Классное чтение

В оформлении переплёта использована картина

Винсента Ван Гога «Звездная ночь над Роной».

© Буйда Ю.В.

© ООО «Издательство АСТ»

Мартовским туманным вечером Лев Полусветов с женщиной на руках шел к воротам Царицынского парка, выходящим к метро «Орехово».

Он широко и легко шагал по снежной каше, расползавшейся на тротуарной плитке, и казалось, что ноша его ничего не весит.

Встречные сторонились и оглядывались, морща нос: от женщины, безвольно свесившей ноги, пахло мазутом, мочой, бедой, и даже при свете фонарей можно было разглядеть, что одета она в какую-то грязную рванину. Шнурки на ботинках не были завязаны, они свисали и болтались в такт шагам мужчины, который смотрел прямо перед собой, не обращая внимания ни на дождь, ни на людей.

Полицейский у ворот посторонился, пропуская Полусветова, и долго провожал его взглядом, пока тот не спустился в подземный переход.

Он перешел на другую сторону Шипиловского проезда и двинулся по направлению к Ореховому бульвару, потом свернул налево и углубился во дворы, где редкие собачники выгуливали своих питомцев.

Женщина время от времени подавала признаки жизни, но сводились они главным образом к мычанию и икоте. Полусветов старался не думать о своей куртке, пропитавшейся мазутом, мочой и бедой, и только иногда бормотал сквозь зубы: «Не бойся, ничего не бойся». Женщина в ответ пускала слюни.

В этом доме Полусветов жил не так давно, соседей не знал и знать не хотел, но в те минуты, пока поднимался в лифте с женщиной на руках, он просил высшие силы сделать так, чтобы на лестничной площадке у его двери никого не было.

Когда лифт остановился на седьмом этаже, Полусветов вскинул женщину на плечо, достал из кармана ключ, отпер дверь, ногой захлопнул ее за собой, включил свет, опустил женщину в ванну, бросил ее сумочку на пол и перевел дух.

Переодеваясь, он пытался вспомнить, где лежит чистая женская пижама, нашел, бросил на кровать и вернулся в ванную.

Женщина лежала на боку, подтянув колени к животу и прикрыв локтем лицо.

Однако он успел хорошо рассмотреть это лицо – было в нем что-то восточное: линия бровей, монгольское веко у внутреннего угла глаз, форма губ…

Она замычала, когда Полусветов снял с нее вязаную шапочку, освободив сбитую на затылке копну темно-каштановых волос, но больше не издала ни звука, только пыхтела, пока он стаскивал куртку, свитер, ботинки, лифчик, колготки и трусы.

Всё было рваным, даже трусы и лифчик, причем изорванным так, словно кто-то специально потрудился, чтобы превратить ее одежду в клочья, пропитанные керосином и креозотом, а еще чувствовались запахи мочи и машинного масла.

Он хорошо помнил, что в том месте, где он нашел женщину, не было никаких следов керосина или машинного масла.

Грязную одежду он сложил в пластмассовый тазик и выставил в коридор.

Ее ноги, лобок и подмышки поросли густой щетиной. Женщине с темными волосами, подумал Полусветов, приходится брить ноги раза два, а то и три в неделю. Значит, минимум неделю она этого не делала.

Он включил душ, щедро полил нагое тело гелем и принялся тереть его губкой – ноги, живот, спину, грудь. Грязная вода с шумом уходила в канализацию. Ему пришлось мыть ее дважды, потому что женщину вырвало. Она никак не реагировала на его прикосновения, даже когда он был вынужден тереть ладонью ее промежность. Потом он осторожно расчесал ее некрашеные волосы, завернул тело в большое махровое полотенце, отнес на кровать, кое-как надел на нее пижаму и включил в спальне синий ночник.

Каждый день, утром и вечером, в одно и то же время Лев Полусветов отправлялся на прогулку с Бромом. Пес умер два года назад, но привычка осталась. В семь утра и в восемь вечера он выходил с Бромом из дома, переходил на другую сторону улицы и вдоль ограды парка добирался до Ореховского кладбища. Там в заборе была дырка, о которой хорошо знали местные. Через дыру можно было попасть в ту часть Царицынского парка, куда в ненастную погоду полиция заглядывала редко. Этой дырой пользовались пьяницы и собачники.

Именно там, в глухой части парка, Полусветов и обнаружил женщину, которая лежала в кустах и протяжно стонала. Рядом валялась ее сумочка, довольно вместительная и грязная. Он без раздумий закинул сумочку на плечо, взял женщину на руки и отправился к задним воротам парка, выходящим к станции метро «Орехово».

И вот теперь эта женщина спала на его кровати, а Полусветов думал, что с нею делать.

Он хорошо разглядел ее, пока раздевал и мыл, и понял, что это тело не придется радикально перестраивать. Однако работа предстояла нелегкая. При невысоком росте женщина обладала слишком большой грудью, слишком толстыми ляжками и непропорционально узкой задницей. У нее были заплывшие колени, узкие ступни с очень длинными пальцами, жировые складки на боках и животе, короткая шея, тонкие губы, пористый нос, но при этом – роскошные каштановые волосы, изящные уши, прекрасные крупные зубы и трогательные детские пальчики на руках. Было ей, прикинул Полусветов, лет тридцать, может быть, тридцать пять.

При росте 172 сантиметра она весила килограммов 90. Значит, индекс массы тела по Кетле превышает 30 – первая степень ожирения. Если прибавить ей роста сантиметров 7–8, избыток массы тела снизится почти на 3 единицы. Остальной излишек можно сжечь без ущерба для здоровья.

Он взял бумагу, карандаш и быстро набросал эскиз ее тела фас и профиль. Профиль был особенно впечатляющим: отвисшая грудь, вислый живот, слишком длинные пальцы ног. Тело нуждалось в перераспределении масс. Ну и пальцы на ногах, конечно, должны стать короче, а ступни – шире. Крошечный же шестой пальчик на правой ноге надо просто убрать. При помощи карандаша и резинки он вытянул ее силуэт по вертикали, заштриховал «излишки», удовлетворенно хмыкнул.

План вчерне был готов, оставалось решить, как его воплотить.

Можно перестроить ее за ночь, чтобы утром она ахнула.

Можно перестраивать ее постепенно, день за днем что-то убавляя, а что-то прибавляя, чтобы ей казалось, будто изменения ее тела происходят в результате, скажем, психической травмы, запустившей таинственный механизм морфологической трансформации – многие клюют на косноязычную наукообразную таинственность.

А поскольку все изменения – к лучшему, женщина с радостью поверит любому объяснению. Будет колебаться, сомневаться, даже, может быть, испугается, но – поверит. Не станет же она держаться за вислый животик или короткую шею. Ну и потом, то, что другие получают за огромные деньги, отданные диетологам и пластическим хирургам, этой женщине достанется бесплатно, и этот довод может оказаться самым убедительным.

Но существует и другой путь, требующий терпения, воображения и немалых душевных затрат. Можно исходить из того, что ее телом вправе распоряжаться только она сама, а значит, рассказать ей всё начистоту о возможностях преображения и склонить к изменениям, чтобы выбор ее был осознанным. Для этого ей нужно смириться с тем, что она и без того знает о себе, а с этим небессмертный человек обычно смиряется хуже всего. Она прекрасно знает, что у нее толстые кривые ноги, вислый живот, огромные ляжки, и это, как бы она ни храбрилась, не дает ей покоя. Как и шестой палец на правой ноге. Но одно дело – знать, другое – признавать, согласиться с чужим человеком, да еще мужчиной, довериться ему и отдать себя в его руки. Ведь он не врач, не пластический хирург, а прохожий, незнакомец, у которого бог знает что на уме…

Но с чего бы ему тратить усилия именно на нее, а не завести другую женщину – красивую, с идеальной фигурой? Чем привлекла его эта? Что в ней такого? Он не знал ответов.

Никто не знает, что делает нас красивыми. Когда-то, четыреста лет назад, французский поэт Венсан Вуатюр попытался определить, что такое красота, и написал о фигуре, глазах, походке, голосе, однако было еще что-то, что неуловимым образом очаровывает и обольщает нас. Но что это за качество, что за свойство – поэт так и не понял, а без этого, по его мнению, не может быть полного и окончательного понимания красоты. И однажды он признал свое поражение фразой, полно и окончательно описывающей это качество и это свойство: «Je ne sai pas quoi» – «Не знаю, что-это-такое»…

В ней было что-то неуловимое…

В ней Лев почувствовал то, что избегал называть прямо, предпочитая числительное тринадцать.

Встречаясь впервые с человеком, мы встречаемся с пустотой, – и, если он нам интересен, пытаемся зажечь в этой пустоте звезду. Но часто забываем о том, что и он сам стремится к тому же, если мы ему интересны. Речь идет о стоимости пустоты. Стоит ли пустота того, чтобы зажигать в ней звезду? Или иначе: та ли это пустота, в которой звезда может загореться сама?

Что ж, подумал Полусветов, надо дождаться ее пробуждения и попробовать, ничего другого не оставалось.

Он вдруг вспомнил о ее сумочке, валявшейся в прихожей.

Расстелив на кухонном столе полотенце, он расстегнул сумочку и высыпал на стол ее содержимое.

Это была третья женская сумочка в его жизни. Первая принадлежала матери, и залезать в нее ему строжайше запрещалось. Вторая – жене, но впервые он заглянул в ту сумочку только после смерти Лаванды, и, обнаружив в застегнутом на молнию отделении свежие трусики в пакете и два презерватива, дежурный набор искательницы приключений, вынес сумочку в запущенный сквер и сжег.

Сумочка, принадлежавшая незнакомке, была довольно вместительной, украшена заклепками и алюминиевым фирменным логотипом золотого цвета. Полусветов не ожидал найти в ней ничего необычного, и поначалу казалось, что он не ошибся. Дешевая пудреница, полупустая пачка сигарет, копеечная зажигалка, три носовых платка, несколько разнокалиберных пуговиц, заношенная медицинская маска, пара голубых силиконовых перчаток – у правой отрезан указательный палец, помада, гигиенический тампон, рублей тридцать-сорок мелочью, солнцезащитные очки с поцарапанными стеклами, растрепанная вдрызг книга в мягкой обложке – «Хребты безумия» Лавкрафта, маникюрные ножницы, початая упаковка таблеток, название которых невозможно прочитать, и небольшой сверток, пропитанный темной жидкостью. И никаких документов, позволяющих установить личность незнакомки. Ни документов, ни телефона.

Полусветов придвинул настольную лампу ближе, потрогал пальцем сверток – на пальце остался коричневатый след, уже подсохший, но еще липкий. Развернул ткань – перед ним лежала опасная бритва. Такой когда-то брился его дед, правил ее на офицерском ремне, но, когда руки стали дрожать, купил электрическую. Кто сейчас пользуется опасными бритвами? Парикмахеры да отмороженные головорезы в кино. Женщины бреют ноги при помощи станка или электробритвы.

Чтобы открыть бритву, ему пришлось приложить усилие: мешала засохшая на лезвии кровь.

Кровь.

На теле женщины не было следов порезов. Значит ли это, что на лезвии засохла чужая кровь? Значит ли это, что бритва принадлежала убийце? И какое отношение к бритве имеет незнакомка? Она – убийца? Свидетельница убийства?

Или никакого убийства и не было – мало ли при каких обстоятельствах кровь попала на бритву? Может, это не человеческая кровь? Может, женщина участвовала в каком-нибудь экзотическом обряде, при котором приносят в жертву живую курицу, например, или что-то в этом роде?

Полусветов перевел дух.

Он завернул бритву в платок, собрал со стола все вещи обратно в сумочку, вымыл руки, налил в рюмку коньяку и вытряхнул из пачки коричневую сигарету.

Лев Полусветов выпивал очень редко – и на этот случай всегда держал в шкафчике две-три бутылки красного вина и бутылку коньяка. Теперь был как раз тот случай, когда ему было необходимо взбодриться. И выкурить сигарету из пачки, которой обычно ему хватало на месяц.

Пора было подводить предварительные итоги.

Итак, он случайно обнаружил в Царицынском парке молодую женщину, которая была в бессознательном состоянии. Алкоголем от нее не пахло. Он ничего о ней не знал, если не считать параметров ее тела. Окровавленная бритва придавала ее образу загадочности, хотя, возможно, всё объяснялось проще, чем он мог предположить.

Из этого следовали два вывода.

Первый – ему предстояло нелегкое объяснение с незнакомкой, когда она поймет, что находится в чужой квартире, где какой-то извращенец, воспользовавшись ее беспомощным состоянием, раздел ее догола и вымыл с ног до головы. Ужас, ярость, слёзы – возможно всё, и это придется пережить, сохраняя спокойствие.

Второй вывод – им не избежать разговора о бритве, покрытой кровью. Может быть, всё сразу разъяснится, возможно, ничего криминального тут нет. Но не исключено, что кровь на бритве принадлежит человеку, умершему страшной смертью, – и тогда дело примет непредсказуемый оборот.

Что же он станет делать, если вдруг выяснится, что она – убийца и психопатка? Или он обречен на эту женщину, и теперь уже ничто не может изменить или отменить этого факта?

Полусветов взглянул на часы – полночь.

Он лег в гостиной на диване.

Не спалось – не оставляли мысли о незнакомке, ворочающейся, постанывающей и посапывающей за стеной.

Как она поведет себя, когда откроет глаза? Попытается понять, где она, испугается, обнаружив, что спит в чужой постели, потом наверняка сердце ее екнет, как только она сообразит, что кто-то ее раздел, переодел в пижаму, – кто-то, значит, видел ее голой, трогал ее и, возможно, было что-то еще, боже мой…

Недоумение, раздражение, страх – с этими чувствами она встретит незнакомого мужчину, входящего в спальню, сердито спросит, кто он такой и как она у него оказалась. Если только она не из тех, кто привык просыпаться в чужой постели рядом с мужчиной, имени которого она знать не знает.

Что-то подсказывало Полусветову, что она – не из тех. Те носят стринги, не читают Лавкрафта и предпочитают экстравагантный маникюр.

У этой ногти на руках были коротко острижены и покрыты бесцветным лаком, а вместо стрингов на ней были обычные трусы, в каких спят замужние женщины. Да и презерватива в ее сумочке он не обнаружил.

Утром, преодолев ее страх и враждебность, он расскажет женщине, как нашел ее в темном углу парка, принес к себе, привел в порядок и уложил спать. Постарается убедить, что ничего такого не было – тут важно не пережимать, не настаивать, чтобы не вызвать у нее подозрений. Не было – значит, не было.

Никакой женской одежды и обуви для нее нет, но всё это можно заказать в интернете. Вряд ли она сильно расстроится, обнаружив, что заказанная одежда маловата или великовата. Оденется и уйдет.

Если же она останется, появится возможность познакомиться поближе, подогреваемая хорошим вином и вкусной едой.

Может быть, он расскажет ей о себе.

Для такого случая у него были припасены две версии автобиографии – краткая и полная. Маловероятно, что при первом знакомстве женщина будет готова выслушать полную версию его жизни, поэтому придется ограничиться немногими биографическими фактами: дед – известный геофизик, бабушка – среднеизвестная писательница; отец – военный инженер, погибший на полигоне и похороненный на тридцатиметровой глубине в свинцовой капсуле; мать – библиотекарша; его детство – роландическая эпилепсия и синдром Виллебранда-Юргенса, который иногда путают с гемофилией; женитьба сначала на университетской преподавательнице Нессе, а после ее смерти – на ее дочери Лаванде, энергичной и чертовски предприимчивой; довольно успешный бизнес; тайны жены, открывшиеся Полусветову после ее гибели; договор с Фосфором…

Вспомнив о Фосфоре, он вдруг понял, как преодолеть ее страх и враждебность, не тратя много слов.

По пути в спальню глянул на часы – было около половины второго.

Кровать была очень широкой, и, когда он лег у окна, между ним и женщиной остался промежуток шириной не меньше полуметра.

Женщина была полураздетой: шелковый пояс куртки развязался, а штаны сползли ниже лобка.

Когда Полусветов закрыл глаза, женщина вдруг перевернулась на другой бок, взяла его за руку, прижалась лбом к его плечу, с облегчением застонала, а потом ее дыхание стало ровным, редким и глубоким.

– Тринадцать, – прошептал он, когда часы показали шесть утра.

Одним движением осторожно снял с нее шелковые штаны, после чего бережно положил ладонь ей на бедро, и по ее телу прошла волна трепета, а он почувствовал себя человеком, ступающим босой ногой на углие огненное.

Женщина открыла глаза, помедлила, словно решая, стоит ли это делать, но через мгновение смежила веки, приоткрыла рот, прерывисто вздохнула и положила правую руку на его спину, а ноги согнула в коленях и приподнялась, прижавшись к нему всем своим плотным маслянистым телом, и он опустился на нее, мгновенно вошел, заставив женщину прикусить губу, и смял ее в объятиях, застонал, погружаясь в алую бездну, и она застонала в ответ и с силой рванулась ему навстречу, впилась губами в его рот, дрожа жаркой дрожью, то сводя, то разводя бёдра, а когда дрожь усилилась, женщина попыталась его оттолкнуть, но сил хватило только на хрип, на то, чтобы впиться ногтями в его спину, взорваться, обдавая его густой струей горячей жидкости, взвыть от сладкой боли, содрогнуться, еще раз, еще, а потом – потом она обмякла, стала легким потоком, облаком, негой и умилением, бессильно вытянулась рядом с ним, закинула ножку на его ногу, и замерла, растворяясь в мягких водах безмозглого счастья и сонно водя кончиком языка по его соленому плечу…

Он взял ее за руку, и женщина легла на спину.

Свет фонаря, проникавший с улицы через неплотные шторы, мягко обрисовывал его лицо и плечо, ее грудь и бедро.

Они должны были что-то сказать друг другу, но медлили, наслаждаясь покоем и нежным теплом.

– Как ты? – спросил он.

– Лежу в луже, и мне не стыдно…

– Как мне тебя называть? – спросил он после паузы.

– Н-не знаю… забыла…

– Имя забыла?

– Всё забыла.

– Анна, Ольга, Наталья, Галина, Ксения, Мария, Марина, Людмила…

Она фыркнула.

– Людмила! Кто так сейчас называет девочек!

– Марфа, – продолжал он, – Евгения, Светлана, Кристина, Анжела, София, Полина, Агата… Может, Айгуль, или Сильвия? Или Оливия? Перепетуя, наконец?

– Тьфу на тебя… не помню… не знаю… может, Корица?

– Корица – это имя? Это же специя… Хотя, впрочем, мою жену звали Лавандой…

– Не знаю, просто вдруг на ум пришло… – Помолчала. – Лаванда – красивое имя… А ты? Как тебя звать?

– Лев, – сказал он. – Лев Полусветов.

– Царское имя – Лев…

– Бабушка писала диссертацию о византийском императоре Льве Исавре, дочь решила сделать ей подарок – и назвала меня в его честь…

– Лев, и как я здесь оказалась? – В голосе ее не было ни страха, ни враждебности. – Ничего не помню. Вообще ничего…

– Я нашел тебя в парке – в Царицынском парке. Ты лежала в кустах. Сначала я подумал, что ты пьяна, но нет, алкоголем от тебя не пахло… Наркотики – не похоже, хотя тут я не спец…

– Божечки мои…

– Идти ты не могла, пришлось нести тебя на руках. Потом я тебя раздел, вымыл и уложил спать. Не знаю, удастся ли отстирать одежду, – она в мазуте, креозоте, керосине, порвана в клочья…

– Креозот?

– Это такая жидкость, которой пропитывают деревянные шпалы.

– Шпалы, – повторила она упавшим голосом.

– Голова болит?

– Хочется пить.

– Воды? Кофе? Вина?

– Конечно.

– «Конечно» что?

– Когда говорят «конечно» – подразумевают, конечно, вино. Красное. Чуть-чуть – для цвета.

– Что значит – «для цвета»?

– Кто-то так говорил… что выпивает – «для цвета»… может, чтобы краска в лице появилась… чтобы вернуть лицу цвет жизни, не знаю…

Когда он возвратился из кухни с бокалами, наполненными вином, она сидела, откинувшись на подушку, и при свете ночника разглядывала свои руки.

– Не смотри на меня так, – сказала она, принимая бокал. – Чувствую себя пугалом.

Ему нравилась влажная тающая красота ее несовершенного белоснежного тела, – но он решил, что скажет ей об этом позднее.

– Сумочка! – сказала она. – У меня ведь должна быть сумочка!

– В ней – никаких документов, ничего. Пудреница, сигареты, зажигалка, носовые платки, пуговицы, медицинская маска, силиконовые перчатки, помада, солнцезащитные очки, книжка, маленькие ножницы и бритва, завернутая в салфетку. Больше ничего.

– Бритва?

– Опасная бритва – знаешь, что это такое? Лезвие в крови, салфетка в крови…

– В моей сумочке?

Он кивнул.

– Откуда?

Он пожал плечами.

– Но это же не значит, что я… ну не могла же я…

Она залпом допила вино.

– Покажи!

Он принес сумочку, завернутую в большое полотенце, вытряхнул содержимое на одеяло. Всё, что могло быть грязным, – было грязным и пахло керосином.

Женщина двумя пальцами достала из сумочки свернутую окровавленную салфетку, понюхала, поморщилась и положила обратно.

– Просто не верится, – пробормотала она. – Как во сне…

– Возможно, отказ памяти связан с тем, что произошло. С этой бритвой. Так бывает: память спасает нас от того, что мозг не в силах вместить…

– Хочешь сказать, что я кого-то убила?

Голос ее звучал глухо.

– Нет, конечно. Кровь, может, и не человеческая, а, скажем, куриная…

Корица кисло улыбнулась.

– И больше ничего? Ни паспорта, ни телефона?

Полусветов покачал головой.

– Значит, я ничего не помню, не знаю, кто я, почему оказалась в парке, где потеряла паспорт и телефон и где нашла эту бритву… Мрак!

– А ты уверена, что сумочка – твоя?

– Я… нет… откуда мне знать… но ты же нашел ее рядом со мной!..

– Мало ли, чья это сумочка. Может, и не твоя. Что в ней – твоего? Ни документов, ни телефона – вообще ничего. Может, кто-нибудь ее потерял, а ты оказалась рядом. Нас всех подстерегает случай…

– …над нами – сумрак неминучий, иль ясность Божьего лица…

– Ну вот, ты Блока помнишь – уже хорошо!

– Чего уж тут хорошего…

– А родители, друзья?

Она покачала головой.

Полусветов обнял ее за плечи.

– А ты правда меня на руках тащил?

– Пришлось.

Она вздохнула.

– Это амнезия, да?

– Я не врач. Но когда я мыл твою голову, никаких синяков и шишек – не обнаружил.

– Ты же сам сказал, что память спасает нас от того, что мозг не в силах вместить. И что делать? Я теперь на улицу боюсь выйти: а вдруг меня разыскивает полиция!

– Надо подождать, ничего другого не остается. Дождаться, когда к тебе вернется память, ты вспомнишь свое имя, где живешь, где работаешь и всё такое…

– И сколько ждать? Ладно день, а если месяц… или год?

– Это вряд ли. Мне кажется, всё не так безнадежно. Ну и, в крайнем случае, если выздоровление затянется, найдем хорошего врача…

Она усмехнулась.

– У меня – ни паспорта, ни страховки, если ты не забыл.

– Что-нибудь придумаем, поверь. А пока – можешь жить здесь, сколько захочешь… сколько потребуется…

– Я бы тебе поверила, но ты был без презерватива, – она боднула его головой. – А вдруг я забеременею?

– Нет, – сказал он, – поверь: нет. В XV веке богослов Иоганн Нидер писал, что забеременевшая от дьявола молодая девушка не теряет девственности, а беременность у нее – ложная…

Она поцеловала его в плечо.

– Мне понравилось, дьявол, – прошептала она. – Очень понравилось. У меня такого никогда не было. Голова не помнит, конечно, – но тело не обманешь. А про сквирт я только в книжках читала. Ты какой-то анатомический феномен…

Отметив про себя, что она правильно произнесла слово «феномен», он картинно поднял брови.

– Правда-правда, – сказала она. – Мужской член не может себя так вести в вагине – это анатомически невозможно…

Она была права, но Полусветов считал, что время для признаний еще не пришло.

– Вот мы и выяснили, что ты знаешь анатомию. Может, ты врач?

– Да ну тебя! – Она вдруг спохватилась: – А кроме пижамы, у тебя никакой женской одежды нет?

– Купим. Закажем – и привезут.

– Судя по мелочи в сумочке, у меня даже на трусы не хватит.

– Об этом не беспокойся.

– А ты не маньяк? Подстерег меня где-то, подсыпал чего-нибудь в кофе, притащил к себе…

– Более того, – сказал он, словно не расслышав ее вопроса, – если не вспомнишь, как тебя зовут, соорудим тебе новые документы, страховку… Новую жизнь. Многие обрадовались бы такой возможности – начать новую жизнь с чистого листа…

– Ты так говоришь, – протянула она, – словно замуж зовешь…

– Ну, первая брачная ночь у нас уже случилась…

Корица стукнула его кулаком по колену и рассмеялась; Полусветову понравился ее смех.

– А вообще… – Лицо ее посерьезнело. – Новая жизнь – страшно звучит, особенно если не помнишь, какой была старая.

– Наверное, все хотят что-то изменить или измениться…

– На словах – да, а на деле…

– Боишься?

– Конечно.

– А если ты уже меняешься?

– В смысле?

– Был у меня в школе друг – Мансур, умный, нормальный парень, спортсмен, девушкам нравился и всё такое. Но когда он убил первого человека – стал меняться, а после второго и третьего его уже было не узнать. Глаза, кожа, губы – всё стало другим. Буквально за два-три года он превратился в косоротого урода. Даже уши превратились в лопухи, а были – маленькие, изящные. Он сам мне говорил, что первое убийство стало для него страшным потрясением, травмой, но ему понравилась легкость, с какой он преодолел свой ум…

– Девяностые?

– Ага.

– И что с ним стало?

– Убили, конечно. Иногда психическая травма запускает таинственный механизм морфологической трансформации, то есть человек физически начинает меняться. Становится выше или ниже… Или вроде как ни с того ни с сего у него вырастает горб, а внутренние органы – печень, почки, сердце – смещаются…

– А если у меня вырастет горб?

– Мы с тобой не знаем причин твоей травмы, не знаем, изменишься ты или нет, а если изменишься – то вдруг в лучшую сторону? Каждый человек чем-нибудь да недоволен в себе. Моя жена считала, что у нее великовата задница и узковаты плечи, и говорила, что многое бы отдала, чтобы это исправить… А отец злился, что ему не даются иностранные языки…

– Таинственный механизм морфологической трансформации… боюсь я всех этих тайн, загадок… есть в них что-то противоестественное…

– И читаешь Лавкрафта…

– А слабо нам еще красного тяпнуть?

Полусветов принес бутылку, разлил вино по бокалам.

– За что выпьем? За знакомство?

– И за новоселье, – сказал Полусветов.

– В смысле?

– Сегодня вечером мы с тобой переезжаем в новую квартиру.

– Опаньки…

– Никаких травм, – сказал он. – Просто сядем в машину и поедем в новую жизнь.

– Даже не знаю…

– У тебя есть другое предложение?

– Предложение-то, может, и есть, а вот выбора – нету.

– И?

– За новоселье, – со вздохом сказала она, поднимая бокал.

Они выпили.

– Боишься? – снова спросил Полусветов.

– Я теперь всего боюсь. А всего больше боюсь, что уже никогда не перестану бояться.

Она зевнула.

– Может, поспишь?

– Если только немножко. – Она помолчала. – Ты говорил, у тебя была жена…

– Она умерла. Это давно было.

– Извини…

Он укрыл ее одеялом, поцеловал в нос.

– Спи. Ты была хороша.

– Врешь, конечно, но всё равно приятно, – пробормотала она. – Чем ты меня мыл, а? Кожа стала как у младенца… шелковая…

Она глубоко вздохнула – и уснула с улыбкой на лице.

Ну что ж, подумал Полусветов, если женщина во сне подрастет на сантиметр-полтора, она этого не заметит. И не сразу поймет, что ее грудь и живот станут чуть-чуть меньше, а задница – шире. Чуть-чуть. Миллиметра на три-четыре. Для начала.

– Тринадцать, – прошептал он.

Спать не хотелось, но Полусветов лег рядом с Корицей и закрыл глаза.

Он вспоминал Мансура Агатова, о котором рассказал Корице, мальчика из благополучной семьи: отец – физик-ядерщик, мать – известная переводчица с французского и испанского. Репутация у Мансура была сложной: с одной стороны – один из лучших учеников и спортсменов, с другой – приводы в милицию за торговлю иностранной валютой, кастет в кармане, связь с учительницей математики, цинизм и наглость.

Многим казалось странным, что его тянуло к Льву Полусветову, уравновешенному, здравомыслящему и осторожному парню. Мансур никогда не пытался совратить друга, втянуть его в свои темные дела. Может, Полусветов привлекал Мансура потому, что был его противоположностью, может, потому, что ценил его надежность. Время от времени Мансур просил друга кое-что припрятать до поры, зная наверняка, что Полусветов не станет интересоваться содержимым сумки или коробки и никому о них не расскажет.

Однажды вечером Мансур и Полусветов, гуляя без всякой цели, забрели в промзону, примыкавшую к МКАД, где среди куч мусора и березы доживали век какие-то полузабытые склады, заборы которых были украшены ржавыми табличками с надписями «Вход и въезд запрещен».

Мансур знал дорогу. Они нырнули в кусты, осторожно отодвинули доски, пролезли в дыру, бегом пересекли двор, засыпанный шлаком, сквозь который пробивались лопухи, и остановились у приземистого здания с зарешеченными маленькими окошками.

Кирпич обветшал, решетки проржавели – похоже, строение было заброшено.

Агатов повозился с замком, осторожно открыл железную дверь, и они проскользнули в щель. Полусветов включил карманный фонарик – помещение было завалено рулонами брезента, ящиками и бочками, покрытыми пылью.

При свете фонарика они подняли тяжелый люк, спустились по железной лесенке в подвал и повернули выключатель – под низким потолком загорелись неяркие лампы, забранные металлическими сетками.

В центре помещения высился довольно большой квадратный ящик, укрытый грязным брезентом.

Они сняли брезент, сдвинули тяжелую пластиковую крышку и перевели дух.

– Что это? – спросил Полусветов.

– Белое, – ответил Мансур.

– Это понятно. Но что это?

– Понятия не имею, – сказал Мансур. – Ты потрогай. Да не бойся, трогай!

Две трети ящика занимал большой округлый кусок гладкого упругого теплого вещества белого цвета, которое легко поддавалось нажиму. Стоило убрать руку, как белое принимало прежнюю форму. На ощупь оно было приятным и напоминало человеческую кожу, а точнее – упругую женскую грудь или ягодицу.

– Ты правда не знаешь, что это такое?

– Не-а, – сказал Мансур. – Но зачем-то оно нужно, если хранится у военных.

– Может, взрывчатка?

– Не похоже.

– И что делать?

– Месить, – сказал Мансур, закатывая рукава рубашки. – Будем месить белое. Видел, как тесто месят? Ну и давай.

Часа через два Полусветов вернулся домой и лег в постель.

Он чувствовал, что в его жизни произошло нечто небывалое, невероятное, потрясающее, пугающее, и ему хотелось понять, что же это было.

Вроде бы ничего особенного и не случилось. Они проникли в запретную зону, нашли в подвале кусок какого-то белого вещества, а потом около часа месили его в четыре руки, сначала со смехом, потом молча, потом с остервенением. Руки погружались в белое до плеч, пытаясь найти в глубине белого нечто твердое, но ничего твердого там не было. Вещество было не таким тугим, как тесто. Занятие казалось совершенно бессмысленным и как будто даже постыдным. Может, потому, что белое напоминало что-то женское, желанное, скоромное – не вещество, а существо. В подвале слышалось только их громкое дыхание. Они мяли, месили, оттягивали, отпускали, погружались и не останавливались, ярясь и постанывая – всё громче, громче, пока со стоном не рухнули на упругое белое, и замерли, надсадно дыша и вздрагивая, и белое тоже мелко дрожало.

– Нихера себе, – пробормотал Мансур.

Полусветов промолчал.

Немного успокоившись, они выбрались из ящика, надвинули крышку, набросили брезент, покинули здание, бегом пересекли двор, скользнули в дыру и двинулись домой. На обратном пути ни Мансур, ни Полусветов не вымолвили ни слова, словно связанные постыдной тайной.

Что же это было – белое?

Живое или неживое?

И почему у этого занятия был несомненный привкус запретного удовольствия?

Почему оно вызывало ужас и наслаждение?

На следующий день Мансур предложил снова наведаться в подвал, но Полусветов отказался.

После школы они виделись редко. Полусветов учился в университете, Мансур – в Плехановке, но на старших курсах почти не появлялся в институте. Он возглавил банду рэкетиров, ходил в черном кожаном пальто до пят, с моноклем в левом глазу и пистолетом в правом кармане. Когда Полусветов как-то спросил, чем занимается его фирма, он ответил: «Месим белое».

Вскоре он погиб.

В своем загородном доме Мансур убил и сжег в камине шесть человек. Терпение милиции лопнуло – и Мансур был убит в перестрелке.

Полусветову хотелось рассказать Корице об этом белом, но у него не было твердой уверенности в том, что для этого пришло время. И потом, если она спросит, что же это такое было – белое, он не сможет ответить.

Переживание белого было, несомненно, таким же сильным и глубоким, как секс, но сексуальный опыт Полусветова никогда не был связан со смертельным ужасом, который становился тем сильнее, чем глубже его руки погружались в белое. Впору предположить, как это он и делал в юности, что белое имеет инопланетное происхождение, что-то вроде Соляриса, обладающего мощной эротической энергией, – но сейчас его здравомыслие восставало против этой пубертатной гипотезы.

Корица перевернулась на другой бок, и Полусветов очнулся.

В спальне было светло.

Корица лежала к нему спиной, ее густые волосы растрепались, между прядями виднелась белая шея, покрытая тонким пушком.

Недели через две-три завершится ее превращение, и она, конечно, заподозрит неладное. Вот тогда никакой секс, даже самый распрекрасный, не заменит той душевной извести, которая скрепляет отношения мужчины и женщины. Им придется делить мысли, чувства и поступки, и Полусветов предвидел, каких трудов это будет стоить ему: соитие душ стократ сложнее соития тел. Он завидовал Корице, потерявшей память.

Ему было четыре года, когда пропал его старший брат Дмитрий, Митя. Они гуляли у реки, младший залез в ивовые заросли и не откликался. Старший бросился его искать – и исчез. Скорее всего, утонул, но поиски в реке ничего не дали.

Мать не могла смириться с утратой, и всё детство Льва прошло под знаком Мити. Он не мог вспомнить, как выглядел старший брат, и никак не мог соотнести фотографию улыбчивого белокурого мальчика с Митей, о котором мать напоминала по сто раз на дню: «А вот Митя поступил бы так-то… А Митя запомнил бы этот стишок с первого раза…»

Ему часто снилось, как он блуждает в ивовых зарослях, пытаясь отыскать брата, но усилия не приносили никаких результатов, кроме болезненной слабости и эпилептических припадков.

До шестнадцати лет он находился под наблюдением врачей, хотя год за годом его роландическая эпилепсия шла на убыль, а синдром Юргенса давал о себе знать всё реже и слабее. Докторов беспокоила его гиперактивность.

Отец месяцами пропадал на полигонах, а когда бывал дома, пытался обуздать гиперактивного сына, заставляя его повторять по слогам сложные слова «тринитротолуол», «диметилгидразин», «циклотриметилентринитрамин» или хотя бы «экзистенциализм». Он делил слова на слоги, и сын послушно повторял: «Три-нит-ро-то-лу-ол»…

Поскольку доктора советовали «нести ребенка по жизни как свечу в бурную ночь», мать всячески ограничивала и ограждала его, чтобы в его жизни не было ни черного, ни белого, ни высей, ни бездн, ни Достоевского, ни Бетховена, ни Христа, ни Люцифера, а было побольше жирного и поменьше сладкого. Она следила за его чтением, не позволяла играть во дворе с детьми, которые могли невзначай толкнуть ее сына, вызвав у него приступ гнева или горя.

На стене в его комнате висел плакатик со словами Аристотеля, выведенными рукой матери: «Умеренный человек не стремится к постыдным удовольствиям, не предается удовольствиям в недолжное время и не страдает от отсутствия удовольствий».

Опутанный тысячами ласковых нитей, он уже в детстве стал находить сходство своей судьбы с судьбой Минотавра.

Лев часто думал об этом странном существе – получеловеке-полубыке, который был заточен в страшный лабиринт лишь потому, что его мать сошлась с быком. Однако и на ней вины не было, поскольку похоть наслал на нее Посейдон, отомстивший таким образом ее мужу, который, вместо того чтобы принести подаренного богом быка в жертву, решил сохранить жизнь прекрасному животному. Отец выместил на сыне свою вину, мать – свой стыд, и совершенно невинное существо было брошено в темницу. А если в чем и была его вина, то она сводилась к тому, что он родился не таким, как все, был смешением двух родственных природ, божественной и животной. Если богам это прощалось, то отпрыску людей ставилось в укор, ибо человек остается собой лишь потому, что не может иметь собственной природы – и в этом залог его свободы. Минотавр мог переступить через чужую вину и чужой стыд, чтобы стать свободным, но вне лабиринта был обречен на смерть…

Мать жаловалась психиатру, что чем больше она старается, тем упорнее сын замыкается в себе: «И кто знает, какой тринитротолуол накапливается в его душе».

Психиатр соглашалась: «Сейчас в его душе каких-нибудь два-три грамма тротила, но он накапливается, и однажды рванет – мало никому не покажется. Я чувствую в нем некоторую queerness, инакость, которая рано или поздно должна проявиться, хотя и не могу сказать, в какой форме. Его выдают паузы хезитации, все эти беканья и меканья. Когда их слишком много и они лишены смысловой нагрузки, получается имитация спонтанной речи. Он пытается контролировать себя даже в мелочах, словно боится проболтаться, хотя бояться ему пока нечего. Но у него всё впереди».

Врач посоветовал Полусветову вести дневник, который сравнил с кроссвордом: «Заполняешь событиями, мыслями и чувствами клеточку за клеточкой по вертикали и горизонтали, и в конце концов жизнь твоя если и не станет лучше, то наверняка – яснее».

Полусветов последовал совету доктора, но оказалось, что он не знает, чтó думает и чтó чувствует. А писать просто о событиях ему не хотелось. Он жил, окруженный запретами. Он смирился с этими «нельзя» и чувствовал себя в этой клетке свободным, и никто не знал, каков он на самом деле. А заговорить – значит выйти на свет, обнаружить себя, сдаться опасной непредсказуемости, обещающей полноту жизни, которая включала в себя и полноту смерти, а к этому Лев не был готов. Он был искренне, твердо убежден, что этот навязанный, выученный страх, давно превратившийся в естественный, привычный, – благодетелен, целителен и спасителен.

В его жизни было три навязчивых проклятия – Митя, Минотавр и белое, но попытки описать эти ужасы были не по силам подростку.

Дневник был почти сразу заброшен, но время от времени у Полусветова возникало желание написать о ярких событиях в своей жизни. Однако всякий раз его останавливал страх перед словами. Он не знал, как описать свои чувства, когда жена впервые сделала ему минет. Как описать тот день, когда он держал в руках лапу Брома, пока ветеринар вводил псу смертельную дозу наркотика. И что он чувствовал, обнаружив в сумочке покойной жены свежие трусики и презервативы, дежурный набор московской искательницы приключений. Тогда он не злился – его словно обдало ледяным холодом, и он просто вынес сумочку в запущенный сквер и сжег, и ему показалось, что вместе с сумочкой он сжег и свои чувства, и свою память.

Он научился прятаться, а с годами понял, что чаще всего никого всерьез не интересуют ни мысли, ни чувства даже близких людей, что человеческие жизни связаны пустыми словами и никчемными поступками, а вся эта психология давно стала таким же товаром, как идеи или велосипеды.

Глядя на белую шею Корицы, он думал, что теперь ему придется выйти из своего укрытия, чтобы соединиться с этой женщиной навсегда, и не чувствовал ни радости, ни страха, потому что не знал, чтó ждет его на этом пути.

Корица заворочалась, повернулась к нему лицом и открыла глаза.

– Привет, – прошептала она.

– Привет, – сказал он. – Выспалась?

– Кажется, да… – Она потянулась. – А ты помнишь то место, где меня нашел?

– Конечно.

– Сходим?

– Если хочешь.

– Вдруг там что-нибудь найдется?

– Чего еще хочешь?

– Хочу… – Она освободилась от пижамы и откинула одеяло. – Ужас как хочу…

Пока Корица принимала душ, а потом выбирала в интернете одежду, Полусветов приготовил поздний завтрак – яичницу, тосты, мед, сыр, кофе.

Они допивали кофе, когда курьер привез заказы.

Корица трижды показалась Полусветову – сначала в кружевных трусиках и лифчике, потом в платье, наконец, в джинсах и куртке.

Повертелась перед большим зеркалом в прихожей, замерла, уперев палец в стекло и вглядываясь в отражение. Вздохнула.

– Хорошо, – сказал Полусветов. – Но про шарф и перчатки забыла.

– Не замерзну, – сказала она. – Возьми сигареты – после кофе курить хочется. – Обдернула куртку. – То ли я похудела, то ли мерещится…

Он вопросительно посмотрел на нее.

– Лифчик пришлось надевать размером меньше…

Она смущенно улыбнулась.

– Пойдем?

Они спустились двором к станции метро «Орехово», пересекли Шипиловский проезд по подземному переходу и вошли в парк через КПП № 8.

Под ногами чавкала снежная жижа, дул ветер, время от времени сквозь серую пелену проглядывало бледное солнце.

Они прошли по главной аллее, спустились к храму Цереры и двинулись по тропинке в сторону МКАД.

– Далеко еще? – спросила Корица.

Она раскраснелась и похорошела.

– Близко, – сказал Полусветов. – Было темно… но я вспомню…

– А что тебя в темноте понесло сюда?

– Гулял с собакой, – сказал он. – Спаниель, имя – Бром. Он умер два года назад – рак, и при мне его усыпили. Ветеринар сказал, что в последнюю минуту перед смертью собаки ищут глазами хозяина, и я хотел, чтобы он видел меня. Я держал его лапу, пока он умирал…

– Божечки мои, Лев… – Она взяла его за руку. – Как жаль…

– Я не сумасшедший, Кора. Это просто привычка, от которой трудно отказаться. Каждый день гуляю там, где мы с ним обычно бродили. В жизни должен быть порядок, а без Брома в жизни какая-то дыра…

Кора прижалась к нему, он обнял ее за плечи.

– Кажется, вон там, – сказал он. – Да, пойдем-ка туда. Там, за оградой, Ореховское кладбище. Оно давно закрыто, но захоронения в родственные могилы случаются.

Через минуту он остановился, огляделся – голые деревья, жухлая трава, кусты.

– Тут, – он ткнул пальцем в траву. – Ты лежала ничком.

Корица присела на корточки, провела ладонью по траве.

– Может, где-нибудь тут валяется телефон…

– Посмотри здесь, а я там.

Он обогнул куст, наклонился. Из травы торчала головка ключа в форме кельтского креста – такими, наверное, отпирали амбары или крепостные ворота. Ключ был отлит из стекла, потерт, поцарапан, но местами сохранил прозрачность.

– Твой? – Он поднялся и показал Корице ключ.

– Это вряд ли.

Она выпрямилась.

Из-за деревьев вышли двое – высокий молодой мужчина в короткой кожаной куртке и парень лет двадцати в вязаной шапке.

– Здорово-здорово! – сказал высокий, хватая Корицу за руку. – Пойдем-ка, подруга, поговорить надо. Мы тебя третий день ищем.

– Отпусти! – сказала она, пытаясь вырвать руку. – Ты кто такой?

– Я кто такой? – Высокий замахнулся. – Вот сука!

– Отпусти, – сказал Полусветов, подходя ближе. – Ну!

Коротышка бросился на него, но вдруг взлетел в воздух, ударился о ствол дерева и рухнул наземь.

Корица вскрикнула.

Мужчина, крепко державший ее руку, внезапно упал навзничь, правый глаз у него выскочил из орбиты и повис на ниточке.

– Пойдем, – сказал Полусветов, взяв Корицу под локоть.

– Как ты… что ты с ними сделал?

– Пойдем, – повторил Полусветов. – Живы будут, не беспокойся. Кто они?

– Н-не знаю…

– А они тебя, похоже, знают.

– Правда, я их впервые вижу, честное слово. Как ты это сделал? Как? У него глаз по-настоящему выпал?

– Дай руку.

Быстрым шагом они вышли к храму Цереры, и тут Корица остановилась и опустилась на землю.

– С ногами что-то… слабость… нервы, наверное…

Полусветов поднял ее на руки и легко зашагал вверх, к главной аллее.

– Постой, – попросила она. – Люди смотрят… мне лучше… постой же!

Он поставил ее на ноги.

– А по тебе и не скажешь, что ты такой… что можешь так…

Он улыбнулся, достал из внутреннего кармана фляжку, открутил пробку.

– Выпей – полегчает.

Она сделала глоток, потом другой, вернула ему фляжку.

– Теперь сигарету.

Он протянул ей пачку, щелкнул зажигалкой.

– Ничего не понимаю, – сказала она, глубоко затягиваясь сигаретой. – Ни-че-го.

– Можем вернуться и спросить у них…

– Нет-нет-нет! – Она взяла его под руку. – Пойдем отсюда. – Наклонилась, заглянула ему в лицо. – Ну скажи, как ты это сделал, пожалуйста. Я никогда в жизни такого цирка не видела. Раз, два – и оба готовы. Ты же даже не прикоснулся к ним! Это какое-то боевое искусство? Японское? Китайское? А если бы у них были ножи?

– Ты точно их не помнишь?

– Абсолютно!

Они вышли на главную аллею.

Полусветов достал из кармана широкий шарф, расстелил на мокрой скамейке. Они сели. Он глотнул из фляжки, закурил.

– Жаль, что сейчас светло… – Корица нервно рассмеялась. – Было бы темно, ты расстегнул бы штаны, а я села бы и… как же я тебя хочу сейчас – мочи нет!

Он усмехнулся, поцеловал ее в щеку.

– В губы, – сказала она, закрыв глаза, – ну пожалуйста.

Он поцеловал ее в губы. Она поймала языком его язык, взяла его руку, положила на свой живот, опустила, втянула живот, и его пальцы коснулись ее гладкого лобка, поймали клитор, Корица чуть приподнялась, прошептала: «Сильнее», и он сделал сильнее.

Потом она обмякла, привалилась к нему и пробормотала:

– Как бы я хотела, чтоб ты в меня влюбился без памяти… чтоб стал моим – весь, целиком…

– Мы же ничего друг о друге пока не знаем…

– И здорово, – сказала она. – Это же замечательно. Так хочется сказать, что впереди у нас вся жизнь… – Помолчала. – А если ты узнáешь, что я кого-то убила? Нет, серьезно. Каким-то ведь образом эта чертова бритва оказалась в моей сумочке…

– Со временем всё узнáем, – сказал он, доставая фляжку. – Хочешь еще?

– Чуть-чуть. От тебя так хорошо пахнет – тысяч на пять…

– То есть?

– Дорогим одеколоном…

– Дай-ка руку.

Взявшись за руки, они направились к КПП № 8.

В прихожей Кора расстегнула куртку – и вдруг замерла.

– Помочь? – спросил Полусветов, снимая ботинки.

– «Торговый центр», – сказала она. – Следующая остановка – «Сквер “Лесная сказка”».

Он молча смотрел на нее.

– Во сне я ехала в автобусе и слышала объявление: «“Торговый центр”, следующая – “Сквер «Лесная сказка»”». На меня все смотрели, потому что я была босая.

– Когда я нашел тебя, на тебе были ботинки, – сказал он. – Сейчас глянем, что это за «Лесная сказка».

Он достал ноутбук, открыл браузер.

– Автобус М87. Маршрут от метро «Выхино» до метро «Орехово». Похоже, ты на этом автобусе и приехала сюда.

– Из Выхино? Да я там никогда не бывала!

– Точно?

– Не знаю… – В голосе ее появилось раздражение. – Никаких ассоциаций с Выхино.

– На маршруте – тридцать три остановки. Может, ты села на одной из них…

– Хочешь проверить? И сколько времени это займет? А если я не москвичка, а приезжая, плохо знаю Москву? И потом, на окраинах улицы выглядят одинаково…

– М-да, – пробормотал Полусветов. – Если всерьез за это браться, то на каждой остановке надо выйти, погулять, осмотреться… всё это займет от двух недель до месяца… ты могла приехать на метро, сесть на любой остановке… в общем, перспектива так себе…

Она прошла на кухню, закурила.

Полусветов сел напротив.

– Кора…

– Я не знаю, кто я, где живу, кто мои родители и друзья… А эти гопники в парке – откуда они меня знают? Почему, черт возьми, в автобусе я была босой? Бред… – Подняла глаза. – Лев, ты понимаешь, что ты – единственный в мире человек, которого я знаю?

Он кивнул.

– Не бросай меня… – Голос ее задрожал. – Пожалуйста…

Он сел рядом с ней, обнял.

– Не бойся. Ничего не бойся.

– Я, конечно, так себе товар…

– Вот этого не надо, ладно? Это стилистический сбой. Ты так не говоришь – у тебя речь нормальной интеллигентной женщины, а «так себе товар» – из узуса провинциальной хабалки. Ты же знаешь, что такое узус?

Она кивнула.

– Твой язык – это язык женщины образованной, из хорошей семьи. Слушай, мы же тебя можем придумать – родители, друзья, профессия, привычки, вкусы… Ну, пока к тебе не вернется память – мы можем исходить из гипотетической биографии…

– Протез.

– Проблемы с памятью – проблемы медицинские, а в медицине протез – это просто протез… Ты сама можешь сочинить свою жизнь за неимением реальной; почему бы и нет? Как тебе?

– Дико…

– Разумеется, дико, как и всякий протез. – Он помолчал. – Мне хочется, чтобы ты лучше узнала меня, и я готов рассказать о себе всё – всё, что тебе захочется узнать, – но хочется, чтобы ты ответила тем же…

– И протез тебя устроит?

– Знаешь, мне кажется, что строительство биографии может спровоцировать твою память. Кто знает, какое слово вдруг откроет дверь…

Корица вздохнула.

– Выходит, сейчас нам с тобой и говорить не о чем? Если мне нечего тебе рассказать о себе, значит…

– Ничего не значит, – спокойно возразил Полусветов. – Дело в другом…

Она вопросительно взглянула на него.

– После смерти жены я встречался с женщиной. Ее звали Кариной. Умная, красивая, сексуальная… С ней было интересно разговаривать о Зебальде и Достоевском, о психологии и Шекспире – да обо всём… Она была неутомима и изобретательна в постели, у нее были толстенькие ножки, тонкая талия, и вообще она была – ах…

– Тебе нравятся толстые женские ножки?

– Мне нравятся те ножки, которые мне нравятся, и неважно, какие они.

– Я тебя перебила, извини…

– Ничего… Да, она всем меня устраивала, но мне никогда не хотелось узнать ее ближе – ее прошлое, ее настоящее… Я ни разу не почувствовал, что мне ее не хватает, что я хотел бы, чтобы она была рядом сегодня, завтра, послезавтра… Утром она выпивала наскоро чашку кофе и убегала по делам, и мне никогда не хотелось остановить ее, разделить с ней завтрак…

– Завтрак? В смысле – еда?

– Это важно. Очень важно. Важнее слов. Это и есть настоящее, подлинное. Какая-нибудь яичница, какой-нибудь сыр, сок, кофе – вдвоем, вместе. Мне не хотелось, чтобы это было вдвоем, чтобы всё у нас было по-настоящему. Не хотелось, чтобы Карина стала – моей жизнью. Понимаешь?

Корица угрюмо кивнула.

– А жена – ты ее любил?

– После ее смерти я перебирал ее вещи и наткнулся на сумочку. В ней были свежие трусики и два презерватива. С этой сумочкой она уезжала по делам… Потом я узнал, что у нее были любовники, имущество, о котором я даже не подозревал, счета в банках. Оказалось, что мы с ней много лет жили – ненастоящей жизнью. У нее были тайны, в которые она никогда меня не посвящала…

– Я тоже не люблю тайны: я их боюсь, – медленно проговорила Корица. – Но мне от тебя и скрывать нечего – я сама по себе тайна поневоле, и это не смешно… и неизвестно еще, исчезнут эти тайны или нет… я сплю и я бодрствую одновременно, и не понимаю, кто из них реальнее – та, которая спит, или та, что бодрствует… совсем запуталась…

– В твоей жизни случилось что-то ужасное, – сказал он, – но ты жива…

– Случайность, – уныло сказала она. – Не загляни ты вчера в парк – что бы со мной стало? Подумать страшно…

– Ты жива, а значит, у тебя есть шанс вернуть память, стать собой…

– Но на это могут уйти годы!

– Мы с тобой разделили завтрак, – сказал он, – что нам мешает…

Она вдруг встрепенулась:

– Постой-ка! Ты говорил о Зебальде? «Аустерлиц»?

– Ну да.

– Надо же, я помню, что читала эту книгу! Помню обложку, помню имя на обложке…

– Нам некуда спешить, Кора.

– Я ж где-то работаю, меня ж кто-то, наверное, ждет, ищет… А я? Автобус, Зебальд – и всё, да и эти два воспоминания бессмысленны и бесполезны. – Она поежилась. – После того, что случилось в парке, я думаю: прошлое где-то рядом, никуда не делось, и в любую минуту может выскочить из-за куста и так врезать… – Она прерывисто вздохнула. – Вдруг завтра выйду на улицу, а меня схватят полицейские и потащат на допрос, а я ведь и сказать ничего не смогу… Вся надежда на тебя, но… – Вскинула голову: – Что ты во мне нашел, Лев? Честно – что?

Он понял, что пришла пора это сказать, – и сказал, не повышая голоса, глядя ей в глаза и отчетливо выговаривая каждый звук:

– Влажную красоту несовершенного белоснежного тела.

Кора вздрогнула, сглотнула, из глаз у нее потекли слёзы. Хотела что-то сказать, но не смогла. Сидела прямо, и из ее глаз текли слёзы.

Он ждал, пока она перестанет плакать, а когда перестала, сказал:

– Нам пора. Через пятнадцать минут придет машина.

– О, черт, совсем забыла… новая квартира! Умыться надо… вещи собрать… ты же ничего не собрал…

– Привезут.

– Пошла умываться. Я мигом!

Она вскочила, обогнула его, вдруг наклонилась, поцеловала в ухо и скрылась в ванной.

Когда они вышли из квартиры и дверь была заперта, – свет в комнатах погас, вещи вдруг утратили очертания, вес, цвет и разом все исчезли, словно и не было тут их никогда. Но этого никто не видел.

Всю дорогу Корица молчала.

Растерянная, оглушенная, она тесно прижималась к Полусветову, лишь изредка взглядывая на него.

«Мерседес» промчался по Крымскому мосту, свернул с Зубовского бульвара направо, еще раз направо – и остановился в Обыденском переулке.

– Мы где? – спросила Корица, когда «мерседес» исчез за углом. – Пречистенка?

– Скорее, Остоженка, – сказал Полусветов. – Там церковь Ильи Обыденного, а там – храм Христа Спасителя. Нам сюда.

Она кивнула.

– По правде говоря, я и сам впервые в этой квартире, – сказал Полусветов, когда они вошли в лифт. – То есть… не видел ее после отделки.

Он открыл дверь, приложив к ней ладонь.

Из просторной прихожей они попали в гостиную с высокими окнами, за которыми светились золотые церковные купола.

Корица медленно подошла к широкой двери в кухню, обошла гостиную по периметру, остановилась перед лестницей, ведущей наверх.

– Там спальня, библиотека и терраса, – сказал Полусветов. – А за той дверью – туалет и ванная. Еще тут есть кабинет и маленькая гостиная. Хочешь чего-нибудь выпить?

– Конечно, – сказала она. – Можно принять душ?

– Это наш дом. Мой и твой.

Он открыл бар, налил в бокалы шампанское.

– Наш… – Она покачала головой, принимая бокал. – Ты нефтью торгуешь? Оружием? Наркотиками? Откуда бабло, Полусветов?

Он рассмеялся.

– Скоро я тебе всё-всё-всё расскажу, а пока – чин-чин!

Они выпили.

– Полотенца там есть? – спросила Корица. – В душе…

– И полотенца, и халат, и всё, что нужно.

Полусветов сел в кресло, достал из коробки сигару.

Корица не подозревала, что стены для Полусветова – не преграда, поэтому держалась естественно. Сняла свитер, ботинки, джинсы и осталась в черных ажурных чулках с поясом. Опустилась на диванчик, уронила голову на руки и несколько минут сидела неподвижно. Потом решительно встала, завела руки за спину, чтобы расстегнуть кружевной лифчик, сняла, затем пояс и чулки, шагнула за стеклянную матовую перегородку, включила душ, повернулась к Полусветову лицом, привстала на цыпочки, подняла руки и под густой струей воды превратилась в дымчатый силуэт.

Неужели, весело подумал Полусветов, она решила потрясти его поясом с чулками? Может быть, у нее и туфли на десятисантиметровых шпильках припрятаны в дорожной сумке?

Ее шея, подумал он, может прибавить миллиметров десять-пятнадцать, грудь и бёдра – убавить столько же, колени должны освободиться от жира, пальцы ног – укоротиться на пять-семь миллиметров… ах да, и ягодицы – им не помешает прибавить пятнадцать-двадцать миллиметров, тогда как бёдра – сделать еще шире, чтобы жир ушел… гармонизация объемов, вот как это называется… но всё это должно произойти не за ночь – может быть, за неделю, чтобы Кора не сразу заметила…

Корица появилась из ванной в белом шелковом халате, босая, с рассыпанными по плечам душистыми волосами, плюхнулась в кресло напротив, поправила полы халата – Полусветов успел заметить, что чулок на ней нет, и с облегчением выдохнул.

Протянул ей бокал с коньяком.

– Я заказал ужин – скоро принесут.

– Ты обещал рассказать…

– А можно после ужина? Поднимемся наверх, на террасу, и наговоримся всласть…

Она впервые за вечер улыбнулась – слабо и чуть растерянно.

– Голова немножко кружится, – сказала она, глядя на него поверх бокала. – Не привыкла к крепким напиткам.

– В Царицынском парке, там, где я тебя нашел, под руку попался… – Он извлек из кармана стеклянный ключ. – Вот это попалось…

– Ты показывал, – сказала Кора. – Но я никогда раньше его не видела.

– На ключе надпись – «Domus Vitrum», «Стеклянный дом». Кажется, в одной из версий каббалистической «Книги ключей» упоминается Стеклянная церковь или Хрустальный дом, где открывается дверь в вечность… или Белая церковь – такое название тоже встречается… а с другой стороны можно разобрать надпись «Natorum Domi», «Дом детей», и тут ничего на ум не приходит…

Кора с изумлением уставилась на него.

– Проехали, – сказал он.

Раздался звонок – принесли ужин.

Полусветов хлопнул в ладоши – дверь открылась.

Официант в белой куртке быстро накрыл стол у окна, откупорил вино, коротко поклонился и исчез за дверью.

– Скажи, пожалуйста, а сколько у тебя было женщин? – Она отправила в рот кусочек мяса. – Если уж мы решили ничего друг от друга не скрывать…

– Пять.

– Включая жен?

Он кивнул.

– За всю жизнь? Честно? Со мной или без?

– Без.

– То есть на сегодняшние деньги ты почти что девственник…

– Когда я учился в художественной школе, меня пыталась соблазнить учительница. Мы звали ее Муфтой – она всегда таскала с собой норковую муфту, в которой прятала фляжку с коньяком. Пригласила меня к себе – поговорить об искусстве. О чем говорили – не помню. Потом она разделась и попросила меня ее нарисовать. До того я, как и все, рисовал шары, кубы, потом пейзажи, а тут – ню. …У нее было идеальное тело. Я старался, но руки дрожали. Мне ж было четырнадцать…

Он замолчал, пережевывая мясо.

– И?

– У нас так ничего и не было. Совсем. У меня… это был не страх, а что-то другое… я хотел ее, но что-то внутреннее мешало… – Пригубил вино. – Она сказала, что я неправильно отношусь к жизни. Жизнь, сказала она, это не что-то непоправимое, а книга, которую ты пишешь. Пишешь, зачеркиваешь, меняешь людей, события, сам меняешься… Ты можешь изменить всё в этой книге, потому что идеи, чувства, события, люди – это процесс, неостановимый поток перемен, и ты всегда волен перепридумать этот поток… – Помолчал. – Только после смерти жены я начал понимать, чтó она имела в виду. И еще она сказала, что будущее не где-то там, за горами, – а здесь и сейчас…

– Это как раз про меня.

– Про всех.

– Значит, я у тебя – шестая?

Полусветов покачал головой.

– Пойдем наверх?

Корица затянула пояс халата и встала.

Они поднялись наверх, пересекли комнату – книжные шкафы, стол, столик – и вышли на застекленную террасу, где их ждали кресла, бар и тахта, накрытая пушистым пледом.

Даже на террасе висело большое зеркало.

Кора подошла к нему, коснулась пальцем стекла, покачала головой и смутилась, заметив, что отражение неподвижно.

– К чёрту, – прошептала она.

– Мы под стеклянной крышей, – сказал Полусветов, придвигая кресло для Корицы. – Летом она убирается. Вина?

Достал из бара бутылку, глянул на этикетку, разлил вино по бокалам, опустился в кресло напротив Корицы.

– Значит, – заговорила она, – жена, еще жена, толстоножка и еще парочка женщин…

Он кивнул.

– Но завтрак ты с ними не делил…

Полусветов улыбнулся.

– Как ты познакомился с будущей женой?

– Сначала я познакомился с ее матерью – она преподавала у нас немецкий, когда я учился на классическом факультете. Рим, Греция и всё такое. Процентов, наверное, девяносто книг о Риме и Греции написано немцами, поэтому знание немецкого было обязательным. Преподавательницу звали Агнессой – все называли ее Нессой. Высокая, худая, малогрудая, узколицая, горбоносая и ослепительная. Она вставляла сигарету в длинный-предлинный мундштук, откидывалась на спинку стула, выпускала дым кольцами и обводила презрительным взглядом мужчин, словно выбирая жертву, и жертвы тотчас выстраивались в очередь. У нее была фирма – переводы с иностранных языков, подготовка кандидатских и докторских диссертаций… Тогда многие политики, многие депутаты хотели остепениться: их часто приглашали за границу читать лекции, а лектор с ученой степенью получал гораздо больше, чем без степени. Мы хорошо зарабатывали. Я был старшекурсником, отличником, ухаживал за ее дочерью – Лавандой. Однажды у нее дома мы праздновали очередную годовщину фирмы, Лаванды не было – она попала в больницу с аппендицитом. Случайность. Мы вдвоем, Несса и я, поехали навестить ее, оставив гостей развлекаться. Операция прошла успешно. Под утро мы вернулись к Нессе. Гости уже ушли. Мы выпили, потом Несса просто взяла меня за руку и повела в спальню. Она была почти на двадцать лет старше, но через полгода мы поженились… Мы с таким наслаждением пили кровь друг у друга… это было такое тринадцать… И вдруг всё оборвалось: она погибла в аварии… От ужаса я снова женился – на этот раз на Лаванде.

– Она вышла за мужа своей матери? Ого!

– Я предложил – она согласилась, и никогда не вспоминала о матери. Лаванда была совершенно не похожа на Нессу: невысокая, полноватая, желтоглазая… Поначалу она показалась мне замкнутой, зажатой, но после замужества резко изменилась – она оказалась энергичной и предприимчивой.

– И у нее было идеальное тело…

– Идеальное – это то, что мы признаём идеальным, только и всего.

– Ну, гармоничное.

– Она давно мертва, Кора.

– Прости…

Он кивнул.

– И что потом?

– У нас была небольшая квартира на Мясницкой, которая стала моей после замужества матери – она уехала с мужем в Новую Зеландию. Вместе с Лавандой я унаследовал фирму Нессы – компанию «Толмач», но всё меньше занимался своей фирмой, всё больше – делами жены. Таких, как она, называют прирожденными дельцами. Возила одежду и обувь из Италии и Германии, продавала здесь, в Москве, потом сочинила сеть кафе «Лаванда», а одновременно – и сеть автосервисов. Бухгалтерия, налоги, декларации, визы – тут я ей и помогал. А потом… потом ее убили.

– Прости, – тихо проговорила Корица.

Он пожал плечами.

– У нас была как бы семья… Als Ob, как это называют немцы… Как бы любовь, как бы семья, как бы доверие, как бы дочь…

– Дочь…

– Через год после свадьбы у нас появилась дочь – назвали Агнессой, в память о бабушке. Выросла, сейчас она во Франции, в Париже, замужем за архитектором, родила сына…

– Ты дед! Божечки мои, ты дед…

– Никогда не видел внука. И не знаю, важно это для меня или нет. Ни мужа, ни отца, ни деда из меня не получилось. Кажется, я должен сожалеть об этом, но нет… Хочешь еще? – Он взял бутылку. – А я выпью.

– Тогда и мне капельку.

– Завтра пойдем по магазинам – купим тебе что-нибудь… одежду, обувь… сама выберешь…

Она задумчиво кивнула.

– Перевариваешь?

– Угу, – сказала Корица. – Пытаюсь представить, каково это – жить на границе реальной жизни, между реальной жизнью и Als Ob…

– Да все так живут, особенно в России.

– Именно в России?

– Вообще-то так всюду, но русским выпала ужасная участь – жизнь в стране, несоразмерной человеку. Поэтому они строят личные миры, исполненные волшебства и веры.

– Исполненные веры… кажется, мне хватит вина… может, ляжем здесь?

Она скинула халат, рухнула на тахту, залезла под пушистый плед, похлопала ладонью рядом с собой.

Полусветов выключил свет, лег рядом с нею, обнял, но Кора ловко перевернулась на живот и встала на четвереньки.

– Хочешь так?

– Никогда не пробовала…

– Тело помнит?

– Я скажу, если больно…

– Больно не будет…

– О, божечки мои… нет-нет, хорошо… хорошо… хорошо же, боже мой!..

Когда она, потная и обессиленная, уснула, Полусветов погладил ее ножку и прошептал, глядя на стеклянный потолок, на котором таяли редкие снежинки:

– Тринадцать.

После завтрака они отправились по магазинам.

Покупки упаковали и отправили домой курьером, поэтому на Красную площадь – часы на Спасской башне пробили полдень – они вышли налегке.

Дождь прекратился, и они решили прогуляться до Петровки.

– Во сне ты стонал, – сказала Корица. – Кошмары?

– Наверное. У меня три кошмара: брат Митя, Минотавр и белое. Когда-нибудь расскажу… У меня и в детстве были кошмары… Бабушка преподавала в университете историю Средних веков, и под псевдонимом писала исторические романы – Афины, Рим, Византия и так далее. На ночь она рассказывала мне всякое, чтобы управлять моими сновидениями и развивать воображение – так она говорила…

Они прошли вдоль фасада гостиницы «Москва», подземным переходом вышли к Государственной думе и направились в сторону Большого театра.

– До сих пор в деталях помню ее рассказы о гибели Константинополя, – продолжал Полусветов. – Пылали дворцы и харчевни, храмы и библиотеки, корабли в море и птицы в небесах. А там, где в ход шел греческий огонь, горело всё – камни, железо, стекло и люди. Дым поднимался над форумами и рынками, над проспектами и ипподромами. Венецианцы и ромеи, генуэзцы и каталонцы изнемогали в битве с янычарами и башибузуками, сипахами и акынджи. Гигантские венгерские пушки, стрелявшие пятисоткилограммовыми ядрами, разносили в прах башни Константина и стены Феодосия. Звон стали, грохот орудий, треск горящего дерева и лопающейся черепицы, ржание коней, скрежет, визг, шипение, человеческие вопли слились в скорбную песнь о погибели Константинополя, Царя городов, Града Небесного на земле. И посреди этого смертоносного буйного хаоса на форуме Августейон возносилась к небесам тысячелетняя мраморная колонна – выше куполов святой Софии, выше всех храмов и дворцов, выше крови и смерти. Вершину ее украшала бронзовая конная статуя императора Юстиниана, который в левой руке нес державу с крестом, а правой указывал на восток, туда, где простирались земли бессмертия…

– Теперь я понимаю, откуда у твоих кошмаров ноги растут, – сказала Корица. – И поражаюсь твоей памяти.

– Мне было десять, а я уже вовсю играл в спасителя императора Константина Драгаша, вооруженный спафием и скутумом… мечом и щитом…

– Скажи мне, Полусветов, у тебя есть друзья? Круг близких людей? Ты никому не звонишь, тебе никто не звонит…

– Как говаривал мой дед, вне круга ты – бессилен, в круге – обречен.

– Разумно, но холодно.

– Мне тебя хватает, Кора.

– Ух ты! – Она помолчала. – Когда ты меня обнимаешь, я чувствую себя завершенной… то есть вообще чувствую себя как будто недоделанной, каким-то черновиком… или камнем, из которого только-только начали вырубать скульптуру… как недорисованный круг… а когда ты со мной и во мне, я чувствую себя совершенной… идеальной окружностью… смешно, правда? Как будто круг замыкается, и мы с тобой становимся шаром, сферой… – Она попыталась описать пальцем в воздухе круг. – Я вообще забываю о своем несовершенном теле, потому что тело тут ни при чем…

– «Coitus» в переводе с латыни – хождение вместе, если грубо…

– А вот сейчас мне хочется треснуть тебя чем-нибудь по башке!

– Понимаю, – невозмутимо сказал он, останавливаясь перед входом в кафе. – Зайдем?

И открыл перед Корицей дверь.

Когда официантка принимала заказ, Кора вдруг напряглась. Полусветов проследил за ее взглядом – в углу зала молодой полицейский с жадностью уминал салат.

– Ночью получил письмо от Агнессы, – сказал он. – Они, она и муж, приняли решение об эвтаназии ребенка…

Корица с изумлением уставилась на него.

– Я тебе не рассказывал… Клод родился с тяжелым ДЦП и массой сопутствующих болезней. Не говорит, не ходит… да еще что-то вроде лейкоза…

– Божечки мои…

– Во Франции это невозможно, они поедут в Бельгию… В общем, через месяц маленький Клод перестанет жить. Хотя, судя по ее словам, он и не жил…

– А он понимает? Маленький Клод – понимает? Сколько ему лет?

– Десять, кажется. В утробе матери он был задушен пуповиной, мозг атрофировался, или как там это называется…

– И что делать?

– Агнесса пишет, что я могу приехать, чтобы повидать мальчика перед смертью… могу приехать, если захочу…

– А ты хочешь?

– Когда я видел дочь в последний раз, она была совсем юной… чужие люди… ну, не совсем, но да…

– Значит, ты еще не решил?

– Поедешь со мной?

– А документы?

– Это можно устроить.

– Ты серьезно? Паспорт? Загранпаспорт? Я же инопланетянка…

– Всё не так безнадежно; было бы желание.

– Конечно, я поехала бы с тобой, какой разговор!

Корица допила кофе, аккуратно промокнула губы салфеткой.

– Ты говорил, что твой дед был ученым…

– Геофизиком. Добрый и щедрый старик. Мечтатель. Поклонник сослагательного наклонения, типичный коммунист-шестидесятник. Говорил, что люди обладают волей к жизни, а значит, реализуют свое сослагательное наклонение в истории, ибо они не быки на скотобойне.

– Als Ob?

– Ага. Мечтал о будущем, где гармонично соединяются порядок, который не угнетает, и свобода, которой не злоупотребляют. Но как этого достигнуть, он не знал. И никто не знает. Наверное, он втайне завидовал бабушке, которая легко фантазировала в своих романах. Он тоже пописывал – для себя, как он говорил. Писал о людях, постепенно привыкающих жить больше ста лет – двести, триста… они проживали не одну, а несколько жизней… Это и сейчас происходит: люди живут другими жизнями – в виде книг, воспоминаний, картин, фильмов, – но в будущем речь идет именно о физической жизни… Он предполагал, что на пути к бессмертию замедлится производство духовных и материальных ценностей, зато будет больше времени, чтобы оценить плюсы и минусы произведенных идей и вещей. Писал об опытно-производственных станциях, где изучаются и воплощаются новые идеи и учения, которые с годами или принимаются, или отвергаются. Он говорил о людях будущего, которые, достигнув предела физических возможностей, превращаются в мыслящие и чувствующие деревья, озёра или обомшелые камни… то ли формы жизни, то ли комплексы органических молекул… ну, что-то в таком роде… вирусная культура, регулирующая не только численность населения, но и его качество… А еще будущее, считал дед, не для тел – для душ, которые образуют интеллектуально-психическую атмосферу Земли, разумный воздух, который без усилия контролирует физическую реальность, включая живые существа – им позволено всё, кроме самоубийства человечества… Наука, перезапускающая Солнце, переход в другую солнечную систему, наконец – вечный переход вечного становления, живая и движущаяся остановка жизни, как в раю… А что же ад? Он существует? Возможен? В нем по-прежнему прорастают семена бунта? Возможно, ад – часть рая, возможно, это не место, а состояние динамического покоя, спасающее от смерти вообще… достижение вечности…

– Голова кругом, – сказала Корица. – Но интересно же!

– В детстве мне тоже было интересно… Пешком или на машине?

– Глянь-ка. – Корица наклонилась, подняла с тротуара маленький желтый кругляш. – Кажется, монета… как чашечка…

– Монета. – Полусветов взял монету, подкинул на ладони. – Золотой солид – еще его называли номисмой. Номисма стамена, или гистаменон. По форме – скифата, чашечка. Эти женщины на аверсе – Зоя и Феодора, дочери пьяницы Константина Восьмого, они вместе правили Византийской империей пятьдесят дней. На них закончилась Василийская династия…

– Какой-нибудь рассеянный Паганель потерял…

– Редкая монета и новенькая, словно вчера отчеканена. Но не похоже, что фальшивка…

– Обронил попаданец?

– Богатый попаданец: пять таких монет – годовая зарплата профессионального византийского солдата. – Полусветов вернул монету Корице: – На счастье. Так пешком или на машине?

– Давай на машине. – Она жалобно улыбнулась. – Три оргазма за сутки – это, оказывается, не шутка…

К вечеру боли в суставах у Корицы прошли, и за ужином Полусветов вернулся к разговору о поездке во Францию.

– Как только документы будут готовы, летим в Париж?

– Верю, что у тебя есть такие возможности, – но фотография, подпись…

Он положил перед ней лист бумаги и ручку.

– Распишись.

– Как?

– Корица, конечно, не имя, а вот Кора – вполне. Земное имя Персефоны, богини плодородия и царицы подземного царства…

– Хм. А фамилия?

– Какая тебе нравится?

– Дурацкий вопрос, Полусветов.

– Кора Полусветова – как тебе?

Она положила на стол вилку и нож и вперила взгляд в Полусветова.

– Такими вещами не шутят, Лев Александрович, и ты это прекрасно понимаешь…

Он кивнул:

– Разумеется. – Придвинул к ней маленькую коробочку, обтянутую бархатом. – В горе и в радости, в бедности и в богатстве…

Корица открыла коробочку, вынула кольцо, опустила голову.

– Мы с тобой встретились случайно и при странных обстоятельствах. Мы познали друг друга, даже не узнав друг друга. Хочу узнать тебя, и только тебя.

– Я… я тебя люблю, Полусветов, хотя и боюсь, что это вспышка, а не огонь… Но здесь и сейчас – я тебя люблю. Не знаю, чтó было в моем прошлом, не знаю, кто я сейчас, – но будущее без тебя не могу вообразить… я люблю твои пальцы, твой член… – Она надела кольцо на палец, шмыгнула носом. – Оно очень красивое…

Он ждал.

– Я согласна, – прошептала Кора. – В горе, черт возьми, и в радости…

Он достал из кармана маленькую бутылочку темного стекла, вытащил пробку и капнул тягучую жидкость в бокал Корицы, потом – в свой.

– Приворотное зелье, – без улыбки сказал Полусветов, заметив ее вопросительный взгляд.

Кора подняла бокал – они чокнулись и выпили.

– А теперь распишись.

Она взяла ручку и, вдруг побледнев, вывела на листе белой бумаги фамилию – Полусветова.

– В документах требуется указать год рождения…

– Ну и сколько мне, как думаешь?

– По-моему, не больше тридцати.

– Гулять так гулять: пусть будет двадцать девять.

– А сейчас я могу и должен тебе кое-что рассказать. – Полусветов закурил. – Ты готова выслушать меня, Кора? Это очень важно.

Она задумчиво кивнула, глядя на кольцо.

– Это случилось три дня назад, – начал Полусветов, стряхивая пепел с сигареты. – Три дня назад я продал душу дьяволу…

И он рассказал ей о встрече с Фосфором всё, что мог рассказать.

Да-да, дрожь бытия, судорога сознания, взрыв плоти – вот что такое первый шаг, разрушающий всякую тайну и нарушающий зыбкое равновесие добра и зла, превращающий мысль в слово, баланс в гармонию, силу в красоту, – шаг, еще шаг, еще, вот черт, тьмущая тьма, ничего не видно и ничего не слышно, чем-то пахнет, воняет, смердит, слизь какая-то на стене, нет-нет, хватит, довольно, вон отсюда, стена, поворот, брезжущий где-то вдали тусклый багровый свет, шероховатый выпуклый камень, шорох песка, стекающего по стене, липкий пол, капель, коридор извивается змееобразно, всюду страх, жарко пульсирующий в этом чудовищном пространстве, комнатка без потолка, лестница со ступенями для гигантов, пахучая вязкая лужа, скорее, шагу, шагу, наддай, уклон, колодец, олодец, одец, кто-то стонет, не туда, а туда, тупик, только не отчаиваться, налево, еще раз налево, вперед, утробное урчание справа, значит, снова налево, подъем, сухая стена из песчаника, всё громче, слишком громко, мышцы болят, пот выжигает глаза, алый свет заливает зал с циклопическими колоннами, тонущими во тьме, в которой живут нетопыри с младенческими лицами, хищнорылые крылатые твари, прочь, вперед, холодный воздух обжигает легкие, боль ударяет в грудь, в сердце, тяжело вздымающее волны крови, а теперь направо, к свету, бьющему в лицо, льющемуся, лиловеющему и слепящему, на звук, да, на голос свободы, на волю, наконец-то жизнь позади – всё впереди. Жизнь. Следующая жизнь.

Сколько шагов?

Считал Бог – он только шагал.

И пришел именно туда, где и назначил себе встречу. Ни разу не сбившись с пути, целиком доверившись себе, своей памяти, слуху и нюху. Да уж, он изучил эти места не хуже, чем свою комнату. Как Минотавр – свой лабиринт. Но Минотавр даже и не пытался освободиться, выбраться из лабиринта и, изувеченный совестью, стал рабом – жертвой стыда. Да, причиной его гибели был убийственный стыд, а вовсе не меч Тезея. Его убил закон, а не случай. Стыд отца, пораженного в самое сердце изменой жены, стыд матери, отдавшейся быку и родившей ублюдка, стыд человекобыка, отравленного отвращением к себе и ненавистью к миру, стыд природы, превративший его кровь в лютый яд, а сердце – в клокочущую черной болью бездну. Стыд сковал его волю, запер его в хитрозакрученной темнице – и погубил.

Свобода безнравственна, свобода – добыча бесстыжих.

Мир открывается тем, кто отваживается на первый шаг, но принадлежит только тому, кто делает второй.

Три, четыре, пять… он снова считает… шесть, семь, восемь…

История казалась ему безупречной машиной, которая через миллионы шестеренок, колес, малых и больших рычагов, бесконечных цепей, ремней и веревок однажды приводит в действие забытый всеми механизм, срабатывающий безупречно, девять, десять, одиннадцать, и вот он открывает глаза, чтобы увидеть эти лица, этот помост, эту плаху и палача, который протягивает ему руку, чтобы помочь подняться по ступенькам, и шепчет: «Здравствуй, брат»…

И когда палач возводит его на эшафот и ставит на колени – он говорит: «Двенадцать, тринадцать» – и открывает глаза…

Полулежа в кресле, я медленно открыл глаза и обвел взглядом небольшое захламленное помещение с низким потолком: какие-то станки в чехлах, коробки, мешки, ящики, рулоны, тюки, пианино, чугунные трубы, кальяны, чемоданы, подсвечники, саксофоны, унитазы, шкафы и шкафчики, раскладушки, горы обуви, парочка велосипедов, детская коляска, в углу натянута веревка, на которой сушится белье…

Пахло дезинфицирующим средством, жженой костью и лимоном – его ел тощий босой старик в тюбетейке, который устроился за столом на пятачке, свободном от мусора. Старик вытирал лимон о пиджак, разрезал пополам, отправлял половинки в рот и тряс утлой лысой головой, с шумом выдыхая через нос.

– Вы кто? – спросил я, сглатывая слюну. – Что это за место, черт возьми?

– Очнулся! – Старик вскочил, вытер рукавом губы. – Очень, очень рад! Разрешите представиться: я – Фосфор. А это – Флик…

Из полутьмы выступил плечистый мужчина в шляпе и футболке, на которой под портретом президента было написано «In Putin we trust».

Он был бос, как и старик, и у него, как и у старика, ногти на ногах были черными.

– Флик, – продолжал старик, – это, конечно, прозвище. Флик – это слой кожи в наборном каблуке. Мы тут обувь починяем, знаете ли. Сапожники. Любимая наша поговорка – с рук сдал, с ног само свалится. – Хихикнул. – А вы, значит, Кинто…

– Я не Кинто, – сказал я, – я…

– Здесь вы – Кинто. – Старик взмахнул руками. – То есть попросту – Никто. Господин Никто.

– Как я сюда попал?

– Вы ничего не помните?

– Н-нет…

– Я вас на улице подобрал, – низким голосом проговорил Флик. – Вы лежали без чувств…

– Я – что?

– Без сознания, – уточнил Фосфор. – Вы потеряли сознание.

– Но я никогда не терял сознания! Ни разу в жизни!

– Всё когда-нибудь случается впервые.

– А почему сюда притащили, а не в больницу?

– Сюда было ближе. Да и случай, надо сказать, не медицинский…

– В каком смысле? Чувствую я себя неплохо.

– У вас кризис, дорогой Кинто. Эк-зис-тен-ци-аль-ный. Понимаете? Вы задаете вопрос: «Зачем я живу?» – и не находите ответа.

– Все этот вопрос задают…

– Но не все от этого страдают до потери сознания.

– И откуда вам это, черт возьми, известно?

– Да мы всё про вас знаем, господин Кинто, – сказал Флик, опускаясь на ящик. – Пятьдесят два года, отец – инженер, мать – учительница, рост сто восемьдесят четыре, вес восемьдесят восемь кило, греческая стопа, в детстве страдали роландической эпилепсией и синдромом Виллебранда-Юргенса…

– Что за черт – греческая стопа?

– Это когда второй палец ноги – он называется пальцем Мортона – длиннее первого… а еще бывает египетская стопа, латинская…

– У меня спина затекла, – перебил я Флика.

– Так разомнитесь! – Фосфор хлопнул в ладоши. – Можете пройтись, сплясать… можете даже уйти – можете, можете, но я бы не советовал…

Я встал, обошел кресло по кругу и остановился перед стариком.

– Чего вы хотите? Денег? Почку? Или просто торгуете лотерейными билетами?

Флик громко хмыкнул.

– Ни денег, ни почки вашей нам не нужно, господин Кинто, – сказал Фосфор. – Хотите чего-нибудь выпить? Чаю? Вина? Воды? Может, кофе? Двойной эспрессо без сахара, как вы любите?

– Кофе, – сказал я. – Вы что, следили за мной? Копались в моей медкарте? Зачем?

– Пожалуйста. – Флик тотчас протянул мне чашку кофе на блюдечке, хотя я не заметил, чтобы он включал кофемашину или чайник. – Нам незачем за вами следить, господин Кинто, у нас профессия такая – всё знать.

– Полиция? ФСБ? – Я пригубил кофе – он был отличным. – Или, упаси бог, ЦРУ? – Глотнул еще. – Ну, что? Не морочьте голову!

– Душу, – сказал Фосфор. – Мы хотим купить у вас душу.

– А на самом деле?

– Душу, господин Кинто, и больше ничего.

– Это игра такая?

– Почему вы так решили?

– Ну… псевдоним у вас игровой – Фосфор. В переводе с греческого – светящийся. Перекликается с Люцифером светоносным. Нет?

– Нет, – сказал Фосфор. – Мы не играем – всё всерьез. Мы не совсем слуги дьявола – скорее, работаем по франшизе. Я занимаюсь этим девятьсот лет, Флик – семьсот…

– Семьсот двенадцать, – ворчливо поправил Флик.

– Может, я уже пойду? А кофе очень хороший, спасибо. И спасибо, что не бросили на улице!

– Не спешите. Как я уже говорил, мы работаем по франшизе. При этом, разумеется, приходится выполнять условия договора с хозяином бренда, а он, в свою очередь, наделяет нас некоторыми… хм-м… качествами и полномочиями…

Я посмотрел внимательно на Фосфора и Флика – они не казались чокнутыми – и понял, что лучший способ убраться отсюда поскорее – подыграть этим двоим.

– Значит, вы от имени Люцифера занимаетесь скупкой душ? И Фауст – ваших рук дело? И Дон Жуан? И Кьеркегор со Ставрогиным и Иваном Карамазовым? И я должен поверить, что…

Фосфор остановил меня неожиданно резким жестом.

– Вам выпала редчайшая в наше время возможность – продать душу дьяволу. Вы имеете право отказаться от нашего предложения, и тогда мы с вами тотчас распрощаемся. Если же вы согласны, мы без промедления подпишем договор. Минутное дело, господин Кинто!

– И если я соглашусь и подпишу договор, мы расстанемся и я вас больше не увижу?

– Расстанемся – да, а вот насчет увидеться… это от многих обстоятельств зависит, господин Кинто…

– Еще кофе? – спросил Флик, изображая угодливость.

Я покачал головой.

– И подпись – это всё, что от меня требуется? Даже если я не верю ни в Бога, ни в дьявола, ни, само собой, в душу?

Флик криво усмехнулся.

– Поскольку Россия, – сказал он, – существует только потому, что ею управляет сам Господь Бог, то без дьявола у нас никак не обойтись.

– Но если я не верю в существование души, значит, у меня нет и не может быть этого товара. Это вас не смущает?

– Ничуть, – сказал Фосфор. – Существование души никак не связано с верой в Бога или дьявола. С таким же успехом вы можете не верить в электричество, господин Кинто, однако оно существует, и ему всё равно, верите вы в него или нет. Души вы не теряли, следовательно, она у вас есть, и она есть часть природы. А у природы нет никаких намерений в отношении человека – ей на него плевать, как плевать ей на ежей, египетские пирамиды или Гомера. Мы исходим из того, что наш хозяин нуждается в том электричестве, которое содержится в вашей душе. Вот и всё.

– И что же, после этого стану я кем – демоном? бесом?

– Статус людей вроде вас обсуждается давно, но пока ясно лишь одно: разумеется, вы останетесь человеком, но с некоторыми… м-м-м… усовершенствованиями… так сказать, пройдете апгрейд и получите кучу возможностей, о которых другие белковые существа могут только мечтать…

– И все-таки! Я стану кем – злодеем? Негодяем?

Фосфор жестом пригласил меня к столу.

Мы пробрались через мешки с мусором. Фосфор уселся в кресло, мне Флик принес стул, предупредив, что одна ножка у него товосеньки, то есть шатается, но я могу не беспокоиться.

– Миллионы людей, – проговорил Фосфор, не сводя с меня взгляда, – которые никогда не подписывали договора с дьяволом, в повседневной жизни творят такое, что дьяволу и не снилось. Видите ли, мы в каком-то смысле сила дохристианская: Афины нам ближе, чем Иерусалим. Греки понимали, что жить надо красиво и мудро. Красота заменяет бессмертие, а мудрость помогает смиряться со смертностью. Грекам хватало своего мира. Христиане же страх смерти попытались преобразовать в надежду на спасение души. Всё бы ничего, но они не довольствовались своим кругом и своей верой – они постарались обратить в эту веру весь мир. Они уничтожили свободу выбора, навязав вместо Пантеона Церковь. Есть в этом что-то нездоровое, некрасивое и немудрое, что-то им-пе-ри-а-лис-ти-чес-кое, замешенное на нестихающем страхе…

– Ну да, – пробормотал я, не понимая, куда он клонит.

– И еще одно важное уточнение. – Фосфор подался вперед. – Дьявол не борется с Богом – он Ему служит. По воле Бога мы испытываем человека, а если надо – наказываем. Вы же, наверное, слышали, что Дьявол – палач Бога?

– В вас говорит обида на то, что в этой империалистической системе вам отведена не самая завидная роль?

– Быть эксклюзивным палачом Бога, вызывающим такой же трепет, как сам Бог, и восседать слева от Него – вы называете это не самой завидной ролью? Хм. – Фосфор покачал головой. – И при этом, господин Кинто, нам удалось остаться хранителями красоты и мудрости, хранителями культуры, которая, по нашему убеждению, глубже и прекраснее, чем цивилизация. Если граница между светом и тьмой существует, то это лишь потому, что мы, демоны, поддерживаем эту гармонию со своей стороны, поскольку, как известно, мы сохранили часть природы ангельской…

– Кажется, я начинаю уставать от вас, дети гармонии…

Фосфор усмехнулся.

– Но все-таки – и все-таки! – хотелось бы понять, почему вы выбрали меня? Именно меня? Чем моя душа – если она существует – важнее и дороже, чем душа полицейского, торговки мороженой рыбой или президента России?

Фосфор снова подался вперед и понизил голос:

– А помните тот день, когда вам исполнилось десять лет? Мать купила торт с огромной масляной розой, а отец прислал с Семипалатинского полигона кристалл, прекрасный кристалл, переливавшийся всеми цветами радуги? Помните?

Черт, эти люди знали обо мне такое, что не знали никакие ЦРУ и ФСБ.

– Допустим, – промямлил я растерянно.

– Этот день, однако, стал знаменательным по другой причине. Дело не в масляной розе и даже не в кристалле – дело в собаке. Эту собаку вы запомнили на всю жизнь, не так ли?

Я молчал.

– Вы пошли гулять, и вдруг у цветочного магазина на ваших глазах машина сбила собаку. Вы попытались сделать ей искусственное дыхание… но она умерла.

– Умерла… – Я почувствовал, что губы мои онемели, как при наркозе. – Вы знали мою мать? Это она вам об этом рассказала?

Но Фосфор пропустил мой вопрос мимо ушей.

– Вы были потрясены. И это потрясение осталось с вами на всю жизнь. Врачи запросто объяснили бы вам физиологическую природу этого потрясения – неустойчивость детской психики, маленький узелок в почках, отвечающий за скачки артериального давления, неумение контролировать эмоции, свойственное незрелому возрасту, и так далее, и тому подобное… – Голос его стал вкрадчивым. – Но тогда – именно тогда – вы впервые поняли, почувствовали, что у вас есть душа, и именно она, ваша душа, была потрясена навсегда, а все эти объяснения врачей ничего не стоят, потому что они просто никчемны, когда речь заходит о высоком – о том, что превосходит красоту, и плевать на игру ума, потому что стократ важнее память сердца, которая заставляет тянуться вверх, в небесные выси и бездны…

Я почувствовал себя бесконечно усталым.

– Ладно, предположим, что ваша взяла. В конце концов, речь идет только о подписи. Но что в сухом остатке? Что я получу взамен, кроме денег и прочих благ?

Фосфор вскинул руки.

– Свободу. Кажется, Аристотель говорил, что настоящая свобода – что хочу, то и ворочу, – возможна только при том условии, что у каждого человека, даже у козопаса, будут два-три раба. В вашем распоряжении – семь или восемь миллиардов рабов, пусть и не в прямом смысле, и вы можете делать что угодно, даже не вспоминая о них… Или ничего не делать – это одно из ценнейших преимуществ свободы… Никогда об этом не задумывались? Ведь высший градус свободы – это отказ от свободы…

– Знаете, черти, чего я сейчас хочу больше всего? Оказаться в горячей ванне у себя дома. Потом выпить рюмку коньяку и завалиться спать. И проспать часов десять без перерыва… – Я вздохнул. – Итак?

– Так вы согласны, господин Кинто, или нет? – спросил Флик.

– Допустим, согласен, – сказал я холодным тоном. – И каковы же условия?

– Сперва ваш ход, – сказал Фосфор. – Чего хотите вы? Нет, не так. Чего вы хотите на самом деле?

– И без иронии, пожалуйста. – В голосе Флика появилась вдруг твердость. – Ирония – это для слабаков, господин Кинто.

– Три желания?

Фосфор всплеснул руками.

– Мы вам предлагаем весь мир, а вы – три желания! Да сколько угодно!

Что ж, судя по всему, мне предстояло участвовать в этой клоунаде до конца.

– Хорошо, начнем с самого-самого. Хочу много денег – неиссякающий источник, который невозможно отследить и перекрыть никаким банковским контролем, пока я жив…

Фосфор кивнул.

– Вы будете записывать?

– У меня очень хорошая память, господин Кинто. Я даже помню в мельчайших подробностях тот день, когда Шекспир подбирал рифмы в шестьдесят шестом сонете!

– Абсолютного здоровья. Знания всех древних и новых языков. Умения отлично водить машину, танцевать, играть на фортепьяно, плавать, стрелять, фехтовать, рисовать, проходить сквозь стены, летать, превращаться в зверей, птиц и рыб… А еще хотелось бы изменять людей как мне заблагорассудится… и чтобы я стал непревзойденным любовником…

Фосфор хихикнул.

– Так вы хотите стать Дон Жуаном или Фаустом?

– А разве это не одно и то же?

– Ну, если вдуматься…

– Кстати! А сколько мне отмерено жизни?

Флик отбарабанил без запинки:

– Шестьсот шестьдесят шесть лет, четыре месяца, семь дней, два часа, шестнадцать минут, четыре секунды. Но возможны случайности… даже вечная жизнь непредсказуема…

– А после смерти я попаду в ад?

– Да еще неизвестно, умрете ли вы… Впрочем, у нас еще кое-где сохранились рудименты греческого Аида с его асфоделевыми полями, по которым скитаются души тех, кто не совершал ни преступлений, ни подвигов… Христианский ад я бы вам не советовал даже при том, что он сейчас почти совсем опустел… Однако, продолжайте!

– Скажите, а мелкобуржуазный комфорт во всех смыслах этого слова – это всё, что вы можете предложить человеку в обмен на душу?

Фосфор поднял брови.

– Странный вопрос для человека, предки которого дрались в очереди за колбасой…

– Но теперь-то колбасы вдоволь. Значит ли это, что в ваших руках всё меньше инструментов?

– Ну, по сравнению с XII веком – да. Но в сравнении с XXV – кто знает? Устройство комфортабельной жизни – это, конечно, правильный путь для людей, пытающихся снизить зависимость от дьявола. Правильный и, наверное, единственно доступный. Для людей, живущих или прошлым, или будущим. Но существует и третий путь – путь отшельничества и преображения. И хотя людей на этом пути всё меньше, наша прибыль от победы над ними даже больше, чем от победы над миллиардами. Искушения дьявола утрачивают прежнюю силу, обретая новую, и так будет всегда, иначе мировая гармония рухнет и погребет под собой человечество. Это только кажется, будто дьявол вытеснен, окружен, обессилен, заперт в темном, грязном углу бытия. Но среди людей всегда были и будут те, кто считает: если в жизни нет того, что больше и выше человека, того, что каждый день заставляет человека превосходить себя, подниматься в рай или сходить в ад, – то такая жизнь ничего не стоит. Эти люди как раз и попадают обычно в темный и грязный угол бытия… Где мы их ждем. – Он широким жестом обвел рукой подвал. – И всегда будут в этот угол попадать, потому что только отсюда возможен путь к свету, а за эту возможность лучшие из лучших готовы отдать душу… – Он вдруг спохватился. —Еще какие-нибудь пожелания будут? Вопросы, предложения?

– Ну как… душа – штука странная… мне кажется, что душа – это нехватка чего-то, того, что восполняет жизнь… делает ее полнокровной… кругом, а не прямой…

– Понимаю, очень хорошо вас понимаю… В этом-то недостающем градусе, господин Кинто, спрятаны и Бог, и дьявол, и всё-всё-всё, что мы называем жизнью, ее смыслом и целью… Но простите, я вас перебил!

– Да, градус… В детстве я учился в художественной школе. Учился рисованию. Ну, скажем прямо, больших успехов не достиг, однако тогда-то и возникла в моей душе – или в голове – идейка, от которой никак не могу избавиться до сих пор…

– Продолжайте, господин Кинто, я весь внимание.

– Я хотел бы создать что-нибудь абсолютно совершенное, как Давид Микеланджело, Мона Лиза Леонардо или…

– Ника Самофракийская Пифокрита…

– Ну, насчет Пифокрита не знаю… ему приписывают Нику, но это догадки… никто о нем не знает ничего достоверного…

– То есть он сравнялся с богами?

– Вы на что-то намекаете? – Я слегка растерялся. – Куда вы клоните, господин Фосфор?

– Проехали. Это должна быть скульптура, картина, книга?

– Да что угодно, но – абсолютно совершенное. Может быть, здание. Или музыка… ну, не знаю… или даже человек… Послушайте, Фосфор, если я становлюсь таким всемогущим, то грех этим не воспользоваться, чтобы совершить какое-нибудь действительно великое деяние… жрать, спать и трахаться ведь можно и без договора с дьяволом, согласитесь…

– У вас всё?

– Больше не могу ничего придумать. Ваш ход.

– Если я правильно вас понял, вы хотите жить полной жизнью, так сказать, замкнуть круг мироздания, то есть обрести подлинную свободу, то есть обрести безопасность в опасности…

– Да, но… впрочем, простите, я вас перебил…

– Что ж, господин Кинто, вы обратились по адресу. Бог дает мечту о свободе, дьявол – свободу. Люди Бога упоены своей правотой, хотя они владеют только тем, чем нельзя владеть без разрешения свыше, со стороны. Им кажется, что они владеют истиной, и этим объясняется их убеждение, будто в раю они достигают полной гармонии, спокойствия при одном только созерцании Бога, тогда как люди дьявола обречены на вечное беспокойство, мятежность, поскольку они отреклись от истины. Отчасти это верно, потому что людям дьявола приходится добывать истину в глубоких рудниках с опасностью для жизни, рисковать не только жизнью, но и совестью, и душой. Им приходится дорого платить за истину, поэтому они так ею дорожат. Если б не мы, не было бы никакого знания, да и прогресса в общепринятом смысле слова тоже не было бы. Мы – партизаны познания, авантюристы, флибустьеры, идиоты цивилизации, жертвующие собой ради истории, в то время как христиане больше всего хотят, чтобы история остановилась – в раю или в золотом веке, неважно. Как писал поэт, беспокойство – лишь начало. Или так: прекрасное – лишь начало ужасного…

– Что-то вы темните, – пробормотал я.

– Темнить – мое призвание и профессиональная обязанность. – Фосфор помолчал. – Мы – иуды, жертвующие собой ради воскресения Христа, ради спасения рода человеческого, мы – огонь, а не свет, и тем опасны и страшны, мы – жизнь, мы – вечное настоящее, которое сражается с прошлым и будущим ради спасения жизни…

– От вашего пафоса дышать нечем…

Старик погрозил мне пальцем.

– Дьявол не меняется, – продолжал он, – меняются люди. Столетиями люди лелеяли и растили могущество дьявола, а потом отказали ему в силе и славе. Но, отказав дьяволу, люди отказали и Богу. Они перестали отличать добро от зла, они устали от помочей, на которых столетиями их водили Бог и дьявол, и сегодня они стали тем, чем стали… – Он вытащил из кармана платок и приложил к губам. —Итак, теперь о наших условиях, господин Кинто… Сторона договора, которую я представляю, готова осуществлять все ваши пожелания, если вы, со своей стороны, согласитесь с тем, что любое ваше деяние, даже великое, будет навсегда вычеркнуто из людской памяти, и никто никогда не узнáет, что его совершили вы, именно вы, а не кто бы то ни было другой. Всё, что вы делаете, – вы делаете только для себя, а не для кого-то. Осчастливить человечество или низвергнуть его – это не выйдет…

– Значит, я не смогу создать абсолютное совершенство?

Фосфор фыркнул.

– Абсолютное совершенство! Какой пафос! А нам, господин Кинто, известно, что вы не любите пафоса, даже боитесь его…

– Если речь идет о ложном пафосе, то да…

– Более того, чтобы избежать пафоса, вы вместо некоторых слов произносите – вслух или мысленно – слово «тринадцать»…

Я пожал плечами.

– «Тринадцать», – продолжал с ухмылкой Фосфор, – вместо слова «любовь», например…

– Ну и что? – нехотя сказал я.

– Зря вы так кукситесь, господин Кинто. Мы – хозяева своего слова. Даже богословы не могли отказать дьяволу в благородстве натуры. Да, да, да! Вы сможете – конечно, сможете – создать абсолютно совершенное произведение, стоит вам только произнести слово «тринадцать». Но имя автора, но вся эта слава, шумиха, фанфары-барабаны – ну, это такой сладкий пафос… всё это такоетринадцать,что с души воротит…

– Хитро, – сказал я. – То есть чем ближе к совершенству, тем ближе к погибели… Путь к совершенству – путь на эшафот?

– Забвение для вас – погибель? – Он воздел руки к потолку. —Вот – цветы эгоизма, вот – плоды самовлюбленного века! Имя – всё, деяние – ничто! И никому в голову не приходит, что на самом-то деле – наоборот!

– И что же, даже потомки не докопаются, кто автор шедевра?

– А что мы знаем о Шекспире? Или о Тутмосе, который создал портрет Нефертити? И который из семи Гомеров написал «Одиссею»? – Он перевел дух. – В конце концов, вам шашечки – или ехать?

– И все-таки есть в этом что-то жульническое, – проворчал я.

– А кто спорит? На то мы и здесь. Итак! Осталось предупредить вас, что договор вступает в силу, как только вы его подпишете.

Он выложил на стол папку с бумагами.

– Один экземпляр?

– Таковы правила.

Я полистал бумаги, сверху донизу заполненные какими-то цифрами, звездочками, кляксами: ни одного слова на известных мне языках.

– И на каком языке это написано? Ну позвольте, господа черти, не могу же я подписывать договор, в котором только крокозябры какие-то!

Фосфор участливо улыбнулся.

– Не нервничайте, господин Кинто, и не торопитесь. Возьмите договор в руки…

Скривившись, я взял в руки папку.

– Закройте глаза… так… вдумайтесь: вы держите в руках не стопку бумаг, а собственную жизнь. Настоящую жизнь, огромную. Она еще не случилась, но, как только вы поставите подпись, всё изменится. Всё, понимаете? Вы станете господином всего сущего и пастырем своего бытия. Прислушайтесь… это шаги новой жизни…

– Это у меня в животе бурлит от голода, – пробурчал я.

– Вы держите в руках книгу своей жизни. Чувствуете ее тяжесть?

Папка действительно стала гораздо тяжелее.

– Она тяжелеет, тяжелеет… тяжелеет… – продолжал Фосфор голосом циркового гипнотизера. – Еще тяжелее…

Я не выдержал – выпустил папку из рук, и она с грохотом упала на пол.

– Интересный фокус…

Но Фосфор не унимался.

– Попробуем еще раз. Возьмите ее. Ну же, берите!

Я поднял папку с пола.

– Чувствуете – теперь она тянет вас вверх? Тянет, тянет…

Мне пришлось встать на цыпочки, чтобы удержать папку над головой.

– Еще… еще…

Подошвы мои оторвались от пола, я повис в воздухе и продолжал подниматься.

– Два сантиметра, три… пять… хватит!

Я опустился на пол, с трудом сохранив равновесие.

– Что скажете, господин Кинто?

Лицо старого чёрта ничего не выражало.

– Где подписать? – хрипло спросил я.

Флик протянул мне авторучку.

Моя подпись на этой бумаге на глазах превратилась в набор знаков, напоминающих какое-нибудь шумерское письмо.

– Что-то надо сказать? Кекс-пекс-брекекекс?

Фосфор кивнул.

– Сами знаете – что.

– Тринадцать, – брюзгливым голосом сказал я, возвращая ручку.

– Да! Маленькое уточнение, господин Кинто. Совершенство, о котором вы мечтаете, не может иметь души; это, к сожалению, общеизвестный факт. То есть, создавая нечто совершенное, вы лишаете его души. И тут уж мы ничем помочь не сможем: дьявол выводит на дорогу, а ведет – Бог…

– А сразу вы этого сказать не могли? До подписания договора?

– Ну мы ж черти, господин Кинто! С рук сдал – с ног само свалится. – Он подмигнул мертвым глазом. – Правда без лжи невыносима, как ад без любви. Зато теперь вы свободны!

Я замешкался, пытаясь сообразить, как следует прощаться с нечистой силой, – но Фосфор уже скрылся за горой хлама. Флик открыл передо мной дверь, мы свернули налево, спустились в подвал и двинулись по длинному коридору, который был освещен слабыми лампочками, забранными сеткой.

Вскоре я перестал обращать внимания на повороты, двери, ступеньки, по которым мы то поднимались, то спускались. Подземелье оказалось обширно – освещенные коридоры пересекались коридорами темными, они множились, ветвились, расползались, словно грибной мицелий…

Не успел я опомниться, как обнаружил себя сидящим на ступеньках «Муравейника» – так местные называли торговый центр, в котором на двух этажах разместились супермаркет эконом-класса, часовая мастерская, парикмахерская, студия йоги, аптека, кофейня, офис страховой компании и пункты выдачи заказов…

Мимо бежали люди, мчались машины, приплясывал парень в костюме хот-дога.

Я попытался встать.

– Мужчина, – сказал охранник, – шли б вы отсюда, пока я полицию не вызвал. Давай, давай, топай домой, мужик.

И я потопал, стараясь держаться прямо.

Когда в девяностых на прилавках появились не только Чэндлер и Кафка, но и мистическая литература, я стал ее непременным потребителем. Читал всяческие «Ключи Соломона» и «Молот ведьм», Нострадамуса и Блаватскую. Читал, чтобы«быть в курсах»,как тогда говорили. Эти книги относятся к разряду тех, о которых забываешь, дочитав до конца. Ну, что-то, конечно, осело в памяти: малефициум, фантастикум, суккубы и инкубы, король Баал и правитель Малфас, гримуары и русалки, error in ratio и полеты Хабакука. Но это былокультурноечтение, а неэкзистенциальное.

Начитавшись о дьяволе у Достоевского, Томаса Манна и Булгакова, я считал, что страшный черт давно превратился в пошлого проходимца, а договор с дьяволом был мне известен из жития епископа Теофила Аданского и «Фауста». В общем, ничего такого, что заставило бы меня относиться к этим сюжетам как к чему-то нелитературному.

Дьявол и Бог в наше время – это история, а не жизнь.

Я допускал, что в мире есть «нечто выше нас», но это не делало меня верующим, а уж тем более – воцерковленным.

Встреча с Фосфором вызвала у меня изумление и отвращение. Я был рад, что вырвался из чертова подвала, прибавлял ходу, чтобы поскорее добраться до дома, и почувствовал себя в безопасности, лишь когда принял горячий душ, выпил рюмку коньяку, выкурил сигарету и лег под одеяло.

Встреча с Фосфором была на грани сказки, бреда, более того – на грани пошлости, и мне не хотелось даже себе признаваться в том, что я участвовал в этом шутовском действе.

Себя я оправдывал просто, как это делают трусы: мне хотелось как можно скорее отделаться от этих людей, к которым я попал по случайности. То есть я понимал, что ничего серьезного там, в убогом подвале, не произошло. Действо затянулось, и мне было не по силам остановить или прервать его. Эти люди слишком серьезно относились к тому, что они говорили и делали, и мне не хотелось им противоречить, чтобы не усугублять ситуацию. Ну да, я повел себя как трус, но было во всём этом что-то подлое, что-то липко-мелкое, что невозможно было запросто преодолеть, но можно игнорировать.

Я выбрался из-под одеяла, налил еще коньяку, поднял указательный палец и прикурил от него. Прикурил от пальца, просто пожелав этого. Сунул палец в рот, чтобы снять боль от ожога, – и понял, что всё это не было бредом.

– Ты, конечно, можешь сказать, что человек, пользующийся электрическим утюгом, в принципе не может допустить существования ни Бога, ни дьявола, ни души, – но что было, то было. И это не фокусы – я успел убедиться…

– И эта квартира, – сказала Корица, – стала твоей, потому что ты просто этого пожелал? Значит, ты не торговец нефтью или кокаином?

Полусветов покачал головой.

– То есть ты, значит, инкуб, а я, выходит, суккуб?

– Нет, конечно, – сказал он. – Ты – жена палача, если считать, что дьявол – палач Бога. Как считает Инститорис, один из авторов «Молота ведьм», слово «femina» происходит от «fides», «вера», и «minus», «меньше», и означает «меньше веры» – то есть женщина по существу своему склонна к меньшей вере, чем мужчина. Известно, что ее похоть не знает границ, что она – красиво окрашенное естественное зло, что грешно ее бросить и мучительно сохранить, что она принадлежит к иному виду, чем мужчины…

– Ну хорошо, – сказала она, – сам-то ты во всё это веришь?

– А как ты думаешь?

– Судя по этой квартире, да…

– Эту квартиру я купил за минуту. Купил и обставил мебелью.

– Понимаю. А я?

– Ты?

– Я – из тех женщин, с которыми делай что хочешь, или единственная?

– Единственная.

– Почему?

– Просто единственная, и всё.

– Ни за что не поверю, что ты с самого начала считал меня единственной…

– Не знаю, как это объяснить.

– Попытайся.

– Не злись.

– Ты меня меняешь? Только честно! Прости, но я случайно наткнулась на твой альбом с эскизом женской фигуры фас и профиль. Трудно было не узнать себя. Ты задумал меня изменить?

– В смысле?

– Руки, ноги, задницу и всё такое…

– Ты сама меняешься, если на то пошло.

– И все-таки?

– Ну…

– Ты не уменьшаешь мою грудь? Не увеличиваешь задницу? Не укорачиваешь пальцы на ногах? Нет?

– Не совсем…

– Таинственный механизм морфологической трансформации?

– Тебе не нравится?

– Нравится, черт возьми, но это мое тело!

– Кора!

– Так ты причастен к этому, Полусветов?

– И да, и нет…

– Значит, да. – Она перевела дух. – Черт возьми, почему меня не спросил? Я же не против, но хочу знать, что со мной происходит… раз уж я стала женой палача…

Он помолчал.

– Я не хотел обижать тебя…

– Не хотел говорить о моих проблемах? О толстых кривых ногах? О слишком больших сиськах? О шестом пальце?

– Кора…

– Сегодня я заметила, что даже вижу иначе. Что-то ближе, что-то дальше… словно я стала выше ростом…

– Стала.

– Пигмалион хренов! Ты сделал мне предложение, но не удосужился признаться, что я…

– Это зависит не только от меня…

– Ага. Понимаю. Дьявол хочет, чтобы я соответствовала твоим стандартам!

– Господи…

– Дьявол!

– Кора…

– Ну почему ты не спросил меня? Почему, черт возьми, ты мне не доверяешь? Понимаю, мы с тобой знакомы всего два дня, но это не значит, что со мной можно не считаться!

– Кора…

– Мне нравится, чтó со мной происходит. Нравится! Но ты мог бы сказать, чтó это значит!

– Нравится?

– Нравится. – Помолчала, остывая. – Значит, мы теперь связаны до конца жизни…

– Выходит, так.

– Но шестой палец я тебе не отдам.

– Окей, договорились.

– С этой минуты, Полусветов, – никаких тайн во всём, что касается моего тела. И вообще никаких тайн.

Он кивнул.

– И хватит тянуть с моей трансформацией – хочу в Париже быть как новенькая! Чтоб ножки как у Мэрилин, грудь как у Сальмы, губы как у Ингрид…

– Это не так работает, Кора. Совсем не так.

– А как? Из материала заказчика?

Он снова кивнул.

– Когда летим?

– Думаю, послезавтра. Осталось тут одно дельце…

– Миллионы женщин умоляют Бога о красивом теле, но безрезультатно, – задумчиво проговорила она. – А тут нате вам – дьявол…

– Бог – это природа, дьявол – культура. Всё искусственное принадлежит дьяволу – культура, наука, ботинки с наборным каблуком, велосипеды, выдох… а вот вдох – Богу…

– Вдох не бывает без выдоха!

– Ну а я о чем?

– А ты можешь сделать так, чтобы я понимала французский?

– Уже. И английский, на всякий случай.

– Слушай! Это значит, что можно посуду не мыть и одежду не стирать?

– Да, стоит только пожелать и произнести заклинание – тринадцать.

– А если я произнесу это заклинание?

– Нет, потому что твоя душа – при тебе. Ты же не продала душу дьяволу.

Кора вздохнула.

– А ты можешь управлять моими сновидениями? А то мне ничего не снится…

– В Средние века в Брабанте считалось, что больных людей во сне уносит дьявол, заменяя их «figmenta» – ложными телами или образами. Ложное тело умирало, а реальный живой человек жил в каких-то других краях, в какой-нибудь terra somnia – стране грез…

– Будь ты figmenta, у меня не было бы таких оргазмов.

Полусветов развел руками.

– А скажи, что ты почувствовал, когда остался без души?

Полусветов помолчал.

– Облегчение…

С детства мне снится один и тот же сон, в котором мой герой мучительно ищет старшего брата: однажды они разминулись в густом ивняке, джунглях провинциального детства. Поиски – безрезультатны, родители – безутешны. Но мальчик уверен в том, что брат жив, хотя и не может объяснить, на чем основывается его убеждение. И всю жизнь его не оставляет смутное и мучительное ощущение неполноты бытия вдали от брата.

Наконец, через годы он возвращается в места, где прошло его детство, и вновь спускается в ивовые заросли. Легкое золото солнечного света льется сквозь невесомую зелень, плещется на глинистых дорожках, и по мере углубления в заросли тревога оставляет мужчину, который вдруг отчетливо понимает, что мелькнувший за поворотом мальчик – его брат, и они вот-вот встретятся, соединятся, станут целым, то есть исцелятся, и жизнь приобретет завершенность. Эта последняя встреча, встреча с собой, замыкает круг бытия, где смерть противостоит рождению, но не жизни…

Иногда в моих сновидениях возникает другая комната. Чаще всего этот сон случается, когда боль становится невыносимой, когда кажется, что уперся головой в непробиваемую стену и жить просто не стоит. Я встаю и выхожу в другую комнату. Старенький платяной шкаф с катушкой для ниток вместо ручки, узкая железная кровать. У окна с пепельно-серой тюлевой занавеской – письменный стол, над которым склонился мальчик лет одиннадцати-двенадцати. Машинальным движением локтя – этот жест одиночества мне слишком хорошо знаком – он прикрывает книгу, но ко мне не оборачивается, только ниже склоняется над столом. А я почему-то не могу сделать хотя бы шаг – вероятно, таковы законы этого сна. В комнате – зеленоватый аквариумный полусвет. Мы не произносим ни слова. Я не знаю, сколько длится наша молчаливая встреча. Ничего не происходит. Возможно, мальчик за столом – я, а увидеть себя во сне – дурная примета. Наконец, картина начинает меркнуть, расплывается, гаснет. Всё. Я просыпаюсь. И хотя жизнь вроде бы ничуть не изменилась, боль уже не кажется безысходной – это, конечно, не исцеление, но жизнь, пусть ненадолго, обретает цель… Жаль только, что не удалось рассмотреть название книги.

Время от времени я вижу другой сон – сон о преследователе. Как ни прибавляй ходу, от него не оторваться. Он загоняет меня на безлюдную ночную улицу с немногими фонарями, бросающими тускло-желтые пятна на сплошные бетонные заборы, за которыми высятся решетчатые скелеты подъемных кранов, трубы и башни. Улица кажется бесконечной. Никакого укрытия. Я слышу тяжелое дыхание преследователя – и снова бросаюсь бежать. Похоже, долго мне не выдержать. Забор справа вдруг обрывается, я сворачиваю к многоэтажному дому с выбитыми окнами и дверями. Но мгновенная вспышка надежды – затеряться в лабиринте этажей, коридоров, комнат, – тотчас сменяется отчаянием: дверь, в которую я метнулся, ведет в тупик. Я прижимаюсь спиной к шершавому кирпичу, медленно опускаюсь на корточки, шарю по загаженному полу в поисках обломка кирпича или палки, дыхание и шаги преследователя приближаются, вот он уже метрах в пяти, нет, метрах в трех от меня, сердце болит, мышцы сводит, я уже различаю его черный силуэт, он останавливается…

«Боже! – с трудом выдавливаю я из пересохшего горла. – Ну что вам от меня нужно?»

«Вот уж нет! – со злобой в голосе возражает он. – Чего вы от меня хотите? Ведь это ваш сон».

Быть может, самое любопытное в процессе чтения – неуловимый момент превращения читающего в читаемое, читателя – в книгу, которая в какой-то миг начинает нас читать. И даже странно, почему, дочитав до конца, мы не меняемся физически: ведь за эти часы или дни прожито столько новых жизней, и заново – собственная. Иногда это ощущение вызывает у меня радость, иногда – ужас.

У сновидений нет ни прошлого, ни будущего, их время – всегда.

Рай – это не «вчера» и не «завтра», он одновременно «еще» и «уже» – и тем подобен аду.

Мы еще не ушли, но уже уходим.

Увы, нам никогда не забыть, но никогда же и не вспомнить всего того, что нам хотелось бы забыть или вспомнить.

Мартин Бубер однажды заметил, что еврейское слово «конец» (в словосочетании «конец света») означает еще и «цель». Мир, движущийся к неизбежному концу, обретает цель, придающую смысл человеческому существованию. Тора начинается со второй буквы еврейского алфавита – «бет». По мнению комментаторов, это не случайно: к истинному началу – «алеф» – человек обречен стремиться безо всякой надежды на достижение цели, однако только этим стремлением и оправдана жизнь человеческая, само существование человека, который есть процесс, движение, порыв. Ибо он – causa fiendi[1], causa movens[2], causa finalis[3]. То есть, как считал Спиноза, – causa sui[4].

Что остается?

Другая комната.

Книга.

Память.

Ивовые заросли, наконец…

– А меня видишь во сне?

– Нет, – сказал Полусветов. – Я надеялся, что дьявольские возможности позволят мне управлять сновидениями, – но ничего подобного. Сны рождаются где-то глубоко внутри, где-то в темных закромах дядюшки Фрейда. Это как будто блуждающая программа, которая живет по своим правилам, по принципу «что хочу, то и ворочу», и ничего с ней сделать нельзя. У разума – сто комнат, из них, наверное, половина тех, о которых он и не подозревает. Но тут – сто первая комната. Да ты наверняка и сама об этом догадываешься…

– Наверное… У меня нет прошлого – как отрезало, поэтому вижу я всегда одно и то же… даже не вижу, а как будто переживаю… Не понимаю: то ли убегаю от чудовища, то ли догоняю его, – но остановиться не могу. В правой руке у меня конец веревки, которая то натягивается, то провисает, но никогда не падает наземь. Не знаю, кто или что там, на другом конце веревки, овечка или дракон… но сама мысль о том, чтобы остановиться, подтянуть веревку к себе и взглянуть на то, что тащится за мной, приводит в ужас. Я то ускоряю бег, то замедляю… поначалу сворачивала только налево, потом стала сворачивать направо, направо, только направо, потом снова налево, и на следующем углу – опять направо… Не понимала, как устроен лабиринт, страх пульсирует в голове, мешает думать, и я уже и не помню, когда превратилась в испуганное безмозглое животное… за меня думают – мышцы и сухожилия, альбумины и фибриногены, ноги и руки… несусь вперед, прочь от ужаса… этот ужас завладел мною, но пока не сожрал… прочь, скорее… Радуюсь, что лабиринт сложен, запутан, а не прост и прям: бега по прямой я точно не выдержала бы, и то, что привязано к веревке, то, чего я боюсь, чего не вижу и не хочу видеть, настигло бы меня и уничтожило… В этом темном лабиринте, в этой кровеносной системе ужаса меня спасает только незнание, заставляющее мчаться, не чуя под собой ног… счастливая слепота, жизнеспасительное незнание… Бесконечный бег по бесконечному лабиринту – откуда только силы берутся… пока берутся… – Она помолчала. – Больше всего я боюсь узнать, чтó там, на другом конце веревки: мерзкий дракон или безобидная овечка. Мысль о безобидной овечке – она совершенно деморализующая, обессиливающая, и я гоню ее от себя, гоню, чтобы не рухнуть в темноте на холодный пол, не рухнуть, не замереть, содрогаясь, глотая воздух и отчетливо понимая, что последним звуком, который я услышу в своей жизни, станет хруст моих костей под когтистой лапой исполина, и больше ничего не услышу, но ни за что не выпущу из рук веревку…

Кора прижалась к нему.

– Одно и то же, одно и то же каждую ночь… Что ж такого я натворила в прошлой жизни?

– Когда-нибудь, может, и узнáем. Наверное, надо бы записывать свои сны – на бумаге всё не так страшно…

– А что за дельце ты хочешь провернуть? – помолчав, спросила она.

– Дельце?

– Ты вчера говорил, что у тебя тут осталось какое-то дельце.

– А, да… Хочу встретиться с человеком, который убил Лаванду.

– Месть? – Корица нахмурилась. – Ты хочешь отомстить убийце?

Полусветов пожал плечами.

– И как ты это сделаешь? Убьешь его? Превратишь в жабу?

Он вздохнул.

– Банда называлась карасом – ее создатель по фамилии Карасев любил Воннегута. Но вскоре его убили, а заправлять всем стал его сын по кличке Карась…

Кора рассмеялась, но тотчас спохватилась.

– Извини.

– Да что там, в самом деле смешно. Вот этому Карасю Лаванда и отстегивала ежемесячно 20 % за крышу для кафе. Платила она, насколько я знаю, всегда аккуратно. Значит, дело было не в деньгах. Может, что-нибудь на почве секса… не знаю… Однажды вечером Карась со своими бандитами явился в кафе сразу после закрытия… сначала они слесарным молотком раздробили ей колени, а потом топором отрубили обе ноги… Лаванда умерла от болевого шока… кафе сожгли…

Корица слушала, замерев и онемев.

– Все знали, кто это сделал, но молчали. Обычная, в общем, история. О Карасе рассказывали страшное – он был убийцей с ледяной кровью. Наслаждался муками жертв… особенно нравилось ему наблюдать за мучениями женщин. В полиции мне сказали, что всё о нем знают, но не располагают доказательствами. Он даже улицу переходил только на зеленый. Король, говорил он, переходит на зеленый не потому, что так положено, а потому, что ему так угодно. Это тоже я узнал от полицейских – они, как мне показалось, даже немножко восхищались Карасём…

– Божечки мои… – Кора помолчала. – А сейчас он что?

– Он мой ровесник – пятьдесят два года, владеет довольно крупной логистической компанией. Занимается благотворительностью, помогает детям с синдромом Дауна; говорят, его младшая дочь – дауненок. Счастливо женат, регулярно ходит к причастию…

– И что ты будешь делать?

– Шекспировский Ричард II говорит: «Now mark me how I will undo myself»[5], – сказал Полусветов. – «Undo» тут не просто «отменить» или «погибнуть», а – избавиться от себя. Избавиться от короны и скипетра, от священной миропомазанности, от гордости, наконец, снизойти до базовой версии человека – господина Ничто. Демонтаж. Разделка.

– Ты хочешь его демонтировать? То есть – убить?

– Не знаю, посмотрим… Честно говоря, надеюсь на вдохновение. Хочу встретиться с ним, если получится – поговорить, и там, на месте, уже решить, что же делать.

– На месте – это где?

– В Ефремовском, там у него загородный дом. Это километров тридцать от МКАДа.

– Когда?

– Не хотелось бы откладывать.

– Сегодня?

– Ближе к вечеру.

– Колеблешься?

– Угу…

– Ох уж это русское колеблющееся, зыблющееся, музыкальное, онанирующее сознание…

– Законы жизни, сросшиеся с законами сна, – подхватил цитату Полусветов. – Новое открытие: ты читала «Распад атома» Георгия Иванова.

– Гораздо важнее, что мы оба это читали, – сказала она. – Ты пытаешься читать меня, но и я тебя пытаюсь читать. Ты об этом не задумывался, Полусветов?

– Пожалуй. – Он кивнул. – Мне это и в голову не приходило…

Они приехали в Ефремовское около пяти вечера.

Как ни отговаривал Полусветов Кору от поездки, она и слышать ничего не хотела.

Всю дорогу она молчала, лишь изредка поглядывая на Полусветова, и только когда машина остановилась у высокого забора, над которым виднелась черепичная крыша, она сказала:

– При твоих возможностях любой противник обречен до схватки…

– Может, останешься в машине?

– Ну уж нет. – Ехидно улыбнулась. – Хочу своими глазами увидеть твою темную сторону…

Рядом с воротами на заборе висело обернутое полиэтиленом объявление: «Святой Сарай – туда». Стрелка показывала направо.

Полусветов нажал кнопку переговорного устройства.

– Я хотел бы поговорить с господином Карасевым.

– Святой Сарай – направо, – ответил женский голос. – Метров пятьдесят до поворота – и прямо. Там увидите.

– Простите, мне нужен Карасев, а не сарай.

– А господин Карасев здесь давно не живет – найдете его в Сарае.

Переговорное устройство щелкнуло и выключилось.

– Сарай! – Полусветов вернулся к машине. – На персидском сарай – дворец. Что ж, посмотрим на этот дворец.

Стоило им свернуть направо, как они увидели еще один указатель: «Святой Сарай – прямо 800 м».

Метров через пятьсот асфальт закончился; остаток пути они проделали по гравийной дороге.

Наконец, впереди показался высокий сплошной забор с воротами, на которых было мелом от руки написано: «Частная собственность. Вход только для йеху».

Полусветов и Корица переглянулись.

– Да, – сказала Корица, – я читала Свифта.

Ворота распахнулись, стоило Полусветову постучать.

За воротами их ждала высокая широкоплечая женщина в коротких штанах, открывавших могучие ноги, покрытые синяками и царапинами. В руках она держала помповую винтовку.

– На гуигнгнмов охотитесь? – вежливо поинтересовался Полусветов. – Мы к господину Карасеву.

– Пиздуйте за мной, – хрипло сказала женщина, вскинув винтовку на плечо и обдав посетителей густым запахом перегара. – Да под ноги смотрите!

Кора фыркнула, но женщина и ухом не повела.

Широко шагая, охранница повела их к сараю, стоявшему поодаль.

– А запах… – пробормотала Кора. – Вы трупы не закапываете, что ли?

Заросшая кустами и застроенная какими-то дощатыми будками территория была завалена мусором: всюду валялись пустые бутылки, консервные банки, рваные пакеты от фастфуда, рекламки, мотки проволоки, разбитые ящики, ржавые велосипеды и сломанные детские коляски, огрызки и объедки, да вдобавок этот натюрморт там и сям был украшен кучками испражнений. Посреди этого безобразия на огромном полосатом матрасе лениво мастурбировал бомж, не обращавший внимания ни на зрителей, ни на дождь.

Женщина с винтовкой ногой открыла дверь сарая и посторонилась.

Тесное помещение было заставлено ящиками, коробками, скамейками. Угол у окна был закрыт шторкой. За столом в углу курил рослый мужчина в рваном свитере, перед которым стояла бутылка с мутной жидкостью. Когда он встал, из-под стола на четвереньках выползла голая женщина, подарившая гостям беззубую улыбку. Она на ходу вытерла губы и скрылась в углу.

– Хули надо? – спросил хозяин, застегивая ширинку. – Мы знакомы?

– Да, – сказал Полусветов, опускаясь на стул. – Я муж Лаванды Полусветовой, которую пятнадцать лет назад вы убили. Раздробили колени слесарным молотком, а потом отрубили ступни. Она умерла от боли. За что?

Полусветов смотрел на Карася – и не понимал, как щеголеватый, одетый в дорогой костюм ледяной красавец гуигнгнм, на дух не выносивший мата, цитировавший Платона и ценивший старый коньяк, превратился в это чучело, которое сквернословит, лакает самогон, живет посреди вонючей свалки и выглядит словно йеху, только что вытащенный из мусорной кучи. И эти женщины – что сторожиха с винтовкой, что минетчица, жрущая сейчас какую-то булку в углу…

– За что? – повторил он, не спуская взгляда с Карася.

– Если б я был прежним человеком, – произнес Карась, – сказал бы: значит, было за что. Но я – другой. Совсем другой. И вам придется в это поверить. Перед вами – не Владимир Сергеевич Карасев, а мразь сраная и перхоть болотная. Когда погибла Соня… дочь… когда ее зарезали, чтобы отомстить мне… – Он вдруг всхлипнул. – Она ж дауненок, совсем беззащитная была, а ее – бритвой… Вот тогда и понял я, что шел путем неправедным, вообще брел по дороге жизни как хуй знает кто… как еблан непутевый… И вдруг на пути в Дамаск меня пизданула молния, и я узрел нечто важное, нечто невообразимое, но реальное, – и стал Карасём, которого эти бляди называют святым… я пережил метанойю, покаялся в грехах, но никому мое покаяние было не надобно, и тогда я купил эту землю, поселился здесь с одной только целью – сдохнуть тут в говне и мраке, во мраке и говне, как и подобает человеку, натворившему всё то, что я натворил… среди блевотины, с пиздосей под боком, пьяный… Я создал монастырь, где собирается всё говно мира… где-то же должно быть такое место на земле, если в ад мы разучились верить… а вот в такое сраное место я – верю, и они, – он кивнул на женщин, – верят… всё грязное, нищедушное, всё несчастное и греховное, злое и блядское – всё это здесь, и вся мысль моя и наша – сдохнуть и быть забытым… Поэтому никакой я не Карасев, даже не Карась, а так, говно на палочке, Христос, опустившийся до всех мерзостей, на которые только способны люди, Иисус, опустившийся до Иуды, чтобы стать человеком в его полноте, чтобы стать худшим из худших, соединиться с человеческой природой «неслитно, неизменно, нераздельно, неразлучно», как и провозглашено на Халкидонском соборе…

Было в нем что-то ускользавшее от Полусветова – что-то змеящееся, что-то мерзостно-хитрое и нагло-хамоватое…

Карась вдруг вскочил, бросился к занавеске, отдернул и с безумным видом ткнул в кусок картона, на котором был изображен Иуда, висящий на осине, с языком до колен и глумливым выражением на ехидном лице.

– Вот наш бог, и зовется он – Бздо. Пиздатая картинка, а? Сам такое ебало нахуярил. Бздо всеслабейший, всемерзейший и всепердейший. Бздо, свидетельствующий о Христе из выгребной ямы. Я сам себя приговорил к выгребной яме – к пожизненному сроку, и такого срока ни один ваш ебаный суд никому никогда не даст. Жить в говне и сдохнуть в говне – вот мой срок. Что притащат с помойки – то и сожру. Кто ляжет рядом – того и выебу. И хуй я забил на мир, в котором справедливости не было, нет и не будет, и на себя тоже хуй забил…

– Тех, кто убил вашу дочь, нашли? – тихо спросил Полусветов.

– Они – не нашли, я – да, нашел, притащил сюда, прибил гвоздями к полу, разрезал, но не до смерти, и жрал ложкой, пока живы были. Двое их было. А третий сам сюда пришел, и вот его я простил. Он сам на себя руки наложил… Я остался без имени, я лишился не только дочери и жены, но и места во Вселенной, даже ваш ебаный Бог не знал, как меня окликнуть, и я не мог отозваться, и я смирился с этим – смирился! Как у Данте, еб его мать: меняя путь, меняет имя он. Зови меня Бздо, если хочешь, а не хочешь – ну и хуй с тобой. Твоя жена была одним из моих грехов, и я этим не хвалюсь, но этого и не забываю. Хочешь отомстить? – Он вдруг выхватил из кармана опасную бритву, освободил лезвие, протянул Полусветову. – На! Хуячь по горлу! Мне от этого ни хорошо, ни плохо! Ну же!

Полусветов отступил на шаг.

– Левушка, – сдавленным голосом позвала Корица, – Левушка, милый…

– Нет? Ссышь? А ебись оно всё конем! Когда-то ведь всё равно придется… – Карась подбежал к иконе, закинул голову и с силой полоснул себя бритвой по шее – кровь брызнула на икону. – Я тебя…

Но на большее его не хватило – он рухнул на бок, засучил ногами, захрипел, замер. На полу стремительно растекалась лужа темной крови.

Голая шлюха в углу по-прежнему вяло жевала булку; Полусветов перевел взгляд на сторожиху с ружьем, – но тут вонючий воздух, словно отяжелевший от запаха свежей крови, так сгустился, что дышать стало невозможно. Корица схватилась руками за грудь, содрогнулась – и, вся дрожа, медленно осела на пол.

– Кора!

Полусветов бросился к ней, схватил за руку, приложил ухо к груди – сердце ее то частило, то замирало. Он похлопал ее по щекам, но женщина не откликнулась. Полусветов уперся двумя руками в ее грудь, надавил, отпустил, снова надавил, потом приник губами к ее рту, с силой выдохнул, еще и еще раз, пока тело ее не отозвалось мелкими судорогами. Он тотчас приподнял ее, подхватил на руки.

С Корой на руках Полусветов бросился к воротам, уложил ее на откинутое переднее сиденье – Корица наконец открыла глаза – и, выжав газ, помчался на северо-восток, к Москве, над которой дрожало зарево, колыхавшееся под дождем…

Вернувшись домой, они сразу свалились в сон, и это была их первая ночь без секса.

Пресса довольно вяло откликнулась на смерть Карасева. Полиция склонялась к версии самоубийства.

Но было одно исключение – статья в «Еженедельной московской газете», автором которой был некий Георгий Знаменский. По его словам, он не раз встречался с Карасём и его «соузниками», добровольно заточившими себя в Святом Сарае, который являлся пародией на монастырь, а сообщество Карася – пародией на религиозное объединение, и язык не поворачивается назвать его общиной или даже сектой.

«Потрясение, пережитое Карасём после гибели дочери, в свою очередь, является пародией на озарение, снизошедшее на Савла на пути в Дамаск. Внезапно уверовавший бандит – не такое уж и исключение в той среде, которая в 90-х была предоставлена сама себе и лишена каких бы то ни было духовных опор (однако убийство отца и старшего брата далось Карасеву-младшему легко). Просто Карась был умнее или начитаннее своих подельников, хотя и не понимал, как связать свою жизнь с тем, что он узнал из книг. В каком-то смысле он стал жертвой собственной эрудиции.

После смерти дочери он отошел от дел, купил участок земли на окраине Ефремовского и открыл ворота для всякого сброда. Их “идеология” сводилась к некоему набору желаний и стремлений, тем не менее в ней прослеживается связь (так и хочется сказать – пародийная) с раннехристианскими гностическими сектами – каинитами, адамитами, карпократианами и т. п. У многих из них ключевыми героями или святыми были Каин и Иуда Искариот.

Чтобы избавиться от всего земного, нечистого, плотского, сектанты предавались распутной жизни – блудили, воровали, лгали, жили в грязи, даже убивали, то есть вели себя как юродивые, которые намеренно навлекали на себя ненависть окружающих, чтобы преодолеть чувство собственного достоинства и гордость (эгоизм), и таким странным, парадоксальным, изнаночным образом – путем странной любви к Единственному – приблизиться к Богу.

Ты не выйдешь из темницы, пока не заплатишь последней полушки, как писал евангелист Лука.

То, что остальные любили в Авеле и Христе, эти люди пытались любить в Каине и Иуде.

Главное ж отличие сообщества Святого Сарая от этих сект состояло в том, что у сторонников Карася не было ни слова, ни веры, которое они могли бы предъявить тем, кто жаждет спасения. Были – интеллектуальный хаос и анархический образ жизни. Было – отчаяние без выхода.

Исследователей часто смущает контраст между сравнительной малостью предательства Иуды и тем духовным значением, которое придает ему традиция, поэтому историки и богословы выдвинули иную версию: Иуда выдал первосвященникам некие преступные высказывания или тайные криминальные аспекты учения Христа. Версия эта, однако, не имеет опоры в евангелиях.

Наиболее неожиданные и парадоксальные предположения содержатся в новелле Борхеса “Три версии предательства Иуды”. Борхес – точнее, герой новеллы (протестантский богослов, что, конечно, не случайно) – выдвигает следующие гипотезы.

Первая: в ответ на жертву Бога некий человек – им оказался Иуда – совершает равноценную жертву (предательство), становясь как бы негативным двойником Христа. Вторая: предательство Иуды – результат сверхаскетического умерщвления и осквернения плоти и духа, результат сверхсмирения. Наконец, третья версия заключается в предположении, что Бог стал человеком полностью, вплоть до низости его, то есть стал Иудой. Таким образом, тайное имя Бога (Шем-Гамфораш) – Иуда Искариот.

Однако гораздо более интересным является сам факт обращения культуры новейшего времени к образу Предателя и попытки его осмысления у границ или даже за пределами религиозной традиции: Иуда стал таким же персонажем культуры, как Христос, Родион Раскольников или Дракула.

Борхеса живо интересовала гностическая традиция. Думаю, наверняка он знал о секте каинитов, которые толковали предательство Иуды как выполнение задачи высшего служения, необходимого для искупления мира и предписанного самим Христом. Вторая версия Борхеса явно восходит к ереси гностика Карпократа, мельком упомянутого в новелле. Карпократ полагал, что душа Иисуса освободилась от рабства материи, указав путь к свободе для всех – отрешение от мира, презрение к создавшим мир начальным, низшим духам.

Вот что пишет о карпократианах Владимир Соловьев: “По их учению, лучший способ презирать материальный мир – это совершать все возможные плотские грехи, сохраняя свободу духа или бесстрастие, не привязываясь ни к какому отдельному бытию или вещам и внешнюю законность заменяя внутреннею силою веры и любви… необходимо изведать на собственном опыте все возможности греха, чтобы отделаться ото всех и получить свободу”. (Странным образом эта мысль созвучна парадоксальному утверждению Лоренцо Валлы: “Разврат и публичные дома много более заслуживают перед родом человеческим, чем набожное целомудрие и воздержанность”.)

Иисус Христос “вывел дух из рабства на свободу”. Иуда Искариот сделал свободный выбор, обернувшийся ужасающим крушением личности: рождение свободы ознаменовано грозным указанием на ее пределы. Взирая на Крест, мы не вправе забывать об Осине. Христос стал Тем-Кто-Мешает: Он и впрямь мешает нам забывать о том, что мы не вправе поступаться своим истинным “я” ради чего бы то ни было, – мешает простым фактом своего существования. Это ужасно. Невыносимо. От меня требуется, чтобы я ежемгновенно помнил о смерти и поступал так, как если бы через миг мне предстояло умереть. Самое же страшное заключается в том, что требование это исходит не от Чужого, а просто от Другого, в роли которого обычно выступает душа человеческая. Чужого можно обмануть, Другого – никогда. Иуда Искариот не вынес этого. Поэтому он тоже, как мне кажется, может претендовать на имя Тот-Кто-Мешает. Не на славу и силу, нет, – лишь на имя, при упоминании которого картонное пламя истории обжигает всерьез, до волдырей и боли…

А Карась – что Карась?

На развал он ответил распадом, вот и всё, что можно о нем сказать».

– Жалеешь, что не смог ему отомстить? – спросила Корица за завтраком.

– Жалею, что хотел отомстить, – сказал Полусветов. – Я, наверное, и не смог бы сделать с ним такое, что он сам с собой сделал. – Помолчал. – Ты меня напугала…

– Да просто сомлела, – сказала Корица. – Дышать там было нечем, да еще этот псих с кровищей…

– Мне кажется, надо бы показаться врачу…

– Из-за обморока? Не смеши меня!

– Сердце у тебя как-то странно себя вело…

– Ох, Полусветов, – протянула она, – чует оно, мое сердце, – настрадаюсь я с тобой, люциферидом…

– Завтра будешь в Париже страдать.

– А документы?

– На столе.

Кора запахнула халат, взяла со стола паспорта.

– Вот теперь меня точно никто не узна́ет…

– Ты сейчас о ком? О тех гопниках из Царицынского парка?

– А ведь это было недавно!..

– Ты давно на себя в большое зеркало смотрела?

– Смотрю по сто раз на дню.

– Потому и не замечаешь…

Она подошла к нему, чуть-чуть приподнялась на цыпочки и поцеловала в щеку.

– Всё я замечаю, Полусветов. Телом замечаю: трусы стали малы, а лифчики и ботинки – велики, как бы ты ни старался успевать за моей трансформацией. А сейчас и лицо…

Он вопросительно поднял брови.

– Я ж теперь красавица, да, Полусветов? Просто я еще не привыкла к этому. Красавицы ведь такие свободные, легкие, самодостаточные, а если у женщины ноги или задница хотя бы немножко не айс, она этого не забывает ни на минуту; она может не думать об этом – за нее думает тело, которое прячется и мучается… Ты сделал всё, что мог, однако люблю я тебя не за это…

Он молча ждал.

– Помнишь, я спросила, что ты во мне нашел? И ты ответил: влажную красоту несовершенного белоснежного тела. Меня эти твои слова дважды ударили в самое сердце, или куда там они должны бить… Первый раз ударило слово «несовершенное», во второй раз – то же самое слово «несовершенное»… потому что сначала у меня замерло сердце от горя, а потом – от счастья… я вдруг поняла, что без этого слóва твои словá – просто красивая фраза, а с этим словом – признание в любви…

– Кора, я ведь пока не знаю, что такое любовь. Правда-правда. Может, я немножко психопат, вообще неспособный к любви… Мне 52 года, я был женат, стал отцом, у меня были красивые и неглупые любовницы, – но я до сих пор не уверен, что хоть кого-нибудь любил… ну, может, Нессу – чуть-чуть… То же, что я чувствую сейчас, вообще пока мне непонятно…

– Ты как будто оправдываешься, и оправдываешься – как подросток…

– Боюсь обмануть твои ожидания.

– Какие у нас планы на сегодня?

– Хотел тебе кое-что показать…

– А у этого кой-чего есть название?

– Белое.

– Просто «белое»? Не хочешь объяснить?

– Не могу.

Было еще не поздно, когда Полусветов припарковал машину во дворе на Ясеневой.

Кора взяла его под руку, и они двинулись по Елецкой в сторону МКАД.

Справа выстроились новенькие многоэтажные дома, которые выросли на месте заброшенных воинских частей и стихийных гаражей.

– Скажи-ка мне, Полусветов, а могу я называть тебя своим мужем?

– Ты намекаешь на свадьбу?

– Ну, не совсем…

– Тогда о чем речь?

– Завтра в Париже я хотела бы пойти куда-нибудь в вечернем платье… У меня же будет вечернее платье? Декольте, шелк, вырез до бедра, бриллианты, – вот это вот всё дьявольское, манящее…

– Значит, речь о свадебном ужине? – сказал Полусветов. – Подозреваю, ты уже и ресторан выбрала. «Ля Пэ»? «Максим»? «Прокоп»? «Фламель»?

– «Пятерка».

– «Le Cinq»?

– В отеле «Георг Пятый».

– Ну и отлично, там и поселимся – и будет нам шик, – сказал Полусветов. – Теперь туда.

Они свернули с тротуара на дорожку, прошли между деревьями и остановились у низкого – чуть выше человеческого роста – бетонного строения с покатой крышей.

– Убежище какое-то?

– Скорее, хранилище.

Полусветов провел рукой около утопленной в стену двери – и она открылась.

– Ты против праздничного шика?

– Кора, я хочу, чтобы свадебный ужин нам понравился.

– Нам, – сказала она. – Ты мой молодец, растешь…

Под потолком вспыхнули зарешеченные яркие лампы, осветившие пустое помещение с серыми стенами и горловиной люка посередине.

Полусветов поднял люк.

Они спустились по железной лестнице, включили свет и остановились у большого квадратного ящика, накрытого крышкой из тяжелого пластика.

– Оно там? – шепотом спросила Корица.

Он кивнул, сбросив крышку с ящика.

Кора подошла ближе.

– Какое оно… милое… шевелится…

– Пойдем.

Они забрались внутрь.

Полусветов снял куртку, свитер, майку, оставшись по пояс голым.

Помедлив, Корица последовала его примеру.

Поймав взгляд Полусветова, тряхнула головой.

– Боюсь, да. Что теперь?

– Месить.

– Показывай.

Он погрузил руки до плеч в белую массу, разогнулся, снова погрузил, и Корица стала делать то же самое, погружая руки так глубоко, что касалась животом и грудью белого, вызывая в веществе дрожь, которая передавалась и женщине.

– Божечки мои, – сквозь зубы проговорила Кора, – оно живое…

Они месили белое, погружаясь всё глубже, дрожа вместе с ним, движения их учащались, и белая масса в ответ дрожала всё сильнее, расходясь, набирая силу, и вот уже она заколыхалась, растекаясь, становясь почти плоской, а потом обхватила Кору и Полусветова, прижала их друг к другу, то сжимая, то разжимая объятия, вздымаясь волной, опадая, всё быстрее, быстрее, всё горячее, горячее, наконец, ослабила хватку, отпустила мужчину и женщину, замерла, застыла, мелко вздрагивая…

Они медленно сползли на пол.

– Какого оно пола? – едва шевеля языком, спросила Кора. – У меня джинсы мокрые…

– У меня тоже…

– Оно что, мужчина и женщина в одном флаконе?

– Эрос – существо бесполое…

– Это Эрос?

– Не думаю. Зачем военным Эрос? Врага соблазнять?

– Чудо какое-то… то ли в раю побывала, то ли в аду…

– Ты не попадешь в ад.

– А ты?

– Если повезет, окажусь рядом с Люцифером на берегах Коцита, буду охранять врата чистилища…

– А я?

– В рай. В восьмую или девятую песнь Рая, где обитают влюбленные. Странное, однако, место. Оно находится на третьем небе Рая, и туда Данте отправил каких-то странных людей: распутницу Куниццу, самоубийцу Филлиду… этим небом командуют начала, отвечающие за уникальность людей и за время… а еще там оказался трубадур Фолькет Марсельский, который попал туда явно по блату… но место, впрочем, хорошее – все-таки в Раю…

– И мы не увидимся?

Полусветов поднялся.

– Может, пойдем?

Он помог ей встать. Кора сунула лифчик в карман, кое-как оделась. Полусветов помог ей выбраться из ящика – и закрыл его. Они поднялись по лестнице.

– Курить здесь можно, как думаешь?

Он протянул ей сигарету, они опустились на пол и закурили.

– У тебя ведь это не первый раз, правильно я поняла?

– Впервые я здесь оказался в 16. Но всё было иначе. Мы были вдвоем, я и Мансур… помнишь, я тебе рассказывал о Мансуре?

– Который убивал всех подряд и сжигал тела в камине?

– Ага. Всё было иначе, но потрясение было таким же.

– Похоже, это самое сильное впечатление детства?

– Одно из. В десять лет на моих глазах машина сбила собаку – и я пытался сделать ей искусственное дыхание… Но она умерла.

– Собаке? Искусственное дыхание – собаке?..

Он кивнул.

– Божечки мои, Полусветов, ну недаром же я в тебя так влюбилась…

Он обнял ее за плечи, поцеловал в ухо.

– Наверное, детство можно изжить, – сказала Кора, – но забыть – невозможно. Возвращение к истокам и всё такое…

– Настоящее возвращение, как сказал Толстой, – это возвращение в себя неизвестного. Но это редко кому удается. А вообще, наш исток – Творец, а не детство…

– Ты ж не веришь в это?

– Я и в дьявола не верил…

– Пойдем-ка? Зад стынет.

В машине Кора вдруг проговорила:

– Часть вечной силы я, всегда желавший зла, творивший лишь благое…

– Ты о Фосфоре?

– О белом. Это… это что-то одновременно великое и малое, высокое и постыдное, приятное и мерзкое, абсурдное и… восторг и ужас… не знаю… а вдруг это инопланетянин, существо из будущего, и у него есть разум? Это же настоящее чудо!

Полусветов хмыкнул.

– Тогда что же это?

– Тринадцать…

– В смысле?

– Хочу напомнить тебе, что в русском языке слова «чудо» и «чудовище» – одного корня…

Всю дорогу до Парижа Кора молчала, боясь, что ее документы вызовут подозрение у русской или французской полиции, и расслабилась, только когда они сели в машину, ожидавшую их у аэропорта «Орли».

– Где-то нам придется болтаться – в отеле заселяют в 15:00. А сейчас только 10…

– Мы вчера заселились, – сказал Полусветов. – И кое-какие наши вещи уже на вешалках в номере.

– Никогда не была в Париже, вообще за границей…

– Ты просто не помнишь, была или нет.

– Я это к тому, чтобы ты не смеялся над моими восторгами.

– В девяностых мы с Лавандой много путешествовали по Европе. Ездили в Италию, но не было времени даже Миланский собор осмотреть – мотались по аутлетам. Были в Баварии… опять же аутлеты. Франция тогда была слишком дорогой для нас страной, но среди экономных французов мы чувствовали себя как свои. А мы на всём экономили, даже водку снегом закусывали…

– Во Франции? Или в Италии? Там разве бывает снег?

– На севере – конечно.

Понадобилось чуть более получаса, чтобы машина домчала их до отеля.

В номере Корица ахнула, увидев в окне Эйфелеву башню.

Они вышли на террасу, чтобы покурить, но долго не выдержали – было ветрено и прохладно, начинало накрапывать.

– Вечернее платье, – сказал Полусветов. – Авеню Монтень в десяти минутах ходу отсюда, магазины уже открылись.

После похода по авеню Монтень они поехали на Фобур-Сент-Оноре и бульвар Османн.

В «Прентан Османн» Кора зависла в магазине нижнего белья. Она без стеснения крутилась перед консультантами, перебирая лифчики, трусики, топы и пижамы.

– Ваша жена? – спросила худенькая горбоносая девушка в строгом брючном костюме. – Как потрясающе она сложена, боже мой… Какие у нее бёдра и какие пальчики на ногах – одиннадцать жемчужин… Тело не для подиума – для алькова…

Полусветов с интересом взглянул на нее.

– Да, я знаю, что такое альков, – сказала девушка, щелкнув полупрозрачными пальчиками. – И я с удовольствием облизала бы каждый ее пальчик, особенно одиннадцатый, а потом вылизала ее с ног до головы… этакое волшебное сочетание мадонны и бляди, словно ее по мужскому заказу творили…

– Спасибо за совет, демуазель…

Девушка вздохнула и ушла, покачивая головой и пританцовывая.

Все покупки они отправляли в отель, чтобы не занимать руки.

– Я бы сейчас выпила кофе, – сказала Кора.

– Поехали наверх, под купол. Лифт, кажется, вон там.

Они заняли столик на террасе, с которой открывался вид на Париж от купола Дома Инвалидов, который белел вдали слева, до Триумфальной арки.

– Дочери звонил? – спросила Кора, улыбаясь официантке, которая расставляла чашки на столике.

– Завтра позвоню, – сказал Полусветов. – Сегодня мы вдвоем… как это лучше сказать… сегодня – наш день?

Кора поднесла чашку к губам.

– Вечером – свадебный ужин, – напомнил Полусветов.

– А удобно к ужину выйти в вечернем платье с драгоценностями? Ce n’est pas trop?[6]

– Ну мы же не в закусочную идем. Метрдотель спросил, где мы хотим ужинать – в номере или в зале…

Кора посмотрела на него укоризненно.

– Ну я и сказал, что в зале.

– А в Лувр когда?

– Обычно очереди в Лувр – часа на два-три, как я выяснил в интернете. Может, ночью? Никто не будет мешать…

– Понятно, – сказала Кора. – Дьявольская хитрость.

– Угу.

– Слушай, а как бы ты себя сегодняшнего назвал? Учеником дьявола? Подручным?

– Тринадцатым, – сказал он. – Я – тринадцатый.

– Понимаю…

– Что у нас еще?

– Еще у нас туфли! Потерпишь? Полусветов, я понимаю, что ты можешь всё это доставить прямо в номер, но выбор одежды и обуви – такая же часть женского образа, как сама женщина…

– Я дьявольски терпелив, как ты, может быть, заметила…

– Боже, мне же еще в парикмахерскую надо успеть!

После ужина они решили прогуляться.

Кора сняла бриллиантовое колье и серьги, накинула на плечи меховой палантин, но решила остаться в облегающем черном шелковом платье и туфлях на шпильках.

Несколько минут стояла перед большим зеркалом, уперев палец в стекло, пока отражение не перестало быть похожим на нее.

Вздохнула.

Полусветов освободился от пластрона, расстегнул ворот рубашки и сунул в карман фляжку.

– Силен и красив мой возлюбленный, – протянула Кора, – яко змий…

Они спустились к набережной, остановились на середине моста и закурили.

Ледяная кровь Сены переливалась, сверкала и бурлила у опор моста.

– А там что? Дальше по реке – что? – Кора стряхнула пепел в воду.

– Мост Инвалидов, за ним – мост Александра Третьего… а справа – набережная д’Орсэ…

– Где комиссар Мегрэ?

– Мегрэ на набережной Орфевр.

– О чем думаешь?

– О царе из книги Иеремии, который читал пророчества, сулившие ему погибель, – и страницу за страницей бросал в огонь… если вам нужен огонь, ищите его в пепле… кто это сказал?

– Не знаю…

Корица наблюдала за женщиной, которая шагах в десяти от них легла грудью на парапет моста и замерла, глядя вниз. К ней подошел мужчина, что-то сказал, она выпрямилась, ответила, мужчина протянул ей пачку сигарет…

– Алжирские, – сказала Кора, не сводя взгляда с пары у парапета. – Черный табак. Его курят солдаты «Иностранного легиона». Пожалуй, для вас слишком крепок. Других нет… Как называется этот мост?

– Альма.

– Здесь начинается «Триумфальная арка» Ремарка. Мужчина подозревает, что женщина хочет свести счеты с жизнью, бросившись с моста Альма, вступает с нею в разговор, она просит закурить, он говорит: «Алжирские. Черный табак…». Там, кажется, такси?

С другого берега на мост въехала машина, замедлила ход…

– На мост медленно въехало такси, – проговорила Кора. – Шофер остановил машину, посмотрел на них, немного выждал и двинулся дальше, вверх по мокрой, поблескивающей в темноте авеню Георга Пятого…

Такси прибавило скорость – и двинулось дальше, вверх по мокрой, поблескивающей в темноте авеню Георга Пятого.

– Я должна тебе кое-что сказать… Может, вернемся в отель?

В номере она скинула палантин на пол, сбросила туфли, сняла платье и залезла под одеяло.

– Хочешь принять ванну? – спросил Полусветов.

– Нет, не могу, – сказала Кора. – Выключи свет.

– Что-то случилось?

– Кажется, ты был прав… та бритва… бритва, которая была в моей сумочке, когда ты меня нашел в парке… это моя бритва…

Он лег рядом.

– Сейчас я вспомнила Ремарка – и увидела… передо мной как будто вспыхнула комната… довольно бедно обставленная… тюлевые шторы на окне, стол, на нем стакан и пепельница с окурками… понимаешь, я вижу картину в раме, но не могу разглядеть того, что за ее пределами… а справа отчетливо вижу босые ноги… мужские ноги на полу… в раме появляется моя рука – это моя рука, заляпанная кровью… в руке бритва… я заворачиваю бритву в бумажную салфетку, и рука исчезает…

– Но ведь из этого вовсе не следует, что ты кого-то убила, Кора…

– Сейчас я понимаю, почему упала в обморок там, в Сарае: от радости. Ты даже представить себе не можешь, как я обрадовалась, когда Карась полоснул себя бритвой по горлу! Радость просто бушевала во мне! На какое-то мгновение мне захотелось, чтобы кровь хлынула мне на лицо – и тогда я с наслаждением умылась бы ею… облизалась бы и умылась! Это было что-то пьянящее, что-то такое… вакхическое, дионисийское – вот подходящее слово: дионисийское. Я просто упивалась ужасом, наслаждалась страхом… – Помолчала. – Физически я изменилась, а это, то, что внутри, где-то в смрадной глубине, оно осталось нетронутым… и может когда-нибудь снова очнуться… ведь я должна, обязана от этого избавиться, правда? Меня пугает мой холод, моя пустота… никаких чувств, если не считать облегчения… как будто камень с плеч сбросила… я монстр, Полусветов, монстр!..

– Кора…

Он обнял ее, поцеловал в соленые от слез губы, потом в грудь, потом в живот, потом в бедро, потом добрался до пальцев – и облизал одну за другой одиннадцать жемчужин, после чего стал вылизывать ее колени, ее бёдра, которые она, вся дрожа, медленно раздвинула, и погрузился в сердцевину розы, благоуханной, трепещущей, влажной и жаркой, и они слились, превратившись в бурное течение огненной реки, и не останавливались, пока не сгорели дотла…

Всю ночь она стояла в очереди за страхом.

Казалось, очередь была безнадежно бесконечной, но стоило троим, а потом еще двоим занять за нею, как надежда вернулась.

Очередь двигалась медленно, люди сбивались в кучки, болтая о том о сем, чтобы скоротать ожидание.

Старшие сказали, что на этот раз в окошке ей выдадут не ужас, а простой страх – из тех, что иной раз охватывает людей среди ночи, заставляя пробуждаться, вскакивать, а потом долго лежать, пытаясь унять сердце, которое колотилось, будто пытаясь взломать грудь.

Что бы там ни говорили, но такой страх лучше ужаса, который валит с ног, и человек бросается ничком на пол, закрывая уши руками, чтобы ничего не видеть и не слышать.

А о высшей форме ужаса – о стыде – лучше и не вспоминать.

Старшие сказали, что в следующий раз им выдадут страх средней силы, потом – слабый страшок, который в детстве переживают перед экзаменом школьники, затем испуг, в котором радости столько же, сколько и страха, и так будет продолжаться годами, пока, наконец, они не окажутся в раю, где нет стыда, и там они обретут вечный покой, погруженные в теплые воды аморальной любви, лишенные мыслей, чувств и плоти…

Ну а пока приходилось терпеть всех этих людей вокруг, гадающих вслух, что́ им достанется – страх третьей категории или ужас второй степени.

Одни волнуются, другие погружены в себя, третьи нервно пощелкивают пальцами, некоторые то и дело бегают в кусты, чтобы опорожнить мочевой пузырь.

Очередь начинается в глухом лесу, где и без того полно всяких страхов.

Люди постарше вспоминают о гибели соседей по очереди, подвергшихся внезапному нападению хищников, которые до поры до времени прятались в чащобе.

И единственное, что спасает их от погружения в отчаяние, это надежда, которая хоть и не греет, но светит, светит…

Другие рассказывают об ужасном межеумочном состоянии, которое доводит до безумия тех, кто не выдерживает ожидания на границе леса и поля. Они уже не там, но еще не здесь. Находясь одной ногой в лесу, люди видят вдали крышу здания, где выдают страх. Этот промежуток опасен и требует терпения и выдержки.

Однако не меньше сил приходится тратить на то, чтобы выдержать медленное, очень медленное движение в песках, подступающих к тому самому зданию. Люди изнывают от жары, голода, а главное – от одиночества. Здесь соседи по очереди перестают разговаривать друг с другом и даже перестают узнавать тех, с кем еще вчера могли болтать без умолку.

Одиночество обессиленных людей, пожалуй, хуже, чем незнание, которое радовало их в лесу. Люди тупо ждут, изредка передвигая ноги. В этих песках их охватывает равнодушие, а знание гнетет с такой же силой, с какой в лесу радовало незнание.

И когда, наконец, измученные ожиданием, они вступают под крышу здания, где выдают страхи, – им уже всё равно, что они получат, и тут-то до них доходит, что рай лишен не только стыда, но и всякой надежды…

Утром Полусветов позвонил дочери и договорился о встрече.

– Она живет у Пирамид – это станция метро – и будет ждать нас после семи.

– Это далеко?

– Отсюда можно даже пешком, но мы сделаем иначе. Позавтракаем, выпьем где-нибудь по дороге кофе и прогуляемся по набережной до музея Орсэ. Думаю, Орсэ займет у нас почти весь день. Оттуда поднимемся к Пирамидам…

– А ночью – в Лувр?

– Если силы останутся.

За завтраком, который принесли в номер, Корица сказала:

– Прошло всего несколько дней с нашего знакомства, а мне уж стало казаться, что мы знакомы давно. Но вчера – вчера ты меня удивил… нет – поразил…

Полусветов ждал, пережевывая бекон.

– Раньше мне казалось, что я – твоя добыча, трофей…

– Многие женщины считают себя добычей. Лаванда говорила, что она – дорогой трофей…

– Но вчера ты вдруг оказался каким-то другим…

– Другим, – повторил он.

– Как будто я стала не трофеем, который выставляют в гостиной за стеклом, а словно частью тебя… как будто что-то изменилось, и я это почувствовала… ты всегда был неутомимым, внимательным и нежным любовником, но вчера что-то прибавилось…

– Что?

– Не знаю…

– Но я с первого дня почувствовал, что ты – часть меня… изо дня в день ты становилась частью меня – той частью, которая моя необратимо… точнее выразиться не могу – я не привык к описанию собственных чувств…

– Ты же вел дневник!

– Почти сразу забросил.

– Застукал мать за чтением твоего дневника?

Он покачал головой.

– Мать была малой частью проблемы. Я с детства привык держать круговую оборону, и сломать ее оказалось труднее, чем я предполагал. Многие стены и форты рухнули, но донжон еще цел-целехонек…

– Но ты уже не готов цепляться за эти священные камни?

– Будем надеяться.

– Что ж, время у нас есть. Сколько там обещал тебе Фосфор?

– Шестьсот шестьдесят шесть лет, четыре месяца, семь дней, два часа, шестнадцать минут, четыре секунды. Но, как он оговорился, возможны случайности.

– А мне?

– Если я правильно его понял, ты останешься со мной до конца…

– Молодой и красивой?

Он кивнул.

– А ты не боишься, что мы попросту наскучим друг другу? Можно сколько угодно петь похвалу скуке, но русская тоска – непобедима. И что мы будем тогда делать?

– Кудри наклонять и плакать?

– Ну уж нет.

– Трахаться как кролики, не растить малышей и жить долго и счастливо.

– Но возможны случайности…

– Ты же свободна, Кора. Ты можешь уйти, не потеряв ни красоты, ни денег…

– Обещаешь?

Он улыбнулся, не сводя с нее взгляда.

– Почему вдруг ты об этом заговорила?

– Пытаюсь понять, что произошло вчера. Мне до сих пор хорошо…

– И это тебя пугает?

– Радует. – Она замялась. – Но это какая-то непривычная, необычная радость… ангельская какая-то… выше секса…

– Ты меня переоцениваешь, Кора…

– Я себя недооценивала, Полусветов. Ты меня мне открываешь. За эти несколько дней у меня появилась такая биография, что и придумывать ничего не надо…

– Когда я предлагал сочинить твою биографию, я думал только о том, чтобы спровоцировать твою память.

– А может, пускай само идет? Какие-то кусочки уже всплыли, а за шестьсот-то с лишним лет из них мало-помалу и сложится мозаика…

– Что ж, помалу так помалу. Идем?

– А можно я тебя не под руку, а за руку возьму?

Он поцеловал ее в щеку и направился к платяному шкафу.

– Галстук не надевай! – крикнула Кора. – На улице, кажется, тепло!

Держась за руки, они вышли из отеля, миновали мост Альба, и разняли руки – только на террасе кафе.

– Я читала, – сказала Корица, поворачиваясь спиной к обогревателю, – что сначала люди идут в Лувр, а уж потом в Орсэ и в Центр Помпиду…

– Ну да, сначала появление личности, потом личность, затем расставание с личностью…

Принесли кофе.

– Тон у тебя какой-то недоброжелательный, как будто личность – это что-то плохое…

– Это не плохо и не хорошо, личность никуда не денется, но я о том, что эпоха индивидуализма и психологизма заканчивается. Или закончилась. Психологизм породил психологов, которые обеззараживают человека, превращая в соевое существо… будь я историком, социологом или искусствоведом…

– Рискни, твой позор останется между нами.

– Знаешь, я объехал полмира. Когда есть деньги, почему бы и нет. Прадо, Тейт, Уффици, Ватикан, Лувр… в Лувре-то всё и закончилось… Я вошел в семьсот одиннадцатый зал – и с порога увидел Джоконду. Но подойти к ней так и не смог. Весь небольшой зал был забит юными арабскими девушками, и все они – все до одной – стояли спиной к Джоконде, держа перед собой смартфоны, чтобы сделать селфи. Надо было дождаться, когда они уйдут, но я вышел, спустился в триста сорок пятый зал, где стоит Венера Милосская. Безупречно правильное, бесстрастное и неподвижное лицо, воплощение вечной гармонии, парящей над случайностями и изменчивостью этого мира. Вечная мерзлота. Я вдруг понял, что искусство – это способ убийства. Остановись, мгновенье, ты прекрасно. Остановись – значит умри, останься мертвым навсегда. Художник убивает, а зритель восхищается мастерством палача…

– Божечки мои…

– Если всё это – Джоконда, Венера Милосская, Мадонна Рафаэля – вдруг исчезнет, что случится? И вся эта помойка современного искусства, окропленная святой водой, – исчезнет? Что будет? А ничего. Никто этого не заметит. Ну а если б и заметили? Это стало бы газетной сенсацией, темой для болтовни в курилке и для детективного романа. Чем же тогда Джоконда отличается от Марадоны или Чикатило? С этой точки зрения – ничем. Пустота, еще не заполненная новым содержанием. А оно появляется только после сильных потрясений, и это не победа на чемпионате мира по футболу. Сегодня всем хватает изображения Джоконды на майке. Дыма, а не огня. На древних соборах высоко-высоко на фасадах стоят фигуры ангелов, выполненных тщательно, со множеством деталей, которые снизу не видны. Ну казалось бы, зачем так стараться, если этого никто не оценит? Но старались, потому что их работа была даром Богу. Молитвой. Леонардо из другого поколения, но вырос в атмосфере священнодействия – в прямом смысле этого слова. А сейчас и атмосферы не осталось, и даже то, что зритель увидит, мало кого волнует… А ведь Джоконда родилась, когда люди убивали друг друга на улицах – и им за это ничего не было, когда вино пили, как кровь, а кровь – как вино, когда вонючие красавицы отдавались вонючим разбойникам на каменных плитах в ледяных замках, а потом любовники искали вшей в головах друг у друга, задыхаясь от счастья…

– Ох… я сейчас сдохну! Воздуха не хватает!

– Сделаю тебе искусственное дыхание, и ты будешь жить. Я умею делать искусственное дыхание, Кора, ты сама убедилась.

– На ходу сочиняешь… Меня-то ты сочиняешь?

Он легко рассмеялся.

– Ты, Кора, мое самое любимое сочинение. Хотя и незавершенное.

– Полусветов, ты лучше меня знаешь: если даже индивидуализм, психологизм и гуманизм и мутировали до неузнаваемости, это же не значит, что прошлое заслуживает казни. Так ведь всегда было: что-то умирало, а что-то возрождалось к новой жизни, и так всегда и будет. Почему я должна произносить эти банальности вслух!

– Но попробовать… – Он подмигнул. – Но – сыграть без козырей, без всех этих рафаэлей, моцартов и достоевских – а? Без костылей и костыликов? Слабо?

– Бес и бесовщина – это все-таки разные вещи. Вот эти твои шуточки о козырях и костыликах – бесовщина чистейшей воды!

Он снова подмигнул.

– Только не вздумай меня гипнотизировать! – вскричала Кора. – И не надо этих дьявольских штучек!

– Они ж тебе понравились – посмотри на себя в зеркало, Кора…

– Это другое…

– Почему же другое? Это то же самое. То же самое, Кора. – Он вдруг улыбнулся. – Это игра, Кора, всего-навсего игра. Исчезновение Джоконды, даже исчезновение всех и всяческих упоминаний о ней мало что изменит в истории, а может, и ничего. Бог с ней, с Джокондой! Дело, может, и не в ней, а в какой-нибудь фигурке времен фараонов. Но даже если предположить, что где-то существует какой-нибудь клочок древнего пергамента с рисунком или текстом, из которого выросла вся культура, и уничтожить этот клочок, – ничего не изменится. Производство культуры – такое же свойство человечества, как способность женщины к деторождению, и чтобы уничтожить культуру, надо уничтожить человечество, а на это даже дьявол не способен, потому что дьявол не только служит палачом у Бога, но и сам в определенном смысле создает культуру – без него она неполная…

– Успокоил, – недовольным тоном сказала Кора. – Но на минуту я почувствовала себя женой палача…

Полусветов расплатился за кофе, Кора поколебалась, но взяла его не под руку, а за руку, и они неторопливо двинулись вдоль по набережной.

– Ты ничего не боишься? – спросила Кора, заглядывая в лицо Полусветову. – И тебе ничего не жаль? Только сейчас я начинаю понимать, что купля-продажа души – это всерьез…

– Всерьез, – сказал Полусветов. – Но больше всего меня беспокоят эта игра и моя в ней роль. Вполне возможно, что это я пишу и ставлю пьесу, что это я в ней исполняю главную роль, но ведь где-то сидит хозяин театра, позволивший мне и написать, и поставить пьесу, и сыграть в ней роль, сидит, покуривая сигару или жалкий зэковский бычок, неважно, и усмехается… А еще хуже, если не усмехается, а просто смотрит пустыми глазами на сцену – и думает о какой-нибудь мозоли, которая мучает его вот уже тысячу лет, и плевать ему на всех нас, потому что мы для него – просто расходный материал, и все его дары – деньги, красота, возможности – могут быть отняты мгновенно, по его прихоти… нас сбросят до базовой версии и забудут, бросят в какой-нибудь ящик, где хранятся куклы-марионетки…

– К чёрту чёрта! – сказала Кора. – Жизнь, конечно же, не стоит того, чтобы мы ее проживали, но деваться нам некуда, и поэтому у жизни есть вкус. Ты же сам говорил, что будущее – это здесь и сейчас, а здесь и сейчас мы в двух шагах от музея Орсэ, если я правильно понимаю. Значит, нам предстоит встреча с искусством, в котором индивидуальность художника важнее предмета искусства…

Полусветов рассмеялся.

– От Дега до Писсарро, от Ренуара до Сёра. Но больше всего, скажу тебе по секрету, я жду встречи со «Звездной ночью над Роной» – это ах и обжорство для глаз.

– Где-то здесь когда-то был вокзал Орсэ, если верить интернету…

– Сейчас ты его увидишь, – сказал Полусветов, открывая перед нею дверь. – Сюда, мадам!

Когда они вышли из музея, Корица поежилась.

Начинало темнеть, от Сены тянуло холодом.

Полусветов достал из кармана шарф, протянул Коре.

– Спасибо. Хорошо иметь под рукой заботливого чёрта.

Она замотала шею шарфом и подняла воротник пальто.

Миновав мост Руаяль, они поднялись к Риволи, пересекли улицу, ориентируясь на памятник Жанне д’Арк, и двинулись по Сент-Оноре в сторону церкви святого Роха.

– Где-то здесь, – сказал Полусветов, глядя на экран смартфона. – За церковью – направо…

Через несколько минут они чуть не столкнулись на тротуаре с молодым мужчиной, почти бежавшим навстречу.

– Господин Полусветов? – спросил он, кланяясь при этом Коре. – Мадам.

– Добрый вечер, Джанкарло, – сказал Полусветов.

– Друзья с детства называют меня Чарли.

– Добрый вечер, Чарли.

– Как же он красив, – вполголоса сказала по-русски Кора, когда Чарли открывал перед ними дверь подъезда. – Квартира в таком районе, наверное, стоит бешеных денег…

– Итальянская кровь… он архитектор, дизайнер и всё такое, хорошо зарабатывает, да и его семья очень богата… мать, кажется, то ли графиня, то ли княгиня…

Чарли посмотрел на них с улыбкой.

– Я еще плохо понимаю по-русски, – сказал он.

Они поднялись в лифте на третий этаж.

В дверях их ждала Агнесса – высокая, худенькая, темноволосая, похожая на отца, отметила про себя Кора.

Агнесса с улыбкой подставила щеку отцу, потом Коре.

В гостиной на столе их ожидали вино и сырная тарелка.

– Пожалуйста, – сказал Чарли по-русски, приглашая их к столу. – Это самое трудное русское слово – «пожалуйста».

– Как вам Париж? – спросила Агнесса, обращаясь к Коре. – Погода нервная – то солнце, то дождь…

– Мы только что из Орсэ, – сказала Кора. – У вас красивая квартира, Агнесса.

– Вы хорошо говорите по-французски, – сказала Агнесса, поднимая бокал. – За встречу.

Выпили. Кора потянулась к сыру.

– Как ты, па? – спросила Агнесса, глядя на отца.

– Норм. Ты-то как?

– Клод там. – Агнесса кивнула на дверь в углу. – С ним Анита… она из Румынии, врач-невролог, помогает нам ухаживать за Клодом…

– Скажите, Чарли, знаете ли вы что-нибудь о Стеклянной церкви во Франции? – спросил Полусветов. – Стеклянная, кристальная – что-то в этом роде… может быть, это легенда…

– Легенда, конечно, – подтвердил Чарли. – Но не во Франции, а в Италии, на севере, в районе озера Гарда. Мои родители живут там, неподалеку от Вероны, где их предки поселились чуть не тысячу лет назад. Предки матери. В тех краях – особенно севернее, ближе к Тиролю, – исстари были сильны протестантские, сектантские настроения. Кажется, эта легенда возникла еще в Темные века. Крестьяне говорили, что в горах дьявол построил в пику Богу самую красивую церковь на свете – храм из стекла. – Он улыбнулся. – Наверное, чтобы было видно, ворует ли священник, предается ли прелюбодеянию… да и прихожане были бы все как на ладони… Но Бог сказал, что это вторжение в частную жизнь и покушение на таинства крещения, исповеди, брака… и в гневе разрушил Стеклянную церковь, прокляв и запретив на этом месте любое строительство. Однако вскоре эта церковь стала появляться – иногда на рассвете, чаще на закате, как прекрасный мираж, который дано видеть только избранным…

– А у этой церкви есть название? – спросил Полусветов.

– Как она называлась на самом деле, никто не знает, но крестьяне называли ее Квардеа, от «quarta dea» – «четвертая богиня». Не знаю, что это значит… что-то языческое, вероятно… Не знаю, какой смысл они в это вкладывают…

– Чудесная легенда, – сказала Кора. – И чудесная могла бы получиться инсталляция… видеоинсталляция…

– Видеомиракль, – подхватил Чарли. – Средневековая мистерия с участием дьявола, Бога, священника, прихожан, влюбленных и разбойников… церковь, вспыхивающая в начале действа, и церковь, гаснущая в финале, гаснущая, но не погасающая… добро и зло, красота и вера, грех и воздаяние… готовый спектакль! А если его еще и поставить в той местности, то вообще отпад! Вы верующий человек, Лев?

– У Господа со мной сложные отношения…

Чарли расхохотался, поднял бокал и чокнулся с Полусветовым.

Разговор в гостиной утратил нервозность.

Полусветов наклонился к дочери, сидевшей рядом.

– Я бы хотел поговорить с Клодом, – сказал он. – Наедине. Это возможно?

– Поговорить?

– Ну, как получится…

– Конечно, – сказала Агнесса, – я скажу Аните…

– Наедине, – повторил Полусветов. – Если что-то пойдет не так – вы же рядом…

– Хорошо, – сказала Агнесса, вставая. – Мы к Клоду.

Она вымученно улыбнулась.

Лицо Чарли мгновенно стало серьезным, он обменялся взглядом с женой, но та только свела брови на переносье.

– Это не займет много времени, – сказал Полусветов. – Не больше получаса, думаю.

– А вы, Чарли, – сказала Кора, едва за Полусветовым и Агнессой закрылась дверь, – взялись бы поставить такой спектакль?

– Я? – Чарли посмотрел на нее растерянно. – Может, коньяку?

Он достал из бара бутылку и бокалы.

– Неописуемо, – сказал он, разливая коньяк по бокалам. – Я много раз пытался описать свое нынешнее состояние, но так и не смог… набор каких-то банальных фраз – зачем? Иногда мне кажется, что я просто не умею переживать. Тяжесть и пустота…

– Описать в дневнике?

Дверь открылась – в гостиную вернулась Агнесса.

Чарли и ей плеснул коньяку.

– О чем это вы тут? – спросила Агнесса, залпом выпив коньяк.

– Чарли рассказывал о встречах с психологом – я правильно вас поняла, Чарли?

– Да, это он посоветовал завести дневник, когда я не смог рассказывать о Клоде вслух. А сейчас и думать боюсь. Все наши попытки, все наши надежды – всё оказалось в тупике…

– Попытки? – спросила Кора.

– Мы даже по музеям с ним ходили. – Чарли слабо улыбнулся. – Иногда он оживлялся… однажды в Лувре, когда увидел Джоконду… но это была встреча двух призраков – призрака ребенка и призрака Джоконды…

– Мы же договорились, Чарли, – мягко упрекнула его Агнесса. – Нам нельзя раскисать. Нельзя. – Она повернулась к Коре. – А давно вы… с папой?

– Не так давно. Он чудесный.

– Странный он, но вам виднее, конечно. Беда наша в том, что мы сто лет не виделись, не разговаривали… то одно, то другое… ну и расстояние, конечно… вообще-то он человек не очень разговорчивый… а как у вас с ним?

– Говорим с утра до вечера, – с улыбкой проговорила Кора. – Нам есть, о чем поговорить…

Агнесса кивнула, прислушиваясь к звукам за дверью в комнату сына, мельком взглянула на часы.

– Чем вы занимаетесь, Агнесса? – спросила Кора. – Работаете или…

– Занимаюсь реставрацией музыкальных инструментов. – Агнесса кивнула в угол, занятый музыкальным инструментом, похожим на клавесин: – Самая первая моя работа – подарок Чарли. Спинет из Модены, XV век, очень сложная была работа….

– Агнесса – прекрасная пианистка, – сказал Чарли. – Иногда выступает с камерными оркестрами, играющими на старинных инструментах, и с большим успехом…

За дверью что-то упало.

Агнесса и Чарли вскочили.

Но не успели они и звука издать, как дверь отворилась – и в гостиную медленно, очень медленно вошел Полусветов, державший за руку ребенка.

Полусветов покачнулся – он был бледен и как будто обессилен.

– Левушка!

Кора бросилась к нему, Полусветов обнял ее, навалился на плечо, по-прежнему не выпуская руки Клода.

Агнесса присела перед ребенком.

Задыхаясь и вся дрожа, она шевелила перед его лицом всеми десятью пальцами, как пианистка, разминающаяся перед концертом, но не смела дотронуться до сына.

Чарли сел, опять встал.

– Ну вот, Клодин, – проговорил Полусветов севшим голосом, – теперь поздоровайся с мамой. Это – мама, а это – папа…

– Мама, – сказала Клодин.

– Клодин?! – закричал Чарли. – Почему Клодин? Клод!

Внезапно с оглушительным звоном взорвалась фарфоровая ваза, стоявшая на низком столике рядом со спинетом.

Агнесса обмякла, повалилась набок, дрыгнула ногой и застонала.

Чарли бросился к ней, попытался поднять.

– Мама, – повторила Клодин.

Отпустив руку Полусветова, она приблизилась к Чарли и коснулась его растопыренными пальцами.

– Папа…

– Коньяку? – шепотом спросила Кора.

Полусветов кивнул.

Когда Кора отпустила его, он осел на пол.

Она с маху разлила коньяк по трем бокалам, подбежала к Полусветову, тот подался вперед и взял бокал обеими руками.

Другие два бокала Кора вручила Чарли, который пытался привести в чувство жену. Чарли выпил из обоих – и стал дуть на Агнессу, не выпуская бокалы из рук.

Наконец, Агнесса пришла в себя, встала на колени и осторожно взяла Клодин за руку, потом порывисто обняла ее, содрогаясь всем телом. Она пыталась что-то сказать, но язык не слушался, и она выдавливала из себя только бессвязные горловые звуки.

Чарли помог Агнессе встать.

– Мы пойдем, – сказал Полусветов, поднимаясь на ноги. – Нам во что бы то ни стало надо идти…

– Что произошло? – спросил Чарли, глядя на Полусветова. – Что вы с ним сделали?

– Спасти мальчика было невозможно, а девочка – будет жить.

– Я всегда хотела девочку! – сказала Агнесса дрожащим голосом. – Но от этого можно сойти с ума…

– Извините, – сказал Полусветов.

– Но мы же должны… – Чарли говорил так, будто сослепу пытался попасть босой ногой в ботинок. – Нас будут спрашивать… мы должны объяснить врачам, друзьям… это что-то невероятное… я не понимаю!

– Потрясение запустило таинственный механизм морфологической трансформации организма, – быстро проговорила Кора, помогая Полусветову надеть пальто. – А сейчас нам нужно идти…

– Таинственный механизм, – пробормотала Агнесса. – О чем вы, черт возьми, говорите?

Полусветов помахал рукой Агнессе.

– Папа… – Дочь стояла в обнимку с Клодин. – Ведь этого не может быть… дьявольщина какая-то…

По щекам ее текли слёзы.

– Сил нету объяснять, милая, – сказал Полусветов. – А у нас еще неотложное дело…

Чарли бросился к тестю, попытался поцеловать его руку, но Полусветов похлопал зятя по спине, отстранился и быстро вышел.

На улице Кора взяла его под руку.

– Как ты?

– Гораздо лучше, – сказал Полусветов. – Сейчас бы где-нибудь присесть, выпить да покурить… на какой-нибудь террасе…

Минут через десять они устроились за столиком на террасе, заказали коньяк и кофе.

– Значит, девочка, – сказала Кора.

– Иначе было нельзя. Мальчик с его эндокринной и иммунной системами был обречен…

– До сих пор не верится, – сказала Кора. – Значит, больше никакого лейкоза и никакого ДЦП…

– Надеюсь, – хрипло сказал Полусветов. – Что дальше будет – понятия не имею, может, из нее ведьма вырастет или не знаю кто, но пока так… сам не верил, что получится…

– Это чудо… ты говорил, что мозг Клода на три четверти поражен…

Полусветов кивнул.

– Что тебя беспокоит, Лева?

– Меня беспокоит гармония…

Официант принес кофе и коньяк.

Полусветов пригубил коньяк и закурил.

– Тебя беспокоит гармония, – подсказала Корица.

– Фосфор несколько раз упоминал гармонию: никакого белого без черного, ничего черного без белого… взаимопомощь и взаимоуважение, братство чертей и людей…

– Ты хочешь сказать, чтобы компенсировать доброе дело, он что-нибудь предпримет?

– Не для того же он купил у меня душу, чтобы я исцелял болящих. В его мире этим должны заниматься совсем другие персонажи. Строго-то говоря, мне хотелось только Клоду помочь, да и это решение было, в общем, внезапным…

– Боишься такого же внезапного хода Фосфора?

– Ты коньяк будешь?

– Нет. – Она придвинула свой бокал к нему. – Будь здоров, Левушка.

– Ты никогда меня так не называла…

– Теперь называю.

Он выпил коньяк одним глотком.

– Может, в отель?

– Устала?

– Не столько физически, сколько душевно. Сначала Орсэ, потом Клод… Клодин…

– Вообще-то до Лувра отсюда рукой подать. Можем без спешки пройтись…

– Ты его видел?

Кора привстала и тотчас села.

– Кого? – Полусветов оглянулся. – Кого ты там увидела?

– Наверное, показалось…

Полусветов внимательно посмотрел на нее.

– Показалось, что вон там прошла обезьяна… горилла или шимпанзе… крупная обезьяна с бритвой в руке…

– У нас за спиной – улица святого Роха, – сказал Полусветов, – до улицы Ришелье отсюда минут десять ходу. Между этими улицами Эдгар По и поместил вымышленную улицу Морг. «Убийство на улице Морг» – неужели не читала?

– Что-то в детстве читала, наверное… детектив, кажется…

– У Эдгара По убийца – обезьяна. Кажется, убийцей там был орангутан. Но руки обезьян не справились бы с бритвой – анатомия не позволила бы…

– Наверное, привиделось… но на всякий случай позвони Агнессе…

Он нажал кнопку на смартфоне и протянул его Коре.

– Привет, Агнесса, это Кора… нет-нет, мы в порядке, но, к сожалению, сейчас очень заняты… Как вы там? Ага… Он… – Взглянула на Полусветова – он покачал головой. – Он вышел. Что-то передать? Ага… да, конечно, спрошу… честное слово, я сама ничего не понимаю… нет, не говорил… попробую, но вряд ли он расскажет, но попытаюсь… всё-всё-всё, Агнесса, убегаю, целую и убегаю!..

Вернув телефон Полусветову, сказала:

– Я вдруг подумала, что эту обезьяну с бритвой послал Фосфор…

– Не думаю, что он стал бы заморачиваться инсценировкой новеллы Эдгара По… хотя… – Тряхнул головой. – Нет, вряд ли…

Пересекая Риволи, Полусветов заметил странную фигуру, которая стремительными прыжками мчалась на фоне ярко освещенного фасада «Комеди Франсэз».

– Орангутан, черт его побери! – крикнул он. – Это орангутан!

– Где?

– Вон там!

Но обезьяна уже скрылась во тьме.

– С бритвой?

– Далась тебе эта бритва…

– Но ты же сам видел обезьяну!

В Лувр они вошли через Наполеоновский дворик. По пути к пирамиде, где скрывался вход в музей, Полусветов то и дело оглядывался, но обезьяна на глаза не попадалась. Двери открылись, эскалатор включился и спустил их к гардеробам и кафе.

– Нам туда, – сказал Полусветов. – В семьсот одиннадцатый зал…

– К Джоконде?

– Угу.

Поднимаясь по лестнице в галерею Денон, они уже на первых ступеньках учуяли мерзкий запах, который усиливался с каждой ступенькой.

– Сараем пахнет, – сказала Корица. – Карасём.

Они вошли в семьсот одиннадцатый зал – и замерли на пороге.

Казалось, здесь всё и вся было на своих местах – Веронезе, Тинторетто, Тициан висели слева и справа, знаменитый портрет – на стене против входа, закрытый бронированным стеклом. Но пахло здесь – дерьмом, кровью, табаком, керосином, сивухой, всей той дрянью, от которой спирало дыхание в Святом Сарае.

– Всё в порядке?

– Погоди-ка. – Полусветов сделал несколько шагов вперед. – Кажется…

Шагнул еще раз – и замер.

– Кажется, нет, не всё…

По мере приближения к Джоконде черты ее неуловимым образом менялись: лицо расплывалось, глаза увеличивались, шея надувалась, а пейзаж за ее спиной всё больше напоминал свалку за забором Святого Сарая.

Наконец, Полусветов оказался всего в двух шагах от портрета – и издал странный горловой звук.

Корица подошла к нему, не сводя взгляда с картины, и остановилась за его спиной, увидев то же, что и он: с холста на них взирала пожилая зобастая пьянчуга с подбитым глазом и приоткрытыми тонкими губами, за которыми зияли дыры на месте выпавших зубов.

Полусветов шагнул назад – перед ним была Джоконда кисти Леонардо да Винчи. Сделал шаг вперед – появилась зобастая пьянчуга.

– Какой-то оптический эффект, – пробормотала Корица. – Вчера я вычитала у Леонардо: «Сияние света или другого светящегося тела остается в глазу в течение некоторого времени после того, как ты на него смотрел; движение маленькой головешки, быстро вращаемой по кругу, кажется непрерывным и однородным огнем, а движение капель дождя воспринимается как непрерывные нити, ниспадающие из туч»…

– Это имеет отношение к ее взгляду?

– Добро пожаловать в интернет. А он пишет, что специалисты по оптике и фотометрии в восьмидесятых годах провели эксперимент, связанный с изменением в активных фоторецепторах глаза под воздействием света. Вот как они отвечают на вопрос о тайне улыбки Джоконды: «Ответ был получен на основании анализа последовательных кадров киносъемки человека, внимательно рассматривающего картину: если в первый момент взгляд был направлен на правую половину рта, то затем он перемещался вверх на нос, глаза, лоб, и заканчивалось обследование на левой половине рта. Левая половина рта Джоконды улыбается, правая – выражает состояние сосредоточенного внимания. И поскольку взгляд смотрящего не сразу схватывает всю картину, а последовательно обегает ее, то благодаря задержке восприятия к концу осмотра возникает парадоксальная ситуация – глаз как бы видит отображение на лице одновременно различных состояний души»…

– То есть вся тайна связана с физиологией – с задержкой зрительного восприятия? А значит, дело не во взгляде?

– Вроде так. А в каком зале Венера?

– В триста сорок пятом.

Корица взяла его за руку и потащила за собой.

Миновав античные копии, они остановились перед статуей Венеры.

Здесь мерзкий запах был послабее.

– Что не так? – шепотом спросила Корица, вглядываясь в напряженное лицо Полусветова.

– Посмотри на ее шею.

Шея Венеры была короткой и жирной – мрамор отчетливо передавал детали. Толстоватый живот свисал, а на лице застыла глумливая ухмылка.

Держа Корицу за руку, Полусветов сделал шаг назад, потом еще один – теперь, с новой точки, лицо, шея и живот мраморной женщины выглядели так же, как на всех известных фотографиях. Но стоило сделать два шага вперед, как она превращалась в подвыпившую нагловатую шлюху.

– Как ты думаешь, – задумчиво проговорил Полусветов, – публика тоже замечает это? Или ей всё равно?

– Не думаю. Этот спектакль – для нас.

– Фосфор?

Корица пожала плечами.

– Заметил, что у меня грудь больше, чем у Венеры?

Полусветов искоса глянул на нее и хмыкнул.

– У нее сто шестьдесят четыре сантиметра роста, на четырнадцать меньше, чем у тебя.

Они двинулись вперед и вышли к лестнице Дарю, на повороте которой, наверху, высилась Ника Самофракийская.

– Цела, – тихо сказал Полусветов. – Странно, но цела.

– Тыщу раз видела ее на фотографиях, но тут она…

– Поднимись.

– Что?

– Медленно поднимайся по ступенькам, – велел Полусветов, не трогаясь с места. – Ну же, ступай.

Кора поднялась на две ступеньки, остановилась, обернулась к Полусветову.

Он сделал жест рукой, приказывая продолжать подъем.

– И не оборачивайся, – сказал он. – Сейчас ты кое-что увидишь, но не оборачивайся и не останавливайся.

Кора шагнула, подняла голову – и увидела мерцающую правую руку богини с лавровым венком, поднятым над головой, над вскинутой головой, над летящими под ветром густыми волосами, а потом услыхала шелест крыльев, и перед нею во всём блеске и славе предстала Ника, как будто готовая сорваться с утеса и взлететь в синюю высь, осеняя венком славы победоносное войско, и чуть-чуть даже приподнялась над пьедесталом, – но в этот миг Кора не выдержала, оглянулась на Полусветова, а когда вновь устремила взгляд на богиню, та, без головы и рук, вновь стояла на носу корабля, изваянном из серого мрамора…

Кора обернулась, подняла руки и сказала:

– Теперь я знаю, с кого ты меня срисовал.

Полусветов с улыбкой кивнул.

– Если б в тебе этого не было – рисуй не рисуй, ничего не получилось бы… А в тебе это – тлело, в глубине тела…

– Тлело?

– Тлеющий огонь, освещавший тебя изнутри…

– Ух, да ты, Полусветов, поэт!..

– Пойдем-ка в отель, – сказал он. – Что-то я устал от этого спектакля.

Наверху было темно и тихо; в саду Тюильри негромко перекликались вороны.

Полусветовы миновали колоннаду и замерли – над головами раскинулось чистое звездное небо, поразительно яркие звёзды переливались и мигали.

– Вега исчезла, – сказал Полусветов. – Альфа Лиры. Самого созвездия, возможно, больше не существует.

– Это из-за Джоконды? Или из-за Венеры?

– Возможно, – сказал Полусветов. – А может, и нет.

У тротуара их ждала машина.

Когда они спустились на авеню Миттеран, тянувшуюся вдоль Сены, дорогу им пересекла обезьяна, которая вдруг остановилась на тротуаре и глумливо рассмеялась, приседая в припадке смеха.

– Вот же ж сволочь, – пробормотала Кора.

Утром информационные агентства всего мира опубликовали экстренное совместное заявление Гринвичской обсерватории и Института имени Анри Пуанкаре. Ночью ученые обнаружили, что эталон окружности, хранящийся в специальном депозитарии французской Академии наук, утратил градус. Один градус. Теперь окружность составляла не 360, а 359 градусов, то есть окружность как таковая исчезла.

Попытки исследователей заново установить истинное значение окружности привели к тому, что все доступные инструменты и логические системы лишь подтвердили факт прискорбной утраты.

Утрата градуса окружности грозит потрясением мира и всех наших представлений о нем.

Известный философ и публицист Бернар-Анри Фуко-Леви напоминает, что окружность есть замкнутая плоская кривая, все точки которой одинаково удалены от центра, лежащего в той же плоскости, что и кривая. Круг является универсальной проекцией шара, а во временном плане соединяет цикличность времени с цикличностью пространства. Философ и богослов Антуан Арно приводит пример кругового мышления. Для надежной гарантии ясности и отчетливости наших представлений Декарту необходим всемогущий и не способный к обману Бог, и он предпринимает попытку доказать его существование и его истинность. Однако эти доказательства имеют силу только в том случае, если наши представления надежны, то есть если Бог и в самом деле существует и не обманывает нас. Таким образом, чтобы гарантировать надежность наших ясных и отчетливых представлений, приходится допустить существование истинного Бога, но ведь именно это мы и пытались доказать. Следовательно, идея в целом является недоказуемой. В логике это называется circulus in demonstrando[7], когда утверждение выводится из самого себя.

Но теперь, когда окружность утратила градус, мы с прискорбием вынуждены признать, что Бог существует, пишет Бернар-Анри Фуко-Леви. Боюсь, однако, что это не тот милосердный Агнец, который взирает на нас с рождественских открыток, продолжает он. Этот бог – страшен, потому что мы ничего о нем не знаем.

Покушение реальности на реализм приведет к поражению рационализма, уничтожит существующую мораль, эстетику, разрушит науку, финансы и промышленность, наконец – самое мироздание в том виде, к которому мы привыкли. Красота, милосердие, добро и теплый туалет отменяются.

Прошлое наступило, и оно уже стало нашим будущим.

Мы обречены на новые Темные века, когда правители и массы станут руководствоваться инстинктами и следовать рекомендациям магов. Интеллектуалы окажутся во власти жрецов и сумасшедших пророков. Мы будем заготавливать хворост в лесах, откупаться от медведей хлебом и плодить детей, не ведающих пенициллина.

Не следует тешить себя надеждой, что человечество оказалось в эпицентре экзистенциального кризиса, – мы в самом центре катастрофы, и этот центр всюду, а окружность – нигде.

И остановить это безумие мы не в силах, поскольку исчезновение градуса – научно установленный факт, объективная реальность, которой плевать на наши мнения и вкусы, на наши страхи и надежды.

Первые признаки наступления тьмы налицо, продолжал господин Фуко-Леви. Возьмем, к примеру, велосипеды. Сегодня утром парижская полиция сообщила, что многочисленные поклонники здорового образа жизни не смогли воспользоваться этим транспортом, поскольку колеса велосипедов превратились в лучшем случае в эллипсы, в худшем – в квадраты.

Яйцо всмятку – мой привычный завтрак – всячески обругало меня, заявив, что считает себя моей праматерью и отказывается от употребления в пищу как цели своего существования.

Ну и наверняка все парижане заметили, что сегодняшний день не имеет числа и названия. Месяца тоже не было. Было черт знает что такое.

Вслед за Богом умер и велосипед.

Утром Кора просмотрела парижские новости – и не сдержалась.

– Ни слова о Джоконде! Ни звука! Как будто ничего не случилось! Но ведь этого не может быть… Лувр посещают миллионы, в музее работают сотни, если не тысячи сотрудников… словно все ослепли и оглохли… единственная новость, которую эти идиоты горячо обсуждают, – смерть велосипедов…

– Да, может, там, в Лувре, всё построено на особенностях нашей с тобой психологии, а другие люди видят иначе, как есть, а не как нам показали…

– Но ведь всё это можно вернуть, и без шума? Сделать как было… Ну вот если человек, близкий тебе человек, умрет, ты же сможешь его воскресить?

От неожиданности Полусветов рассмеялся.

– Кора, это невозможно. У дьявола нет бытия, он ничего не создает – только разрушает. Или пытается разрушить. Созидание – не его фишка. Одному Богу под силу создать мир, наделить человека гением или воскресить мертвого. Дьявол обладает всеми достоинствами человека, кроме одного – он лишен смирения, а творчество без этого немыслимо. Творец – это божественное чувство границы. Даже если он и пересекает границу, он исходит из внутреннего осознания необходимости. Бог положил предел дьяволу, но в границах этой сферы дьяволу всё дозволено…

– Бла-бла-бла… – Кора была рассержена не на шутку. – Тогда какого рожна ты продал чёрту душу? Чтобы превратить меня в ебливую мартышку, которой можно похвастать перед друзьями? Жрать и пить от пуза? Швырять деньги налево и направо? Господи, ты ведь даже убийце своей жены не смог отомстить – он сам покончил с собой… – Она перевела дух. – Прости, но… не могу поверить, что человеческую память вот так запросто можно уничтожить, и никто пальцем не шевельнет. Ведь это всё, что у нас есть, из чего мы состоим…

Полусветов вдруг улыбнулся.

– Твой смех неуместен, – холодно сказала Кора. – Да, я не забываю, что у меня нет прошлого, но на самом деле оно есть, только я о нем не помню… – Фыркнула. – Хватит лыбиться, Полусветов!

– Видишь ли, мне кажется, что наша память лишилась сердечности и веры. Когда Леонардо создавал Джоконду, люди верили в Бога, в дьявола… они не догадывались о теории относительности и жевательной резинке, но хорошо разбирались в повадках ангелов и демонов… Кто сегодня способен – не готов, а именно способен – жить в огненном облаке веры? Да и где его взять? Кто сегодня способен любить Джоконду? По-настоящему, всем сердцем, до слез и дрожи? Искусствоведы отпадают: для них знание важнее любви. А если они и заговорят о любви, то расковыряют ее скальпелем до костей, пока ничего живого не останется. Остальные делают селфи с Джокондой, стоя к ней спиной, и проходят в следующий зал… Джоконда популярна, как Майкл Джексон, но – нелюбима…

– Ни за что не поверю, что на земле нет ни одного человека, который не любил бы Джоконду… Ну, а сам Леонардо ее – любил? Не живую женщину, а ту, которую писал? Он мастер, а мастерство – это навык и расчет… ну и вдохновение, конечно… вдохновение – это любовь? Или это значит, что мы дождались варваров? И где! В Европе! В Европе, считающей себя садом культуры, окруженным страшными дикими джунглями, – в Европе родились и расплодились собственные варвары! Просто теперь они не воюют и не воняют, а делают селфи.

– Это значит лишь, что ты читала Кутзее или Буццати. Можно подумать, что мы не впали в варварство – в этом смысле… Кстати, заметь: в русской литературе не было и нет этой темы, «ожидание варваров». Возможно, вовсе не потому, что мы сами варвары, а в силу того, что в нашем русском коде – только не смейся – зашито послание к Колоссянам: нет пред Ним ни эллина, ни иудея…

– Или потому, – сказала Кора, – что в силу особенностей веры у русских не сложилось ясного представления о границах между Богом и дьяволом, между верой и неверием, между варварством и цивилизацией… – Помолчала. – Значит, не вернется…

– Джоконда? Это мы с тобой знаем, что там что-то не так, а остальные ни о чем и не подозревают.

Кора молчала, помешивая ложечкой кофе.

– Почему ты вдруг спросил у Чарли о Стеклянной церкви? Из-за ключа?

– Не случайно же он оказался рядом с тобой там, в парке. Может быть, он выпал из твоей сумочки или из кармана…

– И? Будем играть в загадочный Париж? Код Гюго? Кого или что станем искать?

– Не знаю. Пока не знаю.

– Какие у нас планы? Как долго мы будем в Париже?

– Пока не надоест. В нашем распоряжении вся Франция: Лотарингия, Нормандия, Бретань, Аквитания, Прованс… Мон-Сен-Мишель, папский дворец в Авиньоне, Ван Гог в Арле, а в Руане мсье и мадам могут прокатиться в закрытой карете, выбрасывая по пути из окна клочья письма…

– Ты опять проверяешь мою начитанность! Да, я читала «Госпожу Бовари»!

– А разве тебе самой не приятно лишний раз убедиться, что к тебе возвращается память?

– Хм. Может, по музеям? Пока они еще целы-невредимы.

– Ну, не думаю, что дьявол опустится до того, чтобы навсегда избавить Париж от музеев. Например, от музея эротики на пляс Пигаль – разве не дьявольское место? А можем полюбоваться черепом Рабле в катакомбах, или прогуляться по улице Муфтар…

– Что ж, пойдем и мы за нашими телами…

– Но их мы не наденем в Судный день: не наше то, что сбросили мы сами…

Полусветовы надеялись, что прогулка по Латинскому кварталу займет часа два-три, но ошиблись: в половине восьмого вечера Кора, совершенно обессиленная, сказала, что хочет на ручки или хотя бы перекусить. Муж внес ее на руках в ближайшее заведение – «Утиный амбар», где их встретили аплодисментами.

Плотно поужинав, они решили – была не была – полюбоваться перед сном панорамой засыпающего города с вершины Монмартра.

Полусветов вызвал машину, которая доставила их на площадь Сен-Пьер. Оттуда они на фуникулере поднялись к подножию Сакре-Кёр.

– Заметил? – спросила Кора, когда они вышли из вагона фуникулера. – Справа, за деревьями?

– Опять обезьяна?

– Похоже, она от нас никогда не отвяжется…

– Знаешь, она похожа на того типа… помощник Фосфора… как же его, черт, звали-то? Флит… нет… Флик! Наборный Каблук – так его звали! Он был в шляпе и босиком… а ногти у него были черные…

– Мне показалось, что он кого-то преследует…

– Нас?

– Нет, там, в сквере… вроде кто-то мелькнул за деревьями и скрылся, и этот урод бросился за ним…

– Может, за пригожей дьяволицей?

– Тьфу, Полусветов!

Они остановились у ограждения эспланады. Внизу и до горизонта лежал Париж, мерцавший миллионами огней.

– А мы можем сделать круг над Парижем?

– По небу?

– Как на крыльях.

– Я еще не пробовал летать, – сказал Полусветов, оглядываясь по сторонам. – Да и народу тут многовато…

– А мы отойдем подальше, спрячемся между деревьями и махнем – а? Удержишь меня?

– Удержать-то удержу… пойдем-ка туда, за собор…

Они поднялись к стенам собора, обошли его и стали спускаться по лесенке в крошечный сквер.

– Вот он! – Кора вытянула руку. – Флик!

Орангутан резко обернулся, оскалился и шагнул в сторону.

За руку он держал Клодин – она была в пижаме и босиком.

Девочка узнала Полусветова и Кору, рванулась к ним, но Флик крепко держал ее.

– Отпусти, – сказал Полусветов.

– А то что? – Флик снова оскалился. – А то что, Лев Александрович? В полицию пожалуетесь? Или, может, решили со мной подраться? – Он оттолкнул Клодин. – Ну давай, сука, иди сюда.

И орангутан внезапно стал вдвое выше и шире.

Кора вдруг поняла, что сейчас и здесь закончится их жизнь, поняла с такой отчетливостью, что слёзы сами собой хлынули из ее глаз.

– Иду, – спокойно сказал Полусветов.

И взорвался, распавшись на тысячи шаров, которые ярко светились и бешено вращались. Один из шаров стремительно атаковал Флика – тот отмахнулся. Тогда на него бросились другие шары – рой, окруживший гигантского орангутана со всех сторон. Флик замахал лапами, пытаясь сбить или поймать противников, но при всей его обезьяньей ловкости и быстроте это ему удавалось плохо. Внезапно ближайшие шары выплюнули узкие языки пламени и тотчас отскочили назад, освобождая поле для других шаров, стрелявших в обезьяну огнем, на смену им мчались тысячи новых бойцов, и через несколько секунд орангутан вспыхнул с головы до ног и рухнул у ног Клодин. Шары вдруг исчезли, собравшись в фигуру Полусветова, который воткнул в пылающую голову Флика меч и крикнул:

– Тринадцать!

И горящая обезьяна подлетела в воздух, обхватив себя руками и вращаясь всё быстрее, и с шипением взмыла в небо – выше, выше куполов Сакре-Кёр, и метрах в пятидесяти над крестами собора взорвалась, рассыпавшись фейерверком…

– Тринадцать, – сказал Полусветов.

Люди, оторопело наблюдавшие за фантастической схваткой чудовищ, вдруг как ни в чем не бывало разошлись, весело болтая и напрочь забыв о том, что только что видели.

Кора присела перед Клодин на корточки и привлекла к себе.

– Детка моя милая… Что случилось? Как ты здесь оказалась, Кло?

Когда они садились в машину, один из подвыпивших парней, провожая Кору восхищенным взглядом, громко проговорил: «Iwould!». Его друзья захохотали.

– Не поняла, – сказала Кора, поудобнее устраиваясь на заднем сиденье, – что он сказал…

– Я б ей, – сказал Полусветов. – Или «я б ей вдул».

Кора фыркнула.

– Как ты?

– Жив-здоров.

– А серьезно?

– Норм, – сказал Полусветов. – Голова только гудит.

На повороте набережной к улице Георга Пятого, где столкнулись три автомобиля, машина вдруг взмыла в воздух – и через три секунды приземлилась у входа в отель.

– Тринадцать, – сказал Полусветов, вылезая из машины.

– Можешь идти? – спросила Кора, помогая девочке выйти из машины.

– Да, – сказала Клодин, хватая ее за руку. – Только не отпускай меня.

Кора сглотнула.

– Ни за что, милая, – сказала она, – ни за что… – Повернулась к Полусветову. – Больше всего ей сейчас нужна теплая ванна. И какая-нибудь одежда. Эта вся в кровище…

Пока Кора купала Клодин, Полусветов курил на террасе.

После ванны Кора одела Клодин в байковую пижаму и уложила на широком диване, который стоял в спальне.

– Она что-нибудь рассказала? – спросил Полусветов, когда Кора вышла на террасу.

– Я не расспрашивала. Утром расскажет… если сможет…

– У меня дурные предчувствия…

– У меня тоже. – Помолчала. – Там, наверху, я уж было простилась с тобой… он был такой огромный… и мерзкий…

– Нам просто повезло, – сказал Полусветов. – Флик среди бесов – рядовой легионер, пешка, наделенная силой, но не умом и хитростью. Жалкое подобие левой руки. Он годится разве что на роль мальчика на побегушках. Растерялся, когда на него напали мои шарики… будь он рангом хоть чуть-чуть выше, нам пришлось бы туго…

– Ты в постели не будешь распадаться на эти шарики?

– Незачем. Или хочешь попробовать?

– Прости…

Он удивленно посмотрел на нее.

– Ну, за то, что я на тебя сегодня утром наехала… насчет этого козла Карася и мести… меня занесло…

– Проехали. – Он взял ее за руку. – Так ты всё еще хочешь взглянуть на город с высоты птичьего полета?

Она кивнула.

– Тогда – тринадцать!

И два крылатых дракона, ало-золотой и сине-золотой, бросились с террасы в ночь, взмыли во тьму, роняя искры на брусчатку и черепицу, сделали круг, отражаясь в черных водах Сены огромным огненным пятном, и помчались к Сите, обогнули темные башни Нотр-Дам, поднялись еще выше, и Кора увидела мир дольний – крыши и башни великого города, его улицы и площади, и людей в постелях, спящих или занимающихся любовью, и тлеющие в глубинах земли тела миллионов мертвецов, и червя во чреве яблока, и звёзды в глазах Астерия, и поля, покрытые вопящими всадниками, и ангелов, грозно шумящих крыльями в безмозглой выси, и демонов с их горящими глазами, – и душа ее впервые вместила всю полноту жизни…

Ни Полусветов, ни Кора никак не ожидали, что им придется заменить родителей десятилетней девочке, которая еще вчера была остриженным наголо мальчиком и была прикована к инвалидному креслу, где и сидела с утра до вечера, свесив голову набок, время от времени кривя рот и мочась в памперс.

Кора попыталась выяснить, где была и что делала девочка, когда погибли ее родители, и как попала в сквер у Сакре-Кёр, но Клодин ничего не помнила.

Она почти ничем не напоминала Клода. Лицо ее выровнялось, похорошело, кожа приобрела смуглый, как у отца, оттенок, глаза как будто расширились, а губы то и дело складывались в улыбку. Ей нравилось примерять новые платья и туфли, с кокетливой гримаской поглядывать на молодых служащих отеля, из-за чего Кора называла ее кривлякой, нравилось, когда Полусветов доставал из рукава или шляпы то конфету, то мороженое, нравилось наблюдать за сизарями, бегавшими вокруг стульев на террасе кафе…

Она осталась немногословной, но выражение ее глаз, все ее движения приобрели осмысленность, которой был начисто лишен бедный Клод.

Больше же всего она любила рисовать.

Почти каждый день Полусветовы брали ее с собой в какой-нибудь музей, на выставку или просто прошвырнуться в Люксембургский сад или в Версаль, куда они ездили на большой уютной машине с шофером.

Собираясь на прогулку, Клодин обязательно клала в холщовую сумку альбом, и при любом удобном случае доставала карандаши. В музеях, парках, кафе она рисовала людей, хотя иногда и снисходила до пейзажей и птиц.

Поначалу Полусветовы не обращали внимания на ее труды, радуясь, что ребенка не приходится занимать – Клодин всегда сама находила себе занятие.

Но однажды вечером Кора положила перед Полусветовым лист из альбома с карандашным портретом старика, замершего перед какой-то картиной в Оранжери.

– Как тебе?

Согбенный старик стоял перед картиной, заложив руки за спину и подавшись вперед, – и его поза, и выражение его лица, и очки, сползшие на кончик рыхлого носа, и полуоткрытый рот были переданы с такой точностью и глубиной, словно в работе мастера.

– Путь от каракулей до этого рисунка она пробежала за две недели, – задумчиво проговорил Полусветов. – Феноменально.

– А это? – Кора положила перед ним другой лист. – Чарли говорил, что они бывали с Клодом в Лувре.

На листе бумаги была изображена Венера Милосская – мастерство рисунка поражало.

– Может, купить ей краски? Хотя бы акварельные. До масляных, думаю, она еще не доросла, да там и работа другая – холсты, грунтовка, скипидар, бабы, водка…

Жена молча выложила третий лист – на нем Клодин запечатлела со спины обнаженную Кору, надевающую халат.

– Она видела тебя голой?

– Когда помогаешь десятилетнему ребенку принимать ванну, мокрым становишься с головы до ног.

– Завтра же купим ей краски, – решительно сказал Полусветов. – Пусть попробует.

– Ты думаешь о том же, о чем и я? О Джоконде?

– Поживем – увидим…

Однажды Полусветов неслышно подошел к Клодин сзади, когда она, высунув язык, рисовала на большом листе бумаги.

– Ты меня не испугал, – сказала она, не оборачиваясь. – Я сразу поняла, что это ты.

– По шагам? Я большой и тяжелый…

– Просто поняла, папа.

Полусветов вздрогнул.

– Что ты рисуешь, Кло?

– Битву.

– Можно взглянуть?

– Я еще не закончила. Закончу – покажу.

Он нашел Кору в гостиной – она сидела на диване у окна с планшетом на коленях.

– Что читаешь?

– «Лемегетон», – сказала она. – «Малый ключ Соломона». Среди демонических правителей, герцогов и маркизов никак не могу найти Фосфора…

– Так он, думаю, никакой не герцог, а канцелярская крыса.

– Похоже, он получил полномочия для заключения договора чуть ли не от всех 72 демонов Ада. Вот смотри, герцог Агарес может научить владению всеми существующими языками. Великий правитель Марбас насылает и излечивает болезни, а также учит, как изменять свой облик. Принц Ситри, существо с головой леопарда и крыльями грифона, разжигает любовь мужчин к женщинам и женщин к мужчинам, а также может показать их обнаженными. Граф Гласеа-Лаболас может сделать человека невидимым. И почти все они знают, где скрыты сокровища, чтобы мы с тобой могли жить припеваючи… У Фосфора была печать?

– Ну да, и очень затейливая…

– Значит, он все-таки демон, потому что только главные демоны владеют печатями – сигилами.

– Он мог назваться любым человеческим именем – хоть Лениным, хоть Гитлером, потому что в его мире человеческие имена ничего не значат.

– Ага, теперь об именах. «Малый ключ Соломона» – один из гримуаров, книг о магии и заклинаниях. Я просмотрела список гримуаров и обнаружила в нем книгу «Arbatel de magia veterum», изданную впервые в 1575 году в Базеле. Считается, что имя Arbatel восходит к древнееврейскому Arbotal – так автор книги называет ангела, у которого он научился магии. Через еврейское arbotim – четырехкратный – это имя восходит к Тетраграмматону, Четырехбуквию, в котором зашифровано настоящее имя Бога. В этой книге на самом деле нет никакой черной магии и никакой связи с Ключами Соломона. Автор то и дело цитирует Библию и призывает магов не прятаться от людей, а активно включаться в общественную жизнь. Якоб Беме нашел в ней свою теософию, а Штайнер – антропософию. Арбатель в своем гримуаре призывал к милосердию и честности, однако труд его был оценен некоторыми его современниками как книга, полная нечестия. Может быть, потому, что иные из его последователей примкнули к сектам самого мрачного толка…

– Кора, – взмолился Полусветов, – зачем ты мне всё это рассказываешь?

– Клодин носит фамилию отца – Арбателли. Это не итальянская фамилия. На арабском слово «арба» означает четыре, а буква «т» в арабском и арамейском означает женский род, так что Арбатель может переводиться как «четвертая богиня» или «четыре богини». Помнишь, Чарли называл Стеклянную церковь Квардеа – храмом четвертой богини… возможно, речь идет о четырех богинях – четырех стихиях…

– Тогда понятно, почему Церковь обрушилась на эту церковь: это ж язычество. Но какая из четырех стихий может соответствовать стеклу? Воздух? Впрочем, прозрачной может быть и вода, и даже огонь при определенных условиях…

– А может, стеклянная – в переносном смысле? Прозрачная, чистая, честная… или белая…

– Или дом невинных девочек, девственниц… Но какое отношение ко всему этому имеет семейство Арбателли? У них арабские или еврейские корни? Или кто-то из их семьи написал эту книгу? Или был колдуном? Или принадлежал к секте самого мрачного толка? А может, какая-нибудь их родоначальница считала себя четвертой богиней? Тогда остальные три – кто? Но главное-то – каким образом ключ от этой церкви оказался в Москве, в траве возле того места, где я тебя нашел, и зачем?

– У меня самой голова кругом, – жалобно проговорила Кора, – а тут еще ты со своим лютым рацио…

Полусветов сел рядом с ней, взял за руку.

– Клодин только что назвала меня папой.

– Меня она уже раза два или три называла мамой… она травмирована…

– А может, девочка не считает своими родителями тех, кто были родителями мальчика?

– Она просто растеряна и ищет опоры. Но у меня язык не поворачивается, чтобы поправить ее, напомнить, кто ее мать… Как ты говорил, час между собакой и волком? А вдруг в ней какие-нибудь древние ведьмы пробуждаются? Разве может десятилетний ребенок так быстро научиться рисовать? А что еще из нее вылезет?

– Кора…

– Мне ужасно жалко ее, Левушка, ужасно. Хочется спрятать ее во рту, как горошину, и никому даже не показывать. Так ведь нельзя, правда? Но я боюсь – боюсь всех этих чертей и чертенят, всего этого жестоковыйного средневековья, всех этих орангутанов, правителей и герцогов, ведьм, магов, пауков, жаб и мокриц моей души, нашей жизни… боюсь, что весь этот мрак и гной отравит Клодин…

– Она всегда с нами, на глазах. Мы заметим, если что-то пойдет не так, обязательно заметим… надо просто набраться терпения…

В гостиную вошла Клодин с листом бумаги в руке.

– Готово!

Она расстелила рисунок на столике у дивана и залезла под бок к Коре.

– Так… – Полусветов расправил бумагу. – Что тут у нас…

Рисунок кипел сражающимися воинами и лошадьми, битва напоминала свалку, пехотинцы, всадники и животные били, резали и грызли друг дружку, всё двигалось, очаги битвы были похожи на водовороты ярости, в которых тонули люди и звери, и каждая деталь свидетельствовала о неукротимой жажде победы во что бы то ни стало. Перекошенные лица воинов, разверстые тела умирающих, которые даже в агонии пытались дотянуться до врага, кровь, брызжущая из-под железа, страшная морда коня, напоминающая драконью… иногда трудно было разобрать, где живые, а где мертвые, где люди, где животные: всё сплелось, слилось, скрутилось… на переднем плане – отрубленная рука, сжимающая клинок, и выбитый глаз…

Кора и Полусветов переглянулись.

– Какую там битву изображал Леонардо?

– Минутку. – Кора включила смартфон. – Так, битва… «Битва при Ангиари», фреска утрачена, сохранилась копия Рубенса, находится в Лувре…

– Посмотри на эти лица, – пробормотал Полусветов. – А крупы лошадей какие…

– Судя по фотке, у Леонардо и Рубенса всадники сражаются как бы в пустоте, нет фона, – сказала Кора. – А тут фон… что-то знакомое…

– Где это происходит, Кло? – спросил Полусветов.

– Не знаю, – сказала Клодин. – В парке. Тебе нравится?

– Очень!

– Кажется, я видела этот пейзаж, – сказала Кора. – И не на картине.

– Возьми, – сказала девочка. – Это подарок.

– Погоди-ка, – сказал Полусветов. – Я сейчас.

Он схватил рисунок и выбежал из номера.

Внизу, у стойки регистрации, его приветствовал старина Ги, пожилой портье с подведенными глазами и подкрашенными губами.

– Взгляните, пожалуйста. – Полусветов положил расправленный рисунок на стойку. – Знаком ли вам этот пейзаж?

– Это Люксембургский сад, мсье, – тотчас ответил портье. – Район фонтана Медичи. Но какая работа, мой бог! Наверняка стоит целое состояние…

– А как туда подъехать, чтобы сразу выйти к фонтану?

– Со стороны улицы Медичи, ворота Медичи. Но можно и со стороны Одеона – там близко…

– Сейчас в Люксембургском саду зима или лето, Ги?

– Понимаю… Думаю, сейчас они работают по зимнему расписанию. – Ги взглянул на часы. – Значит, через полтора часа сад закроется.

– Спасибо, старина!

Полусветов бросился наверх, не дожидаясь лифта.

Уже через пятнадцать минут они втроем сели в машину и помчались в сторону Латинского квартала.

День был пасмурный, но довольно теплый, однако народу в Люксембургском саду было совсем немного, а между дворцом, большим бассейном и воротами Медичи – и вовсе никого.

Они подошли к фонтану, прошли вдоль прямоугольного бассейна.

– Что мы ищем? – не выдержала наконец Кора.

– Следы, – сказал Полусветов. – Какие-нибудь следы битвы. – Он повернулся к Клодин. – Ведь битва происходила здесь, Кло? И вот тут сцепились три всадника в странных одеждах. А тут всадник натягивает тетиву лука, и отчетливо виден наконечник стрелы… это сарматская стрела, в Европе таких не знали…

– Ты думаешь, что тут не обошлось без сарматов? – спросила Кора.

– Если Киммерийский легион и выдумка бабушки, всё равно это не битва при Ангиари. Эта битва развернулась – здесь, в нашем времени и на этой земле, где сейчас Люксембургский сад.

– Киммерийский легион – здесь?

– Не знаю, не знаю… но если в XXI веке на нас у Сакре-Кёр нападает подручный дьявола, то всякое может статься…

– Ты меня пугаешь, Полусветов.

Он присел на корточки перед Клодин.

– Тебе это приснилось, Кло? Вся эта битва, люди, кони – они тебе приснились?

– Я их видела, – сказала Клодин. – А когда закончила рисовать, перестала видеть.

– Нам пора, – сказала Кора. – Скоро закроют ворота.

Полусветов поднялся, огляделся вокруг, взял девочку за руку, и они направились к выходу.

В тот миг, когда они подошли к воротам Медичи, все трое вдруг обернулись на странный звук – и увидели всадника, который медленно выплывал из тумана, опустившегося на Люксембургский сад. Лошадь шла медленно, с трудом переставляя ноги, а всадник сидел в седле криво, сползая набок… сабля в его свесившейся руке чертила по земле…

Кора вытянула руку, указывая на всадника, и хотела что-то сказать, но вдруг запнулась.

Из густеющего тумана выступила толпа всадников и пехотинцев – с копьями, луками, топорами и кривыми мечами. Они еле передвигались на подгибающихся ногах, роняя щиты и мечи, но неуклонно приближались, вызывая непреодолимый ужас одним своим видом – длинные бороды, остроконечные шапки, порубленное железо на груди, кровь на одежде, а некоторые и вовсе не имели человеческого облика…

Полусветов взмахнул рукой – и тотчас у тротуара остановилась машина; а вторым взмахом закрыл ворота, но, когда они расселись в автомобиле, Клодин встала на сиденье сзади, чтобы не пропустить тот миг, когда сотни всадников и пехотинцев прошли через решетку сада, превращаясь в мерцающих призраков, и, набирая ход, двинулись налево, к улице Вожирар, постепенно растворяясь в тумане.

– Сарматы? – спросила Кора. – Это сарматы?

– Кого только не было в Киммерийском легионе, – сказал Полусветов. – Кентавры, иудеи, киноцефалы, славяне, турки, греки, циклопы, жутиоты, стратионы, гиппотоксаты, ликантропы, мармидоняне, йеху, ефремляне, филистимляне, эфессяне, готы… Один из исторических романов бабушки назывался «Киммерийский легион». Она объясняла мне, что пограничные легионы в Византийской империи назывались лимитанами. И еще твоя находка – в Москве, на Петровке, на тротуаре возле кафе, – номисма гистамена… а теперь сарматы и вся эта дьявольщина… Но к чему все эти намеки? Мы же и без того понимаем, что наше время – не совсем наше, что мы живем во всех временах этой вечности…

– И как называется наша вечность?

– Не знаю. Возможно, Кромлех – так в романе называется таинственный город…

– Но ведь кромлех – это же просто нагромождение камней, святилище… Только место – не время!

– Возможно, что не только.

…Тем вечером они рано легли спать.

Перед сном Кора сняла с себя цепочку с золотым солидом и надела ее на шею Клодин.

– Это подарок? – спросила девочка.

– Это амулет. Пусть он хранит тебя всю жизнь, спасает и хранит…

В начале апреля Полусветов получил по электронной почте письмо от бывшей своей любовницы, Карины.

«Дорогой Лев, надеюсь, тебе не придется напрягать память, чтобы вспомнить мое имя. Вот уже четырнадцать лет я живу в Италии – вышла замуж за хорошего человека Рикардо, родила сына, которого мы назвали Лео (в память о тебе, да; не сердись и не смейся). Ему сейчас десять. У нас квартира в Риме, в Сан-Лоренцо, это недалеко от Сапиенцы, где Рикардо преподает русскую литературу, а я подвизаюсь в пресс-службе университета. Летом мы уезжаем на север, в Верону, где у семьи Рикардо небольшой уютный дом.

Месяц назад, в самом начале марта, умерла его мать, и мы были вынуждены поехать на похороны – в тех краях старые семьи свято блюдут традиции. Мы рассчитывали, что поездка займет три, максимум четыре дня, поэтому взяли с собой Лео. Незадолго до нашего отъезда обратно Лео исчез. Поиски ничего не дали, и мы обратились в полицию.

Краем уха я слыхала о какой-то грязной истории в Вероне, связанной с исчезновением детей; думала, что это очередной педофильский скандал. Однако в полиции нам сказали, что дело сложнее.

Оказывается, за последние год-полтора в окрестностях Вероны пропали девять детей, мальчиков и девочек, на поиски которых отряжены значительные силы полиции и карабинеров. Они прочесывают местность (а тут сплошь горы) дюйм за дюймом, но пока безрезультатно.

Соседка синьоры Ди Конти (фамилия моей свекрови), бодрая и злая старушка, утверждает, что тут не обошлось без нечистой силы: в этих краях когда-то находили убежище чернокнижники и маги, они создавали тут свои общины, поклонялись некой темной богине. А память в здешних местах иногда заменяет и ум, и совесть.

Дорогой Лев, я не стала бы занимать твое время этой историей, если бы не странный случай, приключившийся буквально только что. Четыре дня назад я получила бумажное письмо без штемпеля, надписанное от руки и адресованное мне. В нем говорится, что помочь мне может только некий господин Penombra. Перевести это имя можно как «сумерки», но сумерки по-итальянски чаще «crepuscolo», а «penumbra» – это скорее «полусвет».

Можешь считать меня конченой дурой, но я сразу подумала о тебе, Полусветов. Совершенно не понимаю, как, чем ты мог бы помочь, но эти письма – а они теперь приходят каждый день – выбили меня из колеи. Мало того что я места себе не нахожу, думая о Лео, так еще кто-то подливает масла в огонь, пожирающий меня днем и ночью, как какую-нибудь блудливую сучку в аду.

Я сейчас в Риме, Рикардо остался в Вероне, каждый день мы созваниваемся, но никаких обнадеживающих новостей по-прежнему нет.

Поверь, я не жду от тебя чудес, но ответить на мое письмо – пусть даже отказом – ты можешь.

Твоя К.».

– «Твоя»?! – вскричала Кора, дослушав письмо до конца. – Эта блудливая сучка всё еще считает тебя своим? А себя – твоей? И в честь тебя назвала сына? Это уже чересчур, Полусветов…

– Думаю, она привирает, когда говорит о сыне, названном в мою честь. А все эти твоя-своя – фигуры речи, не более того. Моя у меня одна, и ты это знаешь…

– Но тебе покоя не дает стеклянный ключ? И Стеклянная церковь? И вся та мутная магия, которая с этим связана?

– Ну несомненно же, что ключ – послание…

– Дался тебе этот ключ!

– Кора, я думаю, что это ключевой ключ. Он у тебя оказался не случайно, он предназначался мне… точнее, нам обоим… Значит, мы должны открыть какую-то дверь. Вот возникла Стеклянная церковь. Ключ как-то с ней связан, я уверен. Значит, нам прямой путь в Италию. А всё, что происходит с нами, это что-то вроде испытаний, мне кажется. Ну и напоминание о том, ради чего всё это происходит, ради чего мы всё это преодолеваем… и все эти намеки на нечто большее, на нечто такое, ради чего я и продал душу… я пока ничего об этом не знаю, но чувствую, что дело – не в деньгах и жратве, что нас ждет что-то по-настоящему великое…

– Но что это, ты не знаешь…

– Пока не знаю. Знаю только, что прежде всего оно связано – с тобой.

– Значит, ты думаешь, что и это письмо твоей Карины тоже как-то связано с ключом?

– Не моей. Но – связано. Потому что опять всплыла Стеклянная церковь. Кажется, нас там ждут. Я порылся в интернете, нашел каталог Ватиканской библиотеки – и обнаружил самое большое в мире собрание книг об оккультизме, мистике и прочей магии. При папе Павле V в Ватикане был создан секретный архив, куда поступало множество именно таких книг и рукописей. Ватиканская библиотека очень красива, а архив – обычное скучное учреждение, контора, где в строгом порядке хранятся тысячи документов, в том числе налоговых. В 1657 году при папе Александре VII в библиотеку поступило собрание книг и манускриптов урбинского герцога Федерико да Монтефельтро – около двух тысяч томов и папок. Среди них оказалась изданная типографским способом «Магия Арбателя» с приложением рукописных комментариев. «Магию» эту отправили в тот самый секретный архив. В каталоге этот труд имеет два названия, краткое и развернутое. Краткое – «Portae Mundae», «Чистые врата», а развернутое, вообрази, – «Patiemur a mane usque ad occasum et morimur sicut realis militibus», сиречь «Мы будем страдать от рассвета до заката, а потом умрем как настоящие воины»…

Кора покачала головой.

– Ты же первая предположила, что церковь может быть – не из стекла в прямом смысле, а честной или чистой…

– Как бы развернутое название не оказалось пророческим…

Полусветов развел руками.

– И что ты там вычитал?

– Доступ к книге закрыт. Даже мое волшебное слово не помогло. Но добраться до нее нужно обязательно. Не исключено, что это пустышка, но при всём при том – и шанс…

– А как же твой тезка – Лео?

– Сомневаюсь, что смогу ему помочь, потому что непонятно, от кого его следует защищать… Но думаю, что без разгадки ключа и церкви не смогу наверняка.

– То есть, – сказала Кора, – едем в Рим? А Кло?

– С нами, конечно. И, может, пора купить ей масляные краски? В Риме на каждом шагу школы живописи…

– Ну хорошо. – Кора глубоко вздохнула. – Напиши своей сучке – пусть ждет.

В Рим они поехали поездом «ради Кло», и девочке действительно было интересно разглядывать пейзажи, крыши, купола церквей и купы деревьев, проносившиеся мимо окон. Но и тут она не оставила своего любимого занятия – всю дорогу рисовала соседей, проводников и контролеров.

На вокзал «Термини» поезд прибыл в пять часов вечера.

Италия встретила их солнцем, теплом, весенними деревьями.

Заняв номер в «Хасслере», они пообедали и решили погрузиться в dolce far niente[8], благо двери отеля, расположенного рядом с французской церковью Троицы, выходили прямо на площадь, с которой начинался спуск по Испанской лестнице.

Полицейские следили, чтобы люди не сидели на ветхой лестнице, но многим всё же удавалось исполнить традиционный ритуал – опуститься на ступеньку и поцеловаться.

Полусветов сел на ступеньку, Кора и Клодин поцеловали его в щеки, и они спустились к фонтану Баркачча.

Сотни людей – шотландцы в юбках, семинаристы в сутанах, полицейские с белыми ремнями, прекрасные китаянки, русские туристы – толпились на пьяцце Испания, болтали, смеялись, фотографировались, курили, а потом вступали на виа Кондотти, где их ждали самые роскошные магазины и непременные продавцы лотерейных билетов, стучащие на счастье по подкове, которая была подвешена над ящиком, передвигавшимся на велосипедных колесах.

Наконец, они вышли на виа Корсо и свернули направо.

Навстречу им медленно текла толпа: седой красавец с тремя шарфами на шее и с дымящимся обломком «тоскани» в зубах; согбенная старуха в меховом палантине и золотых туфлях, в умопомрачительной шляпке и с сигаретой в длинном эбеновом мундштуке; дивный красавец лет восемнадцати, с напомаженным коком, в коротких узких брюках и белых носках, равнодушно обнимающий двух прыщавых девчонок, через шаг подпрыгивающих, чтобы чмокнуть его божественную щеку; маленький толстый священник с веером; усталые карабинеры в машине с опущенными стеклами; повозка с туристами, запряженная рослой лошадью в перьях и бахроме; еще один торговец лотерейными билетами со своей тележкой и подковой; факир, глотающий огонь и выдыхающий над головами гуляк языки оранжевого пламени; целующиеся парочки; пьющие из горлышка компании; монахини с требниками, поющие что-то заунывно-красивое; ведьма верхом на помеле, показавшаяся Полусветову знакомой; клоун на ходулях, жонглирующий светящимися мячами; голый по пояс мускулистый албанец, заставляющий своего спаниеля делать кульбит за кульбитом; маленькие девочки в белых пелеринках, которые парами, взявшись за руки, быстро семенили к пьяцце дель Пополо…

На площади танцевали толстоногие балерины, двое парней выдували гигантские мыльные пузыри, образовывавшие затейливые фигуры, велоэквилибрист прыгал и крутился, музыканты играли на гитарах, аккордеонах и флейтах, старик в пенсне пытался читать газету при свете уличного фонаря, толпа текла к воротам, выводившим на набережную Тибра, но туда Полусветовы не пошли – Клодин устала…

В отель они возвращались тем же путем.

Полусветов нес сонную Клодин на руках, а Кора курила трубку с круглым чубуком, подаренную пьяным в дым шотландцем, и счастливо улыбалась.

Благодаря мужу Кора прекрасно понимала итальянский. Она наслаждалась музыкой языка, не вникая в смысл, и до нее не сразу дошло, что сказал элегантный мужчина в шляпе и с огромным перстнем в форме чайной чашки с ложечкой, когда обнял такую же элегантную седовласую красавицу и проворковал обволакивающим голосом: «Ho comprato calzini chic con un buco per il pollice», – и Кора вдруг остановилась и спросила по-русски:

– Что-что-что?

Полусонная Клодин недовольным голосом проговорила:

– Он сказал, что купил шикарные носки с дыркой для большого пальца.

– Но зачем?! – Кора не успела удивиться скорости, с какой девочка овладела итальянским. – Дырка, черт возьми, зачем? Дырка для большого пальца!

– М-м-м, чтобы невозбранно ласкать под столом в ресторане клитор сидящей напротив дамы, ради этого пришедшей без трусиков, – с делано серьезным видом пояснил Полусветов. – В детстве я прочел об этом в книге для молодых супругов.

– Это не город, а вавилонская блудница, – сказала Кора. – Но эта дырка для пальца мне нравится!..

По возвращении в отель Полусветов позвонил Карине, чтобы договориться о завтрашней встрече.

– В семь вечера? Хорошо.

– Не смотри на меня так, – сказала Кора. – Я останусь с Кло, чтобы без свидетелей поработать ножницами с твоими носками…

Мятежная кровь библиотекарей не может смириться с химической прозой жизни, которая утверждает, что старые книги пахнут ванилином, миндалем, увядшими цветами, то есть метилбензеном, фурфуролом, бензальдегидом и 2-этилгексанолом, а новые – клеем, краской, перекисью водорода и этиленвинилацетатом.

Человеку, который распоряжается наследием Сократа и Данте, Шекспира и Чехова, который правит страстями Прометея и д’Артаньяна, Раскольникова и Федры, который заключает браки между людьми и мечтами, – этому человеку кажется, что дышит он вовсе не альдегидами и пероксидами, а миазмами ада и божественным эфиром, преображаясь в эти минуты в существо бессмертное и надмирное, которое призвано блюсти и утверждать священную пропорцию между светом и тьмой, чтобы удержать мир от распада и гибели…

– …Так я думал в двадцать лет, когда впервые вошел в апостольскую библиотеку, – сказал дон Джованни, взмахивая очками, которые снял с широкого потного носа, – и без смущения могу признаться, что думаю так и сейчас, хотя с той поры прошло уже пятьдесят лет… Это не бегство от действительности, мой дорогой, а постепенное осознание той простой мысли, что правда без лжи – неполна, как ад без любви…

Опасаясь встречаться с Кариной один на один, Полусветовбез словпригласил к ней домой дона Джованни Ди Конти, родного брата покойной синьоры Ди Конти, который служил в Ватиканском апостольском архиве, как теперь назывался секретный архив.

Карина была удивлена появлению старого библиотекаря, которого она знала лишь в лицо, но успокоилась, обнаружив в нем человека участливого и деликатного.

Полусветову не хотелось воспоминаний об их совместном прошлом, но она, к счастью, сразу приступила к делу. Рассказала о Лео, полное имя которого было Леонард, и об обстоятельствах исчезновения мальчика.

– Никаких черных фургонов, ничего такого, – сказала она, – никаких колдунов и ведьм. Он вышел со двора, чтобы встретиться с соседским мальчиком, но до соседей не дошел. Две-три минуты – и он пропал. Между нашими домами, между воротами, буквально двадцать шагов. Мы там всё обыскали, но не обнаружили ни следов борьбы, ни оброненных вещей. Вместо медальона он носил на шее серебряный сестерций. Полиция обыскала окрестности Вероны вплоть до горного замка князей Арбателли – никаких следов Лео пока не нашли… никто ничего не видел, никто ничего не знает…

– Карина, – сказал Полусветов, похлопав ладонью по пачке анонимных писем, которые хозяйка сразу выложила на стол, – ума не приложу, кто мог бы покуситься на Лео и чем я мог бы помочь. У меня, однако, есть кое-какие предположения, но говорить о них сейчас не стану ни тебе, ни полиции, чтобы меня не приняли… м-м-м, за нежелательную персону… Эти предположения нуждаются в проверке и оценке, чем я сегодня же и займусь. А потом, может быть, съезжу в Верону, чтобы осмотреться на месте…

– Я дам тебе телефон Рикардо, – сказала Карина, оглянувшись на фотографию мужа и сына на стене. – Он там совсем извелся…

– Спасибо за кофе. – Полусветов поднялся. – Дон Джованни, я вас провожу, если вы не возражаете?

На виа Тибуртина они зашли в кафе близ Адриановой стены и заказали по бокалу фрескобальди.

– Дон Джованни, – сказал Полусветов, когда они устроились за столиком на улице, – мне нужна ваша помощь…

– Значит, наша встреча была не случайной?

– Разумеется, случайной, но – очень и очень желанной.

– И чем же я могу помочь вам? Это как-то связано с мальчиком?

– Это связано с легендой о Стеклянной церкви, книгой «Магия Арбателя» и, возможно, с исчезновением детей в районе Вероны…

– Ага. – Дон Джованни сделал глоток. – Эта книга хранится в нашем архиве…

– Коллекция герцога Урбино?

– Она самая.

– Обращали ли вы внимание на рукописные комментарии к этой книге?

– Видите ли, я много лет занимался изучением протестантских движений на севере Италии, а эту книгу, как вы, наверное, знаете, издал сам Цвингли, великий протестантский ересиарх, как его аттестует наша Церковь. – Старик улыбнулся. – Страсти улеглись – остались книги. Что же вас интересует в этих комментариях? Я давно не брал в руки этот манускрипт, но общее впечатление, сохранившееся в памяти, я бы сказал, непростое… Там ведь, на севере, на волне протестантизма возникли и еретические даже для протестантов движения – вплоть до карпократиан и каинитов… Вам что-нибудь говорит имя Карпократа?

– Человек, который считал Иуду и Христа одним и тем же лицом?

– Близко, но не совсем. Вы вычитали это у Борхеса?

– Наверное…

– Стеклянная церковь, – вновь заговорил библиотекарь, – вписывается в идею жизни напоказ, жизни вызывающебезоглядной,циничной, которую сектанты называли «честной жизнью». Или «прозрачной». Своего рода духовный эксгибиционизм, который естественным образом переходил в эксгибиционизм физический, физиологический. Блуд, содомия, растление детей…

– Детей, – повторил Полусветов. – Могу ли я, дон Джованни, взглянуть на комментарии к книге Арбателя, на этот манускрипт, который, если я правильно понял, вызвал у вас такое волнение?

– Ну что вы, – сказал дон Джованни, доставая из кармана пачку «тоскани» и ломая сигарку пополам. – История христианства знавала и не такое. А вот ваша просьба… Вынести эту книгу из архива я не имею права, а чтобы попасть к нам на законных основаниях, требуются некоторые усилия и время… – Он помолчал. – Вы подозреваете, что исчезновение детей в Вероне – дело рук каких-нибудь новых каинитов, точнее, людей, считающих себя каинитами? Или это дело рук человека, свихнувшегося на гностиках и крадущего детей, чтобы исполнить высшее служение, завещанное Христом, а на самом деле – маньяка-садиста? Это было бы ужасно…

– Карина писала мне о людях, у которых память заменяет и ум, и совесть. А воля и воображение при отсутствии ума и памяти иногда заводят человека в самые неожиданные области. Но, надеюсь, всё не так плохо.

Он щелкнул зажигалкой – дон Джованни прикурил, с виноватым видом выпустил дым колечком.

– Завтра, – сказал Полусветов, – у меня будет официальное разрешение для посещения апостольского архива.

– Буду рад видеть вас в нашем убежище и помогу, чем смогу.

– Вызвать вам такси, дон Джованни?

– Я хотел бы прогуляться до метро.

– Тогда я провожу вас до Термини.

– Расскажите мне о Москве, Лео. Однажды, в девяностых, я побывал там, и Россия произвела на меня оглушительное впечатление…

На следующий день Полусветов и Кора решили, что, пока он будет работать в архиве, она с Клодин проведет это время в Ватиканских музеях.

– Войдете со стороны виале Ватикано, – сказал он, – и выйдете через Сикстинскую капеллу к собору Святого Петра. Архив находится за воротами Святой Анны, значит, мне понадобится минут пятнадцать-двадцать, чтобы добраться до Обелиска. Там и встретимся.

– Что же ты все-таки хочешь найти в этих комментариях? Стеклянную церковь?

– Ее самую. И понять, почему она называется вратами. Несколько раз я встречал сочетания «стеклянные врата» или «честные врата». А где врата, там и ключ.

– А что за вратами? Кромлех?

– Собственно, именно это меня сейчас и интересует больше всего. Может быть, – вдруг сказал он, – это как раз то, что я искал всё это время… ради чего всё это…

– Продажа души?

– Слишком много странностей в этой истории. Я продал душу, но не стал демоном, что, в общем, понятно. Фосфор предупреждал об этом. Но вроде бы вся эта нечисть – моя ностратическая семья, пусть и я для нее что-то вроде найденыша. В широком, конечно, смысле. Тогда почему мне было позволено убить брата Флика? На чьей же я стороне? Или этим дьяволам наплевать, на чьей я стороне, коль скоро они заполучили мою душу? Может, всё это – только пролог, предисловие?

– А на чьей ты стороне, Полусветов?

– Иногда думаю, что у меня нет стороны, я – сам по себе, как и в прежней жизни. Возможно ли это? Не знаю. Может, я заблуждаюсь. И зачем нам подбросили этот стеклянный ключ? Ничего-то мы с тобой не знаем о жизни злокозненных бесов, Кора, ни-че-го. – Помолчал. – Кажется, ничего не изменилось, но изменилось – всё…

У входа в музей они простились.

Поколебавшись, Полусветов поцеловал на прощание Клодин.

– Береги маму, – сказал он. – Кажется, я люблю тебя, Кло.

– Мне тоже так кажется, – серьезно ответила девочка. – Не хулигань там.

– Бутерброды не забыла?

Кора похлопала по сумке.

Дождавшись, когда Кора и Кло пройдут контроль у входа, Полусветов зашагал к воротам Святой Анны, за которыми находился Ватиканский апостольский архив, где его ждал дон Джованни.

А Кора, крепко сжимая руку Кло, повела девочку вверх по лестнице.

С каждым шагом, с каждым залом Кора всё сильнее жалела, что не обладает способностями Полусветова, который наверняка нашел бы возможность, чтобы они не давились в толпе туристов. Ну, или устроил бы ночную экскурсию по музеям Ватикана.

В верхнем дворике Бельведера, украшенном шишкой и Сферой, они устроились на скамейке и перекусили.

Клодин достала из холщовой сумки альбом и принялась за рисование.

На солнце было жарко, и стало еще жарче, когда Кора вдруг заметила молодую женщину с волнистыми каштановыми волосами до плеч и толстыми кривыми ногами. Женщина не отрывала взгляда от Коры, но, когда они встретились глазами, вдруг отвернулась и торопливо направилась к галерее.

– Пойдем, – сказала Кора, схватив Клодин за руку. – Туда!

Они настигли женщину у входа в зал папирусов.

Незнакомка вдруг повернулась и двинулась к ним; губы ее дрожали, взгляд был полон отчаяния. И в тот миг, когда они прошли друг через друга, Кора вдруг на мгновение утратила способность видеть и слышать, а женщина вспыхнула и исчезла.

– Круто, – сказала Клодин. – Как ты это сделала?

– Н-не знаю. Голова разболелась… какая-то я тяжелая стала, как беременная…

– Она похожа на тебя. Кто она такая?

– Может быть, я… – Кора попыталась улыбнуться. – Я из другого мира. Из другой жизни. А может, и нет…

– Мне больше нравится нет, – сказала Клодин. – Ты красивая, а эта тетка – нет. Пойдем?

Они спустились в Сикстинскую капеллу.

Перед глазами Коры словно опустилась тончайшая вуаль, а вокруг нее, вплотную, едва слышно шелестела мелкая листва и трепетали крыльями мотыльки.

Клодин шуганула какого-то толстяка со скамейки, стоявшей у стены, и усадила Кору на освободившееся место.

– Посмотри. – Девочка вытянула руку с карандашом. – Вон тот синьор похож на папу…

Кора проследила взглядом за карандашом, вдруг вскочила и стала протискиваться через толпу людей, разглядывавших потолок капеллы. Один этот мужчина смотрел не вверх, а на нее.

Ей хотелось подойти к нему со спины, обнять, прижаться и замереть… Но белая щека мужчины ее как будто отрезвила. Левая щека у него была смуглой, почти черной в полутьме, а правая – белой, какбелое.Белая щека стала увеличиваться в размерах, и Кора резко развернулась, вернулась на место и села, взяв Клодин за руку.

Темнело. Чернело. Что же это за женщина была? И почему она исчезла, оставив по себе память о тяжести? Что всё это значит? Она открыла глаза и ничего не увидела, словно осталась одна в огромной черной комнате, никого рядом, никого, только чье-то присутствие. Ей было страшно. Она боялась этого существа, которое беззвучно шевелилось во тьме, не издавая ни звука.Белоестало черным. Черное месят? Но ей не хотелось месить черное. Что же это молчит в темноте? Кто? Человек? Зверь? Птица? Змей? Продолговатое – это рыба. Шевелится – значит, паук. Шершавое – демон. Гладкое – она коснулась его рукой – гладкое, возможно, тот огромный червь, который преследовал ее в одном из сновидений, мерзкий червь, от которого не спрятаться. Почему она стала такой тяжелой? Чем ее нагрузила та женщина, которая прошла через нее, вспыхнула и исчезла? Мелкие листья и мотыльки. Голова кружится. Ну нельзя же вечно сидеть на одном месте – нельзя. Встать. Сделать шаг. Выйти на свет. Она встала, сделала шаг, уперлась во что-то жаркое, пульсирующее, тугое, ворочающееся, нет, и закричала, срывая голос…

Ее вывели из Сикстинской капеллы.

Кора опустилась на колени – ее вырвало, стало легче.

– Врача! – крикнул кто-то.

Кора подняла голову – вокруг нее стояли люди, какой-то мужчина сидел перед ней на корточках и кричал: «Врача!».

– Не надо врача, – пробормотала она. – Где девочка?

– Девочка?

– Клодин, моя дочь, где она?

– Кто-нибудь видел девочку? Как она выглядит, синьора?

– Десятилетняя девочка… с холщовой сумкой на плече… нас ждет муж, ее отец…

Мужчина по-прежнему сидел на корточках и смотрел на нее, открыв рот.

Наконец, она встала – «извините… извините» – и вышла из толпы.

Прошла мимо каких-то мужчин в полосатых чулках и широких беретах, ускорила шаг, побежала, вот и Обелиск, но вокруг – никого, только двое полицейских, которые внимательно смотрели на нее.

– Я потеряла дочь, – сказала Кора. – Десятилетняя девочка, зовут Клодин…

– Минутку, синьора. – Полицейский отошел, что-то сказал в рацию, прикрепленную к плечу. – Как она выглядит, синьора?

Но Кора уже увидела Кло, бежавшую справа вдоль колоннады, и бросилась за ней.

– Клодин! Кло!

– Синьора! – закричал ей вслед полицейский.

Но Кора только махнула рукой, не оборачиваясь.

В сгущающихся сумерках девочка то пропадала из виду, то мелькала среди прохожих на виа делла Кончиалиционе, выходящей на набережную Тибра.

На светофоре перед монументом святой Екатерины Кора остановилась, тяжело дыша.

Клодин бежала быстро, слишком быстро, словно спасаясь от кого-то.

Слева вдали темнела громада замка Сант-Анджело.

На мосту Святого Ангела мелькнула знакомая фигурка, за ней бежал высокий мужчина.

Кора бросилась по тротуару вдоль парапета набережной, пытаясь на ходу вспомнить карту города. Там, за мостом, начинается путаница узких улочек, все эти Банки, где когда-то жил Бенвенуто Челлини.

Челлини-убийца, мелькнуло у нее в голове. А кто этот мужчина, преследующий Кло? Или он не преследует ее? Он с ножом или без? Зачем ему девочка?

Надо будет рассказать Полусветову о Челлини – кажется, она читала его мемуары…

Промчавшись через мост, она заметила вдали фигурку Кло – и чуть не попала под машину, но даже не обернулась на крики водителя.

На ходу увидела название улицы – виа дель Банко ди Санто-Спирито, – не добежав до палаццо Альберини, свернула налево, в переулок дель Курато, – девочка далеко впереди скрылась за углом, и Кора прибавила ходу, повернула направо, в переулок делла Кампанелла, остановилась, переводя дух, уперевшись руками в колени и глядя исподлобья на мужчину и девочку, на незнакомца и Клодин, которые стояли друг против друга шагах в двадцати от нее.

– Эй! – крикнула Кора. – Это моя дочь! Отстань от нее, эй!

Она бросилась вперед, налетела на незнакомца – правая щека его была белоснежной – и попыталась оттолкнуть, но он схватил ее за руки; она вывернулась, он оказался сзади и схватил ее за шею, и тут Кло вдруг бросилась к ним, подпрыгнула и полоснула мужчину бритвой по горлу. Он отпрянул, по его рукам текла кровь, обмяк, опустился на колени. Кора присела рядом с ним, зажала рану, выхватила из кармана телефон.

– Номер скорой!

– Сто восемнадцать, – сказала Кло. – Пойдем отсюда, ма.

– Скорая? – закричала Кора. – Это срочно! В переулке делла Кампанелла ранен мужчина… у него перерезано горло… яремная вена… кажется, одна, внешняя… делла Кампанелла…

Она бережно уложила незнакомца на бок, продолжая зажимать рану, и взглянула на Клодин.

– Откуда это у тебя? Бритва – откуда?

– Не знаю. Сунула руку в сумку, а там она…

– Кло…

– Он напал на тебя!

Вдали послышался звук сирены скорой помощи.

– Уходи, – сказала Кора. – Немедленно… вон туда… беги! Беги же! Бритву – в воду! В Тибр!

Клодин посмотрела на Кору, на приближающуюся машину скорой – и бросилась бежать.

Скорая остановилась, раненого подняли в машину.

– Синьора, как его звать? Имя, синьора!

– Я наткнулась на него случайно, ничего о нем не знаю… он лежал тут и истекал кровью…

– Дождитесь полиции, синьора! Она вот-вот прибудет!

Скорая умчалась, подвывая сиреной и мигая огнями.

Кора бросилась за угол, выбежала на дель Банки и помчалась к Тибру.

Клодин стояла у парапета, поджидая мать. Девочка была спокойна.

– Выбросила?

Клодин кивнула.

Кора схватила ее за руку, на ходу тараторя:

– Ты вся в кровище, надо где-то умыться, вот платок, вытри, сейчас поймаем машину, вытирай-вытирай, здесь можно вызвать такси по телефону?

– Не знаю, – сказала Клодин, едва поспевавшая за Корой. – Не беги так, я устала!

Кора резко остановилась.

– Кто он такой? Кто этот мужчина, который за тобой бежал?

– Не знаю. Он пошел за мной, а когда я побежала, он тоже побежал…

– Почему ты оставила меня одну в капелле, Кло?

– Ты закричала и упала, все бросились к тебе, а тут он, и я от него побежала…

– Так, – сказала Кора. – Возьмем себя в руки, ты и я. Папа ждет нас у Обелиска. Значит, идем туда. Он ждет. Идем к нему. Вот еще платок. Не отставай!

– Да позвони ты ему, – сказала Клодин. – Он небось с ума там сходит, а мы тут…

Увидев монумент Святой Екатерины, Кора перевела дух.

На площади у Обелиска их ждал Полусветов.

– А вот и мы! – весело сказала Кора.

Он поцеловал ее в щеку, потом внимательно посмотрел на Клодин.

– Проголодались?

– Ага, – сказала Клодин.

– Тут рядом полно всяких едален, – сказал Полусветов, взяв Клодин за руку. – Заморим червячка?

– Что всё это значит? – спросила Кора, когда они вернулись в отель и ей наконец удалось рассказать Полусветову о своих приключениях в Ватикане.

В кафе Полусветов предложил отложить этот рассказ до возвращения в отель.

В номере Кора заставила Клодин принять горячий душ, прежде чем отправить ее в постель, потом сама долго нежилась в ванне, а Полусветов приводил в порядок свои записи, сделанные в апостольском архиве.

– Что всё это значит?

– Не знаю, – сказал Полусветов. – Может, что-то и значит, а может, вы просто попали в лапы насильника и педофила. Белая щека?

– Правая – белая, левая – смуглая.

– И похож на меня?

– Издали похож, но при ближайшем рассмотрении – совсем нет.

– А та женщина во дворе у шишки – она в самом деле похожа на тебя?

– Так мне показалось…

– И ты с ней столкнулась, а потом она исчезла…

– Вот после этой встречи я и почувствовала себя плохо.

– Ну а сейчас ты сама что обо всём этом думаешь?

– Перепугалась до смерти, когда Кло полоснула его бритвой…

Полусветов задумчиво кивнул.

– Но тебя ничего не удивило?

– Всё удивило, особенно – бритва.

– Тебе нравится, когда она называет тебя мамой?

– Наверное… Но мне кажется, настоящей матерью можно стать, только родив ребенка… хотя у меня иногда сердце щемит, когда я смотрю на нее… Кстати, в Ватикане, когда мы отдыхали во дворике с шишкой, она рисовала Джоконду… карандашный набросок, и очень классный – Леонардо понравилось бы…

– А мы краски с собой взяли? Может, попросить ее сделать портрет Джоконды красками?

– Акварелью?

– Ну, давай купим ей масляные. Можно отвести ее к какому-нибудь учителю, чтобы он рассказал, как работают маслом… купим холст, мольберт… что там еще?

– Почему ты сам не хочешь ею заняться? Ты же учился в художественной школе!

– Это было почти сорок лет назад.

– Ты ей ближе, чем любой учитель, Полусветов. Она ведь не случайно тебя папой называет…

– Если задержимся в Риме, можно попробовать.

– Нас как будто что-то тащит из города в город… из Москвы в Париж, из Парижа – в Рим, а из Рима куда?

– В Верону. Километрах в тридцати-сорока от Вероны – замок синьоры Арбателли. Пришла пора познакомить ее с внучкой.

– Ты что-то вынюхал в архиве?

– Старик помог, дон Джованни. И то, что я узнал, может решающим образом повлиять на нашу книгу жизни…

– Чем ближе финал, тем яснее цель?

– Манускрипт, о котором я тебе рассказывал, похоже, не предназначался для печати. Это заметки на полях, мысли вслух, наброски, выписки – некое путешествие мысли без сюжета, без начала и конца. Причем иногда возникает подозрение, что авторов комментариев было несколько, по меньшей мере двое. Текст написан на латыни, немецком и итальянском, но встречаются фрагменты на иврите и даже на арамейском. Вместе с доном Джованни мы пришли к выводу, что автор – или авторы – нарезает круги возле Стеклянной церкви, пытаясь понять, что же она собой представляет на самом деле. То есть: это метафора или реальное сооружение из стекла? И так и не приходит к какому бы то ни было окончательному мнению…

– И дух, и материя…

– Вроде того. Вполне средневековненько.

– Ее построил дьявол, если мне не изменяет память. Так говорил Чарли. Материальное воплощение чистоты и честности – и вызов Богу. А врата – почему врата?

– Судя по комментариям, сама эта церковь трактуется как врата в другой мир.

– Как и любая другая церковь, синагога или мечеть…

– Но эти врата и впрямь материальны, и открываются они стеклянным ключом… вот, смотри… я телефоном снял ту страницу, на которой комментатор изобразил этот ключ…

Он протянул ей смартфон.

Кора двумя пальцами увеличила изображение на экране.

– Похож…

– Где-то там, в церкви, находятся врата с тремя или девятью скважинами, в одну из них нужно вставить ключ…

– В одну из? В призрачной церкви?

– Угу. Ошибешься – ключ сломается, рассыплется в прах. И ни слова о том, как угадать нужную скважину. Хранителем знания об истинной скважине называется некий званый… или званая… или даже званые – текст неразборчив…

– Может, это я? – Кора томно улыбнулась. – Или ты – как знаток моих скважин…

– Кора…

– Извини. – Она придвинулась к нему, положила ноги на его колени – полы банного халата сдвинулись, обнажив бёдра. – Так что там насчет скважин? А главное – что за вратами? Новый дивный мир? Кромлех?

– Postremo proelii, – проговорил Полусветов, барабаня пальцами по ее колену. – Поле последней битвы.

– Армагеддон?

– Реальное поле Армагеддона находится в Израиле, где-то в районе горы Кармель. Не уверен, что через эти врата можно попасть прямиком из Италии в Израиль…

– Хотя и не исключено. А званые хоть как-нибудь поименованы?

– Они в тексте чаще всего называются minores. Слово в религиозном контексте принято переводить как «малые» – в смысле, малые сии. Ну, скажем, в выражении «не соблазняйте малых сих» слово «малые» переводится на латынь как «pusillis», а в иных случаях – как «minores». В комментариях встречаются оба слова. Словарное значение «pusillis» – «маленькие, малые», а «minores» – «несовершеннолетние». Подразумеваются, разумеется, бедняки, нищие духом, угнетенные, калеки, слабые во всех отношениях, то есть все те, кого было принято считать малыми и несовершенными в духовном или социальном смыслах…

– А о битве там что говорится?

– Немногое. Если ты узнал о вратах и битве, значит, ты избран; как-то так.

– Знаем об этом ты, я и этот дон Джованни; мы трое – участники битвы, или просто знающие о ней? В чем смысл избранничества? Нам что, пора учиться фехтованию и стрельбе из лука? Я ни разу в жизни не сидела верхом на лошади…

– Об этом ни слова. Сказано только, что знание умножается по мере приближения к цели.

– В общем, круг замкнулся.

– В общем, едем в Верону, а потом попытаемся отыскать место, где стояла эта таинственная церковь.

– Дон Джованни едет с нами?

– Нет, конечно. Возможно, нам может помочь синьора Арбателли, которая живет в собственном замке между Вероной и Больцано.

– Княгиня Арбателли?

– Дон Джованни попытался разобраться в генеалогическом древе семьи Арбателли. Оно очень причудливо, чтобы не сказать фантастично. Ее предки коллекционировали имена и титулы, пока Наполеон не даровал им титул князей делла Гарда. Не знаю, насколько всё это достоверно… вспоминается Юлий Цезарь Скалигер, урожденный Жюль Сезар Бордоне. Его отец носил прозвище делла Скала, и на этом основании все эти Бордоне называли себя Скалигерами и претендовали на родство с великим семейством делла Скала, правителями Вероны. Так они и остались в истории Скалигерами – Скалигерами-Не-Теми, гуманистами Возрождения…

– Значит, княгиня делла Гарда просто ради прикола называет себя синьорой Арбателли?

– Возможно, «Магия Арбателя» написана в ее замке, хотя прямого отношения к нашему делу этот факт не имеет. А вот что полезно знать: княгиня – автор книги об итальянских каинитах, причем книги апологетической. Книга издана давно, лет тридцать назад, когда синьора вместе с мужем устраивала в своем поместье оргии с участием поп-звезд и несовершеннолетних…

– Minores…

– Карина рассказала, что имя княгини местные связывают с пропажами детей, но у полиции нет веских оснований для обыска. Полиция посчитала обвинения беспочвенными, хотя почва-то там есть – память, суеверия и страх, но, как говорится, всё это к делу не подошьешь. Да и потом, все эти оргии были давным-давно. Княгиня изменилась. Летом в ее дом съезжаются дети со всей Европы, чтобы заниматься живописью в студии, которую содержит синьора Арбателли. Проживание, питание, учителя, уроки – всё за счет ее сиятельства… и не было ни одного случая, чтобы ребенок или его родители пожаловались на школу, учителей или княгиню…

– У нас есть план?

– В общих чертах: побывать в замке, осмотреться, поговорить с княгиней, втереться в доверие и так далее. Кстати, один из ее наследственных титулов – «patrona ecclesiae purae», «покровительница чистой церкви». Может, она расскажет что-нибудь о своей церкви. Судя по туристической карте, поблизости от ее поместья нет церквей, заслуживающих внимания. Хотя титул может быть свидетельством того, что ее предки просто щедро жертвовали на храмы…

– Когда едем?

– Я написал княгине из архива – воспользовался компьютером дона Джованни.

– Так проверь почту.

Полусветов открыл смартфон, покачал головой.

– Лев, милый, а если там ничего нет и не было? Княгиня есть, а церкви нет, и никаких врат нету, и никакого поля последней битвы?

– У меня предчувствие, Кора, – сказал он, перебирая пальцами ее волосы. – Я чувствую себя как будто на пороге чего-то… новой жизни, что ли… она может мне не понравиться, но я должен принять ее с благодарностью… во всяком случае – со смирением. К этому не подготовишься. Нас с тобой и сейчас бросает из стороны в сторону: от удивления – к страху, от страха – к недоумению, и каждый день мы начинаем в другом мире… так я чувствую… и в последние два-три дня мне кажется, что время ускорилось, понеслось… можно отступить, но не могу… нет, не хочется! – Сделал паузу. – А когда… а если ты будешь умирать хоть на мгновение раньше меня, я сделаю тебе искусственное дыхание… я много раз делал это во сне… иногда снится, что я всю жизнь делаю искусственное дыхание – собаке, отцу, жене, матери, дочери… только тем и занимаюсь… может быть, когда-нибудь да получится…

Кора зажмурилась и молча обняла его.

Первым просыпался Полусветов, следом поднималась Клодин.

Он потягивал кофе на балконе, а девочка, выпив молока, садилась перед мольбертом.

Полусветов научил ее натягивать холст на подрамник, грунтовать, выбирать фон – Кло училась быстро.

Прежде чем взяться за кисти, она долго перебирала краски, пробуя их на вкус, как это однажды сделал Полусветов. Касалась кончиком языка краски, выдавленной из тюбика, и качала головой.

День за днем она заполняла пространство холста мазками разного цвета. Сначала она ставила красное пятно, рядом желтое, затем синее или зеленое, и так она могла ляпать часами, пока не просыпалась Кора.

– Красиво, – говорила она, глядя на яркий цветовой хаос.

Клодин таинственно улыбалась.

Она никогда не использовала черную и белую краски – прибегла к ним, только когда холст превратился в огромный винегрет.

Клодин сосредоточилась, закрыв глаза, а потом полчаса тыкала кистью в холст – то туда, то сюда, оставляя маленькие мазки черного или белого.

Это случилось на четвертое утро.

– Готово, – сказала она. – Папа!

Полусветову повезло: он сразу увидел полотно издали, когда направился с балкона в гостиную.

Увидел – и замер.

Потом разбудил Кору, которая спросонья сначала ничего не поняла, а потом протерла глаза и отступила на шаг, едва не толкнув мужа.

Они переглянулись.

– Да, – сказал Полусветов.

– Да, – сказала Кора.

Черные и белые пятнышки, разбросанные, как им поначалу казалось, в полном беспорядке, превратили всю эту цветовую неразбериху в портрет Джоконды. Ее мерцающее лицо выступало из хаоса, словно собираясь черта за чертой, деталь за деталью, стремительно созревая до полной спелости, чтобы на глазах зрителя превратиться в лик Моны Лизы.

– Сколько ж ей лет, а?

– Десять, конечно, – сказала Кора.

– Это Клоду было десять, а Клодин?

– Я каждый день вижу ее тело в ванной.

– Сначала карандашный рисунок, – сказал Полусветов, – теперь вот это. Как ты думаешь, сколько понадобится времени, чтобы она сделала точную копию Джоконды? Неделя? Месяц?

– Но это интереснее, чем точная копия!

– Конечно. Но это все-таки копия. Я имею в видувозрождениеоригинала. Подозреваю, что она со временем сможет это сделать…

– Зачем?

– Чтобы собрать вокруг Джоконды привычный мир. Она находит огонь в пепле…

– Но это будет не Леонардо.

– Как знать. – Он поцеловал Клодин. – Молодец. А теперь давайте прощаться с Римом. Ночью пришло письмо от княгини – она приглашает нас в Верону, где нам предстоит встреча с ее доверенным лицом, неким мессером Маноцци…

– Мессер? Боженьки мои… как это… м-м-м… средневековненько…

– Ну что поделаешь, если человеку хочется, чтобы его так называли. Мессер Фабио Микеле Маноцци – так он подписал письмо.

– Нас будут прощупывать?

– Возможно. Сколько сейчас может быть княгине, как думаешь?

– Чарли было тридцать пять, значит, ей… ну, около шестидесяти… по нынешним меркам это еще не старость…

– Она знает о внуке, а мы ей попытаемся предъявить внучку, – и это проблема.

– «Таинственный механизм морфологической трансформации» – не прокатит?

– Для начала сойдет. Остальное будет зависеть от того, насколько княгиня увлечена магией и алхимией, например, трансмутацией…

– Превращение свинцового мальчика в золотую девочку?

Полусветов со вздохом пожал плечами.

– Что ж, – сказал он, – позавтракаем, прогуляемся, потом пообедаем в «Зодиаке» на Монте Марио – и в путь. Самолетом, поездом или машиной? До Вероны километров пятьсот, самолетом – час, на машине – часов семь-восемь…

– На машине, – в один голос ответили Кора и Кло.

Открыв глаза, Полусветов нашарил левой рукой плечо Коры, замер, пытаясь расслышать дыхание Клодин в соседней комнате, и выдохнул.

Здесь и сейчас.

Вчера они приехали в Верону довольно поздно. Выехали из Рима в полдень, по пути несколько раз останавливались, перекусили в отеле, уложили Клодин и спустились в кафе на площади у Дуомо, чтобы перед сном выпить по бокалу и покурить.

Здесь их и нашел мессер Маноцци, с которым они созванивались по дороге.

Это был крепкий мужчина лет сорока пяти – пятидесяти, в черной шляпе и черных очках, говорившийзначительнымтягучим голосом и не снимавший черной перчатки с левой руки. Правую украшал плоский перстень с изображением пентаграммы.

– Я врач, – начал он, – а синьора Арбателли – моя давняя пациентка. Физически она крепкий человек, но очень возбудимый. Не случайно друзья называют ее Инфиаммабиле, легковоспламеняющейся. Поэтому, получив ваше письмо, я и решил предварительно выяснить, не станет ли для нее ваш визит, так сказать, избыточным потрясением… Понимаете, княгиня так легко поддается эмоциям…

– Мессер Маноцци, – учтиво сказал Полусветов, – мы благодарим за предупреждение и заверяем вас, что наши интересы не распространяются на личную жизнь ее сиятельства. Я – отец Агнессы Арбателли и тесть Чарли Арбателли. Наверное, вы уже получили сообщение об их трагической гибели… Французская полиция ведет расследование, а мы решили отвлечь и развлечь их дочь Клодин, внучку синьоры Арбателли… Нам казалось, что ее сиятельство будет рада повидаться с девочкой. Но это лишь одна сторона дела. Чарли рассказал нам о местном чуде – Стеклянной церкви, как-то связанной с сектами, которые когда-то процветали в этих краях, в частности, каинитов. А поскольку синьора Арбателли написала книгу о каинитах, мы подумали, что она не откажется побеседовать с нами и об этом, полистать, так сказать, некоторые страницы духовной истории Италии…

– Но это было давно, очень давно; княгиня об этой книге и не вспоминает…

– Скажите, мессер Маноцци, – спросила Кора, – как по-вашему, ее сиятельство – странный человек, или она человек, культивирующий странность?

Маноцци впервые улыбнулся.

– Думаю, и то, и другое…

Кора кивнула.

– Боюсь показаться неделикатным, – сказал доктор, – но вынужден задать этот вопрос. Вы хотите встретиться с синьорой Арбателли – или вы хотите встречаться с ней? Если речь идет о втором случае, то тут я вам не помощник: она сама решает, пригласить ли вас погостить в ее поместье, или распрощаться в первый же день…

– Мы готовы рискнуть, мессер, – сказал Полусветов.

– А сама синьора Арбателли видела когда-нибудь Стеклянную церковь? – спросила Кора. – Если это не бестактный вопрос, разумеется…

– Об этом вам лучше спросить саму Пину.

– Пину?

– Ее полное имя – Прозерпина Лукреция Арбателли делла Гарда, друзья зовут ее Пиной…

– Лукреция, – сказала Кора. – Лукреция…

– И еще один, еще более деликатный вопрос, – сказал Полусветов. – Судя по вашим словам, она не отличается крепким здоровьем… Принимает ли она лекарства? Какие-то препараты?

– О боже, нет, – сказал Маноцци, подняв руку с перстнем. – Видимо, я перестарался, защищая ее спокойствие, и вы не совсем правильно меня поняли. Княгиня вовсе не развалина, сидящая на лекарствах, – она бодрая и, я бы сказал, довольно любознательная женщина, не отказывающая себе в общераспространенных невинных удовольствиях… Она много читает, слушает музыку, предпочитая Палестрину и Генделя, мы часто беседуем о ее прошлом, наполненном духовными исканиями, иногда смотрим фильмы, и раз в неделю обязательно занимаемся сексом – ей это не только нравится, но и полезно, говорю это как врач…

Последние слова он произнес с каменным лицом.

Полусветов сделал вид, что не расслышал.

– А какими были ее отношения с сыном? Нам показалось, что Чарли неохотно говорит о матери…

– Трудно сказать. Но на ее ночном столике фотография сына, невестки и внука занимает почетное место – рядом с портретом ее покойного мужа Фульвио. Память о нем – это, пожалуй, самое святое в ее жизни, придающее ей полноту и смысл. Он был похоронен в семейном склепе, но несколько лет назад по требованию княгини его останки были извлечены из гроба, кости очищены, одеты в шелковую пижаму и помещены на супружескую кровать слева от места безутешной вдовы…

– А когда вы занимаетесь сексом, – не выдержала Кора, – он вам не мешает?

– Мы делаем это на второй по значимости кровати, изголовье которой ориентировано на юго-восток, – сказал мессер Маноцци, – чтобы не оскорблять память возлюбленного хозяина. На первой кровати, которая смотрит изголовьем на северо-запад, синьора Арбателли принадлежит только ему, а для меня ее воля священна.

Он встал.

– Хочу откланяться, синьоры. Завтра утром за вами приедет экипаж, который доставит вас в поместье.

Он коснулся рукой в перчатке шляпы и исчез в толпе туристов.

– Я не удивился бы, – сказал Полусветов, – заговори он на латыни или арамейском…

– Экипаж, – сказала Кора. – Может быть, по рюмке коньяку? А потом займемся тем, что нам нравится и полезно, возлюбленный хозяин? На северо-запад или на юго-восток, мессер?

– Всю ночь, – сказала Кора за завтраком, – я снимала с себя кожу. Слой за слоем. Снимаю первый слой – под ним я другая, под вторым слоем – третья, и так до бесконечности. Меняется цвет кожи, форма груди, длина пальцев…

– Добралась до костей?

– Проснулась, – сказала Кора. – Мне вдруг стало страшно – испугалась, что вот-вот доберусь до мужчины…

– Мужчины?

– Я вдруг ясно поняла, что под следующим слоем кожи меня ждет мужчина.

– Мужчина в тебе?

– А мне снилась бабушка, – объявила Клодин. – Она танцевала.

– Ты когда-нибудь видела ее? – спросил Полусветов. – Не во сне, а наяву?

– Никогда. Но это была бабушка.

Раздался стук в дверь.

Это был посыльный – молодой паренек в форменной куртке изо всех сил пытался сохранить серьезное выражение лица.

– Синьоры, – сказал он с полупоклоном, – экипаж ждет вас у входа.

– Экипаж, – сказала Кора. – Ущипните меня.

Они спустились на улицу.

Перед входом в отель собралась небольшая толпа, которая фотографировала лощеных черных лошадей с султанами на головах, запряженных в карету с фонарями и кучером в обычной куртке, но в цилиндре. Колёса кареты были обтянуты резиной.

– Привет, – сказала Клодин. – Вы отвезете нас к бабушке?

– Конечно, красавица, – с улыбкой ответил кучер. – Не бойся.

– Катафалк, – сказал Полусветов, помогая Коре и Клодин подняться в карету. – Хорошая примета.

Было девять утра, когда карета выбралась из Вероны и направилась на север.

– Судя по карте, – сказала Кора, вглядываясь в экран смартфона, – нам надо на северо-запад, потом на север вдоль озера Гарда… и где-то там, в пустынном месте, высится замок княгини делла Гарда, возносящий свои грозные башни над мрачным туманным ущельем, из бездонной глубины которого доносятся вопли нераскаянных душ…

– Судя по фотографиям в интернете, – сказал Полусветов, – у княгини довольно милый старинный дом, увитый розами, и большой сад, на краю которого действительно стоит ветхая на вид башня…

– Таким ходом, – сказала Кора, – мы туда доберемся к ужину.

– Можем остановиться и вызвать машину.

– Ну уж нет, – сказала Кора, – будем страдать и вживаться в роли учтивых гостей, которые сгорают от желания познакомиться со скелетом в шелковой пижаме, – нужно же время, чтобы к этому привыкнуть.

– Хочу в карете, – сказала Клодин. – Мы не взяли краски.

– Взяли, – сказал Полусветов. – Они в багаже.

Клодин привалилась к нему боком и тотчас заснула.

Синьора Прозерпина Лукреция Арбателли, княгиня делла Гарда, невысокая, худенькая и моложавая, встретила их на верхней площадке дома, к которой вела широкая лестница, обсаженная кипарисами и освещенная фонарями на изогнутых столбах.

Хозяйка была в палевом платье, шубке, накинутой на плечи, и в туфлях на высоких каблуках. Когда она двинулась навстречу гостям, ее серьги, колье, кольца и браслеты засверкали в свете фонарей.

При каждом шаге, как показалось Коре, княгиня издавала звук – словно шарики перекатывались, наигрывая какую-то странную мелодию. Перешагнув порог, она свистнула – негромко, но мелодично. Однако Кора готова была поклясться, что губы княгини в тот момент были сомкнуты.

За спиной княгини делла Гарда скромно держался мессер Маноцци, надевший по такому случаю галстук-бабочку. Однако черную шляпу и черные очки он так и не снял.

– Фабио любит изображать демона, – проговорила княгиня, протягивая руку Полусветову, который склонился над ее кольцами и перстнями. – Хотя на самом деле он очень, очень душевный человек, обожающий детей. Своих Бог ему не дал, так он весь нерастраченный жар любящего сердца тратит на племянников и племянниц – детей его родного брата Микеле. – Протянула руку Клодин. – Детка, я так рада тебя видеть!

Девочка неуклюже присела в книксене, вызвав общий смех.

Кора взяла Клодин за руку и двинулась следом, отметив про себя, что высокие каблуки мессера Маноцци сделаны в форме раздвоенных копыт.

Поместье было небольшим, ухоженным, уютным. Яркий свет луны между вершинами гор освещал дорожки, посыпанные мелкой галькой, глянцевые листья рододендронов, кусты роз и старинную башню над купами сада – ее зубцы четко вырисовывались на фоне темно-синего неба.

– Не пугайтесь, – сказала княгиня. – У нас тут много летучих мышей, иногда они залетают в галереи и залы, но эти крылатые чертенята совершенно безобидны.

Кора уже нарисовала в воображении картину ужина за стометровым столом в сводчатом зале, по стенам которого развешаны рыцарские доспехи и геральдические щиты, но действительность оказалась милосерднее.

Стол у стены был небольшим – как раз для пятерых, и мастерица на все руки Джина, как назвала ее княгиня, ловко расставила закуски и напитки.

– Фабио сказал, что вы читали мою книгу о каинитах, – сказала княгиня. – Грехи молодости… Недавно я перелистала ее – и чуть не расплакалась. Тогда я страстно верила в Бога, но не верила в Его слуг, и вся книга насквозь пропитана этим нигилистическим ядом. Мне казалось, что настоящий христианин, следующий требованию imitatio Christi, не может не чувствовать великую всеохватность Господа, который снизошел до самых ничтожных людей, чтобы спасти их. Следуя этой логике, верующий человек должен отринуть все внешние требования, все эти так называемые правила приличия и лицемерные нормы морали, чтобы уподобиться Христу в его отрицании фальши смертного мира, очиститься от его грязи. Я была твердо убеждена, что для этого он должен открытым сердцем прикоснуться ко всем болям и язвам мира, сыграть все роли в трагическом театре жизни, все до последней, – и только после этого, пройдя через очищающий пламень испытаний, предстать пред Господом. Каждый должен побывать в шкуре Каина и Иуды. Ведь Данте не сразу попал в Рай: сначала ему пришлось пройти всеми кругами Ада. – Она допила третий бокал, взмахнула вилкой и рассмеялась. – А вылилось это в хеппенинги – знаете, что это такое? Мы разыгрывали что-то вроде маленьких религиозных пьес на улицах, вокзалах – всюду, где только можно, а после этого напивались, нанюхивались и безудержно трахались. Режиссером этих мираклей выступал Фульвио, незабвенный мой Фульвио… Когда мы занимались любовью, кровать должна была стоять так, чтобы наши головы были повернуты на северо-запад. Северо-западные оргазмы – самое яркое воспоминание молодости, это такие лимонады любви… Это он побудил меня вставить музыкальные шарики в вагину, а в анус – серебряную свистульку на случай, если я вдруг пукну в неподобающий момент… – Она искоса посмотрела на мессера Маноцци. – С Фабио мы занимаемся сексом на юго-востоке, оргазмы не такие сумасшедшие, зато регулярные, а это в моем возрасте очень важно, и я ему бесконечно благодарна за это…

– А на профессиональной сцене вы выступали? – спросила Кора, стараясь не думать о шариках и свистульке.

– Так и не закончила театральную школу… – Княгиня улыбнулась. – Что ж, зато теперь я вольна играть сколько захочу. В спальне мы иногда с Фабио разыгрываем сцены из «Отелло». А иной раз по вечерам поднимаюсь по лестнице на вершину башни, выхожу на балкон и молчу, пока Ромео выговорится, чтобы после этого подать голос…

– Стань у окна, убей луну соседством, – проговорил Полусветов.

– И про перчатку, конечно!

– О, быть бы на руке ее перчаткой, перчаткой на руке…

– О горе мне!.. – Княгиня вздохнула. – Хотя всё чаще мне приходится играть Федру, да вот Ипполит из Фабио, прямо скажем, так себе…

Фабио бесстрастно поцеловал ее руку и направился к дверям.

– Он вертит мною как ему заблагорассудится, – задумчиво проговорила княгиня, провожая его взглядом, – но здоровье дороже: в постели он очень старается. Я позволяю Фабио всё. Можно сказать, что он совершенно свободен. Может приходить, когда захочет, и уходить, когда и куда ему захочется – днем и ночью… У меня никого не осталось, кроме Фабио и Фульвио, но Фульвио бесплотен, а значит…

– От чего умер ваш муж, синьора? – спросила Кора.

– Передоз, – сказала она. – Ну и рак, конечно.

– Башня, на которую иногда поднимается Джульетта, кажется очень ветхой, – сказал Полусветов.

– Внутри каменная винтовая лестница, – сказала княгиня, – но она едва держится, поэтому сверху на ступеньки положили доски. Однако и при этом лестница выдерживает только меня. Вот уже сорок лет мой вес остается одним и тем же – сорок девять килограммов. Я с легкостью и хрустом взбегаю наверх, как в юности…

В голосе ее прозвучала гордость.

– Почему же вас так заинтересовала Стеклянная церковь? – Синьора взялась за пятый бокал. – От кого вы услышали эту историю?

– Мне о ней рассказывал Чарли, – сказала Кора, – буквально за несколько часов до гибели. Мы обсуждали постановку миракля по мотивам этой волшебной легенды.

– Это не легенда, милая, – возразила княгиня. – Не совсем легенда.

– Вы когда-нибудь видели ее? – спросил Полусветов.

Княгиня выпрямилась.

– И не раз. Но никогда к ней не приближалась…

– Вот как?

– Видите ли… – Она замялась. – Фульвио считал, что я обладаю экстрасенсорными способностями… впрочем, это было давно… однако всякий раз, когда перед моим взором появлялась эта церковь, со мной и вокруг что-то происходило… описать это невозможно… какое-то возмущение стихий… домой я возвращалась обессиленная, а потом спала несколько дней кряду… там что-то есть, в этой церкви… то ли она проклята, то ли – наоборот, но в любом случае это опасная церковь… по крайней мере – для людей вроде нас, то есть для заурядных людей… – Помолчала. – Из писем Чарли я поняла, что у него сын…

– Сын, – сказал Полусветов. – Но мальчик пережил потрясение, которое пробудило в его организме таинственные механизмы морфологической трансформации…

Княгиня кивнула.

– Как они умерли?

– Никто не знает.

Она вдруг встрепенулась.

– Однако наша малышка спит! Бедное дитя! Ее следует немедленно уложить в постель!

– Спасибо за чудесную встречу, синьора Арбателли, – сказал Полусветов, поднимаясь.

– Пина, – сказала она. – Друзья зовут меня Пиной.

– Спасибо, Пина, – сказала Кора, поднимая Клодин на руки, – за чудесный вечер.

Княгиня с улыбкой свистнула.

Спальню им отвели на втором этаже, в огромной комнате с камином и высоким потолком, украшенным росписями. Стены были затянуты гобеленами с выцветшим рисунком, а над бескрайней кроватью нависал балдахин с бахромой и кистями.

– Где здесь туалет, черт возьми?

– Дверь за ширмой, – сказал Полусветов. – Ложитесь, а я схожу на разведку… Заметила, каким взглядом мессер Маноцци перекинулся с Джиной? И как он переглянулся с нашим кучером, когда мы подъехали к крыльцу?

– Думаю, этот мессер вовсе не демон, – сонным голосом проговорила Кора. – Демоны вряд ли станут носить напоказ кольца с пентаграммой…

Полусветов поцеловал в лоб Клодин, в губы Кору и выскользнул из комнаты.

Ему требовалось хорошее ночное зрение, и он сказал: «Тринадцать».

Первой и главной его целью была старая башня.

Он быстро прошел по дорожке к саду, скрылся в тени и через пять минут оказался у подножия башни.

Дверь была закрыта на щеколду, которая поддалась легкому усилию.

Изнутри пахнуло затхлостью.

Полусветов поставил ногу на нижнюю ступеньку, перенес на нее всю тяжесть тела – и услышал хруст, когда ступенька под ним просела. На стертые каменные ступени положили не доски – на кирпич поставили плоские короба, заполнив их галькой или песком, и скрепили эти короба железными скобами.

Он с громким хрустом поднялся наверх, с площадки под крышей окинул взглядом горы, синевшие в темноте, верхушки деревьев, и втянул запах чистой прохлады.

Что-то, однако, мешало ему наслаждаться идиллическим покоем тихой итальянской ночи.

Он спустился на две ступеньки вниз, сунул палец в щель и легко оторвал верхнюю доску. Плоский прямоугольный ящик был наполнен не галькой и не песком, а как будто ракушками или обломками костей. Он присел на корточки и извлек из крошева дугообразный предмет, который при ближайшем рассмотрении оказался нижней челюстью с венечным и мыщелковым отростками, зубами и подбородочным выступом. Mandibula. Челюсть была маленькой – принадлежала она, похоже, ребенку лет десяти-двенадцати.

Сунув челюсть в карман, Полусветов принялся копать руками прах в ящике, пытаясь угадать назначение обломков. Этот похож на проксимальную фалангу пальца, а этот – явный обломок тазовой кости…

Он спустился вниз, аккуратно закрыл дверь и задвинул щеколду.

Кости могли попасть сюда разными путями. Возможно, их доставили с какого-нибудь старого-престарого городского кладбища, которое решили ликвидировать. Хотя величина костей свидетельствовала о том, что все они принадлежали детям. Старые детские кости, некоторые пожелтели и посерели от времени.

Может быть, предки княгини делла Гарда из поколения в поколение были педофилами и убийцами, а возможно, и людоедами? Или это кости маленьких рабов, погибших здесь в Темные века? Имеет ли к этим костям какое-нибудь отношение мессер Маноцци? И знает ли о них синьора Арбателли? Связана ли эта страшная лестница с пропажами детей в Вероне?

Полусветов прикинул: восемьдесят восемь ступенек – восемьдесят восемь ящиков, в каждом останки четырех-пяти детей, значит, лестница содержит всё, что осталось от трехсот двадцати или четырехсот сорока детей в возрасте от шести – восьми до десяти – двенадцати лет.

Мальчики и девочки, белокурые и брюнеты, с кожей розоватой или черной, высокие и низкие, заики и глухонемые, хроменькие и горбатые, певцы и художники, отпрыски башмачников и виноградарей, нотариусов и побирушек, красавицы и чудовища, – все они оказались в этом оссуарии, в этих ящиках, по которым легко взлетала прекрасная синьора, чтобы с высоты башни пропеть монолог Джульетты…

Он прошел через спящий сад к дому, глубоко дыша чистым воздухом итальянской ночи, поднялся по лестнице на второй этаж и услыхал голоса в дальнем конце коридора, где находилась столовая. Кто-то говорил, не повышая голоса, но Полусветов узнал баритон мессера Маноцци – и зашагал на звук.

Он остановился в двух шагах от огромного дверного проема, откуда ему хорошо было видно и слышно всё, что происходило в столовой. Во главе стола с глиняным кувшином в руке разглагольствовал Маноцци – голый, но в черной шляпе, черных очках и черной перчатке на левой руке. Голая Джина, выставив красивый зад из-под стола, делала мессеру минет. Других голых мужчин и женщин Полусветов не знал – они пили, ели и спаривались, не замечая никого и ничего вокруг. В столовой плавал дым, и это был не табачный дым.

У дальнего окна за сервировочным столом колдовал мужчина в фартуке. Он стоял спиной к двери, и Полусветов не мог разобрать, что он там делает, пока мужчина в фартуке не повернулся к компании, держа в одной руке бокал с вином, а в другой – большое блюдо с головой мальчика в центре. Это была голова Лео, сына Карины. Полусветов хорошо помнил фотографию мальчика – и был уверен, что не ошибается.

– Тринадцать, – сказал он, доставая из кармана «Беретту» с магазином на двадцать патронов, и шагнул в столовую. – Всем стоять.

Он навел пистолет на мужчину в фартуке, который замер в нескольких шагах от него с бокалом и блюдом. Это был кучер, который привез их сюда из Вероны.

– Мессер Фабио, – сказал Полусветов, – может, объясните, что тут происходит?

– Это шоколадная голова, – сказал Маноцци, не сводя взгляда с пистолета. – Можете попробовать – белый и черный шоколад, очень вкусно…

Кучер нервно захихикал.

Джина вылезла из-под стола, села на ковер, широко раскинув ноги, и захохотала.

– Сюда, – приказал Полусветов.

Кучер приблизился, держа блюдо на вытянутой руке.

– Шоколад, – сказал Полусветов. – Вижу. Это значит, что вы его знали. А что у него в зубах?

– Какая-то монета, синьор, – пролепетал кучер.

– Дай сюда.

Кучер выдернул из шоколадного рта монету, протянул Полусветову.

Это был серебряный сестерций.

Лицо шоколадного мальчика было точной копией лица Лео, каким он был запечатлен на фотографии в гостиной Карины.

– Медленно опусти блюдо на стол, – приказал кучеру Полусветов. – И проваливай отсюда. А вы… – Он обернулся к Маноцци. – Вы сейчас кое-что мне расскажете, мессер. О лестнице в башне и о мальчике с серебряным сестерцием на шее…

– С глазу на глаз, синьор, – сказал Фабио, бросая выразительный взгляд на голых мужчин и женщин. – Прошу вас, синьоры, не беспокойтесь, но оставьте нас наедине…

Через минуту гости, похватав на ходу одежду, покинули столовую.

Мессер Маноцци надел трусы и сел в кресло.

– Я застрелю вас, если почувствую ложь, – сказал Полусветов. – Без колебаний и без сожаления. Вам понятно?

Маноцци кивнул.

Полусветов сел напротив, положив беретту на стол.

Мессер закурил и глубоко вздохнул.

– Откуда у вас эта монета? – спросил Полусветов, постукивая ребром сестерция по столу. – Слушаю, мессер.

– Мне дал ее Микеле, мой брат. Он служит смотрителем общинных кладбищ…

– И монета принадлежала не мертвецу, так?

– Она принадлежит мальчику, который… он гостил у Микеле…

– Гостил? Одну пулю вы уже заслужили, мессер Фабио.

Маноцци обмяк и стал рассказывать по порядку.

Всё дело в его брате – горбуне Микеле. Он родился злым. Был злым ребенком, злым юношей, стал злым стариком. Он старше Фабио, очень силен и обладает чудовищным воображением. Когда младший брат впервые влюбился, Микеле заставил его пригласить девушку домой и изнасиловал ее. А потом пригрозил брату смертью, если тот вздумает проболтаться. Девушка открылась родителям, те обратились в полицию, было проведено расследование, но Микеле не оставил никаких следов, а Фабио ничего не видел. Вскоре после этого младший брат перебрался в Милан, учился в университете, пытаясь забыть этот страшный случай. Он даже впал в религиозный раж: утром и вечером горячо молился Господу, на исповеди рассказал всё священнику, который потребовал, чтобы Фабио обратился в полицию. Но вместо этого Фабио подверг себя самобичеванию и стал носить власяницу. Дело дошло до язв на теле, но Фабио не сказал врачу ни слова об истинной причине травм. Он никогда не видел, чтó делает брат с жертвами, но воображение – первый наш враг, оно преследовало его, подсовывая одну омерзительную картину за другой… эти расширенные глаза, потные тела – детские, хрупкие, беспомощные… поначалу они сопротивлялись, но вскоре ужас лишал их сил… Микеле умел внушить страх одним взглядом, а уж его мощные руки, заросшие черными волосами, его толстые сильные паучьи пальцы, рвущие упругую розовую плоть… Всё чаще Фабио казалось, что он сходит с ума. Он боялся Микеле. Брат настиг его и в Милане. Микеле учился в бухгалтерской школе, а вечерами приходил к брату, требуя, чтобы тот заманил к нему девочку или мальчика. Издерганный, измученный бессонницей и муками совести, Фабио привел к себе девушку и принес ее в жертву своему горбатому богу. Микеле увел девушку с собой, а потом она исчезла. Позднее Фабио узнал, что ее тело нашли в какой-то горной хижине.

Он бежал от брата в Рим, потом во Францию, через два года вернулся в Верону и познакомился у друзей с синьорой Арбателли. Ей требовался домашний врач и друг, и он с радостью откликнулся на ее приглашение. Почти десять лет безмятежной жизни под крылом княгини делла Гарда, в ее доме и на ее счет. Они читали Данте, обсуждали Карпократа, шутки ради предавались магии и астрологии, гуляли в горах, ездили к морю, во Флоренцию и на Крит, и однажды неощутимо перешли черту, отделявшую духовную близость от физической. Он спокойно принимал ее причуды, например, эту первую кровать со скелетом в шелковой пижаме, а она радовалась, когда он под балконом башни мечтал стать перчаткой на ее руке, перчаткой на руке…

Четыре года назад брат-горбун перебрался сюда и устроился смотрителем кладбищ. А вскоре нашел брата Фабио – мессера Фабио, известного в округе как дружок чокнутой княгини. Фабио был обречен. Он заманивал детей, отдавал их во власть Микеле и старался не думать об их дальнейшей судьбе. Однажды горбун сказал, что свободный доступ к кладбищам значительно облегчает решение проблемы улик, но Фабио не стал его слушать; сбежал. Иногда брат не напоминал о себе месяцами, но рано или поздно возвращался. Несколько раз Фабио пришлось прятать детей в своей комнате. Он наврал княгине про племянников; старуха была тронута его любовью к детям. Брат щадил его по-своему – и ни разу не попросил помощи, когда прятал останки своих жертв в старых могилах. Фабио всерьез увлекся черной магией, пытался вызвать Князя Тьмы, чтобы, как бы наивно и глупо это ни звучало, найти у него защиту от брата, – но все эти магические ритуалы со временем вылились в пьяные оргии с голыми девками, на которые княгиня смотрела сквозь пальцы…

– Я превратился в чудовище, – сказал мессер Маноцци. – Я разрушен до основания, до корней, до самых тайных и дорогих глубин сердца…

В черной шляпе, черных очках и черной перчатке на левой руке и в несвежих трусах он производил впечатление скорее жалкое, чем омерзительное.

Полусветов молча смотрел на него.

Молчание затягивалось – Маноцци не выдержал.

– Я не убивал их. Во всех этих историях, признаю́, я играл крайне неблаговидную роль. Крайне! Я не вправе рассчитывать на оправдание. Но на моих руках нет крови. Ни капли. Нет. Я…

– Еще раз. Этот мальчик, у которого была монета, он еще жив?

– Возможно… не знаю… он был у Микеле…

– А где живет ваш брат?

– В деревне – отсюда около часа на машине…

– И если мы сейчас с вами туда поедем, то найдем там Микеле Маноцци? Его так зовут?

Мессер нервничал.

– Не знаю. Может быть. Возможно, если он не сбежал. У него звериное чутье, знаете ли…

– Как он выглядит? Вы можете описать его? У него есть какие-то особые приметы?

– Вам горба мало?!

– У него есть телефон? Мы можем ему позвонить прямо сейчас?

– Давайте лучше позвоним в полицию – они могут застигнуть его дома, если поспешат.

– Думаю, они его не застанут, даже если очень поспешат, мессер.

Маноцци с удивлением уставился на него.

– Вы ведь наверняка знаете, доктор, что такое диссоциативное расстройство идентичности? Проще говоря, раздвоение личности…

– Вы намекаете, что я… хотите сказать, что у меня…

– Я не намекаю, а хочу, чтобы вы взяли ручку и лист бумаги (под его рукой возникла стопка листов чистой бумаги) и написали правду, и ничего кроме правды. Здесь и сейчас. Изложите на бумаге всё, что мне рассказали. Имена жертв, места их захоронения – все, все детали, какие только сможете вспомнить…

– У вас пистолет – можете приказывать. Но это займет много времени…

– Я не спешу: у меня в запасе шестьсот шестьдесят шесть лет, четыре месяца, семь дней, два часа, шестнадцать минут и четыре секунды. Но я помогу вам, насколько это в моих силах: вы напишете всё это гораздо скорее, чем обычно.

Он придвинул к Маноцци бумагу, ручку, и мессер тотчас принялся писать.

Тем временем Полусветов набрал на клавиатуре смартфона номер 113 и нажал кнопку.

– Человек, который похищал и убивал детей в Милане, Риме и Вероне, – сказал он, когда ответил дежурный полицейский, – находится сейчас в доме княгини делла Гарда. Да, последний похищенный – Леонардо Ди Романо. Нет, этого я не знаю. А кто я такой, это и вовсе неважно. Преступник сейчас пишет признательные показания в столовой дома княгини. Возможно, у него диссоциативное расстройство идентичности. Это тоже неважно. Жду.

Мессер Маноцци строчил с фантастической скоростью, не поднимая головы и только успевая менять листы бумаги. Он писал мелким красивым почерком, без наклона, не зачеркивая.

Вскоре послышался звук полицейской сирены.

Полусветов дождался, когда полицейские поднимутся в столовую, и поднялся им навстречу.

– Вот этот человек, синьоры, – сказал он. – Его зовут Фабио Микеле Маноцци. У него еще… – Взглянул на часы. – У него еще около пяти минут, чтобы закончить работу, так что пока не беспокойте его расспросами…

– Назовите свое имя, синьор… синьор?

– Тринадцать, – сказал Полусветов.

Полицейские – их было трое, – сразу забыв о Полусветове, заняли места вокруг стола, не спуская глаз с мессера Маноцци, который заканчивал шестьдесят четвертую страницу своего рассказа.

На следующий день все новостные издания Италии сообщили об аресте серийного убийцы М., который много лет скрывался от полиции. На его совести – более тридцати жертв в Вероне, Милане и Риме. В интересах следствия его настоящее имя не называлось. Он дал письменные признательные показания. Благодаря этому в тот же день полиции удалось обыскать его убежище в деревне Д., где были обнаружены многочисленные улики, подтверждающие виновность М. по крайней мере в одиннадцати преступлениях.

В подвале этого дома содержался несовершеннолетний Л., которому оказана медицинская помощь. Кажется, это единственная жертва М., которой удалось выжить.

М. сейчас находится в специализированном медицинском учреждении, где врачи пытаются оценить его психологическое и психическое состояние. Однако его вменяемость не вызывает у медиков сомнений.

Расследование продолжается.

Источник в веронской полиции на условиях анонимности сообщил, что под влиянием неизвестных событий М. внезапно принял решение о признании, заявив, что «это было озарение». Оказывается, как сообщил тот же источник, процитировав М., «муки совести – не выдумка Достоевского». Во всяком случае, именно таким образом, на грани наивности и комизма, М. объяснил свое признание в совершённых преступлениях.

В другом разделе новостей, никак не связанном с М., рассказывалось о страшном открытии в поместье княгини делла Гарда, где в башне XIII века под ступеньками лестницы были найдены останки 398 человек, преимущественно детей. Специалисты проводят анализ находок, но уже сейчас ясно, что самой «свежей» кости в этом оссуарии не менее трехсот лет. Выясняется, как кости попали в поместье княгини и кто мог быть причастен к преступлениям, которые совершались в течение пятисот лет.

«Это напоминание о тех мрачных временах, – заявил профессор истории Марио Симонетти, – когда жизнь человека из нижних слоев общества часто стоила дешевле денег, а горячая вера в Бога балансировала на грани человеческого, нередко оборачиваясь служением дьяволу».

– То есть, – сказала Кора, когда Полусветов завершил рассказ, – у тебя не было никаких доказательств?

– Это было озарение, – сказал Полусветов. – Когда я нашел эти кости в башне, в голове как будто свет включился. – Полусветов помолчал. – Эти кости не имели никакого отношения к Маноцци, но благодаря им я вдруг обрел сверхъестественную уверенность в себе. Когда мессер стал рассказывать о своем горбатом брате и его преступлениях… его интонации, его страсть, его ярость – всё это сразу меня насторожило… рассказывая о злодеяниях брата, он говорил, конечно, о себе, о своем темном «я», и говорил с таким эмоциональным подъемом… что-то мне настойчиво подсказывало, что никакого брата у него никогда не было, и это потом подтвердилось… но да, это были предположения, а не доказательства… интуиция…

– Интонация, страсть, ярость, интуиция – и никаких улик…

– На бумаге он всё так подробно описал, что полицейским оставалось только следовать проложенным маршрутом, и я думаю, что они не пропустили ни одной улики… Звонила Карина – благодарила за сына…

– Я пыталась вообразить, что́ почувствую, если у нас украдут Кло, – и чуть с ума не сошла. Представляю, как эта твоя Карина сейчас радуется…

– Не моя, – сказал Полусветов. – Давно не моя. Да и не была моей.

– Его казнят? – спросила Клодин.

– Не знаю, детка. Но вряд ли он когда-нибудь выйдет из тюрьмы.

– Я бы его повесила, – сказала девочка. – А лучше – отрубила бы голову. И чтобы все люди это видели.

– Какие книги ты с ней читаешь, Кора?

– Тургенева и Достоевского, – сказала она. – Бедная княгиня…

Княгиня Пина три дня просидела безвылазно в своих апартаментах, но на четвертый вышла к завтраку с ясным лицом и улыбкой на губах, позвякивая и посвистывая.

– А вы заметили, – сказала она, – что правая рука Фабио в точности повторяет левую? Я впервые встретила такое, друзья мои. Возможно, сердце его еще более лживо, чем облик и речи…

Полусветовы переглянулись.

– Жаль его, конечно, – продолжала хозяйка, – он был хорошим собеседником, чутким и умным, а что касается мужских достоинств, они хоть и скромны, но лучше, чем у скелета в шелковой пижаме. Хотя и хуже, чем у Тони и Джины. Знаете, любовь втроем так бодрит…

Джина с улыбкой подала ей стакан с апельсиновым соком.

– Вы еще не отказались от мысли о Стеклянной церкви?

– Нет, – сказал Полусветов. – Ждем с нетерпением, когда вы, так сказать, явите нам это чудо. Говорят, она появляется на рассвете и исчезает с закатом?

– Раз на раз не приходится.

– Это далеко отсюда? – спросила Кора.

– На расстоянии трех римских миль от сердца, – сказала княгиня. – Но весь путь придется проделать пешком.

– Мы готовы, – сказал Полусветов.

– Не спешите. – Княгиня посерьезнела. – Это очень нелегкое испытание, во всяком случае – для меня. Не думаю, что и для вас оно станет простым. Возможно, оно перевернет вашу жизнь, и ее придется начинать сызнова… как знать… Это событие может стать оправданием всей нашей жизни, ее финалом и ее началом… это не аттракцион с мороженым и лимонадом – это потрясение, каких вы еще никогда не переживали…

– Чем больше вы стращаете, Пина, тем сильнее наше желание увидеть эту волшебную церковь.

– А Клодин с нами можно? – спросила Кора. – Или лучше оставить ее дома?

– Решайте сами. – Княгиня поднялась из-за стола. – Но это произойдет не сегодня – мне надо собраться с духом, очистить помыслы и приготовиться к худшему. Советую и вам заняться тем же. Страх может только помешать нам… И запомните: между рассветом и закатом гораздо меньше времени, чем мы думаем…

Она подмигнула Джине и вышла скорым шагом.

– О как, – сказала Кора. – У старушки даже голос изменился.

– А кто такой Тони?

– Тони?

– Она говорила о сексе втроем, если я правильно понял. Она, Джина и Тони.

– А… это кучер, который доставил нас сюда из Вероны. Антонио. Ты и в самом деле думаешь, что всё это так серьезно? Быть может, она играет очередную роль?

– Если это и роль, то играет она ее всерьез, потому что насчет оправдания обычно не шутят…

– Оправдание всей нашей жизни, – проговорила Кора. – О чем это она? Об оправдании подозреваемого в преступлении я слышала, но – оправдание жизни?..

– Ищи огонь в пепле.

– Но в каком же прошлом ты будешь искать огонь? В том, которое сгорело после встречи с Фосфором и со мной? А у меня и вовсе нет прошлого, а только какие-то бессмысленные осколки… и что – они соберутся в целое там, в Стеклянной церкви, и я вспомню прошлое, в котором не было ни тебя, ни Кло?

– Не знаю, – сказал Полусветов. – Возможно. Но на всякий случай возьму с собой ключ.

Небольшая долина в горах, где когда-то стояла странная церковь, называлась «Nido di Vetro», «Стеклянное гнездо». Полусветов предложил хотя бы часть пути проделать на машине или на лошадях, но княгиня Пина возмутилась:

– Надеюсь, это не намек на мою старческую немощь? В любом случае, традиция требует, чтобы к Стеклянному гнезду мы поднялись пешком!

Пина в шляпе и с зонтиком, Полусветов с рюкзаком, в который уложили термос, бутерброды и вино, Кора с Клодин, – они вышли из замка около пяти вечера, когда солнце светило ярко и жарко.

Дорога пролегала плавно, дугой между виноградниками и масличными рощами, и подъем почти не ощущался. Холмы, между которыми они поднимались, лишь намекали на присутствие настоящих гор с их каменистыми склонами и ущельями.

Компании потребовалось часа полтора, чтобы достигнуть Стеклянного гнезда.

Чем ближе была цель, тем напряженнее становилась Пина, которая, как заметил Полусветов, на ходу сняла кольца, перстни и серьги, спрятав их в карманы джинсов.

Сосредоточенная, нахмуренная, она то и дело ускоряла шаг, обгоняя Кору и Клодин, но вскоре спохватывалась и пристраивалась рядом с Полусветовым, который шел мерным шагом, задумчиво пожевывая соломинку.

Наконец, они оказались в долине, прорезанной узким и глубоким ущельем, которое напоминало скорее трещину и делило долину на две неравные части. Узкая жалась к подножию холма, спускавшегося к трещине каменистыми осыпями, которые в середине раздваивались, образуя что-то вроде площадки. А на широкой стороне, близко к трещине, стояла ветхая часовенка с крестом, построенная в лаконичном романском стиле. Между часовней и расщелиной лежало травянистое ровное поле, в самой середине которого высилась каменная пирамида из огромных валунов.

– Церковь была возведена там. – Пина показала рукой на площадку между каменистыми осыпями. – Следов от нее никаких не осталось. А часовню построили вскоре после того, как храм был уничтожен по воле Божьей. Лет пятьсот назад люди из окрестных деревень притащили сюда эти камни и сложили пирамиду, вокруг которой водили хороводы, совершали жертвоприношения, а потом здесь разыгрывались оргии – с неистовством и размахом, достойными язычников, как писал безымянный монах в кодексе Арбателя…

– В том самом, что сейчас хранится в апостольском архиве? – спросил Полусветов. – Но почему монах? Комментарии, их стиль и способы аргументации свидетельствуют скорее о светском человеке, образованном и осторожном…

– А вы подготовились, – без улыбки сказала княгиня. – Эта-то осторожность до сих пор не позволяет понять, кто это писал – католик или протестант. Но кем бы он ни был, этот человек считал Стеклянную церковь реальным фактом, а не мифом.

– Однако никаких ее следов так и не было найдено, – сказал Полусветов.

Княгиня фыркнула.

– Ведь церковь может и не появиться? – сказал Полусветов.

– Может, – сказала Пина. – Но я спала сегодня головой на северо-запад, и мне приснилась белая змея в короне, поэтому я думаю, что чудо может случиться.

– В документах я не нашел ни одного упоминания имени архитектора, который построил эту церковь, – сказал Полусветов.

– Был правдою мой Зодчий вдохновлен, – сказала Пина, – я высшей силой, полнотой всезнанья и первою любовью сотворен…

– Пина! – с нервным смехом воскликнула Корица. – Вы нас пугаете. Мы же не ко входу в ад пришли, надеюсь…

– А почему его называют храмом четвертой богини? – спросил Полусветов. – Это богини четырех стихий – земли, воды, воздуха и огня?

– Тоже мне, стихии! – с презрением проговорила Пина. – Настоящие стихии – страх, смех и секс. А какая четвертая – не знаю. Может, смерть.

– Солнце начинает садиться, – сказала Клодин. – А я даже карандаши не взяла.

– Запоминай всё, – сказала Корица. – Потом нарисуешь.

– Скоро солнце сядет на голову вон того холма, – сказала Пина, – и тогда я пойду к пирамиде, чтобы они меня хорошенько разглядели…

– Они? – спросил Полусветов.

– Они, – повторила Пина. – А вы сидите тут и ждите знака.

– Вы будете произносить заклинания? – спросила Кора, стараясь сохранить серьезное выражение лица.

Пина усмехнулась, но промолчала. Она не сводила взгляда с вершины холма. Даже при сероватом сумеречном свете было заметно, что губы ее побелели.

Внезапно Пина сорвалась с места, быстрым шагом приблизилась к пирамиде, подняла руку и заговорила. Полусветов не мог расслышать ее слов: только когда она повышала голос, до него доносились обрывки фраз.

Он мог бы сделать так, чтобы не только слышать, но и понимать ее речь, – но не рискнул, решив, чтоонимогут расценить это как вмешательство чужака.

Солнце как будто растеклось по вершине холма, потом дрогнуло и замерло на несколько мгновений, и в этот миг на другой стороне расщелины возникло слабое свечение. Оно дрожало, усиливаясь и становясь ярче, пока не появился смутный, мерцающий образ здания, стены и купол которого переливались всеми цветами, пытаясь собраться в некое целое, и вдруг собрались, явив церковь: высокую, простую, прозрачную насквозь, с клубящимся разноцветным темным облаком внутри, которое колыхалось, раскачивалось, словно пытаясь выплеснуться за стены, и светлело, на глазах превращаясь в белую массу…

Кора неслышно подошла к Полусветову, держа Клодин за руку.

– Белое, – прошептала она. – Пойдем?

В тот миг, когда они приблизились к Пине, створки церковных дверей разошлись, ибелоевспыхнуло – синие, лиловые, розовые огоньки забегали по его поверхности, становясь то ярче, то темнее, и этот огонь осветил их лица, траву, камни, часовню.

Пина обернулась.

– Нас приглашают, кажется, – неуверенным голосом проговорила она. – Но здесь метров десять – я не перепрыгну эту пропасть…

Полусветов сказал:

– Тринадцать.

Над расщелиной повис широкий мост без перил.

– И всё же я подожду вас здесь, – сказала Пина. – Я давно разучилась ступать науглие огненное.Не хочу менять свою жизнь. Балкон, увитый розами, чашка кофе, плед, утренний туман над садом, маленькие плотские радости – больше у меня ничего не осталось. Я дождусь вас здесь…

Не прощаясь с Пиной, они прошли по мосту и вступили в храм.

Клодин оглянулась, когда они оказались под сводами церкви: двери по-прежнему были открыты.

Белое, занимавшее почти всё внутреннее пространство церкви, вдруг осело и исчезло, а у алтаря поднялась до потолка стена с множеством отверстий.

– Ключ, – сказала Кора.

Полусветов достал из кармана стеклянный ключ и сделал шаг к стене.

– Здесь сотни скважин, – сказал он. – Какая наша?

– И никаких мыслей на этот счет?

– Есть одна. – Он протянул ключ Клодин. – Вставляй, minor.

И девочка без раздумий воткнула ключ в ближайшую скважину и повернула. Стена разошлась, и перед ними открылся вход. Это была высокая арка, внутри которой дрожал неяркий красный свет. Полусветов взял за руки Кору и Кло и шагнул вперед, под арку.

Пина перекрестилась и бросилась назад, пока не уткнулась в пирамиду из валунов, а когда обернулась, церковь уже утратила четкость очертаний, превратившись в мерцающий конус, дрогнула и погасла.

Они стояли посреди нефа, залитого золотистым светом, и разглядывали странные фигуры на стенах, мерцавшие и сливавшиеся в некую общую картину, которую, однако, невозможно было охватить взглядом.

– Дверь, – сказала Клодин, подойдя ближе к стене. – Нам туда.

– Как ты себя чувствуешь, Кло? – спросила Корица, взяв дочь за руку. – У меня что-то голова кружится…

– Как надо, – сказала Кло, поднося руку к стене. – Чувствую себя как надо.

– А как надо? – осторожно спросил Полусветов.

– Откуда ж мне знать, если оно уже как надо? – Дверь растаяла, и Кло шагнула в проем. – Пойдемте же!

Взрослые последовали за девочкой; дверь за спиной Полусветова затянулась чем-то вроде сияющей паутины.

– Банька, – сказал Полусветов, увидев Фосфора, который кивал им из-за стола в углу захламленной и тесной комнатушки. – Банька с пауками, как и предсказывал Аркадий Иванович…

Поймав вопросительный взгляд Корицы, уточнил:

– Свидригайлов Аркадий Иванович, «Преступление и наказание». По его словам, загробный мир – тошнотворная банька с пауками. Ну, это в том случае, если мы – в загробном мире…

– Ну уж сразу и банька! – весело возмутился Фосфор. – Вы этого своего Достоевского поминаете чаще, чем чёрта!

– Вышел ваш черт из моды, – сказала Корица, с любопытством разглядывая Фосфора, одетого в рубашку с лоснящимися нарукавниками, застегнутую под подбородком, короткую жилетку и коротковатые же штаны. – А где же ваш подручный?

– У него дела, дела…

– Знаем, – проворчала Кора, – встречались…

– Зря обижаетесь, Кора. Мы так устроены, что не можем испытывать ни горя, ни радости, ни злобы, ни счастья. Всё, что мы делаем, мы делаем как часть предиктивной системы: угадываем, подсказываем, иногда даже, знаете, пророчествуем…

– Скучно тут у вас, – сказала вдруг Клодин. – Хоть бы стены покрасили…

– А так?

Хлам, наваленный вдоль длинной стены, вдруг исчез, и стена засияла росписью: обнаженные дети и старики, мужчины и женщины бродили по дорожкам райского сада, их неулыбчивые лица светились счастьем.

– Зачем мы здесь? – спросил Полусветов, поворачиваясь к Фосфору. – И при чем тут Стеклянная церковь? И потом… мы в аду или в раю?

– Вы, с позволения сказать, на том свете, – проговорил Фосфор, медленно потирая руки. – И я бы сделал ударение на слове «свет», потому что… ну, потому что так будет правильно…

– И назад пути нет? – спросила Корица.

– Ну что вы! что вы! Есть, конечно есть! Просто вы, как бы это поточнее сформулировать, оказались в междумирье…

– Но зачем? – Полусветов усмехнулся. – Это ж не экскурсия, правда?

– Любой путь когда-нибудь да заканчивается, Лев Александрович. – Фосфор стал серьезным. – Сейчас мы говорим о том пути, по которому с вашей легкой руки шла Клодин…

– И что это значит? – воскликнула Корица, хватая Кло за руку. – И кто эти «мы»?

– Мы. – Фосфор поклонился. – Те, кому вменено в обязанности взвешивать и отмеривать. Она взвешена – и найдена легкой. – Поднял руку, предупреждая возражения Корицы: – Это не Страшный суд – до него еще далеко. Это, так сказать, промежуточная процедура. Ваш муж поступил по-человечески, слишком по-человечески – он спас ребенка, пожертвовав мальчиком ради девочки. Мы против таких метаморфоз, но решили довериться чувствам господина Полусветова. Вы хотите быть отцом, Лев Александрович? Вопрос, конечно, странноватенький, поскольку вы уже отец – отец покойной Агнессы. Но вы хотите быть отцом Клодин, которая безжалостно прикончила своих родителей? Вы-то небось думали, что это Флик сделал, но – нет, не он. Она. Не по злобе, конечно, совсем не по злобе, нет такого в ее природе, а просто потому, что оказалась между мирами, в том страшном промежутке, где все человеческие и божеские законы или перестают действовать, или принимают самые неожиданные формы, перед которыми разум человеческий трубит отбой и возвращается на исходную позицию. Может быть, она хотела как лучше, но правда заключается в том, что она убила отца, а потом мать. Бритвой. А в Риме на улице делла Кампанелла попыталась убить некоего мужчину, и ей это почти удалось, если бы не Кора. Мы с вами не знаем – вы и мы – ее настоящегосодержания,мы не знаем, каким будет следующее испытание и как Клодин пройдет его, поэтому лучшим выходом для нее и для всех нас будет, скажем так, изменение ее пути… Ей предстоит новый и долгий путь, и она его пройдет сама, одна, и ничего тут не попишешь, таковы наши с вами законы, которые не имеют ничего общего с искаженными законами того мира, в котором она оказалась не по своей воле…

– Но она изменилась, – прошептала Корица. – Она меняется…

– Ох уж этот педагогический идеализм! – Фосфор покачал головой. – Она не девочка, она не мальчик… Я не имею ничего против новейших веяний, против всех этих ста гендеров и так далее, – но тут решать не ей, не нам – тут пусть решают иные силы…

– Высшие? – саркастически поинтересовался Полусветов. – Они же – низшие?

– Иные.И виноммире.

Фосфор повернулся к стене, покрытой росписью, и кивнул.

Стена бесшумно растаяла, и они увидели вдали врата Ада, из которых вылетали верхом на носорогах короли преисподней – Белиал, Белет, Асмодей и Гаап, – а за ними четырехрогий Баал вел шестьдесят шесть своих легионов, за ними явился герцог Агарес в образе старика на крокодиле во главе своих тридцати легионов, и потекли, потекли один за другим миллионы воинов маркиза Гамигина, великого правителя Марбаса, сурового маркиза Аамона, герцога Барбатоса и правителя Буэра, двести легионов короля Паймона, принца Ситри, герцога Абигора и двуполого маркиза Лерайе, правителя Ботиса и герцога Саллоса, короля Пурсона и графа Ипоса, герцогов Берита и Астарота, короля Асмодея и принца Столаса, герцога Фокалора-Мефистофеля и графа Бифронса, рыцаря Фуркаса, правителя Камио, их друзей, повелителей и рабов, верхом на медведях, в образах человека с головой ворона, лающих псов, грифонов, ядовитейших змей, волков, гиен и людей, неистощимые силы; крепче бесплодного камня их стопа, а их голоса сильнее многих ветров, безжалостны они и мудры, и взволнованы их мятежные знамена, неколебимые и ужасающие, а сверху, из врат Небесных, навстречу им лились потоки Господних воинов: шестикрылые серафимы, грозные херувимы, вооруженные пламенными мечами, Престолы, Господства, Силы, Власти и Начала, архангелы и бесчисленные ангелы, неукротимые и могучие воины гармонии, которые никогда не злоупотребляют милосердием, и среди потоков демонов и ангелов рубились насмерть кентавры, иудеи, идумеи, киноцефалы, славяне, турки, греки, циклопы, жутиоты, стратиоты, гиппотоксаты, ликантропы, мармидоняне, инкубы, йеху, ефремляне, филистимляне, эфессяне, ктулхоктоны и готы, обезьяны и бегемоты, львы и леопарды, тигры и ехидны, охотники и бестии, птицеголовые великаны и великие драконы, владеющие енохианской магией, – блистали, как вода, мечи, звенели щиты, змеино шипели стрелы, трещали копья, трубили слоны, ржали кони, рыдали верблюды, вопили люди и звери, вздымались знамена, – в этой последней битве, которая никогда не завершится ни победой, ни поражением…

– Это и есть postremo proelii? – спросил Полусветов, кивая на долину.

– Вообще-то это место всюду, – сказал Фосфор, – хотя, впрочем, на самом деле это не совсем место… это Кромлех… это нескончаемая битва всех времен этой вечности… битва свободных стихий… туда и отправится храбрая Кло – и кем она станет, не ей решать. И не нам с вами.

– Это и есть то великое, о котором я ничего не знал?

– Битва, – сказал Фосфор. – Битва, в которой нет ни победителей, ни побежденных. Просто битва без конца.

– Но зачем же тогда они, черт возьми, сражаются?

– Но вы же когда-томесили белое,вам ли не знать!..

– Они месятбелое?

– Ну да. Они должны сражаться, мой друг…

– Чего ради?

– Ну хотя бы ради того, чтобы в нашем словаре выжили слова «любовь», «честь», «верность», «справедливость», «предательство», «коварство», «стойкость», «подвиг», «вера», «ненависть», «преданность»… А еще ради души десятилетнего мальчика, который попытался спасти безродную и безымянную собаку, сделав ей искусственное дыхание… тут Бог с Люцифером кивнули бы одобрительно…

– И это – великое деяние?

– На кону стоит наше и ваше сегодня, то есть на самом деле – спасение. Ни много ни мало. Сегодня – на самом деле это и есть доступная нам вечность. Доступная людям, ангелам и демонам. И пока они сражаются за сегодня, жизнь продолжается, и можно надеяться на спасение. Мир, конечно, рушится, но жизнь – продолжается. И у Кло не будет ни минуты свободного времени, чтобы задумываться о смысле жизни – он сам завладеет ею безраздельно.

– Война без победы… значит, ничего нового…

– Чугунны и ржавы все новости жизни, чугунны и ржавы…

Корица рванулась было к Клодин, но Полусветов перехватил ее, обнял.

– Она такая маленькая, – проговорила Корица, с трудом сдерживая слезы. – А там звери…

– Не бойся за меня, – сказала Клодин, – я выдержанная…

– Выносливая, – машинально поправила Корица.

– Вряд ли ей придется скакать верхом и махать саблей, – сказал Фосфор, – но ее роль найдет ее.

Клодин поцеловала Кору, глубоко вздохнула, сжала в кулаке золотой солид, висевший на шее, шагнула вперед и исчезла.

Вернулась на место стена, у которой по-прежнему были свалены какие-то мешки и ящики.

Полусветов обнял плачущую Корицу.

– Вы должны смириться с необходимым, как мы смиряемся с неизбежным, – сказал Фосфор. – И речь идет не только о Клодин – о вас. Вам предстоит на собственной шкуре понять поэта, который написал, что das Schöne ist nichts als des Schrecklichen Anfang[9]…

– Это как-то связано со Стеклянной церковью? – спросил Полусветов.

– Забудьте о ней. Всё, что произойдет в ближайшие дни, связано только с вами.

Фосфор исчез.

Исчезло всё, кроме Полусветова и Корицы, которые стояли на дороге, ведущей к дому княгини делла Гарда.

Темнело.

– О чем это говорил Фосфор? Что такое Anfang? Это по-немецки?

– Прекрасное – это лишь начало ужасного.

Справочники говорят, что синдром Бругада – наследственное заболевание, обусловленное мутацией гена SCN5A, расположенного в плече p 3-й хромосомы и кодирующего биосинтез белковых субъединиц натриевого канала кардиомиоцитов.

Бешеное сердцебиение, аритмия, обморок, внезапная смерть.

Доктор Далла Вольта из веронской клиники «Монвиверна», куда поместили Корицу, был явно смущен, когда я не смог ничего рассказать ему о родителях Корицы, ее родных и близких.

– Разрез глаз, эпикантус – монгольская складка, тип черепа позволяют предположить, что среди ее предков были выходцы из Азии, – сказал врач. – Судя по всему, она не знала о синдроме Бругада, который развивался на фоне дистрофии миокарда, а значит, не получала и надлежащего лечения. Сейчас мы можем лишь поддерживать ее в более или менее стабильном состоянии, наблюдать и молиться, чтобы деградация сердечной мышцы не приняла фатального характера. Слишком всё запущено, слишком…

По возвращении в дом княгини делла Гарда мы узнали, что отсутствовали четыре дня, хотя нам казалось, что прошло всего несколько часов. Впрочем, у дьявола особые отношения с пространством и временем.

Пина была встревожена – и при ходьбе не звякала и не посвистывала, что, вероятно, должно было свидетельствовать о глубине ее сострадания к нам, потерявшим Клодин.

Мы договорились, что расскажем княгине только самое необходимое. Когда Пина услышала, что Клодин осталась там, в Стеклянной церкви, она только развела руками и склонила голову.

Ужинать мы не стали, ограничились сыром и вином.

Надо отдать должное Пине: она не стала наседать на нас с расспросами.

Корица долго принимала душ, а потом сразу легла под одеяло и взяла меня за руку.

– Почему ты не ответил Фосфору? – спросила она. – Когда он спросил, хочешь ли ты быть отцом Кло, – ты промолчал.

– Ему и не нужен был мой ответ.

– Мне – нужен.

– Я не знаю, что сказать, Кора. Наверное, я действительно психопат, лишенный способности к любви. А может быть, всё дело в том, что мужчины не сразу привыкают к мысли об отцовстве… тем более что о настоящем, биологическом отцовстве тут и речи быть не может…

– Тебе нравилось, когда она называла тебя папой… И в каком-то смысле ты и был ее отцом – ведь это ты извлек ее из Клода…

– Да, но сама видишь, чем это обернулось…

– Она такая же убийца, как и я.

– Ты не можешь быть в этом уверена!

– С каждым днем уверена всё сильнее. Но это тебе, кажется, не мешает…

– Я просто не знаю, что делать с этим знанием. Оно никак не влияет на мое отношение к тебе, поэтому… – Я развел руками. – Не знаю, что и сказать.

– Значит, ты не боишься, что однажды ночью я вдруг схвачу бритву и ни с того ни с сего перережу тебе горло?

– Кора!

– Она же не погибнет там в первый день? Боже, о какой роли в битве можно говорить, когда речь идет о десятилетней девочке!

– Будем надеяться.

– Ну да, ничего другого и не остается…

– Не спится?

– Ужасно хочется, но что-то никак…

– Да всё не так. – Я помолчал. – Нам предстоит смириться с тем, что Кло рядом не будет. Она останется частью нашей жизни, но коснуться ее руки мы не сможем. Хотя… может быть, когда-нибудь, в другой жизни… через много лет, возможно, мы и встретимся…

– Она нас не узнáет. Да и забудет. Дети быстро забывают.

– Придется и с этим смириться.

– Как же… чем же мы будем жить?

Я промолчал.

– Ты хотел бы где-нибудь осесть? Ну, поселиться в каком-нибудь городе, на рассвете пить кофе, на закате – вино, ни о чем не жалеть, заниматься чем-нибудь никому не нужным… живописью, нумизматикой, изучением Каббалы… кем бы ты хотел стать в следующей жизни?

– Перчаткой на руке, – сказал я, укладываясь рядом с ней. – Перчаткой на твоей руке…

Это случилось ранним утром, когда я еще додремывал, а Корица взялась за разбор вещей Кло.

Услыхав крик, я вскочил и бросился к Коре.

Она стояла у окна с большим листом бумаги в руках и учащенно дышала.

– Вот, – прерывающимся голосом сказала она, протягивая мне бумагу, – это она на днях нарисовала…

Это был набросок всё того же портрета Джоконды, которую Кло то рисовала карандашом, то писала гуашью или маслом. Портрет, поразивший Корицу, был исполнен в смешанной технике – карандаш, гуашь и чуть-чуть масла. Джоконда была изображена на черном фоне, по краям прорывавшемся как будто алыми языками пламени. Черное не было совсем уж непроницаемым – откуда-то из его глубин рвались на волю чудовища – косоротые, клюворылые, бельмастые. Черты лица Джоконды были как будто чуть-чуть сдвинуты, и этого оказалось достаточно, чтобы ее облик приобрел явственно зловещий оттенок, а взгляд выражал злобу и презрение. Кожа ее местами бугрилась, едва сдерживая рвущихся наружу демонов. До мурашек.

– Начало ужасного, – пролепетала Кора, массируя грудь.

– Кора…

Она резко повернулась, откинула в стороны шторы, распахнула окно – и упала в обморок.

До ближайшей больницы было довольно далеко, и я, перекинувшись несколькими словами с перепуганной Пиной, вызвал вертолет. Чуть больше часа понадобилось, чтобы добраться до Вероны, где в госпитале «Монвиверна» – до середины XVII века здесь был один из монастырей братства, занимавшегося уходом за уродами и сумасшедшими, – нас ждала бригада реанимации. Кору тотчас увезли в палату интенсивной терапии.

Диагноз был поставлен, разумеется, не сразу: нарушения сердечного ритма обусловлены множеством причин. В конце концов, когда состояние ее стабилизировалось, врачи приступили к анализам – и вскоре поняли, что имеют дело с синдромом внезапной смерти – синдромом Бругада, осложненным деградацией сердечной мышцы.

Только вечером я сообразил, что мне нужно какое-то место, где можно было бы принять душ, перекусить и поспать. Выбрав отель как можно ближе к клинике, я вымылся прохладной водой, глотнул бренди и свалился в сон.

Мне снилось, будто я всюду ищу Кору, причем чаще всего – под землей. В каких-то пещерах, где воздух пропах серой и смолой, в каких-то тесных ущельях, дно которых невозможно разглядеть из-за плотного белого тумана…

Под землей утрачивается ощущение времени, поэтому я не мог сказать, сколько дней ушло на то, чтобы пройти первые сто метров тоннеля. Помощник, которого я никогда не видел в лицо, вытаскивал землю наружу через колодец. Я называл помощника служителем, хотя слова под землей значат меньше, чем наверху, точнее, их смысл становится немножко иным, не таким многозначным, что ли. Впрочем, я и себя считал служителем.

Два раза в день служитель оставлял в тоннеле еду. Изредка приходилось менять инструменты – лопата, кирка и лом быстро приходили в негодность.

Почва была сложной – то песок, то глина, то камни. Опасности подстерегали повсюду. Однажды после долгих мучений мне удалось сдвинуть камень, преграждавший путь, но внезапно земля провалилась и камень ухнул в гулкую пустоту. Пришлось менять направление тоннеля; на это ушло несколько дней.

Я мог лишь догадываться о направлении подземного хода, но никогда не мучил себя мыслями об этом. Просто копал, просто бил ломом или киркой, пока не падал без сил. Спал на грязном одеяле, сны видел то красные, то неприятные.

Иногда я останавливался, чтобы получше рассмотреть предметы, которые время от времени попадались в земле. Окаменевший указательный палец, патронная гильза, медная пуговица, осколок керамики с красно-черным орнаментом, стеклянная фигурка какой-то забытой богини…

Однажды, ударив ломом справа, я обрушил землю и обнаружил загадочную полость. Подняв фонарь, увидел мраморную фигуру – плечи, шею, лицо с полуоткрытыми губами и опущенными веками, но это была не Корица, нет, да и видение исчезло, едва я попытался приблизиться. Из полости пахнуло серой. С той поры мне стало сниться это лицо, загадочное и прекрасное.

Я копал и копал, бил и бил, спал, ел и снова принимался за работу, но всё чаще мне казалось, что на другом конце тоннеля меня ждет нечто необычное, хотя и не мог представить, что бы это могло быть. Зверь, который пожрет меня, Кора, спящая в коконе из золотой паутины, или красавица с полуоткрытыми губами и опущенными веками? Как знать…

Напряжение нарастало, страх становился почти осязаемым, нетерпение заставляло меня пренебрегать пищей и сном, и чем ближе к цели, тем сильнее были и нетерпение, и страх.

Наконец я понял, что пришла пора считать дни, а потом и часы до встречи с тем, чего я так жаждал и чего так боялся, до пота и дрожи.

Я забыл о голоде и отдыхе. Одержимость встречей с прекрасным, которое могло быть началом ужасного, становилась всё горячее, и теперь я страшился одного – как бы последний удар кирки не совпал с последним ударом сердца. А ведь еще недавно я боялся, что последний удар откроет бесконечную пустоту, что никакой встречи не будет, а будет ничто…

Ночью я забылся тяжелым сном, длившимся не больше часа. Внезапно вскочил, схватил кирку и изо всей силы ударил по небольшому камню, торчавшему из земли, и земля вдруг дрогнула, осела, и я, тяжело дыша и пытаясь унять болезненное сердцебиение, увидел то, чего не мог не увидеть, то, к чему стремился все эти годы, к чему были направлены все мои помыслы, желания, мечты, то, в чем я даже себе боялся признаться, то, без чего жизнь моя была бы бессмысленной и ничтожной, – и рванулся вперед с искаженным лицом, разверстым ртом, с криком, клокотавшим в горле, рванулся как будто из глубин вязкого сна к пробуждению, чтобы стать выше красоты и смерти, выше пустоты и бессмертия, навстречу тому, кто ждал меня всю жизнь – жизнь, которая наконец завершится началом…

На третий день мне разрешили повидать Кору.

Она лежала вытянувшись, укрытая до груди тонким одеялом и опутанная проводами и шлангами. Нос и рот ее были закрыты полупрозрачной кислородной маской. Приборы тихо попискивали и мигали.

Медсестра указала взглядом на стул между окном и койкой, и я покорно занял свое место.

– Я буду рядом, – сказала медсестра, выходя из палаты.

Кора открыла глаза, приспустила маску до подбородка и попыталась улыбнуться.

– Мне лучше, – сказала она. – Как ты? Не голодаешь?

Я покачал головой.

– Прости, – сказала Кора. – Всё насмарку.

– О чем ты?

– Кем я была и кем стала – только благодаря тебе. Я имею в виду тело… грудь, ноги и всё такое… да и вообще вся эта новая жизнь… Ты так старался, чтобы я изменилась, – и вдруг сердце…

– Это же не твоя вина, Кора! Это генетика, наследственность…

– Да, знаю – врач сказал. Это прабабушка – она родом то ли из Южного Китая, то ли из Лаоса. Бог весть, как ее занесло в наши снега. Кажется, вышла за русского матроса, но это неточно. В общем, туман. Память у меня такая, знаешь, туманная… А реальность – азиатская кровь и вот это вот всё… – Она пошевелила пальцами. – Может, и шестой палец от нее. Не знаю. – Помолчала. – Мне очень нравилось всё, что происходило с моим телом. Очень. Ты так старался…

– Кажется, это и было моей целью, когда я продавал душу дьяволу: создать абсолютное совершенство. Не скульптуру, не книгу, не музыку – живую женщину. Абсолютно совершенную живую женщину. Мне и в голову не пришло, что внешние изменения могут как-то плохо повлиять на внутренние органы… на сердце… за короткий срок ты сбросила почти тридцать килограммов – это не могло не сказаться…

– Это генетика – ты сам только что это сказал. Ну и все эти переживания, конечно… ты, Клодин, Фосфор…

– Я должен был понимать, что изменения коснутся всего… Я не упоротый эстет, Кора, которому вынь да положь красивую куколку. Нет. Я читал Платона и Аристотеля, которые считали красивое добрым и полезным. Они не отделяли одного от другого и третьего. Если красив – значит, добр. У греков это называется калокагатия. Красота добродетельна, если уж совсем просто…

Корица слабо улыбнулась.

– Так странно среди всех этих проводов и приборов слушать о старой доброй добродетели…

– Вот это всё я и подразумевал, пытаясь тебя изменить…

– А я оказалась убийцей. Да еще с шестью пальцами на ноге.

– Дался тебе этот палец!

– Бог шельму метит.

– Не шути так.

– Не до шуток. Я вспомнила, Левушка, того человека… Помнишь, я рассказывала о мужчине, который в моем сне лежал на полу, а я держала в правой руке бритву? Не помню его имени, но точно помню, что мы с ним были близки, и эта близость стала причиной… или поводом к тому, что там произошло… помню, как напряглась рука, когда я ударила его бритвой… смирись: я – убийца… Так что ни о каком совершенстве не может быть и речи; то есть тело – да, ах, да и только, но какое может быть совершенство, если на душе – кровь, печать…

– Ну к чёрту все эти печати, Кора! Не будь суеверной!

– Ты продал душу, Левушка, а я вынуждена таскать свою до скончания жизни, и, похоже, этот день настал…

Я растерялся.

– Ты… ты раскаиваешься? Ну, в том, что убила того человека?

– А вот этого я не знаю, дорогой. Что-то мне подсказывает, что убила я его не просто так, не по бабьей прихоти, не просто психанула, – была причина гораздо серьезнее… во всяком случае, если я сама себе не вру, тот мужчина вынудил меня взять в руки бритву…

– Ну вот!

– Это ж не оправдание, Левушка. Это не должно и не может быть оправданием. Или ты готов принять любую ложь, лишь бы добиться своего – создать абсолютное совершенство? Ты же наверняка понимаешь, что если это тебе не удастся, то и продажа души была ошибкой?

– Хорошо, зайдем с другой стороны. Ты действительно чувствуешь себя виноватой?

– Нет, – просто сказала она. – Нисколечки. Ни на грамм. Я думаю, что не могла поступить иначе. Ну и что? Это же – не-пра-виль-но. Неправильно, Левушка! Клодин не Джоконду-суку нарисовала, а – меня, и место мое – в Святом Сарае, а не справа от Бога!..

– Это слишком, Кора…

– Беда еще и в том, что ты не в силах вдохнуть душу в совершенство, потому что у тебя ее нет, а вернуть ее невозможно. В этом смысле мы с тобой – идеальная пара! И я не попаду в рай, Левушка, место мое – в аду. В прежней жизни я сто процентов посмеялась бы над всем этим… ад! рай! Чепуха-то какая! Но благодаря тебе в последнее время я такого навидалась, что как-то язык не поворачивается язвить и смеяться по поводу ада…

– Но ты должна понимать: я ни за что тебя не оставлю даже в аду. А сейчас речь идет о твоей жизни. О жизни, Кора! Ты нужна мне! Очень! Без тебя я – неполон, Кора…

– А я – без тебя, Левушка. И я не хочу умирать здесь, на этой фабрике милосердия. Я вообще не хочу умирать. Думаю, мы должны попробовать…

– Ты о чем?

– О шестом пальце, конечно, о чем же еще! Я готова с ним расстаться, только не здесь…

– Под шестым пальцем ты подразумеваешь…

– Да, всё это! – горячо перебила она меня. – Я хочу, очень хочу превзойти смерть, Левушка. Превзойти неизбежное. Превзойти всё то жуткое, что во мне таится… прев-зой-ти… – Она откинулась на подушку. – Приходи завтра, пожалуйста! А сейчас… мне надо отдышаться…

Она натянула маску на нос и закрыла глаза.

Я поцеловал ее в переносье – по ее телу пробежала дрожь.

Мы много гуляем.

После завтрака переулком выходим к Соймоновскому проезду и от деревянной Преображенской закладной церкви поднимаемся к площади перед храмом Христа Спасителя, отсюда по Волхонке бредем неторопливо, взявшись за руки, погруженные в птичий гомон, шуршание шин по влажному асфальту, в утренние краски и запахи – чуть-чуть бензина, чуть-чуть кофе и выпечка из кофеен.

Не доходя до Ленивки, заходим в кафе – мне ристретто, Корице капучино – и устраиваемся на улице за узеньким столиком: никак не могу избавиться от привычки, требующей никотина к каждому глотку крепкого кофе.

Вдруг набегает дождь, и мы заполошно вскакиваем и возвращаемся под крышу кафе.

Наш путь ведет к Боровицкой площади, где мы сворачиваем налево, к Знаменке, и минуем Дом Пашкова.

Иногда мне жаль, что никто, кроме меня, не видит Корицу. На ней тонкое шелковое платье в мелкий цветочек, облегающее идеальную фигуру, и туфли на высоком тонком каблуке. Правая туфля чуть шире, чтобы шестой пальчик чувствовал себя вольготно.

Корица идет танцующей походкой, улыбается, обгоняет меня, оборачивается, протягивает мне руку, ветерок играет ее подолом, обнажая самые красивые в мире коленки, а когда мы проходим мимо зеркальной витрины, она на ходу небрежным движением поправляет прическу – каштановые волосы вьются, льются, блестят, вспыхивают на солнце, и сердце мое замирает от счастья…

Свежеумытая Москва пылает окнами, пахнет июньской зеленью, бензином, кофе, табаком…

Подземным переходом мы пересекаем Тверскую, и вдоль фасада Государственной думы направляемся к Большому театру, огибаем его – и выходим на Петровку.

– А вот здесь я нашла монетку! – Корица топает каблуком. – Или там?

Мы вспоминаем о Клодин, но радость не покидает нас.

Мы вспоминаем тот день, когда я тайно вынес Корицу из веронской больницы, усадил в машину, и мы помчались по шоссе на север, а потом остановились, спустились на берег Адидже, и Корица прошептала: «Здесь».

Было безлюдно и солнечно. Масличные рощи на другом берегу блестели, окутанные тонкой дымкой.

Я расстелил на траве покрывало, достал из машины бутерброды и вино – и спросил в десятый, наверное, раз: «Ты точно этого хочешь?».

Корица кивнула, в три движения разделась и легла на покрывало, жмурясь от солнца. Она тяжело дышала – жизнь уходила из нее. И именно в тот миг, когда она поднесла бокал к губам, я вдруг понял, что не стану трогать ее шестой пальчик, потому что гармония – это не баланс, потому что красота – это не геометрия, и на мгновение увидел Кору как бы новыми глазами – Кору прекрасную, Кору совершенную, – но тут она поперхнулась вином, уронила бокал, алая винная капля поползла по атласной груди, Кора вытянулась на покрывале, задрожала, умерла, и я видел, как тело ее потемнело, распалось, и мне была явлена праздничная жуть распада: золотые алчные черви, кипящие в багровом разверстом теле, и глазницы без глаз, и кости без плоти, и прах, который был тотчас подхвачен ветром и унесен вдаль, к блестящим масличным рощам, над которыми колебалось белесо-синее бескрайнее небо…

Мы помним всё, но радость не покидает нас.

Мы нашли друг друга не сразу.

Однажды я почувствовал ее руку в своей – это случилось в толпе на людной Петровке у того кафе, где Кора нашла золотую номисму. Я сжал ее теплые пальцы и двинулся вниз, боясь взглянуть на нее, и вот так, не глядя на нее, я привел ее в наш дом рядом с Ильей Пророком, и только тогда осмелился открыть глаза и посмотреть на нее – на Кору прекрасную, Кору совершенную, и сердце защемило, когда мой взгляд, скользнув вниз, уперся в ее шестой пальчик на правой ноге, и я, бездушная тварь, не плакавший с десяти лет, понял, что мне дано, и заплакал, а она коснулась рукой моего лица и прошептала: «Не плачь, мы снова вместе», или что-то вроде этого, не помню, – этого не помню…

Души у меня как не было, так и нет. Эту пустоту я ощущаю физически, и она не дает мне покоя. Она шевелится, как белое, пытаясь принять форму, но не находит ее, и я знаю, что никогда не найдет, но сами эти попытки оставляют надежду, которая, наверное, и заменяет душу. Иногда мне кажется, что эта пустота стремится принять форму Коры – не ее тела, конечно, но чего-то такого – je ne sai pas quoi[10], без чего жизнь не стоила бы ничего…

Мы поднимаемся по Петровке к монастырю, сворачиваем на Страстной бульвар и неспешно шагаем вверх, пересекаем Тверскую, спускаемся к Никитскому, который плавно переходит в Гоголевский, потом – в Обыденский переулок и возвращаемся домой.

Мы не забываем о Кромлехе, о великой битве, которая никогда не кончается, как и та, которую ведут так называемые обыкновенные люди. Они тоже сражаются с утра до вечера – и не только за теплый туалет, женщину и еду. Они сражаются за жизнь без трудностей и сложностей, за то, чтобы Христос не бередил душу, а Джоконда не бередила сердце, и мы будем последними, кто их за это осудит.

Наши дни наполнены теплом и покоем.

Почти каждый день мы занимаемся живописью.

Кора мечтает однажды написать копию Джоконды, но пока у нее неважно выходят даже кувшины и мячи. Однако у нас впереди много времени. Когда-нибудь у нее может получиться ее Джоконда. Какой она будет – пусть этот вопрос пока останется без ответа.

Ну а я пытаюсь упорядочить воспоминания о тех событиях, которые мы с ней пережили. Для человека вроде меня, выбравшего свободу, но отказавшегося воспользоваться всеми ее возможностями, – не худшее занятие, позволяющее сохранять равновесие между игрой ума и памятью сердца.

Мы всё помним, понимая, что наша жизнь – Кромлех, и чуткий слух ловит звуки великой битвы в шуме повседневности, но радости нас это знание не лишает.

Пройдет еще очень много времени, прежде чем нас настигнет безвестный и трепетный час кончины, настигнет в сражении или в покое, и мы уйдем, мы скроемся в сени смертной, но я верю, что и там Кора останется рядом со мной – нет, не среди званых и призванных, не среди праведников и ангелов, а где-то там, в мирной тени забвения, – там, слева от Бога…

Тринадцать, говорю я,тринадцать.

Всеобщая причинная связь. (лат.)

Движущая причина. (лат.)

Целевая причина, конечная причина; то, ради чего осуществляется движение. (лат.)

Причина самого себя. (лат.)

 А теперь смотрите, как я себя отменю / уничтожу. (англ.)

 Это не чересчур? (фр.)

 «Круг в доказательстве» (лат. – circulus in demonstrando) – логическая ошибка в доказательстве, заключающаяся в том, что истинность тезиса обосновывается с помощью аргумента, истинность которого обосновывается с помощью доказываемого тезиса. Данную ошибку называют также «порочным кругом».

 Сладкое безделье. (ит.)

 Прекрасное есть не что иное, как начало ужасного. (нем.)

 Я не знаю, что. (фр.)