В 1919 г. в возрасте около 36 лет Франц Кафка написал Письмо отцу[1] – сильное и горькое послание, которое хранилось у него в ящике и так никогда и не было отправлено[2]. Еще один посмертный шедевр великого писателя родом из Богемии.

Его отец занимал видное место в еврейской общине Праги. Прибыльным торговым бизнесом и своим многочисленным семейством он управлял с одинаково кипучей авторитарной энергией. В тексте письма Кафка признает полное превосходство этого сильного человека, всегда подавлявшего его и не оставлявшего ему возможности для самореализации. Вспоминая о своих взаимоотношениях с отцом и его воспитательных методах, он рассказывает:

Кафка признает, что отцу удалось достигнуть своей цели: он воспитал сына так, как ему хотелось, сделав его слабым, хрупким, унылым, бездеятельным, инертным и запуганным. Это безжалостное саморазоблачение, настоящий крик боли писателя, прожившего всего 41 год и скончавшегося 3 июня 1924 г. в санатории под Веной. Его физическая немощь также просвечивает сквозь страницы Письма отцу. Кафка воспринимает свои слабости и недостатки как результат полученного им воспитания: обесценивающего, принижающего, демотивирующего. Без права на самостоятельность, развитие, признание.

На диалекте моей родины – небольшого городка в провинции Пьяченца – детей привыкли вполне недвусмысленно называть «багаж». Проведя некоторые изыскания, я выяснил, что так говорят не только в моих краях, но и в других регионах Северной Италии, прежде всего в сельской местности, в больших крестьянских семьях, которые, обзаводясь многочисленным потомством, гарантировали себе наличие рабочих рук, а также обеспечивали уход за стариками (работу, которую сегодня выполняют сиделки в основном из трудовых мигрантов).

В семье моего отца, выросшего в горном селении в Апеннинах, было пятеро детей, и все они сообща принимали участие в ведении домашнего хозяйства. Отец считал такое положение дел совершенно нормальным, поскольку никакой альтернативы все равно не существовало, и он думал, что иначе и быть не может. Тех же взглядов он придерживался и в отношении меня, хотя я был его единственным сыном. Мне не хотелось бы останавливаться здесь на различных эпизодах, связанных с этим, – как приятных, так и не очень. Я хочу лишь подчеркнуть: это была смесь архаических представлений о воспитании с личными убеждениями, смягченная позицией моей матери, которая тоже выросла в крестьянской семье, но при этом была довольно равнодушной к строгому соблюдению принципов патриархального воспитания.

Покинув свою привычную среду и перебравшись в город, мой отец не изменил своего мнения о воспитании. Несмотря на то что в период с 1950 по 1970 г. мир изменился до неузнаваемости, он оставался верен своим представлениям о том, что дети должны подчиняться семейным интересам: «Ты мой сын и поэтому принадлежишь мне, в том числе экономически». Несколько лет назад мне случайно попалось на глаза его свидетельство об окончании начальной школы. Прекрасно понимая, какой бесценный документ оказался у меня в руках – речь идет о 1930-х гг., я был ошеломлен, когда до меня дошло, что он окончил пятый класс лишь в 14 лет. Придя в себя от изумления, я понял, в чем причина: в деревне дети должны были работать и у них просто не оставалось времени на учебу. Мне предстояло разобраться со всем этим наследием, попытаться примирить жесткую критику с некоторой формой принятия прошлого своей семьи. В этом смысле я мало чем отличаюсь от тех, кто вырос в буржуазных семьях и на протяжении всей жизни пытался отделить себя от своего происхождения, со всеми его достоинствами и недостатками. Просто их драмы чаще оказывались в центре литературного сюжета в сравнении с переживаниями крестьянских детей.

Но это ничего не меняет. Речь все равно идет о построении собственной жизни в ходе длительного и мучительного процесса освобождения от родительского влияния.

Лючия, женщина 52 лет, рассказывала мне, как на каком-то этапе этого процесса она ощутила необходимость написать письмо своим родителям:

Свидетельство об окончании пятого класса начальной школы моего отца Джованни Новара, 28 июня 1939 г.

Всего в нескольких строках перед нами разворачивается целая личная история о столкновении родительских ожиданий с тем, как в итоге сложилась жизнь.

Мы пытаемся смягчить, скрыть, стереть воспоминания, часто заменяя их общими местами: «У меня было чудесное детство», «Я бы не хотел ничего изменить», «У меня были прекрасные родители», «Мне повезло вырасти таким, каким я стал», «Я почти ничего не помню о своем детстве и о том, как меня воспитывали. Я хочу смотреть только вперед».

Я мог бы привести множество примеров, когда люди, которых спрашивали о детских воспоминаниях, не могли вспомнить ничего или почти ничего. Забвение собственного детства часто свидетельствует о бурлящей там раскаленной магме, которую предпочитают не трогать. До поры до времени, пока не наступает извержение.

Много лет назад на одной важной конференции, в которой принимали участие разные знаменитости, я говорил о том, насколько важно для каждого из нас понять – и принять – полученное воспитание и каким образом можно этого достичь. Я привел несколько примеров, обнадеживающих и не очень. Одну известную итальянскую писательницу задели мои слова, она раздраженно ответила: «У меня было прекрасное детство, и я не нуждаюсь в подобном анализе». И начала свое выступление, рассказывая о событиях прошлого, свидетельствовавших как раз об обратном. Я попытался возразить ей, но безуспешно. Несмотря на тяжелые воспоминания, детство оставалось для нее чудесной сказкой.

Казалось, что звучит знаменитая неаполитанская песня:

В 1970‒1980-х гг. уроженка Цюриха Алис Миллер стала одной из многих психоаналитиков, отошедших от официальной линии Зигмунда Фрейда, в частности от его утверждений о том, что детские рассказы о насилии, в особенности сексуальном, лишь форма фантазий, связанных с формированием собственной сексуальности. Миллер поставила под вопрос фантастический элемент в детских воспоминаниях, призывая своих коллег-психоаналитиков (и не только их) обратить внимание на реальную проблему насилия по отношению к детям, прежде всего – на методы воспитания, принятые в семье. Речь шла о жестоком обращении, которое слишком часто необоснованно недооценивалось. Миллер отнесла побои, тумаки, садистские наказания к сфере так называемой черной педагогики. Ее книги на эту тему пользовались большим успехом и вошли в программу подготовки специалистов, которые в те годы боролись за соблюдение основных прав ребенка и адекватное воспитание.

Говоря о психологическом насилии, Миллер приводила в качестве примера истории, которые рассказывают детям. В частности, она упомянула легенду о святом Николае, распространенную в немецком кантоне Швейцарии, придуманную специально, чтобы во время посвященного этому святому праздника навязывать детям чувство вины[5]. В этот день человек переодетый святым Николаем и пользовавшийся расположением родителей, вызывал детей по одному и, прежде чем вручить подарки, подвергал их форменному допросу, требуя, чтобы они признались в своих проступках. Напуганные малыши были вынуждены слушать его, не имея возможности избежать насилия над своей личностью, совершавшегося под видом традиционной забавы[6].

Несмотря на безусловные заслуги Алис Миллер, я считаю определение «черная педагогика» некорректным: педагогика представляет собой науку о воспитании, как школьном, так и домашнем, а вот сам процесс воспитания действительно может принимать любую форму, в том числе самую уродливую и жестокую по отношению к детям и подросткам. Так что принятая ею терминология представляется мне сомнительной.

В этой книге я впервые собрал воедино результаты исследований, которые проводил на протяжении более 30 лет. Моя цель – изложить на бумаге путь, который я проделал, чтобы понять и принять полученное мной воспитание, в частности то, что можно назвать «воспитательный сценарий». Этот исследовательский проект я последовательно воплощал как с личной, так и с научной точки зрения на протяжении всей второй половины жизни, когда наконец понял, что обязан выйти за рамки банального бунта против родительских установок. Впрочем, этот бунт был вполне в духе времени.

Моя молодость пришлась на 1970-е гг., когда противостояние своему происхождению и авторитетам считалось если необязательным, то вполне естественным. Поэтому я был готов сломать все шаблоны, по которым протекало мое детство. Было так легко и приятно иметь возможность заявить: «Я не такой, как вы. Не смейте распоряжаться мной. Я не принадлежу вам». Эти заявления я адресовал всему миру взрослых, но в глубине души при этом обращался к своей семье, к их одержимости деньгами и внешним лоском. «Это меня не касается. Я другой. Я делаю другой выбор». Порой я думал: «Я еще докажу вам, что вы все делаете не так. Я буду лучше вас».

Агрессивность матери и недостаточное присутствие отца глубоко задевали меня, хотя в то время мне было очень трудно это признать, прежде всего перед самим собой. Некоторые неудачи, пережитые мной в середине жизненного пути, – развод, неправильный выбор работы, длящийся неразрешенный конфликт с собственным прошлым, вынудили меня начать новый процесс самоисследования. До меня дошло, что я не понимал и не контролировал многие проявления собственной сущности. Назрела настоятельная необходимость вскрыть этот нарыв.

Юнгианский психоанализ привлек меня прежде всего тем, что он работал с бессознательным и его символическими архетипами. С его помощью мне удалось раскрыть некоторые аспекты моей личности, распознать определенные «серые зоны», о наличии которых я до того не подозревал. Прежде всего это позволило мне осознать необходимость переработки и осмысления полученного в детстве воспитания.

стремлением настроиться на темные, таинственные уголки своей психики. Подобно бессознательному, полученное воспитание неразрывно связано с нашей сущностью, хоть эта связь отнюдь не всегда осознается нами. Она формируется в раннем детстве, когда мы еще слишком малы и беспомощны, и особенно остро ощущается в отрочестве, когда мы предпринимаем попытки взбунтоваться и вырваться из-под гнета родительской опеки. Исходя из этого,

Для меня и для многих других людей дело обстоит именно так. Речь идет о трудном пути, но можем ли мы его избежать?

Книга, которую вы держите в руках, даст все необходимые инструменты,

Мы не осознаём этого воспитательного импринтинга или, что гораздо хуже, ошибочно полагаем, что осознаём. И в результате не можем избавиться от него на протяжении всей жизни. Сегодня нам нужны инструменты, с помощью которых мы смогли бы спуститься к своим воспитательным истокам, чтобы понять, что готовы принять, а от чего лучше будет отказаться.

Цель этого пути заключается в создании нового взрослого жизненного проекта, когда период, в котором происходят рост и созревание, сформированные в основном другими или по чужим фальшивым образцам, наконец завершился, и встает вопрос: «Что делать дальше? Продолжать идти тем же путем или выбрать другой? Хватит ли мне полученного воспитания? Или мне нужно что-то еще?» Эта потребность понять, откуда я пришел, с целью сознательно выбрать новое направление стала моей движущей силой. Я хотел перевернуть страницу и начать новую главу, которая уже не была бы ни бунтом против навязанных моделей, ни подчинением им, а открывала бы для меня новое пространство, где я научился бы сознательно прокладывать новые, неизведанные маршруты: жизнь сама по себе школа, а замыкая круг, мы одновременно открываем новые горизонты, беря наконец свое воспитание в собственные руки.

Сохраняя некоторые из эпизодов детства, отдельные фрагменты полученного воспитания, наш мозг задействует тот же самый механизм, благодаря которому мы запоминаем сны, чтобы впоследствии сделать их доступными для анализа на психоаналитической сессии.

Воспоминания о полученном воспитании именно в силу того, что они «кристаллизовались в памяти», позволяют глубже проникнуть в самую сердцевину истории нашей жизни, чтобы обработать и доработать пережитое, обнаружив там смыслы, ведущие к пониманию самих себя, – точно так же, как сны в психоанализе.

Это происходит потому, что память служит хранилищем, в котором откладывается все, что поддерживает связь с нашими корнями.

Не существует иного объяснения, почему мы сохраняем в памяти важнейшие эпизоды своего прошлого, имеющие огромное значение для нас самих и безразличные для всех остальных. Многие из этих воспоминаний не имеют никакого отношения к реальности, или, как сказал бы Фрейд, они принадлежат к «покрывающим воспоминаниям»[7].

Осознание того, что полученное воспитание наложило на нас неизгладимый отпечаток, навязав нам определенный жизненный сценарий, влечет за собой ответственность за снятие этих ограничений и начало новый главы. Необходимо вступить в конфликт с этой частью себя, не отвергая ее, но стараясь выработать новую точку зрения.

Переоценка полученного воспитания остается единственным способом вырасти, жить собственной, а не навязанной жизнью, избавиться от чужеродных наслоений. Учиться во взрослом возрасте означает стряхнуть с себя полученную в детстве «форму», признать, что существуют и другие варианты развития и, хотя эта форма когда-то помогла нам стать на ноги, сегодня есть возможность выбрать новый путь.

На практике эта задача оказывается одновременно простой и сложной: необходимо не довольствоваться достигнутым, идти дальше, стать самому себе воспитателем, когда дистанция от детской зависимости сделает это возможным. Это того стоит. Ради нового начала.

Тем, кто утверждает (а таких людей немало), что полученное воспитание, то есть методы воспитания, которые применялись к ним в детстве, не имеют большого значения, поскольку в дальнейшем каждый человек все равно находит свой путь в жизни, следовало бы прочесть автобиографии некоторых деятелей – как прошлого, так и современности, – которые свидетельствуют как раз об обратном.

Офицер СС Рудольф Гесс был комендантом Освенцима с 1940 по 1943 г. Осужденный за преступления против человечности Верховным судом Варшавы, он, находясь в тюрьме, в ожидании исполнения вынесенного ему приговора, вдруг ощутил потребность записать историю своей жизни, уделив при этом особое внимание временам своего детства, словно это могло бы оправдать совершённые им зверства. Именно в воспитании, полученном им в детстве, таился зародыш нацизма – он показался привлекательным человеку, подавленному жестокими и авторитарными воспитателями, которые требовали от него абсолютного и безусловного повиновения.

Маленького Гесса воспитывали не с помощью проповедей или «поучений», а посредством довольно жестоких методов, не оставлявших места для диалога; глава семейной иерархии пользовался неподконтрольной и непререкаемой властью. Настоящая казарма.

Аналогичные свидетельства можно обнаружить в фильме «Белая лента», где представлено поколение детей, ставших взрослыми при Гитлере. Это фильм о корнях зла. После завершения просмотра становится очевидным, что этот гнойник вызревал в мире их отцов – в образе жизни, принятом в деревне, где разворачиваются события, а особенно в отношениях родителей с детьми, в воспитании, опирающемся на психологическое и физическое насилие. При этом женщины также оставались безмолвными униженными жертвами домашнего насилия, принуждаемыми к покорности и полному подчинению миру мужчин. Обучение жестокости происходило не вербальным путем, но посредством принятия силовой модели поведения, примером которой служил глава семьи, под страхом отождествления себя с собственной непригодностью и слабостью.

Как показало исследование политика и психолога Джильолы Ло Кашо о связи между мафией и системами ценностей и, в частности, ее влиянии на детей в Палермо, насилие вырастает на почве насилия. В такой семейной и социальной атмосфере у детей формируется своего рода привыкание к насилию, к тому, что противостоять авторитетным взрослым в спорах или конфликтах невозможно, что им нужно безоговорочно повиноваться. Дети, выросшие в атмосфере насилия, впитывали этот язык, который становился их собственным кодексом, поскольку другого они не знали. Они страдали алекситимией[10], как и многие нацистские главари, бывшие не просто психопатами, но субъектами, полностью лишенными способности к эмпатии, то есть способности чувствовать и понимать эмоции – как свои, так и других людей.

Именно такой тип людей организованные преступные группировки используют для уничтожения врагов, поскольку они в равной степени равнодушны как к себе самим, так и к другим.

Таким образом, как пишет в своих мемуарах Рудольф Гесс, не осознавая, что подписывает себе приговор, для него исполнение приказов, отдаваемых вышестоящими офицерами, превратилось просто в работу, в обязанность, способ зарабатывать на жизнь.

Прусское воспитание привело к такому чудовищному, леденящему душу результату, что после окончания Второй мировой войны победившие союзники приняли решение стереть этот регион – Пруссию – с географических карт из-за невосполнимого ущерба, нанесенного Центральной Европе доведенным до крайности прусским милитаризмом. Я вижу это так: слишком много вреда прусское воспитание нанесло детям, отвратив их от самих себя и превратив в серийных преступников, сотворивших на земле кошмар, получивший название холокост.

Но случилось то, что случилось, к несчастью для нас, для евреев и для всех тех, кто был зверски замучен и убит.

Вот в чем заключается смысл работы, которую нам предстоит проделать: осознать полученное воспитание, вступить с ним в конфликт, найти другой путь.

Идеализировать детей, приписывая им способность делать выбор и отстаивать его, которой они не имеют и не могут иметь, поскольку почти полностью зависят от контролирующих взрослых, означает настоящее посягательство на их мир и их права. Вместо того чтобы признать необходимость создания условий, способствующих их развитию, взрослое окружение и воспитательная среда наделяют детей компетенциями, которые превышают их реальные возможности. Разумеется, такие возможности имеются, однако среди них отсутствует свобода выбора. По крайней мере в том, что касается мира взрослых. В такой атмосфере и вырастают монстры, как это произошло с комендантом Освенцима.

Тем не менее при переходе от детства к взрослой жизни могут возникать точки роста, когда в воспитательном сценарии остается свободное место для прорыва и освобождения.

Образцом подобной ситуации может служить история Гавино Ледда – писателя, родившегося на Сардинии, в регионе Мейлогу провинции Сассари в 1938 г., то есть перед самой Второй мировой войной. В своей автобиографической книге «Отец-хозяин» (Padre padrone)[13] он рассказывает о том, как его отец – пастух по профессии – врывается в школьный класс, где он, шестилетний, с интересом слушает учительницу, и безапелляционно заявляет, что сын нужен ему дома.

Дом был полон голодных ртов, надо было кормить младших братьев, поэтому у Гавино не оставалось выбора: ему пришлось отправляться на пастбище, пасти овец и помогать отцу. Поначалу малыш тяжело переживал расставание со школой, но впоследствии смирился, покорившись отцовской воле. Его учительница не выразила никакого протеста: шел 1944 г., а мы помним, какое тогда было время.

Это естественно, поскольку речь идет об их выживании. Они не могут противостоять взрослым. Тем не менее, как свидетельствует Ледда, в подростковом возрасте начинаются попытки освободиться. Начинается конфликт, смысл которого заключается в плодотворном противостоянии собственным корням и родительским установкам, в возникновении некоей витальной силы, возводящей более или менее четкую границу между своими желаниями и желаниями других, с которыми ребенок до сих пор считался и которым подчинялся.

15 марта 1962 г. Гавино написал отцу из казармы в Пизе, где он проходил военную службу:

Важно увидеть противоречия между тем, чего хотим для себя мы сами, и тем, чего хотят для нас другие. Мы уже выяснили, что происходит с теми, кто этого не делает. Гавино Ледда осознал эту диалектику во многом благодаря знакомству с сослуживцем Оттавио Тоти и завязавшейся между ними дружбе. В армии Ледда преодолел свою неграмотность и продолжил учиться дальше, вплоть до защиты диплома по словесности. В конце концов, ему удалось освободиться от доминирования отца:

Вот так тот, кто когда-то был малышом Гавино, лягушонком под ногами отца-хозяина, превратился в принца-интеллектуала.

В 1970 г. он поступил в Академию делла Круска, а уже на следующий год был приглашен на должность ассистента по специальности «романская филология» в Университете Кальяри. Он стал автором бестселлеров. Вновь обретя возможность изучать родной язык и литературу, которой его лишили в шестилетнем возрасте, он посвящает этой науке всю свою жизнь. Сколько раз ему являлся призрак отца – а может быть, и матери, напоминая о том, что судьбой ему было предначертано совсем иное? И сколько сил понадобилось ему для того, чтобы разорвать эти путы и стать хозяином собственной жизни?

Это подлинное алхимическое превращение, которое каждый может проделать с собой и помочь совершить другим. Один из возможных его вариантов.

Исторически сиротство, в особенности социальное, было привычным для наших предков: многие бедные семьи были не в состоянии прокормить детей или забеременевшая девушка, не имея средств к существованию, была вынуждена отказаться от новорожденного. Практика «колеса подкидышей»[18] позволяла передавать нежеланных младенцев в монастыри, где они оказывались на попечении монахинь, а некоторым из них даже выпадало счастье обрести новую семью.

Не вдаваясь в эту тему слишком глубоко, отметим, что сиротство в узком смысле слова означало прежде и означает теперь (с учетом неизбежных исторических различий) утрату одного или обоих родителей в раннем возрасте, например из-за смерти матери во время родов или из-за гибели отца-солдата на одной из многочисленных войн, которые на протяжении столетий уничтожали целые поколения мужчин, сражавшихся на фронте.

В ходе исследования, когда я понимал, что проблемы моих собеседников коренятся в далеком прошлом, я спрашивал, были ли в их семьях (по крайней мере, на протяжении последних 100 лет) случаи сиротства. Такие ситуации вполне могли способствовать эволюционному застою или стать помехой даже для следующих поколений. Другими словами, часто сиротство тяжким бременем ложится на плечи детей, что может разрушить всю семейную систему, препятствуя нормальному психоэмоциональному развитию их потомков. Такова история Анри Лабори, одного из величайших биологов XX в., автора известных научно-популярных трудов, широкую известность которому принесла книга «Похвала бегству»[19]. Из его автобиографии «Предыдущая жизнь»[20] становится понятно, как отсутствие отцовской фигуры может способствовать формированию системы совместного воспитания ребенка, результаты которой проявятся со временем. Маленькому Анри не было и шести лет, когда он остался без отца – тот скончался от столбняка в 30 лет, несмотря на то что сам был врачом. Ребенок отчаянно цеплялся за память об отце, которого он потерял, сконструировав, таким образом, устойчивую форму идентификации, созданную его воображением.

Его мать поначалу провалилась в пучину депрессии и отдалилась от семьи.

В отсутствие матери он остался на попечении дедушек и бабушек с отцовской и материнской стороны, со всеми их контрастами и культурными различиями, оказавшись, таким образом, между двумя противоположными воспитательными тенденциями, как между двух огней.

В частности, живя с родителями отца, сосредоточенными только на своей невосполнимой утрате, он постоянно ощущал недостаток внимания заботы и ласки с их стороны, столь необходимых маленькому ребенку:

Воспоминания Рике, как его называли в семье, оставались очень живыми, однако только в зрелом возрасте Анри смог осознать, какое влияние на него оказало такое необычное воспитание. Отец продолжал постоянно присутствовать в его жизни, а мать, несмотря на возникшие поначалу трудности, в дальнейшем все же стала довольно значимой фигурой.

Анри пережил и прочувствовал свое сиротство самым творческим, благоприятным и благотворным образом. Отсутствие одного или обоих родителей зачастую становится причиной пробелов в развитии и возникновении трудно компенсируемых «серых зон», однако Лабори заставляет нас задуматься о том, что,

Психолог Бруно Беттельгейм хорошо показал это в своей знаменитой книге «Дети мечты»[25], посвященной первым израильским кибуцам: первопроходцы, заново заселявшие землю своих древних предков, создали настоящие коммуны, где детей воспитывали не только родители, но и все сообщество в целом, предлагая им широкий набор воспитательных и образовательных моделей. Как рассказывает Анри Лабори, из множества способов, с помощью которых мальчики и девочки могли найти свою путеводную нить в жизни, это, несомненно, один из самых оригинальных и необычных.

Некоторые истории воспитания можно назвать копированием: детей воспитывают в соответствии с так называемым миметическим желанием родителей, которые надеются реализовать через своих детей то, чего не смогли добиться сами.

Подобные примеры встречаются в самых различных сферах. В музыке это, несомненно, Моцарт, сын отца-музыканта – известного, но не знаменитого, принуждавшего трехлетнего малыша, даже в ущерб дочери (казавшейся тогда более одаренной), зарабатывать своим талантом. Он возил его по всей Европе, демонстрируя в качестве вундеркинда при дворах знати и вообще где только возможно. Именно так родился заслуживший всеобщее признание великий гений Моцарта: его лишили детства, заставив слишком рано повзрослеть и начать профессиональную карьеру. Его жизнь закончилась печально: долги, одиночество, похороны в общей могиле… До сих пор неизвестно, где покоятся его останки.

Еще один похожий и не менее известный случай – история Пикассо. Его отец, художник весьма среднего уровня, решил, что призванием сына станет достижение вершин, на которые не смог подняться он сам. Пабло Пикассо это удалось. Расплачиваться за это пришлось не самому художнику, а женщинам, которых он встречал на своем пути. Многие из них давали интервью, писали книги, в которых рассказывали о мужчине, лишенном эмпатии, циничном и склонном к садизму, как будто задача, поставленная перед ним отцом, настолько его поглотила, что он потерял способность испытывать эмпатию, не говоря уже о построении близких отношений.

Множество примеров подобных сценариев можно найти и в мире спорта. В футболе особенно показателен случай братьев Индзаги из Пьяченцы. С раннего детства их отец, игрок местной команды, брал сыновей с собой на футбольные матчи. Оба мальчика обожали футбол и росли с желанием оправдать ожидания родителей – самых преданных своих болельщиков. Повесив бутсы на гвоздь, Филиппо и Симоне стали успешными тренерами. В различных интервью Симоне рассказывал, что после каждого матча звонит отцу по видеосвязи, чтобы рассказать, как всё прошло. Между ними существует теснейшая связь, без каких-либо конфликтов и разногласий.

Также весьма показательна история Винус и Серены Уильямс, самой прославленной пары сестер в истории тенниса. Их отец Ричард Уильямс, ставший первым тренером девочек, желал лишь одного: изменить жизнь, свою и своей семьи. Для него, выросшего в крайней нищете, спорт стал средством отвлечь дочерей от улицы и предложить им достойную цель в жизни. Совсем иначе сложилась в 1990-х гг. жизнь другого великого американского теннисиста, Андре Агасси. Автобиография, которую он опубликовал после завершения карьеры, мгновенно стала бестселлером[26]. Это «книга-жалоба» теннисиста, который вовсе не желал быть знаменитым спортсменом. Но никто никогда не спрашивал его, какой он хотел видеть свою жизнь.

Не случайно, будучи боксером, его отец и в теннис привнес боксерский элемент. Сам Агасси отмечает:

Отец Андре был одержим спортом:

Сын покоряется этому и в то же время бунтует: курение, алкоголь, метамфетамины. Он мог появиться на корте в джинсовых шортах или в розовом. И книга с говорящим названием «Откровенно» весьма показательна: это откровенный рассказ о неудавшейся попытке вырваться из-под власти отца, из навязанного ему жесткого воспитательного сценария, в котором не принимались во внимание его реальные потребности.

На протяжении всей жизни Андре Агасси выступал на высочайшем уровне, как этого хотел его отец. Завершив спортивную карьеру, он стал тренировать знаменитых теннисистов, а также был предпринимателем и занимался филантропией. Однако, несмотря на свой протест, ему так и не удалось полностью освободиться от заданной ему траектории жизни.

Его пример свидетельствует о том, как часто в отношении родительских воспитательных сценариев у детей возникает недовольство, которое ни к чему не ведет. Неудачные попытки бунта не вызывают реальных изменений. Это просто выплеск эмоций. «Бунт» в таких случаях не становится синонимом «трансформации», он не влечет за собой смену перспективы и точки зрения. Все заканчивается, как правило, признанием своего бессилия: человек смиряется с существующим положением вещей, загоняя неудовлетворенные желания глубоко внутрь и оставив надежду когда-нибудь освободиться из-под назойливой родительской опеки.

На протяжении веков, а может, и тысячелетий непререкаемым авторитетом в вопросах воспитания детей считался отец – такова была традиционная патриархальная логика. Матери же отводилась скорее роль заботливой няньки, чем воспитательницы детей. Тем не менее ее отсутствие или отстраненность могли серьезно сказаться на развитии ребенка.

Знаменитый бельгийский писатель Жорж Сименон в «Письме к моей матери»[30] рассказывает о своих крайне непростых, холодных отношениях с матерью. Однако именно эта материнская холодность оставила глубокий след в его жизни – а также в сюжетах его романов, где проблемные женские персонажи часто оказываются в центре детективной интриги. В этой работе, написанной 70-летним Сименоном в 1974 г., три года спустя после смерти матери, за которой он неотлучно ухаживал в госпитале в последнюю неделю ее жизни,

В этом письме, столь отличном от письма Кафки отцу, Сименон подводит итоги, пытаясь осмыслить то, что он унаследовал от Генриетты[32], которую описывает как «болезненно эмоциональную, но нечувствительную к эмоциям окружающих»[33]. Это была женщина с трудной судьбой, осиротевшая в пять лет вместе с кучей братишек, без достаточных средств к существованию, не имевшая возможности развить свой ум и способности. Обладая твердым характером, Генриетта не желала принимать ничью помощь – незадолго до смерти она вернула сыну все деньги, которые он ей регулярно посылал.

Будучи цельной личностью, она сделала аскетизм основой своего существования.

В этом произведении Сименон пытается найти логическую нить в жизни Генриетты, понять, какой она была в детстве и какое воспитание получила.

Он пытается разобраться в том, как она его растила.

В какой-то момент он сдается и в конце длинного письма пишет:

Душераздирающая концовка. В каком-то смысле в нем заключена суть незавершенности отношений. Речь не столько о том, что сыну в них чего-то не хватало, а в том, что он и его мать так и не узнали друг друга по-настоящему, не успели понять, чего они хотели и чего не хотели друг от друга.

Покинув отчий дом в 19-летнем возрасте, Жорж никогда в дальнейшем не поддерживал отношений с матерью, за исключением того, что оказывал ей материальную поддержку, разбогатев в первую очередь благодаря многочисленным экранизациям своих романов.

В этом письме не чувствуется обиды или досады, но и благодарности в нем тоже нет.

Два чужих друг другу человека, чьи пути пересеклись: Генриетта, давшая сыну жизнь, и Жорж, которому даже это письмо не помогло понять, как на жизнь, которую он вел, повлияло его воспитание.

Эта история очень отличается от истории Кафки, заявлявшего своему отцу: «Ты добился именно того, чего хотел, – сделал меня ничтожеством». Сименон не высказывает матери ни одобрения, ни критики, он не восстает против нее.

В его словах ощущается только мучительное недоумение. Как если бы его детство прошло само по себе, при полном отсутствии значимых взрослых. С одной стороны, это история многих поколений людей, чья жизнь прошла в борьбе за выживание, – им даже в голову не пришли бы вопросы, которые обсуждаются в этой книге; с другой же – в этом письме к матери нашла отражение вся боль, которую Жорж Сименон как великий художник сумел воплотить в своих персонажах.

А что же дочери? Как на них сказывается материнское воспитание? Как они ощущают присутствие матери в своем взрослении? Их отношения нельзя свести только к конфликту между двумя женщинами, связанными биологическими узами. Это нечто исконное, идущее из глубине веков, нашедшее отражение в знаменитых сказках о Золушке и Белоснежке, где материнская фигура накладывается на образ мачехи или колдуньи. Эти темы представляют собой богатую почву для психоанализа. Достаточно вспомнить теории психоаналитика Мелани Кляйн, сформулировавшей такие понятия, как «отталкивающая мать» и «хорошая и плохая грудь».

В книге «Под знаком матери»[40] Анна Мария Мори собрала свидетельства видных итальянок о материнских фигурах в их жизни.

Среди прочих мы встречаем там Маргериту Хак[41], Тину Ансельми[42], Мириам Мафаи[43], Джойс Луссу[44], Россану Россанду[45]. Присутствует тут и Дача Мараини[46], писательница, оставившая яркий след в жизни трех поколений итальянцев и принявшая вызовы конца тысячелетия.

В своем интервью она рассказывает о матери и отношениях с ней, в том числе с точки зрения воспитания, и знакомит читателей со своим восприятием этой проблемы. Родители Дачи Мараини были непростыми людьми, отпрысками знатных семей: ее отец японовед Фоско Мараини – наследник культурных традиций, в свою очередь унаследованных им от отца и деда. Они привили ему непреодолимую страсть к путешествиям, к изучению антропологии, чтению и написанию книг, в которых он рассказывает о своей жизни исследователя[47]. Ее мать Топация Аллиата была не менее яркой личностью – она принадлежала к одной из самых знатных семей Палермо (дочь князя Энрико Мария Аллиата ди Виллафранка и внучка чилийского дипломата по материнской линии). Эта знатная семья владела обширными земельными угодьями и виноградниками, где производилось знаменитое белое вино «Корво», даже сегодня служащее эталоном вкуса. Топация жила так, как ей нравилось, не заботясь о поддержании семейных аристократических традиций. Она посвятила себя живописи, была подругой Ренато Гуттузо[48] и многих других художников и интеллектуалов, в том числе Данило Дольчи[49], публициста и общественного деятеля из Палермо. Она всегда стремилась к самоутверждению: это была свободная женщина, опередившая свое время, не терпевшая никакой зависимости. И все же в какой-то момент ей пришлось смириться с реалиями эпохи, все еще полной предрассудков в отношении места женщины в обществе. С рождением дочерей Дачи, Юки и Антонеллы у нее все меньше времени оставалось для занятий искусством. Ее живописные работы очень немногочисленны. Чувствуется, что ее стремление к эмансипации столкнулось с сильным сопротивлением.

Моя мать не хотела оказывать на меня какого бы то ни было влияния: как и мой отец, она придерживалась идеи о том, что каждый должен сам выбирать, что ему делать, а что нет. Так, она почти никогда не делилась со мной своими взглядами на мужчин, женщин, любовь или замужество: иногда она рассказывала мне истории своих подруг, чьи браки закончились неудачей, возможно, затем, чтобы я вела себя более осмотрительно. Тем не менее она никогда не вмешивалась в мою личную жизнь, не просила познакомить ее с моим поклонником. Моя мать не была моралисткой. Она только спрашивала, счастлива ли я: я благодарна ей за такое воспитание…[50]

А вот в отношениях с отцом у Дачи присутствует конфликт:

Материнское влияние оставило неизгладимый след в ее жизни: от матери Дача унаследовала стремление к свободе, автономии и самостоятельности. Круг замкнулся.

На примере Дачи Мараини мы можем наблюдать, какие огромные изменения произошли в семейной жизни последних поколений.

Писателям, когда они говорят о себе, в силу специфики их деятельности вовсе не требуется, подобно мухе, слишком глубоко увязать в патоке своих семейных преданий. Им достаточно одного поперечного среза, который, не гарантируя абсолютной достоверности, что, к слову, недостижимо, все же ярко и откровенно показывает, как формировался их жизненный путь. Говоря о своем соотечественнике Артуре Шницлере, знаменитом авторе «Новеллы о снах»[52], по мотивам которой Стэнли Кубрик позже снимет свой фильм «С широко закрытыми глазами», Зигмунд Фрейд отмечал, что его повествование подводит читателя ближе к пониманию бессознательного, чем теория психоанализа. Я полагаю, что это замечание в равной степени относится ко всем тем писателям, которых я уже упомянул на этих страницах, а также к тем, чьи книги ожидают тебя в будущем, мой читатель. Литература таит в себе драгоценные фрагменты истины, ведущие к более глубокому, полному и аутентичному пониманию того, что значит быть ребенком – к добру или к худу – с воспитательным багажом, который приходится нести на себе всю жизнь. На страницах этой книги, а также множества других можно найти живые свидетельства писателей, отправившихся в путешествие по волнам своей памяти,

Мне хотелось бы, чтобы эти страницы подтолкнули вас не только и не столько к исследованию вашего прошлого, но прежде всего к осознанию, когда и как именно сформировались воспитательные сценарии, которые затем оказали влияние на всю вашу последующую жизнь.

Я намереваюсь предложить вам различные упражнения и опыты. Это не просто развлекательное чтение, но скорее дискуссия, практическая работа. В сущности, такова задача любой книги.

Это книга опыта. Только по-настоящему погрузившись в историю своей жизни, можно чему-то научиться.

Не существует другого пути, кроме как начать со своего внутреннего мира и своих ошибок.

Я всегда испытывал огромный интерес к тому воспитанию, которое получил. Именно по этой причине я выбрал педагогику в качестве профессии. Путем проб и ошибок, переходя от открытия к осмыслению, я превратил ее в рабочую площадку не только для себя, но также для тех, кто следит за моими изысканиями и захотел бы последовать моему примеру. Как говорил Нильс Бор, один из отцов-основателей квантовой физики, «эксперт – это человек, который совершил все возможные ошибки в некотором узком поле». Я узнаю себя в этом определении.

Изучение собственного полученного воспитания – сложная задача. Ведь речь идет

Как можно его распознать? Пытаясь обнаружить полученное воспитание, мы отнюдь не всегда добиваемся успеха. В нашем сознании всплывают лишь мелкие фрагменты, о которых мы мало что помним.

В таблице вы найдете указания, призванные помочь читателю сориентироваться в нашей дальнейшей совместной работе.

Маргерит Дюрас написала свой роман «Любовник»[54], вдохновившись фотографией. Любое фото представляет собой лакмусовую бумажку, неизведанную территорию, месторождение, которое следует разведать. За ней притаился целый мир, в том числе воспитательный. В следующем упражнении каждый снимок нужно связать с определенной фразой (единственно верных ответов здесь нет, я лишь предлагаю несколько примеров).

Ответы вы найдёте[55].

Мы стоим на пороге масштабной трансформации в сфере воспитания. Мне хочется разделить с читателями чувство глубокой вовлеченности в эти перемены, поскольку они представляют собой поворот к более свободным и ответственным формам, которые позволят всем нашим ресурсам расти и раскрываться в полную силу.

Я предлагаю вам новое упражнение, чтобы сразу окунуться в суть нашего исследования. В этой ситуации вам потребуется отыскать конкретное воспоминание, связанное с вашим воспитанием. Название говорит само за себя: «Истерика в супермаркете». Опираясь на это изображение, попробуйте представить, что бы произошло, устрой вы подобную сцену. Как отреагировали бы ваши родители? Это весьма типичная ситуация, в которой так или иначе оказывались все дети.

Приведу несколько вариантов ответов, которые я получил на своих семинарах.

Особый интерес представляет реакция мамы: «Поговорим об этом дома». Эта фраза отдает военной дисциплиной. Идея отложенного наказания в более привычном авторитарном семейном окружении, а не в открытом пространстве супермаркета – часть методики принудительного управления отношениями, в том числе в воспитании. Мать пытается проявить строгость, однако не обладает должной твердостью характера. Отчасти ей мешают противоречия с мужем, позволяющие девочке лавировать между двумя позициями.

Удивительно, что девочка могла настолько психологически точно считывать реакции родителей и приспосабливаться к ним, прикидывая, о чем можно, а о чем нельзя просить каждого из них.

Эта история также показывает нам картину нового мира родителей, уже не настолько монолитного в иерархическом смысле: наступает конец патриархата. Это порождает новую, как правило, неразрешимую проблему – родителям необходимо согласовывать между собой решения разрешать или запрещать что-либо детям. Задача не из легких, особенно когда воспитателям вместо привычного индивидуального авторитарного давления на детей необходимо перейти к командной игре, а также когда они растеряны и застигнуты врасплох.

В ответ на вопрос «А как бы поступили твои родители?» один из участников семинара начал как-то настойчиво теребить ухо. Заинтересовавшись этой реакцией, я тут же попросил его поделиться своей историей. Его рассказ все прояснил.

Перед нами шестилетний малыш, пребывающий во власти детского магического мышления, которые толком не понимает, что значит «украсть». Он берет то, что ему понравилось (прямо как в известном эпизоде книги про Пеппи Длинныйчулок) и приносит к себе домой. Он делает это без всякого умысла, и простодушно признается в содеянном отцу – а тот реагирует как взрослый. В душе ребенка возникает страх, происходит своего рода короткое замыкание, нестыковка между детскими фантастическими представлениями о мире и жесткой реакцией отца, которая ощущается им как чрезмерная и врезается в память, оставляя после себя привкус тревоги. Страх никогда не служил хорошим воспитательным приемом.

Здесь мы во всей красе видим психологическое давление родителей – еще прежде воспитательного. Девочка обескуражена их рассуждениями, которые она не в силах постичь, и понимает лишь одно: нужно подчиниться, поскольку у нее нет пространства для маневра. Дело не просто в пространной тираде – это эмоциональный прессинг, давящий на неокрепшее сознание малышки, оказавшейся перед лицом строгих родительских требований.

Воспитание полезных привычек без подобного эмоционального насилия было бы куда более разумным подходом.

Вокруг нас витает призрак наказания, мешая развитию ассертивности – умения свободно выражать и отстаивать свои потребности и запросы[56]. Перенесенные наказания оставляют шлейф униженности и не учат ни пониманию ситуации, ни способности скорректировать свое поведение. То есть тому, что как раз должно быть целью эффективного воспитания. Они порождают вечное чувство страха, стыда, вызывают искаженное понимание ситуации, подразумевают необходимость подчиниться безапелляционному и властному требованию взрослых. Задача же, напротив, состоит в том, чтобы действия воспитателей учили детей, как себя вести.

В связи с этим чрезвычайно интересен следующий рассказ.

В этой истории появляется образ организованного родителя, у которого наготове оказывается даже подходящая к случаю поговорка. Звучит идеально, но так ли хорошо работает? Дети бывают такими непредсказуемыми. Этот рассказ напомнил мне аналогичный случай, о котором мне поведала на консультации одна клиентка.

Во избежание недопонимания следовало бы более точно сформулировать правила: «Мы пойдем в супермаркет за продуктами. Ты поможешь мне уложить покупки в тележку».

Ясность принятых правил лежит в основе хорошо организованного воспитания.

Эпизоды в магазине проливают свет на сотни воспитательных моделей, особенно в последние десятилетия с появлением, если не сказать преобладанием, так называемых интуитивных родителей, которые исполняют свою роль, не опираясь на какие-то конкретные педагогические рекомендации. Однако это не мешает детям улавливать суть получаемого ими воспитания по родительской реакции на их поведение. В то же время в супермаркете родительское терпение подвергается настоящему испытанию, так что многие перегибы можно понять и оправдать.

На примере «супермаркета» мы делаем еще один шаг по направлению к пониманию воспитательного багажа наших родителей.

Следует отличать воспитание, которое мы даем, и воспитание, которое получаем. Первое мы называем «активным», а второе «пассивным». Родители, воспитатели и учителя занимаются «активным» воспитанием, забывая, что за плечами у каждого есть долгий пройденный путь, благодаря которому он стал тем, кем стал, то есть полученное пассивное воспитание. Дети могут сопротивляться тому, как их воспитывают, – это не зависит от них. Возьмем первые четыре года жизни. Нейронауки подтверждают то, о чем задолго до них говорили психоаналитические теории развития личности: эти годы жизни почти полностью стираются из памяти, несмотря на то что они наиболее важны для становления личности, поскольку именно в это время закладывается базовое чувство безопасности. Не только первичная привязанность Джона Боулби[57], но также формирование навыков, обеспечивающих автономию: умение ходить, говорить, контролировать сфинктер, самостоятельно засыпать. Как мы приобрели эти навыки? Важны и другие моменты: мы были на грудном вскармливании или нет? Какова была роль отца в эти первые годы? Подумайте о тех новорожденных, которых вскармливали кормилицы, а не мамы. Или о тех, кто оказался на попечении родственников, потому что мама страдала от постродовой депрессии.

Эта история – яркий пример того, что может случиться с новорожденным, полностью лишенным материнской заботы и связанной с ней чувством безопасности и защищенности. Впрочем, историй о трудных родах, которые накладывают отпечаток на отношения между матерью и детьми, бесчисленное множество. Новорожденный, переживший подобную ситуацию, не сохраняет воспоминаний о ней, став взрослым. Он ничего об этом не помнит. Тем не менее подобные переживания оставляют в сознании ребенка глубокий и неизгладимый след. Работа над этой травмой вовсе не означала осуждения его мамы, которая вернулась к сыну только после того, как провела последние дни со своей умирающей матерью, напротив, речь шла о том, чтобы сформировать эволюционную связь, освободив ее от чувства вины, которое лишь усугубляло ситуацию, тормозило развитие ребенка и могло продолжать оказывать на него негативное влияние в дальнейшем.

Мы переходим от инфантильной зависимости к самостоятельности и зрелости. Следует спросить себя: «Как мне развиваться дальше, независимо от полученного воспитания или в соответствии с ним? Могу ли я дополнить полученное воспитание своим собственным, взрослым, свободным от контроля со стороны родителей и учителей? Способен ли я самостоятельно принимать все решения, связанные с моим развитием?» Работать над собой, формировать и контролировать процессы самовоспитания во взрослом возрасте – это прекрасно, поскольку только так можно уйти с проторенного пути, который выбрали за тебя, и найти свой собственный. Мы входим в пору научения как свободного и осознанного выбора. Об этом мы еще поговорим в главе 6.

Воспитание относится к эпистемологическим понятиям, и, следовательно, его можно рассмотреть с точки зрения науки.

Мое детство пришлось на 1960-е гг., когда яслей не было. Общество еще не задумывалось об этом. Когда я работал в Косово после окончания войны[58], то в этой стране, населенной преимущественно детьми, детские сады посещали не более 5 % из них. Совсем незначительный процент. Что это значит? То, что это общество в тот конкретный исторический момент не придавало особого значения наличию детских садов, поскольку полагалось на бабушек и дедушек. В то же время, общеизвестно, что воспитательные инструменты и традиции изменяются вместе с переменами в обществе. Если ты родился в семье, где тебе в двухлетнем возрасте дают в руки смартфон, то это отразится на всей последующей жизни: речь идет не просто об отношениях с родителями, но о влиянии духа времени. Когда-то (около века назад) маленькие ребятишки бегали босиком, эпоха экономического благосостояния еще не наступила. Другими были и представления о гигиене. Я сам помню, что чистил зубы утром, едва проснувшись, а не перед сном, как это принято делать сегодня. Совершенно очевидно, что воспитание – отражение эпохи, окружения, общества, если хотите, даже политики. Нет ничего, что более ярко отражало бы дух культуры, чем практики воспитания, которые в ней применяются. Это очень точный механизм воздействия, который выходит за рамки возможности индивидуума свободно выбирать опции своего развития. В то же самое время способность распознавать эти связи и узы социальной и культурной принадлежности становится поводом для более или менее глубоких перемен.

Я буду сопровождать вас в процессе работы по распознаванию истоков вашего воспитания. В какой среде вы родились? Как сформировались?

Чтобы изучить различные этапы становления, я предлагаю воспользоваться таблицей.

В рамках активного воспитания необходимо провести еще одно различие.

Намеренное, или эксплицитное, воспитание – это совокупность действий, направленных на достижение конкретной цели. Примерами могут служить школьное или религиозное образование, в частности способы научить детей читать и писать. В 1950‒1960-е гг. широкое распространение получил метод, предусматривавший обучение чтению и письму начиная с целых фраз, а не с отдельных букв. Сегодня от него отказались, вернувшись к слоговому методу, позволяющему детям правильно распознавать и верно использовать фонемы, представляющие каждую букву алфавита, составлять из них слова в соответствии с правилами изучаемого языка. В школе, как и в любом другом институциональном учреждении, цели совершенно прозрачны: в начале учебного года преподаватели объясняют родителям, чем они будут заниматься с их детьми, т. е. знакомят их с годовым учебным планом.

Неявное, или имплицитное, воспитание – неосознанная система воспитательной коммуникации, автоматически действующая в сфере межпоколенческих отношений. Такое воспитание не декларирует свои цели. Оно преобладает в наиболее неформальном семейном контексте, однако исподволь распространяется практически на все, даже на формальные и структурированные сферы общества.

Женщина хотела, чтобы ее дети стали профессиональными музыкантами. Музыка в такой семье – все равно что футбол в семье футболиста.

Каждое поколение транслирует следующему свою систему имплицитных ценностей: отношение к труду, определенный взгляд на жизнь, устоявшиеся модели взаимодействия с противоположным полом. Ни одно из этих правил не формулируется явно. Это заложено в отношениях внутри семьи. Полагаю, что 90 % воспитания происходит именно таким образом – исподволь, автоматически, почти спонтанно, бессознательно, минуя какие-либо рациональные обоснования. В школе преподаватель должен разрабатывать методику обучения, но в семье такого нет. В этой связи можно напомнить о некоторых практиках, таких как тугое пеленание новорожденных с целью ограничить свободное движение их рук. Сегодня, благодаря в том числе и нейронаукам, мы знаем, что руки – важнейший орган нейроцеребрального развития. Тот факт, что наши предки блокировали их посредством тугого пеленания, наносил серьезный когнитивный ущерб, однако никто не ставил под сомнение эту практику. Это было до такой степени привычно, что даже в исторической религиозной иконографии младенец Иисус часто изображался спеленатым. Подобные привычки по инерции воспроизводятся из поколения в поколение.

Таким образом, для того чтобы осознать и осмыслить полученное воспитание, мы должны иметь в виду и то, что происходило имплицитно. Нужно задать себе вопрос: «Что досталось мне от матери, отца, учительницы начальной школы, университетского профессора, спортивного тренера, помимо их прямых наставлений?» Задумайтесь о своих страхах и мнительности: это те самые скрытые, имплицитные установки, которые могут сопровождать нас от колыбели до конца жизни.

Ее страх не выражается открыто. Никакого прямого высказывания. Просто из-за ее постоянного вмешательства и тревожных возгласов мальчик испытывает все возрастающую нерешительность: простые движения даются ему с трудом, пока наконец он вовсе не отказывается от игры со сверстниками. Очевидно, что мама не ставит цель запугать его, но фактически происходит именно это.

Потребность, которую выражает эта женщина, не носит четкого, рационального, определенного характера, она проявляется спонтанно и непосредственно. Ей хочется постоянно обнимать и целовать детей, называть их «сокровищами»… Конечно, дело в том, что ее родители никогда так не делали, для них естественным было противоположное поведение.

Много лет назад ко мне на прием приходила Арианна, обеспокоенная мама пятилетнего мальчика:

Сегодня никого бы не удивило, что мальчик играет в куклы, однако всего несколько лет назад дело обстояло совершенно иначе. Тем не менее мы до сих пор продолжаем одевать новорожденных в распашонки разного цвета (мальчиков в голубые, а девочек в розовые). Эта традиция проявляется самопроизвольно. Возможно, в других культурах используют иные цвета.

На практике имплицитное воспитание можно распознать по его автоматическим, почти естественным, если не сказать натуралистическим, признакам, которые кажутся чем-то само собой разумеющимся, устоявшимся, традиционным. Мы можем обнаружить его следы как в семье, так и в образовательных учреждениях. Так, в итальянских школах до сих пор используется колокольчик, чей звон означает конец урока или начало перемены – абсолютно инерционная практика, в которой нет никакого смысла с точки зрения педагогики.

В целом имплицитное воспитание, носящее спонтанный характер и не нуждающееся в объяснении или рефлексии, преобладает в семейном кругу, для которого более характерны эмоциональные и аффективные связи, традиционные антропологические практики, а также устоявшиеся гендерные стереотипы, как уже было отмечено выше в отношении игр и одежды. Другими словами, определенные антропологические обычаи, которые извне могут показаться продиктованными довольно специфическими мотивами, изнутри ощущаются как нечто совершенно естественное, как, например, дыхание или выпитый стакан воды. По этим признакам мы можем отличать имплицитное от эксплицитного, но лишь до определенной степени.

В следующем упражнении вас ожидает подсказка, которая позволит прояснить это важное различие и поможет освободиться от представления, что все воспитание мы получаем из явного, прямого и намеренного обучения. Стоит лишь помнить, что граница между этими понятиями отнюдь не всегда однозначна, иногда она проходит по серой зоне, где каждый двигается на ощупь.

Ответы вы найдёте[59].

Представляется очевидным, что значительная часть воспитательного процесса в семье не относится к сфере рациональных, декларируемых намерений.

В семье лучше делать упор на формирование здоровых привычек, а не на официальные списки того, что можно и чего нельзя делать, вывешенные на холодильнике.

Отношения между родителями и детьми строятся по большей части на имплицитных составляющих. Привычки снимать обувь, входя в дом, всем вместе садиться за стол, включать или не включать телевизор за ужином формируются сами собой, без специальных объявлений или письменных напоминаний, вывешенных на видном месте. Речь идет о традициях, которым следуют взрослые и которые исподволь передаются детям, постепенно становясь привычными поведенческими паттернами. Такой процесс тесно связан с атмосферой, царящей в конкретной семье, и приведенное ранее упражнение показывает, что

Когда цель кажется труднодостижимой или задуманное вызывает сомнения, лучше не идти напролом. Осознание своего полученного воспитания – довольно сложный опыт, поскольку мы оказываемся на территории, занятой прежде всего фигурами наших воспитателей. Приходится искать особые каналы проникновения в эту непроницаемую для воспоминаний часть жизни, чтобы приблизиться к более полному ее пониманию и возможности сделать осознанный выбор. Иногда к этому приводят совершенно неожиданные ситуации, как, например, случайная встреча. Анна, моя 40-летняя приятельница, рассказывает:

Нужно с большим вниманием отнестись к своему прошлому, связанному с воспитанием, чтобы уловить некоторые разрозненные фрагменты воспоминаний и собрать из них целостную картину. Как учат археологи, каждый найденный фрагмент может послужить неисчерпаемым источником информации. Иногда благодаря им перед нами открываются неожиданные окошки, через которые нам удается различить детали полученного нами воспитания, не дожидаясь встречи, которая предложит нам новые точки зрения или перевернет наше привычное восприятие.

Я помогу вам сделать это с помощью некоторых техник. В этой главе мы поэкспериментируем с метафорой романа, а в следующей воспользуемся фотографией из вашего детства.

Представьте, что вы пишете историю своего воспитания и вам нужно вступление – то, что задаст тон всему тексту и с головой погрузит в чтение.

Потратьте немного времени и напишите около 20 (максимум 30) строк, чтобы рассказать о том, что вы считаете отправной точкой (необязательно хронологической) истории своего воспитания.

Чтобы помочь вам извлечь максимальную пользу из этого упражнения, я попросил своих знакомых опробовать его. Вот несколько примеров переосмысления своего прошлого. Познакомившись с историями людей, которые, как и вы, пытались проникнуть в темные лабиринты полученного воспитания с помощью техники incipit[60], вы сможете понять, как постепенно открыть для себя важные моменты.

Какой вопрос показался тебе самым важным?

То есть даже среди этих неприятностей ты нашла нескольких людей, на которых могла рассчитывать.

Ты озаглавила свой рассказ «От куколки до бабочки», почему?

Чем ты сейчас занимаешься? Это как-то связано с твоим рассказом?

В воспоминаниях об истории воспитания, которая, казалось, была необратимо омрачена горькими переживаниями после развода родителей, появляется на первый взгляд второстепенная фигура, которая постепенно приобретает все более важное значение, становясь источником глубоких перемен. Всего несколько строк рассказа Елены раскрывают всю силу девочки, не желающей становиться жертвой, но, напротив, находящей опору,

Оглядываясь назад, Елена рассматривает свое прошлое под другим углом: то, что казалось самым главным – развод родителей, отступает на второй план, а на первый выходит воспоминание не только об учительнице танцев, превратившей Елену в бабочку, но и о том, что она оказалась способна ухватиться за протянутую ей руку помощи. Признательность Елены нашла свое выражение в ее выборе профессии – она стремится дать такой же шанс другим детям, работая воспитательницей.

Джулия, как твои успехи?

Что ты чувствуешь?

Совершенно нормально путать детство с полученным воспитанием. Само детство лишь территория, на которой мы получаем воспитание. Вопрос в том, кто был твоим проводником по этой территории? Чего от тебя хотели? Какие надежды на тебя возлагали? Что ты должна была делать в жизни? Какой отпечаток наложило на тебя полученное воспитание? Чтобы избавиться от идиллического представления о детстве, нужно перешагнуть через него. Это не происходит мгновенно, но мы здесь именно для того, чтобы разобраться во всем.

История Джулии проста, но очень интересна. Когда мы с ней разговаривали, ей было 23 года, то есть она находилась на пороге взрослой жизни. Вполне понятно и объяснимо ее замешательство при попытке четко сформулировать воспитательные принципы ее родителей. Гораздо легче ей было бы сделать это через несколько лет, когда дистанция между детством и молодостью увеличится. Когда мы прорабатываем эти темы с совсем молодыми людьми, часто создается впечатление, что они ничего не помнят. Это искажение, связанное с возрастом – они словно все еще находятся под опекой родителей. Рыба ничего не знает о воде, в которой плавает, для нее это просто естественная среда обитания.

Джулия чувствует, что ей не хватает деталей для осмысления отдельных этапов своего развития. Она еще не успела в достаточной степени отдалиться от своих родителей. Их присутствие по-прежнему пронизывает ее жизнь, и она пока не может сфокусировать взгляд на картине своего воспитания.

Кто из окружавших вас людей больше всего повлиял на вас?

Какие эмоции у тебя сохранились?

С какими воспитательными моделями ты сталкивался?

Что для тебя значит название, которое ты дал, – «Ребенок не к месту»?

Как напоминает Константинос Кавафис в своей «Итаке»:

Трудно представить стихотворение, которое больше подошло бы к твоей истории. Путь может быть долог, главное – не застревать в прошлом.

Наше подсознание порой приводит в действие довольно изощренные механизмы в попытке компенсировать то, чего нам когда-то не хватило. Однако лучшее, что можно сделать, это признать: именно такой старт дал начало моему жизненному пути. Работа над полученным воспитанием и воспитательным сценарием заключается в том, чтобы освободиться от идеи получения компенсации, осознать пройденный путь и не застревать в прошлом,

Это очень эмоциональное воспоминание, вызванное сильными переживаниями. Какой из моих вопросов был наиболее полезен?

Пьетро был очень беспокойным ребенком, непоседой, как он сам говорит. Сегодня такого мальчика назвали бы гиперактивным. Встает вопрос: «Как им удавалось справляться со мной? Или, напротив, я стал беспокойным, потому что им это не удавалось?» Один из тех вопросов, на которые очень трудно дать ответ спустя столько времени. Он кажется важным для избавления от чувства вины. Которой не существует. Ни детской, ни родительской. Следует выйти за рамки такого рода рассуждений, постараться понять суть ситуации, в данном случае – ее нестабильность, как говорит Пьетро, которая не мешала его родителям быть заботливыми. Конечно, по прошествии стольких лет, глядя на прошлое издалека, мы могли бы сказать, что

О каком возрасте идет речь?

Какой вопрос удивил тебя больше всего?

Какие воспитательные модели ты видишь?

Тем не менее сегодня ты видишь изъяны в такой модели воспитания.

Если супруги разводятся, когда их дети еще маленькие, бывает очень сложно получить не то что достоверную, но хотя бы более-менее полную картину важнейших событий. Дети пытаются защитить родителей, чтобы те не огорчались из-за того, что омрачили их детство, решив пойти разными путями. Это возвращает нас к теме недостатков воспитания, о которых говорит Стефания, то есть о том, чего ей не хватало. Вероятно, она имеет в виду фигуру отца, который после развода оказался в ее жизни на втором плане по сравнению с мамой, а также бабушкой и дедушкой по материнской линии. Малышка, а также девочка-подросток, которой она стала, словно находится на посту: осознает особые обстоятельства и справляется с ними, проявляя то классическое чувство долга и желание защитить родителей, которое типично для детей, пытающихся поддержать жизненные планы взрослых, не задаваясь вопросом «почему?». Тем не менее в рассказе Стефании возникает точка напряжения, и именно здесь ретроспективная работа может найти ответы, а то и разъяснения, которые позволят ей переосмыслить пережитое, обнаружив в нем ценный опыт, вместо того чтобы раствориться в ощущении, что она более или менее все перенесла пассивно.

Вероятно, следует разобраться с тем,

словно принятие моделей, предложенных ей семьей, было полностью гармоничным. Удастся ли это? Только анализ воспитательного сценария как важнейшего элемента полученного воспитания может дать ответ на этот вопрос.

Сколько тебе тогда было лет?

Кто еще там присутствовал?

Из того, что тебя окружало, что-то имеет особое значение?

А эмоции? Ты их все еще ощущаешь?

Ты можешь что-то сказать о воспитательных моделях своих родителей?

Что ты узнала о себе?

История Марты не нуждается в подробных разъяснениях. Маленький, исключительно женский мирок, в котором безраздельно правила мама, где присутствовали взаимная зависимость и поддержка, а также глубокая эмоциональная привязанность, несколько потревоженная появлением сестры, однако не до такой степени, чтобы сделать воспоминания неприятными. Чувствуется желание остаться там, которое отражается и в настоящем. Вопрос именно в этом:

В этом заключается основная проблема полученного воспитания, если оно предстает в форме счастья, зависимости, своего рода безмятежности первых лет, когда ребенок наслаждается тем, что в этот начальный период жизни ему не нужно ничего решать. За него это делают взрослые. Однако потом детство закончится, и все будет иначе.

Что произойдет потом? Чем станет эта сила – топливом для решения жизненных задач или воспоминанием, которое привязывает к прошлому? В следующих главах мы попытаемся найти ответ на этот и многие другие вопросы. На вопросы, стимулирующие размышления и ведущие к пониманию!

Оглядываться назад нелегко, поскольку наше восприятие прошлого сталкивается с серьезными помехами. Собственные воспоминания часто смешиваются с чужими словами и ситуациями, о которых рассказывали другие люди – значимые взрослые нашего детства. Эти рассказы, как правило, грешат неточностями, поскольку в их основе лежит стремление нас успокоить или найти виновных в той или иной ситуации или же просто потому, что не каждый может дать точный отчет о произошедших событиях, ничего не приукрашивая. Это кажется естественным, ведь каждому хочется защитить детей, однако потом

Это не всегда возможно. Работа над полученным воспитанием не предполагает абсолютно точного восстановления картины. Такая претензия не имеет смысла. Речь идет скорее о примирении с собственной историей и со своими воспитательными связями. Движение в этом направлении разрушает сомнительные и порой приторно сглаженные представления о простом и понятном детстве, позволяя сформировать более точный и определенный взгляд на него.

Предлагаю вам последнее упражнение, при выполнении которого нужно будет выбрать прилагательное. Я не требую точности – это не экзамен, важно именно ваше восприятие.

Я предлагаю вам список прилагательных, которые употребляли люди в наших беседах. Используйте эти определения как источник вдохновения, но не ограничивайтесь ими. Рассматривайте их как подсказку, которая может помочь вам.

Мы привыкли исследовать наше детство, но не полученное воспитание, что в свою очередь могло бы вывести нас на тему воспитательного сценария. В результате нам, похоже, не хватает словарного запаса, чтобы об этом говорить. Прилагательные, использовавшиеся теми, кто выполнял это упражнение до вас, можно сгруппировать в несколько основных блоков (авторитарный, запутывающий, безэмоциональный, навязывающий чувство вины) в целом довольно негативных. Однако у меня создалось впечатление, что людям просто оказалось сложно заглянуть глубже и сосредоточиться на действительно важных темах. Каждый стремился найти наиболее точное слово, характеризующее самую важную часть его жизни. А это непросто.

Достаточно вспомнить, что право на имя содержится среди важнейших принципов Конвенции по правам ребенка. Возможность использовать точные слова при описании своего воспитательного сценария дает нам возможность осознать его и выйти из тумана неизвестности.

Нам просто нужно понять, откуда мы взялись. Не узнав своих корней и своей истории, мы рискуем превратиться в глупца из De Profundis Оскара Уайльда:

В своей книге «Мои любимые триггеры: Что делать, когда вас задевают за живое»[64] я использую метафору «зеркало заднего вида», позволяющую не только увидеть то, что находится позади, но и совершить обгон. Оглядываться назад нужно для того, чтобы двигаться вперед, преодолевая воспитательные блоки, полученные в далеком детстве. Это акт освобождения, позволяющий вырасти и позаботиться о себе и о своей идентичности.

Разобраться в хитросплетениях полученного воспитания – задача не из легких. Для того чтобы добиться большей ясности, я и ввел понятие воспитательного сценария. Мы можем рассматривать его как роль, которую взрослые придумали для нас. Но соответствует ли эта роль той жизни, которую мы хотели бы прожить? Или, став взрослыми, мы можем пойти своим путем?

Поясню это утверждение с помощью истории.

Сценарий – это не воспитательная модель, а, скорее, некое предписание, своего рода инструкция, которая давит на нас и сопровождает по жизни. Карла рассказала мне, что даже в личной жизни ей не удавалось завершить отношения с неподходящими мужчинами, пока она не начинала злиться до такой степени, что выходила из себя, впав в ярость. Иначе у нее не получалось. Она слишком застряла на фразе «Ты должна смириться». Это стало ее постоянным напутствием: «Не сворачивай с протоптанной дорожки, иначе окажешься в опасности».

Я, напротив, хочу, чтобы вы сошли с тропы, которую вам навязали, не спросив вашего мнения, и сами выбрали, каким путем хотите идти. Отказались от установки «я уже оказался на этой дорожке, так что по ней и буду идти». Это ваш долг перед собой – использовать, следуя предложенной мною выше метафоре, ткань, которую вам дали родители, общество, школа и многочисленные воспитательные фигуры, чтобы изготовить свое собственное платье, отказавшись от покупки готового, сшитого по стандартным лекалам. Перейти от прет-а-порте к индивидуальному пошиву – по своей мерке, в соответствии со своими вкусами, формами и предпочтениями.

Теперь я попытаюсь объяснить на личном опыте, что вкладываю в понятие воспитательного сценария, которое позволяет объединить и конкретизировать целый ряд ситуаций, избавив их от некоторой неопределенности.

В том, что я стал педагогом – впрочем, это могла быть любая другая профессия, есть веские автобиографические причины. Как я уже упоминал, я происхожу из семьи, поколения которой были крестьянами. Среди множества людей, окружавших меня в детстве, особняком стоит тетя Пина, сестра дедушки со стороны отца.

Годы спустя моя уверенность в этом пошатнулась.

То есть тетя Пина была совершенно ни при чем. На мой выбор в гораздо большей степени повлияла моя мать. Несмотря на свои причуды, она была чрезвычайно умной женщиной и всю жизнь мечтала дать мне хорошее образование. Она проецировала на меня свои невысказанные желания, а я воспринял их на бессознательном уровне.

Мои размышления о воспитательном сценарии начались именно с этого вопроса, который я случайно задал матери, не имея никакого намерения специально ее расспрашивать.

Воспитание осуществляется вне зависимости от степени его осознания. Родители, грозящие непослушным детям отдать их чужой тете, если те не прекратят капризничать, действуют естественно и спонтанно, однако за их поведением стоят установки, которые они приобрели в своем окружении. Каждый из родителей невольно передает детям собственное психологическое и генетическое наследие, имеющее важное, но все же не определяющее значение для их развития. К этому следует добавить влияние мелких повседневных решений. Каждый день родителям приходится делать выбор: дать ребенку пустышку или нет, кормить по требованию или по расписанию, использовать ходунки или позволить ребенку опираться о столик, включить мультики или почитать книгу. Так много вариантов, и каждый из них несет в себе воспитательный смысл, несмотря на то что большинство решений родители принимают, исходя из конкретных обстоятельств, а не руководствуясь педагогическими соображениями.

Представьте, например, ситуацию, когда ребенку ставят нейропсихиатрический диагноз, не соответствующий его реальному состоянию. Это накладывает серьезный отпечаток на его судьбу. Ко мне на прием часто приходят родители с детьми, которым поставили такие диагнозы. Речь о расстройствах, которые обозначаются различными причудливыми аббревиатурами – СДВГ, ОВР, ОКР, а также о различных расстройствах аутистического спектра. Вместе с педагогом Мартой Версильей, работающей с детьми посредством песочной терапии, мы часто не понимаем, откуда взялся тот или иной диагноз. Порой они кажутся нам воплощениями воспитательных сценариев: ты – гиперактивный, ты – оппозиционно-вызывающий, ты – эмоционально неустойчивый, а ты – аутист. Дети входят в эту роль и играют ее, попадая в ловушку навязанного им образа. Эти «ярлыки», как сказал бы психиатр и исследователь детской нейропсихиатрии Микеле Дзаппелла, представляют собой диагностические условности, но не обязательно отражающие реальное положение вещей, жизнь, бытие, рост индивида, который находится в постоянном движении, изменении, развитии. И совершенно не нуждается ни в каких ярлыках – напротив, ему нужно от них освободиться. Предлагая родителям педагогическую программу, я всегда прошу их считать своих детей нормальными, видеть в них обычных мальчиков и девочек, а не навешанные на них ярлыки. В противном случае ребенок сам примет эту роль, стремясь угодить родителям, врачам, учителям… превратив ее в подавляющий воспитательный сценарий. Навешивание диагностических ярлыков стало модным, и мало кто осознает опасность этого процесса.

Истоки этого явления могут лежать еще глубже – иногда родители словно заранее бывают настроены на то, что у них будет ребенок с особенностями. Нам известно, что в процессе взаимодействия между родителями и детьми последние, как правило, склонны поддерживать проективные процессы взрослых. Как будто у ребенка есть потребность создать для своих родителей благоприятную и поддерживающую ситуацию. Возьмем, к примеру, случаи разводов, после которых дети зачастую перебираются в супружескую постель на место отсутствующего супруга. Это большая ошибка, хотя ребенок, кажется, рад оказаться в родительской постели, словно поддерживая их решение. Создается впечатление, что ребенок стремится утешить маму или папу, смягчить горечь расставания. Работает ли это? В действительности ребенок просто заменяет ушедшего супруга. Для него это тяжелейшее эмоциональное бремя. Только ближе к 14‒15 годам подросток начнет пытаться преодолеть такую гиперпривязанность.

Говоря о своей концепции воспитательного сценария, я не могу не отдать должное одной теории.

из теории трансакционного анализа, предложенный канадским психологом Эриком Берном. Берн принадлежал к кругу психоаналитиков, таких как Карл Роджерс и Абрахам Маслоу, которые в 1950-х гг. отмежевались как от психоанализа, занимавшегося проблемами бессознательного, так и от бихевиоризма, который в противоположность психоанализу занимался изучением процесса стимула-реакции. Трансакционный анализ работает с моделями отношений, которые затем становятся операционными, то есть могут применяться на практике. Берн умер сравнительно молодым, но успел сформулировать теорию, близкую к той, которую мы здесь рассматриваем. «Родители программируют детей, передавая им все, чему научились или чему, как им кажется, они научились»[65]. Нельзя сказать, что в общении между родителями и детьми обязательно присутствует единомыслие. Просто общение между родителями и детьми основано на определенном предположении: родители считают, что знания и установки, которые они передают детям, обязательно должны быть усвоены ребенком, так как принадлежат к важной части жизненного опыта. Берн вводит понятие сценария – программы, которая, подчиняясь этой необходимости, внедряется на бессознательном уровне. Жаль, что у него не было возможности в полной мере развить эту увлекательную идею. В книге «Люди, которые играют в игры: Психология человеческой судьбы» он пишет: «В раннем детстве каждый решает, как он будет жить и как умрет, и этот план, всегда присутствующий в сознании человека, мы называем сценарием»[66]. В некотором смысле, с психологической точки зрения, из этих слов следует, что у человека есть судьба, своего рода «руководство по эксплуатации», которое он усваивает в раннем возрасте. Это установка, которая не имеет майевтической[67], то есть положительной, ценности. Сценарий принуждает нас к существованию внутри некоторых рамок. В этой теории все происходит на бессознательном уровне психики индивида.

Воспитательный сценарий – похожий, но все же отличающийся от психологического сценария Берна – представляет собой некую емкость, форму, которая глубоко отпечатывается в каждом из нас в процессе взросления.

Воспитательный сценарий – не просто набор более или менее эффективных видов заботы, которые проявили или не проявили наши родители. Это тот шаблон, который в конечном итоге формирует нашу жизнь, и у каждого он свой. Это понятие отличается от концепции Берна: его сценарий принадлежит к бессознательной области психологии, в то время как воспитательный сценарий – к педагогической сфере. Первый основан на внутренних движениях личности, а второй опирается на практические решения. Например, погружение в депрессию матери и переживание тревожных ситуаций относятся к области психологии, а выслушивание маминых криков из-за невыученных школьных уроков – к вопросам педагогики.

Эта форма у каждого из нас своя, что подтверждают семьи с несколькими детьми. Все дети разные, поскольку каждый из них формируется по-своему, в зависимости от его отношений с родителями или с другими значимыми взрослыми. Полагаю, стоит вспомнить и о некоторых юнгианских концепциях, тесно связанных с глубинной природой нашей потребности в индивидуации, в поиске нашей истинной самости. Теория «даймона» Джеймса Хиллмана помогает понять, что существует нечто, выходящее за рамки полученного воспитания:

Но если мы не разберемся с полученным воспитанием, то не сможем высвободить своего «даймона» – иными словами, свою человеческую сущность, аутентичность, то уникальное нечто, которое каждый из нас носит внутри себя.

Эти модели поведения относятся к характеристикам, которые родители закладывают в ребенка с рождения. Иногда воспитательный сценарий связывают с концепцией ложного «я», предложенной британским педиатром и психоаналитиком Дональдом Винникоттом. Этот ученый уделял большое внимание различиям между ложным «я» и истинным «я». Первое продиктовано необходимостью угождать родителям. Оно формируется уже в первый год жизни, если ребенок вынужден приспосабливаться к требованиям особенно неадекватных родителей. Эта теория, сформулированная еще в 1950-х гг., до сих пор не утратила своей актуальности.

Жить – значит стремиться обрести свое истинное «я», ту подлинность, которую скрывают и маскируют как жизненный, так и воспитательный сценарии. Необходимо выстроить диалектическое отношение к себе, начав с осознания того, что мы носим одежду, скроенную для нас другими. Чтобы не путать светлячков с фонарями. Чтобы уберечься от той наивной непосредственности, которую Карл Густав Юнг считал одной из главных опасностей, подстерегающих человека: убежденность, что мы появляемся на свет и растем естественно, в абсолютной нарциссической свободе, как грибы в лесу, где все принадлежит нам безраздельно.

Чем напрасно цепляться за идею, что все происходящее зависит исключительно от стечения внешних обстоятельств, лучше сосредоточиться на нашей способности сделать осознанный выбор. Иначе говоря, мы получили воспитание, за которое не несем ответственности. Однако нам следует принять его как нечто «свое», а не просто как случайность, свалившуюся на нашу голову подобно метеориту. Даже если мы больны, важно уметь сделать правильный выбор. Принятое решение может спасти нам жизнь. Осознанность и освобождение от фатализма означают также умение распознать сущность полученного воспитания, принять его и совершить преображение, подобно тому, как змея меняет кожу. Мы должны обрести то, что действительно принадлежит нам.

Воспитательный сценарий определяет каждого из нас:

Давайте еще раз вернемся к деревенской традиции. В крестьянских семьях растили много детей, и каждый был предназначен на определенную роль: кого-то готовили к работе на земле, кого-то (как правило, дочь) – ухаживать за пожилыми родственниками. Такие женщины не выходили замуж и оставались дома до самой смерти родителей, присматривая за ними. Семья моего отца не была исключением: моя тетя проводила в последний путь своего отца, мать, а потом и сестру отца. Она полностью посвятила себя уходу за ними.

Были в семьях и те, кому поручали заботу о младших братьях и сестрах, – тоже, как правило, женщины. Один из мальчиков часто становился священником, а одна из девочек – монахиней. А кому-то выпадало продолжать дело родителей. Если все это не воспитательные сценарии, то что? Особенность таких историй заключается в недостатке осознанности. Невероятно, насколько полученное воспитание остается незаметным, хотя продолжает влиять на нас годами.

Нам может помочь анализ принятия решений. Делая важный выбор, мы можем заметить, как в него вмешивается наш воспитательный сценарий: он словно невидимыми нитями тянет нас в определенную сторону, лишая возможности действовать автономно. Иными словами, когда мы оказываемся на распутье, наш воспитательный сценарий проявляет себя во всей красе, показывая, насколько прочно он в нас засел. Например, я сменил работу, и новая работа чем-то меня не устраивает. Внезапно я понимаю, что мой выбор был обусловлен воспитательным сценарием, согласно которому «я хочу всегда быть полезным». Это убеждение родом из детства, которое в реальной жизни может оказаться несостоятельным. И я попался на его удочку.

На первый взгляд может показаться, что воспитательный сценарий схож с триггером[69] – понятием, которое в моей формулировке представляет собой весьма специфический эмоциональный опыт. Речь о реакции, связанной с перенесенным ранее страданием, которая активизируется в определенных ситуациях (обычно конфликтных), когда дела идут не так, как нам бы хотелось. Эпизоды, имевшие место в далеком детстве, внезапно вспоминаются во взрослой жизни, когда мы слышим некоторые слова или, сами того не желая, испытываем определенные переживания. Воспитательный сценарий, как и триггер, родом из нашего детства, но он не столько действует в сфере эмоций, сколько проявляется в нашем поведении, решениях, выборе, планах. Он связан не с отдельными реакциями, которые могут быть случайными и преходящими, а, скорее, с тем, что составляет основу жизни человека, его глубинную сущность. Он не столь очевиден, как триггер, но, как следствие, более коварен и влиятелен.

Распознать триггер довольно легко. А вот воспитательный сценарий идентифицировать гораздо сложнее, поскольку он облекает и наполняет нас, представляет собой часть нашей сущности, нашу неотъемлемую характеристику – как, например, цвет глаз. Мы воспринимаем его как должное и даже не замечаем. Тем труднее бывает освободиться от него.

В таблице я выделил основные различия.

В некоторых семьях до сих пор встречается воспитательный сценарий «козла отпущения», хотя и реже, чем прежде. Наличие в доме «ненормального» может служить эффективным приемом, позволяющим предотвратить крах сложившегося уклада и избежать необходимости осознания проблем внутри семьи. В прошлые времена (которые, к счастью, остались позади) так заполнялись психиатрические лечебницы. Перенос всего «зла» в одну точку системы дает ей возможность существовать, поддерживает ее подобно подпоркам. Уберите их – и все рухнет.

Последующий анализ сложившейся семейной ситуации показал, что остальные мальчики тоже отнюдь не были ангелочками. Однако это никак не меняло отношение родителей к третьему ребенку. Они создали тотальную негативную проекцию. Такое часто бывает и в школах: одного ученика назначают «паршивой овцой», чтобы остальные могли жить спокойной, «нормальной» жизнью. Если триггер связан с реактивностью, то воспитательный сценарий, напротив, маскируется, делая вид, что он не посягает на нашу свободу. Он незаметен, и нам может показаться, что его вовсе не существует. Он следует за нами, как наша тень на прогулке в солнечный день. Кто же обращает внимание на тень?

Анализ генеалогического древа позволяет нам обнаружить в истории семьи некоторые повторяющиеся мотивы, нависающие над нами словно тени. Эти отголоски минувших дней могут подталкивать нас к определенному поведению, выбору или решениям, не вполне нам свойственным, – скорее, они отражают опыт других людей из прошлого нашей семьи. Еще совсем недавно в западной культуре было принято давать детям имена в честь родителей отца или матери. Это был широко распространенный обычай, гарантировавший, что никто не сойдет с проторенных генеалогических путей.

Ситуации, о которых мы говорим, кажутся на первый взгляд простыми, однако они часто ускользают от нашего внимания и остаются неосознанными. Семейная история всегда таит в себе сюрпризы и совпадения, повторяющиеся паттерны, помогающие нам разобраться в себе и отнестись к своей натуре с бо́льшим пониманием.

Нас подхватывает и несет мощное течение, над которым у нас нет полного контроля – а иногда и никакого контроля вообще. Разумеется, мы должны сделать все возможное, чтобы справиться с ним и выбраться на берег. Но прежде нам придется сразиться со множеством драконов, о чем мы поговорим в следующей главе.

Бывает и так, что из-за тяжелой утраты в семейную травму вовлекается новорожденный – он получает имя умершего, а вместе с именем и его судьбу. Как будто бы новая жизнь, следуя семейной логике, призвана возместить потерю, что создает немалые сложности тому, кто вынужден бессознательно постоянно сравнивать себя с фигурой, которую он «замещает» в семье. Как, например, в истории Филиппо.

Так создается недвусмысленное генеалогическое заклинание. В жизни ребенка возникает некая призрачная сущность, пришедшая из далекого трагического прошлого. Это не просто использование имени погибшего предка в качестве сохранения семейной преемственности. В некотором роде здесь речь идет о воскрешении мертвого, непосильной ноше для новорожденного, о чем его родители даже не подозревают. Такие имена, данные детям, несут в себе практически судьбоносное значение. Особенно часто это происходило в прошлом, однако встречается и в наши дни.

Гиперопекающий воспитательный сценарий, в котором всепоглощающая материнская забота носит почти нездоровый, удушающий характер, часто растет из страхов, связанных с трудными родами, когда младенцу уже при появлении на свет приходится пройти через тяжелые испытания. У матери возникает потребность защищать свое дитя любой ценой.

Понимание, пришедшее к этой женщине, должно помочь ей выбраться из замкнутого круга тревожности и чувства вины. Как пережитое горе, так и трудные роды затрагивают тему выживания и вызывают у родителей эмоциональное напряжение, от которого нелегко избавиться. Ребенок своим поведением напоминал маме, что он справился, что проблема выживания решена, и тем самым по-своему старался помочь ей освободиться от сожалений и гнетущего чувства вины.

Воспитательный сценарий формируется преимущественно в период от рождения до шести лет – в той фазе жизни, когда защитные механизмы крайне слабы, а зависимость от родителей или других значимых взрослых максимальна. Эта зависимость настолько сильна, что мы можем попытаться воссоздать что-то из того времени, лишь опираясь на рассказы других людей и их фотографии. Эти ранние снимки – не селфи, сделанные самими детьми.

К подростковому возрасту мы перестаем впитывать воспитательный сценарий, поскольку наши когнитивные и психические способности уже в достаточной степени развиты.

В основе каждого воспитательного сценария лежит определенная базовая характеристика. Даже несомненно положительные черты (как, например, щедрость) становятся предписаниями, если воспитательный процесс вынуждает ребенка проявлять альтруизм не по внутреннему побуждению, а из стремления угодить тем, кто поместил его в этот сценарий, то есть своим воспитателям. Для понимания сути проблемы принципиально важно видеть разницу между общими особенностями определенного способа воспитания детей и воспитательным сценарием, основанном на предписаниях, а порой и на принуждении.

С точки зрения терминологии сценарий определяется как предписание, идущее из глубинных слоев экзистенции и принадлежащее к миру первичных связей, в том числе прародительских. Это предписание действует независимо от воли и желания человека, однако, выявив и осознав его, от него вполне можно освободиться, как мы вскоре увидим.

В следующей таблице приведены примеры, разумеется, не исчерпывающие, но достаточные для того, чтобы понять логику и применить ее в других контекстах.

Рассмотрим некоторые характеристики, порождающие определенные сценарии, – это поможет отличить их от триггеров.

Самообесценивание. Какой воспитательный сценарий реализует мать, неосознанно взращивая в своем ребенке чувство вины или принижая его способности, пусть даже под маской иронии? Ребенок впитывает и усваивает эту непрерывную проекцию, и в результате ему становится трудно проявлять инициативу, он привыкает жить с чувством собственной неполноценности. Как будто бы в его голове постоянно звучит голос взрослого: «У тебя ничего не выйдет» или «Зайди позже».

Сценарий, связанный с самообесцениванием, может возникнуть из опыта, который Эрик Берн называет опытом «разорванной мамы». В моей практике такие мамы встречаются если не очень часто, то достаточно регулярно. В случае тяжелых родов, когда мать сильно страдает или оказывается на грани жизни и смерти, эта травма генерирует первичную тревожность, которую она может проецировать на ребенка, считая его причиной перенесенных мучений. С точки зрения воспитания у ребенка при этом часто формируется сценарий искупления вины перед матерью за причиненный ей вред, который идет рука об руку с темой самообесценивания.

Потребность в тяжелых нагрузках. Некоторые люди просто не могут существовать вне этого измерения. Возьмем альпинистов, велосипедистов, марафонцев, трудоголиков… Для них жизнь без привычных усилий парадоксальным образом становится еще более проблематичной. Такой подход явно представляет собой воспитательную модель. Словно физическая усталость дает возможность освободиться от чего-то, что человек сам не вполне понимает. Так что же компенсируется за счет потраченных физических усилий? Воспитательные модели следует искать внутри семейной генеалогии. Идея о том, что жизнь невозможна без тяжелого, изнурительного труда, формирует воспитательный сценарий: это необходимость, а не выбор!

В то же время возникает тема лени (в смысле уклонения от действия). Она не свойственна самому ребенку, однако, опять же, заложена в навязанном ему сценарии. Лень становится способом справляться с жизненными обстоятельствами, в том числе в форме отказа. Какие выгоды заставляют войти в этот сценарий? Откуда он берется? Из какого скрытого посыла? Словно некий голос нашептывает: «Делай как можно меньше. Веди себя хорошо». Многим активным детям говорят: «А теперь иди сюда и посиди спокойно. Давай посмотрим телевизор». На первый взгляд это звучит как призыв к более сдержанному поведению, однако на самом деле за ним скрывается более глубокое пожелание: «Мне важно, чтобы ты был послушным». Требовать от ребенка, чтобы он был тихим и смирным, довольно странно. В действительности в сценарии «Будь спокойным» кроется идея о том, что в жизни ценится покой, а не активность: таково истинное, не слишком глубоко спрятанное послание.

Религиозность может стать воспитательным сценарием, если воспринимается как исполнение семейного долга, а не подлинное духовное призвание. В многодетных семьях минувших времен по крайней мере один ребенок посвящал себя церковному служению, поскольку это было престижно, но не в результате свободного выбора, а под влиянием семьи. Сегодня ситуация изменилась.

Демонстрация своей ценности – типичный воспитательный сценарий, часто возникающий из-за соперничества между братьями и сестрами. Он может создать «чемпионов» или привести к тяжелой депрессии. Немало примеров такого сценария мы можем найти как в истории, так и в современном мире: Моцарт и его сестра, принцы Уильям и Гарри (сыновья нынешнего короля Великобритании Карла III).

Или возьмем семьи, владеющие крупным бизнесом: в них место наследника автоматически закрепляется за старшим сыном, а младшему предоставляется свобода заниматься чем угодно. На самом же деле такая «свобода» оставляет очень мало реального выбора. Яркий пример мы видим в документальном фильме «Маркс может подождать», в котором уже 80-летний Марко Беллоккьо рассказывает историю своего брата-близнеца Камилло. Марко стал знаменитым режиссером, в то время как его брат не смог найти себя в жизни. В возрасте 29 лет Камилло покончил с собой в только что открытом им спортивном зале. Исследуя эту трагедию, Беллоккьо расспрашивает других братьев и родственников. Из их воспоминаний постепенно проступает образ хрупкого юноши, окруженного суперменами: Марко уже известен в мире кино, Пьерджорджо издает журнал «Тетради Пьячентини», Альберто возглавляет палату труда в Милане. Перед нами портрет вполне успешной, но при этом глубоко проблемной семьи, где Камилло просто пытался выжить. Можно ли было заметить, что он страдает? В общей атмосфере пренебрежения, где каждый боролся за признание, рано или поздно кто-то должен был оказаться жертвой. Беллоккьо проявил мужество, сделав эту историю достоянием публики и признав часть ответственности за случившееся.

Гиперконтроль как жизненная модель – это воспитательный сценарий, основанный на страхе, который передают своим детям тревожные, чрезмерно мнительные родители. «Я с места не сдвинусь, пока все не будет под контролем. Никакого риска. Я буду действовать только тогда, когда все окажется на своих местах».

Можно привести множество примеров: ощущение полезности, отзывчивость, стремление руководить, жажда власти, жертвенность (дочь, которая не выходит замуж, чтобы ухаживать за родителями), установка на спортивные достижения или профессиональные успехи. Часто встречается также сценарий преодоления семейной судьбы (желание получить образование, потому что никто в семье этого прежде не добивался), поиск социального лифта (потребность подняться выше предков). Часто жажда власти, свойственная многим политикам (и не только им), вырастает из неосознанных семейных установок типа «ты должен подняться как можно выше, преодолев свое низкое происхождение, на что мы оказались неспособны».

А теперь давайте выполним еще одно очень важное упражнение. Оно поможет нам проникнуть в самую суть того, что я называю воспитательным сценарием.

Я попрошу вас найти фотографию, которая наиболее ярко отражает ваше воспитание. Знаковый снимок, в котором сконцентрирована вся суть того, как вы росли и воспитывались.

Чтобы помочь вам, я приведу еще несколько примеров в дополнение к тем, которые мы уже обсуждали:

● «Терпи, стиснув зубы».

● «Стой прямо».

● «Будь хорошей девочкой, и все будут тебя любить».

● «Хотеть значит мочь».

● «Веди себя хорошо».

● «Ищи друзей и создавай компанию».

● «Поступай правильно, даже если другие тебя не понимают».

● «Иди вперед, рассчитывая только на свои силы».

● «Делай то, что тебе говорят».

● «Судят по одежке».

● «Ты сможешь сделать это, даже если начнешь позже других».

● «Иди по моим стопам».

● «Ты сама по себе».

● «Нужно быть внимательным и осторожным».

Мы рассмотрели уже много тем, из которых постепенно складывается и ваш собственный воспитательный сценарий.

Марции удалось разглядеть на этом старом снимке то, что для нас осталось за кадром. Речь о посланиях, которые она получила непосредственно от своей матери, которые перекликаются с опытом «разорванной мамы», о которой мы уже упоминали. Ее рассказ позволяет нам осознать воспитательные последствия, понять, каким образом воспитательный сценарий повлиял на ее жизнь, создавая то внутреннее напряжение, которое она так остро чувствовала. Постоянное «будь осторожна» оказалось тесно связано с тяжелыми родами и страданиями матери Марции при ее появлении на свет.

Воспитательный сценарий Алессии настолько скрыт, что ей кажется, будто ее вообще никак не воспитывали, что все шло как-то само собой. В конце концов, стоит ли делать проблему из того, что мать какое-то время не могла оставаться с дочерью? Или из беспечности молодых родителей? Уверены ли мы, что во всем этом можно найти воспитательный подтекст и даже целый сценарий? Марция назвала свой сценарий «Будь осторожна!» (тема внимания), а Алессия – «Живи и дай жить другим!» (тема отсутствия проекта). Оба сценария представляются очень насыщенными, емкими, полными ожиданий. В конце концов, воспитание – это действительно огромный проект, связанный с предвосхищением будущего: «Отдам тебя в футбольную секцию, потому что хочу, чтобы ты научился играть в команде. Чемпионом не станешь, но командный дух появится». А зачем человеку командный дух? Что, если ему, напротив, хочется играть одному? «Ну, если хочешь играть один, займись теннисом». Все это ожидания. И они не возникают из ниоткуда.

Разве это не обещания прожитой жизни? Безусловно, да, но последнее слово всегда остается за каждым из нас. Воспитательный сценарий работает так, как мы его воспринимаем. Иными словами, не существует какого-то объективного воспитательного сценария, есть только наше ощущение этой второй кожи и наши попытки избавиться от нее, которые мы предпринимаем на протяжении всей жизни. Уникальность воспитательного сценария – это игра, в которую стоит сыграть, чтобы понять, как мы его воспринимаем и как можем взаимодействовать с ним в контексте изменений и развития, в стремлении раскрыть весь свой потенциал.

Удивительная фотография. Черно-белое изображение оставляет простор для воображения, однако здесь мне видится кое-что еще. Твой воспитательный сценарий – это сценарий принцессы?

Это признание позволяет представить дальнейшее диалектическое развитие: сценарий принцессы может превратиться в настоящую ловушку для дочери. Перед ней раз за разом будет вставать сложный выбор, и, пытаясь соответствовать навязанному образу, она рискует отклониться от своего собственного пути. В ее голове будет постоянно звучать внутренний голос, который диктует каждый шаг и не позволяет свернуть в сторону.

Сценарий «Ты моя принцесса», «Будь моей принцессой» и все его возможные вариации – это действительно тяжелая ноша. Гайя следует ему в память об отце, умершем, когда она была еще слишком маленькой и, возможно, как раз начинала по-настоящему в нем нуждаться. Сохраняя эту роль в неизменном виде, она может идти по жизни, следуя явным и неявным наставлениям, оставленным отцом. Этот сценарий стал ее клятвой верности, которую невозможно исполнить в точности, но которая создает особую форму отношений, уходящую корнями в самые таинственные глубины бытия.

Хочется сказать:

Иными словами, надо уметь выходить за рамки полученных заветов и ставить собственные цели.

Что хочет показать это фото?

Ты выбрала довольно необычную фотографию. Твой отец есть на ней, но его не видно. Он принимает участие, но не появляется в кадре. Это что-то значит?

Какую характерную черту своего воспитательного сценария ты могла бы выделить?

Какие плюсы и минусы ты имеешь в виду?

Черты преданности делу и обязательности, которые так точно выделила Маура, маскируют некоторое лукавство, которое разоблачает фотография: вся эта надежность не находит явного выражения в образе отца, который поддерживает девочку, сам оставаясь на заднем плане, буквально в тылу, спрятавшись. Хотя именно он так настойчиво прививал девочке обязательность, постоянство и преданность делу. Что кроется за его одновременным присутствием и отсутствием? Это интригующий вопрос, способный лишить сна. Тем не менее он оставляет открытым процесс осмысления собственного воспитания, позволяя выявить подлинный воспитательный сценарий.

Настало время поговорить и о моем воспитательном сценарии – о сценарии моего отца.

Думаю, мой отец оказался в непростом положении. Унаследованные им модели поведения, складывавшиеся веками, изжили себя, лишив его уверенности. 1960-е гг. ознаменовали начало грандиозных перемен. В то время отец вместе со мной и моей мамой переехал из деревни в город. Он утратил привычные ориентиры, очень простые и надежные: дети принадлежат родителям и должны их слушаться, подчиняться и приносить пользу семье. Эти убеждения не выдержали испытания временем, уступив место новой эпохе, отмеченной событиями 1968 г., когда дети начали открыто оспаривать позицию отцов во всех сферах общественной жизни, в том числе касающейся педагогики. Родительский авторитет неуклонно снижался, иерархическое устройство общества ушло в прошлое.

Полагаю, в этом новом мире моему отцу приходилось тяжело и он еще крепче цеплялся за свои старые привычки, согласно которым сыновья должны были беспрекословно подчиняться любому его слову. Ему казалось странным, что я не прислушивался к нему (и к своей матери) даже в том, что касалось денег или работы. Порой казалось, что это его просто убивает. Помню, в 24 года я решил отпустить бороду. Отца это шокировало, и он набросился на меня с руганью на своем пьяченцком диалекте: «Ты только посмотри, на кого ты похож, бродяга! Никто из нас сроду так не зарастал! Сбрей сейчас же это безобразие!» Немногие сохранившиеся фотографии подтверждают: в тех местах, где жила наша семья, бороды были не приняты. Я же, как истинный бунтарь 1970-х, и не подумал бриться. С тех пор и хожу с бородой.

Я узнаю в себе очень много того, что мне неявно передал отец. Тот самый отец, который за всю жизнь разговаривал со мной от силы час-два. Его любимым словом было «rangiat», что на пьяченцком диалекте означает «сам разбирайся». Как ни парадоксально, это предписание стало для меня настоящим воспитательным сценарием – по крайней мере, отцовским. Так я и жил: в любой ситуации пытался разобраться сам, часто довольно необычными способами. Мог бы рассказать, как путешествовал автостопом, как готовился к университетским экзаменам, заранее посещая их, чтобы понять, какие вопросы там могут задать, как во многих других случаях старался найти самые эффективные способы выйти из сложных ситуаций.

Могу сказать, что это отцовское выражение действительно наложило отпечаток на мои решения, задав критерий для формирования жизненного опыта – своего рода самодостаточность, которая всегда шла рука об руку с необходимостью работать вместе с другими. Для меня это очень чувствительная тема. Я нахожу огромное удовольствие в командной работе, но следую принципу «разбирайся сам». Иными словами, сохраняю определенную автономию.

Я хочу закончить эту главу диалектическим сопоставлением мыслей двух мастеров – великого шведского режиссера Ингмара Бергмана и незабвенного Джанни Родари. Бергман, чей отец был лютеранским пастором, рассказывает нам о бремени навязанного наследия:

Однако Джанни Родари уверяет нас:

В этих двух свидетельствах я вижу саму суть той работы, которую каждый проделывает над историей своей жизни: принять наследие полученного воспитания, чтобы идти дальше.

После того как мы распознали наш воспитательный сценарий и поняли, что стали частью воспитательной истории, которая наложила на нас определенный отпечаток, перед нами встают важные вопросы:

Противопоставление между точным следованием воспитательному сценарию и его полным отрицанием – ложная дилемма, не учитывающая бесконечное множество возможных решений.

Лучше принять это наследие, разобраться в его системе координат, чтобы перейти от неосознанности к принятию ответственности за свою жизнь и попытаться изменить ее.

Хороший пример – история великого итальянского композитора Эннио Морриконе, рассказанная в документальном фильме «Эннио» режиссера Джузеппе Торнаторе.

Морриконе осознавал: он сделал именно то, чего так хотел от него отец. Он признавался, что никогда не ощущал вкуса успеха, не наслаждался им, потому что на эту вершину его привела чужая воля. Эстафета перешла от отца к сыну, тем не менее великий артист всегда носил в себе отпечаток грусти. Где заканчивался отцовский замысел и начинался замысел самого Эннио? У него самого не было сомнений на этот счет – он твердо считал себя отцовской креатурой. На мой взгляд, дело вовсе не в скромности – истинной или напускной. Его слова кажутся абсолютно искренними. По сравнению со многими другими у Морриконе было преимущество: он полностью осознавал этот отцовский отпечаток. При этом он не видел в нем проблемы и воспринимал как нечто одновременно неизбежное и полное возможностей.

В некотором смысле он был даже благодарен отцу за его настойчивость. Конечно, та глубинная меланхолия, часто проскальзывающая в его интервью, передает ощущение судьбы, которая не была выбрана свободно и естественно. Именно так борьба с воспитательным сценарием проявляется во всей своей силе: она порождает выбор, который лишь со временем становится личным и творческим.

В некоторых случаях воспитательный сценарий совпадает с культурными традициями (к самым ярким примерам этого можно отнести договорные браки), которые могут определять жизнь человека, не оставляя ему особого пространства для маневра. Целый ряд обязательств и предписаний, которым нужно следовать под страхом отвержения со стороны семьи. Меня всегда удивляло, как много практик считаются результатом свободного выбора, хотя на самом деле речь идет лишь о социальных условностях. В годы, предшествовавшие пандемии, я несколько раз бывал в России, где были переведены и изданы некоторые мои книги. Там до сих пор существует фигура бабушки, которая растит внуков и занимается их воспитанием. Это часть все еще очень сильной традиции, в то время как у нас родители стараются оградить детей от воспитательного вмешательства бабушек и дедушек.

Рассказывает Микела Моралья, психолог и консультант с итальянским и российским гражданством:

Бабушка с ее особой ролью в воспитании внуков – это лишь один из примеров бытования устаревших практик, отнюдь не всегда отвечающих потребностям детей. В данном случае доминирующая бабушка затмевает собой необходимый воспитательный авторитет родителей.

Речь идет о культурных традициях, которые укореняются в воспитании и становятся настоящими сценариями. В прошлом такие воспитательные фигуры, как бабушка, давали ощущение защищенности и предсказуемости. Жизнь текла в соответствии с четким распорядком, заданным окружением индивидуума, у которого было очень ограниченное пространство для маневра. Сегодня нам кажется, что мы обладаем большей свободой, хотя это скорее иллюзия, чем реальность. На Западе протесты 1968 г.[73] нанесли смертельный удар по тесным связям между поколениями. Впрочем, разрыв произошел лишь частично:

Я пишу эти страницы именно для того, чтобы развенчать иллюзию, будто мы можем принимать любые решения в результате свободного выбора. Это не так. Остаются психологические, эмоциональные и особенно воспитательные ограничения, которые только и ждут, чтобы их разглядели и проанализировали, – тогда мы сможем принимать свои решения действительно свободно.

Проблема заданной траектории касается не только таких чемпионов, как сестры Уильямс, Симоне и Филиппо Индзаги или Андре Агасси, которые, хоть и следовали чужим сценариям, в конце концов достигли выдающихся успехов. Гораздо труднее приходится тем, кто подчиняется навязанному сценарию и не может его осилить. Достаточно, например, травмы, чтобы тело, запрограммированное на достижение определенных результатов, дало сбой. Что в таком случае происходит? Это очень непростой вопрос.

Среди традиционных сценариев крупных «кланов» мы обнаруживаем предпринимательские – как у семьи Аньелли в Италии[74]: их бизнес становится судьбой для каждого члена семьи, вынужденного двигаться в колее, которую проложило предшествующее поколение. Или политические – как семья Кеннеди в Соединенных Штатах: ирландская семья XIX в., стремясь к возвышению, передала детям установку на власть. Истории обеих семей полны драматических событий. Я не говорю, что нельзя идти проторенной дорогой, но делать это нужно, живя своей собственной жизнью. А это нелегко, когда тебе передают настолько ответственную эстафету.

Захватывающую историю своей семьи рассказывает бывший президент США Барак Обама в своей книге «Мечты моего отца»[75], написанной еще до его прихода в Белый дом. Его отец, уроженец Кении, приехавший в США на учебу, и его мать, 17-летняя американка, познакомились в университете. Вскоре она забеременела. Непредвиденное событие: Барак Обама – старший приехал в США только ради образования, намереваясь потом вернуться к себе на родину, в Кению, и там сделать карьеру. В итоге они разошлись, и он уехал, оставив совсем юную девушку с ребенком на произвол судьбы. Для Барака Обамы – младшего «отцовский фактор» стал решающим: отцовские мечты, вероятно, переданные ему матерью, становятся частью его собственных стремлений и определяют его выбор.

Родители, которые слишком много требуют от детей и проецируют на них свои ожидания, могут нанести много вреда, однако те, у кого нет никаких желаний, не менее проблематичны.

Можем ли мы, родители, строить отношения с детьми, основываясь на желаниях, а не на требованиях? Как это сделать? Поговорим об этом в следующей главе.

Я уже рассказывал о сокровенном желании моей матери – стать учительницей. В какой-то момент я понял, что ее невысказанная мечта повлияла на меня и я по-своему попытался ее исполнить. Думая о своей жизни, я всегда чувствую некоторую тоску по нереализованному желанию заниматься искусством. Но сейчас я очень доволен своей работой – в ней, если подумать, есть своя творческая сторона.

В предыдущей главе мы познакомились с таблицей, в которой представлены характеристики, скрывающиеся за воспитательным сценарием и делающие его возможным и осуществимым. Например, склонность к эйфории может породить воспитательный сценарий «Будь веселым», а самообесценивание создает воспитательный сценарий, основанный по сути на отказе от действия («Оставь, не трогай»).

Если копнуть глубже, мы увидим намерения родителей, которые задают детям воспитательный сценарий и, осознанно или нет, заставляют ему следовать. Я называю такие намерения ядрами импринтинга, подразумевая под этим область семейного интереса, безусловно воспитательного и, если хотите, даже антропологического, которая превращается в реальное предписание. Возьмем для примера ядро импринтинга, связанное с деньгами, так как оно не просто широко распространено, но и наиболее понятно: желание обеспечить потомков деньгами порождает цепочку действий, посланий и неосознанных эмоциональных сигналов, ведущих к четкому указанию «Ты станешь богатым!» и, соответственно, к построению соответствующей системы воспитания. Таблица ниже предлагает еще один способ распознавания наших воспитательных сценариев. Я изо всех сил стараюсь помочь вам, потому что по своему опыту знаю, как это непросто. При этом я понимаю, как освобождает осознание того, что воспитательный сценарий не приговор и на него можно взглянуть иначе.

Ядро – это то, что родители более или менее осознанно передают детям и что в дальнейшем превращается в то, что я предлагаю назвать формулой воспитательного сценария.

Возможностей бесконечно много, и часто они непредсказуемы, особенно когда речь идет о братьях и сестрах.

Например, ядро «Восхождение» может спровоцировать соперничество внутри семьи, способное привести к самым разным результатам (в том числе к неудачам и провалам). В то же время слишком навязчивый сценарий может вызвать нестандартную, даже противоположную реакцию. Бывает, что старший сын в большой семье предпринимателей интересуется только спортом, романтическими победами или шоу-бизнесом и при этом начисто лишен амбиций и чувства ответственности за будущее семейного предприятия.

Утрата близких также может стать жестким ядром импринтинга: единственная дочь, в девятилетнем возрасте потерявшая папу-доктора, просто не может не стать врачом. Ядро «Преемственность» превращается в формулу обязывающего воспитательного сценария: «Займи его место, продолжи его дело».

В зрелом возрасте мы уже способны распознать свой воспитательный сценарий как часть детской зависимости от взрослых и затем «решить», что с ним дальше делать. Слово «решить» я беру в кавычки, потому что все не так просто. Это значит взять на себя ответственность за собственную жизнь, позаботиться о себе, сказать: «Хорошо, теперь это мое дело. Родители оставили мне это наследие… И что теперь?» Решить… В детстве решения принимают взрослые, а потом?

Сколько людей тратят жизнь на то, чтобы всем нравиться вместо того, чтобы заняться поиском собственной идентичности? Чтобы действительно разобраться в себе, придется по-новому взглянуть на то, что вы получили от родителей, и, возможно, вступить с этим наследием в спор. Я хочу помочь вам посмотреть на ваш воспитательный сценарий свежим взглядом, без привычного желания подстроиться под чьи-то ожидания. Мы не будем судить, хорош он или плох, мы просто попробуем его разглядеть. Мы вступаем в область расхождений, противоречий, конфликтов и изменений. Под лежачий камень вода не течет. Чтобы что-то сдвинулось, нужно набраться смелости и отправиться на поиски своего пути.

Слепой конформизм лишает нас возможности жить своей жизнью. Только осознанное принятие позволяет нам наконец задышать полной грудью и стать самими собой.

Много лет назад мне встретилась впечатляющая метафора, принадлежащая Фридриху Ницше и переосмысленная психологом Донатой Фаббри, которая очень точно подходит к нашей теме. Я прошу вас погрузиться в эту историю и попробовать отождествить себя с каждым из трех животных, о которых в ней говорится. После этого вам предстоит ответить на несколько вопросов. Отнеситесь к этому как к возможности лучше узнать себя.

Теперь возьмите лист бумаги и опишите этапы свой жизни по схеме, приведенной ниже, проследив путь обретения независимости, позволившего перейти от чужих проектов к своему собственному.

Поделюсь с вами несколькими историями людей, проделавших этот путь к самим себе. Кто-то описал его так: «Очень волнующе, настоящий вихрь мыслей и размышлений. Непростое путешествие. И все же это прекрасная возможность, пройдя через испытания, лучше понять свой воспитательный сценарий. Если вначале я ощущал его как тяжкий груз на своих плечах, то теперь я смотрю на все другими глазами».

В истории Илении переходы и превращения очень наглядны. Три символических животных помогли ей осознать изменения в себе и решения, которые на это повлияли. Однако это понимание не означает завершения процесса, напротив, оставляет его открытым в стремлении найти ответ на вопрос «Чего я хочу для себя?» Эта фраза закрывает период детской зависимости, одновременно давая стимул новому поиску, который не имеет четкого графика – не только у Илении, но и у каждого из нас. Чтобы найти свое место в мире, исходя из особенностей своей личности, часто требуется целая жизнь. Сильная мотивация гарантирует Илении новые открытия.

В истории Сильвио, похоже, присутствовал воспитательный сценарий, который можно назвать «быть маленьким». Однако затем произошло удивительное развитие ситуации: он взял нить своей жизни в собственные руки и успешно ее распутал. Если воспитательный сценарий внушает «Будь маленьким», то вам не остается ничего другого, как оставаться маленьким. Однако Сильвио вырос и начал играть по своим правилам, заменив «я маленький и должен таким оставаться» на «я взрослый и должен взять на себя ответственность» – например, за новорожденного сына. В этот момент происходит и обретение права распоряжаться собственной жизнью, и необходимость отвечать за жизнь другого – ведь за ребенка ты несешь полную ответственность.

Анализ Лавинии очень интересен. Она затронула особую проблему: что делать, если твой воспитательный сценарий основывается на том, что выглядит этически безупречным, – отзывчивости и щедрости. Эти установки, внушенные ей с детства, кажутся абсолютно правильными. Но в какой-то момент, как рассказывала Лавиния, встает другой вопрос: должны ли мы слепо следовать этим, безусловно хорошим, правилам? Вспомните, как маленьких детей заставляют есть овощи, считающиеся всеми педиатрами «полезной едой», а они не хотят? Тогда и наступает переломный момент: у ребенка появляется желание делать собственный выбор. Даже самая полезная еда должна быть желанной, иначе она так и останется рекомендацией, которую никто не соблюдает.

Микела совершает, будучи еще совсем молодой, мощный прорыв. Однако этого недостаточно, чтобы вырваться на свободу и вступить в новый период жизни. Это только начало. Самое интересное все еще впереди, хотя эпизод, о котором она рассказывает, весьма показателен: выйти замуж и развестись в течение одного года. Очевидно, что такие резкие повороты сами по себе не приводят к настоящим переменам. Потребуется, как говорит сама Микела, много работать над собой, день за днем искать свой путь, не довольствуясь одним только разрушением прежних ограничений. Нужно создать взамен новые. В этом и состоит ключевой момент: переход от правил, созданных другими людьми и обществом, к правилам, которые создаем мы сами.

Тот самый дракон из сказок, пугавший нас в детстве, зачастую продолжает подстерегать нас и во взрослой жизни, притаившись за углом. Окончательная победа над ним невозможна. Его присутствие требует от каждого из нас постоянной бдительности и работы над его приручением. Нужно сразу замечать, когда он снова показывается и выпускает когти, готовый создать нам проблемы.

В конце концов, он – часть нас самих, он сопровождал нас на протяжении стольких лет. Опасно думать, что можно покончить с ним раз и навсегда – такая самоуверенность может дорого нам обойтись. Важно держать его в узде, не забывая, откуда он взялся: из нашей истории, возможно, из прошлого нашей семьи, из наших корней. И только встреча с ним лицом к лицу даст нам возможность раскрыть весь свой потенциал.

Не стоит бояться конфликта со своим воспитательным сценарием – ведь именно это противостояние делает возможными перемены, не обесценивая опыт, накопленный терпеливым верблюдом. Речь не о том, чтобы полностью отбросить прежние установки, а о том, чтобы создать на их основе нечто новое, которое при этом не будет копией старого.

Предлагаю вам выполнить упражнение, которое можно назвать катарсическим – оно поможет мобилизовать все эмоциональные ресурсы, необходимые для трансформации: написать письмо родителям. Прошу вас сосредоточиться на следующих вопросах:

● Как вы усваивали родительский воспитательный сценарий и как, возможно, смогли от него освободиться?

● Как вы росли и развивались под их присмотром?

● Как вам удалось отделиться от них, найти свой путь, начать жить по-своему или как вы хотели бы это сделать? Иначе говоря, как складывается диалог между тем, что они вам передали – явно или неявно, и вашими глубинными стремлениями, которые могли увести вас далеко от их воспитательного влияния?

Все это предстоит выяснить. Я оставляю вам свободное место для того, чтобы написать это письмо. Впрочем, вы можете просто пропустить его и начать читать письмо Риты, которая уже прошла путь, описанный в этой книге.

Удачи вам в этом деле!

Рита осмысливает свою ситуацию через метафору исторического сардинского костюма. Этот образ помогает ей увидеть, как традиции родного края переплелись с родительскими сценариями воспитания, от которых теперь так трудно освободиться. Она чувствует потребность в работе над собой, которая позволит ей танцевать свой танец – желательно босиком, без мишуры, которой расшит костюм. С безупречной символической точностью

После отделения от родителей появляется возможность использовать ткань полученного воспитания для того, чтобы сшить одежду не по стандартным лекалам, а на заказ – по мерке собственных потребностей и стремлений. Нужно только захотеть попробовать, почувствовать необходимость выйти за рамки простого бунта и испытать себя на прочность – возможно, уже со своими собственными детьми или в каких-то иных ситуациях, которые предлагает нам жизнь. Только так может появиться почва для нового взгляда на мир, новой точки зрения, нового замысла. Полученное воспитание дает нам ткань, из которой создается костюм воспитательного сценария – прет-а-порте, скроенное и сшитое по готовым лекалам. Но можно поступить иначе – создать новый фасон,

Лучше сохранять верность себе и своему поиску, чем наследию и традициям, смысл которых часто остается туманным. Было бы странно выполнять непонятные пожелания тех, кто появился на свет раньше нас, и отказываться от наших собственных устремлений. Иногда все это прячется за утверждениями типа «Такой у меня характер. Я так устроен. Что поделать. Такова моя судьба». Нет, на самом деле простор для маневра огромен и все эти возможности ведут к поиску того неизведанного внутри нас, что мы еще не смогли – или не сумели – открыть в себе, разглядеть, исследовать и испытать.

В некотором смысле это похоже на ревизию гардероба. Что оставить, а что больше не нужно? Что еще пригодится, а от чего пора избавиться? Дело не столько в примирении с недостатками, сколько в способности дистанцироваться от них с критическим и вместе с тем конструктивным настроем: «Это моя история, мне с ней жить». Нельзя допустить, чтобы это превратилось в непосильную ношу. Наоборот, по возможности следует трансформировать пройденные испытания в глубокое и прочное чувство самоуважения и уверенности в себе.

Это означает освобождение как от фатальной зависимости, так и от излишней самонадеянности, когда говорят: «Я не думаю о полученном воспитании, это меня не касается. Я – это я, я вырос сам по себе». То есть следует избавиться и от ощущения беспомощности, и от чувства превосходства по отношению к своему воспитательному прошлому, только так можно настроиться на восприятие нового и собственное развитие.

В школьные годы я увлекался легкой атлетикой и пробовал себя во всех ее дисциплинах – даже в беге с препятствиями, где однажды завоевал бронзовую медаль. В прыжках в высоту тогда следовали старым традициям, начиная с «ножниц» – абсурдной техники, которая в случае неудачи могла привести к серьезным травмам, и заканчивая приемом, который в то время был каноном с точки зрения преподавателей физкультуры: преодоление планки перекидным способом. В этой технике нужно было, оттолкнувшись одной ногой, в прыжке повернуться лицом вниз и перекинуть через планку свое тело. Результаты при таком подходе были посредственными.

В 1968 г., знаменательном во многих отношениях, на Олимпийские игры в Мехико приехал молодой американский атлет Дик Фосбери. Ему был всего 21 год, он еще не утратил гибкости мышления, характерной для подросткового возраста, и показал на соревнованиях революционную технику, которую никто раньше не видел: он прыгал спиной вперед, изогнувшись дугой. В таком прыжке максимально эффективно используется биомеханика человеческого тела, что позволяет достигать более высоких спортивных результатов. И вот этот никому не известный парень, на которого даже не обратили внимания во время квалификационного отбора в США, выиграл золотую олимпийскую медаль в соревнованиях по прыжкам в высоту с результатом 2,24 м, побив прежний олимпийский рекорд. Это был шок. Поначалу судьи даже не хотели засчитывать ему попытку. Однако не нашли в этой технике ничего, противоречащего правилам, и в итоге стиль Фосбери получил широкое распространение. Действующий мировой рекорд, установленный в 1993 г. кубинцем Хавьером Сотомайором, составляет 2,45 м – потрясающий результат, который трудно превзойти.

Интересно, что такая техника не была новаторской. У Фосбери были предшественники. В начале 1960-х некоторые канадские спортсмены уже пробовали прыгать этим способом, но не добились особых успехов. Фосбери поверил в эту технику и довел ее до совершенства. Соединение подражания и творческого подхода – вот что всегда нужно для настоящих перемен.

Речь идет о том, чтобы принять иной, более эффективный подход, отказавшись от старого опыта вроде перекидного прыжка, который не приносил высоких результатов, но продолжал использоваться по инерции.

Я не случайно вспомнил этот выдающийся исторический эпизод – он напоминает и мне, и вам, что каждый способен стать Диком Фосбери, то есть поверить в возможность перемен, отказавшись от привычных, но неэффективных практик. Это касается и многих аспектов личностного роста. Мы сможем сделать это! В особенности если последуем примеру Дика Фосбери: увидев что-то по-настоящему работающее, не отмахнемся от него, а возьмем на вооружение и будем пытаться применить, снова и снова. Да, все новое поначалу вызывает сомнения и недоверие, но со временем находит дорогу к успеху. Как свидетельствуют биографы, Дик Фосбери не был выдающимся атлетом и ушел из спорта вскоре после своей олимпийской победы. Он был обычным парнем, который, найдя новый путь, сумел добиться результата, пойдя против устоявшегося мнения.

Как сказал бы Ницше, надо развивать наши неотенические[79] способности, то есть гибкость мышления, позволяющую каждому в той или иной степени использовать способы обучения, свойственные детству, не впадая при этом в инфантильность.

В определенный момент жизни человек перестает быть только сыном или дочерью и, возможно, сам становится родителем. Для того, кто делает такой выбор, это решение становится огромным потрясением, радикальной переменой, заставляющей взглянуть на реальность с другой точки зрения. Он становится тем, кто воспитывает, а не тем, кого воспитывают. Одно дело любить и хотеть детей и совсем другое – растить и воспитывать их. Это трудная задача.

Что происходит при смене ролей, когда дети становятся родителями? Как с этим справиться? Давайте почитаем историю Сони.

Страхи Сони были вполне обоснованными, и, возможно, стоило попытаться избавиться от них еще до того, как стать матерью, – освободиться от роли «вечного ребенка», за которую она, похоже, держалась мертвой хваткой. Рождение ребенка настолько значимый этап в жизни женщины, что поддержка в это время не просто желательна, а необходима. Это настоящая метаморфоза. Считать рождение ребенка только биологическим актом – огромное заблуждение, которое нередко встречается у молодых родителей, полагающих, что ребенок не изменит их жизнь, что они смогут брать его с собой на вечеринки или продолжать ходить в ночные клубы. Установка на «вечную молодость» рискует значительно осложнить родительскую задачу. Это упорное стремление оставаться подростками свидетельствует о недостаточной проработке своего воспитательного сценария или хотя бы полученного воспитания, об отчаянной попытке любой ценой делать все наперекор родителям. И вот перед нами новоиспеченная мать, которая, вспоминая свою маму, уволившуюся с работы и отказавшуюся от собственных интересов ради воспитания детей, стремится во что бы то ни стало найти способ растить своего ребенка, ничем не жертвуя, продолжая жить прежней жизнью. Это ловушка родом из прошлого.

Ситуация, в которой ребенок рождается у совсем юной мамы, наглядно демонстрирует, насколько сложен переход из детей в родители, какое смятение это событие вносит в ее жизнь. Я привожу в пример молодых женщин, рано ставших матерями, чтобы подчеркнуть суть проблемы и ее сложность, а также показать, как разные типы общества пытались справиться с этой проблемой и даже извлечь из нее выгоду.

Быть родителем в юном возрасте совсем не просто – нейронные связи в мозге еще не до конца сформированы, а в эмоциональном плане лимбическая система словно несется на «Американских горках». Биологические и мотивационные импульсы могут быть сильными, даже зашкаливающими, однако мозг еще не достиг той зрелости, которая необходима для родительства. Проведенные исследования подтверждают, что с точки зрения развития головного мозга подростковый возраст заканчивается между 23 и 25 годами[80], то есть на самом деле взрослая жизнь начинается несколько позже 19 лет, когда заканчивается период тинейджерства. В традиционных обществах всегда поощрялось раннее, даже подростковое материнство с целью обеспечить преемственность обычаев и культурного наследия. В результате молодая семья фактически оказывалась вынуждена – обычно по экономическим причинам – обращаться за помощью к собственным родителям, бабушкам и дедушкам или даже прабабушкам и прадедушкам. Помню одну совсем юную иностранку, иммигрировавшую в Италию, которая спустя пару месяцев после рождения детей отправила их к себе на родину, где их передали на попечение бабушкам и прабабушкам, еще достаточно молодым.

Вот что рассказывает Федерика:

Важно понимать одно:

и находят людей, которые могут им помочь. Именно об этом история Луизы.

Луизе все же удалось привести корабль своей жизни в гавань взросления – ей словно пришлось воспитывать саму себя. Тема ответственности сопровождает ее на протяжении всей жизни и становится воспитательным сценарием, которому она следует неуклонно, вплоть до того момента, когда она сама становится матерью. И тут в ее мире происходит перелом. Она объясняет это так:

На практике такое изменение не отменяет того, что помогло ей в жизни и от чего не было смысла отказываться. Но Луиза не стала слепо следовать этой модели в воспитании своих детей. Она выросла, следуя своему чувству ответственности, однако к своему материнству подошла совсем иначе, чем ее родители.

Что происходит с воспитательными сценариями, заложенными в нас в детстве, когда мы сами становимся родителями? Мы попадаем в бурлящий мир, где нет точных и определенных ответов, и каждый проживает это очень лично и индивидуально. Опираясь на свой профессиональный опыт, я выделил три возможных пути переосмысления этих сценариев применительно к своим детям. Это не строгая классификация – скорее компас, позволяющий определить свою позицию.

Первый путь – это пассивное переосмысление. Речь о фаталистическом, чисто подражательном подходе.

Пассивное повторение родительского воспитательного сценария проявляется по-разному, начиная со знаменитой фразы «Я же нормальным вырос, зачем что-то менять?». За этими словами часто скрываются традиционные оплеухи и другие телесные наказания, полученные в детстве, – «воспитательный» подход, которому давно следовало бы остаться в прошлом, в том числе с точки зрения закона. К сожалению, он все еще живет в недрах нашего общества, иногда даже с явными попытками его оправдать. Как педагог, я всегда чувствую неловкость, когда в общественных местах вроде скверов и супермаркетов вижу, как родители разного происхождения и культурного уровня буквально распускают руки в отношении своих детей, и по возможности стараюсь это пресекать.

Однако встречаются и весьма изощренные варианты. Помню один случай, с которым я столкнулся много лет назад.

Отец ребенка вообще ни о чем не задумывается – он просто пытается угодить своей матери, которая хочет иметь внука. Это пример не просто пассивного, а, я бы сказал, удручающего повторения воспитательного сценария.

Зеркальное переосмысление – один из наиболее распространенных путей, поскольку он создает иллюзию, будто сопротивление и противодействие своему воспитательному сценарию означают перемены и избавление от него. Если разобраться, зеркальный подход состоит в том, что мы просто смотрим в зеркало, в котором все отражается наоборот. Да, картинка выглядит как нечто противоположное, но она все равно определяется оригиналом – мы просто берем родительскую модель воспитания и делаем все наперекор. При этом сама модель остается точкой отсчета, от которой мы зависим, пусть и через отрицание. Мы не освобождаемся от нее, не развиваем собственный воспитательный проект, продолжая вместо этого цепляться за родительские установки. Это может принимать самые разные формы. Вот несколько примеров:

● Отец никогда меня не слушал, поэтому теперь я стараюсь всегда выслушивать моих детей, мы должны поддерживать диалог любой ценой.

● У меня был скупой и жадный отец, настоящий скряга, поэтому я хочу быть щедрым со своими детьми, не отказывать им ни в чем.

● Я не хотел продолжать учиться, но меня заставили. Я сидел дома над учебниками без всякой мотивации. Никогда не поступлю так со своими детьми.

● Нас, троих братьев, принуждали всегда делать все вместе. Я от этого натерпелся. Теперь я позволяю каждому из своих детей делать то, что он хочет.

● Каждый год мое лето проходило в лагерях, неделя здесь, неделя там… Мои дети проводят каникулы со мной, я не доверяю их кому попало.

● Я знаю, что она не хотела кормить меня грудью. Я буду кормить своего сына, пока он сам не откажется от груди.

Можно было бы продолжать в том же духе до бесконечности.

Неудивительно, что дети воплощают в жизнь то, что их мама или папа хотели бы проделать со своими деспотическими родителями. Сработает ли это? Очень сомнительно, причем не столько из-за порочной методики, сколько потому, что, пока не будет написана по-настоящему новая глава, мы остаемся в привычном русле полученного воспитания без реальной трансформации.

Наконец, осознанное переосмысление – определение, указывающее на способность рассматривать полученный воспитательный сценарий не только эмоционально, но и с точки зрения необходимости поступать правильно по отношению к своим детям, стараясь дать им лучшее и при этом не скатываться к банальному отрицанию того, что делали их собственные родители.

Осознанность проявляется в способности выстраивать воспитание как организованный процесс – так я поясняю это в рамках своего педагогического метода помощи родителям. Я говорю о способности выстраивать воспитательную модель не только на уровне отношений (чем мы ближе к детям, тем, разумеется, лучше), но и задавая четкие ориентиры на конкретном практическом уровне: устоявшиеся привычки, ясные правила, разумная гибкость, командная работа, позволяющая обоим родителям придерживаться единого подхода. Всему этому можно научиться.

История Джорджо, довольно в позднем возрасте ставшим отцом двух девчушек (на момент этого рассказа им было три и пять лет) – прекрасная тому иллюстрация.

Джорджо задал отличный вопрос. Он пытается избавиться от родительской модели и найти свой путь. Он не хочет ни повторять их хипповский стиль, ни кидаться в противоположную крайность.

которая позволила бы ему избежать чрезмерной телесной близости, но при этом не создала бы дочерям других проблем. Это важная потребность. Я сказал ему, что девочки еще слишком малы: проблема могла бы возникнуть только через несколько лет. Тогда понадобится соблюдать приватность при пользовании ванной, стараться не нарушать элементарных приличий – без крайностей, но и не повторяя поведения его родителей.

Золотая середина – нежный, теплый физический контакт, без излишней близости и навязчивости. Не следует забывать, что детям нужно обрести телесную автономию от родителей, и чем старше они становятся, тем важнее эта потребность. Об этом говорит и сам Джорджо, вспоминая о своем подростковом возрасте. Я думаю и о тех родителях, которые называют своих взрослеющих детей «милый», «крошка» и прочими ласковыми прозвищами, больше подходящими влюбленным. Стоит ли так поступать?

Такой крутой вираж увел Акилле от семейного воспитательного сценария к очень личному и творческому вызову, полностью противоречащему социальным ожиданиям. Не стоит потакать желаниям окружающих. Лучше попробовать добиться своего, опираясь на собственные силы. Помните, что осознанное переосмысление относится к сфере педагогики, где не существует готовых ответов, а только корректная и адекватная информация, способная помочь в выполнении увлекательной задачи растить и воспитывать детей.

Слишком часто мы думаем, что забота о детях – это улица с односторонним движением: «Я посвятила себя ребенку», «Я все ей отдаю», «Я трачу на них столько времени», «Ночами не сплю», «Только о нем и думаю», «Они весь мир для меня». Такой подход редко работает – напротив, он обычно приводит к неудовлетворенности, которая мешает самому процессу воспитания. Из-за этой логики родители, например, начинают видеть в ребенке постоянно истерически орущее существо на грани нервного срыва, вместо того чтобы понять: он часть семейной системы и, будучи самым маленьким и уязвимым ее членом, просто не может не реагировать на общую обстановку. «Его что-то беспокоит, нужно показать его специалисту, врачу, психиатру, наверное, это какое-то расстройство». А в чем может быть реальная причина? Возможно, он реагирует на напряжение родителей, которые никак не могут прийти к взаимному согласию. Или не получает необходимой эмоциональной поддержки. Или в семье его определили на роль проблемного ребенка, в то время как остальные дети считаются хорошими и послушными, хотя на самом деле это не так.

Стать родителем – это уникальная возможность заняться не только детьми, но и собой, запустить процессы личностного роста, которые иначе было бы довольно сложно осуществить.

Я всегда считал, что

Примеров огромное множество, и многим родителям они хорошо знакомы.

При этом она, возможно, не понимает, что подростковый протест дочери заставит ее нащупать именно эту болевую точку матери, и в итоге у нее возникнут те же проблемы – повторится сценарий, которого можно было бы избежать, подойди мать к воспитанию более отстраненно и организованно.

А вот молодой отец с тяжелейшей историей:

Это личные истории, спроецированные на детей, которые не имеют к ним никакого отношения. Родителям нужно решать эти проблемы самим,

Родители, умеющие позаботиться не только о детях, но и о себе самих, не просто проявляют смелость и инициативу, используя предоставленную жизнью возможность. Они также одним выстрелом убивают двух зайцев:

адаптируя их к своей новой роли родителей и воспитателей.

Это в полной мере относится и к учителям: нельзя просто копировать своих преподавателей, повторяя модель уроков, знакомых им с собственных школьных лет. Следует искать новые подходы и информацию, критически оценивать свою работу, чтобы найти собственный творческий путь и иметь возможность сказать: «Я делаю это по-своему, не копирую. Даже если я что-то заимствую у других, то обязательно перерабатываю под себя». То же можно сказать и о родительстве: «Со многим из того, что делали мои родители, я не согласен, но пытаюсь найти новую точку опоры, меняясь ради своих детей, а не для того, чтобы свести счеты с родителями».

Меня глубоко потрясло заявление одной из моих клиенток:

Ничего себе!

Перекладывать на детей проблемы из своего прошлого – настоящее безрассудство.

Дети не могут компенсировать нам пережитые утраты и стать лекарством от наших слабостей. Они не станут нашим спасением, но могут дать нам шанс увидеть мир не глазами наших родителей, а глазами тех, чей взгляд устремлен вперед, в будущее. В улыбке ребенка, бегущего тебе навстречу, светится призыв:

«Каждый растет, только если о нем мечтают», – повторил бы Данило Дольчи[81], и эта мысль прямо противоположна установке, что дети должны просто воплощать несбывшиеся мечты своих родителей.

Существует запасной выход, позволяющий ускользнуть от самых тяжелых последствий своего воспитательного сценария (или даже сценариев), превратив его в возможность для роста. Речь о том, что образование может быть осознанным выбором взрослого человека, а не навязанной необходимостью.

Рассказывает Диего, которому исполнилось 35 лет:

История Диего закончилась хорошо, но у многих других годы учебы оставляют неприятное послевкусие – это был период жизни, когда вездесущий мир взрослых не давал им сделать свой собственный выбор. Трудно найти взрослых, которые получили образование, в точности соответствующее их желанию. Взять хотя бы учительские семьи, в которых прабабушка, бабушка и мама работают в школе. Или династии юристов и предпринимателей. Интересно, почему в семье ученых дети не могут заняться тем, что было бы связано не с требованиями воспитательного сценария, а с их собственными глубинными устремлениями.

Я полагаю, что настоящим образованием стоит считать именно то, что человек получает во взрослом возрасте, делая осознанный личный выбор, не связанный с зависимостью от родителей или давлением с их стороны, которому трудно сопротивляться, в особенности если живешь вместе с ними. Я очень уважаю школу как социальный институт – это удивительное изобретение человечества. Именно поэтому важно вернуться к самой сути образования, а не просто собирать детей в классы и учить их по шаблону, не давая свободы выбора. Я ощутил потребность выработать новый метод, который назвал майевтическим. Это набор конкретных инновационных подходов и методов, которые помогут сделать школу живым, увлекательным местом, где каждому ребенку или подростку будет интересно учиться и развиваться[85].

Однако, размышляя о себе самом…

Мне бы хотелось, чтобы школа давала больше практических знаний, возможностей учиться на реальном опыте. Взять, к примеру, историю искусств: как бы я хотел, чтобы кто-нибудь преподавал мне ее, водя по прекраснейшим храмам моего родного города или других мест, показывая архитектурные стили и объясняя, как символизм различных эпох соотносится с историей человечества. Несмотря на мою страсть к чтению, ставшую спасением для меня, деревенского мальчишки, я бы предпочел меньше зубрежки и больше возможностей для практического, живого, социального обучения.

А что у вас? Были ли вы полностью довольны школьной программой? Каждому из нас нужно, чтобы школьное обучение соответствовало нашим жизненным, творческим стремлениям. Именно поэтому я считаю, что школа, которая в детстве и юности дает нам важные базовые знания,

дающим возможность переписать свой сценарий и принять осознанное участие в собственном росте и развитии.

Мне часто приходится участвовать в публичных мероприятиях, на которых родителям помогают определиться с выбором школы для их детей, особенно когда речь идет о переходе в старшую школу – лицей или колледж.

Порой сделать этот выбор не так-то просто, учитывая, что 13-летний подросток едва ли способен принять осознанное решение, касающееся его будущего, в частности профессии. Обычно я просто напоминаю родителям, чтобы они умерили свои амбиции и в первую очередь думали о том, потянет ли ребенок обучение в выбранной школе. Со временем дети научатся соотносить свои интересы со своими возможностями и только тогда смогут делать самостоятельный выбор. Я прошу родителей учитывать возраст детей, не позволяющий им пока принимать осознанные решения. Они переживают переходный возраст, когда и эмоциональная нестабильность, и зависимость от родителей оставляют им не так много пространства для маневра. И даже если кажется, что они все решили самостоятельно, не следует забывать: существует неявное влияние родителей и учителей, подталкивающее ребенка в ту или иную сторону.

Вот что рассказал мне Луиджи, отец уже взрослого сына:

Луиджи подтолкнул сына на путь, который был тому не по силам. И осознал это только теперь, спустя годы. Так часто случается.

Возникают вопросы: «Неужели школе суждено оставаться опытом зависимости, более или менее навязанного подчинения детей миру взрослых? Это что-то, входящее в обязанности ребенка или подростка, которые они должны выполнять, чтобы стать взрослыми и занять свое место в обществе? Или это все-таки нечто иное?» Стоит вспомнить этимологию греческого понятия σχολή[86], имевшее первоначально совсем другое значение, весьма далекое от обязанности и долга. Скорее оно отсылает нас к опыту удовольствия, отдыха, возможности сделать паузу или заняться чем-то, что интересно лично тебе. Нам следует вернуться к изначальному смыслу этого слова и напомнить себе:

В этом смысле

когда детство и отрочество уже позади, мы больше не зависим от родителей ни эмоционально, ни материально – и наконец можем принимать решения действительно самостоятельно.

радостью работы над собой – чтобы становиться лучше, расти как личность, открывать что-то новое, в чем узнаешь себя. Появляется воодушевление от того, что учишься уже взрослым, восхищение и радость от того, что ты свободен – никто не контролирует, не давит, не принуждает…

Учеба во взрослом возрасте – совершенно новый опыт. Еще несколько десятилетий назад считалось, что взрослые не склонны к учебе – даже в науке все исследования человеческого развития заканчивались на подростковом возрасте. Сегодня нейронауки подтверждают[87]: учиться можно и в том периоде жизни, который намного интереснее и богаче традиционных школьных лет. У нас появляется шанс сделать ставку на себя, на свои возможности – как раз на те, которые когда-то пришлось отложить, которые мы не смогли проявить и которые остались нераскрытыми, скомканными, застрявшими в прошлом. Расскажу о себе:

Чувство, что мне удалось наконец-то воссоединиться с давним детским желанием, с общей для всех потребностью в некоторой доле веселья, смеха, легкости, стало поистине освобождающим: появилась возможность создавать доброжелательную атмосферу вместо той гнетущей обстановки осуждения, которая была в школе.

Учеба во взрослом возрасте позволяет не только отыскать и пробудить спящие части своей личности, но и обнаружить что-то совершенно новое – черты и возможности, о которых мы даже не подозревали и которые теперь проявляются, удивляя нас и открывая перед нами новые горизонты.

В 1989 г. я основал Психопедагогический центр за мир[89], который с 2013 г. называется Психопедагогический центр образования и разрешения конфликтных ситуаций, разработав свой метод, основанный на идее формирования – или, что для меня то же самое, воспитания – взрослых, прежде всего самих воспитателей, учителей, аниматоров, социальных работников, а также родителей. Это долгая история, которая захватила меня целиком, ведь в ней отразилось и мое собственное стремление учиться во взрослом возрасте. Я старался делиться некоторыми из своих идей и наблюдений, понимая, что они могут заинтересовать и других. При этом мне показалось важным сосредоточиться на навыке, которому практически не учат в традиционной школе: управлении конфликтами, иначе говоря, всеми теми ситуациями противостояния, с которыми мы сталкиваемся в жизни (на работе, в отношениях, с родителями, детьми, друзьями и даже с самими собой). За день в нашей жизни накапливается множество конфликтных ситуаций: от неприятностей с парковкой до спора с коллегой на работе или привычной семейной перепалки из-за мусора. По сути, каждый прожитый нами день можно представить как череду конфликтов, с которыми мы так или иначе пытаемся справляться. Мы с коллегами стараемся помочь людям делать это наилучшим образом.

В нашем центре действует настоящая школа для подготовки специалистов новой профессии, признанной законом 4/2013, – консультантов по развитию личности. Это эксперт, который оказывает помощь и поддержку в различных ситуациях, возникающих в организациях, в семье, в школе – везде, где нужно способствовать личностному росту, помогать преодолевать сложные жизненные моменты, не требующие клинического или терапевтического вмешательства. Я очень горжусь этой работой и часто напоминаю об одном принципе, который считаю основополагающим:

Речь не о том, чтобы бесконечно удлинять список знаний, накопленных в течение жизни. Это привело бы к перегрузке мозга. В какой-то момент нейронные механизмы просто откажутся интегрировать дополнительные элементы в наш жизненный опыт и без того переполненный впечатлениями и ситуациями, знаниями, которые копились на протяжении долгих лет, бесчисленных минут и секунд. Дети и подростки, чей мозг обладает абсолютной пластичностью, могут постоянно добавлять, расширять свои связи, наполнять их новыми элементами, создавая тем самым богатство знаний. Взрослый мозг уже не способен работать так же. Вместо этого он «переформатирует» прежний опыт: избавляется от всего ненужного, чтобы освободить место для чего-то нового. Этот процесс не всегда проходит легко, поскольку, достигнув определенного возраста, каждый из нас начинает цепляться (иногда отчаянно) за то, чего он сумел достичь, обрести и чему научиться к данному моменту. И поэтому живет внутри привычек и повторений, бесконечно воспроизводя свой воспитательный сценарий, вовсе не обязательно ведущий к счастью и благополучию. Лучше использовать прошлый опыт для обновления: отбросить то, что уже не пригодится, и создать пространство для новых навыков.

И тогда те детские ссоры, из-за которых взрослые бранили нас, определяя правых и виноватых («Прекратите! Вы что творите? Что это такое? Кто это начал?») и превращая их в негативный опыт, отходят в сторону, и мы учимся конфликтовать правильно. То есть справляться с противоречиями через такое общение, которое открывает новые точки зрения и создает пространство для роста – уже не из детской зависимости, а из того, что мы приобрели в жизни.

В этих словах слышится особое чувство удовлетворения – не то, что испытывают в юности, локтями прокладывая себе путь к быстрому успеху, а то, что приходит ко взрослому, который постепенно раскрывает свои художественные способности и пытается воплотить их в реальные проекты. Так он вступает в диалектическое взаимодействие со своим воспитательным сценарием, чтобы выйти за его пределы, развить то, что не было в нем заложено. Он словно открывает в себе те стороны личности, которым раньше не находилось места.

Мы уже установили, что учеба во взрослом возрасте больше связана с отбрасыванием старого, чем с добавлением нового. Но есть еще одна особенность взрослого обучения, которая делает его более эффективным: возможность черпать из особенно богатого и насыщенного запаса опыта, накопленного иногда за долгие годы жизни. Я называю это стратегией позитивного прецедента.

Рассказывает Виктория:

В этом эпизоде, как в капле воды, отражается особая возможность зрелого возраста – черпать в ходе обучения из багажа, недоступного ни детям, ни подросткам. В этом и заключается суть школы для взрослых: помощь в поиске того прошлого опыта, который может оказаться полезным именно сейчас, раскрыть новые возможности. Хорошо бы, чтобы общество, как это уже происходит в некоторых европейских странах, всячески поддерживало эту идею. Меня поражает, сколько людей посещают программы Университета третьего возраста[90]. И я думаю: «А не стоит ли создать что-то подобное для 30‒40-летних, чтобы помочь им раскрыть свои возможности, высвободить скрытые ресурсы и найти свой путь в обучении?»

Круг замыкается – и тут же размыкается вновь. Нет никаких коротких путей, и никакая магия не даст нам того, чего мы недополучили. Но тяготы детства и сковывающие воспитательные сценарии могут стать вызовом в той мере, в какой они воспринимаются как возможности для обучения. Я всегда предпочитал глагол «учиться» глаголу «исцеляться». Первый дарит ощущение возможностей, а второй лишь ожидания. И потом… исцелить от чего? А вот учиться – это, пожалуй, наш долг, в том числе и этический, по отношению к самим себе, к другим и к миру, который мы оставляем детям. Учиться жить… Именно это я и пытался рассказать на страницах моей книги, ведя с вами живой диалог и понимая: никто никого не учит – мы можем только расти вместе.

Об этом нам виртуозно напоминает Чандра Ливия Кандиани в своем удивительном стихотворении, которое стало для меня очень близким, – оно возвращает веру в то, что жизнь всегда может измениться. Хочу поделиться им с вами, раз уж вы дошли до этих строк в своем стремлении к внутреннему слушанию и переменам.

То, как мы воспитываем детей, в точности отражает (несмотря на малое количество исследований в этой области[92]) состояние общества, культуры и социальной антропологии, а также стремительные перемены в современном мире. Еще два поколения назад многодетные семьи считались нормой. Затем произошел резкий демографический спад, повлекший за собой глубокие изменения в воспитании потомства. Найти конкретные исследования в этом направлении не так легко. Проще обратиться к истории семьи, чему посвящено множество книг и серьезных исследований, – или к истории школы с ее богатой исследовательской традицией.

Более узкая тема, но при этом более близкая к теме нашей книги так называемая история детства. В своей работе «Ребенок и семейная жизнь при Старом порядке» Филипп Арьес развивает, обосновывает и иллюстрирует тезис: представление о детстве и настоящей заботе о детях, чему в прежние времена уделялось мало внимания, формируется на рубеже XVII–XVIII вв. Как подчеркивает знаменитый историк, только с появлением самой концепции – детство – возникают и институты, призванные его защищать. Арьес также отмечает, что в предшествующие эпохи дети жили в тесном соприкосновении и постоянном взаимодействии со взрослым миром. Достаточно вспомнить средневековые и ренессансные мастерские, куда человек попадал в шесть-семь лет и где оставался навсегда, или привлечение детей к работам в сельском хозяйстве. Эти страницы детской жизни не считались чем-то особенным. Лишь с началом Просвещения и появлением революционных идей Жан-Жака Руссо произошел решительный поворот, который наконец придал детству тот статус, которого ему так не хватало.

Сегодня в центре обсуждения – связь между воспитанием и новыми технологиями, тема, немыслимая еще 20‒30 лет назад просто потому, что не было ни интернета, ни планшетов, ни смартфонов.

За нашими плечами – богатая история разнообразных методов, подходов и обычаев, сопровождавших предыдущие поколения и позволяющих понять саму суть того или иного общества. История Рудольфа Гесса показала, как прусское воспитание способствовало зарождению нацизма, а отказ от насилия над детьми, напротив, привел к формированию более миролюбивых обществ, отвергающих саму идею войны. Ту самую идею, которую еще столетие назад превозносили все политические силы без исключения. Даже в так называемых прогрессивных кругах была глубоко укоренена идея насилия как движущей силы истории: по Марксу, насилие – «повивальная бабка каждого старого общества, беременного новым». Сегодня мало кто разделяет подобные взгляды.

Чтобы понять глубинный дух эпохи и общества – его карму, как сказали бы на Востоке, – нет ничего более показательного, чем то, как одно поколение заботится о другом, растит и особенно воспитывает его.

История человеческой цивилизации может рассматриваться и как сложная конструкция, призванная обуздать, подчинить и контролировать исключительную созидательную силу материнства – возможность, которой обладает женщина и которой полностью лишен мужчина. Переход от естественного состояния к социальной организации завершился установлением мужского господства, подчинившего строгим правилам репродуктивную способность женщины. Это началось еще в палеолите, когда мужчины охотились группами, чтобы обеспечить пищей женщин и потомство.

А окончательно этот порядок оформился в неолите, когда в Месопотамии возникли первые организованные цивилизации. Несомненно, плодородие этих земель сделало возможным подлинный процесс урбанизации. С появлением первых городов, часто построенных концентрическими кругами вокруг царского дворца или резиденции правителя, возникли устойчивые человеческие сообщества со своим иерархическим центром. Произошел переход от групп, объединенных одной конкретной задачей, такой как охота, к формам социальной организации, которые заложили основу современного города.

Женское присутствие во власти было едва ли не табуировано: сочетание способности к деторождению с формальным авторитетом воспринималось мужчинами как невыносимая угроза. До перехода к так называемому патриархату оставался один шаг. Даже пророки монотеистических религий были мужчинами и предлагали исключительно мужские образы божества.

Показательно замешательство, вызванное в 1978 г. словами папы Иоанна Павла I (Альбино Лучани), который во время одной из проповедей своего очень краткого понтификата заявил:

Эта фраза привела в смятение не одного официального теолога, и ни один папа после него не осмелился повторить эти слова.

Мир выстраивался вокруг необходимости ограничивать, сдерживать и контролировать созидательную силу материнства. Ее требовалось обуздать, и патриархату это удалось: путем договорных браков, строгой сексуальной морали, религиозных предписаний, закрепления властных полномочий исключительно за мужчинами. Право голоса женщины в демократических обществах получили только на рубеже XIX–XX вв.[95], а в «цивилизованной» Швейцарии – лишь в 1971 г. Мужской страх утраты власти порождал абсурдные законы – например, в Италии существовал закон, по которому изнасилование могло быть «искуплено» так называемым исправительным браком.

Постепенный отказ от насильственных методов «воспитания» детей – еще одна важная тенденция в истории педагогики. Среди жутких картин прошлого самая, возможно, известная – история об Ироде, который, пытаясь предотвратить приход царя, способного лишить его власти, приказал своим воинам убить всех младенцев. Так об этом рассказывается в Евангелии от Матфея:

С древнейших времен

Особенно показательны извращенные и садистские формы физических наказаний детей, в прошлом считавшиеся даже необходимыми. На первый взгляд телесные наказания объяснялись потребностью в дисциплине и послушании, то есть необходимостью поддерживать порядок и уважение к семейной иерархии, которой должны были подчиняться все.

Такие методы лишь маскировали глубоко укоренившуюся в патриархальных обществах терпимость к жестокости.

Во второй половине XVIII в. итальянский мыслитель Чезаре Беккариа в труде «О преступлениях и наказаниях»[99] – одном из важнейших произведений эпохи Просвещения – подчеркнул необходимость уделять больше внимания правам человека. На Западе начинали осознавать, что воспитание, основанное на телесных наказаниях, – это жестокость и ничего более.

В 2012 г. известный американский психолог Стивен Пинкер публикует исследование, вызвавшее огромный международный резонанс и породившее множество дискуссий, – «Лучшее в нас» с подзаголовком «Почему насилия в мире стало меньше»[100]. Пинкер утверждает, что западное общество значительно снизило уровень насилия во всех сферах, хотя общественное восприятие часто говорит об обратном.

Именно отказ от этих постыдных злоупотреблений[101] в отношении детей, которые необдуманно называли воспитательными методами,

Такой подход, ведущий к уважению по отношению к детям и даже к готовности прислушиваться к новым поколениям, освобождает детство от наследия патриархального права на новорожденных. Эта форма контроля предполагала необходимость держать молодых в страхе перед авторитетом – не только отцовским, но и в более широком смысле.

Именно анализ некоторых особых исторических форм воспитания позволяет понять глубину произошедших перемен, особенно в последние десятилетия. Одна из таких практик – институт кормилиц, история которого отражает долгий путь освобождения от угнетающих и опасных методов воспитания.

Мою мать через несколько дней после рождения отдали другой женщине – кормилице, чтобы та кормила ее своим молоком. Она родилась в феврале далекого 1926 г., когда отдавать детей кормилицам было обычным делом. Семейное предание гласит, что ее мать, моя бабушка Изолетта, сразу после родов попала в больницу с серьезным заболеванием – видимо, перитонитом – и не могла кормить новорожденную. Сестра моего деда Северино, отца моей матери, в мае 1925 г. родила сына и, поскольку у нее было много молока, смогла кормить обоих детей. Они стали «молочными братьями», как говорили в те времена. В семье помнят и довольно любопытный случай.

Эта маленькая кузина выполняла роль «мамки» – по традиции девочки уже с восьми лет должны были присматривать за всей оравой братьев и сестер: крестьянские семьи, привязанные к земле и полевым работам, пекли детей как пироги. Семейная история продолжается:

Эту историю рассказывают как пример щедрости и взаимопомощи. Так оно и есть, но при этом упускается из виду, что ребенок – моя мать – провела период формирования первичной привязанности с тетей по отцовской линии и только потом вернулась к маме. Каким было это возвращение? Что тогда произошло?

В одном я уверен: всю жизнь моя мать и бабушка не прекращали ссориться и враждовать. Я сам был свидетелем этих ссор. То, что в младенчестве маму отняли у бабушки и отдали другой женщине, чтобы та ее выкормила, а затем, когда девочка уже привязалась к кормилице, вернули ее родной матери, создало в семейных отношениях серьезные разрывы, которые так и не удалось заштопать. Ситуация лишь усугубилась, когда мама в четыре года потеряла годовалую сестренку Бьянку. Мама мучительно переживала эту утрату всю жизнь, но питала отвращение к любого рода психотерапии, поэтому страдала молча. Времена тогда были совсем иными. Сегодня мы на многое смотрим другими глазами, уважая прошлое, но понимая, что условия воспитания радикально изменились.

Главным требованием было недавно родить собственного ребенка. Наличие домашней кормилицы в аристократических семьях считалось признаком престижа.

Это две наиболее типичные формы традиции «вскармливания», представляющие собой один из малоизученных феноменов, отнесенных к второстепенным воспитательным практикам. История, в конце концов, строится вокруг полководцев, войн, государственных переворотов, тиранов и революций. Однако сегодня мы знаем, что в формировании личности именно эти первые моменты жизни оставляют след навсегда. И в хорошем смысле, и в плохом.

Писательница Реджина Терруцци так вспоминает о своем детстве, которое пришлось на конец XIX в.:

Уже в XVIII в. начали раздаваться редкие голоса против института кормилиц, поскольку это явление казалось несовместимым с моралью. С одной стороны,

Пьетро Верри, один из отцов итальянского Просвещения, писал в 1787 г., риторически обращаясь к матери:

С другой стороны,

Луиджи Пиранделло в новелле «Кормилица» описывает богатую римскую семью: чтобы кормить сына, который отказывался брать материнскую грудь, родители наняли молодую сицилийку, только что ставшую матерью. Писатель мастерски передает душевное состояние кормилицы:

Оба аспекта института кормилиц – когда матери отдают своего ребенка другой женщине и когда кормилицы оставляют собственных детей, чтобы ухаживать за чужими, – создают ситуацию, последствия которой нам сегодня хорошо известны: возникает двойной дефицит в воспитании и развитии. Как ни посмотри, перед нами две матери, которые так или иначе отказываются от своих детей. Этот отказ считался нормальным: никто не задумывался о том, что в подсознании ребенка поселяется некое чувство сиротства. В сущности, чем такой ребенок отличается от годовалого малыша из сиротского приюта? Разве что присутствием одного постоянного человека, который кормит его и ухаживает за ним. В приютах и этого нет: система рабочих смен не позволяет сформироваться устойчивой привязанности.

В 1980-х гг. группа антропологов под руководством Даниэлы Перко провела исследование[106] в горах Беллуно и в первую очередь в окрестностях города Фельтре, где профессия кормилицы была очень распространена. До 1940-х гг. существовал даже специальный реестр: этих женщин проверяли – что у них со здоровьем, готовы ли они к работе, а затем отправляли в крупные богатые города севера – Милан, Турин, Венецию…

Институт кормилиц представлял собой еще одну форму патриархата, особенно изощренную и одновременно жестокую. Стремясь контролировать женскую репродуктивную силу, патриархат использовал ее под прикрытием заботы о детях, хотя в действительности малышей отнимали у тех, кто и должен был о них заботиться в первую очередь.

История кормилиц, о которой мало кто знает, показывает, как воспитательный процесс освобождения детей от оков, обрекавших малышей на поистине жалкое существование, шел рука об руку с женской эмансипацией. В Италии институт кормилиц прекратил свое существование после Второй мировой войны.

Появление искусственного вскармливания во второй половине XX в. стало поворотным моментом в отказе от этой практики. Несмотря на все недостатки искусственного молока, матери наконец вернули себе контроль над заботой о собственных детях и перестали подвергаться унизительным ограничениям.

Окончательное исчезновение института кормилиц демонстрирует, что общество способно развиваться и двигаться вперед только тогда,

и тогда, когда приходит осознание, как важно дать новым поколениям все самое лучшее, не прибегая к обходным путям и мнимым упрощениям, за которыми на самом деле скрываются формы принуждения, пусть и изощренные.

Проследить изменения в истории воспитания можно и путем анализа приспособлений для ухода за новорожденными и детьми. В последние десятилетия родители все активнее отвергают – и правильно делают! – устаревшие методы «выращивания» детей, причем делают это с небывалой в прежние века решительностью. Это настоящая революция, которую мы сейчас рассмотрим на примере некоторых конкретных приспособлений, еще сохранившихся в недавней исторической памяти.

• Пеленание

Этот метод заключался в том, что все тело новорожденного, кроме головы, туго заворачивали в полотняные пеленки. Еще Жан-Жак Руссо в своем «Эмиле» осудил такую практику предельно жестко и ясно:

А вот что писал об этом Пьетро Верри:

Практику пеленания не подвергали особым сомнениям вплоть до 1950-х гг. Это был один из самых распространенных способов справляться с воспитанием детей в многодетных семьях.

На протяжении веков уход за маленькими детьми сводился к тому, чтобы просто ограничивать их движения.

В некоторых странах, относящихся к западной цивилизации, пеленание до сих пор широко распространено. В течение 10 лет, с 2000 по 2009 г., я неоднократно ездил в Косово, чтобы обучать своей методике воспитательниц детских садов, начавших появляться в те послевоенные годы[109]. Во время одной из поездок я увидел новорожденного, спеленатого весьма необычным способом: малыша примотали пеленками прямо к колыбели. Это привело к довольно бурному обсуждению с местными работницами. Одна из них даже возмутилась, утверждая, что только так и надо делать, чтобы дети «росли правильно». Мои доводы не нашли никакого отклика у этих совсем еще молодых девушек, считавших себя хранительницами культурной традиции – вернее, традиции, воспринимавшейся как культурная.

По этому вопросу я хочу высказаться предельно ясно:

иначе мы рискуем узаконить такие жестокие практики, как женское обрезание в некоторых африканских странах или другие подобные обычаи. Я считаю, что никакие традиции ни при каких обстоятельствах не оправдывают пренебрежение правами малышей.

• Манеж

Это мягкая кубическая загородка, обычно со стороной 1 м, куда сажали малыша, чтобы он мог там играть, пока взрослые занимаются своими делами. Многие родители не хотели возиться с ребенком, который пытается передвигаться, цепляясь за столы и стулья. Они предпочитали пресекать такие «исследования», помещая малыша в манеж – приспособление, которое при всем своем удобстве и просторности все же служило для ограничения свободы.

Что скрывать – дети не хотели находиться в манеже и часто плакали. Манеж прекрасно воплощал принцип «Куда посадили, там и сиди. Молча. Даже если будешь плакать, не выпущу». Когда в 1988 г. родилась моя дочь, привычки родителей в том, что касалось ухода за новорожденным, все еще были крепко связаны с традициями ограничения свободы. Девочка категорически не приняла это приспособление, которое продержалось дома с неделю или чуть больше, а потом отправилось пылиться в гараж.

Новые поколения детей воспитываются совсем иначе. Мы сменили идею ограничения и, если хотите, дисциплины на идею внимания к ребенку и его свободе. Это стало поистине значимым историческим поворотом.

Впрочем, и большой ковер имеет свои недостатки: когда малыш начинает ползать или двигаться, у него нет никаких пределов или границ. Таким образом, возникает проблема, прямо противоположная той, что создает манеж. И все же

А понятие «дисциплина» почти не встретишь в современных пособиях по воспитанию, хотя три-четыре десятилетия назад оно было весьма распространено. Иными словами, средства воспитания следуют за духом времени, и пример манежа очень показателен. Некоторые воспитательные приспособления не имеют реальной эффективности, но хорошо отражают представления общества о том, как должны расти новые поколения. Сунуть ребенку смартфон в пиццерии вместо того, чтобы занять его чем-то другим (раскраской и фломастерами, пазлом), это в каком-то смысле работает, потому что ребенок успокаивается, но результат достигается за счет торможения нервной системы. Если манеж физически ограничивает движения, то смартфон вызывает своего рода зрительный гипноз.

• Ходунки

Это конструкция на колесиках с сиденьем, похожим на трусики. Ребенка усаживают в него, и он может передвигаться по дому, отталкиваясь ножками от пола. Ходунки были придуманы, чтобы помочь детям безопасно делать первые шаги.

В случае с моей дочерью ходунки тоже продержались совсем недолго – она наотрез отказывалась в них садиться.

• «Вожжи»

Это нечто среднее между собачьим поводком и конской упряжью (собственно вожжами): с одной стороны взрослый держит поводок, с другой – ребенок в «сбруе»: лямках, стягивающих грудь и плечи. Это приспособление помогает малышам спокойно делать первые шаги и не позволяет им убежать, что особенно важно в опасных или людных местах. Вожжи мы и в те годы даже не стали покупать – иначе они тоже наверняка отправились бы в гараж.

Мы уже оставили эти методы и приспособления в прошлом. Некоторые из них все еще используются (можно даже найти современные способы пеленания), но педиатры редко их рекомендуют. Такие практики принадлежат эпохе, когда отношения с детьми строились по принципу «будет или по-хорошему, или по-плохому», то есть на выработке привычек, мало соответствующих реальным и глубинным потребностям новорожденных, которые постепенно выявила наука.

Сегодня ребенка принято считать исследователем, которому, как учит Мария Монтессори, нужно открывать мир – и особенно важно делать это при помощи осязания, то есть при помощи рук.

Не ходунки учат ребенка ходить: сначала он должен научиться перекатываться на бок, потом ползать на животе и особенно на четвереньках – это важнейший этап, который нельзя пропускать или ускорять. Нужно дать ребенку прожить его максимально полно.

Другие приспособления, которые все еще используются сегодня, тоже постепенно уходят в прошлое. Например, детскую кроватку с бортиками для детей до двух-трех лет все чаще заменяют футоном или просто матрасом высотой около 15 см, положенным на пол, – это избавляет ребенка от ощущения, что он в клетке[114].

Или возьмем соску-пустышку – привычную всем нам практику, лишенную медицинского и научного обоснования, ограниченность которой сегодня становится очевидной. Необходимость лепета, то есть экспериментов с первыми речевыми формами, и оральная фаза, когда ребенок учится, облизывая и обсасывая различные предметы, вступают в противоречие с использованием этого приспособления.

• Кормление по расписанию

Эта практика уже вышла из употребления: предполагалось, что ребенка нужно кормить каждые три-четыре часа. Если он плачет между кормлениями – что ж, пусть поплачет. Такой подход активно рекомендовала определенная школа педиатрии, выступавшая против пресловутой «избалованности». Работает он плохо и очень неэффективно: маме становится трудно справляться с плачем голодного малыша, настойчиво требующего ее внимания.

которое, впрочем, тоже нужно правильно организовать.

Изучая приспособления и методы, с помощью которых общество растит детей, можно многое узнать и о том, что это за общество, и о том, как оно относится к детству, и о том, как оно намеревается взаимодействовать с детьми.

Конец патриархата, который пришелся на период 1960‒1970-х гг., ознаменовал переход от архаичных моделей, сосредоточенных на фигуре отца, к более прогрессивным формам, где должно было возникнуть что-то совершенно новое – иная конфигурация воспитательных отношений с большим равновесием между ролями отца и матери. Свержение отца с трона могло бы привести к большей демократии – как в семье, так и в воспитании. Однако уже в начале 1990-х гг. стало ясно, что социальным результатом падения отцовского авторитета и патриархата станет скорее нарциссическая мутация общества, то есть общество самолюбования, а не солидарности и командной работы. В этой логике простая инверсия ролей – от отцовского доминирования к материнскому – утвердилась при всеобщем равнодушии. Иными словами,

Вот что рассказывает мне Моника, мать двоих детей 12 и 14 лет (мальчика и девочки):

Моника описывает очень распространенную ситуацию. Возникает своего рода раздельное управление, где роли отца и матери не дополняют друг друга, а общение с детьми происходит индивидуально (каждый родитель делает это сам по себе): нет никакого реального проекта, подразумевающего совместное участие и интеграцию для достижения общей цели. Особенно примечательно и тревожно то, что отец становится не важной фигурой в подростковый период, когда дети уже не маленькие и не нуждаются в материнской опеке.

и для этого находятся более или менее правдоподобные объяснения: «Он не справляется», «Он слишком устал, думает только о работе», «Дети его не слушаются», «Я сама все сделаю быстрее». В результате возникает серьезный конфликт между родителями и детьми-подростками, которые вовсе не собираются оставаться под материнским крылом и потому все чаще нарушают правила и идут на конфронтацию.

Подростки переживают этот конфликт почти на физическом уровне, что приводит даже к актам самоповреждения (порезам на руках или ногах), жестким пищевым ограничениям, доведенным до крайности, или даже к проявлениям насилия по отношению к родителям.

Анализируя некоторые практики современных мам – поцелуи в губы, совместный сон независимо от возраста и затянувшееся грудное вскармливание, психоаналитик Лаура Пигоцци, которая придерживается лаканианского подхода, размышляет о постпатриархальном мире, где материнская функция берет верх, отодвигая партнера на второй план и заменяя его ребенком.

Исследовательница вводит понятие «материнское доминирование»[118], которое я в своих книгах называл феноменом супермамы[119] и которое характерно для социальных процессов нашего времени.

Разумеется, бывают особые ситуации, когда фигура реального отца исчезает по самым разным причинам. Бывает, что он явно опасен для детей или просто ненадежен, несостоятелен как родитель. Но суть от этого меняется мало. Матери все равно придется взять на себя отцовскую воспитательную роль, если она не хочет столкнуться с серьезными проблемами в развитии ребенка.

В последние годы ко мне на прием все чаще приходят родители с детьми, попавшими в систему нейропсихиатрической диагностики. Часто речь идет о детях-тиранах, которые живут в обстановке чрезмерной панибратской близости с родителями и особенно – маминого потакания. Главный индикатор – затянувшееся грудное вскармливание после двух лет, то есть в начале эдипова периода. Обычно в конце таких встреч у меня возникает подозрение, и я спрашиваю, до какого возраста ребенок находился на грудном вскармливании. Почти всегда выясняется, что рекомендуемые сроки были значительно превышены. Доходит до 3‒3,5 лет, а то и до 4. Поймите правильно: симбиоз с ребенком в первый год жизни не просто нужен – он абсолютно необходим. Плохо, если он продолжается, хотя и в иной форме, во второй и третий год.

Еще в свое время психоанализ – благодаря работам «Двусмысленность» Симоны Арджентьери[120] и «Маленькими шагами» Сильвии Веджетти Финци[121] – постарался дистанцироваться от таких чрезмерных форм симбиотического слияния. Однако сегодня авторы различных «мамских» блогов и некоторые мамы из числа знаменитостей, имеющие более широкий доступ к массовой аудитории, настаивают на пользе глубокого симбиоза, особенно с дочерьми.

Я всегда считал, что качество любого человеческого сообщества хорошо отражается в качестве его воспитательных методов, отношений между родителями и детьми, школьной системы, в том внимании, которое политический мир своими решениями уделяет развитию мальчиков и девочек, юношей и девушек. И диахронический, и синхронический анализ не оставляют никаких сомнений: до сих пор на территориях, где вспыхивают многочисленные войны, наблюдаются серьезные изъяны в методах воспитания новых поколений. Одно порождает другое.

Поддержание бдительности и внимания – явный признак общества, которое стремится раскрыть лучшее в людях. История воспитания напоминает нам именно об этом.