^{1}

Дань, престолонаследник царства Янь, жил заложником в Цинь^{2}. При встречах с ним Циньский князь^{3} не оказывал ему должного почтения. Дань был уязвлен и пожелал вернуться на родину. Князь и слышать об этом не хотел и, глумясь над ним, сказал:

— Побелеет у ворона голова, вырастут рога у лошади, — отпущу тебя.

Дань с тяжким вздохом поднял лицо к небу. И вот побелела голова у ворона, и выросли рога у коня. Циньскому князю пришлось отпустить Даня. Но велел он поставить на мосту ловушку, надеясь, что Дань угодит в нее. Однако ловушка не захлопнулась, и Дань прошел по мосту. Ночью достиг он пограничной заставы. Ворота были еще заперты. Тогда он крикнул петухом, и все петухи окрест разом ответили ему. Ворота открыли^{4}, и Дань бежал домой. Так он исполнил свое желание.

Дань был глубоко оскорблен Циньским князем и решил отомстить. Он начал сзывать храбрейших воинов, суля им многие блага и достойное обращение, и не было ни одного, кто бы не пришел к нему.

Тогда же Дань написал письмо своему учителю Цюй У: «Дань не достоин своих предков. Рожден в глухой стороне, вырос в бесплодных землях. Оттого не лицезрел он мужей высокого долга, не внимал их драгоценным советам, оттого не постиг Путь^{5}, коему надлежит следовать. Но он желает изъяснить свои мысли в письме и будет счастлив, если учитель прочтет его.

Дань слыхал, что позор для достойного мужа, снеся оскорбление, жить на свете, равно как бесчестие для девицы — повстречав насильника, потерять девство. Потому тот, кто готов перерезать себе горло, не дрогнет; тот, кому уготована смерть в котле-треножнике^{6}, не побежит в страхе. Быть может, эти люди находят усладу в смерти и забывают о жизни? Нет, просто в сердце хранят верность своим помыслам. Циньский князь нарушает установление Неба, расправляясь со слабым, как тигр иль волк. Он был непочтителен к Даню, считая себя высшим среди князей. Одно воспоминанье о нем рождает боль, пронзающую до мозга костей.

Если выставить против Цинь весь народ царства Янь, то и тогда Цинь не одолеть. Долгие годы уйдут на войну, и все впустую, ибо ясно — сил не хватит. Одна надежда — созвать наиотважнейших мужей Поднебесной^{7}, собрать великих героев со всех земель, что средь Четырех морей^{8}. Пусть Дань разорит страну, опустошит казну — лишь бы достойно встретить храбрецов. Циньскому князю поднесет он редкие сокровища и сладкие речи, и Цинь, позарившись на подачки, поверит в его искренность. А там уж дело за мечом. Он — замена войску, в котором воинов пусть даже сто раз по десять тысяч. Меч избавит от позора род Даня на десять тысяч поколений. А если, как задумано, не выйдет, то Дань спрячет свой лик от Неба и в неутоленной досаде уйдет к Девяти истокам^{9}, ибо любой князек будет смеяться и указывать на Даня пальцем. Но и Вам, достойный учитель, не избегнуть той же участи. Да и что станет с землями Даня к северу от реки Ишуй?^{10} С почтением направляю письмо, надеюсь, что наставник со всей зрелостью мысли обдумает его».

Наставник Цюй У в ответ написал: «Ваш подданный слыхал: кто быстр в решениях, несет убыток, кто поддается соблазнам сердца — губит себя. Ныне, когда князь желает смыть позор, что тяготит его, и тем избыть давнюю печаль, долг настоящего подданного лечь костьми за правое дело, а не уклоняться. Ваш слуга мыслит так: мудрый, когда что-то задумал, не полагается на удачу, трезвый умом, желая утешить сердце, не пойдет на поводу у прихоти. Потому и говорят: прежде сделай дело, потом думай о награде. Сначала утвердись в решении, после — действуй. Вот тогда не совершишь промаха, не будешь, как говорится, находясь в пути, сокрушаться, что стоишь на месте. Наследник ценит мужество храбреца и уповает на силу меча. Но дело, от коего ожидает успеха, не продумано до конца. Ваш подданный предлагает войти в союз с царством Чу^{11}, объединить силы с Чжао^{12}, вовлечь в сговор Хань и Вэй^{13} и лишь тогда выступить против Цинь. Так можно разбить Цинь. Добавлю: Хань и Вэй с царством Цинь связаны узами только дальнего родства. Поднимем войско, и Чу придет на помощь, а вслед за Чу присоединятся Хань и Вэй. Сила такого союза очевидна. Последует моему совету наследник — избудет бесчестие, а я освобожусь от тягостных забот».

Дань остался недоволен письмом и призвал наставника Цюй У.

— Подданный полагает, что, если наследник последует совету, Цинь никогда больше не будет угрожать землям к северу от реки Ишуй. А удельные князья-соседи станут домогаться нашей поддержки, — разъяснил Цюй У.

— Но ведь томительно потянутся бесконечные дни. А сердце не может ждать, — сказал наследник.

Цюй У возразил:

— Когда дело идет о Цинь, то здесь лучше помедлить, чем поспешить. Хотя минуют луны и года^{14}, пока объедините силы с царствами Чу и Чжао, привлечете к себе Хань и Вэй, но дело в конце концов завершится успехом.

Дань возлег на ложе, дав понять, что не желает более слушать.

— Подданный, как видно, не угодил наследнику, — сказал Цюй У. — Но он знаком с Тянь Гуаном — человеком глубокого ума, полным замыслов. Хотел бы представить его вам.

На что Дань ответил:

— Согласен.

Когда Тянь Гуан пришел к Даню, Дань стоял подле ступеней трона. Он тотчас вышел встретить гостя и приветствовал его двойным поклоном. После того как оба уселись, Дань обратился к нему:

— Наставник не счел царство Янь за земли варваров, а Даня — недостойным своих предков и снизошел до нашего захолустья. А ведь царство Янь затеряно на северных границах, в глуши, так что вполне можно уподобить его краю дикарей. Учитель не почел за унижение приехать, и Дань готов быть ему слугой. Гляжу на ваш нефритовый лик, — добавил он, — и мнится мне: то явился дух-предок, дабы защитить царство Янь. Прошу учителя снизойти до нас и претерпеть нашу скудость.

Тянь Гуан ответил ему таким словом:

— С той поры, как, волосы связав пучком^{15}, утвердился в нравственной чистоте, и по сей день я преклоняюсь перед высокими деяниями наследника и славлю его доброе имя. Почту за счастье быть наследнику полезным.

Дань опустился на колени и пополз к Тянь Гуану. Слезы ручьем текли по его лицу. Он сказал:

— Долгое время Дань жил заложником в царстве Цинь, и Циньский князь не оказывал ему должного почтения. День и ночь сердце Даня жжет мысль о мести. Если считать народ, то у Цинь его больше, если мерить силу, то Янь слабее. Хотел бы заручиться поддержкой соседних царств, да сердце, горящее местью, не может ждать. Не замечаю, где вкушаю пищу, не сплю спокойно по ночам. Пусть даже Янь и Цинь погибнут вместе, и тогда я буду счастлив — мой остывший пепел вспыхнет огнем, а белые кости оживут! Желал бы получить у наставника совет.

Тянь Гуан испросил отсрочки:

— Дело это важное, прошу дать мне время подумать.

Дань поселил наставника в верхних покоях. Трижды на дню сам подносил ему еду и беспрестанно справлялся о здоровье.

Прошло три месяца. Наследник был удивлен, что гость хранит молчание. Он решил обратиться к Тянь Гуану. Удалив слуг, он сказал:

— Придя ко мне, учитель явил свое сочувствие и сострадание. Я ожидал, что он предложит мне удачный план. Уже три месяца, как я готов внимать его советам. Неужто наставнику нечего мне предложить?

Тянь Гуан ответил:

— Если бы наследник и не напомнил мне, все равно я намеревался высказаться. Известно, что скакун быстроногий, когда молод, легко покроет тысячу ли^{16}, а одряхлев, и малого пути не пройдет. Сейчас, когда наследник прослышал обо мне, я уже стар. Предложи я некий удачный замысел — в одиночку наследнику его не исполнить, пожелай я сам взяться за дело — сил не хватит. Наблюдал я за вашими храбрецами, среди них нет нужного вам человека. Вот Ся Фу — у него кровь храбреца, но в гневе лик его красен. Или Сун И — у него жилы храбреца, но в гневе он ликом темен. Далее, возьмем У Яна — кости храбреца, но в гневе лик его бел. Лишь одного человека знает Тянь Гуан — это Цзин Кэ, про него можно сказать: вот муж, обладающий духом храбреца, ибо в гневе лик его невозмутим. Познанья Цзин Кэ обширны, память тверда, телом он могуч, костью крепок; он не ввязывается в пустяковые дела и жаждет совершить великий подвиг. Еще в бытность свою в царстве Вэй он спас жизнь не одному десятку великих мужей. А ваши молодцы все заурядны, вот и выходит, что в деле, задуманном наследником, без Цзин Кэ не обойтись.

Дань поднялся с циновки, совершил перед наставником двойной поклон и сказал:

— Если удастся, следуя мудрому совету наставника, свести тесное знакомство с Цзин Кэ, то в царстве Янь во веки веков будут совершаться жертвоприношения духам Земли и Неба. И это будет ваша заслуга, наставник.

Тянь Гуан собрался в обратный путь. Наследник самолично провожал его, а при прощании, взяв его руку в свою, сказал так:

— Дело государственное. Прошу не разглашать тайну.

На что Тянь Гуан улыбнулся и ответил:

— Согласен.

Вскоре Тянь Гуан повидал Цзин Кэ. Он сказал ему:

— Тянь Гуан, который не достоин своих предков и сам бессилен что-нибудь сделать, рассказал о вас наследнику царства Янь — мужу редкостной добродетели. Он всем сердцем расположен к вам, и я хотел бы, чтобы вы стали ему другом.

Цзин Кэ ответил:

— Убеждения мои таковы: для того, кто мне по душе и чьи мысли разделяю, — себя не пощажу. Но и волоска не выдерну ради того, с кем мыслю розно. Ныне наставник предложил мне стать другом Даня. Почтительнейше принимаю предложение.

Услыхав о его согласии, Тянь Гуан сказал далее:

— Говорят: истинный муж не вызывает в других сомнений. Прощаясь, наследник сказал Тянь Гуану: «Это дело государственное. Прошу не разглашать тайну». Значит, князь усомнился в нем. Тянь Гуану стыдно жить под подозрением. — И тут, оборотясь к Цзин Кэ лицом, он принял смерть — заглотнул язык и умер.

Когда Цзин Кэ прибыл в Янь, Дань с почетом усадил его в колесницу, которой сам правил. Он предложил ему почетное место слева от себя^{17}, и тот, взявшись за веревочные поручни, поднялся в колесницу и сел, не соблюдая чина. Во дворце Цзин Кэ сам занял почетное место, не дожидаясь, пока гости и хозяева рассядутся. Затем он сказал:

— Тянь Гуан превозносил мне человеколюбие и добросердечие наследника, он говорил, что тот наделен редкими добродетелями, что высокие деяния его угодны Небу. Поистине слухом о славе Даня полнится земля. Потому Цзин Кэ покинул столицу Вэй и прибыл в Янь, не убоявшись опасности и дальности пути. Наследник радушно приветствовал Цзин Кэ, как встречают, по обычаю, старого друга, и оказал ему почести, каковые воздают впервые прибывшему гостю. Цзин Кэ принял это как должное, не чинясь, ибо достойный муж, если уж доверяет другому, то как самому себе.

Дань осведомился:

— Здоров ли учитель Тянь Гуан?

Цзин Кэ ответил:

— Прощаясь со мной, учитель сказал, что наследник просил его не разглашать государеву тайну, выказав ему тем свое недоверие, а это позор для достойного мужа. Тянь Гуан в моем присутствии принял смерть.

Наследник был поражен, он посерел в лице, а затем, всхлипывая и глотая слезы, сказал:

— Да разве мог Дань усомниться в учителе? Он ведь только предостерегал! Ныне, когда учитель покончил с собой, Даню остается одно — самому покинуть этот мир.

Наследник долго пребывал в растерянности, был безрадостен и мрачен.

Некоторое время спустя Дань устроил пир, на который пригласил Цзин Кэ. Когда все изрядно охмелели, Дань поднялся, чтобы самолично поднести ему чашу. Но тут храбрейший муж по имени Ся Фу обратился к Цзин Кэ с таким словом:

— Известно, что с тем, кто не обрел доброй славы в родных местах, нечего толковать о высоких деяниях. Равно как нельзя судить о достоинствах коня, не зная, может ли он мчать колесницу. Вот я и спрашиваю: какую службу может исполнять у нашего наследника Цзин Кэ, человек, издалека прибывший к нам? — Так Ся Фу пытался задеть Цзин Кэ.

Но тот ответил:

— Мужа редких достоинств не всегда следует равнять с жителями его родной деревни. Разве следует впрягать в обычную колесницу коня, по всем статьям равного тысячеверстому скакуну?! Так, в древности Люй-ван^{18}, покуда резал скот и удил рыбу, был презреннейшим человеком в Поднебесной. Лишь повстречав правителя Вэнь-вана, он стал наставником в царстве Чжоу. Жеребец быстроногий, когда возит соль, — обыкновенная кляча. Но заметь его конюший Бо-лэ^{19}, и он окажется тысячеверстым скакуном. Разве храбрецу, чтобы стяжать славу доблестного мужа, надо непременно жить в деревне, а скакуну, чтоб считаться быстроногим конем, возить колесницу?

Тогда Ся Фу спросил гостя, каковы его помыслы. И Цзин Кэ сказал:

— Хочу, чтобы яньский князь Дань пошел по стопам мудрого Шао-гуна^{20}, который некогда под сенью дикой яблони вершил справедливые и добрые дела. Заветнейшее мое желание, чтоб к трем мудрейшим царям древности^{21} причислили четвертого, чтобы шестого властителя прибавили к прославленным пяти^{22}. Как вы находите мои помыслы? — спросил он присутствующих.

Все стали восхвалять Цзин Кэ. С того раза больше никто не осмеливался задевать его. Наследник был счастлив, полагал, что теперь, когда ему служит Цзин Кэ, нечего страшиться Цинь.

Два дня спустя наследник и Цзин Кэ прогуливались по Восточному дворцу. Подойдя к пруду, они залюбовались прекрасным видом. Цзин Кэ подобрал осколок черепицы и бросил в лягушку. Наследник тотчас приказал слуге поднести Цзин Кэ блюдо, полное золота, и Цзин Кэ принялся швырять в лягушек золотые слитки. Когда блюдо опустело, ему поднесли новое. Однако Цзин Кэ оставил развлечение, сказав наследнику:

— Не потому перестал, что подумал, может, вам жаль золота, а просто рука устала.

Затем оба сели в колесницу, запряженную тысячеверстым скакуном, и отправились на прогулку.

Цзин Кэ сказал:

— У такого скакуна, как я слышал, превосходная по вкусу печень!

Дань тотчас велел прирезать коня и поднести его печень Цзин Кэ.

Некоторое время спустя полководец Фань Юй-ци из царства Цинь был обвинен в проступке, и Циньский князь его повсюду разыскивал. Фань Юй-ци бежал в царство Янь. Дань принял Фаня и в его честь устроил пир в Хуаянской башне. В разгар веселья Дань велел позвать красавицу, которая славилась игрою на цитре.

Цзин Кэ похвалил ее:

— Какая искусница!

Наследник тотчас предложил красавицу ему в подарок. Тот возразил:

— Но мне нравятся только ее руки.

Тогда Дань приказал отрубить у красавицы руки и, положив их на яшмовое блюдо, почтительнейше поднес Цзин Кэ.

Дань обычно вкушал пищу с Цзин Кэ за одним столом и спал с ним на одном ложе.

Как-то словно бы невзначай Цзин Кэ сказал Даню:

— Вот уж три года, как Цзин Кэ находится подле наследника. Все это время он был к нему милостив: дал золота, чтобы кидать в лягушек, на яшмовом блюде поднес печень тысячеверстого скакуна и искусные руки своей наложницы. Простой человек ценит подобную щедрость, он вырастает в собственных глазах, как говорится, на чи и еще цунь^{23}, и он готов преданно служить господину, словно бы конь или пес. Находясь на службе у наследника, Цзин Кэ слыхал о примерной верности павших героев древности. Бывает, что смерть одного — весомей Тайшань^{24}, а смерть иного — легче лебяжьего пуха. Спрашивается, ради чего они гибли? Быть может, наследник осчастливит Цзин Кэ разъяснением?

В знак почтительного внимания к Цзин Кэ, Дань оправил полу своего платья и доверительно сказал:

— Некогда Дань жил пленником при циньском дворе, и тамошний князь при встречах с ним вел себя недостойно. Даню стыдно жить с ним на одном свете. Вот Цзин Кэ выказал свое уважение Даню: не почел его за недостойного и одарил присутствием малое его владение. Дань хотел было вверить Цзин Кэ защиту алтаря отечества, однако не знает, как это сделать.

Цзин Кэ ответил:

— Сейчас в Поднебесной нет царства сильнее, чем Цинь. Яньский наследник не настолько силен, чтобы внушать страх удельным князьям-соседям, да они и не согласятся служить его делу. Даже если наследник поднимет всех своих подданных — Цинь ему не победить, равно как стаду баранов не одолеть волка, а стае волков не загнать тигра.

Наследник сказал:

— Много лет Дань вынашивает мысль о мести, но по сию пору не знает, как ее осуществить.

Тогда Цзин Кэ предложил:

— Фань Юй-ци провинился перед Циньским князем, и тот повсюду его разыскивает. Циньский князь с вожделением взирает на земли области Дукан^{25}. Если поднесем ему голову Фань Юй-ци, а к ней — чертеж дуканских земель, план наследника осуществится.

Наследник сказал:

— Если дело закончится успешно, Дань готов подарить Цзин Кэ все царство Янь. Для него это было бы радостью. Но полководец Фань бежал к нему, ища защиты. Выдать его — не по сердцу Даню.

Цзин Кэ промолчал.

Минуло пять лун, и наследник уже стал побаиваться, как бы Цзин Кэ не изменил свое намерение. Однажды он сказал ему:

— Царство Цинь разгромило Чжао, циньские воины подошли к границам Янь; Дань встревожен. Он готов последовать совету Цзин Кэ, но не знает, с чего начать. Быть может, сперва послать к Циньскому князю У Яна?

Цзин Кэ разгневался:

— Зачем зеленого юнца посылать туда, откуда нет возврата? Цзин Кэ бездействует лишь потому, что ждет благоприятного случая.

Вскоре Цзин Кэ тайно пришел к Фань Юй-ци и сказал ему:

— Слышал, полководец провинился перед Циньским князем, и семью его — отца, мать, жену и детей, — всех сожгли на костре. За поимку полководца обещана награда — город в сотни сотен дворов, да в придачу тысяча цзиней золота^{26}. Цзин Кэ скорбит о вашей участи, полководец. Но у меня есть к вам слово. Я вопрошаю: «Готов ли полководец отомстить за свое бесчестие, а заодно смыть позор унижения, нанесенного царству Янь?»

Фань Юй-ци ответил:

— Давно помышляю о мести. День и ночь проливаю слезы, ибо не знаю, на что решиться. Если господин Цзин Кэ осчастливит меня наставлением, почтительно его выслушаю.

Тогда Цзин Кэ сказал:

— Нужна ваша голова, чтобы вместе с чертежом дуканских земель поднести ее Циньскому князю. Он будет рад такому подарку, а обрадовавшись, пожелает увидеть Цзин Кэ. Тогда Цзин Кэ левой рукою ухватится за княжеский рукав, чтобы правой поразить в грудь кинжалом. Но прежде чем убить князя, Цзин Кэ перечислит ему его преступления и скажет, что мстит за царство Янь. И развеется гнев, переполняющий ваше сердце.

Фань Юй-ци поднялся. Он решительно выхватил меч и сказал Цзин Кэ:

— Вот о чем мечтал я и днем и ночью.

В тот же миг Фань Юй-ци перерезал себе горло. Голова его повисла, глаза не успели закрыться.

Дань, узнав об этом, вскочил в колесницу и, сам правя лошадьми, примчался к месту смерти. Он упал на труп полководца и заплакал навзрыд. Печаль его была неутолима.

Некоторое время спустя, приняв в рассуждение, что ничего уже изменить невозможно, Дань велел положить голову Фань Юй-ци в ларец и поднести ее Циньскому князю вместе с чертежом дуканских земель.

Цзин Кэ поехал в Цинь в сопровождении У Яна.

Он отправился в путь, не дожидаясь счастливого дня^{27}. Наследник и близкие его друзья в скромных холщовых одеждах^{28} и простых шапках проводили его до реки Ишуй. Здесь Цзин Кэ остановился, чтобы поднять чашу за долголетие Даня, а потом запел:

Гао Цзянь-ли подыгрывал ему на тринадцатиструнной цитре, а Сун И вторил цитре в лад. Когда звуки цитры были мужественны, то волосы у храбрецов вставали от гнева, вздымая шапки. Когда цитра печалилась, достойные мужи плакали.

Вот двое поднялись на колесницу и уж более ни разу не оглянулись назад. Когда они проезжали мимо провожавших, Ся Фу перерезал себе горло, напутствуя тем самым храбрецов.

Цзин Кэ и У Ян проезжали через селенье Янди. Цзин Кэ решил купить мяса. Он заспорил с мясником, сколько весу в куске. Мясник оскорбил Цзин Кэ. Тогда У Ян замахнулся на мясника, но Цзин Кэ остановил его руку.

Они явились в Цинь с запада и прибыли в столицу Сяньян. Когда вошли во дворец, придворный по имени Мэн доложил о них Циньскому князю:

— Яньский наследник Дань, убоявшись могущества великого князя, подносит ему голову Фань Юй-ци и чертеж земель области Дукан и обещает стать нашим вассалом на северных границах.

Циньский князь обрадовался. В сопровождении множества сановников и нескольких сотен стражников, вооруженных рогатыми копьями, он вышел к яньским послам. Цзин Кэ почтительно держал в руках голову Фань Юй-ци, У Ян — чертеж. Когда согласно зазвучали барабаны и колокола, а толпа сановников провозгласила: «Десять тысяч лет великому князю!» — У Яна одолел страх: ноги словно приросли к земле, а лицо стало пепельно-серым, как у покойника. Циньский князь удивился. Тогда Цзин Кэ бросил на У Яна пристальный взор, выступил вперед и извинился:

— Мы, подлые люди, выходцы из северных и южных племен, никогда прежде не видели Сына Неба^{29}. Уповаю, что проявите снисхождение к нашей оплошности и дозволите завершить церемонию.

Циньский князь приказал Цзин Кэ:

— Возьми чертеж и подойди ближе.

Князь стал разворачивать чертеж и вдруг увидел острие короткого меча. Цзин Кэ левой рукою ухватил князя за рукав платья, а правой изготовился ударить мечом в грудь. Но прежде чем убить князя, он стал перечислять его вины:

— Много дней прошло с тех пор, как ты провинился перед яньским наследником, теперь ты жаждешь подчинить все земли, какие ни есть среди Четырех морей, и не ведаешь ты в жажде власти ни удержу, ни меры. Фань Юй-ци не совершил проступка, но ты истребил весь его род. Ныне Цзин Кэ намерен покарать тебя, дабы отомстить за всю Поднебесную. У яньского наследника больна мать, и это заставляет Цзин Кэ торопиться. Если удастся, он захватит тебя живым, если нет — убьет!

Циньский князь ответил:

— Вижу, что надлежит мне подчиниться вашей воле. Молю лишь об одном: дайте мне послушать цитру, и я умру.

Позвали наложницу государя. Та прикоснулась к струнам, и цитра запела:

Цзин Кэ не понял песни. Князь же внял цитре и выхватил меч из ножен. Затем с силой вырвал свой рукав, перепрыгнул через ширму и побежал. Цзин Кэ метнул в князя кинжал. Но кинжал угодил в бронзовую колонну, лишь задев князю ухо. Из колонны во все стороны посыпались искры. Тут князь внезапно обернулся и единым взмахом меча отсек Цзин Кэ обе руки. Цзин Кэ прислонился к колонне и засмеялся. Затем он сполз на землю, став похожим на совок для мусора. В сердцах выругался и сказал:

— Не рассчитал, дал мальчишке себя провести. И за яньского наследника не отомстил, и дела великого не свершил.

^{30}

Государыня Чжао, прозванная Фэй-янь — Летящей ласточкой, была дочерью Фэн Вань-цзиня. Дед ее Да-ли изготовлял и отлаживал музыкальные инструменты, исправляя должность настройщика при дворе князя в Цзянду. Сын его Вань-цзинь не пожелал наследовать семейное занятие и занялся музыкой, он сочинял скорбные плачи по усопшим. Своим песнопениям он дал название «Мелодии из мира смертных». Всякого, кто их слышал, они трогали до глубины сердца.

В свое время внучка старого князя в Цзянду, владетельная госпожа земель Гусу, была выдана за Чжао Маня, чжунвэя^{31} из Цзянсу. Этот Чжао Мань до того возлюбил Фэн Вань-цзиня, что, если не ел с ним из одной посуды, не насыщался. У него рано объявился тайный недуг, почему он к жене своей не приближался. Фэн Вань-цзинь вступил в связь с госпожой Чжао, и та забеременела.

Чжао Мань был ревнив и вспыльчив. В страхе перед ним госпожа Чжао сослалась на недомогание и переехала во дворец старого князя. Здесь она разрешилась от бремени двойней. Девочку, которая появилась на свет первой, назвали И-чжу, вторую нарекли Хэ-дэ. Их отослали к Фэн Вань-цзиню, а дабы скрыть обстоятельства рождения, дали им фамилию Чжао.

Уже в детском возрасте И-чжу отличалась умом и сообразительностью. В семье Фэн Вань-цзиня хранилось сочинение старца Пэн-цзу «Различение пульсов»^{32}, и по этой книге она овладела искусством управлять дыханием. Повзрослев, стала она осанкою изящна, в поступи легка, поднимет ножку — будто вспорхнет, за что и прозвали ее Ласточкой.

Хэ-дэ телом была гладка, словно бы умащена притираниями, когда выходила из купальни, всегда казалась сухой. Была она искусна в пении, голос ее, приятный для слуха, лился медленно и нежно. Сестры были несравненными красавицами.

После смерти Фэн Вань-цзиня семья его разорилась. Фэй-янь с младшей сестрой вынуждены были перебраться в Чанъань^{33}, где в то время их знали еще как побочных дочерей Чжао Маня. Они поселились в переулке рядом с неким Чжао Линем, начальником стражи во дворце правителя Янъэ^{34}. Надеясь на его покровительство, сестры не однажды подносили ему в дар узорные вышивки. Он всякий раз смущался, но подношения принимал. Вскоре девушки переехали к нему, и их стали считать за дочерей Чжао Линя. Некогда родная дочь Чжао Линя служила во дворце, но заболела и умерла. Фэй-янь назвалась ее именем и вместе с Хэ-дэ стала служить во внутренних покоях дворца. С замиранием сердца, забывая о еде, они могли целыми днями слушать песни. Еще в бытность свою служанками сестры начали постигать искусство пения и танцев, украдкой подражая танцовщицам и певицам. К тому времени они узнали крайнюю нужду и в деньгах и в платье, так как почти все сбережения растратили на пустяки, покупая без всякой оглядки на цену притирания, благовония для омовений и пудру. В доме не было ни одной служанки, которая бы не сказала, что девицы с придурью, ибо на двоих у них было одно-единственное одеяло.

Между тем Фэй-янь свела знакомство с соседом, императорским ловчим. Как-то снежной ночью она ждала этого ловчего подле дома. Чтобы не замерзнуть, она стала реже дышать. Ловчий удивился, что Фэй-янь не только не дрожит от холода, но еще и теплая. Он пришел в изумление и почел ее за небожительницу. В скором времени, благодаря влиянию своей госпожи, Фэй-янь попала в императорский дворец, и император тотчас призвал ее. Ее тетка Фань-и, дама-распорядительница высочайшей опочивальни, знала, что у Фэй-янь что-то было с императорским ловчим, вот почему при этом известии у нее похолодело сердце.

Когда государь прибыл почтить Фэй-янь благосклонностью, Фэй-янь обуял страх, и она не вышла навстречу государю. Она зажмурила глаза, прикрыла руками лицо и плакала так, что слезы стекали у нее даже с подбородка. Три ночи продержал он ее в своих объятиях, но так и не смог с нею сблизиться. Однако у него и в мыслях не было корить ее. Когда однажды дворцовые дамы, ранее бывшие в милости у государя, как бы ненароком спросили о ней, тот ответствовал:

— Она столь роскошна, будто в ней всего в избытке, до того мягка, словно бы без костей. Она и медлительна и робка, то как бы отдаляется от тебя, то приближается вновь. К тому же Фэй-янь — человек долга и благопристойности. Да что там, разве идет она в сравнение с вами, которые водят дружбу со слугами и лебезят перед ними?

В конце концов государь разделил с Фэй-янь ложе, и киноварь увлажнила циновки. После этого Фань-и завела как-то с Фэй-янь беседу с глазу на глаз:

— Выходит, ловчий и не приближался к тебе?

Фэй-янь ответила:

— Три дня я практиковала способ сосредоточения на своем естестве, отчего плоть моя налилась и набухла. Будучи телом грузен и могуч, государь нанес мне глубокую рану.

С того дня государь особо выделял Фэй-янь своей благосклонностью, а ее соперницы стали именовать Фэй-янь не иначе как государыней Чжао.

Однажды государь, пребывая в личных покоях, что подле залы Уточек-неразлучниц^{35}, изволил просматривать списки наложниц. Фань-и обронила слово, о том, что у Фэй-янь есть еще и младшая сестра по имени Хэ-дэ, равно прекрасная лицом и телом, к тому же по натуре своей благонравная.

— Поверьте, — добавила Фань-и, — она ни в чем не уступит государыне Чжао.

Государь незамедлительно приказал придворному по имени Люй Янь-фу взять его личную коляску, изукрашенную нефритом и драгоценными каменьями, и, положив в нее матрасик из перьев феникса, ехать за Хэ-дэ. Однако же Хэ-дэ предложение отклонила, сказав придворному:

— Без приглашения моей драгоценной сестры не смею следовать за вами. Уж лучше отрубите мне голову и отнесите ее во дворец.

Люй Янь-фу воротился и в точности доложил обо всем государю. Тогда Фань-и, якобы для государевых нужд, взяла принадлежавший Фэй-янь платок с собственноручной ее разноцветной вышивкой и отправила Хэ-дэ как подтверждение воли государыни. Хэ-дэ дважды омылась, надушилась ароматным настоем алоэ из Цзюцюя и убрала себя так: закрутила волосы в узел «на новый лад», тонко подвела черною тушью брови в стиле «очертания дальних гор» и завершила свой убор небрежным прикосновением, добавив к лицу красную мушку. Не имея достойных одежд, она надела простое платье с короткими рукавами и юбку с вышивкою и дополнила наряд носками с узором в виде слив.

Государь повелел навесить спальный полог в зале Облачного блеска и повелел Фань-и ввести Хэ-дэ в залу. Однако Хэ-дэ сказала:

— Моя драгоценная сестрица злонравна и ревнива, всякое благодеяние государя ей нетрудно обратить в беду. Готова снести позор казни, ибо не жаль мне жизни, но без наставления сестрицы не пойду.

Опустив глаза, Хэ-дэ переступала с ножки на ножку, не в силах следовать за Фань-и. Речь ее звучала твердо. И все, кто был подле нее, изъявили свое одобрение. Государь отослал Хэ-дэ домой.

В то время при дворе находилась Нао Фан-чэн, которая еще при государе Сюань-ди^{36} исправляла должность управительницы дворца Ароматов^{37}. Ныне, уже поседевшая, она служила наставницей при государевых наложницах. Как-то однажды, стоя позади государя, Нао Фан-чэн плюнула и сказала:

— Как вода гасит огонь^{38}, так эти девки доведут нас до беды.

По подсказке Фань-и государь отдалил Фэй-янь, приказав выстроить для нее особые Дальние покои. Он пожаловал ее богатой утварью, пологом, расшитым пурпурными и зелеными облаками, узорным нефритовым столиком и червонного золота курильницей в виде священной горы Бошань с девятью пиками.

В свою очередь Фань-и обратилась к государыне со словами порицания:

— У нашего государя нет наследников, а вы, пребывая во дворце, не заботитесь о продолжении государева рода. Не пора ли просить государя, чтобы он приблизил к себе наложницу, которая родила бы ему сына?

Фэй-янь благосклонно согласилась, и той же ночью Хэ-дэ отведена была к государю.

Император преисполнился восторга. Он прильнул к Хэ-дэ, и ни в одной линии тела ее не нашел каких-либо несовершенств. Он дал ей прозвание Вэньжоу-сян, что значит «Приют тепла и неги». По прошествии некоторого времени он признался Фань-и:

— Я стар годами и в этой обители хотел бы умереть. Ибо отныне мне не нужно, подобно государю У-ди, искать страну Белых облаков^{39}.

Фань-и воскликнула:

— Пусть государь живет десять тысяч лет! — И добавила: — Воистину, Ваше Величество, вы обрели бессмертную фею.

Государь тотчас пожаловал Фань-и двадцать четыре штуки парчи, сотканной русалками^{40}.

Хэ-дэ сполна завладела сердцем императора. Вскоре ей была дарована степень Первой дамы.

Хэ-дэ обычно прислуживала сестре-императрице, воздавая ей почести, какие полагались старшему в роде. Однажды, когда сестры сидели рядом, государыня, сплюнув, случайно попала на накидку Хэ-дэ.

— Поглядите, сестрица, как вы изукрасили мой фиолетовый рукав, — молвила Хэ-дэ. — Получилось, словно бы узоры на камне. Да отдай я приказ в дворцовые мастерские, там вряд ли исполнили бы подобный рисунок. К нему вполне подойдет название «Платье с узором на камне и при широких рукавах».

Государыня, будучи удалена в Дальние покои, свела короткое знакомство со многими офицерами из личной своей охраны и даже с рабами. Правда, сходилась она только с теми, у кого было много сыновей. Хэ-дэ жалела ее и старалась всячески оправдать перед государем. Она часто ему говорила:

— Моя сестра от природы нелегкого нрава. Боюсь, как бы люди не оговорили ее и не навлекли беды. У государыни нет потомства, скорбь терзает ее, и она часто плачет.

Вот почему государь предавал казни всех, кто говорил, что государыня развратничает. А тем временем начальники над стражею и рабы творили постыдные дела, находя приют в покоях государыни, щеголяли в штанах диковинных расцветок, платья их благоухали ароматами. И никто не смел даже заикнуться об этом. Однако детей у государыни по-прежнему не было.

Обычно государыня омывалась водой, в которую добавляли семь благовоний, воздействующих на пять функций жизни^{41}. Она сидела на корточках в душистой ванне и пропитывалась ароматом алоэ, а омывалась водой, собранной с лилий — цветка, дарованного божествами. Ее сестра Хэ-дэ предпочитала купаться в воде, настоянной только на кардамоне, и пудриться цветочной пыльцой, приготовленной из ста росистых бутонов.

Однажды государь признался Фань-и:

— Хотя императрица и умащивается редкостными притираниями, однако аромат их не сравнится с запахом тела Хэ-дэ.

При дворце жила прежняя наложница цзяндуского князя И, некая Ли Ян-хуа. Она приходилась племянницею жене деда государыни. Состарившись, она возвратилась в семью Фэнов. Государыня и ее младшая сестра почитали ее словно мать. Ли Ян-хуа была отменным знатоком по части туалета и украшений. К примеру, советовала государыне омываться настоем листьев алоэ с горы Цзюхуэйшань и для поддержания молодости испробовать снадобье, содержащее густой отвар из кабарговой струи. Хэ-дэ также его принимала. А нужно заметить, что если часто пользоваться этим снадобьем, то месячные очищения женщины с каждым разом скудеют. Государыня сказала об этом дворцовому лекарю Шангуань У, и тот, пощупав ее грудь, ответил:

— Коль скоро снадобье оказывает подобное действие, то как же вы сможете родить сына?

И по его совету Фэй-янь стала отваривать цветы красавки и омываться этой водой, но и это средство не помогало — у государыни по-прежнему не было детей.

Как-то однажды племена чжэньшу поднесли в дар государю раковину возрастом едва ли не в десять тысяч лет, а также жемчужину, светящую в ночи, — сияние ее поспорило бы с лунным светом. В лучах жемчужины все женщины, будь они безобразны или хороши собой, казались невиданными красавицами. Государь подарил раковину государыне Фэй-янь, а жемчужиной пожаловал Хэ-дэ. Государыня положила раковину у своего изголовья под пятислойным парчовым пологом, рисунок на котором походил на лучи заходящего солнца. У изголовья все заблистало, словно бы взошла полная луна.

Через некоторое время государь сказал Хэ-дэ:

— При свете дня государыня вовсе не так прекрасна, как ночью. Каждое утро приносит мне разочарование.

Тогда Хэ-дэ решила в день рождения государыни подарить ей свою жемчужину, светящую в ночи, однако до времени таилась и от нее и от государя. В день же, когда государыню пожаловали новым высоким титулом, Хэ-дэ составила поздравление, в котором писала: «В сей знаменательный день, когда небо и земля являют меж собою дивное согласие, драгоценная старшая сестра достигла наивысшего счастья — в сиятельном блеске она восседает на яшмовом троне. Отныне предки наши ублаготворены, что переполняет меня радостью и благоговением. В знак поздравления почтительнейше подношу нижепоименованные двадцать шесть предметов:

Циновка, изукрашенная бахромой и золотыми блестками.

Чаша алойного дерева, в виде лотосового сердечка.

Пятицветный шнур, завязанный узлом, — знак полного единения.

Штука золототканой в тысячу нитей парчи с узором в виде уточек-неразлучниц.

Ширма, отделанная горным хрусталем.

Жемчужина, светящая в ночи.

Покрывало из шерсти черной лисицы, отдушенное благовониями.

Статуэтка сандалового дерева и к ней пропитанная благовониями тигровая шкура.

Два куска серой амбры, оттиснутой в виде рыб.

Драгоценный лотос, качающий головкой.

Зеркало в виде цветка водяного ореха о семи лепестках.

Четыре перстня чистого золота.

Темно-красное платье без подкладки из прозрачного шелка.

Три надушенных платка из узорного крепа.

Коробочка с маслом для волос, от коего они блещут семью оттенками.

Три курильницы червонного золота, предназначенные для сжигания ароматов подле постели.

Палочки для еды из носорожьего рога, отвращающие яд.

Коробочка из яшмы для притираний.

Всего двадцать шесть предметов, кои подношу Вам через служанку мою Го Юй-цюн».

В ответ государыня Фэй-янь подарила Хэ-дэ пятицветный полог из парчи с разводами в виде облаков и нефритовый чайничек с душистым соком алоэ. Хэ-дэ залилась слезами, пожаловалась государю:

— Не будь это подарок государыни, ни за что не приняла бы.

Государь благосклонно внял со словам, и для Хэ-дэ был оплачен казною заказ на парчовый полог в семь слоев с рисунком в виде алойного дерева. Вскоре последовал указ о том, что государь на три года отбывает в Инчжоу.

Хэ-дэ встретила императора на озере Тайи, где к тому времени построили огромный корабль, способный вместить всю дворцовую челядь числом в тысячу человек. Корабль стал именоваться Дворцом слияния. Посреди озера, словно бы гора высотою в сорок чи, вздымался павильон Страна блаженства Инчжоу^{42}.

Как-то раз государь и Фэй-янь любовались из павильона видом на озеро. На государе была из тонкого шелка рубашка, без единого шва, с узором в виде набегающих волн. Государыня была в наряде, присланном в дар из Южного Юэ: в изукрашенной слюдой пурпурной юбке, на коей складки были уложены наподобие струй, и поверх нее платье из тонкого полотна, цветом напоминавшее драгоценную красную яшму.

Фэй-янь танцевала и пела песню «Издалека несется встречный ветер». В лад ее пению государь ударял по нефритовой чаше заколкою для волос из резного носорожьего рога, меж тем как Фэн У-фан, любимец государыни, по его повелению подыгрывал Фэй-янь на шэне. Неожиданно посреди хмельного веселья и песен поднялся ветер. Словно бы вторя ветру, государыня запела громче. Фэн У-фан, в свой черед, заиграл еще затейливей, и звуки шэна^{43} полились легко и нежно. Музыка и голос отвечали друг другу согласием. Вдруг ветер приподнял юбку государыни, бедра ее обнажились, она закричала:

— Смотрите на меня! Смотрите! — И, взмахнув развевающимися по ветру рукавами, взмолилась: — О небесная фея! Отврати мою старость, даруй мне юность! Не оставь своею заботой!

Государь, опасаясь, что ветер вот-вот унесет ее, попросил Фэн У-фана:

— Подержи государыню.

Отбросив шэн, У-фан успел поймать государыню за ножку.

Ветер стих, Фэй-янь залилась слезами:

— Государь был милостив и не дал мне уйти в обитель фей.

Она принялась насвистывать грустную мелодию, потом снова зарыдала, и слезы заструились у нее по щекам.

Государь устыдился и пожалел Фэй-янь. Он одарил Фэн У-фана слитками серебра, по весу и доброте равными тысяче монет, притом дозволил ему входить в покои государыни. Через несколько дней дворцовые красавицы обрядились в юбки, на коих складки были уложены наподобие струй, и назвали этот наряд «юбка, за которую удержали фею».

Хэ-дэ пользовалась все большею благосклонностью государя. Ей был пожалован титул Сияющая благонравием. Поскольку она захотела находиться вблизи сестры, государь выстроил павильон Младшей наложницы и несколько парадных зал: залу Росистых цветов, залу, Таящую ветер, залу Вечного благоденствия и залу Обретенного спокойствия. За ними располагались купальни: комната с теплой водой, комната с чаном для льда и водоем с орхидеями. Изнутри помещение было вызолочено и изукрашено белыми круглыми пластинами из яшмы, стены дивно переливались на тысячу ладов. Строения эти соединялись с Дальними покоями государыни через ворота «Вход к небожительницам».

Хотя Фэй-янь пользовалась благосклонностью государя, она распутничала и рассылала повсюду людей на поиски знахарей в надежде получить от них снадобья, отвращающие старость.

Как раз в то время от юго-западных племен бэйпо привезли дань. Посол бэйпо был искусен в приготовлении некоего яства, отведав коего человек бодрствовал целый день и ночь. Начальник иноземного приказа доложил государю о необычной наружности посла, присовокупив, что от того исходит удивительное сияние. Государыня, прослышав о нем, спросила, что он за кудесник и каким искусством владеет.

Чужеземец ответил:

— Мое искусство заключается в том, что я могу покорить небо и землю, изъяснить законы жизни и смерти, уравновесить бытие и небытие. Мне подвластны все десять тысяч превращений^{44}.

Государыня тотчас позвала помощницу Фань-и по имени Бу-чжоу и передала ей для посла тысячу золотых.

— Тот, кто стремится постичь мое искусство, не должен предаваться блуду и сквернословию, — предупредил посол.

Государыня не вняла словам чужеземца. По прошествии нескольких дней Фань-и прислуживала при купании государыни. Государыня поведала Фань-и, о чем говорила с послом. Та, хлопнув в ладоши, сказала:

— Помню, в бытность мою на службе в Цзянду тетушка Ли Ян-хуа держала на озере уток. Но, к несчастью, выдра повадилась их таскать. Однажды старуха Нэй из Чжули поймала выдру, поднесла ее Ли Ян-хуа и сказала: «Говорят, что выдра ничего не ест, кроме уток, выходит, ее надо кормить утятиной». Услышав это, тетушка Ли Ян-хуа разгневалась и повесила выдру. Этот иноземец напомнил мне тот случай.

Государыня громко рассмеялась и сказала:

— Ах, вонючий дикарь!^{45} Да разве под силу ему очернить меня перед государем и добиться, чтобы меня повесили?

Ко времени, о котором ведется речь, государыня соблаговолила полюбить некоего раба из рода Янь по прозванию Чи-фэн — Красный феникс. Он обладал отменною силой и проворством, легко перелезал через стены и незаметно проникал в опочивальни. Хэ-дэ, как и Фэй-янь, принимала его на своем ложе. Однажды, когда государыня вышла из своих покоев, чтобы зазвать его к себе, она увидела, что раб выходит из павильона Младшей наложницы.

Как велит старый обычай, каждый год на пятый день десятой луны всем двором отправлялись в храм Упокоения души. Весь день окрест храма звучали окарины, били барабаны. Все танцевали, взявшись за руки и притопывая ногами. Когда раб вступил в круг, государыня спросила сестру:

— Ради кого он пришел?

Хэ-дэ ответила:

— Он пришел ради моей драгоценной сестрицы. Разве может он прийти ради кого-нибудь еще?

Государыня страшно разгневалась, швырнула в Хэ-дэ чашку с вином, залила ей юбку. Сказала при этом:

— Разве может мышь укусить человека?

На это Хэ-дэ ответила так:

— Коль в платье прореха, то исподнее видно. Только и всего. Никого я не хочу укусить!

Хэ-дэ с давних пор держалась с сестрою, как и полагается простой наложнице с государыней, и та никак не ожидала, что Хэ-дэ начнет препираться. Вот почему, услышав резкий ответ, государыня оторопела. Тогда Фань-и сбросила головной убор, грохнулась оземь и принялась биться головой так, что хлынула кровь. Затем взяла Хэ-дэ за локти и заставила поклониться государыне. Хэ-дэ поклонилась и заплакала:

— Вы ныне вознеслись высоко и знатностью превосходите других. Никто не смеет поднять на вас руку. Разве вы, сестрица, забыли, как прежде в долгие ночи мы укрывались одним одеялом и не могли уснуть от холода? Как терпели нужду? Как вы просили вашу сестру Хэ-дэ прижаться к спине вашей и согреть ее? Так неужели мы будем ссориться друг с другом попусту?

Государыня тоже зарыдала. Она взяла Хэ-дэ за руку, потом вынула из волос заколку из фиолетовой яшмы с изображением девяти птенцов феникса и воткнула ее в прическу сестры. Так все и закончилось.

Государь кое-что прослышал об этой истории и пожелал узнать подробно, в чем дело. Но, страшась гнева государыни, никто не проронил ни слова. Тогда он спросил Хэ-дэ. Она ответила ему так:

— Государыня возревновала меня к вам. Знаки Ханьской династии — ведь огонь и добродетель, потому вы, государь, и есть Красный дракон^{46} или Красный феникс.

Государь поверил этому объяснению и остался чрезвычайно польщен.

Однажды, отправившись спозаранку на охоту, государь попал в снегопад и занемог. С тех пор он ослабел потайным местом и более не был могуч, как прежде. Обычно, лаская Хэ-дэ, он держал ее ножку. Но с некоторых пор государь был уже не в силах вызвать в себе страсть. Когда же внезапно он распалялся желанием, Хэ-дэ обыкновенно поворачивалась к нему спиной, лишая его возможности ласкать ее.

Фань-и сказала как-то Хэ-дэ:

— Государь испробовал всякие снадобья, чтобы побороть бессилие, но даже знаменитый эликсир даосов ему не помог. Только держа вашу ножку, он может одолеть недуг. Небо даровало вам большое счастье. Почему же вы поворачиваетесь к государю спиною?

Хэ-дэ ответила:

— Лишь поворачиваясь к государю спиной и не давая ему ублаготворения, я поддерживаю в нем влечение. Если я буду поступать, как моя сестра, — ибо это она научила государя держать ее ножку, — я быстро ему наскучу. Разве можно одним и тем же средством дважды добиться успеха?

Государыня была надменна и заносчива, чуть захворав, отказывалась от питья и еды, и государю самому приходилось кормить ее — держать палочки и ложку. Когда же лекарство было горьким, она принимала его не иначе, как из собственных уст государя.

Хэ-дэ имела обыкновение вечером омываться в бассейне орхидей. В блеске ее тела меркло пламя свечей. Государь ходил в купальню смотреть на нее. Однажды, заметив его за занавескою, слуги доложили Хэ-дэ. Тогда Хэ-дэ прикрылась полотенцем и велела унести свечи. На другой раз государь посулил слугам золото, если они промолчат. Но ближняя служанка Хэ-дэ не пожелала войти в этот сговор. Она стала за занавеску, ожидая появления государя. Не успел он войти, как она тотчас сказала о том Хэ-дэ. Хэ-дэ поспешила скрыться. С тех пор, отправляясь за занавеску в купальню с плавающими орхидеями, государь прятал в рукаве побольше золота, чтобы подкупать слуг и служанок. Он останавливал их, хватал за одежду и одаривал при этом каждого. Жадные до государева золота, слуги сновали перед ним непрестанно. Только одному ночному караулу государь раздал сто с лишним слитков.

Вскоре государь заболел и вконец ослабел. Главный лекарь прибег ко всем возможным средствам, но облегчения не было. Бросились на поиски чудодейственного зелья и добыли «камедь, придающую силу». Пользование зельем требовало осторожности. Лекарство передали Хэ-дэ. Во время свиданий с государем Хэ-дэ давала ему как раз столько, чтобы единожды утолить страсть. Но как-то ночью, сильно захмелев, она поднесла ему разом семь пилюль. После чего государь всю ночь пребывал в объятиях Хэ-дэ за ее девятислойным пологом; он смеялся и хихикал без перерыву. На рассвете государь поднялся, чтобы облачиться в одежды, но тут же упал. Хэ-дэ бросилась к нему. Жизненная влага истекала из потайного места, увлажняя и пачкая одеяло. Недолго спустя государь опочил.

Когда придворные доложили о случившемся государыне, она приказала выяснить все обстоятельства высочайшей кончины у Хэ-дэ. Узнав об этом, Хэ-дэ сказала:

— Я смотрела за государем, как за малым ребенком, а он отвечал мне любовью, которая способна повергать царства^{47}. Возможно ли, чтоб я смиренно предстала перед главным управителем внутренних покоев и препиралась с ним о делах, что происходили за спальным пологом. — Затем непрестанно ударяя себя в грудь, она горестно воскликнула: — Куда ушли вы, мой государь? — Кровь хлынула у нее горлом, и она скончалась.

^{48}

Младшая дочь Фу-ча, правителя царства У, прозывалась Цзы-юй, что значит «Пурпурная яшма». В свои восемнадцать лет она равно блистала талантами и красотой. Жил в тех местах юноша по имени Хань Чжун. Он был почти одного возраста с Цзы-юй и обучался даосским искусствам^{49}. Юноша ей приглянулся, и они стали тайно обмениваться посланиями, где поведали друг другу о своих чувствах, и в конце концов решили пожениться. Хань Чжун проходил науки где-то в дальних краях, не то в Ци, не то в Лу. Прежде чем отправиться в путь, он пришел к правителю с просьбой отдать ему Цзы-юй в жены. Правитель впал в неистовый гнев и отказал юноше. От горя Цзы-юй прервала в себе дыхание жизни и умерла. Гроб с ее телом похоронили за городскими воротами.

Минуло три года, и Хань Чжун возвратился, Тотчас стал он расспрашивать своих родителей о девушке. Те рассказали ему:

— Когда правитель разгневался, Цзы-юй умерла. Она давно погребена.

Хань Чжун плакал и стонал от скорби, потом пошел к могиле Цзы-юй. Он принес жертвенное мясо, бумажные деньги^{50} и долго оплакивал покойную. Тогда Цзы-юй поднялась из могилы. При виде Хань Чжуна она залилась слезами и поведала:

— Едва вы уехали, отец с матерью посватали меня за княжеского советника. Они хотели, чтобы я превозмогла свое великое желание соединиться с вами, и понуждали выйти замуж за советника. Не думала я, что меня постигнет такая судьба. Увы! Что оставалось мне делать? — Затем, повернув голову влево^{51}, она запела:

Закончила Цзы-юй песню и вновь залилась слезами. Затем стала просить, чтобы Хань Чжун проводил ее в могилу. На просьбу ее Хань Чжун ответил так:

— Пути живых и мертвых не схожи. Боюсь совершить проступок и потому не осмеливаюсь выполнить ваше повеление.

Тогда Цзы-юй снова попросила его:

— Мне ведомо различие путей живых и мертвых, но нынче мы расстаемся навеки. Вы, господин, как видно, боитесь, что бесплотный дух навлечет на вас несчастье? Поверьте, единственное, чего хочу я, это искренне услужить господину.

Хань Чжун был тронут ее словами. Он проводил Цзы-юй в могилу и пробыл у нее три дня и три ночи. Они пригубили вина и сполна свершили все обряды, как то положено между мужем и женой, а когда Хань Чжуну пришло время уходить, Цзы-юй преподнесла ему ясную жемчужину с цунь в поперечнике и сказала на прощанье:

— Имя мое поругано, желание не свершилось. Участь моя — вечная печаль. Случится вам быть в родительском доме, передайте от меня поклон отцу моему — великому князю Фу-ча.

Хань Чжун поспешил к отцу Цзы-юй и рассказал ему обо всем происшедшем. Но правитель разгневался:

— Моя дочь умерла. Ты же плетешь небылицы, хочешь опозорить усопшую. Не иначе как сам раскопал могилу и похитил сокровище, а прикидываешься, что получил его от духа. — И тотчас повелел слугам схватить его. Хань Чжун еле ноги унес. Он пошел к могиле Цзы-юй и пожаловался на князя.

— Не печальтесь, — сказала Цзы-юй. — Я сама пойду к отцу.

В тот самый миг, когда Цзы-юй явилась князю Фу-ча, он наряжался и убирал волосы. Увидев дочь, изумился и испугался. Лицо его выражало то горе, то радость. Он спросил ее:

— Отчего, скажи, ты вновь стала живой?

Цзы-юй опустилась пред ним на колени:

— Некогда юноша по имени Хань Чжун просил князя отдать Цзы-юй ему в жены. Но князь не согласился. Ныне имя Цзы-юй поругано, долг перед родителями не исполнен, Хань Чжун, возвратясь из дальних краев, узнал, что Цзы-юй умерла. Он пришел к могиле, совершил обряд поминовения, сжег жертвенные деньги и в скорбном плаче выразил свое горе. Тронутая бесконечной его добротой, я явилась к нему, так как хотела с ним свидеться. На память оставила эту жемчужину. Поверьте, Хань Чжун не раскапывал могилы. Надеюсь, теперь князь не станет обвинять его в воровстве.

Услыхав голос дочери, из своих покоев вышла супруга князя, чтобы обнять ее. Однако Цзы-юй исчезла, будто дым.

^{53}

Государыня Ван, супруга ханьского государя Цзин-ди^{54}, носила имя Чжу-эр. Она была дочерью Ван Чжуна из Хуайли. Матушка ее, урожденная Цзан, приходилась внучкою князя Цзан Ту. Она вышла замуж за Ван Чжуна и родила ему сына и двух дочерей; одна из них и стала впоследствии государыней. После смерти Ван Чжуна достопочтенную Цзан взял за себя человек по имени Тянь родом из Чанлина, от Тяня она родила двух сыновей.

Чжу-эр рано потеряла отца. Как только вступила она в возраст, отчим отдал ее в жены некоему Цзинь Ван-суню, от него она родила сына. Однажды Яо Шао-вэн, мастер предсказывать по лицу, увидел Чжу-эр. Он восхитился ею:

— Вот знатная дама Поднебесной. Ей предстоит родить Сына Неба.

Услышав предсказание, Тянь немедля забрал Чжу-эр из дома ее мужа и отвел во дворец к наследнику. Вскоре наследник почтил ее благосклонным вниманием, после чего она понесла. А когда пришел срок родить, было ей сновидение, что солнце вошло ей в грудь. В тот же самый день наследнику во сне явился император Гао-цзу^{55} и сказал: «Красавица Ван родит сына, нареки его Чи».

И впрямь родился мальчик, которому дали имя Чи — Вепрь^{56}. Это был будущий У-ди — государь Воинственный. У-ди появился на свет в год под циклическими знаками «ию» утром седьмого дня седьмой луны в зале Цветущей орхидеи^{57}. Когда минуло ему четыре зимы, он уже носил титул Цзяодунского князя^{58}.

С юных лет У-ди отличался ясным умом и наклонностью к разным искусствам. В ребячьих забавах и играх с братьями он умел уловить их намерения и всегда угождал. Сердцем и приветливостью юный князь влек к себе и старого и малого. В присутствии императора он держался почтительно и отвечал благопристойно, словно взрослый. Все во дворце любили его, будь то императрица-мать или стражник.

У царствующей императрицы Бао не было сыновей, и наследником престола был провозглашен отпрыск императора Цзин-ди от наложницы Ли. Наложница Ли нрава была ревнивого, и расположение к ней государя день ото дня убывало. Старшая принцесса и высокородная сестра государя по имени Пяо, у которой была дочь, вознамерилась породниться с наследником. Через посредство госпожи Ван она передала наложнице Ли следующие слова:

— Красавица, некогда взятая для личного услужения, удостоилась благорасположения государя. Почему бы ей не посетить старшую принцессу и не завести разговор о сватовстве?

Эти речи глубоко уязвили Ли — ведь государевы наложницы могли рассчитывать на высочайшее внимание только с усмотрения его сестры. Ли не соизволила выслушать до конца речь госпожи Ван. Она обиделась и не согласилась на брак с дочерью Пяо. Отказ наложницы привел Пяо в страшное раздражение. Что же до госпожи Ван, то она верой и правдой служила Пяо, тем более что та, переменив намерение, решила выдать свою дочь за сына госпожи Ван. Но в тот раз государь не дал своего согласия и удалил Пяо.

У-ди был еще совсем мал, когда Пяо вновь появилась во дворце. Однажды посадив мальчика к себе на колени и обняв его, она указала на молоденьких красавиц из государевой свиты и спросила:

— Скажи, кого из них ты хотел бы взять в жены?

— Никого, — ответил тот.

Тогда она показала ему на свою дочь:

— А нравится ли тебе А-цяо?

— Нравится, — молвил мальчик и улыбнулся. — Если станет А-цяо моей супругой, непременно выстрою для нее золотые хоромы.

Пяо возликовала и стала докучать государю просьбами о сватовстве. В конце концов государь уступил ее настояниям, и в скором времени сватовство состоялось.

Когда государыня Бао была лишена царского сана, то по обычаю ее место надлежало занять наложнице Ли. Пяо принялась считать ее промахи и оговаривать перед государем. Как-то Цзин-ди, желая доверить Ли, как будущей государыне, своих отпрысков от других придворных дам, сказал ей:

— Надеюсь, когда годы мои перевалят за сто, вы возьмете на себя заботу о наследниках.

Наложница Ли разгневалась не на шутку и наотрез отказалась выполнить его волю, обозвав государя Старым псом.

Цзин-ди оскорбление стерпел, но затаил обиду. Тем временем Пяо еще усерднее оговаривала наложницу Ли и неустанно восхищалась красотой отрока госпожи Ван. Тогда-то придворная дама Ван и умыслила погубить Ли — она подговорила Пяо, чтоб та велела именитым сановникам просить императора возвести на престол именно наложницу. Государь увидел в этом козни самой Ли, разгневался, сановников велел казнить, а наследника низвел до положения князя. Ли покончила с собой. Некоторое время спустя императрицей была объявлена госпожа Ван, наследником престола назначен У-ди. В ту пору было ему всего семь лет от роду. Тогда государь изволил молвить:

— Чи — теперь звучит как слово «мудрый».

И юного князя стали именовать Мудрым.

Как-то первый сановник Чжоу Я-фу прислуживал государю на пиру. У-ди случилось быть подле. Чжоу Я-фу впал в задумчивость, и выражение обиды проступило на его лице. У-ди пристально наблюдал за ним. Сановник поднялся и ушел. Государь спросил У-ди:

— С чего это ты уставился на него?

Тот ответил:

— Человек этот опасен, наверно, замыслил мятеж.

Государь улыбнулся:

— Вот уж не забота для юного наследника вмешиваться в отцовские дела.

Тинвэй^{59}, глава судебного приказа, доложил государю Цзин-ди о тяжком преступлении: некая женщина, урожденная Чэнь, мачеха человека по имени Фан-нянь, умертвила мужа. В ответ на такое злодейство Фан-нянь лишил ее жизни. По закону убийство матери считалось преступлением, оскорбляющим великие основы государства. Государь не знал, как поступить с Фан-нянем. Он призвал наследника. С почтительностью тот ответствовал ему так:

— Хотя и сказано «преступление против мачехи есть преступление против матери»^{60}, все же ясно, что мачеха — это не родная мать. Принимая во внимание любовь к ней отца, эту женщину можно было бы приравнять к родной матери. Но с того дня, как она, поправ закон, убила своего мужа, пасынок уже не связан с мачехой родственными узами. В данном случае нельзя назвать виновного непочтительным сыном, совершившим тягчайшее преступление.

Согласившись с его суждением, император предписал отвести Фан-няня на рыночную площадь и обезглавить, как простого убийцу. Советники воздали должное мудрости наследника.

Четырнадцати лет от роду У-ди воссел на престол. В тот год юный государь положил начало новому правлению, взяв для своего девиза слова «Установление династии»^{61}. Пяо принялась похваляться перед У-ди своими заслугами и без меры надоедала попрошайничеством. Государь был подавлен ее назойливостью, и любовь его к А-цяо день ото дня остывала. Матушка императрица однажды сказала ему:

— Ты совсем недавно стал государем. Ты еще новичок в Светлом храме^{62}, а уже успел навлечь немилость старой государыни Доу и прогневить тещу. Хотя женщины легко меняют гнев на милость, будь с ними осторожен.

Вняв совету, государь стал поддерживать добрые отношения с Пяо. Супруга его А-цяо вновь обрела утраченную благосклонность.

Случалось, что государь У-ди и Хо Цюй-бин^{63} при малом снаряжении и в сопровождении десятка с лишним мужей отправлялись в тайные поездки. Утром они уезжали, вечером возвращались. Государь смотрел представления на рыночных площадях и по ним судил о нравах народа. Как-то раз государь направился в Ляншао. Вдруг на дороге началась паника, и все побежали кто куда. Государь был в недоумении и послал спросить, что случилось. Ему сказали:

— Впереди шайка разбойников, они вооружены.

А ведь в свите государя было не более двадцати воинов и всего восемь коней, так что кто шел пешим, кто ехал верхами. Спутники государя были в простых платьях. Сам государь У-ди был без выезда и тоже выглядел как простолюдин.

На шестом году правления^{64} опочила старая государыня Доу, после чего государь обрел право самостоятельно вершить дела. Более всего он любил приносить жертвы духам и божествам и строить планы походов на соседей.

В год первый под девизом «Истоки сияния»^{65} небесные светила пришли в великое движение. Лучезарное сияние заполнило пределы небосвода. По прошествии нескольких ночей все прекратилось. Государь вопросил Дун Чжун-шу, что бы это значило.

— Говорят, возмущение светил сулит беды простому народу, — ответил сановник.

В тот год как раз замышляли поход против гуннов. В Поднебесной началась смута. Государь почел речи подданного за вздор и вознамерился казнить его. Дун Чжун-шу^{66} устрашился и стал молить государя дать ему должность правителя области, дабы ревностно служить на новом место. Государь назначил его войсковым хоу^{67} и отослал в дальний округ Яньмэнь под начало Чэн Бу-шэ.

Прорицатель Ли Шао-цзюнь при посещении государя сказал, что финики на островах в море Мрака^{68} велики, как тыквы, а сливы с горы Кувшинной — с самый настоящий кувшин.

Тянь Фэн, младший брат вдовствующей императрицы, вознамерился отнять земли у Доу Ина, сына одного из братьев супруги прежнего государя Вань ди. Доу Ин земли отдать не согласился. Государь У-ди держал с сановниками совет, и те в большинстве стали на сторону Доу Ина. Государь решил не вникать более в тяжбу и дело прекратить. Однако Тянь Фэн до того преисполнился обиды, что решился принять смерть. Прежде он пожелал проститься с сестрой. Он громко стенал вместе с братьями, выражая свое горе императрице. В свою очередь и она разрыдалась и перестала принимать пищу. Государю У-ди ничего не оставалось, как немедленно казнить Доу Ина. По прошествии месяца с небольшим Тянь Фэн занемог — тело его ныло, будто его избили. У-ди послал чиновника, умеющего видеть чертей, расследовать это дело. Тот пошел и увидел, что Тянь Фэна дубасит палка, а сам Тянь Фэн непрерывно отбивает поклоны и винится в преступлении. В то же самое время государю во сне привиделся Тянь Фэн, который просил его пересмотреть тяжбу о земле. После этого случая У-ди окончательно поверил в чертей и духов.

Между тем Пяо продолжала похваляться перед государем заслугами и донимать его просьбами. У-ди на всякое ее ходатайство отвечал отказом. Тогда Пяо стала осыпать императора бранью, не стесняя себя в выборе выражений. Государь в гневе хотел было удалить ее дочь. Но некто сказал ему:

— Без тещи вы никогда не заняли бы трона. Забвение благодеяния не приносит добра, разумнее быть терпеливым.

На том дело и кончилось. С каждым днем государь все более тяготился супругой, ибо императрица была до крайности ревнива.

Как раз к этому времени некая шаманка Чу Фу заявила, что знает верное средство, как обратить помыслы У-ди к супруге. Днем и ночью шаманка возносила моления духам, составляла снадобья и потчевала ими государыню. Под конец шаманка облачилась в мужское платье; опоясав себя длинным поясом и прицепив к нему печать, подвязав волосы на мужской манер, она вступила в опочивальню императрицы. Они стали предаваться любовным утехам, словно муж и жена. Государь, как о том дознался, строго взыскал с них. Шаманка и императрица творили волхвования и колдовство, молясь о погублении соперниц, к тому же запятнали себя непристойными мерзостями. В те времена подобные преступления карались строго. А-цяо была лишена царского достоинства. Отныне обителью ее стал дворец с Высокими вратами. Хотя А-цяо лишилась сана государыни, она получала предписанное кормление сполна, в соответствии с обычаем, а жилище, где она отныне обреталась, ни в чем не уступало императорским покоям. В то же время, учитывая прежние заслуги своей тещи, У-ди оставил Пяо во дворце на положении близкой родственницы.

Однажды на пиру в честь Пяо государь увиделся с неким Дун Янем, любезником своей тещи. Высоко поставил государь этого Дун Яня! Пользуясь привязанностью к нему У-ди, а нередко прибегая к лести, Дун Янь властвовал над волей государя. Вся Поднебесная знала о любострастии знатнейшей особы. Государю нравилось задавать пиры и попойки в Ночном дворце, куда обычно приглашались Пяо и Дун Янь. Придворные сановники Дунфан Шо и Сыма Сян-жу^{69} не раз пытались образумить государя. Но тот не внимал их речам.

Скоро Дун Янь стал богат. Он блудил со многими, и поэтому встречи его с Пяо становились все более редкими. Пяо была столь раздосадована, что затворила Дун Яня в своих покоях, и даже с друзьями повидаться или погулять не отпускала. Государь прослышал об этом и милостиво пожаловал Дун Яня смертью. Впоследствии прах Дун Яня был погребен в одной могиле с Пяо.

В год первый под девизом «Новое начало»^{70} государыней была объявлена Вэй Цзы-фу. Вот как это было. Однажды государь У-ди осчастливил посещением дом старшей сестры, и по этому случаю был дан пир и велено музыкантам играть. Среди хористок была некая Вэй Цзы-фу, большая мастерица петь, она сама составляла и мелодии. Каждой своей песней Вэй Цзы-фу очаровывала государя. Не удивительно, что он влюбился. Когда государь поднялся в свои покои для перемены платья, Цзы-фу прислуживала ему и была вознаграждена высочайшим вниманием. От нечаянного движения прическа ее распустилась, государь увидел, сколь прекрасны ее волосы, и еще более пленился певицей. Вскоре Пяо взяла ее во дворец.

В те времена государь рьяно следовал учению старца Жун-чэна^{71}, глубоко веря в даосские книги о мужском и женском началах.

В его гареме насчитывалось несколько тысяч красавиц. Государь жаловал их вниманием по очереди. Цзы-фу, как вновь поступившая, была занесена в реестр последней. Прошло более года, а государь все не звал ее. Гарем пополнялся новыми наложницами, а тех, в ком уже не было надобности, изгоняли из дворца. Видя это, Цзы-фу проливала потоки слез и умоляла, чтоб ее отпустили. Тогда государь соизволил сказать так:

— Прошлой ночью было мне сновидение — будто в покоях Вэй Цзы-фу выросла катальпа^{72} о нескольких стволах. Смею ли не почесть это за небесное знамение?

Той же ночью он возлег с ней на ложе, и она понесла, а по прошествии срока родила девочку. Трижды государь приближался к Вэй Цзы-фу, и она родила ему троих детей: двух дочерей и сына — будущего наследника Ли.

Хуайнаньский князь Лю Ань^{73} отличался склонностью к наукам и обладал многими талантами. Он собирал забытые в Поднебесной сочинения и окружал себя учеными магами. Ходила молва, что маги на самом деле небожители, им подвластны облака и дождь. О самом князе в народе говорили так:

— Вот станет Хуайнаньский князь Сыном Неба, и долголетию его не будет конца.

Государь в душе питал к Лю Аню неприязнь, однако призвал его в столицу. Люди, коим был дан наказ тайно следить за ним, доносили, что Лю Ань может наравне со всяким бессмертным делаться невидимым, парить над землей, управлять дыханием и подолгу обходиться без пищи. Государь узнал о подобных ого свойствах и возликовал. Он пожелал, чтоб Лю Ань поделился с ним своим искусством. Лю Ань, однако, не согласился, уверяя, что ничего подобного он-де не знает. Его упорство разгневало У-ди, и он собрался казнить Лю Аня. Каким-то способом тот проведал об этом и упредил государя, отдав необходимые приказания приближенным и подвластным ему людям. В один миг все исчезли неведомо куда. Пошел слух, что это был бессмертный. Стали опасаться, что Лю Ань будет мстить, будоражить народ. По той причине был отдан приказ обезглавить весь род Хуайнаньского князя и тем успокоить людей.

По прошествии некоторого времени собрали книги Хуайнаньского князя по магии, и из них стало многое известно о бессмертии и об искусстве получения белого и желтого металлов^{74}. Но когда испытали его рецепты, ничего не получилось. Все же императору пришлись по душе занятия хуайнаньского кудесника, и он стал сзывать ученых мужей со всех четырех сторон света. Тогда только из земель Янь и Ци явилось несколько тысяч опытных прорицателей.

У-ди любил странствовать тайно; чтобы остаться неузнанным, он одевался в простое платье.

Как-то путешествуя переодетым, он добрался до местности Богу. Здесь он попросился на ночлег к начальнику дорожной заставы. Но тот не приютил его. Пришлось остановиться на заезжем дворе. Старик, что держал подворье, сказал ему:

— С виду ты и ростом вышел и силой не обижен. Тебе в самый раз пахать. Для чего же, прицепив к поясу меч, собираешь ты вокруг себя дружков да шляешься по ночам, тревожа народ? Если не промышляешь разбоем, то наверняка не гнушаешься развратом.

Государь почел за лучшее промолчать, но все же попросил старика подать вина. Вместо того чтобы уважить просьбу, хозяин в ответ ему бросил:

— Вина нет, вот мочи могу отлить.

Сказав так, старик тут же скрылся во внутренних комнатах. У-ди послал следом человека. Тот пошел и видит: старик созвал с десяток парней, кто с луком и мечом, кто при ноже. А наложнице велел выйти к гостям, дабы отвести им глаза. Та пошла, а возвратившись, сказала мужу:

— Поглядела я на вашего гостя. На вид он не простой человек, к тому же и при оружии. Потому думаю, что план ваш не удастся. Не спокойнее ли встретить гостя согласно принятому обычаю?

Старик ей в ответ:

— Ничего, дело нехитрое. Ударим в барабан, созовем народ и схватим всю шайку. Наверняка одолеем.

— Коли так, — сказала наложница, — следует сперва успокоить гостей, а там уж поступайте, как знаете.

На том и порешили. Когда мужи из государевой свиты, числом не менее десятка, прослышали о намерении владельца заезжего двора, они не на шутку перепугались и наперебой принялись уговаривать государя той же ночью бежать. Но государь сказал им так:

— Бегство непременно обернется бедой. Лучше нам остаться, так мы хотя бы успокоим их.

Через некоторое время к гостям вышла наложница. Обращаясь к государю, она сказала:

— Сдается мне, что почтенные гости ненароком услыхали, что говорил хозяин. Старик любит выпить, а как напьется, мелет вздор без удержу и меры. Прошу гостей спокойно почивать, ничего не случится.

С такими словами наложница удалилась.

В ту пору стояли большие холода, и наложница, нацедив изрядно вина, принялась усердно потчевать мужа и его молодцов. Когда же все опьянели, она связала хозяина подворья и разогнала парней. Потом снова вышла к гостям, извинилась перед ними за беспокойство, зарезала петуха и предложила угощение. С рассветом государь отправился в обратный путь. В тот же самый день по возвращении в столицу государь велел призвать хозяина постоялого двора с наложницей. Ее он одарил тысячей цзиней золота, а хозяина назначил начальником личной охраны.

Но У-ди, хоть и наученный осмотрительности и осторожности, все-таки не оставил свои тайные странствия. Не раз первый сановник государства Гунсунь Хун предостерегал его против тайных прогулок, но тот не внимал ему. Однажды Гунсунь Хун сказал своему сыну:

— Мне уже за восемьдесят. Государь назначил меня своим первым министром. Разве истинный муж не готов умереть за того, кто разделяет его устремления, тем более, если он правит Поднебесной! Алтарь отечества в опасности. У-ди не прекращает своих тайных путешествий. Остается мне, подобно Ши Юю^{75}, воздействовать на государя собственной смертью.

Сказав так, Гунсунь Хун покончил с собой. Государь прослышал о его смерти, сильно опечалился и составил для своего сановника поминальное слово.

Некогда Гунсунь Хун советовал государю У-ди воздержаться от походов против гуннов. Вскоре после смерти Гунсунь Хуна объявили большой военный сбор, снарядили войско и, поставив во главе его Хо Цюй-бина, послали усмирять орды гуннов и племя чжэлань. Войска вторглись в земли чжэлань и миновали озеро Цзюйань. Здесь казнили князя гуннов Сючу, притом захватили золотого идола и изображение бога Тянь-цзи^{76}. Кумиры эти государь почел за образы великих божеств. Идол в высоту был не менее чжана^{77}. Хотя пред истуканами не возносили молений, но все же курили благовония и совершали поклоны. Высота статуи Тянь-цзи составляла восемь чи; в поднятых руках бога сияли солнце и луна. Ему жертвовали быка. Государь распорядился, чтобы обряд пред ним совершали по обычаю инородцев. Однако придворный маг сказал, что идолы варваров не достойны стоять среди богов, и государь отменил свой приказ.

Смолоду государь У-ди был любознателен. Он обнародовал указ собрать все книги, преданные забвению в Поднебесной, и сам сличал эти книги и выверял. Нескольким сановникам, в их числе Сыма Сян-жу и Янь Чжу^{78}, было поручено разобрать книги по разделам.

Куда бы У-ди ни отправлялся, ему подносили в дар редкостных зверей и всякие диковинки. Государю нравились напевные строфы и поэмы. Поэтому обычно он повелевал Сыма Сян-жу воспевать все удивительное в поэмах. Иногда государь и сам сочинял. Стоило ему коснуться кистью бумаги, как стихи будто рождались сами. Занятие стихотворством не требовало от него никаких усилий. В противоположность ему, Сыма Сян-жу составлял свои поэмы медленно и не всегда успевал завершить их к сроку, указанному государем. У-ди всегда восхищался мастерством своего подданного. Однажды он заметил ему:

— Что, если мою легкость и быстроту обменять на вашу медлительность?

Тот ответил:

— Попробовать можно, но вот что получится у государя, не знаю.

У-ди расхохотался и не выбранил своего подданного.

У-ди любил беседовать с великими мужами. Он выбирал среди них людей удивительных и редких достоинств. Не спрашивая, подлого они рождения или благородного, он сумел собрать вокруг себя самых замечательных мужей Поднебесной. Государь У-ди от природы нрава был сурового. Малого промаха не прощал. Уложения, приказы о наказаниях и казнях при нем исполнялись неумолимо. Сановник Цзи Ань не однажды говорил государю:

— Государь любит таланты и почитает мужей одаренных, без устали собирает вокруг себя ученых. Он предпочитает наидостойных, и те стараются служить с превеликим усердием, но вот, еще не извлекши от них всей пользы, государь вдруг их казнит. Так скудеют ряды достойных мужей, их предают смерти, когда они еще не успели принести выгоды. Ваш подданный обеспокоен, что скоро не останется в окружении государя даровитых людей. Кому тогда вы поручите управление?

Речь Цзи Аня была полна гнева. Цзи Ань сказал еще:

— Вижу, не сумел я образумить государя, но глубоко уверен, что он не прав. Или ваш подданный просто глупец.

Тут государь обратился к чиновникам:

— Цзи Ань назвал себя глупцом. Но разве проявил он недомыслие? — Государь рассмеялся и привел такое сравнение:

— Людей талантливых всегда достаточно. Помнишь ли ты время, чтоб их не было? Талант — всего лишь орудие, которое нужно уметь применять. А посему я и стараюсь привлекать к себе на службу способных людей. Ну, а коли не проявляют они своих талантов — и нечего им на свете жить! Если не казнить, то что прикажешь с ними делать?

В тот год выступили походом против гуннов на севере и уничтожили оба княжества Юэ на юге^{79}. Поднебесная была охвачена смутой.

Цзи Ань опять пытался образумить и наставить государя. Но государь не внимал его речам. Однажды в великом гневе Цзи Ань сказал У-ди:

— Государь кичится тем, что слывет покровителем ученых разных царств, в то же время мечтает о великих победах на поле брани. Опасаюсь, что, стремясь много приобрести, мы больше потерпим урону и в конце концов накличем на себя одни беды, коих хватит на долгие поколения.

Государь был раздражен речью подданного. Он отстранил его от должности и послал служить мелким чиновником. Цзи Ань преисполнился обидой, у него пошли по спине язвы, отчего вскоре он умер. Посмертно ему дали имя Ган-хоу — князь Твердый.

Как-то государь прибыл на колеснице в одно малое присутствие, где увидал престарелого чиновника, усы и волосы его были совершенно белые, платье неопрятно. Государь спросил:

— Как долго ты служишь в этом присутствии? Ведь ты уже глубокий старик.

Тот ответил:

— Фамилия вашего подданного Янь, имя Сы, родом из Цзянду. Еще при государе Вэнь-ди^{80} он получил здесь должность.

Государь опять спросил его:

— Неужели за столь долгую жизнь тебя ни разу не повысили?

Старец ответил:

— Государь Вэнь-ди привлекал ученых, я же любил поспать. Государь Цзин-ди чтил тех, кто в преклонных летах, а я в ту пору был молод. Вы, государь, призываете молодых, я же годами стар. Так при всех трех правителях мне не представился случай выдвинуться.

Рассказ его сильно государя растрогал, и он повысил старика в должности.

Некий уроженец Ци по имени Ли Шао-вэн дожил до двухсот лет, красотой был подобен юному отроку. Государь до чрезвычайности привязался к нему. Он пожаловал старца титулом вэньчэн цзяньцзюня^{81} и встречал с обходительностью, достойной высокого гостя.

Во дворце Сладкого источника^{82} находилось изображение бога Тай-и^{83} в окружении всевозможных добрых духов, коим обыкновенно приносили жертвы. Как-то Ли Шао-вэн сказал:

— Надлежит снестись с богом Тай-и, тогда вознесешься на небо, а по небу можно достичь горы Пэнлай^{84}.

Минул год, а старец так и не показал своего искусства. Со временем магические искусства прискучили У-ди. Но в ту пору как раз скончалась придворная дама Ли, его любимица, и он очень скорбел по ней. Старец Ли Шао-вэн заявил, что может вызвать дух покойной. Государь решил попробовать. К ночи слуги разбили шатер, зажгли яркие свечи, приготовили яства и вино. По просьбе мага император находился в другом шатре. И впрямь вдалеке прошла госпожа Ли, она была такой же, как при жизни. Государь глядел на нее и не смел коснуться ее одежд. С той поры мысли его все чаще обращались к усопшей, и однажды, охваченный скорбью, он сложил оду в память о ней.

Ли Шао-вэн испытал все рецепты, однако, несмотря на многократные жертвоприношения в течение многих лет, бог Тай-и ничем не явил своей чудесной силы. Государь в гневе казнил Ли Шао-вэна. Спустя месяц после казни один чиновник, что был послан за данью, возвращался домой через Гуаньдун^{85}. В местечке под названием Вэйтин он повстречал казненного, который вступил с ним в беседу и сказал:

— Передайте мое сожаление государю, ибо он, не желая подождать несколько дней, погубил великое дело. Государь еще крепко об этом пожалеет.

При этом добавил:

— Через сорок восемь лет ищите меня на горе Пэнлай. Я не ропщу на императора.

Государь не поверил, что старец жив. Тогда открыли гроб и увидели, что он пуст, лежала в нем только бамбуковая трубка. Бросились на поиски старца, да следов не нашли. После этого случая У-ди впал в великое раскаяние и возвратил ко двору магов.

Однажды Сын Неба прибыл во дворец Динху и тяжко занемог. Фа Хэнь, уроженец Юйшуя, обратился к нему:

— В здешних местах обитает дух, он может исцелить сто недугов.

Государь тотчас поручил Фа Хэню вознести моление. Дух откликнулся, и государь исцелился. Вскоре устроили Божественной деве — Шэнь-цзюнь встречу у Теплого источника, где воздвигли храм Долголетия. Великие мужи более всего чтили Шэнь-цзюнь, затем Тай-и, а потом уже Дацзиня и Сымина^{86}. Боги были невидимы, но слышны были их голоса, весьма схожие с речью людей. При явлении богов будто проносился шелест ветра, а пологи и занавеси трепетали. В Северном дворце для церемонии почитания богов выставляли колокола на подрамниках и бунчуки с фазаньими перьями. Государь повелел записывать все, что изречет Божественная дева. Так был составлен свод «Начертанные законы». Богиня говорила о людских делах, деяний духов касалась мало. Речи ее походили на учение Будды — твори добро людям, не замышляй зла, не убивай.

При государе У-ди на берегу пруда Кунминчи из душистых кипарисов возвели башню Кипарисовых балок. Высоты в ней было более двадцати чжанов. Аромат, исходивший от строения, был слышен на добрый десяток ли в округе. Эту башню избрала богиня местом своего пребывания.

Богиня, что ныне зовется Божественной девой, некогда была девицей из Чанлина. Ее взял за себя один человек. От него она родила сына. Через несколько лет ребенок умер, и женщина горестно оплакивала его. Вскорости и она умерла. По смерти женщина эта стала духом, а узнали об этом так. Однажды ее старшая золовка Юань-жо устроила жертвоприношение усопшей. Тогда душа покойной вступила с ней в разговор, сказав, что ей ведомы тайные дела, коими занимаются в опочивальнях. Весть о столь удивительном случае дошла до государя, и он велел воздать ей погребальные почести, притом просил усопшую посвятить и его в свои секреты и искусства.

В ту пору, когда полководец Хо Цюй-бин был простым воином, он не раз возносил моления Божественной деве, после чего однажды она явила ему свой облик. Богиня вознамерилась вступить с ним в телесное общение, предварительно убравшись и украсив себя достойным образом. Однако Хо Цюй-бин не только презрел любовь, но и укорил богиню:

— Я в пище соблюдаю пост, в поведении держусь строгости и только молю Небо о счастливой судьбе. Я полагал, что Божественная дева чиста и сторонится скверны. Вы же стремитесь к любовным утехам. Разве приличествует подобное божеству?

Богиня устыдилась. С той поры Хо Цюй-бин перестал с ней знаться и более не ходил в ее храм.

По прошествии некоторого времени Хо Цюй-бин занемог. Государь повелел молиться Божественной деве до тех пор, пока милосердие ее не исцелит больного. Богиня же ответствовала так:

— У полководца Хо мало мужской силы, потому и срок жизни ему отпущен недолгий. Я хотела через семя божества Тай-и восполнить эту нехватку и тем продлить его годы. Но полководец не понял моих намерений, и наши свидания прекратились. От нынешнего недуга он умрет, и никаким средством его не спасти.

Действительно, вскоре Хо Цюй-бин преставился.

Желая перенять у Божественной девы секреты тайной науки, государь посещал ее храм и вскоре стал изрядно сведущ в ее искусствах. В целом учение Божественной девы не отличалось от предписаний наставника Жун-чэна. Она поделилась своим знанием с золовкой Юань-жо, которая также много преуспела в этих делах. Хотя и отягченная годами — ей было уже за сто, — Юань-жо видом была юна.

Божественная госпожа опочила за год до того, как наследник Ли потерпел неудачу в военных делах. Рассказывают, что, когда сгорела башня Кипарисовых балок, сила богини стала иссякать. В то время сановник Дунфан Шо взял Юань-жо младшей женой. Она родила ему трех сыновей и умерла в один день с Дунфан Шо. Современники подозревали, что они не умерли, а оборотились в нечто иное.

С тех пор государевы наложницы и знатные молодые дамы, стремясь постичь тайны науки Божественной девы, стали продаваться распутству, за что в большинстве своем понесли наказание или умерли во грехе. Никто из них не смог перенять ее секретов.

Для собирания росы при Ночном дворце государь отлил из бронзы фигуру небожителя с нефритовой чашей в руке. В чаше собиралась источаемая облаками роса. Застыв, роса превращалась в кристаллы. Росу в кристаллах принимали внутрь в надежде обрести святость.

Как-то из восточной области прислали ко двору карлика. Росту в нем было не более семи цуней, носил он партикулярное платье — халат и шапку. Государь подумал — не горный ли дух? Велел поставить карлика на стол и позвать Дунфан Шо. Сановник Дунфан Шо крикнул карлику:

— Цзюй-лин! Как смел ты покинуть богиню?

Карлик ему не ответил, но, указав на сановника пальцем, сказал императору:

— В саду у владычицы Запада Сиванму^{87} растут персиковые деревья. На них раз в три тысячи лет вызревает по одному плоду. Этот человек, далекий от добродетели, уже трижды воровал их, за что потерял расположение богини и в наказание был изгнан на землю.

Государь изумился и только тогда заключил, что Дунфан Шо — человек не из этого мира.

— Сиванму послала меня к вам, дабы сказать Вашему Величеству, что может помочь вам в постижении Дао. Отныне вам следует жить в целомудрии, не предаваясь блуду. Тогда по прошествии пяти лет Сиванму встретится с вами, — сказал еще карлик.

И сразу стал невидим. Государь впал в большую досаду. Он пытался выведать у Дунфан Шо способы постижения Дао. Но сановник отвечал уклончиво:

— Придет время, Ваше Величество, сами и узнаете.

Государь, признавая в нем небожителя, не стал настаивать. Тогда же он пожаловал Дунфан Шо двадцатью красавицами из своего гарема, с которыми сам редко делил ложе.

Вместе с означенными девицами сановник Дунфан Шо предался своей науке. Девицы дожили до ста лет, а потом умерли. Тайное искусство Дунфан Шо со всей полнотой наследовала только одна из них, некая Сюй по прозвищу И-цзюнь, уроженка Чанлина. Ныне ей пошел сто тридцать седьмой год, а на вид она — юная дева. Князья и знать считали за честь общаться с ней. Они выспрашивали ее о секретах долголетия, кои, по ее словам, были не что иное, как искусство телесного общения.

Среди тех, кто ступал на этот путь, состоял в интимной связи с Сюй и предавался разврату, были и отцы и сыновья. Так, некто Чэнь Шэн и его сын — оба часто ходили к ней. Столичные развратники наперебой домогались этой дамы. Тогда первый сановник Чжан подал доклад на высочайшее имя, сетуя на падение нравов и прося наказать особо злочинствующих смутьянов. Хотя государь не внял докладу, все же указанную даму переселил в Дуньхуан^{88}. Впоследствии она была отправлена к варварам — племени ху^{89}. Где и как окончила дни свои, достоверно неизвестно.

Однажды некий маг, носящий титул князя Совершенной радости^{90}, подал государю письмо, в котором говорилось: «Чернокнижник по имени Луань Да из Цзяодуна в свое время вместе со старцем Ли Шао-вэном обучался тайным наукам у одного наставника». Государь возликовал, что теперь у него есть истинный маг, и тотчас повелел призвать чернокнижника. Луань Да в присутствии государя стал похваляться знанием всех тайных наук. Государь поверил ему. Он почтил его почетным званием «князя Удачливого в общении с духами» и щедро одарил, как гостя первого разряда, а именно: дворцовой челядью и тысячей мальчиков-рабов, колесницами, конями, пологами и прочей богатой утварью. Государь завалил его дом великим множеством даров и вдобавок женил на одной из своих дочерей, за которой дал большие богатства — тысячу цзиней золота — и прозвание Данлийской принцессы^{91}. Государь назначил его также на должность Небесного полководца. Однажды он повелел принести для своего подданного одежду из перьев, а самому Луань Да стать на подстилку из белого тростника, дабы принять из рук государя нефритовую печать. В платье из перьев Луань Да стал на подстилку из белого тростника и принял печать, а это означало, что, обладая знаками святости, он уже больше не подданный государя У-ди. Несколько лет подряд этот чернокнижник предавался колдовству и чарам, однако свершения его были ничтожны.

Обычно, когда государь У-ди приносил жертвы богу Тай-и, появлялось сияние, озарявшее весь город Чанъань. Блеск сияния был сходен с лунным, и государь осведомился у Дунфан Шо:

— Что это за божество?

Тог ответил:

— Это дух Сымин. Он властвует над духами и божествами.

Государь опять вопросил:

— Но может ли Сымин продлить мне срок жизни?

Дунфан Шо ответил:

— Долголетие государя в руках Неба.

Государь как раз предпринял поход против княжества Юэ. Он повелел обратиться с молением к богу Тай-и. Тогда же для Тай-и приготовили знамя, названное стягом Духа. Это было хвостатое полотнище с изображением солнца, луны и семи звезд Большого ковша. Обычно старший чиновник нес знамя в обеих руках и наклонял древко в сторону царства, на которое шли войною.

Чернокнижник Луань Да заявил, что духи любят помещение чистое и покойное. Тогда государь за дворцовой стеной возвел для духов храм Божественного прозрения. Было в нем девять помещений. Опоры для залы отлили из бронзы, поверх покрыли золотой краской. Колонны были в чжан и пять чи в обхвате и покоились на постаменте высотою в девять чи. На ступени храма пошла красная яшма, а фундамент и стены до оконных проемов были выложены зеленым камнем. На золотых балках, отделанных резьбой по черепашьему панцирю, были изображены птицы, драконы, тигры и прочие звери, — казалось, они живые и вот-вот спрыгнут на землю. Каждая балка заканчивалась головой дракона, из пасти которого на шнуре свешивался колокольчик с кисточкой. Для украшения стен из золота отлили ветви бамбука. Раствор для кладки стен изготовили из порошка белого камня, замешав его на соке перечного дерева. Этот белейший раствор был столь нежным, что походил на притирания. По нему в тонкий слой накладывали толченый жемчуг. Сияние ширм и экранов из белого прозрачного камня озаряло даже самые темные уголки храма. В занавесях сверкал белый жемчуг. В каждой нити жемчуг перемежался с пластинами черепашьего панциря и слоновой кости, коими заменили обычные прокладки из бамбука. Пологи заканчивались бахромой. Прозрачные камни, жемчуг, сияющий в ночи, яшма и прочие драгоценности и диковинки, имевшие в Поднебесной большую цену, были собраны в первом помещении дворца, названном Главный шатер. Во втором шатре пребывал сам государь. Что же до внутреннего убранства этого шатра, то жертвенный стол и вся домашняя утварь были изготовлены целиком из нефрита, платья и одеяния государя были богато изукрашены этим же камнем. Пред залой стояло нефритовое деревце: ветки составили из скрепленных вместе кусков коралла, листья были из зеленого нефрита, а цветы и плоды, темно-зеленые или же красные, изваяны из яшмы и жемчуга. Плоды скрывали в себе колокольчики, отчего деревце слегка позванивало. Конек крыши венчал золотой феникс, и казалось, волшебная птица парит высоко в небе. Феникс держал в клюве большой колокол, что был подвешен на шнуре длиною более чем в десять чжанов. Дворцовые строения узорчатого камня были крыты лакированной бронзовой черепицей, коей заменили обычную. Таким же способом были отлиты и отлакированы большие ворота, всего их было четыре. Даже сокровенные сады Куньлуня^{92} не могли сравниться в красоте с государевым дворцом.

У-ди подолгу постился в новых чертогах. Но духи не являлись. Тогда чернокнижник Луань Да объявил все сооружения не подходящими для духов и, будто бы выполняя их веление, передал государю такой приказ: «Надобно выйти навстречу духам и в полном облачении погрузиться в море». Государь пойти не согласился. Дунфан Шо как раз представил ему рассуждение о никчемности чернокнижника. У-ди впал в неистовство, повелел схватить Луань Да и разрубить его надвое.

Как-то, совершая осмотр пограничных областей, У-ди прибыл в округ Шофан. На горе Цяошань он сделал привал и принес жертвы Желтому правителю — Хуан-ди^{93}. Закончив обряд, государь заметил:

— Говорят, Хуан-ди не умер в своей плоти. Почему же здесь, на горе, его могила?

Сановник Гунсунь Цинь пояснил:

— Хуан-ди обратился в святого и вознесся на Небо. Приближенные и сановники, печалясь о нем, захоронили на горе платье и шапку императора.

Государь со вздохом молвил:

— Когда я вознесусь на Небо, пусть в Дунлине похоронят мое платье и шапку.

Затем он возвратился к Теплому источнику, где совершил обычное поклонение богу Тай-и.

Государь соизволил посетить гору Лянфушань и вознес моление богу земли. Он сам совершил обряд. Звучала музыка. Жертвенные яства были приготовлены из дивных птиц и редкостных животных, а также из белых фазанов и белых воронов. В тот день в небе показалось белое облако, и с выси небесной прозвучал голос: «Жить государю десять тысяч лет». Поклонение богу земли проходило в строгом молчании. Белое облако висело над землей наподобие балдахина.

В день «цзяцзы»^{94} первой луны государь поднялся на гору Суншань. Здесь он велел соорудить обитель святых даосов. Он постился в обители семь дней, а когда пост кончился, воротился во дворец.

В день «моучжэнь» четвертой луны, когда государь в отдохновении пребывал в зале Подношения цветов, а Дунфан Шо и Дун Чжун-шу находились подле, внезапно явилась облаченная в синие одежды дева. Красоты она была несравненной. Государь, оторопев, спросил, кто она. Дева ответила так:

— Я вестница владычицы Запада — Сиванму, яшмовая дева по имени Ван Цзы-дэн. Прибыла к вам из дворца «Вечная обитель», что на горе Куньлунь, дабы передать доподлинные слова Владычицы. Вот они. «Прослышала, что государь У-ди, презрев заботы о благополучии простершейся средь Четырех морей империи, стремится постичь Дао и секрет вечной жизни, а потому оставил трон и отправился на поклонение святым горам. Усердие его похвально. Начиная с сего дня пусть свято соблюдает пост, не предается мирской суете. В седьмой день седьмой луны прибудет владычица Запада Сиванму и удостоит государя наставлением».

В приближении назначенного дня государь убрал внутренние комнаты дворца и засветил разрисованные фонарики. В канун свидания У-ди постился в зале Подношения цветов. Точно в полдень с Запада прилетела синяя птица^{95} и опустилась на землю прямо пред залой. Государь попросил у Дунфан Шо разъяснений.

Дунфан Шо ответил:

— Вот-вот с небес спустится Сиванму и явит нам свой божественный лик. Государю следует подмести и окропить дворец и пристойно встретить ее.

У-ди развесил пологи и велел воскурить редкие благовония доумо^{96}. Ароматы доумо были данью, присылаемой царством Доуцюйго^{97}. Этот сорт благовонной смолы представляет собой крупинки величиною с боб. Если этой смолой обмазать дворцовые ворота, аромат слышен по всей округе на несколько сотен ли. Однажды в Гуаньчжуне объявилась моровая язва, люди гибли без счету. Стоило воскурить доумо, и смерть отступила. В тот день, когда водяные часы отметили седьмое деление^{98} и на небе не было ни облачка, в вышине вдруг раздался грохот, словно то был гром. Небеса озарились фиолетовым сиянием. В тот же миг явилась владычица Запада. Яшмовые девы влекли ее колесницу. В волосах Сиванму красовался семицветный шэн^{99}, на ногах — туфли, расшитые темно-красными рубинами узором в виде феникса. Вокруг нее будто облако струились хлопья синего тумана. Поддерживали Сиванму две синие птицы, напоминающие воронов. Когда Сиванму сошла с колесницы, государь У-ди с поклоном вышел ей навстречу. Он пригласил Сиванму присесть и испросил у нее снадобье бессмертия.

В ответ на его просьбу царица молвила:

— Мое снадобье приготовлено из пурпурных медов, собранных с сердцевины соцветий, из ярко-алых медвяных сот с облачной горы. Оно замешено на влаге благовещих пятицветных облаков, в него добавлены плоды ветра и семена туч, темные росы и красные снега. Золотая эссенция из небесного сада орхидей и пурпурные яблоки с Круглого холма^{100} составляют его основу. Вы, государь, не можете остудить своих чувств, ненасытны в удовольствиях. Мое снадобье не пойдет вам впрок.

Затем Сиванму достала семь персиков, два скушала сама, а пять отдала У-ди. Государь отведал плодов, но косточки не выбросил. Сиванму спросила:

— На что они вам?

— Ваши персики красивы, хочу посадить, — ответил У-ди.

Она рассмеялась:

— Мои персики плодоносят раз в три тысячи лет и не растут в здешней земле.

До пятой стражи^{101} пробыла у государя Сиванму. Она говорила с ним исключительно о земных делах, о чертях и духах беседовать не стала. Вдруг будто пронесся шум крыльев, и Сиванму собралась в обратный путь.

Дунфан Шо решил было поглядеть на Сиванму через слуховое окно, обращенное к созвездию Красной птицы^{102}. Заметив его, владычица сказала государю:

— Этот юноша склонен к проступкам. Он нерадив, безрассуден и дерзок. Много лет назад его изгнали с небес, с тех пор он живет на земле, по своей натуре он не плох, поэтому, исправившись, сможет воротиться на Небо. Будьте с ним милостивы.

Сказав так, Сиванму ушла. Государь У-ди долго был безрадостен и мрачен.

Рассказывают, что на третий день после рождения Дунфан Шо опочили его родители. Некто подобрал младенца, но не знал, какого тот роду. Он назвал младенца Дунфан — Восток, поскольку подобрал его в час, когда на востоке занималось утро. Мальчик подрос и подолгу разговаривал сам с собой. Однажды Дунфан Шо отправился на озеро Первозданного хаоса^{103}. На озере ему повстречалась женщина, собиравшая листья тута. Она сказала Дунфан Шо, что он ее сын. Тут к ним подошел старец с желтыми бровями, показал на Дунфан Шо пальцем и сказал:

— Я твой отец. Я отверг пищу и питаюсь воздухом, раз в три тысячи лет промываю костный мозг^{104} и раз в три тысячи лет обрезаю волосы.

Однажды Дунфан Шо доложил государю:

— В восточных пределах лежит пруд Благовещих облаков. Окраска трав, деревьев, строений, что подле пруда, в точности подобна пяти цветам этих облаков.

Государь послал на гору Цзюньшань под предводительством Луань Бина десяток молодых мужчин и женщин, повелев им добыть тамошний нектар, дабы самому испить его. Дунфан Шо сказал государю:

— Ваш подданный некогда пробовал этот напиток, позвольте взглянуть.

В то же мгновение он осушил чашу до дна. Государь собрался казнить Дунфан Шо.

Однако тот сказал ему:

— Если я умру, значит, напиток не пригоден. Если же в нем есть прок, то, хотя вы и казните меня, я не умру.

У-ди простил своего сановника.

У-ди предал смерти более сотни даосов, запятнавших себя колдовством. Тогда через своего посланника Сиванму передала ему такие слова: «Государь желает обрести бессмертие, но не верит в истинное учение, стремится узреть небожителей, но рубит головы их посланцам. Я порываю всякие отношения с государем У-ди». Правда, однажды она прислала ему три персика со словами: «Съешьте персики — обретете долгую жизнь».

В тот день, когда прибыл от нее вестник, умер Дунфан Шо. Государь усомнился в его смерти и спросил посланца, кем был Дунфан Шо. Тот сказал:

— Дунфан Шо не кто иной, как дух царя деревьев, сиречь дух звезды Су-син. Некогда он спустился с неба, желая осмотреть Поднебесную. Он никогда не принадлежал к числу ваших подданных.

В глубокой скорби государь похоронил Дунфан Шо.

Государь У-ди даровал своему сановнику Гунсунь Циню должность лана^{105}, вменив ему в обязанность общаться с духами. Однажды с бунчуком в руке поднялся Гунсунь Цинь на гору Тайши и дошел до вершины Дунлай, где, как он впоследствии рассказывал, увидел человека ростом в пять чжанов. В одной руке тот держал желтого пса, в другой — желтую птицу. Человек назвал себя Великаном и сказал, что желал бы узреть Сына Неба. Потом стал невидим. Вскоре государь почтил своим посещением деревню Чжишэ и взобрался на вершину Дунлай. На горе он пробыл несколько дней, однако никого не встретил, видел только след огромного человека. Государь разгневался, заключив, что Гунсунь Цинь не справляется со своим делом. Гунсунь Цинь устрашился казни и через полководца Вэй Цина передал государю: «Бессмертные зримы по своей природе. И если встреча с ними не состоялась, то это, верно, оттого, что государь с чрезмерной поспешностью поднялся на гору. Если государь изволит задержаться в Чжишэ, то, возможно, божество и явится. Бессмертные любят селиться высоко. Если назначенное место встречи будет находиться слишком низко, божество может не пожелать спуститься с небес». Тогда государь воздвиг в Чанъани обитель Божества ветра высотою в сорок чжанов, близ Сладкого источника — храм Продления жизни высотою в двадцать чжанов и террасу Общения с небесами. Терраса вознеслась над землей более чем на сто чжанов. Если подняться на нее, облака окажутся внизу.

После того как в благодарение за основание династии Хань государь У-ди насыпал жертвенный холм и принес жертвы Небу и Земле, ему во сне привиделся восседающий в Светлом храме император Гао-цзу. Все сановники видели тот же сон. Тогда государь повелел в Светлом храме принести жертвы Гао-цзу, и таким способом душа его была причтена к небесам. Затем по возвращении во дворец У-ди воздвиг для себя строение подле усыпальницы Гао-цзу.

Чтобы позабавить иноземных послов, государь У-ди устроил во дворе Ночного дворца игрища с боданием. Со всей округи, на три сотни ли окрест, собрался народ поглазеть. Игрища с боданием вошли в обычай со времен Шести царств^{106}. Когда царство Цинь объединило Поднебесную, это празднество стало повсеместным. Во время расцвета дома Хань игрища прекратились, однако не были забыты. Государь У-ди вновь возродил этот обычай, включив в действо музыку всех варварских племен. Участники игры надевали маски с рогами и мерялись силой. Зрелище перемежалось удивительными превращениями чародеев, мастерство коих можно сравнить разве что с деяниями чертей иль духов. Так, по временам налетали то тучи и дождь, то молния, то гром, вдруг на земле обозначались реки или горою сыпались камни. Мгновение, и снова чудесное превращение. Чего только здесь не было!

Четверо сыновей старшего военачальника не обладали талантами. Государыня Вэй Цзы-фу, радея о наследнике, каждый раз лила пред государем слезы, прося лишить их наделов. Государь отвечал ей:

— Я сам об этом знаю. Прошу вас не беспокоиться.

Случилось, что младший сын военачальника предался распутству. У-ди казнил его и, памятуя о просьбе государыни, разом лишил остальных сыновей военачальника жалованных титулов, но оставил каждому во владение по тысяче дворов.

У-ди начал строительство Главного дворца с несчетным множеством ворот. На восток от дворца выходили врата Феникса высотою в двадцать чжанов, на запад на десяток ли раскинулся сад Без пределов, а к северу водоем — пруд Чистейшая влага с террасой Омовений, высота коей составляла тридцать чжанов. Посреди пруда, в подражание священным горным пикам Пэнлай, Фанчжан и Инчжоу, насыпали три горы. К югу от дворца был Нефритовый зал с яшмовыми вратами. На коньке крыши были помещены большие фениксы высотой в пять чжанов, выплавленные из бронзы и изукрашенные чистым золотом. Нефритовый зал служил продолжением террасы Ночного дворца, он возвышался над землею на двадцать чжанов. На ступени и лестницы зала пошла исключительно яшма. Рыбы, драконы, звери и птицы были выполнены частью из камня, частью из бронзы. Еще возвели башню Прозрения духа и терем у Колодезной ограды. Оба строения на пятьдесят чжанов с лишком возвышались над землей. Дворцовые павильоны соединялись висячей галереей, по которой государь имел обыкновение прогуливаться. «Винный пруд» и «Лес мяса»^{107} находились позади дворца. В садах были собраны диковинные звери и птицы, какие только можно было сыскать в Поднебесной. Птицы и звери могли говорить, петь и танцевать; они были до того удивительны, что никто не знал им наименования. Еще возвели зал Редкостей. В его кладовых хранилась разная утварь, платья и драгоценности — подношения от варваров и инородцев со всей Поднебесной. Здесь были прозрачные камни, нефрит и холсты, что не горят в огне, «мечи, режущие яшму» — всего не перечесть. Слоны, страусы, львы и скакуны разных мастей заселили парки и стойла. Во дворце были собраны такие редкости, каких никто не видывал ни в древности, ни в более поздние времена. Когда У-ди возвел дворец Слияния, только из земель Янь и Чжао для государя привезли две тысячи красавиц. Обычно отбирались девочки от пятнадцати до двадцати лет. Когда им исполнялось тридцать, их выдавали замуж. Однажды чиновники составили полный список обитательниц гарема, и оказалось, что при дворцах обретается около восемнадцати тысяч красавиц. Они были расселены в трех дворцах: Главном, Ночном и Долгой радости. Все три строения соединялись между собой дорогой, по которой государь любил ездить в колеснице. Гаремные затворницы жили под бдительным оком евнухов и пожилых женщин, которые в зависимости от должности имели под надзором четыре-пять сотен красавиц или же, самое малое, сотню-две. Если государь призывал даму, то, в соответствии с заведенными для всех трех дворцов порядками, в именном списке дамы делалась пометка, после чего счастливице полагалось шестьсот даней^{108} риса в год. Поскольку красавиц в гареме было предостаточно, та, которая однажды удостоилась монаршей близости, могла рассчитывать на следующее свидание только по прошествии нескольких лет. Женщин, владеющих секретами привлекательности, во дворцах были толпы. Когда У-ди отправлялся в путешествие, то обычно за ним следовало не менее двухсот придворных дам. Притом в колеснице подле особы государя всегда находились шестнадцать девушек, блистающих естественной красотой, их кожа еще не знала белил и бровей не касалась сурьма. Сообразно такой же степенью совершенства должны были отличаться и девицы, прислуживающие государю при облачении. Сам У-ди частенько говаривал: «Можно три дня обойтись без еды, но нельзя и дня прожить без женщины».

У-ди владел искусством укрепления тела и потому отличался чрезвычайно сильной плотью. Случалось, государь преисполнялся уверенности, что у него родится сын. Тогда он записывал дату возможного зачатия и одаривал даму тысячей слитков золота. Наложницу, что была на сносях, возводили в ранг Носящая бутон, и обычно к ней приписывали служанку, помогавшую при смене платья.

Однажды осенью У-ди путешествовал и остановился в Хэдуне. Здесь он совершил поклонение Хоу-ту — божеству Земли. На обратном пути в столицу он плыл по реке и весело пировал в лодке с сановниками. Государь был в добром расположении духа и составил строфы об осеннем ветре. Потом вдруг сказал сановникам:

— Шесть и семь — роковые для дома Хань цифры^{109}. В согласии с предсказанием, дом Хань выполнил веление Неба. Не знаю, судьба ли царствовать моим сыновьям и внукам? Шесть по семь, сорок два, — тот, кто сменит дом Хань, станет поперек нашего пути.

Тогда сановники хором сказали государю:

— Дом Хань выполнил веление Неба, как и было предсказано, и ему не угрожает гибель, как некогда царствам Инь и Чжоу^{110}. Сыновья ваших сыновей и внуки ваших внуков будут царствовать десять тысяч поколений. Как можно государю изрекать речи о гибели государства? Уж не наслушались ли вы всяких бредней от наложниц или подданных?

Государь ответил им:

— Я, конечно, несу пьяный вздор. Но все же я не слыхал, чтобы с древних времен один дом вечно правил Поднебесной. Надеюсь, что ни меня, ни сыновей моих судьба не лишит царского сана.

Как-то раз случилось У-ди объезжать свои владения. Прибыв в Хэцзянь, государь вдруг заметил, что в одном месте из заброшенного строения в небо струйкой подымается пурпурный туман. Придворный, поставленный наблюдать за сиянием, счел его за доброе знамение и предрек, что в том месте непременно находится чудесная дева. Тотчас У-ди повелел отыскать ее. И действительно, в заброшенном строении нашли красавицу, обликом необычайную, — руки девы были сжаты. Более десятка приближенных кинулись было разжимать ей пальцы, однако не смогли. Тогда император сам возложил ладонь на руку девы — и пальцы тотчас разжались. Государь без промедления одарил деву любовью, после чего дал ей прозвание дамы с Сжатыми перстами. Он произвел ее в высший ранг и поселил во дворце, который стали именовать Стрела на крюке^{111}. У нее был дар толковать таинства государя Хуан-ди и девы Су-нюй^{112}, почему она пользовалась особой благосклонностью государя.

Она зачала и по прошествии четырнадцати лун родила мальчика. Это был будущий государь Чжао-ди^{113}. По этому случаю государь молвил:

— Яо^{114} пребывал в чреве матери четырнадцать лун. Так же было и с моим сыном. С сего дня повелеваю ворота дворца Стрела на крюке именовать «Вратами матушки государя Яо».

Как-то вместе с У-ди она прибыла к Сладкому источнику и здесь сказала государю такие слова:

— Родив сына-наследника, ваша наложница исполнила все, что было предначертано судьбой. Ныне наследнику пошел седьмой год. Я не вернусь с вами в столицу — умру здесь, а вы заботьтесь о себе и сыне. Во дворце царит колдовство, шаманки могут погубить священную особу государя. Остерегайтесь приближаться к женщине.

Тут она упала и в тот же миг опочила. Покойницу положили в гроб и погребли на кургане Облаков. Чудесный аромат, исходивший из гроба, был слышен на добрый десяток ли окрест. Государь плакал и горестно стенал. Он догадывался, что наложница его не была земной женщиной. Желая еще раз взглянуть на усопшую, он повелел разрыть могилу. Тогда увидели, что гроб пуст — в нем лежало лишь платье да туфли. Государь приказал соорудить подле Сладкого источника террасу Свидания с феей. Возле террасы часто кружила синяя птица, а как стал государем Чжао-ди, птица исчезла.

Придворным, назначенный наблюдать за испарениями, сказал, что во дворце сгустились зловредные пары. В свою очередь сам государь видел, как некто с мечом входил в центральные дворцовые ворота Драконовой славы.

Государь в гневе повелел запереть все ворота Чанъани и ловить его. Двенадцать дней искали, и все напрасно. На том дело и прекратилось.

В пограничных военных поселениях и зависимых княжествах насчитывалось до ста тысяч бунтарей, коих повлек за собой наследник; среди них были и те, что сами злоумыслили против государя У-ди. Трое старцев из Хугуаня, среди них некто по имени Чжэн Му, подали государю доклад, моля о снисхождении. Государь не наказал злоумышленников, а Чжэн Му назначил на должность сяовэя^{115}, присовокупив к должности наименование «Провозвестник милосердия»; в обязанность сяовэя входило, имея при себе государев бунчук, вести надзор над тремя столичными округами^{116}. Потом вышло прощение наследнику. Говорили, будто он хотел бежать за пределы государства, но у него не хватило решимости. Вскоре наследник был посажен в темницу, где покончил с собой.

В поисках страны бессмертных государь пожелал отправиться в море. Волны клокотали и бурлили, ветер был неистов, а мгла на море столь непроглядна, что государь не смог сесть на корабль. Пришлось возвратиться. Тогда государь молвил:

— С самого дня моего воцарения Поднебесная была повергнута в печаль. Мои деяния были иль безрассудством, иль легкомыслием. Увы, поздним раскаянием ничему не поможешь. Отныне любого, кто захочет обездолить мой народ, ждет наказание. Я пресеку всякую попытку нанести ущерб Поднебесной.

Сановник Тянь Цянь-чоу подал доклад, в котором просил государя отстранить от должностей и изгнать из дворца магов. Государь изволил молвить:

— Поистине прав мой сановник.

Тотчас во дворце не осталось ни одного мага, ни одного «посланца владычицы Запада». Государь назначил Тянь Цянь-чоу первым сановником Поднебесной.

Хотя государю У-ди было уже за шестой десяток, волос его еще не тронула седина, обликом он был юн. В пище государь был воздержан: принимал даосские снадобья и избегал мучного. Но все реже он одаривал вниманием своих наложниц. Теперь пред собранием сановников он часто вздыхал и горько сетовал на свои заблуждения, говоря:

— Разве есть в Поднебесной бессмертные? Перепробовал я разные способы и искусства тайные, а все один вздор. В пище и питье был умерен, принимал пилюли даосов, а преуспел лишь в том, что мало болел.

С тех пор он перестал пить эликсиры, что в обычае у даосов, от чего телом стал тощ и сух. Последние два-три года своей жизни он прожил в печали, удрученный старостью. У-ди имел обыкновение проводить ночь во дворце Пяти бальзамников, где однажды он сказал своему первому сановнику Хо Гуану:

— Мы, император всей Поднебесной, сетуем на дряхлость свою. Чиновники могут возвести на престол наследника, сына дамы с Сжатыми перстами. Усердно помогайте ему.

Сановник залился слезами и, склонившись в поклоне, с почтительностью сказал:

— Ваше Величество полны сил и здоровья. Можно ли таить в себе мысли о смерти?

На что государь ему в ответ произнес:

— Я поражен тяжким недугом. Просто вы не знаете об этом.

И вот на рассвете, в день «биньинь» третьей луны У-ди нашли в беспамятстве распростертым на ложе. Лик его не изменился, но жизненный дух уже покинул царственное тело. К следующему дню цвет лица его несколько поблек, глаза закрылись. Сколько рыданий исторгла весть о его кончине! Стали думать о погребении. Гроб с телом У-ди был установлен в передней зале Ночного дворца. С раннего утра и до полудня приносили жертвы душе усопшего. И всем казалось, что покойник отведал выставленных угощений.

Государя У-ди захоронили на кургане Маолин. От усыпальницы долгое время исходили благотворные ароматы, сгущавшиеся меж могильных холмов наподобие тумана. После похорон придворные дамы, принадлежавшие к числу его любимиц, те, что носили звание первых дам, и вовсе без званий, всего около двухсот, были поселены в парке при гробнице. Государь навещал их и делил с ними ложе, как то он имел обыкновение делать при жизни. Однако постороннему глазу это было незаметно. Прослышав о таких делах, Хо Гуан счел нужным пополнить состав придворных дам, доведя численность их до пяти сотен. По прошествии некоторого времени все прекратилось.

На втором году правления под девизом «Новая династия»^{117} стража доложила, что народ разбойничает и растаскивает драгоценную утварь из императорского могильника — кургана Маолин. Доносили также, что на базаре люди охотно покупают царские вещи. Хо Гуан решил, что стража нерадива и просмотрела воровство. Он велел схватить мастера, который производил постройку могилы, и, заключив его в оковы, препроводить в Чанъань для дознания. По миновании года с небольшим на торжище в уезде Есянь объявился человек, который продавал бокал из нефритового камня. Стража заподозрила, что бокал взят из маолинского могильника. Попытались схватить торговца, но тот исчез. Начальник уезда послал бокал в столицу. Там подтвердили, что вещь в самом деле государева. Тогда Хо Гуан призвал стражника. Тот утверждал, что торговец обликом напоминал покойного императора. Услышав об этом, Хо Гуан ничего не сказал и немедленно выпустил из тюрьмы тех, кого подозревали в ограблении могилы.

Через год с небольшим в обычном облике, как при жизни, государь У-ди явился некоему Сюэ Пину, начальнику стражи, и сказал так:

— Знай, что, и покинув мир людей, я по-прежнему твой государь. Так почему ты позволяешь охране и солдатам точить ножи и мечи на моем могильнике? Отныне и впредь я запрещаю это делать.

Сюэ Пин склонился в поклоне и стал молить государя о прощении. Неожиданно государь сделался невидимым. Начали расследование этой истории. Оказалось, что возле могилы лежит квадратная плита. Ее-то и приспособила охрана под точильный камень. Прослышав об этом, Хо Гуан приказал отрубить голову чиновнику, поставленному смотреть за могилой. Но тут вмешался некий Чжан Ань-ши, придворный сановник, и стал просить Хо Гуана не усматривать в этом злокозненный умысел, ибо сокрыты от глаз и разуму непостижимы дороги духов: «В нынешнем случае не следует карать виновного по закону людей». Казнь отменили.

Во дворце Сладкого источника не раз слышались удары колокола и барабанный бой. По временам часовые видели каких-то чиновников в сопровождении охраны и при оружии. Люди те напоминали личную свиту покойного Сына Неба. Затем видения стала случаться реже, а к царствованию правнука У-ди, императора Сюань-ди, и вовсе прекратились.

Когда Сюань-ди воссел на трон, то в знак уважения к прадеду своему государю У-ди он к его храмовому имени^{118} добавил слова «основатель рода». В день, когда в честь У-ди исполнялась ритуальная музыка, в выси небесной зазвучало благостное пение. А в день жертвоприношения вдруг стаями слетелись белые аисты и опустились за дворцом. Когда возвели храм в округе Сихэ, то божественное сияние наподобие лунного озарило залу. Учредили храм в Дунлае, и на дороге, ведущей к храму, вдруг появились следы гигантской птицы, а по ночам там видели белого дракона. Затем поставили храм в Хэдуне. В день моления и принесения жертв У-ди белый тигр принес в зубах мясо и положил его перед залой. Тогда же видели всадника на белом коне, и конь его мало походил на обычную лошадь. Человек держал в руке дощечку в одиннадцать цуней, он поднес ее полководцу как знак возведения его в должность первого сановника государя. Текст гласил: «Прослышав, что ты сполна выполнил свой долг, я дарю тебе цзинь золота». В тот же миг всадник исчез. Дощечка тут же обратилась в золото, взвесили — ровно цзинь. На другой день во время жертвоприношения У-ди в храме в местности Гуанчуань сами собой зазвонили колокола и каменные гонги, а ночью двери всех комнат вдруг отворились, и из них полился яркий свет. Аромат благовоний разнесся по всей округе. Вскоре государь Сюань-ди сам совершил обряд жертвоприношения предку у Сладкого источника. В тот день с северо-востока налетело облако пурпурно-желтого тумана и рассеялось пред залой. Пронесся шелест ветра, и с неба послышалось пение и музыка. Стая птиц, паривших в воздухе, стала кружиться в танце, скрыв от глаз небо. «Уж не стал ли мой славный предок небесным духом?» — подумал государь Сюань-ди. Увидев своими глазами сияния и прочие чудеса, он поверил в духов и, в надежде обрести бессмертие, призвал ко двору магов.

^{175}

Цзо Цы^{176} родом из Луцзяна, другое имя которого было Юань-фан, в молодости проник в тайны духов. Однажды Цао-гун^{177} устроил пир. С улыбкой оглядев гостей, он сказал:

— Для высокого собрания приготовлены сегодня редкие яства. Не хватает лишь окуня из реки Усун^{178}.

— Достать его легко! — ответил Юань-фан. Наполнив водою медный таз, он взял бамбуковую удочку, принялся удить прямо в тазу и через мгновение вытащил окуня. Собравшиеся изумились. Громко хлопнув в ладони, Цао-гун сказал:

— Всех гостей одной рыбой не попотчуешь, хорошо бы достать еще парочку.

Юань-фан вмиг вытащил еще несколько окуней, манивших своею свежестью, каждый длиною эдак по три чи. Цао-гун тут же сам изрубил рыбу и обнес гостей.

— Рыба у нас есть, — сказал он. — Жаль только, нет свежего имбиря из Шу^{179}.

— Достать его тоже просто, — ответил Юань-фан.

Опасаясь, что Юань-фан приобретет имбирь где-нибудь поблизости, Цао-гун сказал:

— Некоторое время назад я отправил людей в Шу за парчой. Можно приказать кому-нибудь, пусть заодно сообщит моим посланцам, чтобы они купили на два куска больше.

Человек ушел и сразу же вернулся со свежим имбирем.

— Я видел ваших слуг в парчовой лавке и велел им купить еще два куска, — доложил он.

(По прошествии года возвратились послы Цао-гуна и привезли два лишних куска. Они сообщили своему повелителю: «Много времени назад, в такую-то луну, в такой-то день, мы встретили в лавке вашего слугу, он передал нам ваш приказ».)

Потом в сопровождении свиты в сотню человек Цао-гун выехал за город. Юань-фан поднес ему один жбан вина и один кусок мяса, собственноручно наливал из жбана, оделяя всю свиту вином, — и в свите все до одного опьянели и насытились. Цао-гун удивился, откуда у Юань-фана столько вина. Обошли винные лавки — оказалось, что еще накануне там исчезло все вино и все мясо. Разгневанный Цао-гун решил втайне казнить Юань-фана. Хотели схватить его прямо на пиру у Цао-гуна, но Юань-фан вошел в стену и исчез. Объявили повсюду о розыске. Кто-то повстречал Юань-фана на рынке, только хотел его поймать, как все люди на рынке приняли облик Юань-фана.

Спустя некоторое время встретили Юань-фана на горе Янчэн. Стали его преследовать, но он скрылся в стаде баранов. Поняв, что заполучить Юань-фана не удастся, Цао-гун приказал обратиться к нему с такими словами:

— Цао-гун не собирается вас убивать, он хотел только испытать ваше искусство. Ныне вы его доказали, и Цао-гун желает увидеть вас.

Тут один старый баран согнул передние ноги и, став по-человечьи, произнес:

— Спешу на зов!

— Этот баран и есть Юань-фан! — закричали люди и бросились его ловить.

Но тут все стадо в несколько сот голов превратилось в таких же старых баранов. Согнув передние ноги и став по-человечьи, они заблеяли:

— Спешу на зов!

И опять никто не смог поймать Юань-фана.

Лао-цзы говорит: «Я потому испытываю великие страдания, что у меня есть тело. А если бы у меня тела не было, как бы я мог страдать?» А последователи Лао-цзы могли бы сказать еще так: «Сколь далека от нас возможность не иметь тела!»

Сунь Цэ^{180} собирался переправиться через Цзян^{181} и захватить город Сюй. В поход он выступил вместе с Юй Цзи. Стояла сильная засуха, все было выжжено. Сунь Цэ торопил войско скорее начать переправу. Как-то рано утром он вышел проверить, все ли сделано. Увидев, что почти все военачальники толпятся возле Юй Цзи, Сунь Цэ рассердился:

— Выходит, я хуже, чем Юй Цзи! — воскликнул он. — Сначала спешат на поклон к нему! — и велел схватить Юй Цзи и доставить к себе.

— Небо послало засуху, — кричал он, — дождя нет, по дорогам не проехать, переправиться не удается! Я сам поднялся с утра, а вы преспокойно сидите в лодке и разными бесовскими штучками разлагаете мне войско! Теперь-то я с этим покончу!

Юй Цзи связали и бросили на солнцепеке. Сунь Цэ приказал ему вызвать дождь: если сумеет растрогать небо и до полудня пойдет дождь — получит прощение, если нет — будет казнен. И тут же стали подниматься облака испарений, быстро сгустились тучи. Настал полдень, хлынул ливень, переполнились все горные речки. Военачальники и солдаты ликовали: Юй Цзи будет помилован! И отправились поздравить его.

Но Сунь Цэ все-таки казнил Юй Цзи. Все скорбели и спрятали его труп. Пришла ночь. Вдруг появилось облако и накрыло тело. А на следующее утро, когда люди пришли взглянуть на него, тело исчезло неизвестно куда.

После казни, стоило Сунь Цэ остаться одному, ему начинало казаться, что Юй Цзи рядом. Затаив в душе ненависть, он совершенно утратил покой.

Впоследствии Сунь Цэ лечил язвы от ран. Когда они стали заживать, он достал зеркало и стал себя рассматривать. В зеркале увидел Юй Цзи; оглянулся — никого нет. Так повторилось несколько раз. Не выдержав, Сунь Цэ ударил по зеркалу и закричал. Раны все сразу вскрылись, и Сунь Цэ умер.

Юй Цзи был даосом, родом из Ланъе.

Во время царства У жил некий Сюй Гуан. Как-то решил показать на рынке свое магическое искусство. Попросил у одного торговца тыкву, но тот не дал. Тогда Сюй Гуан выпросил у него тыквенное семечко, посохом взрыхлил землю и посадил его. Тыква тут же проросла, протянула стебли, раскрыла цветы, завязала плоды. Сюй Гуан попробовал тыкву сам и угостил всех смотревших. Глядя на чудо, торговцы забыли о своих товарах, и все у них исчезло, как будто после наводнения и засухи.

Проходя мимо ворот старшего полководца Сунь Чэня, Сюй Гуан подобрал полы одежды и поспешил прочь, отплевываясь. Кто-то спросил, почему он так поступает.

— Я не в силах вынести зловоние льющейся крови, — ответил он.

Услыхав об этом, Сунь Чэнь разгневался и отрубил Сюй Гуану голову, но крови не было.

Когда Сунь Чэнь сместил малолетнего государя и возвел на престол Цзин-ди, он сел в повозку, собираясь на поклонение могилам императоров. И тут Сунь Чэнь увидел на сосне Сюй Гуана — тот ударял в ладоши и с насмешкой показывал пальцем на Сунь Чэня. Сунь Чэнь спросил приближенных, видели ли они все это. Оказалось, что никто ничего не заметил.

Вскоре Цзин-ди казнил Сунь Чэня.

При династии Хань^{182} некий Дун Юн, родом из Цянь-чэна, рано потеряв мать, жил с отцом. С утра до вечера работал на своем клочке земли, а отца везде возил в тележке за собой. Отец умер, а похоронить его было не на что. Тогда Дун Юн продал себя в рабство, чтобы на полученные деньги совершить траурный обряд. Узнав об его поступке, хозяин дал Дун Юну десять тысяч монет и отослал его домой. По окончании трехлетнего срока траура^{183} Дун Юн решил вновь стать рабом своего хозяина и отправился к нему. По дороге повстречал женщину.

— Хочу быть вашей женой, — сказала она.

И они отправились вместе.

— Деньги я вам отдал безвозмездно, — сказал хозяин Дун Юну.

— Благодаря вашим милостям я выдержал срок траура и похоронил отца как должно. Хотя я, Юн, и ничтожный человек, но теперь хочу своим трудом отплатить вам за доброту, — ответил Дун Юн.

Хозяин спросил:

— А что умеет делать ваша жена?

— Умеет ткать, — был ответ.

— Быть по-вашему, — согласился хозяин. — Пусть ваша жена соткет мне сто штук шелка.

Жена Дун Юна выполнила урок за десять дней и, выйдя из дома, сказала мужу:

— Я — небесная ткачиха. Зная о вашей сыновней почтительности, Небесный Повелитель приказал мне помочь вам вернуть долг.

Сказала — и растворилась в воздухе. Куда девалась — неизвестно.

Сяхоу Хун, по его собственным словам, видел бесов и разговаривал с ними.

Раз у Се Шана из Чжэньси неожиданно издохла лошадь, на которой он ехал. Его досада была безмерна.

— Если вы сможете заставить мою лошадь ожить, — сказал Се Шан, — я поверю, что вы и вправду видели бесов.

Сяхоу Хун ушел на некоторое время и по возвращении сообщил:

— Ваша лошадь привела в восхищение духа в храме, и он забрал ее себе. Сейчас она оживет.

Се Шан сел возле павшей лошади. Вскоре из ворот стремглав выбежала какая-то лошадь. Возле лошадиного трупа она исчезла, а труп тотчас стал двигаться, и лошадь Се Шана встала.

— У меня нет наследников, — пожаловался Се Шан, — и это несчастие всей моей жизни.

Сяхоу Хун долго ничего не отвечал, потом сказал:

— Тот, кого я только что видел, — дух маленький, он никак не может разобраться, что этому причиной.

Позже он нежданно повстречал некоего демона, восседавшего в новенькой повозке. Сопровождало его человек десять. Одет он был в халат из синего шелкового полотна. Сяхоу Хун вышел вперед и поднял нос вола кверху.

— Почему мне чинят препятствия? — спросил Сяхоу Хуна сидевший в повозке.

— Я хочу задать вопрос, — отвечал Сяхоу Хун. — Почему у полководца Се Шана из Чжэньси нет сыновей? Красота этого благородного человека такова, что люди долго глядят ему вслед. Нельзя, чтобы его род прервался.

Сидевший в повозке покачал головой:

— Тот, о ком вы говорите, на самом деле всего только слуга. В молодости он поклялся служанке из того же дома, что, кроме нее, ни с кем в брак не вступит, но уговор нарушил. Ныне эта служанка умерла и на небесах подала на него жалобу. Вот почему у него нет сыновей.

Сяхоу Хун все это передал Се Шану, и тот признался:

— Такое у меня в молодости и вправду было.

Когда Сяхоу Хун был в Цзянлине, он повстречал большого демона, несшего в руке копье. Его сопровождали бесенята. Сяхоу Хун перепугался, сошел с дороги и притаился. Демона пропустил, а одного из бесенят сгреб и спрашивает:

— Что это у вас за штука такая?

— Копье, чтобы людей убивать, — был ответ. — Метнешь копье в самое сердце, — и любой тут же дух испустит.

— А нет средства от этой напасти? — спросил Сяхоу Хун.

— Есть. Надо черную курицу приложить, и напасти как не бывало.

— А куда вы направляетесь? — спросил Сяхоу Хун.

— Сначала в округ Цзинчжоу пойдем, потом — в Янчжоу, — ответил бес.

Когда вскоре бесы наслали на людей сердечную болезнь, от которой все умирали, Сяхоу Хун научил их прикладывать черных кур, и из десяти заболевших восемь, а то и девять оставались в живых.

До сих пор люди прикладывают черную курицу, если чувствуют боль, и это благодаря Сяхоу Хуну.

Гуань Лу^{184} приехал в Пинъюань и определил по внешнему виду Янь Чао, что тому суждено умереть молодым. Янь-отец стал упрашивать Гуань Лу продлить жизнь сына. Тогда Гуань Лу сказал:

— Ступайте домой, достаньте кувшин очищенного вина и один цзинь оленьего мяса. В день мао^{185} южнее того места, где косят пшеницу, под большим тутовым деревом найдете двух человек, играющих в облавные шашки^{186}. Налейте им вина и поставьте перед ними мясо. Вино все время подливайте. Если они у вас о чем-нибудь спросят, кланяйтесь, но не говорите ни слова. Тогда кто-то из них непременно спасет вашего сына.

Янь отправился, куда было сказано, два человека и в самом деле играли там в шашки. Он сделал все, как посоветовал ему Гуань Лу. Поглощенные игрой, люди ничего не замечали, а лишь пили вино и ели мясо. Но вот сидевший с северной стороны заметил Яня.

— Ты зачем здесь? — спросил он.

Янь только кланялся ему. Сидевший с южной стороны промолвил:

— Мы пили его вино и ели поданное им мясо, неужели же не пожалеем его?

— Записи судеб уже утверждены, — сказал сидевший с севера.

— Дай-ка мне взглянуть на эти записи, — попросил сидевший с юга.

И увидев, что Янь Чао может прожить только девятнадцать лет, взял кисть, поставил птичку и проговорил:

— Жалуем ему девяносто лет жизни^{187}.

Янь-отец поклонился и ушел. А Гуань Лу разъяснил ему:

— Я рад был вам помочь. Это счастье, что ваш сын получил более долгий срок жизни. Сидевший с северной стороны — это дух Северного Ковша, а сидевший с южной — дух Южного Ковша. Южный Ковш ведает жизнью, а Северный Ковш — смертью. Любой человек с момента его зачатия переходит от Южного Ковша к Северному. Все молитвы надо обращать к Северному Ковшу.

Хуа To^{188}, которого звали также Хуа Фу, имел второе имя Юань-хуа, родом он был из области Пэйго.

Лю Сюнь из Ланъе служил правителем Хэнэя, Дочь Лю Сюня, лет двадцати, страдала от язвы на колене левой ноги; нога зудела, но не болела. Язву залечивали, но через месяц-другой она появлялась снова. И так продолжалось лет семь или восемь. Пригласили Хуа То посмотреть язву.

— Излечить ее нетрудно, — сказал он.

Раздобыл собаку, желтую, как рисовая мякина, я двух добрых коней, привязал к шее собаки веревку и, погоняя коня, заставил его тянуть собаку. Уставшего коня сменили другим. Так проскакали около тридцати ли, дальше собака бежать не смогла. Тогда Хуа То приказал людям тащить ее спешившись. И так было пройдено почти пятьдесят ли. Потом Хуа То напоил девушку снадобьем, от которого она слегла без движения и никого не узнавала. Затем большим ножом рассек брюхо собаки перед самыми задними ногами и приблизил разрез к язве — цуня на два, на три. Вскоре из язвы выглянуло что-то, похожее ка змею. Железным шилом Хуа То пронзил ей голову. Некоторое время змея извивалась, но потом затихла. Тогда он вытащил ее. Это была настоящая змея, длиной более трех чи, но глазницы у нее были без глаз, а чешуя расположена в обратном порядке, от хвоста к голове. Хуа То втер в язву сальную крошку, и через семь дней все зажило.

Хуму Бань, второе имя которого было Цзи-ю, родом из округа Тайшань, как-то проходил у склона горы Тайшань^{189}. Неожиданно среди деревьев ему повстречался всадник в пурпурной одежде, который позвал Хуму Баня, добавив:

— По приказу Повелителя округа!

Перепуганный Хуму Бань потоптался в нерешительности и ничего не ответил. Появился другой всадник и тоже позвал его. На этот раз Хуму Бань пошел следом. Через несколько шагов всадник попросил его зажмуриться.

Когда Хуму Бань открыл глаза, он увидел величественный дворец. Войдя в палаты, он поклонился и доложил о себе. Хозяин приветливо встретил его, приготовил изысканное угощение.

— Я пожелал увидеть вас для того, чтобы попросить передать письмо мужу моей дочери, — сказал он.

На вопрос Хуму Баня, где найти его уважаемую дочь, хозяин ответил:

— Моя дочь — жена Владыки реки^{190}.

— Если я и возьму письмо, то все равно не знаю, как его передать, — возразил Хуму Бань.

— Выплывете на стрежень реки, постучите по лодке и позовете служанку. Она сразу же появится и возьмет письмо.

Хуму Бань распрощался. Тот же всадник снова велел ему зажмуриться и вывел на прежнюю дорогу. Хуму Бань отправился на запад и сделал все, как сказал ему хозяин дворца. Служанка и в самом деле вмиг появилась, взяла письмо и погрузилась в воду. Но вскоре вынырнула вновь и сказала:

— Владыка реки желает взглянуть на вас.

Служанка тоже велела ему зажмуриться и привела к Владыке реки.

Владыка реки приготовил обильное угощение, был очень любезен и внимателен.

— Я так тронут! Вы приехали издалека только ради того, чтобы доставить мне письмо. Но у меня нет ничего годного для подарка, — сказал на прощание Владыка реки.

Он тут же приказал приближенным принести его туфли из синего шелка и преподнес их Хуму Баню. Хуму Бань вышел, зажмурился — и снова оказался в лодке.

Он прожил год в Чанъани, а когда возвращался домой, пришел к горе Тайшань, но сам пройти к скрытому в ней дворцу не решался. Постучал по дереву, назвал свою фамилию и имя и сказал, что, возвратившись из Чанъани, хотел бы передать весточку. Тут же появился прежний всадник, ввел Хуму Баня во дворец, и тот вручил письмо. Повелитель снова и снова просил Хуму Баня излагать, что было после того, как они расстались. Тот все подробно рассказывал. Потом вышел по нужде и неожиданно увидел своего отца, на тяжелой работе, в колодках, и с ним еще несколько сот человек. Сын подошел, поклонился и, рыдая, спросил:

— Почему мой почтенный родитель попал сюда?

— Я умер и, к моему несчастью, сослан сюда на три года, сейчас прошло уже два. Муки мои нестерпимы. Слышал я, ты ныне познакомился с тем, кто повелевает этой областью. Можешь ли ты умолить его освободить меня от столь тяжкой повинности? И еще я хотел бы сделаться духом нашего родного алтаря.

С низким поклоном Хуму Бань изложил просьбу Повелителю.

— Пути живых и мертвых различны, их нельзя приблизить друг к другу. А жалости я не знаю, — ответил Повелитель.

Лишь после слезной мольбы Хуму Баня он простил его отца. Хуму Бань откланялся и вышел.

Прошло больше года со времени возвращения Хуму Баня домой. У него один за другим умерли почти все сыновья. Убитый горем, он снова отправился к горе Тайшань, постучал по дереву и попросил свидания с Повелителем. Всадник, как и прежде, провел Хуму Баня во дворец. Хуму Бань покаялся Повелителю в напрасных и глупых своих просьбах и рассказал, что, когда он вернулся домой, все его сыновья стали умирать. Ныне, боясь, что причины несчастий еще не исчезли, он спешит почтительно доложить, что будет счастлив услышать наставления, как спастись от такой напасти. Повелитель засмеялся, хлопнул в ладони и молвил:

— Я же говорил вам, что пути живых и мертвых различны и что их нельзя приблизить друг к другу! В этом и заключается причина всего.

И он повелел вызвать отца Хуму Баня. Тот сразу же явился.

— Ты в тот раз пожелал вернуться к родному алтарю ради счастья своей семьи, почему же все твои внуки стали умирать? — спросил его Повелитель.

— Я долго был разлучен с родной стороной, — ответил тот, — и был счастлив, наконец, возвратиться. У меня появились в изобилии вино и пища. И я все время вспоминал своих внуков и призывал их к себе.

Тут Повелитель отстранил его от должности. Проливая слезы, отец ушел, а Хуму Бань вернулся домой. У него родились еще сыновья, и несчастий с ними уже не бывало.

Чжан Пу, второе имя которого Гун-чжи, а место рождения неизвестно, служил наместником в округе Уцзюнь, а потом был отозван. Путь его пролегал через гору Лушань^{191}. Когда дочь Чжан Пу осматривала храм духа горы, служанка пошутила, указав на статую духа:

— Вот за него и отдадим тебя замуж.

В ту же ночь жена Чжан Пу увидела сон: пришел свататься Владыка горы Лушань.

— Я, невоспитанный мужлан, — сказал он, — растроган тем, что выбор ваш пал на меня, и пользуюсь случаем, чтобы хоть как-нибудь выразить свои чувства.

Женщина проснулась и удивлялась своему сну. Тогда служанка рассказала ей про свою шутку, и это привело мать в ужас. Она стала торопить Чжан Пу выезжать поскорее. Посередине реки их лодка стала неподвижно. Все в лодке задрожали от страха и принялись бросать в воду вещи, но лодка по-прежнему не двигалась. Кто-то произнес:

— Надо бросить девочку, — и лодка тут же слегка стронулась с места.

— Желания духа нам, можно сказать, уже ясны, — заговорили все. — Что же теперь делать? Лучше пожертвовать одной девочкой, чем погибнуть всей семье.

Чжан Пу сказал:

— Смотреть на это я не в силах!

Он поднялся в фэйлюй^{192} и лег, а утопить девочку в реке велел жене. Жена же заменила ее дочерью покойного старшего брата Чжан Пу. На воду положили циновку, девочка села на нее, и лодка получила возможность плыть дальше. Когда Чжан Пу увидел, что его собственная дочь осталась в лодке, он разгневался и сказал:

— С каким лицом я предстану перед людьми! — и бросил туда же еще и свою дочь.

Когда переправа подходила к концу, они еще издали увидели обеих девочек, а внизу, под берегом, стоял чиновник, возвестивший им:

— Я — письмоводитель Владыки горы Лушань. Владыка Лушань благодарит вас, сударь. Но знайте, что демоны и духи не вступают в брак. И вот, в знак уважения к вашей верности данному слову, мы возвращаем вам обеих девочек.

Впоследствии девочек стали расспрашивать, и они рассказали:

— Мы только видели красивый дом, чиновников и стражей, но даже и не почувствовали, что были в воде.

Цзян Цзы-вэнь, родом из Гуанлина, любил вино, увлекался красотками и был беспредельно легкомыслен. Он частенько говорил про себя, что его кости уже очистились^{193}, и после смерти он станет духом.

В конце династии Хань, будучи начальником стражи в Молине, он преследовал разбойников у подножия горы Чжуншань. Разбойники ранили его в лоб. Он перевязал рану, сняв тесьму с печати^{194}. Вскоре умер.

В начале правления первого государя царства У^{195} его приближенные увидели на дороге Цзян Цзы-вэня верхом на белой лошади, с веером из белых перьев в руке. За ним следовала свита — совсем как при жизни. Увидевшие в испуге ринулись прочь, но Цзян Цзы-вэнь догнал их и сказал:

— Если я стану духом этой местности, то осчастливлю здешний народ. Не откажитесь оповестить население, что оно должно установить мне жертвоприношения. Иначе я нашлю беды.

В том же году случился мор, и многие в народе, движимые тайным страхом, стали потихоньку обращать к нему моления. И тут Цзян Цзы-вэнь возвестил через шаманку:

— Я окажу дому Сунь великое покровительство, но пусть он установит мне жертвоприношения. Иначе я нашлю насекомых, залезающих людям в уши.

Вскоре появились насекомые, похожие на запыленных мушек. Все, кому они залезали в уши, умирали, и врачи не могли никого исцелить. Страх простого народа все возрастал, но правитель Сунь все еще ничему не верил. И снова через шаманку было объявлено:

— Если вы не будете поклоняться мне, то я нашлю еще и бедствие от пламени.

В том году возникало множество пожаров: за один день в десятках мест. Огонь подбирался и ко дворцам государя. Советники порешили, что если признать этого злого духа достойным поклонения, то беды не будет, — зато ему придется умиротвориться. И вот послали гонца с пожалованием Цзян Цзы-вэню титула Чжундуского князя^{196}, а его младшему брату Цзы-сюю — титула начальника стражи Чаншуй, и оба они получили по печати с тесьмой. Был установлен храм в честь Цзян Цзы-вэня, а гору Чжуншань переименовали в Цзяншань — гору Цзяна. Это как раз и есть нынешняя гора Цзяншань на северо-восток от Цзянькана^{197}. С этого времени беды и несчастья прекратились. Простой народ высоко почитает Цзян Цзы-вэня.

В уезде Цюаньцзяо округа Хуайнань жила молодая женщина по фамилии Дин. Родом она была из семьи Дин, проживавшей в Даньяне. Когда ей было шестнадцать лет, ее выдали замуж в Цюаньцзяо, в семью Се. Свекровь безжалостно с нею обращалась: задавала ей работу на урок, и если она в срок не укладывалась, избивала ее так, что у нее не стало сил терпеть. И вот в девятый день девятой луны^{198} женщина покончила с собой.

Вскоре слухи об ее святости распространились среди народа. Через шаманку она возвестила:

— Помните, что жены и дочери в ваших домах должны иметь отдых от неустанных трудов. И это сверх девятого дня девятой луны, когда вообще нельзя заставлять их работать.

Потом она появилась в телесном облике, одетая в голубое, в головном уборе синего цвета, в сопровождении служанки. Подойдя к переправе Воловья Отмель^{199}, стала искать, кто перевезет ее на тот берег. Двое парней ловили рыбу, и она попросила их взять ее в лодку. Парни смеялись, заигрывали с ней.

— Согласись стать моей женой, — говорил каждый из двоих, — тогда перевезу.

— Я-то думала, что вы приличные люди, — сказала матушка Дин, — а вы просто невежи. Так вот, если вы люди, то утонете в грязи, а если духи — утонете в воде.

Она поспешно скрылась в зарослях травы. А тут какой-то старик провозил в лодке тростник. Матушка стала просить переправить ее через реку.

— Разве можно переправляться на не оснащенной для этого лодке? — возразил старик. — Боюсь, она не выдержит такого груза.

Но матушка стала уверять его, что беды не будет. Тогда старик, чтобы не перегрузить лодку, снял и сложил на берег чуть не половину тростника, и они спокойно переправились через реку. Выйдя на южный берег, она, перед тем как уйти, открылась старику:

— Я не человек, а бесплотный дух. Переправиться я могла бы и сама, но мне надо было, чтобы о моей переправе пошла молва в народе. Вы же, почтенный, чтобы меня переправить, выбросили свой тростник и этим глубоко меня растрогали. Я вас отблагодарю. Если вы поспешите обратно, то кое-что увидите и кое-что приобретете.

— Смею ли я рассчитывать на благодарность, — отвечал старик, — я ведь всего только заботился, чтобы вас, как говорят, не опалило солнце и не подмочила вода.

Старик возвратился к западному берегу и увидел, как вода накрыла тех двоих парней. Проплыл еще несколько ли — рыбы тысячами стали выпрыгивать из воды, а ветер подогнал его лодку к берегу. Тогда старик выбросил оставшийся тростник и поплыл домой в лодке, нагруженной рыбой.

Матушка Дин тем временем вернулась к себе в Даньян. Жители земель к югу от Цзяна называют ее «тетушкой Дин». С тех пор в девятый день девятой луны женщин не заставляют делать никакой работы, считая, что это — день отдыха. И сегодня еще повсюду поклоняются матушке Дин.

В годы правления Сюань-ди в области между Янь и Дай трое мужчин взяли в жены одну женщину. Родилось четверо детей. И мужчины решили разделить их поровну между собой. Но сделать этого они никак не могли. Тогда они затеяли тяжбу. Главный императорский судья Фань Янь-шоу рассудил:

— Так у людей не водится. Дети должны, как у зверей и пернатых, следовать за матерью, а не за отцом.

И просил государя осудить всех трех мужей, а детей отдать матери. Император Сюань-ди сказал, вздыхая:

— Хотя в древности примеров тому быть никак не могло, но можно сказать, что судья удовлетворил стремления людей, опираясь на истинные принципы.

Фань Янь-шоу достаточно было взглянуть на содеянное, чтобы определить меру наказания. И кто знает, может быть, нечистая сила доставляла ему доказательства для вынесения приговора.

Поскольку царство У было владением, так сказать, «сплетенным из травы» и не полагалось на свою крепость, то все военачальники, ведавшие пограничными поселениями, оставляли своих жен и детей заложниками при дворе, и называли таких заложников «охранителями доверия». Мальчикам, пока они были еще малы, позволяли согласно рангам их родителей играть вместе по десять и более дней подряд.

Во вторую луну третьего года правления Сунь Сю под девизом «Вечное спокойствие»^{200} появился никому не знакомый мальчик, ростом около четырех чи, одетый в синюю одежду, лет на вид шести-семи, и стал играть в толпе детей. Никто из детей его не знал, и они стали спрашивать:

— А ты из какой семьи? Откуда ты взялся?

— Увидел, как вы играете толпой, вот и пришел, — был ответ.

Когда его рассмотрели получше, увидели, что глаза его испускают лучи мерцающего света. Дети испугались и спросили, откуда такое? На это мальчик ответил:

— Зачем вам бояться меня? Ведь я — не человек, а дух звезды Мерцающих огней. А явился я сообщить вам, что Три повелителя смирятся перед домом Сыма^{201}.

Дети были в сильном смятении, и некоторые из них пошли к взрослым и рассказали о нем. Взрослые поспешили взглянуть на мальчика. А мальчик тем временем объявил детям:

— Теперь я вас покину!

Он сжался, подпрыгнул и тут же преобразился: задрав головы, дети смотрели, как словно бы полоса белого шелка протянулась и взвилась в небо. И взрослые тоже увидели, как она, извиваясь, постепенно поднималась, а потом в одно мгновение исчезла.

В это время правление в У было ненадежным и беспокойным, и никто не осмелился сообщить при дворе о происшедшем. Но через четыре года пало царство Шу, через шесть лет было уничтожено царство Вэй, а через двадцать один год покорилось и царство У. И все они подчинились дому Сыма.

В городе Чанъани^{202} столичного округа Цзинчжао жила некая госпожа Чжан, одиноко ютившаяся в небольшом доме. Однажды в дом впорхнула горлица и села возле ее ложа. Госпожа Чжан произнесла заклинание:

— Если ты, горлица, появилась мне на беду, взлети кверху, поднявши пыль; если пришла мне на счастье, заберись ко мне за пазуху.

Горлица влетела ей за пазуху. Госпожа Чжан стала рукою ее искать, но горлица исчезла неизвестно куда, остался только золотой крючок, которым женщина потом очень дорожила.

С того времени дети и внуки госпожи Чжан постепенно стали богатеть. Их богатства умножились в десять тысяч раз.

Купец из Шу прибыл в Чанъань и услыхал об этом. Он щедро одарил служанку госпожи Чжан, и служанка, похитив крючок, отдала его купцу. Как только семья Чжан лишилась своего крючка, она начала мало-помалу разоряться. Но и купец из Шу тоже узнал только бесконечные невзгоды да бедность, не получив для себя никакой выгоды. Некто ему объяснил:

— Силой обрести благоволение Небес невозможно!

И тогда купец отослал крючок обратно госпоже Чжан, после чего семья Чжан снова начала процветать.

Издавна в области Гуаньси рассказывают, как переходил из рук в руки крючок госпожи Чжан.

Чжугэ Кэ^{203} из царства У ходил походом на Хуайнань. Возвратившись, он собирался на ночной пир при дворе. Его дух был чем-то возбужден — весь вечер он не мог уснуть. Приведя себя в порядок, Чжугэ Кэ направился к выходу, и тут его пес стал тянуть его назад за одежду.

— Собака не хочет, чтобы я шел! — сказал Чжугэ Кэ.

Он вышел было из дому, но потом вернулся и сел. Через некоторое время опять поднялся, но пес снова схватил его за одежду. Чжугэ Кэ велел сопровождавшим отогнать его. И в самом деле, Чжугэ Кэ был убит, едва явившись ко двору.

Его жена оставалась дома. Вдруг она говорит служанке:

— Почему это от тебя разит кровью?

— Нет, что вы! — ответила служанка.

Время шло, жена все больше беспокоилась. Опять она спрашивает у служанки:

— Что это твои глаза уставились в одну точку? Что-нибудь не так?

Служанка неожиданно резко подпрыгнула, головой ударилась о потолочную балку, откинула рукава, скрипнула зубами и произнесла:

— Сунь Цзюнь только что убил нашего господина Чжугэ!^{204}

Так все в доме — старые и малые — узнали, что Чжугэ Кэ погиб. А тут еще и солдаты подоспели.

Когда Цзя Чун^{205} отправился походом на У, ставка его была в Сянчэне. Внезапно он пропал, и никто в войске не знал, где он. А под началом у Цзя Чуна был войсковой ревизор Чжоу Цинь. Как раз в это время, днем, он заснул и увидел во сне, как человек сто тянут Цзя Чуна по какой-то тропе. Чжоу Цинь в смятении пробудился, услыхал, что Цзя Чун пропал, и отправился его искать. И вдруг он обнаружил дорожку, которую видел во сне, и пошел по ней, надеясь, что найдет Цзя Чуна. Он и в самом деле увидел Цзя Чуна — тот подходил к зданию какого-то административного управления, переполненного всякой челядью. В управлении лицом на юг восседал повелитель^{206}, грозный видом и голосом, который кричал на Цзя Чуна:

— Это ты вместе с Сюнь Сюем^{207} стремишься внести смуту в дела моего дома! Вам уже удалось ввести в заблуждение моего сына, теперь смущаете моего внука! Однажды был послан Жэнь Кай^{208} — уволить тебя, но ты с должности не ушел; потом был послан Юй Чунь^{209} — увещевать тебя, но ты не переменился. Сейчас пришло время усмирять уских разбойников, а ты подаешь доклад, что надо обезглавить Чжан Хуа^{210}. И все твои глупые тайные замыслы не лучше. Если ты не одумаешься, то в один прекрасный день будешь наказан!

Цзя Чун ударил лбом оземь так, что потекла кровь. После этого повелитель добавил:

— Твои дни и месяцы продлены только потому, что высокое положение, которого ты достиг, подлежит защите моего управления. Но зато кончится все так: твой наследник умрет среди винных чашек, старшая дочь будет убита золотым вином, а младшая пострадает от сухого дерева. Такая же участь ждет и Сюнь Сюя, но — за более весомые добродетели его предков — после тебя. А через несколько поколений и престол в государстве перейдет в другие руки.

Произнеся эти слова, повелитель приказал Цзя Чуну удалиться. И вдруг Цзя Чун опять очутился в лагере. Но вид у него был изможденный, а умственные способности пришли в расстройство. Только через несколько дней к нему вернулся разум.

Прошло время, и сын его Цзя Ми^{211} умер среди винных чашек, императрица Цзя^{212} выпила вино, в которое было накрошено золото, и от этого скончалась, а Цзя У^{213} нашла свою смерть под палками при допросе — все точно так, как было предсказано.

Чжоу Лань-цзэ хотя и был беден, но почитал истинный путь. Как-то он пахал ночью вместе с женой, выбился из сил и прилег отдохнуть. Во сне увидел Небесного повелителя, который, проходя мимо, пожалел Чжоу Лань-цзэ и повелел служителю отдать ему то, что предназначено судьбой. Управляющий судьбами прочел по скрижалям:

«Этому человеку суждена бедность, и этого предела ему не перейти. Только Чжану-Тележнику дано одарить его тысячу раз по десять тысяч. Тележник еще не родился, но можно дать взаймы в счет будущего».

— Прекрасно! — сказал Небесный повелитель.

Проснувшись на рассвете, Чжоу Лань-цзэ рассказал свой сон жене. После этого муж и жена, удвоив силы, днем и ночью добывали хлеб насущный, — и неожиданно их богатство таким путем умножилось в тысячу раз по десять тысяч.

А еще раньше некая тетушка Чжан захаживала в дом Чжоу и нанялась к ним на поденную работу. С кем-то она спозналась, понесла, и когда исполнились должные месяцы, ее отослали прочь из дома. Остановилась она под тележным навесом и родила мальчика. Хозяин пришел посмотреть, сжалился над беззащитным сиротой, сварил кашку, покормил его и спросил:

— Как же нужно называть твоего сына?

— Он рожден сегодня под тележным навесом, — отвечала тетушка, — и Небеса уже объявили мне во сне, что имя ему — Тележник.

— А я когда-то во сне получил деньги от Небес! — сообразил Чжоу Лань-цзэ, — и один из свиты огласил, что даются эти деньги под залог денег Чжана-Тележника. Это, конечно, и есть твой сын. Теперь я должен вернуть ему его достояние.

Потом, по мере того как дней жизни, отведенных Чжоу Лань-цзэ, становилось все меньше, Чжан-Тележник рос — и получил, наконец, все имущество дома Чжоу.

Ганьцзян Mo-се^{214} в государстве Чу делал мечи для чуского вана^{215}. Работа была закончена только через три года. Ван рассердился и хотел его казнить. Мечей же было сделано два: меч-самец и меч-самка. Жена Ганьцзян Mo-се была тяжела и готовилась родить. Муж сказал жене:

— Я делал мечи для вана и закончил их только через три года. Ван сердится и, когда я пойду к нему, непременно меня казнит. Если ты родишь ребенка и это будет мальчик, то, когда он вырастет, объяви ему: «Выйдя из ворот, смотри на южную гору. Сосна на камне, меч у нее в спине»^{216}.

После этого он взял меч-самку и пошел, чтобы свидеться с чуским ваном. Ван разгневался: когда он посылал человека для проверки, мечей было два — самец и самка, — принесена же была только самка, а самец — нет. В гневе ван казнил мастера.

Сын Ганьцзян Mo-се получил имя Чи. Когда он вырос и вошел в полную силу, он спросил свою мать:

— Где сейчас мой отец?

— Твой отец делал мечи для чуского вана, — отвечала мать, — и закончил только через три года. Ван разгневался и казнил его. Когда он уходил из дому, он велел, чтобы я тебе сказала так: «Выйдя из ворот, смотри на южную гору. Сосна на камне, меч у нее в спине».

Сын вышел из ворот, стал лицом на юг, но никакой горы не увидел, а увидал только молельню и перед нею сосновый столб, опирающийся на плоский камень. Он взял топор, расколол ствол с северной стороны и достал меч. С тех пор днем и ночью думал лишь о том, как отомстить чускому вану.

А ван во сне увидал мальчика с переносьем шириной в целый чи, который заявил ему, что мечтает о мести. Тогда ван назначил за него награду в тысячу золотых. Мальчик, услыхав об этом, сбежал и, уйдя в горы, пел по дороге грустную песню. Встретившийся ему незнакомец спросил у него:

— Вы совсем молоды, о чем же вы так горько плачете?

— Я — сын Ганьцзян Мо-се, — отвечал мальчик. — Чуский ван убил моего отца, и я хочу отомстить вану за это.

— Слышно, что ван назначил тысячу золотых за вашу голову, — сказал незнакомец, — отдайте мне вашу голову и меч, и я отомщу за вас.

Мальчик тут же обезглавил самого себя и обеими руками преподнес незнакомцу голову и меч, а сам продолжал стоять.

— Я не обману вас, — сказал незнакомец, и тут только труп упал ничком.

Незнакомец с головой в руках отправился на свидание к чускому вану. Ван чрезвычайно обрадовался.

— Это — голова отважного человека, — сказал незнакомец, — нужно сварить ее в котле.

Ван по его совету начал варить голову. Не разварившись за три дня и три ночи, голова все выпрыгивала из кипятка, и выпученные глаза ее были полны гнева.

— Голова этого мальчика никак не сварится, — сказал незнакомец, — желательно, чтобы ван сам приблизился и взглянул на нее, тогда она разварится непременно.

Когда ван приблизился к котлу, незнакомец наставил на него меч, и голова вана упала в кипяток. А потом незнакомец приложил меч к собственной голове, и его голова тоже очутилась в кипятке. Три головы так разварились, что нельзя уже было разобрать, где какая, так что похоронили мясную массу, отцедив от нее отвар. Вот почему захоронение это все называют «могила Трех голов». Оно находится в нынешнем уезде Ичунь на северо-востоке округа Жунань.

Покойный Ян Бо-юн, человек из уезда Лоян^{217}, занимался перекупкой. Он искренне почитал родителей. Когда отец и мать умерли, он схоронил их на горе Учжун и сам перебрался туда. Подъем на гору был длиною в восемьдесят ли, и наверху не было воды. Он таскал воду для поминальной бражки вверх по склону горы, и любой прохожий мог ее испить.

Прошло три года^{218}, и один из напоенных им людей, преподнеся ему целый доу каменных зерен, велел ему отправиться на высокую равнину с хорошей землей и посеять зерна там, где есть камни. При этом он заявил:

— Яшма должна расти среди камней, — а так как покойный Ян тогда не был женат, добавил еще: — Ты после этого найдешь себе хорошую жену.

После этих слов он исчез. Ян тогда же посеял эти камушки, потом несколько лет все ходил и глядел — и увидел, наконец, как на камнях проросли зернышки нефрита. Но об этом не знал никто из людей.

Жила там некая Сюй, рожденная в знаменитой семье из Правого Бэйпина^{219}, очень недурная собой. Многие к ней сватались, но она все не соглашалась. Ныне Ян тоже пробовал посвататься к Сюй, но та только посмеялась, не сошел ли он с ума, и добавила в шутку:

— Принесешь мне пару кругов из белого нефрита^{220} — соглашусь выйти за тебя.

Он пошел на свое поле, где был посеян нефрит, и нашел там целых пять белых нефритовых кругов. Он принес их как свадебный подарок. Семейство Сюй пришло в изумление и отдало дочь в жены Яну.

Сын Неба услыхал, удивился и пожаловал Яну титул дайфу^{221}. А по четырем углам поля, где был посеян нефрит, поставил большие каменные столбы, каждый высотою в чжан. Участок земли между ними был назван Нефритовое поле — Юйтянь.

Хань Пин, приближенный сунского Кан-вана^{222}, взял в жены красавицу по имени Хэ. Кан-ван забрал ее себе. Хань Пин высказал вану обиду и угодил в тюрьму. Приговорили его к работам на строительстве крепостных стен^{223}. Жена тайно передала Хань Пину письмо, где прощалась с ним в таких словах: «Этот дождь будет затяжным. Река велика, воды глубоки. Уход солнца овладел сердцем». Потом это письмо попало в руки вана. Ван показал его приближенным, но никто из них не понял смысла написанного. И только сановник по имени Су Хэ дал такой ответ:

— «Этот дождь будет затяжным» означает тоску в разлуке; «Река велика, воды глубоки» — что они не смогут больше встретиться; «Уход солнца овладел сердцем» — что в сердце ее решение умереть.

Вскоре Хань Пин покончил с собой. Тогда его жена тайком сгноила свою одежду. Однажды ван позволил ей подняться на башню, и она бросилась оттуда вниз. Окружающие пытались схватить ее, но одежда ее не удержалась в их руках, и она погибла. В ее поясе нашли письмо, где было сказано: «Для вана лучше иметь живую, для его служанки лучше быть мертвой. Пусть ван соблаговолит схоронить мои останки рядом с Хань Пином».

Ван разгневался, не хотел ничего слушать и велел людям их общины похоронить обоих так, чтобы от одной могилы можно было видеть другую.

— Эти муж и жена любили друг друга бесконечной любовью, — сказал ван, — и я не буду препятствовать, если они сумеют сами соединить свои могилы.

И вот за одну только ночь возле каждой из могил выросло по большому дереву, а еще через десять дней деревья изогнулись, обняв все пространство между могилами, и соединились друг с другом: корни сплелись под землею, ветви сомкнулись сверху. И еще появились две утки-неразлучницы, самец и самочка, неподвижно уселись на дереве, не улетали ни днем ни ночью и, грустно крякая, терлись шеями друг о друга. Голоса их трогали людей. Жители области Сун жалели уток и называли деревья «деревьями разлуки» — отсюда их наименование и пошло. На юге люди считают, что в этих птиц вселились души Хань Пина и его жены. Доныне в Суйяне есть стена, которую строил Хань Пин. И песню о нем поют еще и сейчас.

Во времена династии Цинь^{224} в южных краях обитал народ Падающие головы. Головы их могли летать. Племена этого народа поклонялись духу, имя которого было «Тварь падающая», и назван он был так по той же причине.

Во время царства У полководец Чжу Хуань^{225} заполучил одну служанку. Каждую ночь, едва она ложилась, голова у нее улетала, выбираясь наружу и забираясь обратно внутрь либо через собачий лаз, либо через дымоход в крыше. Крыльями ей служили уши. К рассвету возвращалась обратно.

Так было много раз. Все кругом удивлялись этому. Как-то ночью осветили служанку — и увидели только тело, без головы. Тело было чуть теплым, а дыхание почти незаметным. Тогда накинули на тело покрывало. Подошел рассвет, голова вернулась, но приладиться никак не могла — мешало покрывало. После двух-трех попыток упала на землю и жалобно зарыдала, а тело задышало чрезвычайно часто, казалось, что вот-вот умрет. Тогда покрывало откинули, голова взлетела, приложилась к шее, и через некоторое время все затихло.

Чжу Хуань решил, что это — страшный оборотень, испугался, что не сумеет с ним совладать, и отослал служанку из своего дома. И только когда разобрался получше, понял, что таковы были природные свойства ее племени.

В те времена полководцы, ходившие походами на юг, частенько захватывали людей из этого племени. Однажды так же накрыли тело, но на этот раз медным тазом. Голова не смогла пролезть внутрь и вскоре погибла.

На высоких горах в юго-западной части Шу живут существа, сходные с обезьянами, ростом в семь чи. Могут подражать действиям людей. Отлично ходят, перегоняя человека. Называются они цзяго, или махуа, или еще цзюэюань. Подкарауливают проходящих по дорогам женщин покрасивее, нападают на них и уносят, куда — никто не знает. Если возле женщины кто-нибудь есть, они утаскивают ее длинной веревкой, так что ей все равно не спастись. Эти существа различают мужчин и женщин по запаху, потому забирают только женщин, а мужчин не берут.

Поймав человеческих дочерей, составляют с ними семью. Тем из женщин, что остаются бездетными, не разрешают вернуться до конца жизни. По прошествии десяти лет женщины по облику совершенно уподобляются им, разум мутнеет, и о возвращении они больше не помышляют.

Если женщина родит сына, ее тут же вместе с младенцем отсылают домой. Рожденные сыновья по виду совсем как люди. Если не кормить ребенка, мать вскоре погибает. Поэтому не кормить дитя ни одна не осмеливается под страхом смерти. Вырастая, дети уж и вовсе ничем от людей не отличаются, и все получают фамилию Ян. Вот почему ныне на западе Шу так много Янов. Все они потомки тех, кто происходил от цзяго, или махуа.

Обнаженные вершины гор Куньлунь — это головы земли. Здесь размещается нижняя столица царственных предков^{226}. Вот почему горы эти отрезаны от внешнего мира глубинами Слабых вод^{227}. А они, в свою очередь, окружены Пламенными горами. На этих горах есть и птицы, и звери, и деревья, и травы, но все они и рождаются, и вскармливаются, и взрастают, и крепчают в пламени.

В древности встречалось «полотно, отбеленное огнем», которое было изготовлено если не из волокон и коры трав и деревьев Пламенных гор, то из перьев и шерсти тамошних птиц и зверей. В эпоху Хань это полотно издавна поступало из Западного края в качестве дани.

После эпохи Хань поступление этой дани надолго прекратилось. Когда наступило время царства Вэй^{228}, люди уже сомневались, что такой товар вообще бывает. Император Вэнь-ди^{229}, полагая, что стихия огня губительна и не таит в себе жизненного духа, написал «Рассуждение об установленном»^{230}, где доказывал, что такого вообще быть не может и что это все слухи для тех, кто обделен мудростью.

Когда император Мин-ди^{231} вступил на трон, он призвал трех высших сановников и провозгласил:

— Некогда наш царственный предок написал «Рассуждение об установленном», нетленные образцовые слова которого мы повелеваем вырезать на камне, дабы сочинение это, наравне с «Основами на камне»^{232}, вечно наставляло грядущие поколения.

Но как раз в это время послы из Западного края привезли как дань кашаю^{233} из «полотна, отбеленного огнем». После чего выбитый на камне текст «Рассуждений» уничтожили, а вся Поднебесная над этим потешалась.

В царских дворцах у правителя Гао-синя^{234} жила старая женщина. У нее заболело ухо. Лекарь долгое время ковырялся в ухе и извлек оттуда круглого червя размером в шелковичный кокон. Женщина унесла его, положила на тыквенной бахче и накрыла плошкой. И вдруг этот круглый червь превратился в пса с цветными разводами по бокам. Назвала она его Пань-ху — Тыква под плошкой — и выкормила.

В то время в полную силу вошел Жун-у, он не раз вторгался в пределы страны. Посылали военачальников в карательные походы, но они не смогли его ни пленить, ни разбить. Тогда оповестили всю Поднебесную: кто сумеет добыть голову полководца Жун-у, будет награжден тысячью цзиней золота, получит во владение город в десять тысяч дворов и, кроме того, будет пожалован младшей дочерью государя. После этого Пань-ху принес в пасти голову, о чем было доложено вану. Ван осмотрел ее и удостоверился, что это — голова Жун-у. Что оставалось делать? Сановники говорили в один голос:

— Ведь Пань-ху — животное. Он не может занимать государственные должности и жениться тоже не может. Хотя заслуги у него и есть, но жаловать его нельзя.

Услыхала это младшая дочь и обратилась к вану с такими словами:

— Великий ван перед всей Поднебесной обещал меня в награду. Когда Пань-ху принес голову, он избавил страну от беды. В этом ясно видно повеление Неба — может ли собака обладать такой премудростью? Ван должен дорожить своим словом, как бо^{235} должен дорожить своей верностью. Невозможно ради ничтожной особы вашей дочери нарушить условие, объявленное по всей Поднебесной. Это принесет стране несчастья.

Испугавшись, ван послушался ее совета и велел младшей дочери следовать за Пань-ху. Пань-ху повел ее в Южные горы, где густо разрослись травы и деревья и не было следов человека. А дочь тогда же сняла с себя одежды, завязала волосы в узел, как мальчик-слуга, надела набедренную повязку и вслед за Пань-ху поднялась в горы и сошла в долину. Там они поселились в пещере.

Года этак через три родилось у них шесть мальчиков и шесть девочек. Когда же Пань-ху умер, его потомки разделились попарно и стали жить как мужья и жены. Они пряли волокна из коры деревьев, окрашивая их семенами трав. Любили они многоцветные одежды, скроенные так, чтобы получалось что-то вроде хвоста. Впоследствии их мать вернулась домой и рассказала все вану. Ван послал гонца с приглашением их всех к себе — мужчин и женщин. Но они не жили согласно с Небом: одежда у них была плетеная, речь невнятная, ели и пили они на корточках, любили свои горы и ненавидели столицу.

Ван посчитался с их устремлениями, пожаловал им прославленные горы и обширные низины и дал им прозванье маньи^{236}. Эти маньи выглядели глупыми, но про себя были умны, жили покойно на своих землях и почитали старину. Поскольку их обычаи по духу расходились с волей Небес, то и установления их были необычными: они обрабатывали поля и занимались торговлей, но не было у них ни застав, ни таможен, ни поручительства, ни налогов. Были у них города, и старейшин жаловали печатью с тесьмой. На шапки они брали шкуры выдры, подстерегая ее в воде на ее кочевых кормовьях.

Нынешние области Лянци, Башу, Улин, Чанша, Луцзян — это все земли маньи. Они смешивают рассыпчатый рис с рыбой и мясом, бьют по кормушке и взывают к Пань-ху — так они ему поклоняются. Этот обычай сохранился и посейчас. Вот по каким причинам их и в наше время называют «голозадыми», «короткими юбками» и «потомками Пань-ху».

В царстве Вэй в годы «Желтого начала»^{237} матушка Сун Ши-цзуна из Цинхэ в летний день мылась в бане и, приказав выйти всем домочадцам, старым и молодым, осталась в бане одна. Через некоторое время домочадцы, не зная, что она задумала, просверлили дыру в стене и стали за ней подглядывать. Но ничего похожего на человека они не увидели, а только большую черепаху, плававшую в лохани.

И вот, открыв дверь, старые и малые все ввалились внутрь. Она же так и не приняла человеческого облика, только серебряная шпилька, которую она раньше носила, все еще торчала на голове. Стали ее по очереди охранять, плакали и не знали, что же делать дальше. А она все порывалась уйти, никак не хотела оставаться. Так наблюдали за ней много дней, понемногу внимание ослабело, и она, воспользовавшись этим, ушла за дверь. Удалялась она весьма стремительно, догнать ее не смогли, и она скрылась в воде. Прошло несколько дней, и вдруг она вернулась. Обошла все помещения в доме, как делала это всю жизнь, ничего не сказала и снова ушла.

Тогда люди стали говорить Сун Ши-цзуну, что он должен приготовить одежду для траурного обряда. Однако Сун Ши-цзун, полагая, что хотя облик его матушки и изменился, но она еще жива, траурного обряда по ней так и не совершил.

Нечто похожее было и с матушкой Хуан из Цзянся.

Во время циньского императора Ши-хуана^{238} жил некий Ван Дао-пин родом из округа Чанъань. Еще в детстве он и очаровательная дочь его односельчанина Тан Шу-се, детское имя которой было Фу-юй, дали клятву стать мужем и женой. Но случилось так, что Ван Дао-пина взяли в армию и отправили в поход. Он затерялся в южных странах и не возвращался девять лет. Отец и мать, видя, что дочь выросла, обещали ее в жены Лю Сяну. Но девушка дала нерушимую клятву Ван Дао-пину и не соглашалась изменить данному слову. И только по принуждению родителей ей пришлось выйти за Лю Сяна.

Прошло три года. Она все грустила, не зная радости, все думала о Дао-пине. И так глубока была ее печаль, что она умерла от тоски. Через три года после ее смерти Дао-пин вернулся домой и стал допытываться у соседа, где сейчас эта девушка. Сосед сказал:

— Мысли этой девушки были с вами, но, принуждаемая отцом и матерью, она вышла замуж за Лю Сяна. Сейчас она уже умерла.

Ван Дао-пин спросил, где ее могила, и сосед привел его туда. Скорбно стеная, Дао-пин трижды позвал девушку по имени, полный горя, обошел могилу вокруг. Не в силах сдержаться, Дао-пин произнес заклинание:

— Мы с тобой поклялись Небом и Землей хранить нашу верность до конца жизни. Могли ли мы знать, что меня заберут чиновники и что мы разлучимся? Отец и мать принудили тебя выйти за Лю Сяна и не посчитались с твоими первоначальными желаниями. Живые и мертвые расстаются навеки, но если у тебя есть бессмертная душа^{239}, дай мне увидеть твое лицо, как при жизни! Если же бессмертной души нет, значит, мы никогда не увидимся.

Кончив, он снова заплакал, не в силах уйти. Тогда душа девушки поднялась из могилы и спросила у Ван Дао-пина:

— Откуда вы пришли? По прежнему условию мы с вами поклялись быть мужем и женой, соединиться до конца жизни. Но отец и мать принудили меня выйти за Лю Сяна. Целых три года я думала о вас днем и ночью и умерла от тоски. Дальняя дорога легла между нами, но я все вспоминала вас, не могла забыть, хотела снова вас приласкать. Тело мое еще не истлело, я могу воскреснуть, и мы станем мужем и женой. Поскорее откройте склеп, разбейте гроб. Выпустите меня, и я оживу.

Ван Дао-пин поверил ее словам, тут же открыл двери склепа и вгляделся. Женщина в самом деле ожила и, связав волосы, вместе с Ван Дао-пином вернулась домой. Муж ее Лю Сян услыхал об этом, изумился и подал жалобу местным властям. Пробовали решить дело по закону — не нашли статьи. Тогда послали доклад вану. Ван постановил отдать ее в жены Ван Дао-пину. Дожили они до ста тридцати лет.

Воистину, вот до какой степени может растрогать Небо и Землю настоящая верность!

При династии Цзинь во времена императора У-ди^{240} юноша и девушка в округе Хэцзянь предавались тайным радостям и обещали друг другу вступить в брак. Вскоре юноша ушел на войну и не возвращался много лет. Семья хотела выдать девушку за другого, но та не пожелала. Стали понуждать ее отец и мать, и ей ничего больше не оставалось, как подчиниться. А потом она заболела и умерла.

Этот юноша возвратился из пограничных походов и спросил, где она теперь. Семья рассказала все как было. Он отправился на могилу — хотел только оплакать женщину, высказать свою скорбь, но не сумел сдержать себя, раскопал могилу, раскрыл гроб… И женщина вернулась к жизни. Он тут же отнес ее домой, покормил несколько дней — и стала она совершенно такой же, как и прежде.

Впоследствии услышал об этом муж, явился и потребовал вернуть жену. Но тот, другой, не отдал.

— Ваша супруга давно умерла, — сказал он. — Слышал ли кто-нибудь в Поднебесной, чтобы мертвый мог снова ожить? Но мне Небеса ниспослали такую награду, и это совсем не ваша жена.

Так возникла между ними тяжба, которую не смогли разрешить ни в уезде, ни в округе. Когда передали дело на решение двора, секретарь государя Ван Дао подал доклад, гласивший:

«Неслыханные чистота и искренность тронули Небеса и Землю, и потому умершая вновь ожила. Дело это необыкновенное, и обычным путем его разрешить невозможно. Поэтому прошу отдать женщину тому, кто вскрыл могилу».

И государев двор последовал его совету.

Во время правления ханьского императора Сянь-ди под девизом «Установление спокойствия»^{241} некий Цзя Оу из Наньяна, второе имя которого было Вэнь-хэ, заболел и скончался. Тут же появился служитель, доставивший его к Управляющему судьбами на горе Тайшань. Тот, посмотрев записи, сказал служителю:

— Ты должен был вытребовать Вэнь-хэ из такого-то округа, а с этим человеком мне делать нечего. Можешь сразу же отослать его обратно.

День в это время уже склонился к вечеру, и Вэнь-хэ остановился под деревом за стенами города. Вдруг он увидел одиноко идущую молодую девушку.

— Почему вы, в такой одежде и головном уборе, идете пешком? — спросил у нее Вэнь-хэ. — Как ваши фамилия и имя?

— Я — такая-то, родом из Саньхэ, — отвечала девушка, — отец мой ныне удостоен назначения правителем Ияна. Вчера я была вытребована на гору Тайшань, а сегодня мне позволили вернуться. Но вот меня застал вечер, и я боюсь, не заподозрили бы меня, как говорится, «в недобрых замыслах на бахче и под сливой»^{242}. Судя по вашему облику, вы должны быть мудрым человеком. Поэтому я остановлюсь здесь, во всем полагаясь на вас.

— Ваши мысли для меня отрадны, — сказал Вэнь-хэ, — вы желали бы нынешней ночью насладиться со мной?

Но девушка возразила:

— Любая дочь слышала от родителей, что девица прославляет себя строгостью, а ценится за чистоту, — и как ни поворачивал Вэнь-хэ беседу с ней, ее решимости он так и не поколебал.

Небо просветлело, и они разошлись.

Тем временем пошла вторая ночь после смерти Вэнь-хэ, его оплакали и собирались обряжать, как вдруг увидели на его лице румянец. Пощупали под сердцем — есть немного тепла. А вскоре он и совсем пришел в себя.

Впоследствии Вэнь-хэ решил проверить, правда ли все случившееся. Он отправился в Иян, испросил у правителя разрешения посетить его и задал ему вопрос:

— Не умирала ли ваша дочь и не приходила ли потом в себя? — и описал подробно ее внешность, цвет одежды, манеру говорить.

Выслушав всю историю от начала до конца, правитель вошел во внутренние покои, расспросил дочь, и все сказанное ею совпало со словами Вэнь-хэ. Правитель был до крайности поражен и в конце концов выдал девушку замуж за Вэнь-хэ.

Сун Дин-бо из Наньяна в молодые годы как-то отправился ночью в дорогу. Встретил оборотня и поинтересовался, кто он. Тот ответил:

— Я — дух умершего, — и потом, в свою очередь, спросил: — А ты кто?

Сун Дин-бо решил слукавить и сказал:

— Я тоже дух умершего.

Оборотень осведомился, куда Дин-бо держит путь, и тот сообщил:

— Направляюсь на рынок в Вань.

— Я тоже на рынок в Вань, — заявил оборотень.

Прошли несколько ли, оборотень и говорит:

— Ты слишком медленно шагаешь. Что, если мы попеременно будем нести друг друга?

— Ладно, — ответил Сун Дин-бо.

Оборотень первым взвалил Дин-бо на себя, пронес несколько ли и говорит:

— Что-то ты больно тяжел. Ты, верно, не дух.

— Я — дух недавно умершего, — отвечает Дин-бо, — потому еще тяжел.

Потом понес на себе оборотня Сун Дин-бо — в нем почти не было весу. Так переменились раза два-три, Дин-бо опять говорит:

— Я — дух еще молодой, не знаю, чего мне нужно бояться.

— Скверно, если на тебя кто-нибудь плюнет, — отвечает оборотень.

Так шли они вместе, и встретилась им река. Сун Дин-бо сказал, чтобы оборотень переходил ее первым, прислушался — не слышно ни звука. Потом Дин-бо стал переходить реку сам и сильно нашумел на глубоком и быстром месте. Оборотень снова спрашивает:

— Что это от тебя так много шуму?

— Я недавно умер, — отвечает Сун Дин-бо, — не привык еще переходить реки, не удивляйся.

Когда подходили к Ваньскому рынку, Сун Дин-бо, несший оборотня на своих плечах, крепко его схватил. Оборотень закричал громким голосом, требовал отпустить, но Дин-бо его уже не слушал. Спустил его на землю, лишь дойдя до рынка. Оборотень превратился в барана, и Сун Дин-бо продал его. Боясь, что он еще в кого-нибудь превратится, Сун Дин-бо плюнул на него, получил за него тысячу пятьсот монет и ушел.

Вот как сказал об этом его современник Ши Чун:^{243}

Во время Ханьской династии жил студент по фамилии Тань. В сорок лет он еще не был женат, и всегдашним его счастьем и отрадой было чтение «Книги песен».

Как-то в полночь перед ним появилась девушка лет пятнадцати — шестнадцати. Ни по прелести лица, ни по изукрашенности одежд равной ей не найдешь в Поднебесной. Вскоре по ее приходе студент завел с ней разговор о том, чтобы стать мужем и женой.

— Но только я не как все люди, — предупредила она, — меня нельзя освещать огнем. Можно же будет осветить, только когда пройдет три года.

Так она стала ему женой и родила сына. На исходе двух лет студент не утерпел и ночью, дождавшись, когда она уснет, осветил ее и увидел, что выше пояса у нее живая плоть, как у всех людей, а ниже пояса — одни сухие кости. Женщина проснулась.

— Вы провинились передо мной, — сказала она ему, — раз уж я снизошла до вас, так почему бы вам не потерпеть еще год, а там, пожалуйста, освещайте!

Студент, проливая слезы, просил у нее прощения, но удержать ее было уже нельзя.

— Хотя наш с вами союз расторгнут навеки, — заявила она, — но я помню о нашем сыне. Вдруг по бедности вы не сможете его прокормить! Пойдемте со мною, я кое-что вам оставлю.

Студент пошел следом. Они вошли в узорные покои, уставленные необычной утварью. Она дала ему халат жемчужный со словами:

— Этим вы сможете себя обеспечить.

Оторвала полу одежды студента, спрятала ее и удалилась. Потом студент понес халат на рынок. Купил его человек из дома Цзюйянского вана, и получено было за него тысяча раз по десять тысяч монет. Ван сразу узнал халат:

— Это же халат моей дочери! Как он попал на рынок? Ясно: была вскрыта могила! — и, схватив студента, допросил его.

Студент рассказал все, как было, но ван все не мог поверить и пошел, чтобы осмотреть могилу дочери, — могила оставалась нетронутой. Когда ее вскрыли, то в самом деле под крышкой гроба обнаружили полу одежды студента. Ван велел привести ее сына — и увидел мальчика, очень похожего на дочь. Тут только ван всему поверил, приказал призвать студента Таня, вернул подаренное и признал своим зятем А мальчика представили к должности ланчжуна.

Чжан Хань-чжи из области Чэнь поехал в Наньяи изучать «Комментарий Цзо»^{244} у правителя столичного округа, Янь Шу-цзяня. Через несколько месяцев после его отъезда к его младшей сестре привязалось привидение, сообщившее:

— Я заболел и умер, погребен на меже и все время страдаю от холода и голода^{245}. Своими руками я повесил на бумажной шелковице позади дома несколько пар туфель-«недарилок»^{246}. Чжуань Цзы-фан подарил мне пятьсот монет, были они под северной стенкой. Я все их забрал без остатка и потом купил у Ли Ю корову — купчая лежит в книжном коробе.

Пошли проверять — все оказалось точно так. Лишь жена ничего не знала: сестра ее супруга только что приехала из дома своего мужа и до нее не успела еще дойти. Другие же домашние горько плакали, совершенно уверившись в правде сказанного. Отец и мать, младшие братья в ветхой дерюжке отправились на совершение погребального обряда.

Отойдя от дома на несколько ли, они вдруг повстречали Чжан Хань-чжи и с ним добрый десяток студентов. Хань-чжи оглянулся, увидел домашних и удивился, почему они в таком виде. А домашние, узрев Хань-чжи, решили, что это привидение, и долго пребывали в замешательстве. Наконец, Чжан Хань-чжи вышел с поклоном вперед и попросил отца рассказать, в чем дело. Слушая, он не знал — смеяться или плакать: среди всего, что ему доводилось видеть и слышать, невозможно было найти ничего похожего.

Тут все поняли, что это проделки оборотней.

В царстве Вэй в годы «Желтого начала» некто ехал верхом на коне по области Дуньцю и увидал на дороге какую-то тварь: величиной с зайца, а глазищи — как бронзовые зеркала. Чудище прыгало перед конем, не давая ему продвигаться вперед. С перепугу человек свалился с коня, а оборотень тут же его сгреб. От страху тот упал замертво, но через некоторое время пришел в себя. Он пришел в себя, а оборотень исчез — непонятно, куда девался.

Вновь вскочив на коня, он поехал дальше. Через несколько ли встретил путника. Расспросил его о новостях и сам поведал ему, какое чудо с ним только что произошло и как он рад обрести теперь попутчика.

— Я иду один, — отвечал путник, — и даже выразить не могу, какая радость для меня путешествовать вместе с вами. Вы поезжайте вперед — ведь ваш конь проворнее меня, — а я пойду вслед за вами.

Так двигаются они вдвоем, задний и говорит:

— А каким было то прежнее чудище? Чем оно так вас перепугало?

— Тело у него — как у зайца, глаза — как два зеркала, — был ответ. — И вид уж очень мерзкий.

— Оглянись-ка, — говорит попутчик, — взгляни на меня.

Тот оглянулся — а это опять оно! Тут оборотень вскочил на коня, а человек с коня свалился и от страху помер.

Домочадцы удивились, когда конь пришел домой один, отправились разыскивать седока и нашли его возле дороги. Через некоторое время он очнулся и все рассказал — от начала до конца.

В Лутине уезда Луншу округа Люйцзян на берегу реки у самой воды росло большое дерево высотою в несколько десятков чжанов, и всегда на нем тысячами гнездились желтые птицы.

Было время великой засухи. Старейшины посовещались между собой и решили так:

— Это дерево все время как в желтом мареве. Верно, наделено чудотворными силами, и к нему можно обращать моления о дожде.

И они направились в Лутин с вином и мясом. Случилось, что вдова по имени Ли Сянь встала этой ночью и вдруг увидела в доме какую-то женщину, облаченную в вышитые одежды.

— Я — покровительница дерева по имени Хуан-цзу — Желтый предок, — сказала она, — и могу вызывать тучи и дождь. За чистоту твоего нрава я помогу тебе стать предсказательницей. Утром сюда придут старики совершить моление о дожде. Я уже испросила его у Владыки, и завтра в середине дня будет ливень.

Настало указанное время — дождь и в самом деле пошел. В честь этого был установлен жертвенник. Ли Сянь сказала:

— Раз вы, почтенные, оказались здесь, то я, живущая возле воды, должна угостить вас парой карпов.

Едва она это произнесла, как десятки карпов прилетели и сгрудились возле молельни. И не было среди собравшихся ни одного, кто бы не изумился.

Прошло больше года. Покровительница дерева говорит:

— Скоро будет большая война, а сейчас я должна проститься с тобою, — и оставила яшмовое кольцо, добавив: — С этой вещью ты можешь спастись от бед.

Впоследствии, когда сражались между собою Лю Бяо и Юань Шу^{247}, всех жителей Луншу увели на чужбину, и только деревню, где жила Ли Сянь, война не затронула.

При династии Поздняя Хань в годы «Установления спокойствия» уроженец области Пэйго, Чэнь Сянь, был военным наместником в Сихае. Начальник одного из его отрядов Ван Лин-сяо по неизвестной причине сбежал. Чэнь Сянь собирался его казнить. Через некоторое время Ван Лин-сяо сбежал вторично. Долго Чэнь Сянь не мог его найти и заключил поэтому в тюрьму его жену. Но когда жена без утайки ответила на все вопросы, Чэнь Сянь понял:

— Совершенно ясно, что его увела нечистая сила. Нужно его найти.

И вот наместник с несколькими десятками пеших и конных, раздобыв охотничьих собак, стал рыскать за стенами города, выслеживая беглеца. Ван Лин-сяо и в самом деле был обнаружен в пустом могильном склепе. Бывший там же оборотень скрылся, едва услыхал голоса людей и лай собак. Люди, присланные Чэнь Сянем, привели Лин-сяо назад. Обликом он совсем уподобился лисицам, человеческого в нем почти ничего не осталось. Мог только бормотать: «А-цзы!» (А-цзы — это кличка лисы). Дней через десять он постепенно начал приходить в разум и тогда рассказал:

— В первый раз лисица пришла так: в дальнем углу дома, между куриных насестов, появилась красивая собой женщина. Назвавшись А-цзы, она стала манить меня к себе. И так было не один раз, пока я, сам того не ожидая, исполнил ее волю. Тут же она стала моей женой, и в тот же вечер мы оказались в ее доме. Что говорил при встрече с собаками — не помню, но рад был как никогда.

— Это горная нечисть, — заявил даосский маг.

Однако в «Записках о прославленных горах»^{248} говорится: «Лиса. В глубокой древности жила развратная женщина по имени А-цзы. Потом она превратилась в лисицу».

Вот почему оборотни этого рода по большей части называют себя А-цзы.

Ди Си, человек из Чжуншани, умел делать тысячедневное вино: выпивший пьянел на тысячу дней. Жил тогда в том же округе некто по фамилии Лю, по имени Сюань-ши, большой любитель выпить. Попросил он у Ди Си вина. Ди Си сказал:

— Мое вино еще не перебродило, не смею вас поить.

Сюань-ши в ответ:

— Хотя оно еще и не готово, но одну-то чарку можно дать, верно?

Слыша такие речи, Ди Си согласился и дал ему вина, а тот сразу же потребовал:

— Чудесно! Дайте-ка еще!

— Сейчас не надо, — возразил Ди Си, — приходите-ка в другой раз. Ведь от одной только этой чарки можно заснуть на тысячу дней.

Сюань-ши пошел прочь, красный, словно от стыда. Едва добрался до дома — упал пьяный, как умер. Домашние, нисколько в смерти не усомнившись, оплакали и схоронили его.

Когда прошло три года, Ди Си сказал себе:

— Сюань-ши должен уже протрезвиться, нужно сходить, узнать, что и как.

— Уже подходит срок снятия траурных одежд после смерти Сюань-ши, — сообщили ему удивленные домочадцы.

— У меня отличное вино, — перепугался Ди Си, — захмелевший от него спит тысячу дней. Сегодня Сюань-ши пора проснуться.

И он велел домочадцам раскопать могилу, вскрыть гроб и проверить, так ли это. От могилы поднимались испарения до самого неба. Когда по приказу Ди Си раскопали ее, то увидели, как Сюань-ши раскрыл глаза. Потом он звучно зевнул и промолвил:

— Как я опьянел! — после чего спросил у Ди Си: — Что за штуку ты изготовил? От одной чарки я так захмелел — только сегодня проснулся.

Солнце было уже высоко. Люди, пришедшие на могилу, стали насмехаться над Сюань-ши. Винный дух, исходивший от Сюань-ши, ударил им в нос, и все они провалялись пьяными три месяца.

В государстве У некий Дун Чжао-чжи из уезда Фуян как-то переправился через Цяньтанцзян. На самой середине залива он увидел муравья, плывшего на коротенькой тростинке. Гонимый страхом, муравей добегал до одного конца, а потом поворачивал к другому. Дун Чжао-чжи промолвил: «Он тоже боится смерти!» — и хотел взять муравья в лодку. Но другой человек, плывший вместе с ним, стал браниться:

— Нечего разводить жгучих и ядовитых тварей! А этого я растопчу!

Дун Чжао-чжи пожалел муравья и привязал шнурком тростинку к лодке. Лодка достигла берега, и муравей получил свободу. Той же ночью Чжао-чжи увидел во сне мужчину в черных одеждах, со свитой человек в сто, который сказал с поклоном:

— Ваш слуга — царь среди муравьев — упал, не остерегшись, в реку и теперь благодарит вас за спасение. Если вы окажетесь в какой-нибудь крайности, вам нужно будет только сообщить об этом мне.

Прошло лет десять. В этих мостах завелись разбойники. Дун Чжао-чжи был ложно обвинен, что он — их главарь, и заключен в тюрьму в Юйхане. И тут Чжао-чжи вспомнил вдруг свой сон о муравьином царе и подумал, что надо сообщить ему о беде. Но где он сейчас и как это сделать? На этом его раздумья были прерваны. Соузник спросил, что с ним такое, и Дун Чжао-чжи поведал все без утайки.

— Для этого нужно только поймать двух-трех муравьев, посадить на ладонь и сказать, что нужно, — посоветовал тот.

Дун Чжао-чжи поступил, как было сказано. Ночью ему и в самом деле явился во сне человек в черных одеждах.

— Надо спешно укрыться в горах Юйханшань, — сказал он, — раз в Поднебесной смуты, значит, вскоре будет указ об амнистии.

После этого Дун Чжао-чжи пробудился. Муравьи успели уже совсем изгрызть его колодки, и он смог убежать из тюрьмы. Перейдя реку, он скрылся в горах Юйханшань. Вскоре вышла амнистия, и он оказался вне опасности.

В Хайяне, что в области Уцзюнь, на почтовой станции северной волости жил один солдат, звали которого Чэнь Старший; родом он был из Сянэя. Во времена Юань-ди^{249}, императора династии Цзинь, он остановился на ночлег в Хуатине. Как-то охотился в диких полях на восток от города и вдруг увидел огромного змея, длиной в шесть-семь чжанов, а толщиной с лодку измещением в сто ху^{250}. Весь в черных и желтых разводах, змей спал у подножия холма. Чэнь пустил стрелу и убил его, но никому не решился рассказать про это.

Прошло три года. Он опять охотился — были с ним еще и другие люди. Добравшись до места, где в тот раз увидел змея, он объявил своим спутникам:

— Вот тут я некогда убил огромного змея!

В ту же ночь ему во сне явился человек в темно-синей одежде и черной головной повязке, который пришел к нему в дом, учинил ему допрос, после чего сказал:

— Я в тот раз напился до помрачения, а ты, по неотесанности своей, убил меня. Я был тогда пьян и лица твоего не запомнил, потому за три года не смог тебя опознать. Но сегодня пришла пора предать тебя смерти.

Солдат в страхе пробудился. На следующий день у него заболел живот, и он умер.

^{251}

К северу от горы Сунгаошань есть большая пещера. Глубина ее безмерна. Люди издавна ходили в те места гулять. Во времена Цзинь один человек не остерегся и упал в пещеру. Люди бросили в яму еду, на случай, если он не убился насмерть. Человек подобрал еду и пошел искать выход. На десятый день, по его счету, увидал он свет, а вскоре и хижину под камышовой крышей, в которой двое играли в облавные шашки. Подле доски с шашками стояла чаша с белым напитком. Тот человек пожаловался на жажду. Игроки сказали:

— Можешь выпить.

Отведал он питье, и силы его удесятерились.

Игроки спросили:

— Не желаешь ли здесь остаться?

Человек остаться не захотел. Тогда игроки посоветовали:

— Иди на запад, отыщи небесный колодец, во множестве водятся в нем драконы и змеи. Через колодец ты выйдешь на белый свет. Будешь голодать — бери, что найдешь в колодце, и ешь.

Человек так и сделал. Примерно через полгода он вышел из подземелья где-то в дальних землях Шу. Вернулся в столицу и обратился с расспросами к всезнающему Чжан Хуа^{252}. Тот ответил:

— Вы побывали в обители бессмертных; то, что пили, был яшмовый сок, ели же сердцевину камней в пещере дракона.

Наньянский Лю Линь-чжи по прозванию Цзы-цзи любил бродить по горам и рекам. Как-то собирая лекарственные травы, дошел до горы Хэншань, забрел далеко и, что пора возвращаться, забыл. В ущелье увидал он поток и к югу от него два круглых каменных амбара: один — приоткрыт, другой — затворен. Поток был глубок и широк — не перейти. Хотел вернуться, но потерял дорогу. По счастью, повстречал дровосека и расспросил о дороге, только тогда смог воротиться домой. Говорили, что в тех амбарах чудесные снадобья бессмертных и многое еще другое. Однажды Лю Линь-чжи захотел снова отыскать те места, но не нашел.

Юань Сян и Гэнь Шо, оба уроженцы Яньсяня, что в Хуэйцзи, как-то пошли на охоту. Углубились в горы. Среди громоздившихся во множестве хребтов увидали они стадо горных козлов, голов в шесть-семь, и погнали его. Стадо прошло по необычайно узкому каменному мосту и скрылось. Гэнь с приятелем тоже взошли на мост, переправились через ущелье и оказались перед отвесной скалой. Скала была цветом красная и напоминала крепостную стену, за что жители Яньсяня дали ей название Красная крепость. Со скалы низвергался поток, был он не шире и не уже, а ровно как штука холста, почему назвали его Бурлящий холст. Тропинка привела охотников к пролому наподобие ворот, там было просторно, и они вошли. Взору их открылась долина с душистыми травами и деревьями. Был там невысокий дом, в нем жили две девы: лет им ровно по пятнадцать, обликом красавицы, обе в темных платьях. Одна прозывалась Ин-чжу, другая…^{253} Девы увидали охотников, обрадовались и сказали им:

— Давно вас ждем.

Охотники тут же взяли их в жены. Однажды девы собрались уходить, сказали охотникам:

— У нашей подруги сегодня свадьба. Пойдем поздравлять ее.

Быстро поднялись они на отвесную скалу, звук их шагов был подобен звону нефрита. Охотники захотели вернуться домой и тайком пошли той же дорогой. Девы настигли их, но, узнав о желании, отпустили. На прощанье дали охотникам кошель, что обычно привязывают к руке, и предупредили:

— Не открывайте.

Охотники вернулись домой. Недолго спустя Гэнь Шо куда-то отлучился. Домашние развернули кошель и увидали в нем цветок, походивший на нераспустившийся бутон лотоса. Опал один слой лепестков — за ним открылся другой, а опал пятый слой — из сердцевины выпорхнула темная птица. Гэнь Шо воротился, узнал о случившемся и очень опечалился. Однажды он ушел пахать. Родные, как обычно, понесли ему обед в поле, но Гэнь Шо не нашли. Лишь приглядевшись, заметили на земле скинутую кожицу цикады^{254}

Один ученый из царства Пэй по фамилии Чжоу, по имени Тун, имел трех сыновей. По годам им как раз надевать шапку жогуань^{255}, а они только мычат, слова сказать не умеют. Как-то мимо дома Чжоу проходил странник. Попросил напиться, услыхал, как мычат сыновья Чжоу, и спросил:

— Что за звуки?

— То мои сыновья. От рожденья не умеют говорить, — ответил Чжоу.

Странник опять спросил:

— Уж не возмездие ли это за некогда свершенные грехи?

Чжоу подивился его словам и понял, что перед ним не простой человек.

— Не припомню, чтобы совершил я какой-нибудь проступок, — ответил Чжоу.

Странник сказал:

— Попытайтесь припомнить дни юности.

Вошли гость и хозяин во внутренние покои, сели за трапезу. Тут хозяин и сказал гостю:

— Помню, в детстве над моей кроватью было ласточкино гнездо с тремя птенцами. Ласточка приносила птенцам пищу, а они высовывались из гнезда и брали. Однажды я сунул в гнездо палец — птенцы тотчас принялись клевать его. Тогда я сорвал три стебелька красного розана и дал им — все три птенца погибли. Ласточка вернулась, не нашла птенцов, горестно стенала и улетела. Вот что натворил я в юные годы и в том раскаиваюсь.

Странник выслушал его, принял облик даоса.

— Вы познали раскаяние и будете избавлены от кары, — сказал и сразу стал невидим.

В тот же миг Чжоу услыхал речь сыновей, была она связной и чистой.

В доме Гао-ли завелась нечисть: слышались слова и выкрики, что-то падало, передвигалась утварь, то там, то тут вдруг вспыхивал огонь. Однако ни в доме, ни снаружи — никого. Сколько молений свершили заклинательницы! Однако избавить от напасти не могли. Случилось в тех местах оказаться Син Лину. Обратились к нему. Он подошел к воротам, увидал во множестве вервие и всякие обереги от вредных чар, сорвал и сжег. Всего только посидел недолго на террасе и ушел. С того вечера нечисть исчезла.

Си Чао из Гаопина по прозванию Цзя-бинь тяжко занемог. Лет ему было едва за двадцать. Ду Бу-цянь из Луцзяна еще в молодые годы от своего деда Го Пу постиг искусство гадания по «Книге перемен»^{256}. Си Чао попросил Ду Бу-цяня погадать по триграммам^{257}.

— Согласно триграммам, — сказал Ду Бу-цянь, — есть средство излечить ваш недуг. В тридцати ли на северо-востоке живет некий Шангуань. У него есть фазан. Посадите фазана в плетенку под восточной стрехой своего дома. В день «цзинъу», — то будет день девятый, — прилетит к нему лесная фазаночка. Птицы спарятся, и, если улетят вместе, не пройдет и двадцати дней, как вы избавитесь от недуга. Еще было предзнаменование: жить вам до восьмидесяти лет и достичь высоких чинов. Но если улетит фазаночка, а самец останется — болезнь минует вас только через год, срок жизни укоротится вдвое, да и высокий чин упустите.

В то время Си Чао был слаб и быстро угасал. «Одна мне судьба — умереть», — подумал он. Улыбнулся и сказал:

— Если придется на мою долю и половина от восьмидесяти, хватит с лихвой, ибо долог год болезни.

Си Чао не поверил Ду Бу-цяню, но все же решил поступить согласно предсказанию и попросил людей принести фазана. В день «цзинъу» Си Чао лежал на южной галерее и ждал. В полдень появилась фазаночка и вошла в клетку. Птицы спарились, и она улетела. Фазан же не шелохнулся. Си Чао вздохнул и произнес:

— Как не воздать хвалу редкостному искусству Гуань Ло^{258} и Го Пу!

Си Чао болел год, затем поправился. Он умер сорока лет, дослужившись до скромного чина второго шулана^{259}.

Когда Юань Чжэнь^{260} жил в Юйчжоу, он отослал в Цзянлин в подарок Хуань Вэню^{261} троих местных певичек: Маленькую Сюэ, Малютку Го и Ма. Как пришел у девиц срок месячных очищений, все три вышли из дому. При свете луны разглядели они во дворе бронзовый чан, полный до краев водой. Потом увидали, как с ночного неба прямо в чан упала звезда. Девицы изумились и возрадовались. Подошли к чану, заглянули и впрямь увидали звезду, она сияла на дне, точно огненная жемчужина в два цуня поперек. Девицы решили:

— Это хорошее предзнаменование. Но кому из нас выпало счастье?

Сюэ и Го хотели выловить звезду ковшом, да не сумели. Только зачерпнула Ма воды, звезда сразу же оказалась в ее ковше. Выпила она воду и сомлела, будто слилась с небесным духом. В сей же миг она зачала Хуань Сюаня^{262}. Впоследствии Хуань Сюань захватил трон, хотя и недолго был государем, все же несколько лет пробыл на вершине знатности.

В год, когда Вэй Цюань из Шанъюя поселился с семьей неподалеку от уездного города, пришел к нему человек. Был он в траурном платье, черной высокой шапке, рот прикрыт платком. Сказал так:

— У господина будут деньги, тысячекратно по десять тысяч монет, будет и бронзовая утварь. Подите к большой иве — найдете под ней серебро. Как достанете серебро, явлюсь и я, но день тот будет для вас великим несчастьем.

Еще добавил:

— Берусь добыть для вас этот клад.

Сказал и тотчас ушел.

Минуло тридцать лет, тот человек не возвращался. Вэй Цюань не стал выкапывать серебро, что было под ивой.

Жил в прежние времена один человек. Вдруг он одновременно со своим рабом занемог. Пробовали лечить, ничего не помогало. Раб вскорости умер. Когда разрезали покойнику живот, увидали в чреве белую черепаху с красными глазами. Глаза у твари были на редкость ясные. Пробовали окропить черепаху ядовитым отваром — не дохнет, лили в рот лечебное снадобье — не шевелится. Положили черепаху подле ложа больного.

Случилось в тот день прибыть гостю. Был он на белом коне. Конь помочился и обрызгал черепаху. Черепаха зашевелилась и поползла в сторону. Тогда черепаху связали, и она сразу съежилась, вобрав под панцирь голову, ноги и шею. Больной осмотрел ее.

— Кажется, есть средство исцелить мой недуг, — сказал он и велел окропить черепаху мочой от белого коня. В единый миг она истаяла, осталась от нее лишь лужа. Тогда тот человек взял мочи от белого коня чуть более шэна и разом выпил. Тотчас почувствовал облегчение.

Когда Си Цзянь по прозванию Дао-хуэй был еще в чине тайвэя, он охранял Даньян. Однажды отправился он на охоту вместе со своими воинами. То как раз было время второй луны. Папоротник-орляк только пошел в рост. Один воин сорвал стебелек папоротника и съел. Тотчас почувствовал в сердце холод, казалось, вот-вот стошнит. Воин воротился домой. С полгода не оставляла его боль в сердце. Однажды его сильно вырвало, и он отрыгнул живую змею в чи длиной. Воин подвесил ее на карнизе дома. Стала змея исходить ядом — начала постепенно усыхать. Пришел как-то воин поглядеть на змею — а перед ним стебелек орляка, вроде того, что он прежде съел. В тот же миг оправился он от болезни.

У полковника Хуань Вэня служил один военачальник. Некогда он перенес прилипчивую болезнь, но, исцелившись, долго еще чувствовал в себе жар и сильную жажду. Выпивал двенадцать доу чая двойной крепости и только тогда насыщался. Стоило выпить меньше на один шэн или хотя бы гэ^{263}, как еще хотелось пить. И дня не мог прожить без чая. По этой причине семья его обеднела. Однажды пришел к нему гость. Военачальник как раз пил свой двойной чай. Гость прежде слыхал про подобную болезнь и велел больному выпить ровно пять шэнов чая. У военачальника началась рвота. С блевотиной вышло какое-то неведомое существо со ртом, видом и очертаниями оно походило на сморщенный бычий желудок. Гость велел положить ту тварь в таз и полить двенадцатью доу крепчайшего чайного настоя. Тварь втянула в себя всю жидкость без остатка и основательно раздулась. Тогда подлили в таз еще пять шэнов. Существо до того разбухло, что у него изо рта хлынула вода, и оно издохло. Военачальник в мгновение исцелился.

— Что за болезнь была у меня? — поинтересовался он.

— Зовется ваша болезнь «недуг на двенадцать доу чая», — ответил ему гость.

Когда Хуань Чжэ по прозванию Мин-ци жил в Юйчжане, правителем тех мест был Мэй Сюань-лун. Однажды Мэй Сюань-лун заболел, и Хуань Чжэ пришел навестить его. Хуань Чжэ сказал Мэй Сюань-луну:

— Прошлой ночью во сне был я посланцем подземного царства, встретил вас, а вы будто бы глава Тайшаньской управы^{264}.

Мэй Сюань-лун испугался.

— Мне снился такой же сон, — сказал он. — Вы были воином и в траурном платье вышли встретить меня.

Минуло несколько дней, и вновь обоим приснился один и тот же сон. Во сне было им велено:

— На двадцать восьмой день этой луны вам надлежит вступить в должность.

Наступил двадцать седьмой день. К вечеру Хуань Чжэ занемог, почувствовал боль в животе и пошел к Мэй Сюань-луну испросить пилюли с мускусом. Мэй Сюань-лун узнал о его недомогании и немедля велел готовиться к своим похоронам. Двадцать седьмого дня умер Хуань Чжэ, а двадцать восьмого опочил Мэй Сюань-лун.

Во времена Сун^{265} жил один человек. Запамятовал его фамилию и какого роду. Вот спал он как-то с женой. На рассвете жена поднялась и вышла. Муж увидел, что жены рядом нет, и тоже вышел. Жена воротилась и видит, что муж ее спит под одеялом. Тут как раз вошел мальчик-слуга и сказал ей:

— Господин ищет зеркало.

Жена подумала, что мальчик что-то перепутал, и показала ему на кровать. Но слуга сказал:

— Меня послал к вам сам господин, потому я и пришел.

Жена со всех ног бросилась к мужу. Он был в великом страхе и вместе с женой пошел в спальню поглядеть: и впрямь на высоком изголовье под одеялом спокойно спал человек, по облику и в самом деле он, не отличишь. Посчитав, что это душа^{266}, супруги не осмелились тревожить и беспокоить. Но когда случайно коснулись ложа, тот второй незаметно стал уходить в циновку и без следа исчез. С той поры супруги пребывали в безмерном смятении. А недолго спустя муж занемог: повредился в рассудке и чувствах. Так до конца своих дней и не оправился.

Дун Шоу-чжи казнили, а его семья о беде еще не знала.

В ночь казни жена Дун Шоу-чжи вдруг увидела его у себя в комнате. Он громко стенал. Она удивилась:

— Как смогли вы воротиться домой ночью?

Дун Шоу-чжи не ответил. Через некоторое время вышел он за дверь. Обошел вокруг клети с курами. Куры всполошились и испуганно закудахтали. Жена посчитала это странным, взяла светильник и вышла во двор поглядеть. Нигде не было Дун Шоу-чжи, только на земле увидела лужу крови. Тотчас сказала свекрови. Всякий в доме, большой и малый, зарыдал в голос, ибо поняли, что Дун Шоу-чжи умер. А наутро и вправду получили печальную весть.

В годы правленья дома Сун некий студент уехал учиться в дальние края. Как-то вечером его родители зажгли светильник и занялись домашним делом. Вдруг предстал перед ними их сын, вздохнул и сказал:

— С сего дня моя душа покинула тело, и впредь не суждено мне родиться человеком.

Отец с матерью стали его расспрашивать. Сын сказал:

— В начале этой луны я занемог, а в такой-то день и час опочил. Пока что пребываю в доме Жэнь Цзы-чжэна в Ланъе, а завтра меня похоронят, и не увижу я отца с матерью.

Родители сказали ему:

— Ты ведь за тысячу ли, хоть кубарем катись, разве поспеем?

Сын сказал им:

— За воротами вас ждет запряженная повозка, садитесь и приезжайте.

Отец с матерью последовали его совету и сели в повозку. И будто на них нашел сон: едва пропели петухи, а они уже в Ланъе. Глядят, их упряжка — похоронные дроги с деревянными лошадками. Отыскали дом Жэнь Цзы-чжэна, бросились к телу сына и горько зарыдали. А когда расспросили хозяина о недуге сына, все оказалось так, как сказал им призрак.

Великий историограф Гань Бао по прозванию Лин Шэн был родом из Синьцая. Рассказывают, что отец Гань Бао по имени Ин имел наложницу, и жена Ина питала к ней ревность. Когда Ин умер и его хоронили, она столкнула наложницу в могилу и велела засыпать. Дети Ина — Гань Бао и его братья — были молоды годами, они не стали спрашивать, куда подевалась наложница. Через десять лет, когда умерла жена Ина, открыли склеп и в нем нашли наложницу. Она в полном одеянии лежала распростертой на крышке гроба и казалась спящей. Потрогали — вроде бы теплая, едва-едва теплилось в ней дыхание жизни. Положили женщину на повозку и привезли домой. Истек день, наложница ожила и сказала:

— Господин часто приносил мне еду и питье, дарил любовью и, как при жизни, был ласков.

Она предсказывала семье радость и горе. Слова ее не раз проверяли — все сбывалось. Она прожила еще несколько лет, потом умерла. Однажды старший сын Ина занемог и умер, но его тело не холодело несколько дней. Вдруг, словно пробудившись ото сна, он произнес:

— Узрел всех добрых и злых духов, какие есть меж небесами и землей.

Поистине не верилось, что он мертв!

Сяньянский Ли Чу умер во время мора. Его супруга бдела подле покойника. Как наступила третья стража, Ли Чу неожиданно поднялся и стал торопливо снимать с запястья жены золотой браслет. Жена хотела помочь ему и дотронулась до Ли Чу рукой, глядит — а он опять мертвый. Стала она наблюдать за покойником. К рассвету сердце Ли Чу потеплело, и он стал постепенно возвращаться к жизни. А как совсем ожил, рассказал жене:

— Когда покойников, подобных мне, набралось изрядно, служка собрался нас увести. Я заметил, что тем, у кого при себе добро или драгоценности, удается миновать дорогу в обитель мрака. Тогда я пообещал служке золотой браслет. Я воротился, взял браслет и отдал ему. Тут же он меня отпустил. Своими глазами видел, как он с браслетом уходил.

Минуло несколько дней, и неизвестно как тот браслет оказался в вещах жены. Она не решилась вновь надеть его и, помня о недавнем происшествии, сотворила заклинание и зарыла браслет в землю.

Во времена Цзинь правителем области Уду был Ли Чжун-вэнь. Когда его дочь умерла, он, не имея возможности похоронить ее должным образом, временно зарыл гроб у городской стены^{267}. Некто Чжан Ши-чжи сменил Ли Чжун-вэня в должности. Сыну Чжан Ши-чжи, носившему прозвание Цзы-чжан, было уже за двадцать, а он с прислугой все еще спал в конюшне. Как-то во сне явилась ему девушка лет семнадцати, красоты необычайной. Сказала, что она дочь прежнего правителя, к несчастью, рано умерла, но ныне может вернуться в мир людей, и что сердце ее преисполнено к Цзы-чжану любовью, оттого и пришла. Этот сон снился ему пять-шесть ночей кряду. И вот однажды утром он узрел деву в одеждах, душистых от дивных благовоний. Тотчас, подобно супругам, они возлегли. После ее платье было запятнано, словно у невинной девицы. Недолго спустя Ли Чжун-вэнь послал служанку проведать могилу дочери. По дороге служанка встретила супругу Чжан Ши-чжи и от нее узнала все события. Вошла в конюшню и под кроватью Цзы-чжана увидела туфельку молодой барышни. Она подняла ее, залилась слезами и сказала, что могилу надо разрыть. Пошла показать туфельку Ли Чжун-вэню. Его охватил страх. Он послал спросить у Чжан Ши-чжи, откуда взялась у Цзы-чжана туфелька его усопшей дочери. Чжан Ши-чжи призвал сына, и тот все рассказал от начала до конца. И Ли и Чжан, оба посчитали событие удивительным и раскрыли гроб. Увидали, что телом и лицом девушка была как прежде. На ее правой ножке была туфелька, а на левой — нет. Недолго спустя она явилась Цзы-чжану:

— Скоро плоть моя станет тлеть, и я не смогу возродиться к жизни. Какими словами можно утешить сердце, тысячекратно истерзанное печалью?

Сказала и залилась слезами.

Во времена Вэй на севере уезда Сюньян в горах жили люди племени мань^{268}. Владели они искусством принимать облик тигра, притом шерстью, мастью, когтями и клыками ничем не отличаясь от настоящих зверей. Некий человек из тех же мест по имени Чжоу Чжэнь имел раба. Послал он его однажды за хворостом. Вместе с ним пошли его жена и сестра. Зашли они в глухие горы, а раб и говорит им:

— Полезайте на высокое дерево и глядите, что я буду делать.

Женщины так и сделали. Залез раб в траву — и в сей же миг оборотился в огромного полосатого тигра. С грозным рыком тигр выскочил из травы и умчался. Женщины перепугались. Вскоре тигр снова скрылся в траве, а недолго спустя из травы вышел раб. Он попросил женщин:

— Придем домой, не проговоритесь.

По возвращении женщины тут же все рассказали подругам. Слух дошел до Чжоу Чжэня. Он поднес рабу крепкого вина, напоил допьяна, а после приказал слугам снять с раба платье и внимательно осмотреть, нет ли чего у того на теле. Но слуги ничего странного не увидали. Только в волосах, завязанных пучком, нашли бумажку, на которой был изображен тигр и написаны какие-то слова… Чжоу Чжэнь тайком переписал их. Когда раб протрезвел и пришел в себя, Чжоу пристал к нему с расспросами. Поняв, что уже ничего не скроешь, раб признался:

— В прежние годы я скупал зерно у племени мань. Их вождь говорил, что знает искусство превращений. Я дал вождю три штуки холста, несколько мер риса, красного петуха и шэн вина, и он передал мне секрет.

Во времена Цзинь при государе Ань-ди^{270} жил один человек по имени Се Дуань родом из Хоугуани. Он рано осиротел, не было у него ни близкой, ни дальней родни, и вскормил его сосед. Се Дуань отличался послушанием и умел властвовать над своей волей, ни в чем не нарушал установлений. Хотя ему уже минуло семнадцать, он не был женат и жил одиноко. Соседи сокрушались и жалели его. Пытались подыскать ему невесту, да все не находили.

Се Дуань ложился затемно, вставал на рассвете, не различая ни дня, ни ночи трудился в поле. Как-то неподалеку от деревни нашел он улитку величиной с чайник на три шэна. Он почел ее за чудо, поднял, принес домой и спрятал в большой глиняный чан. С той поры по возвращении с поля всякий раз находил на очаге горячими еду и питье, словно ему кто-то готовил. Се Дуань посчитал то заботой соседа и через несколько дней пришел его благодарить. Сосед сказал:

— Ничего я для вас не делал, за что благодарите?

Се Дуань решил, что тот не понял, о чем речь. Не прошло и нескольких дней, как Се Дуань опять пришел к соседу. Тот рассмеялся:

— Похоже, что вы подыскали себе жену и прячете ее в доме. Наверно, она разводит очаг и готовит вам еду. Зачем же говорите, будто это делаю я?

Ничего не ответил ему Се Дуань. Почудилось ему что-то неладное. И вот однажды, только прокричал на рассвете петух, Се Дуань ушел в поле, а средь бела дня тайком воротился. Заглянул украдкой через забор и увидал молоденькую девушку. Она вылезла из глиняного чана, подошла к очагу и принялась разводить огонь. Се Дуань, как вошел в дом, прямиком направился к чану, заглянул — улитки в чане не было. Тогда он подошел к девушке и спросил:

— Из каких мест прибыла ко мне молодая жена?

Девушка смутилась донельзя, перепугалась, хотела было воротиться в чан, да поздно. Тогда сказала:

— Я дева Белых вод с Небесной реки^{271}. Владыка Неба был опечален, что вы рано осиротели, а поскольку вы человек почтительный и скромный, он послал меня смотреть за вашим домом, разводить огонь в очаге и готовить еду. Не прошло бы и десяти лет, как вы разбогатели бы и женились, а я воротилась бы на небеса. Но, тайно заглянув через забор, вы застали меня врасплох и узрели мой истинный облик. По этой причине не могу более оставаться у вас. Отныне будете жить при малом достатке и добывать пропитание, работая в поле, ловя рыбу, собирая коренья. Оставляю вам свою раковину, держите в ней рис и просо — не будет переводу.

Дуань просил деву остаться, но она не согласилась. Неожиданно налетел ветер с дождем, в одно мгновение дева исчезла.

Се Дуань соорудил жертвенный стол и в положенные дни совершал в честь девы жертвоприношения. Вскоре соседи подыскали ему невесту. Се Дуань жил в достатке и дослужился до уездного начальника, но большое богатство так и не пришло к нему. И поныне в тех местах стоит храм девы Белых вод.

В годы «Великого процветания»^{273} правления дома Цзинь некий юноша из рода Се принял постриг, монашеское имя его было Чжу Тань-суй. Лицом светел, вида чинного, нрава строгого, — ему едва минуло двадцать. Всякий раз как шел мимо храма Синего потока, заходил в него помолиться. Однажды приснился ему сон, будто пришла к нему женщина и сказала:

— Быть господину божеством в моем храме, ждать уж недолго осталось.

Тань-суй спросил:

— Кто вы?

Женщина ответила:

— Богиня храма Синего потока!

Прошел месяц с небольшим, и Тань-суй занемог. Перед смертью сказал он юношам, бывшим с ним в монашестве:

— Не совершил я доброго дела, нет на мне и великого греха. После смерти стану я богом храма Синего потока. Будете в тех местах, навестите.

Когда он умер, пришли они, выполняя его наказ, в храм и тотчас услыхали глас божества:

— Благодарствуйте.

Голос был точно Чжу Тань-суя. Перед тем как монахам уйти, божество попросило их:

— Исполните божественное песнопение. Давно не слыхал.

Среди пришедших был некий Хуэй Цзинь, исполнил он песнопение, а закончив его, пропел еще цзань:^{274}

Кончил и зарыдал, не в силах сдержать себя. И не было среди пришедших ни одного монаха, кто не пролил бы слез.

Сына Ван Дао звали Юэ, он был чжуншуланом. Как-то увидел Ван Дао во сне человека, который предложил ему тысячекратно по десять тысяч монет за сына. Ван Дао тайно сотворил жертвоприношение. А потом взял, что нужно, и пошел искать деньги. В одном месте копнул землю и нашел деньги, точно, сколько было исчислено во сне. Движимый зломыслием, Ван Дао припрятал деньги. А недолго спустя его сын Юэ занемог. Печальные думы одолели Ван Дао, много дней он не притрагивался к еде. Вдруг предстал перед ним человек: видом величествен, одет в латы и при мече. Ван Дао спросил его:

— Кем будете?

Тот ответил:

— Слугой князя. Злосчастная судьба у вашего сына. Хотите, чтоб продлили ему срок жизни, — просите.

Ван Дао сел вместе с ним за трапезу. Выпили вина несколько шэнов. Когда еда кончилась, тот человек сказал Ван Дао:

— Истек срок жизни вашего сына. Нельзя его спасти.

Сказал и сразу стал невидим. В тот самый миг Юэ умер.

В пустынных краях на востоке уезда Юньсянь, что в Гуйцзи, жила одна женщина из рода У. Сына ее звали Ван-цзы. Как-то на дороге увидал Ван-цзы знатного человека: держится величественно, по виду не иначе как полководец или князь. Поднес ему Ван-цзы два мандарина. Глядь, а те мандарины опять в руках у Ван-цзы. Так Ван-цзы был вознагражден за свою щедрость. С той поры, чего бы он ни пожелал, все само собой появлялось. Раз захотелось ему рыбного фаршу, так пара карпов тут как тут.

В годы «Великого начала»^{276} правления дома Цзинь выходец из северных земель Чэнь Лян и его добрый друг Лю Шу из Пэй сообща вели торговые дела с неким Цзи Янем. Как-то были все трое при большом барыше, Цзи Янь позарился на чужое и убил Чэнь Ляна. А через десять дней после убийства покойник ожил. Пришел домой и рассказал, что в царстве мертвых повстречал он своего друга Лю Шу, который сказал ему так:

— В прошлом году в день весеннего жертвоприношения^{277}, когда положено торжественно и чинно совершать поклонение предкам, в моем доме ругались и дрались. Я пришел в ярость, принял облик носорога и в таком виде предстал пред своими домашними. Вернитесь домой и скажите об этом моим родным.

Воротился Чэнь Лян домой и известил семью Лю Шу. Носорог в доме Лю Шу больше не появлялся. Потом Чэнь пошел к чиновнику и поведал о Цзи Яне, и тот повинился в убийстве.

В годы «Вечного согласия»^{278} человек из Исина по фамилии Чжоу с двумя слугами верхом выехал из столицы. Стало смеркаться, а путники еще не достигли ближайшей деревни. У дороги они увидали невысокий дом, крытый свежей травой. Из ворот вышла девушка лет шестнадцати — семнадцати, вида чинного, в опрятном, чистом платье. Увидала подъезжающего к дому Чжоу и сказала:

— День уж клонится к вечеру, до деревни далеко, а до Линьхэ тем более не доехать^{279}.

Чжоу попросился на ночлег. Девушка разожгла очаг и приготовила ему поесть. После первой стражи снаружи послышался детский голос:

— А-сян!

Девушка откликнулась:

— Здесь я.

Тот же голос продолжал:

— Повелитель зовет тебя помочь сдвинуть колесницу грома!^{280}

Девушка поначалу отнекивалась:

— Не могу, я занята.

Но потом все-таки пошла. Ночью разразилась сильная гроза. К рассвету девушка воротилась. Сев на коня, Чжоу обернулся: не увидел дома, где провел ночь. Перед ним была свежая могила, подле — лужа конской мочи и недоеденная трава. Его охватил страх. Прошло пять лет, и он стал правителем Линьхэ.

Лю Гуан, человек из Юйчжана, был молод и не женат. Как-то пришел он в поле, увидел в шалаше девушку. Девушка сказала:

— Я дочь военачальника Хэ. Умерла четырнадцати лет и воспитывалась у Сиванму, владычицы Запада. Ныне послана на землю к людям.

Тут же слюбилась она с Лю Гуаном и крепко к нему привязалась. В тот день домашние Лю Гуана из-под циновки достали платок, в нем был петушиный язык. Платок благоухал дивно. Мать Гуана взяла платок и подожгла. Но платок не загорелся — то была неопалимая ткань.

Великий полководец Хуань Вэнь, возвращаясь из южных земель в столицу, совершил поклонение пред могилой государя Цзянь-вэнь-ди^{281}. Приближенным показалось это странным. Садясь в колесницу, полководец сказал:

— Недолго то время, когда покойный государь явит нам свой лик.

Однако не стал рассказывать, что Цзянь-вэнь-ди говорил ему. Правда, все слышали, что, совершая поклон, Хуань Вэнь пробормотал:

— Ваш подданный не смеет.

Еще рассказывают, что Хуань Вэнь выспрашивал людей, каков с виду был покойный. Некто сказал ему:

— Ростом мал и толст, лицом черен, собой неописуемо мерзостен.

Тогда Хуань Вэнь сказал:

— Только что видел его подле нашего государя^{282}. Облик именно таков.

Так он злоумыслил против царствующего Сына Неба. Но не успел, сам вскорости занемог и умер.

Во времена Хань один человек из Цзюйчжана, что в Гунцзи, отправился на восток. Ехал полем. В пути его застигли сумерки, и он не смог вернуться домой. У дороги увидал невысокий дом и в нем огонь. Он попросился на ночлег. Молоденькая девушка, что жила в доме, не захотела быть с мужчиной наедине и позвала подругу. Всю ночь обе девицы перебирали струны кунхоу^{283}. Тот человек спросил ее об имени и роде. Она тронула струны и запела:

Потом спросила:

— Желаете знать мое имя и род? Зовут меня А-дэн из рода Чэнь.

Назавтра путник добрался до города. В предместье на базаре за восточной стеной одна женщина торговала съестным. Тот человек зашел к ней и стал рассказывать, что вчера с ним приключилось. Торговка услыхала имя А-дэн и испуганно сказала:

— Так ведь это моя дочь, недавно умерла и схоронена за городской стеной.

Во времена Хань жил в уезде Чжуцзи один мелкий чиновник, имя его было У Сян. Сказавшись больным, он решил уклониться от повинностей и укрыться в горах. Дошел до потока. Солнце клонилось к закату, когда увидал он молоденькую девушку. Платье на ней было до чрезвычайности опрятно. Она сказала:

— Живу я одна, без соседей. Лишь шагах в десяти дом одинокой вдовы.

У Сян услыхал, обрадовался и пошел за ней. Через ли с небольшим достигли они дома девицы. Убранство внутри было до крайности скудным. Принялась она готовить У Сяну еду. Наступила первая стража, и снаружи женский голос позвал:

— Барышня Чжан!

Девица ответила:

— Здесь я.

У Сян спросил:

— Кто это?

Та ответила:

— Вдова, о которой я говорила.

Легли они вместе почивать. А когда на рассвете закричал петух, У Сян стал прощаться. И У Сян и девушка воспылали друг к другу любовными чувствами. Она подарила ему пурпурный платочек, У Сян поднес ей полотенце из простого холста. Опять дошел он до того места, где вчера хотел перейти поток. Но за ночь воды непомерно возросли, поток стал глубоким, не перейти. Тогда У Сян решил вернуться. Воротился, но не узнал прежних мест. Увидал лишь могилу.

Есть на реке Луцзян место, называемое «берег Гуслей и флейт». Возле берега кверху днищем лежит корабль. Говорят, это корабль полководца Цао Цао. Однажды некий рыбак привязал лодку к кораблю и устроился на ночлег. Вдруг среди ночи послышались ему звуки гуслей, флейт, дудок и струн, почудилось дивное благоухание. И приснилось, будто какой-то чиновник гонит его прочь и говорит:

— Не приближайся к царскому кораблю.

От страха рыбак проснулся и отвел лодку. Рассказывают, что некогда Цао Цао посадил на этот корабль певичек, а потом нарочно опрокинул его. Корабль тот будто в целости и поныне.

Как-то на охоте Ли Чун увидал сайгу, подранил ее стрелой и погнал. Сам не заметил, что ушел далеко. Неожиданно оказался перед большими воротами, словно бы в усадьбе. Спросил стража у ворот, чей дом, и в ответ услыхал:

— Усадьба Цуя-шаофу.

Ли Чун вошел в усадьбу и увидел самого шаофу. Тот сказал ему:

— Почтенный хозяин этой усадьбы ищет жениха для младшей дочери, вот отчего довелось нам встретиться.

Через три дня после свадьбы заложили повозку и отвезли Ли Чуна домой. Мать спросила его, где он был, и он все ей рассказал. Четыре года прошло, как расстался Ли Чун с девицей Цуй. Однажды, то был третий день третьей луны, Ли Чун гулял по берегу реки. Вдруг увидал он вдалеке у самой воды повозку, запряженную бычками. Подошел, открыл дверцу — а в ней дочь Цуя с трехгодовалым ребенком. Оба, как прежде, питали друг к другу любовные чувства. Она прижала к себе ребенка, а потом отдала Ли Чуну. Еще оставила ему золотой браслет. Так и расстались.

Ван Бо-ян жил в Цзинкоу. Неподалеку от его дома была могила. Будто советника Лу Су. Когда умерла супруга Ван Бо-яна, что приходилась племянницей полководцу Чи Цзяню, Ван Бо-ян сровнял могильный холм и на том месте похоронил жену. Через несколько лет прямо в присутствие вдруг явился к Ван Бо-яну в сопровождении слуг и конников в железных шапках какой-то знатный господин. Вошел в залу, сел и спросил Ван Бо-яна:

— Двести лет стоял здесь мой склеп, что за надобность была его разрушать?

Потом обратился к своим приближенным:

— Чего не пускаете в ход кулаки?

Тут же его слуги стащили Ван Бо-яна с циновки и стали бить. И только нанеся не одну сотню ударов рукоятями мечей, ушли. Когда Ван Бо-яна подняли, казалось, жизнь в нем иссякла. Долго он не приходил в себя. Места, где били, покрылись гнойниками. Гной растекся, и Ван Бо-ян умер. Еще рассказывают, что после смерти Ван Бо-яна его сын взялся соорудить для отца могилу. Выкопал чей-то лакированный гроб и захоронил его вновь южнее холма. Ночью явился ему во сне Лу Су и гневно сказал:

— Твоего отца надлежит убить.

На другую ночь привиделся ему Ван Бо-ян.

— Лу Су спорит со мной из-за могилы. Не одолею его — не вернусь, — сказал он сыну.

А некоторое время спустя на циновке подле алтаря, где приносили жертвы душе Ван Бо-яна, и вправду увидали кровь. Все же усомнились, что пролилась она из-за ссоры с Лу Су.

Могила Лу Су и поныне на восток от моста Чан-гуянцяо, не далее одного ли.

Чэн Цзянь, житель Дунгуани, как-то захворал и умер. Похоронили его в родных местах. Через десять лет явился он во сне правителю уезда и сказал:

— Я — ныне покойный житель вашего уезда по имени Чэн Цзянь. Завтра мою могилу ограбят, прошу вас не медлить с помощью.

Тотчас же был отдан приказ снарядиться всем, кто находился в управе и вне ее. Едва взошло солнце, отряд в сто конников направился к могиле. Нежданно-негаданно опустился столь густой туман, что ничего нельзя было разглядеть. Только из могилы слышался треск, видимо, взламывали гроб, и еще увидали двоих наблюдателей, что стояли на вершине холма. Из-за тумана воры не заметили приближающихся к могиле людей. Едва подъехал сам правитель, все сто воинов с громким криком бросились к могиле и захватили грабителей. Те двое, что были на холме, сбежали. Разбойники не успели ограбить могилу, и правитель прислал людей привести ее в порядок. Той же ночью во сне правителю опять явился Чэн Цзянь и сказал:

— Хотя два разбойника удрали, люди хорошо их знают. У одного на лице родимое пятно, у другого сломаны два передних зуба. По этим приметам воров легко опознать.

Правитель последовал его совету и послал людей в погоню. Тех двоих вскоре схватили.

Когда Инь Чжун-кань, нынешний правитель Цзинчжоу, носил еще холщовое платье^{286}, он жил в Даньту. Однажды привиделся ему во сне человек. Он назвал себя уроженцем Шанъюя и сказал, что гроб с его телом сброшен в реку и ныне плывет по Янцзы, а назавтра, должно быть, достигнет Даньту.

— Господин известен своим милосердием и готовностью спасти всякое существо^{287}, — сказал покойник. — Не можете ли вы, обнаружив мой гроб, перенести его на высокое и сухое место?

И добавил:

— Это будет великим благодеянием для моих истлевших костей.

На другой день Инь Чжун-кань взял людей и пришел на берег. И вправду увидали они плывущий по течению гроб. Мерно колыхаясь по волнам, гроб подплыл к тому месту, где стоял Инь Чжун-кань. Тот велел подтащить гроб к берегу и увидал на нем надпись — слово в слово, как было ему сказано во сне. Тотчас велел он перевезти гроб на высокий холм. Потом принес вино, рис и совершил жертвоприношение душе усопшего. Той же ночью покойник явился ему во сне и поблагодарил.

Сюйчжоуский Со Сюнь, что был правителем в годы «Возвышения и спокойствия»^{288} при династии Цзинь, как-то отправился по реке в Цзиньлин. Выехал в сумерках. Проплыл несколько ли, вдруг какой-то человек на берегу стал просить Со Сюня подвезти его, говоря так:

— Живу я недалеко от могилы Ханя. Подвезите меня — ноги болят, нет мочи идти.

К четвертой страже добрался Со Сюнь до могилы Ханя, и путник тотчас сошел на берег. Со Сюнь велел ехать дальше, но люди не могли снять лодку с мели. Сколько ни старались — лодка ни с места. Тут Со Сюнь возьми и выбрани путника:

— Вез я тебя, вез, а ты, как приехал, тотчас ушел, не захотел помочь столкнуть лодку. Боишься, видно, руки натрудить.

Путник вмиг воротился и, словно бы не прилагая усилия, снял лодку с мели и ушел в направлении могильных холмов. Со Сюнь усомнился, не оборотень ли, пошел следом. Видит: путник то мелькнет среди могил, то исчезнет из виду. Наконец, остановился у одной из могил и позвал:

— Господин Цай!

На его зов из могилы кто-то вышел. Путник обратился к нему:

— Я только что прибыл на чужой лодке. Не стал вместе со всеми снимать лодку с мели, и слуги правителя захотели побить меня. Собираюсь воздать им по заслугам. Могу ли на время взять у вас ганьло?^{289}

Цай ответил:

— Увы! Ведь ганьло нельзя трогать.

На что человек ему сказал:

— Не беспокойтесь. Я умею с ним обращаться…

Со Сюнь подслушал их разговор и немедля вернулся на лодку. В тот же миг на берегу появилось странное существо красного цвета, по объему стократно по десять полных доу, а в высоту — много больше двух чжанов. Странное существо тут же устремилось к лодке. Со Сюнь что есть силы закричал:

— Тебя, подлого раба, я посадил на лодку, а ты не стал вместе с моими людьми стаскивать ее с мели — боялся натрудить руки. А теперь взял у Цая ганьло и хочешь отомстить. Сейчас я вдребезги разнесу это твое ганьло!

Не успел он договорить, как ганьло исчезло. А Со Сюнь спокойно поплыл дальше.

В годы «Истоки благоденствия»^{290} правления дома Цзинь некий Фын Шу из Шандана служил под началом первого министра. Уйдя на покой, решил он переселиться в Хулао. По дороге в Хулао нежданно-негаданно повстречались ему четыре молодца, у каждого в руках палка с веревкой. Направились прямо к Фын Шу. Фын Шу подхлестнул жеребца, чтоб уйти от них, но тот с места не сдвинулся. Тем временем те четверо подняли коня за ноги и потащили вместе с всадником к реке. Спросили Фын Шу:

— Хочешь переправиться на ту сторону?

Фын Шу ответил:

— Воды глубоки, не измерены, нет у меня лодки с веслом, как смогу переправиться? Вы наверняка хотите меня убить.

Те сказали:

— Убивать не собираемся, а велено препроводить тебя в обитель Мрака.

Снова ухватили коня за ноги, вошли в реку и вынесли коня с всадником прямо на северный берег^{291}. До слуха Фын Шу донесся плеск волн, не заметил он, чтоб те четверо входили в воду. Вышли на берег и стали совещаться:

— Человек этот не чист, запятнан мирской скверной, как быть?

В тот миг в траурном платье появился младший брат Фын Шу. Те четверо перепугались и тут же выпустили Фын Шу. А ведь ему была уготована гибель в водах реки Жошуй! Подхлестнул Фын Шу своего жеребца, и тот одним махом вынес его на противоположный берег. Фын Шу простился с братом и сказал ему:

— Вы оказали мне милость и благодеяние. Не смею более утруждать вас!

Прозвание аньфынского князя Ван Жуна^{292} — Цюань-чжун, сам он из Линьи, что в округе Ланъе. Как-то пошел он на похороны. Саркофаг был уже готов, а обряд оплакивания еще не кончили. Пока говорили слова скорби и утешения, Ван Жун прилег в своей колеснице. Вдруг какое-то странное существо, схожее с птицей, появилось в небе. Князь присмотрелся и через какое-то время разглядел коня, красную колесницу, и на ней человека. Человек тот был в красном платье и таком же головном платке, в руках держал топор. Как достиг он земли, сошел с колесницы — и прямиком к Ван Жуну. Обошел его выезд и в смущении сказал:

— Пред вами, что просветлен духом и сияет чистотой, ни одна живая тварь не может утаить чувств. Одно дело привело меня к вам: если непременно хотите идти на кладбище хоронить покойного, идите скорее, ибо промедлите — упустите случай возвыситься. Но коль сейчас сядете в мою колесницу и прикажете вознице-рабу, тому, что с бородой, запрячь белого коня, — успеете свершить моление об отвращении бед.

Сказал также, что быть Ван Жуну одним из трех князей-наместников. Долго они разговаривали. За это время саркофаг внесли в залу, и началась церемония положения покойника во внутренний гроб^{293}. В залу вошли все прибывшие на похороны. Вошел с ними и человек в красном и с топором в руках стал подле гроба. Только один из родственников приблизился к усопшему проститься, тот в красном хватил его топором по лбу. Родственник рухнул наземь, и его вынесли. Тут же человек в красном вскочил на гроб, посмотрел на Ван Жуна и засмеялся. Тогда и стал он зрим тем, кто был в зале. И все поняли, что это черт. Но в сей же миг вместе со своим топором черт стал невидим.

Смолоду Ли Цзы-юй был искусен во врачевании, за что и снискал себе славу Проникающего в тайны. В год, когда Сюй Юн был правителем в Юнчжоу и охранял Лиян, занемог его младший брат. У него объявился недуг в сердце и животе. Проболел он десять лет, и все полагали, что он уже не жилец на этом свете. Как-то ночью услыхал он разговор двух чертей: один сидел за ширмой, другой — у него в животе. Тот, что был за ширмой, сказал другому:

— Почему не спешишь убить его? Скоро здесь появится Ли Цзы-юй, накормит он тебя красной пилюлей, и настанет твой черед подыхать.

— А я его не боюсь, — ответил черт из живота.

Едва рассвело, Сюй Юн велел людям найти Ли Цзы-юя и привести его к больному. Едва лекарь появился в дверях, больной услыхал стенания и плач, исходящие из глубины его нутра. Ли Цзы-юй осмотрел больного и сказал:

— Ваша болезнь от беса.

Достал из ящичка восемь красных пилюль с ядом и велел разом проглотить. В тот же миг в утробе больного будто загрохотал гром, начало распирать живот, а потом его здорово пронесло. Так излечился брат Сюй Юна от болезни. А способ тот и поныне зовется «восемь пилюль с ядом».

В годы правления дома Цзинь некий Ху Мао-хуэй из Хуэйнани обладал редким даром — мог видеть чертей. Хотя и небольшое удовольствие — лицезреть подобные твари, да ничего Ху Мао-хуэй поделать с собой не мог. Как-то ездил он в Янчжоу, а на обратном пути решил побывать в Лияне. Здесь в восточной части города стоял храм Духов. Местный люд ходил к тамошнему настоятелю приносить жертвы. Подошел Ху Мао-хуэй к храму и сразу узрел чертей. С криком «высокие чиновники прибыли» они толпой высыпали из храма и разбежались. Ху Мао-хуэй обернулся и увидал, что к храму подходят два буддийских монаха. Бесы попрятались где придется и следили за монахами. Как увидали святых людей, затряслись со страху. Только когда монахи покинули храм, бесы посмели вернуться. С того раза Ху Мао-хуэй уверовал в учение Будды и стал ревностно служить ему.

В те времена, когда Ду Цянь из Луцзяна был начальником в Чжуцзи, к западу от города, под горой жил бесенок. Росту — без малого три чи, а ходил в красном исподнем платье и такого же цвета штанах, поверх надевал халат на подкладке. Имел обыкновение залезать в траву и, скинув халат, хлопать себя по брюху. Любил также слагать печальные песнопения. Народ ходил на него поглазеть.

В бытность свою командующим войсками в Аньси Ся Хоу-цзун часто встречал бесов. По всем дорогам разъезжали верхами и от людей совершенно ничем не отличались. Как-то Ся Хоу-цзун ехал в колеснице с приближенным. Увидел у дороги мальчишку и, показав на него, сказал своему спутнику:

— Вот увидите, этого мальчишку непременно поразит жестокий недуг.

Ребенок и правда скоро занемог и был близок к смерти. Мать ребенка, прослышав о предсказании, пристала к Ся Хоу-цзуну, чтоб раскрыл ей причину недуга сына. И он сказал ей:

— Вот в чем дело: твой мальчишка швырял на дорогу глину и грязь и нечаянно забрызгал ноги одному бесу. Бес разозлился и наслал на него болезнь. Ты достань вина, риса и поставь ему угощение. Увидишь, хворь пройдет.

Женщина так и поступила. И правда — ребенок выздоровел.

Когда Лю Чи-гоу жил в Сякоу, поселился в его доме черт. Нечистый не являл облика — лишь по вечерам в сумраке были едва различимы его холщовые портки. Понравилось черту красть съестное. Поначалу Лю Чи-гоу не почел это за большую беду, хотя иной раз все же слегка порицал его, но выговаривать или бранить не смел. Некий Цзи И-цзы, нрава заносчивого и гордого, не верил в чертей. Пришел он как-то в дом Лю Чи-гоу.

— Где же этот ваш черт? Позовите, я с ним поговорю.

Не успел сказать, как на балках послышался шум и с потолка посыпалась штукатурка. Подняли головы гость и хозяин, а с балок что-то бросили, да так метко, что прямо гостю в лицо. Платье хозяев тоже было запачкано и осквернено. Гость и хозяева весело рассмеялись и превратили все в шутку. Цзи И-цзы омыл лицо и ушел. Так он был посрамлен.

Один человек посоветовал Лю Чи-гоу:

— Коль скоро черт крадет у вас съестное, отравите его. Выставьте ему какую-нибудь посудину с едой, но прежде влейте в чашку ядовитого зелья.

Лю Чи-гоу пошел к тому человеку, сварил у него два шэна сока ядовитого растения егэ и тайно принес зелье домой. Вечером на всю семью приготовили рисовую кашу, съели, а что осталось, сложили в чашку и подлили в чашку яду. Затем закрыли чашку тазиком и оставили на столе… Только люди угомонились, вошел черт. Снял тазик и начал жрать. А как доел, бросил чашку на пол и ушел. Через мгновение на крыше черт начал блевать, непристойно и гневно ругаться, а потом бить по крыше палкой. Лю Чи-гоу готов был защищаться и даже драться, но выйти из дому все же не посмел. После четвертой стражи все стихло.

Когда Чэнь Цзи из Бацю, что в округе Лулин, стал служить в городской управе, его жена, урожденная Цинь, осталась дома одна. Стал ходить к ней какой-то человек. Росту в нем много более чжана, собой видный и чинный. Халат его переливался всеми цветами радуги — от бирюзы до вишни. Сияние его красоты и великолепие платья было ослепляющим. Впервые Цинь повстречала его у горного потока. Только подошли они к месту, удаленному от людских троп, почувствовали друг к другу влечение и сблизились. Тот человек ходил к Цинь несколько лет. Соседи с северной стороны не раз видели, что подойдет Цинь к потоку — на небе тотчас радуга. Однажды вместе с тем человеком Цинь появилась у потока. Он зачерпнул золотым кувшином воды, и они ее выпили. Вскоре Цинь понесла и родила. Ребенок по виду был обычный, только крупный. Наконец, Чэнь Цзи воротился на побывку. Цинь испугалась, что муж увидит ребенка, и посадила его в глиняный чан. В тот же день поднялся ветер, пошел дождь, небеса потемнели. Соседи видели, что над домом Цинь спустилась радуга и приняла облик человека. Тот человек дал ей золотой кувшин, мешок вишневого цвета и велел прикрыть ребенка.

— Сын мал, не могу взять с собой. Не одевай его, пока за ним не приду. Сам его одену, — сказал и велел в положенное время кормить грудью.

Вскоре тот человек пришел за сыном. Опять поднялся ветер, опять пошел дождь, и опять небеса потемнели. Но уже две радуги поднялись в небо из дома Цинь.

Через несколько лет сын пришел повидать мать. Цинь шла по полю, увидала у потока две радуги и испугалась. В тот же миг предстали перед ней оба — отец и сын — и сказали:

— Это мы, не бойся.

Больше ни он, ни сын не приходили.

Как-то спозаранку Шэи И из Куйцзи вышел на дорогу. Прохожих не было. Вдруг на иве за воротами увидал он человечка: росту два чи, не более, платье ярко-красное, а на голове убор царский. Человечек язычком слизывал с листьев росу. Довольно долго предавался он своему занятию. А когда заметил Шэн И, смутился и тотчас сделался невидим.

В третьем году правления династии Сун под девизом «Вечное начало» служанка наньканского князя Се^{294} шла по дороге. Повстречался ей черный пес и сказал:

— Посмотри, кто идет за мной!

Служанка подняла голову и увидала верзилу в чжан и три чи росту, был он о двух головах. Служанка перепугалась и кинулась домой. Пес и тот двухголовый припустились следом. Едва служанка вбежала в ворота, крикнула домашним, чтоб попрятались.

Спросила пса:

— Зачем пришли?

Пес ответил:

— Есть хотим.

Приготовила им поесть. Принялись они за еду, а как доели, двухголовый вышел. Служанка сказала псу:

— Твой приятель ушел.

Пес ответил:

— Нет, он здесь, скоро воротится.

Долго пес и двухголовый не уходили, а потом исчезли, будто в воду канули. Служанка еще не знала, что семья и домашние, укрывшиеся в задних покоях, все до одного умерли.

При правлении династии Сун жил в Сянчэне некий Ли И. Про его отца рассказывали такую историю. Был в тех местах дом, который считался несчастливым, ибо всякий, кто в нем селился, непременно умирал. Отец Ли И не верил в оборотней и нечисть, он купил тот дом и благополучно и счастливо прожил в нем немало лет. Дети и внуки его процветали, а сам он получил должность правителя области с жалованьем в две тысячи даней риса в год. Собрался он ехать к месту новой службы, а перед самым отъездом пригласил на пир всю близкую и дальнюю родню. Принялись гости за вино и яства. Тут отец Ли И возьми и скажи:

— Не знаю, есть ли в Поднебесной бесовское лихо? Вот дом этот прежде пользовался недоброй славой, а я счастливо и спокойно прожил в нем долгие годы, а ныне даже утвержден в высокой должности правителя. Где же черти и оборотни? Отныне этот дом — счастливое место. Каждый, кто в нем поселится, сможет жить спокойно, и ничто не будет тому препятствовать.

Сказал и направился в отхожее место. В тот же миг на стене появилось некое существо по величине с циновку, в высоту пять чи и белизны необычайной. Воротился отец Ли, выхватил меч и рассек ту тварь надвое. Тварь вмиг превратилась в двух оборотней. Он снес тем двоим головы, но вместо двух стало их уже четверо. Выхватили оборотни мечи и зарубили старшего Ли. Потом с мечами вошли в комнаты и убили всех сыновей и младших братьев Ли. Всякий, кто носил фамилию Ли, встретил здесь свой конец. Людей из других родов не трогали. Только Ли И, в ту пору еще младенца, кормилица спрятала за пазуху, вынесла через заднюю дверь и укрыла у чужих людей. Один он и сумел избегнуть кары. Ли И носил прозвание Цзинь-чжэнь. В чинах дошел до правителя области Сяндун.

В годы правления династии Сун некто Ван Чжун-вэнь служил в Хэнаньской управе писцом. Жил он к северу от Коуши. Как-то возвращался домой берегом озера. Вдруг видит, что за его повозкой бежит белый пес. Ван Чжун-вэнь пожалел пса и хотел взять его с собой. Но тот вдруг изменил облик и стал походить на Фан-сяна:^{295} глаза красные, словно огонь, белые зубы гладкие, будто отполированы, меж зубов язык вываливается. Ну, просто страшилище! На Ван Чжун-вэня напал страх. Стал он вместе с рабом бить пса, да не одолели его — удрал поганый. Ван Чжун-вэнь рассказал об оборотне домашним, те пошли поглядеть на пса, но не нашли. Через месяц или более того Ван Чжун-вэнь опять повстречал белого пса. Кинулись вместе с рабом бежать, да неподалеку от дома оба споткнулись и тут же умерли.

Случилось это в годы «Справедливости и процветания»^{296} правления дома Цзинь. Некий Гэ Хуай-фу из Ушана остановился на ночлег в доме родни своей жены. В третью стражу какие-то двое с факелами подошли к ступеням дома. Гэ Хуай-фу подумал, не злодеи ли, и вышел прогнать. Только замахнулся палкой, как те оборотились мотыльками и вспорхнули. Потом вдруг ринулись на него с размаху, угодив ему прямо под мышки. Гэ Хуай-фу упал и тут же умер.

Случилась с Чжугэ Чан-минем в пору его богатства и знатности одна история: в первую луну десять ночей кряду он в испуге вскакивал и принимался размахивать руками, будто дрался. Однажды Мао Сю-чжи ночевал у него, увидел его таким, перепугался и спросил, с чего это тот мечется. Чжугэ Чан-минь ответил:

— Привиделась мне какая-то тварь. Черная, в волосах, ног не различишь. В ней столько силы, что никто, кроме меня, не может ее одолеть.

После того случая он сменил не одно место, но теперь на опорных столбах и балках чудились ему змеи. Приказывал он своим людям рубить их мечами. Только заносили меч — змеи исчезали, но потом опять вылезали. В другой раз Чжугэ Чан-минь велел прибить одну из них вальком. Змея заговорила по-человечески, да слов разобрать не сумели. В тот день на стене еще выступила огромная рука: в длину поболее восьми чи, толщиной не в один обхват. Чжугэ Чан-минь велел людям рубить ее. Вмиг рука стала невидима. А в скором времени Чжугэ Чан-миня казнили.

Матушка Юй Цзиня из Синъе занемогла. Трое ее сыновей прислуживали больной. Как-то средь бела дня зажгли огонь и увидали, что завязки на ее пологе то сами собой завяжутся, то развяжутся. Так было три, а то и четыре раза. Потом под кроватью забрехал пес, но как-то необычно. Всем домом искали пса, не нашли. Зато на полу увидали мертвую голову: волосы торчком, глаза выпучены. Мерзость! Домашние были в страхе. Не прикасаясь к голове руками, вынесли ее за дверь и зарыли в саду. На следующий день пошли поглядеть — а оба глаза торчат из-под земли. Вновь закопали — а голова опять вылезла. Тогда зарыли поглубже и холмик обложили кирпичом. Больше голова не вылезала, но на следующий день опочила матушка Юй Цзиня.

На пятом году под девизом «Вечное благополучие»^{298} правления династии Цзинь некий Гао Жун с отрядом оборонял Гаопин. То как раз было время, когда бандиты Цао И мутили народ^{299}. Для защиты от разбойников местные жители строили укрепления. Вот как-то увидали они в горах огонь. Вначале поднялся столб пыли, а потом занялось пламя, не менее чем чжанов десять в высоту. Огонь палил верхушки деревьев, грохот сотрясал горы и долину, был слышен топот коней и звон мечей. Защитники Гаопина были в смятении. Гао Жун посчитал, что пришел Цао И, принял решение сразиться с ним и повел отряд в горы. Но ни в горах, ни в долине никого не встретил. Воины вернулись. На другой день пришли на прежнее место — никаких следов пепелища. Только на склоне горы лежали ровно сто скелетов.

У Не-ю по прозванию Вэнь-ти, уроженец уезда Синьгань, что в Юйчжане, в молодые годы был беден. Часто ходил он на охоту. Вот как-то ночью вышел он из дому и при свете факелов увидал белого оленя. Спустил стрелу и подранил. Наутро пошел по следу крови, но оленя не нашел. Притомился от голода и лег под катальпу. Посмотрел ненароком вверх и увидал на дереве среди ветвей стрелу. Пригляделся — его стрела. Подивился и пошел домой. На другой день запасся провиантом и привел всех домашних с топорами, чтобы срубить катальпу. Стали рубить, а из дерева — кровь. У Не-ю сделал из катальпы две доски и положил их вместо мостков над ручьем. Доски были точно живые, то погружались в воду, то всплывали. Если всплывали, в доме У Не-ю случалась радость. Как-то У Не-ю ждал гостя и сам вышел на мостки, но на середине потока доски вдруг стали погружаться, и гость сильно перепугался. У Не-ю прикрикнул на доски, и те послушно всплыли. С той поры, как У Не-ю срубил катальпу, исполнялось всякое его желание: хотел получить новую должность — получал. Так дослужился он до правителя области Даньян. Пробыл на новой службе год, и мостки вдруг сами приплыли к нему в уезд Шитоу. Тамошние служители доложили:

— По волнам приплыли какие-то доски и вошли в Шитоускую гавань.

— Наверняка не случайно, — изумился У Не-ю и немедля отказался от должности. Сел в лодку, запер двери каюты и поехал домой. Доски захватили лодку с бортов и за один день домчали его до Юйчжана, а потом уплыли против течения. У Не-ю посчитал то за дурной знак. И действительно, в тот год в его семье было много несчастий.

По сей день в двадцати ли к северу от города Синь-гань у потока Фынси стоят сваи. Говорят, те самые, что были вырублены У Не-ю из катальпы. Волны прибили доски как раз к тому месту, где некогда У Не-ю срубил дерево, из них выросла новая катальпа. Вот только ветви у нее свисают.

Некий человек из Даньяна по имени Шэнь Цзун жил в уездном городе и промышлял гаданием. В год под девизом «Справедливость и процветание» левый полководец^{300} князь Тан охранял Гушу. Он любил охоту и был мастер ставить ловушки на тигров. Как-то к Шэнь Цзуну явились двое. Один был на коне и в кожаных штанах, другой пеший и тоже в кожаных штанах. Отдали они Шэнь Цзуну десяток с небольшим монет, завернутые в бумажку, и попросили погадать: «Ждет ли их удача, если идти на запад, или лучше идти на восток?»

Шэнь Цзун раскинул триграммы, и они сложились так, что он сказал им:

— Счастье на востоке. Пойдете на запад — не будет добра.

Те двое попросили воды. Как потянулись губами к чашке, стали походить на зверей. Тут же пошли на восток. А через сотню шагов и тот, что был на коне, и тот, что шел пешим, вдруг оборотились тиграми.

Впоследствии тигры стали свирепы необычайно.

В годы правления дома Цзинь под девизом «Возвышение и спокойствие» один человек ушел в горы стрелять оленей и провалился в глубокую яму. В яме жили медвежата. Когда в берлогу пришла медведица, она долго в упор разглядывала его. Охотник решил, что зверь непременно его загрызет. Но медведица раскопала припрятанные плоды, дала каждому медвежонку равную долю, а то, что осталось, положила перед охотником. Тот был голоден и, хотя до смерти испуган, начал есть. Медведица и человек привыкли друг к другу. Каждое утро медведица отправлялась на поиски еды, а воротившись, кормила медвежат и охотника. Оттого он не умер с голоду. Скоро медвежата выросли. Медведица посадила каждого на спину и вынесла из ямы. Охотник решил, что придется ему, видно, умереть в этой яме, ибо сам не мог из нее выбраться. Но медведица вернулась в берлогу и села перед охотником. Человек разгадал ее намерения. Он обхватил руками медведицу, и она прыгнула наверх. Так, благодаря зверю, спасся охотник.

В годы «Великого начала» правления дома Цзинь у вождя племени динлин^{301} по имени Чжай Чжао в женских покоях жила макака. Покои были как раз против дома с певичками. Случилось всем певичкам разом забеременеть, причем каждая родила тройню. Едва младенцы вышли из чрева, давай сразу прыгать да плясать. Тут только Чжай Чжао уразумел, что это не иначе как проделки его макаки. Убил обезьяну и ее детенышей. Певички принялись лить слезы. Учинил им Чжай Чжао допрос.

— Был здесь один в тонком желтом платье и белой круглой шапке из шелка. Собой на редкость пригож, а смеялся и разговаривал совсем как человек, — сознались они.

Чжан Жань был родом из уезда Цзюйчжан, что в Куйцзи. Он отбывал в столице повинность и долгое время не был дома, где у него оставалась молодая бездетная жена и раб, который смотрел за хозяйством. Раб спознался с женой хозяина. В столице у Чжан Жаня был пес по кличке Улун — Черный дракон, резвый необыкновенно. Улун всюду следовал за своим хозяином. Как пришло время Чжан Жаню возвращаться домой, жена сговорилась с рабом его убить. Вот приехал Чжан Жань домой, принялась жена ему еду готовить. Только сели вместе есть, она и говорит:

— Великая разлука ждет нас, вы ешьте, ешьте.

Сказала так и засмеялась.

Не успел Чжан Жань взяться за палочки, как в дверях появился раб с луком и стрелой, уже вынутой из колчана. Изготовился и стал ждать, пока Чжан Жань поест. Чжан Жань заплакал и есть не стал. Бросил собаке мясо и сказал с мольбой:

— Не один год кормил тебя. Сейчас я умру. Можешь меня спасти?

Пес понюхал мясо, но есть не стал, а облизываясь, недвижно уставился на раба. Чжан Жань понял своего пса. Когда раб, торопя Чжан Жаня, на мгновение отвернулся, Чжан Жань хлопнул себя по колену и громко приказал:

— Улун! Взять его!

Повинуясь приказу, пес вцепился в раба и прокусил рабу потайное место. Тот выронил лук и упал. Чжан Жань выхватил нож и убил раба, а жену отправил в уездную управу, где ее казнили.

Когда Ван из Тайшу женился во второй раз, он взял в жены девицу из рода Юй. Она была молода и пригожа собой, а Вану шел шестой десяток. Он не любил ночевать дома, и это глубоко печалило его жену. Как-то ночью Ван неожиданно вернулся и начал с женой любезничать. А наступило утро, сел с ней завтракать. Тут как раз с улицы вошел раб, увидал их вместе, перепугался и пошел доложить настоящему Вану. Ван поспешил домой. Самозваный муж как раз собрался уходить. Оба Вана встретились в средней зале. Оба были в белых платьях и схожи собой — не отличишь. Настоящий Ван первым схватился за посох и стал бить самозванца. Тот в свой черед тоже начал колотить Вана. Оба кликнули сыновей и приказали пустить в ход кулаки. Сын Вана выскочил вперед и что было силы ударил самозванца. Глядит — а то рыжий пес. Тут же забили пса насмерть. В то время Ван служил помощником правителя округа Куйцзи. Стражники рассказали ему потом:

— Мы часто видели этого пса, он прибегал с востока.

Жена Вана от непомерного стыда занемогла и умерла.

Однажды некий Ду, человек из Цяньтана, плыл на лодке. День сменился сумерками, пошел сильный снег. Вдруг на берегу Ду увидал девицу в холщовом платье. Ду сказал ей:

— Почему бы не сесть тебе в мою лодку?

Тут же начал с ней блудить. Долго пребывала девица на лодке Ду, потом вдруг обернулась белой цаплей и улетела. Ду преисполнился отвращения, занемог и вскорости умер.

Некогда под горой Линьлюйшань стояло подворье. Всякий путник, что проходил в тех местах и останавливался на ночлег, непременно заболевал и умирал. Рассказывали, будто по временам на подворье появлялись мужчины и женщины в белом, числом не менее десяти, играли в кости и веселились. Вот как-то Чжи Бо-и остановился там на ночлег. Засветил свечу, сел и принялся читать нараспев священный канон. Ровно в полночь вдруг появились эти десять в белом, уселись подле и стали играть в кости. Чжи Бо-и украдкой осветил их — то была стая псов. Он встал и ненароком поджег свечой чье-то платье. Запахло паленым. Чжи Бо-и выхватил нож и пырнул наугад. Кто-то завопил человечьим голосом, но тут оборотился псом и издох. Остальные удрали.

Гу Чжань, что был родом из области У, как-то отправился на охоту. Дошел до холма и услыхал чей-то голос:

— Эх! Эх! До чего же я одряхлел!

Стал Гу Чжань с охотниками осматривать холм. На самой вершине разыскали они яму, где в стародавние времена, видно, была могила, и увидали в яме старого лиса — оборотня. Лис сидел на задних лапах, перед собой держал книгу, одну из тех, в которые обычно записывают счета, и, водя лапой по строчкам, что-то исчислял. Охотники спустили собак, и собаки затравили лиса. Когда взяли книгу и поглядели, оказалось, что это список женских имен. Против тех, с коими лис блудил, киноварью была поставлена метка. В списке было записано сто и еще несколько десятков женщин. Была среди них и дочь Гу Чжаня.

Во времена дома Сун всякий правитель, что заступал на должность в округе Цзюцюань, вскорости умирал. Случилось эту должность получить Чэнь Пэю из Бохая. Он был испуган, и новый чин его не радовал. Чэнь Пэй пошел к гадателю узнать, что ждет его — беда или удача. Гадатель сказал:

— Отдалите чжухоу, отпустите боцю — сумеете избежать беды. Сделайте так и не печальтесь.

Чэнь Пэй не уразумел смысла предсказания.

— Приедете к месту службы и все поймете, — сказал ему на прощанье гадатель.

Прибыл Чэнь Пэй к месту службы и узнал, что имя окружного лекаря Чжан Хоу, лекаря присутствия — Ван Хоу, а из охранников одного зовут Ши Хоу, а имя другого — Дун Хоу. Тут понял он, наконец, что «чжухоу» означало в предсказании «всех Хоу». Чэнь Пэй немедленно удалил этих людей.

Настала ночь, лег Чэнь Пэй на ложе и принялся размышлять над смыслом слов «отпусти боцю», ибо не знал он, что это. В самую полночь явилась к нему какая-то тварь и легла рядом. Чэнь Пэй набросил на нее одеяло, схватил. Тварь стала вырываться и оглушительно визжать. Люди, коим случилось быть подле, услыхали шум и с факелами бросились к правителю на помощь. Собрались уже убить, но тварь взмолилась:

— Поистине не было у меня дурных намерений, хотел лишь испытать нового правителя. Помилуйте меня, и за снисхождение отплачу вам глубокой благодарностью.

Чэнь Пэй тогда спросил:

— Что ты за существо? Почему бесцеремонно нарушаешь покой правителя?

Тварь ответила:

— Я по природе своей лис, мне уж за тысячу лет. Ныне принял облик черта, желая проявить свое волшебство, да пришлось узнать гнев и силу правителя, вот и попался. Прозвание мое Бо-цю. Случится у господина какая неприятность, кликните меня, в любой беде помогу.

Чэнь Пэй возрадовался:

— Так вот что означало в предсказании «отпусти боцю».

Немедля решил он выпустить Бо-цю. Только чуть приоткрыл одеяло, как что-то схожее с молнией и сияющее красным светом метнулось к двери и выскочило.

На другую ночь кто-то постучал в ворота. Чэнь Пэй спросил:

— Кто там?

Ответили:

— Бо-цю.

Спросил опять:

— Зачем пришел?

Ответили:

— Доложить о деле.

Опять спросил:

— О каком деле?

Услыхал ответ:

— На севере объявились злоумышленники.

Чэнь Пэй тут же послал на север своего человека и потом в соответствии с его докладом принял меры против разбойников. О всяком происшествии Бо-цю говорил Чэнь Пэю заранее. Вскоре в пределах его области были искоренены даже самые мелкие преступления, и люди стали именовать Чэнь Пэя «совершенномудрым». Прошло около месяца, и некий чжубо^{302} по имени Ли Инь спознался со служанкой правителя. Боясь, что Бо-цю выдаст его, Ли Инь замыслил убить Чэнь Пэя. Выждав, когда подле правителя никого не было, Ли Инь и все Хоу — Чжан, Ван, Ши и Дун — с палками ворвались к правителю, намереваясь его прикончить. Чэнь Пэй сильно испугался и завопил:

— Бо-цю! Спаси меня!

В тот же миг с устрашающим рычанием появилось неведомое существо. Оно крутилось, словно рулон красного шелка. Ли Инь и с ним все Хоу попадали на землю и лишились памяти. Их тут же связали. Учинили допрос. Все Хоу сознались в преступлении:

— Правитель Чэнь Пэй еще не прибыл, а Ли Инь уже опасался, что лишится чина. Он и подговорил нас убить правителя. Но тот нас изгнал, и дело не вышло.

Чэнь Пэй казнил Ли Иня и остальных. Бо-цю явился к Чэнь Пэю с извинением:

— Хотел сам прийти, доложить о развратных делах Ли Иня, да не успел. Пришлось правителю звать меня. Раскаяние и стыд снедают меня, хотя кое-чем я и помог господину.

Еще через месяц он пришел проститься:

— Ныне надлежит мне вознестись на небеса. Не смогу больше служить господину.

Тут же ушел, и с той поры его не видели.

В годы «Великого начала» правления дома Цзинь жил один ученый муж. Обещал он свою дочь в супружество некоему человеку из соседней деревни. Пришел срок невесте идти в дом жениха. Приготовили родители свадебный выезд и велели кормилице проводить девушку. Пришли они и увидали множество построек и ворот, словно то был княжеский чертог. На галерее встретил их румяный отрок с факелом. Он строго охранял женские покои, где были дивной красоты пологи и занавески. Как наступила ночь, обняла девушка кормилицу, слова вымолвить не может, только из глаз льются слезы. Кормилица потихоньку запустила руку за полог, а там змей, что столб в несколько обхватов. С ног до головы обвил змей девушку. Кормилица перепугалась — и бежать. Пригляделась к отроку, что охранял покои, — змееныш. Глянула на факел, а то — змеиное око.

В годы «Всеобщего благополучия»^{303} правления дома Цзинь Мао Бао исправлял должность правителя в округе Юйчжоу и держал оборону Чжучэна. Однажды его воин увидал на учанском базаре черепаху не более пяти цуней и совершенно белую. Он сжалился над ней, купил у торговца, принес домой и посадил в глиняный чан. Семь дней кормил ее, черепаха росла, росла и достигла едва ли не целого чи. Будучи милосердлив, воин принес ее на берег реки и бросил в воду. Поглядел ей вслед, пока не уплыла. Когда к Чжучэну подошли войска Ши Цзи-луна^{304} и город сдался, Мао Бао бежал из Юйчжоу. Путь ему преградила река. Всякий, кто пытался через нее переправиться, погибал. Мао Бао и его воин в латах и при мечах вошли в воду. Как погрузились в поток, почудилось им, будто ступили на каменную плиту, ибо вода доходила им только до пояса. Глянули вниз — под ногами белая черепаха. Та самая, которую некогда отпустил воин. Перевезла она воинов на противоположный берег. Потом высунула голову из воды, поглядела на них и быстро ушла на середину реки. Еще раз обернулась, опять поглядела и только тогда скрылась под водой.

В годы под девизом «Истоки процветания»^{305} правления дома Сун человек из Фуяна, некто Ван, поставил в стоячей воде бамбуковую вершу на крабов. На другой день пришел поглядеть, но увидал в верше только суковатую лесину в два чи от комля до сучка. В ловушке не осталось ни одного краба, все ушли через прореху. Ван починил вершу, а лесину выкинул. Назавтра опять пришел поглядеть, опять лесина в верше, опять верша разодрана. Ван еще раз починил вершу и снова выбросил корягу. На следующее утро все повторилось. Ван подумал, может то нечисть, оборотившаяся в лесину. Крепко обвязал он лесину под самый сук и положил в плетенку для крабов. Сказал при этом:

— Приду домой, изрублю и сожгу.

Не дошел он двух-трех ли до дому, как услышал в корзине шум, словно была в ней не одна коряга, а все сто. Пригляделся, а это некая тварь — лицо человечье, тело обезьяны и при одной ноге. Тварь заговорила с Ваном:

— Натура моя такова, что люблю я крабов. День за днем я портил твою снасть, влезал в вершу и съедал крабов. Виноват я перед тобой. Надеюсь, что простишь, откроешь плетенку и выпустишь на волю. Я ведь горный дух. Стану тебе помогать, отныне будут в твоей верше самые крупные крабы.

Ван сказал:

— Такие, как ты, если даже и сотворят единожды добро, все равно приносят зла больше — такова уж ваша природа.

Дух опять попросил выпустить его. Ван шел и не отвечал. Дух спросил:

— Как имя господина и какого он роду? Хотелось бы узнать.

Не переставая, спрашивал горный дух Вана, а Ван же шел и не отвечал. У самого дома дух сказал:

— Раз не отпускаешь меня и не называешь имя и род, то мне остается только умереть.

Ван пришел домой, развел в очаге огонь и сжег духа. Сразу стало тихо, ни звука. Местные люди называли ту тварь «одноногим лешим». Говорили, что, узнав имя и род человека, леший наслал бы на него порчу. Вот почему он так приставал к Вану с расспросами, ибо хотел погубить его и удрать.

На первом году правления самозваного государя Лю Цуна под девизом «Установление династии»^{306} в первую же луну случилось в Пиньяне землетрясение. Даосский монастырь Чунмингуань ушел под землю, и на том месте образовался пруд с водой, алой, будто кровь. Его красные испарения достигли небес, и тогда из пруда прямо в небо взмыл красный дракон, формой напоминавший угря, потом сияние озарило землю, и от созвездия Волопаса оторвалась летучая звезда и вошла в созвездие Цзывэй. Звезда упала в десяти ли от Пиньяна. Подошли к тому месту, а это не звезда, а кусок мяса в длину шагов тридцать, а в ширину — двадцать семь, от него вонью разило до самого Пиньяна. Не умолкая ни днем, ни ночью, в тех местах слышались плач и стенания. Через несколько дней государыня Цун-хоу, урожденная Лю, родила змееныша и неведомую зверюшку. Твари покусали людей и исчезли. Сколько их ни искали, не нашли. Однажды они появились около вонючего мяса, и в тот же миг умерла государыня Лю. Плач и рыдания, что были слышны в округе, тотчас прекратились.

^{307}

Чуский царь Вэнь-ван в юности питал пристрастие к охоте. И вот кто-то преподнес ему сокола. Вэнь-ван взглянул на того: когти и шпоры божественно великолепны, стати редкой, ничего общего с заурядною птицей.

На озере Облачных грез — Юньмэн для охоты расставили сети, дым подожженной травы заволок небо из края в край, стаи ловчих птиц наперебой хватали добычу. А тот сокол лишь шею вытянул, уставился глазом в небо и даже не думал бросаться на дичь.

Царь сказал:

— Мои-то соколы добыли уже более сотни птиц, а твой даже крыльев расправить не хочет. Уж не обманул ли ты меня?

Даритель же отвечал:

— Если б он годен был только на зайцев да на фазанов, разве ваш слуга посмел бы вам его поднести?!

Вдруг у кромки туч показалось некое существо — ослепительно белое, странных очертаний. Тут на соколе перья поднялись дыбом, и он взлетел — молнией вонзился в небо. Мгновение — и, словно снег, посыпались перья, кровь полилась вниз дождем, огромная птица пала на землю. Измерили ей крылья — несколько десятков ли в ширину. Никто из толпы не знал, что это за чудо.

Был в те времена благородный муж обширных познаний, он сказал:

— Это птенец птицы Пэн — гигантского феникса.

Тут царь Вэнь-ван со щедростью наградил того, кто преподнес ему сокола.

Однажды ханьский государь У-ди пировал с приближенными в Ночном дворце. Только отведали мясного отвара с просом, как до государева слуха донеслось: «Престарелый чиновник рискует жизнью, дабы высказать обиду». Государь поднял голову, однако в зале, кроме приближенных, никого не было. Долго искали слуги, наконец, на стропилах узрели старичка. Росту в нем не более девяти цуней, глаза красные, лицо в морщинах, волосы и борода совершенно белые. Старец был дряхл, едва держался на ногах и опирался на посох. Государь спросил:

— Как ваше имя и чьего вы роду, почтенный? Где ваше жилище? Что за невзгоды вы претерпели? На что пришли жаловаться?

Карлик с трудом спустился по колонне, отбросил посох, совершил поклон, но ни слова не сказал. Затем выпрямился, обвел взглядом залу, указал перстом на государевы стопы и неожиданно стал невидим.

Государь был изумлен и напуган. Не зная, что и подумать, решил про себя: «Дунфан Шо непременно знает старца». Тотчас повелел призвать Дунфан Шо, дабы тот все ему разъяснил. Дунфан Шо сказал:

— Имя старца Цзао Цзянь. Он дух стихий дерева и воды, летом обитает в укромных кущах, зимой — в реке. Ныне вы приказали соорудить дворец в тех местах, где его жилье. Видно, не хочет, чтоб возводили новый дворец.

Государь подивился, остановил топоры, а вскоре соблаговолил уменьшить повинности, взимаемые на сооружение дворцов и опочивален государыни.

Однажды У-ди прибыл на берег реки Хуцзыхэ. Из речной глубины до его слуха донеслись нежные песни и редкой красоты мелодии, они рождали в его душе умиротворение и покой. Вдруг пред государем возник тот самый старичок, которого нашли на стропилах, и с ним несколько юношей, тоже карликов. Все в одеждах цвета вишни и при кушаках из некрашеного шелка, а кисти на шапках и подвески на редкость изящны. Заклокотала река, и пред государем появился еще один человечек ростом побольше, чем остальные. Как ни странно, но его платье было сухо; под мышкой он нес какой-то музыкальный инструмент. Государь как раз ел, он прервал трапезу, велел посадить гостей пред своим столиком и вопросил:

— Не в мою ли честь эта музыка?

Старец молвил:

— Да, государь. Когда ваш престарелый подданный, презрев опасность, осмелился высказать обиду, он удостоился вашей милости, что простерлась меж высью небесной и твердью земной. Вы остановили топоры и тем сохранили в целости мое жилище. Вот почему решил я усладить вас музыкой!

Государь поинтересовался:

— А можно ли исполнить что-нибудь еще?

Старец ответил:

— Музыканты явились, отчего бы не исполнить?

В тот же миг человечек, что был повыше других, коснулся струи и запел песню. Чистые звуки, то высокие, то низкие, кружили среди стропил; они не отличались от тех, что можно услышать в мире людей. Тут еще два человечка задули в свои свирельки, сопровождая первого, и в лад полилась песня. Государь был восхищен, он поднял чашу с вином и произнес:

— Когда сам не добродетелен, разве удостоишься столь изысканного подарка, как эта музыка!

Тут старец и другие человечки поднялись и совершили положенные обрядом поклоны. Каждый из них выпил по нескольку шэнов вина, однако никто не опьянел. Государю поднесли пурпурную раковину; раскрыв створки, он обнаружил вещество, напоминающее говяжий жир. Государь молвил:

— Никогда не слыхал про такое.

Ему сказали:

— Дунфан Шо знает.

Государь попросил:

— А нельзя ли взглянуть и на жемчужину?

Старец тотчас повелел принести жемчужину под названием «Драгоценность из пещеры». По его приказу один из человечков погрузился на дно реки, вмиг вернулся и подал государю крупную жемчужину в несколько цуней в поперечнике. Сияние ее достигало самых дальних уголков Поднебесной. Государю она понравилась несказанно, и он залюбовался ею.

Тут старец и прочие человечки исчезли. Государь вопросил Дунфан Шо:

— Что же внутри этой раковины?

Дунфан ответил:

— Драконий мозг. Намажешь лицо — станешь краше. Женщинам еще и роды облегчает.

Как раз у одной дворцовой наложницы были трудные роды. Испытали средство — поистине чудодейственное. Государь взял немного жира, намазал лицо и пришел в восторг. Затем спросил:

— А почему жемчужина называется «Драгоценность из пещеры»?

Дунфан Шо сказал:

— На дне реки есть пещера, уходящая в глубину на несколько сот чжанов, в пещере обитает красная устрица, что родила эту жемчужину. Отсюда и название.

Государь был в глубоком восхищении от всех происшествий и покорен удивительными познаниями своего сановника.

В правление государя ханьской династии Мин-ди, в пятый год под девизом «Вечное спокойствие»^{308} жители Яньского уезда Лю Чэнь и Юань Чжао отправились за корой бумажного дерева в горы, именуемые Тяньтай — Небесные террасы. Заблудились и не могли отыскать дороги назад. Прошло тринадцать дней, их припасы иссякли, от голода они изнемогали, над ними нависла смерть. Вдруг вдалеке на горе заметили персиковое дерево со множеством плодов. Путь к нему преграждали отвесные скалы и глубокий горный ноток. Цепляясь за лианы и сплетения ползучих трав, кое-как вскарабкались они наверх. Каждый съел по нескольку персиков, и голод утих, силы восстановились. Потом, захватив чашки, они спустились с горы за водой, желая омыть руки и прополоскать рот. Смотрят на воду и видят: листок репы выплыл откуда-то из самой утробы гор, совсем свежий, только что сорванный. Стали лить на руки воду из чашки, а в ней — вареное кунжутное семечко.

— Оказывается, люди где-то совсем близко! — воскликнули они в один голос.

Тотчас же вошли в воду, двинулись против течения. Через два-три ли обогнули гору. Показался широкий ручей.

На берегу стояли две девы прелести необычайной. Увидали, как вышли те двое со своими чашками в руках, засмеялись и говорят:

— Молодые господа Лю и Юань поймали в чашку то, что мы сейчас потеряли!

Лю Чэнь и Юань Чжао никак не могли их признать. Но раз уж девы назвали их по фамилии, похоже — были когда-то знакомы. Обрадованные, приблизились к девам. А те говорят:

— Что же вы так поздно?

И, не мешкая, повели их к себе. Жилище дев вместо черепицы было крыто рублеными стволами бамбука. Под южной и восточной стеной стояло по широкому ложу. Над каждым висел темно-красный прозрачный полог. По углам полога свисали колокольчики, золотая и серебряная бахрома. Возле каждого ложа стояло по десять прислужниц. Девы распорядились:

— Поскорее готовьте еду! Господа Лю и Юань прошли через горные кручи, наверное, устали и голодны, хоть и отведали драгоценных плодов.

Угощались кунжутной кашей, вяленым мясом горного козла, говядиной — все было прекрасно, отменно вкусно. Когда угощение закончилось, стали пить вино. Появилась стайка девушек с персиками в руках.

— Поздравляю с прибытием жениха! — с улыбкой говорила каждая.

В хмельном угаре затеяли музыку, песни, но в душе у Лю и Юаня веселье то и дело сменялось страхом…

На закате велено было каждому идти отдыхать под свой полог. Девы пришли к молодым людям, слились, нежные девичьи голоса и учтивые речи отогнали печаль…

Через десять дней Лю Чэнь и Юань Чжао выразили желание вернуться домой.

— То, что вы попали сюда, — это счастливая доля, уготованная вам в прежней жизни, — отвечали им девы. — К чему возвращаться назад?

Молодые люди задержались еще на полгода. Но вот воздух, деревья и травы возвестили приход весны, сотни птиц запели, защебетали, на душе Лю и Юаня стало тягостно, с отчаянием они запросились домой.

Девы ответили:

— Грешное влечет вас к себе — что тут поделаешь?!

Затем кликнули уже являвшихся прежде девиц. Было их около сорока. Собрались все вместе, пели, играли, устроили проводы Лю и Юаня, указали обратный путь.

Когда Лю и Юань спустились с гор, их родные и приятели давно уж скончались, строения в городке стали другими, выглядели непривычно. Никто не знал пришельцев, и они никого не знали. Расспросили людей — разыскали потомков в седьмом колене. Тем доводилось слышать, что дальние их предки отправились в горы, сбились с пути и не вернулись.

А в восьмом году под девизом «Великое начало»^{309}, в правление династии Цзинь, Лю Чэнь и Юань Чжао внезапно ушли — неизвестно куда…

В ханьское время у некоего Юань Аня скончался отец. Мать велела Юаню взять курицу, вино и сходить к гадальщику, посоветоваться, где устроить могилу. По дороге повстречались ему три книжника, спросили Юаня, куда он идет. Тот им все рассказал. И сказали ему книжники:

— Мы знаем, где для могилы благоприятное место.

Стал Юань потчевать их вином, курятиной. Откушав, то дали Юань Аню совет:

— Хоронить надо здесь — тогда будут у вас вельможи из рода в род.

На этом и распрощались. Пройдя несколько шагов, Юань глянул назад — никого уж не видно. Тут только догадался, что то были духи. Отца он похоронил на том самом месте, где посоветовали книжники, и вскоре возвысился до звания первого министра, дети и внуки его благоденствовали, процветали. Говорят, пять князей было в его роду.

У Чэнь Цин-суня из Иньчуани за домом росло священное дерево. Многие обращались к нему с мольбами о счастье. Потом поставили храм и нарекли его «храмом Небесного духа». У Чэня был черный вол. И вот как-то раз услышал Чэнь голос с высоты:

— Мне, небесному духу, полюбился твой вол. Если не отдашь его мне — в двадцатый день грядущей луны придется убить твоего сына!

Чэнь отвечал:

— Жизнь человеческая предопределена, а предопределенное от тебя не зависит!

Настал двадцатый день, и сын Чэня умер.

Вскоре опять услыхал он голос:

— Если не дашь мне вола, в пятой луне убью твою жену!

И опять Чэнь Цин-сунь не отдал вола. В назначенное время его жена умерла.

В третий раз до него донеслись слова:

— Не отдашь вола — осенью убью тебя самого!

И опять он не отдал вола.

Настала осень, а он все не умирал. Неожиданно дух явился с повинной.

— Вы, господин, человек несгибаемый, — говорит, — во всем обретете великое счастье. Но прошу вас — молчите о том, что случилось. Если на земле и на небе узнают об этом, не избежать мне кары. Я — мелкий бес, которому довелось служить повелителю Судеб, сопровождая отлетевшие души^{310}. Я подсмотрел срок кончины вашей, господин, супруги и сына. Воспользовался этим, думая обмануть вас и выманить кое-что себе на пропитанье. И только! Надеюсь на ваше глубокое снисхождение. В книге жизни лет ваших — восемь десятков и три, в доме все будет согласно вашим желаниям. Бесы и духи — помощники вам и защита. Я тоже готов вам служить как раб и слуга. — И слышно стало, как дух отбивает земные поклоны…

Люй Цю с Восточной равнины, человек богатый и красивый собой, отправился как-то в лодке на Кривое озеро — Цюйэху. Вдруг поднялся ветер, плыть стало нельзя, он укрылся в зарослях болотной цицании. Видит — какая-то юная дева плавает в челноке, собирает водяные орехи, а платье на ней из листьев лотоса. Он спросил:

— Если ты, девушка, не бес, скажи, где раздобыла такую одежду?

Девица несколько смутившись, ответила:

— Разве господин не слыхал стихов:

Все еще сохраняя смущенный вид, она развернула челнок, поправила весло и, немного помешкав, поплыла прочь. Люй Цю пустил стрелу из лука ей вслед, видит: подбил выдру. Челнок же, на котором она плыла, весь оказался сплетенным из листочков ряски и водорослей…

Глядь — у высокого берега мать-старушка стоит, словно бы ждет кого-то. Заметив плывущую мимо лодку, спросила:

— Не видали ли вы, господин, девицу, что собирает водяные орехи?

Люй Ци отвечал:

— А вот она у меня за спиной! — И выстрелил снова. На этот раз убил старую выдру.

Живущие у озер или бывавшие там в один голос твердят: на озерах частенько встречаются девы, что собирают водяные орехи. Красоты, обаянья они неземного. Бывает — являются к мужчинам в дом, и многие вступают с ними в любовную связь.

Чан Чоу-ну из Восточного поречья, поселившись в уезде Чжанъань, зарабатывал на жизнь заготовкой камыша. Рвал камыш на берегу озера вместе с каким-то пареньком, а когда начинало смеркаться, оставался ночевать в шалаше на заброшенном поле. Как-то раз, когда солнце клонилось к закату, увидел некую деву. Лицом и сложением — редкая красавица, плывет себе в маленьком челноке по дорожке между водяными мальвами.

Забралась к Чану в шалаш и не собирается уходить. Чан стал с ней шутить. Загасили огонь, улеглись вместе. Чувствует: какой-то смрадный запах, да и пальцы слишком короткие. В ужасе догадался, что это оборотень. А женщина уже узнала, о чем человек подумал, заметалась, выскочила за дверь и там обернулась выдрой.

Ху Фу-чжи, живший в области Цяо, взял жену из рода Ли. Десять лет с лишним они не имели детей, и вот жена умерла. Убитый горем, плача, он произнес:

— Не оставить после себя живой плоти, которая бы о тебе скорбела, — что может быть хуже такого несчастья?!

Внезапно жена поднялась и села на смертном одре.

— Я так растрогана вашими, господин, страданьями и печалью, — промолвила она, — что тела моего до сих пор не коснулось тленье. Можете приблизиться ко мне, не зажигая фонаря или свечи, и, как поступали всю жизнь, соединить мужское и женское. Тогда я рожу для вас сына.

Закончив речь, она снова легла.

Фу-чжи, как ему было сказано, зажмурившись, впотьмах приблизился к умершей и совокупился с нею. Потом же со вздохом сказал:

— У мертвых все не так, как у живых. Сделаю-ка я ей отдельное жилище, и пусть лежит. Подожду сполна десять лун. А после предам земле.

Постепенно стал замечать, что тело жены теплеет. Словно бы и не умирала совсем. А по прошествии десяти лун действительно родился мальчик. Мальчика назвали Лин-чань — «Чудесно рожденный».

Тяо Ню из уезда Сян было десять лет с лишним, когда его отца убил местный житель. Одну за другой Тяо Ню стал продавать носильные вещи, купил на базаре нож и копье с трезубцем, строя планы, как отомстить за отца. Однажды встретил перед самой уездной управой убийцу, лезвием ножа настиг в толпе. Стражники схватили Тяо Ню. Уездный начальник, глубоко тронутый его чистыми сыновними побуждениями, пытался затянуть дело, подвести под помилование, дабы мальчик избежал наказанья. Ходатайствовал за него также в области, в округе. В конце концов добился, что дело прекратили совсем.

Впоследствии уездный начальник отправился на охоту. Преследуя оленя, углубился в заросли. А там было много старых, глубоких волчьих ям. И конь устремился к ним. Вдруг показался какой-то старик. Поднял палку, ударил коня. Конь в страхе отпрянул, олень умчался. Начальник рассвирепел, натянул лук, собираясь застрелить наглеца.

Старик же промолвил:

— Здесь волчьи ямы. Я побоялся как бы вы, господин, не разбились.

— Кто ты такой? — вскричал начальник.

Старец, преклонив колени, ответил:

— Селянин, отец Тяо Ню. Был растроган тем, что вы, господин, оставили сына в живых, и явился поблагодарить вас за милость! — сказал и исчез.

Начальник всю жизнь помнил этот таинственный случай. Оставаясь на службе несколько лет, много сделал доброго для простого народа.

На границе округа Дай стояла одинокая беседка, в которой то и дело появлялась всякая нечисть. Нельзя было ни зайти в нее, ни, тем более, остановиться на ночлег. Но вот как-то раз забрел в беседку, напевая песенку, некий чжушэн^{311} и пожелал остаться там на всю ночь. Сторож пытался было его отговорить, но чжушэн ответил:

— Ступай! Обойдусь без тебя!

Сказал и, устроившись поудобнее, принялся за свой ужин.

Настала ночь. Послышались звуки музыки — то бес играл на свирели с пятью ладами. Но он был однорук, и справиться со свирелью ему никак не удавалось. Чжушэн не выдержал, прыснул со смеху и сказал:

— Ведь у тебя же только одна рука, где тебе совладать со свирелью? Дай лучше я сыграю.

— Вы что же, почтенный, полагаете, что у меня пальцев мало? — спросил бес. Тут он вытянул руку — и тотчас десятки пальцев полезли из нее.

Чжушэн смекнул, что сейчас самое время ударить. Выхватил меч и рубанул по руке. Смотрит — а перед ним старый петух в окружении кур и цыплят…

Военачальник области Сюньян увидел во сне женщину, стоявшую перед ним на коленях. Не дожидаясь его вопроса, она заговорила первая:

— Когда-то я была похоронена возле реки, теперь же мою могилу совсем затопило. О, если бы мне обрести спасенье! Не в моих силах дарить богатство и знатность, но я могу сделать так, что вы, господин, избежите несчастья…

Тогда военачальник задал вопрос:

— А как узнать, где могила?

Женщина отвечала:

— У края песчаной косы вы найдете заколку для волос в виде рыбы. Я похоронена там.

На следующее утро военачальник пустился на розыски. Наконец, заметил разрушенный могильный курган, на нем — заколку для волос. Перенес останки усопшей на сухое, высокое место, похоронил. А через десять с чем-то дней, когда военачальник подъезжал к Восточному мосту, быки понесли прямо в реку. Повозка нависла уже над обрывом, как вдруг быки попятились назад, — и беды не случилось.

У Косого холма жил человек, имя и фамилию которого я позабыл. Однажды возвращался он из столицы домой. Вот-вот уже солнце зайдет, а до дома еще не добрался. Пошел дождь, он укрылся в каком-то вместительном строении. Когда дождь прекратился и засияла луна, вдали заметил девушку, которая приблизилась к дому, где он ночевал, и стала под самым карнизом. Со скорбным вздохом распустила шнур, завязанный вокруг талии, привязала его к стрехе крыши и удавилась. И показалось ему, что над карнизом кто-то стоит и тянет за шнур. Тогда, подкравшись, обрубил он ножом петлю и ударил того, на крыше. Видит — в западную сторону побежал бес… Лишь на рассвете дыхание вернулось к девушке, и она сумела вымолвить:

— Мой дом там, впереди!

Опираясь на своего спасителя, вернулась к себе домой, рассказала родителям о том, что с нею произошло. Те подумали: «Быть может, случилось так по предопределению Неба?» И отдали дочь в жены ее спасителю.

В Хуннуне, в доме Сюй Цзяня остановился на ночлег путник, прибывший издалека. Была у него лошадь. Среди ночи испугалась чего-то, стала брыкаться. Путник забеспокоился, оседлал лошадь и съехал со двора. Что-то неясное длиною в чжан с лишком все время следовало за лошадью по пятам. Путник выстрелил в преследователя из лука. Послышался такой звук, словно бы он попал во что-то деревянное. Когда рассвело, отыскал это место и видит: валяется толкушка для риса, пронзенная его стрелой…

Однажды Лю Сун увидел у себя дома беса. Выхватил меч и ударил его. Бес побежал, Лю Сун пустился в погоню. Наконец, настиг его высоко в горах. Бес лежал на скалистом уступе в окружении своих собратьев. Лю Сун — к нему, стал теснить его к краю, стараясь пронзить мечом. Вся бесовская стая бросилась наутек. Кинули и ступку и пест, в которой толкли для раненого беса лекарство. Лю Сун все захватил с собой и вернулся домой. Когда он готовил потом для кого-нибудь снадобье, то обязательно брал щепотку из этой ступки. И не было случая, чтобы оно не помогло.

Ма Чжун-шу и Ван Чжи-ду, оба из Ляодуна, знали друг друга очень близко. Ма умер первым. На второй год призрак его неожиданно явился Ван Чжи-ду и сказал:

— Я, по несчастию умер рано, но постоянно думал о вас. Вспомнил, что у вас, уважаемый, нет жены, и решил ее для вас раздобыть. В двадцатый день одиннадцатой луны приведу ее в ваш почтенный дом. Вы же только подметите, приберите, постелите постель и ожидайте.

В назначенный день Ван Чжи-ду, таясь от домашних, прибрал в доме, все приготовил. Внезапно поднялся ураган. Среди белого дня начало смеркаться. На закате ветер утих. А в спальном покое вдруг откуда ни возьмись повис красный полог. Открыли его, заглянули внутрь, а на постели — женщина, красивая, благородного вида. Лежит — дыхание едва заметно. У всех в душе и на лицах смятенье и испуг, не смеют приблизиться. Ван Чжи-ду выступил вперед, и женщина тотчас очнулась от обморока, села.

— Кто вы? — спросил Ван Чжи-ду.

Женщина отвечала:

— Я из Хэнани — Южного заречья, отец мой — правитель области Цинхэ. Только что должна была состояться моя свадьба, но неведомо почему я вдруг оказалась здесь.

Ван Чжи-ду рассказал ей все без утайки.

— Значит, Небо приказывает мне быть вашей женой, господин, — ответила на это женщина.

Так они стали мужем и женой. Когда отправились навестить родных женщины, те несказанно обрадовались и, тоже решив, что само Небо предназначило молодых друг для друга, дали согласие на брак. А вскоре у них родился мальчик, который впоследствии сделался правителем Южной области — Наньцзюнь.

^{312}

Янь Юань и Цзы-лу^{313}, ученики Конфуция, сидели у ворот. Вдруг перед ними появился призрак и пожелал увидеть Конфуция. Его глаза сияли, будто два солнца, облик был исполнен величия. У Цзы-лу сознание помутилось, уста словно сковало. Янь Юань же надел туфли, выхватил меч и бросился на призрака, крепко ухватив его поперек живота. Призрак тут же оборотился змеей, и тогда Янь Юань разрубил ее. Конфуций вышел поглядеть и сказал со вздохом:

— Храбрый не знает страха, мудрый не ведает сомнений, тот, кто человеколюбив, непременно бесстрашен, но храбрый не всегда гуманен.

Как-то Конфуций бродил по горам. Цзы-лу, которого он послал за водой, у источника столкнулся с тигром и вступил с ним в борьбу. Он ухватил тигра за хвост, оторвал его и спрятал за пазуху.

Набрав воды, Цзы-лу вернулся к Конфуцию и спросил его:

— Как убивает тигра муж наивысшей храбрости?

Учитель ответил:

— Муж наивысшей храбрости хватает тигра за голову.

— Как убивает тигра муж средней храбрости?

— Муж средней храбрости хватает тигра за ухо.

— А как убивает тигра муж наименьшей храбрости? — спросил тогда Цзы-лу.

— Муж наименьшей храбрости хватает тигра за хвост.

Цзы-лу вынул из-за пазухи хвост, швырнул наземь и в гневе сказал Конфуцию:

— Учитель ведь знал, что к источнику ходят тигры, и все же послал меня туда, значит, он хотел моей смерти!

Затаив злобу на учителя, Цзы-лу сунул за пазуху камень. Потом он спросил учителя:

— Как убивает человека муж наивысшей храбрости?

— Муж наивысшей храбрости убивает человека кончиком кисти.

Цзы-лу опять спросил:

— Как убивает человека муж средней храбрости?

— Муж средней храбрости убивает человека языком.

Цзы-лу вновь спросил:

— Как убивает человека муж наименьшей храбрости?

— Муж наименьшей храбрости убивает его камнем, который держит за пазухой, — ответил мудрец.

Тогда Цзы-лу выбросил камень и с той поры всем сердцем стал почитать учителя.

Царевич Цяо был погребен близ столицы на кургане Маолин. Во время смуты какой-то вор разрыл могилу, но ничего там не нашел. Один лишь меч висел прямо в воздухе. Вор только протянул к нему руку, как меч завыл, словно дракон, и зарычал, будто тигр. Вор не посмел дотронуться до него, и меч взмыл в небеса. В «Книге небожителей» сказано: «Когда бессмертный покидает этот мир, то чаще всего меч заменяет его на земле. Пройдет пятьсот лет, и с мечом начнут происходить всякие чудеса». Так и случилось.

Император Цинь Ши-хуан мечтал увидеть то место за морем, откуда восходит солнце, и повелел он построить через море каменный мост… Говорят, правда, что не люди его строили, будто бы опоры моста поставил сам Повелитель моря. Цинь Ши-хуан, преисполненный благодарности к Повелителю, стал почтительно молить его о свидании. Дух ответил:

— Облик мой невзрачен. Если обещаете не рисовать меня, встречусь с вами.

Император поехал по каменному мосту и через тридцать ли встретился с духом. Один ловкач из государевой свиты украдкой начал рисовать ногой Повелителя моря. Тот в гневе закричал:

— Сейчас же убирайтесь!

Тотчас повернули коней. Передние копыта их еще ступали по мосту, а под задними он уже рушился. Но все же смогли добраться до берега.

Во времена правления Цинь Ши-хуана появилась такая песенка:

Когда Цинь Ши-хуан сжег конфуцианские книги и живьем закопал в землю ученых-конфуцианцев, он открыл могилу Конфуция, желая изъять из нее классические книги и комментарии к ним. Вскрыв могилу, увидели, что на стене склепа выцарапаны слова этой песенки. Государь был в великом гневе.

Однажды Цинь Ши-хуан отправился путешествовать на восток. Он поехал кружным путем, чтобы оставить в стороне местность Шацю — Песчаный холм. Видит — целая орава мальчишек сгребает песок в горку. Спросил, во что они играют, и те ответили:

— Делаем шацю — песчаный холм.

Вскоре после того Цинь Ши-хуан занемог, а немного спустя умер.

^{314}

Одному человеку из царства Лу надо было пройти через городские ворота. А в руках у него был длинный бамбуковый шест. Попробовал держать шест вертикально — не проходит, поперек — тоже не пролезает. Сколько ни ломал голову, не мог ничего придумать. Тут подошел к нему старик и говорит:

— Я хотя и не мудрец, однако немало повидал на своем веку. Переломи шест пополам — и пройдешь.

Прохожий внял его совету — и вошел в город.

Один человек питался только овощами. Но однажды он поел баранины. Во сне ему явился дух внутренностей и сказал:

— Баран-то истоптал весь твой огород.

Во времена Хань жил один человек. Он был уже в преклонных годах, но не имел детей. При своем богатстве он отличался скупостью: ходил в отрепьях, кормился одними кореньями. Чуть забрезжит — он уже на ногах, ложится — когда ночь опустится. Все, что наживал, копил, не зная меры, и ничего не тратил. Однажды сосед попросил у него денег в долг. Старик вошел в дом, взял десять медяков, но пока шел к воротам, припрятывал одну монетку за другой. Зажмурив глаза, он дал просителю всего пять монет и сказал со злостью:

— Я разорил свой дом, чтобы помочь тебе. Смотри не говори никому, а то еще кто-нибудь следом за тобой придет!

Внезапно старик умер. Поля и строения отошли в казну, а все добро досталось родне жены.

В царстве У жил некто Чэнь Хэн. Был у него младший брат по имени Цзюнь, по прозванию Шу-шань, человек известный, но от природы жадный, скупой. Когда сановник Чжан Вэнь был назначен послом в Шу, он зашел к Чэнь Цзюню проститься. Чэнь Цзюнь прошел во внутренние покои и долго не возвращался. Потом вышел и сказал Чжан Вэню:

— Хотел вам подарить на прощание кусок ткани, да не нашел грубой.

Чжан Вэнь восхитился его скупостью и даже пожалел, что не обладает таким качеством.

Яо Бяо и Чжан Вэнь отправились вместе по реке в Учан. В Цзянду они повстречали Чэнь Хэна из Усина. Его лодка стояла там в ожидании попутного ветра. У Чэнь Хэна вышла вся соль, и он послал к Яо Бяо слугу с письмом, прося одолжить сто мер, Яо Бяо от природы был резок и груб. Когда принесли письмо, он как раз беседовал с Чжан Вэнем и не ответил на просьбу. Прошло много времени. Наконец, Яо Бяо приказал слугам высыпать сто мер соли в реку и сказал при этом Чжан Вэню:

— Не жалко соли, жаль отдать ее другому.

Двое подрались, и один откусил другому нос. Пострадавший потащил обидчика в суд. Обидчик стал уверять, что тот сам себе откусил нос. Судья возразил:

— Ведь нос расположен выше рта, как же можно самому откусить его?

— Так ведь он встал на скамейку и откусил, — ответил обидчик.

Чжао Бо-гу был тучен и толст. Как-то летом лежал он на земле пьяный, и дети играли у него на животе. Один озорник стал совать ему в пуп сливы и вогнал штук восемь. Чжао проснулся, но ничего не заметил. Через несколько дней почувствовал боль: сливы сгнили, потек сок. Увидев, как течет из пупка, Чжао испугался и подумал, что умирает. Он велел жене и детям поделить между собой имущество и, рыдая, сказал домашним:

— Кишки мои сгнили, скоро помру.

На другой день из пупка вышли сливовые косточки. Тогда всем стало ясно, что это ребячьи проказы.

Младшая сестра Чжао Бо-гу была еще толще. Ее выдали замуж за некоего господина Вана, но тому ее полнота не пришлась по вкусу. Сославшись на то, что у нее нет женского естества, он отправил ее обратно к родителям. Потом она вышла замуж за Ли и тотчас понесла. И тогда людям стало ясно, что первый муж ее оклеветал.

Один человек варил бульон. Зачерпнул половником, попробовал — не соленый. Добавил соли. Попробовал из того же половника — опять не соленый. Так он добавлял соль несколько раз и высыпал в бульон шэн с лишком. Но солил-то он в котле, а пробовал из половника. Потому бульон и казался ему несоленым.

Человек из царства Чу нес на коромысле клетку с фазаном. Прохожий полюбопытствовал:

— Что это за птица?

Чусец решил над ним подшутить и ответил:

— Феникс.

Прохожий обрадовался:

— Давно слыхал про фениксов, и вот, наконец, довелось увидеть. Не продашь ли?

— Можно, — ответил тот.

Прохожий выложил тысячу лянов^{315} серебра, но чусец не отдал. В конце концов он уступил птицу за двойную цену. Купивший собирался поднести птицу чускому князю, но она к утру сдохла. Бедняге не так было жаль потраченного серебра, как взяла досада, что не смог сделать подарок князю. Слух об этом прошел по всему царству. Все думали, что феникс был настоящий и притом необычайно дорогой. О благом намерении чусца прослышал и сам князь. Он был польщен тем, что именно ему хотели поднести редчайшую птицу. Князь призвал к себе того человека и щедро одарил — дав в десять раз больше, чем стоил фазан.

В Пиньюани жил человек, который искусно врачевал горбатых. Он сам говаривал:

— Только одного из ста не могу вылечить.

Пришел к нему раз человек. Горб у него вбок — восемь чи, вверх — шесть чи. Принес лекарю щедрые дары и стал молить об исцелении. Тот приказал:

— Ложись!

Вскочил ему на спину и давай топтать горб. Горбун завопил:

— Ты меня убьешь!

— Важно вправить горб, а останешься ли жив — не моя забота.

Некто из царства Хань попал на юг в царство У. Тамошние жители угостили его вкусным блюдом из ростков бамбука. Ханец спросил:

— Что это?

Ему ответили:

— Бамбук.

Человек вернулся домой и принялся варить бамбуковую циновку, на которой спал. А та не разваривается.

— Проходимцы они, эти усцы, так обмануть меня, — пожаловался он жене.

Ху Юн из царства У был охоч до женской ласки. Взял в жены урожденную Чжан, лелеял ее и никогда с ней не разлучался. Вскоре, однако, она умерла. Вслед за ней почил и Ху Юн. Гробы с их телами домашние поставили в саду позади усадьбы, а через три года захоронили. И могильный холм очертаниями стал напоминать двух влюбленных. Людям казалось, будто это обнимающиеся на ложе супруги, и, глядя на холм, все улыбались.

Один человек из царства Ци отправился в царство Чжао, чтобы выучиться играть на гуслях сэ. Он усердно подражал учителю, но научился только передвигать колки, с тем и вернулся домой. За три года не сочинил ни одной мелодии. Земляки дивились. А пришелец из Чжао, узнав об этом, догадался, что тот просто туп.

Некий человек из царства У приехал в столицу. В его честь приготовили угощенье. Подали на стол сыр. Усец не знал, что это такое, и не стал есть, но его уговорили попробовать. Вернулся домой — начало рвать, почувствовал себя совсем разбитым и наказал сыновьям:

— Пусть уж я умру, как последний дурак, нечего досадовать, но вы, смотрите, будьте осторожнее, не ешьте что попало.

В доме одного тайюаньца ночью случился пожар. Начали вытаскивать вещи. Хозяин хотел вынести бронзовый котел-треножник, да по ошибке схватил утюг. Страшно изумился и закричал сыну:

— Чудеса! Огонь еще не лизнул котел, а ножки уже сгорели.

Юноша носил траур по отцу. Один добрый человек решил выразить ему соболезнование и спросил у людей:

— Что можно принести?

Люди ответили:

— Деньги, холст, зерно, шелк — что у вас есть.

Добряк принес меру бобов и поставил перед юношей.

— Другого нет ничего, — сказал он. — Хоть мерой бобов помогу вам.

Юноша зарыдал:

— Что мне делать?

Тот человек, решив, что речь о бобах, ответил:

— Можно сварить кашу.

Почтительный сын зарыдал еще сильнее. Тогда добряк сказал:

— Раз уж вы так бедны, принесу еще одну меру.

Один южанин отправился в столицу. А перед тем ему наказывали:

— Увидишь что — не спрашивай, как называется, а сразу ешь.

Пригласили его в один дом, только вошел в ворота, увидал во дворе конский навоз, поднес ко рту — отвратительная вонь. Не захотел идти в дом. Потом увидел на дороге выброшенные старые соломенные сандалии, решил попробовать — не лезут в рот. Обернулся к слуге и говорит:

— Хватит! Не всему, видно, верь, что люди говорят.

Вскоре он оказался в гостях у знатного чиновника, и в его честь подали пирожки на пару. Южанин взглянул на них и сказал:

— Не хотел бы обидеть вас, но я не ем то, что вижу впервые.

Один бедняк из земель Чу принялся как-то читать сочинения Хуайнаньского князя^{316}. Прочитал: «Богомол, подстерегая цикаду, прикрывается листком и делается невидимым». Тотчас же бросился к дереву и, задрав голову, стал высматривать листок с богомолом. И увидел-таки богомола, который, прикрывшись листком, подстерегал свою жертву. Чусец сорвал тот листок, но уронил его. На земле под деревом лежали опавшие листья, и он не знал, какой из них держал богомол. Человек сгреб листья в кучу и, захватив целую охапку, вернулся домой. Затем стал брать лист за листом и, прикрыв лицо, спрашивал жену:

— Ты меня видишь?

Жена сперва отвечала:

— Вижу.

Но через несколько дней ей это надоело, и она притворилась:

— Не вижу!

Муж возликовал. Пошел с листом на базар и, прикрывшись им, на глазах у всех стал хватать чужое добро. Стражники связали его и доставили в уездную управу. Начальник принялся разбирать жалобу. Чусец рассказал все по порядку. Чиновник расхохотался и не стал его наказывать.

Некто, собираясь нанести визит уездному начальнику, осведомился у его подчиненных:

— Что более всего любит читать ваш начальник?

Кто-то сказал:

— «Комментарий Гуньяна» к летописи «Весны и Осени»^{317}.

— Какие книги вы читаете? — поинтересовался начальник уезда, когда он явился к нему.

— Я изучаю «Комментарий Гуньяна», — ответил гость.

Тогда чиновник спросил его, кто убил Чэнь То^{318}. Посетитель долго молчал, а потом ответил:

— Честное слово, я не убивал Чэнь То.

Потешаясь над его невежеством, начальник спросил:

— Ну, а если не господин убил Чэнь То, то, позвольте узнать, кто же?

Посетитель страшно перепугался и, теряя туфли, бросился вон. Люди спросили, что случилось.

— Угодил я к господину начальнику на допрос — спрашивал меня по делу об убийстве. А я испугался, не знал, что и отвечать, еле вымолил прощение и удрал.

Один человек понес на рынок кусок мяса. По дороге зашел в отхожее место, а мясо повесил у входа. Вор схватил мясо, да убежать не успел. Торговец вышел и стал искать пропажу. Хитрый вор взял кусок в зубы и сказал:

— Что тут удивляться, коли ты повесил его на дверях? Вот если бы подвесил ко рту, как я, и держал зубами, так не пропало бы твое мясо.

Несколько односельчан взялись совершить траурный обряд, хотя и не знали ритуала. Один из них, что был побойчее, сказал своим землякам:

— Что я буду делать, то и вы делайте.

Пришли они на похороны. Первый простерся ниц на циновке, остальные за его спиной сделали то же самое. Тогда он пнул ногой того, что был ближе всех к нему, и сказал ему:

— Дурак!

Все остальные, решив, что так положено по обряду, пнули друг друга ногой и повторили:

— Дурак!

Самый последний оказался рядом с сыном покойного, он пнул его и тоже сказал:

— Дурак!

Жил глупый человек. У него умер тесть, и жена послала его в родительский дом выразить соболезнование. Дошел он до речушки и собрался ее вброд перейти. Снял один носок с ноги да загляделся на горлицу на дереве. Она кричит: «Бо-гу! Бо-гу!», и он стал повторять за ней. А про траурный обряд и позабыл. Пришел в дом тестя. Стоит, босую ногу под себя поджимает и бубнит: «Бо-гу! Бо-гу!» Смешно стало сыновьям покойного, а он им:

— Нечего смеяться! А ежели кто носок подобрал — пусть назад вернет.

^{319}

У Сюнь Цзюй-бо заболел друг. Сюнь долго за ним ухаживал. И случилось так, что в самую эту пору в те места вторглись разбойничьи орды^{321}.

— Уезжайте! — сказал больной. — Мне ведь нынче все равно умирать.

— Я приехал издалека, чтоб повидать вас, — ответил ему Сюнь, — а вы понуждаете меня бежать. Забыть о долге, чтобы спасти свою жизнь, — да разве может Сюнь Цзюй-бо так поступить!

И вот явились разбойники.

— Пришло великое наше войско, — сказали они Сюню, — и весь этот край опустел. Как же это ты, единственный из мужчин, решил остаться?

— Друг мой захворал, — ответил им Сюнь, — и я не могу его покинуть. А если вам нужна его жизнь, возьмите взамен мою.

И тогда разбойники сказали друг другу:

— Мы, не почитающие долга, вторглись в страну, где его чтут!

И, повернув войска, убрались восвояси. А во всем том краю с той поры стало спокойно.

Хуа Синь и Ван Лан, спасаясь от смуты, решили бежать в одной лодке. Некий человек стал проситься к ним в попутчики, но Хуа Синь поначалу воспротивился.

— Да отчего же не взять его? — удивился Ван Лан. — Ведь места у нас достаточно.

Когда же мятежники стали их нагонять, Ван Лан потребовал высадить спутника.

— Я предвидел это — оттого и колебался, — сказал Хуа Синь. — Но мы его взяли, и он нам доверился — так как же теперь, в трудную минуту, бросить его?!

И оставил человека в лодке. А современники узнали после этого случая истинные достоинства Хуа Синя и подлинную цену Ван Лану.

У Юй Ляна был злой, норовистый конь. Ему советовали продать коня, но Юй Лян возражал:

— Если продам, значит, кто-то другой его купит, — и с конем будет мучиться новый хозяин. Но разве подобает беду свою перекладывать на других! Когда-то, в давние времена, Сунь Шу-ао убил змею о двух головах^{324}, тревожась за тех, что могли с нею встретиться после него. А не в том ли и суть прекрасных старинных преданий — чтоб учиться на них?!

В ту пору, когда Жуань Юй поселился в горах Яньшань^{325}, была у него превосходная повозка, которую давал он всякому, кто ни попросит. Однажды кто-то из соседей хоронил мать и хотел одолжить у Жуаня повозку, но попросить не решился. Узнав об этом, Жуань вздохнул:

— Держу у себя повозку, а люди ее и попросить не смеют. На что же она тогда нужна?

И велел ее сжечь.

Инь Чжун-кань был правителем в Цзинчжоу, когда из-за разлива вод случился там неурожай. И вот за трапезою Инь обходился всего лишь пятью чашечками риса, воздерживаясь от каких-либо закусок и приправ. А если, бывало, из блюда упадет на циновку какая крупинка — он и ее подберет. Правитель тем самым желал наставить других в бережливости, а вместе с тем и следовал природной простоте и скромности в еде. Детям же и подчиненным не уставал внушать:

— Не думайте, что, получив под свое начало эту округу, я оставил прежние привычки. Я и теперь, став управителем, ни в чем не переменился. И запомните хорошенько: бедность привычна для ученого. И негоже ему, как говорится, «вскарабкавшись на сук, забывать о корнях»!

Когда Ван Гун вернулся из Гуйцзи, Ван Да^{328} пришел его навестить и, увидев, что хозяин сидит на тонкой циновке в пол дюжины чи шириною, сказал ему так:

— Вы только что с востока, и у вас, конечно, есть еще такие — не подарите ли одну?

Ван Гун промолчал. А когда Ван Да удалился, взял ту, на которой сидел, и велел отослать гостю. Сам же — так как других циновок в доме не было — уселся на простой подстилке.

Узнав об этом после, Ван Да сказал в великом смущении:

— Я-то думал — у вас их много, оттого и попросил.

— Вы, почтеннейший, плохо меня знаете, — ответил ему Ван Гун. — Я у себя лишних вещей не держу.

Те, что бежали за Янцзы^{329}, каждый погожий денек собирались, бывало, в Синьтине и пировали там, рассевшись прямо на траве.

Как-то раз Чжоу И, пировавший с другими, заметил, вздыхая:

— Вид — совсем как у нас, да только река и горы — не те.

И все, переглянувшись, разрыдались.

А Ван Дао^{330} воскликнул, вскипая от гнева:

— Вам бы всем встать, как один, за царский дом да отвоевать страну у врага. А вы — словно в плен угодили: только сидите да хнычете!

Как-то раз, когда военачальник Ван Си-чжи и великий наставник Се Ань прогуливались вместе по Ечэну, Се Ань поведал спутнику о давнем своем желании уйти от мира.

— Великий Юй^{332}, — сказал ему Ван Си-чжи, — был настолько усерден в делах управления, что руки и ноги его задубели от мозолей. Вэнь-ван^{333}, не оставляя досугу и дня, нередко забывал о пище. Ныне же, когда повсюду, куда ни глянь, следы вражеских становищ, должно, чтоб каждый отдал стране без остатка все свои силы. А праздные речи да пустые писания^{334} — только вредят и мешают. Не это нам сегодня нужно.

— Циньский дом, — ответил ему Се Ань, — взял на службу Шан Яна и погиб уже при втором государе^{335}. Неужто и его сгубило «празднословие»?!

Однажды Ван Мэн, Лю Тань и монах Дао-линь^{337} явились к Хэ Чуну с визитом. А тот, зарывшись в книги, даже не обернулся.

— Мы, — сказал Ван Мэн, — нарочно пришли к вам сегодня и привели Дао-линя — в надежде, что вы, отложив дела, разъясните нам темные речения мудрецов^{338}. Зачем же вы уткнулись в книги?

— А не читай я их, — ответил Хэ Чун, — зачем бы вы ко мне пожаловали?

И все нашли, что ответ превосходен.

Когда Цзо Сы сочинил свою «Оду о трех столицах», современники принялись поначалу всячески хулить ее и поносить. Огорченный Цзо Сы показал ее Чжан Хуа^{340}.

— Ваши «Три столицы», — сказал тот, — можно поставить рядом с чжанхэновыми двумя^{341}, но мир еще попросту не оценил вашего сочинения: надо представить его на суд знаменитому литератору.

И тогда Цзо Сы обратился к самому Хуанфу Ми^{342}. А тот, читая, только вздыхал от восхищения и тут же написал предисловие к оде. Вот тогда-то все те, кто отрицал да сомневался, подобрали, как говорится, полы и сами кинулись превозносить и подражать!

Юй Чань, сочинив «Оду о славной столице», преподнес ее Юй Ляну. А тот, движимый родственными чувствами, стал безмерно ее восхвалять, уверяя, что новую оду можно смело поставить рядом с «Двумя столицами» Чжан Хэна и «Тремя» — Цзо Сы. После чего все так и ринулись сочинять оды, а в столице по этой причине даже подорожала бумага.

Но великий наставник Се Ань сказал так:

— Ничего у него не получилось, и все это напрасный труд. Нахватал сколько мог у других — да только от собственной бесталанности и ограниченности так никуда и не ушел!

Как-то ночью великий наставник Сыма сидел с Се Цзин-чжуном в своих покоях. Небеса и луна были ясны и чисты — без единого пятнышка.

— Какая красота! — сказал Сыма и вздохнул в восхищении.

— А по мне, — возразил Се Цзин-чжун^{345}, — куда красивей кружева из мелких облаков.

На что наставник заметил шутливо:

— Видать, на душе у вас не все чисто — если хочется запятнать такую великую чистоту!

Ван Янь избегал панибратских отношений с Юй Гуем, тот же неизменно обращался к нему на «ты».

— Зачем вы так делаете? — спросил Ван Янь.

— Можешь обращаться ко мне на «вы», — ответил ему Юй Гуй, — а я с тобой буду на «ты»: ты делай по-своему, а я буду делать — по-моему!

Жуань Сюань-цзы любил рассуждать о том, существуют ли духи и привидения. И если кто-то утверждал, что души усопших могут являться перед живыми, он всякий раз возражал.

— Те, кто «встречался» с привидениями, — говорил Жуань, — уверяют, будто они одеты, как при жизни. Выходит, не только у мертвеца есть душа, но и у платья — тоже?!

Ван Хань, управляя Луцзянскою областью, снискал дурную славу алчностью своей и развратом. Однако Ван Дунь, желая выгородить брата, нарочно восхвалял его при народе^{348}.

— Старший мой брат, — говорил он, — творит в своей провинции много добра, луцзянцы его обожают.

Среди присутствующих оказался и Хэ Чун, в ту пору ведавший у Ван Дуня расчетными книгами.

— Вот я как раз луцзянец, — сказал он Ван Дуню, — и то, что довелось мне слышать, расходится с вашими речами.

Ван Дунь промолчал, очевидцы смутились. Один Хэ Чун остался, как и был, спокоен и невозмутим.

Как-то раз, когда было Ван Жуну всего лишь семь лет, повели его вместе с другими детьми на прогулку. Возле дороги увидели они сливу, ветки которой прямо ломились от плодов. Все так и кинулись к дереву, и только Ван Жун не двинулся с места. Когда же его спросили, отчего он не бежит вместе со всеми, Ван Жун ответил так:

— Дерево-то стоит у самой дороги, а слив на нем полно, — видать, они кислые.

Попробовали — так и оказалось.

Цзу Юэ дорожил своим богатством, а Жуань Фу — деревянными сандалиями. Оба сами вели хозяйство, в равной мере неся бремя домашних забот, и трудно было рассудить, кто хозяйничает умнее.

Пришел однажды кто-то к Цзу Юэ и застал его за разборкой вещей. Застигнутый врасплох приходом гостя, хозяин не успел прибраться: остались еще две корзинки с вещами. Цзу Юэ сунул их за спину да еще и пригнулся — чтобы лучше прикрыть. Вид у него был смущенный и недовольный.

А в другой раз пришли к Жуань Фу и видят: хозяин, вздув огонь, вощит свои шлепанцы. И говорит при этом:

— А я вот даже знать не знаю, сколько пар положено сносить за жизнь!

И вид у него — безмятежно-счастливый.

Тут-то и поняли — кто мудрее.

Когда Хуань Вэнь собрался в поход на Шу, все полагали, что придется ему нелегко: шуский правитель Ли Ши прочно сидел на троне, на котором сменилось уже несколько поколений его предков. К тому же путь войскам преграждали три ущелья в верхнем течении Янцзы.

И только Лю Тань сказал так:

— Он покорит Шу. Вы только взгляните, как он играет в кости: если в себе не уверен — не сядет играть.

Чи Чао и Се Сюань пребывали в плохих отношениях. А между тем Фу Цзянь, замыслив овладеть цзиньскими треножниками^{352}, захватил уже Лянскую область и горы Цишань и зарился на земли, что к югу от реки Хуай. Тогда-то двор и решил послать Се Сюаня в поход на Север, что вызвало немало разноречивых толков. И только Чи Чао сказал так:

— Он непременно добьется успеха. Когда-то я служил с ним вместе у Хуань Вэня и знаю, насколько он способен и усерден. Если дать ему развернуться, он непременно совершит нечто выдающееся.

И когда поход завершился великим успехом, все пришли в восхищение от этого предвидения и хвалили Чи Чао за то, что он, поступившись личной враждою, не стал умалять чужих достоинств.

Ван Мэн говорил, восхваляя Инь Хао:

— Он превосходит прочих не только своими достоинствами, но и тем, как он к своим достоинствам относится.

Юй Дао-цзи говорил:

— Лянь По и Линь Сян-жу^{355} уж тысяча лет как в могиле, а все как живые: вспомнишь — и сердце затрепещет. А Цао Чу с Ли Чжи^{356}, хоть и живут, — да те же мертвецы: будто заживо прозябают у Девяти истоков. Будь все такими, как они, — и никаких хлопот не надо: правь себе, завязывая узелки на веревках^{357}, как в первозданные времена. Да ведь, боюсь, тогда нас даже лисы с барсуками заедят!

Чжоу Чу из Исина в юные свои годы немало досаждал землякам озорством и лихим молодечеством. Да вдобавок еще в тамошней реке объявился дракон, а в горах — белолобый тигр. Все трое бесчинствовали и насильничали, как хотели: исинцы так и прозвали их «тремя напастями», а Чу почитали злейшей из всех.

И тут подговорил его кто-то убить дракона с тигром, втайне надеясь, что из трех бед останется лишь одна. Чу с маху прикончил тигра и, бросившись в воду, накинулся на дракона. А тот пустился наутек, проплыв, ныряя и всплывая, десятки ли, — но Чу преследовал его неотступно. Так прошло три дня и три ночи. Земляки сочли озорника погибшим и оттого возликовали еще пуще, — но Чу, управившись с драконом, вылез, наконец, из воды.

И вот, услыхав крики ликующих, он понял вдруг, как все его боялись, — и проникся раскаянием. Он отправился в У, к братьям Лу^{359}. Пинъюаньского Лу он уже не застал и свиделся только с Лу Юном, правителем Цинхэ. Чу рассказал ему все без утайки, добавив, что намерен исправиться, да только годы уже упущены и вряд ли он теперь чего-нибудь добьется.

— От древних, — сказал ему правитель, — остался нам завет: «Утром дознался до истины — и можно умирать хоть в тот же вечер». Перед вами же впереди долгий путь. Людей печалит лишь то, что устремления ваши еще не направлены в должную сторону, — о славе же вам беспокоиться нечего!

И Чжоу Чу, ревностно взявшись за исправление, стал под конец верным подданным и почтительным сыном.

Однажды Ван Жун, в ту пору уже главный цензор, разодетый в парадное платье, проезжал в своей легкой коляске мимо винной лавки старого Хуана. И, обернувшись к тем, кто ехал следом, сказал им так:

— Когда-то мы с Цзи Каном и Жуань Цзи^{360} кутили в этом кабачке и вместе бродили в бамбуковой роще. Но с той поры, как Цзи и Жуаня не стало, я угодил в мирские сети. Гляжу теперь на этот кабачок — рукой подать, а кажется, будто меж нами — горы и реки!

Братья Ван Цзы-ю и Ван Цзы-цзин тяжко занедужили, и первый умер Ван Цзы-цзин. Узнав об этом от прислуги, Ван Цзы-ю сказал спокойно:

— Так вот почему нет от него вестей. Он умер!

После чего потребовал коляску и поспешил на похороны брата, не проронив за всю дорогу ни слезинки.

Ван Цзы-цзин любил играть на цитре. И Ван Цзы-ю, пройдя к постели умершего, сел, взял в руки его цитру и заиграл. Но струны были расстроены, и Ван Цзы-ю, отбросив инструмент, воскликнул:

— Ах, Цзы-цзин, Цзы-цзин! Не стало тебя — не стало и цитры!

И, разрыдавшись, долго убивался по брату. А через месяц и сам умер.

Полководец Хуань не любил ходить в новом. Однажды после купания жена нарочно велела подать ему новое платье. Хуань вспылил и приказал немедля отослать платье обратно. А жена велела снова подать его мужу и передать на словах:

— Если в новом не походите, как же оно износится?

И Хуань, рассмеявшись, переоделся.

Проспавшись как-то раз и желая опохмелиться, Лю Лин спросил у жены вина^{363}. А та выплеснула вино на землю, разбила посудину и, залившись слезами, принялась попрекать мужа:

— Пьете, не зная удержу, только жизнь свою губите! Пора бы и перестать!

— Ну что ж, отлично! — сказал Лю Лин. — Да только самому-то мне трудно будет отвыкнуть: надо бы прежде помолиться богам и духам и дать перед ними обет воздержания. Но для этого нужны вино и мясо.

— Спешу исполнить повеление, — ответила жена и, расставив на алтаре, перед богами, вино и мясо, попросила мужа хорошенько помолиться и дать крепкий обет.

И Лю Лин, преклонив колени, стал молиться:

— О Небо, ты меня породило, ты же меня через вино прославило: в один присест могу выпить целую меру да сверх того еще полмеры — чтобы опохмелиться. А на речи жены — не обращай внимания!

После чего выпил вино, закусил мясом — и свалился мертвецки пьяный.

Жуань Сянь и дядя его Жуань Цзи проживали в южной части округи, а другие Жуани — в северной. Северные Жуани были богачами, а южные жили в бедности.

В седьмой день седьмой луны^{364} богатые Жуани вынесли на солнце, для просушки, целые вороха одежды — из тонких и узорных тканей, из парчи и кисеи. А Жуань Сянь вывесил во дворе, на шесте, свои холщовые штаны. Когда же вздумали его стыдить, отвечал так:

— Пускай хоть штаны повисят: не могу ж я нарушить обычай!

За безудержные чудачества современники прозвали Чжан Ханя вторым Жуань Цзи^{365}. Кто-то однажды сказал ему:

— Не век же тебе дурить — подумал бы лучше, как бы оставить после себя добрую славу.

— Чем прельщать посмертной славой, — отвечал Чжан Хань, — поднес бы лучше чарку вина — теперь!

Когда Су Цзюнь учинил свой мятеж, министр Юй Лян и трое его братьев бежали все вместе на юг^{366}. А пятому брату, Юй Бину, который губернаторствовал в У, пришлось спасаться в одиночку. Народ и чиновники оставили его, и только слуга не покинул Юй Бина: усадил его в лодку, укрыл циновками и вывез из города. Тем временем Су Цзюнь объявил за поимку Юй Бина вознаграждение — и того уже всюду усердно разыскивали.

Как-то раз слуга оставил лодку у островка неподалеку от города. А после, вернувшись под хмельком, ткнул в ее сторону веслом и сказал:

— Ищете губернатора, a он — тут.

Юй Бин так и обмер от страха. Но чиновник, ведавший розыском, видя, что лодка мала и плотно загружена, решил, что слуга просто врет спьяну, и даже проверять не стал. Так они проплыли по Чжицзяну и, добравшись до Шаньиня, остановились в доме семьи Вэй, где обрели приют.

Когда мятеж был усмирен, Юй Бин стал предлагать слуге любую награду, какую тот только пожелает.

— Я человек маленький, — сказал слуга, — не надо мне ни чинов, ни отличий. С малых лет всякий мною помыкал, а я даже ни разу не мог себе позволить как следует напиться с горя. Прикажите, чтоб до конца моих дней было б у меня вдоволь вина, — и ничего мне больше не надо. Вот все мое пожелание.

И губернатор велел построить для слуги просторный дом, накупил ему слуг и служанок и наказал, чтобы в доме — покуда жив хозяин — всегда держали сто мер вина. И все порешили, что слуга этот не просто расторопен и находчив, но и мудр.

Ван Цзы-ю, поселившись однажды в чьем-то на время оставленном доме, тут же велел посадить бамбук. Кто-то сказал ему:

— Ведь вы поселились здесь временно — так стоит ли утруждать себя подобными хлопотами?

Вместо ответа Ван долго насвистывал что-то и напевал. А потом указал на бамбук и промолвил:

— Разве можно хоть день прожить без друга!

Как-то ночью, в ту пору, когда Ван Цзы-ю жил в Шаньине, случился сильный снегопад. Ван Цзы-ю пробудился от сна, отворил двери, и велел подать вина. Вокруг все побелело. Он вышел побродить, читая нараспев стихи Цзо Сы о радостях отшельнической жизни. И, вспомнив о Дай Ань-дао^{367}, что жил у Шаньского ручья, тут же, немедля, отправился к другу на лодке. Добрался лишь под утро, дошел до ворот — и повернул обратно. Когда же спросили его, зачем он так сделал, ответил:

— Я был в настроении — оттого и отправился в путь. Настроение прошло — и я возвращаюсь обратно. Зачем же мне теперь встречаться с Даем?

Чжун Хуэй, человек большого ума и таланта, не был знаком с Цзи Каном. И вот однажды несколько тогдашних знаменитостей, собравшись навестить Цзи Кана, пригласили с собой и Чжун Хуэя.

Расположившись под могучим деревом, Цзи Кан ковал железо, а Сян Цзы-ци^{369} раздувал ему мехи. Хозяин усердно работал молотом, не обращая на гостей ни малейшего внимания, и за все время не перемолвился с ними ни словечком. Чжун Хуэй встал, чтобы уйти.

— Что ж ты такого слыхал про меня, если пришел? — спросил его Цзи Кан. — И что же такого увидел, если уходишь?

— Что слыхал, то слыхал, — ответил Чжун Хуэй, — оттого и пришел. А что видел, то видел, — оттого и ухожу.

Ван Цзы-ю служил у полководца Хуань Чуна в кавалерийском управлении.

— В каком ведомстве служишь? — спросил его однажды Хуань Чун.

— Не знаю, — отвечал Ван Цзы-ю. — Вижу иногда, как прогуливают лошадей, — похоже, что в лошадином.

Хуань полюбопытствовал, сколько лошадей находится в ведении Вана.

— «Лошадьми не интересуюсь», — ответил Ван, — откуда же мне знать — сколько?

Хуань спросил, много ли коней дохнет.

— «Про живых-то не знаю, — ответил ему Ван, — где уж мне знать про дохлых?»^{370}

Се Ань мечтал когда-то укрыться от мира в Восточных горах, но судьба не благоприятствовала желаниям: строгие повеления двора приходили одно за другим, — и пришлось ему, оставив помышления об отшельничестве, пойти на службу начальником приказа при полководце Хуань Вэне.

Однажды кто-то преподнес в дар Хуань Вэню целебные травы. Среди них оказалась и травка, именуемая «высокими помыслами». Хуань Вэнь показал ее Се Аню и заметил:

— Это зелье прозвали еще «мелкой травкой». К чему бы это у одной травы — сразу два названия?

Се Ань затруднился ответить. Зато Хэ Лун, находившийся рядом, откликнулся тут же.

— Это так просто, — сказал он. — Покуда ты в горах — у тебя и «помыслы высокие», а как покинешь горы — вот тут-то и станешь «мелкой травкой»!

Се Ань побагровел от стыда. А Хуань Вэнь, взглянув на него, рассмеялся:

— Хэ Лун, конечно же, не метил лично в вас. Но шуточка его весьма остра!

Хуань Вэнь, взяв Лоян, перешел через реки Сы и Хуай, дошел до северных окраин и поднялся со свитой на Пинчэнскую башню. И, обозрев Срединную равнину — Чжуньюань, промолвил с горечью:

— В том, что священный этот край захвачен был врагом и вот уже сотню лет лежит в руинах, повинны Ван И-фу^{373} и иже с ним!

На что Юань Ху опрометчиво возразил:

— Судьба сама созидает и рушит — и разве люди в том виною?

Хуань Вэнь нахмурился и, оглядев сидевших вкруг него, сказал так:

— Слыхали вы о Лю Цзин-шэне?^{374} Имел он здоровенную корову, в тысячу цзиней весом. Бобов и сена скотина эта сжирала вдесятеро больше, чем простая; когда же нужно было кладь отвезти куда-нибудь подальше — была слабее тощей коровенки. И когда вэйский У-ди^{375}, взяв Цзинчжоу, велел сварить эту корову и накормить солдат, все были только рады.

Он намекал на Юань Ху. Всем сделалось не по себе. А Юань Ху переменился в лице.

У Вэнь Цзяо умерла жена. А двоюродная его тетка из дома Лю во время смуты растеряла всю семью — осталась только дочь, весьма собою недурная и смышленая. Тетка просила Вэнь Цзяо приискать дочери жениха. Вэнь, сам втайне помышляя о женитьбе, ответил ей так:

— Хорошего зятя сыскать непросто; вот разве только такого — вроде меня. Что бы вы на это сказали?

— После всех этих смут и смертей, — ответила тетка, — хоть как-то прожить — и то уже было бы мне утешением на старости лет. А о том, что удастся найти такого, как ты, я и думать не смею.

Прошло немного дней, и Вэнь доложил тетке:

— Подыскал жениха: семья довольно родовитая, а сам жених в чинах ничуть не уступает мне.

И вручил ей подарок для невесты — нефритовое зеркальце с подставкой^{377}. Тетка была в восторге.

Совершили брачный обряд, обменялись подарками — и тут молодая, отбросив свой веер, хлопнула в ладоши и сказала с улыбкой:

— Я была уверена, что сватаетесь — вы. Так оно и оказалось.

А зеркальце это Вэнь Цзяо раздобыл в походе на северных кочевников, когда состоял старшим чиновником при Лю Куне.

Чи Цзянь накопил кучу денег — десятки миллионов монет. Сын же его Чи Чао в устремлениях своих был совсем не похож на отца.

Как-то утром явился он к родителю справиться о здоровье. В семействе Чи было заведено: младшие не смели сидеть в присутствии старших, и Чао говорил стоя. А затем перешел к денежным делам.

— Только это тебе от меня и нужно, — сказал Чи Цзянь. И, отворив двери сокровищницы, разрешил сыну брать оттуда в течение дня сколько захочет — полагая, что потеряет на этом какой-нибудь миллион-другой. А Чи Чао в один день ухитрился раздать родным, знакомым и друзьям почти все без остатка.

Когда Чи Цзянь узнал об этом, изумлению его и ужасу не было предела!

Ши Чун с Ван Каем^{379}, соперничая в роскоши, не знали меры в пышности одежд и колесниц, доходя в изощренности до пределов возможного. А цзиньский государь У-ди, доводившийся Ван Каю племянником, постоянно в этом ему содействовал.

Как-то раз пожаловал он Вану коралловый куст в два с лишком чи высотою и с ветвями такой густоты, какую в мире редко и увидишь. Ван Кай показал подарок Ши Чуну. А тот, полюбовавшись, ударил по кораллу железной палочкой и разбил его в дребезги. Ван Кай был крайне раздосадован. Он решил, что Ши Чун сделал это из зависти, — и лицо его стало суровым, а голос резким.

— Не стоит огорчаться, — сказал Ши Чун, — я незамедлительно возмещу вам убыток.

И приказал слугам принести все кораллы, что были в доме. Средь них оказалось штук шесть или семь высотою в три и в четыре чи, с невиданными в мире стволами и побегами таких расцветок и оттенков, что разбегались глаза. Ну, а кустов, подобных только что разбитому, нашлось превеликое множество.

И Ван Кай принужден был с досадой признать свое поражение.

Ван Лань-тянь был по природе вспыльчив. Собравшись как-то съесть яйцо, он не смог разбить палочкой скорлупу. Лань-тянь вспылил и швырнул яйцо на пол. А оно завертелось, как юла. Лань-тянь вскочил и стал топтать его ногами — но раздавить не смог. Тогда, совсем уж выйдя из себя, схватил яйцо, засунул в рот, раздавил и выплюнул.

Ван Си-чжи, прослышав об этом, долго смеялся и сказал так:

— У отца его Ань-ци^{381} нрав такой, что ничем его не вразумишь. А что же тогда сказать про Лань-тяня!

Хань Шоу был очень хорош собой. Он состоял на службе у Цзя Чуна^{383}, и всякий раз, когда Цзя собирал в своем доме чиновников, дочка его, укрывшись за решетчатым окном, засматривалась на красавца. Он полюбился ей — и чувства ее и желания сами собою излились в стихах, которые она целыми днями читала нараспев. В конце концов ее служанка отправилась к Хань Шоу на дом и рассказала ему все как есть, добавив к этому, что девушка на редкость хороша. При этой вести сердце Ханя учащенно забилось, и он немедля попросил служанку снести девице тайное послание. А сам, дождавшись той поры, когда все отошли ко сну, с неслыханною ловкостью перелез через стену и пробрался в дом Цзя Чуна. Никто ничего не заметил.

И только Цзя стал вскоре примечать, что дочь его как-то необычно расцвела и повеселела. А собрав однажды чиновников, вдруг обратил внимание, что от одежд Хань Шоу исходит дивный аромат чудесных благовоний, присланных в дань государю из чужеземных стран. Стоило раз надушиться — и запах не выдыхался месяцами. Цзя Чун припомнил, что государь одарил этими благовониями лишь его да Чэнь Цяня, военного министра, — и никого больше. И заподозрил, что Хань Шоу сошелся с его дочерью. Но стены в доме были крепкие, ворота и двери — под строгим призором: как же он смог к ней проникнуть?

И Цзя, сославшись на то, что в городе орудуют грабители, велел починить наружную стену. А слуги, осмотревши ее, вернулись с докладом:

— Везде все в порядке. Вот только в северо-восточном углу — вроде бы человечьи следы. Да только стена такая высокая, что человеку ее не одолеть.

Тогда Цзя Чун допросил служанок дочери, а те и выложили все как было. И Цзя, повелев держать случившееся в тайне, отдал дочь за Хань Шоу.

^{384}

Ю-чжань, шут императора Цинь Ши-хуана, был мудрый острослов. Когда Цинь Ши-хуан надумал разбить преогромный парк, чтобы на востоке он простирался до заставы Ханьгу, а на западе — до уезда Чэнь-цан, Ю-чжань воскликнул:

— Прекрасно! Сколько там будет птиц и зверей! А коли явятся разбойники, прикажите оленям и лосям забодать их, и все дела!

Выслушал его государь и отказался от своей затеи.

Когда на престол взошел сын Цинь Ши-хуана, Эр-ши-хуан, он вознамерился покрыть лаком стену, ограждавшую страну.

— Прекрасно! — воскликнул Ю-чжань. — Пусть народ еще больше страдает от поборов, зато какая красивая будет стена, такая гладкая, что ни одному разбойнику не взобраться. Только вот задача: как построить над ней навес, чтобы лак от солнца не потрескался?

Эр-ши-хуан рассмеялся и отказался от своей затеи.

Некий житель уезда Хусянь взял деньги и отправился на базар. Какой-то мошенник, увидев его, смекнул, что хусянец глуповат. Заметив, что у него выдается подбородок, он схватил простака за руку и закричал:

— Ты зачем украл луку от моего седла? Вот она, вижу — приспособил заместо нижней челюсти?

И сделал вид, будто хочет потащить его в управу. Простак испугался и отдал ему деньги, лишь бы тот его отпустил. Вернулся домой с пустыми руками. Жена кинулась с расспросами, и он рассказал все как было. Жена удивилась:

— Что это за штука такая у седла, что годится заместо челюсти? В управе, верно уж, разобрались бы да и отпустили бы тебя. Зачем зазря деньги отдал?

— Дура! — возмутился муж. — А если бы чиновник захотел поглядеть на челюсть и потребовал отломать ее? Неужто тебе деньги дороже моей челюсти?!

Чэньский двор отправил посла со свадебными дарами к суйскому правителю. Тот ничего не знал о красноречии посла и велел мудрому Хоу Бо^{386} встретить его в старой одежде, прикинувшись человеком низкого звания. Посол принял Хоу Бо за бедняка и отнесся к нему крайне неуважительно: говорил с ним лежа, повернувшись спиной и испуская дурной дух. Хоу Бо вознегодовал в душе. Посол спросил:

— А что, дороги ли у вас кони?

Хоу Бо, желая ему отомстить, ответил:

— Кони бывают разные, и цены на них не одинаковы. К примеру, резвый, статный скакун с сильными ногами может стоить тридцать связок монет, а то и больше. Если конь на вид неказист, но годится для верховой езды, за него дают связок двадцать. Ежели тяжел, тучен, неуклюж, но годен возить поклажу, стоит четыре-пять связок. А уж если хвост дугой, копыта корявые и резвости никакой — лежит себе на боку да еще скверный дух испускает, — за такого и медной монеты не дадут.

Посол изумился до чрезвычайности и спросил у оборванца, как его зовут. Узнав, что перед ним сам Хоу Бо, он устыдился и попросил прощения.

В уезде Хусянь, в деревне Дунцзышанцунь, жили сплошь дураки. Один тамошний старик послал своего сына купить раба на базаре в Чанъани, сказав ему при этом:

— Слыхал я, в Чанъани торговцы прячут раба, если хотят продать его, чтобы он заранее не догадался. Ты там поищи раба получше, да поторгуйся.

Сын пришел на базар и стал прохаживаться по зеркальному ряду. Глянул в зеркало — а там мужчина, хотя и невысокий, но крепкого сложения. И решил парень, что торговец прячет там раба. Ткнул пальцем в зеркало и говорит:

— Сколько за этого хочешь?

Смекнул торговец, что перед ним дурак, и решил поживиться.

— Плати десять связок по тысяче монет.

Заплатил парень деньги, сунул зеркало за пазуху и пошел домой. Встречает его у ворот отец и спрашивает:

— А где раб?

Отвечает:

— За пазухой.

— Покажи, хорош ли.

Взял отец зеркало, глянул — брови и усы белые, у глаз морщины. Рассердился:

— Неужто старик стоит десять тысяч монет?

Замахнулся он посохом, хотел побить сына. Тот испугался и закричал. Прибежала мать с дочкой на руках, говорит:

— Дай-ка взглянуть.

Посмотрела и давай бранить мужа:

— Старый дурак! Всего за десять связок сын тебе двух служанок купил — мать и дочь, а ты еще недоволен, кричишь — дорого!

Старик обрадовался, не стал бить сына. А рабов все не видать. Решили старик с женой узнать, чего рабам надобно, почему они выходить из зеркала не хотят.

А по соседству с ними жила шаманка-прорицательница. В деревне все ходили к ней за советами. Пошел и старик.

— Ни ты, ни жена твоя не делаете подношений чертям и духам, богатства за всю жизнь не скопили, вот раб и не хочет к вам выходить. Надо выбрать счастливый день и приготовить побольше еды, тогда и просить раба выйти, — сказала шаманка.

Старик устроил богатое угощение с вином и позвал шаманку. Та пришла. Повесили зеркало на воротах и принялись петь и танцевать. Вся деревня собралась. Каждый украдкой заглядывал в зеркало и говорил: «Вот повезло, какого хорошего раба купили». В конце концов зеркало упало и раскололось пополам. Шаманка подняла осколки и в каждой половинке увидела свое отражение. В великой радости она воскликнула:

— Духи услышали молитвы и ниспослали удачу, смотрите, вместо одного раба — две служанки.

И она запела: