему дочь.

Вот почему по прошествии тридцати лет он вернулся. Вернулся ко мне после того, как, путешествуя все эти годы, работал юнгой, задыхался в трюмах, греб изо всех сил, добирался с караванами бродячих актеров, шагал по дорогам пилигримов. Он сходил с корабля и вновь поднимался на палубу, он прочел все, что смог разыскать; постился, молился, лечил. Больные были в каждом городе, и все как один — граждане единого царства. На каком бы языке они ни говорили, они просили о милости; какую бы религию ни исповедовали, все они хотели излечиться.

И когда в то самое утро Урия заметил Паскуале, жизнь и смерть прошли чрез него уже тысячу раз, в родах, в стенаниях, в агонии, в крови матерей. Они сменялись, точно времена года: тучные, худощавые, незамужние, вдовые. Он вобрал в себя все, пережил все. Всемудрый Господь вылепил его подобно тому, как лепят из глины, придав ему форму, очистив от всего лишнего.

Урия улыбнулся и, ничуть не удивившись, сказал: «Я знал, что ты придешь. Отведи меня к ней, Паскуале, я звал тебя всем сердцем три дня подряд».

Паскуале взвалил его себе на плечи. Он понимал, сколь велик риск подцепить заразу, но не смог найти ни повозки, ни лошади. Он подумал, что одеяние убережет: на нем были перчатки, ноги забинтованы. «Я справлюсь, — подумал он и отвечал лишь: — Хорошо, Урия. Я тебя отведу».

Но путь оказался слишком труден. Урия останавливался на каждом шагу, ему хотелось пить. Он кашлял. Несмотря на то что стоял декабрь, было жарко. Земля трескалась, солнце нещадно палило, стягивая кожу, ослабляя тела, раня лучами-лезвиями.

Паскуале смочил тело Урии экстрактами трав, что были при нем, дал ему воды, омыл, как смог. Не уходи, повторял он ему после каждого привала, ты ей так нужен, она должна сказать тебе, как сильно любила тебя все эти годы, не дай этим словам остаться непроизнесенными, собери все силы, сожми зубы, держись за меня.

На пути им попадались другие чумные, умоляющие о помощи, женщины и дети, повозки, полные прелатов, сбежавших из своих приходов.

Тот зимний день отдавал огненным жаром, Вездесущий требовал избранной жертвы.

Когда они добрались до дома, оба едва стояли на ногах, крепко прижавшись друг к другу, дрожа в лихорадке. Они выглядели точно двое солдат, бежавших с поля боя в разгар вражеского наступления. Точно двое ветеранов, пришедших умереть на родную землю.

И я, я была этой землей.

Потрясенная, я посмотрела на них и поняла, что оба они уже во власти чумы, почтенные доктора.

Я уложила их рядом. Урия был почти при смерти. Паскуале бредил. Из его уст вырывались бессвязные слова, вызванные горячкой.

«Я привел его, душа моя, моя радость. Я привел его к тебе, — повторял он. — Он звал тебя, и я услышал. Ты видишь? Теперь он здесь». Я не могла поверить собственным глазам, почтенные доктора.

Мои любимые мужчины, отец и муж, умирали. И оба сделали все, чтобы умереть рядом со мной. Точно им не было дела до смерти. Точно я была их единственной дорогой домой.

Я не знала, что сказать. Что говорил мне Урия прежде, чем его схватили? Я постаралась оживить в памяти ту ночь, когда стояла посреди разграбленного дома, оглушенная ужасом. Но я ясно вспомнила, как отец сказал: «Я вернусь», и теперь сдержал обещание.

Я сделала все, что было в моих силах. Прикладывала компрессы, жгла лекарственные травы, сделала кровопускание, прижигала язвы. Я смочила их розовой водой, экстрактом горца, обтерла настойкой шафрана.

Я обратилась к камням отца. Сапфиры и изумруды снимают лихорадку. А если уже ничего не помогает, нужно положить по камню к вискам, на глаза и туда, где сердце. Так он говорил, когда я была маленькой.

Не знаю, сколько часов я провела у их ложа, почтенные доктора. Я не спала. Не ела. Позабыла обо всех больных. Провалилась в воспоминания. Во мне всплывало то одно, то другое.

Как Урия утешал меня, как наставлял, как учил работать со скальпелем. Как рассказывал о том, как Господь всех зим призывает весну, как говорил: «Лихьот смеха, будь счастлива, дочка».

Как Паскуале снял с моих рук веревки, как смотрел мне в глаза, когда ему было тринадцать лет, как любил меня, словно изгнанник, словно тот, кто непременно вернется, тот, кто знает, куда ему нужно идти.

Наконец, силы оставили меня, и я в изнеможении рухнула, уснув рядом с ними.

Я не почувствовала, как отец последним усилием потянулся ко мне, чтобы сжать мою руку.

Я не стала отдавать его могильщикам. Когда они шли мимо нашего дома, я сказала, что у нас никого нет. Нет у нас никаких мертвых.

Я облачила его в праздничное платье. Расчесала его с маслом гибискуса. От него не шел дурной запах, его борода была аккуратно убрана, он был красив и величественен, точно король.

Никто не помог мне отнести его к боярышнику. Не помог вырыть яму. Я сделала все сама. Сама вырыла теплую, уютную, точно материнская утроба, колыбель. Мне хотелось, чтобы он упокоился рядом с моим нерожденным сыном, дабы они оберегали друг друга. Ведь он сам учил меня, что мертвые должны быть рядом друг с другом.

До самого последнего момента я так и не смогла проститься с ним, не смогла сказать «прощай» теперь, когда я наконец-то обрела его. Я повторила его же слова: «Я вернусь».

Теперь был мой черед идти вслед за ним, хотя я не знала, когда настанет время. Теперь я была далека, не он.

На камне его могилы я написала не только его имя, Урия. Я написала слова, которые он часто повторял, говоря о моей матери: «Любящий всегда тоскует по тому, кого любит». Чтобы надпись не стерлась с камня, я окунула палец в чернила каракатицы. Вдохнула морской воздух. И сказала: «Теперь ты дома».

Так я стояла, пока не зашло солнце и все не погрузилось во тьму, пока цветы боярышника не сомкнули лепестки.

А он остался, свернувшись в песочной колыбели: мужчина, уснувший рядом с ребенком.

Паскуале спал. Он не заметил, как ушел Урия. Пока он спал, я еще могла обманывать себя, что он здоров. Лишь цвет его лица выдавал болезнь, в остальном черты его оставались прежними, мягкими, безмятежными.

Я давно не ходила к больным. Они по-прежнему лежали в своих постелях. Многие дышали с трудом. Иные плакали. Вокруг царила смерть, а я по-прежнему была здорова. Как такое возможно? Почему из всех Господь смилостивился лишь надо мной?

Я посидела с ними. Несчастные незнакомые тела, пребывающие в полной безвестности. Я утешила их, напевая песнь выживших женщин, аэле яаргу отха, да защитит вас Господь, и подпалила на огне несколько кусочков древесной коры.

Это мне подсказал Урия, когда мы изучали человеческое тело; кора испускала легкий дымок, помогая больным отойти с миром. Если же совсем ничего не помогало, отец просил: «Отлети прочь, уставшая душа, не задерживайся здесь».

Так сделала и я. Приласкала нескольких старух, пригладила волосы детям. У одного мальчика были грубые, пораненные руки — видимо, он был плотником. На другом, из семьи побогаче, были шелковые одежды. Но всех их я называла баним, дети мои.

Среди больных были старые и молодые, богатые и бедные, бездомные и неприкаянные. Каждому я шептала, чтобы не боялся, не откладывал переход.

Вдруг я услышала голос Паскуале, он кашлял и тревожился, не обнаружив Урии рядом, он вопрошал, что с ним.

Я поспешила к нему. Не желая его огорчать, я пыталась улыбаться, но не могла произнести даже имени Урии, голос срывался в хрип. Паскуале тут же все понял. «Господь всех живых, прими его к себе», — произнес он.

Затем он вновь забылся беспокойным сном. У него болели кости, он кашлял кровью. Я уселась рядом с ним, баюкая его, чтобы он чувствовал тепло моего тела. Мне не было дела ни до его язв, ни до опасности. Мне хотелось, чтобы он был рядом со мной, мне хотелось защитить его и выиграть время. Как могло быть, что жизнь, проведенная вместе, казалась мне теперь такой короткой? Почему я не могла остановить происходящее, почему не могла растянуть мгновения, почему не кричала на время, готовое нас разделить?

То была очень долгая ночь. Паскуале скручивало судорогой. Руки его выгибало, он терял сознание от боли. Ни омывать его тело, ни обдувать лицо, ни поить его напитком экстракта мальвы больше было ни к чему.

Мучения сменялись передышками. И в редкие минуты просветления сознания он улыбался мне. Он, излечивший столько тел, владевший столькими знаниями, теперь просил лишь об одном: о новом одиночестве, что предстояло нам познать. Одиночестве ушедшего и одиночестве остающегося. Он выпивал глоток воды лишь для того, чтобы я не огорчалась. Улыбался из последних сил, чтобы я не грустила. Слабо сжимал мою руку, чтобы напомнить, что он меня не оставит.

Это был конец.

Тогда я принялась нашептывать ему слова, что шептала и прочим больным. До слез, до боли в висках, после всех потерь и обретений, что мы пережили, после всей любви, что подарили друг другу, я сказала ему: «Ступай».

Ступай, Паскуале, погрузись в невозвратную вечность. Я тебя не держу. Ты слишком страдаешь, ты с болью продираешься сквозь тернии, ты держишься лишь ради меня. Ступай же, я освобождаю тебя от этих уставших членов, от этого изнемогшего тела, которое задается вопросом, что же ему предстоит. Иди, Паскуале, шагни в неизвестное, жизнь — это не только ничтожество и тлен, предназначенные обратиться в прах. Нет, жизнь принуждает тебя к смерти лишь для того, чтобы ты обрел блаженство. Ступай, любовь моя. Ступай. И не оглядывайся.

И он ушел.

Ушел, едва я сама отпустила его. Как только он понял, что я готова.

Он никогда не расстался бы со мной без моего согласия. Так уж он был устроен. Он никогда не настаивал, не навязывал.

И даже чтобы умереть, он просил моего дозволения.

Его уход был похож скорее на выдох, чем на предсмертный хрип. Словно он освободился, развязал узы. То был выход облегчения, как я поняла из его полуулыбки. И в моей голове пронеслось воспоминание, как в детстве он копал ямки для птичьих скелетов, выкинутых на берег рыбок, мертвых жуков. Он хотел подарить погребение каждому, хотя я смеялась над ним и в своем детском неведении говорила: «Зачем ты это делаешь, Паскуале, время само с ними разберется, через несколько часов от них уже ничего не останется!»

Но он всегда отвечал: «А что, если время — это и есть место?»

Я стала готовить его к предстоящему пути. Как и Урию, я облачила его в самые красивые одежды. Надела на него талит, который был на нем в день нашей свадьбы. Накрыла его глаза цветами. Уложила рядом с ним сумку с инструментами, теми самыми, которыми он все чинил. И прочла слова: «Йеэ шлама раба мин шемайя» — «Да сойдет с неба великий покой». И сказала ему: «Я вернусь».

А затем упала без чувств.

Помню лишь, как на мгновение увидела в небе стаю журавлей, выстроившихся в клин. Но они почти тут же исчезли из виду: легкое дуновение ветра рассеяло их, отправившихся в последний полет.

Следующие несколько дней выпали из моей памяти. Знаю только, что и другие больные умирали. Я отдала их могильщику. На каждом саване я написала прощальное благословение, чтобы в пути им было не так одиноко.

Снова — и на этот раз окончательно — я оказалась одна. В каждой комнате смерть оставила свой след. От былого порядка, который нам с Паскуале удавалось навести, ничего не осталось. В окнах застряла растрепанная марля. Болезнь надругалась над постелями. Ткани, которыми Паскуале занавешивал дверные проемы, были порваны, они пошли на саваны.

Белья для постелей не хватало: что было — я сжигала после очередной смерти.

Госпиталь был пуст. У людей не осталось сил просить о помощи. Чума захватила все.

Город почти обезлюдел. Немногие выжившие закрылись по домам. Те, кому не удалось бежать, проклинали евреев, магов, колдунов, бастардов, преступников и всех чужаков. Люди, укрывшиеся в полях и устроившие себе временное убежище там, устраивали особые общины, чтобы предотвратить дальнейшее заражение. Уверовав в смертоносные миазмы, они отказались от всего, что издавало неприятные запахи, и держались подальше от тех, кого считали нечистыми, в том числе бродяг, проституток и прочих грешников.

Я неподвижно просидела под боярышником несколько дней. В тишине.

Уж не знаю, почему я уцелела, почтенные доктора.

Находились люди, которых чумная зараза не коснулась. Зло будто сторонилось и меня. Словно его выбор меня миновал.

А может, я спаслась потому, что настал, наконец, мой час. Час, откладывать который и дальше было невозможно. Я должна была открыть сундук, в котором хранилось мое прошлое.

Возможно, я не хотела его открывать потому, что Урии не было рядом. Без него все казалось потерянным. Все утратило смысл. Но теперь он вернулся. Он сделал все, чтобы вернуться ко мне. И он был рядом. Под кустами боярышника. Рядом с моим нерожденным сыном и Паскуале, сыном Йосефа.

А значит, время пришло.

Сундук был из бука: такие Урия использовал только для самых важных вещей. Он старательно берег его содержимое. Перенес сундук в пещеру. Повесил замок. И вот он был там, переживший со мной все эти годы.

И выживший, как и я сама.

Я взяла нож и вскрыла засов. Раздался сухой протяжный скрип и мне предстало содержимое. На меня обрушился шквал запахов. К плесени примешивался запах соли.

В сундуке были женские платья. В том числе и шерстяные. Плащи, казакины, туники. Легкие одежды, из шелка и льна. И на каждом была вышита буква: «М».

Мириам.

Я поняла, что это вещи моей матери.

Впервые я видела что-то, принадлежавшее моей матери, почтенные доктора.

В нашем доме не было ничего, что могло бы напоминать о ней. Ее присутствие было незримо, я не могла его осязать.

Сколько раз мне хотелось к ней прикоснуться. Сколько раз я вопрошала: «Где же ты, где мне тебя искать?»

Я опустила руки в сундук. Вещи были мягкими, и я ощутила тепло ее тела и едва слышный, далекий запах лаванды. Запах затхлости и пота.

Я вдыхала их, закусив зубами ткань, пробуя ее на вкус и повторяя «мама».

Лишь теперь я поняла, что Урия никогда не рассказывал мне о матери, я не знала, каким было ее тело, ее голос, какую прическу она носила. Лишь однажды он признался: «Она была красива».

Я принялась рыться в вещах. Под простой одеждой я нащупала что-то легкое. То были платки желтого цвета. Ярко-красные повязки. Короткие прозрачные накидки.

Я потеряла дар речи. То была одежда, какую носили продажные женщины.

В Катании они наряжались в желтое и красное. В других городах были приняты зеленые и синие цвета. Сам король Федериго утвердил цвета для каждого публичного дома. Он пожелал, чтобы женщины легкого поведения были легко узнаваемы.

Я вновь принялась копаться в сундуке. Там были длинные серьги, броские кольца, браслеты на плечи. И коробочка с черной краской, чтобы подводить глаза. И розовый воск, чтобы красить губы.

И тут, в самом низу, почти на самом дне, я нашла письмо и шерстяную нить.

Они предназначались мне.

Возлюбленная моя дочка!

С тех пор как Господь всех зим пожелал, чтобы ты зародилась во мне, я знала, что у меня будет дочь.

Стоял месяц хешван, виноградники уже опустели. Чибисы улетали на юг. Я расшивала свадебное платье. Смотрела на небо и думала о том, что будет, когда я выйду замуж. Я знала, что, когда улетают птицы, на свет появляются только девочки.

Я была обручена. Но мой жених — достойный человек — был далеко. Нас всегда учили ждать своего суженого.

Но я ничего не знала о том, что такое тело. Я не подозревала, что кто-то может завладеть и моим. Няня рассказала мне только то, что один лишь муж имеет на это право.

Тем временем мой отец решил устроить празднование Хануки. Он пригласил в гости двух двоюродных дедов, с которыми вел торговлю тканями. Они приехали из тех земель, где солнце заходит на севере. Они были богаты. Нахальны. Пьяны.

В честь удачной торговли устроили пир. В кубках мужчин звенели деньги. То был непристойный звук, звук грязи, смешанной с небом. Мне то и дело казалось, что я слышу глас Пророка Исайи: «Новомесячия ваши и праздники ваши ненавидит душа Моя».

Самый старый из гостей пришел, когда я спала. Он навалился на меня, зажав мне рот рукой. От него несло вином и вотивным маслом. Он надругался надо мной прежде, чем я успела понять, что происходит. И с восходом солнца уехал.

Когда я рассказала об этом матери, она набросилась на меня с криками: «Ты сама виновата, красота всегда обольщает мужчину. И это большое горе, Мириам, ибо твой жених теперь откажется от тебя».

Как только стало ясно, что ты поселилась во мне, мать нашла женщину, которая занималась выскабливанием.

Но я отказалась это делать.

Лишь однажды я почувствовала, как ты шевельнулась во мне, но этого уже хватило. То был легкий, едва заметный толчок. Но я уже изменилась навсегда.

Ты появилась, пришла в эту жизнь, не воздающую по заслугам, полную предательств и потерь. Ты пришла. Я тебя чувствовала. Ты говорила со мной. Но не жених. Собственный отец изгнал меня прочь. Иметь такую дочь означало скандал, такой дочери не место в его доме.

Он выгнал меня посреди ночи, под звезды, говорившие мне, что вот-вот наступит месяц шват.

Ни один родственник не пустил меня на порог. И ни один знакомый.

Ведь это Мириам, женщина легкого поведения, шлюха, пропащая.

Лишь проституток не смутило, что я жду ребенка. Многие из них продолжали работать до тех пор, пока позволял живот. Когда я пришла к ним, они не стали задавать вопросов. Их не интересовало, кто отец ребенка. Откуда я. Они сказали: «Входи, понемногу привыкнешь».

Все они были матерями.

Урия каждую неделю навещал их. Проверял на инфекции. Омывал их липовой водой и экстрактом жасмина. Осматривая женщину, Урия всегда огораживался от нее занавеской. Он не хотел, чтобы женщины видели, как он рассматривает их интимные органы. Он был всегда вежлив и предусмотрителен. Он уважал их боль. И называл их подругами.

Он предложил осмотреть меня. Осторожно погладил живот. И, прикоснувшись к моей коже, прошептал: «Родится девочка, и она будет красавицей».

Впервые кто-то не относился ко мне как к пропащей, и из глаз моих хлынули слезы, краска растеклась, оставив черные бороздки.

Урия протер мое лицо и сказал: «Не плачь».

С тех пор он приходил каждый день. Он укладывал меня и заботился о моих распухших ногах. Разминал их. Кормил меня сладким миндалем, грецким орехом, давал семена агавы. Он изучал, как должны питаться беременные женщины. Говорил, что я должна разговаривать тише или напевать, потому что ты меня слышишь.

Однажды после осмотра его взгляд омрачился. Твоя дочь придет в этот мир ногами, сказал он мне. Это признак глубокого ума, у нее будет долгая жизнь и она встретит настоящую любовь. Но для тебя это очень опасно.

С тех пор он постоянно ощупывал мой живот. Говорил с тобою, убеждал тебя. Хотел, чтобы ты перевернулась. Он клал руки мне на живот и говорил: «Чувствуешь? Вот головка, а вот ее ножки, вот ручки».

И я трогала тебя. Нас разделял лишь тонкий слой плоти. Но я уже угадывала тебя внутри. Ты была сильной и легкой, мудрой и безоружной, радушной, точно пророки.

Как можно было устоять перед твоей отчаянной мольбой, перед этим непонятным призывом, адресованном именно мне? И как могло быть, что из свершенного надо мною насилия расцвела ты, с такой безрассудной отвагой, такая прекрасная, несмотря на то, что тебя породило зло?

Я знала: чтобы подарить тебе жизнь, мне придется пройти через боль, может быть, даже умереть, но я уступала тебе место, сжимала свое чрево, чтобы не потерять тебя, я повторяла: «Ты не одна, защищайся от всех, кто будет говорить иначе, ты не одна, пусть даже рождение и вырвет тебя из меня».

Два дня назад я поняла, что мне хуже. Урия сказал, что во мне высыхают воды. И что ты не хочешь перевернуться. И что придется поторопить твой приход.

Я сразу все поняла, хотя он ничего не сказал. И взмолилась: «Выбери ее».

Тогда Урия предложил, чтобы мы поженились. Чтобы тебя не ждала судьба твоей матери, чтобы тебя не постигла участь незаконнорожденной дочери. Чтобы дать тебе имя, отца, будущее.

Когда он заговорил о свадьбе, я не знала, что сказать.

Мне было нечего дать взамен этому красивому мужчине, чьи глаза были цвета ветра, мужчине, спасавшему нас обеих. Тогда я выдернула нитку из своего одеяла. И сказала: «Вот и все мое приданое». И он ответил: «Этого довольно».

Наша свадьба проходила скромно, под праздничным балдахином были только мы. Свидетелем стал старый друг Урии, приехавший из Африки. О нем я знала лишь то, что он, как и Урия, был врачом.

Он был улыбчивым. Печальным. И почти не разговаривал.

Он подал нам свадебный договор, напевая песнь праведников, и расписался: Де Медико, Йосеф.

Возлюбленная моя дочь! Завтра ты увидишь свет. Все решено. Повитуха сольет воды и будет так, как случилось, когда Творец всего живого сказал Моисею: «Иди» — и расступилось море.

А я ухожу, далеко. И чувствую, что уже не вернусь. Пока ты будешь на пути в этот мир, я буду плутать в других мирах, не в силах добраться до тебя. Скользить между звезд и пытаться разглядеть тебя.

Оставляю тебе это письмо и мой подарок, чтобы тебе было, за что уцепиться. Эту шерстяную нить.

Сожми ее покрепче, когда захочешь почувствовать, что я рядом с тобой.

И вот я перед вами, почтенные доктора.

Когда вы вызвали меня, чтобы проверить мои познания в медицине, вы ожидали совсем не этого, я понимаю.

Вы планировали устроить мне экзамен по анатомии. Узнать у меня, правда ли, что по синим венам идет холод. А по красным бежит тепло. Верно ли, что для того, чтобы унять боль в животе, больному нужно принять смолу фисташкового дерева, ягоды можжевельника, сладкое пиво.

Вы думали, что я просто покажу, что умею разминать позвонки, снимая боль, что могу сводить бородавки сахаром и анисом. Как все прочие, желающие получить лицензию.

Я это понимаю. Вы не готовы были услышать то, что услышали.

Но я рассказала это не для того, чтобы ослабить ваше внимание во время экзамена, почтенные доктора. И уж совсем не для того, чтобы смутить вас, раскрыв, что я не дочь Урии. И не для того, чтобы вы поняли, отчего я так крепко сжимаю в руке шерстяную нить.

Нет. Я рассказала вам все это для того, чтобы вы знали: исцеление рождается из самой нашей истории. И никто не в силах излечить нас, пока не преодолеет границы нашего прошлого.

Я сделала это затем, чтобы вы знали: все мы, все — дети одной истории.

И именно оттуда, из этой агады — из этой истории — начинается наше выздоровление. Именно так мы узнаем, где же сокрыта наша рана.

После того как я прочла письмо моей матери, я разделась. Обнаженная, одна на всем берегу, я зашла в море. Я позволила ледяной воде постепенно касаться моего тела. Сначала бедер. Потом живота. Затем сердца.

Спускался вечер, медленно натягивая на небо ковер из звезд. А мне хотелось вернуться в воду, в единственную стихию, которая соединяла нас. Мне хотелось почувствовать Мириам. Такую близкую и далекую, такую напуганную и смелую. Невероятную женщину, которая умела любить так беззаветно. Без оглядки.

И чем глубже я погружалась, тем больше понимала. Понимала, что рано или поздно чума отступит. Что выжившие вернутся в город. Что мертвые простятся с живыми.

Так было из поколения в поколение: бренной была не только жизнь, но и смерть, ибо времена года сменяли одно другое, как и боль потерь, потому что само сущее рассказывало нам свою историю и текло — неуловимо быстро — к своему разрешению.

И нам, его несчастным, калечным, потрепанным бурями детям, оставалось лишь принять этот путь. Погрузиться в поток, но не для того, чтобы управлять им, а чтобы позаботиться о нем. Чтобы любить его.

И тогда я решила. Стала собирать одиноких неприкаянных женщин, оказавшихся никому не нужными. Всех, кто остался отвергнутым. Среди них были обесчещенные девочки, постаревшие проститутки — слишком старые, чтобы дарить любовь, безбожницы, побирающиеся на рынках. Я омыла их, накормила и обучила.

А потом сказала: «Помогите мне, госпиталь должен снова принимать больных».

Так прошли последние несколько лет.

Я провела их рядом с этими женщинами, которых предали, как предали мою мать. Вот, я сделала то, о чем вы меня просили, я прижгла эту рану, я покрыла ее листьями азиатской центеллы, высушила диким чесноком и тимьяном.

Видите? Она зарубцуется за несколько часов.

Мне кажется, я выдержала экзамен, почтенные доктора. Я сделала все, о чем вы меня просили.

И потому теперь я прошу вас не отказывать мне в лицензии врача.

Я понимаю, что вы никогда раньше не выдавали ее женщине. Я знаю, что женщинам не разрешается врачевать.

Но ведь я прошу не для себя.

Не для себя я пришла на ваш экзамен.

Сколько лет мне еще осталось? Сколько раз еще я увижу восходящее солнце, заходящую луну?

Немного, если мои подсчеты верны. Немного, почтенные доктора.

Но я прошу вас ради моих учениц. Ради всех женщин, что жили и что еще появятся на свет. Я прошу вас в память о своих нерожденных детях. Ради других детей, которых я любила как своих собственных. Ради тех, кто похоронен под кустами боярышника.

Сделайте это ради них.

И ради Урии, Паскуале и Шабе.

Ради тех мертвых, что прошли рядом со мной. Ради заблудших матерей. И ради того пути, который предстоит всем нам. Сделайте это ради тех врачей, которые — подобно Йосефу — никогда не впадали в гордыню. Кто принимал близко к сердцу все хрупкое, что есть в нашем мире.

И кто хотел лишь заботиться о слабых и врачевать раны обездоленных.