Ускоренное развитие литературного процесса в Японии после ее открытия для стран Запада и реставрации Мэйдзи (1868–1869) определило одновременное существование самых различных литературных направлений. В начале 1910-х годов, казалось, еще главенствовали натурализм и «повесть о себе», а противопоставляющий себя натурализму психологический, реалистический роман переживал расцвет. При этом уже начало 1920-х годов отмечено в японских литературе и искусстве быстрым развитием различных модернистских направлений.

Для интеллигенции наступил период поисков и блужданий. Часть молодых писателей, разделяя идеи марксизма, стали создателями пролетарской литературы, другие нашли себя в проникавших с Запада модернистских течениях — неопсихологизме, формализме, сюрреализме и т. д. Последние, отрицая традиционную японскую литературу натурализма, которую они называли «монотонной», также противостояли усиливающемуся влиянию пролетарской литературы, утверждая идеи «свободы и независимости искусства», «уважения личности». Как и все модернисты, японские писатели придавали огромное значение поискам новых форм. Представители модернистского течения, делившиеся на неосенсуалистов (син-канкаку-ха) и группу «Новое искусство» (синко гэйдзюцу-ха), утверждали, что «тревоги времени» осознаются при помощи чувств, и старались найти способы выражения ощущаемого современным человечеством кризиса.

Хирано Кэн, рассматривавший группу «Новое искусство» в контексте литературы модернизма в Японии, пишет в своих статьях, что эта группа, «в отличие от неосенсуалистской школы, представляла собой довольно искусственное движение, основанное на странной комбинации двух элементов: 1) эротизма и влияния американизма (то есть модернистской считалась литература, которая изображала гедонистическую жизнь современной городской молодежи, проводящей все свое время на улицах в лучах неоновой рекламы, в кафе, на танцевальных площадках, в магазинах, кинотеатрах); 2) идеологической оппозиции марксизму в литературе, воплотившейся в создании оппозиционной литературной группы»[1].

Танидзаки Дзюнъитиро[2] (1886–1965), известный японский писатель и драматург, на протяжении творческого пути неоднократно менявший литературную ориентацию, в ранние годы был ярым противником натурализма и приверженцем модернизма, авангардизма, романтизма, а также увлекался западной философией. Будучи необычайно самобытным писателем и певцом «эстетики безобразного», он сделал попытку соединить в своем творчестве традиционные японские литературные вкусы с принципами эстетики западноевропейской декадентской литературы. Именно Танидзаки стал одним из первых японских писателей, в чьей прозе проявились декадентские тенденции.

Ранний этап творчества Танидзаки Дзюнъитиро характеризовался влиянием Э. По, Ш. Бодлера, О. Уайльда, что привело к формированию эстетических принципов писателя. Танидзаки писал чрезвычайно смело, пренебрегая общепринятыми взглядами, — его ранние произведения насыщены демонической энергией духа и плоти, таинственной силой роковой любви и подчеркнутым эротизмом. Он создал уникальные для японской литературы женские характеры: женщина в его произведениях представлена губительным существом, дьявольскую власть разрушительной красоты которого невозможно преодолеть; да мужчина обычно и не хочет ничего преодолевать и готов терпеть любые унижения, в итоге с наслаждением подчиняясь своей мучительнице.

Наиболее ярко это проявилось в романе «Любовь глупца» (1925), главная героиня которого, раскрепощенная и эмансипированная Наоми, вовлекает в разврат своего супруга. Этот роман считается лучшим произведением первого периода творчества Танидзаки. Увлечение модернизмом проявилось и в раннем его рассказе «Татуировка», в котором писатель воплотил необычный сюжет: герой повести, татуировщик по профессии, встречает свою мечту — прекрасную девушку, которую случайно видит на улице; его воображение поразила красота ее босой ступни. Спустя долгое время ему удалось снова ее встретить. Он заманил девушку к себе, опоил сонным зельем и нанес иглой на ее спину рисунок — лучшее произведение своего искусства, а именно гигантского паука, ибо красота этой женщины представлялась ему столь же жестокой и смертоносной, как паук, убивающий своих жертв.

После Второй мировой войны модернизм продолжал развиваться в новых условиях. Япония только что пережила разгул милитаризма, крушение устоев духовной жизни. Пессимизм, самоотчуждение и утрата идеалов, которые царили в обществе, отразились и в «литературе плоти», или «физиологической литературе» (никутай бунгаку), изображающей психические аномалии, темные стороны человеческой натуры. Таким образом, от модернизма был сделан шаг в сторону литературы декаданса; многие писатели-модернисты экспериментировали в новом направлении, их творчество стоит особняком. Послевоенный модернистский роман в Японии обрел философскую базу в учении экзистенциализма; после поражения Японии во Второй мировой войне творческая интеллигенция была погружена в ощущение тоски и потерянности. Идеи экзистенциализма заставили японских писателей уделить особое внимание художественному исследованию трагического мироощущения личности в обществе отчуждения и самоизоляции индивида, что нашло проявление в творчестве представителей «Неоразвлекательной группы» (Син-гэсаку-ха), возникшей в 1946 году.

Термин «гэсаку» («развлечение») принадлежал литературе эпохи Эдо (XVII–XIX вв.), носившей развлекательный характер, в которой ведущим приемом поэтики обозначилась ирония. Юмористические зарисовки, комические сценки, шуточные ситуации, эротические мотивы были свойственны этим «несерьезным» сочинениям. По аналогии с ними, благодаря формальному признаку — иронии, отличавшей и произведения авторов новой эпохи, — группа таких писателей получила название «Новое объединение развлекательной литературы», или «Неоразвлекательная группа». Только это уже была литература об отчаянии, нигилизме, разочаровании, катастрофической бессмысленности жизни, когда мир представляется хаосом, где царит безумие; автор же описывает хаос, используя приемы гротеска и иронии. Участниками этого литературного объединения являлись Дадзай Осаму, Сакагути Анго, Ода Сакуноскэ, Исикава Дзюн, в произведениях которых за внешним сарказмом и парадоксальностью изложения скрываются духовная опустошенность и безысходность. И хотя формально это объединение не являлось литературной школой, подобно модернистским школам неосенсуализма и «нового искусства», за ним закрепилось еще одно наименование — «Декадентская группа» (Бурай-ха).

Несмотря на то что японский модернизм и его как довоенные, так и послевоенные школы получили подробное специальное рассмотрение, а произведения наиболее ярких представителей были изданы на русском языке[3], переводы японской декадентской литературы русскому читателю знакомы в гораздо более ограниченном объеме. Одним из первых декадентов на русский язык был переведен Дадзай Осаму (настоящее имя Цусима Сюдзи, 1909–1948). Произведения Дадзая Осаму написаны от первого лица и в большинстве своем отражают мировоззрение и жизнь автора, что характерно для натуралистических «повестей о себе» (ватакуси сё: сэцу, или эго-беллетристика), и в его творчестве, несомненно, присутствует экзистенциальное начало. Но «повесть о себе» у Дадзая Осаму оказалась окрашенной в трагические тона, что явилось результатом присущей ему душевной раздвоенности. Его литературный герой (например, в повести «Исповедь „неполноценного“ человека») — одинокое заброшенное существо, лишенное человеческого облика и не способное сопротивляться жизненным невзгодам. В этой повести пессимизм автора доведен до предела: герой предается необузданному разгулу, становится алкоголиком, чурается людей, среди которых чувствует себя неизлечимо больным. Он живет в постоянном ожидании смерти, являющейся для него единственной реальностью. В повести «Заходящее солнце» Дадзай показывает закат одной аристократической семьи в первые послевоенные годы, выражая страх перед надвигающейся бурей и предупреждая, что революция враждебна красоте и человечности. Его произведения пронизаны настроением отчаяния и неприятием общественных идеалов. В творчестве Дадзая японская молодежь находила образ своей юности, загубленной войной.

Сам Дадзай Осаму все больше разочаровывался в действительности, в демократическом движении, в котором раньше видел свой идеал; не найдя утешения ни в любовных отношениях, ни в семье, ни даже в литературном признании, которое пришло к нему уже в 1933 году, он впал в депрессию и несколько раз пытался покончить с собой. После одной из неудачных попыток писатель долго лечился в больнице и там пристрастился к обезболивающему — наркотикам; уколы позволяли ему испытать небывалый прилив вдохновения.

Семья и дети все больше тяготили Дадзая Осаму, сковывали его творческую свободу; ряд последних произведений Дадзая посвящен разочарованию не только в человеческом обществе, но и в счастье, которое когда-то он мечтал обрести в собственной семье, потому что в детстве в семье родителей ощущал себя ненужным и нелюбимым младшим сыном. Известие о капитуляции Японии в 1945 году стало для него шоком. Он снял комнату у Ямадзаки Томиэ, овдовевшей в годы войны и работавшей в салоне красоты парикмахером-стилистом, — у них начались отношения. За три дня до своего тридцать девятого дня рождения Дадзай Осаму вместе с Ямадзаки Томиэ совершили двойное самоубийство.

Рассказ «Гудбай», последняя рукопись Дадзая, остался незаконченным; его обнаружили после смерти автора на его письменном столе вместе с письмом-завещанием, адресованным жене. В рассказе есть персонажи, прототипами которых являются люди, бывшие близкими писателю в последние годы его жизни: например, одна из любовниц главного героя работает в салоне красоты парикмахером и потеряла мужа во время войны, подобно последней возлюбленной самого Дадзая Осаму. Как и повесть «Исповедь „неполноценного“ человека», рассказ «Гудбай» был написан в самый тяжелый период депрессии писателя, перед самоубийством, которому также предшествовали обострившаяся болезнь легких, ощущение опустошенности и неотвратимого угасания, упадка. Главный герой рассказа посещает всех своих любовниц и, прощаясь с ними, освобождает от отношений с собой; для пущей убедительности он нанимает хоть и вульгарную, грубую, но необыкновенно красивую женщину, которую представляет им своей супругой. Так сам писатель, перегорев, символически прощался со своими былыми увлечениями, с надеждами, со страстью к жизни и готовился к расставанию со всем, что когда-то любил, но что теперь лишь тяготило его.

Ода Сакуноскэ (1913–1947) неверие в человека и общество выразил в художественных произведениях «Условия времени» и «Госпожа Суббота», а также в литературно-критических статьях «Проблемы второстепенной литературы» и «Литература вероятности». Он показал процветание зла и порока, крах нравственных начал, нездоровую психику людей послевоенного времени, которыми руководит случай. Именно вероятность случайного стала ведущей концепцией его творчества, в котором писатель раскрывает «господство плоти». Прославившийся как эго-беллетрист, Ода решительно критиковал консервативный жанр «повести о себе»; он пытался найти новые пути создания романа, прибегая к синтезу художественного вымысла, от которого отказались авторы «повести о себе», и жизненного опыта.

Как и Дадзай Осаму и Ода Сакуноскэ, Сакагути Анго (настоящее имя — Сакагути Хэйго, 1906–1955) происходил из богатой аристократической семьи. В своих произведениях он поднимал актуальные проблемы современности, демонстрируя конфронтацию с обществом и государством. Будучи двенадцатым ребенком в семье влиятельного политика, Сакагути изучал в университете индийскую философию и хотел стать буддийским священником, чему помешал возросший интерес к литературе. Сакагути увлекся творчеством Акутагавы Рюноскэ, М. Пруста, П. Мериме, Стендаля и Ф. М. Достоевского. Ранние произведения Сакагути отличались комической направленностью и относились критиками к фарсу. Также писатель оставил ряд заметок о японской культуре, в которых задается вопросом: что представляет собой национальная идентификация японцев? Он показывает современного японца далеким от традиций национальной культуры с ее утонченными церемониями и ритуалами, и изображает человека, отягощенного страстями и пороками. Сакагути настаивает на том, что японская культура не монумент, которому нужно поклоняться, не эзотерический феномен, придающий Японии загадочность в глазах европейцев. Она жива, поскольку ее создают люди в каждом новом поколении. Ее носителем является индивид — его внутренний мир и представляет подлинную культурную ценность[4]. Нигилистическое отношение Сакагути к концепции японского национального духа выразилось в рассказе «Жемчуг». Его персонажи являются участниками атаки на Перл-Харбор. Это спецотряд смертников небольшой субмарины, которые стремятся укрепить свое мужество перед лицом неотвратимой гибели. Автор саркастически противопоставляет героизму воинов свой беспутный образ жизни: в то время как герои готовились к сражению, он пьянствовал с друзьями.

Герой знаменитого рассказа Сакагути Анго «Идиотка» — молодой человек, который в годы войны завязывает отношения с психически больной женщиной. Вместе с ней он скрывается от бомбардировок и находит утешение в плотской любви. Воплощенные в этом рассказе идеи писатель изложил в статье «О нравственном падении», ставшей его послевоенным манифестом. «Человек легко падает, — пишет он. — Падают и герои, и святые. Удержать их от этого нельзя. Удерживая, не спасешь. Человек живет, человек падает. Падение — самый короткий и простой путь помочь другому… Только пройдя весь путь падения, ты сможешь открыть самого себя и тем самым помочь себе и другим»[5]. Сакагути бросает вызов шовинистической идеологии военных лет, призывавшей подавлять плотское начало в человеке и возвеличивать дух. Он выступает с резкой критикой существующих порядков, принципов политики, устоев государства, направленных на отрицание естественных желаний личности; прибегая к апологии сексуальной сферы, писатель направляет свои усилия на разрушение фальшивых деклараций и выступает против лозунгов военщины. Нравственное падение рассматривается как необходимое условие обновления жизни нации; взгляд Сакагути на жизнь после падения оптимистичен. Подобная позиция обусловила широкое распространение «литературы плоти», или «физиологической литературы» (никутай бунгаку).

Последующие рассказы Сакагути Анго — «Женское тело», «Иду заниматься любовью» и другие — можно назвать эротическими. Значительным произведением стал его рассказ «Под сенью цветущей сакуры», опубликованный в первом номере журнала «Плоть» в 1947 году. Он представляет собой гротескную пародию на традиционные японские легенды. В этом произведении писатель сумел показать глубину традиционных образов и символов, дав новое направление литературному искусству, в котором через мифологическое начало метафорически проступает правда о человеческом падении. Подобно модернисту и первому декаденту Танидзаки Дзюнъитиро, в рассказе «Под сенью цветущей сакуры» Сакагути Анго показывает темную, порочную сторону женской натуры и безвольность мужчины, в данном случае разбойника, готового подчиниться власти демонической женщины, еще более развращенной и порочной, чем он сам.

«Раскрепощение плоти» Сакагути демонстрирует в романе «Убийства с перерывами», в котором он заявляет о себе как мастер детективного жанра, переключаясь на криминальную историю, сдобренную сексом и садизмом. Последним сочинением писателя было «Завещание сумасшедшего», в котором он, предчувствуя кончину, провел анализ своего психического состояния, граничащего с безумием, в последние несколько лет жизни.

Известный японовед Дональд Кин отмечает, что творчество Сакагути Анго было заново открыто и переосмыслено в начале 1970-х годов, когда новое поколение Японии, расставшись с иллюзиями 1960-х, оценило критическое отношение писателя к действительности[6].

В данном издании собраны переводы на русский язык прозы представителей группы «Бурай-ха» — Дадзая Осаму, Сакагути Анго и Оды Сакуноскэ.

Приехав по работе в Канда, Ядзима по обыкновению заглянул в букинистический магазин. Там ему на глаза и попалась книга Акиры Ооты «Исследования общественной структуры Древней Японии», которую он тут же взял полистать.

Когда-то у него был экземпляр этой книги, но во время войны, пока Ядзима служил на фронте, вся его личная библиотека сгорела дотла при бомбардировке. Поддавшись ностальгии от новой встречи с потерянным изданием, он не мог не взять его в руки, однако настроения покупать книгу не было: что с того, что он купит теперь одну-две книги то тут, то там… Однако и оставлять томик в магазине не хотелось.

Открыв книгу, Ядзима заметил на титульном листе печать: «Личная библиотека Камио». Он знал ее.

Несомненно, это была книга его старого друга, погибшего на войне, — дом Камио тоже сгорел во время бомбежек, а его вдова вернулась к родителям в Сэндай.

Предавшись воспоминаниям, Ядзима купил книгу. А когда, вернувшись на работу, вновь открыл ее, обнаружил заложенный между страниц знакомый фирменный бланк — «Издательство Гему». И Ядзима, и Камио до отправки на фронт работали там. На бланке были столбцы цифр:

Когда начинает цвести сакура, люди приносят алкоголь, едят данго[10], сидя под цветущими деревьями, и, опьяненные роскошью и великолепием цветов вишни, наслаждаются жизнью, вот только все это ложь. А ложь это потому, что люди, собравшись под цветущей сакурой, напиваются — их мучают отрыжка и рвота, а потом они затевают ссоры. В этом нет ничего особо удивительного еще со времен эпохи Эдо, однако в той же древности никто бы и не подумал о том, что отвратителен именно сам пейзаж и вид того, что находится под цветами сакуры. Если говорить о днях нынешних и о том, что видим под кронами цветущей вишни, то мы обычно акцентируем свое внимание на атмосфере шума и гама, который рождается из-за перепалок напившихся людей, однако абсолютно ужасен и вид самого места, даже если не учитывать присутствие людей. А ужасно само изображение того, что находится под кронами сакуры: если исключить фигуры, то даже в театре Но[11] есть такие сцены, где это обыгрывается — там мы можем увидеть матерей, чьих любимых детей украли, и эти несчастные, пытаясь их найти, возвращаются под сень японской вишни в полном цвету, сходя с ума; этих женщин преследуют галлюцинации — образ их чад, зарытых в опавшие цветочные лепестки. В конце концов эти женщины умирают от настигшего их безумия, погребенные под пологом из лепестков вишни.

Раньше, в древности, была дорога, ведущая через горный перевал Судзукатогэ, где путникам приходилось идти под сенью японской вишни. Все шло хорошо, пока не было цветов, однако с началом сезона цветения сакуры настроение всех путников, которые шли среди рощ сакуры, менялось. Они старались как можно быстрее покинуть эти места, и ноги сами несли их как можно скорее к лесу, где стояли зеленые деревья или хотя бы мертвые засохшие стволы. И если человек шел один, то все было, в общем-то, неплохо, потому что достаточно сломя голову убежать из-под крон сакуры, а затем можно с облегчением перевести дух, оказавшись среди нормальных деревьев, однако последствия для путешествующих парой путников были куда страшнее. Потому что резвость ног отличается у разных людей — кто-то неизбежно начинает отставать, и его товарищу приходится в панике бросать его, невзирая на безумные крики отчаяния, раздающиеся за спиной. Именно поэтому путники, до той поры бывшие в согласии и дружбе, переставали доверять друг другу, и их отношения портились, стоило им пройти по пути через перевал Судзукатогэ под сенью цветущей сакуры. Из-за этого путешественники специально стали выбирать другие обходные горные тропы, чтобы их путь не пролегал под этими деревьями, и через какое-то время рощи сакуры оставили этот некогда оживленный тракт один на один с безлюдной тишиной гор.

Через несколько лет после того, как тракт опустел, неподалеку от него в горах поселился разбойник. Это был жестокий и страшный мужчина, который мог выйти на большую дорогу и без всякой жалости раздеть догола человека и оставить его погибать в горах. Но даже такой человек, оказавшись под кронами сакуры, начал испытывать ужас и меняться. Почему-то он стал чувствовать страх и неприязнь к этим цветам, о чем в сердцах мог порой обмолвиться. Хоть под деревьями сакуры и не бывало движения воздуха, но всегда возникало такое ощущение, будто завывает рокочущий штормовой ветер. Однако этот ветер на самом деле был бесшумным. Слыша звук собственных шагов, путник чувствовал, как этот странный тихий, прохладный и недвижный ветер обволакивает его, и ему начинало казаться, что душа постепенно распадается, подобно сухим лепесткам, опадающим на землю с тихим шелестом. Поэтому становилось уже невозможно терпеть и хотелось бежать прочь, зажмурившись. Но бежать так было тяжело, ведь начинаешь врезаться в стволы деревьев, поэтому вновь открываешь глаза и паника моментально возвращается. Однако горный разбойник, как человек рассудительный и хладнокровный, не ведал подобных душевных терзаний и сожалений, и решил, что все это просто странно. «Можно отложить и до следующего года, — думал он. — Сейчас нет настроения размышлять об этом. Потом, уже в следующем году, как снова зацветет сакура, подумаю над этим», — решал он. И так было каждый год, пока не прошло с десяток с лишним лет, и в этом году он снова решил, что отложит раздумья о странностях сакуры до поры до времени. И нынешний год закончился так же, как и предыдущие.

Пока он над всем этим размышлял, его жертвой стала сначала одна благородная дама, а потом еще семь. Восьмую благородную даму он похитил на большой дороге, забрав также и вещи ее мужа, а его самого убил. Когда разбойник убивал мужа благородной дамы, ему в голову пришла мысль, что все это как-то странно. Обычно убийства не приносили ему никакого удовольствия, но в этот раз было по-другому. Мужчина не очень понимал, откуда взялось это необычное ощущение, но он не привык в чем-то себе отказывать, поэтому решил глубоко над этим не задумываться.

Поначалу разбойник не хотел убивать мужчину, а собирался, как обычно, снять с него все ценное и отпустить, но благородная дама была настолько прекрасна, что неожиданно он решил избавиться от ее мужа. Не только для него самого это стало неожиданностью, но и для женщины. Когда разбойник обернулся, она уставилась на него отсутствующим взглядом, оцепенев от страха. Когда он сказал, что с сегодняшнего дня она становится его женщиной, она лишь кивнула в знак согласия. Он подал ей руку и поднял с земли, однако оказалось, что она не в состоянии идти сама, и он приказал ей забраться ему на закорки. В начале пути разбойник нес женщину на спине легко, но когда они вышли на крутой склон, приказал ей слезть и идти самой, потому что нести ее стало опасно. Однако женщина лишь вцепилась в него покрепче, сказав, что ей не хочется слезать:

— Подумай сам: если эта крутая тропа доставляет сложности такому испытанному и опытному жителю гор, как ты, то как, по-твоему, удастся пройти по ней мне?

— Ну да, ну да, хорошо, — ответил разбойник, который пребывал в хорошем расположении духа, хотя было тяжело и он устал. — Но ты все-таки разок да слезь. Я сильный, мне не тяжело и отдых не нужен. А вот глаз на затылке у меня нет, так что слезь-ка с меня разок и дай посмотреть на твое красивенькое личико. Я же тебя с самого начала тащу на закорках, ничего тут не поделаешь, но я уже как-то умаялся.

— Нет-нет, — сказала женщина и покрепче вцепилась в его шею, — я впервые нахожусь в таком страшном месте и не могу успокоиться. Лучше поспеши скорее к своему дому и не останавливайся по дороге. А если обидишься и откажешься, то не стану я тебе женой. Если будешь заставлять меня мучиться в таком страшном месте, то я лучше откушу себе язык и умру.

— Ладно, ладно. Понятно. Так уж и быть, прислушаюсь к твоей просьбе, — ответил он ей.

Разбойник чувствовал себя необычайно счастливым и возбужденным, думая о том, как в будущем будет развлекаться с этой благородной дамой. Он хвастливо расправил плечи и повернулся раз вокруг себя, показывая женщине расположенные вокруг горы.

— Все горы, что только есть вокруг, — все мои, — сказал он, однако на женщину это не произвело сильного впечатления. Тогда он с неожиданной досадой продолжил:

— Ну хорошо. Все горы, что ты видишь, все деревья, все долины до самых облаков — они все мои.

— Поторопись уже. Мне совсем не хочется находиться тут, под всеми этими скалами и кручами.

— Ладно, ладно. Скоро уже придем ко мне домой и устроим пир горой.

— А ты не можешь поторопиться? Беги!

— Знаешь, здесь очень крутой склон, я бы и один не смог бежать по такой сложной местности.

— А ты ведь не был похож на труса. Что же я такое сотворила, какой бесполезной женщиной я стала? Э-эх, на кого мне положиться в этой жизни?

— Да что ты за дура! Смотри, какая тут крутая тропа.

— Боже, как же уныло и скучно. А ты уже устал.

— Да что за нелепица, по такой тропе даже олень не пробежит.

— Ой, кажется, ты запыхался, да и лицо какое-то зеленое, что ли.

— Ну, поначалу всегда тяжело, за что ни возьмись. Сейчас я соберусь и так быстро побегу, что у тебя дух захватит!

Однако разбойник вымотался под конец так, что, казалось, его тело просто развалится на кусочки от усталости. К тому времени, как они добрались до его жилища, у него потемнело в глазах, в ушах звенело и не было никаких сил, чтобы просто издать хоть какой-либо звук осипшим голосом. Из дома вышли семь украденных ранее женщин, чтобы встретить прибывших. Разбойник, как мог, расслабил затвердевшее, словно камень, тело и спустил женщину со спины.

Семь женщин были поражены красотой не виданной ими ранее дамы, а та в свою очередь с удивлением заметила, насколько эти женщины грязные и неопрятные. Среди них было несколько тех, которые раньше наверняка считались красавицами, но сейчас от их былой прелести не осталось и следа. Женщина в ужасе отпрянула от спины разбойника.

— Кто эти женщины?

— Это просто мои бывшие подруги, — в затруднении ответил мужчина. И хотя он, быстро оценив ситуацию, сразу добавил в свой ответ слово «бывшие», что в некотором роде было ему оправданием, но, так или иначе, такой ответ не удовлетворил женщину.

— Хм, это что, твои жены?

— Это только потому, что я не знал ранее таких красивых женщин, как ты.

— Убей эту женщину! — выкрикнула она, указав пальцем на самую прекрасную из несчастных.

— Слушай, может, мы не будем никого убивать, а они станут твоими служанками?

— Ты погубил моего мужа, а теперь не можешь избавиться от одной из своих жен, так? И несмотря на это, ты все равно хочешь, чтобы я стала твоей супругой?!

Сквозь плотно сжатые губы мужчина издал тяжелый стон. Разбойник одним махом убил ту женщину, на которую указала пальцем его новая пленница. Однако она не дала ему и секунды, чтобы перевести дух.

— Вот эту! Теперь вот эту, вот эту!

Мгновение он стоял в нерешительности, но потом без всяких церемоний разрубил шею следующей женщине. Упавшая с плеч голова еще не перестала подпрыгивать, катясь по земле, как вновь мелодичным колокольчиком прозвенел мягкий и чистый голос женщины, которая указала пальцем на новую жертву.

— Следующая она.

Та, на которую она указала, закрыла лицо обеими руками и издала истошный вопль отчаяния, разбойник занес меч над ее головой, а затем стремительно опустил его вниз. Оставшиеся женщины, не сговариваясь, одновременно встали и бросились наутек в четыре разные стороны врассыпную.

— Не дай никому уйти! Одна спряталась в зарослях! Еще одна рванула туда!

Мужчина в бешенстве ринулся в сторону горного леса, подняв над головой окровавленный меч. Только одна женщина не успела убежать, она сжалась от страха и не двигалась. Она была самой уродливой из всех, настоящая калека. Мужчина же настиг в лесу всех беглянок, не пощадив ни одной из них. Вернувшись, он небрежно замахнулся мечом на оставшуюся у дома женщину.

— Довольно! Эту можно оставить. Она станет моей прислугой.

— Давай я ее прикончу, пока есть возможность.

— Ты дурак? Я же сказала: не трогать ее!

— Хм, понятно. Твоя правда.

Мужчина отбросил окровавленный меч и рухнул на землю. Неожиданно на него накатила усталость, в глазах потемнело и навалилась такая тяжесть, как будто он врос в землю, на которой сидит. Тут он заметил, что вокруг повисла странная тишина. Его охватило будоражащее чувство страха, и когда он в беспокойстве оглянулся назад, то увидел, что женщина неподвижно стоит на месте с мрачным выражением лица. У него было такое чувство, что он оказался в ночном кошмаре. Потом его загипнотизировала красота этой женщины, которая притягивала и его взор, и саму душу. Тем не менее он пребывал в беспокойстве. Каком-то необъяснимом беспокойстве. Откуда оно взялось и чем было вызвано — этого он и сам понять не мог. Но его душа оказалась под властью необыкновенной красоты женщины, поэтому беспокойство, волнами накатывавшее на него, начало постепенно отступать.

Однако он подумал, что это чувство что-то сильно ему напоминало. Где-то когда-то нечто похожее он уже испытывал. Ах, ну да, конечно… Как только он осознал, что же это, он сильно удивился.

Рощи сакуры в период самого пышного цветения. Ощущения, которые испытываешь, когда проходишь под ними в этот момент, — вот на что похоже его чувство. Хотя чем именно похоже, не совсем понятно. И тем не менее что-то определенно роднило эти ощущения. Но так как это была лишь догадка, разбойник особо не беспокоился. Таким уж он был человеком.

Долгая зима в горах подходила к концу. Конечно, на верхушках гор и кое-где в долинах еще лежал снег, но уже появились первые предвестники наступающей весны и сезона цветов.

Женщина оказалась крайне капризной. Чем бы ее ни угощали и ни одаривали от чистого сердца, она все равно оставалась недовольной. Разбойник отправлялся в горы на охоту за птицей и оленем. И кабанину, и медвежатину к столу тоже доставлял. Хромая служанка же добывала коренья трав и побеги деревьев, весь день проводя в лесу. Однако женщина не выказывала никакого удовлетворения.

— Ты собираешься каждый день кормить меня этим?

— Но ведь это же отменное угощение. Раньше ты ела такую еду, дай бог, раз в десять дней.

— Для такого горного бродяги, как ты, эта еда, возможно, и сойдет, а мне кусок в горло не лезет. В подобной глуши ужасно длинные тоскливые ночи, когда только и слышно совиное уханье. Одной едой, пусть она и не уступает столичной, ты не отделаешься. Столичная жизнь, какова она?.. Как я, отрезанная от этой жизни, страдаю — ты даже себе и представить не можешь. Ты отнял у меня ту жизнь, а взамен дал еды да совиное уханье и воронье карканье по ночам. И даже не считаешь это чем-то постыдным или ужасным.

Но мужчина действительно не мог понять обоснованность подобных упреков. Просто потому, что он не знал, что из себя представляет эта самая столичная жизнь. Даже не мог предположить. Ему не приходило в голову, что той жизни, что он ведет, тому счастью, что испытывает, может не хватать чего-то еще. Его ставили в тупик постоянные недовольство и сетования женщины, и он продолжал мучиться из-за ее раздражительности, так как не понимал, как можно разрешить эту ситуацию.

Он не мог припомнить, скольких столичных путешественников уже убил, но все они были богачами и имели при себе роскошные драгоценности, поэтому он и выбирал их в качестве жертв, а если при себе у путников не имелось ничего стоящего, то это были какие-то крестьяне или просто нищие провинциалы. То есть все знания разбойника о столице ограничивались тем, что там живут люди при достатке, владеющие множеством дорогих и роскошных вещей. И ему вполне хватало этих знаний и такого понимания порядка вещей. Ему даже не нужно было утруждать себя мыслями о том, в какой стороне света находится столица.

Женщина очень ценила и берегла свои гребни, шпильки и украшения для волос кандзаси, румяна и помаду. Стоило ему лишь едва заметно запачкать одежды своими грязными или измазанными кровью горных зверей руками, как она немедля начинала отчитывать его за это. И правда, одежда для нее была жизненно важна, и она отдавала все силы, чтобы ее беречь, поэтому заставляла разбойника быть аккуратным со всеми вещами в их владении и наказывала ему содержать дом в порядке и регулярно ремонтировать, если появлялась необходимость. Одного комплекта одежды вроде косодэ[12] и шнурка хосохимо, чтобы подпоясаться, было недостаточно. Требовалось бессчетное количество такой одежды и шнурков, многие из которых потом шли на выброс, если случалось завязать их в слишком причудливой манере. Также нужно было множество украшений, подходящих друг к другу, чтобы создать всего один эффектный и завершенный образ. Мужчина взирал на все это с большим удивлением, а потом издавал благоговейный вздох восхищения. Он был уже согласен на все, полностью отдался этим, как ему казалось, магии и колдовству, когда для создания одного красивого образа использовались какие-то отдельные фрагменты и вещички, которые сами по себе не имели никакой ценности, но, соединенные вместе, рождали красоту. Потом их можно было использовать вновь по отдельности, поэтому он соглашался помогать дополнять эту красоту.

Мужчина рубил горные деревья, а потом по приказу женщины изготавливал из них всевозможные вещицы. Сначала сами вещицы, а потом другие детали, которые использовались для них. При этом, пока он их делал, не особенно понимал, что именно мастерит. Например, кодза — маленький раскладной стульчик. В ясную погоду женщина выносила его на улицу, садилась на него и, смежив веки, коротала время в тени деревьев. Дома она делала то же самое — садилась в кресло-корзинку с подлокотниками и погружалась глубоко в свои мысли, что мужчине казалось крайне загадочным, чарующим и одновременно до невозможности соблазнительным. Для него это было сродни настоящему колдовству, которое взаправду творилось на его глазах и которому он сам оказывался причастен, и он испытывал небывалое чувство благоговения и восхищения к результатам этой волшбы.

Хромая служанка каждое утро приводила в порядок и расчесывала длинные черные волосы женщины. Для этого мужчина ходил к особенно далекому горному потоку за чистейшей водой и потом хранил в памяти эти моменты тяжелого труда, которому он придавал большое значение. Ему страстно хотелось самому стать частью этой колдовской силы. Как-то раз он даже хотел своими руками расчесать черные волосы женщины, но она его отчитала и сбросила его грубые руки, сочтя их неподходящими. Он же, как ребенок, в смущении отдернул их и подумал, что это подобно стремлению к несбыточной мечте — не иметь возможности приобщиться к рождению образа такой красоты, когда наводят лоск на волосы, потом заплетают их, умывают лицо и так далее.

— Эка невидаль… — промолвил он, вертя в руках узорчатый гребень и украшенную шпильку. Еще недавно он не видел в этих вещицах никакого смысла и ценности, а теперь полностью принял суть гармонии и связи между вещами, понял смысл украшений. Постиг он и колдовство. Колдовство — это душа вещей. Внутри каждой вещи заключена душа.

— А ну не тереби их! Вот зачем как будто специально каждый день лезешь своими руками…

— Потому что это удивительно…

— Что удивительно?

— Да так ведь и не скажешь что, — смутился мужчина. Для него это было удивительно, но понять, чему именно он поражался, до конца не мог.

А еще в сердце мужчины поселился страх перед столицей. Нет, этот страх был не сродни боязни чего-то, а скорее беспокойством или стыдом за то, что он чего-то не понимал. Страх больше походил на чувство позора, что испытывает мудрец, когда ему задают вопрос, на который у него нет ответа. Когда женщина произносила слово «столица», его сердце замирало. Однако, поскольку он никогда ничего не боялся, его душе в принципе не было знакомо чувство страха и стыда. Поэтому в конечном итоге он стал испытывать к столице одну лишь неприязнь.

Не счесть, сколько сотен, сколько тысяч путников из столицы он ограбил, и никогда не встречал достойного сопротивления, поэтому жаловаться ему было не на что. Как он ни старался, не мог припомнить, чтобы кто-то был способен перехитрить его или ранить. И когда он думал об этом, испытывал гордость и удовлетворение. Он противопоставлял красоте женщины свою силу. Полностью осознавая, какой силой обладает, он также понимал, что является достаточно безрассудным, если не сказать бесшабашным, человеком. Однако даже эту горячность он не считал по-настоящему серьезным недостатком, которого стоит чураться. В целом можно сказать, что он был достаточно самонадеянным.

— Противники-то в столице есть достойные?

— Там есть самураи, вооруженные луками.

— Пф-ф. Я из лука могу подбить воробья на другом конце долины. В столице, наверное, нет таких твердокожих людей, которых нельзя было бы разрубить мечом…

— Там есть самураи в доспехах.

— Разрубит ли меч доспехи?

— Нет.

— Я могу завалить и кабана, и медведя!

— Да, ты действительно очень сильный, поэтому отправляйся со мной в столицу. С твоими возможностями я украшу собой и своими вещами столичный мир, и если у нас получится хорошенько развлечься, как я планирую, то, значит, ты правда могучий мужчина.

— Даже не сомневайся.

Мужчина решил отправиться в столицу. Он рассчитывал помочь женщине не более чем за три дня собрать все ее вещи для переезда: украшения, шпильки, румяна, одежды, зеркала и прочее. Ничто его не тревожило, но одна вещь все-таки вызывала беспокойство, хотя она не имела отношения к столице и грядущей поездке.

Рощи сакуры.

Через два-три дня они должны полностью расцвести. Но в этом году он был полон решимости. Во время самого пышного цветения он собирался провести время в тени деревьев, сидя неподвижно и никуда не уходя. Каждый день он тайком ходил в рощи сакуры, чтобы проверить, насколько уже набухли почки на деревьях. Он сказал женщине, которая торопилась с отправлением, что они выйдут в путь через три дня.

— Наверное, ты устал от приготовлений… — сказала женщина, пожав плечами. — Не дразни меня. Я уже слышу зов столицы.

— Просто я дал обещание.

— Ты? Кому ты мог дать обещание в этой горной глуши?

— Никому, но это не значит, что обещания нет.

— Как интересно. Ты говоришь, что никому его не давал, но все равно должен сдержать?

Мужчина больше не мог врать.

— Сакура цветет.

— То есть ты дал обещание сакуре?

— Из-за того что сакура цветет, мы можем отправиться только тогда, когда я прослежу за ней.

— Что это все значит?

— Дело в том, что нам придется идти под сенью цветущей сакуры.

— И почему мы должны ждать, пока ты будешь смотреть на нее?

— Потому что она цветет.

— Цветет, и что дальше?

— В рощах сакуры очень холодно из-за ветра.

— В рощах дует ветер?..

— Ну да…

— Под деревьями?

Мужчина почувствовал себя будто в ловушке и понял, что окончательно запутался.

— Я хочу пойти с тобой.

— Нельзя, — решительно ответил он. — В это время там можно находиться только одному.

Женщина горько усмехнулась. Мужчина впервые видел, как кто-то так усмехается. До этого момента он не знал, что бывают такие ядовитые и злобные улыбки. Причем он не мыслил об этом именно так: что усмешка была «ядовитой» или «злобной». Для него она была скорее как меч, который может разрубить его, а может и не разрубить. Именно такое сравнение, казалось, впечаталось ему в голову. Словно лезвие меча разрубало его голову на куски каждый раз, когда он вспоминал эту насмешку. И мужчина понял, что это не тот меч, с которым он сможет справиться.

Наступил третий день. Он тайком ушел из дома. Сакура была в полном цвету. Когда он сделал первый шаг, он вспомнил усмешку женщины. С небывалой до настоящей поры остротой она буквально разрывала ему голову. Только от одних этих мыслей он уже пребывал в смятении. Под деревьями на него неожиданно как будто со всех сторон накатились волны холода, которые пронизывали насквозь его тело, а внезапный ветер, как ураган, дующий отовсюду, заставлял его дрожать. Он закричал. Помчался прочь Сколько бежал, он и сам не знал. Он плакал, молился метался, он просто спасался бегством. А потом, когда понял, что покинул рощи сакуры, почувствовал себя так, будто пробудился ото сна. Только это был не сон: по его телу растекалась боль, и он никак не мог перевести дыхание.

Мужчина, женщина и хромая служанка начали жить в столице. Каждую ночь мужчина по указанию женщины пробирался в чужие дома и выносил оттуда одежды, драгоценные камни, украшения, но только этого ей было недостаточно. То, что она действительно хотела получить, — это головы людей, которые жили в этих домах.

Мужчина собрал несколько десятков голов из разных усадеб. Они были выложены по периметру комнаты в отдельных ящиках, некоторые были подвешены на веревке. Мужчина считал, что голов слишком много, и он начал путаться, какая кому принадлежала, а вот женщина, напротив, точно помнила каждую из них. Она узнавала их, даже когда выпадали волосы, сгнившая плоть отваливалась и проступали белые кости. Если мужчина или служанка самовольно переставляли одну из голов, женщина приходила в ярость. Она строго поясняла, из какой семьи был человек, где жил и где голова должна лежать.

Каждый день женщина играла с головами. Голова в сопровождении вассала выходит на прогулку. Голова из одной семьи приходит в гости к семье другой головы. Головы любят друг друга. Женская голова бросает мужскую, или мужская голова отвергает женскую, а та плачет.

Голова благородной девушки оказывается обманутой головой императорского советника, которая прокрадывается в безлунную ночь в ее покои, притворяясь головой возлюбленного, и вступает с головой девушки в интимную связь. Однако после этого голова девушки замечает подмену, но вместо того чтобы возненавидеть голову императорского советника, плачет над своей печальной участью и решает постричься в монахини. Затем голова советника прокрадывается в женский монастырь и бесчестит голову девушки, из-за чего она решает покончить жизнь самоубийством, но после увещеваний, нашептанных головой советника, сбегает из монастыря в родную деревню головы советника, где становится его пленницей и начинает отращивать волосы. Что голова девушки, что голова советника уже не имеют волос, сгнившую плоть местами сожрали опарыши, оголив кости черепа. Две головы устраивают пьяную вечеринку и предаются любви, зубы с сухим клацаньем сцепляются, изображая поцелуй, сгнившая плоть с чмоканьем прилипает, носы вваливаются, а глазные яблоки выпадают из орбит.

Каждый раз, когда головы сталкиваются друг с другом, они деформируются и ломаются, отчего женщина в приступе истинного наслаждения заливается громким серебристым смехом.

— Ты только глянь, какие вкусные щечки, ну, съешь их! И ее горло тоже можно съесть. Откуси кусочек от глаза. Или давай высосем их, как желток. Да, вот так, можно полизать. Какая вкуснятина. Смотри-ка, чтобы ничего не осталось! Ешь все! — сотрясалась женщина от смеха. Громкого переливчатого смеха, который похож на звон тонкого фарфора при легком ударе.

Была и голова буддийского монаха. Женщина ее ненавидела. В играх этой голове всегда доставалась самая незавидная роль: ее ненавидели, убивали, приговаривали к казни. Когда голову монаха увольняли, то у нее сначала «отрастали» волосы, а потом они сгнивали и осыпались, оголяя белый череп. После чего женщина отдавала приказ принести ей голову другого монаха. Новая голова еще сохраняла на себе отпечаток молодости и красоты юных лет. Радуясь, женщина клала голову на полку, двигала ее челюстями, щипала пару раз, но вскоре и та ей наскучивала.

— Хочу более толстую и уродливую голову! — приказала женщина. Мужчине пришлось постараться, и в конце концов он притащил связку из пяти голов. Одна из них принадлежала старому хромому монаху с толстыми щеками, жирными бровями и с как будто прилепленным к лицу несуразным носом. Была голова монаха с торчащими, как у лошади, ушами, а еще одна — с крайне покорным выражением лица. Однако женщине по душе пришлась лишь одна из всех. Это была голова монаха лет пятидесяти, напоминавшего долговязого демона из крестьянских баек, — крайне уродливого мужчины с опущенными уголками глаз, отвисшими щеками, с языком настолько толстым, что под его тяжестью открывался рот. В общем, это была очень некрасивая и неаккуратная голова. Женщина надавила на опущенные уголки глаз кончиками пальцев обеих рук, подняла их и покрутила, потом вставила в ноздри две палочки, выгнула уголки в обратную сторону и сдвинула их. Затем прижала голову к себе так, чтобы язык вывалился в ложбинку груди, и сделала вид, что монах ее лижет, после чего разразилась громким смехом. Но и эта голова ей быстро надоела.

Еще была голова красивой девушки. Умиротворенная, светлая голова благородного происхождения. Это детское, в общем-то, лицо каким-то странным образом казалось взрослым, и если хорошенько приглядеться к закрытым векам, на нем виднелись одновременно грустные, веселые и не по годам взрослые мысли. На этом лице была запечатлена какая-то печать жизненной тоски рано повзрослевшего человека. Женщина нянчилась с этой головой, как если бы это была ее собственная дочь. Расчесывала ее длинные черные волосы, наносила на лицо косметику. Заботилась о ней и так и эдак, и ее лицо озарялось добротой, будто вобрав в себя все цветочные ароматы.

Для головы этой благородной девушки потребовалась подходящая голова одного молодого благородного юноши. О ней женщина тоже заботилась, и ухаживала за ней с помощью косметики, и обе эти головы использовала для игр в безумную всепоглощающую любовь. Они злились друг на друга, ненавидели, спорили, обманывали, грустили, а когда их чувства вспыхивали с новой силой, огонь любви одного передавался другому, и тогда, казалось, от этого бушующего пламени может сгореть дотла все, к чему оно прикасалось. Но им помешали грязные головы злобного самурая, похотливого мещанина и падшего монаха, которые до смерти избили голову благородного юноши, а потом со всех сторон накинулись на голову девушки. На нее налипали кусочки сгнившей плоти атаковавших, ее драли зубами, больше похожими на звериные клыки, отгрызли кончик носа и выдрали волосы. После этого женщина проделала в голове девушки дырочки, прорезала кинжалом и выскоблила часть мяса так, что получилась самая уродливая голова, какую только можно себе представить. После чего отбросила ее прочь.

Мужчина ненавидел столицу. Как только он привык к этому необычному городу, у него осталось лишь чувство отторжения по отношению к нему. Он одевался в простую одежду, как и все, и выходил на улицы города. Днем нельзя было доставать меч. Ему приходилось ходить на рынок и расплачиваться деньгами за выпивку в питейных, где засиживались уличные путаны. Над ним издевались городские торговцы. Над ним насмехались все, даже крестьянки и их дети, приносившие на продажу овощи. Над ним смеялись даже уличные путаны. В столице середину улицы всегда занимала аристократия, предпочитавшая передвигаться на повозках, запряженных волами. Их сопровождали вассалы с красными от выпивки лицами, одетые в дорогие одежды суйканы и ходившие с крайне самодовольным видом. В городе, на дороге и в прихрамовом дворике — всюду его называли не иначе как дураком, тугодумом или болваном. Несмотря на все это, он совершенно не злился.

От чего он действительно страдал, так это от скуки. Общаться с людьми было настоящей тоской — устало думал он порой. Они казались ему слишком шумными. Когда по улице идет большой пес, то мелкие шавки начинают на него тявкать. Он как раз и был этим большим псом, на которого все огрызаются. А еще он ненавидел препираться, обижаться и предаваться раздумьям. «Горные звери и птицы, реки и леса — они так не докучали мне», — с тоской думал мужчина.

— Скучное место эта ваша столица, — жаловался он хромой прислужнице. — Не думаешь о том, чтобы вернуться в горы?

— Мне так не кажется, — отвечала ему она. Весь день служанка занималась тем, что стряпала, стирала белье, общалась с местным людом.

— В столице можно пообщаться с разными людьми, поэтому я и не скучаю, а вот в горах мне, наоборот, было тоскливо, и я их ненавидела.

— Тебе что, не становится скучно от всей этой болтовни?

— Конечно, нет. Да кто угодно не заскучает, если будет общаться с другими. А ты ни с кем не общаешься, вот тебе и тоскливо.

— Сильно в этом сомневаюсь. Когда болтаю, тогда и становится скучно, поэтому я и не занимаюсь этим.

— Все же попробуй еще разок поболтать — уверена, скука пройдет.

— И о чем же?

— Да о чем угодно.

— Как-то мне неохота, — раздраженно ответил он и зевнул.

Около столицы тоже были горы, но на их вершинах располагались храмы, хижины отшельников и множество жилищ простого люда. С гор была хорошо видна столица. «Как же много там домов и как много грязи», — думал мужчина.

Днем он практически полностью забывал, как каждую ночь убивал людей. Просто потому, что убийства он тоже считал скучным делом. Ничто его не интересовало. Он взмахивал мечом — и голова скатывалась с плеч. Головы были мягкие, практически не чувствовалась твердость кости — почти то же самое, что рубить редьку дайкон. Только они были неожиданно тяжелыми.

Ему казалось, что он отчасти понимает чувства женщины. В одном из буддийских храмов монах от отчаяния начал звонить в большой колокол. «Какой же он дурак, — думал мужчина. — Зачем он начал это делать — непонятно. Хотя, если бы пришлось жить, каждый день сталкиваясь с такими типами, то, может, и я бы развлекался так же».

Однако прихотям женщины не было конца, и они ему тоже уже надоели. Ее желания, если можно так выразиться, были подобны птице, которая носилась по небу без всякого отдыха. Такие птички не знают усталости. Словно ветер, они разрезают воздух и могут бесконечно парить в небе, наслаждаясь полетом.

А вот сам мужчина был абсолютно обыкновенной птицей. Он мог порхать с ветки на ветку, иногда парить над долиной, в общем, он скорее походил на сову, которая предпочитала дремать на суку. Вот такой птицей он себе казался. У него было здоровое тело, полное жизни и движения, быстрые реакции и прочее. Но он был очень тяжел на подъем. Для него полет без отдыха и передышки становился делом немыслимым.

Мужчина вглядывался в столичное небо с вершины горы. Его напрямик разрезала одна птичка. Небо то светлело днем, то темнело ночью, и так снова и снова — это была бесконечная череда тьмы и света. В этой жизни нет ничего, кроме бесконечных тьмы и света, но мужчина не мог принять их бесконечность. День, еще день, а потом еще один он размышлял об этой непрекращающейся смене света и тьмы, и у него раскалывалась голова. Это нельзя было назвать усталостью от раздумий, скорее муками раздумий.

Когда он вернулся домой, женщина развлекала себя игрой с головами. Увидев его, она застыла в ожидании.

— Сегодня ночью принеси мне голову уличной проститутки. Это должна быть голова необыкновенной красоты. Она будет у меня танцевать и петь самые модные песни.

Мужчина попытался вспомнить бесконечную игру света и тьмы, за которой он наблюдал с вершины горы. В этой комнате должно было быть небо с бесконечной и вечной сменой тьмы и света, но он уже не мог вспомнить, как это было. И женщина уже являлась не птицей, а, как всегда, неизменно красивой женщиной. Тем не менее он ответил:

— Мне не хочется.

Женщина удивилась, но, в конце концов, рассмеялась в ответ:

— Ой-ой! Да ты никак струсил. Ты тоже обыкновенный слабак.

— Нет, я не боюсь.

— В чем же дело?

— У этого нет конца, поэтому мне надоело.

— Как странно. У всего, чего угодно, нет конца. Каждый день ты ешь, у этого ведь тоже нет конца? Каждый день ты спишь, и это неизменно, так ведь?

— Это другое.

— И в чем же разница?

Он затруднился ответить, но знал: это было другое. Он не хотел, чтобы женщина его переубеждала, поэтому вышел на улицу.

— Захвати с собой голову проститутки! — прозвучал у него за спиной голос женщины, но он не стал отвечать.

Вечерело. Мужчина вновь забрался на вершину горы, но неба уже не было видно. В следующее мгновение он подумал, что небо должно рухнуть. Оно рухнет. Он мучился так, будто свернул себе шею. Нужно убить женщину.

Можно остановить эту бесконечную смену небесного света и тьмы, если убить женщину. И тогда небо рухнет. Он перевел дух. Вдруг в его сердце раскрылась дыра и из его груди вылетел призрак птицы и растворился во тьме.

«Эта женщина — я? А та птица, которая напрямик разрезала бесконечное небо, — это был я сам? — гадал он. — Если убью женщину, то убью ли я сам себя? О чем я вообще думаю?»

И зачем нужно обрушивать небо, тоже стало непонятно. Было почти невозможным ухватить все эти мысли. А потом, когда мысли отступили, единственное, что осталось, — боль. Рассветало. У него не было мужества, чтобы вернуться домой, к женщине, поэтому он еще несколько дней скитался по горам.

Однажды утром он проснулся и понял, что спал под цветами сакуры. То было одиноко стоящее дерево в полном цвету. В удивлении он вскочил на ноги, но не для того, чтобы убежать прочь. Наверное, он остался под деревом потому, что оно было одно. Неожиданно он начал вспоминать деревья сакуры на горном перевале Судзукатогэ. Те пышно цветущие горные вишни ничем не отличались от этого дерева. В порыве ностальгии он погрузился глубоко в собственные воспоминания.

Возвращаться в горы… Надо возвращаться в горы… Как он мог забыть о такой простой вещи? И почему он вообще думал о всякой чепухе, вроде того, что должен обрушить небо? Он почувствовал себя так, будто очнулся от дурного сна. Это были спасительные мысли. Доселе забытое чувство, разбуженное ароматом ранней весны в горах, неожиданно охватило его и заставило понять свою ошибку.

Он вернулся к женщине. Она с радостью встретила его:

— Куда же ты запропастился? Извини, что изводила тебя теми несправедливыми словами. Но пойми, пожалуйста, грусть моего одиночества после того, как ты ушел.

Впервые женщина была такой доброй с ним. У мужчины заболело в груди. Еще чуть-чуть, и, кажется, его решительность совсем испарится. Однако ему удалось собраться с духом:

— Я решил вернуться в горы.

— Ты оставляешь меня?! Как такая жестокая и ужасная мысль могла прийти тебе в голову? — Ее глаза горели пламенем гнева, а на лице отразилась горечь. — Когда ты успел стать таким бессердечным?!

— Да просто я ненавижу столицу.

— Даже если я рядом с тобой?

— Я больше не хочу тут жить.

— Но я же здесь! То есть теперь ты ненавидишь и меня? Пока ты где-то пропадал, я только о тебе и думала! — В ее глазах застыли слезы. Такое случилось впервые. С ее лица исчезло и выражение гнева. На нем осталась только боль от пережитой жестокости.

— Но ты ведь не можешь жить нигде, кроме столицы. А я могу жить только в горах.

— Я без тебя не выживу. Ты не понимаешь…

— Говорю тебе: я могу жить только в горах.

— Если ты вернешься туда, я последую за тобой! Я и дня не смогу прожить в разлуке с тобой.

Из ее глаз потекли слезы. Она прижала лицо к груди мужчины и заливала ее горячими слезами. И в самом деле, женщина больше не могла жить без него. Головы стали для нее смыслом жизни. А кроме него, не было никого, кто мог бы их для нее доставать. Он стал частью женщины. Она не могла его потерять. Она была уверена, что ей удастся потом еще раз заманить его в столицу, когда на него нахлынут воспоминания.

— Но сможешь ли ты жить в горах?

— С тобой я смогу жить где угодно!

— Но в горах не будет желанных тобой голов.

— Если выбирать между тобой и ними, то я предпочту тебя.

Ему казалось, что он спит. Он был так рад, что ему не верилось в происходящее. Он даже во сне не мог себе представить, что попросит ее об этом.

В его груди вспыхнула надежда. Она появилась так неожиданно, и все его тяжелые мысли ушли куда-то на второй план. Он уже и забыл о том, какой женщина была неласковой до вчерашнего дня. Для него существовали только настоящий момент и завтра.

Двое немедленно отправились в путь. Они решили оставить хромую служанку в городе. Перед уходом женщина подозвала служанку и прошептала ей, чтобы та ждала их, потому что они возвращаются в горы только на время.

Перед глазами выросли силуэты древних гор — а значит до дома уже рукой подать. Добираться решили по старой тропе, по которой перестали ходить люди и которая уже практически исчезла. Остались только деревья и горные склоны. Если идти по этой тропе, то придется пересечь рощи сакуры.

— Посади меня на спину, мне не пройти по этому горному бездорожью.

— Да, конечно.

Мужчина легко усадил женщину себе на спину. Он вспомнил тот день, когда впервые заполучил ее: тогда он тоже взбирался по горной тропе со стороны перевала, усадив женщину себе на закорки. То был счастливый день, и сегодняшний ему под стать.

— В тот день, когда я впервые встретила тебя, ты тоже тащил меня на себе, — предавшись воспоминаниям, сказала женщина.

— Я тоже сейчас это вспоминал, — радостно рассмеялся мужчина. — Смотри-ка, уже видно. Вот это все — мои горы. Эти горы до самых облаков со всеми долинами, деревьями и птицами — мои. Как же хорошо в горах. А не пробежаться ли? В столице я такого не делал.

— В тот первый день я заставляла тебя бежать со мной на спине.

— И вправду. Ну и устал же я тогда, и голова кружилась.

Мужчина не забыл о цветущих рощах сакуры, но что могло случиться в такой счастливый день? Он не боялся.

Вскоре ему стал виден лес японской вишни. Без сомнения, сейчас сакуры все в цвету. Землю устилали сорванные ветром лепестки. Откуда же, интересно, они упали? Проследив за летящим вниз лепестком, он посмотрел вверх и восхитился картиной, которую увидел над своей головой: распустившиеся повсюду цветочные гирлянды сакуры.

Мужчина зашел под сень цветущих вишен. Впереди было темно, и постепенно становилось холодно. Неожиданно он заметил, что рука женщины становится все холоднее.

Внезапно ему стало не по себе. И тут до него дошло. Он понял, что она — демон. Неожиданно вокруг него стал закручиваться холодный ветер. К его спине всем телом намертво прилипла большущая старуха с фиолетовым лицом. Ее рот был разрезан до самых ушей, а вьющиеся волосы оказались зеленого цвета. Мужчина побежал. Он пытался скинуть ее с себя. С невероятной силой демон сдавил ему рукой горло. У него потемнело в глазах, все было как в тумане. Собрав всю свою силу, он ослабил хватку демона. Как только ему удалось просунуть руку в образовавшийся между ними зазор и дернуть демона за загривок, тот скользнул по его спине и тяжело упал вниз. Теперь мужчина сам ухватился за чудище. Он сжал демону шею. А когда пришел в себя, понял, что женщина, чье горло он сжимает, уже не дышит.

Глаза ему будто заволокло дымкой. Он попытался открыть их шире, чтобы зрение вернулось, но ничего не вышло. Когда его взгляд наконец прояснился, он обнаружил, что чудища, которого он придушил, уже нет, а перед ним лежит только труп женщины.

У него перехватило дыхание. В один миг его покинули все силы и улетучились всякие мысли. На трупе женщины уже лежало несколько опавших лепестков сакуры. Он тряс женщину. Звал. Обнимал. Все было напрасно. Он громко разрыдался. Кажется, с того момента, как он начал жить в этих горах, и до сегодняшнего дня он ни разу не плакал. Когда через некоторое время он пришел в себя, его спину уже покрыли белые лепестки цветов.

Это происходило прямо в глубине рощи сакуры. В ее самой отдаленной части, со всех сторон скрытой цветами. Исчезли страх и беспокойство, которые были днем. Исчез и холодный ветер, дувший до того отовсюду. В густой тени деревьев в полной тишине лишь опадали один за другим лепестки сакуры. Мужчина впервые сидел под деревьями сакуры, когда они в пышном цвету. И он сможет сидеть здесь, сколько захочет, потому что ему больше нет нужды куда-либо возвращаться.

Никто не поймет сейчас секрета, что кроется под сенью сакуры, когда она в полном цвету. И не познает, что такое одиночество. Сейчас мужчине был неведом страх одиночества, потому что он сам стал им.

Он впервые оглянулся по сторонам. Над головой были цветы. А под ними — бесконечный полумрак. Тихо опадали лепестки. Были только они. Больше нет никаких секретов, кроме этого.

Спустя какое-то время он почувствовал что-то теплое. И понял, что это была грусть в его собственном сердце. Окутанному прохладным воздухом и окруженному цветами, ему понемногу становилось понятно, что это за росток теплоты внутри.

Он решил взять немного лепестков, лежащих на лице женщины. В тот момент, когда его рука вот-вот должна была коснуться ее лица, ему показалось, что что-то произошло. В этот миг он осознал, что под его рукой остались лишь опавшие лепестки сакуры, а женщина исчезла. А потом и его рука, с которой он хотел их смахнуть, и все его тело тоже исчезли. Остались только лепестки цветов и холодный воздух.

В доме обитали люди, свиньи, собаки, курицы и утка, но никакой разницы ни в еде, ни в быте у них не было. На нижнем этаже покосившейся, как сарай, постройки жили хозяева — муж с женой, а на чердаке снимали комнату мать с дочкой, молодой девушкой, беременной непонятно от кого.

Комната, которую снимал Идзава, находилась в отделенном от дома сарае. Ему сказали, что когда-то давно там лежал больной туберкулезом сын семейства. Впрочем, этот сарай не был бы слишком роскошным и для больной туберкулезом свиньи. Но все же чулан, туалет и стенной шкаф там имелись.

Хозяева, муж с женой, работали портными, обучали жителей квартала шитью (поэтому больного туберкулезом сына и поместили в сарай) и входили в соседскую ассоциацию[13]. Девушка, которая снимала комнату на чердаке, раньше тоже работала в конторе соседской ассоциации и ночевала там же. Поговаривали, что она, не выделяя никого, завела отношения со всеми членами ассоциации, за исключением директора и портного (всего десять человек), и забеременела от кого-то из них. Дело уладили, взяв со всех членов совета подписку, что они будут обеспечивать девушку. Но говорят ведь, что «в мире все пригодится», — так что один из них, владелец лавки тофу, стал тайком пробираться на чердак, где нашла пристанище беременная девушка, и она сделалась его любовницей. Когда остальные прознали об этом, то сразу же заявили, что теперь все ежемесячные расходы должен покрывать владелец лавки тофу; платить (по 5 иен с человека) отказались семь или восемь человек, среди которых были зеленщик, часовщик, рантье и еще хозяева каких-то лавок — и девушка до сих пор топала ногами от злости.

У девушки был крупный рот и большие глаза навыкате, но, несмотря на это, она казалась страшно худой. Она ненавидела утку и хотела отдавать остатки еды курице, однако утка подкрадывалась к ней и вырывала еду, поэтому каждый день девушка со злости гонялась за ней. Во время бега ее странно вытянутая фигура с огромными выпирающими животом и задом тоже походила на утиную.

В конце той же улочки была табачная лавка, которую держала напомаженная пожилая женщина пятидесяти пяти лет от роду. Говорили, что она спровадила уже семерых или восьмерых любовников и мучительно выбирала, кто станет следующим — то ли буддийский монах средних лет, то ли какой-то лавочник, тоже средних лет. А еще говорили, что она продает сигареты поштучно (по цене черного рынка) молодым людям, которые заходят в лавку с черного хода. Когда портной спрашивал: «Господин (Идзава), может, зайдете к ней в лавку с черного хода?» Идзава отвечал, что у него особый рацион по месту работы и поэтому он обойдется без табачницы.

Кстати, наискосок от пункта выдачи риса жила вдова, у которой были небольшие денежные накопления. Ее старший сын (рабочий) и дочь на самом деле жили как муж и жена. Вдова считала, что это экономно, и смотрела на их отношения сквозь пальцы, пока сын не обзавелся женщиной. Тогда появилась необходимость куда-то пристроить дочь. Но когда ее решили выдать замуж за мужчину лет пятидесяти или шестидесяти, дальнего родственника, та приняла крысиный яд. Выпив его, она пошла к портным (туда, где снимал жилье Идзава) на урок, где ей стало плохо и она вскоре умерла. Районный доктор написал в свидетельстве о смерти «Причина: паралич сердца». Так дело и замяли. «Что? Какой врач выпишет такое свидетельство?» — пораженно спросил Идзава у портного, но тот лишь удивленно переспросил: «Хотите сказать, что не везде так делают?»

Рядом теснились дешевые апартаменты, где часть комнат занимали чьи-то любовницы и проститутки. Детей у них не было, и вдобавок они держали комнаты в чистоте и порядке, поэтому администраторы их любили и совсем не задавались вопросами об их беспорядочной и аморальной жизни. Более половины комнат в апартаментах служили общежитием для работниц военных производств, и там жили отряды девушек-волонтеров[14], любовница такого-то из такого-то департамента, военная жена начальника отдела (его законная супруга находилась в эвакуации), пассия директора и беременные девушки-волонтеры, которые не ходили на работу, но получали зарплату. Объектом зависти среди них служила жившая отдельно содержанка, которая получала 500 иен. Рядом с бродягой из Маньчжурии, который хвастался, что убивал за деньги (его младшая сестра училась у портного), жили массажист и мастер «школы карманников портного Гиндзи»[15], за ними — второй лейтенант флота, который каждый день ел рыбу, пил кофе, открывал консервы и хлестал алкоголь. У него было прекрасное зацементированное бомбоубежище, роскошнее даже, чем его жилье, хотя в этом районе совсем нельзя было построить бомбоубежище, потому что если прокопать землю хотя бы на тридцать сантиметров, то появлялась вода. Далее по пути Идзавы на работу стояла лавка мелочей (двухэтажный деревянный дом), которая в войну закрылась из-за отсутствия товаров. На втором этаже находился игорный притон, и его хозяин держал несколько «народных кабаков»[16], каждый день напивался допьяна и гневно смотрел на людей, которые выстраивались перед ними в очереди.

После университета Идзава сначала стал журналистом, а потом режиссером образовательных фильмов (хотя он только помогал, сам ничего не снял), и для своих двадцати семи лет он был неплохо знаком с изнанкой жизни, знал с неприглядной стороны мир политиков, военных, промышленников и деятелей искусства, но не имел ни малейшего представления о том, что происходит в маленькой фабрике на окраине города или в торговых кварталах, которые теснились у апартаментов. Он спросил: «Это из-за войны люди так огрубели?» И портной с философским видом ответил: «Нет, они такими были всегда».

Однако самым выдающимся был сосед Идзавы — сумасшедший. У него было состояние, и, казалось, он специально выбрал для дома участок в глубине улицы — из-за сильнейшей неприязни к вторжениям всех, от воров до любопытных прохожих. Если бы кто дошел до этого участка в глубине улицы и зашел в ворота дома, то не увидел бы двери — везде, куда ни посмотри, были только зарешеченные окна. А вход располагался со стороны строго противоположной. Короче говоря, не обойдя дом, попасть в него нельзя. Это было нужно для того, чтобы прохожие, вторгшиеся не по делу, уходили несолоно хлебавши или же чтобы сумасшедший мог видеть людей, которые бродят в поисках двери, и таким образом узнавать о вторжении. Сосед совсем не любил грешных людей из внешнего мира. В его просторном двухэтажный доме было соответствующее число комнат, но даже знавший все обо всех портной понятия не имел о том, что там внутри.

Сумасшедшему было около тридцати, он жил с матерью и женой двадцати шести лет от роду. Поговаривали, что только мать у него нормальная — эта храбрая женщина, будучи недовольной распределением еды, единственная могла в припадке истерики забежать в городской совет босиком. А жена сумасшедшего была идиоткой. В один очень счастливый год на сумасшедшего снизошло просветление, и, целиком облачившись в белое, он отправился в паломничество по восьмидесяти восьми храмам острова Сикоку, там же проникся взаимной симпатией к идиотке и привез ее домой в качестве сувенира. Сумасшедший выглядел как импозантный красавец, его слабоумная жена с тонкой печалью в глазах и овальным лицом с красивыми чертами, то ли как у старинной куклы, то ли как у маски театра Но, обладала благородством приличной девушки из хорошей семьи. И вдвоем они смотрелись как исключительно красивая пара отлично воспитанных людей, идеально подходящих друг другу. Сумасшедший всегда носил очки с толстыми линзами, и его печальное лицо выглядело усталым, словно от чтения многочисленных книжек.

Как-то раз, когда на улочке проводили учебную противовоздушную тревогу и все «хозяюшки» изображали бурную деятельность, сумасшедший в кимоно без хакама[17] сначала наблюдал за этим и смеялся, а затем вдруг переоделся в защитный костюм[18], украл у одной из них ведро и с нечленораздельными странными смешками стал зачерпывать воду и брызгаться, а потом, приставив лестницу, забрался по стене на крышу и, словно отдавая приказы оттуда, начал выступать с речью (поучительного характера). Тогда Идзаве впервые пришло в голову, что он сумасшедший. Этот сосед иногда пробирался через забор в свинарник к портному и, опустошая ведро с остатками еды, кидался камнями в уток, а порой, с невинным видом подкладывая еду курицам, вдруг давал им пинка. И Идзава, считая этого человека вполне приличным, молча обменивался с ним поклонами.

Да и чем этот сумасшедший отличался от нормальных людей? Его называли безумным, и все же он был гораздо более искренним, чем нормальные люди: громко смеялся, когда ему хотелось смеяться, выступал с речью, когда было желание выступить с речью, бросал камнями в уток, мог два часа подряд то тыкать в морду свинье, то щипать ее за зад. И при этом он был на порядок чувствительней к людскому мнению и мучительно думал, как бы отгородиться от людей, которые слишком много внимания уделяли мельчайшим деталям его личной жизни. Поэтому вход в его дом и располагался так, что надо было обойти дом по кругу, чтобы войти в него, и жил он совершенно тихо, редко тратил время на то, чтобы судачить о других, и был склонен к задумчивости. Из апартаментов на той же стороне улочки до сарая Идзавы круглый год доносились шум воды и вульгарные женские голоса — там жили две сестры-проститутки, и когда у старшей был клиент, младшая ночью ходила по коридору, а когда клиент был у младшей, по коридору ночью ходила старшая. Они считали, что один лишь хохот сумасшедшего делает их соседа представителем другого вида.

Жена-идиотка была особенно тихой и послушной. Она лишь нервно бормотала о чем-то, но слов было не различить, и даже когда удавалось их понять, смысл оставался совершенно неясным. Что касается еды, она не знала, как готовить рис. Если бы ей показали, может быть, она и смогла, но когда ее бранили за ошибки, она еще больше нервничала, и даже когда она ходила на выдачу еды, ничего не могла сделать сама и лишь стояла столбом, пока соседи не помогали ей. Само собой, люди считали естественным, что у сумасшедшего такая жена, и полагали, что на большее ему надеяться не стоило, но мать сумасшедшего была крайне недовольна и злилась: «Женщина называется, а даже рис приготовить не может!» Обычно свекровь была пожилой женщиной с элегантными манерами, но когда с ней делались необыкновенные истерические припадки, она становилась безумнее, чем обычные сумасшедшие, и ее оглушительные крики были самыми ненормальными, страшными и болезненными. Идиотка боялась всего и даже в мирные дни, когда ничего не происходило, вздрагивала, заслышав шаги свекрови, а когда Идзава здоровался с ней, застывала в ужасе.

Иногда идиотка тоже пробиралась в свинарник. Если сумасшедший заходил туда важно, как к себе домой, кидался камнями в утку и щипал свинью за морду, то идиотка прокрадывалась в свинарник бесшумно, как тень, и затаив дыхание. Это было, так сказать, ее убежище, и когда в такие моменты из соседнего дома слышались птичьи вопли свекрови «О-Саё! О-Саё!», в ответ на каждый окрик идиотка застывала и съеживалась, и эти повторяющиеся спазмы, как у загнанного насекомого, могли длиться долго, пока, наконец, она не выбиралась наружу.

Зуб болел уже десять дней. Я прикладывал к правой щеке лед, пил сульфон и все время лежал. Лежать мне не хотелось, но со льдом на щеке больше ничего все равно не сделаешь. Поэтому я лежал и читал. Заново перечитал все книги Дадзая.

Три упаковки сульфона опустели, а боль все не унималась. Пришлось таки пойти к врачу. Но помощи от него я не дождался.

— A-а, вот и славно. Я бы и посоветовал вам принимать с ульфон и прикладывать лед. этого как раз достаточно.

Мне этого было совсем недостаточно.

— Думаю, скоро все пройдет.

У этого молодого врача была наготове идеальная фраза для любого случая. Скоро все пройдет? Медицинская наука основывается на чьем-то субъективном мнении или на объективных доказательствах эффективности лекарства? В общем, зуб так и продолжал болеть.

Что это за цивилизация, которая одним ядерным снарядом может уничтожить миллионы людей, но не в силах вылечить зубную боль у одного? Идиоты.

Жена хотела было поставить флакон с сульфоном стоймя, но случайно уронила его. Раздался такой звон, что я аж подскочил.

— Ты совсем сдурела?!

— Этот флакон вообще-то может и нормально стоять. — Похоже, ее забавляли такого рода упражнения.

— Дура ты. Терпеть тебя не могу.

Жена аж изменилась в лице. Гнев переполнял ее. Меня в этот момент переполняла боль.

Может, если воткнуть со всей силы в щеку нож и резко провернуть, станет легче? На шее вздулись и начали болеть лимфоузлы. Болели уши. Через мозг словно пропустили электрический ток.

Удави его. Срази демона. Изгони его. Вперед! Не смей проиграть. Сражайся.

Некий грошовый писака, мучимый зубной болью, вдруг взял и у давиле я. Надо было видеть его лицо после смерти. Оно было полно решимости. Лицо великого человека.

Хотя никто за такое восхвалять не будет. Никто.

Человеку, у которого болит зуб, никто не посочувствует, кроме тех, кто в этот момент страдает от той же проблемы. Даже если возмутиться таким оскорблением наших чувств, действительно ли люди, не сочувствующие чужой зубной боли, кого-то оскорбляют? В таком случае они оскорбляют саму зубную боль. Почему бы и нет? Почему не зубную боль? Ну надо же. Так вот они какие, эти зубы. Вот так открытие!

Только один человек по имени Масуганэ, главный редактор в издательстве «Гиндза сюппан», тот еще чудак, проявил ко мне сочувствие.

— A-а, Анго-сан. У вас никак зубы болят. Да уж, зубная боль и венерические болезни — несчастья одного порядка.

Это он славно сказал. Ухватил самую суть. Если подумать, долги — болезнь того же рода. Долги — тяжелая болезнь. Да еще и неизлечимая. Если от нее и можно избавиться, то точно не человеческими силами. Ах, как же это грустно!

Вытерпи боль и улыбнись пошире. Чего раскис, болван?

Чего плачешь из-за больного зуба? Пинка бы тебе, придурок.

Да ведь сколько у человека тех зубов? В этом и вопрос. Можно подумать, что у всех по-разному, но на самом деле-то нет. В странных местах обнаруживается сходство. Можно ведь было и не делать людей настолько схожими… Поэтому-то я и ненавижу Бога. На кой черт он создал всех настолько одинаковыми? С ума сошел, не иначе. Точно сошел. Такая методичность только безумцам и присуща. Мог бы сделать и попроще.

Вытерпи боль и улыбнись пошире. Улыбнись пошире и режь людей. Сиди и молчи и сразу же исцелишься. Вот так добрый старикан! Ясно, почему столько верующих в него.

За десять дней, пока у меня болел зуб, я стал раздражителен. Жена заботилась обо мне: бдела у изголовья, подсыпала лед в таз с водой, выжимала смоченные в ней полотенца и меняла их на моей щеке каждые пять минут. Если она и кипела от гнева, то не показывала этого и была покладиста, как студентка женского училища.

Наступил десятый день.

— Прошло?

— Да, вроде бы все прошло.

О чем думает животное, имя которому «женщина», разумному человеку не понять. Жена сразу же изменилась в лице.

— Ты десять дней надо мной издевался.

Показалось, что мне хорошенько врезали, а потом еще и отпинали.

Если бы я умер, она бы, наверное, так же изменилась в лице и со словами «Всю жизнь надо мной издевался» поколотила и придушила бы мой труп. Забавно было бы воскреснуть в этот момент.

Пришел Дан Кадзуо[20], вытащил сигареты дороже тех, что курил обычно, проворчал, что, когда денег нет, он роскошествует, а когда есть, покупает самокрутки по двадцать иен, и дал мне сигарету.

— А ведь Дадзай умер. Раз он умер, на похороны я не пошел.

Бывают ли похороны без смерти?

Дан вместе с Дадзаем состоял в какой-то коммунистической ячейке, или как еще называются такого рода общества. Дадзай был там за главного и, судя по рассказам Дана, едва ли не самым серьезным членом в ячейке.

— Место, где он утопился, недалеко от его дома, так что я подумал, что в этот раз он и правда умер, — изрыгнув это откровение, мудрый отшельник Дан продолжил: — Он снова всех разыграл. Ему лишь бы пошутить над нами. Умер он тринадцатого числа. В «Гудбай» тринадцать глав. Как же так, почему тринадцать…

Мудрец Дан еще несколько раз произнес «тринадцать». Меня охватила досада: как это я сам не заметил? Вот она, зоркость отшельника.

Я раньше всех узнал о смерти Дадзая. Репортер из «Синтё» сообщил мне до того, как новость попала в газеты. Услышав это, я скрылся, оставив записку. Каким-то шестым чувством я понял, что пресса скоро начнет донимать меня Дадзаем, а говорить о нем я не хотел, поэтому после визита репортера оставил записку и ушел из дома. Как оказалось, зря.

Репортер, увидев, что записка оставлена раньше, чем появилась статья в газете, что-то заподозрил. Он решил, что мы с Дадзаем вдвоем решили разыграть его самоубийство.

Поначалу и я подумал, что на самом деле он жив. Но на берегу реки были четко видны следы чего-то, соскользнувшего в воду. Он действительно умер, решил я. Такие следы — точно не розыгрыш. Надо взять этого репортера в ученики и велеть изучать детективы.

По большому счету, было бы славно, если бы его заблуждение оказалось правдой. Если бы Дадзай скрылся ото всех на год, а потом внезапно воскрес, журналисты и добропорядочные граждане наверняка жутко разозлились бы, но даже если и так, почему нет. По мне, если бы нам удалось подстроить фальшивое самоубийство Дадзая вместо настоящего, его книги от этого стали бы только лучше.

В отличие от японских литераторов, у Бландена[21] наметанный глаз. Касаемо смерти Дадзая он писал в «Дзидзи Симпо», что мало кто из литераторов умирает исключительно от меланхолии, в основном их загоняют в угол телесные страдания. В случае Дадзая одной из причин могла быть болезнь легких, пояснил он.

С Акутагавой, видимо, было то же самое. Надо полагать, подхватил в Китае сифилис и не смог этого пережить, с его-то аристократическими замашками.

Я действительно думаю, что даже если гнет болезней, от которых страдали Акутагава или Дадзай, будь то туберкулез или сифилис, обрел со временем хроническую форму и стал неосознанным, путь к самоубийству им открыла их собственная давившая на них физическая слабость.

Дадзай, пусть он и называл себя «МС», «Му Comedian», так и не смог стать настоящим комедиантом.

В последние годы у него это никак не получалось. Когда он писал «На закате дней», у него не вышло, потому что история оказалась слишком путаной. Лучшее из того, что он написал незадолго до смерти (язык не поворачивается это говорить), — «Заходящее солнце». Но разве не прекрасен написанный десять лет назад (это тоже считается за поздние годы) рассказ «Одежда из рыбьей чешуи»? Вот оно, настоящее произведение комедианта. «Заходящее солнце» не дотягивает до этого уровня, хотя в основном тоже творение комедианта.

«Отец» и «Вишни» же больно читать. Такое вообще нельзя показывать людям. Эти вещи полны похмелья и относиться к ним следует как к похмелью.

Боль и тоску от самобичевания и запоздалого раскаяния, вызванные этим похмельем, нельзя делать темой для литературы. И проблемой всей жизни тоже.

Незадолго до смерти Дадзай был слишком захвачен этим похмельем. Можно страдать им хоть каждый день, но в литературе оно ни к чему. Комедианту, взобравшемуся на подмостки, похмелье непозволительно. Даже если ты перебрал психостимуляторов и у тебя вот-вот разорвется сердце, пока ты на сцене, держи свое похмелье при себе.

Акутагава, как-никак, умер на сцене. Даже в момент смерти он был немного актером. Дадзай же, добавив ненужных деталей вроде числа тринадцать, продумывая сценарий во время написания «Исповеди „неполноценного“ человека» и «Гудбай» и действуя по этому плану, в итоге умер не на сцене, а от похмелья.

Без похмелья Дадзай был совершенно разумным, здравомыслящим, словом, нормальным человеком. Кобаяси Хидэо[22] такой же. Дадзай смеялся над здравомыслием Кобаяси, но зря. Если бы он не был таким здравомыслящим и рассудительным, то не смог бы и приблизиться к истинной литературе.

В январе этого года, когда мы встретились по случаю первой годовщины смерти Оды Сакуноскэ, его вдова опоздала часа на два. За это время все успели изрядно напиться, и кто-то завел разговор о нескольких тайных любовницах Оды.

— Говорите об этом сейчас, пока время есть. Когда придет госпожа Ода, об этом ни слова, — сказал я.

— Да, да, и правда, — сразу же во весь голос подхватил Дадзай.

Он, всегда отправлявшийся с визитом к старшим в хакама, был именно таким: разумным, здравомыслящим, в общем, настоящим человеком. А комедиантом он все же не стал: похмелье затянуло его с головой.

Жизнь человеческая полна стыда. Но для комедианта от литературы есть только человеческий стыд, а не стыд похмелья.

В «Заходящем солнце» слишком много вычурных выражений. «Вспорхнула рукой», «китайская гостиная», «поселковый эскулап» — все это еще ничего, но вот «мрачная тень несчастья» — фраза излишне возвышенная, аристократическая, избитая и шаблонная настолько, что автор может спокойно допустить ее, потому что не в этом истинная проблема литературы, но именно таких фраз он и стыдился, словно похмелья.

Стыд этот был совершенно бессмыслен и в отношении литературы даже нелеп.

К слову, Сига Наоя[23] именно за излишнюю изысканность выражений и разнес роман в пух и прах. И это очень отчетливо показало, что Сига Наоя ни в коем случае не литератор — прозаик, не более. Но для Дадзая, вне всякого сомнения, этот стыд был самым болезненным в его похмелье, он смущал его, приводил в смятение, заставлял терять голову.

Дадзай по сути своей был человеком то загоравшимся энтузиазмом, то скатывавшимся в похмелье, но и он сам разносил Сигу за излишне высокий стиль, называя его бесформенным.

Думаю, это был секрет Дадзая, который он особенно хотел скрыть. По его работам, начиная с самых ранних, было слишком отчетливо видно, что автор вырос в приличной семье.

При этом, когда Камэи Кацуитиро[24] как-то между прочим назвал себя потомком знатной фамилии, Дадзай сразу прицепился к этой фразе, мол, фу, что это за «знатная фамилия», не смеши, ужасная фраза, зачем ты так сказал, смеешься, что ли? Для него эта фраза прозвучала особенно нелепо. Как и в излишне возвышенный стиль произведений Сиги, он вложил в нее слишком глубокий смысл.

У Фрейда говорится о так называемом исправлении ошибки. Случайно оговорившись, мы пытаемся рационализировать свою проблему и исправить ошибку, но бессознательно сходным образом ошибаемся повторно.

Ослабленная похмельем психика страдает от этого особенно часто; многократные ошибки идут рука об руку с терзаниями, вызванными стыдом и смятением.

У Дадзая это обычно проявлялось в его произведениях.

Если вспомнить, Дадзай еще с юных лет, когда уехал из дома и начал жить с женщиной, частенько строил из себя отпрыска хорошей и даже аристократической семьи. Таким образом он, видимо, обманывал хозяев питейных заведений и копил неоплаченные долги.

Нет никакого сомнения в том, что его надломленную психику терзали смятение и чувство вины, вызванные стыдом, сопровождавшим его всю жизнь. Исправление ошибки, по Фрейду, значит, что вместо того, чтобы просто исправить свою оговорку, мы похожим образом ошибаемся снова и пытаемся найти связь в последовательности исправлений.

Однако Дадзай никогда не стремился просто исправить ошибку, то есть не предпринимал никаких активных попыток перейти к честному созиданию.

Он хотел этого. Его слова и поступки были полны стремления к нему и обнаруживали в нем здравый ум. Но он ничего не предпринимал. Наверняка на него повлияла и телесная слабость. Однако неразумно было бы утверждать, что дело только в ней. Все из-за того, что он выбирал слишком легкие пути.

Чтобы стать настоящим комедиантом, нужно приложить некоторые усилия и преодолеть свое похмелье, а чтобы утонуть в похмельной тоске, требуется минимум усилий. Однако если мы зададимся вопросом, почему он выбрал этот легкий путь, возможно, снова вернемся к его телесной слабости.

Однажды Дадзай, смеясь, дал Танаке Хидэмицу[25] такое наставление: всегда отвечай на письма поклонников и не возмущайся, это наши постоянные покупатели. Литератор тоже своего рода торговец. Танака Хидэмицу всегда следовал этому наставлению и, насколько мне известно, сразу же отвечал на все письма, но не похоже, чтобы так же поступал сам Дадзай. Но тем не менее Дадзай всегда был любезен со своими поклонниками.

В прошлом году хозяин книжной лавки, кажется в Канадзаве, прислал мне альбом с рисунками (скорее всего, это был альбом: открывать посылку я не стал, но в ней было что-то толстое) и написал короткое письмецо. Я уже и забыл о нем, но мне стали приходить новые письма с требованием ответа, в которых этот человек, тратя весьма дорогую бумагу, писал, что ему ответили и такой-то господин, и такой-то, и в том числе Дадзай, и присовокуплял к этому странные фразы, мол, я верю в человечность вашей натуры, Сакагути-сэнсэй. Как-то, будучи в особо скверном расположении духа, я отправил ему посылку обратно с припиской «Хватит донимать меня под идиотскими предлогами, болван» и получил сердитый ответ: меня обозвали психом. Если верить той открытке, Дадзай нарисовал что-то для того человека и приложил к рисунку письмо. Вот она, настоящая любезность. Думаю, и она от его физической слабости.

И в Японии, и за рубежом отношения писателей и их поклонников не особенно обсуждаемая тема, в отличие от отношений актрис и их почитателей. По сравнению с актерской работой, которая видна, так сказать, в реальном времени, литературный труд представляет скорее историческую ценность; интересы писателя, разумеется, слабее связаны с реальным миром, поэтому и окруженные почитателями авторы, включая Поля Валери, Малларме и Нацумэ с его собраниями по четвергам, имели скорее не поклонников, а учеников, за которыми они признавали некие таланты.

Поклонники Дадзая же ближе к фанатам кинофильмов, и это некоторым образом роднит его с Акутагавой. Я вижу и это следствием физической слабости обоих.

Их литература — это литература одиночества, которая вроде бы не должна вызывать сильного отклика у поклонников, и, если можно так сказать, обоим не хватило душевных сил стать лицедеями на сцене, но их слабость компенсировала своей жизненностью этот недостаток.

В конце концов, это и привело их обоих к смерти. Если бы они могли дать миру отпор, то не покончили бы с собой. Впрочем, может быть, и покончили бы, но будь у них, как у комедиантов, чуть больше душевных сил, они бы написали что-нибудь еще более выдающееся.

Произведения обоих, и Акутагавы, и Дадзая, очень психологичны, очень человечны, в них почти нет идейной составляющей.

Небытие — это не идея. Идеи, физиологическое содержимое психики, неотъемлемое приложение к человеку, обычно более глупы, более бестолковы. Христос — не идея, а человек как он есть.

Человечность (небытие есть приложение к человечности) вечна и неизменна, она присуща всякому обыкновенному человеку; личность — человек, который проживет всего лет пятьдесят, но будет единственным в своем роде, и это отличает его от всякого обыкновенного человека. Идеи же есть приложение к личности, поэтому они живут и умирают вместе с ней. Это и делает их нелепыми по сути своей.

Идея — это план действий, который каждая отдельная личность изобретает, вкладывая в него все силы, измышляя всевозможные средства, чтобы наиболее достойно и хорошо прожить собственную жизнь. Поэтому идеи исчерпывают себя со смертью человека или когда он говорит себе: «Хватит суетиться!»

Дадзай все это осознал, но остановить себя так и не смог. Он измышлял какие-то способы сделать жизнь лучше, не боялся ребяческих идей, но, тем не менее, это не сделало его дураком. Но даже осознав все это и посмотрев на жизнь безучастно и отстраненно, он никак не мог себя спасти и ничем не мог гордиться. Это он должен был видеть отчетливо до отвращения.

Никто из поклонников Дадзая не понимал его печальную обреченность. Они лишь аплодировали тому, как холодно и отстраненно он насмехается над ребяческими идеями и бессмысленным людским упорством или демонстрирует публике свое похмельное самобичевание.

Я не думаю, что Дадзай сам желал этого похмелья, но оно являлось его проклятием. Как бы наивно это ни было, каким бы ребячеством ни отдавало, он наверняка хотел жить лучше, отчаянно трудиться на благо общества, быть хорошим человеком.

Его собственная слабость не позволяла ему этого добиться. Поэтому он добивался расположения поклонников и не остался в истории комедиантом: стал комедиантом только для них.

«Исповедь „неполноценного“ человека», «Гудбай», число тринадцать — мерзкая чушь. Если бы это касалось кого-то другого, Дадзай наверняка сказал бы так же.

Если бы он избежал смерти и вернулся к жизни, однажды, терзаясь и мучась от своего похмельного стыда, он бы наверняка написал, что «Исповедь „неполноценного“ человека», «Гудбай» и самоубийство — просто мерзкая чушь.

Иногда Дадзай становился истинным комедиантом и писал по-настоящему блестящие произведения. «Одежда из рыбьей чешуи», «Заходящее солнце», несколько из его ранних произведений, «О равенстве полов» и «Дружеские визиты» из поздних — эти легкие работы воистину великолепны. В них он был истинным комедиантом, достойным остаться таковым в истории.

Но он не смог долго держаться, в итоге опять превращался в похмельного лицедея, потом брал себя в руки и снова становился комедиантом, а затем вновь погружался в похмелье. И так повторялось бесконечно.

Но с каждым разом он набивал руку и становился лучшим рассказчиком. При этом содержание его произведений не менялось. Это литература, в которой мы видим его понимание человеческой натуры, он писал только о подлинно человеческих проблемах, и потому никаких существенных изменений в его идеях не было.

И в этот раз, если бы ему удалось избежать самоубийства, оправиться и снова стать настоящим комедиантом, он бы наверняка стал еще искуснее и преподнес нам что-нибудь по-настоящему прекрасное.

Вообще, принцип его похмельного самобичевания понять легко: разумеется, так он срывал овации слишком серьезно настроенной молодежи, но в то же время Дадзай, натура возвышенная и одинокая, погружался в похмельное шутовство — как мне кажется, чтобы бороться со своей телесной слабостью и, кроме того, с пристрастием к алкоголю.

Бланден верно указал на его слабость, я же добавлю одно совершенно обыденное чудовище — алкоголь.

Последние годы Дадзая были бесконечным похмельем; самое обыденное из зол, похмелье, наверняка разъедало его гордую одинокую душу.

Алкоголь почти не вызывает отравлений. Недавно некий психиатр заявил, что, как известно, в Японии практически нет настоящих алкоголиков.

Однако считать, что алкоголь не наркотик, а просто еще один продукт питания, — большое заблуждение.

Алкоголь — не просто вкусное угощение. Какое бы виски, какой бы коньяк я ни пил, в конце концов они всегда сваливают меня с ног, отнимая сознание. Я пью, чтобы опьянеть, а опьянев, засыпаю. И это лишь один из производимых алкоголем эффектов.

Однако, когда ты пьешь, ты забываешь о риске опьянеть. Нет, ты перерождаешься совершенно другим человеком. Если бы тебе не нужно было забыть, кто ты есть, тебя бы вообще не потянуло к выпивке.

Впрочем, желание забыть, кто ты есть, — вранье. Если бы ты действительно этого хотел, ты бы пил круглый год и вечно ходил пьяным. Это и называется декадансом.

Тут пустословить нельзя.

Но я живой человек. Слишком просто было бы заявить, что полвека жизни ничего особенного из себя не представляют, поэтому я не хотел бы этого делать. Какими бы незрелостью, наивностью и упрямством это ни казалось, всегда стремись дать окружающим понять, что ты еще жив. Напиваться до беспамятства круглый год равносильно смерти.

В том, чтобы на время забыть, кто ты такой, есть своя притягательность. В этом и правда есть величайшая магия. В былые времена, выпив на пятьдесят сэн, сжатых в кулаке зазубренным столбиком, пять стаканов сакэ у станции Синбаси, я творил настоящие чудеса. В последние годы эта магия уже не дается мне так легко. Дадзай же уверился, что маг из него полноценный, а вот человек — нет.

Вот только Дадзай изначально не был неполноценным. Даже когда его обуревали похмельные смятение и стыд, он все равно был куда более достойным человеком, чем те, кто не знает ни стыда, ни смятения.

Он не утратил способности писать. Просто на какое-то время в нем иссякла сила, делавшая его комедиантом.

Да, некоторым людям было сложно иметь с ним дело.

Например, по отношению ко мне он внезапно стал литературным соратником, но когда он спросил, что же ему с этим делать, я ответил, что можно смело на это наплевать. «Да, и правда», — обрадовался Дадзай. Другим он потом говорил, что, мол, специально изобразил перед Сакагути Анго замешательство, а тот, как и предполагалось, начал строить из себя старшего товарища и так забавно стал убеждать, что не стоит брать это в голову, только что по плечу не хлопая.

Многие из его старых друзей, столкнувшись с таким поведением, исполнялись к нему неприязни и отдалялись от него. Разумеется, их задевало подобное отношение, но на самом деле он и сам страдал от этой своей привычки и сам приходил от нее в замешательство.

Эта привычка, как видно и из его же книг, происходила из желания угодить собеседнику и что-нибудь сболтнуть ради красного словца. Его друзья из числа писателей не могли об этом не знать, но и те, кто знал, все же считали это неприятным и прекращали общение.

Но стыд и смятение, самоуничижение и мучения Дадзая из-за этого наверняка были огромны. В этом отношении он был искренним и заслуживающим доверие полноценным человеком.

Поэтому, пусть он и стыдился, и терзался из-за своей привычки таким образом угождать собеседнику, в его произведениях об этом нет ни слова.

К слову, Танака Хидэмицу, его ученик, не отделял приватные беседы от литературы и впоследствии страдал не только про себя, но и в открытую вываливал на бумагу все свои внутренние терзания. Но тут ничем не помочь, поскольку это явно приносило ему облегчение.

Дадзай таким не был. Он был скромнее, набожнее, искреннее. Одни эти качества должны были делать его терзания невыносимыми.

Разумеется, Дадзаю, страдавшему от презрения к себе больше, чем кто-либо другой, магия алкоголя была жизненно необходима. Но так как похмелье — неотъемлемое приложение к алкогольному волшебству, становилось только хуже. Он словно подливал масла в огонь.

Когда алкоголь — дополнение к еде, от него не бывает похмелья, но когда он выступает в роли волшебного зелья, оно неизбежно. Когда его чары действуют на ослабленную психику, человек подавленный, легко поддающийся соблазнам, задумывающийся, почему бы ему, собственно, не умереть, начинает считать собственными мысли о том, что он больше не может работать, а литература ему надоела. На самом деле это просто похмельное наваждение, и его отчаянное положение, неспособность к работе — не более чем бред.

И Дадзай, человек проницательный, многое повидавший в жизни, поддался этому пошлому заблуждению. Ничего удивительного. Алкоголь — это магия. Противостоять его чарам человеческий разум не в силах, как бы хорошо он ни знал, насколько они пошлы и глупы. Они манят его, словно Лорелея[26].

Печальна судьба Дадзая. Лорелея утянула его на дно.

Самоубийство влюбленных — наглая ложь. Он, опьяненный сакэ, просто влюбился под действием алкогольных чар. Но это был уже не он, но другой человек. Значит, тот, другой, и влюбился, а сам Дадзай ничего об этом не знал.

Вообще, что это за чушь — влюбиться и потому умереть. Влюбленные обычно хотят жить.

Предсмертное письмо Дадзая невозможно воспринимать всерьез. Судя по всему, писал он его в стельку пьяным. Возможно, конечно, он задумывался о том, чтобы умереть именно тринадцатого числа. Однако «Исповедь „неполноценного“ человека», потом «Гудбай», потом самоубийство — он, видимо, пытался придумать сценарий собственной смерти. Но даже если он усматривал в этом некий смысл, то совершенно не обязан был умирать. Он не был в настолько отчаянном положении, не настолько в нем уверился, чтобы покончить с жизнью.

Его собственное похмельное опустошение сделало эту развязку неизбежной. Но если бы Саттян сразу сказала, что не хочет этого, он бы не стал воплощать свой замысел. Дадзай предложил ей это, будучи пьяным в дым, а она, должно быть, приняла его слова за окончательное решение.

Саттян была одной из причин его пьянства, но в ее предсмертном письме, где она пишет, что счастлива сопровождать глубоко уважаемого ей наставника, нет ни следа опьянения. Однако письмо Дадзая ни формой, ни содержанием совершенно никуда не годится; вне всякого сомнения, он писал его настолько мертвецки пьяным, что, если б не умер, наутро, мучась похмельем, он бы сгорал от стыда за то, что написал такую чушь. Но, покончив с собой, наутро он не проснулся и муки раскаяния его не настигли.

Предсмертное письмо Дадзая слишком уж бестолковое. Все, что он писал незадолго до смерти, было плодами его похмелья, но в них все же чувствовалась рука комедианта. Хуже всего в этом отношении последняя часть (четвертая, что ли?) «Как довелось мне услышать». В ней комедиант почти не ощущается. Некоторые из поздних его произведений — сплошное нытье. Судя по всему, по мере того как он писал их, его смятение становилось все сильнее, душевные силы истощались и ему становилось все тяжелее и больнее жить. Однако, видя, как люди из его ближайшего окружения аплодируют ему за это, понимая, насколько они глупы, он махнул на них рукой и продолжал вести себя так, как они ожидали, окончательно давя в себе комедианта. Так что он оставался комедиантом до самого конца, пусть и играл только для ближайшего окружения.

Но в его предсмертном письме не видно и лицедея, игравшего для тесного кружка своих.

«Не судите строго моих детей, даже если они окажутся посредственностями», — пишет он. «Передайте жене, что я умер не из ненависти к ней», — пишет он. «Во всем виноват господин Ибусэ[27]», — пишет он.

Во всех этих строках — лишь пьяная болтовня, и ничего от комедианта. Но все же грустно писать то, что он пишет о детях. Как же он все-таки хотел, чтобы они не стали посредственностями. Но даже окажись они таковыми, разве не жалко собственных детей? Какая вообще разница? Для Дадзая наверняка это было очевидно. По его произведениям видно, насколько здравомыслящим, маленьким, добрым и рассудительным человеком он был, поэтому их и следует читать.

Однако он не пишет «пожалейте моих детей», и возможно, именно то, что он отдельно говорит о посредственности, и есть ключ к причине тоски, пронизывавшей его всю жизнь. Он был из редкой разновидности любителей привлекать к себе внимание, одержимых незаурядностью. Сама же любовь к чужому вниманию — явление обыденное и вполне нормальное. Дадзай открыто демонстрирует его даже в брюзжании на Сигу в «Как довелось мне услышать».

Как бы Дадзай ни изгибался перед Сигой в поклонах, мол, если его высочество соизволило потратить время и прочитать мою книгу, мне больше нечего желать, если забыть о его мастерстве комедианта, он все же был совершенно обычным человеком. И это вполне нормально. Как бы он смог что-то написать, если бы не был обычным здравомыслящим человеком? В последние годы Дадзай напрочь об этом забыл, купился на овации и предался похмельному самобичеванию — и таким образом сам наступил себе на горло.

Повторю еще раз: если бы он не был обычным, нормальным человеком, он не написал бы ничего выдающегося. Дадзай, будучи добропорядочным, здравомыслящим и рассудительным человеком, в какой-то момент вдруг перестал это осознавать.

Человека анализировать почти невозможно. Особенно если это ребенок. Дети слишком внезапно появляются на свет.

Странное дело, но детей у меня нет. Дважды я чуть не стал отцом, но один ребенок родился мертвым, а другой умер вскоре после рождения. Благодаря этому сейчас я избавлен от многих хлопот.

Когда живот женщины раздувается от чего-то чужеродного, внезапно тебя начинает это волновать, ты совершенно неосознанно начинаешь думать как родитель, и в итоге рождается и вырастает новый человек — что за глупость.

Люди ни в коем случае не дети своих родителей. Как и Христос, все они появляются на свет в яслях посреди хлева.

Дети вырастают и без родителей. Это ложное утверждение.

Дети вырастают даже при родителях. Родители — бестолковые существа, у которых вдруг раздувается живот и которые ни с того ни с сего начинают суетиться, и вот эти бестолочи внезапно начинают вести себя как родители, питать сострадание к этому чужеродному неизвестно чему, не человеку и не животному, и, укрывшись, от посторонних глаз, растят этого ребенка. Дети без родителей растут куда лучше.

Дадзай был чудаковатым беспутным мальчишкой, которому много боли причинила семья — родители и братья.

Он все время ворчал, мол, мало ли в какой семье я родился. Он осознавал, что она давит на него. Но при этом думал про себя, что лучше бы он родился в знатной или даже в императорской семье, и эту нелепую мечту пронес через всю жизнь.

Дадзай уже не поднимет голову ни перед родителями, ни перед братьями, ни перед наставниками, ни перед старейшинами. Поэтому их следует сокрушить. Мне жаль его. Он молчал, но скрывал в себе столько любви, что хочется биться в рыданиях. Прямо-таки образец психологии беспутного мальчишки.

Даже в сорок лет Дадзай оставался беспутным мальчишкой. Он был из тех, кто не смог бы стать ни беспутным мужчиной, ни беспутным стариком.

Беспутные мальчишки не желают проигрывать. Они хотят выглядеть наилучшим образом, что бы ни делали. Даже умирая в петле, они стремятся показать себя молодцами. Умирая, они хотят держаться как принцы или императоры. Даже в сорок лет душа Дадзая осталась душой беспутного мальчишки, и каким же бестолковым он был, если всерьез намеревался совершить такую глупость.

Смерть литератора не должна быть такой. Даже в сорок лет этот чудак и неудачник остался непутевым подростком и в итоге, окончательно запутавшись, покончил с собой.

Иногда это выглядело просто смешно. К старшим товарищам он всегда приходил одетым в хаори и хакама и вел себя с ними почтительно. В этом заключался его моральный долг беспутного мальчишки. Он был вежлив. И всегда старался держаться как принц крови, как самый вежливый человек в Японии.

Акутагава выглядел более взрослым, более рассудительным, чем Дадзай, к тому же талантливее, спокойнее и невиннее, но на самом деле и он был беспутным мальчишкой. Если сравнивать их характеры, Акутагава скорее из тех, кто на храмовых праздниках бродит с кинжалом за пазухой и с угрозами домогается юных девиц.

Не смешите меня, говоря, что философы еще хуже литераторов. Что вообще такое философия? Разве это на самом деле не пустое место? Сплошные размышления, и только.

Гегель, Нисида Китаро[28] — кто это такие? Иные люди остаются беспутными мальчишками даже в шестьдесят. Они так и не смогли повзрослеть: слишком глубоко ушли в раздумья.

О чем же они задумались так глубоко? В чем разница между размышлениями беспутных мальчишек и философов? Разве не только в том, что взрослые задумываются о больших глупостях?

И Дадзай, и Акутагава покончили с собой так, как кончают с собой беспутные мальчишки.

Среди всех беспутных мальчишек они были особенно слабыми и робкими. Силой они уступали всем остальным, умом — тоже. Они защищали себя только обращаясь к кому-то еще и ссылаясь на его авторитет. И Акутагава, и Дадзай обращались за этим к Христу. Так и поступают самые слабые и робкие из беспутных юнцов.

Если говорить о Достоевском, и он был беспутным мальчишкой, но у него была сила, которая сделала его вожаком над остальными мальчишками. Люди с такой силой, как у него, не обращаются за поддержкой к Христу или кому-то подобному. Они сами становятся подобными Христу. Они сами создают Христа. И он действительно создал. Перед самой смертью он успел создать своего Алешу. До этого он пребывал в хаосе, в котором пребывает всякий беспутный мальчишка.

Смерть, самоубийство — все это глупости. Мы умираем, потому что проигрываем. Тот, кто побеждает, не умирает. Верить в то, что смерть есть победа, — еще большая глупость, чем верить в доброго старикана, который избавит от всех напастей.

Человеческая жизнь — это все. Умирая, мы исчезаем. Слава, вечно живущее искусство — все это ерунда. Я ненавижу призраков. Ненавижу их за то, что, даже умерев, они продолжают жить.

Важна только жизнь. Но почему-то именно этого никто не понимает. На самом деле проблема даже не в том, понимает это кто-то или нет. Проблема в том, что человек или жив, или мертв, третьего не дано. Кроме того, разве умереть не значит просто исчезнуть, обратиться в ничто? Надо жить, преодолевать трудности, бороться. Умереть мы всегда успеем, так что не стоит заниматься такой ерундой, как собственная смерть. Зачем спешить сделать то, что можно сделать в любой момент?

Должно быть, это и есть верность истинному долгу смиренного человека: умирая, вернуться в небытие. Я рассматриваю это как обязанность, неизбежную для каждого из нас. Пока человек живет, он человек, после смерти же остаются лишь кости и пустота. К тому же только пока человек живет и осознает это, для него существуют истина и справедливость. В философии религий, рассуждающих равно о жизни и о смерти, нет ни справедливости, ни истины. Это просто игрушки.

Однако от жизни можно и устать. Даже я иногда подумываю о том, чтобы вернуться в небытие. Проще говоря, мы устаем бороться. Но наша храбрость предрешена. Пока человек жив, он всеми правдами и неправдами преодолевает трудности и борется за себя. Он ни за что не проиграет. Чтобы не проиграть, он и продолжает борьбу. Иной борьбы просто не существует. Пока мы сражаемся, мы не проигрываем. Но в то же время мы и не одерживаем победу. Человек ни за что не победит в этой битве, он может только не проигрывать ее.

Нельзя думать о том, что ты должен победить. Победа в этой борьбе невозможна. Кого ты вообще собираешься побеждать?

Нельзя считать время чем-то бесконечным. Нельзя всерьез думать о таких раздутых, подобных детским мечтам материях. Время — лишь промежуток от рождения до смерти.

Вокруг нас слишком много раздутого. У всего есть предел. Просвещение лежит в обнаружении наших пределов. Преувеличение — детские иллюзии, а не просвещение.

Изобретение ядерного оружия — это не путь к просвещению. Это детские игры. Просвещение в том, чтобы контролировать его, знать меру в его применении, не вести войн, думать о том, как обустроить мирную жизнь, словом, обозначить его пределы.

Самоубийство — это не путь к просвещению. Это тоже детская игра. Свои пределы необходимо знать с самого начала.

Благодаря войне я пришел к мысли, что ядерное оружие, детские игры, сама война — все это не путь к просвещению. Все это просто раздутые мелочи, которые пытаются нам впихнуть.

Путь к просвещению — знание наших пределов. Ради этого я и сражаюсь.

Говорят, что Осака — город без деревьев, но многие воспоминания моего детства удивительным образом связаны именно с деревьями.

Это и старые деревья камфоры на территории святилища Икутама, к которым я боялся приближаться, поскольку поговаривали, что там живет змея, и гинкго, на ветвях которого я сушил промокшую одежду, после того как свалился в пруд с лотосами в святилище Китамуки Хатиман, и старые сосны в храме в районе Накадэра — их ствол сливался с цветом сидящих на них цикад, и лесные массивы, покрывавшие зеленым ковром холмы Гэнсёдзи и Кутинаха… Нет, в моем родном городе точно были деревья. По крайней мере, насколько я помню, в Осаке их было много.

Если вы подниметесь на крышу одного из зданий в районе Сэннитимаэ, с которых открывается прекрасный вид на окрестности, то с восточной стороны с севера на юг перед вашим взором предстанут возвышенности Коду, Икутама и Юхигаока — правда ведь, что даже приглушенная дымка и пыль не скроют густой зелени, безмолвной и наполненной столетним спокойствием?

В народе это место называют Уэмати — Высокий город. Мы, выросшие в Высоком городе, говорили: «Пошел вниз», когда направлялись в районы Сэнба, Симаноути и Сэннитимаэ, но у нас не было противопоставления нижнего и верхнего города, как в столице. Это место называли Высоким городом просто потому, что оно находилось на возвышенности, — не сравнивая с холмистым, но куда более престижным районом Яманотэ в Токио[29]. Осакские поселения на холмах возникали вокруг монастырей, и в Уэмати располагалось святилище Кодзу, про которое писали: «На высокий дворец я поднялся и вижу»[30]. Разумеется, здесь гордились тем, что хранят древние традиции, и действительно тут чувствовалась особая атмосфера, однако на главной улице перед святилищем Кодзу, в районе Бабасаки у храма Икутама или около переулка Гатаро в Накадэра уже витал дух свободы осакского Нижнего города, совсем не похожий на атмосферу далеких временен Гэнроку[31]. Так что хоть мы родились в Верхнем городе, но в чем-то были воспитаны в духе Нижнего.

У нас в районе было множество переулков — а значит, и бедняков. Здесь много холмов, что неудивительно, ведь местность расположена на возвышенности. Когда мы говорили: «Пойти вниз», то имели в виду спуститься вниз на запад. Из множества названий на ум приходят Дзидзо, Гэнсёдзи, Аидзэн, Кутинава — лишь записывая их на бумаге, испытываю прилив ностальгии. Но с особенной сентиментальностью я вспоминаю холм Кутинава.

Слово «кутинава» на осакском диалекте означает «змея». Мощенная старым камнем дорожка, ведущая на холм Кутинава, и впрямь извивается среди деревьев подобно змее. Если скажешь: «Холм змеи», то выйдет как-то невыразительно, а вот название Кутинава и нужную атмосферу передает, и звучит интересно, а потому, когда думаешь о холмах Осаки, именно этот первым приходит в голову. Однако в свои подростковые годы я не придавал особого значения слову «кутинава» — мои неясные мысли юности были обращены к вершине, которая назвалась Юхигаока — «холм заходящего солнца». Наверное, слово «юхигаока» возникло еще в стародавние времена. Вероятно, когда в прошлом люди глядели с этой возвышенности на запад, им открывался прекрасный вид на то, как солнце заходит в залив Нанива. Если я не ошибаюсь, Фудзивара-но Иэтака[32] сложил об этом стих:

Думаю, возвышенности было суждено получить название Юхигаока — «холм заходящего солнца».

Однако вернемся к моим детским годам. Тогда я не интересовался этими преданиями прошлого, и мои юношеские чувства втайне будоражило то, что на полпути к вершине холма Кутинава находилась женская школа «Юхигаока». До сих пор с ностальгией вспоминаю, как по вечерам, стоя на вершине, я ни с того ни с сего замирал, наблюдая, как мне навстречу по холму поднимаются ученицы в школьной форме. Я неожиданно краснел — мое лицо вспыхивало, будто впитывая лучи заходящего солнца.

Тогда я учился в средней школе, расположенной неподалеку от святилища Кодзу, а после выпускного поступил в старшую школу в Киото, и моя юность прошла в квартале Есида. Для старшеклассника, редко приезжающего домой, даже вечерние ярмарки в Комагаикэ и Эноки, которые нравились мне в детстве, стали всего лишь дешевым зрелищем — будто стертые старые сёдзи[34]. В последующие школьные годы я потерял родителей и в итоге решил законсервировать пустеющий дом и почти перестал появляться в квартале Уэмати. Поскольку я был холостым, то скоро привык к полной переездов жизни скитальца и мысли о родном местечке покинули меня. Позднее я описал этот квартал в нескольких своих произведениях, однако эти истории полны выдумки — не могу сказать, что изобразил то, каким Уэмати был в реальности. Хоть я писал об этом квартале, но, честно говоря, даже и не думал действительно посетить его. Вот до чего ленивым я был.

Тем не менее ранней весной прошлого года мне пришлось отправиться по делам в районную администрацию по месту прописки. Путь в учреждение лежал через этот квартал. Впервые за десять лет мне выдался случай посетить родные места, поэтому я немного поддался эмоциям. Как бы между делом я задумался, по какой бы дороге подняться к кварталу, но ноги сами понесли меня по холму Кутинава. По-видимому, школа «Юхигаока» куда-то переехала — сейчас на здании красовалась вывеска «Частная школа для мальчиков».

Лишь однажды во время учебы в средней школе я побывал за этими воротами, которые обычно были для меня закрыты. Тогда в женской школе «Юхигаока» начал работать баскетбольный клуб, и лучших игроков нашей школы попросили провести показательную тренировку. Одно из простых событий беззаботной юности, которые часто бывали в те годы. Команда моей школы тогда занимала хорошую позицию в рейтинге по баскетболу, такую же, как средняя школа «Вакаяма» по части бейсбола. Я был в команде всего четвертый день, но, несмотря на это, без всякого стеснения проследовал за сильными игроками через ворота школы «Юхигаока». По случайному совпадению среди учениц, которых мы тренировали, была очень красивая девочка по имени Мидзухара — я ее знал, хотя мы и не были знакомы. Меня переполнило волнение. Не знаю, что Мидзухара подумала, видя, как я неловко подаю мяч, — назвался экспертом, а сам играю хуже, чем девочки, которых должен учить. После этого я бросил баскетбол и больше ни разу не проходил через ворота этой школы.

Предаваясь воспоминаниям, я поднялся по склону. На вершине холма располагался переулок. Если пересечь его и повернуть на юг, то можно дойти до храма Ситэннодзи, а оглянешься на север — увидишь святилище Икутама. На этой дороге, связывающей синтоистское святилище и буддийский храм, воздух, как запахом плесени, пропитан духом традиций, и даже простая вывеска, висящая перед лавкой ремесленника, вырезающего буддийские статуи, на которой высечено одно лишь «Мастер», казалась как нельзя лучше подходящей этому месту из-за своей старости. Я убедился, что квартал удивительно мало изменился за десять лет моего отсутствия. Повернув на север и направившись к переулку Гатаро Екомати, я с радостью отметил, что встретившиеся мне по пути храмы, дома и деревья находились на своих прежних местах, а облик квартала ничуть не изменился. Однако дома́ стали как будто ниже, и появилось ощущение, что я иду по странному, вымышленному району. Должно быть, дело в том, что я уже не такой маленький, каким был прежде.

Рядом с магазином сладостей была аптека. Около нее располагалась общественная баня, за ней — парикмахерская. Дальше — магазин буддийских алтарей. Сбоку размещалась лавка бондаря. Рядом — лавка, где торговали именными табличками. Дальше… «Вот тебе на! — удивился я, дойдя сюда. — Книжного больше нет».

Местный книжный назывался «Дзэнсёдо» — «Зал хороших книг». Я был фанатом журналов «Клуб молодежи»[35] и «Башня муравьев»[36] и даже отправлял им свои рассказы в рубрику «Письма читателей». Когда приближался выпуск нового номера, я по два-три раза в день приходил сюда, надеясь, что напечатали смешную историю, которую я отослал. В «Дзэнсёдо» продавали подержанные экземпляры и книги в мягких обложках от издательства «Татикава»[37], а еще можно было взять литературу напрокат. Я был обычным шестиклассником, зарывался в книги и читал с упоением — рассказ «Честный человек» Куникиды Доппо, роман «Дым» Мориты Сохэй, повесть «Потомок Каина» Арисимы Такэо… Из-за своей увлеченности я забывал об уроках и с большим трудом смог перейти в среднюю школу.

«Дзэнсёдо» уже нет. У владельца магазина был большой нос — на эту его особенность я всегда обращал внимание, когда приносил сюда для продажи старые книги. Я вспоминал это, неподвижно стоя перед зданием бывшего «Дзэнсёдо», где сейчас располагалась вывеска «Популярная музыка Яно». Старик из соседней мастерской табличек отвлекся, прервав отточенные за долгие годы работы движения руки, и бросил на меня взгляд. Я вспомнил его усыпанное бородавками лицо и начал подходить ближе, чтобы поздороваться, но старик, не обращая на меня внимания и задумавшись о чем-то своем, снял очки и прошел во внутреннюю часть дома. Появилось ощущение, будто меня оттолкнули, и я сразу решил зайти в «Популярную музыку Яно». Еще оставалось время до назначенного приема в районной администрации.

В магазине было темновато. После дневного света я мало что видел и оторопел от неожиданного полумрака, но сразу заметил посмертную маску Бетховена и спасательный жилет, которые выделялись на стене яркими белыми пятнами. По мне, они странновато выглядели в магазине, который специализировался на продаже, покупке и обмене раритетных пластинок, но затем мое внимание привлек владелец лавки, который к этому времени появился передо мной. Сначала я не мог его хорошо разглядеть, но постепенно глаза привыкли к освещению, и я с удивлением понял, что лицо мужчины мне знакомо, но не мог вспомнить, где видел этого человека. Он определенно не прежний владелец «Дзэнсёдо», так как у него не очень большой нос, а губы пухлые и крупные. При разговоре он шлепал ими, как золотая рыба, хватающая корм, и я поймал себя на мысли, что этот мужчина напоминает мне актера Токугаву Мусэй. Но все же осталось чувство, что мы встречались в реальности. Возможно, в какой-нибудь общественной бане… На вид ему было за пятьдесят, и уж точно он не выглядел как владелец франтовского магазина модных пластинок. Если подумать, то и сам этот современный магазин неуместно смотрелся в здешнем районе. Очень уж странное сочетание: шел средь бела дня в администрацию через квартал детства и тут погрузился в прослушивание музыкальных пластинок. С ходу подойти к владельцу магазина и спросить о «Дзэнсёдо» или жизни квартала было неловко, поэтому я молча прослушал несколько записей.

Вспомнилось, как однажды за свою смешную историю я получил в подарок от журнала «Клуб молодежи» гармошку с двадцатью четырьмя отверстиями, а уже в средней школе записался на уроки игры на ней в клуб «Лимонад» и на какое-то время сильно увлекся музыкой. Тут я почувствовал жажду и попросил у хозяина магазина воды. «Да, сейчас!» — с этими словами мужчина скрылся во внутренней части магазина, и, пока его не было, я достал из кармана кошелек и украдкой заглянул внутрь. Моментально вернувшись, хозяин магазина поставил стакан передо мной, не забыв перед этим наскоро протереть стол.

Я купил несколько пластинок и собирался было выйти, но на улице пошел дождь. Я подождал, надеясь, что этот грибной дождь скоро закончится, однако погода не улучшалась, напротив, разошлась вовсю. Заметив, что я поглядываю на часы, владелец магазина предложил мне зонт: «Возьмите, если торопитесь». Садясь в городской трамвай по дороге из администрации, я заметил личную печать «Яно», стоявшую на сложенном зонте. «Яно — точно ведь!» — лишь теперь вспомнил я этого человека.

В киотском квартале Есида, где жило много студентов, было заведение западной кухни «Яно Сэйёкэн»[38]. Я понял, что его владелец и одолживший мне зонт мужчина из магазина пластинок — один и тот же человек. Мы виделись раньше, но ведь прошло уже целых десять лет, а потому я не смог сразу его вспомнить. А сейчас в одно мгновение на меня нахлынуло множество воспоминаний. Будучи студентом, отправляясь выпить или за покупками, я не проверял, сколько денег лежит в кошельке, и не раз мне приходилось краснеть, когда не хватало. В такие моменты хозяин «Яно Сэйёкэн» великодушно разрешал принести деньги позже, когда мне будет удобно. Фирменным блюдом ресторана считался свиной эскалоп, но и другие кушанья готовили вкусно. Особенно удавались маринованные овощи, а сельдерей всегда подавали бесплатно. Кроме того, каждый месяц владелец заведения покупал для своих клиентов новую музыкальную пластинку.

— Если задуматься, то весьма удивительно, что у вас так много пластинок с западной музыкой, которую любили студенты, — сказал я мужчине, когда зашел дней через десять, чтобы вернуть зонт.

— А, так это вы! Я сразу подумал, что мы встречались где-то раньше. Вы очень изменились, — ответил мужчина, не из вежливости, а правда меня узнав.

— У меня вообще необычная судьба… — начал он рассказ о своей жизни.

Владелец магазина поведал, что раньше был моряком — еще в детстве его наняли на судно, которое ходило в европейские страны. Он работал и кочегаром, и мойщиком посуды на кухне, и коком, а в сорок лет сошел на берег и открыл в киотском квартале Ёсида ресторан европейской кухни. Однако он слишком полагался на свои кулинарные навыки — совсем не задумывался о прибыли и будто бы удовольствия ради почти задаром кормил студентов вкусной едой из лучших продуктов. О выручке он не заботился — с каждым месяцем убытки росли, и в конце концов ресторан разорился. Когда удалось расплатиться с долгами, у него осталась только огромная коллекция пластинок, которые мужчина, не скупясь, покупал каждый месяц, чтобы ставить для студентов. Вот с ними расставаться было жаль, и при переезде в Осаку мужчина забрал пластинки с собой — впоследствии это и подтолкнуло его открыть музыкальный магазин.

— И знаете, я открыл дело в таком захолустье не потому, что надеялся заработать, а потому, что тут дешевая аренда и сборы. Эх, если уж начинаешь о таком задумываться, значит, плохой из тебя торговец, — неожиданно сыронизировал над собой мужчина. — У меня был и ресторан, и магазин пластинок, и хоть тружусь я не покладая рук, от моей работы никому пользы нет. Может, вернуться на берег тогда, в сорок лет, было ошибкой. Пожалуй, уже и жалею, что повесил эту штуку тут как украшение, — он указал на спасательный жилет, висящий на стене. — Хотя мне еще только пятьдесят три…

Не успел он договорить, как в магазин зашел мальчик со школьным ранцем за спиной.

— Симбо, поздоровайся, — сказал мужчина, но паренек быстро скрылся в глубине дома.

— Он не слишком разговорчив, — извинился мой собеседник, и голос его звучал радостно. Неожиданно он перешел на шепот: — Мальчик скоро в среднюю школу пойдет, но он тихоня, не то что я, поэтому переживаю за его результат на устном экзамене.

— У вас, кажется, двое детей… — начал я.

— Вы помните мою старшую дочь? Ей тогда было столько же лет, сколько сейчас Симбо, сейчас она уже окончила школу и работает в фирме в районе Китахама, — снова заговорил он обычным тоном.

Я собирался уйти, но в очередной раз начался дождь.

— Кажется, я приношу дожди с собой, — проговорил я, смущенно улыбнувшись, и вновь позаимствовал зонт, который пришел вернуть. Я посмеялся про себя тому, как волей судьбы зонт связал меня с этим кварталом, ведь мне придется заглянуть сюда снова, чтобы его вернуть. И если уж говорить о провидении, еще более неожиданным поворотом судьбы было само существование магазина пластинок в квартале моего раннего детства — то, как киотский Есида, где прошла вторая часть моей юности, перенесся сюда и как эти места встретились. Спускаясь под дождем по склону Кутинавы, я вспоминал о тех далеких и таких разных временах моей жизни, которые накладывались друг на друга, как изображения на фотографии с двойной экспозицией.

Примерно через две недели я пришел вернуть зонт, и владелец магазина, увидев меня, сразу рассказал, что его сын Симбо провалил экзамен в среднюю школу.

— Неужели такой огромный конкурс? — удивился я, а затем попытался утешить мужчину: — Ничего, он может еще раз попытаться в следующем году.

Но тот как ни в чем ни бывало заявил, что уже убедил сына отказаться от учения и устроиться доставщиком газет. Я опешил от такого поворота, но мужчина объяснил, что, по его мнению, для дочери полезно было закончить хотя бы женскую школу, ведь девушкам без образования трудно найти хорошего мужа. А вот мальчик — другое дело: если будет трудиться, то даже без учения сможет найти себя в обществе и стать полезным.

— Поэтому я заставил его бросить учебу — все равно это не по его части — и устроиться разносить газеты, чтобы мальчик научился работать. Уверен, если с детства приучать тело к труду, то ребенок вырастет приличным человеком!

По дороге домой, спускаясь в сумерках по каменным ступеням холма Кутинава, я столкнулся с мальчиком, который шел наверх и нес кипу газет под мышкой. Он резко опустил голову, да так и прошел мимо, не поднимая глаз. Я узнал в нем Симбо.

После этой встречи я несколько раз видел, как мальчик, еле волоча ноги, возвращался в магазин после работы. Молча открывал стеклянную дверь и, войдя внутрь, незаметно скрывался в доме, не перекинувшись с отцом ни единым словом. Слушая пластинку, я размышлял: то ли мальчик избегал разговоров в моем присутствии, то ли просто был неразговорчивым. Немного узкие брови не портили его довольно приятное лицо, а голые ноги в шортах были белыми, как у девочки. Когда Симбо возвращался домой, я всегда просил хозяина магазина остановить музыку. Делал я это для того, чтобы дать мужчине возможность окликнуть проходящего мимо сына — позвать мальчика в общественную баню или предложить ему сладостей, которые попались в продовольственных пайках. Предложения отца обычно встречались односложными ответами, но я был очарован теплотой их отношений, которая завораживала меня сильнее музыки.

С наступлением лета начались военные сборы и тренировки для военных запаса от «Союза резервистов»[39], да и дела на работе навалились, поэтому я долгое время не появлялся в магазине. Дочь его владельца рассказала мне, что первого июля в храме Айдзэндо неподалеку от Юхигаока будет фестиваль. В этот день девушкам из осакских семей ее возраста впервые можно было надеть свои праздничные кимоно и пойти помолиться божеству Айдзэ Мё-О[40]. Однако на праздник я попасть не смог.

Девятого июля был летний фестиваль в храме Икутама. К тому времени военные сборы уже закончились, и я решил впервые за десять лет пойти на фестиваль и пригласил Симбо составить мне компанию. С радостью и нетерпением представлял, как куплю мальчику вкусностей из тележки-магазинчика[41], которые работают до поздней ночи, и поэтому специально заглянул к ним в лавку именно вечером. К сожалению, мне рассказали, что накануне Симбо неожиданно забрали работать на завод в Нагою и теперь он живет там в фабричном общежитии. Я передал отцу мальчика таблетки метаболина, которые прикупил в аптеке по дороге в магазин, с просьбой отослать подарок Симбо и, даже не послушав музыкальных записей, ушел на фестиваль в одиночку.

После этого у меня снова прибавилось работы, и мысли о магазинчике отошли на второй план, а вскоре лето закончилось. Блуждающих насекомых, залетающих в мою комнату, я прихлопывал веером, полагая, что это летние жучки, однако погибали они с приглушенным стрекотанием, полном осенней печали. В один из дней мне пришла открытка из магазина пластинок — судя по почерку, писала дочь владельца. Девушка сообщила, что они нашли пластинку, которую я искал, и приглашали зайти за ней в любое удобное время.

Это была старая запись Шарля Панзера[42], который исполнял песню Анри Дюпарка[43] «Приглашение к путешествию», написанную на стихи Бодлера[44]. Такая пластинка была у меня, когда я жил в Киото, но ее нечаянно сломала одна девушка, иногда приходившая ко мне в гости. Наверное, она очень распереживалась, потому что после случившегося больше не навещала меня. Девушка была коренастой и очень близорукой. Спустя два года я столкнулся с ее младшей сестрой, которая почему-то тоже знала меня. Она рассказала, что моя приятельница умерла, и на меня нахлынули воспоминания о днях, которых уже не вернуть. Именно поэтому эта пластинка так важна для меня. Я посвятил себя писательскому ремеслу, которое неразрывно связано с воспоминаниями о юности, но, погрузившись в работу, напротив, надолго позабыл о своей молодости. Глядя на открытку из магазина, я внезапно почувствовал тоску по прошлому и впервые за долгое время направился на холм Кутинава.

Вот только когда я пришел в магазин, хозяина на месте не оказалось — была только его дочь, которая рассказала, что отец накануне вечером уехал в Нагою, но, к счастью, как раз в воскресенье у нее выходной, поэтому девушка смогла присмотреть за лавкой. После дальнейших расспросов она пояснила, что вчера Симбо вернулся домой, не получив на заводе отпуска. За день до этого мальчик сидел в общежитии, вслушиваясь в звуки дождя, и вдруг ощутил тоску по родному дому, и ему захотелось оказаться рядом с отцом и сестрой. Он впервые испытал такие чувства и не смог удержаться — слишком уж сильными они были. Мальчик оправдывался, мол, сам не знает, как очутился в поезде на следующий день. Однако отец его не слушал — посадил сына на вечерний рейс, даже не дав ему переночевать дома, а сам поехал вместе с мальчиком — проследить, чтобы тот доехал прямо до Нагои.

— Мне так жалко брата — отец даже на ночь не разрешил ему остаться, — сказала девушка вполне по-взрослому, под стать своим двадцати пяти годам.

Она была уже немного старовата для замужества, но в ее кристально чистом взгляде еще сохранилось выражение беззаботной молодости, и она не утратила того облика юной первокурсницы, который я помню со времен наших встреч в Киото. Меня поразили ее нежность и искренняя любовь к брату, о котором она говорила с такой теплотой, но подозреваю, что отец, которому шел шестой десяток, был привязан к сыну гораздо сильнее. Девушка рассказала, что, перед тем как сесть в поезд до Нагои, отец достал старый нож, которым пользовался в те годы, когда работал поваром, и сам приготовил сыну бэнто[45] в дорогу.

У меня на душе потеплело от этого проявления отцовской любви, но, когда дней через десять я снова наведался в магазин, владелец, лишь завидев меня, заявил, что Симбо никуда не годится, и с ходу начал жаловаться на сына. Мужчина рассказал, что мальчик вроде бы одумался и вернулся на работу, но домой почти каждый день приходят письма, в которых он пишет, как сильно скучает по родным.

— Раз уж поехал работать, какой смысл теперь думать о доме? Я вот жил на корабле с самого детства и до сорока лет, но в какие бы моря меня ни заносило, ни разу я не повел себя как девчонка! Вот он дурак! — накинулся на меня мужчина с невероятно гневными речами, которые хлестали, как розги.

Я возвращался домой уже в сумерках и, проходя мимо храмов, неожиданно почувствовал запах османтуса.

Наступила зима. Я узнал, что история повторилась: Симбо вновь вернулся домой из Нагои — его отругали и послали обратно. Мое сердце в очередной раз защемило от жалости. После этого мне долго не удавалось попасть в магазин пластинок. Время от времени я задумывался: как там поживают владелец магазина и его дочь, усердно ли трудится Симбо на своем заводе? Еще я немного волновался, ведь, наверное, хозяева магазина грустят, что их постоянный посетитель внезапно перестал заходить. Но все же я по натуре домосед, да и все мои жизненные силы уходили на работу. Я не торопился с визитом, хотя знал, что должен навестить хозяина магазина и его дочь. Но по какой-то причине холм Кутинава стал казаться мне слишком далеким. Так воспоминания о магазине пластинок унеслись в прошлое, и год подходил к концу.

В декабре всегда тянет к людям. Я уже было решил не навещать семью из музыкальной лавки в этом году, но неожиданно подумал, что с моей стороны это будет неправильно, и мной овладело непреодолимое желание увидеться с ними. А потому, хоть я был немного простужен, все же поднялся на холм Кутинава. По дороге вверх я снял маску и остановился передохнуть, а когда дошел до лавки, обнаружил, что входная дверь закрыта, а снаружи висит объявление «Мы закрыты в связи со сложившимися обстоятельствами». Решив, что хозяева внутри, я постучался, но никто не открыл. На двери висел железный замок. Это было немного странно, и я решил спросил у старика из соседней лавки с табличками, куда делась семья из магазина — переехали, что ли? И узнал, что они теперь в Нагое.

— Нагоя — это там, где живет их сын? — уточнил я.

— Верно, — кивнул старик. — Симбо все скучал по домашним и хотел вернуться, сколько бы его ни уговаривали. Его отец долго думал и в конце концов решил всей семьей переехать в Нагою к мальчику, жить с ним под одной крышей и вместе работать — тогда сын перестанет грустить по дому. Только так можно унять желание Симбо вернуться, да и самому отцу в любое время может прийти повестка на трудовые работы, так что дней двадцать назад он закрыл магазин и уехал вместе с дочерью. А она, кажется, тоже уволилась из фирмы и будет работать с братом на одном заводе. Право слово, такие они добрые, так любят своего младшего, — поведал он полушепотом.

«Старику, должно быть, перевалило за семьдесят», — подумал я, наблюдая за тем, как мужчина снимает очки и вытирает уголки глаз. Кажется, он не понял, что я вырос здесь, а сам я не хотел упоминать об этом.

Холм Кутинава представлял собой мрачную картину — засохшие деревья, обдуваемые холодным белым ветром. Спускаясь по каменной лестнице, я подумал о том, что в ближайшее время не буду подниматься по этим ступеням. Сладостные воспоминания юности словно растворились, и я столкнулся с новой реальностью. Ветер свирепо ревел и яростно раскачивал верхушки деревьев.

В то время Хисако только исполнилось девять лет.

Хотя и она, и ее отец играли на скрипке, Хисако никогда не задумывалась, что же такое музыка? Что такое искусство? Несмотря на то что она старалась изо всех сил, у нее не хватало энтузиазма и амбиций, чтобы стать превосходным скрипачом. Однако когда отец начал учить ее, она упражнялась снова и снова до кровавых мозолей из-за боязни быть наказанной. Она не могла сказать, что любила скрипку больше всего на свете. Скорее со всей ненавистью, на которую только способен ребенок, думала, что инструмент, называемый скрипкой, был создан, чтобы света белого не видеть за упражнениями. Отец часто повторял: «Скрипка — дьявольский инструмент», но Хисако не понимала, что такое дьявол, поэтому просто кивала в ответ. Ей было страшно, и она ненавидела скрипку.

В тот день как раз проходил летний фестиваль в храме Икуукунитама[46]. По главной улице шло шествие[47], слышались бой барабанов и оркестр, сопровождающие танцоров в масках львов. Дети, одетые в праздничные наряды, следовали за святыней и смотрели представление на территории храма, и только Хисако не могла выйти на улицу (и даже если бы ей разрешили выйти, у нее не было нарядной одежды). Она должна была играть на скрипке в духоте.

Была середина лета. Домики в грязном городе стояли вплотную друг к другу, из-за чего дышалось с трудом — особенно в комнате, где играла Хисако.

Комната выходила на западную сторону, и ее заливал яркий солнечный свет. Отец, не выдержав, снял бамбуковую штору и закрыл занавеску. Окно он тоже закрыл. В комнате стало жарко, как в аду, но он сказал, что если оставить окно открытым, то звук барабанов будет мешать практиковаться на скрипке.

Таким был отец. Когда дело доходило до скрипки, он становился словно помешанным, поэтому Хисако не могла попроситься на фестиваль и, обливаясь потом, прикладывая все усилия, продолжала играть своими маленькими ручками. Когда пот стек со лба на глаза, она закрыла их, крепко сжала зубы, и казалось, отчаялась. На секунду ее мысли улетели далеко на фестиваль.

Она играла «Цыганские напевы»[48]… В свою седьмую весну Хисако поступила в начальную школу и тогда же начала заниматься на скрипке с отцом, однако уже могла играть такое сложное произведение. Ее отец Сёносукэ с пеленок играл на пианино, но когда он услышал мощную и чистую красоту звука, вытекающего из скрипки, его глаза засияли.

— Хисако, сыграй этот отрывок еще раз.

— Да.

Хисако подумала, что она сыграла неправильно, поэтому, сделав печальное лицо, повторила фрагмент. Рыдающая мелодия, воплощение ностальгии цыгана, печально лилась из скрипки. Невозможно было поверить, что такой мощный звук выходил из-под рук девятилетней девочки.

Это было нечто, так Хисако раньше никогда не играла. Нет, даже Сёносукэ, который учил ее, так никогда бы не сыграл. Словно воображаемый звук. Как будто сомневаясь в собственных ушах, Сёносукэ бормотал что-то, глядя на бледное лицо дочери.

— Хисако, пойдем посмотрим на святыню, — сказал он.

— Папа, правда?

Хисако поспешно положила скрипку на крышку пианино и, убежав в соседнюю комнату, переоделась в такое же потертое, как ее потная рубашка, платье с цветочным рисунком.

Вверх по западному склону от остановки седьмого квартала Уэхонмати[49], находились тории[50] храма Икуукунитама. За ними была улица, ведущая к храму. По обеим ее сторонам выстроились ларьки с разнообразным товаром. Мороженое, клубничная и лимонная вода, охлажденный сироп, холодные арбузы, кофе, фейерверки, искусственные цветы в воде, водяные пистолеты, перьевые ручки, универсальный клей, фотографии, краска для волос, золотые рыбки, имбирь, мрамор, который меняет цвет при увлажнении, и многое другое. Здесь и там были магазинчики, которые привлекали внимание Хисако, но Сёносукэ не останавливался перед ними и тащил дочь за руку, проталкиваясь через толпу.

С северной стороны находилось святилище Хатимангу[51]. В этом году, как и в прошлом, там ставили на сцене «Золотого демона»[52] и «Инцидент в Рокутанском пруду»[53], а в шатре показывали представления о Рокурокуби[54], русалках и морских приключениях рыбачки.

Проходя мимо служителя храма, Хисако подумала, что они дойдут до северного святилища Хатимангу, но Сёносукэ сжал руку притихшей дочери и потащил ее в сторону южного с вял ил ища. Когда они подошли к молельне храма, Сёносукэ бросил денежное пожертвование и сказал:

— Я молюсь о том, чтобы ты стала лучшей скрипачкой Японии.

— Молюсь о том, чтобы стать лучшей скрипачкой Японии, — повторила за отцом Хисако и тихо пробормотала: — И чтобы папа отвел меня на спектакль.

Она подняла голову и посмотрела на отца. Он еще молился, низко опустив голову. В молельне стояли две служительницы храма, одетые в белые кимоно и красные хакама. Одна звенела колокольчиком, а другая танцевала с мечом. Сёносукэ по-прежнему молился. Хисако вдруг стало интересно, и она тихо пробормотала:

— Папа, о чем ты молишься?

Что же просил у бога Сёносукэ?

В Осаке он был известным скрипачом, но больших денег не зарабатывал. Хотя у него на двери и висела табличка «преподаватель скрипки Цудзи», из-за его чудаковатости уроки были невыносимы и ученики один за другим отказались от него, поэтому доход был невелик. Родственники, которые думали, что игра на скрипке такое же стыдное дело, как и японская популярная музыка, повторяли:

— Почему ты не занимаешься более прибыльным делом? Оставь уже это!

Но Сёносукэ никого не слушал. И, оставаясь верным «строгому методу обучения Цудзи», жил в бедности.

Однако прошлой осенью на музыкальном конкурсе дневной газеты «Осака», которую обычно называют «красной газетой», все трое его учеников заняли призовые места.

— Посмотри на это! — бурчал Сёносукэ. — Учителя с мировыми именами думают, что преподавание скрипки то же самое, что и отношения девушки и парня, но мои ученики получили хорошие оценки благодаря строгому методу преподавания. Наконец-то мои усилия были вознаграждены, у меня появится больше учеников, нет, много слушателей! — радовался он.

Однако после конкурса школа, наоборот, приобрела дурную репутацию: «Метод обучения Цудзи слишком суровый, он совсем не помогает». Постепенно его начали избегать.

Ученики уходили, школа опустела, а жизнь Сёносукэ становилась все более несчастливой. Тогда он устроился руководителем маленького военного оркестра и таким образом зарабатывал на жизнь, а его дочь Хисако стала единственной ученицей, которую он обучал «методу Цудзи» с малых лет.

«Возможно, она станет знаменитой» — думал он. Сёносукэ принес в жертву все, чтобы сделать Хисако знаменитой скрипачкой. Так он пытался восполнить свой собственный провал на этом поприще.

— Ради этой цели я покину оркестр. Пожертвовав своей жизнью и пройдя по непроторенному пути, я сделаю Хисако лучшей скрипачкой в Японии, — поклялся он перед богом.

Наконец, закончив долгую молитву, Сёносукэ взял Хисако за руку, которая была слишком маленькой, чтобы играть на скрипке, и сказал:

— Пойдем домой.

Сёносукэ, не оглядываясь, быстрым шагом направился к дому. Они не посетили северный храм, не остановились около киосков. Следуя за отцом, который шел широкими шагами, Хисако тихо плакала. Даже не выпив охлажденного сиропа, они вернулись домой, и отец взволнованно закричал:

— Ну что, Хисако, давай заниматься!

С того дня болезненная практика до кровавых мозолей продолжалась. Как только Хисако возвращалась со школы, она бралась за скрипку. Были дни, когда она занималась до самого вечера и, если что-то плохо запоминалось, часами стояла со скрипкой в руках.

Хисако была в крайней степени измождена. Она буквально валилась с ног. Днем она часто засыпала в школе. Ее классный руководитель вызвал отца, чтобы поговорить, но Сёносукэ разругался с ним. После того как он поклялся в храме, что не будет работать и больше не возьмет учеников, целыми днями, оставаясь дома, пока Хисако была в школе, Сёносукэ думал о том, что делать, чтобы дочь со своим хрупким телосложением овладела инструментом, который изначально был создан для европейцев. И сможет ли Хисако стать мастером скрипки с ее маленькими пальцами?

Когда слышалось тихое «я дома», Сёносукэ в ту же секунду садился за фортепиано, которое, кстати, было заложено…

В тот день обед снова был скудным. Ожесточенный бедностью, отец заставил ее заниматься еще усерднее. «Почему, когда все дети веселятся на улице, я не могу играть с ними?» — всегда думала Хисако, ставя скрипку на плечо.

Был летний вечер. Сколько бы Хисако ни старалась, у нее не получалось сыграть фугу Баха правильно.

— Дура! И с такой игрой ты собираешься стать лучшей в Японии скрипачкой? — разозлился Сеносукэ и ушел за москитную сетку, где они обычно спали.

Хисако, у которой слезы наворачивались на глаза, попыталась пойти за ним, но голос отца остановил ее:

— Нет, ты останешься снаружи и будешь играть столько, сколько можешь.

Хисако потерла сонные глаза и начала играть, а Сёносукэ слушал ее за москитной сеткой.

— Играй еще раз. Играй снова и снова, пока я не скажу закончить.

Фуга Баха была похожа на бисеринки, нанизываемые на нитку. Хисако играла снова и снова, но ей так и не удавалось собрать все бусинки, и отец ей так и не сказал, что достаточно.

— Надоело, — сказала Рэйко, мама Хисако, и ушла спать.

Рэйко не была родной матерью Хисако. Она была младшей сестрой ее мамы, которая умерла, когда Хисако было три года, и Рейко стала второй женой Сёносукэ. В один миг тетя стала мачехой Хисако. Так как они изначально были родственниками, мачеха не относилась плохо к Хисако, но видя, как муж постоянно увлечен только дочерью, в то время как она так и не сумела родить ребенка, в отличие от ее братьев и сестер, Рейко не могла относиться к Хисако с добротой. Кроме того, Сёносукэ, бросив свою работу, с головой ушел в занятия с дочерью и жить в бедности становилось все труднее. Рэйко не стала для девочки хорошей мамой и так и осталась лишь мачехой.

В такой обстановке Хисако действительно ощущала себя неродной дочерью. Ведь ее маму больше волновало то, что она не могла спать из-за игры на скрипке, чем то, что девочке не разрешали спать. Поэтому Хисако хотела поскорее сыграть так, чтобы отец сказал ей «достаточно», но у нее ничего не получалось.

Наступила ночь. Хисако хотелось плакать, но она не могла. Не из-за упрямого ли характера? Ее глаза были удивительно холодны и спокойны. Их сияние взволновало даже отца. Их продолговатая форма напоминала прорези в маске, а глубокий синий цвет затягивал в бездонную пустоту. Невозможно описать не по годам взрослый, неуступчивый и умный взгляд этих глаз.

Однако глаза Хисако, раз за разом играющей фугу Баха, наливались кровью и становились все более жалостливыми. Кроме того, комары, которых с наступлением ночи становилось все больше, безжалостно кусали девочку. Бедняжка…

Хотя сердце Сёносукэ сжалось на мгновение, он не позвал ее укрыться за москитной сеткой и не сказал «достаточно».

Наблюдая такую жестокость мужа к дочери, даже Рэйко посочувствовала ей. «Но Хисако — это Хисако», — подумала она. Сегодня девочка столько вытерпела и, несмотря на желание попросить остановиться, продолжала упорно играть. Она не выглядела на свои десять-одиннадцать лет. «Родители должны вести себя как родители, а дети — как дети», — Рейко испугала мысль, что ни один из них не был нормальным.

Короткая летняя ночь закончилась, и начало светать, а Хисако все еще играла. За москитной сеткой отец хранил могильную тишину. Хисако думала, что он заснул, но продолжала играть. И вдруг она услышала голос.

— Достаточно.

Девочка громко разрыдалась. Папа действительно слушал ее игру. Глаза Сёносукэ тоже налились кровью и слезились. Однако Хисако не видела лицо отца. В тот вечер ее зрение ухудшилось, и ей пришлось посетить врача. Они жили в нищете, и им нечем было платить ему, поэтому она отнесла в букинистический магазин журнал для девочек, чтобы выручить немного денег.

Со временем Хисако стала играть лучше, да так, что собственный отец почувствовал зависть. После окончания начальной школы в тринадцать лет она приняла участие в музыкальном конкурсе, организованном издательством «Токио Синбун»[55]. Хисако заняла первое место в Осаке, и Сёносукэ достал деньги на дорожные расходы и отвез ее в Токио. Конкурсное задание заключалось в том, чтобы сыграть произведение Корелли[56] «Ла фолиа»[57].

Каждый участник конкурса скромно кланялся судьям и, вытянувшись по струнке, смиренно играл произведение. Но когда Хисако вышла на сцену, она неловко поклонилась и, встав в расслабленную позу, начала играть, широко расставив ноги и слегка покачиваясь. Этой плохой манерой игры она словно бросала вызов скрипке. Сёносукэ, как и Хисако, был хрупкого телосложения и придумал такую манеру игры, чтобы звук скрипки был сильным. Судьи, не подумав об этом, улыбнулись, глядя на позу Хисако: уж очень она была похожа на женщину-проводника в автобусе. Но когда из скрипки девочки полилась музыка, выражение их лиц изменилось. Они не могли поверить, что человек, который сейчас играет перед ними «Ла фолиа», — тринадцатилетняя девочка.

Хисако заняла первое место. Отрыв от второго места был настолько большим, что даже судьям это казалось невероятным. Она получила премию от министерства образования. Это был успех.

Крейцер[58], который был на экзамене, сказал:

— Я слышал выступление Эльмана[59], когда тому было тринадцать, но тогда он даже близко так не играл, как эта девочка.

Лео Сирота[60] добавил:

— Даже Хейфец[61] не играл так в столь юном возрасте. — Безусловно, это была высшая похвала.

— Этот ребенок — дитя дьявола, — пробормотал Розеншток[62].

Даже люди, которые хвалили ее, не могли поверить, что это была тринадцатилетняя девочка. В то время как Сёносукэ, беспокоясь о призовых деньгах, направлялся с Хисако в бедную гостиницу, репортеры, менеджеры из кинокомпаний и звукозаписывающих студий приветствовали ее. Они называли девочку гением. Вдруг лицо Сёносуке стало серьезным, и он пробормотал:

— Гений?.. Что за чушь! Она не гений. Это все усилия и многочасовые тренировки. Я думал, что еще немного и убью ее. Это были жестокие занятия, но, к счастью, она не умерла. Это была целая жизнь. Она не гений.

В его голосе была горечь от воспоминаний о том, как когда-то ученики ушли от него из-за тяжелых занятий. Еще в нем слышался вызов всему миру, который не принимал «метод обучения Цудзи». Когда Хисако назвали гением, у Сёносукэ возникло чувство, будто он бессмысленно жертвовал собственной жизнью.

Слова мужчины заставили других почувствовать отвращение. Кроме того, когда речь зашла о концертах и записях Хисако, отец сам назвал сумму менеджеру и не отступал ни на шаг.

— Если не хватает денег, уж простите.

Слишком высокая цена за концерт девочки была названа не для того, чтобы напугать, а скорее чтобы разозлить. Это была месть Сёносукэ за собственную неудачную музыкальную карьеру. А еще — вызов коррумпированному музыкальному сообществу. Музыканты всегда находились под контролем менеджеров и сотрудников звукозаписывающих компаний. Они становились жертвами, работая в поте лица и набивая карманы своих менеджеров деньгами, сами же едва сводили концы с концами. И увидев такого Сёносукэ, менеджер просто потерял дар речи.

«Чего еще ожидать от жителя Осаки. Как подло, только о деньгах и думает, — размышлял он. — Препятствует успеху собственной дочери. Бедная девочка…» — менеджер так и не понял истинной причины такого поведения. Но одно было ясно: он был очень зол, что пришлось отказаться от девочки.

На этом закончились предложения о концертах, записях и фильмах. Отец купил билет на поезд обратно в Осаку, и из окна они увидел гору Фудзи.

— О, гора Фудзи! — Хисако высунула голову. Только один день, пока они ехали в поезде, ей не нужно было практиковаться в игре на скрипке, и она вела себя как ребенок.

— Фудзи — самая высокая гора в Японии, — певучим голосом произнесла она.

— Самая высокая гора в Японии, правда?

Сёносукэ улыбнулся, но вдруг его лицо стало серьезным.

— Ты еще далека от лучшей в Японии скрипачки! Как только вернемся домой, начнем заниматься! — тихо, чтобы дочка не слышала, пробормотал он, глядя на профиль Хисако, которая восхищенно смотрела на гору.

Ее лицо было красивым, но пугающе, болезненно бледным. Эти следы, оставленные бесконечными занятиями, не могли не заставить сердце сжиматься от боли, но теперь, когда они так явственно отпечатались на детском лице, было слишком поздно проявлять сочувствие. Глаза Сёносукэ горели холодным светом.

Вокруг посмеивались: мол, я, запыхавшаяся, взволнованная, порхающая от радости, словно пташка, в предвкушении помчалась на миаи[63], но на самом деле все было совершенно не так. И вовсе я не суетилась. Неправда, что девушки моего возраста в такие моменты с придыханием шепчут: «Не могу на месте усидеть от волнения». Да, так случилось, что в мои двадцать четыре года мне до сих пор не делали предложения, поэтому на сердце в тот момент и вправду потеплело, как это ни смущает, — но уж точно не до такой степени, чтобы пританцовывать от радости. И суетиться я тоже не суетилась. И что там себе навыдумывали эти люди!

Даже подумать странно, но на самом деле я никогда и не мечтала о чем-то вроде счастливого брака. Хотя мне, девушке из хорошей семьи, и писать-то об этом неловко. Но я ведь обычная девушка, и у меня, как и у всех, были если не безумные мечты, то по крайней мере надежды на то, что вот-вот случится что-то необычайное или появится кто-то необыкновенный. Поэтому, когда мне всучили безвкусную фотографию и, не дав сказать и слова, заявили: «Отправляйся на миаи», я согласилась, нет, я вынуждена была согласиться… Но чтобы я трепетала от предвкушения… не было такого. Хотя слова «прозаичный» или «унылый» чаще можно услышать из уст мужчин, но никак иначе я не смогла бы описать чувство, что охватило меня при одном лишь взгляде на фото. Наверное, можно сказать даже «жалкий». Учитывая это, очевидно, что «подпрыгивала от нетерпения» — не более чем злостные сплетни.

Человек на фото носил очки. Хотя если и выразиться так, разве кто поймет. Но так или иначе, для меня это был «человек, который носил очки». Впрочем, скажем более откровенно… Ну почему он всего в двадцать девять лет носил очки именно так? Почему не выбрал что-то более привлекательное?.. Ведь в наше время даже пожилые люди молодятся и носят стильные и современные оправы… Я даже подумала: «Уж не специально ли он?» — нет, я хотела так думать — казалось, эти нелепые очки готовы упасть с него в любой момент, и я сразу живо представила, как он снимает их с тонких ушей, потирает запотевшие стекла короткими толстыми пальцами, медленно шевелит припухшими веками… Если я скажу, что то была совершенно стариковская манера носить очки, даже этого будет недостаточно, чтобы передать мое первое впечатление. Если и есть люди, которых с первого взгляда можно назвать недотепами, то этот человек, несомненно, возглавит список, и кто бы его ни увидел, не только я, подумал бы так же… Впрочем, достаточно. Я ведь и сама не красавица. Если подправить зубы, может, еще как-то сойдет… да нет, что ни делай, а я дурнушка, уродина. Поэтому он тоже наверняка разочаровался, когда увидел мою фотографию. Как говорят в Осаке, откуда я родом, два сапога пара; подумав об этом, я только сильнее расстроилась. На глаза навернулись слезы, меня вновь захлестнули эмоции оттого, что вот и мне пришло предложение о браке… «Так тебе и надо, дура», — я даже невольно выругалась вслух, до того мне стало грустно. Не было и намека на радость. Я уже не первый раз это повторяю, а все равно говорят, что я пребывала в радостном волнении, что-то такое…

К тому же в тот день я впервые в жизни тщательно накрасилась, словно перед выходом на сцену, так что припозднилась с выходом и из дома выскочила в спешке. И не столько в миаи тут дело — обычное девичье волнение перед выходом в свет. Может, поэтому со стороны и казалось, что я в предвкушении… Ну да хватит об этом — думаю, я уже достаточно сказала, чтобы объяснить, что все было совсем не так.

Так или иначе, я вышла из дому. Кстати, когда я в спешке прибежала к назначенному времени, того человека все еще не было. Я решила подождать тихонечко в отдельном зале, но тут показался посредник и сказал, что, хотя родители уже здесь, сам жених из-за каких-то обстоятельств слегка задерживается — он не смог сегодня взять отгул, поэтому, отработав положенное, как обычно, должен был прийти после работы, но, видимо, у него появились срочные дела. «Так что, пожалуйста, подождите немного, я сейчас позвоню в его компанию… И все же сегодня прекрасная погода, не так ли? Что вы, не стоит расстраиваться, я ведь очень внимательно его проверил, вплоть до того, хорош или нет у него вкус на галстуки…» — Посредник весь так и сиял энтузиазмом и словно нарочно вился вокруг меня, будто вокруг двадцатилетней, и зеваки глазели на нас — я же лишь повторяла про себя: «Как же так? Не нужно было и вовсе приходить!» После всей шумихи, спустя час от назначенного времени, этот человек наконец явился. Лицо у него покраснело, дыхание сбилось, и с первого взгляда было понятно: он только что выпил.

Как я узнала уже потом, в тот день он закончил дела по работе и, как и было обговорено, отправился на встречу, но тут друг предложил ему пропустить по рюмочке. Он мог просто отказаться, объяснив, что у него миаи, и это была бы вполне уважительная причина; конечно же, именно так ему и следовало сделать, но он не смог ничего сказать. Что это должно значить для меня? Что за нелепое оправдание — не смог отказать хорошему приятелю, который настойчиво приглашал куда-то! Конечно, бывают слабые духом люди, которые не в состоянии никому и ни в чем отказать… Но ведь этот случай — что-то совсем уж исключительное. Может, ему просто было плевать на миаи? Или стыдно, что он идет на миаи с кем-то вроде меня, поэтому он и не смог об этом сказать? Так или иначе, слушать его объяснение было обидно. Но все же думать о таких вариантах не хотелось. Он был заинтересован в миаи, но у него еще оставалось немного времени, поэтому этот человек решил совсем ненадолго составить товарищу компанию, а потом улизнуть под шумок. Размышляя таким жалким образом, он отправился выпить, но затем все никак не мог найти момент, чтобы уйти. В итоге все затянулось и поневоле он опоздал — я решила придерживаться такой версии и считать, что передо мной просто чрезвычайно слабый духом человек, а не думать, что он относился наплевательски к нашей встрече и тем более что опоздал нарочно. Благодаря этому я немного успокоилась, но факт оставался фактом — передо мной совершенно ненадежный человек. Слушая его оправдания, я просто поразилась, до какой же степени на него невозможно положиться, — настолько жалким было это зрелище. Хотя нет, я и раньше поняла, что он ненадежен. Опоздал, еще и пришел подвыпившим… Чтобы я — и вышла замуж за такого?.. Но стоило мне придумать ему оправдание, как на сердце сразу стало легче и даже появилось желание заговорить первой — прежде чем мой собеседник успел что-то сказать, я спросила: «Какую специальность вы изучали в университете?» — «А? Да нет, не специально…» — прозвучал ответ совершенно невпопад. Что тут говорить о ненадежности — это было уже просто нелепо. Никто не засмеялся, но все пребывали в недоумении. Из-за смутного чувства жалости поначалу я не поднимала глаз на его отца, но когда наконец посмотрела на него, первое, что бросилось в глаза, — это одиноко торчащий на его благовоспитанном лице вздернутый нос. В точности такой же громоздился и на лице этого человека — нелепо до смеха, но мне почему-то стало ужасно тоскливо. С каждой секундой чувство, что он мне совсем не пара, становилось все сильнее. Так что почти все оставшееся время я провела молча, мрачно покусывая губы, и вскоре миаи подошел к концу.

Поскольку на миаи я так открыто демонстрировала дурное расположение духа, я была уверена, что меня невзлюбили, и даже радовалась этому, но в ответе, который пришел вскоре, значилось, что сторону жениха все устраивает, — это меня просто поразило. Я сразу же написала, что с нашей стороны также возражений нет, а на душе стало так светло… Ах, до чего неловко! Не успев даже обдумать все хорошенько, я со скоростью молнии отправила ответ… Даже подумать стыдно. Я уже твердо решила, что в жизни не выйду замуж за такого человека, и готова была озвучить это во всеуслышание, но поменяла свое решение в мгновение ока… До чего жалкое зрелище. Правда ли мне так не терпелось? Если да, то это еще более постыдно. Да нет, дело совсем в другом. Не было и в помине никакого радостного возбуждения. Просто мне хотелось быть любимой, хотелось обрести уверенность в себе, быть довольной хотя бы своей внешностью — только и всего. Поэтому когда я впервые посетила миаи и после услышала от посредника, что второй стороне понравилось абсолютно все… Я ведь женщина. Мне захотелось повнимательнее присмотреться к этому человеку — и в памяти сразу всплыли его удивительно белоснежные зубы, сверкающие на смеющемся лице. «До чего прекрасная у него улыбка!» — убедила я саму себя и в душе самодовольно решила, что благодаря этому все же готова дать согласие. До сих пор у меня не было возможности ощутить любовь мужчины к себе. Никому никогда раньше не нравилось во мне абсолютно все. До чего сильно забилось мое сердце в тот момент! Не нужно приписывать мне низменные намерения. И не смейтесь, пожалуйста, над тем, что в тот вечер, лежа в постели, я то и дело поглядывала в зеркальце.

К слову, согласно тому, что рассказал этот человек своему другу, во время миаи он был пьян и совершенно не запомнил лица девушки. Но ведь после миаи отказ больно ранит вторую сторону. Миаи лучше провести один раз в жизни. Поэтому он решил дать согласие… Позже это рассказал мне как шутку тот самый друг. Мне было так стыдно, что я вспыхнула до корней волос, и вся моя уверенность в себе, любовь к себе тут же исчезли без следа. А тот друг, который был не только тем еще болтуном, но и любителем пофилософствовать, продолжал: «Поэтому, госпожа, вы счастливый человек. К слову, есть у меня один знакомый, который — поверить сложно, но это правда — ходил на миаи шестьдесят раз! Он самый обычный парень, а вот мать его — очень предприимчивая женщина, она все перебирала невест для сына, и ее постоянно что-то не устраивало. В конце концов она отправилась в дом к начальнику предприятия, на котором работал сын, чтобы попросить его дочь в невестки, и упорно ходила к ним сотни раз, наконец даже пала ниц на их роскошном ковре в гостиной и таки добилась своего. Кстати, ее сын пришелся по вкусу начальнику, потому что единственный из всех работников предприятия окончил университет. Хотя на самом деле он бросил учебу на середине и попросту солгал в резюме. Когда это выяснилось, он уже стал зятем директора, поэтому все спустили на тормозах. И вот не успели все ахнуть — как этот знакомый уже разъезжает на роскошном автомобиле. Поэтому, госпожа, чем выйти замуж за такого человека, куда лучше связать жизнь с кем-то вроде Карубэ. Впрочем, вы, жена Карубэ, и сами понимаете это куда лучше меня». Мне не хотелось это выслушивать. Совершенно не хотелось выслушивать эти пустые разглагольствования. Во мне лишь крепло чувство, что я была обманута, и, пропуская слова собеседника мимо ушей, я злилась все сильнее и сильнее. Не на него и не на того человека… Я злилась сама на себя. Хотя если говорить о злости, то мне случалось злиться и во время нашей помолвки. Я действительно часто раздражалась до такой степени, что сама себе казалась жалкой, и даже этого человека мне становилось жаль, хотя его вина была неоспорима.

В течение трех месяцев между объявлением о помолвке и проведением свадебной церемонии я не раз встречалась с ним, и мы ходили на спектакли или на ужин, но день, когда мы впервые встретились наедине, я до сих пор не могу забыть. Нет, не потому, что это счастливые воспоминания. Совсем наоборот. Он решил сводить меня на представление Бунраку[64], но когда к назначенному времени я подошла к театру, расположенному у моста Ецубаси[65], то обнаружила, что театральный сезон закончился три дня назад и он закрыт. Я в одиночестве стояла перед запертыми дверьми театра, где не было ни души, и ждала его. Хотя назначенное время встречи давно прошло, человек в очках все не появлялся. Я озиралась по сторонам, невольно думая: «Не смеется ли надо мной кто-то из случайных прохожих?» — и выглядела несчастной и жалкой. Наконец достала из сумочки письмо от него и перечитала. В письме кроме времени и места встречи иероглифами, похожими на корчащихся червяков, было выведено: «Я очень люблю Бунраку. И непременно хотел бы и тебе показать кукол Бундза…» — и все в таком духе. При повторном прочтении письма мне, как и в первый раз, стало противно. И вообще, что еще за Бундза? Нет в Бунраку таких. Наверное, в его голове просто смешались актеры Бунгоро и Эидза[66]. К тому же в иероглифах, которыми было написано слово «бунраку», он тоже умудрился ошибиться. «Если подобное — норма для выпускников Императорского университета[67], то это просто неслыханное дело», — думая так и нервно озираясь по сторонам, я раздражалась все сильнее и сильнее. Прошла куча времени, когда он наконец пришел и промямлил оправдание, что ему пришлось подменить товарища по работе, поэтому он опоздал. «Я ждала почти час», — медленно и холодно произнесла я и услышала в ответ: «Вот как, почти час…» — «Бунраку сегодня закрыт». — «Вот как, Бунраку сегодня закрыт…» — Он только и делал, что повторял мои фразы. Когда мы прогуливались вдоль Мидосудзи[68] у реки, в ответ на мою фразу, что сегодня прохладно из-за ветра, он промямлил: «Холодно, да, это все из-за ветра…» Я уже и без того была достаточно зла, а тут уж мне просто захотелось сигануть в эту самую реку. Возможно, он понял мое состояние, потому что сказал, что есть еще место, куда можно пойти вместо Бунраку, и привел меня в театр Ёсэ[69] «Кагэцу» у храма Ходзэндзи[70]. Я ничего не имею против Ёсэ, но все же если говорить о том, куда может пойти молодая пара в день первого свидания, то на ум сразу приходит множество более подходящих мест — концерт, спектакль, кино. Шумные балаганные представления ракуго, фокусы и юмористические сценки — что может быть неуместней? Я никак не могла отделаться от этой мысли и в итоге за все представление даже ни разу не улыбнулась. Когда мы вышли из Ёсэ, было уже поздно, поэтому он проводил меня до дома; но пока мы шли плечом к плечу от станции темной, пустынной дорогой, я из упрямства не проронила ни слова. К тому же у меня то и дело урчало в животе, так как я сильно проголодалась. Он забыл предложить зайти поужинать. «До чего невнимательный, бестолковый тип», — только и думала я весь вечер.

Должно быть, он все же заметил свое упущение, потому что в следующий раз сначала пригласил меня на ужин. И, видимо, заранее все обдумав, без промедления привел в ресторанчик «Какифунэ» в районе Дотонбори[71], прекрасно подходящий для зимнего вечера, где заказал нам рис с овощами, маринованную рыбу и морепродукты в кляре. Время от времени мой спутник неловко ерзал на месте, рассеянно вглядывался сквозь запотевшие стеклянные окна в отражающиеся в речной воде огоньки на том берегу или вдруг становился слишком уж оживленным и добродушным — чересчур даже для того, кто наконец получил возможность встретиться с нареченной. Но когда пришло время рассчитываться, его энтузиазм разом сошел на нет. Когда он взглянул на счет, который протянул официант, на его лице отразилось искреннее недоумение. Он высунул кончик языка, мелькнувший за белоснежными зубами. Побледнел. Привстал с места и потянулся за деньгами. Но когда он уже отдал деньги, официант остался на месте. Этот человек вернулся на место, вытащил было зажигалку, но не закурил и украдкой посмотрел в мою сторону. «До чего невоспитанный официант!» — подумала я поначалу, но тут наконец поняла: у него просто не хватило денег. Молча достала кошелек из сумочки, обошла своего спутника… Ах, какой стыд, какой стыд! Я почти рыдала в глубине души. Так мы все же смогли и расплатиться, и оставить чаевые, но что произошло бы, если б у меня вдруг не было с собой столько денег?! Даже думать об этом не хочется. Я и представить не могла, что такое может случиться, но все равно пришла со своими деньгами. Как же он мог допустить подобное! Конечно, у всех бывает безденежье, но у него ведь есть родители, и уж в крайнем случае он мог попросить у них, если нет возможности одолжить у посторонних… Думая обо всем этом, я загрустила при одной мысли о свадьбе, которая должна была состояться уже через месяц.

Кстати, как я узнала уже потом, в тот день отец действительно дал ему денег для встречи со мной. Однако в обеденный перерыв на работе этот человек не смог отказать коллеге, который просил дать в долг. И беззаботно решив, что осталось маловато, но хватить, пожалуй, должно, пригласил меня в ресторан. Однако, несмотря на эту беззаботность, он все же переживал: хватит ли денег и что же делать, если не хватит. И думал об этом весь ужин, так что едва чувствовал вкус пищи. Когда я узнала об этом, то подумала: «Вот оно что!» — поняв, почему в тот день он отвечал практически на все вопросы абсолютно невпопад. «Но раз уж он так волновался и раз уж понимал, что может поставить меня в неловкую ситуацию, что ему стоило проявить твердость и отказать коллеге?» — подумала я тогда. Но он не мог отказать. Таков уж его характер. И началось все не сегодня и не вчера — по словам его болтливого друга, эта дурная привычка сохранилась у него еще со времен, когда он учился на первых курсах университета в Киото.

В то время он, едва познакомившись с кем-то, тут же предлагал: «Может, одолжить тебе денег?» — это было его излюбленное выражение. Поэтому поначалу его принимали за богатого выскочку, который просто хвастается достатком семьи. А ведь на самом деле у него часто не было и пятидесяти сэн в кармане. Он питался в долг то в столовой, то в дешевых забегаловках и был совершенно не в том положении, чтобы одалживать деньги. И так легко предлагал и соглашался дать взаймы, конечно же, в основном из-за своей бесхарактерности и доброты. Кроме того, беспечный по натуре, он вообразил, что всегда сможет достать денег. Кстати, на самом деле все было совсем не так. На самом деле, хотя никто об этом не узнал, его положение было просто катастрофическим.

Услышав чью-то просьбу одолжить денег, он отвечал: «Конечно! При себе у меня денег нет, но я сейчас принесу, подожди пару часов» — и выскакивал из аудитории, но на самом деле у него самого не хватало даже на еду. Поломав голову, в конце концов, словно в дурной бесконечности, он решал, что ничего не остается, кроме как самому взять в долг. Выслушать просьбу одолжить денег и дать слово одолжить денег — совершенно разные вещи, и одна не вытекает из другой, но для него просьба становилась непреложной обязанностью. Поэтому в итоге он решал одолжить нужную сумму у родственников.

В Киото у него была родня на станциях Никэн, Симогамо и Сисигатани, и, выходя из школы, он думал, куда быстрее добраться. На самом деле ему никуда не хотелось идти. Он просто не мог. У всей родни он уже занимал деньги, так что долги только росли. Но других идей не было, и сами собой ноги приводили его к Никэн. Однако постучаться духу не хватало — постояв немного у ворот, он поворачивал назад и направлялся в Сисигатани. Расстояние от Никэн до Сисигатани достаточно велико, но почему-то ему не хотелось ехать на электричке, и он суетливо шел пешком.

Я легко могу представить себе его в тот момент. Как и у всех первокурсников, из заднего кармана у него торчал платок, который свешивался как-то особенно уныло, и весь вид молодого человека говорил о том, как ему на самом деле не хочется никуда идти. Хотя нет, наверное, даже не так. Наверняка тогда он уже носил очки. Самые что ни на есть безвкусные стариковские очки…

Наконец, повернув от автобусной остановки Гинкаку-дзи[72] к каналу, он доходил до Сисигатани. Однако, не постучавшись в главные ворота, поспешно проходил мимо. И, подумав немного, плелся в сторону Кагурадзака… Там, в переулке в окрестностях университета Осаки, находился крохотный ломбард его однокурсника — единственный оставшийся вариант, но заложить было нечего. Тут он вспоминал, что в кармане завалялась перьевая ручка, и беспечно решал: «Точно! Можно заложить ее за десять иен». Кто бы услышал — тут же понял бы, насколько нелеп ход его мыслей, но он не замечал этого. С мыслью «как-нибудь все образуется» он заходил в ломбард, проводил там несколько постыдных мгновений и, выйдя на улицу, понимал, что два часа, в течение которых он обещал вернуться с деньгами, уже давно прошли. И такое случалось постоянно.

Пока человек, которому он обещал денег, ворчал: «Чертов Карубэ снова заставил ждать, как дурака», он только садился в электричку. На самом деле он ни на секунду не забывал об обещании, более того — даже съездил в родной дом в Осаке, это была его последняя надежда. Пока он преодолевал извечную робость и набирался мужества, подстегивая себя тем, что дал обещание, каким-то хитрым способом добывал деньги и возвращался в Киото, уже сгущались сумерки. Конечно же, в назначенном месте друг его уже не ждал. Понимая, что безнадежно опоздал, этот человек начинал бродить по ночным улицам города, разыскивая приятеля, которому дал обещание. А пока он безуспешно пытался найти его, неожиданно встречался другой друг, который просил одолжить денег, и он не мог сказать, что их нет. Конечно, так как эти деньги предназначались другому человеку, он все же пытался откреститься и растерянно бормотал оправдания. Но в итоге все равно выходило так, что он отдавал деньги.

Кстати, поначалу обо всем этом никто не знал. Никто и подумать не мог, что кто-то может поехать из Киото в Осаку только для того, чтобы раздобыть деньги, обещанные в долг. Поэтому, часами ожидая его возвращения с деньгами, люди начинали подозревать, что над ними зло подшутили. Учитывая безотказный характер этого человека, постепенно ощущение подвоха становилось только сильнее. Из-за дурной привычки предлагать всем деньги казалось, что он насквозь видит желание воспользоваться его слабостью. Но скоро стало понятно, что у него даже близко нет подобных дурных намерений. Он действовал из самых искренних и чистых побуждений, с мыслью, что, чем использовать людей, куда лучше и правильнее позволять другим пользоваться твоей добротой… Нет, на самом деле, конечно, дело было в слабости его характера, чего сам он даже не замечал. Поняв это, все продолжили преспокойно использовать его. Кстати, вскоре он, тот, кто прежде предлагал денег всем, с кем едва успевал познакомиться, начал без конца спрашивать у всех с обычной широкой улыбкой на лице: «Не мог бы ты одолжить мне денег?» Не то чтобы он изменился — просто, как вскоре стало понятно, из-за того, что он направо и налево одалживал всем, у него начались катастрофические проблемы с финансами. Так или иначе, все, кто держал его в дураках, были крайне озадачены этой переменой. К тому же они были слабы перед его улыбкой. Эта улыбка словно выставляла напоказ гнилые сердца тех, кто до сей поры только и делал, что использовал его. Поэтому в ответ на просьбу у них язык не поворачивался отказать, даже если денег действительно не было. Ведь он-то одалживал им и тогда, когда сам не имел ни гроша за душой. Те, кто легко пользовался им, не могли теперь так просто отмахнуться от него. Однако поступать так же, как и этот человек, никто тоже не мог. Поэтому они все же отказывали, если денег не было.

Стоило им отказать, как он тут же добродушно улыбался и больше не возвращался в этой теме. И когда собеседники пытались оправдываться, говоря, что непременно одолжили бы, если бы у них самих были деньги, торопливо отмахивался: «Да ничего страшного! Все нормально!» Но этими словами он, сам того не желая, больно задевал окружающих. Осознавав собственную никчемность, они больше не смели поднять головы в его присутствии…

Рассказав эту давнюю историю, его друг — тот самый любитель пофилософствовать — заявил, что именно благодаря Карубэ осознал всю подлость своей натуры и понял, насколько Карубэ великолепный человек, именно тогда, когда тот попросил у него в долг. Действительно ли этот человек настолько хорош? Мне тоже случалось одалживать ему денег, но я даже близко не почувствовала чего-то подобного. Напротив, я только сильнее разочаровалась в нем.

Это произошло незадолго до свадьбы. Я возвращалась из парикмахерской, когда среди толчеи на улочке Синсайбаси заметила его, семенящего в мою сторону. Когда я остановилась, он тоже меня заметил, тут же подошел с широкой улыбкой на лице и, даже не спросив, куда я иду, и толком не поздоровавшись, поинтересовался, все так же улыбаясь, не найдется ли у меня денег в долг. Не поднимая глаз и робко переминаясь с ноги на ногу на месте, добавил, что достаточно всего пары иен. Махнув рукой, я дала ему денег и под предлогом, что спешу, поспешно ушла, не поднимая головы. Посреди оживленной улицы, на глазах у всех, одалживать у собственной невесты какую-то мелочь… И этот человек станет моим мужем? Всю дорогу я думала об этом и, вернувшись домой с мыслью, что если и разрывать помолвку, то только сейчас, рассказала все родителям, но отец лишь легкомысленно рассмеялся со словами: «А? Карубэ правда так сделал? Вот забавный парень» — и совершенно не попытался меня понять. Я сама почувствовала себя дурой, когда стояла там как неприкаянная и повторяла, что нет же, нет же, дело в том, что на человека, который на глазах у всех одалживает у невесты деньги, совершенно нельзя положиться, что я не буду с ним счастлива — ведь речь об этом. Но мать лишь отчитала меня: «Что ты такое говоришь? Что принадлежит мужу — принадлежит и жене, а что принадлежит жене, принадлежит и мужу. Ты с детства вечно носилась со своими деньгами и не хотела никому давать в долг, даже для родной сестры жалко было — так не в двух иенах ли дело?» Эти слова, пусть они и не попали в точку, больно ранили меня. «Хоть ты и говоришь так о Карубэ, на мой взгляд, он мягкий, добрый человек, и чем отдавать тебя в дом к более способному и деятельному, а потом волноваться, не обижают ли тебя там, мне куда спокойнее, что ты выходишь за Карубэ, — неужели сама не понимаешь…» — все продолжала мать. На мое возражение, что это просто отговорки, она ответила: «Ну, знаешь, как говорят? Человек под каблуком у жены скорее добьется успеха». Я вздернула бровь, подумав, что это довольно сомнительное выражение, но после, хорошенько обдумав слова матери, почему-то успокоилась.

В феврале мы справили свадьбу, а после разослали больше трех сотен извещений о браке с подписью «Киёмаса», «Масако» и моей девичьей фамилией, всем знакомым. Конечно, это мелочь, но даже в подобном деле этот человек не проявил ни капли внимания, и абсолютно всем, включая выбор бумаги, шрифта, типографскую печать с предварительным пробным экземпляром, пришлось заниматься мне. В скором времени я узнала о его неумении обращаться с деньгами и сразу же взяла с него обещание ни в коем случае не одалживать денег малознакомым людям, начала пару раз в день проверять содержимое его кошелька, следить за тем, чтобы он не носил с собой слишком много денег, а в день выдачи зарплаты сама ходила в бухгалтерию. Раз уж я была так строга, то решила, что все должно быть в порядке, но однажды, когда этого человека не было дома, к нам пришел незнакомец и заявил с порога: «Я — Ягисава» — и, больше ничего не говоря, стал мяться у дверей. Сразу почувствовав неладное, я вежливо поинтересовалась, какое у него ко мне дело. На что он сделал удивленное лицо и спросил: «Госпожа, разве Карубэ вам ничего не сообщил?» Невольно вздрогнув, я ответила, что нет; тогда незнакомец объяснил мне, что Карубэ обещал одолжить ему денег и сказал отправиться к нему домой и взять у жены, которую он уже предупредил, — вот он и пришел, как было условлено. «Что же это, неужели вы ничего не знали? Неужели Карубэ ничего не сообщил вам?» — с удивленным лицом недовольно бормотал он. Я сразу поверила ему, подумав: «Очень похоже на этого человека», но все равно не могла дать денег незнакомцу, так что отправила его восвояси, рассыпавшись в извинениях, — мне было даже не столько стыдно, сколько бесконечно жаль себя. К ночи, когда муж вернулся, как бы это ни было низко, я схватила его за грудки, требуя объяснений. Как я и ожидала, он не смог вымолвить и слова в свое оправдание. На таких повышенных тонах, что и самой стыдно, я отчитала его: «И тебя это устраивает? Ты же понимаешь, что Ясигава пришел ко мне сегодня? И как ты собираешься с ним объясняться?!» На что этот человек грустно ответил, что уже дал Ясигаве денег и все уладил. «И что это были за деньги, где ты их взял?» — спрашивая его, я вдруг заметила, что он выглядит не так, как обычно. Изумившись, я распахнула его пальто. Как я и думала, на нем не было ни пиджака, ни жилетки. Не спрашивая, сразу поняв, что он заложил их, я впервые бросилась на него с кулаками едва ли не в истерике. Я поступила низко, но прошу, не надо винить меня. Кто угодно на моем месте хоть раз сорвался бы. И я говорю не только о заложенных вещах. Он не был пьян, но, слушая мои упреки, в какой-то момент успел сладко заснуть. Вот что он за человек?! Об этом я и говорю. Ведь кто угодно, увидев, как он уснул в такой момент, захотел бы ударить его. По крайней мере толкнуть или ущипнуть за нос. Если не верите, попробуйте сами выйти за него!

…Нет, никто больше не сможет выйти за него. Ведь его жена — я. При взгляде на лицо этого человека, так некстати заснувшего, меня вдруг захлестнула беспричинная ревность. Он мой, только мой! И у меня будет ребенок от него.

В том числе и ради нашего ребенка мне хотелось, чтобы муж занял более высокое положение, о чем я все время твердила ему, порой повышая голос больше обычного, но успеха он так и не добился. «Человек под каблуком у жены скорее добьется успеха» — эти слова матери были просто вздором? Или он и не был никогда под каблуком? Так или иначе, даже ежегодные повышения зарплат часто обходили его стороной. Хотя в фирме работало не так уж и много людей, окончивших Императорский университет, а он сам по себе очень работящий и прилежно трудился без опозданий, ранних уходов и пропусков — этого я бы не допустила, — даже премии у него были меньше всех; я все никак не могла понять, в чем же дело, и только потом узнала, что он просто забывает отметиться на регистраторе, и для заведующего отделом это выглядит так, словно он постоянно отсутствует на работе. «Одна мелочь портит всю картину, — с грустью подумала я, — в таком случае неудивительно, что зарплату ему не повышают». Когда же я строго указала ему на это, он пристально посмотрел на меня с непривычно жутким выражением лица и спросил: «Значит, если я буду постоянно обращать внимание на такие мелочи, то непременно обрету успех?» А затем, страшно уставший — наверняка из-за того, что взял на себя еще и чужую работу, — сразу лег спать и мгновенно уснул.

Боль. Ночь покорности, утро смирения. Является ли эта жизнь всего лишь потугой в смирении? Стойкостью в несчастии? День за днем моя юность съедается напрочь; и счастье — я нашел его в убогих стенах.

Моя песня лишилась голоса, некоторое время я бездельничал в Токио, а затем понемногу начал что-то писать — не песню, а как бы «шум жизни»; так работа привела меня к пониманию того, как должно писать. «Полагаю, это о таких вещах, как…» — я приобрел что-то вроде уверенности и приступил к роману, идею которого давно вынашивал в себе.

В сентябре прошлого года я арендовал второй этаж дома отдыха «Тэнкатя-я» на вершине перевала Мисака в Косю[73]. С тех пор моя работа неуклонно продвигалась вперед и достигла наконец почти сотни страниц. Результаты казались недурными, даже когда я перечитывал написанное. Я собрался с новыми силами. И в один день, когда дул сильный зимний ветер, я яростно поклялся себе, что, несмотря ни на что, не вернусь в Токио, пока не закончу работу.

Это было глупым обещанием. Наступил сентябрь, октябрь, ноябрь, и холодная погода в Мисаке стала невыносимой. В те месяцы одинокие, удручающие ночи сменяли друг друга. Какое было искушение! Так скоропалительно дав себе обещание, я не мог вернуться сейчас, находясь на полпути. И хотя я желал убежать в Токио, это будто бы стало нарушением одной из заповедей. На перевале я колебался, выбирая между двумя путями. Я думал о том, чтобы спуститься в Кофу. Поскольку этот город был тише, чем Токио, я решил, что смогу продержаться там всю зиму.

Я отправился в Кофу. Это мне помогло: сильный кашель прошел. Я снял светлую комнату в ночлежке на окраине города и попробовал посидеть за столом. Я чувствовал, что принял правильное решение. Моя работа вновь стала постепенно продвигаться.

Около полудня, работая в тишине и одиночестве, я мог слышать, как поют молодые девушки. Я бы отложил ручку и послушал. Через переулок от ночлежки стояла шелковая ткацкая фабрика, и девушки пели за работой. Среди них выделялся один голос, возглавлявший пение. «Лебедь в пруду уток», — подумал я.

Это был прекрасный голос, такой красивый, что я чувствовал признательность к певице. Мне даже хотелось забраться на стену фабрики и одним глазком взглянуть на его обладательницу.

«Вот он я, несчастный мужчина, и вы не знаете, насколько мне помогает день за днем ваше пение — вы не знаете насколько. Как чудесно вы поддержали меня в моей работе! Я хочу поблагодарить вас от всего сердца».

Я спрашивал себя, должен ли написать что-то такое на листе бумаги и бросить его в окно фабрики. Но если бы я сделал нечто подобное, а девушка удивилась, испугалась и потеряла голос, мне бы стало хуже. Если бы, вопреки моим намерениям, выражение благодарности запятнало невинное пение, это было бы преступлением.

Я сидел один, нервно ерзая. Любовь — возможно, это была любовь. Был холодный, спокойный февральский вечер. Доносящийся из переулка, где находилась фабрика, хриплый голос пьяницы внезапно нарушил тишину. Я напряженно прислушался.

— Н-не смейся надо мной! Чего смешного? Да, я сейчас пьян, но это не повод высмеивать меня. I can speak English. Я собираюсь в вечернюю школу. Ты знаешь об этом, сестренка? Спорю, что нет. Это секрет даже от мамы. Я собираюсь в вечернюю школу, только тс-с. Это должно стать большой новостью, вот почему! Чего смешного, сестренка? Что смеешься? Ты слышишь меня, сестренка? Совсем скоро я пойду в армию. Не удивляйся, когда я пойду. Может быть, я и пьяница, но я могу работать как все. Нет, вру, меня еще не призвали. Напомню тебе, что I can speak English. Can you speak English? Yes, I can. Хорошая штука, да, этот английский? Скажи мне, сестренка, я молодец, а? Правда, да? Матушка просто не понимает этого.

Я приоткрыл форточку и выглянул в переулок. Сначала подумал, что смотрю на белое сливовое дерево. Но оказалось, это парень в белом плаще.

Да, на нем был дождевой плащ не по сезону, спиной он привалился к стене фабрики. Девушка, склонившись грудью к подоконнику, в упор смотрела из окна на пьяного младшего брата.

Несмотря на взошедшую луну, ни лица младшего брата, ни лица девушки не было видно ясно. Ее круглое и бледноватое лицо казалось смеющимся. Его смуглое лицо выглядело еще незрелым. «I can speak», — английская фраза этого пьяницы ударила меня с почти болезненной силой. В начале было Слово. Все, что существует, было сотворено через него.

Внезапно я вспомнил забытую песню. Эта будничная сцена стала для меня незабываемой.

Девушка с фабрики, которую я видел ночью, — была ли она той самой, с прекрасным голосом? Не знаю, она это или нет. Наверное, нет.

Когда мы жили в Митаке, в Токио, в опасной близости от моего района разрывались бомбы. Я не боялся смерти, но мысль о том, что бомба упадет на моего ребенка и он умрет, ни разу не увидев моря, взаправду путала. Сам я родился посреди равнин Цугару, поэтому увидел его поздно: впервые я отправился к морю, когда мне было уже десять. И огромное волнение от этого события стало одним из моих самых сокровенных воспоминаний. Я хотел дать своему ребенку шанс хотя бы раз увидеть море.

Моей дочери было пять лет. Бомба все же повредила наш дом, но никто не пострадал. Мы переехали на родину жены, в Кофу. Однако вскоре и этот город подвергся нападению вражеских самолетов и наш дом сгорел. Война продолжалась, и у меня не осталось иного выбора, кроме как увезти жену и ребенка на свою родину. Это было наше последнее пристанище. И поэтому мы отправились из Кофу в дом моих родителей, в Цугару. Нам потребовались три дня и три ночи, чтобы добраться до станции «Хигаси-Ноширо» в Аките. И когда мы перешли на линию «Гоно», я немного расслабился.

— С какой стороны будет море? — сразу спросил я проводника. Линия проходила вдоль побережья. Мы сели на ту сторону, с которой можно было увидеть море.

— Да, ты увидишь море. Скоро. Ты увидишь то же море, по которому плыл Урасима Таро[74].

Я был единственным, кто взволновался.

— Посмотрите! Это море! Ты видишь? Море! Смотри, какое оно огромное…

Наконец я смог показать моей дочери море.

— Посмотри на реку, мама, — сказал ребенок, не шелохнувшись.

— Реку? — удивился я.

— Да, река, — полусонно улыбнулась жена.

— Это не река, а море. Они совершенно разные! Так жестоко — называть море рекой!

Зная, что спорить действительно бессмысленно, я в одиночестве смотрел на море в вечерних сумерках.

Перед вами конспект весьма странной лекции о равенстве полов, которую некий престарелый поэт, лет десять назад покинувший столицу и живший в одиночестве в захолустье, прочитал по приглашению местного образовательного совета после того, как снова оказался в центре внимания во время так называемого Японского Возрождения[75].

Да, я понимаю, что такому старику, как я, никто уже не даст слова, да к тому же все это время в уединении я жил стесненно, без всякой славы, но уж на этот раз мне должно быть во всеоружии, вступить в бой не с голыми руками и направить этот мир на путь утонченности и достойных манер — такой уж, слава богу, нынешний дух времени. Наверняка нашлись люди, которые решили, что для этого в первую очередь нужно добиться процветания изящных искусств и с их помощью найти средство привести огрубевшие людские сердца к истинному пониманию прекрасного. И вот благодаря им я, забытый и брошенный всем миром старый писака, переживаю чудесную вторую молодость.

Нет, правда, не могу перестать важничать, ведь начиная с семнадцати я лет тридцать просто болтался по всему Токио, а потом, состарившись и устав от всего, десять лет тому назад поселился здесь, в деревне у младшего брата, и вот такой-то бесполезный старик — вполне естественно посмеяться над ним или с отвращением от него отвернуться, что бы там ни говорили о духе времени, — без всякого стеснения выходит на публику, да еще и по приглашению образовательного совета, чтобы выступить перед самым благородным и самым строгим в мире общественным институтом. Пожалуй, это даже почти жестоко по отношению ко мне, и все же, когда вчера ко мне приехал представитель образовательного совета и любезно предложил высказать свое мнение о каком-нибудь культурном вопросе, я с готовностью согласился и все мое тело так и била дрожь. Нет, честное слово, я помню, как у меня раскраснелось и горело лицо, словно у юной девушки, услышавшей долгожданное признание в любви, и как я мялся, будто ко мне пришли спрашивать совета в каком-нибудь страшном злодействе.

Однако, как любезно сообщил мне господин представитель, изначально на этой встрече должен был выступать господин Оока Горо, этот знаменитый философ и общественный деятель, который, кажется, планировал приехать сюда из города А. и поделиться с публикой некоторыми из своих новых идей. Но, к несчастью, хоть господин Оока уже обещал приехать, совершенно неожиданно он сообщил, что отказывается: нет, разумеется, у такой знаменитости имелась какая-нибудь веская причина, едва ли это было простым капризом с его стороны. В нашем мире происходит всякое, а у знаменитого и умного человека в любые времена могло случиться все, что угодно, и оставалось только сокрушаться по этому поводу. Но хотя господин Оока и отказался выступать, отменить встречу уже было никак невозможно, и вот тогда-то кто-то и вспомнил обо мне. Мол, этот старик писал когда-то то ли стихи, то ли еще что-то в таком духе, а значит, в своем роде деятель культуры, так почему бы не пригласить его? Нет, не подумайте, будто меня это обижает, я даже почитаю за честь, что обо мне вспомнили, но это все же преступление — хотя слово «преступление» звучит слишком сильно, — чтобы такой человек, как я, выступал перед такой важной публикой в столь святом месте; не будет ли это попросту жульничеством? Это терзало меня, и я провел без сна всю прошлую ночь.

Наверное, ничего не случилось бы, если бы я проявил твердость и отказался, ведь, в отличие от этого знаменитого господина Ооки, мне доводится думать только о себе самом, но господин представитель видел меня насквозь и начал уговаривать: мол, раз уж представился случай, просто смешно придавать этому такое огромное значение, да к тому же если человек вроде вас покажется на публике и поговорит немного о культуре, то проблема разрешится благоприятнейшим образом для всех, а потому уж не откажите. И я был так благодарен за то, что и мои старые мощи могут на что-то сгодиться, так рад это слышать, что пусть мне и показалось это обманом, я все же с готовностью согласился. И вот я в волнении стою на этой кафедре и думаю, что если бы я и вправду отказался, мне оставалось бы только сожалеть об этом.

Разумеется, сейчас я, вне всяких сомнений, просто бесполезный старик, но если вы спросите меня, годился ли я на что-то хотя бы в молодые годы, то совершенно точно отвечу, что совсем ни на что не годился. Я был известен в Токио совсем недолго, да и к тому же лишь в узких кругах, так что тут и говорить-то не о чем, но прославился я тем, что, пусть и был негодным человеком, настолько негодных людей в Японии едва ли много наберется. Тем я и был известен. Да к тому же основной темой моего тогдашнего сборника стихов было «Я настолько глуп, что даже мошенники возвращают мне деньги». Как вы понимаете, такая репутация не вызывала уважения, только презрение да насмешки. Некоторые сострадательные люди еще жалели меня и заботились обо мне — так я и жил понемногу. Звучит чрезвычайно странно, но ценность моей жизни была только в том, что я ни на что не годился, а если бы годился хоть на что-то, то не имел бы вообще никакой ценности, и мне оставалось только смириться с тем чудным положением, в котором я оказался.

Однако спустя несколько лет я осознал, насколько постыдно и неприлично для мужчины столь странное положение, и выпустил новый сборник несколько более благоразумного тона. Основным мотивом этой книги было «Ах, где теперь добродетель того мальчика?» — и так окончательно впал в полное ничтожество. Теперь я был никчемнее всякой никчемности, а значит, можно сказать, подлинно никчемным. С годами я вконец опустился, да к тому же устал бороться с тяготами жизни в такой нищете, что и словами не передать. И однажды вместе с осенними ветрами я покинул столицу — вот какова была моя печальная судьба.

Словом, во мне, старике, и разглядеть-то особо нечего, и уж, само собой, я не буду оправдываться, пытаясь кичиться тем, что такова, мол, моя натура. Что человек вроде меня может поведать столь ученому собранию? Вот она, истинная жестокость.

Честно говоря, насчет демократии… Нет, прошу прощения за столь неожиданную смену темы, я и сам не могу удержаться от усмешки, так я поражен… Так вот, на самом деле я человек совершенно необразованный и ничего о демократии не знаю. Однако мне известно, что это слово значит «власть народа», а следовательно, имеет отношение к идеям, идеалам, Америке, глобальным вопросам — то есть общий смысл я все же улавливаю. В Японию тоже наконец приходит демократия, и я понимаю, насколько это славные перемены, ведь благодаря демократии устанавливается равенство между мужчиной и женщиной! Оно, именно оно вызывает у меня особенный душевный трепет. Вот чего я так долго ждал!

Стоит мне только подумать, что наконец-то перед женщинами будут отстаивать мужские права, как я преисполняюсь таких чувств, словно после долгой ночи наконец наступил рассвет, и не могу удержаться от улыбки. Должен сказать, что всю свою жизнь я терпел от женщин исключительно жестокое обращение. Иногда я даже думаю, что таким ничтожным стариком я стал именно из-за них, из-за женщин.

С малых лет эти проклятые женщины только и делали, что издевались надо мной и мучили меня. Моя матушка — не мачеха, прошу заметить, а родная мать — заботилась лишь о моем младшем брате, а ко мне всегда относилась до странности холодно и постоянно меня шпыняла. Много лет прошло с тех пор, как она отправилась в мир иной, и хоть негоже припоминать обиды усопшей, никогда не забуду, как в десять лет соседи подарили мне щенка своей собаки, я принес его похвастаться матери и пятилетнему брату, а тот, захотев щенка себе, разревелся. Тогда матушка, утешая его, с серьезным видом начала говорить странные вещи: мол, твой братик сам будет кормить этого щенка. Я так до сих пор и не понял, что это значило: что теперь я должен буду отдавать свою еду щенку или что вся еда в доме принадлежит мне, старшему сыну, а у младшего нет права даже завести щенка.

От этих слов мое детское сердце исполнилось отвращения. Преодолевая его, я все же дал младшему подержать щенка, но мать начала говорить брату: «Верни его, верни, дармоеда этакого». Разумеется, от такого я совсем пал духом, отобрал у брата щенка и бросил его возле помойки. Дело было зимой, и, когда мы сели ужинать и я услышал, как скулит щенок, мне кусок не лез в горло. В конце концов отец тоже услышал плач щенка и спросил матушку, что происходит. Та как ни в чем не бывало отвечала, что это старшенький принес щенка, но ему питомец сразу наскучил, вот он, видимо, его и выбросил — вечно этому ребенку все быстро надоедает. Я был так потрясен, что взглянул на мать другими глазами.

Отец отругал меня и велел матушке забрать щенка домой. Она принесла его на руках. «Замерз и страху натерпелся, бедняжка. Старшему тебя отдавать нельзя, снова бросит, так пусть хоть младшенький поиграет», — сказала она, убеждая отца согласиться. И с тех пор щенок, едва не погибший из-за моей жестокости и спасенный матушкиной милостью, стал питомцем доброго младшего братика.

И это был не единственный раз, я могу припомнить множество случаев, когда надо мной таким образом измывалась родная мать. Причина, очевидно, была в том, что я родился отнюдь не красавцем и с раннего детства во мне не было и капли миловидности. Но даже если и так, эти издевки превыше всякого здравого смысла, они почти лишили меня способности правильно понимать чужие слова.

По-видимому, это особая женское умение — одурманивать людей до беспамятства.

Родился я, как, возможно, знает кто-то из здесь присутствующих, в деревушке у подножия горы в трех ри[76] отсюда. И тогда, и сейчас нашей семье принадлежало немного земли. Брат мой, в отличие от меня, человек надежный, он сам ведет хозяйство, которое, однако, достаточно скромно, чтобы просочиться через крупную сеть нынешнего Закона о земельном регулировании[77]. После отъезда из столицы оно, конечно, стало для меня все равно что роскошное поместье, а во времена детства у нас даже работали и батрак, и служанка. Так вот, когда мне исполнилось, если не ошибаюсь, лет десять, в служанках у нас была девушка лет семнадцати или восемнадцати — стройная, румяная и быстроглазая. Меня, старшего хозяйского сына, она научила таким вещам, что и вспомнить стыдно, а когда я позже сам попытался сблизиться с ней, она прямо-таки из себя вышла от гнева, оттолкнула меня и заявила: «У вас дурно пахнет изо рта, отстаньте!» Мне до сих пор хочется кричать от стыда, который обуревает меня, когда я вспоминаю тот случай даже спустя многие десятки лет.

Примерно в те же годы в деревенской начальной школе на сорок или пятьдесят учеников приходилось двое преподавателей: учитель, которому было едва за двадцать, и его жена. Я искренне считал ее красавицей или же просто слышал, что в деревне она слывет красавицей, и в какой-то момент тоже проникся этой мыслью, но, в любом случае, я был ребенком и, какой бы красавицей она мне ни казалась, не питал к ней настолько серьезных чувств, чтобы страдать по этому поводу, хотя какие-то неясные эмоции меня все же обуревали.

Я до сих пор весьма отчетливо помню тот день. Дул порывистый осенний ветер. Учительница вела у нас урок чистописания, и вот, когда она проходила мимо меня, моя тушечница случайно опрокинулась, и разведенная тушь брызнула ей прямо на рукав, из-за чего меня оставили сидеть после уроков в классе. Но я испытывал к ней какие-то робкие чувства, а потому, хоть меня и наказали, был этому рад и не переживал ничего похожего на страх. Пока остальные ученики под проливным дождем возвращались домой, я сидел в классе вместе с ней. Вдруг ее словно подменили: она развеселилась и сказала, что муж ее сегодня уехал по делам в соседнюю деревню и пока не возвращался, идет дождь и ей одной грустно, потому-то она меня после уроков и оставила.

— Не думай обо мне плохо, барчук, — проговорила она. — Давай поиграем в прятки.

Разумеется, когда она так меня назвала, я подумал: уж не потому ли учительница особенно обо мне заботится, что наша семья в этой глуши считается зажиточной и даже, пожалуй, интеллигентной и в моей манере себя держать тоже есть некая изысканная привлекательность? И меня обуяло вульгарное и даже какое-то недетское самодовольство. Поэтому я, как подобает мальчику, которого называют барчуком, нарочно отвесил небрежный поклон и изобразил крайнее смущение.

По жребию водить выпало учительнице, и тут в холле школы раздался какой-то шум. Прислушавшись к нему, девушка сказала, что пойдет посмотрит, кто там, а мне в это время велела спрятаться получше. Улыбнувшись, она побежала в холл, а я спрятался под стол, стоявший в углу класса, и, затаив дыхание, стал ждать, когда она придет меня искать. Через некоторое время учительница вернулась вместе со своим мужем.

— Этот мальчишка так и липнет ко мне, аж тошно! — говорила она. — Я думаю, что тебе стоит отчитать его как следует.

— Ясно, — ответил учитель. — Где он?

— Должен быть где-то здесь, — равнодушно сказала она.

Учитель твердым шагом направился к столу, под которым я прятался.

— Эй, что ты там делаешь, болван? — спросил он, а я так и застыл на четвереньках под столом, от стыда не имея сил даже вылезти, и по лицу моему текли слезы ненависти к учительнице.

Виной всему наверняка моя собственная глупость. И все же откуда берется эта женская беспощадность? Всю дальнейшую жизнь мне было уготовано оставаться истерзанным в клочья этой страшной женской жестокостью, проявлявшейся в самые неожиданные моменты.

Когда умер отец, дома у нас стало совсем тоскливо, поэтому я заявил, что оставляю дом на мать и брата, а сам в свою семнадцатую весну уехал в Токио и устроился помощником в одну частную типографию в Канда. Типография эта была маленькой, печатала в основном рекламные листки да визитки, а работали в ней всего четверо: хозяин, двое наемных рабочих и я. Как раз в это время, сразу после Русско-японской войны, по Токио начали ходить поезда, одно за другим появлялись причудливые здания в западном стиле, словом, времена были самые благополучные и наша маленькая типография без работы не простаивала. Но, как бы я ни был занят, ни за что не подумал бы, что моя работа слишком тяжела, если бы не жена хозяина и кухарка, женщина лет примерно тридцати, родом из Тибы, смуглая до черноты. Они, уж и не знаю, сколько раз, своими злобными насмешками доводили меня до слез. Наверное, женщины сами совершенно не осознавали, насколько их уколы были болезненны, но для меня не было ничего страшнее их. На работе надо мной издевались хозяйка и кухарка, а когда мне временами выпадал свободный день и я уходил гулять, в городе встречал демониц другого рода, не менее жутких и злых.

Однажды, спустя год после моего переезда, — как сейчас помню, в сезон летних дождей, когда лило целыми днями, — мы вместе с другим работником типографии под одним зонтиком отправились развлечься в Есивару[78], и там меня и унизили безжалостным образом. Женщины в Есиваре — самые несчастные и униженные среди женщин, а значит, как никто должны быть наделены состраданием и милосердием, думал я, но в тот день лично убедился, что на самом деле они обладают немалой властью и ведут себя своевольно, почти как вдовы. В ту ночь мне пришлось быть весьма осторожным в выражениях, чтобы на меня не вызверились, и молиться про себя, так что я и живым-то себя не почувствовал. Видимо, благодаря молитве женщина меня все-таки не прогнала и рассвет мы встретили вместе. Наутро она позвала меня выпить чаю. Судя по тому, что она держалась с некоторым достоинством, среди куртизанок явно была не из последних, Она позвала старуху-служанку и отправила ее пригласить к нам моего приятеля и девушку, с которой он провел ночь, спокойно разлила чай и, достав из буфета в углу комнаты тарелку постной овощной тэмпуры, предложила ее гостям.

— Э, хозяин, — сказал мой приятель, — да твоя женщина тебя даже угощает. Смотрю, ты, красавчик, у нас настоящий сердцеед.

При таких словах я не мог удержаться от смущенного смешка. Вдруг, как только я отправил в рот целый ломоть сладкого картофеля, моя женщина холодно спросила:

— Ты что, из деревни?

Обомлев от страха, я поспешно проглотил картофель и кивнул. Она повернулась к спутнице моего приятеля и зашептала ей с таким невозмутимым видом, будто говорила о погоде. Мол, дурно воспитанного мужчину сразу видно: когда предлагаешь угощение, смотри, как он ест и языком прищелкивает.

Тогда я, конечно, был сам виноват. Учитывая, что приятель за мгновение до этого называл меня хозяином и сердцеедом, я совсем растерялся и под каким-то предлогом, улыбаясь сквозь слезы, отправился домой. По дороге я случайно порвал шнурок асида[79] и дальше молча побрел босиком, заткнув полы кимоно за пояс и чувствуя себя совсем жалким. До сих пор меня пробирает дрожь, стоит мне вспомнить тот день. Даже куртизанка, одна из тех, о которых говорят как о самых несчастных и обездоленных женщинах, внушила мне не меньший ужас, чем бог грома.

И с такого рода жестокостью женщин я сталкивался великое множество раз, но даже если рассказывать исключительно о случаях настолько унизительных, что я до сих пор не могу их позабыть, на лекцию мне потребуется целый месяц, поэтому, с вашего позволения, я припомню всего три или четыре, прежде чем откланяться.

В маленькой типографии в Канда, претерпевая унижения от хозяйской жены и ее смуглой кухарки родом из Тибы, я проработал пять лет. За это время, уж и не знаю теперь, к счастью или к несчастью, даже такому ничтожеству, как я, представился случай самую малость выделиться в поэтических кругах. Воистину человеческая жизнь — странная штука, иначе и сказать нельзя. В те времена Япония пылала страстью к литературе, да такой, что нынешнее так называемое «культурное возрождение», торжественное, как бдение над усопшим, не идет ни в какое сравнение. То была бурная, пылкая, безудержная страсть, которую сложно представить. Иностранную поэзию переводили вовсю, в моду вошло писать стихи, располагая строки как придется.

В типографию, где я работал, господа из поэтических кругов принесли заказ на свой журнал толщиной примерно в двадцать страничек, который назывался «Утренняя заря». Заказ этот мы приняли, и вот, набирая литеры для печати, и я загорелся страстью к литературе. Я купил в книжной лавке большой сборник современной поэзии и, читая его, начал обретать уверенность в собственных силах. Затем попробовал таким же вольным, хаотическим стилем написать стихотворение о том, что видел собственными глазами на поле в родной деревне — как на спине у свиньи сидит ворон. Случайно оно попалось на глаза одному из поэтов, издававших «Утреннюю зарю», он нашел их занимательными и, оказав мне великую честь, опубликовал их в журнале.

Воодушевившись, я написал следующее стихотворение — «Когда я полез воровать яблоки», по мотивам произошедшего со мной в деревенском детстве злоключения — текст получился довольно длинным и был написан в таком же вольном духе. Эти стихи тоже напечатали в «Утренней заре», и сразу же в газете появилась рецензия на них, да написанная в таких мудреных выражениях, которых я даже не знал, а потому весьма неприятно тому изумился. У меня становилось все больше и больше друзей среди поэтов, а поэты — это такие существа, которые напиваются до беспамятства и спят прямо на голой земле. Меня они хвалили, называя непосредственной душой, и я тоже стал добросовестно напиваться и спать на голой земле, за что меня хвалили еще больше. Чтобы найти на это денег, я стал завсегдатаем ломбарда, из-за чего нападки хозяйки и кухарки стали совсем уж невыносимыми, и вот, будучи не в силах от них защититься, я сбежал из типографии. Так я, возможно, пожертвовал всю свою жизнь демону поэзии. Однако если бы в то время хозяйка и женщина из Тибы были ко мне хоть немного добрее и высказывались бы в отношении меня мягче, я бы, возможно, забросил все мысли о поэзии, углубился в работу и сейчас бы сам уже, наверное, управлял типографией. Впрочем, это всего лишь жалобы старика, покорнейше прошу не воспринимать их всерьез.

Такой никчемный человек, как я, никоим образом не мог зарабатывать себе на жизнь, подобно умнейшим людям искусства в Токио, одним написанием стихов своим неуверенным пером. О жизни моей после того, как я покинул типографию, и говорить не стоит; когда я теперь вспоминаю о ней, мне кажется, будто я ошеломленно разглядываю бумажный фонарь, расписанный картинами адских мук, и не перестаю удивляться тому, как не сошел с ума, не умер от голода и вообще дожил до таких лет. Я разносил газеты. Работал старьевщиком и зазывалой. Торговал с лотка. Пытался открыть молочную лавку. Ходил по улицам, продавая непотребные фото и картинки. Строчил статьи в желтые газетенки, бегал на посылках у каких-то бандитов, словом, брался за всю ту работу, которую может делать ничтожество. Теперь же, окончательно опустившись и покинув столицу, это ничтожество проживает в нахлебниках у брата, и хоть мне некого винить в том, что в жизни моей и смотреть не на что, все же иногда меня посещают старческие мечты: ах, если бы во времена детства и молодости те женщины не были со мной так жестоки, может, мне удалось бы взрастить в себе немного гордости и силы и стать настолько достойным мужчиной, насколько это возможно для такого ничтожества. Но я снова и снова вспоминаю все те обиды, что женщины наносили мне с детства, и мысли о них так и терзают мое сердце.

Покуда я жил в Токио, от меня сбежали три жены. Первая была ужасна, вторая еще хуже, а третья вышвырнула меня сама. Возможно, это странно прозвучит, но ни один из этих браков не был заключен по моей инициативе, всякий раз на нем настаивала женщина, хотя, разумеется, это не значит, что я настолько одурел от любви, что соглашался. Женщины умеют интуитивно распознавать слабовольных и никчемных мужчин, цепляться к ним, мучить, сколько душе угодно, а потом, когда им наскучит, выбрасывать, как изношенную обувь. Поэтому-то я казался им превосходной добычей.

Моя первая жена была, как говорилось в те времена, синим чулком, то есть носила очки и была непроходимо глупа; с утра до вечера она только и делала, что плакалась мне, мол, все не хватает ей моей любви и не хватает, а стоило мне, ни слова не говоря, сделать угрюмое лицо, как она тут же начинала пронзительным голосом кричать: «Вот, опять это ужасное лицо! Дьявол! Повеса! Верни мою невинность! Растоптал ее, возмещай теперь!» — и прочую брань, от которой меня совсем уж воротило.

Как раз в те времена я изо всех сил старался научиться писать хорошие стихи, душа моя, можно сказать, стремилась к высоким материям, пусть это и было едва заметно. Так что, даже если вся эта брань и была бредом, сказанным в полубезумии, когда меня так честили дьяволом, повесой и попирателем невинности, я думал: а вдруг и весь свет будет считать меня таким? Тогда будущая моя жизнь окажется непоправимо испорченной, а это уже было совсем не смешно, ведь я был еще так молод. Уж и не знаю, сколько раз в приступе меланхолии я думал: почему бы мне не убить жену и не умереть самому?

Наконец на третий год нашей супружеской жизни жена бросила меня и сбежала из дома. Она оставила мне странную записку, составленную в самых неприятных выражениях: ты, мол, Иуда, я с самого начала это понимала, а если сравнить с насекомым, то ты просто красный муравей. Все это звучало как полная чушь, но тем не менее от отвращения меня аж пробрала дрожь, словно то было проклятие старой демоницы из ада. Эта записка показалась мне настолько жуткой, что я особенно остро почувствовал: ужас, который могут внушать женщины, не имеет предела, если даже такая бестолковая, как моя жена, смогла подобрать столь гадкие слова, что дрожь пробирала.

Но все-таки она была образованной женщиной и бранилась вполне культурно, и если сравнивать ее брань с подлинной гнусностью второй жены, пожалуй, она была вполне терпимой. Вторая жена работала официанткой, которую я нанял, когда открыл в Хонго маленькую молочную. С молочной, впрочем, ничего не вышло, и ее пришлось закрыть, но эта женщина хитростью поселилась у меня. До денег она была жадной, словно голодная волчица, мои стихотворные упражнения вообще не признавала, а друзей из поэтических кругов ругала на чем свет стоит. В житейских делах она была ужасно приземленной, отзывы на мои стихи ее совершенно не волновали, она бранила меня только за то, что я не работаю, плакалась, что нет более несчастной женщины, чем она. А когда кто-нибудь из редакции журнала приходил с заказом на стихи, она, не обращая на меня внимания, придвигалась к нему и начинала, без конца поправляя растрепанные волосы, без улыбки и с такой ненавистью в голосе, словно человек из журнала был ее злейшим врагом, выговаривать: мол, нынче все стоит дорого, муженек мой разиня, дурак и лентяй, так что и поручить ему ничего нельзя, стишками прокормиться невозможно, так я подумываю, мол, уговорить его устроиться на железную дорогу; но эти приятели по дрянным стишкам, с ними из мужа вообще ничего путного не выйдет. Даже те, кто нарочно приходил за моими стихами, после такого поспешно откланивались с неприязненным видом, видимо, преисполнившись презрения к обоим супругам.

Когда они уходили, жена вгрызалась в меня и ни с того ни с сего начинала отчитывать: мол, это был такой важный посетитель, а ты ему никакой любезности не оказал, вот и упустил, что ж ты только на меня полагаешься, будь уж мужчиной, держись с достоинством, надо же как-то более умело вести такие разговоры.

В ту пору я писал репортажи для сомнительных газетенок и целыми днями носился под палящим солнцем по всему Токио. Обращались со мной как с нищим, но я с заискивающей улыбкой лебезил и отбивал поклоны и однажды кое-как сумел собрать одноиеновыми купюрами около десяти иен. Когда я в крайнем воодушевлении вернулся с ними домой, как сейчас помню, был августовский вечер и жена, обнажившись по пояс, мыла на веранде голову.

— Эй, сегодня я при больших деньгах, — сказал я, показывая купюры.

— Не таких уж и больших, если они все по одной иене, — без улыбки ответила жена, продолжая мыть голову.

— Так что же, они тебе не нужны? — спросил я, пав духом.

— Положи здесь, — сказала жена, кивнув на пол у своих колен.

Я положил деньги куда она велела, но в тот же миг подул вечерний ветер и купюры разлетелись по всему саду. Пусть они и были по одной иене, я считал их большой суммой, заработанной непосильным трудом, и, не раздумывая, с криком бросился за ними, вероятно, являя собой самое жалкое зрелище, какое только возможно.

У жены в Синсю[80] был младший брат, единственный ее кровный родственник, и все деньги, которые я зарабатывал, она отправляла ему, а потом, едва увидев меня, требовала еще и еще денег. Мне казалось, ее не волновало, добуду я эти деньги грабежом, убийством или как-нибудь еще, лишь бы отдал их ей. Наверняка за каждым, кто совершил преступление ради наживы, стояла такая вот женщина.

Как ни странно, пусть она и поливала грязью всех моих товарищей по перу, особенно самого молодого из них, поэта из Асакусы, страстного поклонника оперы, юношу, еще не успевшего выпустить ни одного сборника и удостоившегося ее наиболее злобных насмешек, в итоге она сошлась с ним и, бросив меня, ушла из дома. Воистину женщины способны на странные поступки. Да уж, пытаться понять их — только больше мучиться.

Однако должен сказать, что она была еще ничего по сравнению с третьей женой. Та с самого начала сблизилась со мной, намереваясь помыкать, как чернорабочим. В те времена я впал в еще большее ничтожество, писать стихи мне не хватало душевных сил, поэтому я продавал одэн[81] с уличного прилавка в Хаттёбори и спал там же за прилавком, как бродячий пес. Чуть дальше по той же улице старуха за шестьдесят и ее дочь, рослая женщина лет сорока, торговали печеным ямсом[82]. Жили они в ночлежке неподалеку, словом, влачили почти такую же нищенскую жизнь, как и я. Они-то и положили на меня глаз: начали навязываться с ненужной помощью, заманили жить в ту же ночлежку, и с этого момента я стал нести тяжелый крест.

Мы совместили прилавки, в некотором роде расширив торговлю, и пришлось мне трудиться до изнеможения с утра до ночи, выполняя всю работу от плотничания до закупки продуктов. Старуха с дочерью занимались только обслуживанием покупателей, а на меня сваливали все грязные дела, выручку от продаж они держали при себе, и постепенно я оказался у них в услужении. А когда я пытался по ночам поближе познакомиться с дочерью, и она, и ее мамаша бранили меня и прогоняли, как шкодливого кота. Со временем мне все же удалось с ней сблизиться и выяснить, что на самом деле старуха не приходилась ей матерью, что вроде бы обеим довелось в жизни пасть до уличных проституток, но, судя по всему, они отличались таким дурным нравом, что в итоге всем надоели и охотников до них больше не находилось.

От этой сорокалетней бабы я заразился дурной болезнью и познал неведомые мне ранее мучения. Но женщины и это обернули против меня: едва дочери что-то не нравилось, как она заявляла, что у нее болит спина или что-нибудь еще, и заваливалась спать, и обе они говорили, что, мол, из-за того, что дочери попался такой негодный мужчина, здоровье у нее теперь никудышнее, и так постоянно поносили меня и без конца гоняли, заставляя выполнять их поручения.

В итоге не без моих усилий, должен заметить, торговля в нашей лавочке пошла бойко — двух уличных прилавков было уже маловато, и по наущению старухи с дочерью пришлось снять в переулке в Синтомитё маленький домик, вывесить на нем фонарь с надписью «Одэн и закуски» и переселиться туда. Теперь я постоянно был у них на побегушках, старуху мне было велено звать хозяйкой, а жену — сестрицей. Они поселились на втором этаже дома, а я спал на кухне, подстелив циновку.

До сих пор помню ту ясную лунную ночь в середине осени, когда я уже за полночь закрыл лавку, поспешно отправился в Цукидзи в одно заведение, хозяин которого по доброте душевной пускал меня помыться, на обратном пути поел гречневой лапши с уличного прилавка и, придя к черному ходу дома, обнаружил, что дверь уже заперта на засов изнутри. Я вышел к парадному входу и, подняв глаза на второй этаж, шепотом попробовал позвать хозяйку и сестрицу, но на втором этаже было темно и никто не отзывался, будто они уже легли спать. Из-за того что я только помылся, на осеннем ветру я продрог. Меня разобрала досада и я, подставив мусорный ящик, влез на навес и, постучав в ставни на втором этаже, снова попытался дозваться до хозяйки или сестрицы. Вдруг изнутри раздались крики жены: «Воры! Воры!» Она продолжала и продолжала вопить, повторяя «Воры!», пока изнутри не раздался странный металлический звон: как выяснилось позже, старуха начала бить в жестяной таз. Но в тот момент у меня все волосы встали дыбом, я свалился с навеса и хотел было убежать, но тут меня поймал полицейский, прибежавший на шум и крики. Он схватил меня и отвесил несколько тумаков, пока не увидел в лунном свете, что это я, — то был полицейский из ближайшего участка, знавший меня в лицо. Я объяснил ему, в чем дело, и он ответил:

— Э-э, ну и дела! — и расхохотался, но на втором этаже все продолжали кричать «Воры!» и бить в таз, пока со всей улицы не сбежались разбуженные шумом соседи. Тогда полицейский заорал не своим голосом в сторону второго этажа:

— Эй, вы, там, откройте двери!

Шуметь на втором этаже прекратили, загорелся свет сначала наверху, потом внизу, дверь лавки открылась, и оттуда осторожно высунулись заспанные старуха с дочерью. Полицейский с ухмылкой сообщил, что никакие это были не воры, и вытолкнул меня вперед, но старуха как ни в чем не бывало спросила:

— Кто это? Я не знаю этого человека. Ты его знаешь? — обратилась она к дочери.

— С нами он точно не живет, — с самым серьезным видом ответила та.

От такого обращения даже я не нашелся, что сказать, и, пробормотав только: «Что ж, тогда прощайте», направился в сторону реки, не обращая внимания на то, как полицейский пытался меня остановить, и думая, что они все равно рано или поздно собирались меня прогнать и в этом доме мне оставалось жить недолго, а значит, следовало быть готовым к тому, что теперь меня снова ждет одинокая бродячая жизнь.

Я подошел к перилам моста, и неожиданно из моих глаз полились слезы. Одна за другой они капали в реку, медленно катившую волны под луной, и каждая капля оставляла на водной глади маленькие, но прекрасные круги. С тех пор прошло уже лет двадцать, но я до сих пор помню тоску и грусть, овладевшие мной в ту ночь.

После того случая я продолжал терпеть жестокость различных женщин, но если вы думаете, что все это были женщины необразованные, а значит, едва ли способные на жестокие, безжалостные поступки, то это совершенно не так. Стараниями некой профессорши женского университета, долго учившейся за границей и покинувшей этот мир в прошлом году, один из моих сборников подвергся такому поношению, что я был потрясен до глубины души и с тех пор не смог написать ни строчки. Даже если бы я пожелал, то не смог бы опровергнуть ее слова или как-то оправдаться: ее нападки были слишком беспощадны. И образования-то у меня никакого нет, кроме начального, и стихи мои настолько вопиюще бездарны, что их невозможно читать, и очевидно, что деревенщина из Тохоку не может написать хоть сколько-нибудь утонченных стихов, и стоит, мол, лишь посмотреть на меня, и сразу видно, что у меня лицо не поэта, а опустившегося грязного жалкого труса, и Японии никогда не стать цивилизованной страной, пока существуют такие необразованные люмпены от поэзии. Она была права во всем от первого до последнего слова, но в ее критике — точной и беспощадной, будто она бранила бестолкового ребенка, выговаривая, что он обуза для семьи и ему лучше умереть, — звучала такая ярость, словно она хотела раздавить меня, показав, что ничтожество и есть ничтожество.

Я всего раз видел эту даму на каком-то поэтическом вечере, так что у нее не должно было быть никаких личных обид, но почему же она выбрала именно меня, незаметного люмпена, для своих нападок? Видимо, даже если женщина преподает в университете и обучалась за границей, она все равно сохраняет эту особую склонность — прицепляться к никчемным мужчинам, чтобы как следует их помучить. В общем, когда я прочитал в некоем поэтическом журнале эту статью, я весь так и затрясся, от ужаса во мне пробудилось какое-то странное, извращенное чувство, и я отправил этой пожилой даме с широким величественным лицом, какое и у мужчин встречается редко, телеграмму, которая окончательно покрыла меня позором. В ней значилось: «Целую».

Однако эта пожилая профессорша наверняка даже не заметила, в какой ужас она меня повергла, окончательно убив во мне и без того хилого поэта. А если бы и заметила, наверное, это привело бы ее в особенный восторг, но в прошлом году она покинула этот мир.

Что ж, уже изрядно стемнело, а значит, полагаю, пора заканчивать мой глупый рассказ. Подводя итоги, хочу сказать, что все женщины в этом мире, образованные или нет, от природы наделены странной и страшной жестокостью, но, несмотря на это, говорят, что они слабы, что хотят хорошего обращения. Когда ты согласишься с этим, они говорят, что мужчина должен быть мужественным, а что вообще такое мужественность? Когда ты пытаешься вести себя мужественно и думаешь, что женщине это нравится, она говорит, что ты с ней чересчур груб, а потом еще как-нибудь особенно жестоко тебе мстит. Так что же нам остается делать? Разумеется, с тех пор как я переехал сюда из столицы, не проходит и дня, чтобы на меня не напали по какому-нибудь странному поводу жена брата, или ее сестра, или их тетка, или еще кто-нибудь из женщин, живущих в доме. «Пока в этом мире существуют женщины, мне, видимо, не найдется в нем места», — думал было я, совсем пав духом, но теперь, когда наступило торжество демократии и, согласно новой конституции, между мужчинами и женщинами полное равноправие, я могу только сердечно поздравить всех мужчин. Теперь никто не сможет сказать, что женщины слабые существа — как-никак теперь все равны. Как это славно! Теперь можно не сдерживаться и неприкрыто говорить о женщинах дурно. Спасибо свободе слова, это еще одно замечательное право! Теперь и я, человек, которому та старая профессорша вырвала язык поэта, получил, благодаря новой конституции, равенству полов и свободе слова, язык, способный жаловаться на женщин. И остаток жизни я намерен посвятить разоблачению женского насилия.