Когда я родился во Владимире холодным январским утром 1895 года, авиация была лишь фантастикой, знакомой по произведениям Жюля Верна. Я был одним из средних сыновей в многодетной семье, и мои родители часто жаловались, что не успевают за всеми нами. Особенно доставалось мне, ведь я имел привычку вытворять то, что, как они считали, делать было нельзя. При этом мои успехи в школе были не очень значительными.

С ранних лет меня увлекали машины, и я часто проводил время в гараже, разбирая сельскохозяйственную технику. Но самым счастливым временем для меня было время сбора урожая, когда в поле выезжали молотилки и косилки. Я мог часами наблюдать за ними, размышляя о том, как их можно усовершенствовать. Отец поощрял мой интерес и отдал меня в среднюю техническую школу. Затем я должен был поступить в университет, но все планы рухнули, когда началась Первая мировая война, и я сбежал из дома на фронт.

Причин для такого поступка было несколько, включая мою первую любовь, которая закончилась крахом. Окончательное решение созрело у меня в тюремной камере, куда меня посадили вместе с двумя товарищами за нарушение общественного порядка и громкое пение в ночное время.

По всей стране прокатилась волна патриотизма. Служба Отечеству, по моему мнению, должна была принести нам неувядающую славу. Мужчины и юноши, сильные и слабые, все устремились на призывной пункт. Я немного боялся, что по результатам медосмотра меня могут забраковать, хотя был здоров и спортивен. Но нас с товарищами признали годными.

Первый вечер в казарме оказался единственным приятным моментом за все время моей службы в царской армии. Если бы разговорами можно было выиграть войну, она продлилась бы не более недели. Довольные, но измотанные, мы, сотня новобранцев, уснули в зале, предназначенном для размещения не более двадцати восьми человек. Каждый из нас был готов принести любые жертвы ради славы нашего Отечества.

В этот день нам выдали обмундирование – одежду, белье, ремни и сапоги. Это был один из счастливейших моментов в моей жизни! В плохо подогнанных гимнастерках мы совершенно не производили грозного, воинственного впечатления. Старый унтер-офицер ходил перед нами по плацу, и его громовой голос вызывал чувство ужаса у смущенных новобранцев. Он смотрел на нас свысока, считая детьми, которые пока не имеют права называться солдатами. Шагая вдоль строя, унтер преимущественно работал своими бровями. В какое-то мгновение наш ругающийся и шипящий командир вырос прямо передо мной, и я затрясся от страха.

– Ваша мать знает, что вы здесь?

– Нет, – выдавил я.

Над строем пронесся смех. Я получил двое суток ареста. После этого случая я понял, что в армии лучше держать рот на замке.

Через неделю ругани и воплей, а также грубого солдатского юмора старый унтер куда-то исчез. Но легче нам не стало. Наш новый командир хоть и был моложе, но обладал такой же манерой кричать и ругаться.

Через две недели муштры, после долгих часов упражнений с ружьем и штыком, настал день отправки на фронт. Однако наша рота все еще не походила на отборных, бодрых бойцов.

В поезде мы долго ехали по бесконечным железнодорожным путям старой России, не зная, что ждет нас впереди. Целую неделю мы провели в эшелоне, состоявшем из восьми вагонов для скота, открывавшихся с двух сторон. На каждом вагоне висела белая доска: 12 лошадей или 40 человек. Зимой двери оставались наглухо закрытыми, и приходилось выбирать – замерзнуть или задохнуться. В каждом вагоне находилось по 60 солдат, напиханных как селедки в бочке. Возможности сходить в туалет не было. В крайнем случае можно было свеситься из приоткрытой двери, удерживаясь за нее локтями и испытывая дискомфорт от пронизывающего ветра, дождя или снега. Можно было выпрыгнуть из вагона, благо поезд шел со скоростью 10 км/час, но потом очень трудно было в него забираться. Многим приходилось брести долгие километры пешком, прежде чем они догоняли свои составы, остановившиеся где-нибудь на запасных путях.

Наконец мы прибыли в Варшаву. Даже офицеры не имели представления о конечной точке нашего путешествия. В воздухе витали самые дикие предположения. Наша цель – Берлин? Австрия хочет заключить мир? Немцы во Франции понесли тяжелое поражение? Возможно, мы станем частью того русского парового механизма, который медленно, но непобедимо прорывается на Запад и давит все в Германии своей мощью?

Вскоре длинными маршевыми колоннами наш полк двинулся на запад. Полные ожиданий, мы вслушивались в тишину, желая уловить вдали грохот пушек, но вокруг звучали только не слишком воодушевленные крики «Ура!» польских крестьян, мимо которых проходили.

С тяжелыми вещевыми мешками за спиной, покрывая такие расстояния, которые под силу только хорошо подготовленным солдатам, да еще при хороших погодных условиях, мы двигались недели, месяцы. Сначала на север, потом на юг, восток и запад, но фронта так и не достигли.

Я очень быстро пришел к открытию, что мои представления об армии не имеют ничего общего с реальностью. Недостатка в еде, к счастью, мы не испытывали, но она была совершенно непригодной для употребления. Солдаты исхудали, растеряв энтузиазм и желание воевать. Утром мы получали немного каши на воде и в качестве дополнительного питания – порцию жесткого, как гранит, черного хлеба, порой покрытого толстым слоем плесени. Порция водянистого вареного картофеля являлась праздничным блюдом, ее нам давали два раза в неделю, во вторник и четверг.

Ничего не оставалось, как подтянуть пояса и идти все дальше и дальше, день и ночь, отсчитывая сутки и используя каждый удобный момент для сна. Эти форсированные ночные марши превратились для нас в ночные кошмары. С утра часто оказывалось, что в нашем строю появилось много свободных мест. Измотанные, солдаты падали один за другим. Не испытывая сострадания к этим несчастным, наш ротный командир, закаленный и крепкий, гнал нас дальше. Некоторые добровольцы заболели и умерли, так и не увидев врага. Так я потерял многих друзей. Страдания тянулись неделями.

Наконец пришел приказ о нашем назначении в 96-й пехотный Омский полк, который понес очень тяжелые потери в Восточной Пруссии.

Первым испытанием для меня стало знакомство с солдатами 96-го пехотного Омского полка. Я не хочу сказать, что не уважаю их, но они произвели на меня впечатление людей, находящихся на грани безумия. Их вид был ужасен: истерзанные, словно вывернутые наизнанку, с ввалившимися глазами, полными ужаса, агонии и страданий. Казалось, они передвигаются только из страха перед надвигающейся смертью, и при каждом шаге их головы, напоминающие скелеты, мотались из стороны в сторону. Они были на грани истощения.

Мы встретили легкораненых, которые передвигались с посторонней помощью. Несмотря на свои раны, эти бойцы находили в себе силы приветствовать нас, когда мы проходили мимо них на передовую.

Наш полк состоял из полудюжины унтер-офицеров, двух подпрапорщиков и сотни рядовых. Они прошли через ад и с трудом вырвались оттуда. Вскоре настанет и наш черед. Нам предстояло пополнить поредевшие части передовой линии. Эта перспектива нас не пугала. Что мы знали о кошмаре, творившемся там? Разве не радовала нас возможность наконец-то вступить в бой после нескольких месяцев безделья? Мы были убеждены, что сможем сделать что-то значимое для нашей Родины и что Родина надеется на нас!

Когда нас распределили по взводам, я и двое моих друзей, к счастью, остались вместе. Наш батальон получил первое задание: атаковать одну из шести наиболее важных высот, захваченных врагом. Предполагалось, что атака начнется после артобстрела. Мне стало страшно. Мы стояли на опушке леса с ручными гранатами – по шесть штук на человека – и примкнув штыки к ружьям. Хватит ли мне смелости воткнуть свой штык в тело живого человека? Я выглядел очень аккуратно в своей чистой гимнастерке, но ведь штык войдет с ужасным звуком, и меня всего забрызгает кровью! Уроки штыкового боя всплыли в моей памяти: штык воткнуть, повернуть на четверть оборота и вынуть вновь.

Командир роты был еще совсем молод.

– Пойдем цепью, – сказал он. – Я рассчитываю, что вы будете храбро драться!

Драться? Конечно, мы будем драться! Я уже рвался в бой. Теперь каждая минута ожидания превратилась в пытку. Я получил приказ и обязан был броситься на врага. Я должен был убивать, потому что если не убью я, то меня убьют другие. Состязание убийц… Возможно, я не вернусь назад. Мне еще нет и двадцати, я не видел войны и не хотел умирать.

Солнце показалось из-за серых облаков, предвещая скорое начало атаки. Капитан, стоя в нескольких метрах впереди, держал часы в руке, прислушиваясь к грохоту пушек. Однако, к нашему удивлению, артиллерия, расположенная позади нас, дала осечку, обстреляв не тот холм. Для нас это не имело значения – мы все равно должны были идти вперед.

В одно мгновение вокруг меня развернулось ужасное зрелище: трассирующие пули, грохот снарядов, крики, шрапнель, разрывавшаяся в воздухе и разбрасывавшая вокруг осколки. Мирная утренняя тишина сменилась адским пеклом, а ландшафт, который только что был так спокоен, теперь кишел кричащими и бегущими солдатами.

Меня обогнал наш капитан, стремительно бросившись навстречу немцам. Я слепо последовал за ним, проваливаясь в глубокие воронки, но не теряя его из виду. Позади я услышал крик «А-а-а…» и понял, что это немец. Обернувшись, я увидел сверкнувший штык. Раздался удар металла о металл, и мой штык погрузился в нечто мягкое. Уроки штыкового боя не прошли даром – я повернул штык на четверть и вытащил его. Тело упало, и мой штык стал наполовину красным от крови.

Сотня метров до вражеской траншеи казалась сотней километров. Пуля оторвала карман на моей форме, но я вновь вонзил штык в тело врага. Крик ужаса, стоны – я распорол немцу плечо. Вынув штык, я вонзил его снова. Теперь ему конец! Я вытер окровавленные руки о шинель, испугавшись, что иначе не смогу удержать ружье. Тяжело дыша и задыхаясь, я заполз на холм и тут же лег ничком на землю. Нас осталось шестеро, мы захватили несколько брошенных ружей и разделили их между собой. Пятью минутами позже огонь нашей артиллерии наконец-то накрыл высоту. Мы не могли удержать захваченный рубеж из-за огня собственных орудий. Нам пришлось отступить, сквозь разрывы снарядов, спотыкаясь о сотни тел, разбросанных по полю.

Мы вернулись на свои позиции. Из боя вышли живыми только девятнадцать человек. В списки «павших с честью» добавилось имя нашего капитана и многих других. Меня представили к награде, Георгиевскому кресту. Я испытывал гордость, но чувство отвращения и стыда возвращалось при мысли о тех двоих, убитых мною. Первого я убил, защищаясь. Его жизнь или моя – вот в чем вопрос. Но почему я убил второго? Не знаю. Я боялся за свою жизнь, и мой инстинкт говорил мне, что чем больше врагов я уничтожу, тем больше шансов, что я уцелею. Это война. Личная ненависть среди сражающихся исключена. Ты колешь штыком противника потому, что боишься. Он думает точно так же. Вопрос только в том, кто убьет первым.

Мне было очень тяжело пережить первые впечатления от гибели людей, смертельной схватки и звериного желания убивать. Постепенно я начал привыкать. Смерть следовала за мной, куда бы я ни пошел. Я бежал со смертью, я засыпал с ней. Смерть стала важнее жизни. Смерть имела двойное значение – победа или поражение. Жизнь стала пассивной. Варварские, бесчеловечные факты, но это горькая правда.

Меня вместе с друзьями отправили в разведку. Нам предстояло подкрасться к врагу, оставаясь незамеченными. Я был назначен командиром отделения разведчиков и получил приказ узнать расположение передовых постов противника. Ночью мы, словно змеи, вползли через молодые кусты на холм. Тут и там взлетали сигнальные ракеты, освещая территорию, и тогда мы замирали, прижавшись животом к земле. После того как нам удалось получить представление о расположении немецких позиций, мы повернули назад.

Когда наше отделение пробиралось через полностью разрушенный фольварк[1], нас неожиданно поймал луч прожектора. «Брумп! Брррумп!» – разрыв следовал за разрывом. Стены разлетались, щепки летели в лицо, а заполонивший все едкий дым не давал вздохнуть. Пришлось спасаться бегством. Добежав до края фольварка, я решил, что мы теперь в безопасности. Из рассказов я слышал, что снаряд, который ты видишь или слышишь, не ранит. Ослепляющий взрыв! Я взлетел в воздух и куда-то упал. К счастью, я приземлился на большой стог сена. Мой первый «полет» закончился удачно. Но что же случилось с остальными? Я заметил темные неподвижные силуэты, лежащие в десяти метрах друг от друга, совсем близко от еще дымящейся воронки. Приблизившись, я понял, что человеческое участие здесь более не требуется. Мой товарищ, несомненно, погиб, но мне не хотелось этому верить. Я осторожно перевернул его и увидел, что у него осколками разворочено лицо, а на всем теле остался неповрежденным только один клочок кожи на ноге. Другой мой друг был обезглавлен. Ноги, руки и голова были словно отрезаны. Меня замутило, и я с трудом удержался на ногах. Прежде смерть не имела имени. Сейчас же она коснулась лично меня. Двое друзей, моих лучших друзей, умерли у меня на глазах. От них осталось так мало похожего на человеческие тела. Мне придется писать их матерям во Владимир. Так мы с ними договорились. Тут меня стало терзать раскаяние. Не я ли потянул их с собой на фронт? Не я ли сам выбрал их, чтобы составить мне компанию в этой разведке? Слезы текли по моим щекам, когда я осторожно осматривал их карманы, вынимая личные вещи, которые мне предстоит отправлять их родителям. Один из них был обручен. Он часто рассказывал мне о своей невесте, с которой они собирались обвенчаться, когда он придет в отпуск. Ей тоже следует написать. Но она никогда не узнает от меня всю правду. Правда слишком ужасна. Он погиб за свою Родину. Больше я ничего не смогу ей сообщить. Она не должна услышать о его раздавленном, изуродованном лице.

Много дней и ночей я не мог забыть эту картину. Я не мог заснуть, все время возвращаясь мыслями к той воронке, из которой медленно поднимался дым, скрывая от моего взора бездыханные тела. Я не мог вспомнить их последние слова и постоянно возвращался к осознанию того, что их больше нет в живых. Это было похоже на тяжелый бред, на ужасный ночной кошмар.

После возвращения с задания я отправился с докладом к начальству. Мой командир полка, замечательный человек, сразу заметил, что я не в себе. Он позвал меня в свою палатку и налил стакан водки. Он понимал, что мне нужно с кем-то поговорить.

В ту ночь при свечах я написал три письма. Это было самое трудное дело в моей жизни. Я не мог объяснить всего случившегося и сообщить их родителям и невесте, как ужасно они были изувечены. На рассвете я вложил письма в конверты и отправил их по почте во Владимир.

С этого момента многое изменилось в моем солдатском сердце. Я превратился в «машину смерти», стал механическим убийцей. Каждый выстрел, попавший в цель, метко брошенная ручная граната значительно увеличивали мои шансы выжить. Участие в бою приобрело для меня новое значение. Мои друзья погибли! Я ненавидел тех, кто их убил. Собственные чувства врагов не имели для меня никакого значения. Но ведь в конце концов я убивал чьего-то друга, сына, жениха или мужа. В этом и заключается главная трагедия войны.

Став унтер-офицером, я почти каждую ночь ходил в разведку, изучая находящиеся поблизости укрепления противника. Иногда в темноте невозможно было увидеть собственной руки, поднесенной к глазам, не говоря уж о вражеских штыках или хорошо замаскированных пулеметных точках, и даже о немецком солдате, сидящем у своего пулемета в глубоком окопе, вырытом в молодом кустарнике.

В этих ночных вылазках нам попадались на пути большие воронки. Зная, что в них часто прячутся враги, мы забрасывали воронки гранатами. Обычно хватало пары ручных гранат. Сначала оттуда раздавались вопли и стоны, потом все стихало. Юркие пули свистели в воздухе и на краткий миг освещали тот ужасный ад, в котором мы находились. Движение вперед здесь было так же опасно, как и движение назад, при возвращении нам угрожал еще и огонь собственных пулеметов.

Одно из самых ожесточенных сражений на русском фронте произошло под Лодзью. Передовые линии перемешались, образуя сложные зигзаги, а немцы иногда оказывались в нашем тылу.

Я получил отдельное задание, которое стало для моего взвода настоящим испытанием. Когда мы приблизились к немецким позициям, нас обнаружили. Загремели пулеметы, и мы бросились врассыпную, пытаясь укрыться от смертоносного стального дождя, обрушившегося на нас. Неожиданно я почувствовал резкую боль в ноге, как будто меня ударили палкой. Из сапога сочилась кровь, и я понял, что ранен.

Сначала я продолжал бежать вперед, не обращая внимания на боль, но потом нога перестала меня слушаться. Я упал на колени и пополз сквозь разрывы снарядов. Обстрел продолжался бесконечно, и моя нога сильно болела, словно горела огнем[2].

У меня больше не осталось сил двигаться вперед, и я решил забраться в воронку. При падении я чуть не сломал себе шею, не рассчитав глубину, и полетел кувырком вниз. Я хотел дождаться темноты и доползти до наших окопов.

Орудийный огонь не стихал. Время от времени поблизости разрывались снаряды, но они почти не причиняли мне вреда. Я лежал в воронке, а вокруг меня во всех направлениях ложились вражеские пули. Одна из них угодила мне в фуражку, и я покрылся холодным потом от ужаса. Как и многие, я был уверен в своей неуязвимости, но теперь, когда я ранен, от этой уверенности не осталось и следа.

Я попытался убедить себя, что смогу выбраться из этого ада. Вдруг разрыв снаряда прогремел прямо над моей головой. Меня обдало дождем песка и земли, и я оказался наполовину засыпанным. Мне повезло, и после долгих попыток я все же смог выбраться. Когда я понял, что смерть под завалом мне больше не угрожает, боль в моей правой ноге стала еще сильнее.

Я разрезал ножом сапог, оторвал и отбросил в сторону пропитанное кровью голенище. Пуля тут же попала в этот обрезок и закопала его во внутреннюю стенку моего убежища. Меня знобило, и я начал бредить. Не помню, что происходило дальше. Думаю, я был на грани безумия.

Когда я очнулся, уже стемнело. Стояла странная тишина. Пространство вокруг меня изредка освещали трассирующие пули. Тут я понял, что нахожусь на нейтральной полосе с раздробленной ногой, которой не могу даже пошевелить, и совершенно не знаю, где враг, а где наши.

Медленно я пополз по краю воронки, осторожно выглядывая из нее в разные стороны, но ничего не узнавал вокруг, все было черно. Совершенно не представляя, в каком направлении надо двигаться, я пополз наугад, периодически проваливаясь в бесчувствие.

В обмороке я будто бы снова попал во Владимир, где играл с другими детьми в лесу. Я увидел горящий огонь в очаге и услышал, как пела мать, выпекая большие караваи хлеба. Вдалеке звенели колокола владимирских церквей. Я попытался сосчитать удары, но звук превратился в плачущие всхлипы и медленно растаял. Казалось, что моя голова вот-вот взорвется.

Иван Смирнов у своего Fokker F.III компании KLM. 1920-е гг.

Не осознавая, где нахожусь, я перевалился через бруствер и сполз в какой-то окоп, мечтая найти там глоток воды, так как умирал от жажды. Я не мог произнести ни звука. Губы опухли, в горле саднило. Вокруг меня вновь все стихло. Не знаю, как долго я оставался без сознания.

Когда я пришел в себя, то обнаружил, что лежу на деревянных носилках, голова на мешке с песком, и услыхал знакомые слова: «Все хорошо. Успокойся». Одновременно к моим губам поднесли флягу. Я выпил воду в два огромных глотка. Спасен! После этого я упал, обессиленный и оглушенный, пытаясь осознать, каким невероятным чудом мне удалось добраться до собственных позиций. Санитар перевязал мне ногу, которая по-прежнему сильно болела, и меня на носилках перенесли в полевой лазарет. Доктор бегло осмотрел рану, определил, что у меня раздроблена кость, и заключил, что необходима отправка в госпиталь.

В фольварке, где находился лазарет, я ожидал транспорт, чтобы отправиться в тыл, в Петроград или Варшаву, в один из госпиталей, переполненных тяжелоранеными. По всей округе сараи, избы и усадьбы использовались как перевязочные пункты. Туда направлялась лавина израненных тел, которые смогли выжить в бою, но теперь были обречены провести остаток жизни в качестве калек, навсегда сохранив страшные шрамы войны.

Мы лежали в горнице большого дома, некогда принадлежавшего зажиточному крестьянину. Светила лучина, пылала печь. Когда-то здесь было уютно, но теперь это место превратилось в комнату ужасов. Среди рядов раненых постоянно сновали сестры милосердия. Вся мебель – пара кроватей и несколько табуретов – была занята. Раненых укладывали прямо на каменный пол. Молодые врачи, совсем недавно закончившие университет, делали все возможное, чтобы помочь несчастным. Пол покрылся пятнами крови, которой натекло немало. По комнате перекатывалось ужасающее эхо криков агонии и боли. Многие лежали неподвижно, кто-то бился в истерике, ругая санитаров и докторов за их нерасторопность.

В соседней комнате, где проводились наиболее неотложные и тяжелые операции, также находились раненые офицеры. Оттуда доносились стоны – операции и ампутации делали без наркоза.

Рядом со мной на полу лежал еврей. Сначала мне показалось, что он выглядит неплохо. Но, видимо, ничего вокруг не замечал и что-то бормотал про себя. Присмотревшись, я поразился беспомощности этого молодого, хорошо сложенного тела. Затем я обнаружил, что его рубаха разорвана, а в широкой мужской груди насчитал шесть пулевых ранений. Было непонятно, как он еще жив. Он приподнялся и уставился прямо перед собой. Я понял, что он не в себе и внутренне уже умер.

В сравнении с бедственным положением солдат, окружавших меня, мою рану можно было назвать легкой. Доктора и сестры не имели ни одной свободной минуты. Три дня и три ночи они непрерывно занимались пациентами, но все равно люди умирали сотнями, не дождавшись своевременной медицинской помощи. Сестры, стиснув зубы, молча делали перевязки, утешали раненых и накрывали простынями тех, кто скончался, обретя вечный покой. Несмотря на то, что эти женщины не бросались в бой на врага с криками «Ура!», их можно считать настоящими героинями.

Мы лежали, ожидая помощи. Для многих она пришла слишком поздно, и еще не остывшее тело уносили, освобождая место другому. Поступали все новые и новые тяжелораненые. Было бы, наверное, более гуманно закончить жизнь некоторых страдальцев револьверной пулей. Снаружи тела складывали в штабеля. Похоронные команды не успевали закапывать умерших. На это никто не обращал внимания. Мне казалось, что я нахожусь в огромном, зловещем доме мертвых.

Я уже почти потерял сознание, когда почувствовал, что что-то подкатилось ко мне сбоку. Я открыл глаза. Рядом лежал еврей. Он был мертв, и, наконец, освободился от боли и страданий. Я осторожно оттолкнул и перевернул тело, так как не мог смотреть на его раны.

– Так, что здесь у вас?

Я поднял взгляд и увидел молодого доктора, склонившегося надо мной. По его глазам было заметно, что он уже долго не отдыхал. И все же ему хватило сил улыбнуться. Осматривая мою ногу, он постоянно покачивал головой и заключил, что меня необходимо отправить в госпиталь в Петроград. Я едва сдержал крик радости. Я мечтал о покое, отдыхе. Совсем не героическое желание, но так хотелось поскорее убраться из этого ада. Все здесь думали о том же, хотя хорошо понимали, что после выздоровления немедленно вернутся в строй.

Огромные санитарные грузовики были готовы в любой момент отвезти раненых на вокзал, откуда поезда отправлялись в долгий путь в Петроград.

Хотя мою ногу хорошо перевязали, боль не утихала, и я не был удивлен, когда один из врачей сообщил, что есть риск осложнений. Ведь я был ранен в час дня, и только после полуночи мне сделали перевязку и отправили в госпиталь.

Из машины Красного Креста мы наблюдали за марширующими мимо молодыми солдатами. В их глазах светилась любовь к Родине, а медные пуговицы и примкнутые штыки сверкали в белом свете луны. Я задавался вопросом, о чем они думают, когда видят проходящие мимо госпитальные машины. Понимают ли они, что раненые тоже когда-то были молодыми и отважными солдатами? Однако теперь наш патриотический порыв значительно ослаб.

Новобранцы были готовы отдать свою жизнь за Родину, но кто знает, возможно, им придется потерять ноги, руки, глаза или слух и всю оставшуюся жизнь влачить жалкое существование калеки в богадельне, скрытой от человеческого взора. Сейчас они стояли на пороге великих приключений и думали, как напишут об этом домой. Но смогут ли они это сделать, если у них останется хотя бы одна рука, чтобы писать?

Вагоны санитарного поезда были далеки от совершенства, но они уносили нас прочь от театра боевых действий, и мы без сожаления терпели любые неудобства. На фронте и в полевом госпитале у нас не было возможности помыться, мы даже не имели запасного комплекта нижнего белья, поэтому неудивительно, что наши тела кишели вшами. Весь день раненые занимались простейшим способом «сухой чистки» – вши с треском исчезали в языках большого пламени, у которого мы теснились по вечерам. Снаружи трещал мороз, и никому не хотелось выходить на свежий воздух.

Наконец мы добрались до Петрограда. Госпиталь, в который я попал, находился в здании Политехнического института. Я оказался одним из первых Георгиевских кавалеров, поступивших сюда на лечение. Сестры и санитарки Красного Креста наперебой старались заполучить такого героического пациента в свое отделение. Но я безразлично относился к этим знакам внимания и проявлениям симпатии, так как чувствовал себя настолько плохо, что испытывал только одно желание – оказаться в мягкой постели. Долгие месяцы я не спал на кровати и не принимал ванны. Когда меня из горячей ванны аккуратно перенесли в упоительно чистую постель, мне показалось, что я на небесах, и каждая сестричка казалась мне ангелом на земле.

Я оказался в просторной палате, где со мной лежало еще около сотни солдат. Хотя наши ранения не считались серьезными, мы надеялись, что нас не отправят на фронт в ближайшее время. Все мы старались создать видимость, что еще не полностью выздоровели, в расчете на то, что выздоровление займет еще несколько месяцев. Доктора быстро поняли наши уловки, но, не желая конфликтов, докладывали начальству: «Хотя пациент и идет на поправку, процесс выздоровления продвигается медленно».

Сестра милосердия, в которую я влюбился, оказалась дочерью секретаря Великого князя Александра, основателя российской авиации. Мы часто беседовали о его усилиях по развитию воздухоплавания в нашей стране и о подвигах русских военных летчиков. Меня захватывали рассказы о их приключениях, и я был готов выпрыгнуть из своей больничной койки и отправиться в летную школу. Отважные молодые парни в щегольских мундирах производили на меня глубокое впечатление. Я начал мечтать о полетах и решил подать прошение о поступлении в военную авиационную школу, как только моя нога заживет.

Однако боль в ноге становилась все сильнее, и я понимал, что что-то идет не так. Когда я спросил доктора, что происходит, он ответил, что необходима ампутация. Это известие пронзило мое сердце страхом и означало, что моим планам пришел конец. Врач равнодушно отреагировал на мой отказ от операции, его мнение не изменилось, даже когда я выразил сомнение в его компетентности. Он продолжал настаивать на своем. Хотя специалисты сделали все возможное, вероятность дальнейшего воспаления раны оставалась слишком высокой. Передо мной стоял выбор: потерять ногу или умереть. Не самая приятная перспектива! Но я все же не хотел верить врачу. Он был еще молод и, вероятно, благодарил небеса за возможность проверить свои теоретические знания на практике. В мирное время ему пришлось бы ждать такого случая годами. Метод молодых докторов в сложных ситуациях заключался в одном – резать! По всей видимости, мой врач хотел попрактиковаться в проведении ампутации и не собирался упускать такой прекрасный случай.

Все эти дни меня не отпускала кошмарная мысль об инвалидности на всю оставшуюся жизнь. Ночами я не мог заснуть. Когда сестра приходила поправить мне подушку, я радовался, что есть хоть кто-то, кому я могу излить свою душу. Сестры милосердия, очаровательные юные дамы, добровольно приходившие на помощь, утешали нас. Бородатые мужчины не стеснялись плакать при них и относились к ним как к своим матерям, хотя на самом деле они годились этим девушкам в отцы.

Очевидно, моя сестра милосердия была знакома с привычкой нашего молодого доктора сразу прибегать к ампутациям. Однажды она поддержала меня, сказав: «Твоя нога не в таком уж плохом состоянии, чтобы ее ампутировать». Ее слова, учитывая ее знания о ранах, наполнили меня счастьем. Я решил бороться за сохранение ноги. Если мне дадут хотя бы несколько дней отсрочки, и это не ухудшит мое состояние, возможно, я получу шанс сохранить ее. На следующий день я сообщил врачу, что отказываюсь от ампутации. Он страшно разозлился и заявил, что снимает с себя всякую ответственность. Две недели я дрожал от страха, но затем пошел на поправку и даже начал неуверенно ковылять на костылях. Доктор признал свою неправоту.

В этот период слово «революция» стало звучать повсеместно. Волна общественного недовольства нарастала. Госпитали, где упавшие духом люди боялись отправки на фронт, стали благодатной почвой для работы многочисленных революционных агитаторов, которые умело использовали создавшийся психологический климат. Новые теории о том, что правящий класс, развязавший войну, не способен управлять страной, быстро приживались в этой среде. Вечерние часы проходили в бурных политических дебатах. Серьезные, хорошо образованные молодые люди, присаживаясь на мою кровать, спрашивали, за что я воюю и какова цель войны. Их прямые и четкие аргументы в спорах, абсолютно точные замечания демонстрировали, что они достигли огромных успехов в деле революционной пропаганды. Страдающие раненые солдаты с удовольствием слушали подобные речи. Агитаторы переходили от койки к койке, из палаты в палату. Позднее эта работа стала еще более организованной. Революционеры держали раненых в курсе событий на фронте, но приносили мало хороших новостей. Русские отступали. Каждый знал это, хотя газеты старались изо всех сил поддерживать воодушевление.

Дни, проводимые в госпитале, я коротал в коротких неспешных прогулках по всем этажам и залам. Операционная представляла собой пустое помещение с деревянными столами, на которые укладывали пациентов. Не хватало обученных хирургов и антисептических материалов, недоставало эфира и хлороформа, и мне нередко доводилось видеть, как солдата оперировали без анестезии.

Но среди этой боли и трагедии находились и мгновения счастья, покоя. Сестры милосердия имели хорошее чувство юмора, они были хохотушками. Это действовало на нас отвлекающе, учитывая, что многие из нас не потеряли желания смеяться.

Каждое утро нам измеряли температуру, и мы старались поднять столбик термометра как можно выше, потому что от этого зависело наше питание. Чем тяжелее состояние пациента, тем лучше его кормили. Сестричка, засунув нам градусники подмышку, уходила на пару минут. Тотчас мы его вынимали и сильно терли о шерстяное одеяло, а затем вновь отправляли подмышку.

– Хм, какая высокая температура, – удивлялась моя сестра. – Что с тобой случилось? Тебя что-то беспокоит?

– Я чувствую себя сегодня не очень хорошо, – отвечал я.

Хотя я шел на поправку, сестра все же говорила, что я еще очень слаб. Наконец-то к столу подадут отборные блюда!

У наших сестер милосердия были поистине золотые сердца.

Время бежало быстро, и вскоре мне предстояло покинуть госпиталь. Я торопился, так как хотел попасть в авиацию. Удастся ли мне? Я обратился за помощью к своей сестре и спросил, не сможет ли ее отец замолвить за меня словечко. Я заверил ее, что не боюсь возвращаться обратно в окопы, но считаю, что в авиации смогу сделать для моей Родины гораздо больше, чем в пехоте. Она рассказала обо мне отцу, который даже пришел навестить меня и пообещал помочь.

Я написал прошение, и в тот же день мои бумаги ушли в Военное министерство с приложенным письмом от секретаря Великого князя. Я понимал, что придется подождать некоторое время, пока мои бумаги пройдут по всем официальным инстанциям. Важно было получить ответ до того дня, когда я выпишусь из госпиталя и окажусь в действующих частях на передовой.

Настал день моего выздоровления. Попрощавшись с друзьями и сестрой милосердия, я отправился в 76-й запасной батальон, квартировавший в Нарве. Я продолжал надеяться, что до моего отъезда в полк получу предписание о переходе в авиацию.

Сначала меня отпустили в отпуск. Я увидел, как гордятся мной отец и мать, когда в форме и с Георгиевским крестом 4-й степени на груди вошел в родной дом во Владимире. Они давно простили мне мой побег.

Мать разными способами пыталась удержать меня от возвращения на фронт.

– Что ты, матушка, – говорил отец, и голос его дрожал. – Ты же понимаешь, что Иван должен вернуться.

Да, мне скоро предстояло вновь покинуть родной дом, но теперь я был не столь решителен. Получить награды – одно, но выжить – совсем другое. Я уже стал героем, но теперь под крестом на груди затаилось чувство страха.

Я и теперь часто вижу перед собой своих родителей в день разлуки. Мать плакала, ее глаза покраснели. Отец не показывал своих эмоций. Он был консервативен и считал своим долгом отдать своего сына, самое дорогое, что у него есть, для великой цели – защиты Родины.

Последовавших в России событий он не пережил. В 1920 году отец умер от тифа.

Месяц отпуска – счастливейшее время, проведенное с семьей. Но ночами я не мог спать. Меня не отпускал ужас перед возвращением на передовую. Услышав, как мать поднимается по лестнице и входит в мою спальню, я закрывал глаза. Когда она склонялась над кроватью, я с радостью целовал ее, но просил дать мне выспаться. Роль героя, которую я играл во Владимире, была мне невыносимо тяжела. Здесь же я еще раз твердо решил пойти в авиаторы.

Когда отпуск закончился, мне следовало вновь отправиться из Владимира в Нарву. Вечер перед отъездом прошел в необходимых сборах. Я погладил форму, набил вещевой мешок – все было собрано. Ночью я не сомкнул глаз.

Прибыв в Нарву, я получил приглашение посетить оперный театр. Представляли «Жизнь за царя»[3]. И хотя этот спектакль – чистая пропаганда, день прошел замечательно. После тягостей фронта и страданий в госпитале вечер в театре остался для меня незабываемым.

Я мечтал уйти из пехоты. Наиболее страшное для меня воспоминание – грязь в окопах. Мое желание уйти в авиацию росло. Я ежедневно размышлял о тренировках на аэродроме. Прежде я ничего не знал о самолетах и совершенно не имел представления о чувствах первых летчиков, отважных ребят, вершивших историю в самых первых воздушных боях. И вот наконец в полночь я услыхал, как дежурный выкрикивает мое имя. В одно мгновение я вскочил с постели. Он вручил мне запечатанный конверт из Увофлота. Я торопливо его разорвал и с трудом сдержал вопль радости. Мне предписывалось явиться в 1-й авиационный парк.

Слава богу! Петроград, авиация! Сестра милосердия! О, эта сестра милосердия! Я не мог и мечтать о большем! Наверное, так чувствовала себя Золушка, когда приехала в хрустальной карете на сказочный бал. Как мне завидовали мои однополчане! Как велико было мое сострадание к людям в серых солдатских шинелях, которых утром ожидал поезд, увозивший их на западный фронт! Мой поезд отправлялся на восток, в Петроград.

Наступил новый этап в моей жизни!

Когда я был маленьким, меня очень привлекала семья скворцов, которая жила в начале лета в лесу недалеко от нашего дома. Я часто убегал туда и целыми днями наблюдал за ними, чтобы не пропустить ничего интересного.

К счастью, птенцы росли очень быстро, и вскоре они уже сидели в ряд на краю гнезда, а их родители суетились вокруг в поисках еды. Однажды самый крупный из малышей, кувыркнувшись, выпал из гнезда и, громко пища, упал на землю. Его мать-скворчиха, убедившись, что с ним все в порядке, полетела прочь. Малыш беспомощно последовал за ней, сначала больше прыгая, чем взлетая. Но, глядя на нее, он быстро научился летать самостоятельно. Через несколько дней, когда и другие птенцы стали уверенно пользоваться своими крылышками, вся семейка перебралась вглубь леса.

В то время, когда я учился летать, мы были похожи на этих птенцов. Начинающий авиатор сначала осваивал приборы своего самолета, а затем должен был подняться в небо – один! Полет скворца несложен и длится недолго – от гнезда до земли. А юному пилоту предстояло сначала разбежаться и взлететь, а затем суметь вернуться на летное поле!

Первые уроки заключались в том, что я сидел позади инструктора в открытой гондоле и повторял за ним все движения. Для этого приходилось, перегнувшись через его плечо, держать свою руку поверх его кисти. Когда я решил проявить самостоятельность и потянул ручку управления на себя, аппарат круто ушел вверх. Я испуганно вдавил ее обратно, и мы чудом не задели верхушки деревьев.

Весной 1915 года я получил приказ о переводе из Военной авиационной школы в Гатчине в Школу авиации военного времени Императорского Московского общества воздухоплавания. Тогда же меня, еще имевшего смутное представление о том, как нужно управлять самолетом, после трех с половиной часов наблюдения за инструктором отправили в первый самостоятельный полет. В это памятное утро я был слишком возбужден. Мне предстояло самостоятельно держать ручку управления «Фарманом-4», самолетом с ротативным мотором в 50 лошадиных сил, развивающим скорость почти в 70 км/ч. Корпус с открытой кабиной пилота не представлял ничего особенного. Приборная доска, как и в предвоенном автомобиле, отсутствовала. Только два указателя – высотометр и счетчик оборотов. Как ученики умудрялись хорошо ориентироваться с их помощью, остается для меня загадкой.

Пока аппарат, сверкавший в утренних лучах, выкатывали из ангара, пришел капитан летной школы с приказом, предписывавшим мне самостоятельно подняться в небо. Я скорее удивился, чем испугался. Хотя для страха было достаточно оснований. Повредить в этой ситуации машину означало для начинающего авиатора немедленное возвращение назад в группу теоретических занятий. Так непослушного ученика отправляют на заднюю парту.

– Прежде всего не забудь выключить мотор, когда начнешь планировать, иначе это будет твое последнее приземление!

Запомнив эти воодушевляющие слова, я забрался в кресло пилота, надел летный шлем и потуже застегнул меховой воротник. В голове теснились разные мысли, но порядок действий никак не удавалось выстроить в логическую цепочку.

– Не сиди там, как болван при смерти, – раздалось снизу. – Давай газ! Представь, что находишься на ковре-самолете!

Я послушно включил мотор и увидел, как механик поднялся на цыпочки, вращая пропеллер. Машина сильно задрожала и затряслась, и этот оглушительный грохот зазвучал музыкой в моих ушах. Хмельной от возбуждения, я тронулся в путь.

Ветер дул мне в лицо, и до меня дошло, что его порывы могут влиять на взлет и посадку. Я дал полный газ. Казалось, все 50 лошадиных сил взорвались, и самолет рванул вперед, как гончая за зайцем. Я направил машину прямо в сторону шеренги инструкторов и моих товарищей. Их напряженно вытянувшиеся лица промчались мимо меня, и я почувствовал, что тряска прекратилась. Значит, я взлетел! Земля ускользала подо мной. Наверное, я действительно выбрал нужный момент для маневра. Но тут заборы и постройки закружились в удивительном танце, и я поспешил выправить самолет, вернув его в нормальное положение. Мир подо мной вновь приобрел знакомые очертания. Очень скоро я вновь забеспокоился. В каком направлении находится аэродром? Мне показалось, что заблудиться в небе гораздо неприятнее, чем на твердой земле. В поисках правильного курса я осторожно развернулся, потом еще раз. И тут я почувствовал, что мой желудок сдвинулся с нормального места, и все, что я сегодня съел, настоятельно просится обратно. Вот с такими ощущениями я и полетел на скорости 70 км/ч прямо к дому, мотор работал на пределе.

Каким-то образом надо было садиться. Очевидно, мой добрый ангел не выпускал меня из виду. Я уже и не надеялся целым и невредимым добраться до земли, но мне все же удалось рассчитать нужное расстояние, вовремя направить нос моего «Фармана» вниз, затем немного вверх, и после нескольких прыжков (точно как скворчиный детеныш из моего детства) я твердо встал двумя колесами на землю. Дальнейшее показалось мне детской игрой. Я гордо катился по летному полю и остановил машину возле группы офицеров и обучающихся. И хотя никто не произносил громких слов похвалы, я наслаждался их удивлением и молчаливым одобрением. Так состоялось мое воздушное крещение. Меня охватил азарт. Теперь для меня не существовало ничего, кроме желания вновь и вновь подниматься в небо. Теперь я принадлежал к касте авиаторов!

Конечно же, я не переставал посещать лекции и практические занятия, несмотря на то, что уже был младшим унтер-офицером и имел награду. Теорию нам преподавал инженер, который иногда брал нас на аэродром под Петроградом. Вечером мы делились впечатлениями от этих поездок с теми, кто оставался в казарме.

В свободное время мы организовывали увлекательные шахматные турниры. Я подружился с одним из своих партнеров по шахматам, и эта дружба продолжается до сих пор. Когда я приезжаю в Лондон, где он теперь живет, мы регулярно достаем шахматную доску, чтобы провести долгие беседы и вспомнить прошлое.

Помимо полетов, мы также учились вождению автомобиля. Нередко меня просили доставить генерала в клуб, а затем, порой глубокой ночью, привезти его обратно домой. Это считалось большой честью, и я с удовольствием выполнял свою миссию. Кроме того, это дало мне возможность ближе познакомиться с генералом В., секретарем Великого князя, который когда-то помог мне попасть в авиацию. Я хотел лично поблагодарить его, но тогда мне не представилась такая возможность.

Свидетельство об окончании Иваном Смирновым Родниковского двухклассного училища при фабрике Товарищества мануфактур А. Красильщиковой с сыновьями. 1909 г.

Мать Ивана Смирнова. На обороте надпись: «На память дорогим деткам от матери. Смирнова»

Много лет спустя, после войны, я встретил его в Париже. Он потерял все во время революции и работал сотрудником какого-то архива. Он жил в районе Монпарнаса и пригласил меня отобедать. Там же находилась моя милая сестра милосердия, с которой я когда-то познакомился в Петрограде. Она владела скромным ателье, которое приносило достаточно средств к существованию. Генерал по-прежнему производил впечатление русского аристократа старой закалки, несмотря на то, что утрата родины разбила ему сердце. Я чувствовал себя неловко и попытался поблагодарить его за все, что он когда-то сделал для меня. Он любезно выслушал мои слова, в глазах его стояли слезы.

Те первые месяцы полетов были самыми счастливыми в моей жизни, хотя офицеры зачастую обращались с нами, нижними чинами, неуважительно. Они считали нас людьми второго сорта и заставляли просить разрешение зайти в ресторан или кафе, где начальники пили аперитив или ужинали. Иногда они вели себя грубо и отказывали нам в таких просьбах. Со мной тоже случалось такое, и этот опыт был крайне неприятным.

Я испытал огромное облегчение, когда меня перевели в Московскую летную школу, где моей заботе поручили три десятка солдат. Там царила такая же жесткая дисциплина, как и в Петрограде. Когда я прибыл в штаб, меня сразу предупредили, чтобы я не появлялся ни в одном кафе Москвы и также удерживал от этого своих подчиненных.

Ученикам на первых порах поручали неприятные задания – уборку ангаров, очистку снега и прочее. Периодический технический осмотр аппаратов проводился самым серьезным образом, иначе сразу же что-нибудь начинало барахлить. Тяжелее всего обучающиеся переносили запрет на курение, за нарушение которого строго наказывали. Например, нарушителю приходилось стоять с полной выкладкой на часах у офицерского клуба под насмешками наших командиров.

В те времена в русской армии царили непростые отношения. Я могу привести характерный пример: на утреннем параде дежурный офицер ударил солдата по щеке за незначительную провинность – его ремень был неправильно застегнут и свисал ниже положенного. Этот солдат оказался сыном высокопоставленного начальника, и в результате инцидента офицера перевели в другую часть. Хотя отношения между командирами и солдатами были неофициальными, на такие случаи нередко закрывали глаза.

Вскоре после того памятного сольного полета меня прикомандировали к группе наблюдателей. Самолеты стремительно развивались, скорость увеличивалась с невероятной скоростью – 60, 70, а затем и 80 километров в час!

Наибольшее распространение получили самолеты «Фарман», которые были оборудованы как боевые машины. Они были оснащены множеством приборов, включая измеритель давления масла и высотомер. Двигатели мощностью 80 лошадиных сил устанавливались позади кабины – это было последним новшеством. На самолетах-разведчиках использовались тянущие моторы мощностью 60 л. с., которые размещались в передней части фюзеляжа. Летчики могли выполнять некоторые фигуры высшего пилотажа, но боковое скольжение, вращение и петли были еще небезопасными.

На занятиях, конечно, случались и аварии, но, к счастью, меня они обошли стороной. Я помню, как один обучающийся прекрасно взлетел и совершил великолепный полет, но при посадке врезался в землю. Нос его самолета буквально ввинтился в поверхность летного поля, и он получил серьезный выговор. Уничтожение самолета считалось серьезным проступком, так как их не хватало.

Чтобы ограничить риск для курсантов, применялись многочисленные изобретения. Я помню «автоматический мотор», который останавливался, если курсант забывал выключить его вовремя. Однако вскоре мы стали свидетелями того, как самолет с автоматической остановкой двигателя совершил посадку с работающим мотором. Чудо техники не сработало, и самолет вертикально, хвостом вверх, воткнулся в землю. Когда мы подбежали, винт все еще вращался! Это был конец «автоматическому мотору»!

Все нововведения в этой области часто называли «автоматическими». Например, был изобретен аппарат с «автоматическим контактом», который позволял ездить по летному полю, но исключал возможность взлета. Этот тренажер был встречен с огромным энтузиазмом. Ученики могли управлять такой машиной, не поднимаясь в воздух!

Однажды, когда очередной ученик отправился отрабатывать на нем свои навыки, аппарат неожиданно взмыл вверх. Это был последний полет тренажера! Можно считать чудом, что при последовавшей аварийной посадке начинающий авиатор остался невредим и даже умудрился не порвать свою одежду.

Страх перед подобными «автоматическими» машинами сохранился до сих пор. Даже сегодня каждое новое изобретение воспринимается с долей скепсиса.

Возможно, то, что мне удалось избежать аварий во время учебных полетов, сыграло свою роль. Хотя к тому времени мой общий налет составлял всего лишь 15 часов, мне доверили разведывательный самолет!

По существовавшим в то время правилам, новые самолеты, приобретенные во Франции и Англии, сначала испытывались заводскими пилотами-приемщиками, которых набирали из числа летчиков-любителей. Удивительно, но эти ребята имели весьма скромный опыт в военном деле. Тем не менее их полное бесстрашие удивляло нас. Казалось, у них совсем не было нервов, потому что они поднимались в небо на чем угодно. Обычно, покружив где-то в вышине, эти мастера садились совершенно удивительным способом и страшно ругались, вылезая из кресла пилота. Однако даже когда испытатели утверждали, что машины опасны для жизни, их все равно допускали к полетам.

Например, мы получили пару тяжелых аппаратов системы «Вуазен» с барографами для определения высоты. Эти приборы необходимо было проверить на высоте 2000 метров. Оказалось, что барограф не работает. Тогда испытатель, который осуществлял тестирование, несколько раз «падал» до 500 метров и снова поднимался на нужную высоту, пока прибор не начал регистрировать правильные показания. Только тогда самолеты признали исправными и полностью отвечающими предъявляемым требованиям.

Однажды утром, когда я вернулся из клуба, меня ждал приказ с печатью Военного ведомства. В нем говорилось, что мне необходимо явиться в Полевое управление авиации в Киеве. На этот раз я отправлялся на фронт в качестве авиатора!

Тепло попрощавшись с моими товарищами, я отправился в путь. В Киеве после короткого экзамена мне вручили бреве[4] – удостоверение на право управления самолетом. Затем меня зачислили в 19-й корпусной авиационный отряд в Луцке. 19-й! Это были самые опытные пилоты из всех отрядов! Я был невероятно горд. Теперь мне предстояло не уронить честь 19-го, а это было нелегко.

Моим непосредственным начальником стал первоклассный летчик, кумир России – Александр Александрович Козаков [5]. О нем рассказывали невероятные истории, а его слава была интернациональной. Я даже не мог представить, что после простой летной школы смогу служить под командованием такого героя!

С сильно бьющимся сердцем я вошел в офицерское собрание и попросил доложить о моем прибытии Козакову. Через пять минут я уже стоял перед ним. Командир отряда сидел за письменным столом, заваленным картами и схемами. У него было худое, острое лицо, а усики были лихо закручены. Но самое главное, что мне запомнилось в его облике, – это глаза: сине-стальные, пронизывающие, но совсем не холодные или бесчеловечные. Эти глаза видели все и читали твои тайные мысли. Я заметил, как устало он выглядел. Его отряд понес тяжелые потери, и найти людей, подходящих для пополнения рядов, было непросто.

– Смирнов, мне понравилось, что тебя хвалят в документах. Ты имеешь Георгиевский крест?

– Так точно, ваше благородие.

– Почему ты попал в авиацию?

Этот неожиданный вопрос сбил меня с толку. Затем я ответил:

– Уверен, что принесу своей Родине больше пользы в воздухе, чем на земле.

Козаков поднялся. Теперь я увидел, что он был худощав и невысок ростом.

– Ты знаешь, что зачислен в лучший авиаотряд России? У нас служат только настоящие пилоты. Ты кажешься мне слишком молодым, но я надеюсь, что ты будешь очень стараться. – Он протянул мне руку и вернул документы:

– Желаю вам удачи!

Его рукопожатие показало мне, что у него не только железные нервы, но и стальные мышцы. Я отдал честь и покинул помещение с твердым намерением скорее погибнуть, чем запятнать честь нашего отряда.

На следующий день я приступил к активным действиям. Осмотрев машины на летном поле, я обнаружил свой первый боевой самолет – моноплан «Моран-Парасоль». Я никогда раньше не управлял такой моделью, но во время первого короткого пробного полета она мне сразу же понравилась. Затем мне вручили погоны со знаками орлов – эмблемой авиации, а также присвоили звание старшего унтер-офицера[6].

Я был бесконечно горд своим новым званием, ведь мне тогда не было еще и двадцати! Однако мой юный возраст был и моим недостатком. Иногда другим трудно понять, что кто-то, несмотря на свой возраст, вполне способен качественно выполнять свою работу. Кроме того, чужой успех легко вызывает зависть. Никто не захотел летать со мной, поэтому мне пришлось взять в напарники своего механика, который тоже имел чин унтер-офицера.

В первые годы войны способы ведения воздушного боя были довольно примитивными, и нам постоянно приходилось разрабатывать и испытывать новые схемы атак, которые могли бы принести успех в столкновении с противником. Когда я приступил к активным действиям, только на нескольких моделях самолетов устанавливали пулеметы, но в нашем авиаотряде таких машин не было.

Козаков нашел уникальный способ борьбы с противником, который был одинаково опасен как для атакуемого, так и для нападающего. Только благодаря высочайшему летному искусству нашему командиру удавалось избегать верной гибели, которая постоянно находилась в миллиметре от него. Идея заключалась в том, что на самолете закреплялся и свешивался на тонком стальном тросе очень легкий якорь-кошка. Летчик поднимался над вражеской машиной, опускал «кошку» и цеплял ее за хвост или крыло чужого самолета. Опасность этого маневра была очевидна. Только очень опытный пилот мог подойти так близко к вражескому аппарату, рискуя столкнуться с ним или получить пулю. Кроме того, при попадании в струю воздуха якорь начинало тащить в горизонтальной плоскости, и он болтался позади собственного самолета вместо того, чтобы занять необходимую вертикальную позицию. Фактически это был прекрасный способ отправиться в мир иной, особенно если враг имел на борту пулемет.

Однажды утром, когда я сидел за наблюдательской палаткой у летного поля, Козаков, наш командир, взлетел, чтобы перехватить вражеский самолет. Над нами внезапно развернулась удивительная и напряженная воздушная дуэль. Этот незабываемый урок стал настоящим откровением для всех, кто наблюдал за этим сражением с земли.

Козаков управлял двухместным самолетом, пытаясь подняться над вражеским аппаратом. Это оказалось не под силу, и ему пришлось использовать свой револьвер, который считался совершенно непригодным для воздушного боя. В какой-то момент наш командир действительно оказался сверху и так близко к врагу, что казалось, столкновения не избежать.

В безоблачном голубом небе мы отчетливо видели, как вниз упал якорь, словно шелковая лента. В это время обе машины устремились вперед. Якорь зацепился за правое крыло вражеского самолета, и трос натянулся во всю длину. Хвост противника задрался вверх, и на мгновение показалось, что самолет завис в воздухе. Однако вскоре он вернулся в горизонтальное положение, и, к моему ужасу, конец его крыла зацепился за хвост самолета Козакова.

Так они летели несколько минут, пока немец не потерял управление и камнем не полетел вниз, увлекая за собой нашего командира. Только чудо могло спасти обе машины от катастрофы. Козаков не мог ничего сделать, потому что его самолет был привязан якорем к противнику, а хвост его аппарата зацепился с крылом вражеского. Под грохот моторов они оба падали вниз. До земли оставалось меньше 200 футов, когда произошло чудо – самолеты расцепились, хотя и оставались неуправляемыми. Ловким движением Козаков вывел свою машину из смертельного виража. Однако он не мог больше сесть нормально, хотя приземлился так аккуратно, что только зацепил пропеллером о гравий. Его воздушный противник, столь же искусный летчик, пытался выправить машину и улететь, но было слишком поздно. Его самолет воткнулся носом в землю, а авиатор попал в плен.

После этой неудачной схватки способ с якорем был дискредитирован. Козаков взял другую машину, одноместный быстроходный самолет, и установил на нем пулемет над верхним крылом. Это позволяло вести стрельбу вне поля действия вращающегося пропеллера. Тогда никто еще не стрелял через винт, как это стали делать уже через несколько лет. Если хочешь вернуться с добычей, приходится придумывать самые удивительные уловки и изобретения.

В конце концов мне тоже дали машину с пулеметом. Оружие смонтировали над крылом, а гашетку вывели к рулю управления. Все бы хорошо, если бы не необходимость перезаряжать этот пулемет. Это оказалось не только сложно, но и опасно, особенно если враг находился поблизости. Я потерял немало друзей по этой причине. Поразить движущуюся цель, стреляя поверх или снизу вращающегося винта, совсем непросто. При стрельбе же через винт при попадании в поле движения лопастей можно вывести их из строя, и тогда придется совершать вынужденную посадку, или же пуля срикошетит и убьет самого стрелка.

Помимо пулемета, мы имели при себе пистолет Маузера. До сих пор не понимаю зачем. Мне он ни разу не пригодился, хотя однажды из-за этого оружия меня понизили в чине. Дело было так. После разведывательного полета я оставил свой самолет у ангара и отправился в офицерское собрание выпить чашку кофе. Пистолет лежал на сиденье в кабине. Когда я возвратился через полчаса, оружие исчезло. Вероятно, его присвоил кто-нибудь из солдат. Об этом происшествии следовало доложить начальнику. К моему огромному удивлению, командир пришел в ярость и приказал немедленно построить весь отряд и команду нижних чинов. Каждого опросили, не знает ли он что-нибудь об этом оружии. Никто не мог пролить свет на пропажу, история принимала мистический оттенок. Маузер бесследно исчез. Меня не только жестоко выругали, но и разжаловали до младшего унтер-офицера. К счастью, в военное время подобные инциденты быстро забывались.

Через несколько дней после этого события я принял участие в своей первой воздушной дуэли[7]. Мы сидели в офицерском собрании, ожидая сообщений из штаба корпуса о возможном появлении противника. Неожиданно в палатке наблюдателей зазвонил телефон. Нам сообщили, что вражеские самолеты приближаются к нашим позициям.

Некоторые пилоты сразу же были отправлены на задание, и я стал умолять, чтобы меня тоже взяли. Ко мне подбежал капитан спортивного вида и сказал: «Пошли! Намылим-ка им шею!» Мы побежали к самолету и через несколько секунд уже были в воздухе, направляясь к передовой.

Как же я хотел, чтобы моя тихоходная машина летела быстрее! Мне казалось, что даже на полном газу она движется слишком медленно. Когда мы наконец увидели вражеские самолеты, они находились на высоте 2000 метров в семи-восьми километрах к востоку от нас и казались крошечными точками в безоблачно-синем небе. Я повернул навстречу врагу.

Их осталось только трое. Двое, петляя по-заячьи, скрылись в западном направлении. Третий пытался удержаться над нами. Мы стремительно поднялись вверх. Выровняв машину, я обнаружил врага прямо под нами. Маневр удался! Я пытался расслышать указания моего наблюдателя сквозь рокот мотора: «Прямо! Еще пару сотен метров!» Несколько секунд мы держались на прямом курсе, затем я почувствовал удар в правое плечо – знак, что мне нужно повернуть в этом направлении. Ложась на одно крыло, наш самолет совершил поворот направо.

Едва я успел заметить пилота, на которого мы охотились, как поверх грохота моторов застучал пулемет. Позади меня раздался победный возглас: «Попал!» Я покрутил головой над краем кабины и заметил шлейф дыма, в конце которого потерявшая управление вражеская машина беспомощно крутилась вокруг своей оси. На мгновение ей удалось выправиться, но потом она вновь нырнула вниз и с ужасающим звуком, в дыму и пламени, разлетелась на земле на куски.

Мы снизились насколько возможно, намереваясь сесть возле разбитого немецкого аппарата, но вовремя заметили, что он угодил прямиком в болото, куда приземлиться невозможно. Мы решили возвращаться на аэродром, чтобы доложить о результатах схватки. Это был мой первый бой. Мы оба невероятно гордились нашей победой!

Козаков находился в командировке. Нам пришлось докладывать заместителю командира.

Он удивился: «В болото? Странно. Другой пилот уже сообщил мне, что сбил вражеский самолет в болото. Вероятно, вы ошиблись. Надо взять машину и поехать посмотреть на месте».

Мы отправились на край трясины и обнаружили, что в паре километров друг от друга лежат дымящиеся остатки двух вражеских машин, сбитых практически одновременно. Мы немного побродили вокруг в надежде помочь сбитым летчикам, но от этих несчастных ничего не осталось.

Победители и побежденные! Мы испытывали смешанные чувства. Победить означало выжить, а мы очень хотели жить. Нам приходилось сражаться за нашу жизнь. Печально, ведь при этом кто-то другой должен был погибнуть.

Когда мы вернулись на аэродром, нас ждала поздравительная телеграмма от Козакова. Она стала для меня дорогим воспоминанием. В телеграмме он сообщал о своем скором возвращении, и я отправился встречать его на машине. Во второй раз я почувствовал его крепкое рукопожатие:

– Поздравляю, Смирнов. Отряд гордится тобой.

С этого момента я вновь обрел утраченное уважение, и мне было присвоено звание прапорщика[8]. Теперь я мог посещать офицерское собрание. С тех пор Козаков стал для меня не только командиром, но и близким другом. К сожалению, эта дружба оборвалась, когда он погиб во время революции.

С началом Первой мировой войны авиация пережила стремительный рост. Одним из тех, кто воспользовался этой возможностью, был Антони Фоккер[9] – «летучий голландец», внушавший страх англичанам. Я познакомился с ним позже, когда он работал над созданием специальных машин для компании KLM[10]. Это был поистине удивительный человек.

В 1914 году авиастроители только начинали поиск оптимальной конструкции самолета. Они спешили, поскольку их изобретения могли потерять свою ценность еще до завершения работ, ведь все страны стремились обладать самой современной моделью. Заказы сыпались только на тех, кто, обладая даром предвидения, понимал, что в предстоящей войне авиации отведена ключевая роль.

Самые первые самолеты, созданные на заре авиации, не имели никакого оборудования, кроме мотора. Пилоты в воздушных боях могли использовать лишь единственное оружие – пистолет. Этих пионеров авиации часто считали безумцами.

Англичане часто обвиняют Фоккера в том, что он продавал свои машины немцам. Однако это несправедливое обвинение. Фоккер был голландцем, что дает основание полагать, что он был настроен пронемецки. Но на самом деле свое первое изобретение он сначала предложил Англии! Однако там ему отказали. Когда стало очевидно превосходство аэропланов Фоккера, ответственных за отказ спросили, почему они отклонили выгодное предложение. Ответ звучал так: «Англия полагала, что может найти нечто лучшее».

Нидерланды также не проявили интереса к предложениям Фоккера. У него была репутация чудака. Голландцы решили, что если уж и покупать аэропланы, то предпочтительнее делать это во Франции.

Получив два отказа, Фоккер решил попытать счастья в России. Россия, конечно, тоже покупала самолеты, но ее система закупок погрязла в коррупции. Фоккер быстро понял, что ему придется устелить золотом путь к царскому правительству, чтобы хотя бы пробиться на прием к чиновнику, у которого он должен был получить необходимые бумаги и резолюции.

Фоккер не считал себя удачливым. Его отец, пытаясь помочь сыну встать на ноги, вложил все свое состояние в предприятие, которое долго не приносило прибыли. В этот момент энтузиаст Фоккер попал в поле зрения Германии. Первые полеты его новых машин осуществлялись главным образом над немецкой территорией, и немцы заметили, что этот длинный равнодушный молодой человек способен построить аппарат, который даст возможность одерживать победы в воздушных боях. Именно этим и объясняется тот факт, что Фоккер в конечном итоге предложил свое мастерство Германии – единственному покупателю, поверившему в него.

В первые годы войны авиация применялась в армии исключительно для разведки. Большинство летательных аппаратов Россия закупала во Франции, а несколько типов машин поступали из Англии.

Первоначально скептики считали, что авиация – это самый короткий путь к гибели. Однако с каждым днем она все чаще доказывала свою незаменимость в военных операциях. Постепенно в самолетах стали видеть серьезные боевые машины, выполняющие важные разведывательные задания. В полеты отправлялись наблюдатели, которые вели записи. Выяснилось, что при полном баке самолет может находиться в воздухе целый час.

Конечно, для первых машин погодные условия имели огромное значение. В условиях сильного ветра взлетать не рисковали, а находиться в воздухе в темноте считалось безумием, поскольку в то время не существовало навигационных приборов.

Когда самолеты вышли из младенческого возраста, они начали «резать зубки» – на них установили обычные пулеметы. Если я не ошибаюсь, первым, кто переоборудовал самолет-разведчик в опасное боевое орудие, был Рихтгофен[11].

Одной из первых французских машин, на которой появился пулемет, был «Кодрон». Однако французы долго не могли придумать практичный механизм прицеливания. Кроме того, несколько пилотов оказались на земле из-за того, что пытались стрелять через пропеллер и разбивали его. Но однажды, к своему ужасу, немцы обнаружили, что француз Ролан Гарро[12], пролетая над их позициями, неустанно стрелял через винт! Многие вражеские самолеты были вынуждены бежать от него. Только когда Гарро из-за поломки двигателя сел на вражеской территории, немцы выяснили, что на винт его самолета установлены отражающие щитки.

Это позволило конструкторам найти верное направление развития. Фоккер, приступив к работе, невероятно быстро изобрел синхронизированный пулемет, способный стрелять через винт. Принцип его работы был прост: мотор, вращаясь, одновременно обслуживал оружие, вставляя патроны[13]. Так был создан фундамент для ведения воздушного боя.

После моей первой победы мне доверили самолет марки «Ньюпор», тип 11, на котором стоял пулемет Льюис. Наибольшей трудностью для меня была необходимость его перезаряжать. Для этого требовалось заменить диск, одновременно управляя самолетом. В эти моменты враг получал преимущество и удобный случай, чтобы открыть огонь. Многих из нас из-за этого постигли неудачи. В воздушном бою как нигде важно, кто первым спустит курок. Промедление порой стоило жизни, и мы делали все возможное, чтобы сбить вражеский самолет уже первыми выстрелами, тем самым избежав необходимости перезаряжать оружие в поле зрения противника. Другое новшество, которое я успешно использовал, – трассирующие пули, позволявшие увидеть направление их полета, что особенно важно, учитывая высокую скорость вражеских машин.

19-й корпусной приобрел славу и известность лучшего авиационного отряда русской армии. На рулях направления мы изображали кости и Адамову голову. Наш отряд сразу же прозвали «Победа или смерть». Количество потерь в наших рядах было, разумеется, тоже очень высоко. Пилот, зачисленный в отряд «Мертвых голов», мог рассчитывать прожить не более двух месяцев.

Удивительно, но смерть словно обходила меня стороной. Мои успехи следовали один за другим, заслуженные и не очень. Постепенно я начал верить в собственное бессмертие. В то время как моих друзей сбивали одного за другим, я, казалось, находился в особом фаворе у госпожи Фортуны.

Мой первый бой на «Ньюпоре», одноместном самолете, до сих пор стоит у меня перед глазами.

Как обычно, мы сидели в офицерском собрании, когда пришло известие о приближении вражеских самолетов с запада. Мы поспешили на аэродром, на бегу застегивая куртки. Каждая секунда была на счету. Как два боксера на ринге, я и мой противник кружили недалеко друг от друга, выжидая удобный момент для удара. Я решил напасть первым, и удача мне улыбнулась. Когда немец на мгновение отвлекся, я подумал: «Сейчас или никогда!» Нырнув вниз, я набрал скорость, а затем вновь взмыл вверх, вертикально, как стрела, одновременно открыв огонь. Пулемет выплюнул очередь, и я по трассе светящихся пуль увидел, что попал в бензобак. Когда мой противник начал стрелять, по крыльям его машины уже растекалось сильное пламя. Пилот потерял контроль над самолетом и, как осенний лист, закружил вниз. Я следовал за ним на безопасной дистанции и внезапно увидел двоих, выпрыгнувших из горящей машины. Они предпочли разбиться, нежели сгореть заживо.

Когда я прибыл к командиру, мы отправились на место крушения, чтобы посмотреть, что случилось с теми двоими. Самолет разбился вдребезги, куски его валялись повсюду. Среди обломков я нашел фотографию юной белокурой немки. Слезы навернулись на мои глаза. Почему я должен убивать? Подобные мелочи могут сильно испортить жизнь, полную триумфа и побед. В горячке боя мы быстро забывали, что противник – тоже человек.

В нескольких десятках метров от места крушения лежали останки пилота и его наблюдателя. Мертвые, в неповрежденной кожаной летной форме. Я осмотрел карманы и нашел письмо, написанное девичьим почерком. Не читая, я отправил его вместе с фотографией в Германию, сопроводив скупым текстом. Мне не хватило мужества поставить свою подпись.

На аэродроме меня встретили как победителя. Козаков сообщил о моей победе командующему армией.

В наш отряд по-прежнему поступали самые новые и лучшие машины, и вскоре я получил один из первых действительно боевых самолетов – аппарат французского производства с мотором в 110 лошадиных сил, двигателем «Рон» и синхронизированным пулеметом системы «Виккерс». Удивительная для того времени быстроходность, он развивал 170 км/ч, но имел и высокую скорость посадки, требовавшую особого опыта. Взлетавший на высоту 3000 метров за семь с половиной минут, это был один из самых грозных самолетов на всем русском фронте.

Так как многие пилоты жаловались на высокую скорость посадки самолета, Козаков предложил его мне, за что я был ему очень признателен, так как считал, что смогу совершить на нем еще массу подвигов. Дрожа от возбуждения и напряжения одновременно, я помог выкатить мою новую машину из ангара и немедленно отправился в пробный полет. Различные виды посадки удавались превосходно, пока мне не пришла в голову бредовая идея посмотреть, что будет, если поменяется ветер. И, следовательно, я начал сажать аппарат в противоположном направлении. Когда я коснулся земли на скорости 85 км/ч, одно из колес попало на небольшой холм. Так как ветер дул не сзади, а навстречу, машина неожиданно встала на нос, задрав хвост вертикально вверх! Я вывалился из кабины и беспомощно повис на ремнях безопасности. Какой позор! Меня вытащили, как младенца из детского стульчика, и весь отряд долго потешался над моим глупым маневром. Даже Козаков, не отставая от всех, добавил, что я лучше бы смотрелся в учебном отряде в Петрограде. К счастью, машина почти не пострадала, и уже через пару дней была готова к полетам. Вся обслуживающая команда аэродрома присутствовала при моей неудаче.

В те дни случилось так, что Козаков потерял двоих наших лучших летчиков. Один из них погиб действительно геройской смертью. Пилот, летевший на высоте примерно 3000 метров, был атакован вражеским аэропланом, его машину прошило пулями, а сам он получил ранение в руку. В него попали пули «дум-дум», производившие страшное воздействие. Вероятно, летчик на некоторое время потерял сознание, сорвавшись в штопор. Когда он вновь пришел в себя, то смог выровнять самолет и совершить первоклассную посадку. Мы кинулись к нему, но нашли его в кабине мертвым. Наиболее умелая посадка, которую мне приходилось видеть! Несмотря на смертельную рану, пилот сумел сохранить машину.

Так проходили дни и недели в Луцке. Скорбь по погибшим товарищам и радость побед сменяли друг друга. Наши ряды пугающе редели из-за побед врага. Но сдаться – никогда! Пока у нас есть машины, на которых можно подняться в воздух, мы продолжим сражаться!

Помимо воздушных сражений, мы выполняли и другие задания. Иногда нас использовали в качестве приманки для немецкой авиации, а иногда мы были разведчиками. Также нам приходилось определять, какие цели преследуют вражеские летчики-наблюдатели.

В последнем случае наша боевая группа поднималась на большую высоту над линией фронта и ждала появления самолетов противника. Когда они появлялись, мы спускались вниз, чтобы проследить, какие именно объекты они фотографируют. Пока мы занимались слежением, наши бомбардировщики могли сбросить бомбы на вражеские позиции и как можно скорее вернуться домой.

Особенно мне нравилось выполнять задания, где приходилось играть с огнем неприятельских батарей. Такие полеты были для меня самыми захватывающими. Чтобы вернуться живым, летчику требовались отличная реакция и максимальная концентрация. Создание подобных провокаций имело двойное значение. Во-первых, противник тратил драгоценные снаряды на то, чтобы сбить наш самолет, хотя это было очень сложной задачей. Во-вторых, наши маневры совмещались с воздушной разведкой, в ходе которой мы выявляли хорошо замаскированные огневые точки.

Перед вылетом группа получала примерный план расположения зенитных батарей врага. Нам предстояло облететь эти позиции по секторам. Страх перед самолетом заставлял орудийные расчеты открывать огонь по цели, которая кружила высоко в воздухе. Находясь над линией обороны противника, мы внимательно отслеживали «огненные языки». Когда такая вспышка появлялась из леса, у меня было всего 25 секунд, чтобы уйти с траектории снаряда. В то время орудия могли поразить аэроплан на дальности до 5000 метров.

Полным газом я максимально быстро выполнял вираж, а снаряд разрывался в том месте, где моя машина находилась всего 25 секунд назад. Должен признать, что порой такая игра становилась достаточно опасной. Через некоторое время внизу замечали, как я реагирую на стрельбу, и начинали это учитывать. Поэтому следующий выстрел делали уже с учетом возможного направления, которое я мог бы выбрать для виража. В такой ситуации малейшее промедление становилось смертельным. Позже, когда вся линия обороны противника густо покрылась зенитными орудиями, мы прекратили подобные развлечения.

Хорошо помню, как однажды, еще в начале войны, увлекшись игрой с вражеской противовоздушной батареей, я, маневрируя со всей отвагой, на которую был способен, вдруг заметил, что попал одновременно в зону действия другой батареи. Это уже было слишком. Я почувствовал себя не в своей тарелке. Молодцы внизу, изучив мои привычки, поняли, что в кратчайший срок я обязательно попаду в центр разрыва выпущенного снаряда. Как я ни кружил в воздухе, ничего не помогало. Я не мог вырваться из круга, в который меня загнали. Пушки внизу продолжали выплевывать снаряд за снарядом в моем направлении. Некоторые разрывались настолько близко, что я чувствовал ударную волну. В конце концов мне чудом удалось выскочить из западни без единой царапины, получив только многочисленные дырки в крыльях. Когда я наконец сел, мои коллеги, наблюдавшие за этой сценой снизу, сказали, что каждую минуту ожидали, что меня собьют. В этом их мысли полностью совпадали с моими.

Другим развлечением, которое иногда принимало форму шуточной игры, стали атаки на аэростаты. Наполненные газом баллоны, которые в народе называли «колбасой», немцы поднимали на высоту примерно 100 метров на расстоянии полутора километров от передней линии. В корзине сидел наблюдатель. Обычно такие позиции защищали замаскированные батареи. Но, как правило, считалось не слишком опасно, маневрируя, угрожать аэростату внезапной атакой, не заходя в зону действия противовоздушных средств. При этом наблюдатель стоял перед выбором – подвергать себя риску возможного нападения или покинуть корзину, спрыгнув с парашютом. Если удавалось его «скинуть на землю», то мы быстро возвращались назад на базу. Немцам же приходилось опускать баллон, чтобы их наблюдатель опять забрался на борт. Очень весело, когда нам удавалось согнать его со своего поста во второй раз.

Иногда некоторых наблюдателей все же никак не удавалось таким образом «прогнать со своего места». Тогда нам приходилось, входя в зону огня прикрывающих батарей, выпускать по баллонам несколько пулеметных лент, в то время как вокруг нас рвались снаряды зенитных орудий. Однако вскоре командование пришло к выводу, что крайне «неэкономично» вступать в подобную игру, рискуя летчиком и самолетом ради единственной цели – сбить «колбасу» и наблюдателя. По этой причине нам поступил приказ, запрещающий такие развлечения.

В одном воздушном бою, в котором мне довелось участвовать, Козаков, управляя одноместным самолетом, сбил вражескую машину в непосредственной близости от нашего аэродрома. Мы обнаружили тела пилота и наблюдателя.

На следующий день, когда погода испортилась и о полетах не могло быть и речи, наш командир и трое летчиков отряда, включая меня, похоронили этих несчастных. Военный священник отслужил панихиду.

Война продолжалась. Месяцы сменялись годами, поражения и победы уходили в историю. Мы летали и охотились на врага, убивали и умирали, и уже давно забыли, ради чего была затеяна эта кровавая игра.

Дни нашего базирования в Луцке подходили к концу. Ходили слухи о скором перемещении авиационной группы. Для нас не стал неожиданностью приказ отправляться в Румынию. Точное место пока не сообщалось в связи с подготовкой контрнаступления.

На следующее утро аэродром напоминал растревоженный пчелиный улей. Каждый занимался своим делом. Необходимо было все собрать, упаковать и приготовить к транспортировке. Машины разобрали и погрузили на поезда. Через двенадцать часов после получения приказа мы уже были в пути к месту назначения.

В первую ночь стояла скверная погода, поэтому мы двигались очень медленно. Заснеженную землю сковало морозом. Однако до границы с Румынией удалось добраться без серьезных проблем. Мы ехали в комфортабельном купе первого класса.

Поезд прибыл в Яссы. Мы начали распаковывать самолеты. Лежал пышный снег, из-за чего расположенный за городом аэродром было невозможно отыскать. Хотя мы просили заранее установить ангары для машин, их не оказалось. Никто не знал, когда они появятся. Всю ночь при свете карбидных ламп мы приводили в порядок летное поле, и только наутро смогли подумать о собственной крыше над головой. Мы по-прежнему не понимали, почему оказались здесь. Расстояние от аэродрома до линии фронта было настолько велико, что не позволяло даже думать о каких-либо операциях с применением авиации. Даже Козаков, наш командир, не знал, что имеют в виду штабные или генералы, планирующие все эти перегруппировки. Нам оставалось только ждать очередного приказа.

Находясь в Яссах, мы четко видели, что в России дела обстоят очень плохо. Внутреннее беспокойство ощущалось даже за границей. Почитание царя и царицы практически исчезло. По углам шептались о революции. Все надеялись, что революция у нас пройдет без кровопролития.

В конце концов в Яссы пришло невероятное сообщение. Оказалось, что царь отрекся от престола в пользу своего брата, который после долгих переговоров отверг это предложение. Судьба России, находящейся в состоянии войны, оказалась в руках Керенского. Армия отреагировала по-разному. Некоторые встретили отречение царя с ликованием. Другие были настроены пессимистично и видели темные тучи, сгущавшиеся над нашей страной.

Керенскому казалось, что он – Наполеон. Повсюду, куда он приходил, его встречали с ликованием. Он стал не только главой Временного правительства, но одновременно и главнокомандующим российской армией численностью 15 миллионов человек[14]. По сути, это был диктатор новой России. При этом Керенский – человек большого личного влияния. Как оратор он умел достигать ошеломляющих результатов. Везде, где бы глава Временного правительства ни выступал, создавалось впечатление, что он наделен сверхъестественной силой. Люди встречали его как мессию, посланного возглавить Россию в наиболее сложное время в ее истории. Его энергия не знала границ. И везде он произносил речи.

Керенский многократно появлялся в различных местах на фронте, чтобы воодушевить войска к новым победам. Этому выдающемуся человеку достаточно было получаса, чтобы расшевелить равнодушных, уставших солдат. В первые минуты общения с массами он всегда встречал определенное сопротивление, но его выступление каждый раз неизменно давало желаемый результат. После многочисленных пережитых поражений солдаты относились цинично ко всему и к каждому, но после нескольких слов Керенского в их сердцах возрождалась надежда.

На нашем участке фронта его встретили холодно и с некоторой неприязнью. Угрюмое молчание войск не сулило ничего хорошего. Пока он устанавливал небольшую переносную трибуну, вокруг царила мрачная тишина. Но в невероятно короткое время он смог преодолеть это враждебное настроение и завоевать поддержку.

Когда Керенский обратился к нам, многие суровые солдаты не смогли сдержать слез. Толпа, которая сначала встретила его ледяным молчанием, разразилась страстным «Ура!», когда он закончил свою речь. Все мы поклялись сражаться до последней капли крови, до последнего вздоха.

Наш отряд пробыл в Яссах всего пару недель, после чего нас перевели в Станислав. Когда мы готовились к отправке, русскую армию постиг один из самых страшных спутников современной войны – холера. Как ядовитый газ, эта страшная болезнь проникла в наши ряды, унося тысячи жизней! Как нашей боевой группе удалось избежать эпидемии – для меня остается загадкой.

Иван Смирнов – кавалер Георгиевского креста 4-й степени – во время обучения в Московской школе авиации и воздухоплавания. 1915 г.

Ефрейтор И.В. Смирнов (второй слева) и его друзья изучают авиационный мотор на курсах при Петроградском политехническом институте. Лето 1915 г.

До сих пор перед глазами стоит тот день, когда мы прибыли на вокзал в Яссах. На улицах, в сточных канавах и дверных проемах валялись почерневшие тела с пергаментными лицами, словно взывающими о похоронах. Сотни солдат лежали на перроне. Некоторые из них были мертвы, другие умирали. Белки глаз резко выделялись на потемневших от болезни лицах.

Я пробирался между телами мертвых и умирающих, освобождая железнодорожные пути от тех, кто уже проиграл в этой смертельной схватке. Вероятно, тысячи и тысячи жизней можно было бы спасти, если бы ответственные лица четко выполняли свои обязанности. Кто действительно виноват в этих смертях, навсегда останется тайной.

Точно известно, что в Яссы было отправлено большое количество противохолерной вакцины, но этот груз не был получен! И никто не предпринял попыток выяснить, что же случилось.

Никогда еще в жизни я так не радовался, как в тот день, когда поступил приказ покинуть Яссы. Но даже в поезде в ту ночь некоторые солдаты все же заболели холерой, распространявшейся со скоростью бегущего огня.

В Станиславе шла активная подготовка к большому наступлению, последнему на русском фронте. Линия прорыва составляла примерно 50 километров. Пока верстались планы наступления, наша задача состояла в предотвращении вражеских разведывательных полетов. Наше стратегически удачное расположение позволило мне сбить несколько вражеских самолетов – разведчиков и истребителей. Хотя мои воздушные бои не были какими-то особенными, выдающимися, я получил несколько наград. Мне уже пора было заняться расширением грудной клетки, чтобы все их носить. Одновременно мне присвоили звание подпоручика.

Однажды нам нанесли визит офицеры французской эскадрильи, принимавшей участие в наступлении. Они использовали более современные машины, чем наши. Мы посетили аэродром французов и рассмотрели все, что они привезли с собой. Оказалось, что союзники применяли новые способы ведения воздушного боя. Например, они очень интересно сбивали аэростаты. Для этого на крыльях бипланов укреплялись полдюжины зажигательных ракет, которые запускались в сторону вражеского баллона с помощью электрического тока, подаваемого по подведенному к ракетам проводу[15].

Сейчас информацию о таком методе поражения противника, наверное, можно найти только в военных воспоминаниях, хранящихся в музеях, но тогда он казался верхом совершенства. Количество аэростатов, подожженных таким образом, оказалось очень велико.

Также я хотел бы поделиться с вами историями о необычных случаях, которые произошли с французскими летчиками на фронте.

Однажды один из наших наблюдателей был крайне удивлен, когда увидел, как самолет со знаками отличия русской армии[16] атаковал свой собственный аэростат. Вскоре мы получили сообщение о том, что этот самолет совершил вынужденную посадку из-за проблем с двигателем, а наш аэростат тоже приземлился. Французский летчик, решив, что находится на вражеской территории, спрятал свою машину в лесу, где ее впоследствии обнаружили солдаты воздухоплавательного отряда.

Пару дней спустя я познакомился с этим пилотом. Он был очень смущен и пытался объяснить, что принял русский аэростат за немецкий. Разумеется, его наказали за эту ошибку, характерную для новичков на русском фронте, где аэростаты выглядят очень похожими друг на друга. Его действия стали поводом для многих шуток, которые он с трудом терпел. Однако этот француз оказался хорошим человеком и отличным наблюдателем. Он ежедневно сбивал аэростаты, и всегда попадал в цель. Мы очень сожалели, когда его вместе с эскадрильей отправили обратно на Западный фронт.

Вскоре после этого произошел еще один необычный случай: на базу французского авиаотряда совершил визит вражеский пилот на немецком самолете. Эта история показалась мне невероятной, и я не мог отделаться от мысли, что виновник этих событий был первоклассным шпионом.

Однажды вражеский пилот по непонятной причине приземлился на аэродроме, занимаемом французами. Это вызвало панику, и никто не верил, что он мог совершить вынужденную посадку. Сначала командование не знало, что делать с этим пилотом. Однако вскоре выяснилось, что он хорошо говорит по-французски. Оказалось, что это был эльзасец, мобилизованный немцами в армию, но всегда остававшийся на стороне союзников.

Парня, естественно, взяли под стражу, и он не имел доступа к самолету. Только позже, когда эскадрилья уже вернулась на Западный фронт, эльзасец получил французскую машину. Поднявшись в воздух, он исчез за линией германской обороны, и больше его никто не видел. Я предполагаю, что на другой стороне его встретили с большой радостью. Возможно, своим поступком он заработал у немцев рыцарский крест.

Эта история является прекрасным примером первоклассной шпионской работы. Я не был сильно удивлен, когда услышал, что французы доверили этому эльзасцу одну из своих новых машин. Если считать это операцией немецкой разведки, то она была проведена превосходно. Немецкие шпионы были повсюду, и им удавалось добывать исключительно важные сведения о готовящемся наступлении.

Однажды утром отряд был разбужен сообщением о том, что наш самый крупный склад боеприпасов подвергся авианалету. От него остались только дымящиеся руины. Нападение произвели несколько вражеских бомбардировщиков, которые вернулись на свою базу без помех.

В эти дни стояла идеальная погода для полетов, поэтому мы решили терпеливо ждать. Назавтра враги появились вновь. Мы насчитали двадцать самолетов, которые возникли, словно рой черных мух, в светло-голубом утреннем небе. Шум моторов становился все ближе и ближе. Свободные летчики получили задание подняться в воздух. Мы еще не успели взлететь, как на аэродром посыпался град из бомб.

Я запрыгнул в кабину своей машины, включил контакт и дал команду механику заводить пропеллер. Мой самолет ожил. Но как только помощник отбежал в сторону, а я начал разгон, на расстоянии менее пятидесяти метров раздался сокрушительный взрыв. Машину тряхнуло. К счастью, я удержал ее и без особых трудностей оторвался от земли и начал быстро подниматься вверх, чтобы оказаться выше бомбардировщиков. Несколько моих товарищей тоже успели взлететь. Воздух наполнился гулом работающих двигателей как тяжелых, медленных бомбардировщиков, так и заходящих на них стремительных истребителей с грозным изображением черепа с костями на хвостах. Бомбардировщики оказались легкой добычей для нас, они не имели шансов против быстрых истребителей. Мы сновали между ними, как пчелы, занимая удобную позицию. Противник находился в нашей полной власти. Шесть из двадцати были сбиты сразу. С нашей стороны потерь не было.

Меня сильно удивило, что бомбардировщики отправились на задание без прикрытия. Вероятно, предполагалось, что на армаду из двадцати машин никто не посмеет напасть. Но почему бы и нет? Потеря полудюжины самолетов за один вылет – очень серьезная утрата, и противник извлек из этого необходимый урок. После этого случая бомбардировщики появлялись над русскими линиями только в сопровождении разведчиков или истребителей.

Вернувшись на аэродром с бесчисленным множеством повреждений от вражеских снарядов, которые в целом оказались не столь серьезными, я узнал от командира, что завтра с восходом солнца планируется рейд. Группе истребителей под моей командой поручили организовать прикрытие четырех бомбардировщиков Сикорского, направлявшихся за линию фронта противника. Конечная цель нашего налета – деревня, где находились немецкие склады боеприпасов.

На следующее утро, когда мы заметили русские бомбардировщики, мы сразу же отправились в путь с аэродрома. Они летели на высоте около 3000 метров, и нам предстояло преодолеть примерно сто километров. К счастью, погода была замечательной, ведь в те времена даже слабый ветер мог сделать груженые бомбардировщики беспомощными, как лодка в шторм на Северном море.

Противник не предпринял попыток атаковать нас. Вместо этого бомбардировщики сосредоточились на складах. Сделав несколько пристрелочных пусков, чтобы определить точную траекторию и необходимую скорость, каждый из четырех наших Сикорских сбросил по восемь тяжелых бомб.

Поразить цель, которая кажется не больше яйца с высоты 3000 метров, – задача не из легких. Но наши ребята отлично справились с ней. Когда мы уходили, от деревни внизу остались лишь дымящиеся руины. Без каких-либо проблем мы вернулись на базу.

Интересно, почувствовал ли враг, что мы отомстили ему за его налет?

Русская авиация продолжала демонстрировать свою стойкость.

Однажды мне довелось оказаться в сложной ситуации, когда я с ужасом обнаружил, что мой пулемет заклинило. Я был готов дорого отдать свою жизнь, но с удивлением заметил, что вражеские истребители не предпринимают никаких попыток меня атаковать и спокойно продолжают свой путь. Было ли это проявлением рыцарского отношения со стороны немцев?

Неделю спустя мы получили новые самолеты, о которых мечтали наши пилоты. Ведь именно от мощности двигателя зависели скорость и высота полета. Тот, кто мог подняться выше, имел преимущество в воздухе. Чем мощнее был мотор, тем лучше считался самолет. Однако производство авиационных двигателей не могло измениться коренным образом за один день.

Нашим последним приобретением стал французский самолет СПАД с двигателем «Испано-Сюиза» мощностью 140 лошадиных сил. В целом это была вполне удовлетворительная машина. Ее способность резко «нырять» вниз часто спасала нас в сложных ситуациях, но скорость набора высоты и маневренность оставляли желать лучшего. Тем не менее, по нашим оценкам, СПАД был более совершенным самолетом по сравнению со старыми аппаратами.

Однако противник также активно развивал свои боевые истребители. На появление французского «Ньюпора» главный конструктор, работавший на Центральные державы, ответил созданием самолета «Фоккер» с двигателем мощностью 80 лошадиных сил. Когда союзники по Антанте начали выпускать СПАДы, в Германии приняли на вооружение триплан, на котором фон Рихтгофен одержал свои знаменитые победы[17]. Новая немецкая машина стала главной в небе над Западным фронтом. Хотя она не отличалась высокой скоростью, ее летные качества были исключительными, а скорость набора высоты – феноменальной. В общем, триплан оказался идеально приспособленным для воздушного боя.

К этому времени в основном завершились последние приготовления к большому русскому наступлению. Наша ежедневная задача заключалась в сопровождении самолетов-разведчиков, чтобы они не стали легкой добычей для вражеских истребителей, которые непрерывно выслеживали их на разных высотах.

В этот период я часто вступал в контакт с противником. Один из германских пилотов оказался настоящим мастером, превосходным боевым летчиком-асом. Мы преследовали друг друга в течение четверти часа, не сделав ни одного выстрела, кружась, как хищные птицы, в поисках выгодной позиции для атаки. Но атака так и не состоялась. Не справившись друг с другом, мы разошлись в разные стороны, каждый в направлении своих позиций. Поединок прекратился в одно мгновение; очевидно, немецкий летчик почувствовал ко мне столь же глубокое уважение, как и я к нему.

Наконец ранним утром мы получили приказ о наступлении. Наши батареи вели огонь по всей линии фронта, а истребители расчищали небо для самолетов-разведчиков и наблюдателей, которые постоянно докладывали о ситуации, снова и снова взмывая в небо.

Казачья дивизия ринулась в прорыв шириной в 50 километров, но не смогла удержать захваченные позиции. На других участках мы также встретили серьезный отпор, и наша атака захлебнулась, а войска перешли к обороне. С воздуха мы наблюдали, как линия фронта постепенно начала сжиматься. Русская пехота отступала, а немцы побеждали. Их разведка предоставляла настолько точные сведения, что германское командование знало все слабые места наших укреплений. Концентрируя свои ударные силы в этих точках, они отбросили нас более чем на сотню километров. Хотя авиация еще сохраняла способность бороться за господство в воздухе, мы были вынуждены отойти назад вместе с нашими войсками. В звеньях по четыре самолета мы перебазировались в спешно организованные полевые лагеря, расположенные восточнее прежних. Нам пришлось «проглотить горькую пилюлю».

Это крупное поражение положило конец внутренним силам русской армии. Доверие к Керенскому было утрачено, и большевики, чем дальше, тем больше, выходили на передний план. Солдаты хотели вернуться домой, не хватало продовольствия. В результате успехов противника окончательно рухнуло уважение солдат к своим офицерам и начальникам. Недовольство и разочарование освобождали простор для революционной бури.

Но даже в те дни наша боевая авиационная группа не снижала активности. Полеты продолжались ежедневно. Однажды я вынудил сесть вражеский самолет с пилотом и наблюдателем на борту. Мои пули прошили их топливный бак, и когда он опустел, им не оставалось ничего иного. Вынужденная посадка прошла гладко, но они сдались в плен только после того, как подожгли свою машину. Через несколько лет я встретил летчика из этого экипажа в пассажирском самолете, которым управлял, следуя по маршруту из Лондона в Амстердам. Мир так тесен!

На протяжении последних месяцев войны я неоднократно «ходил по лезвию бритвы». Один из моих лучших друзей, превосходный летчик Липский[18], в настоящее время являющийся гражданином Великобритании, прибыл в нашу боевую группу позже меня и по моей рекомендации получил один из самых быстрых истребителей. Липский пришел мне на помощь и спас мне жизнь в один из первых своих вылетов.

Вот как это было.

Однажды, когда вблизи аэродрома появились два вражеских самолета, мы с Липским, моим товарищем, немедленно привели в действие наши машины. Однако у Липского возникли проблемы с мотором, и мне пришлось взлететь первым, в надежде, что он догонит меня после того, как устранит неисправность.

Над нашими позициями мне пришлось в одиночку вступить в схватку с двумя истребителями. Хотя мне удалось подняться на две сотни метров выше немцев, было очень сложно удерживать обоих в поле зрения. С большого расстояния я выпустил пулеметную очередь по одной из машин противника. К моей радости, одна из пуль достигла цели. Как сорванный листок, самолет закружился, падая вниз. Вспыхнуло пламя, поднялся большой столб дыма. Один из врагов был повержен!

Однако во время атаки на второго германца мой пулемет внезапно отказал. Казалось, что ситуация безвыходная. Маневрируя над ним, я пытался выиграть время. Использовать пистолет? Бессмысленно! Отсчитывая минуты, я то взмывал, то опускался, стараясь удержаться выше противника. И тут я увидел Липского.

Чтобы мой товарищ мог начать атаку незамеченным, я продолжал отвлекать внимание врага на себя, постоянно выписывая вокруг него различные фигуры. Прежде чем противостоявший мне летчик успел понять, что ко мне подоспела помощь, Липский, внезапно вынырнув между нами, поразил его точным выстрелом. Немец последовал за своим напарником, вращаясь по широкой пылающей спирали.

Можно себе представить, как я был благодарен Липскому! Он и сам очень гордился своей первой победой в воздухе.

На следующее утро мне предстояло действовать в группе из пяти истребителей. Однако во время старта мой мотор заглох. Пришлось вернуть машину в ангар и спешно устранять неполадки. Через десять минут я уже находился в воздухе и, резко набрав высоту, направил машину в сторону пяти летевших в едином строю истребителей.

Когда я их догнал, то, к своему ужасу, осознал, что это вражеские самолеты. Мое появление не осталось для них незамеченным. Я совершил колоссальную ошибку, не установив сперва направление, в котором ушло наше боевое звено. Вступить в бой с немцами? Но это чистое самоубийство! Я газанул, рванув прочь, и на максимальной скорости ушел в штопор. Будто неуправляемый, мой аппарат выписывал круги, падая вниз. Вошедший в штопор аэроплан исключительно трудно заставить слушаться. Вдогон меня осыпали пулями, но они прошли ниже, не задев меня.

Оглядываясь назад, я увидел на хвосте вражескую четверку. Пришлось снизиться до трехсот метров, рассчитывая, что на столь малой высоте над нашими позициями немцы не рискнут меня преследовать. Когда мне удалось вновь выровнять свой самолет, я заметил вспышку и понял, что один из врагов по-прежнему идет за мной. Других немецких истребителей видно не было.

Тогда я принял решение принять бой и резко пошел вверх, словно собираясь входить в мертвую петлю. В ту же минуту враг открыл огонь, пытаясь прошить меня вдоль всего фюзеляжа, от винта до хвоста. Но в одно мгновение я оказался над ним, выжал газ и, снижаясь, осыпал его градом пуль. Ему настал конец, а у меня появилась надежда вновь почувствовать под ногами землю. Благодарю судьбу за полученный шанс, один из тысячи! Мне удалось выйти победителем из такой проигрышной ситуации! Вернувшись, я с удовольствием выпил стакан водки, выслушивая поздравления моих друзей.

Я служил в русской авиации уже почти два года, сбив при этом двенадцать вражеских машин, и ни разу не совершил вынужденную посадку!

Удача необходима человеку. Неоднократно мне приходилось возвращаться на машине, дырявой, как швейцарский сыр. Самое страшное, что может произойти с пилотом в небе – это пробоина в топливной системе или протечка в масляном баке. Однажды я атаковал немецкий самолет, спокойно круживший над нашими окопами. На высоте 3000 метров завязался смертельный бой один на один. Внезапно меня обдало бензиновым душем, пуля попала в резервуар. Бензин протек даже через толстый летный комбинезон. Я немедленно отключил контакт, ведь достаточно попадания одной искры, чтобы самолет превратился в факел. Не знаю, почему бак сразу не рванул.

Когда мне наконец удалось протереть глаза от бензина, я предпринял еще одну попытку уйти от «старухи с косой». Сбросив скорость, я сразу опустился до шестисот метров. В голове быстро созрел план. Подо мной лежало широкое озеро, и я решил попытаться вновь завести мотор прямо над его поверхностью. Если при этом мой самолет все-таки вспыхнет, можно попробовать сразу же потушить его, нырнув в воду. Шансы невелики, я мог на полной скорости угодить прямиком на дно. Но другого выбора не оставалось.

Прямо над озером я включил контакт, инстинктивно прикрывая глаза левой рукой от огня. Но страх смерти, зажавшей меня в тиски, сменил вздох облегчения – мотор завелся нормально, равномерно гудя, опасности возгорания больше не было. Я сразу направил свой истребитель на аэродром, рассчитывая, что смогу дотянуть на оставшемся топливе.

Остаток пути прошел спокойно. Приземлившись, я кинулся осматривать бак. В передней части зияла огромная дыра, пуля пробила его насквозь и вылетела с другой стороны.

Вскоре после этого в офицерском собрании перестали обсуждать воздушные бои и новые разработки в области авиации. Появилась более важная тема – революция.

В России царил хаос. Поражения на фронте и отсутствие единой власти способствовали тому, что наша армия стала разваливаться. Солдаты, потерявшие мужество, принимали новую власть как спасительную звезду. Их заблудшие души видели в ней надежду на лучшее будущее. Судьбы миллионов людей находились в руках Ленина и Троцкого. Миллионный народ стал тем материалом, из которого они планировали создать новую великую Россию.

В окопах появились кроваво-красные листовки, которые задавали солдатам вопрос: «За что ты воюешь? Возвращайся домой, к жене и детям!»

«И вправду, за что?» – думали они и отказывались воевать.

Пятнадцать миллионов солдат были охвачены ураганом революции. От окопов в города и села покатилась волна грабежей, насилия и истерических воплей толпы. В Брест-Литовске немецкие генералы диктовали условия мира Льву Троцкому. Он согласился со всеми требованиями, и никто уже не мог остановить немцев в их походе на Москву. Россию сокрушила немецкая военная машина. Удар, нанесенный революционерами в спину армии, предоставил немцам долгожданную свободу действий, позволив им в полную силу развернуть наступление на Западном фронте, во Франции. Но победить им не удалось, и годом позже Германия склонила голову перед Клемансо. Почему союзники не стали подписывать настоящий мирный договор? Не тогда ли были посеяны ростки Второй мировой войны?

Теперь приказы и распоряжения поступали из штаба, где хозяйничали Ленин и Троцкий. В войсках сформировали солдатские комитеты, в наши ряды пришли комиссары, которые возглавили демобилизацию. Офицерский корпус ушел в прошлое, знаки различия и награды требовалось выбросить в мусор, погоны сорвать с плеч. В душе поселились страшные предчувствия будущей трагедии. Мы еще считались летчиками, но уже не могли подниматься в воздух. Объявили общий приказ, запрещающий полеты. А для большей уверенности в его неукоснительном выполнении топливные баки наших машин опустошили.

Меня избрали командиром нашего отряда, который вместе с двумя другими попал под начало Козакова. Но я принял свое назначение с одним условием: руководить буду я, а не комитет, который и устроил эти выборы.

«Вы меня выбрали, – сказал я солдатам, – потому что доверяете мне. Для чего теперь нужно контролировать меня с помощью комитета и комиссаров?»

Вскоре ситуация стала совсем невыносимой. За нами наблюдали. Среди товарищей-офицеров, конечно, были те, кто не мог всего этого стерпеть. Одного моего хорошего друга постиг страшный конец. Однажды утром, незадолго до выхода приказа об упразднении офицерских привилегий, он шел в офицерское собрание. На его пути оказался унтер-офицер, который отдал честь, не вынимая папиросы изо рта. Мой товарищ заметил ему: «Я не требую твоего приветствия, но если ты хочешь отдать честь как положено, то потрудись вынуть папиросу». Когда унтер в ответ расхохотался ему прямо в лицо, мой друг одним ударом свалил наглеца на землю. Я понимаю его, но он действовал неразумно. Как искра, сообщение об этом инциденте разлетелось по казармам. Моего друга назвали врагом революции и приговорили к смерти. Ему запретили покидать пределы части. Вечером мы сидели за покером. Ежедневная игра в карты – это все-таки лучше, чем полное бездействие. Мой товарищ извинился и ушел в свою комнату. Немного позже раздался выстрел. Мы поспешили к нему. Он лежал, вытянувшись на кровати. Пуля пробила ему висок. В левой руке он сжимал револьвер. На груди он прикрепил листок с объяснением своего отчаянного жеста. Мы прочли: «Чем быть убитым этим скотом, лучше я сделаю это сам. Слава России!»[19]

Он был героем. Какова его награда за подвиги? Ордена сорвали с груди, приговорили к смерти. Сделали это те, кого он защищал, поднимаясь высоко в небо. Его похороны провели настолько торжественно, насколько позволяли условия. Когда придет наша очередь? В дни, предшествовавшие всеобщему головокружению, мы еще надеялись вернуться к нормальной жизни. Мы верили, что такое состояние не продлится долго и все закончится хорошо. В некоторых областях России какое-то время продолжалось сопротивление, но оппозиция оказалась настолько разобщена, что ничего не могла сделать.

Однажды утром, когда я сидел в своем кабинете и писал письмо матери, в дверь постучали.

– Войдите, – сказал я.

Это был мой механик.

– Могу я поговорить с вами? – спросил он.

– Конечно! Присаживайся и рассказывай, что случилось.

Он чувствовал себя неловко и почти сразу поднялся, чтобы открыть дверь и выглянуть в коридор. Механик очень нервничал и, пристально взглянув на меня, напряженно произнес:

– Ваше благородие, я должен предупредить вас. Вас скоро расстреляют.

Я вскочил.

– Что? А я-то считал, что мы с вами все хорошие товарищи!

– Совершенно верно, ваше благородие. Но получен приказ. Офицеров требуют ликвидировать. Вас все любят, но мы ничего не можем поделать. Мы сами находимся во власти людей, не знающих пощады.

– Спасибо тебе за предупреждение.

Когда механик тихо закрыл за собой дверь, я остался наедине со своими мыслями. Как же далеко все зашло!

Письмо к матери лежало передо мной. Я взял ручку и продолжил писать: «Мне сообщили, что я больше не считаюсь законным сыном России. Поэтому я должен покинуть страну, за которую воевал. Мысль о побеге заставляет меня страдать. Сегодня мы улетаем без крыльев. Они украли наши крылья».

Я заклеил конверт и поставил штемпель. Часы показывали половину девятого. Медлить было смертельно опасно. Но я не мог бросить друзей! Липского и еще одного летчика я посвятил в свои планы. Мы решили бежать в полночь. Нашей промежуточной целью стал дом родителей Липского в Перми, где мы собирались передохнуть и спланировать наши дальнейшие действия. Как командир отряда я имел в руках бланки и печати. Для нас не составило труда изготовить поддельные документы.

Мой механик вызвался доставить нас на станцию. Мы не могли взять с собой много вещей, только запасное белье. Из денег у каждого в карманах находилась сумма, приблизительно равная 10 фунтам стерлингов. Время летело быстро. Часы пробили двенадцать. Автомобиль с мотором в 30 лошадиных сил доставил нас на вокзал Каменец-Подольска, находившегося в двадцати милях от нашего расположения. Три военных летчика Русской императорской армии дезертировали. Если исчезновение обнаружат, нас приговорят к смерти. Но то же самое случилось бы, если бы мы остались. Революционной России офицеры не нужны. По пути мы не проронили ни слова, погруженные в свои мысли.

Пару лет назад у меня появилась возможность вновь побывать в России. Мне предложили пилотировать самолет компании KLM, который вез голландскую торговую делегацию в Москву. В Москву! Там проходили мои первые летные уроки! Россия, что бы там ни произошло, оставалась моей Родиной! Хотя директор KLM Альберт Плесман рекомендовал меня для выполнения этого рейса, он все же не хотел столкнуться с какими-либо проблемами, поэтому он посоветовал мне навести справки. Во время пребывания в Берлине я нашел возможность посетить советского посла. Я задал ему вопрос, безопасно ли для меня лететь в Москву. Ответ дипломата не внес ясности: «К сожалению, я не могу вам что-либо посоветовать. Так же, как и не могу дать никаких гарантий». Из-за этого мой полет отменили. В 1933 году я получил из неофициальных источников информацию, что в России меня поджидали, рассчитывая, что я там появлюсь. К счастью, Плесман решил оставить меня в Амстердаме.

Но давайте вернемся на двадцать лет назад. Когда автомобиль остановился у вокзала, в небе ярко светила луна. Мы быстро вышли из машины. Прощаясь с механиком, я крепко пожал ему руку и поблагодарил за помощь. Надеюсь, у него не возникло никаких проблем из-за меня.

Вокзал был погружен в темноту, и мы стучали во все двери, пока наконец не появился молодой человек в поношенной форме железнодорожника. Он сообщил нам, что первый поезд отправится только в семь часов утра. Однако, по его словам, транспорт сейчас ходил очень плохо, и расписание могло быть неточным. Эта перспектива нас не радовала: рано утром солдаты могли обнаружить наше отсутствие.

Остаток ночи мы провели в убогой станционной гостинице и в шесть часов утра, небритые и неумытые, отправились на вокзал. Мы решили не бриться как можно дольше, чтобы походить на немытую «пехтуру», вернувшуюся из окопов и преданную делу революции.

В поезде, который стоял на перроне, каждый пытался отвоевать себе место в больших товарных вагонах. Пассажиры везли с собой целый арсенал – ружья, ручные гранаты и даже пулеметы. Если бы кто-то заметил, что мы – офицеры, нас бы ничто не спасло. Мы нашли себе местечко у большого котла, который стоял в центре вагона. Пахло дымом. Похоже, здесь никто не убирался годами. В соломе, устилавшей пол, копошились насекомые. На лицах наших попутчиков, чумазых и вонючих, виднелись следы кожных болезней и грязи. Мы забились в угол, чтобы не выделяться, так как выглядели более респектабельно, чем другие пассажиры. Трое мужчин, сидевших в углу напротив, показались мне знакомыми, и я силился вспомнить, кто это. Возможно, это тоже летчики? Для нашей безопасности я сделал вид, что их не замечаю.

В семь часов об отправке не было и речи. Неожиданно мы услышали шум подъезжающего автомобиля и возбужденные крики солдат. Неужели наша попытка бегства не удалась? Нас предали? Но тут раздался гудок паровоза, и поезд медленно, с опозданием более чем на час, двинулся. Мы чувствовали себя счастливыми. Настроение портил лишь коптящий котел, который давал много дыма и мало тепла. Когда в вагоне стало светлее, мы смогли рассмотреть наше ближайшее окружение. Выяснилось, что вошедшие после нас трое мужчин – офицеры-летчики из нашего отряда. Они тоже нас узнали. Но мы ни одним взглядом не выдали, что знакомы. В данных обстоятельствах это могло представлять опасность. Состав плелся со скоростью 13 километров в час по плохим путям до следующей станции, где разыгрался спектакль, который невозможно описать словами. Там поезд уже ожидали сотни новых пассажиров, и мы пережили нападение людей, желавших пробраться в наш вагон. Как селедок в бочке, нас прижали друг к другу, но толпа на этом не успокоилась. Те, для кого мест уже не осталось, цеплялись за деревянную обшивку, за поручни, забирались на крышу и ложились там ничком.

Русский ас Александр Козаков, начальник 19-го корпусного авиаотряда. 1916 г.

Летчик Иван Смирнов (второй слева) среди своих сослуживцев по 19-му корпусному авиаотряду. Зима 1916–1917 гг.

Вагон был переполнен пассажирами, и их количество удвоилось. Однако не все из них смогли добраться до следующей станции. Сильный холод стал настоящим испытанием для тех, кто ехал на крыше и площадках. Примерзшие пальцы не отпускали железные поручни, и один за другим ослабевшие пассажиры падали вниз, на замерзшую насыпь. Там, в сугробах вдоль путей, они находили свою страшную смерть.

На протяжении всего маршрута мы видели трупы людей, которые упали с поездов, прошедших перед нами. Становилось все холоднее. Низко висящие телеграфные провода, прогнувшиеся под тяжестью наледи, шуршали по замерзшим телам на крыше вагона. Когда мы неожиданно въезжали в темные туннели, раздавались душераздирающие вопли. Многие больше никогда не увидели дневного света, оставшись там навсегда.

Для меня эта поездка превратилась в ночной кошмар. Мы, затерянные в людской массе, могли не беспокоиться о своих документах. Революционные патрули не смогли бы пробраться внутрь вагона, плотно набитого людьми, чтобы провести проверку. Кроме того, было бы крайне неразумно требовать документы у вооруженных дезертиров.

Чтобы сохранить за собой места, мы не выходили ни за водой, ни за продуктами, понимая, что, спустившись на платформу, больше никогда не догоним свой поезд. С нами ехали несколько солдат, которые прихватили с собой запас провизии. Они поделились с нами немного вяленым мясом и зачерствевшим хлебом.

Только после пересадки в Киеве нам наконец удалось вытянуть ноги. Мы добыли котелок горячей воды и сумели разжиться парой сухарей. И это все, что нам посчастливилось съесть за четыре дня, пока мы добирались от Киева до Москвы. Я и мои друзья, исхудавшие, туже затягивали ремни и от голода много спали. Слабые и очень грязные, мы жили мечтой об отдыхе и решили задержаться на несколько дней в Москве.

В городе происходили кровавые столкновения между офицерами, юнкерами и большевиками. Ни одна из воюющих сторон не собиралась сдаваться.

Хотя у нас закончились деньги, мы все же нашли возможность посетить оперу, где по-прежнему давали представления. Должен признаться, нам стало немного веселей по возвращении из театра. Смертельно уставшие, но довольные, мы заснули в маленькой спальне.

С утра пораньше нас решила проверить революционная милиция. Меня разбудил громкий стук, и я услышал грубый приказ немедленно открыть дверь. Мы выглядели довольно неопрятно и не отличались от тысяч заросших бородами окопных тружеников. Но комиссары все же решили посмотреть наши документы. Бумаги оказались в полном порядке, однако они потребовали предъявить и наш багаж. Видимо, мы не внушали доверия. К счастью, они не знали о зашитых за подкладками наших кожаных курток подлинных документах, которые мы там спрятали, собираясь позже ими воспользоваться. Положив револьверы на стол, мы спросили, что еще должны предъявить. Этот жест вернул их доверие к нам.

– Хотя я должен отобрать у вас оружие, – сказал один из них, – оставим все как есть. Возможно, оно вам пригодится.

Когда наконец они ушли, мы вздохнули с облегчением.

Оставаться в Москве было небезопасно. Улицы кишели солдатами. Напуганные горожане предпочитали сидеть за закрытыми дверями, забаррикадировавшись. Крайне неразумным поступком в то время являлось ношение погон и звездочек. Я видел, как на улице застрелили человека только за то, что он для важности одел браслет на запястье. В городе убивали и грабили, поджигали дома. Кругом царили панический страх и массовое отчаяние.

Ночью мы отправились дальше. Мне пришлось отказаться от посещения родителей во Владимире. Ситуация день ото дня становилась все хуже. Следовало как можно скорей выбираться из России, а Владимир находился в стороне от нашего маршрута. Пунктом назначения стала Пермь. Холода делали путешествие не слишком приятным, но, по крайней мере, на станциях, заплатив, можно было найти еду.

В Перми Липский решил переночевать у своих родителей, а мы нашли убежище в маленькой гостинице. Вечером к нам пришел младший брат Липского. Он хотел бросить учебу и отправиться с нами, но нам с трудом удалось его отговорить, так как его старая мать была очень больна. На следующий день мы покинули Пермь, направляясь к восточной границе.

Как же мы были рады, что захватили с собой кожаные куртки и шинели! В противном случае свирепая стужа сделала бы наше путешествие невыносимым. Температура продолжала падать. Начало декабря в этих краях всегда очень холодное, но в 1917 году зима выдалась особенно суровой. Казалось, нигде в мире не найти таких морозов. Снег стал твердым, как гранит, скотина замерзала в стойлах, птицы падали на лету, а тысячи беженцев замерзли насмерть.

Железная дорога была в ужасном состоянии. Мы долго ждали ремонта путей, теряя драгоценное время. Пока коммунисты искали в вагонах контрреволюционеров, шпионов и сторонников старого режима, нам приходилось показывать комиссарам свои бумаги. Однако, бросив на них лишь беглый взгляд, они уверяли нас, что все в порядке. В то время крестьяне и солдаты в России часто не умели ни читать, ни писать.

Эти задержки начинали раздражать пассажиров-солдат. Они требовали не останавливаться, даже если этого требовали коммунисты. Когда наш машинист в очередной раз остановил поезд, солдаты его убили.

В наших небритых, грязных лицах уже нельзя было различить офицерскую породу. Мы походили на разбойников чистейшей воды.

В Иркутске мы встретили нашего бывшего коллегу, который бежал несколькими месяцами ранее. Здесь тоже шли бои между красными и юнкерами. По его словам, такие столкновения проходили более кроваво, чем на фронте. Тогда мы решили добраться до Манчжурии. Красную лавину здесь сдерживали казаки под руководством атамана Семенова, который объявил военную диктатуру. Его люди охраняли границу и поддерживали повсюду порядок и дисциплину.

На станции Даурия мы получили приказ явиться к Семенову. Царь мог бы гордиться этим казачьим атаманом. Его хорошо вооруженное войско не имело только тяжелой артиллерии. Ружья, револьверы, ручные гранаты – все его было в достатке. В штабе около двухсот человек ожидало его появления. Атаман лично проверил документы у всех. Завершив изучение бумаг, он обратился к нам с краткой речью, в которой дал понять, что с радостью примет всех беженцев в свое войско. Однако я и мои товарищи отклонили это предложение. Было неясно, устоит ли он против надвигающихся красных, и, кроме того, существовало одно обстоятельство, заставлявшее нас отказаться – у Семенова отсутствовали самолеты, а мы были летчиками и хотели оставаться ими. Он крепко пожал нам руки и пожелал успеха.

В тот памятный день мы втроем перешли границу. Россия осталась позади.

Через несколько дней мы наконец-то добрались до Владивостока, миновав столицу Манчжурии Харбин. Там мы остановились в семье нашего товарища по бегству С. Мы были очень благодарны его родным за возможность привести себя в порядок, выспаться в чистой постели и прилично одеться.

Мы провели во Владивостоке около недели, но за это время обстановка не улучшилась, а, скорее, стала меняться к худшему. Было ясно, что вскоре большевистский режим захватит всю территорию нашего государства.

Посовещавшись, мы решили предложить свои услуги в качестве летчиков какой-нибудь стране. Зная, что Соединенные Штаты нуждаются в авиаторах, мы отправились к американскому консулу. Он выслушал нас с большим вниманием, но не смог ничего предложить. Во французском посольстве нам дали понять, что Франция не желает видеть русских ни в армии, ни в авиации.

Тогда наши взоры обратились к могущественному маленькому острову, именуемому Британией. Генеральный консул оказался очень доброжелательным и сказал, что, вероятно, нас могли бы принять в британскую армию, но записаться в ее ряды можно только непосредственно на территории Королевства. Он порекомендовал нам связаться с Шанхаем, который в то время имел статус Международного поселения[20].

Теперь нам предстояло перейти границу с Японией. Мы не знали ни японского, ни китайского, ни английского языка. Единственный язык, которым мы владели, – русский.

Японцы всегда подозрительны к иностранцам, а русских они расценивали как врагов. В гавани Дайрэна[21], ожидая корабль, который доставил бы нас в Шанхай, мы обнаружили, что постоянно находимся под неусыпным контролем группы японских агентов. Опасаясь, что они могут упрятать нас в тюрьму, а затем выдать Советам, мы вели себя безукоризненно и не возмущались, если замечали, что наш багаж в отеле бесцеремонно обыскивали. Я с большой радостью покидал Дайрэн, уходя из-под неусыпного взора тайной полиции Японии. Когда мы наконец-то поднялись на корабль, агенты дежурили на набережной. Мы высокомерно помахали им с палубы.

Море оказалось для меня новым испытанием. Мне, никогда его раньше не видевшему, разница между неизмеримым водным простором и бесконечными лесами России показалась чудом. К счастью, благодаря летному опыту, который приучил меня к качке, я не страдал от морской болезни. Путешествие в целом прошло спокойно.

Самой большой проблемой для нас стал недостаток финансовых средств. Мы покинули отряд, захватив лишь немного денег, которые к этому времени закончились. С. помог его отец, но у остальных такой поддержки не было. Когда мы наконец добрались до Шанхая, у нас не оставалось в кармане ни копейки. Трое русских в чужой стране, которые не только не знают ни одного слова на иностранном языке, но еще и не имеют денег! К счастью, С. захватил рекомендательное письмо от отца к другу в Шанхае. Этого человека нам удалось найти после долгого блуждания по городу. Он пригласил нас погостить несколько дней. Если бы такое предложение не поступило, пришлось бы напроситься самим, но тогда мы не могли бы рассчитывать на столь дружескую атмосферу.

После радушного приема мы почувствовали в себе достаточно сил, чтобы нанести визит в Британское консульство. Вооружившись полудюжиной английских слов, мы отправились в «пасть ко льву». Вести переговоры друзья поручили мне, бог знает почему. Может быть, я выговаривал эти шесть слов более отчетливо?

Нас пригласили в просторную комнату, где нас встретил типичный английский служащий – вежливый и точный. Он подробно расспросил нас о наших желаниях и целях. Я попытался составить несколько английских фраз, активно жестикулируя. Возможно, это выглядело забавно, но англичанин не рассмеялся. Он выслушал нас с подчеркнутым вниманием.

– Подождите, пожалуйста, одну минуту, – сказал он, когда я закончил.

Служащий вышел из комнаты, аккуратно закрыв за собой дверь. Через пять минут он вернулся, держа в руках три запечатанных конверта с нашими именами. В каждом из них было по пять банкнот достоинством в один английский фунт и билет первым классом до Гонконга. Рейс был в один конец! Больше ничего не было сказано. Никаких инструкций. Но мы понимали, что нам дали негласный приказ, и были достаточно умны, чтобы догадаться, какой именно.

Забрав свой багаж, мы поблагодарили гостеприимного хозяина и отправились на борт корабля, который должен был доставить нас в Гонконг. В течение нескольких дней, живя в каютах первого класса и имея по пять фунтов в кармане, мы чувствовали себя миллионерами и прекрасно проводили время. Каждый день мы посвящали несколько часов изучению английского языка, пользуясь уроками трех милых барышень. И мы действительно преуспели в этом занятии. Я даже поверил, что говорю на английском языке, хотя было сложно убедить в этом окружающих. Теперь мы могли заказать еду и напитки, а также купить сигареты – это был настоящий успех!

Чем ближе мы подплывали к Гонконгу, тем тщательнее пересчитывали остаток своих богатств, полученных от Британского королевства. За день до окончания путешествия у нас на всех остались неистраченными один фунт, три шиллинга и два пенса. Аккуратно отложив серебряные монетки и пенни, мы спустили оставшийся фунт на развлечения. С сожалением мы наблюдали с пристани, как три наши красавицы на следующее утро покидали порт в сопровождении трех молодых лейтенантов британского флота. Немного погрустив, мы привели себя в порядок и отправились на прогулку по городу, где мой ломаный акцент привлекал всеобщее внимание.

Гонконг мне очень понравился, несмотря на то, что три шиллинга и два пенса на троих не могли полностью удовлетворить наши потребности.

Мы представились британским офицерам, используя простые жесты. Нас принял невозмутимый полковник, и поначалу все выглядело многообещающе. Нас уже ждали. Очевидно, молчаливый дипломат из Шанхая наконец-то решил открыть рот. Однако всего лишь одна фраза полковника полностью испортила наше настроение:

– Простите, но я вынужден сообщить вам, что Военное министерство получило циркуляр из Лондона, в котором говорится, что ни один русский офицер не может быть принят в Британскую армию.

Как же быстро меняется жизнь! Еще вчера мы были счастливы, а сегодня уже в полном отчаянии. Что же будет завтра?

– Ни в одном британском полку? – повторил я на своем плохом английском.

– Так точно, – ответил он.

– Вы можете дать нам какой-нибудь совет?

– На вашем месте я бы попытался поступить во французскую армию. Отправляйтесь во Французский Индокитай, где в Сайгоне свяжитесь с консульством.

– У нас нет денег, – сказал я.

– Отправляйтесь во французское консульство, оно здесь, за углом, – сказал он. – Там вам должны помочь. Я очень сожалею. Желаю успеха!

Я был в отчаянии. В моей петлице красовалась лента французского Военного креста, но во Владивостоке мы уже получали отказ на нашу просьбу о зачислении на французскую службу.

Очаровательный француз выслушал наш рассказ о трудностях и написал рекомендательное письмо военному представителю в Сайгоне.

– Боюсь, я не вправе выдать вам деньги, – добавил он. – Но, возможно, я смогу подготовить для вас проездные документы.

После некоторых консультаций он узнал, что в гавани стоит учебный корабль с русскими гардемаринами, который через несколько дней должен отправиться в Сайгон.

Было очень приятно оказаться среди соотечественников[22]. Командир корабля оказался отличным парнем. От него я узнал, что после революции продолжается обучение морскому делу небольшой группы гардемарин. Они не просили содержания у большевистской власти, зарабатывая перевозкой грузов по различным гаваням восточного полушария. Большинство гардемарин на борту – молодые ребята возрастом 17–18 лет, поэтому командир был рад нашему присутствию. Он даже помог нам материально из специального фонда, предназначенного для русских офицеров, и мы были очень благодарны ему за все, что он для нас сделал во время нашего краткого пребывания на его корабле. Я познакомился с некоторыми морскими офицерами, которые и по сей день являются моими добрыми друзьями. Один из них живет в Париже, другой – на Яве, еще двое – в Америке.

Если бы не китайские пираты, наше путешествие заняло бы всего три дня. Однако в проливе Хайнань мы столкнулись с серьезной проблемой.

Проход через этот пролив, изобилующий сильным течением и скалами, представляет собой весьма сложный участок моря. В то время здесь часто действовали банды пиратов, которые прятались на небольших островках и останавливали корабли, угрожая гранатами.

Однажды они бросили несколько гранат, и одна из них взорвалась рядом с нашим бортом. Хотя на нашем корабле стояли пушки, командир решил не начинать сражение сразу. Мы встали на якорь и приготовились к возможной атаке.

Нам было трудно определить, где находятся пираты, и мы не знали, откуда могут появиться их лодки. Мы внимательно наблюдали за окружающей обстановкой, но, казалось, нас оставили в покое. Солнце клонилось к закату, и мы решили дождаться темноты, чтобы тихо уйти прочь, несмотря на трудности навигации. Одновременно командир предпринял серьезные меры, чтобы китайские пираты не смогли забраться на борт.

Наш лоцман хорошо знал фарватер и уверял, что нам легко удастся пройти через узкий пролив без каких-либо проблем. Когда наступила ночь, мы подняли якорь и тихо двинулись вперед, предварительно замаскировав блестящие части орудий и погасив все огни на корабле. Так мы провели пару ужасных часов, но, к счастью, вскоре вышли в открытое море. Я с облегчением вздохнул и улыбнулся, представив, как пираты безуспешно ищут нашу исчезнувшую жертву в тесном проливе.

Эти бессердечные и отчаянные банды, укрывавшиеся на захваченных островах, долгое время создавали множество проблем для местных властей. Ежегодно они захватывали грузы на тысячи фунтов, и освободиться из их плена было очень трудно. Но нам все же удалось сбежать, и мы обязаны этим нашему лоцману. Я не специалист в навигации, но, изучив морские карты, до сих пор удивляюсь, как ему удалось найти дорогу в кромешной тьме среди мелей и бесчисленных скал, которыми усыпан этот пролив.

Двигатели на нашем русском корабле издавали хриплые звуки, словно задыхаясь. Кочегары прилагали все усилия, чтобы заставить лопасти винтов работать, но вскоре они вышли из строя. Механик в резких выражениях критиковал состояние корабельных двигателей.

Настал момент, когда нам пришлось идти под парусами. Однако оказалось, что паровые механизмы столь же ненадежны, как и погода. Из-за полного штиля мы часами лежали в дрейфе, не двигаясь с места. Но наконец удача улыбнулась нам, и мы завершили долгий рейс, прибыв в Сайгон. Если не считать проблем с машинным отделением и морских пиратов, цель нашего путешествия была достигнута.

Пот струился по нашим спинам, жара стояла невыносимая, над водой поднимался горячий пар, делая любое движение невероятно тяжелым. На причале нас ожидали несколько офицеров французской военной безопасности. Нам предстояло убедить их, что мы действительно хотим служить и не являемся немецкими шпионами, в чем нас, несомненно, подозревали.

Нам предстояло проститься с нашим командиром, добрым человеком. Мы не знали, доведется ли нам еще когда-нибудь его встретить и вновь поблагодарить за все, что он сделал для нас в сложившихся обстоятельствах.

С помощью представителей командования местного гарнизона мы получили места в лучшем отеле города и пообедали в офицерской столовой. Это были чудесные дни! В ожидании телеграммы из Парижа, подтверждающей разрешение принять нас на французскую службу, мы праздновали те небольшие, но трудные победы, которые нам удалось одержать. Однако жизнь сильно усложняла одна деталь – климат тропического Индокитая был очень неприятен после невыносимого холода Сибири. Мы часами стояли под холодным душем, но стоило только выйти из кабинки, как становилось еще хуже.

Через две недели из Парижа пришла предназначенная для нас корреспонденция. Нам категорически отказали в поступлении на службу во французскую армию, но предложили завербоваться в Иностранный легион, бюро по найму в который работало в том числе и в Индокитае. Эту новость плохо восприняли не только мы, но и местные офицеры, расценившие такой ответ как издевательство. Я не стал сразу отказываться, решив сначала разузнать, что означало бы для нас согласие воспользоваться рекомендацией французских властей.

При ближайшем знакомстве с данным воинским подразделением мне стало понятно, что в нем нет места для русских офицеров. С огромным отвращением я обнаружил там отбросы общества, убийц и воров, дезертиров изо всех существующих армий – британской, немецкой, русской и французской. Хотя нас тоже считали дезертирами, мы чувствовали себя достаточно порядочными людьми. Пришлось очень вежливо, с достоинством и благодарностями отклонить поступившее предложение.

Теперь нам было необходимо получить хоть немного денег, и я отправился к губернатору Сайгона, который мог бы нам помочь. Губернатор вежливо, но решительно заявил, что, судя по счетам за проживание и питание, мы обошлись городу в значительную сумму, и нам следует попытаться вернуть эти затраты. На этом его помощь иссякла. Нам дали понять, что мы уже достаточно долго пользовались гостеприимством, и теперь нам здесь не рады.

Когда я рассказал ему о нашем желании служить во французской армии ради правого дела, губернатор, как человек и патриот, предложил нам свободный проезд до Сингапура. Он считал, что лучшее, что мы можем сделать, – это путешествовать из порта в порт в надежде добраться до Франции и решить все там, на месте. Но где нам было взять достаточно денег? Мы бы умерли от голода, если бы не французские офицеры – милейшие люди, каких я когда-либо встречал, – которые, не раздумывая, скинулись.

Во время плавания мы коротали время, изучая английский язык и постоянно обсуждая наши планы на будущее. В Сингапуре нас встретил чрезвычайно галантный сотрудник британской контрразведки. Невозможно представить, сколько усилий его службе стоило отслеживать все наши перемещения с тех пор, как мы перешли русскую границу. Наш новый знакомый проверил наши паспорта и с глубоким разочарованием сообщил, что гостиницы в городе переполнены и в них нет свободных мест. По его словам, близ Сингапура налетел на рифы французский корабль, пассажиры и команда которого заняли все местные отели и будут находиться там до тех пор, пока не получат возможность уехать.

Нам предложили единственный возможный вариант – крышу над головой и приятный покой на маленьком островке недалеко от города, где мы должны были ждать решения своей участи. Наш доброжелательный британец доставил нас на остров на комфортабельном губернаторском катере. Сойдя на причал, мы поставили чемоданы на землю и, обернувшись, стали свидетелями стремительного отъезда сотрудника контрразведки.

– Эй, эй! – закричали мы. – Что это значит?

Но он даже не взглянул в нашу сторону.

При ближайшем изучении остров нам понравился. Очарование еще не рассеялось, когда к нам приблизился страдающий ужасной глазной болезнью полукровка, который не слишком любезно разглядывал нас своим единственным глазом. Я спросил его, не покажет ли он нам дорогу к какой-нибудь гостинице.

– Гостиница? – криво усмехнулся он. – Будет вам гостиница! Это место у нас зовут по-разному, но «гостиницей» еще никто не называл! Если вы пожелаете следовать за мной, я с удовольствием покажу вам ваши апартаменты.

Его слова звучали тревожно. Поднявшись на холм, мы увидели перед собой ряд деревянных бараков. Вскоре появились часовые – британские солдаты, вооруженные карабинами с примкнутыми штыками. Нам не оставалось ничего другого, кроме как войти внутрь.

Вскоре нам объяснили, что мы находимся в фильтрационном лагере для подозрительных лиц, которые прибыли в Сингапур с неясными целями.

– Эй, вы! – воскликнул я в гневе. – Мы не коммунисты!

– Все так говорят, – ответили англичане, – но это не поможет вам выбраться отсюда. Ваши документы, должно быть, фальшивые.

Летчики 1-й боевой авиагруппы (слева на право): прапорщики – Э.К. Леман, В.В. Вольский, М.А. Малышев, В.Н. Шайтанов; подъесаул И.А. Шангин; штабс-капитан Я.Я. Коваленко и другие. Лежат: прапорщик И.В. Смирнов (слева) и старший унтер-офицер И.У. Павлов. Сентябрь 1917 г.

Русские летчики и сбитый Иваном Смирновым германский пилот Гот у истребителя. Стоят: прапорщик И.В. Смирнов (в центре), справа от него – Гот, крайний справа – ротмистр А.А. Козаков. Сидят (слева направо): командир 19-го корпусного авиаотряда штабс-капитан С.М. Бродович, прапорщик В.Н. Шайтанов прапорщик П.И. Крисанов. Местечко Городок. Юго-Западный фронт. 11 сентября 1917 г.

Наши протесты не были услышаны. Единственное, что нам оставалось, – сохранять спокойствие. Мы обнаружили, что в бараках содержится много русских. Здесь были не только те, кто мог быть связан с большевиками, но и случайные люди, а также офицеры торгового флота, которых коренные изменения в нашей стране застали за границей. Несмотря на многочисленные просьбы, британское правительство не собиралось их освобождать.

Я заметил одного сержанта из взвода охраны и сумел договориться с ним. Он пообещал обратиться в Британскую военную миссию в Сингапуре и предложить отправить запрос английскому консулу во Владивостоке, который мог бы дать разъяснения относительно нашей группы.

На одиннадцатый день нашего пребывания в лагере мы увидели приближающийся губернаторский катер. Из него вышли офицеры, которые принесли свои извинения и немедленно забрали нас на большую землю. Нас разместили в лучших апартаментах лучшего отеля в городе. Наше положение изменилось в корне, и мы твердо решили добиться положительного решения нашего вопроса.

В Сингапуре к нам присоединились двое казаков. Для меня остается загадкой, как они туда попали. Нам пятерым все же разрешили поступить в королевскую армию! Мы не возражали против службы даже простыми солдатами, так как это был единственный шанс попасть в Англию или Францию. Казаки, Липский и я приняли предложение, а С. отказался. Британцев не очень удивило, что мы так быстро согласились. По крайней мере, мы подтвердили свою серьезность в намерении воевать за союзников.

Через несколько дней нас посадили на пароход. С нами на этой старой посудине отправились в путь несколько артиллеристов, а также британские офицеры, один из которых сопровождал нас в туманный Альбион. Судно показалось нам не совсем пригодным для плавания, но мысль о том, что на нем мы сможем добраться до Англии, отметала все возможные трудности, которые, без сомнения, ждали нас в море. Большой пароход водоизмещением 4500 тонн, старый, как Ноев ковчег, отслужил тридцать три года и за это время трижды садился на мель. Для меня остается загадкой, как его плачевное состояние удалось скрыть и получить лицензию.

Британские офицеры предложили нам поселиться с ними в каютах. Они вели себя по-товарищески и обращались с нами как со своими согражданами. Условия на борту были прекрасными. У нас регулярно проходили шахматные турниры, и я неоднократно выходил в них победителем. Однако я строго соблюдал одно правило – никогда не выигрывать у капитана. Он совершенно не терпел поражений, и пока мы находились в море, он постоянно побеждал. По окончании партии он приглашал нас в свой салон и угощал всевозможными напитками, а мы восхищались его умением играть.

В то время немецкие подводные лодки потопили множество английских кораблей. Лондонское адмиралтейство издало приказ не зажигать в море огней, даже в центре Индийского океана, хотя в этом районе не было замечено вражеских субмарин. Наш капитан строго следовал этому требованию, и на мачте постоянно находился человек, наблюдающий за морем в бинокль.

На борту было не так много занятий, но я прочитал множество книг из корабельной библиотеки. Мне также удалось значительно улучшить свои знания английского языка. Полчаса в день я развлекался, стреляя по дельфинам, которые сопровождали нас в огромном количестве. По вечерам, под темным звездным небом, мы, перегнувшись через леера, наблюдали, как вода меняет цвет. Капитан был настоящим мастером слова, и его рассказы о юности захватывали дух. Мы молча ждали, когда он вновь поведет нас по океанам к неизведанным дальним странам.

Это было замечательное время! Британцы были настоящими джентльменами и ни разу не упрекнули нас за то, что Россия, предав союзников, заключила мирный договор с Германией. Это позволило немецким и австрийским военачальникам перебросить значительные силы на Западный фронт.

Пароход бросил якорь в гавани Рангуна[23]. Город произвел на нас яркое впечатление. Золотые башни старых пагод сверкали в солнечных лучах. Как объяснил нам капитан, буддисты собирали для них золото у всех слоев общества, и эти архитектурные сооружения имели для местного населения необыкновенное значение. Капитан оказался превосходным гидом, он водил нас по всем примечательным местам, рассказывая, что и когда было построено в Рангуне.

Следующим пунктом нашего маршрута стал порт Коломбо[24]. Пароход шел очень медленно, и мы по-прежнему плыли с потушенными огнями. Поэтому путь до Коломбо, куда самолетом лететь не дольше двенадцати часов, занял у нас целых девять дней. Стоянка длилась пару суток. Пока загружали наш корабль, мы сидели за чашечкой кофе на веранде шикарного отеля, любуясь голубым Индийским океаном, и невозможно было представить, что где-то на другой стороне Земли идет война. Здесь, в Коломбо, царил мир. Приплывали и уплывали корабли, без помех кипела торговля. Ничто не указывало на то, что в нескольких днях пути отсюда гремели битвы Первой мировой.

Между Коломбо и Аденом[25] я впервые столкнулся с настоящим штормом. Как только мы подняли якоря, стрелка барометра резко упала, и на наш пароход обрушился сильный юго-западный шквал.

Судно, удерживаемое против ветра, раскачивалось, словно подпрыгивая между водой и небом. Все, что не было закреплено должным образом, разлеталось по палубе и падало за борт. Шторм в этой части Индийского океана был поистине ужасающим испытанием.

Капитана мы не видели до тех пор, пока буря не утихла. Когда он наконец спустился вниз, его глаза покраснели от ветра и брызг, а сам он едва стоял на ногах.

Во время шторма большинство пассажиров беспомощно лежали в каютах. Липского настолько укачало, что он желал лишь одного – чтобы пароход поскорее пошел ко дну. К счастью, со мной ничего не случилось. Как мы смогли пережить все это, остается для меня загадкой.

В Адене нас встретила твердая земля. Казалось, что по ней будет легко ходить, но мы двигались так, словно все еще оставались на палубе. Дорога под нашими ногами качалась и словно шевелилась.

Прошло немало времени, прежде чем мы научились ходить без раскачки, как морские волки. Наконец к нам вернулась способность ходить, как все обычные люди. Однако за одной проблемой последовала другая – жара стояла неописуемая. Дома раскалились, песок и камни излучали зной, как в преисподней. Два дня мы провели в этом аду. С нескрываемой радостью мы отправились в плавание к районам с умеренным климатом.

Я знал из уроков Закона Божьего, что существует Красное море, но имел лишь поверхностное представление о «Начале всех времен». Теперь, глядя на землю, возвышающуюся над горизонтом, я осознавал, что где-то там должна находиться гора Синай, на которой Моисей возносил молитвы за свой обездоленный народ и где он обрел «Десять заповедей». Одна из этих заповедей, а именно «Не убий», сегодня, к сожалению, искажена.

В бескрайних просторах горы Синай переходили в пустыню, наполненную матово-серым песчаным воздухом. На западе лежал Египет – страна древнейшей цивилизации, а на востоке – Аравия с Меккой, куда стекались тысячи мусульманских паломников, чтобы прославить имя пророка.

Мы проплывали между небольшими островами, где издревле велась торговля, ловили жемчуг и продавали рабов. Ныряльщики бросались на дно, разрезая блестящими бронзовыми телами прозрачную воду. Они оставались под водой до тех пор, пока не отбирали у моря его драгоценности – маленькие сияющие шарики, которые после должны были украсить шеи дам, как прекрасных, так и не очень.

На нашем транспорте в такую ужасную жару невозможно было найти ни одного прохладного местечка. Ни дуновения ветерка не проносилось над водой. Краска на старом судне выцвела и потрескалась под палящими лучами. Дым поднимался вертикально из трубы и походил на темного бесконечного змея, стелящегося над водой. Ни одно облако не давало ни на минуту спасительной тени. Акулы кружили вокруг корабля, поджидая тех, кто захотел бы спрыгнуть в воду, спасаясь от ужасной жары. Разрезающие воду плавники хищников удерживали от освежающей ванны даже самых отважных. Металл раскалился добела, словно мы плыли в кипящей воде.

В последующие годы жизни мне неоднократно приходилось пересекать Красное море, но совсем по-другому. Ведь теперь все изменилось, современные самолеты поднимаются очень высоко над этим пеклом и бесшумно скользят в небе, оставляя за собой белую полосу инверсионного следа. Выше облаков в атмосфере царит покой, и ни одна песчинка не нарушает чистоты обзора.

Вздох облегчения пронесся над палубой, когда мы подошли к Суэцу[26] – когда-то нищей деревне, которая теперь превратилась в важный порт Западных стран. Здесь проходил канал, строительство которого обошлось во многие миллионы. В настоящее время тратились миллионы для его охраны. В Суэце мы попрощались с британскими офицерами, с которыми крепко подружились в пути.

Нас держали под охраной, порекомендовав дожидаться встречи с местным руководством. Видимо, именно здешним начальникам предстояло определить нашу дальнейшую судьбу. Как и в Сингапуре, мы почувствовали, что вновь находимся под подозрением. Офицеры британской контрразведки множество раз изучили наши бумаги, расспрашивали о наших политических взглядах. Я думаю, в полученных ответах их ничего не насторожило, так как мы крайне отрицательно относились к любым формам большевизма. Наши объяснения оценили положительно, после чего мы отправились в британско-индийский лагерь, предназначенный для акклиматизации бородатых сикхов, которые проводили здесь какое-то время перед отправкой на Западный фронт.

Лагерь, в котором под командованием трех британских офицеров находилось несколько сотен солдат, располагался в пустыне недалеко от Суэца. Нас встретили здесь как дорогих гостей. Офицеры выделили нам палатку и одеяла, выражая свою искреннюю заботу и беспокойство о том, что больше не могут нам помочь. Такой теплый прием стал для нас настоящим сюрпризом.

На следующее утро нас разбудил шум, который звучал как музыка. Выйдя на улицу, мы увидели самолеты, кружившие в небе над Суэцем. Один из офицеров объяснил нам, что эти самолеты принадлежат летной школе, которая находится в нескольких километрах от лагеря. Мы незамедлительно отправились туда.

В школе мы познакомились с офицерами-пилотами и представили себя командиру, шотландцу, который говорил по-английски так странно, что нам было трудно его понять. Чтобы еще больше усложнить ситуацию, он курил трубку, не переставая, во время разговора с нами. Однако вскоре мы почувствовали себя как дома. Когда лед недоверия растаял, я осмелился заметить командиру, что лучше пойму его, если он перестанет курить трубку. Он рассмеялся, и с тех пор наши беседы стали проще и менее напряженными. Шотландец с большим вниманием слушал наши рассказы о русском фронте. Мы делились с ним опытом воздушных боев, нашей стратегией и тактикой в воздухе. Он попросил поделиться этими знаниями с молодыми летчиками.

Что касается нашего возможного зачисления на службу в британскую авиацию, то, по словам командира, от него это не зависело. Его власть распространялась только на подчиненный ему отряд. Чтобы сделать наше пребывание в школе максимально приятным, он приказал своим инструкторам брать нас с собой в полеты. Мы много раз поднимались в небо над лагерем на самолетах производства компании «Эйрко»[27], которые даже сейчас, спустя двадцать лет, все еще используются в качестве учебных машин. Они практически не ломались, если за ними хорошо ухаживали. Наше стремление стать летчиками Королевских воздушных сил день ото дня становилось все сильнее. У нас оставался последний шанс – Управление британского воздушного флота в Лондоне.

Когда мы пробыли на аэродроме почти неделю, местный заведующий финансами спросил, не хотим ли мы внести свой взнос в фонд офицерского собрания. К моему огромному разочарованию, и, вероятно, его тоже, я ответил, что мы не можем купить даже коробок спичек.

– Простите, но довожу до вас, что более вы не можете с нами обедать, – сказал он.

Оказалось, что до сих пор мы питались за счет личных средств офицеров. Чтобы окончательно понять, что с нами делать, начальник отряда поехал в Суэц для разговора с высоким военным начальством. Новости, которые он привез, не вызвали особого восторга:

– Теперь вы зачислены в команду нижних чинов и должны питаться в солдатской столовой, – сказал он.

Здесь за обедом мы получали мармелада больше, чем могли съесть. У меня до сих пор пропадает всякий аппетит, если на столе стоит наполненная им банка. Вечерами нас по-прежнему приглашали в офицерское собрание, чтобы выпить рюмочку.

Но всему когда-нибудь приходит конец. Поступил приказ, в соответствии с которым нам предстояло отправиться в Порт-Саид[28], где нас планировалось посадить на корабль, следующий в Англию.

В Порт-Саиде мы погрузились на пассажирское судно водоизмещением 12 000 тонн, которое выглядело достаточно обшарпанно. После обычной проверки документов мы, к нашей радости и удовольствию, получили каюты первого класса. Непривычная роскошь. На борту находилось несколько сотен пассажиров, из которых никто не знал, когда именно мы отчалим. Средиземное море оставалось небезопасным из-за немецких подводных лодок, поэтому время отправления транспортов, принадлежавших странам Антанты, объявлялось непосредственно перед выходом из порта. Десятки пароходов собирали в караван, который обычно сопровождали крейсер и несколько противолодочных кораблей. Нам пришлось ждать, оставаясь на борту, два дня, после чего мы подняли якорь и, заняв свое место в ордере, медленно тронулись в путь. Торпедные катера кружили вокруг, в то время как впереди на большой высоте самолеты высматривали вражеские субмарины.

Чаще всего немецкие подлодки подкарауливали суда у выхода из Суэцкого канала. Эта информация вызвала гораздо больше волнения на борту, чем та таинственность, с которой мы отплывали, и сделала наше пребывание в этой плавучей казарме еще менее приятным. Каждое мгновение мы ожидали увидеть пенный след вражеской торпеды и готовились быть погребенными в безымянной морской могиле.

Неожиданно наш пароход начал сбавлять ход, пока не остановился совсем. Так как он находился во главе построения, остановившись, мы увидели, как остальные проплывают мимо нас. Мы подумали, что на нашем самом большом судне находится командир каравана, который решил провести инспекцию всех транспортов. Но помощник капитана вскоре сообщил действительную причину задержки. В машинном отделении нашли серьезный дефект, который невозможно устранить во время плавания. Едва покинув гавань, мы вновь возвратились в Порт-Саид. Сойдя на берег, я сделал вывод, что мне очень приятно чувствовать под ногами твердую почву. Когда жизнь человека находится в чужих руках, возникает ощущение беспомощности.

Задержка могла продлиться до четырех недель, так как теперь необходимо было собрать достаточное количество судов для нового конвоя.

Мы зарегистрировались у британского коменданта, и нас разместили в военном лагере, расположенном за городом. После этого мы отправились в офицерский клуб, где собралось множество людей – шотландцы, ирландцы, австралийцы, новозеландцы, канадцы, южноафриканцы и англичане, следовавшие в разные точки – Британию, Салоники или на фронт в Палестину.

Мы проводили время за карточной игрой в компании этих людей, пока наши деньги не переходили к ним в руки. Наш ежедневный доход составлял 2,40 франка. Из них 1,50 мы отдавали за право посещать офицерский клуб, и только 0,90 оставалось на наши личные расходы – сигареты и прочие мелочи. Нам удавалось откладывать лишь небольшую сумму на еженедельное посещение Порт-Саида, где по вечерам в больших отелях проходили танцы, а на террасах собиралось много людей.

Места в лагере освобождались быстро, по мере отъезда временных обитателей. Вокруг постоянно появлялись новые лица. Однажды утром группа офицеров отправилась на фронт в Палестину. Они выглядели очень внушительно, когда покидали Порт-Саид в полной экипировке, но днем того же дня вернулись назад уже не такими бравыми. Некоторые из них пришли в лагерь в одном нижнем белье, у других были перевязаны руки или забинтованы головы.

Что же произошло? Как только они отошли на несколько миль от берега, их корабль торпедировала вражеская подлодка. Хотя в первых сообщениях утверждалось, что никто не спасся, некоторых из наших соседей по лагерю все же подняли из воды спасательные катера. Пережившие эту трагедию офицеры быстро прогнали от себя ужасные воспоминания и оценивали случившееся как забавное приключение. Британцы – очень стойкий и бесстрашный народ. Мне кажется, неистребимое чувство юмора способно вытащить англичан из самых сложных ситуаций, и в конце концов именно оно помогло им победить.

Через два дня эти же офицеры вновь вышли в море, чтобы снова оказаться торпедированными. Но они не унывали, хотя их ряды сильно поредели, и с рассветом в третий раз отважно отправились в знойную Палестину.

Как ни старались союзники, немцам удалось практически полностью заблокировать перевозку войск по Средиземному морю. Успех этого в немалой степени обеспечивала развитая шпионская сеть, работавшая выше всяких похвал. Часто на дно отправлялся именно тот транспорт конвоя, который был заполнен наиболее дорогостоящим грузом или оружием! И это не случайное совпадение!

Мы просидели в Порт-Саиде почти месяц. Может быть, британское командование забыло о нас? Я также не получил никакого ответа на свое прошение об отправке меня на фронт в Палестину простым солдатом. В конце концов пришел пакет из Главного штаба, в котором содержался приказ следовать в Александрию, где нас подсадили на одно из судов, следовавших в Англию.

В небе кружили три самолета. Когда один из них подал дымный сигнал, означавший, что море спокойно, матросы отдали швартовые концы и прозвучала команда к отправлению. Мы последовали за катером эскорта и через час догнали свой конвой, занимая место в его хвосте, словно Великая армада. Я бы, конечно, предпочел оказаться где-нибудь в середине, но выбора не было. Я успокаивал себя мыслью, что наше судно – самое маленькое в караване, а для подводных лодок более привлекательной добычей является один из 15-тонных транспортов, шедший в голове кильватерной колонны.

Мы двигались вслед за крейсером, который возглавлял нашу Армаду. Караван напоминал отряд робких пехотинцев позади свирепого унтера. Неожиданно завыла сирена одного из торпедоносцев, и корабли сопровождения окружили наш дымящий трубами строй. Казалось, они собрались водить какой-то дикий хоровод. Затем мы услышали несколько приглушенных разрывов, и все стихло. После этого больше ничего интересного не произошло. Словно пастушьи собаки, оберегающие стадо овец, торпедные катера постоянно охраняли в открытом море нашу флотилию, состоявшую из следовавших друг за другом судов. После нескольких дней плавания на западе перед нами показалась Гибралтарская скала. Караван на некоторое время остановился в Гибралтарском порту, чтобы перевести дух перед выходом в Атлантический океан.

Поскольку именно между Гибралтаром и Англией погибало большинство судов, наш конвой вновь пришел в движение ночью. Мы отчалили при потушенных огнях. Чтобы не потерять друг друга, каждый транспорт тянул за собой на тросе длиной тридцать метров сигнальный буй. По ним ориентировались в темноте капитаны, державшие кильватерный строй. Для осуществления подобного плавания требовалось высокое мастерство.

Мы прошли! Нам сопутствовала удача! Кораблям сопровождения эскорта удалось удержать вражеские субмарины на расстоянии. Наконец утром мы увидели на северо-востоке береговую линию Британии. Страна, которую я часто рисовал в своем живом воображении! Остров, который две сотни лет диктовал миру, что делать и как жить! Плимут! Наконец-то Англия!

В конце сентября 1918 года над Плимутом висел густой туман, скрывая от посторонних глаз холодную и сырую гавань, где пришвартовался пароход британского адмиралтейства. Два человека, сошедшие с его борта, были одеты в колониальную форму и с изумлением оглядывались вокруг. Они дрожали, но не от холода, а от переполнявших их эмоций – после бесконечного путешествия они наконец-то достигли своей цели, очутившись в Англии.

Эти двое – Липский и я – с искренним удовольствием приветствовали эту страну, которую мы так долго искали. Чтобы добраться сюда, мы преодолели тысячи километров в вагонах для скота и пересекли множество морей. Обнявшись, мы вели себя как гимназистки на каникулах, не смущаясь присутствующих офицеров британской контрразведки, которые, глядя на нас, терялись в догадках: «Это летчики или безумцы?»

Улыбнувшись, они радушно поздоровались с нами и вежливо выразили сожаление, что не смогли встретить нас более торжественно. Ни один жест или выражение глаз этих хорошо одетых джентльменов не выдавал, насколько комичной казалась эта ситуация.

– Ваш поезд в Лондон отправится через полчаса, – сказали они. – Здесь ваши паспорта. На вокзале в Паддингтоне вас встретит человек из Военного министерства, который объяснит, что необходимо сделать дальше.

Для нас зарезервировали места в вагоне первого класса, и через два часа мы прибыли на Паддингтонский вокзал в Лондоне. Когда поезд остановился, дверь открылась, и в наше купе вошел мужчина.

– Вы русские офицеры? – спросил он.

– К вашим услугам, – ответили мы.

– Следуйте за мной. Я имею приказ немедленно доставить вас в Военное министерство, – сказал он.

Через мгновение мы оказались на неосвещенном перроне. Не горело ни одного фонаря, а окна вагонов закрывали плотные шторы. От страха перед нападением немецкой авиации весь Лондон погрузился во тьму. Впрочем, миллионный город с вечера окутал плотный туман, так что сегодня можно было не опасаться ночных бомбардировок. Мы последовали за офицером, который провел нас через пункт контроля. Выйдя с вокзала, мы обратили внимание, что почти везде вместо мужчин работали женщины. Так, водителями обеих роскошных машин, ожидавших нас снаружи, также оказались милые молодые дамы.

Автомобиль бесшумно заскользил прочь от вокзала, направляясь по темному, призрачному Лондону. Сердце империи, город «света и удовольствий» казался вымершим. В последнее время на Лондон упало много бомб, и никто не хотел лишний раз рисковать. Любой лучик света мог обозначить цель для вражеских самолетов. Нам все же удалось кое-что рассмотреть во мгле – мы проезжали мимо гигантских жилых домов, больших театров и кинотеатров. Удивительно, как наш милый водитель, которая, вероятно, тоже ничего не видела, находила правильную дорогу.

Возле Военного министерства толпились люди, желавшие увидеть въезжающих и выезжающих «повелителей войны». Когда мы покинули машины и проследовали в здание Военного министерства, кто-то из них сказал: «Два парня из “Ач”». Позже я понял, что под «Ач» он имел в виду клинику для душевнобольных «Колни Хач» (Colney Hatch).

Перед нами открылась большая дверь, солдат отдал честь, и мы вошли в кабинет. От волнения я уронил тропический шлем, и когда нагнулся, чтобы его поднять, на меня натолкнулся Липский. Мы оба чуть не упали на гладкий паркет. Липский, вероятно, нервничал так же, как и я. С большим трудом мы смогли взять себя в руки.

Нас поприветствовал майор Скиф, который заговорил по-русски и довольно быстро вернул нас в состояние равновесия.

– Сначала вам следует отдохнуть, – улыбнулся он. – Мы можем отложить все дела на завтра. Давайте сначала отправимся в отель.

В закрытом автомобиле он привез нас в гостиницу на Рассел-сквер. Следующим утром мы встретили майора Скифа в холле. Возможно, он велел дежурным доложить ему, как только мы проснемся. По пути в Военное министерство мы впервые рассмотрели Лондон. Туман рассеялся.

Нам не пришлось рассказывать о себе полковнику, который руководил Русским отделением. Он был в курсе, кто мы и зачем прибыли. Позже я пришел к выводу, что англичане знали о каждом нашем шаге с того момента, как мы пересекли российскую границу.

– Итак, вы наконец добрались. Чем бы вы хотели заниматься? – спросил полковник.

Долгие месяцы я ждал этого вопроса.

– Мы хотели бы служить в британской авиации, – ответил я.

– Это похвальное желание, но исполнить его невозможно. Мы не принимаем иностранцев в Королевские воздушные силы. Но для вас имеется возможность поступить в одну из эскадрилий, которые сегодня или завтра отправятся на Север России.

– Превосходно, – ответил я.

В то время против большевиков велись боевые действия в разных концах нашей родины, главным образом в Архангельске, Сибири и на Юге, позже – в странах Балтики. Эти военные кампании во многом поддерживались и подпитывались англичанами, которые отвечали за поставку оружия и боевой техники. Лондон направлял в зону антибольшевистского сопротивления полностью экипированные эскадрильи с обученными летчиками. Главная цель – не дать немцам возможности захватить русские месторождения полезных ископаемых и прочие материалы, в которых так нуждались сами британцы.

Затем мы посетили Управление британского воздушного флота. Оказалось, что там все также были в курсе наших дел и знали о контракте, подписанном нами в Сингапуре, где мы указали, что готовы драться на любом из фронтов, куда бы нас ни послали.

В Управлении авиации нас встретил резвый господин средних лет, с висевшим на пиджаке моноклем. Он поднялся из-за большого дубового стола и поприветствовал нас безо всяких церемоний, как старых друзей. Это был генерал Сефтон Брэнкер[29], член Высшего военного совета.

Боевые товарищи по 19-му корпусному авиаотряду прапорщики И.В. Смирнов (слева) и В.Н. Шайтанов. Ноябрь – декабрь 1917 г.

– Итак, парни, у вас за спиной сложное путешествие, но расскажите-ка мне, чего именно вы добиваетесь? – спросил он.

– Мы хотели бы служить в Королевской авиации, но в Военном министерстве нам объяснили, что это исключено, – ответили мы.

Брэнкер постучал пальцами по столу и воскликнул:

– Черт! Кто сказал вам, что это исключено? Нам нужны опытные летчики, и не существует ни одного препятствия к вашему зачислению в нашу авиацию!

Брэнкер взял ручку и начал писать, продолжая беседовать с нами.

– Начиная с этой минуты вы приняты в британскую авиацию. Разумеется, вам потребуется еще несколько дней, чтобы познакомиться с нашими машинами и нашими порядками. Поэтому мне представляется наилучшим, чтобы вы как можно скорее отправились в тренировочный лагерь Блэндфорд. Как только окончите стажировку, я с превеликим удовольствием отправлю вас на Западный фронт.

– Большое спасибо, генерал, – сказал я.

– Вполне возможно, что вас, как русских, ожидают некоторые трудности, поэтому я даю вам рекомендательное письмо, но прошу использовать его только в случае необходимости. Оно может вам пригодиться, не потеряйте его.

Мы пообещали генералу бережно хранить его записку.

– Отлично, тогда до свидания и всего хорошего!

Мы обменялись рукопожатиями, и прежде чем я успел выразить ему нашу признательность, нас уже выставили из кабинета. Такова особенность Брэнкера. Он не был особенно любезен, но от него исходил магнетический шарм. Как жаль, что катастрофа дирижабля R-101 у города Бове украла у Великобритании одного из гигантов мировой авиации[30].

Выйдя из министерства, мы почувствовали себя на седьмом небе. У нас на глазах выступили слезы радости. Мы не могли сдержать своих чувств и хотели пуститься в пляс от счастья. В маленьком кафе, выбрав столик в уголке, мы заказали себе двойной виски и поздравили друг друга, чокнувшись за будущее и за удачу, которая вновь нам улыбнулась.

У полицейского мы спросили, где находится Блэндфорд. Он надменно посмотрел на нас и позвал стоящего неподалеку сержанта. Этот строгий сержант посоветовал нам вести себя спокойнее и больше не сказал ни слова. Нам пришлось вернуться в министерство и там попытаться выяснить, где же находится этот Блэндфорд. Там, кроме всего прочего, мы получили проездные документы.

В Блэндфорде нам пришлось заполнить множество различных формуляров, пройти медицинский осмотр и принести присягу «Королю Георгу и Англии»! Позже мы получили форму Томми, и, надо сказать, британская солдатская гимнастерка оказалась теплой и хорошо сидела. Трудно подобрать слова, чтобы описать первый строевой смотр, в котором мы участвовали. Мы не только выпадали из общего тона, но и повергли бы в прах Карно, который в те дни в лондонских театрах вызывал приступы смеха своими шутками про армию[31].

Даже не предполагал, что наматывать портянки можно столь разнообразными способами, я выучил минимум десять вариантов. Не могу сказать, что все хорошо освоили эту премудрость. Когда раздалась команда «Вперед марш!», за многими новобранцами, маршировавшими вокруг бараков, тянулись хвосты ткани. Мы вновь стали молодыми бойцами, стоявшими навытяжку перед унтер-офицером с раздутыми ноздрями. Я решил вручить начальству письмо Брэнкера, надеясь, что это как-либо повлияет на ситуацию.

Вот это да! Письмо самого Брэнкера!

Нас пригласили в кабинет начальника, тут же присвоили звание штаб-сержантов и перевели в унтер-офицерские казармы. А ведь всего сутки назад мы носили солдатскую форму! Самое быстрое продвижение по службе, какое со мной когда-либо случалось! Уоррант – офицер, вчера едва сдерживавший смех при виде нас в качестве новобранцев, узнав о нашем повышении, в самых крепких выражениях выразил свое удивление, заявив, что «там, в штабе, видимо, все посходили с ума».

В сержантской столовой мы смогли найти все необходимое. Местные жители тепло приняли нас в свою компанию. В первый же вечер по многочисленным просьбам нам пришлось исполнять русские песни, которые пользовались здесь огромным успехом. Особенно нашим сослуживцам понравилась песня о волжском бурлаке. Когда часы пробили одиннадцать, дюжина английских унтер-офицеров «двинулась» вдоль воображаемой Волги на такой же воображаемой лодке. Некоторые из них обладали превосходным, очень низким басом. В такой компании мы весело и комфортно провели время. Наша популярность явно выросла, когда мы рассказали о воздушных боях на русском фронте. Мы могли бы завоевать еще больше уважения, но нам пришел приказ отправляться в Апэйвон, в Центральную летную школу. Там мы вновь начали летать. Для нас это было настоящее счастье. Мы очень старались как можно быстрее пройти необходимый курс, чтобы скорее отправиться на фронт.

Командир, полковник Плейфейр, был отличным офицером. Он хотел обучить нас владеть всеми типами британских военных самолетов. Он не давал нам никаких поблажек. Мы много занимались и достигли значительных успехов. Тактика и техника англичан были намного лучше, чем у русских в тот период, когда мы покинули свою страну. Хотя с момента нашего бегства прошло так много времени! Мы доверяли нашим инструкторам. Недавно я узнал, что один из них, южноафриканец лейтенант Мередит, сейчас занимает высокий пост в авиации ЮАР. Несмотря на то что я уже имел достаточный летный опыт, уроки этого превосходного преподавателя оказались исключительно интересными[32]. Польза заключалась еще и в том, что я лучше стал понимать английский язык.

Мы рвались во Францию. Через Центральную летную школу прошло много молодых ребят. К сожалению, многие из них погибли на фронте, став жертвами ускоренного обучения, не дававшего достаточного опыта. Но из тех, кто выдержал все испытания, вырастали отличные пилоты.

Перед самыми последними экзаменами мы с Липским попали в госпиталь в Андовере с сильнейшим гриппом. Одновременно заболев, мы вместе выписались через 14 дней. День, когда мы вышли из госпиталя, стал одним из самых памятных в мировой истории. Мы немедленно отправились в школу, желая как можно скорее предстать перед экзаменационной комиссией. На станции Апэйвон, где поезд стоял всего несколько минут, мы увидели большое скопление возбужденных людей. Казалось, что начался мятеж. Но нет, напротив. На вокзале развевались десятки флагов. Люди танцевали и громко пели патриотические песни.

– Что случилось? – крикнул я в открытое окно нашего купе.

– Что случилось? Парень, это перемирие! Перемирие! – ответил кто-то.

Только через несколько минут я понял значение этого слова, которое раньше никогда не слышал. Неожиданно до меня дошло, что они хотели сказать. Мир! Заключен долгожданный мир! Счастливый день для Англии, для всего человечества. Но меня эта весть все же опечалила. А как же британская авиация? Западный фронт? Я, так страстно рвавшийся в бой, так рассчитывавший на славу и почет, теперь стал просто человеком без будущего в чужой стране?

В Апэйвоне я доложил командиру о своем полном здоровье. К моему огромному удивлению, я узнал, что могу продолжить обучение. Зимние месяцы прошли очень насыщенно, и занятия продолжались. Летчиков, окончивших курсы, систематически отправляли на фронт во Францию, Палестину или на Восток. Однако я был убежден, что это не продлится долго, и моя надежда попасть в английские авиационные подразделения во Франции таяла с каждым днем.

Я уже успел потренироваться на всех известных типах боевых машин: на «Авро», истребителях «Скаут» и SE-5. Считалось, что летчик должен выполнить как можно больше индивидуальных полетов, чтобы получить опыт управления машиной в будущем бою.

На тренировках мы использовали так называемую «пулеметную камеру». Если в нужный момент нажать на спусковой крючок, снимок цели отпечатывался на пленке фотоаппарата. Самолетами-целями управляли боевые летчики, и поймать на мушку такого «противника» было очень трудно, поэтому курсанты часто возвращались из полета с девственно чистым негативом. Однако требовалось набрать определенное количество «попаданий» для допуска к последнему экзамену. Если бы иногда в качестве «врага» на самолет-цель не сажали другого ученика, возможно, мы никогда не получили бы нужного результата. В этом случае все становилось проще. Также мы неоднократно хитрили, фотографируя «цели» еще до вылета. Но эту игру инструкторы раскусили довольно быстро.

– Два попадания? Ого! Прекрасно! Вперед, в небо, и принеси-ка мне еще несколько! – говорили они.

Чаще всего повторить успешную стрельбу не получалось. Камеру обмануть трудно. Но каким бы ни был результат, в целом это было прекрасное упражнение.

Самой волнительной для учеников считалась тренировка по поражению наземных объектов. Почти вертикально мы ныряли вниз и выпускали через винт очередь по цели. Промахивались редко. Однако из-за того, что атака осуществлялась на скорости 180 км/час, такое упражнение иногда заканчивалось падением самолета. Бывали и раненые, и погибшие. Тот, кто удовлетворял предъявляемым требованиям, становился первоклассным летчиком, а кто нет – из того пилота не получалось никогда.

К моему ранее приобретенному опыту теперь добавились навыки и умения, полученные на занятиях в Апэйвоне. Я начал чувствовать себя в воздухе свободно, как птица. Бочка Иммельмана и «мертвая петля» стали для меня простыми акробатическими трюками. Прилив адреналина, который испытывает каждый летчик, я получал только в захватывающих групповых полетах, которые в то время считались «сложной формой самоубийства». У зрителей замирало сердце. Девять машин поднимались в воздух. Ведущим самолетом управлял инструктор. Задача заключалась в том, чтобы хорошо видеть аппарат летящего впереди офицера и точно повторять его маневры. Если он нырял, мы тоже спускались вслед за ним, идя на бреющем полете низко над лугами Апэйвона. Если он делал бочку Иммельмана, заваливаясь хвостом вниз, мы должны были точно это скопировать. Очень непросто. Ни на мгновение нельзя было выпустить ведущего из поля зрения, нужно было как бы предугадывать движения, которые выполнит машина, идущая впереди. Инструктор летел дальше, нырял к земле на скорости 200 км/час, а затем неожиданно взмывал вертикально вверх, едва не задев телеграфные провода. Как не случалось при этом аварий, для меня до сих пор остается непонятным. Малейшая ошибка одной из машин означала бы конец двум и более самолетам. Нашей ловкостью в этой игре мы в немалой степени обязаны тому первоклассному летному мастерству, которое приобрели на занятиях с нашими инструкторами.

Наконец настал день, когда я получил удостоверение пилота. Однако, как оказалось, авиаторы больше не были нужны. Военные летчики начали возвращаться с Западного фронта, и остались лишь несколько свободных мест в английском оккупационном корпусе в Кельне, но туда направляли только англичан.

Какое-то время мы продолжали жить в Апэйвоне, но больше не видели смысла оставаться в авиашколе. Чувствовалось, что день нашего отъезда приближается. И вот наконец поступил приказ, который не только сообщал о нашей демобилизации, но и о нашем отъезде из Англии! Назад в Россию, в страну, где нас ожидала верная смерть. И это в то время, когда война закончилась и на всей земле царил мир!

Мы с Липским попросили разрешения у коменданта обратиться в Управление королевской авиации. В течение нескольких недель мы отстаивали наши интересы, посещая множество начальников в Уайтхолле. Они отказывались понимать, что в России произошла революция. Однако, не желая оставаться равнодушными, нам выплатили по 50 фунтов стерлингов и выдали рескрипт, подписанный королем Георгом V, где выражалась благодарность за нашу службу. Я очень сожалел, что никогда не смогу воевать в рядах Королевских воздушных сил. Это был отборный корпус, воспитавший многих великолепных летчиков с мировым именем.

Мы с Липским сидели, горестно обхватив голову руками, вновь предоставленные сами себе в чужой стране. В Лондоне мы сняли скромные апартаменты и периодически отправлялись к различным работодателям, пытаясь найти себе занятие. Но это было практически нереально, потому что с войны вернулись тысячи солдат. А если где-то и появлялась вакансия, то ее в первую очередь предлагали английским офицерам. Такой подход был вполне понятен. Многие, с кем мы беседовали, часто разговаривали с нами неуважительно. Пренебрежительное отношение к людям встречается повсюду, но нас оно повергало в мрачное уныние.

Один из наших знакомых в Управлении авиации сообщил мне, что на Юге России, где шли жаркие бои, требуются русские переводчики. Хотя мы не собирались возвращаться обратно на родину, наше финансовое положение заставляло нас принять практически любое поступившее предложение. Мы немедленно отправили прошение в Военное министерство. Нам ответили, что наши кандидатуры полностью соответствуют предъявляемым требованиям. Оставалось лишь сдать экзамен по английскому языку. К моему огорчению, я провалился. А вот Липский сдал все успешно.

Мы с Липским постоянно находились вместе с 1915 года, но теперь нам пришлось расстаться. Утром я проводил его на вокзал и пожелал доброго пути. Тяжелая потеря. Я одиноко побрел назад в комнаты, которые мы недавно вместе занимали. После недолгих поисков я нашел себе очень простое, но более дешевое жилье в Блумсбери.

Всю мою наличность составляли несколько английских фунтов. Очень скоро фунты превратились в шиллинги, а шиллинги в пенни. И по-прежнему не появилось никакой перспективы найти работу. В конце концов, находясь в полном отчаянии, я решил попросить помощи у русского военного агента в Лондоне генерала Ермолова. С его помощью я обрел крышу над головой в Ньюмаркете, в лагере для русских офицеров, где содержалось четыре сотни человек, недавно освободившихся из немецкого плена. Их обеспечили формой с трехцветным шевроном, обозначавшим нашу национальную принадлежность.

В очередной раз я оказался в военной среде и уже в третий раз начал свою карьеру с рядового. На этот раз мне предстояло отправиться в Архангельск, где я должен был вступить в ряды Белой армии. Меня муштровали и тренировали как никогда прежде. Мысль о том, что мне придется сражаться против своих соотечественников, меня совсем не радовала, но я понимал, что другого выхода нет. Либо я должен был воевать в России, либо погибнуть от голода в Англии.

Спасение, как это часто случалось со мной прежде, пришло неожиданно. В одной из телеграмм, поступивших в лагерь, говорилось, что Управление авиации требует моего немедленного присутствия в Нетеравоне. Быстро собравшись, я отправился к месту назначения, где получил должность инструктора по переподготовке русских летчиков, освобожденных из немецкого плена.

Русские авиаторы, особенно те, кто попал в плен еще в первые месяцы мировой войны, были совершенно не знакомы с современными машинами и передовой авиационной тактикой. Многие из них находились в удручающем душевном состоянии, и мне казалось, что сделать из них нормальных пилотов будет очень сложно. Стараясь придать своим урокам психологический оттенок, я внушал им, что самое лучшее для них – это поднять истребитель на высокой скорости выше облаков, и за полчаса они забудут всю тоску прошедших лет.

Я проработал на этих курсах несколько месяцев. Некоторые из моих учеников так и не смогли больше летать, оставшись на всю жизнь «тихими юродивыми». Пытаться что-то сделать с ними было бесполезно. К счастью, были и другие, в ком бушевала единственная страсть – авиация.

В Нетеравоне в моем распоряжении, как инструктора, было большое количество самолетов различных типов. Пользуясь этим, я получил неоценимый опыт, много летая на всех этих аппаратах, в том числе на «Снайпе» и «Кэмеле», произведенных фирмой «Сопвич»; «F2 Файтер» компании «Бристоль Эйроплейн Ко»; «Эйрко DH-9» авиаконструктора Джефри де Хэвиленда и многих других. На одной из этих машин я установил рекорд высоты того времени, поднявшись на 7000 метров. На всю оставшуюся жизнь это достижение вписано в историю под моим именем.

Но время моего пребывания в Нетеравоне подходило к концу. Русские ученики один за другим заканчивали тренировки, и их партиями отправляли на различные участки фронта в России. Однажды нам объявили, что летная школа закрывается. Я, как инструктор, мог выбрать любой фронт, на котором хотел бы воевать, и я отдал предпочтение Южному, где командовал генерал Деникин.

В Лондоне я явился к генералу Ермолову и с его помощью получил билет на пароход, следовавший в Новороссийск. Ценный груз на его борту состоял из танков, самолетов, оружия и снарядов для вооруженных сил Юга России. Я уезжал из Англии со смешанным чувством. Возможно, моя нога уже никогда больше не ступит на эту землю. Я полюбил англичан, которые проявляли готовность прийти на помощь человеку, даже если он иностранец и к тому же в их глазах выглядел весьма странной личностью.

Путешествие прошло без приключений. Во время промежуточной стоянки в Константинополе просочились слухи о поражении деникинской армии и взятии Новороссийска большевиками. Это печальное известие не внесло никаких изменений в наши планы, и мы получили приказ с максимальной скоростью продолжать движение. Директиву мы, разумеется, выполнили, но у многих сложилось мнение, что эта авантюра может стоить нам головы.

Я был приятно удивлен, когда на пристани, к которой причалил наш пароход, встретил своего старого друга Липского, работавшего переводчиком в британской военной миссии.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он.

Я рассказал ему о своей жизни за последние месяцы и о своих планах на будущее. По мере того как я говорил, его лицо приобретало все более серьезное выражение.

– Иван, послушай моего совета: беги отсюда как можно скорее! – сказал он.

Мне приказали явиться в Управление авиации вооруженных сил Юга России, которое находилось в Екатеринодаре, за 200 километров от меня. Хотя Новороссийск все еще оставался под контролем белых, я понимал, что город не сможет долго продержаться. Красные должны были вот-вот захватить его, и войска Деникина уже отступили далеко вглубь страны, чтобы перегруппироваться для последнего решительного удара.

Поскольку нам с Липским не удалось обсудить мои дальнейшие планы, мы договорились встретиться вечером у одного из наших общих друзей.

На вокзале я пытался узнать расписание поездов до ставки Деникина, но никто не мог дать мне точную информацию. Оставив свой чемодан в купе, я отправился на встречу с Липским. Когда я пришел по указанному адресу, оказалось, что Липский уже обсудил мою ситуацию с хозяином квартиры, неким П., который готовился на следующее утро вместе с женой и ребенком отправиться в Константинополь. Мы с П. вместе учились в летной школе в Петрограде и доверяли друг другу.

Друзья пришли к выводу, что мне необходимо немедленно бежать в Константинополь. Поскольку получить визу для меня было невозможно, единственным вариантом оставалось въехать в Турцию нелегально.

П. сказал: «Посмотрим, не поможет ли нам один мой знакомый офицер».

Мы нашли этого офицера за бутылкой водки с полковником Г., который занимался отправкой лошадей в Константинополь. Г. уже был в хорошем настроении, и мы вместе выпили еще несколько стаканчиков. В процессе этой «церемонии» полковник пообещал, что найдет для меня способ покинуть страну, кишащую большевиками и иностранными шпионами. По его словам, перед отплытием все корабли тщательно обыскивались. Спиртное вдохновило нас на различные идеи, но мы остановились на том, что лучше всего спрятаться среди лошадей. Мне оставалось только забрать свой багаж с вокзала, в котором находились очень важные для меня бумаги.

На станции никто все еще не знал, когда отправится поезд. Пути были заблокированы отступающими войсками Деникина.

Совесть говорила мне, что я должен остаться здесь, в моей стране. Но разум подсказывал, что это безумие. Что мне делать? В одиночку я не мог внести необходимый вклад в укрепление Белой армии. Смерти я не боялся, но и умирать не хотел. Разве можно что-либо противопоставить полчищам мужиков, которые рвутся к югу под знаменами революции?

В безлюдной гавани портовый маяк мигал, как большой рубин на фоне темно-синего неба. Прямо передо мной медленно садилось солнце. Позади над горизонтом вставала белая луна. Я в последний раз оглянулся, чтобы запомнить этот пейзаж.

Очень сложно описать мои мысли в тот вечер. Два года назад мы втроем бежали от смерти, мечтая о жизни и свободе. Зная, что покидаем Родину, мы не испытывали ностальгии. А теперь, когда я только на один день вернулся в Россию, стала понятна безысходность всего происходящего. Любуясь огнями Новороссийска, я представлял, что за каждым светящимся окном сидит семья за ужином, и меня пронзила мысль, что многие страдания в этом мире забываются, но желание изгнанника вернуться домой становится тем сильнее, чем меньше надежды на это возвращение.

Поднявшись по трапу, я разыскал каюту полковника Г. Мне пришлось несколько раз постучать в дверь, прежде чем она отворилась.

Полковник тепло поприветствовал меня.

– Что с тобой случилось? В чем дело? Ты выглядишь так, будто увидел привидение!

– Так и есть. Призрак России.

Я говорил хрипло, но полковник понял, что со мной происходит. Он предложил мне выпить и угостил большой сигарой. Мы сидели в его каюте, не произнося ни слова, пока не настало время отправиться в убежище.

Вслед за полковником я спустился в трюм по железному трапу. Теперь мы находились ниже ватерлинии, в кромешной темноте. Дорогу освещал тусклый свет карманного фонарика, который прихватил с собой мой провожатый.

– Тебе здесь будет непросто, но, во всяком случае, безопасно, – сказал он.

Я увидел двенадцать прекрасных лошадей. Для каждой было оборудовано временное стойло – помещение разделили на двенадцать узких загонов двухметровыми перегородками, а пол застелили соломой. Мы прошли вдоль сопевших, беспокойных скакунов в самый дальний угол, еще более темный, чем остальная часть трюма.

– Здесь, мне кажется, подходящее место, – сказал полковник, подбрасывая в угол свежей соломы.

Успокоив чистокровную кобылу, нервно прижавшуюся к деревянной перегородке, полковник сказал, что теперь все будет в порядке. Я тоже на это надеялся.

В тесном стойле расположиться рядом с лошадью не получалось. Я заполз ей под брюхо. При осмотре мне следовало затаиться под кобыльим животом.

Полковник пожелал мне удачи и исчез во тьме. Пока он переходил на другую сторону трюма и поднимался по железному трапу, я некоторое время слышал шаги и видел свет фонарика. Потом меня окружил полный мрак. Стало так темно, что я даже не видел лошадь, под которой находился, хотя мог чувствовать ее тепло. Постепенно глаза стали привыкать, и окружающие меня предметы начали принимать свои очертания.

Г. предупредил, что таможенники появятся через час или два. Значит, проверка состоится на рассвете, и их можно ожидать уже с минуты на минуту. Я вслушивался, не зазвучат ли шаги, но меня окружали другие звуки: дыхание лошадей, цоканье подков по деревянным перекладинам и писк крыс. Все казалось таким зловещим, что я даже испытал облегчение, когда раздался топот и послышались голоса. Через минуту по железному трапу загрохотали шаги. По звуку я понял, что это солдаты. У меня закружилась голова. Я заполз под конский живот, бормоча при этом нежные слова, и забился в сено, насколько это возможно, прижав колени к груди. Сердце билось так сильно, что я боялся, как бы его стук не услышали. Солдаты приблизились и начали шарить по всем углам, лошади забеспокоились.

– Отойдите от лошадей, – резко произнес полковник, – они и так слишком возбуждены.

В тот же миг одна из лошадей начала бить копытом в перегородку.

– Будьте осторожны с лошадьми, – раздался чей-то голос, – но тщательно осмотрите каждое стойло.

Мои надежды на спасение начали угасать. Таможенники обшаривали фонарями все уголки, направляя свет на лошадей. Я подумал, что конец близок, но тут вновь услышал голос полковника:

– Осторожно с кобылой в углу, друзья! Она очень беспокойная!

Эти слова подсказали мне, как действовать. Когда один из солдат подошел ближе, я резко дернул лошадь за хвост. Она начала сильно бить копытами в перегородку. Солдат решил, что увидел уже достаточно, и не стал подходить ближе. Хорошо, что у него не хватило смелости. Видимо, он подумал, что никто не станет прятаться в стойле у такого буйного животного, поэтому он лишь немного поковырял сено перед загоном, осмотрел тюки с грузом вдоль стены и поднялся по трапу вслед за своими товарищами. Я вновь принял позу «доярки» и приласкал кобылу, которая вела себя как разумное существо.

Вскоре послышался грохот цепей, раздались команды экипажа, пароход задрожал, и, наконец, мы отправились в плавание. Опасность миновала. Но как только я покинул свое убежище, чтобы хоть на минуту вытянуть ноги, дверь внезапно открылась, и по трапу в трюм спустились два человека. Покрывшись холодным потом, я вновь забился в стойло, где замер под ногами моей кобылы. Кто-то назвал меня по имени, и я с облегчением вздохнул, узнав голос П. Полковник, смеясь, пригласил меня присесть с ними на кучу соломы и чокнуться за удачное разрешение дела. При этом он открыл один из деревянных ящиков и показал мне бутылку «Магнума». На судне перевозили шампанское. Здесь стояли в ряд шесть таких ящиков.

Иван Смирнов в кабине своего истребителя Morane-Saulnier N «Monocoque». Юго-Западный фронт. Весна 1917 г.

Иван Смирнов (второй слева) в форме лейтенанта Королевских ВВС Великобритании. 1919 г.

– Еще одна проверка в Крыму, и ты будешь в полной безопасности, – сказал П.

Друзья принесли мне сыр и хлеб, и я с удовольствием присоединился к трапезе. В течение всего путешествия они регулярно навещали меня, но когда мы подошли к Феодосии, трюм снова закрыли, и я вновь оказался один в темноте.

После первой проверки я чувствовал себя в своем убежище гораздо спокойнее. Мне казалось невероятным, что кто-то захочет еще раз досматривать лошадей. Когда мы встали в гавани, я для пущей надежности еще раз осмотрел все уголки своего убежища. Внезапно я услышал чей-то кашель. Я вглядывался в темноту, пытаясь понять, откуда исходят эти звуки. Может быть, кто-то забрался сюда во время первой проверки? Мне показалось, что звук доносился из-за тюков с соломой, лежавших в центре помещения. Когда я присмотрелся внимательнее, мне показалось, что там мелькнул огонек. Сигарета! Еще раз пыхнуло, и снова наступила тьма.

Я немедленно схватил пистолет, но тут же отказался от этой мысли. Меня больше всего беспокоило то, что кто-то лежал в сене с тлеющей сигаретой. Я не хотел оказаться сожженным заживо или задохнуться от дыма в горящем трюме среди двенадцати лошадей. У меня не оставалось времени на детальный осмотр помещения, так как звук приближавшихся шагов возвестил о новой опасности. Но на этот раз проверку, видимо, из-за нехватки времени, провели так быстро, что угроза быть обнаруженным исключалась вовсе. Часом позже мы вновь оказались в море.

– Эй, там! – радостно окликнул я моего неведомого попутчика. – Вылезай, все спокойно!

Сначала он не отреагировал, но когда я убедил его, что мы в безопасности, он выглянул из своего убежища. Мы вместе откупорили бутылку и выпили за удачное окончание нашего побега и необычное знакомство. Пароход уже вышел за пределы территориальных вод России, и я решил подняться наверх. Хоть П. и рассказывал мне, что на борту находились агенты контрразведки, я считал, что теперь они мне ничего не сделают. Когда я разговорился с капитаном корабля и сообщил ему, что на борту есть еще один нелегальный пассажир, он усмехнулся и дал мне понять, что это его товарищ, которого он сам спрятал в трюме.

В тот вечер я, все еще одетый в английскую военную форму с русскими знаками различия, появился на ужине как пассажир первого класса. Все знали, что имеют дело с русским офицером. За одним столом со мной сидел мужчина, который руководил первым досмотром в трюме. Он то и дело бросал на меня внимательные взгляды. Наконец он обратился ко мне напрямую:

– Я раньше не встречал вас на этом корабле, – сказал он.

– Я тоже вас не видел, – ответил я.

Он не стал продолжать разговор, но его взгляд был таким беспомощным, что стало ясно: он не имеет никакого отношения к контрразведке. За кофе я предложил ему сигарету. Он поинтересовался:

– Ваше имя? Вы не представились.

– Смирнов, – ответил я.

– Смирнов? В списке пассажиров вашего имени нет.

Имена безбилетных пассажиров не значатся в списках.

– Вы русский офицер?

Я молча указал ему на нарукавный знак.

– Вы из армии Деникина?

– Я собирался вступить в армию Деникина, но счел необходимым отплыть с этим пароходом.

Он пришел в ярость. Я решил задать ему несколько вопросов:

– Вы покинули Россию по тем же причинам, что и я, не так ли?

Он побагровел:

– Я военный комендант этого судна!

– Тоже неплохой способ для бегства.

Стало ясно, что я попал в цель.

– Я должен вас арестовать.

– Кавалеров ордена Святого Георгия арестовать нельзя, только если у вас есть персональный приказ Государя Императора.

Он пожал плечами и сообщил, что не будет препятствовать мне при сходе на берег в Константинополе.

После этого разговора я не испытывал беспокойства. В Константинополе мы оба покинули судно и потеряли друг друга из виду. Я был прав, он тоже бежал из России.

Международная полиция строго контролировала документы и багаж, но когда они увидели мою британскую униформу, то, отдав честь, пропустили меня без всяких осложнений. В Турции до нас дошли сообщения о поражении армии Деникина.

Местные власти продолжали помогать тем, кто решил бежать от красных, и поспособствовали мне в приобретении билета до Марселя, куда мой пароход прибыл в начале 1920 года. Я сразу же отправился в Париж. Мне показалось, что в столице Франции царило полное безумие.

В 1920 году Париж был одним из самых удивительных городов мира. Казалось, что тысячи людей, живших здесь, были лишены разума и стремления работать. Деньги текли рекой, словно вода в Сене.

В этой толпе жизнерадостных и счастливых людей я чувствовал себя мрачным наблюдателем, прибывшим сюда без гроша в кармане. Мне следовало бы положиться на доброту моих соотечественников, но я избегал общения с ними, наслаждаясь одиночеством в крошечном отеле, где приходилось считать каждый франк.

Город был полон американских предпринимателей, британских военных поставщиков и промышленников из Италии. Вдоль бульваров приплясывали жиголо, надеясь найти богатых вдовушек. Дневная и ночная жизнь слились воедино: рестораны, кафе и ночные клубы работали круглосуточно, никогда не пустовали. Только сгорбленная фигура старой дамы в черном у Триумфальной арки напоминала о пережитых этой страной страданиях.

У меня не было никаких шансов найти работу. Русских замечали только в том случае, если они были аристократами или, что было бы предпочтительнее, принадлежали к царскому окружению.

Тем не менее Россия продолжала существовать. Остатки деникинской армии были реорганизованы под командованием Врангеля, в которого верили как в спасителя России. Казалось, что этот новый полководец, с его чистой душой, твердой волей и неукротимой энергией, способен совершить невозможное – возродить величие и честь Отечества. Однако остальной мир уже устал от бесконечной войны и пришел к выводу, что русские должны сами разбираться между собой. Один за другим бывшие союзники оставляли Врангеля. Англия больше не желала принимать чью-либо сторону, а Франция, более того, дала понять, что сама нуждается в помощи для восстановления разрушенных северных департаментов. Несмотря на это, Врангель продолжал свою борьбу. По всему миру работала сеть его агентов, которые пытались обеспечить поддержку великого дела. От одного из своих товарищей я узнал, что в Париж прибыл представитель Управления авиации русской армии. Я предложил ему свои услуги, и он с радостью назначил меня своим помощником.

Нам было поручено приобрести как можно больше французских самолетов и оперативно переправить их в Россию. В мои обязанности входило техническое освидетельствование этих машин и проведение пробных полетов. На основе моих заключений принималось окончательное решение о поставках.

Мне снова повезло: я вновь оказался в воздухе и познакомился с выдающимися конструкторами. Среди них был Луи Блерио[33], совершивший перелет через Ла-Манш, и многие другие. Мне довелось летать на всех типах самолетов, включая истребители и бомбардировщики, в которых особенно нуждалась армия Врангеля. Приобретение летательных аппаратов и запасных частей не вызывало затруднений, поскольку французское правительство охотно расставалось со своими военными запасами.

Однако в армии Врангеля в то время активно использовались английские машины, для которых не хватало запчастей и запасных моторов. Однажды мы получили телеграмму с требованием наладить поставки комплектов для ремонта и обслуживания этих аппаратов в кратчайшие сроки. Во Франции не осталось самолетов британского производства, поэтому нам пришлось отправиться в Великобританию, где фирма «Эйркрафт диспозалс компани» обладала монополией на распродажу запасов Королевской военной авиации. Во главе этого предприятия стоял Хендли Пейдж[34], который впоследствии прославился как создатель крупнейшего бомбардировщика. Хотя британское правительство официально отказалось предоставлять материальную помощь Врангелю, частные компании, торгующие оружием, эта позиция властей не беспокоила.

Я прибыл в Лондон на самолете, купив билет и совершив свой первый полет в качестве пассажира. Мы достигли Англии без каких-либо приключений. Тот факт, что на борту находилось еще три пассажира, свидетельствовал о том, что этот рейс можно считать одним из начальных этапов становления гражданского воздушного транспортного сообщения между Парижем и Лондоном. И я стал участником этого важного события в истории воздухоплавания! На протяжении всего путешествия мне грезилось, что в недалеком будущем наверняка потребуются хорошо обученные авиаторы для осуществления гражданских авиаперевозок. Было ясно, что самолет вскоре станет самым современным средством передвижения.

После трех часов, проведенных в воздухе, мы с комфортом приземлились в Криклвуде, где располагался авиазавод. В наши дни такой перелет занимает менее шестидесяти минут. Я отнес в контору свои рекомендательные письма, и уже через полчаса мы с Хендли Пейджем сидели за обедом. Этот человек был настоящим пионером воздухоплавания и мечтал о создании полноценной гражданской авиации, веря, что самолеты смогут летать между столицами Европы по расписанию, независимо от погодных условий.

После обеда мы отправились в Кройдон[35], где находились склады «Эйркрафт диспозалс компани». Я осмотрел подготовленные для нас комплектующие, а затем в течение следующих трех дней испытывал купленные машины. Поднимаясь в воздух, я мысленно подсчитывал сумму, которую Хендли Пейдж должен был получить за нашу сделку. Выходило, что он заработал несколько тысяч английских фунтов.

В те дни Кройдон выглядел совсем не так, как сейчас. Но даже тогда здесь царила деловая атмосфера. В хорошую погоду на летном поле приземлялись разнообразные старые военные самолеты с пассажирами из Парижа. Я познакомился с пилотами, которые перевозили этих любителей приключений. Эти встречи только укрепили мое желание стать гражданским летчиком.

Миссия в Англии подходила к концу. Для отправки самолетов в Россию необходимо было подписать ряд документов в Париже. Один из представителей компании Хендли Пейджа отправился вместе со мной во Францию. Когда мы взлетели в Дувре и пересекали Ла-Манш, я прочитал в английской газете, которую случайно прихватил с собой, сообщение о том, что русская армия разбита, Врангель оставил Крым, а красные захватили все его вооружение. Это известие положило конец нашему сотрудничеству с Хендли Пейджем. Я осознал, что вместе с этим завершилась и моя новая служебная карьера, которая продлилась всего несколько недель. И, конечно же, так и произошло. В Париже я получил известие о своей официальной отставке и снова оказался на улице с небольшой суммой денег, заработанных за последние недели.

Рождество 1920 года прошло безрадостно. Я мог довольствоваться только самым необходимым и не позволял себе даже думать о праздничном ужине и прочих радостях, столь приятных и желанных. Я выживал, питаясь один раз в день, почти утратив надежду на лучшие времена.

Во время своей работы по обеспечению русской армии Врангеля я общался со многими директорами авиационных заводов как в Париже, так и за его пределами. Поэтому я решил попытать счастья, обратившись к ним с просьбой о поступлении на работу. Руководители предприятий сердечно приветствовали меня, но как только понимали, что я пришел не покупать у них самолеты, а прошу работу, пусть даже самую простую, они тут же поворачивались ко мне спиной: «Нет! Нет! И нет! Очень многие французские летчики ищут себе место, но с вакансиями сейчас непросто».

Я целыми днями бродил по улицам и бульварам Парижа, готовый на все. Даже предлагал свои услуги в качестве механика или шофера, но все было тщетно. Хотя я и был высококвалифицированным специалистом, профессиональным летчиком с большой теоретической базой и обширной практикой, мой французский язык оставлял желать лучшего, и в этой стране я оказался никому не нужен. Мое положение казалось безвыходным.

Я забыл, что есть люди, которые страдают гораздо больше, чем я. Большевистская машина революции стирала в пыль имущество древнейших дворянских родов, которые оказались разбросанными по всему миру. На Монмартре я встретил члена бывшего царского двора, который носил роскошный мундир, но теперь работал портье в ночном клубе. Среди тысяч шоферов лондонских такси я обнаружил одного русского князя, который брал чаевые, жил в скромном доме и вел скромное существование. В Ницце в ранние утренние часы, прежде чем первые рабочие отправлялись на свои предприятия, я видел, как русский аристократ подметал улицы. В любом городе я мог встретить своих бывших соотечественников!

Однажды я поймал себя на том, что сжимаю в руке револьвер. Но зачем мне убивать себя? Я должен был попытаться еще раз! Почему бы мне не уехать в Лондон? Я говорю по-английски и смог бы найти там работу! Я убрал револьвер и отправился к хозяину отеля. Хотя мой долг ему уже составлял 200 франков, я собирался взять у него взаймы денег на путешествие. Он, бывший фронтовик, знал, что мне пришлось пережить. Нескольких слов оказалось достаточно, чтобы он протянул мне 500 франков и пожелал удачи. Когда я прощался с ним, в моих глазах стояли слезы. Он не знал, что спас мне жизнь. Я смогу вернуть ему деньги, но как отблагодарить его за то неизмеримо большее, что он сделал для меня?

Никогда еще я не паковал чемоданы с таким энтузиазмом. Начиналась новая жизнь. И когда я стоял на верхней палубе и увидел далеко на северо-западе белые скалы Дувра, поднимавшиеся над горизонтом, во мне проснулась надежда, что страна, берег которой я рассматривал, станет для меня «Землей обетованной».

На таможне меня задержали:

– Русский? Зачем вы сюда приехали?

– Я хочу попытаться найти работу.

– Это будет трудно, здесь тоже безработица! Вы можете назвать мне более убедительное основание?

Мое сердце ушло в пятки.

На мгновение я был в полной растерянности, не зная, как поступить. Но тут я вспомнил о рескрипте Королевских воздушных сил за подписью короля Георга, в котором меня благодарили за службу Британской империи. С небольшой надеждой я показал его контролеру. Когда я развернул перед ним бумагу, он удивленно поднял брови, мельком прочел ее, посмотрел на меня и кивком головы дал понять, что я могу идти.

Я немедленно отправился в Криклвуд на встречу с Хендли Пейджем, надеясь, что он мне поможет. Руководство «Эйркрафт диспозалс компани» встретило меня с радостью. Прежде чем я успел объяснить свое нынешнее положение, меня пригласили на великолепный ужин с шампанским и гаванскими сигарами. Много недель я не мог позволить себе даже самой скромной еды и не видел причин отказываться от столь соблазнительного предложения. Они были уверены, что я приехал заключать новый договор.

Меня даже позабавила мертвая тишина, последовавшая за моим признанием. Но никто не удивился больше, чем сам Хендли Пейдж. Никогда не забуду его лицо, когда я попросил место в его компании, добавив, что мне совершенно безразлично, какова будет эта работа. Я соглашался трудиться даже слесарем в его кройдонском отделении. Пейдж воспринял эту ситуацию болезненно, но все же отправил меня в Кройдон, где уже на следующий день я приступил к исполнению обязанностей авиамеханика с оплатой четыре фунта в день. Каждое утро с восьми часов я занимался установкой и отладкой моторов. Теперь у меня появилось дело, и пусть одной ногой, но я вновь стоял на социальной лестнице.

Ежедневно я встречался с летчиками, совершавшими посадки в Кройдоне. В основном мы говорили о гражданской авиации и авиакомпаниях. Я работал усердно. Немало англичан жаждали моего места, поскольку, взяв старт здесь, ты получал реальную возможность добиться в дальнейшем чего-то большего. Я снял меблированные апартаменты возле вокзала Восточный Кройдон и каждую неделю откладывал деньги на будущее.

Когда я узнал, что Липский вернулся в Лондон и служит в американской компании, я сразу же отыскал его. Много приятных вечеров мы провели вместе.

Однажды я повстречал соотечественника, моего бывшего ученика в Нетеравоне. От него я узнал, что бельгийская авиакомпания, в которой он работал, производит набор пилотов. Он подробно рассказал, какие документы могут для этого потребоваться: послужной список, аттестаты и так далее. Также мне следовало составить резюме на французском языке, что оказалось непростой задачей, так как мои познания во французском по-прежнему оставались весьма ограниченными. Я отправился к Будрису, нынешнему представителю «Эйр Франс» в Англии, который оказал мне необходимую помощь.

Счастье омрачило письмо от матери. Она сообщила, что мой отец скончался от тифа. В семье переболели все, но не выжил лишь он один. Я не мог в это поверить. Смерть отца, всегда казавшегося таким крепким мужчиной, причинила мне сильнейшую боль. Между нами всегда существовала тесная связь. В значимые жизненные события, которые глубоко трогают человека, изгнанник сильнее других ощущает расстояние, отделяющее его от родной страны и родительского дома.

Через несколько дней после этого печального известия я получил телеграмму из Бельгийской авиакомпании. Меня приглашали в Брюссель для незамедлительного собеседования с директором. В приподнятом настроении я помчался к начальнику отделения в Кройдоне и сообщил ему эту новость. Он от всего сердца пожелал мне успеха, добавив, что если что-то вдруг пойдет не так, я всегда смогу вернуться обратно на свое место.

Я отправился в Брюссель, полный надежд и радости. Даже когда меня арестовали в Остенде за отсутствие бельгийской визы, я не отчаялся. Мне удалось связаться с бельгийской авиакомпанией, и они быстро решили вопрос. Вскоре мне разрешили продолжить путь.

Директор аэропорта принял меня с большим уважением. Он сообщил, что в авиакомпании не хватает пилотов, и мне предстоит пройти медицинский осмотр и продемонстрировать свои летные навыки. За свое здоровье я не переживал, так как находился в отличной форме. Меня беспокоило, на каком типе самолета мне предстоит пройти испытания, ведь я уже полгода не поднимался в небо.

Когда я увидел на летном поле де Хэвиленд «Эйрко DH-9» и узнал, что на этой машине мне предстоит выполнить пробный полет, я сначала не поверил. Вот так удача! Именно на таком самолете, работая инструктором в Нетеравоне, я тренировал всех своих учеников. Я знал об этой машине гораздо больше, чем мой будущий шеф – начальник брюссельского аэропорта, и уж точно больше моего экзаменатора. Мне все удалось! Наконец-то мое заветное желание стать пилотом транспортной авиации стало реальностью.

На следующее утро я уже летел в Англию на DH-9 с двумя пассажирами на борту. Погода стояла великолепная, и через три часа двадцать минут я приземлился в Кройдоне. Совершая первый полет, я установил рекорд, так как среднее время следования по этому маршруту до этого занимало три с половиной часа. Современный самолет покрывает такую дистанцию при любых погодных условиях за один час двадцать минут.

Мои друзья не были впечатлены тем, что я спустился с неба в «костюме полярника». Кабины пилотов на машинах того времени были открытыми. На высоте 700 метров над Ла-Маншем стоял лютый холод, и ветер свистел в ушах.

В те дни воздушные маршруты еще не были привычным видом путешествия или перевозок. Деловые люди не летали на самолетах, так как регулярность рейсов оставляла желать лучшего. Даже среди молодежи это считалось большой авантюрой. Пилоты же поднимались в небо или из спортивного интереса, или по необходимости, просто выполняя свою работу.

Все мы, не осознавая этого, являлись пионерами, первопроходцами воздушных путей, соединяющих сегодня столицы государств и части света. Крылья, которые мы тогда только пробовали расправить, сегодня парят над всем миром.

В те времена летать было тяжелой работой для сильных духом людей. Сегодня мы можем наслаждаться полетами в комфортабельных самолетах, похожих на отели, с центральным отоплением и возможностью заказать завтрак на скорости 300 км/ч.

Однако в те времена пассажирам приходилось крепко держаться за непрочный край кабины, и никого не удивляло, если их лица оказывались обмороженными. Люди укутывались в подбитые мехом летные куртки, надевали шлемы и очки, а их гардероб дополняли огромные сапоги на меху. Несмотря на все меры предосторожности, они часто добирались до места назначения замерзшими. Пилоты носили такую же одежду и тратили много времени перед вылетом, чтобы утеплиться.

Несмотря на все неудобства, летающая публика наслаждалась полетами. После посадки пассажиры часто фотографировались в летной одежде возле самолета, положив руку на крыло. Я думаю, что количество таких фотографий с моей подписью составляет несколько тысяч.

В Брюсселе мы жили одной большой и счастливой семьей: англичане, французы, русские и бельгийцы. В те времена на работу не принимали немцев. Мы летали на самолетах, построенных для военных целей и имевших скорость 135 км/ч. Однако уже через две недели после начала моей службы компания приобрела на фирме «Фарман» несколько самолетов F.60 «Голиаф» – крупнейших транспортных самолетов в мире в то время.

Название «Голиаф» очень точно их характеризовало. Трудно было поверить, что такие гиганты способны оторваться от земли. Хотя эти самолеты с мотором в 230 л. с. развивали не слишком высокую скорость, они могли перевозить двенадцать человек. Места для пассажиров находились в закрытом салоне и отличались высокой комфортабельностью по сравнению с деревянными стульями, которые мы использовали в прошлые времена.

Суеверные клиенты отказывались летать на голиафе, так как на борту оказывалось тринадцать человек (двенадцать пассажиров и пилот). Очень быстро этот самолет окрестили «летающим гробом». Но, несмотря на это, отправляясь по маршруту, я часто обнаруживал, что салон забит до отказа.

Мы выполняли рейсы в Париж, Лондон и Амстердам. Ответственность за все лежала на пилоте. Мы мало полагались на метеосводки, которые приходили нерегулярно и зачастую оказывались очень неточными. Задания нам выдавали за день до вылета. Летчики всегда с удовольствием отправлялись в путь, как бы сомнительно ни звучал прогноз погоды. Прохождение маршрута в строгом соответствии с расписанием было для нас своеобразным спортивным соревнованием. В те времена наша репутация определялась регулярностью полетов в плохих метеоусловиях. Зарекомендовавшие себя хорошо получали лучшие задания.

Конечно, никто не мог предугадать, какая погода нас ожидает. Мы не были волшебниками-предсказателями. Очень часто в Брюсселе стоял чудесный день, но над Ла-Маншем погода портилась. Особенно над Англией мы нередко попадали в обширные поля туманов. В такие моменты приходилось поворачивать и садиться где придется. Хорошо, если хватало топлива для такого маневра.

На борту не было никаких летно-технических приборов, кроме компаса и креномера. Бортовая рация была еще примитивной. Местоположение самолета после вылета оставалось неизвестным всем, даже персоналу на земле, вплоть до получения телефонного сообщения о благополучном приземлении в пункте назначения. Считалось, что курс нужно держать путем визуального контроля объектов на земле. При низкой облачности такой полет был небезопасен.

Определенные ориентиры формировали траекторию нашего движения. В частности, навигационными «ослиными мостиками» между Лондоном и Брюсселем являлись: железная дорога в Генте, порт Остенде, гавани Кале и Дувра.

При перелете через Ла-Манш от Кале до Дувра мы обычно прокладывали курс следующим образом: пирсы и мол гавани Кале, как учил опыт, указывали верное направление на Дувр. Когда пирсы Кале оставались позади, нам приходилось рассчитывать только на компас, который далеко не всегда работал правильно. Малейшая ошибка могла увести нас прямо в Северное море. В те дни с компасом часто случались неполадки. Зачастую приходилось ориентироваться по дымам пароходов, которые давали нам некоторое представление о направлении ветра над каналом. Кроме того, мы получили большой навык в определении направления ветра по волнам на воде. В туман мы полагались только на свое чутье и удачу.

Белые меловые скалы английского берега при хорошей видимости пилот мог увидеть с полпути над Ла-Маншем. Не стоит забывать такой приметный ориентир, как лондонский Хрустальный дворец[36]. Если стояла приличная погода, то строго на севере от него в поле нашего зрения появлялся Кройдон. Вдоль Темзы мы направлялись в сторону северной башни аэропорта. Далее мы пытались как можно скорее найти линию, соединявшую северную и южную башни. Держась этой линии пару минут, пилот математически точно приземлялся на летном поле.

Разумеется, пионеры авиации часто попадали в ситуации, в которых только счастливая случайность позволяла избежать верной гибели. Так, однажды самолет потерял ориентацию, оказавшись над Ла-Маншем с почти пустыми топливными баками. У пилота не оставалось времени спокойно подумать, как ему найти береговую линию. Тогда он принял разумное решение – пролетая низко над кораблем, он сбросил на палубу письмо, в котором попросил указать направление на Дувр. Медленно корабль развернул форштевень в сторону, противоположную той, куда летел самолет, и некоторое время лежал на этом курсе. Воспользовавшись подсказкой, авиатор сумел определить правильный маршрут и остаться в живых. Он находится в добром здравии до сих пор.

Однажды в густом тумане над каналом мой самолет остался без топлива. Сориентироваться было невозможно, и я кружил в воздухе, пока не увидел корабль. Когда я оказался над ним, то понял, что не смогу дотянуть до берега из-за отсутствия бензина. Тогда я решил мягко посадить машину на воду рядом с кораблем. Буквально через несколько минут два спасательных катера забрали на борт и пассажиров, и пилота. К сожалению, мой самолет F-60 «Голиаф» фирмы «Фарман» затонул, с честью выполнив свой долг.

Аварии также происходили из-за перегруженности самолета. В то время еще не было установлено ограничений на максимальный вес, который можно было поднять на борт. Количество пассажиров определялось по количеству посадочных мест, и никто не обращал внимания на вес каждого из них. Тот факт, что 12 пассажиров могли суммарно весить 600 килограммов, не раз приводил к катастрофам. Однако правительство обратило внимание на печальную статистику аварий, и мы получили строгие инструкции. Теперь не нужно было взвешивать пассажиров, что отнимало время и требовало большого такта. Была установлена международная норма персонального веса в 80 килограммов, и во всех отношениях стало безопаснее.

Я хорошо помню день, когда пытался взлететь в Ле Бурже на перегруженном СПАДе с пятью пассажирами на борту. Мне потребовалось больше времени для разбега, чтобы оторваться от земли. К несчастью, на середине линии разгона оказалась высокая кочка. Когда самолет почти набрал нужную скорость, он подскочил в воздух как из катапульты и выполнил половину сальто-мортале. Мы аккуратно упали на спину. Слава богу, пассажиры были пристегнуты, и они висели передо мной вниз головой длинной цепочкой. Я быстро выбрался из своей отдельной кабины и освободил их одного за другим. Никто не получил травм. Через полчаса они продолжили свое путешествие на другом самолете.

Однажды из колеса моего самолета выскочила разболтавшаяся спица. При взлете я услышал странный тикающий звук. Лететь дальше? Или вернуться на только что оставленный аэродром? Я решил немедленно садиться прямо на луг. Планируя, я обнаружил, что путь мне преграждают несколько канав. Шасси разбилось вдребезги, но машина остановилась как вкопанная. Приземление закончилось удачно. Я вежливо принес извинения, наблюдая позади себя побледневшие лица, и заверил пассажиров, что немедленно установлю, откуда появились эти странные звуки. Как я уже сказал, свободная спица при повороте колес после старта стучала об ось (тормозов тогда не существовало). Именно этот неведомый звук, как злой дух, заставил меня выполнить совершенно ненужную посадку.

Пассажиры всегда пытались сделать своему летчику что-нибудь приятное. Нам регулярно предлагали богатые чаевые, но мы от них отказывались. Однажды священник, отправлявшийся со мной в Англию, настаивал, чтобы я принял его «благодарность» еще до того, как мы поднялись в воздух. Он не хотел слышать никаких возражений. Тогда у меня неожиданно родилась превосходная идея. Я вернул ему его банкноты, попросив передать эти деньги от моего имени в пользу бедняков из его прихода. Он смутился, но теперь уже ему, в свою очередь, нечего было мне возразить. Зачастую деньги пытались вручить еще перед началом рейса. Думаю, большинство людей полагало, что щедрые чаевые помогут пилоту сохранить хорошее расположение духа, и в этом случае он с особой аккуратностью поведет машину. Некоторые пассажиры до вылета сулили летчику большое вознаграждение, но после посадки забывали о своих словах.

Разумеется, наши пассажиры очень интересовались самолетами, на которых летели. Они задавали порой очень странные вопросы:

– Что это перед нами так крутится?

А вот американцы имели невыносимую привычку орать мне в ухо:

– Эй, старик, что это за штука там внизу?

«Там внизу» всегда мелькало очень много разных «штук», и на этот вопрос «старик» просто не мог найти однозначного ответа.

Во время войны условия полетов, особенно в плохую погоду, не были приоритетом для разработчиков. Их усилия были сосредоточены на создании идеальной боевой машины, а не всепогодного транспортного средства для перевозки грузов и пассажиров. Постепенно военная техника начала трансформироваться в гражданский авиационный транспорт.

Очень быстро мы столкнулись с тем, что самым грозным врагом регулярных авиарейсов является погода. Для безопасного полета креномера и компаса было недостаточно. Пилоты нуждались в точных навигационных приборах, которые могли бы помочь им ориентироваться в воздухе.

К тому же компас часто давал сбои. Металлические части самолета влияли на магнитную стрелку, искажая ее показания. Еще одна серьезная проблема возникала при повороте. Когда летчик направлял самолет вправо, игла компаса двигалась в противоположном направлении, показывая левый поворот, когда фактически был выполнен правый. Следуя показаниям компаса, пилот отклонялся еще больше, а стрелка, дойдя до упора, застывала на месте. Это могло привести к катастрофам, особенно когда пилот оказывался в тумане или в облаках при нулевой видимости, не имея возможности правильно ориентироваться и удерживать заданное направление движения.

Необходимость перемен часто приводит к новым открытиям. Так произошло и в этот раз. Ученые изобрели гироскоп – прибор, основанный на принципах действия этого устройства. На приборной панели в кабине появился гироскоп, который помогал пилотам сохранять самолет в правильном положении. В хорошую погоду горизонт был четко виден, и удерживать машину было легко, но при плохой погоде и отсутствии обзора одного чутья пилота было недостаточно. Направленный гироскоп показывал искусственный горизонт, и мы могли ориентироваться по его показаниям, сохраняя самолет в нужной плоскости.

Новые технические средства навигации появлялись почти каждый месяц, и способы полетов постоянно совершенствовались. Сегодня у нас есть автопилот, который мы называем Джонни, а англичане – Георг. Он сам ведет машину, освобождая летчика от ручного управления. Автоматический пилот надежно удерживает самолет на установленном курсе и в вихре, и в шторме. В Америке Джонни используется больше, чем в Европе, так как изобретение гироскопических приборов там ушло далеко вперед. Европейские авиаторы чаще всего применяют его на индийских маршрутах.

В Брюсселе я чувствовал себя очень комфортно. Но однажды утром, когда я приехал в аэропорт, оказалось, что мое любимое дело в буквальном смысле «превратилось в дым». Ангары сгорели дотла, и от наших самолетов остались лишь груды дымящегося металла. Мне нужно было срочно искать другое место работы.

За год службы в бельгийской авиакомпании я заработал репутацию хорошего летчика. Выполняя многочисленные рейсы в Голландию, я приобрел там хороших друзей. Однажды меня представили Альберту Плесману, директору «Королевской воздухоплавательной компании Нидерландов и Колоний», известной как KLM. Эта компания была и остается самой передовой в мире. Я также встречался в аэропорту Схипхол с начальником летной службы KLM Деллаертом. Тогда я узнал, что они испытывают нехватку в пилотах, так как несколько англичан уволились, получив хорошую работу в своей стране. Из десяти летчиков, которые требовались по штату, у них осталось только трое – двое голландцев и один немец. Последний выполнял только внутренние рейсы по территории Нидерландов и никогда не назначался на международные линии.

Конечно, сначала я обратился к Плесману, который сказал, что не против принять меня на работу, но мою кандидатуру должно одобрить правление компании. Я не сомневался в своих возможностях и был очень разочарован, когда на следующий день узнал об отказе KLM взять меня из-за того, что я иностранец. Английские пилоты уволились без предварительного уведомления и столь неожиданно, что правление постановило больше не связываться с гражданами других государств, отдавая предпочтение более предсказуемым соотечественникам. Это решение казалось разумным. Так поступают работодатели в любой стране. Когда через несколько дней я встретил Деллаерта на аэродроме, он крикнул мне:

– Здравствуйте, Смирнов! Когда приступаете?

– Насколько я понимаю, никогда, – ответил я.

– Подождите, я позвоню Плесману.

Я не знаю, о чем они говорили, но в итоге меня временно назначили на службу в летнюю пору. Это произошло в 1922 году, и с тех пор прошло уже 16 лет. За эти годы я внес значительный вклад в развитие крупнейших международных воздушных маршрутов в мире. Но все начиналось с малого.

Иван Смирнов, пилот авиакомпании SNETA. 1921 г.

Развитие KLM – это важная часть истории послевоенной авиации. Без сомнения, в сфере воздушных перевозок KLM задает тон. Я говорю так не потому, что работаю в этой компании, а потому что так вижу истинное положение дел. Стоит послушать отзывы иностранных пилотов, чтобы убедиться, что KLM отважно и уверенно прокладывает свой путь по всему миру. Профессионалы утверждают, что «Королевская воздухоплавательная компания» всегда стоит выше трудностей, которые кажутся непреодолимыми.

Мне было приятно получить эту работу, хотя и временную, но я надеялся, что за летние месяцы смогу рассчитывать на большее. Я был горд летать на лучших самолетах того времени – обеих модификациях «Фоккера»: F.2 и F.3.

F.2 – это первая машина с закрытой кабиной, оснащенная двигателем мощностью 230 л. с. и развивающая крейсерскую скорость 130 км/ч. Салон со скамьей и двумя креслами вмещал пять пассажиров. Благодаря учету новейших идей при проектировании самолета F.2 он стал самым безопасным и коммерчески успешным и послужил прототипом для многих аппаратов будущих поколений. Примеру компании KLM, использовавшей эти воздушные суда, вскоре последовали и другие. Военные аппараты, на которых тогда еще продолжали летать, постепенно вытеснялись специализированными пассажирскими машинами.

Нехватку пилотов восполнили голландцы, и в штате оказались всего двое иностранцев – немец и я.

Когда меня приняли на работу, у руководства KLM созрел план открыть рейс до Парижа. Среди сотрудников и пилотов царило чувство неуверенности, никто не знал, какой прием окажут нам во Франции. Мы летали на «Фоккерах», считая их лучшими машинами, но поскольку Антони Фоккер в годы войны работал на Германию и строил военные самолеты для немцев, он считался врагом французов. Несмотря на все опасения, новая линия заработала хорошо. Поведение парижан оказалось благосклонным. Вскоре мы открыли еще один рейс в Париж, а также начали полеты в Гамбург и Копенгаген.

В те дни я побил немало рекордов, например, добрался из Роттердама в Лондон за два часа. Великолепный результат, который тогда никто не смог превзойти.

Помимо этих достижений, у меня были и другие, которые, к сожалению, не принесли мне радости. Я бы назвал их «рекордами по продолжительности».

Однажды я отправился из Амстердама в Лондон через Роттердам. В это время бушевал шторм, и путь от Амстердама до Роттердама занял у меня целый час. Такой полет нельзя назвать быстрым. Из-за сильного встречного ветра, который бил мне в лицо, я рассчитал, что до Лондона мне предстоит лететь около пяти часов. Я не хотел продолжать полет, так как погода испортилась настолько, что я сомневался, смогу ли я добраться до британской столицы.

В Роттердаме ко мне пришел Плесман. Я сказал ему, что считаю разумным остаться в Нидерландах. Однако на борту было пятеро пассажиров, а коммерческая сторона полетов постепенно становилась все более важной. Если бы полет не состоялся, компания понесла бы убытки. Поэтому я решил лететь, хотя и понимал, что это опрометчивый поступок.

Шторм продолжал бушевать. На высоте 600 метров дул такой сильный встречный ветер, что я вновь разуверился в том, что смогу добраться до Лондона. Во всяком случае, если бы я продолжил полет по прямой через Северное море, я бы точно не достиг пункта назначения. Тогда я решил изменить обычный маршрут и полететь сначала вдоль берега, а затем пересечь Ла-Манш в районе Кале, где над водой оставалось пройти не 160, а всего лишь 40 километров.

Для одномоторных машин еще не были определены жесткие маршруты движения, и инструкции не предписывали обязательно пересекать Ла-Манш только по кратчайшей линии. Мы неоднократно выбирали другой путь, не слишком беспокоясь о том, что же будем делать, если вдруг единственный мотор заглохнет. В 1929 году впервые утвердили официальный курс следования над Северным морем, но требование придерживаться этих указаний распространялось только на многомоторные самолеты.

В тот день, когда мне пришлось лететь против сильного ветра, скорость моего самолета составляла лишь 50 километров в час, а на некоторых отрезках и еще меньше. Мы продвигались так медленно, что получили возможность полюбоваться над Остенде лошадиными скачками от старта до финиша. Я уверен, что пассажиры азартно делали ставки, так как в салоне царило огромное возбуждение.

Над Ла-Маншем ветер усилился, и машину бросало в воздушных потоках то вверх, то вниз; она шла, как молодая норовистая лошадь. Взглянув на указатель уровня топлива, я понял, что до Лондона его не хватит. Поэтому, чтобы заправиться, пришлось сделать промежуточную посадку на английском побережье, на аэродроме Лимпн у Фолкстона. Я думал, что пассажиров сильно укачало, но они, возбужденные и бодрые, выпрыгнули из машины. На их лицах отсутствовали следы разочарования. Они выглядели так, словно путешествовали прекрасным весенним вечером на маленьком катере по спокойным голландским каналам среди полей тюльпанов. Они заверили меня, что им все очень понравилось. Их мужество основывалось на неведении.

В Лимпне я с огромным наслаждением выкурил сигарету, прежде чем отправиться дальше. Мне потребовался еще целый час, чтобы доползти до Кройдона. Весь рейс длился шесть часов и сорок минут!

К сожалению, полгода службы в KLM по временному контракту пролетели слишком быстро. Я с грустью готовился покинуть компанию. Так как с 1 октября мне предстояло уволиться, в конце сентября я вновь пошел к Плесману, чтобы спросить его, нет ли для меня какой-то другой вакансии.

– Тебе не нужно искать ничего другого! – сказал он. – Ты хорошо работаешь и можешь оставаться у меня столько, сколько пожелаешь.

Я обрадовался, осознав, что в KLM мои способности оценили по достоинству, иначе Плесман не стал бы меня удерживать.

Хотя директор был занят множеством различных задач, он всегда оставался в курсе всего, что происходило в компании. Он видел результаты работы каждого члена команды, знал имена всех чернорабочих и уборщиков салонов, помнил, сколько детей у кого.

Плесман, казалось, никогда не отдыхал. Он часто бывал на аэродроме, и ничто не ускользало от его внимания. При этом он прислушивался к мнению не только старших руководителей, но и молодых сотрудников. Каждый скромный исполнитель понимал, что шеф уважает его труд.

Бывший военный летчик Плесман не имел опыта полетов на транспортных машинах, но проявлял замечательные организаторские способности и неистощимую энергию.

Я рассчитывал, что буду жить спокойной жизнью пилота KLM. Но как же я ошибался! Приключения только начинались.

Передо мной на письменном столе лежит письмо, датированное июнем 1935 года. Оно написано человеком, который в 1923 году поклялся, что никогда больше не сядет в самолет. Однако спустя двенадцать лет он изменил свое отношение к авиации и теперь считает ее обычным видом транспорта.

После того как он едва избежал смерти, ему потребовалось двенадцать лет, чтобы вновь осмелиться подняться в небо. Только узнав, что я остался жив и продолжаю летать, он снова почувствовал смелость. Теперь он постоянный пассажир международных рейсов, но те четыре часа, которые он провел со мной октябрьским днем 1923 года, навсегда остались в его памяти как самое неприятное событие в жизни.

Я летел на самолете «Фоккер» F.2 из Амстердама в Лондон с тремя пассажирами на борту и грузом из нескольких ценных картин, застрахованных от пожара и несчастного случая на несколько тысяч гульденов. Сводка погоды, полученная с метеостанции аэропорта Схипхол, не предвещала ничего плохого, хотя дул достаточно сильный западный ветер, который мог усилиться над Ла-Маншем. На высоте 200 метров было облачно, но видимость оставалась нормальной. Я стартовал утром и рассчитывал добраться до Кройдона к двум часам пополудни.

Когда мы покинули французский берег у Кале и начали пересекать Канал в направлении Дувра, никаких сложностей не предвиделось. Ветер действительно усилился, что снизило скорость до 100 км/ч, но звучное гудение мотора оставалось стабильным.

Примерно на середине Ла-Манша я заметил, что над радиатором начал подниматься пар. Я взглянул на водяной манометр, но он показывал, что все в норме, поэтому я не стал беспокоиться. Когда охлаждающая жидкость стала закипать еще сильнее, я испугался. Может быть, неполадка в моторе? Ветер достиг ураганной силы. Если бы мотор заглох, при таком встречном ветре я не смог бы добраться до Дувра. Поэтому я изменил курс и направил машину к Пескам Гудвина, которые виднелись километрах в девяти по курсу. Был отлив, и внизу лежала широкая полоса отмели, на которую я рассчитывал сесть, если не смогу дольше держаться в воздухе.

Пар от мотора валил все сильнее. Я предположил, что лопнула крышка цилиндра. Хоть двигатель пока работал нормально, я понимал, что через несколько минут он может заглохнуть. Неожиданно упала стрелка манометра, и почти одновременно мотор начал терять обороты. С 1350 оборотов в минуту он сбавил до 1300, 1200, 1100, 1000, 900, а затем смолк последний звук, наступила оглушительная тишина. Я знал, что должен немедленно садиться.

Пассажиры, сидевшие за моей спиной в салоне, услышали, как смолк двигатель, и в панике подняли крик. Я призвал их сохранять спокойствие и, резко развернув самолет, направил его носом против ветра для посадки.

Мы планировали на высоте примерно 600 метров и быстро снижались. Это означало, что у меня оставалось не больше пары минут, прежде чем я окажусь на земле. Перед нами простиралась полоса песка длиной около 110 метров. Я понимал, что нужно садиться не слишком близко к воде, где во влажном песке колеса сразу завязли бы.

На бреющем полете я прошел над взволнованной поверхностью Ла-Манша и почувствовал, что колеса уже катятся по отмели, хотя, к сожалению, слишком близко к морской кромке. Поскольку почва была мягкой, шасси коснулись земли не так жестко, как обычно на аэродроме. Но торможение все же получилось резким, потому что песчаная поверхность сильно засасывала колеса. Несмотря на это, в целом посадка прошла хорошо. Я был рад, что самое страшное позади и мне удалось избежать больших проблем.

Выйдя в салон, я заверил испуганных пассажиров, что все будет исправлено незамедлительно. Мне пришлось объяснить им, что мы совершили посадку в Песках Гудвина, и я надеялся, что нас выручит какой-нибудь проходящий мимо корабль, прежде чем начнется прилив.

Вдали, в девяти километрах, виднелся британский берег в районе города Дил, но сомнительно, чтобы оттуда кто-то заметил наше снижение. Как только мы покинули самолет и оказались на песчаной отмели, я ощутил бешеную силу шторма. Сквозь рыдания ветра мы не могли расслышать друг друга, хотя все громко кричали. Разъяренное море хлестало по клочку песка, натолкнувшись на который, наверное, погибли многие корабли. В хорошую погоду наше положение было бы иным, но кто сможет добраться до нас в такой шторм?

Между тем начался прилив. Песчаные дюны стали мягче, в некоторых местах превратившись в кашу. Я действительно удачно сел, если бы машина попала при приземлении на одно из таких рыхлых мест, случилась бы катастрофа. Я посоветовал пассажирам укрыться в защищенном салоне, пока я осмотрю мотор и постараюсь устранить неисправность.

Даже не заглядывая в двигатель, я знал, что это безнадежно, и осмотр только подтвердил мои подозрения. Я ничего не мог сделать. Нашей единственной надеждой на спасение оставались проходящие корабли. У нас на борту отсутствовала рация, а на горизонте, как назло, – ни одного корабля.

Я честно рассказал о сложившейся ситуации пассажирам и предложил им написать последние записки для жен или родственников. Это звучало слишком трагично, но положение действительно было отчаянным, и я считал, что они должны это знать. Я собирался набросать краткий отчет в бортовом журнале и вместе с записками вложить его в один из герметичных пеналов, которые находились у нас на борту.

Оставив пассажиров в салоне, я вернулся на отмель, чтобы запустить сигнальные ракеты из аварийного комплекта. Порыв ветра чуть не подбросил меня в воздух. Песчаный грунт становился все более рыхлым, и наш остров уменьшился почти на 100 квадратных метров.

Я думал, что если не удастся привлечь внимание проходящего судна, то, возможно, нам придется сделать отчаянную попытку доплыть до плавучего маяка, который находился в трех километрах от нас. Но, взглянув на высокие волны, вздымавшиеся вокруг, я понял, что не смогу преодолеть такое расстояние вплавь.

Вода поднималась все выше, а я продолжал вглядываться в горизонт. От сильного ветра и песка у меня болели глаза. Внезапно я увидел пароход, который двигался на восток в некотором отдалении от нас. Я выпустил ракету, затем еще одну, но, не заметив моих сигналов, он скрылся за горизонтом.

Один за другим мимо Песков Гудвина прошло еще несколько судов. Я запускал ракеты, пока они не закончились. Половина отмели уже скрылась под водой. Вопреки моим ожиданиям, никто не заметил самолет с крыльями размахом восемнадцать метров. Возможно, из-за высоких волн, которые скрывали его силуэт, а может быть, моряки просто торопились уйти подальше от такого сильного шторма.

Когда мимо проходило шестое по счету судно, я забрался на крыло и, сняв свою кожаную куртку, начал ею размахивать, хотя и не верил, что меня кто-то заметит. Пройдет ли мимо и этот пароход? Морские маршруты проходили на значительном расстоянии от Песков Гудвина, которые считались опасным местом. От секущего песка и соленой воды глаза болели так сильно, что я почти ничего не видел. Мне показалось, или они действительно сбавили скорость? Но нет, судно действительно развернулось и направило нос в нашу сторону! Иногда оно пропадало в высоких волнах, но одно было несомненно – нас заметили!

– Корабль! Корабль! – закричал я пассажирам, сидевшим в салоне.

Наше положение от этого не стало менее безнадежным. До спасения было еще далеко, а вода прибывала очень быстро, счет шел на минуты.

Маленький пароход подошел ближе. Когда он находился в паре километров от Песков, мы увидели, что с него спустили шлюпку. Моряки вступили в титаническую схватку со стихией. Секунды казались часами. Наконец они подошли так близко, что я смог расслышать их крики.

Разобрав сквозь порывы ветра и плеск волн обрывок фразы «…сюда доплыть», я понял, что они хотели бы оставаться за линией прибоя. Но оказалось, что кроме меня только один пассажир умел плавать. Следовало срочно придумать что-то еще.

– Вы можете бросить канат? – спросил я, жестами показывая, что имею в виду.

Один из моряков ловко подпрыгнул и бросил нам спасательный круг на длинной веревке. Я мгновенно вытащил его на сушу. Мои пассажиры встретили этот способ спасения без особого энтузиазма, но мне пришлось проявить настойчивость, так как другого выхода не было. После долгих уговоров удалось надеть круг на первого пассажира. Однако, как только это произошло, он захотел забрать с собой еще и свой багаж.

Тут уж пришлось приказать:

– Моя обязанность – спасать жизнь пассажиров!

Одновременно я дал ему хорошего пинка, а на лодке потянули канат. Первый спасен! Еще дважды я вытягивал круг из воды, и таким же способом еще два пассажира переправились на шлюпку.

Бортовой журнал и почту я забрал из кабины и спрятал в мешок, который спрятал под курткой. Потом, водрузив на себя круг, прыгнул в воду. Меня захлестнули волны, и почти сразу канат натянулся. Я быстро поплыл, то поднимаясь ввысь, то уходя ко дну. Наконец, оказавшись на гребне волны, я увидел под собой шлюпку. Меня расшибет об нее? Волна стала падать, и, когда я оказался на высоте борта, меня сумели в нее затащить.

Битва со штормом продолжалась. Я бросил последний взгляд на Пески Гудвина. Отмель уже полностью ушла под воду, самолет погружался все глубже и глубже, иногда покачиваясь от ударов волн. Мы медленно шли на веслах. Шлюпка кружилась и скрипела в водовороте пены и брызг. Никогда мне не забыть мужественные фигуры моряков, которые с неимоверным напряжением мышц на татуированных руках противостояли разбушевавшейся стихии. Молча и безропотно они выполняли свою тяжелую работу. Матросы боролись с волнами целый час, пока мы наконец не подошли к пароходу. Каждую минуту я ждал, что нас разобьет об его железный каркас. Но моряки знали свое дело, и один за другим мы сумели, ухватившись за веревочную лестницу, подняться на борт. Последними покидали шлюпку наши спасители. Но прежде чем эту посудину успели загрузить на палубу, удар волны ударил ее о корпус, раздавив, как яичную скорлупу. Один из матросов быстро перерубил удерживавший обломки канат.

– Она пропала, – сказал капитан. – Но она сделала свое дело!

Это уж точно. На гребне волны виднелся обломок деревяшки, около меня лежал оборванный канат.

– Спускайтесь вниз, – проворчал капитан.

Снаружи бушевал шторм, но в глубине парохода было вполне терпимо. Нам дали виски. Я спросил капитана, заметил ли он мои сигналы. Оказалось, что он ничего не видел, но получил сообщение с плавучего маяка Песков Гудвина. Вероятно, нас оттуда все же заметили. К сожалению, поздно, ведь если бы им удалось зафиксировать нашу посадку, помощь пришла бы раньше.

В те времена плавучие маяки еще не оснащались беспроводной связью. Интересно, что сразу после нашего спасения их оборудовали системами, которые давали им возможность передавать информацию друг другу. С того времени с их помощью удалось спасти немало человеческих жизней.

Разумеется, оказавшись в безопасности, мы стали думать, что где-то на аэродроме люди беспокоятся за нас, не имея никаких данных о бесследно пропавшей машине.

Прошло четыре часа, прежде чем я смог наконец расслабиться у камина в одном из отелей Дувра. Шторм утих, но когда я вернулся к реальности, меня встретила толпа журналистов. Я не был готов к интервью, мне хотелось отдохнуть в тишине и покое, и я не хотел никому рассказывать о случившемся. Однако на следующий день в поезде по пути в Лондон мне пришлось уступить настойчивости репортера «Таймс».

Оказавшись в Дувре, я сразу же позвонил представителю компании KLM и сообщил ему координаты брошенного самолета, надеясь, что его удастся спасти. Но поисковая группа не смогла найти ни одной детали машины, похороненной в песках. Море вновь продемонстрировало свою мощь.

Я попрощался со своими пассажирами, которые пережили настоящие испытания на грани жизни и смерти. Оставшись один в маленьком отеле, я впервые осознал, насколько опасной была наша ситуация. Нервное напряжение не покидало меня. Моей первой мыслью было: «Больше никаких полетов!» Я до сих пор помню эти слова. На следующий день KLM дала мне указание вернуться в Голландию, и это стало моим спасением. Если бы я не поднялся в небо сразу после пережитого, моя карьера пилота могла бы бесславно закончиться в Песках Гудвина.

Я хорошо выспался, но меня беспокоил обратный рейс в Амстердам. На этот раз я был пассажиром, и это всегда было для меня крайне неприятно. Я никогда не любил сидеть на борту без дела. Помню, как однажды, когда мы с женой возвращались домой из Парижа, я не выдержал и, вооружившись газетой, забрался в кабину пилота, отдал коллеге газету и сам сел за штурвал. Он смог отдохнуть полчаса, и мы оба остались довольны. Хочу подчеркнуть, что я полностью доверяю профессионализму других пилотов.

В тот день я возвращался в Голландию на самолете компании «Даймлер хайе компани». Машиной управлял один из самых опытных пилотов транспортной авиации. После взлета я полностью успокоился, но ощущение опасности вернулось, когда мы пролетали над Ла-Маншем. Песков Гудвина не было видно, но немного выше светился красный сигнальный маяк, предупреждающий корабли: «Внимание, ты приближаешься к отмели!»

До Амстердама мы добрались спокойно, но оказалось, что вокруг Схипхола лежит густой туман, и приземлиться там невозможно. Нам оставалось только развернуться и лететь в Роттердам. Хватит ли нам топлива, чтобы дотянуть до Роттердама? Когда пилот развернул самолет к югу, мной снова овладел ужас. Каждую минуту я ожидал остановки мотора. К тому же на высоте 150 метров мы попали в зону плохой видимости. Двигатель начал захлебываться только тогда, когда под нами уже проплывали портовые сооружения Роттердама. Мы сели, сделав красивый круг, и страх исчез. Когда облака над Амстердамом рассеялись, мы вновь отправились в путь, пополнив запас топлива. Приземлившись в Схипхоле, я начал понимать, какое чувство страха и неуверенности вызывают у пассажиров и пилоты, и наши машины.

Мне сообщили, что когда наш самолет, пересекающий Ла-Манш, не появился вовремя над Великобританией, об этом были оповещены все береговые станции в Дувре и Кале. Не было сомнений, что с нами что-то произошло между этими двумя точками. Неопределенность сменилась искренней радостью, когда наконец стало известно, что нас доставили в Дувр невредимыми. Плесман и коллеги встретили меня стоя. После этого случая ко мне прилипло прозвище «Граф Гудвин».

Я получил несколько дней отпуска, чтобы немного расслабиться перед возвращением на работу. Не думаю, что это сильно помогло, хотя я действительно нуждался в отдыхе. В главном офисе в Гааге меня осмотрела медицинская комиссия. Они беспокоились о состоянии моей нервной системы. Но восстановление прошло быстро, и уже через несколько дней я вновь поднялся в воздух.

Отмель Пески Гудвина, прозванная также «Кладбищем кораблей», до сих пор стоит у меня перед глазами.

Пролетали дни. Ни о чем не беспокоясь, я наслаждался жизнью. Прекрасная работа, достаточно денег. Я кружил над Западной Европой, путешествуя из одной страны в другую. Сегодня я в Париже, завтра – в Лондоне, Брюсселе, Гамбурге, Бремене. Воздушный бродяга, искатель удачи, не имевший своего дома. Был ли я счастлив? После отъезда из Владимира в 1914 году я ни от кого не зависел, менял один отель за другим, жил в комнатах при ресторанах. И вдруг мне захотелось иметь собственный угол. Я не думал о женитьбе, так как слишком привязался к работе и любимым привычкам. Но все изменилось, когда летом 1925 года я стал по расписанию осуществлять регулярные полеты в Копенгаген. Однажды там меня представили одной молодой даме, ставшей впоследствии моей женой[37]. Она, очень известная и талантливая актриса, имела большое количество поклонников и почитателей. За букетами, которые я ей посылал, последовали обеды, свидания, а затем и многочасовые беседы. Мои познания в датском языке весьма ограниченны, мы понимали друг друга с грехом пополам, приходилось объясняться при помощи словаря. Она не говорила по-голландски, была слаба в английском и французском и не знала ни слова по-русски. Мы встречались после спектакля, откуда она возвращалась, осыпанная лаврами, и отмечали ее успех в маленьком ресторане, где делали друг другу комплименты, которые понимали только наполовину. Из-за этого мы не так сильно смущались. Пролетело около четырех месяцев. За это время мы оба неоднократно и независимо друг от друга приходили к выводу, что не готовы к браку. Так продолжалось до того дня, когда я твердо сказал себе: «Иван, ты должен жениться!» В тот вечер я послал ей цветов больше обычного. Когда я сообщил, что собираюсь жениться, она не удивилась и холодно спросила, кто же эта счастливица. Если бы я не знал, какая она хорошая актриса, то струсил бы, растеряв остатки своего мужества.

– О господи, – сказала она, – ты же вечно мне рассказывал, что никогда не женишься.

– А ты никогда не пыталась разуверить меня в этом, – ответил я, – давай все же попробуем сделать этот шаг?

Мы обвенчались в русской церкви в Копенгагене 23 октября 1925 года, через четыре месяца после нашей первой встречи. Я подарил ей охапку ее любимых розовых роз. Из Дании в Голландию я доставил супругу на моем самолете. В свадебное путешествие мы отправились в Англию. Она стала не только моей женой, но и верным другом. Мы абсолютно счастливы, у нас есть все, что нужно маленькой семье. После нескольких лет, проведенных в Амстердаме, мы переехали за город.

Гражданская авиация медленно, но уверенно шагала вперед. С каждым днем совершались все более продолжительные перелеты, которые охватывали весь мир. Самолеты развивали невероятную скорость, стирая границы и расстояния. Великие герои, такие как Алкок и Браун, Линдберг, Хоукс, Кингсфорд Смит и Берт Хинклер[38], совершили смелые перелеты через Атлантический и Тихий океаны, став настоящими легендами авиации.

Германия также не отставала от времени, используя жесткие дирижабли для полетов на большие расстояния. Однажды я имел возможность посетить один из гигантских ангаров во Франкфурте, где по счастливой случайности находился дирижабль «Граф Цеппелин». Его внушительные размеры вызывали восхищение, а люди, находившиеся рядом, казались крошечными. Однако крейсерская скорость таких аппаратов не превышала 100 км/ч, что было слишком мало для преодоления встречного ветра.

В те дни компания KLM планировала наладить воздушное сообщение между Нидерландами и странами к югу от экватора. Однако руководство столкнулось с трудностями, которые оказались непреодолимыми. Конечно, главной проблемой была финансовая сторона вопроса, но основные препятствия для развития транспортной авиации лежали в политической области. Многие государства отказывались открывать свои границы для полетов, не осознавая преимуществ нового вида транспорта. Развитие коммерческих рейсов полностью зависело от уровня сотрудничества между странами, и планы KLM пришлось отложить до лучших времен.

Несмотря на то что эти проекты считались преждевременными, Ян Ван дер Хооп, один из авиаторов KLM, решил попытаться реализовать их. В Схипхоле изучались карты и метеорологические рапорты, разрабатывались оптимальные маршруты. В 1924 году Ван дер Хооп стартовал на «Фоккере» F.7 с мотором «Роллс-Ройс» мощностью 350 л. с. в свой героический полет[39]. Крейсерская скорость его машины составляла около 130 км/ч, и он приземлился в Батавии[40] только через два месяца, преодолев все испытания и невзгоды. Корабли шли туда морем четыре недели. Этот «разведывательный рейс» ясно продемонстрировал, что для организации регулярного воздушного сообщения на такие расстояния предстоит проделать еще очень многое.

Как и многие другие авиаторы, я мечтал о рекордах на дальних маршрутах и с нетерпением ждал своего часа.

В 1927 году началась разработка и строительство самолетов, способных совершать рейсы из Амстердама в Батавию.

Однажды в главный офис компании KLM пришел американский газетный магнат, обладавший большими финансовыми возможностями. Он выразил желание совершить дальние перелеты в Японию, Нидерландскую Индию, Южную Африку и Австралию в качестве пассажира. За огромную сумму он нанял самолет с экипажем, и для него были организованы длительные туристические поездки. Летая через материки и океаны с летчиками Г.Я. Гейзендорфером и Я.Б. Схолте, американец наглядно продемонстрировал, что наши мечты вполне реальны.

Первый рейс самолета с почтой на борту из Амстердама в Батавию произвел настоящий фурор. Это достижение наконец-то привлекло внимание правительства и финансистов. Невозможное стало реальностью!

Правительство оказало помощь и выдало разрешение на организацию регулярного сообщения с Голландской Индией[41]. В Батавии была создана дочерняя компания KLM, которой было поручено развивать внутренние воздушные линии в тех краях.

Для полетов в тропиках построили четыре дорогих самолета. Когда стало известно, что эти четыре аппарата планируют перебросить на остров Ява, восторг был безграничен. Отделения связи принимали письма и почтовые отправления, адресованные в колонию.

Плесман, руководитель KLM, решил выделить еще один самолет для сопровождения дальнего рейса. Эта машина должна была собирать дополнительную информацию по всему маршруту следования.

В конце 1928 года подготовка к старту завершилась. Новые «Фоккеры», протестированные всеми возможными способами, отвечали самым строгим требованиям. Меня назначили командиром экипажа, который должен был совершить перелет туда и обратно. Это был мой первый дальний рейс, и я твердо решил оправдать оказанное мне доверие.

Мне пришлось пройти специальное обследование. Наша медицинская служба тщательно изучила мое психологическое состояние. Врачи считали, что летчик, который назначается на управление воздушным судном, уходящим в долгий рейс, должен находиться в отличной духовной и физической форме.

Я с трудом сдерживал свое нетерпение.

Первые самолеты нашей группы, которые отправились в путь, не всегда проходили гладко. Одна машина разбилась в Рангуне, другая получила сильные повреждения в Канпуре[42], где с полосы, на которую заходил самолет в сумерках, не убрали тюки с сеном. Такое начало не слишком воодушевляло, но я не хотел об этом думать и ожидал только успеха от своего полета.

Перед стартом я получил последние инструкции от Плесмана: «Безопасность во всем! Никакого риска! Машина должна прийти в Батавию без повреждений!»

Экипаж состоял из двух пилотов и одного механика. В то время мы не имели рации на борту, поэтомусвязь с землей отсутствовала. Рейс должен был длиться двенадцать дней. Ночью летать запрещалось.

Первые два дня нашего путешествия прошли без особых трудностей. Мы точно приземлились в Константинополе, где столкнулись с проблемами, связанными с оформлением официальных документов. Чтобы убедить местных чиновников, нам пришлось приложить немало усилий. Из-за этого третий этап нашего маршрута начался с опозданием на сутки.

Путь до Алеппо[43] мы преодолели без происшествий. Однако, когда наш самолет направился к Багдаду[44], солнце постепенно скрылось за облаками, а встречный ветер усилился до 60 км/ч. Мне стало очевидно, что мы не успеем добраться до Багдада засветло. Если бы нам это удалось, мы могли бы наверстать упущенное в Константинополе время.

Сейчас ночная посадка мало чем отличается от приземления при дневном свете. Но тогда мы летали без раций, и аэродромы не были освещены в ночное время. Ночь надвигалась, а мы все еще были в сотне километров от цели. Помня об инструкциях Плесмана, я решил прервать полет и сесть в Эр-Рамади[45], пока не стемнело окончательно.

Состояние аэродрома в Эр-Рамади было не лучшим. Мы смогли приземлиться, но в сумерках не заметили препятствие. Когда самолет остановился, оказалось, что мы попали в старую полузасыпанную траншею. При свете карманного фонаря я оценил повреждения: спустило колесо, но это можно исправить. Однако утром стало очевидно, что это не все проблемы. Стойка шасси погнулась, а новая покрышка, которую мы установили ночью, оказалась пробитой. Я корил себя за то, что не дотянул до Багдада.

Иван Смирнов с женой Марго. 1925 г.

На автомобиле мы отправились в Багдад, где отремонтировали стойку. Затем мы перелетели на аэродром Британских Королевских Военно-воздушных сил. В мастерских специалисты осмотрели наш самолет и взялись привести его в рабочее состояние. Прошло пять дней, прежде чем мы смогли вновь подняться в небо.

Понимая важность своевременной технической помощи, мы захватили с собой как можно больше запасных частей для наших коллег, которые попали в аварию и ждали нас в Канпуре. Теперь наш борт отставал от графика на целых шесть дней. Мы уже не могли наверстать потерянное время, но все же старались как можно быстрее добраться до Батавии.

Впервые в жизни я оказался в небе над пустыней и суровым побережьем Персии. Здесь наш самолет снова подвел нас из-за сильных тепловых вихрей. Мы попали в жаркий климатический пояс, и нам пришлось сменить теплую одежду на тропическую экипировку.

Во время посадки на дозаправку мы страдали от невыносимого зноя, песок раскалился до такой степени, что в нем можно было запекать яйца.

После Карачи[46] мы вновь увидели покрытые зеленью просторы. На полпути между Нашрабадом и Аллахабадом[47] мы сделали посадку в Канпуре, где оказали помощь нашим коллегам, доставив им запасные части. Они уже несколько дней находились в затруднительном положении, и на восстановление их самолета требовалось еще некоторое время.

Затем мы отправились через Аллахабад в Калькутту[48], где тогда еще не было аэродрома. Нам пришлось приземлиться на гоночную трассу в центре города. В то время самолет был здесь настоящей диковинкой, и сотни любопытных людей устремились к нашему воздушному аппарату.

До самого утра нам пришлось охранять нашу машину. Мы не хотели рисковать, чтобы местные коллекционеры не разобрали ее на сувениры. С рассветом на шоссе столпилось множество народу, и нам пришлось приложить немало усилий, чтобы при помощи полиции расчистить себе дорожку для взлета. Сначала это удалось только наполовину.

Тогда меня осенило! Я сел в кабину, включил все три мотора и, наддав газу, покатил вперед, слегка притормаживая. Давя друг друга, толпа кинулась врассыпную, и наконец-то освободилось необходимое пространство для безопасного разбега. Взмывая ввысь, мы с удовольствием вглядывались в удивленные лица британцев-индийцев, которые стояли на коленях и сидели на корточках на том месте, которое только что освободилось.

Приближаясь к Акьябу[49], мы увидели, что под нами расстилаются необъятные джунгли. Аварийная посадка здесь вряд ли прошла бы успешно. Но наши двигатели, к счастью, работали как часы, перенеся нас без сбоев и каких-либо осложнений через Араканские горы[50], над которыми в это время года не появилось ни одного облачка. В дни, когда муссонные дожди полностью изолировали Акьяб от внешнего мира, посадка там становилась невозможной.

В Рангуне тоже отсутствовал аэродром, и нам опять пришлось приземляться на гоночную трассу, которая к тому же находилась в частном владении. Разрешение на использование ее авиаторами давали только в определенные дни недели, что неудивительно, так как в другое время здесь проходили соревнования. К счастью, в день нашего прилета гонок не проводили. Нам позволили приземлиться в середине трассы, и посадка прошла без особых сложностей. Оказалось, что только на этом участке дорога имела твердое покрытие, на остальной же части поверхность была рыхлой, что делало взлет и посадку опасными. Один из наших предшественников уже повредил здесь свой самолет. Так как передо мной стояла задача сберечь машину, я тщательно исследовал окрестности и нашел достаточно длинную и твердую полоску земли, позволявшую успешно подняться в воздух на нашем «Фоккере».

На пути в Бангкок[51] мы заметили, как повышаются температура и влажность воздуха, а это значит, что мы приближаемся к тропикам. Находиться на земле стало невыносимо, особенно по ночам, когда полчища москитов жаждали нашей крови. Мы почти не могли спать. В отеле Бангкока масляные лампы были облеплены мошкарой, и нам пришлось тщательно протирать стекло, чтобы разглядеть друг друга за столом.

На следующий день мы отправились в Сингору[52], крошечный городок на восточном побережье Сиамского залива, где тоже не было подходящей посадочной полосы. Гоночная трасса здесь отсутствовала, и единственным пригодным для посадки участком был маленький клочок земли у моря, окруженный с трех сторон высокими пальмовыми деревьями. Из-за мягкой почвы посадка оказалась очень сложной. Меня до сих пор удивляет, как я сумел втиснуть машину точно между рядами пальм. Если бы мне предложили повторить этот трюк, я бы предпочел сделать это на вертолете.

Дальше наш путь лежал через Малакку[53], откуда мы повернули на Медан[54]. В Медане нас встречали как национальных героев. Тысячи человек собрались на аэродроме, который, к слову сказать, находился в таком плохом состоянии, что при посадке мы чуть не перевернулись. К счастью, в последнюю минуту колеса попали на более приличный участок, и хвост машины медленно возвратился на землю. Это были ужасные секунды. Всего до Медана мы добирались пятнадцать дней. Теперь конечная цель уже была близка. Оставалось преодолеть последний отрезок маршрута – от Медана через Палембанг[55] в Батавию. Местные голландцы повсеместно восторженно и радостно нас принимали. Особенно потрясающую встречу организовали нам в Батавии.

Несмотря на задержку в Багдаде, мы выполнили свою задачу. И хотя шестнадцатидневный перелет в настоящее время выглядит слишком долгим, в 1928 году это стало значительным событием.

Экипаж провел несколько приятных дней, готовясь к обратному рейсу. Повсюду нас приглашали на обеды, и мы вели поистине королевскую жизнь.

Я впервые посетил Голландскую Индию – сокровищницу Больших Нидерландов, о которой слышал так много. Здесь добывали нефть, минералы, золото и драгоценные камни. Остров Ява, с его вулканами, деревушками и буйной растительностью, называли «жемчужиной Востока».

С огромным удовольствием я провел пару дней, путешествуя по острову на автомобиле. Я понял, что на Яве можно найти буквально все, что существует на нашей планете. Голландцы по праву могут считать себя королями колонизации. Они несли культуру в непроходимые джунгли, превращая эти территории в богатые и плодородные земли. Даже в небольших туземных кварталах можно было увидеть результаты благословенного голландского управления[56].

Перед тем как отправиться в обратный рейс, мы приняли участие в конференции государственных лиц, где обсуждалась коммерческая сторона создания Голландско-Индийских авиалиний. Летчики и правление недавно учрежденной «Королевской Нидерландско-Индийской воздухоплавательной компании» (KNILM) делали все возможное, чтобы наладить регулярное воздушное сообщение между колонией и метрополией как можно скорее. Однако прежде чем предоставить финансовую поддержку, правительство хотело детально вникнуть в замысел этого проекта.

Эта конференция стала важной вехой в истории развития нидерландской авиации. С того дня голландцы приобрели репутацию главных специалистов в дальних перелетах.

Я никогда не забуду это мероприятие. В течение получаса выступал председатель, представлявший правительство, и в его речи не было ничего, кроме критики. Он разгромил в пух и прах все, что мы совершили. Отчасти он был прав: из пяти самолетов два разбились, и только двум удалось уложиться в график. Он заявил: «Я не считаю, что воздушное сообщение между Нидерландами и Ост-Индией имеет какое-нибудь коммерческое значение».

Однако генерал К.Я. Снейдерс, гигант в области воздухоплавания, назначенный председателем «Комитета воздушных экспедиций в Нидерландскую Индию», оказал KNILM необходимую поддержку. В его лице авиация нашла активного сторонника. Он поднялся со своего места и принялся отстаивать доброе дело с такой горячностью и энергией, что все мы вновь почувствовали надежду. Этот человек, сделавший блестящую карьеру, взялся довести новый проект до победного конца. Он приводил убедительные доводы: «Разумеется, случаются и катастрофы, но неудачи существуют для того, чтобы их преодолевать! Ведь три самолета добрались до Батавии!» По его мнению, тройной успех – это вполне достаточно, чтобы думать о постоянных рейсах, а то, что две машины потерпели неудачу, указывало только на слабую организацию наземных служб и не имело ничего общего с авиацией в целом.

Он предложил нам высказать свое мнение. Я думаю, что наши слова тоже повлияли на решение официальных инстанций. Правительство все же поддержало новый проект. Так зародилась воздушная линия Нидерланды – Ост-Индия, наиболее крупная и эффективная в мире, перевозящая в год тысячи пассажиров и тысячи тонн почтовых отправлений. Она и по сей день функционирует точно, как часы.

Борьба за новые рекорды продолжалась с завидным упорством.

Конструктор Тео Слот создал самую быструю машину, которая произвела настоящий фурор в Голландии[57]. Однако пилот-испытатель лейтенант Ашьес не имел достаточного опыта для полетов на дальние расстояния, поэтому руководство KLM предложило направить в его распоряжение одного из лучших пилотов и опытного радиста. Мы с радостью приняли этот жест доброй воли от KLM, в рамках которого наш авиатор Гейзендорфер временно перешел в «Пандер и сын». Цель заключалась в том, чтобы сократить время полета в Ост-Индию вдвое.

Но и KLM не стояла на месте. Фоккер активно работал над созданием быстрых машин, предназначенных для пассажирских перевозок. Результатом стал самолет «Фоккер» F.20, оснащенный тремя моторами «Циклон» производства фирмы «Райт» мощностью по 500 лошадиных сил каждый. Его крейсерская скорость достигала примерно 250 км/ч, а фюзеляж обтекаемой конструкции имел овальное поперечное сечение. Впервые были использованы убирающиеся шасси. В 1933 году «Фоккер» F.20 стал самым передовым образцом и был готов на любой дистанции принести лавры как своему создателю, так и KLM.

Тогда же «Королевская воздухоплавательная компания» приняла решение отправить F.20 в пробный полет в Нидерландскую Индию, чтобы попытаться сократить время на дорогу. К моей огромной радости, меня назначили командиром экипажа. Я был более чем когда-либо полон решимости добиться успеха, ведь в то время я получил голландское подданство и прекрасно осознавал, что этот полет имел огромное значение для моей новой родины.

Фоккер накопил значительный опыт в авиастроении, в то время как Слот, до этого занимавшийся созданием лишь небольших спортивных машин, с трудом мог конкурировать с нами. Тем не менее новый аппарат Слота оказался весьма привлекательным. Когда стало известно, что оба самолета отправятся в Ост-Индию, интерес к этой своеобразной дуэли возрос до невиданных высот. Хотя KLM была коммерческой компанией, специализировавшейся на скоростных воздушных перевозках, она умело сочетала чисто деловой подход с любовью к экспериментам.

Пробный полет решили провести под Рождество. С этим рейсом мы планировали отправить рождественскую почту в Ост-Индию и привезти из колонии новогоднюю почту в Нидерланды. Эта простая идея постепенно стала привлекать всеобщее внимание. Напряжение достигло апогея, когда команда, готовившая к полету машину Слота, объявила, что она также будет перевозить почту. Очевидно, что победитель этого состязания получит возможность и в дальнейшем осуществлять почтовые доставки. Понятно, что KLM не собиралась терять контракт на эти перевозки и делала все возможное, чтобы стать лучшей. Мне нравилась эта позиция. Боевой дух необходим для любого движения вперед, и я согласен с критиком, который утверждал, что без соперничества прогресс невозможен.

Все лето 1933 года обе команды упорно трудились, проводя пробные полеты. Все системы, влияющие на скорость самолетов, были тщательно протестированы. У меня была возможность лично опробовать F.20 на европейских маршрутах, что позволило мне получить ценную информацию о поведении самолета в воздухе.

Конструкторы вносили изменения в конструкцию, чтобы устранить мелкие недостатки, которые могли повлиять на надежность. В ходе практических полетов мы обнаружили, что новые моторы фирмы «Райт», только что полученные с фабрики, иногда давали сбои. Телеграфные провода были раскалены от множества телеграмм, которыми обменивались «Райт» и KLM, обсуждая неисправности. На заводах компании «Фоккер» работали круглосуточно, постоянно заменяя одни детали на другие. Постоянные испытания вновь и вновь выявляли мелкие дефекты.

Диспетчерская служба разработала график полета. После долгих обсуждений маршрут был рассчитан на пять дней, с возможностью продолжить движение и в ночное время, если это будет необходимо. Были предусмотрены специальные возможности, включая быструю заправку топливом. Агенты по всему пути следования получили указание быть в постоянной готовности.

Несмотря на все внесенные изменения и улучшения, я сомневался в успехе предстоящего длительного рейса. Во время одного из пробных полетов над Европой из-за неисправности двигателя мне пришлось совершить промежуточную посадку в Лимпне. Уже на следующий день самолетом из Амстердама доставили необходимые детали, и машину восстановили.

На обратном пути из Лимпна в Амстердам я разогнал машину до 260 км/ч, что было обнадеживающим. Однако расход бензина сильно вырос, и я понял, что при такой скорости придется делать многочисленные промежуточные посадки и терять драгоценное время на дозаправку, что практически сведет на нет полученный выигрыш.

Наши конкуренты тоже работали не покладая рук, внеся изменения в свою машину.

Машина Слота должна была подняться в воздух за неделю до нас, и они рассчитывали прибыть в Батавию в день нашего старта. Я планировал отправиться в путь 18 декабря. Мне нужно было добраться до Ост-Индии до Рождества, чтобы вручить жителям рождественскую почту. Я должен был стать современным Святым Николаем, выбравшим самолет вместо саней, запряженных оленями.

Пресса разделилась на сторонников и противников KLM. Наиболее объективные издания публиковали новости об обеих конкурирующих компаниях на одной полосе. В этих, как сказали бы англичане, «больших новостях» ни слова не сообщалось о еще одном предмете спора – должна ли почта доставляться на специальных самолетах или же воздушный транспорт способен совершать комбинированные почтово-пассажирские перевозки.

Лично я был сторонником использования для почты отдельных машин, которые летали бы в любое время суток без пассажиров. Теперь, когда техника за последние несколько лет сделала такой рывок, что из Амстердама в Батавию можно добраться за два дня, нет смысла рассуждать на эту тему. Следует отметить, что те, кто отстаивал комбинированные перевозки, оказались правы.

Наступил день вылета Гейзендорфера. Утром я пожелал ему счастливого пути и попросил не переусердствовать, так как был решительно настроен на победу в нашей гонке. Все с нетерпением ожидали старта быстроходной машины, на которую было погружено почти 300 кг почтовых грузов.

В отделе связи KLM внимательно отслеживали прохождение основных точек маршрута по радиосводкам. Однако первая же новость оказалась печальной: из-за серьезной поломки мотора Гейзендорфер был вынужден совершить аварийную посадку на военном аэродроме в Бриндизи[58]. Это означало, что его конкуренты выбыли из игры. Запасные части к его аппарату находились в Америке, и их доставка в Италию могла занять несколько недель. Я сочувствовал летчикам, которые долгие недели готовились к соревнованиям, но теперь были вынуждены прервать так хорошо спланированную гонку.

Время стремительно летело, и день нашего отправления приближался. Вносились последние изменения, чтобы исключить малейший риск. Самолет охраняли днем и ночью.

Я опасался, что какая-нибудь мелочь может помешать благополучному завершению проекта. Например, у меня вызывали сомнения моторы. Мне казалось, что их следовало бы сначала обкатать в Европе в течение полугода. Я ни с кем не обсуждал это, хотя, вероятно, стоило это сделать. Несмотря на то что механики буквально «вылизали» каждый сантиметр «Фоккера» F.20, получившего имя «Серебряная ласточка», я не мог избавиться от мысли, что нас ожидают проблемы.

Наступил решающий день – 18 декабря. Марго провожала меня на аэродром. Стояла холодная, пасмурная зимняя погода. Когда мы вышли на опустевшую улицу, пробило час ночи. Моя супруга понимала, как я переживаю. За двадцать минут мы не проронили ни слова. Я был уверен, что ей не нравится эта затея, она не любила мои полеты и долгое отсутствие. Но, несмотря на это, она всегда меня поддерживала, понимая, что авиация для меня больше, чем профессия. Она ободряюще улыбалась. В то утро Марго играла роль в очередном спектакле, на этот раз передо мной разыгрывалась драма. Только позднее мне стало известно, что в эти дни она узнала о своей серьезной болезни, но тщательно скрывала это от меня, молча перенося боль. Она не выдала своего состояния, а я ничего не заметил. Она дарила мне то тепло и участие, в которых так нуждалась сама.

Я не боялся смерти, небо стало для меня второй землей, а мой самолет – вторым домом. Но мне совершенно не нравилась та шумиха, которая развернулась вокруг этого перелета. Слушая победные гимны, я осознавал, что от победы до поражения всего один шаг.

На аэродроме собрались авиационные и почтовые чиновники, а также многочисленные журналисты. Я пообещал публике сделать все возможное, чтобы сохранить для Нидерландов славу лидера мировой авиации. Толпа оттеснила меня от жены.

Метеосводка над Южной Европой обещала не слишком хорошую погоду.

Привезли почту и начали погрузку в самолет, забив в него аж 180 кг. А ведь нам предстояло по дороге забрать все, что имели на борту наши неудачливые друзья, потерпевшие аварию в Бриндизи.

Механики провели последний осмотр. Время поджимало. В три часа ночи я застегнул куртку и пошел вместе с женой к самолету.

– Пока, Иван, доброго пути, милый! – Марго сжала мою ладонь, словно хотела сказать, что все будет хорошо. – Не забудь «Пинга»!

Она дала мне шерстяного пингвина, который с тех пор сопровождал меня во всех полетах в Ост-Индию. Без Пинга в кабине и медальона с портретом жены на шее я ни за что не полетел бы. Я не суеверен, но довольно сентиментален, а эти две вещи были для меня самыми драгоценными на свете. Я попрощался со своими многочисленными друзьями. Двигатели пришли в действие.

В тот момент, когда я уже собирался войти в кабину, один из моторов заглох, а немного позже остановились все двигатели. Я не верил своим ушам, но это не почудилось мне. Теперь я смогу отправиться в путь только после того, как найдут и устранят неисправность. В ангаре механики компаний KLM и «Райт» занялись осмотром машины. Они работали как заведенные. Мое сердце колотилось. Неужели это бесславный конец моего рекордного перелета?

– Что случилось? – спросил я.

Плесман беспомощно покачал головой. Опять та же неполадка, с которой мы так намучились во время испытательных полетов. На замену неисправных деталей потребуется 24 часа, и тогда мы не успеем прилететь в Батавию к Рождеству.

– Черт побери! – пробормотал я.

Плесман, испытывая безмерную тревогу, стоял перед «Серебряной ласточкой», нашей гордостью. За его спиной собрались механики и техники, обсуждая возможные пути срочного ремонта. Мы оба понимали, что к назначенному времени самолет уже не восстановить. Однако Плесман, всегда полный идей, не собирался отступать от своих планов. Внезапно он обратился к руководителю технической службы:

– Какая линейная машина готова к вылету?

– «Пеликан», – последовал ответ.

– Выводите «Пеликана» из ангара и грузите на него почту с «Серебряной ласточки». Через полчаса он отправляется в Ост-Индию.

Проследив за тем, как люди начали выполнять его распоряжение, Плесман развернулся и покинул ангар, сказав мне:

– Почта должна отправиться, Смирнов. Постарайтесь быть там до Рождества.

– Сделаю все возможное!

Я хорошо знал «Пеликана» и, услышав, как гудят его разогретые моторы, даже испытал радость от того, что буду лететь на нем, а не на «Серебряной ласточке». Хотя «Пеликан» мог развивать скорость всего 190 километров в час, его хорошо отлаженные двигатели работали как часы.

Через полчаса «Пеликан» выкатили из ангара, и все было готово к старту. Я был уверен, что наш рейс пройдет успешно. Мой экипаж поднялся в кабину: второй пилот Сур, радист Ван Бекеринг и механик Гросфельд. Каждый из них четко знал свои обязанности. Это были прекрасные профессионалы и приятные попутчики. Гросфельд удобно устроился в салоне, чтобы поспать в полете, а после посадки сразу приступить к работе.

На трапе я обернулся, чтобы помахать рукой провожающим. Сквозь гул мотора я услышал крики ликования. Эту поддержку я буду помнить всегда. Заняв свое место в кабине, я подал сигнал наземной службе. Противооткатные упоры убрали от колес, и я медленно вырулил в противоположный конец аэродрома, развернул машину по ветру и, подождав минуту, включил газ. Моторы с ревом ожили, и мы помчались по взлетной полосе, земля заскользила прочь. Взлетев, я сделал круг над постройками Схипхола. Среди мерцающих огней я смог различить толпу людей, уставившихся в небо. Затем мы взяли курс на юг.

Полет начался на 35 минут позже расписания. Чтобы обойти полосу плохой погоды, маршрут проложили через Марсель и Рим, а не через Будапешт и Афины, как мы обычно летали летом.

Стояла глубокая ночь. Нас окружали низкие облака, и я пытался как можно выше подняться над ними. Дождь сменился снегом, крылья начали покрываться льдом. Я посмотрел на термометр: беспокоиться пока не стоило. Вскоре мы пробились сквозь тучи, и самолет теперь летел в ясном звездном небе. Луна висела на юго-западе, словно большая желтая лампа, освещая облака, которые в ее свете казались снежными горами.

Иллюстрация к рассказу о вынужденной посадке на Пески Гудвина во время рейса в Лондон 19 октября 1923 г.

Иван Смирнов, пилот компании KLM, в утепленном летном костюме. 1926 г.

Пока машина с ревом мчалась вперед, мы с Суром обсуждали схему нашего полета и возможные изменения, которые могли потребоваться, чтобы вовремя добраться до Батавии. Следовало скорректировать расчеты, основываясь на крейсерской скорости «Пеликана» 190 км/ч, а не на 250 км/ч «Серебряной ласточки». Стало ясно, что нам придется лететь ночами, чтобы наверстать упущенное время. Мы успели все пересчитать, прежде чем достигли Марселя. Иметь Сура помощником в таком полете – настоящий подарок. Его гибель через три года в воздушной катастрофе над Германией стала для меня чувствительным ударом.

Попутный ветер, который нам повезло поймать, значительно облегчил нашу задачу. Двигаясь со скоростью 190 километров в час, мы преодолели расстояние в 980 километров всего за 5 часов и 20 минут.

К завтраку наш «Пеликан» приземлился в Марселе. Пока мы наслаждались ветчиной и яйцами, механики заправили самолет. После этого мы продолжили полет над Лигурийским морем. Через три с четвертью часа позади нас осталось еще 620 километров пути. Всего за 8 часов и 45 минут мы преодолели расстояние в 1600 километров.

К сожалению, везение не могло длиться вечно. Ван Бекеринг получил неблагоприятный прогноз погоды. Я бегло просмотрел его и понял, что попытка пройти над Апеннинами может оказаться слишком рискованной. Произведя дополнительные расчеты, я пришел к выводу, что нам придется лететь из Рима в Афины над очень высокими горами в условиях плохой видимости и ночью. Несмотря на наше нетерпение, было бы безответственно так рисковать. Поэтому мы решили остаться в Риме до утра.

Когда Ван Бекеринг сообщил в главный офис в Гааге о нашем решении остаться в Риме, там все были очень разочарованы. Но я был уверен, что поступаю правильно.

Задолго до рассвета я встал, оделся и отправился к Гросфельду в ангар.

– Все в порядке? – спросил я его, увидев темную фигуру, склонившуюся над моторами.

– Блестяще, – усмехнулся он. – Аппарат во всех отношениях хорош. Но я рад, что осмотрел его. Обнаружилось несколько мелочей, которые пришлось доработать.

– Погода отвратительная, – сказал я. – Но нам нужно лететь дальше.

Дождь лил как из ведра. Мы оказались в окружении мрачных низких туч. Я пытался прорваться через облачность, но даже на высоте 1800 метров в черной пелене не было никаких просветов. Дождь сменился снегопадом. При свете ламп я заметил, что передняя часть самолета обледенела. Наиболее серьезное обледенение, из-за которого часто происходят аварии, грозит самолету при температуре за бортом от нуля до минус шести градусов. Я старался поднять «Пеликана» как можно выше с максимальной скоростью, внимательно следя за показаниями наружного термометра. Когда температура упала ниже десяти градусов, я вздохнул с облегчением. Но видимость по-прежнему не улучшалась, шел сильный снег. Высотометр показывал уже 3000 метров, а мы все еще стремились вверх, пытаясь вырваться из тьмы. Пришлось взлететь почти вдвое выше обычного, прежде чем полоса густых облаков осталась позади. Теперь мы плыли над сплошным белым морем с выступающими вершинами, похожими на снежные пики гор. Этот отрезок маршрута оказался самым сложным.

На высоте 5500 метров температура за бортом опустилась до 30 градусов ниже нуля. Печка не справлялась с отоплением кабины. Хотя мы прихватили с собой пару одеял, они не слишком согревали. Сур и я промерзли буквально насквозь. Сменяя друг друга каждые десять минут, мы поочередно поднимались и ковыляли из кабины в салон, чтобы оттаять. Меня рассмешил наш механик Гросфельд, который свернулся калачиком между креслом и обогревателем и довольно храпел. Как я ему завидовал! А вот Ван Бекелинг, который все это время не мог покинуть свой пост, вызывал сочувствие. Он безрезультатно пытался поймать сигналы радиопередатчиков. Похоже, греческие и итальянские станции совсем отключили связь и даже не предполагали, что мы находимся на пути в Афины. К тому же они отзывались только на запросы на своем языке. Только через пять часов полета, на рассвете, на востоке показались просветы в сплошном скоплении облаков. Ни один день мы не встречали с такой радостью!

Под нами расстилались горные вершины. Я попытался определить наше местоположение по очертаниям гор, но безуспешно. Радист по-прежнему не получал ответа на запросы, и мы не могли понять, где находимся. Учитывая время полета, мы должны были находиться где-то над Грецией.

Когда рассвело, мы смогли разглядеть землю, но пейзаж был совершенно незнаком. После долгих размышлений мы пришли к выводу, что находимся между Салониками и Стамбулом. Очевидно, сильный юго-западный ветер отнес нас к северу, и мы преодолели расстояние в 1600 километров за пять часов. Это было невероятно. Полет со скоростью почти 320 км/ч?

В этот момент Ван Бекеринг поймал позывные радиостанции на острове Лерос. По пеленгу я убедился, что мои предположения верны.

Топливо заканчивалось, и было совершенно исключено, что оставшаяся пара сотен литров позволит нам добраться до Афин. Я решил развернуться и сделать промежуточную остановку в Салониках для дозаправки. Посадке мешали низкая облачность и сильный ветер. Даже в двух сотнях метров от земли видимость была плохой, и нам приходилось напрягать зрение.

Чтобы обеспечить безопасность снижения, я решил ориентироваться по морю, предполагая, что, двигаясь вдоль береговой полосы, мы не встретим никаких препятствий. Сказано – сделано. Но внезапно из-за серого облака прямо передо мной, всего в паре сотен метров, возникла скала. Счет шел на секунды. При дефиците времени человек начинает быстрее соображать, и я очень хорошо помню свою молниеносную реакцию. Ожидая столкновения в любую секунду, я дал полный газ и резко повел машину вверх. Оставалось только ждать. Казалось, что мы карабкаемся вдоль черной стены. Я задавался вопросом, выдержит ли «Пеликан». К счастью, стало светлее, и Сур обронил очень цинично:

– Иван, цветов на нашу могилу здесь никто не принесет.

И тут в кабине возник Гросфельд с чашкой кофе:

– Вы не могли бы дать человеку спокойно поспать? Я не люблю такие шутки.

Я рассмеялся. Этот сон чуть не стал для него последним. Когда мы вновь взмыли выше облаков, у меня на лбу выступил пот. Немного позже под нами показались Салоники. Приземлившись, мы с большим удовольствием ощутили под ногами твердую землю. При коротком осмотре машины я обнаружил какую-то поросль, болтавшуюся на антенне под брюхом нашего самолета. Мы молча переглянулись. Эту посадку забыть непросто. Ван Бекеринг в память о том дне назвал свой дом в Нидерландах «Салоники».

В Салоники мы прибыли в 08:15, почти на семь часов отставая от графика. В Афинах нас ждала телеграмма, в которой дирекция спрашивала меня, когда я рассчитываю оказаться в Батавии. Я ответил: «Суббота, 23 декабря». После прошедшей ночи отрезок Афины – Каир, пролегавший вдоль восточной оконечности острова Крит, показался детской игрой. Над Средиземным морем я передал управление Суру. Пролетев шесть часов без каких-либо приключений, мы достигли африканского побережья. Солнце уже садилось, но на аэродроме в Каире работало отличное ночное освещение, и уже издалека мы разглядели летное поле. Метеосводки на дальнейшей линии нашего движения были благоприятными.

Теперь мы оказались на Востоке. От Каира до Багдада простирались обширные дикие пространства. Но цивилизация в последние годы добралась и сюда, по всей пустыне были размещены радиостанции.

Запад остался позади, мы летели навстречу восходящему солнцу!

Британская военная администрация, опираясь на поддержку Королевских ВВС, проложила через пески пустыни маршрут от Багдада до Аммана через Рутба-Уэллс[59]. Этот же маршрут использовался и воздушными судами.

Инфраструктура вдоль трассы обеспечивала всем необходимым караваны верблюдов, автомобили и самолеты, следующие через Палестину в Багдад. Для летчиков на земле появилось множество ориентиров. Например, от Ирака до Средиземного моря был проложен прямой нефтепровод, сотни километров труб указывали путь пилотам. Каждые 40 километров были построены полностью оборудованные аэродромы с заправками.

Белые специалисты – англичане, голландцы и американцы – обслуживали насосы, которые работали день и ночь, перекачивая нефть из Мосула в высокогорье Сирийской пустыни. Строительство в Палестине стоило почти 80 миллионов гульденов, и только с воздуха можно было оценить проделанную работу. Примерно 10 тысяч тонн нефти ежедневно перекачивалось по этой линии к Средиземноморскому побережью.

Служба на насосной станции, расположенной на этом пути, вероятно, была самым скучным занятием на свете. Трудно представить, как человек мог выдержать такой суровый климат и тоскливое одиночество. Летом здесь царил невероятный зной, а зимой – ледяная стужа, и порой вся пустыня покрывалась снежным ковром.

Отличная видимость позволяла без труда ориентироваться по огням насосных станций и держаться правильного курса. Пролетев над Газой, Иерусалимом и Иерихоном, а затем через Мертвое море до Аммана, мы вдоль трех пунктов перекачки нефти в пустыне проследовали на Рутба-Уэллс – перекресток караванных путей Востока. Высокие крепостные стены опоясывали весь город. Этот форт был одним из самых удивительных мест Восточного мира. В центре многокилометровой пустыни раскинулась территория с шикарными отелями, предлагающими путешественникам все что душе угодно. Посетитель такого отеля совершенно не ощущал, что находится невероятно далеко от цивилизованного мира. Город с превосходно оборудованным аэродромом по праву считался столицей пустыни. Движение автомобильного и прочего транспорта по ночам здесь запрещалось, так как вокруг кочевали дикие арабские племена. Иностранцы прятались от них под защитой крепостных стен.

Рутба-Уэллс был одним из узловых пунктов трассы KLM из Амстердама в Ост-Индию, и я неоднократно ночевал там в отеле. Помню, что в курительной комнате можно было услышать не меньше двух десятков различных языков. Наверное, этот маленький городок был самым многонациональным в мире.

Оставив укрепления форта позади, мы увидели Багдад, сверкающую огнями столицу Ближнего Востока. Этот город тысячи сказок сочетал в себе древнюю старину и современность, а ослики с любопытством обнюхивали новые автомобили.

Мы прибыли в Багдад в 23:15 по европейскому времени, или в 02:15 утра по местному. Нас уже ждали, и все необходимое было подготовлено. Персонал аэропорта незамедлительно приступил к заправке топливных баков, а Гросфельд в это время осмотрел моторы.

Прилет «Пеликана» вызвал у местных жителей неподдельный интерес и восторг. Примерно через час с четвертью после посадки мы вновь поднялись в ночное небо, провожаемые толпой народа.

В Багдаде нам не удалось отдохнуть. Из центрального офиса пришло множество телеграмм с уточнениями деталей полета, а также задание забрать почту наших неудачливых соперников. Оказалось, что эту почту в Бриндизи перегрузили на следующий за нами обычный рейсовый самолет, который мы постепенно догоняли.

Следующую плановую остановку нам предстояло совершить в Бушире, расстояние до которого составляло 720 км. Было еще темно, когда мы заметили огни Абадана. Внизу серебряной лентой сверкала река Тигр, обрамленная полосками света, а впереди обозначились огни Кут-Эль-Имара – города в пустыне, лежащего в низине. Мы миновали Басру[60] и встретили рассвет над величественным Евфратом[61], который нес свои воды в 900 метрах под нами. Нас очаровал вид поднимавшегося над водой солнца. Лучи играли и переливались, касаясь волн великой реки.

Абадан – город, не знающий сна. Здесь на самых крупных в мире нефтеперерабатывающих заводах день за днем, неделя за неделей, ни на миг не прерываясь, кипела работа. Огромные нефтяные резервуары с высоты полета казались длинным рядом кнопок, разделяющих город на две части. На окраине находился один из самых известных символов Востока – вечно пылающий факел, сжигающий газовые отходы продуктов переработки нефти. Из-за опасности пожара самолетам предписывали пролетать на расстоянии не менее 300 метров от него.

Мы пересекли Персидский залив. Солнце цвета красного золота поднималось все выше и выше. Постепенно солнечные лучи заливали всю землю, пробираясь от города к городу, окрашивая сиянием крыши домов и верхушки башен.

Еще один чудесный день полета завершился, когда в 4:30 часа по европейскому или 07:30 по местному времени мы прибыли в Бушир. Представитель KLM ожидал нас на летном поле. Наш самолет вновь встречала ликующая толпа. Теперь стало очевидно, что мы идем на рекорд, который определенно сможем побить, если с нами ничего не случится в пути.

Мы задержались здесь всего на 35 минут, ровно столько потребовалось для заправки баков горючим и поверхностного осмотра. Следовало бы немного поспать, но об этом мы не думали. Дальше на нашем пути лежали Джаск[62] и Карачи[63]. Именно так в поисках новых земель шел Александр Великий и его войско, направляясь в Индию.

Ван Бекеринг установил связь по рации с экипажем, у которого мы должны были забрать почтовый груз. Мы почти настигли их, и, по нашим расчетам, уже на следующем промежуточном аэродроме можно было осуществить эту операцию. Гросфельд готовился стать отличным официантом: он непрерывно подавал нам свежий кофе, чтобы мы не засыпали, и развлекал нас забавными пародиями. Однако спустя три месяца после возвращения я не мог даже смотреть на этот напиток. Но не стоит винить механика – кофе, который он готовил, был действительно вкусным.

Примерно в двухстах километрах от Джаска мы пролетели над Договорным Оманом[64] – маленьким арабским государством, которое без преувеличения можно было назвать «богом забытым». Летчики не жаловали это место, считая, что совершить здесь аварийную посадку – настоящее бедствие. Впечатляющие горы вырастали прямо из моря, и на многие километры вокруг виднелись лишь россыпи скал. Хотя вокруг не было ни одной живой души, ходили слухи, что если здесь приземлиться, то неизвестно откуда появятся дикие арабские орды, и ты окажешься в кольце бандитов с горящими глазами. Белые люди были их заклятыми врагами. В этой стране правил какой-то шейх, и его слово здесь почиталось выше любого закона. Если он приказывал казнить кого-то, то в радиусе двухсот километров вокруг не нашлось бы никого, кто мог бы помочь несчастному. В его владения вход белым был заказан.

Я почувствовал себя спокойнее, когда внизу показались пустынные районы к северо-западу от Оманского залива. Эти земли уже относились к Ирану. Примерно в середине дня мы благополучно прибыли в Джаск, где находилась заправочная станция. Связь с этим местом, совершенно отрезанным от остального мира, осуществлялась только по воздуху. Когда «Пеликан» приземлился, оказалось, что самолет, который мы пытались догнать, уже улетел. Наша остановка продлилась всего три четверти часа.

От Джаска до Карачи нам предстояло преодолеть 950 километров. Пустынное иранское побережье также не вызывало у летчиков особого восторга. При мысли о том, что здесь пришлось бы приземляться, у меня мурашки бегали по спине. Никто не смог бы нам помочь.

Город Карачи располагался на равном расстоянии от границ Ирана и Белуджистана[65], который тогда входил в состав Британской Индии. Наконец-то мы прибыли в район, где воздушное сообщение было налажено должным образом. К нам вернулось хорошее настроение.

Пришлось сделать промежуточную остановку в Гвадаре[66]. Под нами на солнце вялили огромные акульи туши. Из их плавников получалось знатное лакомство, которое туземцы продавали в Китай. На местном аэродроме, где мы пополнили запасы топлива, нам пожелали счастливого пути. Надо было спешить в Карачи.

Когда мы приближались к Карачи, уже стемнело. Последний отрезок пути проходил вдоль береговой линии. Аэродром достаточно хорошо освещался, и мы легко различили очертания ангара для дирижабля. Печальный памятник аварии, похоронившей столько отважных парней! Ангар так и не дождался своего обитателя, R-101 вспыхнул над Бове вскоре после отправления из Англии в Индию. Все это заставило меня вспомнить сэра Сефтона Брэнкера[67].

С того момента, как мы покинули Амстердам, прошло два дня и девять часов. Мы пролетели 8000 км.

Карачи – это воздушная гавань, где с каждым днем становится все больше людей. Нас уже ждали журналисты, и нам предстояло пройти через множество таможенных формальностей. К сожалению, с этой досадной помехой ничего нельзя было поделать. Кроме того, перед дальнейшим полетом нам нужно было пройти медицинский осмотр. Все это мы сделали очень быстро, и снова взмыли в небо над многомиллионной Английской Индией. Эта страна поражала своим разнообразием: от дворцов раджей и несметных сокровищ до сказочного богатства и ужасающей бедности.

Силлевис, пилот рейсового самолета, летел прямо перед нами. Мы договорились забрать у него груз в Джайпуре[68], где находился один из лучших аэродромов на нашем пути. Воздушная гавань работала отлично: посадочная полоса была гладкой и ровной, как бильярдный стол, а радиостанция круглосуточно поддерживала связь с нашим бортом. Эти высокие результаты стали возможны благодаря энтузиазму магараджи Джайпура – первоклассного авиатора, который долгие годы мечтал соединить воздушным путем Запад и Восток.

У меня до сих пор хранится подарок от этого выдающегося человека – серебряный портсигар, который напоминает мне забавную историю. Однажды магараджа пришел ко мне на аэродром в окружении своих министров и спросил, можно ли им немного полетать. Уладив все формальности, мы поднялись в воздух. Уже когда самолет был в небе, магараджа захотел занять место пилота. Я не возражал, зная, что он отличный летчик. Выйдя из кабины в салон самолета, где сидели его министры, я рассказал им, что магараджа теперь держит в руках штурвал. Эти господа испугались аварии и умоляли меня немедленно вернуться на свой пост. У них не было никаких оснований волноваться, но они не могли поверить, что магараджа умеет управлять такой большой машиной.

Когда мы добрались до Джайпура, преодолев свыше 600 километров, я увидел, что на аэродроме собралось много голландцев. Рейсовый самолет Силлевиса уже ждал нас на летном поле. В это время совершило посадку еще одно воздушное судно KLM, перевозившее с Ближнего на Дальний Восток компанию американцев. Эти туристы уже объездили полмира, твердо решив посетить все уголки нашей планеты. Почту перенесли из одной машины в другую. Это оказалось не так-то просто, требовалось все тщательно проверить, так как ответственность за передачу груза лежала на командире корабля. Мы приняли на борт еще 250 кг почты. Здесь нам удалось выкроить время, чтобы понежиться в ванной, а также проглотить завтрак, обед и полуденный чай за один прием.

Через два с половиной часа мы отправились в Аллахабад. Самолет летел по ясному, усыпанному звездами небу. В половине первого ночи, когда мы уже приближались к Аллахабаду, Ван Бекеринг показал мне несколько скверных метеосводок. На летное поле лег густой туман, видимость была не более ста метров. Но я знал, что туман должен к рассвету рассеяться. И действительно, когда мы приблизились к цели, на взлетной полосе оставалось всего несколько лоскутов тумана. Посадка прошла гладко. Погода в это время года полностью подходила для полетов над Индией. За следующие четыре часа мы покрыли отрезок пути от Аллахабада до Калькутты. Всего же к этому времени мы находились в воздухе 72 часа 40 минут. Голландская колония была уже близко, но мы постепенно начинали чувствовать усталость от пройденного расстояния, поэтому праздновать не было ни сил, ни желания.

Мы выглядели крайне утомленными от почти непрерывного перелета. С трудом выбравшись из машины, мы с изможденными лицами вяло помахали встречавшим нас людям. Руководство предложило нам немного отдохнуть. Хотя очень хотелось воспользоваться гостеприимством и всеми благами, которые нам так искренне сулили, мы все же решили поскорее продолжить свой путь. Победа была почти в наших руках. От Калькутты до Батавии могло произойти все что угодно, а я не хотел больше рисковать. Через полчаса мы вновь поднялись в воздух.

Двое уставших мужчин, сидя рядом в кабине, наблюдали, как «Пеликан» плавно поворачивает над дельтой Ганга на юго-восток. В солнечных лучах сверкали широкие притоки, петляющие по зеленым джунглям, пока не достигали устья, где река, вырываясь на простор, отделяла нас от ближайшей земли. Мы летели над пустынным Бенгальским заливом, преодолевая тысячу километров до Рангуна.

Веки налились свинцовой тяжестью, но я не мог позволить себе заснуть. Позади меня Ван Бекеринг лихорадочно стучал ключом радиопередатчика, обеспечивая нас необходимыми метеосводками и уточняя детали нашего местоположения. Чем ближе мы подходили к цели, тем больше у него было работы. Теперь в наш адрес устремились добрые пожелания со всего мира. Радист, работая с ключом, воспринимал информацию на слух, а затем переносил полученные сведения на специальные бланки, которые передавал мне.

Гросфельд, не столь уставший, как мы, с веселой улыбкой заглянул в кабину и принес нам три чашечки кофе. Он наблюдал, как мы наслаждаемся этим черным напитком, ожидая немедленного действия своего волшебного эликсира. Кофе помогал нам не заснуть.

Мы прибыли в Рангун в пять часов вечера. Пока заправляли машину, нам удалось ненадолго вытянуть ноги. Здесь тоже собрались сотни любопытствующих, но нами овладела такая апатия, что во время приготовлений к отправке мы не обращали внимания на раздававшиеся вокруг радостные восклицания. И снова мы поднялись в небо.

Теперь наш путь лежал в Бангкок. На этом участке я попытался поспать, а за штурвал сел Сур. Но мои нервы были настолько расшатаны, что о настоящем отдыхе не могло быть и речи. Звук мотора гудел в ушах, перед уставшими глазами все время скользила земля. Я надеялся, что Суру удастся спокойно сомкнуть глаза, когда придет его очередь. Думаю, он тоже слишком волновался и с трудом засыпал.

Из Алор Стар[69] пришли неутешительные вести. Половина аэродрома ушла под воду из-за прошедших в последние дни сильных тропических ливней. Посадка в темноте могла оказаться если не опасной, то, по крайней мере, очень сложной.

Если бы мы отправились из Бангкока немедленно, то прибыли бы в Алор Стар затемно, до восхода солнца. Мы решили переждать три часа в Бангкоке, использовав эту паузу для отдыха. Пока Гросфельд занимался моторами, нас радушно приняли в сиамском офицерском клубе, где впервые после Рима мы смогли лечь в приличную постель. Но ни один из нас не смог заснуть. Все были слишком взволнованы. В полночь мы покинули Бангкок, направившись на юг.

Наш путь пролегал над тропическими морями и джунглями. Почти сразу после старта мы попали в полосу дождя. Так как ранее нам уже приходилось испытывать что-то подобное, мы не восприняли этот ливень всерьез, посчитав его, скорее, за приятную смену погоды. Начальник аэропорта Алор Стар ожидал нашего прибытия на три часа раньше, не зная о паузе, которую мы сделали в Бангкоке. Из-за отсутствия связи он не мог получить сообщения о графике нашего полета. Всю ночь он жег фонари, и ко времени прибытия «Пеликана» у него уже не осталось ни капли масла. Оказалось, мы приняли очень разумное решение, что не стали рисковать. Состояние аэродрома было настолько плохим, что приземление в темноте исключалось. Расстояние от Бангкока до Алор Стар мы преодолели примерно за шесть часов. Быстро позавтракав, мы поспешили дальше, расплескав при взлете лужи на аэродроме, больше пригодном для приема гидропланов.

В Сингапуре мы сели на военный аэродром, который временно использовали гражданские самолеты. До меня не сразу дошло, что, перелетев за четыре дня из Амстердама в Сингапур, мы вписали новую страницу в историю воздухоплавания. Бедный Ван Бекеринг! Он непрерывно записывал бесчисленные поздравительные телеграммы. У всех росла уверенность в том, что наша попытка будет удачной.

При отправлении из Сингапура мы чудом избежали большой опасности. Командование британских военно-воздушных сил решило сопроводить нас самолетами эскорта, но забыло об этом предупредить. Как только колеса оторвались от земли, я заложил крутой вираж влево, желая поприветствовать провожающих. К моему ужасу, я неожиданно обнаружил рядом машины ВВС, которые, немедленно сбросив газ, с трудом избежали прямого столкновения с «Пеликаном». Находясь в неведении о причинах возникновения аварийной ситуации, я немедленно послал телеграмму военному коменданту, выразив сожаление о случившемся инциденте, и принес ему свои извинения.

На аэродроме в Палембанге было очень много людей. Нас ожидала официальная встреча с речами и шампанским, но я решил ограничиться только кофе. После получасового пребывания на летном поле мы снова поднялись в воздух. Теперь до конечной цели нашего маршрута оставалось всего 480 километров, и это расстояние казалось нам незначительным. Мы были так рады скорому завершению нашего путешествия, что усталость как будто исчезла.

В Батавии мы приземлились 22 декабря 1933 года. В статьях, которые волной прокатились по мировым средствам массовой информации, утверждалось: «В истории Нидерландской Индии этот день навсегда останется вписанным золотыми буквами!» Многие никогда не забудут этот день. Во всяком случае, мы, экипаж «Пеликана», – это уж точно.

Едва пропеллеры нашего самолета остановились и колеса заблокировали деревянными колодками, как мы услышали ликующую толпу. Люди со всех сторон бросились к «Пеликану». Я услышал голоса служащих KNILM, которые уговаривали толпу расступиться. Они пытались пробиться к нам с пассажирским трапом, чтобы вывести экипаж наружу. Наконец трап все же установили. Через открытую дверь я услышал, как люди скандируют наши имена и поют «Хет Вильгельмус»[70].

Когда я в сопровождении Сура, Ван Бекеринга и Гросфельда вышел из кабины, усталость как будто свалилась с плеч. Вместе с Суром мы, как могли, стали спускаться по трапу, но встать на землю не получилось. Я застрял на середине ступенек, а Ван Бекеринг и Гросфельд остались в дверях. Члены руководства KNILM назвали нас героями, я помахал им рукой, и в этот момент толпа подняла меня на руки и стала качать, а затем отнесла к зданию аэропорта. Только там полиция сумела нас освободить, и мы наконец получили возможность перевести дух.

Сразу же посыпались приглашения на официальные приемы, званые обеды и праздничные торжества, которые, к сожалению, мы не могли принять, так как выполнили лишь половину задания. До Нового года нам предстояло вернуться обратно в Амстердам, и единственная вольность, которую мы могли себе позволить, – это несколько бокалов шампанского. После бесчисленного количества чашек черного кофе, выпитых в последние дни, этот напиток показался нам превосходным.

Моя комната в отеле больше походила на будуар кинодивы, уставленный букетами цветов. У меня было только одно желание – чтобы все это великолепие увидела моя жена.

Больше всего нам требовалось выспаться. Но прежде чем отправиться в кровать, я переговорил по телефону с Плесманом. Он сообщил, что наш полет произвел в Голландии настоящий фурор и что я, видимо, до конца не осознаю всей важности этого события для компании KNILM и Нидерландов. Ровно через 100 часов 48 минут после вылета из Амстердама мы приземлились в Батавии. Мы на 50 минут сократили расчетное время маршрута, который разрабатывался для самого быстрого в мире самолета «Фоккер» F.20. Всего мы находились в воздухе 72 с половиной часа, развив крейсерскую скорость 201 км/ч и израсходовав при этом 4070 галлонов бензина и 77 галлонов масла. Цена победы была высока, но мы с лихвой окупили все затраты мощной пропагандой, прославившей KNILM не только в Голландии, но и во всем мире.

Доставка в Норвегию груза бисквитов в рамках операции по спасению членов арктической У. Нобиле командиром Fokker F.VII И.В. Смирновым (стоит на фоне входной двери) и вторым пилотом П. Соером (третий слева). 1928 г.

Экипаж Fokker F.VIIb (слева направо): механик Х. Веенендал, командир И.В. Смирнов, второй пилот И.А. Алер во время почтового рейса KLM в Голландскую Ост-Индию. Октябрь – ноябрь 1928 г.

Разумеется, я дал несметное количество интервью. Вопрос журналистов о труднейшем моменте полета я всегда оставлял без ответа, не промолвив ни слова о нашей ужасной посадке в Салониках. Этот секрет я храню до сих пор. Цель рейса – показать публике надежность авиации, и мы были бы очень плохими бизнесменами, если бы рассказывали обо всех сложностях и проблемах.

Вся Батавия болела «Пеликаньей лихорадкой». Это создавало нам некоторые проблемы. Как только мы выходили из отеля, отовсюду раздавались радостные крики. Удивительно, откуда внезапно возникали все эти люди? Приходилось прятаться в гостинице. Но и там нас ожидал ворох телеграмм и поздравлений, а телефонную трубку невозможно было ни на минуту отнять от уха.

В Батавии, столице Нидерландской Индии, довольно плохой климат, очень влажный и жаркий. Только ранние утренние часы приносили некоторую прохладу.

Техническая служба KNILM располагалась не в Батавии, а в сотне километров от нее, в горном Бандунге. Именно там машины KLM проходили тщательную проверку и ремонт перед возвращением в Нидерланды.

На следующее утро мы отправились в Бандунг, чтобы еще раз внимательно осмотреть «Пеликана». На обратном пути нам предстояло перевезти около 500 кг почты, и у нас оставалось достаточно свободного места, чтобы разместить дополнительный топливный бак, который позволил бы нам избежать лишних посадок для дозаправки.

Обратный маршрут был тщательно спланирован. Мы категорически отказались от перевозки пассажиров. Один любитель авиации предложил нам тысячу английских фунтов за полет, но мы решили не брать его с собой.

Дату отправления мы назначили на 26 декабря. Если все сложится хорошо, «Пеликан» приземлится в Амстердаме в полдень 30 декабря. Мы отправили маршрут в Нидерланды на утверждение. У нас оставалось четыре полных дня, чтобы восстановить силы. Медицинский осмотр прошел гладко, и мы выглядели еще «крепче», чем тогда, когда улетали из Амстердама.

На второй день рождественских каникул мы вернулись из Бандунга в Батавию, откуда следующей же ночью нам предстояло отправиться в обратный путь.

Перед вылетом дирекция почты предложила нам поговорить по телефону с нашими семьями. Я с нетерпением ждал, когда меня соединят с Амстердамом. Когда я попросил жену к телефону, мне ответил незнакомый мужской голос. Возможно, она куда-то вышла, и к аппарату подошел кто-то из жильцов нижнего этажа? Я спросил, не знает ли он, когда возвратится моя супруга. Только тут я обратил внимание на нервные нотки в его голосе и с трудом разобрал его ответ: «Ваша жена недавно перенесла операцию и в сложившихся обстоятельствах чувствует себя достаточно хорошо».

Я был ошеломлен этим известием. Моя жена больна? Мужчина говорил сбивчиво, и мне показалось, что он пытается что-то от меня скрыть. На мои вопросы, что случилось, где и когда ее оперировали, как ее найти, ответа я не услышал и внезапно понял правду. Она умерла или больна настолько серьезно, что конец совсем близок.

Повесив трубку на рычаг, я упал на стул. Силы внезапно меня покинули, и я не мог больше думать ни о чем другом. Вновь и вновь я вспоминал наше прощание в Схипхоле, слезы в ее глазах, как она, улыбаясь, махала мне вслед, крепко сжимая платок в ладони.

Я рвался немедленно вернуться в Нидерланды, хотел знать, что же там произошло. Неведение стало пыткой. Скорее лететь!

Пришлось заставить себя успокоиться. В работе, результаты которой полностью зависели от меня, следовало сохранять ясную голову. Отказаться было невозможно, слишком красиво все начиналось. Я должен выиграть состязание! Требовалось собрать волю в кулак и выбросить из головы переживания о семье до того момента, пока вновь не окажусь в Амстердаме. Если я с такими черными мыслями поднимусь в небо, это только осложнит дело и, в конце концов, ничем не поможет моей жене в ее отчаянном положении.

Нужно ли кому-нибудь все это рассказать? Нет, я должен справиться с этим сам, не стоит никого нагружать своими проблемами. Стиснув зубы, я буду в ближайшие дни выполнять свой долг! Сначала необходимо решить поставленную задачу, а уж затем заняться здоровьем Марго. Что бы там ни произошло, мне удастся помочь своей жене только тогда, когда я вернусь домой.

Тем не менее прогонять тяжелые мысли у меня получалось только в те моменты, когда я был чем-то занят или думал об обратном полете. Если же я отдыхал, они вновь возвращались, и я постоянно думал о жене. Я вспоминал день нашего венчания, ее свадебное платье, которым я, по ее мнению, недостаточно восхищался, ясно видел ее перед собой, ее профиль всплывал у меня перед глазами, словно фотография из далекого прошлого. Марго никогда не боялась умереть сама, но приходила в ужас, когда из жизни уходил кто-то другой. Порой она страшно переживала за меня, если знала, что мне предстоит лететь по маршруту, где можно попасть в переделку. Ее пугала мысль о потере близких или друзей.

Эти размышления не давали мне заснуть, как вдруг прозвонил будильник. Теперь я должен собраться, смотреть только вперед, сосредоточиться на своей работе. KLM, Голландия, мои коллеги ждали, что мы выполним задание. Постепенно я возвращался к реальности. Небо зовет, верный «Пеликан» ждет! За дело! Немедленно! Я поднялся, быстро оделся и отправился на аэродром, где мне в уши ударили радостные крики тысяч собравшихся зрителей: «Смирнов! Сур!»

В тот вечер аэродром Батавии, не имевший ночного освещения, озарился светом прожекторов, привезенных из воинской части Бандунга. Стало светло, как днем. На летном поле собрались тысячи любопытных. Несмотря на час ночи, они пели народные голландские песни, кричали и ликовали. Эти люди чувствовали, что мы приблизили их к Родине, и, прежде чем войти в кабину самолета, я воспользовался случаем и поблагодарил всех собравшихся за их горячую поддержку и добрые пожелания.

Получив нидерландское гражданство, я считал для себя родными как Голландию в рамках ее европейских границ, так и ее колонии – Ост-Индию, где я сейчас находился, и далекую Вест-Индию[71]. Тысячи людей, рассеянных по территории этих владений, сопереживали нам в те дни, стремясь всеми мыслями к своей Родине.

В два часа ночи мы поднялись на борт и завели моторы. Лишний вес доверху заполненных топливных баков, включая дополнительный, установленный в салоне, мог осложнить взлет, но все прошло нормально.

Обратный маршрут претерпел небольшие изменения, ведь теперь «Пеликан» мог без дозаправки преодолевать более длинные отрезки пути. После старта мы предполагали направиться напрямую в Медан, а оттуда в Рангун, не задерживаясь на промежуточные посадки в Палембанге, Сингапуре, Бангкоке и Алор Старе. Я бросил последний взгляд на толпу провожающих, желавших нам доброго пути. Сделав круг над аэродромом, я полетел над джунглями к месту нашей первой остановки – на Медан.

Ван Бекеринг, как и раньше, с первой минуты оказался по уши загружен работой. Со всех сторон приходили пожелания хорошего возвращения домой.

Очень быстро Ява осталась позади. Через некоторое время прямо по курсу мы увидели Палембанг, где для облегчения навигации нам зажгли сигнальные огни. На аэродроме, который я рассчитывал проскочить без остановки, мы увидели ожидающую нас тысячную толпу. На этот раз мы их разочаровали, промчавшись мимо на скорости 200 км/ч в направлении Медана. Ван Бекеринг отправил от нашего имени телеграмму собравшимся жителям Палембанга, в которой поблагодарил их за поддержку. Он протянул мне ответ со словами «Доброго пути и счастливого Нового года от Палембанга». По всей Суматре вдоль нашего курса горели огни, чтобы помочь нам ориентироваться.

Через полчаса мы попали в ужасную бурю. В ночном мраке небо прорезали белые стрелы молний, иногда освещая панораму внизу, воздух вновь и вновь колебался от вспышек небесного огня. Часто мы видели сквозь плотные грозовые тучи, как какая-нибудь огненная стрела уходила в землю. Удивительно, но ты намного меньше пугаешься бури, если из-за рокота моторов не слышишь ударов грома. Гроза двигалась в одном направлении с нами. Сначала левее, потом правее по курсу. Но в конце концов погода стала значительно лучше. Мы увидели, как постепенно позади нас все успокоилось. На востоке светало. Из-за зеленого горизонта вытянулись штрихи сиреневых и оранжевых лучей. И вот появилось солнце. Закат нам предстояло увидеть вечером в Рангуне.

Мы попали в Медан точно ко времени раннего завтрака, после восьми с половиной часов лета. Всего через час мы опять находились в воздухе, оставив позади тропические Нидерланды и взяв курс на Рангун. Раньше этот маршрут не использовал ни один самолет. «Пеликан» летел над морем. То тут, то там виднелись группы островов, по которым мы уточняли наше местоположение и рассчитывали скорость. Расстояние между Меданом и Рангуном около 1700 километров. Перелет прошел гладко, хотя нашу скорость незначительно снижал встречный ветер.

В Рангуне нам приготовили сердечную встречу, но и здесь нам пришлось разочаровать наших друзей; после заправки мы немедленно покинули этот город. Время дорого, до Калькутты 1000 км.

После двух часов полета мы различили огни аэродрома в Акьябе, на поле нас ждал начальник аэродрома, на тот случай, если мы по какой-то причине решим совершить промежуточную посадку. На высоте 600 метров мы пролетели над радиостанцией, которая немедленно известила все радиопосты о том, что мы миновали Акьяб.

Над Бенгальским заливом Ван Бекеринг протянул мне телеграмму из Калькутты, в которой сообщали, что землю устилает густой туман, видимость не более 50 метров. Посадка там исключалась, я по опыту знал, что такой туман рассеется только через несколько часов после восхода. У нас не хватало бензина, чтобы дотянуть до Аллахабада. Не оставалось другого выхода, кроме как возвращаться в Акьяб, где для «Пеликана» была подготовлена посадочная полоса. Нам повезло, если бы мы вернулись в Акьяб на час позже, закончилось бы масло для посадочных огней.

Хотя нас ожидали в Калькутте, у меня теперь было достаточно бензина на борту, чтобы добраться прямиком до Аллахабада. Поэтому я решил миновать Калькутту и попытаться наверстать несколько упущенных часов. Немного позже мы выяснили, что на аэродроме Калькутты не было никакого тумана. Оказывается, всю ночь постоянно сохранялась прекрасная видимость, не меньше 50 километров. Тайна неверного метеопрогноза так и осталась нераскрытой. Возможно, какой-нибудь шутник-радио-любитель отправлял в эфир ложные метеосводки. Ведь посылал же какой-то чудак странные наводки, в результате которых окончательно запутались американские военные корабли, отправленные на поиски пропавшего самолета Амелии Эрхарт[72].

На рассвете мы приземлились в Аллахабаде и быстро получили необходимую помощь. Мы отставали от расписания на пять часов. На аэродроме нас ждала телеграмма из Гааги, в которой нас настоятельно просили не выбиваться из графика. Мы также получили дополнительную инструкцию, в которой нам предписывалось приземляться только в случае самой крайней необходимости. От нас требовали прилететь в Амстердам точно в заранее установленное время.

Из Аллахабада мы отправились в Карачи, преодолев расстояние в 1700 километров за 8 часов 20 минут. С этого момента началась борьба за каждую минуту. Мы понимали, что в течение следующих трех дней нам предстоит работать на пределе сил, отказываясь от сна. Гросфельд приготовил несколько литров кофе, чтобы поддерживать нас в бодром состоянии.

Тысячу километров от Карачи до Джаска мы пролетели за шесть с половиной часов, сталкиваясь с изменявшимся ветром. По радио нас засыпали предупреждениями об усиливающихся встречных потоках на следующих участках маршрута. В этой ситуации мы не смогли преодолеть расстояние в 1700 километров от Джаска до Багдада за один перелет. Через шесть с половиной часов мы были вынуждены приземлиться на дозаправку в Басре. Через три часа после этого мы сели в Багдаде. На этом отрезке наша скорость составляла всего 160 километров в час, и мы все больше отставали от графика.

– Сообщения из Сирийской пустыни такие же нерадостные? – спросил я в Багдаде у Ван Бекеринга.

– Да, все не слишком красиво, – ответил он.

– О господи! В это время года трудно ожидать хорошей погоды, – произнес я.

Вскоре мы вновь поднялись в воздух, направляясь на запад. После долгого перелета наконец впереди появился Каир, где в темноте мы смогли приземлиться на превосходно освещенном аэродроме. Казалось, на поле собрались все голландцы, находившиеся в то время в Каире. Здание египетского аэроклуба принадлежало господину де Фогелю, тогдашнему председателю Королевского общества воздухоплавания. Вместе со своими сыновьями и невестками он приготовил для нас великолепный обед. Когда мы возвратились на борт, я нес под мышкой большую банку икры, которую подарил нам Дирк де Фогель. Содержимым этой банки мы наслаждались в полете этим же вечером и на следующее утро.

Теперь нам предстояло преодолеть самый сложный участок пути – перелететь через Средиземное море в Грецию. Невольно вспоминался инцидент с посадкой в Салониках. Ван Бекеринг ни на минуту не отрывался от рации, принимая метеосводки и ориентировки по маршруту. Над Средиземным морем установилась скверная погода. Небо укрыли тяжелые, низко висящие облака, заслонившие луну и звезды и заставившие нас лететь ниже, чем хотелось бы. Я знал, что впереди лежат горы Крита и Греции. Чтобы установить наше точное местоположение, нам оставалось полагаться только на радиоприемник. В абсолютной тьме мы ничего не различали. До Крита полет прошел достаточно гладко. Наконец слева от нас появился маяк, стоявший на восточной оконечности этого скалистого острова. Отсюда мы проследовали в направлении Афин. Погода продолжала портиться. Мы летели низко над морем, спустившись под облака. Я считал, что так больше вероятности вовремя увернуться от многочисленных скалистых островов, усыпавших эту часть пути. Примерно через шесть часов после вылета из Каира мы увидели справа от нас огни Пирея[73]. Весь участок полета над морем мы двигались неуверенно, находясь в постоянном напряжении. Когда немного позже, непроглядной ночью, нам удалось при помощи прожекторов посадить «Пеликан» в афинском аэропорту, вновь оказавшись на территории Европы, мы почувствовали, что у нас совершенно не осталось сил. Единственная мысль возвращала к жизни абсолютно вымотанный и усталый экипаж – завтра мы окажемся в Амстердаме.

Прогноз погоды становился все более мрачным. Возникала мысль о том, чтобы взлететь ночью и преодолеть участок пути от Афин до Рима. Даже в светлое время суток этот отрезок пути был не из легких. Встречный ветер усиливался, а метеосводки не сулили ничего утешительного. Мы впали в глубокую депрессию. Изменить маршрут было невозможно, поэтому нам оставалось только лететь как можно ниже над Коринфским заливом и внимательно смотреть по сторонам, чтобы не сбиться с курса. Ведь на побережье к северу и к югу возвышались гигантские горы, достигающие нескольких тысяч метров в высоту. Они превращали водное пространство в узкий коридор, создавая суровые условия для воздушной навигации.

Видимость постоянно ухудшалась. Вскоре мы оказались в кромешной тьме, не имея ни малейшего представления о своем местоположении. Двигаться вслепую среди гор было немыслимо, поэтому я решил снизиться еще ниже, чтобы попасть в полосу между водой и облаками, где появлялся шанс хоть что-то рассмотреть. Двигаясь на высоте 300 метров, я нервно сверялся с картой в поисках редких береговых огней, которые были так важны для нас. Кружась над водной гладью, мы совещались, пытаясь понять, что же делать дальше.

Вдруг я осознал, что мы, вероятно, летим над запретной зоной. В мире существует множество закрытых территорий, но Греция представляла собой настоящую мозаику из таких участков, куда легко было угодить по невнимательности. В этом случае нас ожидал арест за нарушение воздушного пространства. Я оказался прав. Неожиданно мы оказались в свете прожектора, и примерно в тот же момент Ван Бекеринг вручил мне радиограмму, в которой греческие власти запрашивали нас, кто мы такие и почему вторглись в закрытую для полетов зону. Единственное, что мы могли сделать, это принести свои извинения и объяснить, что оказались здесь из-за плохой погоды. Мы сообщили, что не можем вернуться в Афины, так как полет в западном направлении из-за скверных метеоусловий опасен. К счастью, наши извинения приняли, и требований о немедленной посадке, к моему огромному облегчению, не поступило. Должен сказать, что если бы мы получили такой приказ, мне, учитывая наши обстоятельства, пришлось бы его проигнорировать.

Пока самолет кружил, погода на западе стала немного меняться к лучшему. Мы решили использовать в качестве ориентира порт Патрас, а после двигаться далее над открытым морем. Над заливом в ту ночь ревела адская буря. Было страшно входить на «Пеликане» в эту зону непогоды. Сур и я вместе ухватились за штурвал, удерживая самолет от кренов. Шторм шел с северо-запада. Но у нас не оставалось другого выбора, как только вести машину из последних сил над открытым морем, не обращая ни на что внимания.

Итальянского побережья мы достигли затемно, быстро обнаружив, что Апеннины закрыты темными тяжелыми тучами. Насколько хватало глаз, раскинулась беспросветная тьма. Ужасное зрелище. «Пеликан» трясся, дрожал, клевал носом, как пьяная птица, пробиваясь через грозовые тучи, окружавшие нас со всех сторон. Из-за сложных атмосферных условий Ван Бекеринг практически не мог связаться с итальянскими радиостанциями. Когда мы наконец получили метеосводку, она сообщала, что и дальше нас ждет только дождь и снег. Перспектива в высшей степени безрадостная.

Некоторое время мы летели вдоль восточного итальянского побережья в ожидании рассвета. В такую непогоду было бы безумием пытаться ночью проследовать напрямик через Апеннины.

Наступил день. Когда стало достаточно светло, мы пересекли «итальянский сапог». Затем в условиях сильной бури, пробившись сквозь шторм вдоль западного побережья Италии, мы наконец достигли Рима. Но оказалось, что приземлиться там невозможно. Вдобавок к тем бедам, которые нас преследовали, аэропорт затопили воды вышедшего из берегов Тибра. Все на свете противилось удачному завершению нашего перелета. Последние часы настолько истощили меня духовно и физически, что пришлось собрать в кулак всю свою волю, чтобы держаться. Тут, к нашей радости, Ван Бекеринг получил телеграмму, в которой нам предлагали для пополнения запасов бензина и масла совершить посадку на пригородном военном аэродроме. Приземлиться без повреждений на этом летном поле, содержавшемся в безобразном состоянии, – несказанная удача, но я справился. Здесь нам оказали необходимую помощь.

Я бы все отдал за несколько часов сна, но, к сожалению, об этом не могло быть и речи. Кроме того, мы уже на шесть часов отставали от утвержденного графика. Чтобы преодолеть 700 миль от Афин до Рима, нам потребовалось восемь часов. Мы потеряли много времени, блуждая над закрытой зоной в Греции и кружа вдоль восточного побережья Италии.

Наша последняя надежда – перелет из Рима в Амстердам «за один присест» – была разрушена метеосводкой из южной Франции, которая сообщала о сильном северном ветре. Это означало, что нам придется совершить посадку в Марселе.

От конечной цели нас отделяли 1700 километров пути. Но плохая погода по-прежнему сильно мешала нам. Всю юго-западную часть Европы охватил сильный северо-западный циклон. Наше мужество держалось только на том, что моторы продолжали работать как часы, не издавая ни одного подозрительного звука. Гросфельд изо всех сил заботился о двигателях, и они, к нашей радости, не давали никаких сбоев.

Несмотря на сильный ветер, посадка в Марселе прошла очень гладко. Похолодало. Всего несколько дней назад мы жарились в тропиках. А «синее Средиземное море» зимой мало походило на свое изображение в различных брошюрах и туристических проспектах.

На аэродроме нас ждала телеграмма из дирекции KLM. Руководство просило нас немедленно выйти на связь по телефону. Побоявшись, что во время переговоров нам могут отдать команду остаться в Марселе до тех пор, пока не улучшатся метеоусловия, я взял на себя смелость принять эту телеграмму к сведению, и не более того. В страшной спешке все взялись за работу, чтобы как можно быстрее отправиться дальше. Всего через двадцать минут мы вновь поднялись в небо.

При каких-либо других обстоятельствах мы в тот вечер, безусловно, остались бы в Марселе, спрятав машину в одном из ангаров. Теперь же, в шаге от победы, это был уже вопрос чести. Мы не желали разочаровывать тысячи людей, с нетерпением ожидавших нас в Амстердаме. Собрав последние силы, я вдавил ручку газа.

Мистраль дышал холодом с заснеженных альпийских вершин, пытаясь обескровить четырех мужчин, спешивших вдоль долины Роны в направлении намеченной цели. Надвигалась ночь. Началась наша последняя битва.

Четверо мужчин на борту «Пеликана» были на пределе своих сил. Они сражались со стихией, и усталость буквально валила их с ног. Казалось, что мы исчерпали все ресурсы, но впереди лежала последняя тысяча километров пути от Марселя к победе.

Путь к успеху преграждала область, захваченная циклоном. Ни сверху, ни снизу его не обойти. Оставалось только пробиваться через него вслепую.

Гросфельд вернулся с чашкой черного кофе. Мы больше не могли выносить его запах, но он помогал не заснуть и немного согреться изнутри. На нашей высоте температура опустилась значительно ниже нуля. Европа была во власти ледяных зимних метелей. Низкие облака, дождь, снег и град – все это стремилось преградить нам путь на север.

Напрягая мышцы, я вцепился в штурвал, чтобы удержать «Фоккер» на нужном курсе. Сур на мгновение прилег вздремнуть в салоне. Затем настала моя очередь отдыхать. Но когда я вышел из кабины, то почувствовал, как дрожу от холода. Завернувшись в два пледа, я прилег на одно из кресел и впервые в жизни заснул в самолете. Не знаю, надолго ли я отключился, но этого было недостаточно. Я почувствовал, что меня хотят разбудить, попытался открыть глаза, но это удалось не сразу. Передо мной стоял Гросфельд.

– Что делать? Радиосвязь не работает! – крикнул он.

Я немедленно подпрыгнул, но в тот же миг меня вдавило обратно в кресло из-за резкого толчка. «Пеликан» подбросило, затем он вновь пошел плавно.

– Черт! – рявкнул я.

Заняв свое место в кабине, я попытался рассмотреть сквозь стекло очертания земли. Но вокруг стояла темная ночь, налипший на стекло снег полностью лишил нас обзора. Как нам теперь приземлиться без связи?

Фотография Ивана Смирнова, пилота KLM, с его автографом. 1929 г.

Иван Смирнов (ближайший к фотографу) отдыхает на траве во время дозаправки в Акьябе, Бирма (ныне Ситуэ, Мьянма). Сентябрь 1929 г.

– Что там с последней сводкой погоды? – спросил я у радиста.

Ван Бекеринг подал мне бланк. Мы находились над Лионом. После Марселя «Пеликан» полз со скоростью 100 км/ч. Еще бы, ведь навстречу дул такой сильный ветер.

– Что произошло? – крикнул я радисту через плечо.

Ван Бекеринг наклонился ко мне:

– Связь отказала, я пока не знаю, в чем дело.

– Попробуй исправить, мы идем дальше!

Время текло страшно медленно. Минуты казались часами, пока мы вслепую продолжали наш путь, не имея контакта с землей. Моторы работали великолепно. Они тянули самолет сквозь снежную бурю, абсолютно лишившую нас видимости. Лететь в таких условиях – абсолютное безумие. Наверное, нас вело и охраняло само Провидение. В какой-то момент я услышал радостный голос Ван Бекеринга: «Все в порядке!»

Какое облегчение! Мы продвигались на ощупь не более двадцати минут, но они показались мне двадцатью часами, учитывая все опасности, поджидавшие нас за это время. Почти сразу я получил координаты нашего местонахождения. «Пеликан» по-прежнему упрямо пробивался к своей цели.

Каждые четверть часа Ван Бекеринг отправлял сообщения о ходе и обстоятельствах полета. За исключением тех двадцати минут молчания, которые заставили всех о нас беспокоиться, мы непрерывно поддерживали связь с землей. Когда самолет вошел в поле действия мистраля, наша скорость возросла, хотя мы так и не смогли разогнаться до двухсот километров в час.

Пришла сводка из Нидерландов. Она несколько обнадеживала. В Роттердаме и Амстердаме нас ожидала облачность с моросью и снегом, местами шел дождь. Я понимал, что посадка при облачности на высоте сорок метров будет сопряжена с трудностями.

Мы пересекли голландскую границу. Под нами снова лежала родная земля, но сквозь дождь и снег только изредка пробивались огоньки городов или деревень.

«Пеликан», покрытый снегом и льдом, казался призраком. Температура приближалась к точке замерзания, и на окнах и крыльях образовалась наледь. Неожиданно отказал спидометр. На высоте 300 метров в облаках мы летели вслепую. Даже на ста метрах мы все еще не видели земли. Мне пришлось спуститься до семидесяти, ниже я не рискнул. Где-то совсем рядом находился Схипхол. Неожиданно под нами мелькнули огни, и в ту же минуту Ван Бекеринг передал мне сообщение с башни управления полетами: «Мы вас слышим!»

Я решил сажать самолет при помощи радиомаяка, который всегда помогал в условиях плотного тумана. Слева в наушниках слышались точки, а справа – тире. Если ты на правильном курсе, сигнал в наушниках сливался в один сплошной гудок. Я старался держаться указанного направления. Мне удалось поймать нужный тон, но из-за сильного юго-восточного ветра в последнюю минуту я сбился с курса и прошел вдоль северной кромки аэродрома на высоте примерно 60 метров. Напряжение нарастало. Пришлось повторить маневр. Мы медленно снижались, придерживаясь юго-восточного направления. Я знал здесь каждую кочку и был уверен, что сейчас все получится. С высоты 30 метров мы увидели землю, белую от снега, с разбросанными то тут, то там огоньками одиноко стоявших домов. Передо мной показалось летное поле. Надавив на педаль, я направил машину по ветру.

– Мы сделали это! – крикнул Сур, когда «Пеликан» опустился на землю. Колеса немного проскользнули по заснеженной дорожке. Мы сели! Неимоверное нервное напряжение неожиданно сменилось приятной расслабленностью. В этом состоянии я подруливал к зданию аэропорта.

Мы добрались до Амстердама за 100 часов 32 минуты, на шесть минут меньше, чем длился наш полет в Батавию.

Тысячи людей на летном поле я заметил только тогда, когда мы остановились. Вокруг горели огни. Я подумал, что эта многотысячная толпа, наверное, сильно замерзла, ожидая нас здесь туманной зимней ночью. Но несмотря ни на что, среди них царило радостное возбуждение.

Моторы один за другим остановились, вокруг меня все стихло, и я услышал восторженные крики. Первым, кого я увидел, был поднявшийся к нам на борт Плейсман. Затем матово-блеклые лучи прожекторов осветили море людей, приближавшихся к «Пеликану», но я тщетно искал в толпе самое желанное лицо. Неожиданно я вспомнил! Моя жена серьезно больна! Возможно, ее больше нет! Где она? Что с ней? В то время как я махал рукой толпе, в гуще которой ликование только усиливалось, ко мне вернулась волна переживаний. Я все делал на автомате. Кто-нибудь что-нибудь знает о моей жене? Или никто не рискнет открыть мне горькую правду? Будет ли триумф победы омрачен бедой? Тут я увидел, что Плейсман с кем-то говорит. Его собеседник был мне незнаком. Он приблизился и начал мне что-то объяснять. Я не понимал ни единого слова. Может быть, это англичанин, с которым я встречался ранее? Я перешел на английский, воспроизведя какую-то дежурную фразу, даже не глядя на него. Но вдруг я расслышал, что он произнес имя моей супруги.

– Моя жена! – крикнул я. – Что с ней? Скорей скажите, я хочу знать всю правду!

Плейсман наклонился ко мне:

– Смирнов, это доктор Энгелкенс.

Доктор Энгелкенс снял шляпу.

– Ваша жена чувствует себя прекрасно, – произнес он. – Она перенесла серьезную операцию, и я хотел бы проводить Вас к ней в больницу.

– Ей ничего не угрожает?

Доктор утвердительно кивнул.

– Слава богу, – выдохнул я.

Я понял, что лавры победы, доставшиеся нам такой дорогой ценой, не будут ничем омрачены. После короткой встречи с доктором Энгелкенсом я будто заново родился. Сняв фуражку, я поприветствовал людей. Мне хотелось показать им, как же я теперь счастлив. Я перевел взгляд на Плейсмана. У этого человека, отлитого из стали, стояли слезы радости в глазах.

– Смирнов, это было великолепно, – его голос перекрыл голоса остальных.

– Это было прекрасно, – смеясь, выкрикнул я.

Мы оказались на маленькой деревянной трибуне, где выслушивали похвалы представителей правительства и руководства почтовой службы. Нас поблагодарили от имени королевы. Среди присутствовавших находился и генерал Снейдерс, который искренне поздравил нас с удачным полетом. После него слово предоставили нам. У микрофона в тот вечер зажглась новая звезда. Речь Гросфельда, стоявшего на этот раз без чашки кофе в руках, произвела на собравшихся самое прекрасное впечатление.

Уже далеко за полночь я наконец-то получил возможность отправиться с доктором Энгелкенсом к жене. Осторожно, на цыпочках я шел по длинным коридорам, волнуясь, как ребенок. Когда я оказался в палате, дверь тихо затворилась позади. Марго лежала на кровати, вокруг повсюду стояли цветы. Она была бледна, но ее глаза сияли. Она протянула мне белую руку. Я почувствовал, что нахожусь с ней один на один, но не находил слов. Позже она вспоминала, что я сказал тогда: «Ты хорошо выглядишь, Марго!» Думаю, это лучший комплимент, на который я тогда был способен.

Мне не позволили оставаться в госпитале слишком долго. Доктор Энгелкенс пригласил меня к себе домой, где мы провели несколько часов в компании его друзей. Мне пришлось отвечать на множество вопросов. Только к началу следующего дня я добрался до своей кровати и проспал целых 15 часов.

Позже я узнал о болезни Марго и о том, как она разыграла комедию, чтобы не создавать мне лишних сложностей во время выполнения задания. В то утро, когда мы отправлялись в Батавию, она уже чувствовала себя плохо и страдала от боли. Как только я взлетел на «Пеликане», она попала в больницу.

Когда Плейсман узнал о случившемся, он хотел немедленно отозвать меня, но Марго категорически воспротивилась этому, потребовав сохранить все в тайне от меня. Она полагала, что сообщит мне все, когда я вернусь, и не хотела подвергать опасности рекордный перелет. Во время рейса «Пеликана» все осведомленные лица обходили эту проблему молчанием. Несомненно, эта женщина тоже внесла свой вклад в развитие авиации. Если бы она сказала хоть слово, меня бы немедленно отозвали. Она была ангелом, который нес на своих крыльях наш самолет.

Отдохнув, я почувствовал себя совершенно окрепшим.

Той ночью я словно родился заново. Я стал героем и уже не мог принадлежать только себе. Эта роль вызывала у меня очень странные чувства, особенно когда я видел, как прохожие замедляют шаг, обращая на меня внимание: «Вон идет Смирнов!»

Милостью королевы нас четверых возвели в рыцари ордена Оранских-Нассау, и эта награда заняла почетное место среди других моих отличий.

Я хорошо помню Германию еще со времен Первой мировой войны. Когда я летал над ее просторами, мне казалось, что в воздухе постоянно звучит один и тот же жалобный мотив, который постепенно превращается в угрожающий хор: «Мы остались ни с чем! У нас ничего нет! Эти французы! Эти англичане!»

Общеизвестное немецкое высокомерие в те времена исчезло без следа. Люди были подавлены, измучены и едва живы. В присутствии иностранцев они вели себя униженно, услужливо, почти рабски, стараясь вызвать симпатию.

Но вот наступил 1933 год. Мир был поражен решением старика Гинденбурга назначить Гитлера рейхсканцлером[74]. Журналисты с энтузиазмом обсуждали невероятное возвышение скромного австрийского капрала. Нацистские подразделения, одетые в военную форму, пришли к власти. Сначала они направили свою злобу на внутренних врагов. Но вскоре началась огромная работа по превращению Третьего рейха в один огромный арсенал.

Трудно поверить, но с высоты птичьего полета можно было шаг за шагом наблюдать за драмой, последовавшей за приходом Гитлера к власти, которая завершилась самоубийством целого народа. Мне кажется, что все происходившее в Германии более ярко бросалось в глаза тем, кто смотрел на нее сверху, чем тем, кто находился на земле.

Новые немецкие власти, набирая силу, опирались на масштабное развитие военной авиации, неутомимо покрывая страну густой сетью аэродромов. Когда я после небольшого перерыва вновь летел над Германией, меня удивили огромные перемены, произошедшие за столь короткое время. После приземления к моему удивлению добавилось и неприкрытое чувство страха. Мальчики в униформе сновали вокруг самолета, задавая тысячи вопросов. Повсюду работали авиашколы, где обучали полетам на планерах.

В народе просыпались опасные настроения. Фанатичная вера овладела тысячами людей. Не осталось и следа от былой подавленности, заискивания и желания завоевать симпатию. Все держались предельно вежливо, рассыпаясь в любезностях, но уже явственно различалось возрождение типичного диктаторского стиля немецкого поведения.

Международное сотрудничество прекратилось. Авиазаводы перешли на выпуск «Юнкерсов» и «Фокке Вульфов»[75] – больших и быстрых машин. Ранее практиковавшееся посещение предприятий теперь категорически запрещалось. Специалисты, работавшие в сфере авиации, разговаривали только на общие темы, избегая обсуждения каких-либо деталей. Германия превратилась в страну, полную секретов.

Мир словно ослеп, отказываясь видеть, какие силы здесь концентрируются. Признаки этого становились все более очевидными и вместе с тем угрожающими. Но никто не верил, что немцы смогут превратить свою искалеченную и разрушенную страну в вооруженного до зубов агрессора, что у Германии хватит на это денег. Гитлера забавляли подобные рассуждения. Он прокладывал не имевшую себе равных сеть скоростных автомобильных дорог, способных обеспечить массовые перевозки; возводил гигантские здания, которые могли стать потенциальными казармами; по всей стране строились аэродромы.

Владелец британского авиазавода Хэндли Пейдж не сомневался, что Германия готовится к войне. Он рассказал мне о своей попытке посетить фабрику Юнкерса. Каким-то чудом его просьбу удовлетворили, но он ничего не увидел. В цеху стояла машина, предназначенная для полетов в стратосфере, которая находилась еще в стадии испытаний. К этому опытному образцу его не подпустили. Когда сэр Хэндли Пейдж выразил желание более внимательно рассмотреть этот крайне заинтересовавший его аппарат, сопровождавшие его сотрудники вежливо и галантно, но вполне недвусмысленно дали понять, что делать этого не следует, так как эта машина – якобы всего лишь игрушка, предназначенная для развлечений.

По всей стране развернули полигоны, на которых проходили испытания новейших разработок Круппа[76] – мощных пушек с большой дальностью стрельбы. Над этими территориями запретили полеты. На карте Германии стало появляться все больше таких запретных зон. Кроме стрельбищ и полигонов, закрыли воздушное пространство над нефтехранилищами и прочими непонятно почему засекреченными объектами.

Немцы стали с очевидным недоверием относиться к иностранцам. В те годы мне часто удавалось беседовать с германскими ветеранами Великой войны[77], которые всегда проявляли радушие и вели себя очень дружелюбно. Но если речь заходила о современной политике, разговор сразу сводился к нескольким ничего не значащим фразам, а потом они закрывались, как морские раковины. Иногда я замечал, что знакомые мне старые летчики внезапно пропадали куда-то на целый месяц. Во время следующей встречи они так объясняли свое отсутствие: «Я инструктировал молодых пилотов».

С неуклонной целеустремленностью росла коммерческая экспансия, которая должна была возвысить Третий рейх не только в военном, но и в экономическом плане. Немецкая компания – авиаперевозчик «Люфтганза» – бурно развивалась, осваивая новые маршруты. Появились рейсы в Таиланд и в Китай, отмечались попытки «Люфтганзы» укрепить свою монополию в Южной Америке. Соединенные Штаты были вынуждены с большим убытком распродавать свои самолетные двигатели в латинских странах, чтобы не допустить туда немецких промышленников. Желание Германии достигнуть доминирующего влияния в ближайших к США странах расценивалось Вашингтоном как явная угроза.

На собственной территории новый режим достиг полного подчинения своего народа. Этому способствовал, например, массовый выпуск пропагандистской литературы.

Однажды я стал свидетелем покорности немцев государственному аппарату. Отдыхая в отеле индийского города Джодхпур, являвшегося одним из пересадочных пунктов по пути из Нидерландов в Батавию, я неожиданно услышал громкую немецкую речь. Из-за тонких стен в индийской гостинице у меня, попросту говоря, не было никаких шансов пропустить разговор в соседнем номере мимо ушей. Я слышал каждое слово. Один голос принадлежал пилоту «Люфтганзы». Он извинялся, аргументируя свое нежелание покидать город. Шла ли речь о плохой погоде или о поломке двигателей, я точно не помню, да это и не важно. Собеседник летчика – представитель авиакомпании, вероятно, как и почти все немцы, работавшие за границей, являлся фанатичным нацистом. Он настаивал: «Ради фюрера и Родины ты должен это сделать!» И пилот полетел! Это свидетельствовало о том, насколько сильным основанием при принятии решений стало чувство ответственности перед Родиной и фюрером.

Я привел здесь безобидный пример, но в реальности контроль и доносительство в Германии того времени были настоящим кошмаром. Система слежки за гражданами была отлажена идеально. Мне довелось лично столкнуться с этой жесткой системой.

Когда голландская торговая делегация собралась отправиться в Москву на самолете «Королевской воздухоплавательной компании» (KLM), директор Альберт Плесман вызвал меня:

– Иван, это дело для тебя. Ты говоришь по-русски, и твое присутствие может значительно упростить задачу.

– Хорошо, – ответил я, – но только если эта поездка не создаст для меня дополнительных сложностей.

Мы решили предварительно прояснить ситуацию. Во время рейса с посадкой в Берлине я обратился в штаб-квартиру «Люфтганзы» с просьбой организовать мне визит в Посольство СССР. При себе я имел приказ моей авиакомпании и письменное подтверждение необходимости такой встречи. Мне немедленно оказали помощь, позвонив в советское дипломатическое представительство.

Когда в назначенный час я направился к большому зданию на улице Унтерден Линден, за мной, как тень, последовал какой-то человек. Я остановился у красивой резной двери, а мой сопровождающий замер за моей спиной на небольшом расстоянии. На мой звонок открылось маленькое окошечко, и меня спросили, что мне угодно. Я объяснил, что прибыл на встречу с секретарем посла, и меня провели к этому дипломату. Шпик остался ожидать на улице.

Секретарь, довольно молодой мужчина, разговаривал со мной по-русски:

– Я хотел бы получить разрешение посетить Москву в качестве пилота голландской торговой делегации. С 1929 года я – подданный Нидерландов, и меня хотят включить в состав делегации, так как я знаю русский язык.

Мой собеседник, похоже, не совсем меня понял:

– Я дам вам анкету, которую необходимо заполнить, – вежливо сказал он и назвал отдел, занимающийся подобными вопросами.

– Эти бумаги я мог бы получить и без вашего содействия, – ответил я и рассказал ему о моей службе в качестве военного летчика в русской авиации и о том, что происходило со мной после революции.

Наконец он понял цель моего прихода:

– Но отчего же вы не можете лететь?

– А вы думаете, что могу? – повторил я свой вопрос, глядя ему прямо в глаза.

– Не знаю. Почему бы и нет. Впрочем, подождите минутку.

Он оставил меня в комнате одного. Возвратившись через несколько минут, собеседник очевидно потерял былую уверенность.

Я переспросил его:

– Так вы полагаете, я могу отправиться в Россию?

Ответ прозвучал уже не столь твердо:

– Не знаю.

– Спасибо. Я все понял и более не буду вам надоедать.

Я не стал расспрашивать о причинах недоверия, которое испытывало ко мне его руководство. Для меня и так все стало ясно. Те, кто были внесены в черный список, должны были держаться подальше.

Когда я вышел на улицу, мой сопровождающий по-прежнему ждал меня неподалеку и проконтролировал, куда я отправлюсь дальше. Передвижения всех посетителей Посольства СССР находились под неусыпным контролем тайной полиции. И не только посольства! Когда мой друг однажды зашел в контору советского туристического агентства «Интурист», чтобы попросить рекламные буклеты, совершенно неожиданно рядом с ним вырос сотрудник службы наружного наблюдения, который все внимательно слушал и наблюдал. Буклеты были абсолютно безобидными!

Шло время, наступил 1938 год. Европейские авиалинии обеспечивали высокую загруженность рейсов на всех направлениях. При этом бесчисленное множество пассажиров покупало билеты только «в один конец». Наблюдался исход беженцев из Центральной Европы в Голландию и Англию. Первые ласточки. Они чувствовали приближавшуюся катастрофу. Между странами непрерывно сновали дипломаты. Кроме того, часто из одной столицы в другую летали бизнесмены. Судя по политической ситуации, перспективы для их предприятий выглядели безрадостно.

Немцы зачастили в Вену. В те дни я нередко разговаривал с австрийцами. С выражением беспомощности на лицах они сообщали: «Все идет неправильно. Хотя пока ничего не случилось, есть ощущение, что вот-вот что-то должно произойти. Повсюду немцы». Они оказались правы.

Воздействие Третьего рейха все яснее проявлялось и в Венгрии. Во время каждого визита в Будапешт я замечал, как увеличивается поток жалоб на засилье евреев. Кругом слышались хвалебные оды национал-социализму, якобы делавшему «добрые дела».

Рейсы из Праги в Роттердам были переполнены чешскими эмигрантами. Аналогичная ситуация наблюдалась и в лондонском аэропорту Кройдон, где в Англии задерживали еврейских беженцев, не имевших необходимых документов. Из-за этого людям приходилось по пять раз совершать перелеты между Нидерландами и Великобританией.

Напряжение в Европе нарастало, и люди с нетерпением ждали свежих газет с последними новостями. Уже началась война? Или пока еще все тихо и мирно?

И вот наступил день подписания Мюнхенского соглашения[78], которое было подготовлено на условиях, продиктованных Германией. Однако позиция Чемберлена, считавшего, что сейчас самое важное – избежать войны, звучала многообещающе. Весь мир охватило ощущение несказанного облегчения.

Сейчас, спустя много лет, после океана страданий и зверств, каждому ясно, какой страшной ошибкой были Мюнхен и Годесберг[79]. Но немногие из тех, кто сейчас говорит об этом, тогда говорили то же самое. В те дни повсюду звучало: «Нам удалось снять напряжение в отношениях с Германией, хоть и путем уступок диктатору!» Должен признаться, что, узнав о мирном соглашении, я тоже испытал радостные чувства, потому что ненавижу войну.

По всей Европе царила лихорадочная дипломатическая активность. Но основные события происходили не в воздухе, а на земле, где глав европейских государств все более энергично втягивал в себя бурный исторический водоворот.

Я разговаривал с людьми, которые регулярно встречались в Лондоне с Иоахимом фон Риббентропом, а порой и обедали с ним. Он рассказывал, что немецкий посол при Сент-Джеймсском дворе[80] вел себя крайне нагло и порой позволял себе различные бесцеремонные выходки, которые демонстрировали окружающим степень его невежества. Так, например, он часто умышленно опаздывал на важные встречи. Кроме того, дипломатический представитель Третьего рейха искренне предполагал, что может навязывать Англии свое мнение. Он ясно давал понять, что считает англичан тупым народом, и в своих действиях исходил из того, что Великобритания находится в зоне немецкого влияния.

Логическим завершением предшествующей цепочки событий стало отторжение Германией Судетской области у Чехословакии. В Праге, где я бывал регулярно, царили пораженческие настроения. Причиной пессимизма была позиция Англии и Франции в этом вопросе. Но люди не хотели верить в угрозу оккупации остальной части страны. Столицу наводняли самые дикие слухи: «Берлин нам ничего не сделает! Вчера прилетели сотни самолетов из России, и они продолжают прибывать!» Катастрофа в Судетах стала прологом настоящей трагедии. Чехословакия бесславно исчезла с карты Европы за одну ночь. Ее крайне невыгодное географическое положение сделало возможным вторжение врага с трех сторон[81]. Париж и Лондон призывали жителей не оказывать сопротивления, считая, что стремительная оккупация позволит избежать продолжительной войны, которая имела бы катастрофические последствия для чехов. Горожане Праги со слезами на глазах и скорбными лицами смотрели, как над собором Святого Вита развевается флаг со свастикой. «Нас продали! – говорили они сдавленными голосами. – Нас принуждают сдаться!»

Казалось, что мир ослеп. Даже после ошеломительных событий в Чехословакии европейцы продолжали твердить друг другу: «Войны не будет, все разговоры о войне – чушь».

Чемберлен, посчитав свою политику умиротворения агрессора ошибочной, ввел в стране воинскую повинность[82].

Не уверенное в том, что в случае возникновения проблем сможет рассчитывать на чью-либо поддержку, польское правительство стремилось продемонстрировать свою преданность Германии. Однако Варшава осознавала, что, скорее всего, станет следующей жертвой. Ни дружеские отношения с Берлином, ни ежегодные охотничьи визиты Геринга не могли гарантировать мир.

Естественно, немцы нашли повод для конфликта – это были Данциг[83] и так называемый «Польский коридор»[84]. Когда Польша, воспользовавшись дружбой с Германией, попыталась захватить часть бывшей территории Чехословакии[85], она не ожидала, что ей придется за это заплатить. Немецкие легионы легко разгромили польскую армию.

Я хорошо помню события сентября 1939 года. В воскресенье я с большим вниманием слушал радио. Как же отреагируют Париж и Лондон на этот неслыханный акт агрессии? Объявят ли они войну Гитлеру? Ведь они, как союзники, подписали гарантии помощи Польше![86]

И вот объявление войны состоялось! Лондон и Париж были вынуждены это сделать[87]. К тому же и Франция, и Англия понимали, что у них нет другого выбора, они сами были «на очереди». Идеи, провозглашенные Гитлером в книге «Майн Кампф», не оставляли сомнений в его агрессивных планах. Всем стало ясно, что заверения Гитлера об отсутствии у Берлина территориальных претензий к Европе были ложью.

Я сидел возле радиоприемника, и перед глазами вставали трагические картины Первой мировой войны. Неужели все страдания были забыты? Все, что с таким трудом восстанавливалось последние двадцать лет, вновь подлежало разрушению? Неужели неисчислимые сокровища Европы, ее прекрасные уголки, предназначенные для путешествий и наслаждений, должны были быть уничтожены?

Но, несмотря на объявление войны, никаких боевых действий не велось. Этот период назвали «Странной войной»[88]. Такого еще не было в истории. Внутри как «воюющих», так и не участвующих в войне стран все пришло в движение, однако за пределами их государственных границ почти ничего не происходило. Время от времени самолеты совершали налеты на противника. Эти нападения в сравнении с последующими массовыми воздушными атаками казались детской игрой. Несколько сброшенных бомб расценивались как целое событие.

Хотя тотальной войны не было, мы, летчики, осознавали, что в ближайшем будущем мир ждет немало испытаний. Международная лига авиаторов[89], члены которой понимали, какую смертельную опасность представляют военно-воздушные силы для мирного населения, предложила способ предотвратить войну с помощью авиации.

В резолюции конгресса, состоявшегося в Брюсселе, говорилось: «Необходимо сконцентрировать большое количество самолетов в Европе под международным контролем, создав силы, способные противостоять любому агрессору». Однако эти предложения остались незамеченными. Идея коллективной безопасности опередила свое время, и общество еще не осознавало насущной необходимости такого сдерживающего инструмента. Мир не достиг необходимой стадии развития.

В те дни центральные газеты лишь кратко комментировали подобные заявления, иногда с насмешкой. О конкретных планах, которые Международная лига авиаторов направила в Лигу Наций, вообще ничего не сообщалось.

Хочу подчеркнуть, что тогда существовали реальные возможности для создания международных сдерживающих сил, о которых шла речь. И это было необходимо! В повседневной жизни мы часто применяем жесткие меры принуждения к тем, кто не хочет следовать правилам. То же самое следует делать и в международных отношениях, разрабатывая подобные проекты в рамках Организации объединенных наций. Ведь в начальный период Второй мировой войны мощная воздушная группировка могла бы преградить путь агрессору.

Но вернемся к «Странной войне» 1939 года. Временами Нидерланды вздрагивали от страха, когда слышали о торпедировании одного из своих кораблей или о разразившемся шпионском скандале. Однако в целом новости об этой вялотекущей войне казались голландцам неинтересными. В стране одна за другой проводились призывные кампании, которые вызывали определенное напряжение в обществе. Всем казалось, что действия руководства абсолютно немотивированны. Никто не осознавал реальной опасности и не верил, что Голландия может оказаться втянутой в реальные боевые действия.

Однако для летчиков и тех, кто регулярно бывал за границей, пожар войны в Европе становился все более заметным. В сентябре 1939 года голландская гражданская авиация столкнулась с серьезными проблемами, усложнившими осуществление полетов. И все же было решено продолжать выполнение регулярных рейсов до тех пор, пока это позволят обстоятельства.

Воюющие стороны не чинили нам серьезных препятствий, но выдвинули жесткие требования к авиакомпаниям. Тем, кто отказывался их выполнять, угрожала смертельная опасность – по таким самолетам без промедления открывали огонь. Даже если все условия соблюдались, не было полной уверенности, что вернешься домой невредимым.

Все английское побережье объявили зоной, запретной для полетов. Над Ла-Маншем оставался лишь один свободный коридор, по которому разрешалось следовать самолетам гражданской авиации. Точку возле города Брайтон обозначили как единственное место входа в воздушное пространство Великобритании.

Экипаж «Пеликана» (слева направо): командир И.В. Смирнов, второй пилот П. Соер, механик Й.Х.М. Гросфельд и радист К.Г. ван Бекеринг; за ними самолет Fokker F.XX PH-AIZ „Zilvermeeuw” («Серебристая чайка»), построенный в единственном экземпляре для побития рекорда скорости перелета в Голландскую Ост-Индию. Из-за проблем с двигателями перед взлетом был заменен «Пеликаном». Декабрь 1933 г.

Иван Смирнов – герой только что триумфально завершившегося перелета на «Пеликане» – у постели больной жены в новогодние праздники. Конец декабря 1933 – начало января 1934 г.

Голландские машины, по-прежнему летавшие в большинство европейских столиц, перекрасили в оранжевый цвет, а на крылья и хвост нанесли четкие отличительные знаки. Но очень часто, несмотря на все предосторожности, при приближении французских, английских или немецких истребителей нас охватывало сильнейшее волнение, перераставшее в ужас. Опознают ли они самолет нейтральной страны? В те дни небо представляло опасность даже для пассажирских самолетов нейтральных государств, строго соблюдавших все предписания.

Так, например, однажды произошло с машиной KLM, направлявшейся в Скандинавию. Над Северным морем ее обстрелял немецкий истребитель. Пулеметная очередь прошила фюзеляж. После посадки в шведском городе Мальме одного из пассажиров вынесли из самолета бездыханным.

Наиболее сложным для нас в новых условиях оказалось осуществление регулярных рейсов в Голландскую Индию. Ранее мы обычно следовали в Афины или Неаполь, где совершали первую посадку на долгом пути в Батавию. Но теперь по обоим берегам Рейна выросли мощные фортификационные укрепления Западного вала[90] и линии Мажино[91]. В этой связи самолетам, в том числе нейтральных стран, пришлось исключить данный отрезок пути. Официальным начальным пунктом маршрута в Батавию стал Неаполь. Таким образом, команде и пассажирам, желавшим сесть на рейс в Голландскую Индию, следовало сначала через Берлин или Париж каким-либо транспортом добраться в Италию.

Для тех, кто большую часть жизни провел в небе, путешествие на поезде может показаться не самым приятным опытом. Особенно если это было в военное время, когда поездки становились еще сложнее.

Наша команда, состоящая из командира экипажа, пяти членов команды, пассажиров и почтового груза, отправлялась из Амстердама по железной дороге. Командир отвечал за все: оплачивал счета в отелях, заботился о комфорте пассажиров и общался с иностранными представителями.

Поездка была долгой и утомительной. На границе нас бесконечно проверяли, так как в то время въезд в любую страну сопровождался жестким контролем. Каждый из нас вызывал подозрения. Наконец поезд прибыл в Берлин. Это было очень поздно.

В Берлине, где действовали строгие предписания, нам предстояло провести первую ночь. Вся группа отправилась в заранее забронированный отель. Такси нигде не было, поэтому нам пришлось идти пешком по темным улицам. В отеле те, кто проголодался, вызывали официанта. Его первый вопрос был: «Боны?» У нас их не было, но мы были готовы заплатить любую сумму, лишь бы поесть. Официант понимающе кивал и обещал что-нибудь придумать: «Яйца с ветчиной? Или бифштекс?» Он исчезал, и мы долго ждали. Наконец он возвращался: «Сожалею, но кухня уже закрыта». Сервис оставался безупречным, но кухня всегда была закрыта. Если нам все же приносили еду, то очень скудную.

Далее мы отправлялись в Мюнхен. В вагоне рядом с нами всегда находился разговорчивый немец, который приставал с расспросами о Голландии и часто знал конечную цель нашего путешествия. Он крутился возле нас полчаса, пока поезд стоял на вокзале, ожидая отправления. Этот спектакль повторялся каждый раз.

Однажды я зашел в станционный ресторан в поисках съестного. Услышав мой вопрос, толстый немец посмотрел мне прямо в глаза: «Ветчина? Мы здесь забыли, как она выглядит!»

Мы становились зрителями хорошо подготовленного спектакля, который национал-социалисты пытались разыграть перед нами. Ложь сразу бросалась в глаза. Например, на берлинском вокзале все еще висели расклеенные сообщения о том, что «скорый поезд из Варшавы приходит точно по расписанию». Создавалось впечатление, что после недавнего нападения на Польшу сообщение с Варшавой восстановлено и действует безукоризненно.

Командиру экипажа приходилось также отвечать за дипломатическую почту. Это было очень важное поручение! При этих словах необходимо было сделать серьезное лицо и с уважением снять фуражку. Дипломатическая почта! Это серьезнее, чем тысячи пассажиров и тысячи членов команды вместе взятые! Командир лично доставлял чемоданы в Рим или Гаагу, а в его инструкциях указывалось, что он не может ни на минуту оставить груз без присмотра. Ночью полагалось запирать почту в сейфе отеля, а еще лучше – прятать ее под матрац собственной кровати. Однажды я ехал поездом из Неаполя в Нидерланды, и мне пришлось остановиться на ночь в Кельне. Весь день я ни на минуту не выпускал из рук надоевший чемодан. Вшестером мы отправились в уютный ресторан. Выпили пива. Потом немного перекусили и опять выпили. В конце концов я с пятью приятелями перебрался в ночной бар неподалеку от нашего отеля. Друзья подшучивали над моим чемоданом. Когда около двух часов ночи мы возвратились в гостиницу, я вдруг обнаружил, что дипломатической почты при мне нет! Я страшно испугался. Никогда в жизни я еще не испытывал такого ужаса. Мои товарищи поняли меня без слов, и мы вместе побежали обратно. По дороге я представлял себе картины одну страшнее другой. Конечно, чемодан со всем содержимым уже попал в лапы гестапо! Об этом уже предупредили Берлин! Кто знает, какие политические сложности ожидают теперь Нидерланды? Я даже не осмеливался представить, что станет со мной, если я явлюсь без диппочты. Вихрем мы влетели в бар. Под столом спокойно стоял мой злополучный, такой дорогой чемоданчик!

Швейцария – вторая остановка на пути в Неаполь. Покинув Германию, где всех крестьян поставили под ружье, и поля казались опустевшими, мы попадали в райское изобилие. После мрачной, печальной страны здесь повсюду горел яркий свет; на прилавках – еда и товары; в отеле – хрустящие простыни и покой. Подлинный оазис!

Переход через следующую границу оказался немного проще, и разница между соседними государствами уже не казалась такой разительной. Тем не менее мы столкнулись с теми же трудностями: контролеры, многочасовое ожидание, проблемы с валютой, подозрения в политической неблагонадежности и попытки выявить спекулянтов.

Меня всегда удивляли надежды пограничников на то, что они смогут добиться успеха с помощью опросов и досмотров. На мой взгляд, они были слишком оптимистичны. За свою жизнь я часто пересекал границы и убедился, что в большинстве случаев преимущество на стороне того, кто проявляет инициативу. Я неоднократно становился свидетелем того, как путешественники успешно использовали принцип «лучшая защита – это нападение».

Некоторые из этих историй были настолько интересными, что я хотел бы рассказать о них подробнее.

Однажды, когда я ехал из Германии в Нидерланды, в нашем купе оказались двое голландских торговцев. При пересечении границы пограничники спросили их, сколько марок они везут.

Один из торговцев ответил: «Двадцать пять».

Другой сказал: «Тридцать».

Немец потребовал предъявить деньги.

В то время максимально разрешенная сумма для провоза из Германии в Нидерланды составляла двадцать марок. Начался спор, который вскоре перерос в серьезный скандал. Обе стороны нападали друг на друга с грубыми обвинениями, не стесняясь в выражениях, произносимых на ужасном диалекте. Голландцы не пытались сдерживаться. Белые от ярости, они в конце концов швырнули деньги в лицо таможеннику.

– Получи! – кричали они.

Поезд тронулся дальше. Выражения лиц моих попутчиков немедленно изменились. С трудом переведя дух, торговцы удовлетворенно хмыкнули:

– Опять сработало!

Оказалось, что, разыграв эту комедию, мои соседи по купе смогли сберечь от досмотра и конфискации очень крупную сумму денег. Они показали мне без малого семьдесят пять тысяч рейхсмарок!

Однажды я стал свидетелем того, как в один из банков Роттердама вбежал еврей-эмигрант из Германии и попросил ключ от сейфа. Он хотел засунуть в сейф старую грязную табличку с автомобильным номером. Служащий, удивившись, ответил, что банковские ячейки не предназначены для таких вещей. Все крайне изумились, когда стало ясно, что табличка сделана из платины.

Такое случалось нередко. Фантазия тех, кто пытался сберечь свою собственность или заработать на спекуляциях, неисчерпаема. При пересечении границ деньги прятали в автомобильных покрышках, а бриллианты – в бензобаках или моторном масле, заполняющем поддон картера автомобильного двигателя. Что-то пограничникам все же удавалось обнаружить, но многое успешно просачивалось сквозь воображаемые и так строго охраняемые линии.

Перед войной одна немецкая фабрика регулярно посылала крупные партии авторучек в нашу страну. Однажды нидерландская почтовая компания ПТТ решила их внимательно осмотреть. Несколько ручек раскрутили, и оказалось, что в каждой из них спрятано по купюре в двадцать марок! Единственной претензией, которую по голландским законам можно было предъявить отправителю, – нарушение почтовых тарифов.

Авиаторы часто оказываются замешанными в правонарушениях, связанных с контрабандой. Но это не изобретение сегодняшнего дня, после Первой мировой войны эта проблема стояла так же остро, особенно когда гитлеровский режим ввел в Германии штрафные экономические правила, сковывавшие перемещение денежных средств. Именно в тех условиях стал возможен такой случай.

К бельгийскому авиамеханику, сидевшему в Брюсселе за кружкой пива, обратились двое мужчин с понятным для любого человека вопросом: «Не хотел бы ты немного заработать?» Механик не стал возражать и без лишних вопросов принял заказ. Когда он ночным почтовым рейсом прилетел из Брюсселя в Кельн, ему следовало сходить по указанному адресу и получить чемодан. Вернувшись в Бельгию, он передал этот чемодан тем двоим господам, за что тут же получил пятьдесят тысяч рейхсмарок. И это лишь десять процентов от содержимого чемодана, в котором находилось полмиллиона! На следующий день внезапно разбогатевший механик уволился с работы.

В начале войны один летчик, который летал по маршруту Бристоль – Лиссабон, столкнулся с трудностями. На обратном пути из Португалии его тщательно досмотрели на британской таможне, и оказалось, что на каждой руке у него надето несколько наручных часов. Это был серьезный инцидент.

В то время к контрабанде стали относиться как к опасному, но прибыльному спорту. Однако нельзя рассматривать этот преступный бизнес как развлечение, особенно в период послевоенного восстановления, когда к валюте нужно относиться с таким же вниманием, как врач к пациенту.

Но вернемся к нашему путешествию в Голландскую Индию.

Когда мы пересекали итальянскую границу, у всех нас возникало раздражение. Но в прекрасном электропоезде, следующем по маршруту Милан – Рим, это чувство быстро рассеивалось. Во время поездки голландцы пытались понять, что думает среднестатистический итальянец о военном конфликте в Европе. Никто не знал, как Италия будет вести себя в ближайшем будущем.

Мы пришли к выводу, что существует два типа итальянцев: одни постоянно жаловались и ныли, а другие, наоборот, раздували щеки и выкрикивали фашистские лозунги. Пристрастия сторонников фашизма отражались в огромных надписях на стенах: «Да здравствует Дуче!»

Когда мы добрались до Неаполя, где нас ждал готовый к вылету Дуглас, экипаж выглядел очень уставшим. Измученная команда летчиков собиралась вылететь в Голландскую Индию! Было очевидно, что такую практику нужно срочно прекращать. Поэтому руководство KLM сократило количество переездов из Амстердама в Неаполь. Один экипаж уезжал в Италию на три – три с половиной месяца, совершал три рейса подряд, отдыхал на итальянской территории и только после этого возвращался на родину.

В те дни моя жена болела, и мы решили, что она поедет со мной в Неаполь, когда я отправлюсь в «тройной рейс». Мы хотели, чтобы Марго набралась сил под лучами итальянского солнца. Мы выехали на поезде из Амстердама 16 марта 1940 года. Тогда мы еще не знали, что вновь вернемся на голландскую землю лишь через шесть лет.

Мы с женой на время обосновались в Италии. Я уже выполнил свой первый рейс и вернулся, точно следуя графику движения. Следующий полет был для меня особенным – я отправлялся в Ост-Индию в пятидесятый раз.

Первую неделю мая я провел в Бандунге, где ощущалась странная нервозность. Позже мой друг, инспектор полиции, поделился со мной сенсационными сведениями. Оказывается, к маю 1940 года была завершена полная мобилизация полицейских сил Ост-Индии. Они были приведены в полную боевую готовность, чтобы по первому сигналу осуществить массовые аресты находившихся там немцев. Операции по захвату нацистов были тщательно разработаны и неоднократно отрепетированы.

Зачем это делалось? Без сомнения, для предотвращения надвигавшейся угрозы. Все давно понимали, зачем в Голландскую Индию массово съезжались немцы. Замысел Зарубежной организации национал-социалистов[92] стал известен. Речь шла о подготовке переворота. Существовал план, согласно которому при поступлении сигнала из Берлина нацистам предписывалось взять генерал-губернатора и всех членов правительства в заложники. Организаторы коварного нападения лишь ожидали очередного мероприятия, куда оказались бы приглашены и жертвы, и исполнители, например, крупного совещания или званого обеда. Однако гитлеровское вторжение в Нидерланды произошло на двадцать четыре часа раньше, чем ожидалось. При этом правительство Голландской Индии успело заблаговременно получить предупреждение – из метрополии передали кодовое слово «Берлин».

Полиция внезапно ворвалась в здание Зарубежной организации национал-социалистов в Бандунге. Во всех крупных городах арестовали лиц, подозреваемых в подготовке переворота. Местные жители, возмущенные нападением на Нидерланды, разгромили здание, принадлежавшее немцам. По всему городу прошли обыски, в ходе которых обнаружили большое количество оружия и ручных гранат.

Для меня известие о вторжении в Нидерланды означало только одно – теперь Италия вступит в войну. Не теряя времени, я отправил жене телеграмму, в которой просил ее как можно быстрее, на ближайшем самолете или корабле, уехать в Каир. Она не послушала моего совета. Ей все еще казалось, что оставаться в Неаполе совершенно безопасно. Италия колебалась, не решаясь принять окончательное решение. Эти сомнения позволили мне завершить мой пятидесятый рейс в Батавию, вылетев по обратному маршруту. Такое решение приняла дирекция Королевской авиакомпании Нидерландской Индии. Теперь всеми делами KLM распоряжалась именно она. О передаче KNILM всех функций KLM сообщили из Амстердама по телефону.

У голландцев, находившихся в то время в Ост-Индии, наблюдался высокий душевный подъем. Ведь их родную страну оккупировали чужеземные захватчики! Однако небо Дальнего Востока тоже начало затягивать зловещее темное облако, к вступлению в войну готовилась Япония, а Сиам заявил о своих прояпонских симпатиях.

Слушая радиосообщения по пути в Италию, мы спорили, где же будет находиться конечный пункт нашего маршрута. Не исключалось, что в итоге мы окажемся в Лондоне. Тогда авиарейсов Лондон – Батавия еще не существовало, говорили только об отдаленных планах по организации подобной линии, которая стала бы самой длинной в мире. Прибыв в Неаполь, мы не получили никаких инструкций. Придется ли возвращаться в Ост-Индию? Или мы все же отправимся в Лондон?

На какое-то время мне удалось отвлечься от всех проблем. Сотрудники KLM, учитывая исторический характер полета (это был, в конце концов, мой пятидесятый, юбилейный полет!), организовали совместный выезд на остров Капри. Незабываемый для меня день! Как я любил этот остров! Я выпил там столько эспрессо в маленьких ресторанчиках! И еще больше кьянти! Кстати, на южном побережье Капри находилась вилла семейства Крупп, немецких оружейных магнатов. После Первой мировой войны итальянцы до основания разрушили их дом, вылив свою злость на уже поверженного врага.

Наконец из нашего представительства пришло распоряжение. Нам предстояло возвращаться в Батавию.

К тому времени все виды транспорта, особенно авиационный, были перегружены из-за потока беженцев, направлявшихся из Европы в Азию. Многие голландцы, которые смогли покинуть оккупированную немцами родину, нашли временное убежище в Италии и Швейцарии. Теперь они стремились покинуть Европу, опасаясь, что нейтральные страны могут присоединиться к войне.

Мой самолет, рассчитанный на двенадцать посадочных мест, должен был перевезти восемнадцать пассажиров, превысив разрешенную норму. Я понимал, что Италия скоро поддержит Гитлера, и решил взять с собой в полет свою жену. Однако представитель KLM отказал мне, утверждая, что в самолете нет свободных мест и это противоречит правилам. Его ответ поразил меня: разве шесть пассажиров сверх нормы не являются нарушением правил?

Я был непреклонен и заявил, что не отправлюсь в полет без жены. До сих пор я считаю, что поступил правильно. Если бы я оставил ее тогда в Италии, мы, возможно, не увиделись бы долгие годы, и одному Богу известно, что могло произойти за это время.

Моя жена полетела со мной. Этот рейс был необыкновенным и, вероятно, самым приятным из всех, которые мне приходилось выполнять. Между большими креслами, установленными в самолете, мы разместили множество садовых стульев. Оказалось, что большинство пассажиров – голландские девушки в возрасте от шестнадцати до девятнадцати лет, выпускницы швейцарских пансионов, вызванные домой в Ост-Индию своими напуганными родителями. Хотя эти юные дамы уже вышли из детского возраста, они по-детски восторженно реагировали на все, что происходило в пути. Они считали, что полет – это чудесный сон, а посадка – удивительное приключение. Одна за другой они появлялись в кабине, рассматривали приборную панель и задавали забавные вопросы:

– А если все моторы неожиданно заглохнут, что вы будете делать?

Мне ничего не оставалось, как отвечать:

– Выйду, починю и вернусь обратно.

Эти девочки не осознавали, что в мире происходит страшная трагедия.

Моя жена создала на борту очень уютную атмосферу. Она по-матерински опекала всю компанию, готовила чай и раздавала бутерброды, которых за день уходило сотни полторы. Редко обстановка в салоне оставалась столь эмоциональной и живой в течение всего рейса.

В нашем самолете также находился голландский дипломат, который не пожелал передать свои документы пилоту, сразу же выйдя из общей массы пассажиров. Давал ли его паспорт преимущество? Не уверен. Во всяком случае, я, имея на руках всю пачку документов моих пассажиров, проходил административные инстанции намного быстрее дипломата. Моя задача заключалась в экономии времени. Ему же приходилось все официальные шаги делать самому, а это оказалось непросто. Мы уже закусывали, а у него все еще проверяли бумаги и печати. После Каира он наконец сдался и вежливо попросил меня взять его паспорт под мою ответственность. Он объяснил, что боялся выпускать из рук свои документы, так как для него потеря диппаспорта равносильна катастрофе.

Мы прибыли в Джодхпур, где все плавилось от жары. Ночь мы провели на плоской крыше отеля, посчитав, что это единственное место, где можно было вытерпеть духоту. Так как нам предстояло вылететь ранним утром, всем следовало отправиться на отдых не очень поздно. Но девушки и молодые члены экипажа захотели полюбоваться вечерним городом и луной. Пришлось в приказном порядке загонять всех в постели. Однако не прошло и пяти минут, как кто-то начал изображать привидение, девчонки засмеялись, а потом долго возились и хихикали. Некоторые, самые упорные, все же отправились смотреть на луну.

Несколько попутчиц покинуло нас в Медане, остальные оставались на борту вплоть до прибытия в Батавию, куда мы прилетели в первую неделю июня 1940 года. Это был последний рейс KLM из Европы. Через неделю Италия предательски напала на Францию[93]. Франция сдалась. Первая фаза войны завершилась тем, что Гитлер захватил значительную часть Европы[94].

Англия осталась в полном одиночестве. А вот у Германии появилось много сторонников в различных уголках Британской империи. Серьезная угроза нависла над одним из важных центров Королевства – начался поход Третьего рейха в Египет. Первым шагом стала изоляция Суэцкого канала. Кроме того, немцы планировали привести в движение Аравию, Палестину и Иран. Намечался удар в сторону границ Британской Индии[95] вдоль Черного моря через Кавказ. А на Дальнем Востоке готовилась вступить в войну японская армия. К сожалению, прогнозы выглядели неутешительно.

В небе над Англией обстановка также была напряженной. Уже погибли сотни молодых пилотов Королевских военно-воздушных сил, но угроза не ослабевала. Развернулась так называемая «Битва за Британию»[96], и пока не было оснований говорить о том, что Лондон однозначно одержит в ней победу.

Когда напряжение достигло своего пика, в Палате общин британского парламента даже проводились тайные заседания, на которых обсуждался поиск компромисса в отношениях с Берлином. Однако Уинстону Черчиллю всегда удавалось сохранять контроль над ситуацией и направлять итоговые решения депутатов в правильное русло.

Одновременно был нанесен удар по странам Северной Африки, Ближнего и Среднего Востока, которые входили в сферу британских интересов[97]. В Египте страх перед вторжением оккупантов постепенно перерастал в панику, несмотря на то, что Лондон регулярно отправлял туда подкрепления. Английские и американские предприниматели искали любую возможность, чтобы эвакуироваться из Египта в Британскую Индию. Были введены дополнительные рейсы воздушного и морского транспорта, но даже они не могли справиться с возросшим потоком беженцев. Компания KNILM немедленно предложила свою помощь. Мы открыли новую линию в палестинский город Лидда, чтобы обеспечить доставку пассажиров в Британскую Индию. Все самолеты уходили перегруженными. За короткий срок я выполнил множество рейсов между Лиддой и Карачи. По моим подсчетам, за двадцать дней у меня суммарно набралось более ста восьмидесяти летных часов, что составляло примерно девять часов в день.

Временами над Хайфой и Тель-Авивом появлялись итальянские бомбардировщики. Поскольку их ближайшая авиабаза располагалась на острове Родос, им приходилось совершать дальние перелеты без возможности загрузить большое количество бомб. Поэтому результаты налетов не приносили значительных разрушений. Конечно, это расстраивало итальянцев, ведь Хайфа имела большое стратегическое значение, сюда из Мосула тянулся мощный нефтепровод. Регулярно пролетая над сирийской пустыней, я наблюдал за его строительством. Это был грандиозный проект! Работы не прекращались в любую погоду. Расстояние от Мосула до Хайфы составляло около 1000 километров, перепад высот – 800–900 метров. Трубы дважды пересекали горный хребет, а проходя через Иордан, опускались ниже уровня моря. К началу войны строительство нефтепровода было полностью завершено. Линия труб, стрелой пересекая безжизненную, безводную местность, уходила в бесконечную даль. В пустыне построили заправочные станции, на которых в полном одиночестве жили и работали представители Западных стран. Заправки делились по национальной принадлежности: голландские, английские, американские, французские. Разумеется, чтобы люди могли жить в таких удаленных местах, следовало создать достаточный запас воды. Пришлось пробурить скважины глубиной 1000–1300 метров. Компании поддерживали связь со своими станциями, например, туда периодически летал кассир, чтобы выдать сотрудникам заработную плату. Если банды арабских фанатиков повреждали трубу, для ее ремонта по воздуху высылали аварийную бригаду, вызванную по рации.

Мне посчастливилось побывать в Иерусалиме. В своих поездках я часто останавливался в комфортабельном отеле «Король Давид», который, как известно, в 1946 году стал местом расположения британского штаба. К сожалению, позже этот отель был почти полностью разрушен.

Я был поражен тем, как активно эксплуатировалась легенда о Христе в этом городе. Царившая в нем атмосфера жажды наживы показалась мне неприятной. Политическая обстановка в Иерусалиме, который живет туризмом, оставляла желать лучшего. Здесь регулярно происходили столкновения между евреями и арабами. Кроме того, нацистские пропагандисты активно работали с местным населением, стремясь ослабить влияние противника в таком стратегически важном регионе, как Палестина. Однако их усилия не принесли желаемых результатов.

В Ираке, расположенном неподалеку от Палестины, также появились зоны влияния Третьего рейха. В отелях Багдада останавливалось все больше «туристов» с немецкими паспортами. Чем успешнее немцы вели войну, тем более грубым и наглым становилось их поведение за границей. Вскоре они открыто стали заниматься пропагандой в Ираке, несмотря на значительный авторитет англичан в этой стране.

Я уже упоминал, что из Египта начали убегать предприниматели союзнических стран. Я вывозил этих пассажиров регулярными рейсами из Тель-Авива в Батавию и Британскую Индию. Однако вскоре усилился и обратный поток пассажиров.

Сначала Роммель[98] захватил с таким трудом отвоеванные англичанами земли[99], и его Африканский корпус в неудержимом порыве двинулся на восток. Во фронтовых сводках вновь замелькали названия Бенгази, Тобрук, Эс-Саллум[100]… Сложилась ужасная ситуация. Но тут произошло то, что называют чудом Эль-Аламейна[101]. Монтгомери[102] выиграл битву с Роммелем! Вновь хлынул поток людей, возвращавшихся из дальних стран. Порой у некоторых пассажиров не было с собой ничего, кроме мешочка драгоценных камней или пары чемоданов, до краев набитых акциями. Ридикюли отдельных дам заполняли золотые украшения.

Тем временем итальянцы начали бомбить сооружения на территории Итальянского Сомали[103], которое к этому моменту успело перейти в руки англичан. Это нападение имело скорее психологический, нежели военный характер. Учитывая огромное расстояние от авиабазы до цели, не было и речи о серьезных операциях. При таких условиях самолеты могли нанести объектам лишь незначительные разрушения.

Пока итальянцы завязли в Сомали, англичане совершили прыжок из Британской Индии в Бахрейн, где разместили маленький аэродром, а также прочно закрепились на востоке Аравийского полуострова. Процесс проникновения Лондона на побережье Персидского залива начался задолго до начала войны. Путем умелых переговоров и подкупа, задобрив многочисленных местных шейхов, имевших большую власть в Аравии и никогда не возвращавшихся с пустыми руками после переговоров с англичанами, британцы шаг за шагом приобретали собственность в регионе.

Об истории Бахрейна, маленького островка в Персидском заливе недалеко от Аравийского побережья, мы знали очень мало. Когда-то на этом острове жили ловцы жемчуга, получавшие хорошую прибыль от своего товара. Но с появлением на рынке дешевого японского искусственного жемчуга они, не выдержав конкуренции, постепенно обеднели. Появление здесь нефтеперерабатывающих комбинатов вернуло местное население к жизни, превратив их в рабочих. Мне рассказывали, что английские летчики в то время отдыхали в Шардже, жалком и убогом местечке на побережье, усеянном деревушками, где основной пищей являлась рыба и почти никогда не было дождей. В каждой деревне правил собственный шейх, и все царьки регулярно воевали друг с другом. Вспоминая этот край, пилоты описывали дикий, угнетающий ландшафт с голыми древними черными скалами, где на небольших клочках земли тут и там разбросаны домики.

Об одной из самых восточных частей Аравии – районе Омана – ходила пикантная легенда. Никто точно не знал, откуда она взялась, но каждый летчик слышал строгое предупреждение: никогда и ни при каких обстоятельствах не совершать посадку в этих местах.

Говорили, что у местного правителя было много незамужних дочерей. Рассказывали, что один из первых авиаторов, пролетавших над Оманом, приземлился и попал в плен к шейху. Его заставили жениться на одной из дочерей, пригрозив кастрацией в случае отказа. Правда это или нет – неизвестно.

Однако в Аравии часто происходили неожиданные и неприятные события. Например, сотрудник аэропорта в Шардже построил бассейн, чтобы можно было освежиться утром и вечером. Однажды, когда он плавал в воде, мимо просвистела пуля. Ему пришлось бежать абсолютно голым.

Но я немного отвлекся от событий, которые мне довелось наблюдать во время моих полетов из Батавии на Ближний Восток.

Гитлеровские агенты стремились поставить Ирак на службу немецким интересам. Чтобы ослабить британское влияние в этой нефтяной державе, они спровоцировали военный переворот. Повстанцы неоднократно пытались бомбить британские аэродромы в районе Багдада, хотя хорошие самолеты находились на других базах, а там были только пара устаревших английских машин и несколько учебных летательных аппаратов.

По пути из Индии в Лидду мне пришлось приземлиться в Багдаде как раз в первый день иракской революции. Как только я вышел из кабины, ко мне подбежал представитель компании KLM. Он умолял меня как можно быстрее заправить машину и улетать. По его словам, в стране только что произошел переворот, и никто не знал, что задумали повстанцы.

Мы работали как заведенные, с лихорадочной скоростью заливая топливные баки. Наконец пассажиры и команда поднялись на борт, двери были закрыты, трап убран, моторы заведены, и самолет покатился по аэродрому. Я прибавил газ, и легкое гудение перешло в рокот.

И тут на летное поле на полном ходу выскочило несколько грузовиков с вооруженными солдатами. Мне показалось, что они готовы преградить мне дорогу, чтобы остановить самолет. Но, вероятно, они посчитали этот маневр слишком рискованным. Солдаты разъяренно махали руками и оружием, требуя прервать взлет. Не обращая на это внимания, я развернулся по ветру и поднял самолет в воздух. В нас стреляли, но, к счастью, промахнулись.

Когда мы уже находились на некотором расстоянии, повстанцы решили посадить нас на землю, используя хитрые уловки. По радиосвязи я получил приказ немедленно возвратиться в Багдад. Меня увещевали от имени дирекции моей авиакомпании, ссылаясь на какие-то имена. Но я не отреагировал.

После переворота Багдад исключили из числа наших промежуточных аэродромов. Однако повстанцы попытались «испытать меня на прочность» еще раз. Когда мы на обратном пути оказались вблизи Багдада, я вновь получил с земли приказ приземлиться. Мы удивились: неужели эти люди так уверены в нашей доверчивости?

Решив немного подыграть, я попросил своего радиста сообщить о готовности совершить посадку и поинтересоваться данными о метеоусловиях в аэропорту. Нам категорически отказали в прогнозе, ответив, что это секретная информация. Я все равно не смог бы там приземлиться, так как находился в центре сильной песчаной бури. «Отправляюсь в Басру», – ответил я. Диспетчеры на земле пришли в ярость и вновь потребовали немедленной посадки в Багдаде, перейдя от приказов к угрозам. Это походило на дешевую оперетку.

Восставшие продержались у власти недолго, несмотря на то, что англичане располагали здесь весьма ограниченным количеством войск. Позже я опять встретился с багдадским представителем KLM. Он сказал, что нам очень повезло, что мы успели улизнуть из взбунтовавшегося Ирака. Его самого революционеры бросили в тюрьму. Другие иностранцы прятались в помещениях посольств разных стран. Без сомнения, все находившиеся в нашем самолете были бы арестованы. Думаю, в первую очередь посадили бы за решетку пилота Смирнова, известного своими проанглийскими симпатиями.

Конечно, теперь, когда все уже далеко позади, я могу с улыбкой вспоминать революцию в Ираке.

После отъезда из Нидерландов и Италии мы с женой обосновались в Бандунге. Наш дом располагался на возвышенности, откуда открывался захватывающий вид на город и его окрестности.

Неутешительные новости из Амстердама способствовали подъему национального самосознания жителей Голландской Индии. Их решимость подкреплялась слухами о японских и немецких планах в отношении Тихоокеанского региона. Даже самый наивный человек мог заметить, что намерения этих стран не были миролюбивыми.

Все события Второй мировой войны на азиатском театре боевых действий разворачивались прямо перед моими глазами. Правительство Ост-Индии прилагало все усилия, чтобы не допустить втягивания нидерландских владений в конфликт. В составе голландских армейских и летных подразделений, дислоцированных на территории колонии, можно было встретить представителей НСБ[104]. Однако их взгляды не пользовались здесь особой популярностью, поэтому их присутствие не вызывало серьезного беспокойства.

Серьезную опасность представляли японские шпионы. Чтобы положить конец их деятельности, на островах началась организованная охота. Правительство, без сомнения, достигло немалых успехов в этой области. Было обнаружено, что почти в каждом стратегически важном пункте действовали японские разведчики, скрывавшиеся под видом обычных фотографов, парикмахеров или лавочников. Например, фотографы часто использовали дешевый, но не менее эффективный способ шпионажа. Проявляя пленки граждан, они всего лишь делали себе копию с каждого снимка, на заднем плане которого оказывался объект, представлявший интерес для Токио.

В Батавии состоялись переговоры между Японией и Нидерландской Индией. Токио, стремясь приобрести нефть, отчаянно пыталось угрозами достичь своей цели[105]. Одним из важнейших пунктов, обсуждавшихся на переговорах, была транспортировка нефти. Голландцы твердо настаивали на том, чтобы Япония сама решала вопрос доставки. Все знали, что у Токио не было танкеров, и это требование делало сделку невозможной. Англия и Америка требовали, чтобы Ост-Индия не прибегала к различным уловкам, а прямо отказала Токио. Каждый отчетливо понимал, для каких целей требовалась эта нефть. Переговоры закончились для японцев неудачей, и раздраженные члены делегации отправились обратно.

Иван Смирнов, командир экипажа Fokker F.XVIII PHAIQ „Kwartel” («Перепел»), у борта своего самолета. Апрель 1934 г.

За кулисами этих встреч происходило нечто иное. Японская делегация, прибывшая в Батавию, насчитывала не менее трехсот человек. Вскоре члены этой делегации разбрелись по всей Яве. Их встречали не только в городах Бандунг или Гарут, но и в маленьких загородных отелях и даже далеко в горах. Голландцы неоднократно обнаруживали, что японские туристы с пристальным вниманием изучали, например, аэродромы. При этом японцы возмущались, если местные власти пытались пресекать подобное любопытство.

Почти все представители Страны восходящего солнца прибыли на переговоры в Батавию рейсами KLM. А так как официальным лицам во время такого рейса глаза не завяжешь, они имели возможность прекрасно изучить остров Суматра с воздуха.

Об одном рейсе у меня остались неприятные воспоминания. На пути из Батавии в Палембанг мое внимание неожиданно привлек японец, который с интересом высматривал что-то в иллюминатор и спешно делал пометки. Я также заметил, как этот же пассажир записывал что-то, стоя у расписания полетов KLM на аэродроме в Палембанге. Мне показалось, что он зарисовывал план аэродрома. Заметив, как японец положил бумагу в правый карман своего пиджака, я решил, что пора действовать. Когда мы после промежуточной посадки в Палембанге вновь поднялись в небо и направились в Медан, я послал телеграмму в уголовную полицию этого города с просьбой прислать на аэродром агентов. Разумеется, нас встретили. «Где тот господин, о котором шла речь?» – спросили меня. Я незаметно указал на японца и пояснил, что бумага, которую необходимо изъять, лежит у него в правом кармане пиджака. Сотрудники полиции корректно попросили подозрительного пассажира проследовать за ними в отдельную комнату для более детального досмотра. Через пять минут меня тоже пригласили войти. «Это именно тот человек и та бумага, о которой вы говорили?» Я подтвердил. Мне показали изъятый лист с нацарапанной на ней беспомощными каракулями аббревиатурой KLM и ее расшифровкой на нидерландском языке – «Королевская воздухоплавательная компания». Оказалось, японца заинтересовала надпись на фюзеляже самолета, продублированная также на табличках аэродрома и, разумеется, на стенде с расписанием полетов. Японец не стал выражать протестов и совершенно не рассердился. Он даже улыбался: «У нас дома такое тоже случается». Его слова несколько разрядили ситуацию. Он спокойно возвратился к ожидавшим его пассажирам. Полицейские горячо поблагодарили меня за проявленную бдительность. По их мнению, этот человек вполне мог оказаться настоящим шпионом. Мне же было неприятно осознавать, что я перегнул палку, проявив излишнюю подозрительность.

Через несколько дней прозвучала шокирующая новость: всем японцам было приказано немедленно покинуть территорию Нидерландской Индии. Это событие означало только одно – напряженность в регионе достигла критического уровня.

Японцы, желавшие уехать, могли взять с собой только ручную кладь. Правительство ввело строгие ограничения на вывоз валюты, а у беженцев конфисковали крупные магазины и предприятия. Исход иностранцев стал одним из главных вопросов, волновавших тогда наше общество. За долгие годы в Нидерландской Индии обосновались тысячи японцев, и для их депортации потребовалось провести огромную организационную работу.

В то же время правительство активно работало над планами обороны, шла всеобщая мобилизация. Я предложил свои услуги государству, и меня направили в распоряжение генерала Ван Ойена[106]. Вскоре я получил приказ явиться на авиабазу Андир, расположенную недалеко от Бандунга, для участия в тренировочных полетах на бомбардировщиках. Там меня переодели в форму капитана запаса Ост-индийских военно-воздушных сил.

Я не думал, что когда-нибудь снова окажусь на военной службе, но судьба вновь привела меня на эту дорогу. В то раннее утро, стоя на летном поле в Андире в тропическом обмундировании, я не мог отделаться от этих мыслей. На боку у меня висела большая сабля, а два пальца правой руки лежали на винте самолета. В ослепительном свете восходящего солнца офицеры ВВС Нидерландской Индии принимали присягу. Я, бывший офицер Российской империи и Королевских ВВС Великобритании, с торжественной серьезностью клялся в верности королеве Нидерландов – правительнице моей новой родины. С этого момента я официально стал офицером запаса. Солдаты, чеканя шаг, проходили мимо нас парадным маршем, отдавая честь.

Затем меня направили на курсы подготовки, которые состояли из двух этапов по четырнадцать дней каждый. Предполагалось, что в результате интенсивных тренировок я освою искусство современного бомбометания. Занятия начались с обучения технике управления самолетом. Было нелегко терпеливо слушать инструктора, который рассказывал о манипуляциях пилота, ведь эти движения стали для меня автоматическими и составляли мою вторую природу. Немного позже мне пришлось совершить свой первый полет под строгим контролем.

После выполнения предписанного количества учебных взлетов и посадок в Андире мы отправились в «дальний рейс» по стране – сто километров туда и обратно. Мне стоило большого труда убедить начальников, что я умею самостоятельно пилотировать современную машину.

Хотя государство не проводило специальной пропагандистской работы, всех граждан объединяло чувство солидарности и вера в то, что мы готовы отразить нападение любого врага. Большинство сохраняло эту убежденность, даже зная, что в нашем распоряжении всего дюжина легких танков, немного оборонительных орудий и горстка самолетов. Непрерывные учения и парады поддерживали высокий моральный дух общества.

Однажды Бандунг проснулся от тревожного воя сирен. Воздушная тревога! Хотя ничего страшного не произошло, горожане испугались, а власти, осознав реальное положение, немедленно начали организовывать противовоздушную оборону. Предлагалось даже использовать заградительные аэростаты, но их стоимость была очень высокой, а сроки поставки – слишком продолжительными. К тому же эти средства вряд ли могли бы обеспечить необходимую защиту города и населения от воздушных атак.

Тогда же в газете появилось «интервью с летчиком Смирновым». Я упорно настаивал на бессмысленности строительства аэростатного барьера, объясняя, что для Ост-Индии аэростаты бесполезны. «Во-первых, во время господствующих здесь гроз их быстро уничтожат молнии. А во-вторых, в случае нападения на такой город, как Бандунг, врагу не составит особого труда обезвредить воздушные баллоны парой пулеметных очередей», – говорил я.

Военное командование, разумеется, не обрадовалось этой статье. Они потребовали, чтобы я в будущем спрашивал разрешение, прежде чем высказываться на подобные темы. Но, возможно, мои доводы все же услышали, и аэростаты заказывать не стали. Для обороны Бандунга установили два зенитных артиллерийских орудия и несколько зенитных пулеметов с дальностью стрельбы в пятьсот метров. Эти зенитки оказались весьма эффективными, хотя их не всегда применяли против врага, иногда они стреляли и по союзникам. Так, однажды, когда над Бандунгом пролетало несколько «Либерейторов»[107], по ним открыли огонь. Зенитчиков не предупредили о приближении самолетов дружественного государства, и они считали, что стреляют не по британским, а по японским машинам. Крылья и корпуса этих самолетов покрылись пулевыми и осколочными отверстиями, англичане немедленно развернулись и улетели назад в Сингапур.

В те дни в армию было призвано множество людей: инженеры, банковские служащие и плантаторы. Они с гордостью носили свою новую форму, и некоторые из них совершили невероятный карьерный взлет. Например, клерк местного банка, призванный в качестве сержанта для участия в обороне архипелага, к концу войны дослужился до подполковника.

События в регионе начали развиваться стремительно после трагедии Перл Харбора, когда 7 декабря 1942 года японцы нанесли удар по американской военно-морской базе, уничтожив значительную часть американского Тихоокеанского флота. Не прошло и суток, как Королевство Нидерландов, включая голландские ост-индийские колониальные владения, оказалось в состоянии войны с Японией. В действие вступил мощный Королевский нидерландский флот. Наши прекрасно оснащенные подводные лодки представляли серьезную опасность для врага, и это подтвердилось в первые месяцы войны, когда их атаки отличались превосходной точностью.

Ситуация в воздухе была гораздо хуже. Истребителей у нас было очень мало, а те, что были на вооружении, сильно устарели. С бомбардировщиками дело обстояло не лучше. Что касается наземных сил, то они насчитывали всего пару дивизий, опыт которых ограничивался лишь стычками с бандами, сражавшимися на саблях. Местная пехота не имела ни малейшего представления о современном страшном оружии, применяемом в современных войнах.

Однако у нас было то, что было важнее всего, – люди, которые не желали стоять в стороне от происходивших событий и были готовы защищать свою страну. Но с какой стороны ожидать нападения? Территория архипелага огромна, намного больше, чем могут представить себе европейцы, не знающие Востока.

Японское наступление в Азии развивалось с неукротимой силой. Сиам был захвачен за несколько часов. Хотя это вряд ли можно было считать войной, скорее это было похоже на игру кошки с мышью.

В те дни я несколько раз летал в Сингапур, эту красочную и могучую британскую колонию, которую иногда называли Гибралтаром Востока. Следуя над океаном, я наблюдал два гордых корабля Королевских ВМС – линкор «Принц Уэльский» и линейный крейсер «Рипалс». Великолепные стальные монстры серого цвета с бесконечными рядами грозных пушек являлись новейшими «козырными тузами» британского флота и вселяли чувство уверенного покоя. Можно представить, что я испытал, когда услышал о том, что произошло с ними в первом же бою против японцев[108]. Противник потопил обе эти стальные крепости! В одно мгновение японцы уничтожили корабли, которые, как нам казалось, могли изменить весь ход войны в нашем регионе. От тех гигантов, которыми я всего несколько дней назад любовался с высоты птичьего полета, на поверхности воды осталось только несколько обломков.

Мы были в отчаянии, задаваясь вопросом, как же могли англичане попасться в такую элементарную ловушку? Американский журналист, находившийся во время катастрофы на борту «Рипалса» и сумевший спастись, позже, при нашей встрече в Рангуне, описал мне ход тех событий. По его словам, британскому командованию стало известно, что в океане обнаружены японские конвои. Командование решило срочно направить им навстречу линкоры. Японцы выслали к британскому соединению группу самолетов, которые подлетели к кораблям на очень большой высоте, вне зоны досягаемости корабельных зениток. Они отвлекли внимание спешивших к северу английских кораблей. Вдруг внезапно в непосредственной близости от «Рипалса» и «Принца Уэльского» низко над волнами возникли самолеты-торпедоносцы, которые немедленно нанесли удар. Крупнейший, немыслимый успех японцев привел всех в ужас. Кроме того, это больно задело самолюбие англичан, хотя они старались не подавать виду.

Успехи японцев, потопивших корабли в море, а затем осуществивших вторжение в британские владения в Юго-Восточной Азии, основывались на умелом завоевании ими господства в воздухе; «защитный зонтик» союзников удалось уничтожить[109]. Враг мог беспрепятственно продвигаться вдоль побережья Малайского полуострова[110]. Наступавшие орды маленьких японских солдат повсюду неожиданно возникали в тылу британских позиций.

Но никто ни на одно мгновение не мог подумать о капитуляции Сингапура. Сингапур неприступен! Такое невозможно даже предположить! Ведь ключевые позиции Британской империи в Юго-Восточной Азии незыблемы! Потеря англичанами Сингапура – это такая же бессмыслица, как захват Гибралтара или Суэца. И все же Сингапур пал! Причем в очень короткий срок. Его захватили со стороны суши. Непростительная слепота стратега, отвечавшего за создание надежной защиты Сингапура от посягательств врагов, – вся система его обороны была нацелена на отражение нападения с моря. С суши атаки не ждали. Ни одна пушка не смогла выстрелить по направлению наступавших японцев[111].

Хотя наши военно-воздушные силы в Ост-Индии были немногочисленными, голландцы все же попытались оказать помощь Великобритании во время короткого сражения за Сингапур. Из Медана немедленно вылетели подразделения нидерландских ВВС. Нашим отважным пилотам, уверенным в своих силах, было поручено бомбить Пинанг[112], где сосредоточились японские войска. Один за другим самолеты поднимались в воздух. Вскоре мне довелось стать свидетелем их возвращения. Однако на базе приземлился лишь один самолет, и тот получил серьезные повреждения. Великолепные японские зенитчики раз за разом демонстрировали свое мастерство. Иногда голландские пилоты, избегая поражения японскими средствами ПВО, неожиданно попадали под обстрел англичан. Причиной подобных трагических ошибок, вероятно, было то, что отличительный знак ост-индийских машин – оранжевый треугольник в круге – на определенной высоте при высокой скорости походил на «красное солнце» на крыльях японских военных самолетов.

Под сильнейшими японскими бомбардировками пассажирская авиация KNILM занималась эвакуацией гражданского населения Сингапура. Горькая новость о сдаче города серьезно омрачила наше будущее. Стало понятно, что голландским территориям осталось недолго находиться в стороне от наступления японских агрессоров. Особенно переживали жители Медана, ведь Северная Суматра, где располагался этот город, была отделена от захваченной японцами Малакки[113] лишь узкой полоской моря. Мы мало как могли повлиять на неумолимый ход событий. К сожалению, подготовку к обороне пришлось начать с эвакуации женщин и детей из Медана.

Под покровом ночи мы вылетели в город, который уже практически находился на осадном положении. О том, чтобы провести такую операцию в дневное время, не могло быть и речи. Воздушное пространство полностью контролировали стаи японских истребителей. В темноте мы прибыли на аэродром, где нас ожидали пассажиры. В каждую машину посадили по тридцать-сорок женщин и детей. Мы стали свидетелями душераздирающих сцен. Отцы и старшие братья оставались защищать страну от агрессора. Приказ начать эвакуацию пришел слишком поздно, и времени на то, чтобы вывезти все население воздушным транспортом в безопасное место, совершая полеты только по ночам, уже явно не хватало. Часть жителей пыталась покинуть город на автомобилях. По дороге на юго-восток Суматры немало машин застряло в девственных лесах из-за поломок или отсутствия бензина.

Совершая один из таких ночных полетов в Медан, я получил сообщение, что летное поле полностью уничтожено бомбардировкой. У меня на борту находилось несколько человек, чье присутствие в Медане было крайне необходимо, и я принял решение лететь в самую северную точку острова Суматра, в город Кутараджа[114]. Сгустилась кромешная тьма. Мы чувствовали себя затерянными где-то между небом и землей. Приходилось ориентироваться по приборам. Через три четверти часа впереди наконец засветилась тонкая ниточка огней. Следовало предположить, что это ночное освещение взлетно-посадочной полосы в Кутарадже. Но проверить наши догадки мы не могли. Задействовать рацию было бессмысленно. Во-первых, этот аэродром не был оборудован радиосвязью. Во-вторых, каждый выход в эфир мог быть перехвачен в японском штабе, и враг получил бы тогда точные разведданные. Мне удалось совершить безаварийную посадку. Пассажиры, следовавшие в Медан, попрощались с нами. Они рассчитывали продолжить путь на автомобиле, на это у них должно было уйти не менее трех дней.

В Медане был оставлен небольшой военный отряд, которому было поручено уничтожить все, что могло бы попасть в руки врага в случае захвата города японцами. Однако у отряда не было ни оружия, ни динамита, и обеспечение его всем необходимым легло на плечи пилотов.

Я неоднократно летал из Батавии в Медан с этим грузом, забивая кабину и багажное отделение бесчисленными ящиками. За один рейс мы доставляли по две тонны взрывчатых веществ. На борту обычно находились три человека: пилот, радист и механик. Многочасовые перелеты проходили ночью, когда ни небо, ни земля не были различимы, и машина словно застывала над девственными лесами Суматры. Казалось, что за черной стеной тьмы, окружающей нас, скрывается какая-то тайна. Малейшая ошибка при взлете или посадке в условиях ограниченной видимости могла иметь серьезные последствия. Затемненные аэродромы были очень опасны, и мы старались не думать об этом.

Однако существовала еще одна, не менее реальная угроза. Шпионская сеть противника работала в полную силу. Несмотря на все предупредительные меры, японцы точно знали, какой самолет и в каком направлении вылетает из Батавии. Иногда, прибыв с некоторым опозданием в Пеканбару[115], где нам часто приходилось садиться на дозаправку, пилот с удивлением узнавал, что именно в тот момент, когда он должен был по расписанию появиться на аэродроме в сердце Суматры, здесь кружили несколько японских истребителей. Без сомнения, они поджидали его самолет, и только счастливая случайность в виде задержки на маршруте спасла нас от неминуемой опасности. Мы отмечали такие совпадения практически при каждом вылете. И не всегда японцы появлялись слишком рано или голландцы запаздывали.

В конце концов мы выработали собственную тактику, позволявшую обмануть врага. Взлетев с авиабазы Кемаджоран под Батавией, мы, следуя на Пеканбару, специально делали крюк в Бейтензорг[116], где садились на часок, а затем вновь отправлялись в путь. Позже оказывалось, что японцы, рассчитав расписание следования по прямому маршруту без промежуточных посадок, тщетно поджидали нас в Паканбару. Узнавая, что нам в очередной раз удалось избежать смертельной опасности, мы радостно смеялись, пожимая друг другу руки.

Медан и другие города Нидерландской Индии почти ежедневно навещали японские бомбардировщики. Приготовления Токио к захвату голландской колонии находились уже в завершающей стадии. И вот наступил тот черный день, когда наши мрачные ожидания оправдались. Японские транспортные суда под защитой боевых кораблей высадили на побережье Суматры тысячи солдат. Наши отряды подрывников перешли к решительным действиям. Им следовало приложить все силы, чтобы в руки врага не попало ничего, что могло бы стать ценным для японской военной экономики. Вероятно, руководству страны стоило больших усилий отдать приказ об уничтожении прекрасных нефтеперегонных заводов, таких, например, как в Пладью[117].

Мне никогда не забыть тот безумный пожар, который я видел, пролетая над этим дьявольским пеклом. Языки пламени высотой в сотни метров били вверх, словно фонтаны, черные кипящие клубы дыма заволокли почти все небо над островом, а ярко-алые отблески света бесновались еще долгие дни. Мы, летчики транспортной авиации, поднимались выше опасных дымовых туч до высоты тысяча метров, чтобы обойти это огнедышащее море.

После подобных акций уверенность нашего народа в победе над захватчиками не стала крепче. Многие из тех, с кем я говорил, почему-то демонстрировали пораженческие настроения. Позже мне рассказывали, что пожар в амстердамской гавани, уничтоживший нефтяные запасы, вызывал у свидетелей этого происшествия такое же чувство беспомощности.

Но вдруг впереди забрезжила новая надежда! Британский генерал Уэйвелл[118], возглавивший объединенное командование вооруженными силами союзников на этом театре боевых действий, разместил свой штаб в Бандунге. «Вот видите? – говорили все. – Ява не будет сдана! Они этого не допустят, раз ставят здесь свой штаб!» Волна воодушевления вновь всколыхнула Нидерландскую Индию. Сражаться! Выступить с оружием в руках против врага, которому до сих пор никто не дал должного отпора! Казалось, кто-то вдохнул в народ новые силы.

Яву тем временем наводнили высокопоставленные офицеры в красивой английской и американской военной форме. Они отличались завидной самоуверенностью и полным душевным равновесием, и даже находили время периодически организовывать вечеринки с коктейлями. Маленький горный отель в городке Лембанг близ Бандунга превратился в главный штаб союзников. Это несколько успокоило коренных жителей и многочисленных беженцев, эвакуированных в Бандунг и Батавию из различных уголков архипелага. Стала меньше проявляться прежде царившая среди них нервозность, связанная прежде всего с тем, что беженцам категорически запрещали вступать в контакт со своими родственниками и друзьями, оставшимися на оккупированной территории.

Также нас вдохновляли и другие положительные моменты. С завидной регулярностью мы получали сообщения о потопленных вражеских кораблях, главным образом благодаря действиям союзнических сил, особенно голландских подводных лодок. Кроме того, согласно последним данным, в нашем регионе значительно увеличилось количество «Летающих крепостей»[119]. Множество этих бомбардировщиков было переброшено в эту часть Тихого океана.

Однако вскоре наша вера в собственные силы была подвергнута серьезному испытанию. Это произошло 16 февраля, когда японцы совершили свой первый массированный воздушный налет на Бандунг. Стоял ясный солнечный день, и ослепительный свет отражался от белых стен домов. Но в этой мирной тишине раздался пронзительный рев сирен, напомнив нам об ужасах войны. В небесном просторе черными каплями возникли вражеские самолеты. Двенадцать японских бомбардировщиков стремительно приближались к городу, сопровождаемые двенадцатью истребителями. Хорошая погода позволяла пилотам отчетливо видеть город и окрестности с высоты полета, как на карте.

Четыре голландских истребителя немедленно поднялись в воздух и направились навстречу превосходящим силам противника. Наши ребята действовали смело и решительно, отчаянно пытаясь решить заведомо невыполнимую задачу. Один за другим ост-индийские самолеты падали, сбитые врагом. В это же время бомбардировщики, опустившись на очень малую высоту, пытались сравнять с землей авиабазу Андир. Зенитки почему-то молчали, и огромные столбы дыма поднялись в районе аэродрома. После того как японский отряд улетел, выяснилось, что повреждения, нанесенные во время атаки, были не столь значительными.

С этого момента японцы больше не оставляли нас в покое. Вскоре они появились в небе над Лембангом. Не требовалось большого воображения, чтобы понять, что цель этой атаки – горный отель, в котором размещался штаб генерала Уэйвелла. За несколько минут целый комплекс павильонов вспыхнул ярким пламенем и сгорел дотла. Японцам удалось добиться того, чего они хотели: с Явы немедленно убрали главный штаб Объединенных союзных вооруженных сил в Юго-Восточной Азии.

Нам приказали безотлагательно подготовить машины KNILM и перешедшие в ее распоряжение самолеты KLM. Одновременно мне поступило указание срочно прибыть с женой в Андир, имея при себе не более двадцати килограммов багажа. Нам предстояла эвакуация в Австралию. Выполнить такое распоряжение оказалось непросто. И не потому, что мы не знали, какие вещи стоит взять с собой. Нет, к спешным переездам мы давно привыкли. Внезапно мы почувствовали, как тяжело бросать единственное гнездо в этом большом окружающем нас мире.

Незадолго до авианалета я успел закончить строительство бомбоубежища в нашем погребе, и моя жена пряталась там вместе с прислугой. Я же, наоборот, во время бомбардировки не мог удержаться, чтобы не выйти на улицу, потому что мне всегда хотелось увидеть все своими глазами. Безусловно, это дурная привычка, и боюсь, что никогда не смогу от нее избавиться. С холма я наблюдал ужасную сцену, которая произвела на меня тягостное впечатление. Полный паралич нашей противовоздушной обороны и одиночные выстрелы зениток не смогли сорвать планы японцев. После всего случившегося наша прислуга в панике бежала, а мы, упаковав чемоданы, стояли на пороге нашего дома готовые к отъезду. Не было времени даже позвонить друзьям, чтобы попрощаться. Но мы и не смогли бы этого сделать, наш отъезд следовало хранить в тайне.

Когда я прибыл в Андир, мне приказали отправиться на авиабазу Кемаджоран под Батавией. Это место было мне хорошо знакомо – еще недавно здесь заканчивались наши перелеты из Амстердама в Ост-Индию. Но теперь все изменилось до неузнаваемости.

Меня окружали строгие и озабоченные лица. Телефон трезвонил без остановки. В центре этой нервной толпы, под кровожадную песню миллионов москитов, взвешивали пассажиров и багаж. Несколько самолетов уже были подготовлены к взлету. На них нам предстояло вывезти в Австралию очень ценных специалистов, которых нельзя было оставлять врагу. Самолеты должны были взлетать один за другим с десяти вечера с интервалом в час. Пункт назначения – маленький городок Брум на западном побережье Австралии – находился примерно в семи часах лета.

Неожиданно в девять вечера мне приказали отправиться в какое-то секретное место в пятидесяти километрах от Кемаджорана, чтобы принять находившийся там самолет. После двух часов блуждания на автомобиле в полной темноте мы наконец наткнулись на ограду и догадались, что это, видимо, и есть искомый аэродром.

При первой же попытке пройти на летное поле мы услышали крик: «Стой! Кто идет?» Солдаты-охранники преградили нам дорогу. Они категорически отказывались кого-либо пропускать и решились нарушить строгие инструкции лишь тогда, когда узнали прибывшего вместе с нами механика, который однажды уже бывал в этих местах. Не теряя времени, мы кинулись к самолету и завели моторы.

Вспоминая ту темную ночь, я до сих пор удивляюсь, как спокойно теперь воспринимается вся череда происходивших со мной событий. А ведь тогда я сильно волновался. Несмотря на то что длина взлетной полосы, освещаемой единственной маленькой лампочкой, не превышала сотни метров, мы все же сумели оторвать машину от земли.

Когда я добрался до Батавии, большинство самолетов уже покинуло аэродром. Зная, что должен отправляться последним, я успел быстро выпить чашечку кофе и проглотить пару бутербродов. Хотя я чувствовал страшную усталость, времени на отдых не оставалось, диспетчер настойчиво и встревоженно напоминал, что ждать более нельзя. В четыре часа ночи мы поднялись в воздух. Дождь лил как из ведра, сверкали молнии. Путь к конечной цели преграждали горы высотой более трех тысяч метров. Машину явно перегрузили. Полет в таких условиях казался мне безответственной затеей. Но столь же безответственно было бы не успеть вывезти специалистов.

«Не получится», – думал я, пытаясь обогнуть выросшее передо мной препятствие. «Ты сможешь!», – возражал мой внутренний голос. В итоге мне все же удалось перевалить через хребет, а вскоре и погода улучшилась, нас перестало болтать, как лодку в океане. Только сейчас у меня наконец появилась возможность внимательно осмотреть салон. Удивительно, как быстро пассажиры погрузились в глубокий сон, совершенно позабыв о страхах и волнениях последних дней. Вероятно, сказалось переутомление.

Меня подхватил водоворот мыслей. Теперь моя карьера пилота в Ост-Индии завершилась. Неужели я больше никогда не увижу своего дома в Бандунге? Придется ли хоть раз встретиться с оставшимися там друзьями? Переживут ли они японское нашествие? Во время долгих часов полета я пытался представить свое будущее. Впереди виднелась лишь черная ночь, без единого проблеска света. Мои переживания прервал показавшийся впереди австралийский берег.

По прилету в Брум мрачные мысли стали отступать, вновь появилась надежда. До бескрайних просторов этой страны, расположенной на краю Земли, грохот войны не докатывался. Аэродром в рыбацкой деревушке, впоследствии сыгравший столь важную роль в моей жизни, выглядел довольно мирно. Вскоре я узнал, что этот покой обманчив, жизнь здесь только казалась безмятежной. Австралию сковал страх неизбежного и неотвратимого нападения, которому, как им казалось, бессмысленно сопротивляться.

Мы выполнили необходимые формальности, наши документы подвергли тщательной проверке, обратив особое внимание на паспорта и медицинские свидетельства, подтверждавшие наличие прививок от тропических болезней. Выяснилось, что Брум, где располагался один из центральных эвакуационных пунктов, переполнен беженцами. Здесь буквально яблоку было негде упасть. Сюда вывезли не так уж много европейцев, проживавших в Нидерландской Индии, но, учитывая ограниченные возможности по их размещению, казалось, что в Бруме собралось огромное количество эмигрантов. Голландцы спали сидя на стульях или молча бродили группами по улицам. Наш экипаж и пассажиры тоже провели ночь в Бруме. С большой признательностью вспоминаю австралийцев, которые так много помогали нам тогда и сделали все от них зависящее, чтобы выручить нас в трудную минуту.

Ранним утром следующего дня мы отправились в путь. Наш маршрут пролегал через всю Австралию. Никогда прежде мне не доводилось видеть такого огромного континента, и я был поражен его бескрайними просторами. Никогда раньше пассажирский самолет не пересекал такие пустынные места.

Пилотам рекомендовали держаться прибрежной полосы и сделать промежуточную посадку в Перте[120] перед Сиднеем[121]. Однако нам поставили задачу следовать по другому маршруту. Пять голландских самолетов, ориентируясь по карте, взяли курс на Алис-Спрингс[122], расположенный в самом сердце этого бескрайнего государства.

Иван Смирнов в форме капитана ВВС Голландской Ост-Индии. 1941 г.

Мы сели на аэродроме, и я был неприятно поражен нашествием мух. Они плотными роями покрывали все предметы, пытаясь найти спасительную тень. Стоило повернуться спиной к ветру, как за тридцать секунд грудь и лицо покрывались тучей этих насекомых.

Здесь, как и в Бруме, я заметил, насколько глубоко в сердца австралийцев проник страх перед нашествием. Японская пропаганда успешно вселила панику в души доверчивых жителей Алис-Спрингса. В своих радиосообщениях японцы регулярно пугали местных жителей бомбардировками. Вместо того чтобы задуматься над абсурдностью этих угроз, горожане каждую ночь искали укрытия в чистом поле. И это при том, что Алис-Спрингс находился в глубине континента, в сотнях километров от побережья.

Трепет обывателей перед нападением врага частично объяснялся наличием здесь двух аэродромов. Население считало, что командование намерено превратить Алис-Спрингс в центр обороны. Я вздохнул с облегчением, когда утром смог покинуть это невероятное место на краю пустыни, раздираемое ночными призрачными страхами.

Добравшись до Сиднея, мы с женой наслаждались великолепной панорамой. Немногие города могут с ним сравниться. Нас окружила роскошь торговых улиц, а гостиница предлагала давно забытый комфорт. Однако отбросить тяжелые мысли было непросто. В Бандунге остались друзья, которым сейчас очень нелегко. Тысячи жителей многонациональной Нидерландской Индии, в том числе находившиеся там европейцы, страдали от вероломного японского нападения.

Что же будет с Австралией? Насколько далеко сумеют продвинуться японцы? Мы мучительно искали ответы на эти бесчисленные вопросы. Но самое главное, чего мы не могли понять, – что же будет с нами дальше? Наш самолет достиг предельно возможной границы своего полета. Но если японцы нападут на Австралию, они не пойдут через пустыню, где нет ни воды, ни пищи, а станут быстро продвигаться вдоль побережья. Никакой системы обороны здесь не существовало и в помине. Японцам хватило бы горстки кораблей, чтобы оккупировать эти огромные территории.

Беседуя с товарищем, я в приступе малодушия заявил, что Австралия в течение четырех недель склонит голову перед завоевателями. «Спорим, что нет?» – ответил он решительно. Мы ударили по рукам, и никогда еще я так не радовался, выплачивая свой проигрыш, когда через много лет мы вновь встретились в Австралии.

Захватив Нидерландскую Индию, японцы приобрели богатый источник топлива и еды. Кроме того, островное королевство позволило их кораблям господствовать на просторах Тихого океана.

Мне довелось увидеть Яву еще раз незадолго до того, как она полностью оказалась в руках врага. В Сиднее меня ожидал приказ возвратиться в Батавию с грузом боеприпасов и пулеметов. Кстати, тогда же произошло сражение в Яванском море[123]. К сожалению, многие забыли об этой битве. А ведь контр-адмирал Доорман[124], принесший себя в жертву, пытался спасти от страшной судьбы не только Ост-Индию, но и другие страны, в том числе Австралию.

1 марта 1942 года, примерно в 23 часа, я успешно доставил груз в Бандунг и ожидал дальнейших распоряжений генерала Ван Ойена на территории авиабазы. В это время на Яве, словно муравьи, передвигались японские отряды, и ситуация для защитников становилась все более сложной. Города подвергались беспощадным бомбардировкам, а противник часто совершал налеты на аэродром в Бандунге.

Через сутки я получил приказ перегнать один из наших самолетов в Тасикмалаю[125] и тщательно замаскировать его. Преодолев расстояние в сто километров, я добрался до цели примерно в половине седьмого утра. Там я укрыл машину пальмовыми листьями и зелеными ветками, а затем еще до восхода вернулся в Бандунг.

Меня ожидали долгие и мучительные часы ожидания. Я бесцельно бродил по аэродрому в ожидании нового приказа. Небо затянуло тучами, стояла утомительная жара, вдали гремел гром – все говорило о том, что вот-вот начнется проливной дождь с грозой. Наконец пришло указание отправляться на «Дугласе»[126] в Австралию – последний рейс из Бандунга. В таких условиях было нелегко решить, кто станет моими пассажирами. Кому можно разрешить отправиться в путь по такому опасному маршруту?

Австралия остро нуждалась в квалифицированном персонале, который мог бы вести войну против японцев в воздухе. Не оставалось сомнений, что судьба этого огромного Тихоокеанского региона должна решаться именно с помощью авиации. Летчики, механики и радиотелеграфисты в данный момент становились дороже всех сокровищ Индии. Именно поэтому в списке наших пассажиров оказались военнослужащие военно-воздушных сил Нидерландской Индии – лейтенант Д. Хендрикс, сержанты Г.Д. Бринкман, Л.Х. ван ден Бург и Х.Х. Герритс, авиатор резерва П.А. Крамерус, а также служащий компании KNILM Х. ван Ромондт.

В салоне оставалось еще одно свободное место. После тщательного обдумывания мы взяли с собой молодую женщину, госпожу Ван Тейн, чей муж, сержант авиации, уже служил в Австралии, и их полуторалетнего сынишку. В качестве груза на борту разместили запчасти для самолетов и радиостанции, предназначенные для компании KNILM в Австралии.

Я решил стартовать в полночь, так как утром ожидали большую атаку японцев. Если повезет, к моменту налета я окажусь уже достаточно далеко отсюда. Однако плохой прогноз погоды пытался разрушить мои планы. Нам предстояло пробиться сквозь грозовые тучи на несколько сотен миль. Тем, кто знает тропики, хорошо известно, что это означает. К тому же следовало обогнуть близлежащие горные вершины. Эти перспективы, впрочем, не изменили моих намерений – каждый из нас хотел улететь отсюда как можно скорее.

За окнами бушевала гроза, и молнии время от времени пронзали темноту, освещая летное поле и окружающие постройки. В зале ожидания некоторые пассажиры дремали, а другие нервно расхаживали, отмеряя шаги.

Особого комфорта ожидать не приходилось – в нашем салоне не было кресел. Далеко за полночь поступил сигнал готовиться к взлету. Я поднялся в кабину, где уже находились члены экипажа: второй пилот, бортмеханик и радист. В салоне разместились пассажиры, которые также испытывали беспокойство и тревогу.

Минуты тянулись медленно. Из-за сильного ветра самолет раскачивался, и тормозные колодки с трудом удерживали его на месте. Когда разрешили взлет, я запустил моторы. Неожиданно по кабине и пассажирскому салону пробежал порыв ветра. Со второго пилота сорвало фуражку, которая ударилась о лобовое стекло.

Я обернулся и увидел, что кто-то открыл дверь. Поднявшись на борт, какой-то человек торопливо направился к нам. Что могло случиться? Посетителем оказался официальный представитель KNILM. Он наклонился и проорал мне в ухо: «Вот пакет. Спрячь его хорошенько, он очень ценный. В Мельбурне о нем справится человек из Банка Содружества Австралии[127]. Береги его, Иван».

Я мельком осмотрел пакет размером примерно 25 на 10 см и увидел, что он весь покрыт сургучными печатями. Сначала я хотел бросить его где-нибудь в кабине, но представитель настойчиво повторил, что содержимое этого свертка имеет исключительную ценность. Пришлось спрятать его в сейф, положив рядом с моей сумкой, где хранились важные документы.

Без четверти час машина наконец помчалась вперед. Все трудности не могли раствориться и бесследно исчезнуть в один момент. Нам еще предстояло избежать встречи с японскими истребителями, уклониться от грозы и обогнуть в полной темноте высокие горные пики.

Первоначально наиболее реальную опасность для нас представляла плохая погода. Наш «Дуглас» болтало, как шлюпку в открытом море, и мне в кабине приходилось непрерывно корректировать дикие скачки аппарата. Мощные удары вихря следовали один за другим, а потоки дождя полностью закрывали обзор. Я забрался на большую высоту и старательно держался курса, нанесенного пунктиром на карту. То, что нам успешно удалось проскочить горный хребет, стало понятно, когда через пару часов в разрывах плотной массы облаков удалось рассмотреть далеко внизу бурные воды Индийского океана.

Всю ночь мы пробивались сквозь бесконечную череду гроз. Автоматически я фиксировал в своем сознании звук моторов, работавших без единой нотки фальши, и ни на секунду не упускал из виду бешеный танец стрелок на моих приборах. Полет проходил так же, как и тысяча других. «Дуглас» мчался на далекий аэродром, где следовало совершить посадку согласно расписанию. Однако меня почему-то не покидало странное напряжение.

Взошло солнце, быстро и удивительно, как это бывает в тропиках. Облака приобрели форму и цвет, а вода, плескавшаяся далеко внизу, стала морщинисто-зеленой, покрывшись десятками тысяч серебряных бликов. Ворвавшийся в пассажирский салон яркий свет всех разбудил. Сидевший рядом со мной второй пилот глубоко вздохнул: «День!» В его голосе звучало беспокойство, ведь дневной свет таил в себе большую опасность. Но он с оптимизмом добавил: «Мы уже далеко от Явы». Брум, наше первое место посадки, находился уже близко. Два мощных пропеллера каждую минуту продвигали нас на расстояние четыре километра. И вот взволнованный крик подтвердил, что впереди угадывалась темная неровная полоса на горизонте. Земля! Австралия! Последний рубеж обороны союзников в Тихоокеанском регионе. Здесь мы сможем укрыться от войны, которая всем принесла уже столько горя.

В кабине царила искренняя радость. Теперь спасение казалось таким близким. Все, кроме юной дамы, которая еще спала, вытягивали шеи, стараясь рассмотреть далекий берег своей новой родины. Один из сержантов-авиаторов взял малыша на колени и показывал ему облака, напоминавшие фигуры великанов или других странных чудовищ. В свете нового дня все казалось таким мирным. Создавалось впечатление, что мы совершаем спокойный полет по ежедневному маршруту.

Но напряжение, не отпускавшее меня ни днем ни ночью, возвратилось с удвоенной силой. Как я уже говорил, при свете дня опасность быть обнаруженными японскими истребителями возрастала. Хотя мы об этом друг другу ничего не говорили, мои товарищи понимали эту угрозу так же хорошо. Члены экипажа мне потом рассказывали, что их так же, как и меня, не отпускало нервное беспокойство.

Прошло еще полчаса, и на горизонте появился австралийский берег. Вскоре мы смогли разглядеть небольшой пляж и сверкающие дюны за белой полосой прибоя. В сотне километров к югу находился Брум, где мы собирались дозаправиться. До посадки оставалось всего сорок пять минут.

Внезапно второй пилот с испугом схватил меня за руку и указал на черный, как сажа, плотный столб дыма, который медленно поднимался с земли примерно в шестидесяти милях к югу от нас. «Что это?» – спросил он. Я сразу понял, что это горел Брум. Вероятно, аэродром недавно стал целью японской воздушной атаки!

Я немного изменил курс. По дыму было легко определить, что пожар охватил нефтяные склады. Нам нужно было сначала разобраться, что здесь произошло. Я приготовился к любым неожиданностям. Радист неутомимо стучал своим ключом, пытаясь установить контакт с аэродромом. Он взволнованно кивнул мне: «Командир, все в порядке. Я получил с аэродрома сигнал. Сообщают, что у них сейчас безопасно, японцы уже убрались, и мы можем заходить на посадку».

Убрались… Куда? Ответ я получил почти в ту же секунду. В поле моего зрения мелькнули три тени – японские истребители «Зеро»[128]! Они летели строем прямо под нами, очень близко. Вероятно, это была часть той группы, что только что атаковала Брум. Скорее всего, они перехватили переговоры нашего радиста с аэродромом и решили, что мы можем оказаться для них лакомым куском.

Я быстро повернулся и крикнул: «Просыпайтесь! Постарайтесь найти безопасное место! Японцы нападают! Попробуем прорваться!»

И тут начался настоящий ад! Они бросились на нас, заходя со стороны солнца. Поверх грохота моторов застучало жуткое стаккато стрельбы. Мне не впервой приходилось участвовать в воздушных боях, и я автоматически потянулся к пулемету, повторяя движения, которые за долгие годы нелегкой службы в военной авиации стали моей второй сутью. Такие навыки не забываются. Однако теперь у нас на борту не было никакого оружия. Единственное, что мог сделать мой «Дуглас», – это нырять и крутиться, как бабочка, пытаясь стряхнуть с себя этих воздушных акробатов. Но такое состязание было неравным. Понятно, что в противостоянии с японскими истребителями мой тяжелый «Дуглас» – все равно, что конь против осиного роя. Неужели ничего не получится сделать?

Огненные стрелы непрерывно пытались пробить нашу машину. Звякнув, разбились стекла иллюминаторов, и из кабины донеслись душераздирающие вопли сраженных пассажиров. Пули безжалостно били в фюзеляж самолета. Ранения получили женщина, ребенок и лейтенант-авиатор. Мою левую руку пронзила острая боль, и я понял, что в меня тоже попали. Секундой позже пуля задела правую руку, а следом обожгло бок. Боковым зрением я увидел яркую вспышку – из левого мотора вырывалось пламя. Инстинктивно я вжался в кресло, хотя это ничем не могло помочь. Удивительно, как странно работает человеческий мозг в такие секунды. «Зато голова цела, – мелькнула у меня мысль; в тот момент это единственное, что вселяло уверенность. – Я сумею посадить машину!»

Послушно начав снижение, «Дуглас» почти вертикально устремился вниз, совершая последнюю отчаянную попытку оторваться от преследователей[129]. Один «Зеро» по-прежнему висел у меня на хвосте. Как злобный шмель, он крутился вокруг, непрерывно поливая нас огнем.

Второй пилот, сидевший в глубине кабины, подвинулся ко мне, он выглядел совершенно измотанным. «Женщина умерла», – крикнул он. Я не ответил. Что можно было сказать? Охота на нас по-прежнему продолжалась. Бешеными лентами рвался огонь из левого мотора. Каждое мгновение могло стать последним. Если взорвутся топливные баки, в море упадут только несколько жалких осколков «Дугласа». Но в те минуты я старался гнать от себя такие мысли. Единственная задача – уцелеть!

За шестьдесят метров до белых дюн мне удалось выровнять самолет, чтобы совершить посадку без повреждений. Я проверил шасси и с удивлением обнаружил, что они в порядке. Через пару минут машина уже бежала по узкой полоске песчаного пляжа, который я заметил еще в полете. В других обстоятельствах такой посадкой можно было бы гордиться. Однако я испытывал горькое разочарование, которое заглушало боль от ран.

На последних метрах правое колесо, вероятно, пробитое пулеметной очередью, взорвалось с оглушительным звуком. Самолет, быстро раскачиваясь, устремился к морю и воткнулся носом в воду. Но когда первая же нахлынувшая волна с шипящим звуком погасила пламя, вырывавшееся из левого мотора, я невольно вспомнил, насколько удачлив был в годы Первой мировой войны.

Однако это не избавило нас от смертельной опасности. С неба вновь спикировали три самолета-убийцы, играючи разрядив по нам свои пулеметы. Кошмарная игра!

«Немедленно все на выход!» – скомандовал я. Когда я попытался подняться с кресла, острая боль в боку свалила меня с ног. До этого я был настолько сосредоточен на спасении самолета от смертельного огня, что забыл о своих ранениях. Лишь приземлившись, я впервые их почувствовал.

Град пуль вновь загрохотал по обшивке фюзеляжа. Рваные дыры на крыше, через которые виднелось небо, говорили сами за себя. Жуткий узор, вытканный смертью. Каким-то немыслимым образом мне удалось выбраться из кабины в пассажирский салон. Там кругом валялись разбросанные чемоданы, ящики и прочие предметы, за которыми пассажиры пытались укрыться от пуль. Женщина неподвижно лежала на полу, ее глаза были закрыты.

– Прыгайте в море, – закричал я, – прячьтесь под машину!

Бортмеханик Я. Блау распахнул дверь. На доли секунды его силуэт четко очертили яркие солнечные лучи в прямоугольнике дверного проема. Теперь, спустя долгие годы, перед моими глазами невероятно ясно стоит эта картина. И вновь мы услышали завывание ныряющих истребителей и оглушительный грохот стрельбы. Блау с воплем упал в море. Длинная очередь прошила его ноги, раздробив одно колено и серьезно повредив другое. Оставаясь в сознании, он сумел подняться и попытался вместе со всеми остальными, здоровыми и легкоранеными, укрыться в воде, забравшись под брюхо самолета. Некоторые из нашей группы, подхваченные волнами, выбрались на берег и изо всех сил побежали искать спасения в дюнах. В салоне остались госпожа Ван Тейн, мальчик и лейтенант-авиатор Хендрикс, получившие тяжелые ранения.

Прошла вечность, эти бесконечные десять минут стали самыми тяжелыми в моей жизни. Вновь и вновь мы слышали гудение моторов японских самолетов над нашими головами. Вновь и вновь пулеметные очереди одна за другой обрушивались на «Дуглас». Наконец, расстреляв весь боезапас, троица завершила свою увлекательную забаву. Одновременно нырнув вниз, они словно в последний раз поприветствовали своего слабого противника. Через несколько мгновений «Зеро» бесследно растаяли в небе. Нас более не пугал вой моторов и гром стрельбы. Мир вокруг нас наполнился шепотом моря и плеском волн. Кошмар отступил.

Я вышел из воды и отчетливо помню, какие мысли одолевали меня в тот момент. Я был рад, что мои раны не кровоточат и как минимум промыты соленой морской водой. Однако эта радость вскоре отступила перед чувством долга. Несмотря на ранение, я чувствовал себя ответственным за все, что происходило вокруг.

А произошла авиакатастрофа, и несколько человек погибло. У нас не было ни запаса продуктов, ни медикаментов, и мы оказались в заброшенном уголке австралийского побережья. Но эти размышления могли подождать. Первым делом нужно было решить, как помочь раненым.

К счастью, шестеро из нас остались невредимы или получили лишь легкие ранения. Но я, с японскими свинцовыми пулями в обеих руках, мало что мог сделать сам. Остальные пассажиры бережно перенесли женщину, ее сына и летчика в дюны, где из парашютов, подвешенных на ветвях деревьев, соорудили примитивную палатку. Там мы укрылись от палящего солнца.

Небольшим количеством материи, которое у нас было, мы сделали перевязки. Состояние госпожи Ван Тейн было самым тяжелым. Малышу прострелили ногу и руку. Лейтенанта-летчика Хендрикса покрывали рваные следы от пуль «дум-дум». Он, как и женщина, не приходил в сознание. Из подручных средств мы соорудили шины для ног бортмеханика Блау. Затем сделали пострадавшим инъекции морфина, найденного в аптечке первой помощи. Это немного облегчило их мучения.

Уставшие и подавленные, мы упали на раскаленный песок, не имея сил даже снять промокшую одежду. Боль в моих раненых руках и ноге продолжала усиливаться. Попытавшись улечься, я заметил, как сидящий на некотором расстоянии от меня сержант-летчик заботливо раскладывает на солнце бумаги, придавливая их кучками песка, чтобы не улетели. Присмотревшись, я обнаружил, что он пытается высушить на солнце содержимое своего портмоне – пачку промокших купюр. Почувствовав мой взгляд, он повернулся ко мне. «Что ты собрался делать с этими деньгами? – крикнул я ему. – Купить пресной воды?»

Вода! Вот в чем было наше слабое место. Нам удалось избежать смерти в воздухе. Но теперь, через час после нашего спасения, жажда стала нестерпимой. Раненые лежали с закрытыми глазами. Те из них, кто приходил в сознание, постоянно просили пить, проводя языком по пересохшим губам. Боясь, что прилив полностью отрежет нас от самолета, я распорядился как можно быстрее перенести на сушу чемоданы и неприкосновенный запас. Мое указание было немедленно выполнено.

Мы подвели баланс. На борту оказалось незначительное количество питьевой воды – всего девять литров. Мне было трудно пойти на такой шаг, но обстановка требовала введения ограничений на ее использование, в том числе для раненых. Если бы мы остались здесь на четыре дня, то на человека следовало, по нашим расчетам, расходовать не более одной мензурки в сутки. Такую мензурку, послужившую меркой, мы нашли в самолете в аптечке первой медицинской помощи. К тому же в нашем распоряжении оказалось несколько банок с мясом, овощами и фруктами в собственном соку. Они могли пригодиться для завтраков и ужинов. Об обеде речи не шло.

Разумеется, мы не собирались спокойно лежать на берегу. Желание перейти к активным действиям возвратилось достаточно быстро. Собрав военный совет, я сообщил, что не могу точно определить наше местонахождение. Когда мы маневрировали, чтобы уйти от японских преследователей, мы сбились с курса.

Неширокий пляж, послуживший нам посадочной полосой, покато уходил в море. Вдоль всего побережья в бесчисленном множестве тянулись дюны, то там, то здесь поросшие кустарником. Вдали неясно виднелось нечто похожее на поросший травой луг. Куда же нам надо двигаться, чтобы найти обитаемый мир? Вопрос, на который никто не мог ответить. Не помогла даже находившаяся на борту карта Австралии, мелкая и не имевшая подробных деталей. Но даже если бы мы располагали более подробным топографическим планом, понять, где мы находимся, без разведки дальних окрестностей было невозможно.

Несколько пассажиров, сохранивших подвижность, пройдя примерно километр от места посадки, обнаружили высокие заросли. Этот небольшой лесок мог стать для нас убежищем от яркого солнца и спасти от повторной воздушной атаки. Я решил перенести туда штаб-квартиру. Жара на берегу стала уже нестерпимой. Каждый, кто отважился выбраться из-под защитного тента, ощущал на себе обжигающий зной. Посчитав, что перемещать тяжелораненых неразумно, мы оставили их в палатке под присмотром нескольких здоровых мужчин, а остальные отправились на новое место. Каждый член группы получил определенную долю воды и продуктов. Мальчика мы взяли с собой.

Перед тем как уйти, я обратил внимание на сверкающий фюзеляж своего самолета, который еще выступал из волн. Внезапно я вспомнил о пакете, о котором мне говорил посетитель: «Содержимое имеет большую ценность». Я попросил служащего KLM Ван Ромондта достать этот пакет из кабины. Ван Ромондт, один из самых крепких мужчин, немедленно вернулся к «Дугласу», который уже начал уходить под воду из-за быстрого прилива.

Как позже рассказывал Ван Ромондт, попасть на борт было непросто. Высокие волны угрожали размазать его по борту, но ему все же удалось забраться в кабину. После недолгих поисков он нашел запечатанный сургучом пакет и мою сумку с документами. В дверном проеме, когда он уже собирался осторожно спуститься в воду, его ударила мощная волна, он потерял равновесие и выронил все, что держал в руках. С огромным трудом Ван Ромондту удалось справиться с бушующей водной стихией и добраться до земли. Он вернулся без пакета, но я был рад, что он выжил, и даже не думал о пропавшем свертке. В условиях, в которых мы оказались, человеческие представления о ценностях меняются. Я считаю, что человеческая жизнь значит гораздо больше, чем потерянный пакет. «Мы поищем его позже», – сказал я и сосредоточился на выработке реального плана нашего спасения.

Самолет Douglas DC-3, сбитый японскими истребителями 3 марта 1942 г. Побережье залива Карнот, Австралия

Навес из парашюта для защиты от солнца, сделанный выжившими в авиакатастрофе самолета Douglas DC-3 людьми. Побережье залива Карнот, Австралия. Март 1942 г.

Раненые нуждались в постоянной заботе. Лейтенант и мой механик, страдающие от лихорадки, постоянно просили пить. Женщина по-прежнему не приходила в сознание. А остальные? Их тела пока еще сохраняли силу и энергию, но как долго это продлится? Без еды и особенно без воды наше положение оставалось опасным, а угроза смерти – реальной. Через несколько часов умер летчик-лейтенант Д. Хендрикс. Мы похоронили его на берегу неподалеку от самолета.

Нам следовало бороться за свою жизнь, пока жива надежда на спасение. Было решено отправить в разведку радиста Мюллера, второго пилота Хофмана и одного из пассажиров, выдав им в дорогу несколько банок консервов и немного драгоценной воды. Я настоятельно рекомендовал им передвигаться только вечером до наступления темноты, а затем в ранние утренние часы, но ни в коем случае не тогда, когда солнце стояло в зените. За час до захода они отправились искать помощь.

Мои руки и ноги одеревенели, и малейшее движение причиняло сильнейшую боль. Так как я не мог передвигаться, пассажиры постоянно держали меня в курсе событий, рассказывая о том, что происходило. Один из пассажиров принес печальное известие: госпожа Ван Тейн умерла, так и не приходя в сознание. Я распорядился похоронить и ее. Состояние механика Блау и мальчика становилось все хуже. Было очень тяжело слышать жалобный голосок ребенка, просившего воды. Мы, взрослые мужчины, не могли ответить на его мольбы.

Вечером в лагерь в полном унынии вернулись радист Мюллер и пассажир. Они не обнаружили поблизости никаких признаков жизни. Второй пилот Хофман не вернулся. По их словам, несмотря на предупреждение не ходить по раскаленному песку босиком, он отправился в разведку без обуви и в пути сильно обжег ноги. К тому же он совершенно обессилел от жажды, поэтому решил остаться на маршруте их следования. Когда прибывшие закончили свой рассказ, наступила тяжелая, гнетущая тишина.

Но мы не хотели так легко сдаваться. Сержант Герритс предложил отправиться на юг, где, по моим расчетам, находился Брум. Он взял несколько банок с едой и полевую флягу воды. Опасность заблудиться ему не угрожала, на небе в полную силу сияла луна. Я одобрил этот план, и Герритс пустился в путь. Его вызвался сопровождать Ван Ромондт. Оставшиеся растянулись на земле и попытались уснуть. Все молчали. Но я знал, что никто не спит. Ночью наше будущее представлялось еще более мрачным, чем днем.

Ранним утром в лагерь приковылял Хофман. Он встретил членов второй экспедиции, которые напоили его водой, после чего он почувствовал в себе силы самостоятельно возвратиться в лагерь.

Радист Мюллер с тревогой занимался своими неисправными приборами на борту «Дугласа». Если бы ему удалось починить рацию, мы могли бы передать сообщение. Он постоянно запрашивал связь и проверял аккумуляторы, и с каждой минутой его лицо становилось все более озабоченным. «Слабое напряжение, – бормотал он, – слишком слабое».

Наконец Мюллеру удалось вернуть к жизни аппарат, и наступил великий момент, когда наша маленькая группа, затерянная на безлюдном австралийском побережье, отправила в эфир сообщение. Четкая последовательность точек и тире сложилась в короткую, но многозначительную фразу SOS: «Спасите наши души!» Вместе с призывом о помощи Мюллер передал наши приблизительные координаты – данные о последнем известном нам местоположении самолета перед японской атакой.

«Спаси, Господи», – сказал Мюллер, завершая сеанс, который продолжался всего две минуты. После этого передатчик вновь замолчал – окончательно сели аккумуляторы. Нам оставалось только ждать.

Состояние наших тяжелораненых ухудшалось с каждой минутой. Я и сам страдал от невыносимой боли. Всех мучила жажда, которую лишь немного утоляла жидкость из банок со спаржей и фруктами. Днем прошел дождь, и те, кто мог, старались наполнить банки и импровизированные паруса драгоценной дождевой водой. Мы гадали, услышана ли наша радиограмма.

Как оказалось, ее услышали, но не друзья, а враги. Через полчаса после того, как мы отправили сигнал SOS, в небе раздался многообещающий звук. Мы поднялись, несмотря на раны и усталость. Рокот становился все громче, и вот появившаяся в сине-стальном небе над морем черная точка выросла в приближающийся к нам четырехмоторный гидроплан. Я сразу понял, что это японец, и приказал всем немедленно спрятаться в укрытие.

Рев моторов перешел в жуткое крещендо, и вниз со свистом полетели бомбы. Один за другим на берегу прогремели пять взрывов, поднявших песчаные фонтаны. Атака была направлена на «Дуглас». Цель хорошо просматривалась с высоты. Я помню, как моя ненависть к подлым врагам сменилась чувством презрения: японские летчики продемонстрировали полное отсутствие профессионализма. Ни один снаряд не попал по самолету. К счастью, никого из нашей группы не задело осколками. Ослепительно-белый тент, который мы смастерили из парашюта, также не привлек внимания врага. Гидроплан исчез вдали.

Я вновь вспомнил о пакете и о словах господина Виссе, которые прозвучали в тот вечер в кабине: «Береги его, Иван!» Что хранилось в тщательно заклеенном свертке с печатями? Меня мучил этот вопрос, но я утешал себя мыслью, что пакет не должен пропасть. Если он упал в море, его выбросит на берег прибоем. Я решил на следующий день сходить поискать его, если мне позволит мое состояние.

Все мы выглядели крайне плохо. Густая щетина покрывала серые лица с ввалившимися от жажды и усталости глазами. И это было только начало. Я убеждал людей как можно меньше находиться на солнце, потому что многие из нас уже пострадали от ожогов. Те, кто был здоров, утром и вечером купались в море, и это приносило им неземное наслаждение.

Мы не смогли спасти моего верного бортмеханика Блау. Он упокоился вместе с другими погибшими в австралийской земле, недалеко от белой, пенной полосы прибоя.

Вновь пришел вечер. Небо осветилось множеством сверкающих звезд. Вдруг зазвучали голоса. Это Герритс и Ван Ромондт вернулись из своего похода, оказавшегося бесполезным. Стало ясно, что нам необходимо изменить направление поиска. Мы решили, что в ходе следующей разведки часть пути следует пройти вдоль берега, воспользовавшись низким уровнем воды во время отлива.

Утренний свет разбудил в наших сердцах новую надежду. Я попытался ходить. Хотя у меня получилось лишь, неуверенно шатаясь, медленно ковылять по песку, все же мое состояние в целом несколько улучшилось. Мы вновь отправили разведгруппу на юг. Искупавшись и без особого аппетита позавтракав, мы спрятались в тень. Солнце поднималось все выше и выше, все ярче и ярче сияли его лучи. Медленно и бесконечно тянулись часы. Нас терзала жажда. Именно в этом сейчас скрывалась самая страшная опасность. Хотя банок с едой оставалось еще достаточно, недостаток питья прогонял прочь чувство голода. Неужели нас ждет мучительная смерть?

Изданы десятки романов о приключениях людей, потерпевших кораблекрушение и оказавшихся на необитаемых островах. Кто из нас их не читал? Но мы, перелистывая страницы, лишь скептически улыбались, не веря, что сами можем когда-либо очутиться в подобной ситуации. И вот то, что казалось нам таким неправдоподобным, стало реальностью. Я вспомнил книгу знаменитого летчика Кингсфорда-Смита[130], которому тоже пришлось как-то раз совершить вынужденную посадку на австралийском побережье, приблизительно в том же месте, где теперь находились и мы. Перед глазами четко всплыло описание его страданий от жажды, которое легко могло перейти в безумие.

Проходили часы, но мое настроение не улучшалось. Меня угнетало чувство ответственности за пассажиров и экипаж. Сможем ли мы сохранить дисциплину и порядок? Не опустимся ли до той примитивной стадии, когда действует только право сильнейшего? Мой долг – поддерживать веру в наше спасение, но я понимал, что если не произойдет чудо, помощь может прийти слишком поздно.

Когда я сидел, погруженный в свои мрачные мысли, неожиданно прибежал радостный Ван Ромондт. Его лицо светилось от счастья. Он забрался в самолет и принес оттуда несколько деталей, которые с энтузиазмом показал нам. «Вода», – сказал он. Мы не сразу поняли, но когда он, горя от нетерпения, все объяснил, нам тоже передалось его возбуждение.

Он собирался при помощи найденных в «Дугласе» агрегатов собрать дистиллятор, и мы смогли бы получать пресную воду из морской. Проблемы с кипячением не было – в разбитом самолете оставалось достаточно топлива. Ван Ромондт немедленно принялся за дело и великолепно реализовал свою идею. Ужасный призрак смерти от жажды на некоторое время отступил.

Нас захлестнул новый поток энергии. За работу! Оставаться на берегу – равносильно самоубийству. Нам следовало сформировать небольшую команду и теперь, пока начался отлив, предпринять еще один поход на юг. Совместными усилиями мы составили план экспедиции. Вскоре в путь отправилась группа в составе Крамеруса, Бринкмана, Мюллера и Ван Ромондта. Мы отдали им всю имеющуюся у нас воду и значительную часть продуктов. Перед нелегким расставанием я собрал их для серьезного разговора.

Возвращение разведчиков в лагерь в случае провала миссии я считал бессмысленным. Ведь, вернувшись, они обнаружат здесь лишь ослабевших товарищей и истощившиеся запасы продуктов. После моих слов наступила тишина, каждый понял их глубокое значение. Мы расстались, крепко пожав друг другу руки.

Когда группа скрылась из виду, я решил поискать исчезнувший пакет. Следовало хоть чем-нибудь заняться. Даже если они найдут обитаемый мир и сумеют привести долгожданную помощь, пройдет не менее трех дней. Я побрел вдоль влажной полоски отлива, разделявшей кромку воды и сухой песок. Клочья пены, большие крабы и другие морские обитатели причудливой формы во множестве лежали на берегу. Неожиданно на некотором удалении я заметил темный предмет. Подойдя ближе, я обнаружил свой собственный бинокль, выпавший из самолета. В нескольких сотнях метров в непрерывно набегавших волнах покачивался ящик. Морская вода смыла надпись, но я сразу узнал часть моего груза – в этом ящике хранились запасные части от рации. Многочасовой поиск не принес желаемого результата, я не нашел пакета с якобы «драгоценным» содержимым. От него не осталось и следа. Вконец измученный, я возвратился в лесок, чтобы отдохнуть. Благодаря блестящей идее Ван Ромондта я смог умерить жажду, его дистиллятор работал в полную силу.

Село солнце, закат принес благодатную прохладу. Люди, как обычно, отправились купаться, а затем, возвратившись, стали готовиться ко сну. Наступила еще одна ночь, которую мы вновь провели под открытым небом. Спалось плохо. Последние иллюзии относительно нашего положения рассеялись. Понимая, что ухудшение настроения опасно в нашем нынешнем положении, мне следовало хоть как-то отвлечь раздраженных людей от тяжких мыслей. Когда наступило утро, я, используя свой авторитет, придумал для каждого занятие. Только работа могла заставить всех ненадолго забыться и не думать о том, что нам предстояло пассивно ожидать помощи. Для ушедшей экспедиции шанс найти местное население был невероятно мал. Да и жизнь самой этой четверки тоже целиком зависела от успеха этого поиска.

Маленький Ван Тейн постоянно бредил. Вскоре он умер. Мы завернули его тельце в парашют и похоронили в песке среди дюн. Печальная церемония, тронувшая нас до глубины души.

Жалкая группа бородатых исхудавших мужчин молча пряталась в тени кустарника. Сказывалась нехватка воды. Мы мучились от духоты по ночам.

Я лежал на спине, уставившись в темноту. Не хотелось думать, что вскоре наступит утро. Море пело свою вечную песню. Странные мысли путались в голове. Если завтра не придет так страстно ожидаемая помощь, то, вероятно, послезавтра для нас уже не наступит. Наши имена лишь включат в списки пропавших без вести. Здесь, на пустынном берегу, больше никогда не прозвучат человеческие голоса, и все останется как прежде, так же будет шуметь ветер, вздыматься дюны.

Утром я вновь предпринял отчаянную попытку заставить шевелиться обессиленных людей с ввалившимися щеками. В частности, я организовал поход вдоль берега, чтобы попытаться найти злополучный пакет. Один из сержантов, который мне не слишком нравился, упрекнул меня, заявив, что нам «не стоит так напрягаться». В душе я был с ним согласен. К чему все это? Наше самочувствие все равно ухудшалось очень быстро.

Вернувшись в лагерь, я задремал. Мне снились холодные озера и прозрачные источники. Я вновь оказался в Швейцарских Альпах, вдыхал покалывающий морозный воздух. Комфортабельный отель, накрытый стол, стаканы и бутылки с изысканными напитками. Я проснулся в испуге, понимая природу этого сна. Во время крушения мы сберегли несколько бутылок виски и женевера, но никто не притрагивался к спиртному. Когда организм нуждается в воде, он ничего другого не принимает. Я облизал пересохшие, опухшие губы и попытался уснуть. Не хотелось ни о чем думать, но как может человек обуздать игру своего воображения? Я вновь впал в забытье. Теперь я представил.

Я проснулся в сумерках. Может быть, мне только казалось, что я бодрствую? В том сумеречном состоянии моей души я верил, что не сплю. Мои мысли перенесли меня в далекое детство, в бескрайние просторы России. Я оказался у родного дома во Владимире, рядом стоял отец, а чуть поодаль играли мои братья и сестры. Вихрь воспоминаний захватил меня, превратившись в странный калейдоскоп картин: военный плац, поезд, который вез меня на фронт, смерть друзей, взрывы гранат, пронзающая боль. Я лежал раненый на нейтральной полосе, надо мной раскинулся свод ночного неба, бесконечно глубокого, давяще черного, бархатного, усыпанного золотыми блестками. Госпиталь. Авиация. Я наслаждался рокотом моторов самолета. Революция. Владивосток, Шанхай, Индокитай, Индия, Египет. Сотрудничество с KLM. Рекорд скорости перелета на дальние расстояния. Слава. Внезапно я пришел в себя. Хотя промелькнувшие образы уже растаяли, удушливая беспомощность, охватившая меня, по-прежнему держала мое сознание в своей железной хватке. Этот гигантский континент почти необитаем и имеет ничтожно малое население. Маленькие города разбросаны на расстоянии сотен миль друг от друга. Как смехотворно ничтожна вероятность того, что наши разведчики смогут спасти и себя, и нас!

Я молча и неподвижно лежал под тентом. У нас закончилась еда, что усугубляло наши страдания. Никто не пытался смотреть в глаза соседу, боясь увидеть там отражение собственного страха. Меня охватило тупое смирение. Я уже свыкся с мыслью, что наши бренные останки найдут здесь вечный покой. Страшили только последние часы перед смертью. Мы мучительно ожидали, когда закончатся наши силы.

Отчего же нам не предпринять последней отчаянной попытки спасти себя? Да, мы должны покинуть это место, даже рискуя заблудиться! Оставался один шанс на миллион. Но человек не должен терять надежды до последней секунды своей жизни! Я посвятил своих товарищей в мой план. Большого восторга эта идея не вызвала, но на энтузиазм я и не рассчитывал, мы потеряли способность ярко выражать свои чувства. Я предложил начать движение следующим утром, до рассвета. Ориентируясь по Луне, мы могли бы пройти большой отрезок пути, пока жара не станет непереносимой.

Что-то удержало меня от того, чтобы немедленно распрощаться с лагерем. Должно быть, само Провидение остановило меня. Наша судьба сложилась бы совершенно иначе, покинь мы берег тем утром.

Весь день 9 марта мы занимались опреснением морской воды. Неисчерпаемые топливные баки самолета безотказно поставляли горючее. Работа шла с торжественной серьезностью, мы хотели взять с собой в наше опасное путешествие большой запас питья. Параллельно велось обсуждение всех положительных и отрицательных сторон предстоящего похода.

Внезапно мне показалось, что вдали шумят моторы самолета. Я приподнялся на локте и уставился в небо, опасаясь увидеть приближающийся японский патрульный гидроплан. Может быть, они послали машину, чтобы осмотреть остатки нашего «Дугласа»? Испугавшись, что эти звуки – плод моих галлюцинаций, я старался хоть что-нибудь разглядеть, надеясь развеять свои сомнения. Ведь своим глазам я пока еще полностью доверял. Со стороны горизонта к нам приближались две черные точки. Их размеры быстро увеличивались и вскоре превратились в два самолета. Рокот моторов сотрясал воздух. Инстинктивно мы поползли в укрытие, каждую секунду ожидая услышать грохот стрельбы. Но когда я оглянулся, то ясно и отчетливо увидел красно-бело-синие круги на крыльях. Королевские австралийские военно-воздушные силы! Это друзья! Наше спасение!

Я вскочил. Другие стали вместе со мной подавать сигналы, забыв о боли и слабости. Машины кружили низко над берегом. Если летчики пытались обнаружить здесь признаки жизни, то мы продемонстрировали их нашим спасителям в избытке. Безумными прыжками мы скакали по песку, размахивая руками и громко крича. Смертельный ужас охватил нас от мысли, что нас не заметят. Даже когда самолеты снизились, мы продолжали свой жалкий танец, исполненный надежды остаться в живых, и остановились лишь тогда, когда песок заклубился под тяжестью падавших пакетов. Затем вниз полетели три письма. Дрожащими руками я схватил первое и прочитал нацарапанную ручкой единственную строчку на английском, которая была для нас дороже всех сокровищ в мире: «Спасательная миссионерская экспедиция прибудет на закате».

Второе письмо, в спешке написанное на большом листе бумаги, оказалось более содержательным: «Спасательная команда вечером будет у вас с провизией и медицинской помощью. Удачи! Мак Дональд. РААФ[131]».

Третье сообщение вызвало улыбку: «Удачи, и чтоб японцам лопнуть! Парень, который сбросил вам эти вещи».

«Эти вещи» – да здесь настоящий магазинный склад!

С трудом попрощавшись с нашими спасителями, мы с радостью принялись разбирать посылки. Как дети, мы радовались, обнаруживая наши сокровища: воду, фрукты, мясо, шоколад и кофе! А здесь еще и сигареты! От счастья у нас даже закружилась голова!

Мы читали и перечитывали присланные сообщения, а затем по очереди, словно нас толкала неведомая сила, выбегали из палатки и возвращались обратно с подозрительно красными глазами. Такова была наша реакция на удивительную развязку нашей бедственной ситуации. Не стесняясь друг друга, мы демонстрировали «нелепую чувствительность» и мягкосердечие, которые так несвойственны мужчинам.

Теперь, спустя годы, вспоминая ту катастрофу и реально оценивая возможные последствия, которых нам посчастливилось избежать, я думаю, что мы вовсе не проявляли излишней сентиментальности. Или я преувеличиваю?

После захода солнца нас ожидали новые неожиданности. Мы собрались за столом, разложив богатые запасы продуктов, и продолжали за едой взволнованно обсуждать все, что случилось в последние часы. Вдруг все подскочили, издав громкий вопль. К нам приближался черный человек с ослепительно белыми зубами – абориген! На едва понятном английском он поприветствовал нас и сказал, что скоро сюда придут двое европейцев, которые хотят вывести нас в обитаемый мир. Неопровержимое подтверждение радостных новостей! Мы рано улеглись спать, освободившись от мрачных мыслей.

Было еще темно, когда кто-то стал трясти меня за плечо. Так как я еще не проснулся, мне стоило немалых усилий осознать, что происходит. Мое замешательство усилилось, когда я понял, что со мной говорят по-немецки. Но через минуту все разъяснилось. Мы разглядели своих спасителей. Один из них – немецкий монах Рихард, прибывший из католической миссии, находившейся в Бигль Бэй[132]. Другой – австралийский унтер-офицер, представившийся нам старшим сержантом Клинчем.

Первоначальная радость быстро уступила место разочарованию. Вера в наше скорое спасение пошатнулась. Дело в том, что Рихард и Клинч добирались сюда пешком. Ни Хофман, ни я не могли пройти более сотни метров. Однако наши спасители настаивали на том, чтобы мы немедленно отправились в путь. «Придется стиснуть зубы, – уговаривал сержант. – Идти недалеко, не более трех миль. Там вас ждут лошади». «Да нет, вовсе не три, а всего лишь две мили», – уточнил монах. К нам постепенно вернулось мужество.

Мы отправились в четыре часа. Луна скупо освещала наш путь, но наши провожатые отлично знали дорогу. Я, стиснув зубы, с трудом шагал по неровностям и липкой грязи, надеясь, что страдания продлятся недолго. О том, чтобы идти быстрее, не моглобыть и речи. Хофман, мой второй пилот, чувствовал себя не лучше.

Позднее мне удалось восстановить последовательность событий тех дней. Ван Ромондт и его товарищи считались в нашей группе самыми крепкими. Но на деле оказалось, что это не совсем так. Видимо, лишения значительно ослабили этих людей. Сложное путешествие стало серьезным испытанием для их выносливости. Экспедиция шла вперед и только вперед, вглубь страны, но никто не мог гарантировать, что они встретят людей в этих забытых местах. Возвращение к самолету означало бы верную смерть. Прошло трое суток с того момента, как они покинули берег. Их теперь отделяло от нас большое расстояние. Путники боролись с искушением сбросить тесную обувь, но хорошо понимали опасность раскаленной почвы. Взятый с собой запас питьевой воды был опустошен до последней капли, хотя они нечеловеческими усилиями воли сократили ее расход до немыслимого минимума. Настроение у четырех вспотевших и запыхавшихся после очередного изнуряющего ночного перехода мужчин было совершенно подавленным. Когда они искали укрытие, чтобы в разгар дня спастись от палящего солнца и отдохнуть, один из разведчиков увидел на горизонте зеркало воды. Будто помолодев, они устремились вперед. Идти пришлось очень долго. Внезапно видение исчезло, горизонт стал пыльно-серым. Людей охватило отчаяние. Неужели это только мираж, продукт воспаленного воображения? Но они продолжали с упорством шагать дальше. Через несколько часов они стояли у маленького мутного озерца. Сначала путники опасались, что вода может оказаться соленой, но, осторожно попробовав, они закричали от счастья: «Пресная!» Более не скрывая своей радости, они прыгнули в озеро и долго с неукротимой жаждой утоляли жажду. Несколько часов они просидели в воде, чувствуя себя заново родившимися, способными на любые подвиги. Но понемногу разведчики вернулись к реальности. Им предстояло двигаться дальше, хотя они понимали, что через сутки вновь столкнутся с недостатком воды. Почти у всех на шее, руках и ногах появились серьезные солнечные ожоги. Ван Ромондт и Мюллер совершенно выбились из сил и не могли пошевелиться. Их решили оставить у озера, предложив по возможности продолжить путь после того, как они немного отдохнут.

Когда стемнело, только двое отправились в путь. К рассвету они достигли австралийских джунглей. Вокруг расстилался неизменный пейзаж: небольшие рощи сменялись дикой землей, местами заболоченной, местами скалистой, но всегда труднопроходимой.

Внезапно один из них схватил другого за руку и остановился в изумлении. «Человек!» – хрипло произнес он, указывая на деревья, стоявшие чуть поодаль. Так и было: там стоял абориген, с интересом наблюдая за ними.

Но не успели европейцы приблизиться, крича и размахивая руками, как он скрылся в лесу. Он удалялся с такой скоростью, что догнать его было невозможно. Однако вскоре между деревьями заскользили еще несколько человеческих силуэтов. Позже голландцы узнали, что жители ближайшей деревни, расположенной в оазисе среди джунглей, решили, что имеют дело с японцами. Бегство местных жителей огорчило наших разведчиков.

Но вскоре разочарование сменилось радостью, когда туземец остановился и, поборов сомнения, повернул назад. Несколько фраз на английском языке полностью укрепили его доверие к чужеземцам. Удалось выяснить, что абориген живет в расположенной неподалеку католической миссии Бигль Бэй. Правда, австралийское «неподалеку» совсем не совпадало с нашим пониманием расстояний.

В деревне европейцев ожидал радушный прием. Проголодавшиеся путешественники с жадностью съели предложенные угощения. До предела натянутые нервы постепенно успокоились, а благодатная усталость расслабила напряженные мышцы. Туземец немедленно отправился к миссионерам, которые много лет назад приехали из Германии в Бигль Бэй. Он рассказал монахам о самолете, потерпевшем катастрофу.

Позже мы узнали, что этих немецких монахов с началом Второй мировой войны интернировали как представителей вражеского государства. Но такие меры вскоре признали несправедливыми, и им разрешили продолжать заниматься своим делом. На всякий случай для осуществления постоянного контроля за деятельностью миссионеров и положением местного населения сюда прислали австралийского унтер-офицера Клинча.

Узнав о нашей беде, брат Рихард и унтер-офицер Клинч на лошадях отправились в путь для оказания помощи. В туземной деревне они еще раз опросили наших посланцев, которые совершенно не могли уснуть из-за нападавших на них комаров и мошек. Кроме того, миссия незамедлительно связалась с РААФ и KNILM, предупредив их о произошедшем. Результатом этих действий стал вполне материальный дождь из продуктов, медикаментов и писем, обрушившийся на наш пляж и вернувший нам мужество.

Мы шагали в сопровождении спасителей более пяти часов. Стало понятно, что те «две мили», которые якобы отделяли нас от лошадей, давно уже превратились как минимум в четыре. Мы совершенно обессилели, растеряв первоначальную решимость. Оба проводника продолжали убеждать нас в том, что осталось идти совсем немного, что скоро мы уже увидим лошадей. Но когда вновь занялся день, мы все еще продолжали ползти по бездорожью. Я брел автоматически, потеряв всякое ощущение времени и пространства. Позже я узнал, что мы преодолели не две, а двадцать две мили. Но наши провожатые выбрали совершенно верную тактику. Если бы мы знали, какое напряжение сил от нас потребуется, никто не двинулся бы с места и мы ни за что не покинули бы свой лагерь.

Наконец мы добрались до запряженной тремя лошадками повозки. Отсюда наш путь лежал к тому озерцу, где находились Ван Ромондт и Мюллер. Их состояние было незавидным. Они совсем не могли идти из-за полученных на солнце ожогов. Там мы дождались темноты. К этому времени подошла вторая телега. Получив подкрепление, мы всей компанией в два часа ночи отправились в миссию, лежавшую в двадцати трех милях от озера. Миновав лишь треть маршрута, мы наткнулись на застрявшую в грязи телегу. Наши собственные повозки тоже не смогли преодолеть это препятствие, дорога находилась в ужасном состоянии. Пришлось ждать. Прибыла еще одна новая повозка, которая наконец доставила нас в миссию, где мы повстречали двоих недостающих членов команды. Все были спасены! Чудо свершилось!

Какое удовольствие наслаждаться жизнью! Нашим новым миром теперь стало маленькое самостоятельное общество, находившееся в далеком, всеми забытом уголке. Белый дом миссии, школа, конюшня и овчарни. Вокруг на просторных полях паслись пять тысяч коров. Братья помогали всем, чем могли, трогательно стараясь услужить нам. Вот только одежду, с которой в колонии дела обстояли плохо, они не смогли подобрать. Монахи-миссионеры предложили нам немного праздничного вина, чтобы отпраздновать спасение. Вы не поверите, но тот бокал красного, которым тогда нас угостили, показался мне самым вкусным и дорогим напитком, который я когда-либо пробовал.

Вскоре четверо военных летчиков, наших бывших пассажиров, уехали в Брум на маленьком грузовике. Мы, оставшиеся члены экипажа «Дугласа» и Ван Ромондт, отправились тем же маршрутом на следующий день. По пути нас продолжали преследовать неудачи. Из-за прокола покрышки автомобиль, на котором мы следовали в Брум, встал на полпути, а у водителя не оказалось запасного колеса. Спустилась темнота, карманные фонарики перестали работать. В два часа ночи мы все еще торчали на том же месте, в девяти десятках миль от Брума. Добраться до цели удалось только к рассвету.

В семь часов утра с небольшого аэропорта в Бруме взлетел самолет DC-2, на борту которого находилась группа людей, спасенных после авиакатастрофы. Представитель Австралийских национальных авиалиний позаботился о том, чтобы мы вылетели сразу же после прибытия.

Машина благополучно приземлилась в Порт-Хедленде, где нас незамедлительно поместили в госпиталь. Врачи промыли нам раны и заменили повязки. Наконец мы оказались в привычном для нас цивилизованном мире. Минувшие события теперь казались страшным сном, далеким от реальности. Лишь могилы наших товарищей и обломки «Дугласа» на далеком песчаном пляже остались немыми свидетелями того, что там произошло.

Церемония открытия обновленного мемориала на месте вынужденной посадки в марте 1942 г. Ведомого Иваном Смирновым самолета Douglas DC-3. Смирнов-Бич в заливе Карнот, Австралия. 22 июня 2013 г.

Стало известно, что днем позже мы должны отправиться на гидроплане в Перт. Местный военный комендант лично решил вопрос о подготовке для нас самолета и обеспечил перевозку из госпиталя в аэропорт. Однако в Перте наша счастливая звезда, до того момента сверкавшая в полную силу, начала меркнуть. Оказалось, что там никого не известили о нашем прибытии. В конечном итоге нас четверых все же доставили в госпиталь, где я почувствовал себя полностью отрезанным от внешнего мира. Покидать госпиталь категорически запрещалось.

Но мне все же удалось на короткое время выбраться за пределы этого медицинского учреждения. Возвращаться обратно я не пожелал. Мой наспех придуманный план заключался в том, чтобы перебраться в Сидней, а затем попытаться перевезти туда оставшихся членов команды. Я воспользовался любезно предложенной мне возможностью улететь в город Аделаида на самолете «Лодстар», принадлежавшем военно-транспортной авиации Королевских вооруженных сил Нидерландской Индии. В Аделаиде я повстречал земляка, генерала Ван Ойена. Но эта встреча меня не обрадовала, а лишь оставила неприятный осадок. С момента нашего отправления из Брума я еще ни разу не сталкивался с подобным невниманием к себе со стороны руководства, нежеланием оказать какую-либо помощь. В душе появилось болезненное ощущение брошенности. Генерал жизнерадостно потряс мою руку и успокоил меня, заверив, что все будет хорошо, и вскоре не только разрешатся мои личные проблемы, но и наше великое дело завершится полной победой. «Мы будем сражаться плечом к плечу с союзниками», – завершил он нашу короткую беседу. В тот же день я покинул Аделаиду.

На аэродроме в Мельбурне меня ожидало особенно неприятное событие. В тот момент я еще не понимал, что происходит, и не подозревал, какие болезненные для меня последствия следует ожидать в дальнейшем. Когда я вышел из машины, ко мне приблизился аккуратно одетый мужчина, сообщивший, что является представителем дирекции Банка Содружества Австралии. Какое-то время я разглядывал его, а он меня.

– Вы ничего не хотите мне объяснить? – спросил он настойчиво.

– Объяснить? – повторил я, не понимая, о чем идет речь.

– Где пакет, который вам передали в Бандунге?

Его лицо покраснело, и он явно нервничал. Теперь мне стало ясно, в чем дело. Я кратко рассказал ему историю нашей вынужденной посадки и того, что произошло после. Хотя я не имел права делиться с ним этой информацией, поскольку был обязан хранить военную тайну, я чувствовал, что представитель банка имеет право знать о нашем опасном полете. Во время моего рассказа банкир смертельно побледнел.

– Потерян! – прошептал он. – Потерян!

– Что было в пакете? – спросил я, крайне заинтересовавшись. В тот момент я сам удивился, почему раньше не задавался этим вопросом.

– Что было? – переспросил он и, немного помолчав, продолжил, довольно язвительно: – Да так, ничего особенного. Мелочь. Всего лишь несколько бриллиантов стоимостью 500 тысяч гульденов по действующему курсу.

Я был ошеломлен. Внезапно все стало ясно. Чтобы эти бриллианты не попали в руки японцев, их решили вывезти. Но они не добрались до места назначения. Складывалась очень сложная ситуация. Когда мы находились на берегу, я сделал все возможное, чтобы найти пакет. Но потом забыл о нем, столкнувшись с более важными проблемами. Теперь же передо мной стоял чиновник, желавший узнать, где находятся драгоценности. Вполне естественный вопрос со стороны людей, не переживших тех ужасов, которые испытали мы, оказавшись в том забытом уголке.

Мне удалось добраться до Сиднея. С большим трудом я решил вопрос о перевозке моих товарищей. В официальном рапорте я упрекал администрацию в том, что она вела наши поиски недостаточно упорно, поверив быстро распространившемуся известию о нашей гибели. Персонал KLM и KNILM, получив известие о пропаже самолета, вместо того чтобы организовать поисково-спасательную операцию, объявил минуту молчания в память об экипаже и пассажирах и на этом успокоился. К тому же когда нас наконец нашли, никто и пальцем не пошевелил, чтобы обеспечить нашу транспортировку в Сидней или дать какие-либо указания, касающиеся нашей дальнейшей судьбы.

К моей невыразимой радости, в Сиднее я встретился с женой. Сообщение о моем исчезновении дошло до нее очень быстро, и с того времени прошло так много времени, что она уже и не думала о возможности моего возвращения.

Спустя некоторое время впечатления о тех событиях, которые происходили на дальнем побережье, стали постепенно стираться из памяти. Однако мое «путешествие с особо ценным грузом», так теперь я называл свой неудачный перелет из Бандунга в Брум, и под таким названием он запомнился всему местному населению по многочисленным газетным статьям, имело долгие и крайне болезненные последствия, пережить которые я никому бы не пожелал. Разбирательство продолжалось больше года.

Мрачный интерьер австралийского суда, где на высоком троне восседал председатель, стал декорациями для последней «бриллиантовой драмы». На скамье подсудимых теснились трое мужчин, побывавших на безлюдном и негостеприимном северо-западном побережье.

Первый из них – водитель грузовика, обеспечивавший всем необходимым немногочисленное население этой области. Двое других – представители свободной профессии искателей морской добычи, выброшенной на берег после кораблекрушений. Один из них носил военную форму, а другой – бывший офицер, служивший в Британской Индии. Он впервые появился на северном побережье Австралии более двенадцати лет назад. Говорили, что этот любвеобильный парень заставлял быстрее биться сердца многих красоток в туземных деревушках. Всю эту троицу обвиняли в краже бриллиантов, доставленных нашим «Дугласом» на австралийский берег.

Подсудимых защищали два адвоката, одетые в просторные мантии. Один, молодой, выступал на стороне бывшего офицера, а другой, постарше, – на стороне водителя и военнослужащего – искателя сокровищ. Они знали, что это дело считается «крупным» и привлекает внимание публики. Зал и места для прессы были забиты до отказа.

Мне также пришлось принять участие в этом процессе в качестве главного свидетеля. Прокурор потребовал, чтобы я изложил уважаемому суду все факты, касающиеся истории с бриллиантами. Я рассказал о том памятном вечере 3 марта 1942 года, когда мне в Бандунге неожиданно вручили пакет, и о последовавших за этим событиях, вплоть до встречи с директором банка на аэродроме в Мельбурне. Я говорил долго, и все это время в зале царила мертвая тишина, только поскрипывали перья журналистов, в бешеном темпе строчивших что-то в своих блокнотах. Все пережитое вновь промелькнуло перед моими глазами. Теперь я оценивал события совершенно иначе, нежели тогда, когда они происходили. Я всерьез осознал, насколько близко к краю смерти мы находились и каким чудом нам удалось ее избежать. Те, кто слушал мою речь, понимали подлинные масштабы той трагедии. Страшная действительность значительно превосходила любые вымыслы. Закончив выступление, я, выполняя формальности, принятые в английском суде, повернулся к председателю и, поклонившись, сказал: «Насколько я помню, это вся история, Ваша честь». Судья сердечно поблагодарил меня и добавил несколько фраз, выражавших похвальные оценки, адресованные мне лично, хотя все мои товарищи в той же степени их заслуживали.

Теперь настала очередь адвокатов, прожженных правоведов, изучивших правила судебной игры вдоль и поперек. Защитник бывшего офицера присоединился к словам восхищения председателя, прозвучавшим в адрес капитана Смирнова, после чего задал мне два вопроса:

– Правда ли то, что со дня описанных событий прошел уже год?

Я дал положительный ответ.

– Вы употребляли в своем рассказе хотя бы раз слово «галлюцинация»?

«Черт побери! – подумал я. – Уж не собирается ли он убедить меня в том, что я не помню, что со мной произошло?» Но все же ответил утвердительно.

Посыпались и другие вопросы:

– Вы говорили о большой разнице между приливом и отливом на побережье?

– Отправлялся ли кто-то другой, кроме вас, на поиски пакета?

– Уверены ли вы, что тот, другой, знал, как выглядит пакет?

И в заключение:

– Насколько серьезно японские снаряды повредили корпус «Дугласа»? Не мог ли пакет во время попыток оторваться от преследователей выпасть через дыры в корпусе в открытое море?

Следующим свидетелем выступил член дирекции Яванского банка. Он рассказал, что камни принадлежали ювелиру из Бандунга, который передал их на хранение голландскому правительству. По его словам, подробное описание драгоценностей было заблаговременно отправлено в Австралию.

Затем слово взял пожилой адвокат.

– Два человека, интересы которых я представляю, – сказал он, – обвиняются в присвоении неких драгоценных камней. Я хочу задать вопрос свидетелю: были ли пропавшие бриллианты уникальными?

– Это были обычные драгоценные камни, – ответил банкир.

– Могли ли другие бриллианты выглядеть так же, как пропавшие?

Свидетелю не оставалось ничего другого, кроме как подтвердить это. Вопросы ему не нравились, и он разозлился, когда понял, к чему клонит адвокат.

Следующим свидетелем стал детектив – типичный австралиец, невысокий, с выцветшими голубыми глазами на резко очерченном лице. Он подробно объяснил, почему именно эти три человека оказались на скамье подсудимых.

Как оказалось, сразу после того, как директору банка в Мельбурне стало известно об исчезновении бриллиантов, дело передали полиции. Детектив, получив задание разгадать тайну пропавших драгоценностей, взял с собой нескольких коллег и немедленно отправился на северо-западное побережье. Ему пришлось вести поиски в негостеприимных краях, где проживало недружелюбно настроенное население. Вероятно, многим из них было что скрывать, и они побаивались полиции.

Следователь рассказал о трудностях, с которыми он столкнулся при выполнении этого деликатного поручения. Однако ни расспросы, ни наблюдения не принесли никаких результатов. Не удалось найти ни одной зацепки, пока неожиданно не пришло сообщение от военного коменданта Брума. Это известие произвело эффект разорвавшейся бомбы. В комендатуру зашел доброволец, желавший поступить на военную службу, и передал пакет, в котором оказались бриллианты. Выяснилось, что три дня назад он занимался поиском обломков крушений на пляжах и якобы нашел драгоценности на берегу. Пляж, который он описал, находился в непосредственной близости от места авиакатастрофы, однако он уверял, что не видел обломков «Дугласа». Комендант удовлетворил просьбу волонтера и отправил его в ближайший тренировочный лагерь. Пакет специальным самолетом доставили в Мельбурн. В Бруме с нетерпением ждали экспертного заключения банкиров. Ответ пришел срочной телеграммой: «Это те самые бриллианты, но не все. Где остальные?»

Комендант вызвал новоиспеченного солдата в Брум, и детективы начали его «раскалывать». Однако доброволец стоял на своем. По его словам, он передал в руки коменданта все, что нашел на берегу. Так как в тот момент не возникло никаких сомнений в правдивости его показаний, ему разрешили возвратиться в тренировочный лагерь.

Расследование продолжалось. Под особое наблюдение взяли магазинчик в Бруме, принадлежавший китайским торговцам, – единственную торговую точку на много миль вокруг. Усилили контроль за туземными деревнями, но сокровища пропали бесследно.

И вновь на помощь пришел случай. Однажды патруль австралийской береговой стражи проходил по поселку, где проживали аборигены. Неожиданно их окликнула молодая девушка. Она пригласила стражников в свой дом и указала тайник в стене. Там солдаты обнаружили маленькую металлическую баночку, полную бриллиантов. Девушка рассказала, что ей подарил эти камни белый человек, и даже назвала его имя. Им оказался тот самый бывший офицер, служивший в Британской Индии. Что заставило девушку совершить столь неожиданный поступок? Возможно, она подумала, что солдаты пришли на поиски бриллиантов, и в ужасе решила отдать дорогой подарок добровольно, чтобы таким образом избежать ответственности.

Детектив допросил отставного офицера. Разумеется, тот стал отрицать свою связь с этой девушкой. Такое поведение вызвало подозрение, и его взяли под стражу. Тут выяснилось, что доброволец из учебного лагеря – ближайший друг этого офицера. В результате арестовали обоих.

Третьего участника компании, водителя грузовика, арестовали после того, как в его автомобиле был обнаружен спичечный коробок, полный драгоценных камней.

Однако на этом история не закончилась. Китайский торговец внезапно решил срочно вылететь в Перт. Все знали, что этот человек был очень скупым, и его внезапная покупка дорогого билета на авиарейс выглядела странно. Подозрения в его адрес усилились, когда в Перте он попытался продать несколько бриллиантов. Китаец объяснил этот факт следующим образом: двое мужчин, которые тогда находились под арестом, – солдат-доброволец и отставной офицер – однажды зашли в его магазин, чтобы приобрести одежду. В качестве оплаты они предложили драгоценные камни, которые стоили несколько тысяч гульденов. Китаец сделал вид, что не разбирается в драгоценностях, и сообщил покупателям, что не может определить, настоящие эти бриллианты или нет. Тем не менее он согласился взять камни вместо денег, заявив, что ему нравятся подобные безделушки, и даже если они окажутся фальшивыми, он сможет использовать их для обмена с местным населением.

Конфискованные бриллианты также были отправлены в Мельбурн. Банк сообщил, что возвращена только часть содержимого пакета. Против троих человек выдвинули обвинения.

Следователь рассказал суду длинную историю, которую все слушали с глубочайшим вниманием. Когда он закончил свой рассказ, молодой адвокат попросил разрешения задать вопросы. Получив такую возможность, он поинтересовался:

– Возникала ли у следствия мысль, что в пропаже бриллиантов замешан кто-либо из команды или пассажиров потерпевшего крушение самолета?

Я не сразу понял смысл вопроса. Когда я осознал, куда он клонит, я был ошеломлен. В зале послышался гул, но затем наступила тишина. Детектив ответил спокойно и взвешенно:

– Эта версия, разумеется, рассматривалась в первую очередь.

Он выдержал паузу. Присутствующие вновь зашумели. Секретарь суда настойчиво потребовал тишины. Свидетель продолжал:

– Но эта мысль была немедленно отброшена.

Прокурор снова вызвал для опроса банкира, а затем представителя голландского правительства, приглашенного в качестве свидетеля. В их ответах прозвучало, что ни малейших подозрений в отношении потерпевших крушение они не имеют. Кроме того, оба настаивали на том, что происхождение драгоценностей, изъятых у подсудимых, не вызывает никаких сомнений.

Затем бегло допросили еще нескольких человек.

Военный комендант Брума считал, что волонтер передал ему абсолютно все камни, которые нашел.

Наш старый друг Клинч заявил, что не видел у нас никаких бриллиантов ни во время путешествия от побережья в миссию, ни во время нашего пребывания в Бигль Бэй. «Но, – продолжал он, – капитан Смирнов рассказывал, что среди многих других вещей пропал пакет большой ценности, и эта пропажа его серьезно беспокоила».

Следующий свидетель – та самая туземная девушка, которая показала патрульным солдатам сокровище, спрятанное в ее хижине. Она очень сильно нервничала, в том числе из-за того, что привлекла к себе максимальное внимание. Во время ее допроса непрерывно сверкали вспышки фотоаппаратов. По мнению журналистов, она играла в этой истории очень важную роль. Однако ничего нового от нее не услышали. Девушка подтвердила, что бриллианты ей подарил отставной офицер. Ни она, ни ее семья ничего не знали о происхождении этих камней. Почему он сделал ей такой дорогостоящий подарок? На этот вопрос она ответила просто: «Потому что он меня любит».

Список свидетелей на том закончился, процесс близился к концу. Но кульминация еще не наступила. Теперь стороны обвинения и защиты собирались продемонстрировать свое красноречие.

Оба адвоката старались пробудить сострадание к судьбе своих подопечных, которые из-за своего низкого общественного положения оказались беззащитными перед грязными подозрениями, а их оправдания просто не принимаются во внимание. Адвокаты обратили внимание на то, насколько слабы основания для выдвигаемых обвинений. Один из подсудимых попал в число виновных, стараясь получить возможность служить родине. Другой арестован за то, что в его машине что-то нашли, хотя там мог оставить камни любой другой человек. Что же касается отставного офицера, то полученные от него туземкой бриллианты невозможно точно идентифицировать. Свидетельство девушки также подвергалось сомнению, так как, давая показания, она якобы могла преследовать собственные интересы.

Прокурор, полный пыла и жажды мести, с впечатляющей точностью обрисовал образ жизни каждого из трех подозреваемых, а затем приступил к «реконструкции преступления». Он рассказал, что эти люди обнаружили в песке на берегу пакет с несметными сокровищами, которые могли бы обеспечить им безбедное существование на всю жизнь. Ослепленные жадностью, они разделили найденные драгоценности. Однако, опасаясь быть уличенными в краже, они решили передать часть бриллиантов военному коменданту Брума, надеясь таким образом отвлечь внимание властей и снять с себя подозрения. По мнению обвинителя, преступники были уверены, что спрятанной части будет достаточно.

Прокурор построил свою обвинительную речь на предположениях, и хотя события могли развиваться иначе, его уверенность в виновности подсудимых была абсолютной. Закончив изложение своей версии, он перешел к критике позиции защиты. В его словах звучала абсолютная убежденность, что высокочтимые судьи не воспримут всерьез попытки адвокатов утверждать, что драгоценные камни невозможно идентифицировать. Кто же поверит, что северо-западное побережье нашей любимой страны усыпано бриллиантами?

Затем слово взял судья, облаченный в великолепный парик и мантию – живое воплощение Закона. Без многословия, продемонстрированного адвокатами и прокурором, он кратко изложил факты. У него не возникло никаких сомнений относительно происхождения найденных драгоценностей. Судья не снимал подозрений с подсудимых и выражал сожаление, что остаток сокровища обнаружить не удалось. После этого он предложил присяжным заседателям вынести приговор, и они удалились на совещание. Подсудимых увели, а журналисты взволнованно бегали к телефону, размахивая зажатыми в руках листками. Я же вышел покурить в просторный холл.

Наконец суд возвратился на свои места, и все поспешили в зал. Судья задал свой традиционный вопрос: «Считаете ли вы арестованных виновными?» Стало так тихо, что было слышно, как пролетает муха. Старшина присяжных, высокий и жилистый, поднялся из кресла. Он помедлил несколько секунд, нагнетая напряжение. Затем прозвучал его спокойный голос: «Невиновны, милорд». Зал вздрогнул, услышав сенсационный вердикт. Накаленную атмосферу, царившую на заседании, сменил вздох облегчения. Старшина присяжных, сохраняя каменное выражение лица, повернулся к подсудимым: «Вам повезло. Я не знаю, ожидали вы такой приговор или нет, но могу сказать только одно: неожиданная находка несметных богатств – это непреодолимый соблазн для любого человека». Процесс закончился, и зал быстро опустел.

На улице я почувствовал чью-то руку на своем плече. Меня догнал представитель Яванского банка.

– Вас не удивил такой приговор? – спросил он.

Я посмотрел на него, не понимая, что же он хочет от меня услышать.

– Нет, – ответил я. – В моей жизни были моменты, позволившие понять, что истинные ценности для человека – вовсе не бриллианты. За прошедший год я многое успел повидать и только укрепился в этом мнении.

Так я думаю до сих пор.

Интересно узнать, что все-таки стало с остальными драгоценностями из этой партии. Они пропали бесследно и больше не появлялись.

Спустя девять месяцев после происшествия с «алмазным» «Дугласом» военное командование осознало, что я и мои коллеги, пилоты транспортных авиакомпаний, можем быть ему полезны. Удивительно, но мы провели почти год без дела, лишь наслаждаясь видами гавани Сиднея. Однако даже самые романтические пейзажи могут наскучить, и нам не разрешали заниматься чем-то другим, пока мы ждали приказа. Возможно, это было связано с нехваткой самолетов, но сейчас трудно сказать наверняка.

Хотя на Тихоокеанском театре военных действий Америка перешла к обороне, в Вашингтоне продолжали разрабатывать планы масштабных наступательных операций. Стало очевидно, что для их успешного проведения необходимо массовое использование авиации. Хотя флот союзников и располагал достаточным количеством боевых кораблей, для решения стратегических задач им не хватало скорости. Успех зависел от молниеносных действий, и только самолеты могли маневрировать и эффективно поражать противника на огромных расстояниях. Поэтому командование нуждалось в профессиональных летчиках, в том числе транспортной авиации. Именно в этот период возникло знаменитое военно-транспортное командование.

В начале войны переброску грузов для союзников обеспечивали Австралийские национальные авиалинии, KLM, KNILM и небольшое подразделение Нидерландско-Индийских ВВС, в распоряжении которого было несколько самолетов «Лодстар». Было бы логично объединить эти структуры, но на деле произошло иначе. Самолеты голландских авиакомпаний были конфискованы и переданы в распоряжение американцев и австралийцев, а подразделение транспортной авиации Нидерландско-Индийских ВВС отправили в США, чтобы создать там школу подготовки голландских военных летчиков в Форте Джексон[133].

KLM и KNILM остались без самолетов, а мы, пилоты, оказались привязанными к земле, словно птицы со скованными крыльями. Трудные месяцы вынужденного безделья. Мы хорошо знали, что такое летать, и союзники могли бы успешно использовать нас по назначению, что, несомненно, внесло бы значительный вклад в дело победы над врагом.

Наконец нас призвали на военную службу. К всеобщей радости, нашу группу отправили на базу Военно-транспортного авиационного командования ВВС США в Австралии. Мы оказались на аэродроме под городом Брисбеном на восточном побережье Австралии. Начался период изнурительных полетов, во время которых мы, поочередно находясь в воздухе, наматывали многие тысячи километров.

Именно в это время Макартур[134], легендарный генерал с даром предвидения, разработал план эффективной обороны и даже одержал несколько небольших побед в тяжелых боях с японцами. Для организации борьбы с противником на этих огромных пространствах ему особенно требовалась авиация: «Либерейторы», «Дакоты», «Летающие крепости»… Истребители, бомбардировщики… Машины всех типов были нужны срочно!

Переброска техники морским транспортом была слишком долгой. Кроме того, трюмы не были безразмерными, и необходимое количество самолетов там не разместить. Быстро доставить самолеты с американских предприятий в Австралию можно было только по воздуху.

Перелет через Тихий океан был полон опасностей, и пришлось разработать несколько маршрутов. Первый маршрут пролегал из Сан-Франциско в Гонолулу, преодолевая 3500 километров. Второй маршрут был следующим: от Нью-Йорка через Южную Америку и Атлантику самолеты перегоняли в Западную Африку, затем, пересекая Африканский континент, следовало добраться до Коломбо на Цейлоне, после чего осуществлялся прямой перелет в Австралию. Однако второй вариант оказался непригодным для больших машин из-за своей продолжительности.

Начались массовые поставки техники в зону боевых действий. К работе привлекли молодых людей, которые всего несколько месяцев или даже недель назад еще сидели на конторских стульях или стояли за прилавками магазинов. Призванные на службу, новобранцы наскоро обучались летному искусству. Проведя не более 200 часов в воздухе, они не имели достаточного опыта. Молодому пилоту предстояло в весьма сложных метеорологических условиях пересекать половину земного шара за штурвалом новенького самолета. Искать дорогу и прокладывать курс приходилось без помощи рации, так как любой выход в эфир являлся постоянным источником опасности, усиливая риск обнаружения вражескими истребителями. И молодые летчики справлялись!

Не обошлось и без потерь, довольно значительных. По официальным оценкам, во время первых перелетов конечной цели достигало лишь 30–40 % машин. Где-то под звездами на волнах качались обломки самолетов, а на далекие берега выбрасывало безжизненные тела…

За успешный перелет отвечали как пилоты, так и персонал авиационных заводов. При этом все получали оплату только в том случае, если самолеты благополучно достигали места назначения. Это было крайне несправедливое условие, поскольку даже самые опытные пилоты не всегда могли справиться с трудностями.

Однажды, после нескольких тысяч километров пути, при посадке в Брисбене разбились три из пяти бомбардировщиков типа В-25[135], которые прибыли из США. Взлетно-посадочная полоса в Брисбене была слишком короткой, что стало причиной трагедии. Пилоты не справились с резким торможением на небольшом участке и не смогли вовремя остановиться. Самолеты выкатились за пределы аэродрома и оказались практически полностью уничтожены. Все три – в одном и том же месте! К счастью, экипажи не пострадали. Однако такие неудачи имели для летчиков печальные последствия: после прохождения маршрута в несколько тысяч километров они не получили оплаты за свою работу.

Даже если самолеты благополучно добирались до австралийских ангаров, они часто попадали в руки необученного и неопытного персонала. Несчастные случаи были обычным делом. Командование американских ВВС, стремясь минимизировать аварийность, отдавало очень строгие приказы, которые, по нашему мнению, свидетельствовали о консерватизме руководства. Например, когда атмосферные условия представляли малейшую опасность, немедленно поступал категорический запрет подниматься в воздух.

Нидерландскую группу сформировали из высококвалифицированных сотрудников компаний KLM и KNILM. Наша дружная, сплоченная команда четко осознавала, что служит общему делу и своей стране. Мы старались выполнять поставленные задачи, добиваясь максимальных результатов. То, что нас, хорошо обученных транспортных летчиков, удерживали на земле из-за плохой погоды, оскорбляло нашу честь. В конце концов мы передали свои претензии офицеру-администратору. В результате позорящий нас приказ отменили, и мы получили карт-бланш.

Конечно, и наши американские братья по оружию вскоре приобрели необходимые навыки. Благодаря умелым действиям руководства, сосредоточившего значительные усилия на обучении летного состава, ВВС США пополнились первоклассными летчиками, общий уровень подготовки пилотов значительно вырос. Но голландская группа продолжала занимать особое место. Для нас не существовало никаких ограничений и регламентов, которые связывали остальных. Мы занимались главным образом транспортными перевозками из Брисбена на восточном побережье Австралии в прифронтовую зону, которая тогда располагалась недалеко от Порт-Морсби[136].

В Тихоокеанском регионе понятие «недалеко» имеет относительный характер. Большие расстояния здесь оцениваются совсем по-другому. Например, австралийцы считали, что находившиеся в Новой Гвинее японцы приблизились к их стране очень близко и представляли в высшей степени серьезную угрозу. Наш постоянный маршрут от Брисбена до Порт-Морсби составлял около 1400 миль. На этой линии было постоянно оживленное движение. Обычно по дороге мы делали промежуточную посадку в городе Таунсвилле на северо-восточном побережье Австралии. Каждый перелет туда и обратно занимал у нас двадцать четыре часа. Могу вас уверить, что рейсы в тропиках полны различных неожиданностей, которые делали путешествие не слишком приятным. Свободный день, который следовал после суток, проведенных за штурвалом, был действительно нелишним. Но мы выполняли эту тяжелую работу с воодушевлением, и были рады, когда американский командующий генерал Кинни[137] дал высокую оценку нашим достижениям. Он даже поднимал вопрос о том, чтобы набрать побольше голландцев в состав Военно-транспортного авиационного командования ВВС США в Австралии.

Наша работа значительно увеличила потенциал американских войск в Порт-Морсби. Здесь создавался мощный кулак, который, вероятно, можно было сравнить только с тем, что происходило во время подготовки к Большому вторжению в Нормандии[138].

В короткие сроки Порт-Морсби из незаметной деревушки в диких местах превратился в одну из важнейших баз на этом театре боевых действий. И это не просто слова! Мы могли реально оценить происходящее, так как практически все доставлялось сюда по воздуху. Летчики ежедневно видели, как заполняются склады.

В наших верных «Дакотах» мы перевозили самые разнообразные грузы. Разумеется, в большом количестве – боеприпасы. Но мы также доставляли к линии фронта плазму крови, джипы, яйца, свежие овощи, окорока и разобранные танки. Нам дали прозвище «летающие верблюды».

Порой на борту находились целые полевые госпитали с хирургами, медсестрами и необходимым инструментарием. К сожалению, многие сотрудники этих госпиталей, подхватив малярию, возвращались из Порт-Морсби обратно в Брисбен. Эта болезнь поражала многих, особенно в самом начале, пока защита от нее не достигла высокой степени совершенства.

В другой раз нашими пассажирами становились пехотные роты. Солдаты имели при себе новейшее оружие, созданное по последнему слову науки. Теперь некоторые люди в своих статьях называют его слишком простым. Но в то время это было лучшее, что могли произвести предприятия, и никто из нас не мог скрыть своего восхищения американским духом и американской промышленностью.

Иван Смирнов в своем рабочем кабинете в Инспекционном бюро KLM в Гааге. 1949 г.

60-летний юбилей Ивана Смирнова. Он рядом со старым другом, президентом-директором KLM И.А. Алером. 30 января 1955 г.

Генерал Макартур лично присутствовал в Порт-Морсби, вдохновляя своих людей на подвиги. Масштабы происходящего в Новой Гвинее трудно описать. Непосвященный человек не сможет даже представить, насколько быстро здесь все менялось. Очень часто, пролетая над деревней после нескольких дней отсутствия, я уже ничего не узнавал.

Вскоре Порт-Морсби сложно было назвать просто деревней. Сначала там использовали всего одну разбитую и в спешке уложенную взлетно-посадочную полосу. Месяцем позже в непосредственной близости появились семь или восемь вполне приличных аэродромов. Кипучая работа шла по всем направлениям. Задачи выполнялись быстро и энергично, без лишних разговоров. Решения принимались с завидной уверенностью, и нам казалось, что в организации американского управления кроется какой-то особый секрет.

О затемнении не могло быть и речи. Ночью Порт-Морсби походил на сверкающее елочное украшение, обрамленное черным бархатом окрестностей. Я невольно начал сравнивать его с Парижем, европейским «Городом света». Такие странные мысли нередко приходили мне в голову, когда я в вечерней тьме с высоты смотрел на базу. Разумеется, речь не шла о реальном сходстве. Но, так или иначе, всплывавшие в памяти улочки Парижа приносили некоторое успокоение.

Возможность появления здесь японских летчиков с недобрыми намерениями не слишком пугала. Объекты располагались на большой площади и настолько далеко друг от друга, что противнику было бы сложно нанести серьезный урон, даже если бы он смог рассмотреть базу с высоты и сбросить несколько бомб. Кроме того, японским машинам, желающим приблизиться к городу, пришлось бы сначала перевалить через прикрывающие базу горы, ближайшая из которых – Виктория[139], почти постоянно укутанная туманом, вздымалась 4000-метровым пиком над горным массивом. О регулярных визитах японских истребителей в ночное время никто не задумывался. Конечно, они прилетали на разведку, но при этом представляли опасность только для нас, транспортных летчиков. В дневное время японцы не рисковали появляться в небе над Порт-Морсби, многочисленные американские истребители действовали быстро и решительно.

Перед нами стояла еще одна важная задача – поиск вражеских подводных лодок. Летчики выполняли ее с энтузиазмом, хотя и осознавали весь ужас этой охоты. Нам удалось быстро обнаружить коралловые рифы, которые стали излюбленным местом стоянки для командиров подводных лодок противника.

Часто пилоты замечали в воде зловещие очертания этих железных монстров, поджидавших корабли. Я испытывал почти физическую неприязнь к этим военным кораблям, для управления которыми требовались исключительная смелость и профессионализм. Когда я видел субмарину с высоты полета, мне всегда казалось, что она чем-то похожа на свинью. Это было и внешнее сходство, и символическое: прожорливое животное, роющееся в мусоре, но все же приносящее пользу.

При обнаружении подводной лодки штаб немедленно получал от нас сообщение. И в каждом случае японцев удавалось обезвредить!

На аэродромах Порт-Морсби нас всегда сердечно встречали. В любое время дня и ночи мы могли прийти в столовую, где через несколько минут получали яичницу с ветчиной, горячий чай или кофе. Всего было в избытке. В немалой степени это было заслугой американского Красного Креста. Трудно переоценить роль этой организации. Особенно большого уважения заслуживали девушки, работавшие в Красном Кресте. Они всегда с готовностью выполняли свою тяжелую работу, и их репутация оставалась незапятнанной.

Когда японское наступление захлебнулось и прямая угроза нападения на Порт-Морсби миновала, здесь, как грибы после дождя, выросли многочисленные кабаре и кинотеатры. Теперь сходство с Парижем стало еще более очевидным. В те дни здесь царил такой же космополитизм, как и во французской столице. Представьте себе: на расстоянии нескольких тысяч километров от ближайшего города, в местах, где носители западной цивилизации еще только пытались подражать ей, после многих миль пути через океан вы неожиданно попадали в большой американский город с барами, дансингами, кинотеатрами, коктейлями и кока-колой. Поразительно!

Но дальнейшее развитие событий производило еще более удивительное впечатление. Шикарный Порт-Морсби, который так отличался от всех остальных населенных пунктов тихоокеанских островов, как только его покинули военные, вновь стал похож на окрестные деревни. Меня ошеломил рассказ о судьбе Порт-Морсби после окончательного разгрома Японии. Те, кто пролетал над ним много позже, обнаружили там только мертвые руины. Как и до войны, этот район вновь казался вымершим. Несколько неприметных домиков в сердце бесконечной пустыни. Пик развития Порт-Морсби миновал, вернув его в исходное состояние. Только заброшенные свалки напоминали о годах его расцвета. Ценные материалы и техника, стоившие сотни тысяч долларов, превратились в горы никому не нужного хлама.

Как я уже говорил, люди здесь постоянно страдали от малярии. Район подвергался бесконечным атакам москитных полчищ, и европейцы оказались абсолютно беспомощными против этого врага. Но это продолжалось недолго. Американцы не были бы американцами, если бы оставили подобное издевательство над их возможностями без ответа. На решение этой проблемы привлекли опытных экспертов и многочисленных ученых. Не отказывались от любых, даже самых экзотических способов борьбы, если появлялась малейшая надежда на успех. Так, в крайней восточной точке Новой Гвинеи, оказавшейся гнездом миллионной армии москитов, американцы в нескольких местах подожгли болотистые участки. Поднялось море огня! Многие километры земли охватило пламя. Когда все погасло, обугленную почву обработали химическими средствами. Операция закончилась внушительной победой в битве с этой болезнью.

Не только союзники, но и оккупанты сталкивались с трудностями, вызванными климатом и особенностями местности. Невыносимые условия, затруднявшие действия пехоты, стали настоящим испытанием для японских солдат. Малярия и дизентерия стали серьезными проблемами для них. Однако, фанатичные и стойкие, они часто сражались, не обращая внимания на болезни.

Иногда американцы брали в плен группы солдат, которые шли в атаку без штанов. Это было способом облегчить симптомы дизентерии. Простите за такие подробности, но это правда.

Среди союзнических войск также происходили трагедии. Однажды мне приказали подбросить в Брисбен четверых офицеров, отправлявшихся в отпуск. Я с нетерпением ждал своих пассажиров, но появился только один из них. Я спросил, где остальные, и он, подавленно глядя на меня, сказал: «Мертвы». Оказалось, что эта компания решила выпить и раздобыла напиток, похожий на спиртное. Они не обратили внимания на предупреждение об осторожности с выпивкой, предлагаемой местными жителями. Последствия были ужасными: трое из четверых скончались от отравления метиловым спиртом. Четвертый выжил только благодаря своей умеренности.

На обратном пути в Австралию салон часто был заполнен японскими военнопленными, в том числе ранеными. Охрану осуществляли американцы, вооруженные «Томми-ганами»[140]. Предварительно японцев допрашивали в штабе с помощью опытного переводчика, обыскивали и полностью переодевали в новую одежду. Эти меры предосторожности были необходимы. Иногда военнопленные прятали под одеждой ручные гранаты, которые могли использовать на борту самолета, не жалея ни своей жизни, ни жизни своих товарищей.

Можно с уверенностью сказать, что победа в сражении за Порт-Морсби[141] была одержана благодаря действиям Военно-транспортного авиационного командования ВВС США. Транспортные самолеты играли важную роль и в других операциях в Юго-Восточной Азии. О нас заботились, обеспечивая охрану в воздухе. Сначала мы пролетали 800 миль над Торресовым проливом[142], отделявшим Новую Гвинею от Австралии, без сопровождения. Затем у Новой Гвинеи нас брали под надежную защиту истребители. Под таким «зонтиком» мы не беспокоились ни за себя, ни за груз, и выглядели словно наседка, окруженная цыплятами. Позднее, когда ситуация стабилизировалась, подобное сопровождение требовалось только в районе Дарвина[143], который постоянно подвергался атакам японцев. Вражеская авиация действовала там настолько интенсивно, что транспортные машины, медлительные и безоружные, всякий раз подвергались смертельной опасности. Мы никогда не знали, что нас ожидает в небе над этим городом.

Вскоре в районе Дарвина разместили голландскую эскадрилью бомбардировщиков, и мы, прилетая туда, встречались со своими земляками. Это было приятное чувство. Слыша знакомую речь, ты словно вновь оказывался дома, в Нидерландах. В англоязычной среде наша команда полностью «англизировалась» и почти не использовала родной язык, даже в беседах между собой.

Голландские пилоты понесли значительные потери во время атак на японские корабли. Один из моих друзей участвовал в рейде на Батавию, где летчикам пришлось пройти на предельно малой высоте с ревущими моторами. Основной целью этой операции было проведение разведки, но не менее важной задачей было укрепление престижа.

Я стал свидетелем подготовки первой парашютно-десантной операции американцев на севере Новой Гвинеи. Планы высадки были составлены с безупречной точностью, а исполнение отличалось почти научной аккуратностью, словно это было не реальное сражение, а учебное упражнение. Более сотни «Дакот» и «Летающих крепостей» доставили необходимую технику, а истребители, кружившие в небе, удерживали вероятного противника на почтительном расстоянии. Практически все командование поднялось в небо, включая генерала Макартура, который находился на борту летающей штаб-квартиры. Свидетелей ошеломили не столько масштабы операции, сколько ее исключительная эффективность.

Чтобы представить американскую страсть к деталям, достаточно внимательно прочитать официальный рапорт о десантировании. В нем говорилось, что группа прикрытия прыгнула с опозданием в 45 секунд, а при высадке около дюжины солдат получили различные ранения и переломы ног, но в остальном все прошло строго по плану, минута в минуту. Вместе с боевыми подразделениями были десантированы инженеры, под руководством которых сразу же началось строительство взлетно-посадочной полосы.

Медицинское обслуживание американских войск было на высшем уровне. Особое внимание уделялось обследованию пилотов. Были приняты меры, чтобы летчики не «сломались» под воздействием серьезного нервного напряжения. Задолго до вылета на борт поднимались врачи, которые внимательно изучали все реакции экипажа. Иногда по требованию медиков летчиков неожиданно отправляли в отпуск.

Ученые мужи также не упускали возможности понаблюдать за своими подопечными в барах и столовых. Они спокойно запрещали молодым авиаторам выпивать третью рюмку виски, а тем, кто на следующий день заступал на дежурство, настоятельно рекомендовали вовсе отказаться от алкогольных напитков, ограничившись стаканом пива. Благодаря такому бдительному контролю моральное состояние в войсках поддерживалось на высоком уровне.

Сложные климатические условия, яростные бои и почти невыносимое напряжение сил, требуемое для войны в тропиках, – все это подвергало серьезным испытаниям общее душевное состояние военных. Особенно страдали американцы, привыкшие к высоким стандартам жизненного уровня.

Февраль 1946 года. Спустя шесть лет после отъезда мы вернулись в страну, в которой ни я, ни моя жена не были рождены, но которую мы полюбили всей душой. Лайнер «Куин Мэри»[144] величественно рассекал воды Атлантического океана, его мощь внушала трепет. Война закончилась, и пассажиры, отправлявшиеся в опустошенную Европу, пребывали в радостном возбуждении. Добравшись до Англии, мы незамедлительно отправились из Лондона в Нидерланды на самолете компании KLM.

И вот на горизонте возникли очертания береговой линии Нидерландов, затянутые дымкой. Мое сердце бешено стучало. Стали видны серые польдеры[145], расчерченные каналами. Наш самолет приземлился недалеко от Катвейка[146].

В сторону Амстердама мы мчались, молча оглядываясь по сторонам. Вокруг было много людей в военной форме. Загородные дома выглядели так, будто пережили войну без последствий. В нашей памяти всплывали фотографии оккупированных Нидерландов. Мы предполагали, что жизнь в стране замерла, и были удивлены, что все осталось, как в мирное время.

Раньше самолеты из Лондона приземлялись в аэропорту Схипхол[147], откуда и я совершил тысячи рейсов. Но, подъезжая к Амстердаму, я не смог его увидеть. Немецкие бомбы стерли аэропорт с лица земли.

В городе все люди были радостными и оживленными. А прием в отеле «Виктория», устроенный в нашу честь друзьями, вернул нам утраченное равновесие.

Через несколько дней я смог попасть в Схипхол. Взлетные полосы, ангары и монумент, посвященный первому полету в Ост-Индию, были разрушены. Но строители уже приступили к восстановлению. Специалисты из штаб-квартиры KLM видели за компанией будущее. Новый аэропорт был запущен очень быстро, и мы начали полеты в Европу.

Наша семья вернулась в свой дом, забрав вещи, раскиданные по адресам временных пристанищ. Мы были очень рады снова оказаться среди своей мебели, книг и сервизов, хотя за прошедшие годы сильно пострадали от моли ковры. Я выполнил несколько рейсов в Прагу, а затем получил задание отправиться в Батавию. Когда я поднимался в кабину сверкающего «Скаймастера» с надписью «Королевская воздухоплавательная компания Нидерландов и Колоний», мне показалось, что после долгого перерыва в полетах в Ост-Индию я вернулся домой. Я летел по знакомому маршруту, который десятки раз проходил ранее: Каир, Карачи, Бомбей, Рангун – все то же небо и те же моря. Однако я заметил, что уровень сервиса значительно упал. Если раньше пассажиры могли проводить ночи в комфортабельных отелях, то теперь повсюду не хватало мест для отдыха.

Постепенно ситуация наладилась. Наша компания снимала отели, дома и меблированные комнаты для пассажиров и делала продовольственные запасы, чтобы обеспечить их всем необходимым. Одновременно нам приходилось решать множество технических проблем. Если поломка происходила в Ост-Индии, мы искали старые английские или американские самолеты времен Второй мировой войны на аэродромах по всему миру и разбирали их на запчасти.

Я с теплотой вспоминаю всех пассажиров, с которыми мне довелось летать во время своей работы. Некоторые из них особенно запомнились мне.

Однажды, когда я направлялся в Париж, среди моих пассажиров оказались король Бельгии Альберт и его супруга королева Елизавета[148]. Этот «король-воин» проявлял неподдельный интерес к авиации.

Во время рейса в Индию на борт поднялся шотландец, возвращающийся домой после двадцати лет работы в тропиках. Он вез все свои сбережения в кошельке, так как не доверял банкам. В каждом городе, где мы останавливались, его встречали друзья. Утром он неуверенно взбирался в самолет, а после взлета засыпал и сладко храпел. В Багдаде его разбудили, чтобы он присоединился к завтраку, но он так и не появился. Оказалось, он продолжал спать на полу около кровати. Перед посадкой он попросил меня взять его деньги на хранение, опасаясь кражи. Однако, когда мы миновали Лидду, он сказал, что все его сбережения пропали. Я спросил, где он провел ночь, и он вспомнил только одно заведение. Мы решили отправить туда телеграмму. Через час я вернулся в салон с кошельком и сообщил, что деньги были возвращены телеграфным переводом. Шотландец был очень рад и предложил оставить их у меня до посадки в Афинах.

Ох уж эти пассажиры! Бизнесмены, дипломаты, люди разных национальностей… Среди них встречались и русские.

Незадолго до начала Второй мировой войны я летел из Лондона в Стокгольм в компании советского дипломата Ивана Михайловича Майского[149]. В Амстердаме у нас не было возможности пообщаться, но по прибытии в Копенгаген я заговорил с ним. Он не удивился, услышав русскую речь, и вскоре выяснилось, что ему почти все обо мне известно! Мы вместе пообедали, и Майский был немногословен. Он лишь заметил, что популярность СССР в мире заметно возросла и многие страны стремятся к сотрудничеству с Москвой.

Однажды в Басре в мою машину сел нарком иностранных дел СССР Литвинов[150]. Этот подвижный мужчина с умным лицом направлялся в Вашингтон. Ему нравилось говорить по-русски. Его жена, англичанка по рождению, носила на шляпке заколку с изображением, подозрительно похожим на британский флаг.

Среди моих пассажиров, особенно на лондонских рейсах, часто оказывался нидерландский премьер-министр Х. Колейн[151]. Меня всегда интересовало, чем занимаются известные личности во время полета. Однажды, оставив свое кресло и передав штурвал второму пилоту, я вошел в салон, где находился господин Колейн. Премьер что-то внимательно читал. Он был настолько увлечен, что даже не заметил моего появления. Не удержавшись, я бросил взгляд через его плечо на маленькую книгу, которая, вне всяких сомнений, вызывала у него большой интерес. Оказалось, что государственный деятель, имевший огромный международный авторитет, увлеченно читал детектив известного автора. Вероятно, это позволяло ему расслабиться.

Альберт Плесман, который также много раз летал со мной, вел себя совершенно иначе. От старта до посадки он непрерывно занимался каким-либо делом. Он часто беседовал с пассажирами об авиации или заходил в кабину пилотов, чтобы расспросить членов экипажа о текущих проблемах воздушных перевозок. При этом он мог, например, завести дискуссию об экономической стороне дела: «Сколько топлива уходит за рейс, сколько требуется на час?» Задавал он и другие вопросы: «Где мы теперь находимся, во сколько прилетаем?» Или обращался к новым лицам в кабине: «Как вас зовут, как долго вы служите в KLM?»

Когда в Нидерландах власть захватили немецкие оккупанты, голландское правительство в изгнании, обосновавшееся в Лондоне, приняло решение вызвать в Англию из Ост-Индии тогдашнего министра торговли, промышленности и мореплавания П. Керстенса[152]. Мне выпала задача доставить его в Англию с Востока, который уже находился в опасности из-за угрозы со стороны японских милитаристов. Мы летели сквозь дождь и облака, когда у Рангуна я узнал о японском авианалете. Мы изменили курс и пролетели еще 600 километров до Акьяба. Приземление прошло благополучно, но в аэропорту нас ждала телеграмма из Рангуна с просьбой вернуться за пассажирами. Я подумал, что это ошибка. Господин Керстенс забронировал места для своей семьи и багажа, поэтому машина была переполнена. Я направился в Калькутту, а затем в Лидду, где мы распрощались с пассажирами. Позднее выяснилось, что г-н Керстенс забыл на борту нашего самолета кое-что важное. Во время остановки в Медане он получил в подарок бутылку дорогого голландского женевера. Он попросил нас поставить бутылку в кладовку в хвосте самолета, что мы и сделали. По прилету никто о ней не вспомнил. Мы обнаружили ее только на обратном пути и долго думали, как же нам поступить. Вернувшись в Батавию, экипаж принял единогласное решение выпить этот женевер за здоровье Его Превосходительства.

Однажды перед войной на мой рейс в Амстердаме села молодая женщина, направлявшаяся в Медан. Я быстро набрал высоту, и когда мы пролетали над Парижем, она попросила меня снизить высоту, так как ее укачивало. Мы находились на высоте 3000 метров, и ее просьба показалась мне странной. Однако я выполнил ее, снизив высоту до 2000 метров. Вскоре мне сообщили, что она чувствует себя хорошо. В Марселе она призналась, что ей становится плохо на большой высоте. Невозможно было представить, что такая женщина не выдерживает полета на 3000 метров. Я тайком снял высотометр, изменил шкалу и набрал нужную высоту, уверяя ее, что мы на высоте 2000 метров. Даже при подъеме на 3500 метров она чувствовала себя прекрасно. В Медане я спросил ее, кто сказал ей о ее неспособности переносить высоту. Она ответила, что это был ее племянник, пилот, который часто беседовал с ней об авиации. Тогда я рассказал ей правду. Она узнала, что поднималась на высоту 3500 метров и не испытывала дискомфорта. Я заверил ее, что рассказы племянника – выдумка. Как же она рассердилась! И ушла, не сказав ни слова. Внушение – серьезная проблема. Некоторые люди страдают от морской болезни еще до посадки в самолет. А с одним пассажиром все было в порядке во время полета, но перед зданием аэропорта у него начались признаки укачивания.

На Ост-Индийской линии всегда происходило что-то интересное. Однажды на Ост-Индийской линии к нам в Каире поднялась колоритная пара из Белуджистана[153], мужчина и женщина около пятидесяти лет. В их кругу они были важными фигурами, но для нас, жителей Западной Европы, их появление не вызвало восторга, ведь они состояли в секте, запрещавшей мыться. На их лицах и руках была грязь, и из-за запаха, исходившего от них, в салоне едва можно было дышать.

Как-то во время рейса на Южно-Африканской линии KLM я познакомился с высокородным эмиром из Нигерии. Он поднялся на борт нашего самолета в Кано[154] в сопровождении высокопоставленных чиновников, черных, как эбеновое дерево, и одетых в пышные, украшенные бриллиантами одежды.

Во время полета над Сахарой самолет постоянно испытывал воздействие многочисленных вихрей и жар пустыни, вызывающий восходящий поток горячего воздуха. Даже легкие колебания машины очень беспокоили эмира, который сидел с закрытыми глазами, откинувшись на спинку своего кресла. Неожиданно один из его приближенных упал перед ним на колени и начал мелодичным голосом читать фразы из какой-то книги. Через несколько минут вся компания встала в проходе между креслами и совершала ритуальную молитву. Хор низких голосов иногда взлетал до высоких нот, а иногда переходил в монотонное бормотание. С закатом солнца это действо повторилось.

Несмотря на турбулентность, эмир был очень впечатлен полетом. Он посетил кабину пилотов и задал множество вопросов, продемонстрировав хорошее знание проблем воздухоплавания. Когда мы поинтересовались целью его поездки, он ответил, что направляется в Мекку. Из Туниса ему предстояло добраться до Каира, оттуда – в Джедду, а затем, наконец, в Мекку. Если бы он ехал на верблюде, ему пришлось бы провести в пути шесть месяцев. В то время разрешение появляться на борту самолетов «цветным» было предметом серьезных споров. Однако Нидерланды не усматривали в этом никаких проблем, что соответствовало их вековым традициям[155]. KLM принимала на своих линиях любых пассажиров без какой-либо дискриминации, соблюдая единые права.

С годами в авиации многое изменилось. На заре существования Ост-Индийской линии пассажиры сразу после отправления из Амстердама или Батавии быстро становились друзьями. Экипаж состоял из первого и второго пилотов и бортмеханика, а пассажиров было всего восемь или десять человек. Неудивительно, что в такой маленькой группе все друг друга знали, и на борту царила приятельская атмосфера. Обстановка во время полета и сейчас остается очень приятной, но, на мой взгляд, в отношениях пропала некая интимность.

Представьте, вместо трех членов экипажа в команде теперь насчитывается одиннадцать человек: первый, второй и третий пилоты, двое радистов, двое механиков, двое стюардов, одна стюардесса, а также «летающий клерк», который занимается почтой, грузами и списками пассажиров. Иногда с собой берут даже шеф-повара, но чаще его обязанности выполняет один из стюардов. Такой огромный экипаж необходим из-за большой продолжительности полета, выдвигающей требование подменять друг друга при следовании по бесконечному маршруту. В кабинах часто размещают дополнительные специальные кресла для команды, а порой в проходе между кабиной и пассажирским салоном даже ставят кровати. Кроме одиннадцати человек экипажа в путь отправляются не менее сорока двух пассажиров. В грузовом отделении редко бывает менее двух тысяч килограммов почтового груза. Но радостное ощущение полета за эти годы не исчезло.

Каждый раз, когда мы пролетаем через экватор, у нас словно проходит маленький праздник. Тех, кто впервые пересекает границу между двумя полушариями Земли, окропляют водой с несколькими каплями одеколона.

Но самое главное – к пассажирам приходит сам Нептун! Обычно эту роль в церемонии исполняет радист или механик. В то время как пассажиры украдкой бросают взгляд за окно, веря, что экватор – это белая полоса, нарисованная на земле, добровольный артист надевает белую бороду из ваты и берет в руки деревянный или картонный трезубец, прихваченный из дома или сделанный наспех по дороге из какой-нибудь палки. Пышную мантию заменяет одеяло, а завершает костюм корона из золотой фольги.

И вот, когда четыре мотора проносят машину через воображаемую линию над морем, дверь, отделяющая кабину экипажа от пассажирского салона, распахивается, и появляется Его Величество Нептун Первый, Владыка Океанов, Царь Морей, Король Течений и так далее. Все встречают Властителя с подобающим почетом. Появляются ритуальная вода и одеколон, которыми обрызгивают дам. Иногда особо понравившуюся Нептуну даму могут окропить довольно обильно. В заключение всем выдают сертификат, подтверждающий пересечение экватора. Публика обычно приходит в восторг от этой церемонии. Даже «матерые волки», которые уже много лет назад получили благословение от Владыки Вод, развлекаются вместе с остальными.

Члену экипажа, впервые пересекающему экватор, приходится нелегко. Как правило, его отвлекают, поручая срочное задание. Например, ему могут поручить снять показания приборов или немедленно произвести какое-нибудь вычисление. И когда он старательно приступает к выполнению поставленной задачи, на него неожиданно выливают воду. А в кабине пилотов воду не экономят!

Самое большое удовольствие, которое можно доставить пассажиру, – это пригласить его в кабину. К сожалению, в настоящее время это уже невозможно. Существует положение закона, по которому в кабину допускаются только члены экипажа или люди, получившие специальное разрешение. В Америке кабину просто закрывают на ключ.

Пассажиры… Калейдоскоп лиц! Кого мы только не перевозили!

Со мной летали дети, путешествовавшие без родителей. На их одежде закрепляли табличку с именем и местом назначения.

Однажды в Схипхоле я столкнулся с двумя совершенно древними, сморщенными старушками, у которых на груди поверх пальто тоже висели таблички. Надпись гласила, что дамы разговаривают только на одном языке – иврите. На этой же табличке можно было прочесть, что некое учреждение просило доставить старушек в Южную Америку.

Иван Смирнов и его вторая жена Мина Си Редвуд (Ники – для близких друзей) рассматривают его награды. 1952 г.

Нам приходилось перевозить не только людей, но и зверей. Однажды на аэродроме в Бангкоке я увидел четырех слонов. Маленьких, но все-таки слонов! Разумеется, я поинтересовался, что они здесь делают. Ответ меня удивил. Оказалось, что они должны лететь в Америку, для чего арендованы места в двух или трех машинах.

Самые примечательные пассажиры из всех, которых мне довелось перевозить в моей жизни, тоже относились к представителям живой природы. Я загрузил на борт своего самолета… тарантулов из Нидерландской Индии. Мы доставили этих пауков в Амстердам. Оттуда их планировали переправить в Швейцарию, в Институт раковых заболеваний, где изучали яды некоторых пород змей, а теперь собирались исследовать яд, производимый этими пауками. Тарантулы – самые ужасные создания, которых я когда-либо видел. Они сидели в маленьких прочных ящичках, затянутых стальной плетеной сеткой. Командиру экипажа, в данном случае мне, поручалось отвечать за здоровье этих тварей. Во время полета приходилось ежедневно, ровно в полдень, впрыскивать шприцом немного воды в мох, который устилал их клетки. Во время этой процедуры я имел возможность внимательно рассмотреть мохнатые лапки и ужасные челюсти этих огромных пауков, достигавших размера пачки сигарет. Не могу сказать, что в результате длительного общения с членистоногими пассажирами я стал испытывать к ним больше симпатии. К счастью, дамы, следовавшие на этом рейсе, так никогда и не узнали, что именно находилось в ящике, стоявшем в багажной сетке над первым креслом. Ведь если бы мы разместили тарантулов в неотапливаемом грузовом отсеке, они бы умерли по дороге.