Чубарый неспешно брел по тропе, мерно переставляя ноги и время от времени лениво подергивая ухом, чтобы согнать случайного овода, а я так же лениво покачивался в седле и с удовольствием любовался окрестностями. Тропа петляла, то поднимаясь, то ныряя вниз, и, в очередной раз перевалив через гребень холма, я натянул повод. Рядом с дорогой на валунах было расставлено с полдюжины консервных банок, которые сосредоточенно расстреливал из рогатки белобрысый мальчишка лет девяти. Я подъехал поближе и начал наблюдать. Старательно делая вид, что не замечает моего присутствия, мальчик в очередной раз выровнял свои мишени, отсчитал десять больших шагов, сощурился и, явно рисуясь перед незнакомым взрослым, натянул резинку. Камешек ударил в валун, и уши мальчишки под картузом вспыхнули. Он бросил на меня быстрый подозрительный взгляд, но я промолчал, и он, стиснув зубы, выстрелил снова. На этот раз он попал в цель, и галька звонко цокнула по пустой жестянке. Мальчишка торжествующе вздернул нос, сбил еще две банки подряд, потом дважды промахнулся. Последняя, шестая банка исчезла после двенадцатого выстрела. Сунув рогатку в карман, мальчик отправился ставить банки на место.

— Неплохо стреляешь, ковбой, — одобрительно сказал я.

Мальчишка пренебрежительно дернул плечом.

— Это ерунда, — снисходительно сообщил он. — Половина промахов — никуда не годится! Обычно я выбиваю три из четырех, никак не меньше.

— А можно я попробую?

Я спрыгнул с седла, и мальчик протянул мне свою рогатку и мешочек с галькой, ревниво следя за моими успехами. После того, как я дважды промахнулся и один раз попал, он выдохнул с облегчением и покровительственно похлопал меня по предплечью.

— Неплохо для новичка, незнакомец!

— Ну, я не совсем новичок, — сознался я. — Просто очень давно не практиковался. Держи свой кольт.

Я вернул ему рогатку, он спрятал ее в карман и небрежно кивнул на мою кобуру.

— А можно мне твой посмотреть?

Я кивнул, вытряхнул из барабана патроны и протянул ему пустой револьвер. Мальчик жадно вцепился в него, крутанул барабан, не без усилия взвел курок, прицелился и нажал на спуск, удерживая рукоятку двумя руками. Курок щелкнул вхолостую, мальчик сказал: «Бах!» — и опустил револьвер.

— Смотрю, ты умеешь обращаться с такими игрушками, — заметил я. — Хочешь попробовать по-настоящему?

Его глаза вспыхнули, и он уставился на меня, не веря своему счастью.

— Можно?!

Я дал ему патроны. Он довольно ловко зарядил револьвер, взвел курок, очень долго целился, потом наконец нажал на спуск. Кольт с грохотом выплюнул облако едкого белого дыма, но банки остались стоять на своих местах. Мальчик бросил на меня просительный взгляд, я кивнул, и он выстрелил снова. Второй промах заставил его низко повесить голову и протянуть мне кольт.

— Он для тебя тяжеловат, — сказал я, дипломатично не замечая, как мальчик часто моргает, чтобы скрыть недостойные мужчины слезы. — Попробуй упереть во что-нибудь для устойчивости. Вот этот валун подойдет. Сначала положи на него левую руку, потом упри в нее кольт. Теперь целься.

На этот раз пуля щелкнула по камню совсем рядом с крайней правой банкой — та подпрыгнула, но устояла. Со второго выстрела банка улетела за валуны, и мальчик счастливо вздохнул, возвращая мне револьвер.

— Раньше не стрелял? — Я убрал револьвер в кобуру.

Мальчик помотал головой.

— Не. У отца есть кольт, но он не разрешает с ним баловаться. Говорит, патроны стоят денег. Ничего, вот подрасту немного, начну зарабатывать сам, накуплю патронов и буду тренироваться каждый день! Попомни мои слова, незнакомец, — я научусь стрелять не хуже, чем сам Финнеган!

— Финнеган? — спросил я. — А кто это — Финнеган?

Мальчик обернулся и глянул прямо мне в глаза с изумлением, жалостью и презрением.

— Ты не знаешь Финнегана?

— Я очень давно не был в этих краях, ковбой.

Он сокрушенно вздохнул и покачал головой, поражаясь безграничности человеческого невежества.

— Финнеган — это знаменитый бандит! — Он произнес это так, словно речь шла о прославленном генерале или бейсбольном питчере. — У него была гнедая кобыла по кличке Сэнди, быстрая, как ветер, и кольт с черной рукояткой, который бил без промаха! Финнеган ограбил кучу поездов и дилижансов, и банков тоже, и никто не мог его поймать — ни шерифы, ни маршалы, ни охотники за головами! А сколько он народу положил, знаешь?

— Сколько?

— Тьму-тьмущую!

— Значит, он просто-напросто убийца.

В глазах мальчика вспыхнула неприкрытая враждебность.

— Спорим, ты бы не посмел сказать ему такое в лицо, незнакомец!

Я пожал плечами.

— Возможно, нет. Извини, приятель, не хотел тебя задеть. Этот Финнеган, похоже, много для тебя значит.

Мальчик высокомерно фыркнул.

— Вот там, — он махнул рукой за один из холмов, — Солти-Спрингс. Самый скучный на свете город, где никогда ничего не происходит. Но спроси любого в округе: что такое Солти-Спрингс? И тебе скажут: это город Финнегана! Он промышлял в наших краях, здесь его схватили, здесь и судили. Да, сэр, в наших краях Финнегана знает каждая собака! Знаешь, как называется городской отель? «Приют Финнегана»! А рядом с ним салун «Последний глоток Финнегана», а оружейная лавка мистера Соммерса называется «Выбор Финнегана», потому что он всегда покупал там патроны. А черный кольт Финнегана висит на стене в полицейском участке, прямо над письменным столом шерифа Брауна! Вот так-то, мистер. Финнеган — единственная гордость Солти-Спрингса.

— Давно все это случилось?

Мальчик поскучнел и, сунув руки в карманы, пнул носком ботинка небольшой камешек.

— Очень давно, — со вздохом признался он. — Меня тогда еще на свете не было. Ужасно несправедливо, правда? Если бы я родился на десять лет раньше, я бы обязательно сбежал в банду к Финнегану — и черта с два шерифу удалось бы его схватить!

Я улыбнулся.

— А если бы он тебя не принял?

— Принял бы, — убежденно сказал мальчик. — Обязательно принял бы. Мой отец был его лучшим другом. Честно, мистер, я не вру!

— Как зовут твоего отца?

— Майкл Брэди. Я Томас Брэди. — Мальчик вытер ладонь о штаны и протянул мне. — Но лучше просто Том.

— Рад познакомиться, Том. Я Пат. — Я пожал протянутую руку. — Вы живете в городе?

— Нет, тут, неподалеку. У нас ферма. Хочешь заехать к нам в гости, Пат? Я покажу тебе своего пони, его зовут Пинто, потому что он пегий.

— Отличная идея, ковбой, — согласился я. — Как насчет того, чтобы отправиться туда верхом?

Я кивнул на чубарого. Мальчик проворно, как обезьянка, вскарабкался в седло, подобрал повод и оглянулся на меня. Я зашагал следом.

Ферма Брэди производила приятное впечатление: аккуратный двухэтажный домик, тщательно оштукатуренный и выбеленный, был увит с фасада вьющимися розами; палисадник, огороженный невысоким белым штакетником, радовал глаз буйством красок на ухоженных клумбах, а расположенные позади дома поля — нежно-салатовой зеленью молодых всходов. Том спрыгнул с чубарого и, открыв дощатые ворота, завел его на задний двор.

Как раз в этот момент из конюшни, вытирая ладони о тряпку, вышел мужчина лет тридцати — высокий, крепкий, грузноватый, с растрепанными темными волосами и загорелым почти до черноты лицом. Увидев нас, он застыл на месте, приоткрыв рот.

— Па, это Пат… — начал было мальчик, но я слегка сжал его плечо, и он осекся. Повисла тишина.

— Ну здравствуй, Майк, — сказал я наконец и шагнул вперед, протягивая руку. — Не узнаешь?

Майкл Брэди наконец сбросил оцепенение. Расплывшись в широченной улыбке, он схватил мою руку и начал ее трясти.

— Финнеган! — проговорил он, не отрывая взгляда от моего лица. — Пат Финнеган, провалиться мне на этом самом месте! Ты ничуть не изменился, старина!

— Не могу сказать того же о тебе, Майк: ты здорово раздобрел за эти десять лет. Добропорядочный фермер, отец семейства, а? Значит, Энни Хэйуэзер все-таки согласилась? Когда Том сказал, что его отец — Майк Брэди, я сразу понял, как зовут его мать. У него глаза Энни.

— Да, мы женаты уже десять лет. Пат, но ты… как же ты… — Он запнулся. — Тебе ведь дали пожизненно… Губернаторское помилование?

— Не совсем, — я слегка усмехнулся. — Мне, пожалуй, не следовало сюда приезжать, Майк. Я рад был тебя повидать, но не хочу тебе неприятностей. Ты теперь семейный человек, должен думать о жене и детях. Проведу эту ночь в горах, тут неподалеку, а завтра пущусь в обратный путь. Здесь оставаться опасно — в наших краях меня и впрямь знает каждая собака. Даже те, кто в жизни меня не видел.

Я потрепал по макушке Тома, и мальчишка наконец обрел дар речи.

— Пат! — воскликнул он. — Пат, ты… Ты Финнеган?! Па, это правда? Он — Финнеган?

— Это Патрик Финнеган, — сухо сказал Майк. — И необязательно кричать об этом во весь голос, молодой человек. Пат, как ты сюда добирался? Тебя кто-нибудь видел?

— По железке до Доусона, потом через холмы, кружным путем, по долине Снейк-Крика. Не думаю, чтобы меня кто-нибудь заметил. Там глухие места, не бывает никого, кроме трапперов, а для них сейчас не сезон. Не переживай, Майк. Я был осторожен — я точно не хочу назад за решетку!

— Эту ночь ты проведешь под моей крышей, Пат, — твердо сказал Майк. — И не спорь. Никому и в голову не придет искать тебя тут. Тебе что-нибудь нужно? Деньги, припасы? Ты знаешь, мой дом — твой дом. Если б не ты…

— Деньги у меня есть, Майк. Спасибо. Патроны тоже. А вот с харчами не очень хорошо — я побаиваюсь лишний раз соваться в лавки. Если бы ты мог собрать мне небольшой запас в дорогу…

— Конечно, Пат, конечно… О чем ты говоришь! Пойдем скорей в дом, я скажу Энни, чтобы накрывала на стол. Ты, наверное, голоден — Энни готовит так, что пальчики оближешь! Том, расседлай его лошадь и поставь в стойло. И помни: ни одна живая душа не должна знать, кто у нас гостил!

— Я скорее сдохну, пап, чем выдам Финнегана, — очень серьезно ответил мальчик. — Честное индейское, мистер Финнеган!

— Я в тебе не сомневаюсь, Томми, — искренне сказал я.

Майк Брэди не соврал — стряпала его жена и впрямь отменно. Расправившись с десертом в виде ежевичного пирога со взбитыми сливками, я не без труда поднялся из-за стола, чувствуя, что меня клонит в сон, несмотря на выпитый кофе.

— Если ты хочешь отдохнуть, то комната наверху тебя ждет, — предложил Майк, но я помотал головой.

— Не пойми меня неправильно, Майк, но замкнутые пространства действуют мне на нервы. Я переночую на сеновале, если ты, конечно, не против. Миссис Брэди, спасибо за чудесный обед. — Я слегка поклонился Энни. Она тоже немного раздалась за прошедшие годы, но с лица оставалась такой же красоткой, какой была в восемнадцать. Кроме глаз. Глаза у нее теперь были совсем другие, взрослые и холодные. Впрочем, я ей никогда не нравился. Молча кивнув в ответ, она сняла фартук и исчезла на кухне.

Я вышел наружу. До вечера было еще далеко, но небо затянули облака, было пасмурно, и глаза после сытного обеда слипались сами собой. Я зашел в конюшню, вскарабкался на сеновал по приставной лестнице, с удовольствием потянулся, зевнул, стащил сапоги и зарылся в душистое, мягкое сено.

— Мистер Финнеган, — донесся до меня как сквозь плотное одеяло чей-то далекий голос. — Вы же возьмете меня с собой? Ведь правда же? Вы позволите поехать с вами?

— Обязательно, Томми, — пробормотал я, проваливаясь в сон. — Только завтра… все завтра…

Обычно я сплю очень чутко — малейшего шороха достаточно, чтобы вырвать меня из объятий Морфея. Это в высшей степени полезный навык для того, чья жизнь проходит в бегах, но, видимо, за последние десять лет я немного растерял хватку. Меня разбудило громкое «С добрым утром, Финнеган!» над самым моим ухом. Оно сопровождалось пинком под ребра и щелканьем револьверного курка.

Я не без усилий разлепил глаза — в них словно песка насыпали — и попытался сесть.

— Без глупостей, Финнеган, — немедленно предупредил меня резкий мужской голос. — Давай сюда лапы.

Я протянул руки, и на них немедленно защелкнулись браслеты наручников.

— Вот так-то, — удовлетворенно протянул все тот же голос. — Теперь к лестнице и вниз. Мой кольт глядит тебе точнехонько в лоб, Финнеган, так что лучше не пытайся валять дурака.

Я наконец проморгался, кое-как протер глаза плечом и разглядел своего пленителя. Это был немолодой жилистый мужчина среднего роста с пшеничного цвета усами и такими же пшеничными волосами, жидкие пряди которых неаккуратно свисали из-под серого «стетсона». На его жилете тускло поблескивала никелированная звезда, один луч которой был слегка погнут.

— Давненько не виделись, Браун, — пробормотал я. Снаружи было, наверное, раннее утро — сквозь дощатые стены конюшни просвечивали косые, розоватые солнечные лучи, в которых плясали пылинки. Стараясь двигаться осторожно, без резких движений, я обулся, поднялся на ноги, подошел к лестнице и спустился с сеновала.

Шериф Браун спустился следом за мной. Посоветовав мне пошевеливаться резвей, он забрал мой ремень с кобурой, который я повесил на гвоздь у входа в конюшню, и перебросил через плечо лежащие там же седельные сумки. Потом подбородком указал мне на дверь. Я вышел наружу.

В лицо мне приветливо уставилось дуло дробовика — его держал незнакомый мне тип лет сорока, долговязый, с нервной вытянутой физиономией. Он вопросительно глянул на шерифа, и тот кивнул.

— Все в порядке, Джейк. Я держу его на мушке. Приведи его лошадь, а я пока скажу Джереми, что Брэди можно выпускать.

Долговязый Джейк кивнул и, опасливо косясь на меня, исчез в конюшне вместе с ружьем. Повинуясь указаниям шерифа, я вошел в дом Майка через заднюю дверь и, пройдя через кухню и столовую, оказался в гостиной.

Они были там, все трое — Майк, Энни и маленький Томми. Дюжий детина ростом не меньше шести футов и пяти дюймов держал их на прицеле. Томми глядел на него с ненавистью, его глаза были сухи, но под ними виднелись предательские дорожки слез. Энни была очень бледна. Майк выглядел мрачнее тучи.

— Пат! — увидев меня в наручниках, он качнулся ко мне, но замер, когда дуло дробовика качнулось следом.

— Все в порядке, Джерри, Финнеган у нас в руках, мы можем уходить, — сказал Браун, и Джереми кивнул, с явным облегчением опуская дробовик. — Хотя у меня руки чешутся арестовать тебя за укрывательство бандита, Майкл Брэди! Но у меня у самого есть сын, и я не хочу, чтобы твой рос сиротой, пока папаша гниет в тюрьме. Считай, что легко отделался, Брэди. Если попробуешь снова взяться за старое…

Томми сверкнул глазами и подался вперед, сжимая кулаки, но Энни стиснула его плечо так, что костяшки ее пальцев побелели. Он зашипел от боли, но промолчал.

— Пат… — пробормотал Майк.

— Все в порядке, приятель, — извиняющимся тоном сказал я. — Я не должен был сюда приходить. Прости, что втянул тебя в неприятности. Миссис Брэди, у вас замечательный сынишка.

Энни не ответила. Я коснулся полей шляпы на прощание и вместе с шерифом вышел прочь.

Мой чубарый уже стоял у дороги, заседланный и взнузданный. Я забрался на него, шериф намотал его поводья на рожок своего седла, и мы двинулись в путь. Оба помощника шерифа, здоровяк Джереми и долговязый Джейк, ехали позади нас, и я чувствовал, как они сверлят меня любопытными взглядами.

— Вероятно, никогда не видели таких важных господ, — пробормотал я себе под нос.

— Что? — подозрительно переспросил шериф. Он держал поводья своего гнедого в левой руке, не выпуская из правой взведенного кольта. Шериф Браун всегда был очень основательным малым.

— Ничего, Браун. Я сам с собой. Дурная привычка, которая развивается в одиночной камере. Надо отвыкать.

— Не спеши, Финнеган, она тебе еще пригодится. Ты всерьез думал, что сможешь улизнуть от правосудия? Здесь, в нашем округе, где тебя знает каждая собака?

— Как ты меня выследил, Браун?

— Тебя видели двое старателей, которые моют золото на Снейк-Крике. Оба тертые калачи и хорошо помнят твою физиономию по плакатам. Они послали мне весточку, что ты направляешься к Солти-Спрингсу, и я сразу понял, что тебя следует искать у твоего старого приятеля Брэди. Ты идиот, Финнеган, на что ты рассчитывал? Так хотелось поквитаться?

— И это тоже, — задумчиво заметил я. — Глазастые ребята, эти двое старателей. Как их зовут?

Шериф поднял брови и неодобрительно покачал головой.

— Ты здорово изменился, Финнеган, — сказал он после недолгого молчания. — Ты, конечно, понимаешь, что я не выдам тебе своих свидетелей. Но предположим, я бы это сделал. Ты бы отправился мстить и им тоже? Случайным людям, которые просто увидели беглого бандита и сделали то, что требует от них закон?

— Кто говорит о мести, Браун? — примирительным тоном отозвался я. — Я просто хотел бы на них взглянуть, вот и все. Не скрою, в Солти-Спрингсе есть с десяток человек, с которыми я не прочь был бы свести счеты. Но твоих знакомых со Снейк-Крика это не касается.

Шериф усмехнулся не без самодовольства.

— И я один из этого десятка, верно, Финнеган?

— В точку, Браун. Я бы сказал, ты на самом почетном месте. Первый в списке, дважды подчеркнут красными чернилами и обведен фигурной рамочкой.

Шериф довольно крякнул и расправил левой рукой усы, не выпуская поводьев.

Дальнейший путь прошел в молчании. Вскоре впереди показался Солти-Спрингс, и я привстал в стременах, разглядывая его. Сердце забилось чаще, и я изо всех сил стиснул рожок седла скованными руками. Я сказал шерифу правду, но только часть правды. Людей, с которыми я хотел бы поквитаться, здесь было больше, куда больше, чем десятеро.

Весь Солти-Спрингс, за вычетом детей и женщин.

Было еще очень рано — наверное, около семи часов утра, — и город казался безлюдным. Бродячие собаки дремали в теньке, растянувшись в пыли на обочине улицы. Какой-то пьянчуга, сидевший на деревянном тротуаре, без интереса следил за нашей процессией, потом его взгляд метнулся к моему лицу — да так и прикипел к нему. Он разинул рот, к нижней губе которого прилип окурок потухшей самокрутки, потом протер глаза, как будто не в силах был им поверить. Я приветливо улыбнулся и отсалютовал ему. Бродяга подобрал наконец нижнюю челюсть, сглотнул и, не вставая, на четвереньках бросился прочь.

Мы проехали мимо гостиницы с вывеской «Приют Финнегана», и шериф ухмыльнулся.

— Прости, приятель, но сегодня Финнегану придется найти приют в другом месте. Не переживай, я устрою тебя в самой лучшей камере, по высшему разряду. Нечасто в наших местах бывают такие уважаемые гости.

— Я тронут до слез твоей заботой, Браун, — в тон ему отозвался я. — А как насчет «Последнего глотка Финнегана»? Уж на него-то я имею право?

Шериф заколебался.

— Ну же, Браун, — сказал я. — У меня в горле пересохло. Может статься, это мой последний шанс выпить стаканчик бурбона. Давай, прояви человеколюбие. Что ты теряешь?

— Что ты задумал, Финнеган? — шериф впился в меня взглядом.

— Ничего, Браун, честное слово, — ухмыляясь, заверил его я. — Ты боишься? Я один, без оружия и в наручниках, вас трое, и вы вооружены до зубов — и все-таки ты меня боишься?

— Иди к дьяволу, Финнеган! — побагровев, рявкнул Браун. — Никто не боится тебя в этом городе, слышишь ты, никто!

— А зря, — пробормотал я себе под нос.

— Что?

— Ничего, Браун. Ничего. Ну ладно, раз уж ты дал обет трезвости, что поделать, обойдусь без бурбона. Хотя с твоей стороны это свинство — ты выдернул меня с фермы Брэди, не дав даже позавтракать. А Энни Брэди печет такие восхитительные пироги!

Еще немного поколебавшись, шериф кивнул и перекинул правую ногу через круп коня.

— Ладно, черт с тобой, Финнеган. Так и быть, ты получишь свой завтрак и свой бурбон. Но предупреждаю, попробуешь выкинуть какой-нибудь фокус…

— Я буду послушен, как овечка, Браун. Обещаю.

Внутри салуна было прохладно и безлюдно — добрые горожане Солти-Спрингса не имели обыкновения предаваться потреблению горячительных напитков с утра пораньше. Шериф хлопнул ладонью по звонку на барной стойке, из-за нее поднялся заспанный бармен, зевнул, пробормотал неразборчивое приветствие. Потом он разглядел меня, и его глаза выпучились.

— Браун, — пробормотал он дрожащим голосом. — Браун, это же… Это же Финнеган!

— Угу, — проворчал шериф. — Мне кофе и яичницу, Сайлас. И стаканчик виски.

— Мне то же самое, — добавил я. — Браун, ты ведь заплатишь за меня? Я арестован, а арестантов положено кормить за общественный счет. Тем более деньги ты у меня отобрал вместе со всем остальным.

Шериф скривился, но ответить не успел, потому что бармен, уже окончательно проснувшийся, с жаром проговорил:

— За счет заведения, мистер Финнеган! Все за счет заведения!

Расстегнуть наручники Браун, конечно же, и не подумал — завтракать мне пришлось со скованными руками. Повозившись с приборами, я понял, что имею гораздо больше шансов разбить тарелку, чем отправить в себя ее содержимое, отложил нож в сторону и взял вилку в правую руку. Стало немного попроще.

Шериф следил за моими злоключениями с сухой усмешкой.

— Казалось бы, за десять лет ты должен был освоить это искусство в совершенстве, Финнеган, — заметил он, и его помощники, прихлебывающие пиво у барной стойки, заухмылялись. Я промолчал. Бармен Сайлас укоризненно покачал рыжей головой.

— Ну зачем ты так, Браун? Ты сегодня на коне, он наоборот — разве обязательно пинать лежачего? Финнеган всегда был джентльменом, пожалуй, он вправе рассчитывать на то, чтобы с ним обходились соответственно.

— Спасибо, сэр, — сказал я. — Премного благодарен.

Шериф скривился еще сильней.

— Я бы посмотрел, как ты заговорил бы, Сайлас, если бы Финнеган не был закован в наручники. Стоит посадить волка на цепь и надеть ему намордник, как все начинают жалеть бедную зверушку, но почему-то никто не горит желанием гладить его по голове, когда он рыщет на свободе, режет скот и рвет глотки путникам! Ты первый поднял бы вой до небес, если бы прошел слух, что Финнеган вновь появился в нашей округе. Ты первый начал бы кричать, что шериф не выполняет свою работу! Финнеган, ты можешь шевелиться быстрей? Я не собираюсь торчать тут весь день.

— Все, все, Браун, я почти закончил. — Отправив в рот последние кусочки яичницы, я проглотил бурбон и встал из-за стола. — Веди, Макдуф.

— Кто? Финнеган, чертов ты ирландец, я с тобой пока что по-хорошему, но если ты настроен шутить шуточки, то я…

Я вздохнул.

— Ладно-ладно, Браун, я все понял. Молчу.

— То-то же, — торжествующе проворчал шериф, сделал знак своим помощникам, и я вслед за ними покинул «Последний глоток Финнегана».

Верный своему слову, шериф разместил меня в лучшей камере участка — правда, окна в ней не было, зато была койка, застеленная шерстяным одеялом поверх соломенного тюфяка, табурет, жестяной кувшин с водой и даже эмалированный тазик с куском мыла. Я растянулся на койке поверх одеяла, не снимая сапог, и протянул руку к табурету. На нем лежала пухлая засаленная библия карманного формата. Я раскрыл ее наугад и начал листать. Краем глаза я следил за шерифом через решетку камеры. Он сидел за письменным столом (малыш Томми не соврал — мой старый кольт действительно висел прямо над ним) и составлял опись моих вещей. Содержимое левой сумки заняло у него минут двадцать. Там было обычное мелкое барахло: бритвенный прибор, спички, кисет с табаком и бумагой, кусок мыла, складной нож и тому подобная ерунда. Закончив с ней, шериф аккуратно сложил все на место и открыл правую сумку. Я затаил дыхание. Шериф вынул портмоне, раскрыл его, достал из него купюры и переписал их номера, затем развернул свернутый вчетверо листок. По мере прочтения его лицо постепенно меняло цвет и к концу этого процесса сделалось похоже на спелую сливу. Отшвырнув от себя бумагу, он в ярости ударил кулаком по столу, потом свирепо уставился на меня. Я с преувеличенным интересом изучал вторую главу от Марка, делая вид, что полностью погружен в чтение. Шериф с полминуты сверлил меня подозрительным взглядом, потом подобрал отброшенный в сторону листок, еще раз пробежал его глазами, аккуратно сложил, убрал за пазуху и окликнул своего помощника, который мирно клевал носом в противоположном углу.

— Джейк, мне нужно отлучиться. Следи за ним в оба, если попробует выкинуть какой-нибудь фокус — стреляй прямо в голову, слышишь?

Долговязый Джейк выпрямился, нервно облизал губы и кивнул. Шериф задержался на пороге, чтобы бросить в мою сторону еще один прожигающий взгляд, и дверь за ним закрылась.

Помощник шерифа воспринял приказ начальства со всей серьезностью и подошел к его исполнению крайне ответственно. Выразилось это в том, что он подтащил свой стул на середину помещения, устроил дробовик у себя на коленях и взвел оба курка. Минут через пятнадцать я осознал, что перечитываю один и тот же стих, не понимая его смысла. Когда тебя держат на мушке — это вообще довольно неуютно, но когда в тебя целятся из дробовика, ощущения просто непередаваемые. Выстрел из кольта с нескольких шагов при известном везении дает неплохие шансы остаться в живых. Дробовик с того же расстояния превращает человека в кровавую кашу.

— Джейк, может быть, ты хотя бы уберешь палец со спускового крючка? — не выдержал я наконец. — Я закован в наручники, я за решеткой, у меня под рукой нет даже зубочистки. Неужели это обязательно?

Джейк торжествующе хмыкнул.

— Я знаю, что ты хитрый лис, Финнеган, но со мной эти штучки не пройдут. Предупреждаю, если твои дружки попробуют взять тюрьму штурмом, ты получишь в голову сразу из обоих стволов.

Я содрогнулся.

— Если тебя беспокоят мои воображаемые дружки, возьми лучше на прицел дверь, а? Она здесь одна, они точно не промахнутся мимо нее, если вдруг решат штурмовать тюрьму.

— Заткнись, Финнеган, — посоветовал Джейк, и мне ничего не оставалось, как последовать этому совету.

Шериф появился часа через полтора, мрачный, как грозовая туча. В правой руке он сжимал несколько листков бумаги, и я понял, почему он отсутствовал так долго: не удовлетворившись одной телеграммой, он потребовал подтверждения, а потом, видимо, сделал запрос еще по нескольким адресам и дожидался ответа. Мне стоило очень большого усилия проглотить злорадную ухмылку и сохранить равнодушное выражение лица.

— Ты свободен, Джейк, — угрюмо проговорил шериф, кивая своему помощнику. — Можешь взять выходной до завтра.

— Спасибо, босс, — с чувством сказал Джейк, снял курки со взвода и бережно поставил дробовик на подставку для оружия. — Не хотел бы я караулить Финнегана ночью. Нет, сэр, ни за что!

Он вышел наружу, а шериф, проводив его мрачным взглядом, достал из стола связку ключей и отпер дверь моей камеры. Я сел на койке и протянул к нему скованные руки, широко улыбаясь. На мгновение мне показалось, что сейчас он меня ударит, но он сдержался и склонился над моими запястьями, расстегивая наручники. Сунув их в карман, он буркнул что-то нечленораздельное и вышел из камеры.

— Прости, Браун, — окликнул я его задушевным тоном, — я не расслышал, что ты сказал?

Он сжал кулаки, глубоко втянул в себя воздух сквозь сжатые зубы, беззвучно пошевелил губами, потом проговорил громко, в голос:

— Ты свободен, Финнеган. Забирай свои вещи и… и… И уматывай отсюда.

— Ах, вот оно что. Спасибо, Браун. Ты очень любезен.

Я неторопливо поднялся на ноги, отряхнул брюки от прилипших соломинок, пригладил ладонью волосы, потом вышел из камеры, прикрыв за собой дверь. Браун следил за мной с нескрываемым отвращением, и вид его перекошенной физиономии переполнял мою душу блаженством. Я придвинул стул для посетителей ближе к его столу, уселся поудобней, подтянул к себе чересседельные сумки и принялся проверять содержимое. Делал я это так медленно, как только мог, наслаждаясь каждой секундой и втайне надеясь, что Брауна от злости хватит удар. Он действительно был близок к этому, когда я начал у него на глазах тщательно пересчитывать деньги. Это было в высшей степени несправедливо с моей стороны: Браун, при всех его многочисленных недостатках, скорей сдох бы, чем прикоснулся к чужому. Я чувствовал себя так, будто плюнул старому законнику в лицо. Мне было очень, очень хорошо.

Снаружи послышались торопливые шаги, распахнулась дверь, и в помещение влетел мальчишка лет четырнадцати, крепкий, загорелый, одетый по-взрослому — в длинных штанах, заправленных в сапоги, клетчатой рубашке с закатанными до локтя рукавами, расстегнутом жилете и сдвинутой на затылок шляпе.

— Па, это правда? — возбужденно выпалил он с порога. — Ты арестовал Финнегана? Ты снова арестовал Финнегана?

— Чистая правда, сынок, — благодушно отозвался я, подбирая со стола кобуру и застегивая ее на бедрах.

Следует отдать должное Брауну-младшему — реакция у него была что надо. Остолбенев лишь на пару секунд, он тут же пришел в себя и, ни мгновения не раздумывая, метнулся к подставке для ружей, на которой стоял дробовик Джейка.

— Лапы вверх, Финнеган! — срывающимся голосом выкрикнул он, взводя курки. — Па, забери у него револьвер!

— Удивительное семейное сходство, Браун, прими мои поздравления. — Я поднялся на ноги. — Особенно в манерах. Давай, мальчик, стреляй. Не дай бандиту сбежать. Стань героем. Ну же!

Мальчик смертельно побледнел и шагнул назад, поднимая ружье. Теперь его дуло смотрело мне точно в грудь. Я улыбнулся. Мной владела странная эйфория.

— Не вздумай выстрелить, Джо, — сквозь зубы бросил шериф. Он тоже был очень бледен. — Финнеган, чтоб ты сдох, какого черта ты подзуживаешь парня? Сядь на место, не дразни его. Джозеф Браун, немедленно положи оружие! Кто тебе разрешил брать его в руки?

Мальчик облизнул губы и перевел на отца отчаянный взгляд.

— Но па… Ведь Финнеган сбежит! Забери у него револьвер, па. Я держу его на мушке.

— Будет крайне забавно, Браун, если твой отпрыск уложит нас обоих, — заметил я. — «Держу на мушке», подумать только! Он вообще представляет себе, какой разброс дает дробовик с укороченным стволом?

— Чтоб ты сдох, Финнеган, — с чувством повторил Браун.

— Я как никогда близок к этому, старина. Хочешь, попробую забрать у него ружье?

— Не вздумай!

— Я думал, ты хочешь, чтобы я сдох?

— Но не в моем же участке! — заорал вконец выведенный из себя шериф. — И не от рук моего сына! Джо, ты положишь ружье на место или нет, чертов неслух!

Мальчик заколебался, и дробовик в его руках начал опускаться. Я сделал два быстрых шага вперед и ударил ладонью по стволу, чтобы выстрел ушел в пол, но выстрела не последовало. Руки мальчика разжались, я без труда выдернул из них ружье, снял со взвода и поставил обратно на стойку.

Когда дверь за Брауном-младшим закрылась, я снова опустился на стул, достал из сумки кисет с табаком и папиросную бумагу, протянул шерифу. Тот покачал головой, я хмыкнул, выдернул себе листок и принялся сворачивать самокрутку. Браун угрюмо следил за моими движениями.

— Не о чем нам с тобой разговаривать, Финнеган, — сумрачно проговорил он. — Не представляю, каким местом думал тот, кто вручил тебе эту бляху, но для Солти-Спрингса ни она, ни твое оправдание ничего не значат. Мы здесь слишком хорошо знаем тебе цену, Финнеган, — куда лучше, чем все эти столичные шишки. Собирай свои вещи и убирайся из города, убирайся как можно дальше. Никто из нас никогда не поверит, что Финнеган решил начать честную жизнь.

— Придется поверить, Браун, потому что выбора у вас нет. — Я зажег сигарету и с удовольствием затянулся. — Мне кажется, ты толком не понял, что произошло. Вы, добрые горожане Солти-Спрингса, так хорошо знали мне цену, что не постеснялись отправить меня за решетку по ложному обвинению. О, я никогда не был ангелом, не спорю. Я много чего натворил в своей жизни и, возможно, заслуживал того, чтобы провести ее остаток на иждивении государства, в модном полосатом костюмчике. Вот только посадили меня не за мои дела, а за чужие. Это не я ограбил банк в Эппл-Гроуве, застрелив кассира и охранника, — ты прекрасно знал, что это был не я, Браун, я никогда не работал так грубо! Но все свидетели с легкостью опознали меня, и жюри присяжных проголосовало единогласно, и те люди, которые готовы были подтвердить мое алиби, куда-то исчезали еще до первого заседания, и улики с места преступления удивительным образом появлялись в моих вещах, а мой адвокат? Чья это была идея — поручить защищать меня тощему очкарику из восточных штатов, прыщавому мальчишке, вчера получившему диплом, который бледнел и заикался, стоило лишь кому-то из вас слегка нахмурить брови? Кто были те пятеро, что подкараулили его в темном переулке с платками на лицах и посоветовали умерить прыть, если не хочет покинуть город в наряде из дегтя и перьев?

— Про это мне ничего не известно, — ухмыльнулся Браун, и я почувствовал, как в груди плеснуло жаркой волной ненависти.

— Ты врешь, Браун. Ты прекрасно знал это, как и все остальные. Знал — и находил очень смешным, не так ли? Что ж, теперь моя очередь смеяться. Видишь ли, этот мальчишка, которого вы запугали так, что под конец он не смел даже рта раскрыть в мою защиту, оказался злопамятен. Злопамятен, упрям и очень талантлив. Он поклялся, что ноги его больше не будет на этом проклятом западе, и сдержал слово. У себя на востоке он быстро пошел в гору, сделал блестящую карьеру, но так и не забыл своего унижения в Солти-Спрингсе. Два года назад он связался со мной и написал, что будет добиваться пересмотра дела. Я не поверил ему. К этому времени я вообще никому не верил, к тому же за душой у меня не было ни цента, а юристы бесплатно не работают. Он написал, что расходы берет на себя, и я подумал: ну и ловкий же проходимец. Но терять мне было нечего, и я согласился. И ты знаешь что, Браун? Оказывается, там, снаружи, в большом мире, у людей очень плохо с чувством юмора. Им почему-то не кажутся смешными те милые и невинные шутки, которые так веселят добрых обывателей Солти-Спрингса. Эти зануды из большого города, федеральные судьи и окружные прокуроры Соединенных Штатов, страшные буквоеды. Они утверждают, что нельзя просто так посадить человека в тюрьму за то, что он тебе не нравится. Этим крючкотворам обязательно нужно, чтобы все было по правилам, их почему-то раздражает, когда свидетелей сажают под замок, чтобы они не смогли выступить в суде, адвокатам затыкают рот, а улики в протоколе то появляются, то исчезают. Да, раскрутить этот маховик было нелегко, но когда шестеренки завертелись, все пошло как по маслу. Три недели назад я вышел на свободу, невинный, как новорожденный младенец. Парень тут же подал иск от моего имени к правительству штата, требуя компенсации за неправомерное заключение, и правительство предложило мне сделку — кругленькая сумма за то, чтобы не доводить это дело до суда. Им не нужна была лишняя огласка, ну а мне — мне было все равно, лишь бы побыстрей. Я хотел вернуться сюда, в Солти-Спрингс, — я ждал этого десять лет, Браун. Теперь я получу с каждого, кто мне задолжал, — и получу с хорошими процентами.

Шериф слушал меня, сузив взгляд. Он знал меня достаточно хорошо, чтобы принимать мои угрозы всерьез.

— А значок? Значок федерального маршала? Он у тебя откуда, Финнеган? Кто додумался выдать его бандиту?

Я расхохотался и от души затянулся сигаретой напоследок, прежде чем затушить окурок о стол.

— Да, значок. Самое прекрасное во всей этой истории. Через два дня после того, как я подписал все бумаги, меня снова вызвали в резиденцию губернатора. Там был губернатор, и пара его секретарей, и еще какие-то люди, которых я никогда не видел. Один из них оказался прокурором судебного округа. Он начал с того, что принес извинения от имени федерального правительства за то, что мне пришлось пережить, а потом объяснил, что это, увы, случается нередко. Добропорядочные обыватели маленьких городков, таких как Солти-Спрингс, имеют свое собственное представление о судах и законах, и дядя Сэм уже давно пытается навести в этом порядок, вот только сделать это не так-то просто. Федеральные маршалы подчиняются Вашингтону и могут действовать через голову местной власти, такой как ты, Браун, но им бывает сложно разобраться в происходящем. Кто-нибудь вроде меня, человек из местных, и притом на своей шкуре испытавший все прелести провинциального правосудия, мог бы оказаться идеальным кандидатом в помощники федерального маршала. Скажу тебе честно, Браун, первым моим порывом было плюнуть в холеную рожу этого типа. Удержало меня только нежелание снова оказаться за решеткой. Вся моя ирландская кровь вскипела в жилах — никогда еще ни один из Финнеганов не работал на правительство! Но я сдержался и попросил пару дней на то, чтобы подумать. Через два дня я сообщил о том, что согласен, принес присягу, получил бляху особого уполномоченного и деньги на дорожные расходы до Солти-Спрингса.

Шериф потрясенно покачал головой.

— Назначить волка сторожить овечье стадо! Что ж, эти идиоты скоро раскаются в своем решении, а я позабочусь о том, чтобы при этом пролилось поменьше крови. Первый же твой выстрел, Финнеган, станет для тебя последним, положись на мое слово.

— Браун, Браун, ты так ничего и не понял. Попробую объяснить по-другому. Все вы — ты, присяжные, судья Джасперс, прочие горожане — здорово проштрафились с этим судебным процессом. Большие шишки там, наверху, не стали раздувать скандала, потому что последнее, что им нужно, — это шумиха в прессе, но взяли вашу округу на заметку. И вот тут появляюсь я. Ты сомневался в том, что я способен вести честную жизнь? О, я на нее способен, еще как! Я стану вести такую честную жизнь, что весь город взвоет, с тоской вспоминая те времена, когда я был бандитом. Я буду следить за каждым твоим шагом, Браун, и не дай бог тебе хоть на полдюйма уклониться от буквы закона! Мне не нужна твоя смерть, Браун, что мне с нее проку? Пристрели я тебя — и ты сдохнешь с чувством выполненного долга, зная, что твоя жена будет до конца жизни получать пенсию как вдова павшего героя, а твой сын — гордиться папашей и мечтать вырасти похожим на него. Я этого не хочу. Я хочу, чтобы ты сам оказался за решеткой, Браун. Я хочу, чтобы твое имя было смешано с грязью, чтобы твоей родне пришлось побираться и чтобы в них тыкали пальцем и захлопывали перед ними двери. И видит бог, Браун, я сделаю все, чтобы этого добиться.

Шериф долго молчал, сверля меня взглядом.

— Финнеган, а ведь ты не шутишь, — пробормотал он наконец. — Ты рехнулся, Финнеган, десять лет в каталажке не прошли для тебя даром. Ты нарочно подстрекал Джо выстрелить, чтобы меня посадили за твое убийство! Ты… ты был готов сдохнуть просто ради того, чтобы насолить мне!

— Все верно, Браун. Если бы он выстрелил, отвертеться тебе уже не удалось бы — не после всей этой кучи телеграмм с подтверждениями. Впрочем, я рад, что остался жив. Месть — дело хорошее, но какой в ней смысл, если нет возможности полюбоваться ее плодами? Кроме того, ты не единственный, кто задолжал мне, Браун, и было бы несправедливо обделить вниманием всех остальных.

Я поднялся на ноги, сунул портмоне в карман, перекинул через плечо седельные сумки и кивнул на прощание Брауну.

— Ты не можешь воевать против всего города, Финнеган, — сказал он мне в спину. Я только хмыкнул, не утруждая себя ответом, и вышел наружу.

И едва не столкнулся нос к носу с Майклом Брэди, который переминался с ноги на ногу на крыльце, нетерпеливо поглядывая на дверь. При виде меня он отшатнулся и схватился за револьвер.

— Браун у себя, Майк, — сообщил я подчеркнуто миролюбивым тоном. — Ты к нему?

— Я… нет… Я просто… — Майк перевел дыхание и убрал револьвер в кобуру. — Ты меня напугал, Пат. Ты не… Тебя отпустили?

Я кивнул и прислонился к коновязи, сворачивая сигарету.

— Прости, Майк, не хотел тебя напугать. Ты точно не к шерифу?

Майк уже взял себя в руки и облокотился о коновязь рядом со мной.

— Конечно нет. Что мне у него делать? Я просто проходил мимо. Пат, но ты… Ты ведь…

— Что я? — Я провел языком по краешку папиросного листка, заклеил его и чиркнул спичкой.

Майк шумно выдохнул и улыбнулся, несколько натянуто.

— Нет, ничего, Пат. Я рад, что у тебя все хорошо. Браун сказал, каким образом ему удалось напасть на твой след?

— Да, меня видели какие-то старатели со Снейк-Крика. Я спросил, как их зовут, но он, разумеется, не ответил. Жаль, я бы с удовольствием познакомился с этими людьми. — Я как следует затянулся сигаретой, выпустил клуб дыма и пояснил: — Надо иметь необычайно острое зрение, чтобы углядеть человека за полсотни миль, не так ли? По-моему, именно столько от Снейк-Крика до Суитдейла?

Майк облизнул губы.

— Суитдейл? — хрипловато произнес он.

— Да, Суитдейл. Разве я не говорил тебе, Майк? Я ведь ехал через Суитдейл, не через Доусон. К Снейк-Крику даже не приближался. Ума не приложу, как тем старателям удалось меня заметить. У тебя нет никаких предположений, Майк?

Майк только разевал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба.

— Но ведь ты… ты сам сказал… Ты сказал, что ехал через Доусон! — выпалил он наконец.

— Да, сказал. Ты был единственный, кому я это сказал, Майк. — Я сокрушенно покачал головой. — Какое совпадение, правда? И какое совпадение, что после обеда в твоем доме я рухнул замертво и проспал как убитый четырнадцать часов до самого появления шерифа. Энни прекрасная хозяйка, Майк, но хлоральгидрат в кофе — это было совершенно лишнее. У меня до сих пор саднят глаза, а во рту горит, словно с хорошего похмелья.

Майк шарахнулся назад, рванув из кобуры револьвер, и влетел спиной в Брауна, который как раз выходил из участка. Мгновенно сориентировавшись, Браун перехватил его правую руку.

— Не сходи с ума, Брэди! — рявкнул он. — Финнеган уложит тебя на месте!

— И в мыслях не было, Браун, — заверил я его. — Ты напрасно волновался, Майк не собирался стрелять. Правда же, Майк? Ты не выстрелил бы — я имею в виду, не выстрелил бы, глядя мне в глаза. Сзади, в спину — сколько угодно. Подкараулить на дороге и расстрелять из засады — пожалуйста. Подсыпать яду, столкнуть с обрыва, подкрасться к спящему и перерезать глотку — безо всяких проблем. Но не так, не лицом к лицу. Для этого надо быть… мужчиной, человеком, а не вонючим скунсом.

Майк обмяк, его грузная фигура сделалась вдруг меньше, словно из него выпустили лишний воздух.

— Пат… — пробормотал он с видом побитой собаки. — Пат, не надо так… Ты не понимаешь, Пат. Я… я не мог. У меня жена, ребенок… Я не мог рисковать!

— Жена, ребенок… — протянул я. — И дом, да? Отличная маленькая ферма. Ты знаешь, Майк, мне ведь необязательно было заезжать к вам по дороге в Солти-Спрингс. Я мог бы ехать напрямую. Но мне хотелось взглянуть на твою ферму — удостовериться, понимаешь, что ты с толком распорядился деньгами. Тысяча долларов, конечно, не бог весть какая сумма, но…

Майк побелел как полотно и сглотнул. Браун подобрался, словно кот перед прыжком, и его правая ладонь легла на рукоять кольта. Я демонстративно игнорировал его, продолжая обращаться к Майку:

— Ты знаешь, Майк, когда я только оказался за решеткой, я все ломал голову, каким образом Брауну удалось устроить мне западню. Никто ведь не знал, где я собираюсь провести ту ночь — ни одна живая душа. Эта мысль не давала мне покоя, сводила с ума — где, как я прокололся? Моим соседом по камере был старый опытный медвежатник. Когда я поделился с ним своими терзаниями, он поднял меня на смех. «Запомни, сосунок, — сказал он мне, — ни шерифы, ни полиция, ни прокуроры читать мысли не умеют. История всегда одна и та же: либо тебя выдала твоя девчонка, либо кто-то из дружков. Мне пятьдесят лет, и я еще не видел, чтобы было иначе». У меня полыхнуло перед глазами, и когда нас расцепили, его лицо было похоже на свежий окорок, да и мое, наверное, выглядело не лучше. Следующие две недели я провел в карцере — верней сказать, провалялся в этом каменном мешке, скованный по рукам и ногам, — и у меня было время подумать на досуге, в темноте, тишине, прохладе и одиночестве. Но я все равно не допускал мысли, что это может быть правдой — никто не знал, кроме моего друга Майка Брэди, а сомневаться в нем было все равно что сомневаться в себе самом. — Я улыбнулся. — За все эти десять лет я так толком и не поверил, что ты мог меня предать, Майк. Не верил вплоть до сегодняшнего дня. Прими мои поздравления, Майк, ты переплюнул самого Иуду: умудрился продать одного человека дважды, и не за паршивые тридцать монет, а за полновесные десять сотен. Узнай он об этом, удавился бы второй раз, от зависти.

Я одобрительно похлопал его по плечу, и он вздрогнул и сжался от моего прикосновения. Браун убрал руку с револьвера и выпрямился.

— Насколько бы проще для всех было, Финнеган, если бы у тебя хватило порядочности сдохнуть за решеткой, — сказал он, неодобрительно качая головой.

— Увы, Браун, такая у меня судьба — всех разочаровывать. Не буду вам мешать — кажется, Майку надо было с тобой поговорить.

Я повернулся к своему чубарому, который стоял у коновязи рядом с участком, накинул седельные сумки на его спину, отвязал повод и забрался в седло. Потом мне пришла в голову мысль, и я обернулся и окликнул шерифа:

— Один вопрос, Браун.

— Чего тебе еще, Финнеган?

— Кто купил мою Сэнди? Ее должны были продать с торгов, верно? Кому она досталась?

Он заколебался.

— Я все равно узнаю, Браун, это ведь не тайна, — подбодрил его я. — Протокол аукциона должен храниться в архивах городского совета.

Шериф устало вздохнул.

— Старый Джейсон Макдональд выкупил ее за три тысячи долларов. Собирался пустить в развод. Что ты задумал, Финнеган?

— Ничего дурного, Браун, честное слово. Просто хочу навестить старого друга. Единственного, кто меня никогда не предавал.

Ранчо Макдональда располагалось к северу от Солти-Спрингса, милях в пяти. Оно было меньше, чем обычные ранчо скотоводов, с огороженными и охраняемыми выпасами: Макдональд разводил породистых лошадей и делал на этом хорошие деньги. Но по его дому сказать этого было нельзя — это была скромная двухэтажная постройка с выбеленными известкой стенами, очень похожая на дом Майка Брэди, разве что чуть больше размером. В палисаднике возилась пожилая особа в ситцевом чепце и накрахмаленном белом переднике. Я стянул шляпу, поинтересовался, дома ли мистер Макдональд, и получил ответ, что «хозяин» сейчас со своими лошадьми. Поблагодарив пожилую леди, я повернул чубарого в сторону пастбищ.

Один из рэнглеров1, коренастый парень лет двадцати в джинсах и клетчатой рубашке с закатанными рукавами, завидев меня, подъехал поближе и поинтересовался, чем он может мне помочь. Я сказал, что меня интересуют кобылы мистера Макдональда, и он кивнул и сделал знак следовать за ним. Как и на многих подобных ранчо, кобылы здесь содержались табунами, на выпасах с крепкой жердяной оградой, подальше от жеребцов, у каждого из которых был собственный загон. Я не задавал вопросов: я боялся. Десять лет — немалый срок, особенно для лошади. За десять лет могло случиться что угодно.

Подъехав поближе к ограде выпаса, я посвистел, и с моей души свалился огромный камень, когда мне ответило тоненькое ржание из середины табуна. Гнедая кобылка с точеными ногами грациозной рысью подбежала к загородке и потянулась ко мне. Рядом с ней увивался голенастый жеребенок, вороной с белой звездой. Я спрыгнул с седла.

— Сэнди, Сэнди… — пробормотал я, гладя ее морду с длинной белой проточиной. В горле стоял огромный ком, глаза защипало. — Ты меня не забыла, старушка… Конечно, не забыла, ты не могла меня забыть, верно? Ну-ка, дай пять!

Сэнди присела в полупоклоне и протянула мне правую ногу, не без кокетства изящно согнув ее в колене, и я пожал ее сквозь загородку и рассмеялся, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Я скормил ей все сухари, которые нашел в карманах, и называл ее всякими ласковыми именами, и любовался ею. Я заставлял ее проделывать все те трюки, которым учил когда-то, и смеялся до слез, глядя на то, как она притворяется мертвой, лежа на боку, а ее жеребенок беспокойно скачет вокруг и возмущенно тычет в нее носом, требуя немедленно подняться. Я забыл, где я, забыл, что я здесь не один, и только когда у меня закончились и сухари, и ласковые прозвища, я немного пришел в себя — ровно настолько, чтобы заметить, что к парнишке-рэнглеру присоединились трое его товарищей. Они окружили меня полукольцом — молодые, крепкие ребята на приземистых горбоносых лошадках — и очень внимательно следили за каждым моим движением. Чем-то они напоминали молодых волков, неторопливо обходящих добычу в ожидании сигнала от вожака.

Тяжелый топот копыт возвестил о его появлении — старик Макдональд верхом на могучем соловом квотерхорсе2 подлетел к нам галопом, сжимая поводья левой рукой. В правой он держал винтовку.

— Убирайся отсюда, Финнеган! — рявкнул он, вскидывая ее к плечу и нацеливая на меня. — И если я еще раз увижу тебя на своей земле, разговор будет коротким!

Я немного помедлил, прежде чем забраться в седло. Я не привык, чтобы со мной так разговаривали. Но чем дольше я глядел на этого нелепого старикана с его воинственно топорщащейся бородой и круглым брюхом, туго обтянутым засаленным жилетом в полоску, тем яснее я понимал, что воевать с ним не хочу. Он был вздорным, властным, неопрятным типом, который ничего не желал знать, кроме лошадей, но уж их-то он знал и любил по-настоящему. Он окружил Сэнди заботой и лаской, позволив ей вести спокойную, привольную жизнь долгих десять лет. Все остальное значения не имело. Мне нечего было делить с этим человеком, не за что было ему мстить и не о чем было с ним разговаривать. Я кивнул и забрался на своего чубарого.

— Берегите ее, мистер Макдональд, — сказал я. Сэнди забеспокоилась, видя, что я собираюсь уехать, и издала тонкое призывное ржание. Этот звук хлестнул меня, как удар бича. Я втянул голову в плечи и пришпорил коня, посылая его с места в галоп.

Парнишка-рэнглер проводил меня до границы ранчо, следуя как тень ровно в десяти футах за моей спиной и немного слева. На его бесстрастном лице не отражалось ровным счетом никаких эмоций — ни любопытства, ни страха, ни насмешки, — и это делало его еще больше похожим на молодого, сильного волка. Только в самом конце, уже натягивая повод, он окликнул меня:

— Это правда, что она однажды проскакала сто двенадцать миль от Доусона до Лаки-Чойса за пять часов?

— Пять часов и десять минут, — сказал я. — Да. Правда.

Он удовлетворенно кивнул.

— Я думал, старик бредит, — коротко пояснил он и, развернувшись, унесся прочь на своем мустанге. Я направил чубарого в сторону Солти-Спрингса.

1 Рэнглер — (англ. wrangler, сокращенно от horse-wrangler, фонетически-смысловая калька мекс. — исп. caballerango) ковбой, присматривающий за лошадьми, коновод. На скотоводческих ранчо — обычно наименее опытный или младший по возрасту ковбой.

2 Квотерхорс — (англ. Quarter Horse, также «четвертьмильные лошади») американская порода лошадей, выводившаяся для участия в скачках на четверть мили, тяготеют к рыжей масти и ее отмасткам, имеют средний или высокий рост и крепкое сложение, часто используются для работы со стадом и соответствующих видов вестерн-спорта, например каттинга.

Спешить было некуда, и я ехал шагом, погрузившись в ностальгические размышления. Из них меня вырвал чей-то громкий оклик, и я поднял голову. Впереди, в паре сотен футов, стояла красная карета почтового дилижанса, сильно накренившаяся на один бок — вероятно, дорогу слегка подмыло дождем, и на повороте левое заднее колесо угодило в канаву. Кучер нахлестывал лошадей, они напрягали все силы, но их было недостаточно, чтобы выдернуть карету на дорогу. Охранник дилижанса — он сидел на своем месте рядом с кучером, что не облегчало лошадям их задачи, — поймав мой взгляд, замахал мне шляпой и окликнул еще раз. Я пришпорил коня и подъехал ближе.

— Не поможешь нам, незнакомец? — с надеждой спросил он, указывая на моего чубарого — рослого, ширококостного мерина с крепкой грудью. Я кивнул и снял веревку с седла.

— Слезай. Попробуешь подтолкнуть ее сзади, когда мы будем тянуть.

Охранник, ворча себе под нос, спустился вниз, положил ружье на задок кареты и уперся ладонями в колесо. Я объехал дилижанс спереди, привязал веревку к седельному рожку, спешился и закрепил ее второй конец на кольце посередине ваги1. Проведя чубарого дальше, чтобы выбрать слабину на веревке, я забрался в седло, махнул рукой кучеру и одновременно с этим послал коня вперед.

Веревка натянулась, как струна, конь подо мной напряг все мышцы, кучер закричал на лошадей, щелкая кнутом, и карета мало-помалу выбралась на дорогу.

Я отвязал и смотал веревку, а охранник тем временем вскарабкался на козлы рядом с кучером и утер рукавом лоб.

— Спасибо за помощь, незнакомец. Недавно в наших краях?

— Мы встречались, — отозвался я.

Охранник вгляделся в меня повнимательней, охнул и потянулся к ружью. Я выдернул из кобуры кольт и щелкнул курком. Оба, охранник и кучер, немедленно вскинули руки, причем кучер выронил при этом вожжи. Воцарилось напряженное молчание. Потом кучер махнул рукой и устало выругался.

— Везет как утопленникам, — обреченно проговорил он. — Сначала колесо, теперь это. Только бумажник или часы тоже, Финнеган?

— Ничего не надо, Сэм, — сказал я. — Я сменил ремесло. Теперь я помощник маршала.

— Очень смешная шутка, Финнеган. Долго придумывал?

Я предъявил ему значок, но это его не убедило.

— Ладно, если тебе ничего не нужно, мы, пожалуй, поехали, — сказал он наконец. — Мы и так опаздываем.

— Я провожу вас до города, Сэм, если ты не против. Не пойми меня превратно, но мне кажется, что Гарри слишком взволнован и может случайно выстрелить в мою сторону. Разумеется, по ошибке.

— Разумеется, — проворчал Гарри, но мой кольт все еще глядел ему в лицо, и он не стал спорить. Сэм дернул рукоять тормозного рычага, подхлестнул лошадей, и они побежали ходкой, размашистой рысью. Я поскакал рядом, держа револьвер в опущенной руке.

Вскоре показался Солти-Спрингс. Дилижанс влетел в город, промчался по Мейн-стрит, поднимая клубы пыли, и лихо затормозил перед конторой «Экспресс-доставки Уэллс Фарго». Сэм слез на подножку, с нее — на ступицу переднего колеса и уже со ступицы спрыгнул на землю. Гарри, все еще подозрительно косясь на меня, последовал его примеру.

— Вы опоздали на двадцать минут, Сэм, — неодобрительно сказал начальник станции, наблюдая за тем, как конюхи выпрягают лошадей, уводят их в конюшню и приводят свежих. — Это никуда не годится.

— Это все Финнеган, мистер Джонс, — с готовностью заявил Сэм, и я поперхнулся. — Это он нас задержал. Правда, Гарри?

Гарри с энтузиазмом закивал.

— Точно так, Сэм! Попробуешь тут не задержаться, когда этот бешеный ирландец тычет в тебя своим распроклятым кольтом! Сами знаете, что это за тип, мистер Джонс.

— Вот это я называю черной неблагодарностью, — заметил я, наконец прокашлявшись. — Можешь быть уверен, Сэм, я тебе это припомню.

— Он еще и угрожает, — пожаловался Гарри подошедшему шерифу. — Ты свидетель, Браун! Скажи, можно ли с этим что-нибудь сделать?

— Нет, — коротко ответил шериф, награждая меня презрительным взглядом.

— Он что, правда помощник маршала?

— Боюсь, что так.

Сэм покачал головой с оскорбленным видом.

— Я давно говорил, что эта страна катится под откос. Дожили! Финнеган носит бляху маршала! Что нас ждет дальше, хотел бы я знать?

Назидательно погрозив пальцем Брауну, он направил стопы к «Последнему глотку», и Гарри, бросив на меня торжествующий взгляд, последовал за ним. Я вздохнул и отправился искать приют в «Приюте Финнегана».

— Мне номер с ванной на втором этаже, — сообщил я юному клерку, который возился за стойкой, раскладывая документы по ящичкам бюро. Он закивал и, не отрываясь от своего занятия, подвинул мне книгу учета посетителей. Я обмакнул ручку в чернильницу и вписал свое имя.

Клерк протянул мне ключ с деревянной биркой, но тут его взгляд упал на мою подпись в книге. Его лицо закаменело, и он убрал руку с ключом.

— Сожалею, мистер Финнеган, — очень вежливо, но холодно произнес он, — но все номера заняты.

— Удивительно, что они были свободны минуту назад, — заметил я. — До того, как вы узнали мою фамилию.

— Сожалею, мистер Финнеган, — деревянным голосом повторил он. — Ничем не могу вам помочь, сэр.

— Сынок, — сказал я, — позови-ка управляющего.

— Мистер Уильямс в настоящий момент занят, сэр. Ничем не могу вам помочь. Пожалуйста, покиньте помещение.

— Я подожду, пока он освободится, — заверил я его. — Я никуда не спешу.

Я опустился в кресло и начал изучать прошлогодние газеты, которые лежали на журнальном столике. Я успел прочесть удивительную историю фермера из Огайо, на поле которого выросла тыква, похожая на карту Соединенных Штатов, только без Калифорнии и Флориды, и очень скучную и многословную передовицу о видах на войну в Европе, и колонку объявлений о свадьбах и похоронах, а мистер Уильямс все не появлялся. Клерк исподтишка следил за мной, но каждый раз, когда я пытался поймать его взгляд, делал вид, что смотрит в другую сторону. В конце концов мне это надоело. Я вынул револьвер, повертел его в руках и решил, что он нуждается в чистке и смазке. Достав из сумки пузырек с маслом и ветошь, я аккуратно разложил все на прочитанной газете и приступил к делу.

Мистер Уильямс появился как по волшебству — я даже не успел вынуть патроны из барабана.

— Финнеган, — начал он с места в карьер, — немедленно убирайся отсюда! Ты портишь мне бизнес, распугивая клиентов!

Я сощурился и заглянул в дуло револьвера.

— О каких клиентах ты говоришь, Уильямс? Я не заметил ни одного человека. Что-то не похоже, чтобы гостиница была переполнена.

— Переполнена она или не переполнена — это не твое дело. Если я говорю, что свободных номеров нет, это значит, что их нет, и точка. Убирайся!

— Ты разговариваешь с помощником федерального маршала, Уильямс, — напомнил я.

Уильямс вызывающе выпятил грудь.

— Если ты здесь для того, чтобы произвести арест, Финнеган, — вперед. Я не собираюсь чинить никаких препятствий осуществлению правосудия. Но если ты здесь не как официальное лицо, а как клиент — убирайся ко всем чертям, потому что в моей гостинице ты жить не будешь. И можешь не запугивать меня, свои права я знаю!

Я задумчиво поскреб подбородок. Я знал, что Уильямс прав — заставить его я никак не мог. Привычные мне методы убеждения здесь явно не годились, а законных рычагов давления на него у меня не было: отель принадлежал ему, и порядки в нем устанавливал он. Все это выглядело очень скверно, потому что «Приют Финнегана» был единственной гостиницей в городе.

— Ладно, Уильямс, твоя взяла, — проговорил я наконец и покинул помещение под торжествующим взглядом хозяина и злорадным — клерка. Мне требовалось хорошенько пораскинуть мозгами — на свежем воздухе и подальше от людей.

Эту ночь я провел на кладбище. Оно располагалось сразу за восточной окраиной города, на живописном зеленом холме, в тени старых раскидистых дубов и лип. Коня я стреножил и пустил пастись у подножия холма, а сам растянулся на одеяле под одним из деревьев, уложив затылок на сплетенные пальцы, и, уставившись сквозь ветви кроны в вечернее небо, принялся лениво размышлять. Добрые жители Солти-Спрингса деликатно дали понять, что не желают видеть меня в своем уютном маленьком городке. Ну что же, они сделали свой ход, теперь ответ был за мной, и отступать я не собирался. Итак, гостиница исключалась; хорошо зная местные нравы, я не сомневался, что шансов снять комнату или хотя бы угол у кого-нибудь из горожан у меня примерно столько же, сколько избраться в президенты Соединенных Штатов. Поселиться у друзей? Их у меня не было, если не считать Майка Брэди, а к его гостеприимству, даже предложи он его, я прибегать не собирался: с этой семейки вполне станется приправить мне кофе уже не снотворным, а крысиным ядом. Тряхнуть стариной и устроить лагерь где-нибудь в лесу или в горах? Я ничего не имел против ночевок под открытым небом, во всяком случае пока стоит лето, но моя война с Солти-Спрингсом выглядела делом затяжным и продлиться должна была явно не месяц и не два. Требовалось что-то более основательное — и более солидное, учитывая мой официальный статус. С этой мыслью я и заснул.

Решение пришло ко мне перед самым рассветом и показалось настолько простым и изящным, что я даже проснулся. Пару минут я лежал, прокручивая его в голове уже наяву, а потом поднялся на ноги, умылся в ледяной воде ручья, не без труда побрился, свернул отсыревшую от росы постель и отправился ловить своего чубарого. Путь мне предстоял не самый близкий, так что затягивать с ним не стоило.

Когда я вернулся из своей поездки, стояла уже глубокая безлунная ночь, и бархатисто-черное небо было усыпано крупными, как горох, звездами. Они указывали дорогу лучше любого компаса, но не давали возможности разглядеть камни, кротовины и кроличьи норы, и я слез с седла, чтобы вести чубарого в поводу. Мне было неудобно перед ним — за сегодня ему пришлось проделать не меньше семидесяти миль, но он не жаловался и не упрямился, продолжая выполнять свою работу честно и добросовестно. Да, он был не Сэнди, и заплатил я за него восемьдесят долларов, а не три тысячи, и даже имени у него не было, но за две недели нашего знакомства он успел показать себя отличным и надежным парнем, на которого можно положиться. Я погладил его по шее и пообещал, что завтра он будет отдыхать весь день.

Слово я сдержал — на следующий день чубарый пасся на лугу в свое удовольствие, а вот мне отдыхать не пришлось: я был занят обустройством своего нового жилища. Это была маленькая бревенчатая хижина, примостившаяся на склоне холма, с которого открывался дивный вид на Солти-Спрингс. Хижина эта стояла заброшенной несколько лет, и хотя сруб был еще крепок, крыша успела завалиться, а сложенная из камней печь осела на одну сторону. Ничего такого, впрочем, с чем не могла бы справиться пара рук. Топор, гвозди и кое-какие мелочи я купил накануне, в самой хижине обнаружился ржавый заступ. Работа была в самом разгаре, когда ко мне пожаловала делегация видных горожан из шести человек во главе с Уильямсом, хозяином гостиницы.

Я отложил топор в сторону и спустился с крыши.

— Джентльмены, — произнес я самым миролюбивым тоном, на который только был способен, — я не припомню, чтобы приглашал вас в гости.

Уильямс возмущенно хмыкнул и оглянулся на остальных.

— Видали наглеца? Он не приглашал нас в гости! Это мы не приглашали тебя в гости, Финнеган! Убирайся с нашей земли!

— С вашей земли, Уильямс? С каких это пор она ваша?

— С тех самых пор как Джефф Паркер забросил ее и уехал на восток, к родичам жены. — Уильямс ткнул пальцем в хижину. — Он утратил права на гомстед2, его земля отошла государству, и теперь Солти-Спрингс решает, кто будет жить на ней, а кто нет. И мы не потерпим скваттеров3 на нашей земле, маршал ты там или не маршал!

Остальные поддержали его возмущенным гулом. Я пожал плечами.

— Если этот клочок земли так важен для города, Уильямс, что же вы не выкупили его в собственность? Ведь у вас было право первой покупки.

— А это не твое дело, Фи… — Уильямс осекся, почуяв неладное. Несколько секунд он подозрительно сверлил меня взглядом и наконец переспросил тоном ниже: — Было?

— Да, вплоть до вчерашнего дня. Я съездил в земельную палату в Доусоне и оформил там заявку на гомстед. Сто шестьдесят акров, в границах старого участка мистера Паркера. Вы находитесь на моей земле, Уильямс. И я вас сюда не приглашал.

Уильямс слушал меня, багровея.

— Что за бред! — взорвался он наконец. — Ты не можешь быть гомстедером! Гомстедер обязуется использовать землю по назначению, обрабатывать ее и так далее! Хочешь сказать, что ты собираешься этим заниматься? Любая проверка в два счета лишит тебя твоего участка!

— Ну, первая пройдет не раньше, чем через полгода, а до той поры многое может случиться. — Я улыбнулся как можно приятней. — Уильямс, если вы поднимались сюда по тропинке, то должны были видеть табличку «Частная собственность. Проход воспрещен».

— И что с того, если мы ее видели? — с вызовом осведомился он.

— Ничего особенного, Уильямс. Просто это означает, что вы были должным образом предупреждены. — Я неторопливо вытянул кольт из кобуры и взвел курок. — Как и любой гражданин Соединенных Штатов, я имею полное право с оружием в руках защищать свою собственность от посягательств нарушителей. Вас шестеро, это очень удобно. Мне не придется перезаряжать.

Уильямс для разнообразия побледнел.

— Ты… ты не посмеешь!

— Я считаю до десяти, джентльмены. Если после того, как я произнесу «десять», кто-то из вас будет находиться в пределах моего участка, не стоит жаловаться, что я не предупреждал. Итак, один… два…

Повторять мне не пришлось. Они бросились наутек, словно вспугнутые зайцы, и когда я дошел до семи, рядом со мной уже не было ни души. Ухмыльнувшись, я снял револьвер со взвода и убрал его в кобуру. Настроение у меня поднялось, и я весело насвистывал себе под нос, копая глину для починки печи.

За песком пришлось сходить на берег ручья, и, притащив в гору два тяжелых ведра, я решил сделать перекур. Солнце уже стояло высоко, припекая как следует, и я устроился в тени глухой торцовой стены хижины, сворачивая сигарету. Потом хруст сухой ветки заставил меня насторожиться и приподняться на локте. Кусты снизу по склону колыхались, потревоженные кем-то, кто шагал сюда по тропинке. Я сокрушенно вздохнул. Мне очень не хотелось вставать.

— Некоторые люди думают, что они бессмертные, — заметил я в пространство и выстрелил в ту сторону — достаточно высоко, чтобы не задеть нарушителя, но достаточно низко, чтобы его впечатлить. По моим расчетам, незваный гость должен был кубарем скатиться с холма и не останавливаться до самого Солти-Спрингса, но, к моему удивлению, он продолжил свой путь. Я поднял брови и выстрелил еще раз — с тем же эффектом, то есть без оного. Это становилось любопытным. Я дозарядил револьвер и принялся ждать.

Наконец визитер показался перед домом, и я, разочарованно вздохнув, убрал кольт обратно в кобуру.

— А, это ты, Браун. Я должен был догадаться. Заходи, располагайся, будь как дома. Хочешь кофе?

Однако моя оливковая ветвь была самым возмутительным образом проигнорирована.

— Финнеган, ты в своем уме? — очень резко произнес Браун, останавливаясь прямо передо мной и упирая руки в бока. — Значок маршала не дает тебе права палить по людям почем зря! И что это за идиотская идея насчет гомстеда?

Я пожал плечами и начал сворачивать новую сигарету.

— Браун, если бы я палил по людям, вы бы сейчас копали шесть аккуратных могилок на городском кладбище. Кофе, я так понимаю, ты не хочешь. Вот и хорошо, мне все равно негде его варить. Что до гомстеда, то не вижу в этом ничего идиотского. Уильямс отказался сдать мне номер, а где-то жить мне надо. Почему не здесь?

— Покажи-ка документы на участок, — потребовал он.

Я достал из портмоне сложенный листок бумаги и передал ему. Держа документ в вытянутой руке, он сощурился и принялся вглядываться в него. Я ухмыльнулся.

— Браун, ты зря стараешься. Я играю наверняка — все мои документы в полном порядке. Хочешь, пошли запрос в земельную палату, но только понапрасну потратишь время. У меня первоклассный юрист, и он ненавидит Солти-Спрингс не меньше моего.

Пробормотав себе что-то под нос, Браун вернул мне листок.

— Финнеган, я все еще надеюсь, что ты одумаешься, — проговорил он угрюмо. — Бросай свою затею, пока никто не пострадал. Ты еще молод. Тебе дали возможность начать заново, с чистого листа. Уезжай туда, где тебя никто не знает, и попытайся жить честным трудом… если ты представляешь себе, что это такое. Пока еще не поздно.

— Молод? — Я хмыкнул и отбросил окурок в сторону. — Мне почти тридцать лет, Браун. Треть из которых я по твоей милости провел за решеткой. Надо сказать, там было не так уж плохо, если сравнивать с тем, что мне рассказывали старожилы. Тюремная реформа, гуманное отношение к заключенным и все эти прочие новомодные веяния — сидел бы и сидел, так они говорят. Кормежка трижды в день, работа не больше десяти часов подряд, лазарет с настоящим доктором, если заболел. Но уж больно там было скучно. Понимаешь? Тюремное начальство, как могло, пыталось скрасить наш досуг. Устроило хор при тюремной церкви, воскресную школу, даже библиотека у нас была. Но все равно это были бесконечно скучные десять лет. Каждый год похож на прошедший, как две капли воды. Когда я вышел за тюремные ворота, у меня было такое ощущение, будто я проснулся. Я так отчетливо помнил все, что происходило со мной до тюрьмы, а когда пытался вспомнить что-нибудь из недавнего, в голове была одна серая пустота. Разуму не за что зацепиться, понимаешь? И я понял, что ужасно соскучился. По моей старой жизни, по горам, по лошадиной спине, по рукояти кольта. По тебе, Браун, и по Майку Брэди, и по остальным добрым жителям Солти-Спрингса. А теперь ты хочешь, чтобы я бросил все это и уехал неизвестно куда? Ну уж нет. Я ждал этого праздника десять лет.

Он слушал меня, мрачнея на глазах.

— И теперь ты намерен как следует повеселиться, я правильно понимаю?

Я растянул губы в широкой ухмылке.

— Ну что ж. В последний раз я пытался отговорить тебя. Война — значит, война, Финнеган. Можешь не рассчитывать на пощаду — ее не будет.

— Я уже дрожу от ужаса, Браун. Не знаю, сумею ли заснуть этой ночью. Ты не хочешь мне помочь с печкой? Ее надо переложить заново, она совсем развалилась. Вдвоем выйдет быстрее.

— Справишься без меня, — не без злорадства ответил он. — Не собираюсь помогать тебе ни в чем.

— Как это мелочно, Браун. — Я поднялся на ноги и с удовольствием потянулся. — Тогда я займусь ей сам, а ты можешь проваливать и доложить Уильямсу и остальным, кто там тебя послал, что выгнать меня не получится.

— А если я не провалю, то что? — саркастически осведомился он. — Ты меня пристрелишь?

Я рассмеялся и, не удостоив его ответом, вылил ведро воды в яму, снял сапоги и носки, закатал повыше штанины и принялся месить глину ногами. Какое-то время он скептически наблюдал за моей работой, но потом, видя, что я не обращаю на него внимания, развернулся и, ворча себе под нос, пошел прочь.

1 Вага — конструктивный элемент запряжки, горизонтальная перекладина, служащая для равномерного распределения силы между несколькими упряжными животными.

2 Гомстед — земельный участок для строительства жилого дома, получаемый бесплатно от государства на определенных условиях по Гомстед-акту 1862 г. (Homestead Act) в качестве меры по освоению дальнего запада.

3 Скваттер (сквоттер) — человек, самовольно поселившийся на чужой или ничейной земле.

На обустройство дома у меня ушло порядком времени и сил, и в Солти-Спрингсе я появился только через два дня, в воскресенье. На улицах было полно людей, и многие при виде меня останавливались и замолкали, провожая меня неодобрительным взглядом. Маршальскую бляху я как следует начистил, приколол к жилету так, чтобы она сразу бросалась в глаза, и радовался тому впечатлению, которое она производила на горожан: на нее глазели с еще большим возмущением, чем на меня самого. Купаясь в лучах всеобщего внимания, я подъехал к бакалейной лавке, привязал чубарого у коновязи и зашел внутрь.

— Полфунта «Булл Дерхема», Питерс, — сказал я хозяину, и тот, даже не глянув в мою сторону, мотнул головой.

— Табак закончился, Финнеган.

— И мешок муки. — Я кивнул на десятифунтовые белые мешки, сложенные за прилавком.

— Она вся испорчена — на нее пролился керосин. Муки тоже нет, Финнеган.

— Ну уж керосин-то, по крайней мере, есть?

— Весь вылился на муку. Финнеган, иди к черту, а? Не отнимай у меня времени. Нет у меня того, что тебе нужно.

— А когда будет?

— Никогда. Освободи помещение, Финнеган. Я занятой человек.

— Чем же это ты так занят, Питерс? — Я облокотился о стойку и начал сворачивать сигарету. — Раз уж у тебя все равно ни черта нет и торговать тебе нечем.

— Не твое дело, Финнеган. Проваливай.

— Ладно, ладно. — Я зажег сигарету, с удовольствием затянулся, потом неторопливо подошел к тому углу прилавка, на котором стояла табличка «Почта», и кивнул на нее: — Два конверта и марок на десять центов, Питерс.

Питерс, ухмыляясь, открыл было рот, но тут же закрыл. Ухмылка исчезла с его лица, и он, поджав губы, с оскорбленным видом уставился на меня.

— Давай же, Питерс, — подбодрил я его. — Скажи, что марок нет и конвертов тоже. Федеральная почтовая инспекция Соединенных Штатов[1] будет вне себя от восторга, там обожают такие штуки.

— Чтоб ты провалился, Финнеган, — буркнул Питерс и швырнул на прилавок два конверта и марки. — С тебя четырнадцать центов.

Я расплатился, забрал покупки и, прихватив один из почтовых каталогов «Монтгомери, Уорда и компании»[2], вышел наружу. Спешить было некуда, и я уселся на коновязи прямо перед лавкой и начал листать его. На углу улицы остановилась стайка мальчишек и принялась негромко переговариваться, бросая взгляды в мою сторону. Я продолжал изучать каталог, делая вид, что не замечаю их. Через несколько минут от стайки ребятишек отделился один — это был мой приятель Томми. Высоко вздернув веснушчатый нос и демонстративно не глядя по сторонам, он вихляющейся походочкой, держа руки в карманах, зашагал в мою сторону.

— Привет, Финнеган, — громко, чтобы его было слышно через дорогу, произнес он, останавливаясь передо мной. — Как дела?

Шушуканье смолкло. Мальчишки сгрудились плотней и полностью обратились в слух.

— Привет, Брэди, — отозвался я и пожал протянутую руку. С той стороны улицы донесся хоровой вздох благоговейного восхищения. — Неплохо. Как сам?

Томми неопределенно пожал плечами с видом утомленного жизнью бродяги. Это был момент его славы, и он наслаждался им по полной.

— Нормально, — сказал он наконец и забрался на коновязь рядом со мной. Какое-то время мы сидели рядом молча. Потом он полез в карман и извлек оттуда газетный кулек с арахисом.

— Хочешь орешков, Финнеган?

— Не откажусь, — с серьезным видом кивнул я. Томми протянул мне кулек, и мы по очереди неторопливо выуживали из него орехи, грызли их и сплевывали шелуху под ноги.

— Послушай, Финнеган, — произнес наконец Томми. — Давай как-нибудь еще разок постреляем вместе по банкам, а?

Я бросил незаметный взгляд на мальчишек на углу. Те, кажется, даже дышать перестали.

— Почему бы и нет, Брэди, — выдержав паузу, ответил я и добавил: — Заглядывай ко мне, когда будет свободное время. Знаешь старую хижину Джеффа Паркера?

— Ага, знаю, — солидно согласился он и спрыгнул с коновязи, провожаемый завистливыми взглядами товарищей. — Мне пора, Финнеган. Па зовет, надо грузить покупки.

Я обернулся в ту сторону, куда показывал Томми. Майк Брэди стоял рядом с нарядной, недавно покрашенной красной телегой с высокими решетчатыми бортами, в которую был запряжен небольшой серый конек. Встретившись со мной взглядом, он тут же отвернулся и поспешил внутрь лавки. Я пожал руку Томми на прощание и вновь углубился в изучение каталога.

— Благослови господь мистеров Монтгомери и Уорда, — пробормотал я себе под нос. Эти джентльмены предлагали заказать по почте практически все, что могло понадобиться человеку, и еще много сверх того. За вычетом скоропортящейся провизии я мог по сходной цене приобрести у них что угодно, в том числе и бакалейные товары, которыми торговал Питерс, и патроны к кольту, которые, как я сильно подозревал, в «Выборе Финнегана» мне продавать откажутся. А без свежего мяса и молока я как-нибудь обойдусь.

Я слез с коновязи, вернулся в лавку, прошел в почтовый угол и принялся заполнять бланк заказа. Питерс косился на меня с отвращением, но молчал — ему вовсе не улыбалось навлечь на себя гнев почтовой инспекции и потерять лицензию. Закончив с бланком, я вложил его в конверт, запечатал его, наклеил в углу двухцентовую марку и торжественно презентовал его Питерсу. Тот, не говоря ни слова, смахнул его в мешок с почтой и вновь повернулся к Майку Брэди, выкладывая перед ним на прилавок его покупки.

— Хорошо, что есть любители муки с запахом керосина, правда, Питерс? — жизнерадостно сказал я, кивая на них, но Питерс не поддержал моей попытки завязать разговор, и я вышел наружу и начал отвязывать чубарого от коновязи.

— Па, а Финнеган разве не поедет с нами? — звонко поинтересовался Томми у своего отца, уже забравшись на телегу. — Пат! Поедем к нам в гости?

— В другой раз, Томми, — отозвался я. — В другой раз. Не сегодня.

— Томми, поезжай вперед, — суховато произнес Майк Брэди. — Нам с Финнеганом надо кое о чем переговорить. Я вернусь домой сам, немного попозже.

Томми не заставил упрашивать себя — прицокнув языком, он подхлестнул вожжами серого конька, и тот бодро зарысил в сторону фермы Брэди.

— Пока, Пат! — выкрикнул он мне на прощание, и я отсалютовал, провожая его взглядом. Когда я обернулся, Майк Брэди уже стоял рядом со мной. Я взялся было левой рукой за рожок, чтобы забраться в седло, но он удержал меня за плечо.

— На пару слов, Пат, — хрипловато проговорил он. — Давай отойдем куда-нибудь.

— Лучше здесь, на виду у людей. — Я хмыкнул. — Боюсь оставаться с тобой наедине, знаешь ли. Убери руку. Что тебе нужно?

Он отозвался не сразу.

— Пат, — проговорил он наконец, не глядя мне в глаза. — За эти десять лет я скопил немного денег. Не бог весть сколько, но все же. Хотел прикупить земли, расширить ферму… Неважно. Пат… Я дам тебе пять тысяч долларов, если ты пообещаешь уехать… уехать из Солти-Спрингса навсегда.

Я взглянул ему в лицо. Он явно не шутил. Я промолчал.

— Семь тысяч? Это ведь неплохие деньги, Пат. С ними ты сможешь начать новую жизнь, завести свое дело. Купить ранчо — ты ведь всегда хотел иметь собственное ранчо, Пат, помнишь?

— Да, конечно. — Я сам не узнал собственного голоса — он прозвучал как-то хрипло и словно со стороны. — Но ты слишком щедр, Майк. В конце концов, тебе хватило и одной-единственной тысячи для того, чтобы начать новую жизнь и завести свое дело, верно? Правда, это было десять лет назад, и цены с тех пор могли подрасти…

Майк вздохнул.

— Пат… Я виноват перед тобой, я знаю. Но того, что произошло, уже не изменить. Уезжай, а? Так будет лучше для всех, правда.

Я молчал.

— Десять тысяч? Пат, это все, что у меня есть, честное слово. Пожалуйста, Пат. Прошу тебя.

Я обвел взглядом улицу. Она была такой же, как десять лет назад, — в маленьких городках время течет очень медленно. Если бы не незнакомые лица детворы, можно было бы подумать, что эти десять лет мне просто приснились. По улице гуляли люди в нарядной воскресной одежде, по ярко-синему небу плыли аккуратные белые облачка, светило солнце, дул легкий ветерок. А на душе у меня было так мерзко, что не описать словами.

— Майк. Как ты думаешь, что я тебе отвечу?

Мне казалось, что я произнес это очень спокойно, даже вежливо, но Майк почему-то поежился.

— Значит, ты отказываешься, Пат? Пат, очень тебя прошу, подумай еще раз. Это ведь хорошие деньги. Ты сможешь вести спокойную, нормальную жизнь, тебе даже работать не придется. Ты сможешь жениться, завести семью…

— Заткнись. — Меня трясло от гнева и омерзения. — На нас смотрят приятели твоего сына. Только поэтому я говорю с тобой, вместо того чтобы просто дать тебе в морду, Майкл Брэди. Убирайся отсюда… и постарайся не попадаться мне на глаза. Как и Билл Браун, я вовсе не желаю, чтобы твой мальчишка рос сиротой.

Майк отшатнулся от меня. Его лицо закаменело.

— Послушай, Пат… — медленно произнес он уже совсем другим тоном. — Я не хочу воевать с тобой. Видит бог, я и так причинил тебе достаточно зла. Но если Томми узнает… узнает, что…

— Узнает, что его отец — предатель и продажная шкура? Он бы расстроился, верно? После всех этих рассказов про Финнегана, твоего лучшего друга? Майк, тот цирк с моим арестом, когда помощник шерифа держал вас на мушке, — он ведь был не столько для меня, сколько для твоего сына? Вы-то с Энни, конечно, знали, что ружье не заряжено. Но для бедняги Томми это все было всерьез. Ты, должно быть, бреешься на ощупь, Майк, — не может же тебя не тошнить от самого себя всякий раз, когда ты взглянешь в зеркало. Иди к дьяволу. С тобой даже разговаривать противно.

Я отвернулся, давая понять, что разговор закончен. Майк не стал окликать меня. Я забрался в седло и тронул шпорами бока коня.

Я еще не успел выехать из города, когда мое внимание привлек шум, доносившийся с одной из боковых улиц. Я свернул туда. Там сгрудилась небольшая, человек в пятнадцать, толпа — преимущественно взрослые мужчины. Они возбужденно гомонили, размахивая руками, и сперва мне показалось, что дело идет к драке, но потом я увидел, что двое держат за руки третьего — подростка лет тринадцати или четырнадцати, лохматого и оборванного, — а он вырывается, молча, ожесточенно и безуспешно. У его ног в дорожной пыли лежала курица со свернутой шеей. Я подъехал ближе и некоторое время наблюдал, как мальчишку подтаскивают к коновязи и, поставив на колени, прикручивают к ней за руки. Потом я громко откашлялся и, дождавшись, когда все лица повернутся ко мне, приподнял шляпу.

— Добрый день, джентльмены, — вежливо произнес я, кивая на чумазого пленника. — У меня такое впечатление, что здесь планируется самосуд.

— Проваливай, Финнеган, — посоветовали мне из толпы. Я сощурился.

— Кто это сказал?

Люди притихли.

— Пусть тот, кто это сказал, выйдет из толпы и повторит мне это в лицо.

Ответом мне было молчание. Я обвел взглядом насупившихся, недовольных людей, и каждый, встречаясь со мной глазами, спешил их отвести.

— Вот так-то. — Я слез с седла и подошел ближе. — Что здесь происходит?

— А так непонятно, что ли? — огрызнулся один из них, крепкий рыжебородый мужчина в красной клетчатой рубахе с закатанными рукавами, обнажавшими до локтя мощные волосатые руки. — Воришку поймали. Чертовы бродяги, никакого житья от них нет, всех кур перетаскали! Только отвернешься…

Он поддел носком сапога печальную кучку перьев и выругался.

— Ну, этот-то надолго вкус к чужой курятине растеряет, — проворчал кто-то. — И другим объяснит, чтобы обходили твою ферму стороной, Ли Томпсон!

Толпа поддержала его возгласами праведного негодования. Я сочувственно покачал головой.

— Увы, дорогие сограждане, но я вынужден охладить ваш энтузиазм. Как бы ни было возмутительно данное преступление, я не могу позволить вам учинить расправу над его виновником. Это противозаконно.

Я аккуратно протер рукавом маршальский значок. Толпа ошарашенно молчала. Первым опомнился могучий Ли Томпсон.

— Ты издеваешься, что ли, Финнеган?! — зычно рявкнул он. — По-твоему, мы должны ему руку пожать, извиниться и отпустить с миром?!

— Вор заступается за вора! — поддержал его кто-то, благоразумно скрываясь за чужой спиной. — Почуял своего!

— Проваливай отсюда, Финнеган! А не то мы…

— А не то что? — холодно сказал я, выуживая из кобуры револьвер. Негромкое щелканье курка подействовало на толпу отрезвляюще. Воцарилось напряженное молчание.

— Мелкое воровство, бродяжничество, — сказал я наконец, когда счел паузу достаточной. — Наказывается штрафом или арестом. О штрафе здесь, судя по всему, речь не идет. Значит, арест. Отвяжите его. Я отведу его в участок. Если кто-то этим недоволен — можете написать жалобу моему начальству. В Вашингтон. Если же кто-нибудь попробует помешать мне силой…

Я выразительно пожал плечами. Толпа явно приуныла.

— Ли Томпсон, отвяжи его. — Я указал на пленника дулом пистолета. — Остальные могут расходиться.

Но они не спешили повиноваться, недовольно сверля меня взглядом и переминаясь с ноги на ногу.

— Почем нам знать, что ты его не отпустишь на все четыре стороны, стоит нам разойтись? — подозрительно поинтересовался кто-то. Я хмыкнул.

— Можете проводить меня до участка и лично убедиться в том, что я сдам его на руки шерифу.

— Так и сделаем, — угрюмо проговорил Томпсон. — И если он попытается сбежать…

— Если он попытается сбежать — будет пристрелен при попытке к бегству, — заверил я его. — А если кто-то из вас попытается его отбить, чтобы продолжить начатое, — я пристрелю их за нападение на федерального служащего при исполнении, и спокойно спать по ночам мне это не помешает. Не забудьте свою курицу, мистер Томпсон.

Наша процессия торжественно пересекла город и остановилась перед полицейским участком. Шериф вышел на крыльцо и с изумлением уставился на рыжего великана Томпсона с дохлой курицей подмышкой, босоногого пыльного оборванца и почетный эскорт из десятка горожан.

— Что здесь происходит? — Потом его взгляд упал на меня, и он с отвращением сплюнул себе под ноги. — Финнеган. Конечно. Как же без тебя.

— Бдительные граждане поймали вора, Браун, — объяснил я, указывая на пленника. — Негодяй украл курицу у мистера Томпсона, но был схвачен с поличным.

— Ну и зачем было тащить его сюда? — брюзгливо осведомился шериф. — С каких это пор вы не можете сами разобраться с такой ерундой?

— С тех пор, как я вернулся в город, Браун. Помнишь? Все строго по закону. Никакого самосуда. Преступник арестован и отправлен за решетку. Разве это не замечательно?

Браун выругался сквозь зубы и скрылся за дверью участка. Я, придерживая пленника за плечо, шагнул за ним. Остальные, следом за нами набившись в небольшое помещение, словно сельди в бочку, ревниво следили за тем, как Браун обыскивает мальчишку, а потом запирает его в камеру, и только после этого соизволили покинуть участок — все, кроме Томпсона с его курицей.

— Ну что, доволен, Финнеган? — Шериф раздраженно бросил ключи на стол. — Теперь городу по твоей милости два месяца придется кормить этого бездельника за свой счет.

— Какой ужас, — сказал я. — Вы же разоритесь. О чем я только думал! Миска тюремной баланды трижды в день — это ведь не шутки. Придется объявлять подписку среди горожан и молиться господу богу, чтобы удалось наскрести нужную сумму.

— Конечно, Финнеган, ведь это не твои деньги, — едко сказал Браун. — Своими бы ты так легко не разбрасывался.

Я проигнорировал его и, высунувшись в окно, махнул рукой джентльмену с докторским чемоданчиком, который беседовал с пожилой дамой рядом со входом в бакалейную лавку.

— Доктор Коллинс! Не могли бы вы подойти на минуточку?

Доктор поклонился женщине и, приподняв на прощание котелок, направился в нашу сторону.

— Вам требуются мои услуги, мистер Финнеган? — с прохладцей осведомился он, войдя в участок.

Я с любопытством посмотрел на него.

— А что, вы бы согласились меня лечить, док?

Доктор поджал губы.

— Я врач, мистер Финнеган, — сухо заметил он. — Профессиональная этика запрещает мне отказывать в медицинской помощи кому бы то ни было. Даже вам.

— А-а, я что-то такое слышал. Клятва гипокрита[3], верно?

Доктор вспыхнул и подозрительно уставился на меня. Я встретил его взгляд с самым невинным видом, на который только был способен.

— Гиппократа, — сухо поправил он.

— Простите, док. Я-то в колледжах не обучался. Нет, вынужден вас разочаровать — со мной все в порядке. Я хочу, чтобы вы осмотрели вот его. — Я кивнул на решетку камеры.

— Решил все-таки обанкротить город, да, Финнеган? — саркастически осведомился шериф. — Может, ты для него еще цирюльника позовешь, и сапожника с портным? И — и кондитера выпишешь с восточного побережья?

— Иди к дьяволу, Браун. Я заплачу сам. Я не Солти-Спрингс, меня пара долларов не разорит.

Доктор занялся арестованным. Запахло йодоформом. Я присел на краешек стола и начал сворачивать сигарету. Томпсон враждебно поглядывал то на меня, то на доктора, нетерпеливо ерзая на месте. Наконец доктор вышел из-за решетки, запер ее за собой и принялся мыть руки в маленьком фаянсовом умывальнике.

— Ну что там с парнишкой, док? — поинтересовался я у него. Доктор пожал плечами.

— Ничего неожиданного, мистер Финнеган. Малокровие на фоне систематического недоедания. Предрасположенность к легочному туберкулезу. Трещины седьмого и восьмого ребра с правой стороны. Легочное кровотечение, легкое. Гематомы, ссадины. Признаков инфекционных заболеваний нет. Я обработал раны и наложил повязку на грудную клетку.

— То есть ему сначала переломали ребра, а потом решили добавить кнутом, — подытожил я. — Чтобы он точно захлебнулся в собственной крови. Неплохо, Томпсон, неплохо. Дай-ка сюда.

Я взял у него курицу и взвесил на руке.

— Фунтов на пять потянет. Где-то доллар с четвертью. Деньги немалые, Томпсон, думаю, присяжные тебя оправдают. Тут любой будет готов убивать!

Томпсон поежился.

— Что ты несешь, Финнеган. Никто не собирался его убивать. Немного проучить, чтобы не зарился на чужое…

— Угу, проучить. Тщедушного мальчишку, кнутом из бычьей сыромяти. А сломанные ребра? Ногами били?

— Да нет же! Мы его пальцем не тронули! Клянусь! Мы не успели. Мы его только-только схватили, и сразу же появился ты.

— Ну да, ну да… Док, что скажете? Могли по ребрам вашего пациента прогуляться сапоги мистера Томпсона?

Все присутствующие, включая самого Томпсона, уставились на его сапоги.

— Не думаю, — после короткой паузы сказал доктор Коллинс. — Гематомы не очень свежие, им три или четыре дня. Не думаю, что мистер Томпсон имеет к ним какое-либо отношение.

— Ясно. Спасибо, док. Держите.

Я расплатился, и он вышел, сухо поклонившись на прощание.

— Я не хотел никого убивать, — нервно повторил Томпсон, облизнув губы. — И калечить тоже не хотел. Я же не знал, что ему уже и так досталось. Браун, ты ведь меня знаешь! Скажи Финнегану…

— Я тебя знаю, Томпсон, я прекрасно знаю вас обоих, — буркнул шериф. — Финнегану наплевать на этого щенка. Он просто ненавидит наш город, вот и пакостит его жителям как может. Никто не собирается тебя арестовывать, Томпсон, успокойся. Даже у Финнегана руки коротки. Ни один судья не подпишет ему ордер из-за такой ерунды.

— Ты меня раскусил, Браун, — заметил я. — Мистер Томпсон, можете быть свободны. В будущем воздержитесь от самостоятельной расправы с преступниками, если не желаете угодить за решетку сами.

Я протянул ему курицу, он забрал ее, угрюмо зыркнул на меня исподлобья и вышел, хмурясь и беззвучно шевеля губами. Я дождался, пока за ним закроется дверь, порылся в кармане, выудил пару пятидолларовых монет, положил на стол и подвинул их к шерифу. Тот хмыкнул.

— Это что? Взятка?

— Вроде того. Подкорми мальчишку, а, Браун? На него и впрямь посмотреть страшно.

— С чего это ты вдруг так расщедрился, Финнеган?

— Тебе самому его не жаль? Он ведь ровесник твоему сыну.

— Если бы мой Джо посмел украсть хотя бы куриное яйцо, я бы собственными руками спустил с него шкуру, не дожидаясь, пока это сделают другие. Тебе не понять, Финнеган.

— Да где уж мне. Деньги-то возьми.

— Иди к дьяволу. Без твоих подачек обойдемся. Ты что, всерьез решил, что я собрался морить его голодом?

— Можешь не изображать оскорбленное достоинство, Браун, не перед избирателями выступаешь. Ты говорил, что вы здесь хорошо знаете мне цену? Так вот, я тоже прекрасно знаю, чего вы все стоите, вы и ваш гнилой городишко. Я бы вам не то что голодного подростка — бродячего кота не доверил бы. Если Томпсон и остальные не убили этого несчастного ребенка на месте, то лишь потому, что хоронить его пришлось бы за общественный счет.

— Будь уверен, Финнеган, на твоих похоронах мы экономить не станем. Устроим настоящий праздник, с фейерверком, духовым оркестром и бесплатным угощением.

— Долго ждать придется, Браун, — легкомысленно сказал я и, не прощаясь, выскользнул наружу. Деньги остались лежать на столе.

Четвертого июля погода с самого утра установилась праздничная, солнечная, и весь Солти-Спрингс имел солнечный и праздничный вид. Улицы были чисто выметены, между домами и вдоль фасадов протянулись гирлянды разноцветных флажков, а на выгоне за городом сколотили дощатую сцену для музыкантов и поставили длинные столы. Рядом со столами в тени навесов стояли бочки с пивом, обмотанные для охлаждения мокрой мешковиной, а хорошенькие девушки в белоснежных кружевных наколках и таких же белоснежных передниках поверх воскресных нарядов возились у столов, нарезая сэндвичи и отгоняя от них детвору и воробьев. Чуть поодаль было разбито место для праздничных забав — посыпанная песком полоса для бега в мешках, парусиновые киоски, где предлагают приз за сбитую мячиком бутылку или накинутое на палку кольцо, огороженная веревками арена для родео, тир с духовым ружьем для мальчишек и другой, посолидней, для взрослых мужчин. Я немного послонялся вокруг, строя глазки девушкам (они презрительно фыркали и отворачивались), потом мне это надоело, и я вернулся в город.

На улицах было немноголюдно, лишь у почтовой станции толпилось несколько человек — только что прибыл дилижанс, и конюхи как раз запрягали в карету свежую четверку. Тощий юнец в клетчатом костюме и плоском кепи, видимо, прибывший этим самым дилижансом, увлеченно разглядывал фасады домов и вывески. На шее у него висел фотографический аппарат в кожаном футляре, который он то и дело вскидывал к глазам, чтобы щелкнуть затвором. Он был так поглощен своим занятием, что едва не оказался под копытами пары флегматичных тяжеловозов, тянувших здоровенную перегруженную подводу, откуда я выдернул его в самый последний момент.

— Аккуратнее, мистер, — сказал я. — На тот свет вы всегда успеете.

Он скептически уставился мне в лицо. Это был парень лет двадцати или двадцати двух, с бледной кожей жителя большого города и темно-русыми волосами, которые отливали рыжиной в ярких лучах солнца. Такие же рыжие искорки горели в его зеленых глазах, и их взгляд мне не понравился — он был одновременно и крайне бесцеремонным, и неожиданно умным и цепким. Я сказал себе, что с этим типом стоит держать ухо востро.

— Вы мне испортили отличный кадр, — невозмутимо заявил он. — Пленка стоит денег, знаете ли.

— Подайте на меня в суд, — сказал я. — Если выиграете, правительство возместит вам ущерб.

Он с интересом разглядывал мой значок.

— Служба федеральных маршалов? Звучит интригующе.

— Не только звучит, — сказал я. — Кто вы и откуда?

Парень приподнял кепи и сверкнул белозубой улыбкой.

— Эл Дженкинс, репортер. Из Ньюарка. Здесь проездом.

— Далековато вы забрались от дома, мистер Дженкинс.

— Сам поражаюсь, маршал. Доктора посоветовали переменить климат. Не подумайте дурного.

— Не буду. — Я решил, что этот нагловатый юнец, скорей всего, действительно тот, за кого себя выдает. В нем не было той наигранной предупредительности, с которой отвечают представителю закона мошенники или воришки. — Значит, решили перебраться на запад? И какова же конечная цель вашего маршрута?

— Доусон. Откликнулся на вакансию в «Ежедневном курьере». Двенадцать долларов в неделю и жилье, харчи за свой счет.

— Негусто. Но для начала пойдет. Так вы впервые на западе?

Он кивнул.

— Но я много читал. В основном приключенческих романов, правда. Ну, знаете, тех, где охотники за скальпами, бандиты в масках, ограбления поездов, драки в салунах, стрельба посреди бела дня прямо на городских улицах. Должен сказать, я несколько разочарован. Ваш городок выглядит таким… таким уютным и миролюбивым. Как будто пряничный домик.

— Спасибо, сэр, — сказал я. — Рад это слышать. Оставайтесь у нас до завтра. Днем будут танцы и конкурсы, а вечером — фейерверк.

— Я уже снял номер в гостинице. — Он кивнул на вывеску над входом в отель Уильямса. — Кто такой Финнеган? Основатель города?

Я поперхнулся.

— Нет, — сказал я, откашлявшись. — С чего вы взяли?

Дженкинс неопределенно пожал плечами, задумчиво разглядывая вывеску.

— Кто бы он ни был, его здесь, похоже, здорово уважают. Почти каждое заведение в городе носит его имя. Не хватает только памятника в полный рост посреди центральной площади.

— Вообще-то памятник есть, — сказал я. — Не в полный рост, правда, и не на площади. Его поставили совсем недавно.

— Покажете мне его, маршал? Если вы, конечно, не слишком заняты.

— Почему бы и нет. — Я отвязал чубарого от коновязи. — Но на вашем месте я бы взял напрокат лошадь.

Он поднял брови.

— Это далеко отсюда?

— С полмили, а то и больше. — Я забрался в седло.

— Ясно. Я, пожалуй, прогуляюсь пешком, маршал.

Когда мы прибыли на место и я, спешившись, не без гордости продемонстрировал мистеру Дженкинсу искомый объект, на его лице отразились смешанные чувства.

— Вам не нравится? — ревниво осведомился я.

— Нет, ну почему же, — вежливо отозвался он. — Просто я… э… ожидал чего-то другого. Весьма тонкая работа. И материал отличный. Очень внушительно смотрится.

— Да. — Я с удовольствием глядел на надгробный памятник, на котором были выбиты мои имя и фамилия. Он был вырезан из белого мрамора и разительно выделялся на фоне окружающих могил, отмеченных кривоватыми деревянными крестами или вертикально вкопанными досками, на которых химическим карандашом были нацарапаны имена, даты и эпитафии разной степени остроумности. — Похоронная контора Хопкинса купила этот кусок мрамора еще лет тридцать назад, когда хозяином конторы был папаша нынешнего Хопкинса. Все берегли для какого-нибудь особого случая. И вот он настал.

— Да? — Дженкинс с любопытством прищурился, разглядывая надпись на камне. — Забавно — дата смерти обозначена только тремя цифрами. В каком году он умер, этот Финнеган?

— Он пока жив, — сознался я. — Но, по всей вероятности, ненадолго.

Дженкинс расстегнул чехол фотоаппарата, улегся на живот, выдвинул гармошку объектива и принялся наводить на фокус.

— В таком случае странно, что камнерез не ограничился двумя цифрами. Как он может быть уверен, что этот джентльмен умрет именно в текущем десятилетии? Судя по надписи, ему всего двадцать восемь лет.

— Вообще-то двадцать девять. Здесь неправильно указана дата рождения.

Дженкинс щелкнул затвором кодака, перемотал пленку, поднялся на ноги и начал отряхивать брюки.

— А вы много знаете об этом человеке, не так ли, маршал?

— Больше, чем кто-либо, — согласился я. — Пожалуй, не будет преувеличением сказать, что я знаю его не хуже, чем самого себя.

Дженкинс вздернул брови и впился мне в лицо цепким, изучающим взглядом.

— Вы и есть Финнеган, — обвиняющим тоном произнес он наконец. — Не так ли?

Я слегка поклонился.

— Ваш слуга, сэр.

— Так это действительно ваша могила? Отлично. Встаньте вот так. Я сфотографирую вас на ее фоне. Обопритесь о памятник. Замрите.

Я послушно замер.

— Мне улыбнуться? — спросил я, стараясь не шевелить губами.

— Не обязательно. Главное, не моргайте. Все, готово. Теперь рассказывайте.

— Что именно, мистер Дженкинс?

— Что заставило вас позаботиться о надгробном памятнике заранее?

— А, вы об этом. Нет, это горожане. Очень мило с их стороны, не правда ли? Денег на него ушло немало.

— Не уверен, что я бы оценил подобную заботу. — Он придирчиво сощурился. — Но вы правы, он действительно притягивает взгляд. Особенно на общем фоне. Почему кладбище так странно выглядит?

— Потому что это не настоящее кладбище, — объяснил я. — Настоящее — с другой стороны холма. А это Бутхилл[4]. Здесь хоронят тех, кто умер не своей смертью. Хоронят за общественный счет, разумеется.

— Да, теперь я вспомнил, я что-то читал про такой обычай в западных штатах. «Умереть обутым» — вроде бы так это у вас называется. Значит, местные жители считают, что смерть в собственной постели вам не грозит? Странно, город действительно выглядит очень мирным и законопослушным.

— Гремучая змея тоже выглядит мирной и безобидной, когда дремлет, пригревшись на солнышке. Это запад, мистер Дженкинс. Здесь все совсем иначе.

— Я вижу и, поверьте, страшно заинтригован. Не хотите дать мне интервью за стаканчиком чего-нибудь?

— А разве вы не заметили табличку у двери в городской салун?

— «Вход воспрещен несовершеннолетним, цветным и Финнегану»? Я ее даже сфотографировал. Так это что, не шутка?

— Ни в коем случае. То есть зайти-то я, конечно, могу, но обслуживать меня там никто не будет.

— Тогда почему этот салун назван в вашу честь?

— Потому что с Солти-Спрингсом за всю его историю никогда ничего не происходило. Кроме меня. Видите ли, я не всегда был слугой закона. Лет десять назад я, так сказать, играл за другую команду.

— Как Джек Слейд[5].

— Вроде того. Когда я угодил за решетку, местные решили, что такая достопримечательность лучше, чем вообще никакой: по крайней мере, есть что рассказать приезжим и чем похвастаться перед соседями. Тем более что мне дали пожизненно, а это почти то же самое, как прикопать на семь футов в деревянном ящике. Дело прошлое, достояние истории, понимаете? Никто не рассчитывал, что я вернусь, да еще и с маршальской бляхой. Город воспринял это как личное оскорбление.

Дженкинс успел вытащить блокнот и теперь быстро покрывал его страницы стенографическими закорючками.

— Вы говорите, десять лет назад, маршал? Сколько вам тогда было? Восемнадцать?

— Девятнадцать. Я же говорю, в дате на памятнике ошибка.

— Значит, в девятнадцать лет вы уже завершили свою, э-э, карьеру. Сколько же вам было, когда вы ее начали?

— Лет шестнадцать, думаю.

— Как Билли Киду[6].

— Ну нет. Этому парню просто нравилось убивать. Я был ганфайтером, грабителем, но не убийцей.

— Вы родом из этих мест?

— Нет, я родился в Западной Вирджинии. Мой отец был шахтером. По крайней мере, так он утверждал, когда был трезв, что случалось нечасто. А в забое его, по-моему, вообще никто никогда не видел.

— Молли Магуайарс[7]?

— Если бы. Нет, просто горький пьяница. Мачеха брала стирку на дом и этим кормила всю семью, а нас в ней было восемь ртов, так что досыта мы никогда не ели, особенно старшие — мы-то ей были не родные. Зато лупил нас папаша будь здоров. Я сбежал из дома, когда мне было двенадцать. Бродяжничал, путешествовал в пустых товарных вагонах и в конце концов очутился на западе. Сначала перебивался попрошайничеством и воровством, а когда немного подрос, стал наниматься на поденную работу на фермах и ранчо.

— Но это было скучно, и со временем вы нашли более увлекательный способ снискать хлеб насущный?

— Не совсем. Честно говоря, работать ковбоем мне нравилось. В уголовники я попал случайно, по собственной глупости. Можно сказать, из-за любви.

Дженкинс лихорадочно строчил в своем блокноте.

— Продолжайте, маршал. Как звали леди?

— Сэнди. Только это была не леди, а лошадь. Чистокровная английская кобылка голубых кровей. Хозяин потратил бешеные деньги на то, чтобы одну из его племенных кобыл покрыл призер Кентуккийского дерби[8]. Конечно, он надеялся, что родится жеребчик, но и кобылка с такой родословной была очень неплохим вложением денег. Он рассчитывал сезон-другой выставлять ее на скачки, а через пару лет, когда ее цена хорошенько вырастет, пустить в развод. У нее были прекрасные стати, и выглядела она как самая настоящая картинка, но, когда пришла пора ее объезжать, выяснилось, что эта своенравная леди не терпит на своей спине ничего, даже попоны. Начинала брыкаться, поддавать задом, вертеться волчком на месте — объездчики так и летали по всему корралю. Целый год с ней возились, и все зря — к трем годам ее так и не смогли приучить ходить под седлом. Для нашего хозяина это было настоящей катастрофой: Сэнди упустила свой единственный шанс бежать в Кентуккийском дерби. Он так разозлился, что в сердцах пообещал продать ее на мясо — можете себе представить? Я едва не разрыдался, когда это услышал, и начал умолять его этого не делать. Теперь-то я понимаю, что он и не собирался — с ее родословной ее все равно можно было пустить на племя, и это принесло бы неплохие деньги. Но тогда я был сопливым мальчишкой-рэнглером, и мозгов у меня было не больше, чем у той же Сэнди. Хозяин сказал, что толку от нее все равно никакого и если я сумею ее объездить, то могу забирать себе. Конечно, он не думал, что мне это удастся, — просто хотел немного проучить зарвавшегося сопляка.

— И вы сумели сделать то, чего никто не мог? Сумели усидеть на этом бешеном животном, мистер Финнеган?

— Не сразу, но у меня это получилось. — Я скромно опустил ресницы. — На то, чтобы ее по-настоящему объездить, ушло несколько месяцев, я успел влюбиться в нее по уши и в мыслях действительно считал ее своей. Не знаю, каким местом я тогда думал. Дураку понятно, что никто не стал бы отдавать мальчишке дорогую породистую лошадь, пари там или не пари. Наверное, ничего бы не случилось, если бы она оставалась у хозяина на его ранчо и я продолжал бы с ней возиться. Но тут как раз подвернулся покупатель, который подыскивал себе скаковую лошадь, он дал за нее хорошую цену. Хозяин сразу ухватился за это предложение, а меня похвалил за работу и наградил десяткой сверх моего обычного жалования. Десятку я взял, сказал спасибо и в ту же ночь удрал, прихватив Сэнди. Я не считал себя вором — я был искренне убежден, что по совести Сэнди принадлежит мне. Но я понимал и то, что обратной дороги теперь у меня нет: не знаю, в курсе ли вы, мистер Дженкинс, но по эту сторону от Скалистых гор конокрадов вешают без разговоров, не тратя времени на то, чтобы собрать жюри присяжных. И я рассудил, что, раз уж мне все равно светит веревка, почему бы не повеселиться как следует.

— И как, получилось?

— На мой взгляд, вполне. Если хотите, поговорите об этом с шерифом Брауном. Для него это тоже были очень увлекательные три года.

— Так и сделаю, мистер Финнеган. А что произошло потом?

— Потом меня поймали. Если вы ходили в воскресную школу, то наверняка слышали, что это неизбежно. Порок всегда бывает наказан.

— Да, я знаю. Когда меня исключали из колледжа, ректор сказал торжественный спич на эту тему.

— А что вы натворили?

Дженкинс ухмыльнулся.

— Расскажу как-нибудь в другой раз, маршал. Знаете, мне понравился ваш городок. Я думаю, мы с вами еще встретимся.

— Хотите написать про меня в своей газете?

Он отозвался не сразу, хмурясь и покусывая губу.

— Видите ли, маршал, — протянул он наконец с сожалением. — То, что вы мне рассказали, конечно же, очень интересно. Но из этого ничего не выйдет, ни репортажа, ни передовицы. Пока, во всяком случае. Не хватает главного, какой-то изюминки. Вы видели, я записывал каждое ваше слово. У меня чутье на такие вещи, и я знаю — этот материал может стать моим звездным часом. Но не сейчас. Должно произойти что-то, что-то еще. И тогда это будет самая настоящая бомба! Можете мне поверить, я разбираюсь, — газета будет разлетаться, как горячие пирожки, придется допечатывать тираж!

Он говорил, постепенно распаляясь, и рыжие искорки в его глазах разгорались пламенем фанатичного пожара. Я поежился.

— Вы имеете в виду тот день, когда на памятнике выбьют последнюю цифру? Да уж, матерьяльчик будет что надо. Жаль, я не смогу этого оценить.

Дженкинс без смущения упер в меня оценивающий взгляд своих нагловатых зеленых глаз.

— Ничего личного, маршал, — сказал он, цинично улыбаясь. — Но некролог я для вас, пожалуй, набросаю заранее. Может пригодиться.

Четвертое июля оставило мне самые приятные воспоминания: во-первых, это был мой первый праздник за много лет, во-вторых, мне удалось еще разок щелкнуть по носу моих добрых друзей из Солти-Спрингса. Как и все маленькие городки на свете, он самозабвенно вел яростное, непримиримое соперничество со своими соседями, что особенно бросалось в глаза на всевозможных ярмарочных конкурсах и состязаниях. В этот раз призы распределились примерно поровну между участниками из Солти-Спрингса и их извечными противниками, жителями Клаудберста, что, естественно, не устраивало ни тех, ни других. Соревнование по стрельбе из револьвера проводилось последним, и когда я протолкался к стрельбищу, на меня устремилось множество взглядов: обеспокоенных — со стороны гостей, исполненных скрытого ликования — со стороны хозяев поля.

— Записать тебя, Финнеган? — с готовностью осведомился рыжий Сайлас Левитт, хозяин «Последнего глотка Финнегана», на рукаве которого красовалась белая повязка распорядителя.

— Покажи им, Финнеган! — выкрикнул кто-то из толпы. — Пусть знают наших!

— Тебе крышка, Пит Льюис! — радостно поддержал его другой голос.

Я не ответил сразу и, сощурившись, смерил взглядом того, кого называли Питом Льюисом. Это был рослый широкоплечий парень лет восемнадцати, самое больше двадцати, с мускулами взрослого мужчины и лицом, которое еще не утратило подростковую припухлость и мягкость черт. Под моим взглядом его щеки потемнели от румянца, он сердито нахмурился и вызывающе вздернул подбородок.

— Ну что ты, Сайлас, — отозвался наконец я. — Это развлечение для молодежи, а я уже старик. К тому же, — я аккуратно протер рукавом маршальскую звезду на левом верхнем кармане жилета, — я теперь лицо официальное, и было бы неправильно, если бы я стал занимать чью-либо сторону. Желаю удачи, сынок. Пускай победит сильнейший.

Я пожал руку юному Льюису, который был на полголовы выше меня, и тот явно приободрился. Лица его болельщиков тоже просветлели, а вот Сайлас и другие жители Солти-Спрингса уставились на меня с негодованием, возмущением и презрением.

Стрелял этот парень и впрямь превосходно. Его ближайший соперник из Солти-Спрингса, какой-то незнакомый мне молодой ковбой, сначала держался вплотную к нему, но когда неподвижные мишени сменились раскачивающимися бутылками, подвешенными за горлышко, отстал сразу на десяток очков. Приз лучшего стрелка ушел Льюису, Клаудберст шумно и радостно праздновал свою победу, Солти-Спрингс был преисполнен уныния, а я, вдоволь насладившись происходящим, в конце концов удалился под свист, улюлюканье и выкрики «Никакого проку от тебя, Финнеган».

Целых три дня после этого я не появлялся в городе, решив, что пришла пора заняться своим гомстедом, — с горожан вполне сталось бы натравить на меня проверяющих раньше срока. Паркер, владевший участком до меня, начал расчищать его под поле, но до конца дело не довел, и я, обливаясь потом на солнцепеке, корчевал оставшиеся после него здоровенные пни и стаскивал их в кучу, чтобы потом сжечь все разом. Занятие это было привычным — заключенных часто снаряжают на такие работы, — но приятней или легче оно от этого не становилось. Поэтому я даже обрадовался, когда, бросив взгляд на пасущегося возле дома чубарого, увидел, как тот поводит ушами и косится в сторону тропинки. Гости, даже незваные, были отличными поводом сделать небольшой перерыв.

Гостем оказался малыш Томми, приехавший верхом на своем пегом пони. Он беспрерывно шмыгал распухшим носом, под которым запеклась бурая дорожка крови, а на его левой скуле расплывался лиловый синяк. Я принес ковшик с холодной водой и помог ему умыться.

— Ему тоже досталось, — ревниво сообщил Томми, осторожно промокая лицо полотенцем. — Это Бобби Тернпайк. Он на два года старше, почти. Но я ему показал!

— Молодчина, Томми. А этот Бобби Тернпайк, выходит, просто трус, раз полез драться с тем, кто младше. Трус и слабак.

Томми засопел расквашенным носом.

— Это не он полез, — неохотно признался он наконец. — Это я его стукнул первым. Он сказал, что это ты стрелял в шерифа Брауна, а я сказал, что это не ты и он все врет. И мы подрались. Пат, уж я-то знаю, что это был не ты! А Бобби Тернпайк просто здоровенный дурак, который ничего не понимает!

Я нахмурился.

— Погоди-ка, Томми. В шерифа стреляли? Когда? Где?

Томми снова шмыгнул носом и вытер его рукавом.

— Я не знаю, Пат. Бобби сказал, что мистера Брауна утром нашли на дороге, раненого, и привезли в город на телеге. И что его там кто-то подстерегал, и что это наверняка был ты, потому что больше некому, и все знают, что он твой злейший враг, — как будто бы ты стал стрелять в спину, Пат! Я ему сказал, что он дурак и что Финнеган не такой трус, чтобы стрелять из засады, а он сказал, что я сам дурак, и тогда я его ударил. Вот так все и было, честное слово. Пат, поедем в город, а? Скажи им всем, что это был не ты!

— Постой, Томми. Подожди. Что с шерифом? Он жив?

— Он был живой, когда его привезли. Но ребята сказали, что, наверное, он помрет, потому что его везли на телеге, а значит, он был очень сильно ранен. Если бы он был ранен чуть-чуть, то он бы приехал верхом сам, верно? А доктор Коллинс услышал это и накричал на нас, и сказал, что мистер Браун будет в полном порядке, но ему нужен аб-со-лютный покой, и прогнал нас, и тогда все решили, что шерифу точно крышка, а Бобби сказал, что тебя непременно вздернут, а я ему сказал, что посмотрю, как они попробуют это сделать, а он…

Я уже не слушал его. Несмотря на полуденную жару, по спине у меня пробежал противный холодок. Я прекрасно знал, как именно они это попробуют. И не только как, но и когда.

Я бросил взгляд на солнце. Оно еще стояло высоко, но уже перевалило зенит. Следовало поторапливаться. Не тратя времени на то, чтобы убрать инструменты в сарай, я принялся седлать чубарого. Томми следил за мной исподлобья, удовлетворенно шмыгая носом, но когда увидел, как я приторачиваю за седлом свернутое одеяло и рассовываю по карманам коробки с патронами, обеспокоенно воскликнул:

— Пат, ты что, хочешь уехать? Тогда все решат, что ты удрал, потому что испугался! Пат, поедем со мной в город! Ты же должен им объяснить!

— Нет. — Я в последний раз проверил сумки, покрепче завинтил крышку на фляге с водой и повернулся к нему. — Ты ведь уже большой парень, Томми. Ты не можешь не понимать. Скажи, тебя кто-нибудь видел по дороге сюда?

Томми озадаченно хлопнул глазами.

— Я… я не знаю, Пат…

— Ладно, неважно. Пойдем отсюда. Нет, в седло не садись, веди своего Пинто в поводу. Здесь крутой подъем и камни.

Подниматься по заросшему склону было неудобно, и чубарый постоянно спотыкался, но я не мог рисковать — тропинка, ведущая с холма вниз, хорошо просматривалась из города. Томми со своим маленьким пегим пони старался не отставать и только сердито сопел, когда камушки, катящиеся вниз из-под копыт чубарого, ударяли его по голым ногам. Наконец мы перевалили через седловину холма, и стало легче: с этой стороны спуск был пологий. Около часа мы шли по лесистому косогору, потом, уже верхом, пересекли небольшую лощину и выбрались на ту самую дорогу, где когда-то я впервые повстречал Томми.

— Отсюда доберешься домой сам?

Он насупился и кивнул.

— Угу. А ты? Пат, поехали к нам, а? Или — или давай я поеду с тобой? Ну пожалуйста, Пат!

— Нет. Нельзя. Томми, ты можешь мне кое-что пообещать?

— Спрашиваешь!

— Не говори никому, что ты сегодня был у меня. Ладно?

— Совсем-совсем никому? Даже папе с мамой нельзя?

Я задумался. Майк и Энни, конечно, лопнут от злости, узнав, чьими стараниями я сумел удрать от линчевателей. Но наказывать его за это вряд ли будут, потому что тогда придется очень много всего объяснять, а Майк слишком дорожит мнением сына, чтобы раскрывать перед ним свои неприглядные делишки. Может, так даже лучше — по крайней мере, старшие Брэди будут заинтересованы в том, чтобы скрыть роль Томми в этом деле от всех остальных. Маленькие городки не делают скидки на возраст тем, кто решил встать на пути у их «правосудия».

— Им можно. Но больше никому. Ни взрослым, ни ребятам, ни шерифу. Обещаешь?

— Обещаю. Пат, а ты… Куда ты уезжаешь?

— Не могу тебе этого сказать, Томми. Прости.

У него задрожали губы, но он упрямо сдвинул брови, загоняя слезы внутрь.

— Но ты вернешься? Правда? Пат, ты же обещал, что мы будем вместе стрелять по банкам! Помнишь? Ты обещал!

— Обязательно постреляем, Томми. Не сомневайся. Но тебе придется немного подождать. А теперь давай прощаться.

Он особенно громко шмыгнул носом и протянул мне руку. Я пожал ее и, улыбнувшись, подмигнул, хотя у меня тоже в горле стоял ком. Захотелось подарить ему что-нибудь на память, какую-нибудь мелочь, пустяковую безделушку из тех, которые мальчишки бережно хранят в жестяной коробке из-под леденцов. Но у меня ничего не было — жизнь приучила всегда иметь при себе только то, без чего я не могу обойтись. Потом я вспомнил.

— Держи, Томми. Это тебе. — Я отстегнул от левого кармана никелированную звезду — маршальский значок — и протянул ее мальчику.

Он благоговейно взял ee и поднял на меня неуверенный взгляд.

— На поносить? Пока не вернешься?

— Навсегда. На память.

— А ты?

— Мне он больше не нужен. Лучше спрячь, а то отберут. Ну все, Томми, пока. До встречи. И не вешай нос — мы еще увидимся. И обязательно постреляем по банкам!

Я отсалютовал ему на прощание, съехал с дороги и пришпорил чубарого, направляя его вниз по склону холма.

К тому времени, как я разбил свой лагерь в лесу на другой стороне долины, солнце висело уже совсем низко. Разжигать костра я не не стал, чтобы не привлекать внимания, перекусил сухими галетами и запил их родниковой водой. Привязав чубарого на колышек, я пустил пастись его у ручья, где была хорошая трава, а сам устроился у отвесного обрыва, с которого этот ручей срывался сверкающим водопадом, хотел было свернуть сигарету, но вовремя спохватился, нашарил в кисете кусок жевательного табака, отломил и бросил в рот. Вершины холмов были еще ярко освещены заходящим солнцем, но внизу, в долине, уже сгущался синеватый полумрак, и я наблюдал, как в Солти-Спрингсе, устроившемся в ложбине между двух холмов, постепенно загораются лампы. Сверху, издалека, он выглядел сонным и спокойным — самый уютный маленький городок на свете. Я ухмыльнулся себе под нос, вспомнив юного репортера из Нью-Джерси.

— Мирный и законопослушный городок, да, мистер Дженкинс? Держу пари, еще до полуночи вы бы переменили свое мнение!

Я представил себе Мейн-стрит рано утром. Вот в город привозят шерифа — он тяжело ранен. Его осторожно снимают с телеги, на руках заносят в дом, туда спешит доктор Коллинс со своим чемоданчиком. Испуганные лица женщин, ошеломленные возгласы мужчин, настороженно притихшая детвора. Потом все возвращаются к повседневным делам, и город живет своей обычной жизнью, только вот на улицах начинают собираться люди. Сперва по двое, по трое, негромко переговариваясь между собой и замолкая при виде посторонних. Потом по пять, по шесть человек, разговоры становятся глуше, но ожесточенней, и через некоторое время уже кажется, что весь город гудит, словно пчелиный улей. Ближе к вечеру все затихает, и город кажется обезлюдевшим, а потом, когда совсем стемнеет, вдруг словно прорывает плотину, и улицы разом заполоняет одна большая толпа, состоящая целиком из взрослых мужчин. На лицах — маски, шарфы, платки, в руках — винтовки, ружья, факелы. И веревки.

Я открыл глаза. Долина уже окончательно погрузилась во мрак. Стало прохладно, даже зябко, трава и камни покрылись вечерней росой. Я сощурился, вглядываясь в темноту внизу. Западную оконечность города от меня закрывала небольшая роща, но даже сквозь ее темные кроны были видны огоньки, неспешно продвигающиеся по направлению к холму, на котором стояла моя хижина. Я поежился.

По-настоящему жутко мне стало, когда люди вышли на открытое место. Я не думал, что их будет так много. Факелы и керосиновые лампы, которые они несли, немного разгоняли тьму, озаряя толпу красноватым светом, и она походила на какое-то огромное, бесформенное морское чудовище, неспешно подползающее к склону холма. Потом эта человеческая масса разделилась на несколько отдельных рукавов — люди начали взбираться на холм. Их было, если судить по огонькам, человек полтораста, может быть, больше. Кольцо огоньков окружило мою хижину и начало постепенно сжиматься. Потом оно замерло, и какое-то время ничего не происходило. Я невольно напряг слух, хотя на таком расстоянии нельзя было бы расслышать даже пистолетного выстрела. Потом один из огоньков вдруг взметнулся в воздух по дуге и ударился о невидимую в темноте преграду.

Вспыхнуло сразу — вероятно, прежде чем кинуть факел в хижину, они щедро плеснули на стены керосином. Пламя мгновенно охватило ее до самой крыши, и уже через несколько секунд в кольце огоньков пылал огромный костер. Кольцо немного дрогнуло, расплылось, утратило форму: люди отшатнулись назад от жара, но продолжали держать оцепление. Я представил себе темные лица, по которым пляшут красноватые блики пламени, сощуренные глаза, напряженно вглядывающиеся в бушующее пекло, указательные пальцы, подрагивающие от напряжения на спусковых крючках, и ухмыльнулся. Кошка, стерегущая пустую мышиную норку, представляет собой забавное и даже где-то трогательное зрелище. Стянув сапоги, я завернулся в одеяло, приподнял ноги и взмахнул ими, подворачивая свободный конец, уложил голову на седло, закрыл глаза и мгновенно провалился в сон — спокойный и крепкий сон без сновидений.

Проснувшись утром, я долго и с удовольствием плескался в ледяной воде ручья, потом не спеша приготовил завтрак и сварил кофе. Было свежо и солнечно, вовсю щебетали пичуги, и меня переполняла бодрая, кипучая радость — радость десятилетнего мальчишки в первый день каникул. Я натянул нос горожанам, улизнул от толпы линчевателей целым и невредимым, но самое главное — теперь я был по-настоящему свободен. Ненавистный маршальский значок больше не отравлял мне жизнь. Я снова был вне закона, я снова был самим собой. И я снова мог играть по собственным правилам.

— Маршал из меня получился так себе, — сказал я чубарому, набрасывая на него сначала подседельную попону[9], а потом седло. — Никакого уважения от гражданских. Не пора ли Финнегану вернуться к тому, что он умеет лучше всего? Уверен, люди это мигом оценят.

Чубарый благоразумно не стал спорить. Я забрался в седло и начал спускаться с холма вниз, в долину Солти-Спрингса.

Для начала я собирался немного поразведать обстановку, не выставляя себя напоказ, и двигался осторожно, не по дороге, а вдоль нее, по балкам и лощинам, избегая открытых мест. Поэтому одинокого всадника, пересекающего широкий луг, я заметил издалека и на всякий случай отъехал за пышную купу ивовых кустов. Если вчерашняя поздравительная команда обыскала дом, прежде чем его поджигать — или хотя бы после того, как он догорел, — то они не могли не знать, что мне удалось улизнуть. А это означало, что меня должны искать.

Но приглядевшись, я понял, что всадник никак не может быть гонцом или разведчиком. Это была женщина, причем сидела она боком, по-дамски, что в наших местах встречается нечасто: в ковбойских краях прекрасный пол предпочитает мужские седла, которые куда удобней, безопасней и к тому же дешевле женских, а вместо длинных узких амазонок надевает широкие юбки-брюки. Все так же прячась за деревьями, я подъехал немного ближе. Всадница прекрасно держалась в седле и была, если судить по ее фигуре, довольно молода. Она сидела на небольшой рыжей лошадке, шедшей легким кентером, и я залюбовался тем, как изящно покачивается в такт ровному бегу лошади ее прямая спина, но тут вдруг что-то случилось. Девушку сначала резко тряхнуло вперед, на лошадиную шею, а потом она полетела на землю вместе с седлом. Видимо, лопнула подпруга.

Девушка, судя по всему, действительно была опытной всадницей: не растерявшись, она успела бросить стремя, прижала руки к телу и упала на левый бок. Почти сразу же она вскочила на ноги и побежала вслед за лошадью, пытаясь поймать ее за повод. Но та, почуяв неожиданную свободу, припустила вперед бешеным карьером так, что только хвост мелькал. Девушка в бессилии всплеснула руками и принялась отряхивать юбку. Какое-то время она беспомощно оглядывалась по сторонам, потом решительно вздернула подбородок и целеустремленно зашагала через луг, явно намереваясь добраться до города пешком. Я невольно следил за ней взглядом. Внезапно она встала как вкопанная и испуганно прижала ладони ко рту. С противоположного края луга, где паслось небольшое стадо, обманчиво-неторопливой рысцой к ней направлялся крупный черный бык. И, судя по его опущенной голове, намерения у него были самые кровожадные.

Девушка развернулась и бросилась бежать в сторону деревьев. Бык припустил быстрее. Расстояние между ними сокращалось на глазах, и я понял, что без моего вмешательства здесь не обойдется. Пришпорив чубарого, я выехал из своего убежища и поскакал наперерез быку. К моему счастью, чубарый, не отличавшийся ни скоростью, ни особенным умом, оказался приучен работать со стадом и не испугался летевшей на него горы мяса. А вот бык, завидев меня, резко осадил бег: если двуногие были для него законной добычей, то к всадникам он, как и всякий рогатый скот в ковбойских краях, питал врожденное уважение. Я поскакал галопом прямо на него, замахал шляпой и пронзительно заулюлюкал, потом сделал вид, что снимаю с седла веревку. Бык, вероятно зная по опыту, что веревка в руках ковбоя ни к чему хорошему привести не может, развернулся на месте и тяжелыми прыжками помчался прочь, высоко задрав хвост.

На то, чтобы поймать рыжую кобылку, у меня ушло минут десять. Ей хотелось бегать, и она была гораздо резвей моего чубарого. Но когда веревочная петля наконец легла ей на шею, она немедленно встала как вкопанная и мгновенно преобразилась из свободолюбивого дикого мустанга в послушную и смирную лошадку. Я подъехал к девушке, спешился, отвязал и смотал веревку.

— Спасибо вам, — сказала она, улыбаясь. Ей было, наверное, около двадцати лет. У нее были пепельные волосы, выбивающиеся локонами из-под шляпки, темно-серые глаза, которые глядели прямо и бесстрашно, молочно-белая кожа и густые пушистые ресницы. — Вы меня спасли. Я страшно перепугалась.

Она не выглядела напуганной, и я подумал, что она преувеличивает, чтобы сделать мне приятное.

— Пустяки, мэм, — ответил я так вежливо, как только мог. — Давайте поглядим, что там с вашим седлом.

Осмотр седла показал, что подпруга цела, чего нельзя было сказать о державшем ее латиго[10].

— Седло не мое, — сказала девушка. — И лошадь тоже. Я взяла их напрокат. В Доусоне.

— Вы из Доусона?

— Нет, я живу в Солти-Спрингсе.

— Я вас там никогда не видел, — не подумав, произнес я.

Девушка рассмеялась.

— Я живу в нем всю жизнь. Меня все знают. И я знаю всех. Кроме вас. Вы приехали недавно?

Я кашлянул. Представляться мне по понятным причинам не хотелось.

— Да. Три недели назад.

— Понятно. Я была в отъезде целый месяц. Ужасно соскучилась по дому. Не смогла даже дождаться дилижанса — оставила багаж на станции, а сама взяла лошадь и помчалась скорее домой. Вы видели, чем это закончилось.

— Того человека, что подсунул вам такое седло, следовало бы высечь кнутом, а потом привязать к муравейнику. Смотрите.

Я продемонстрировал ей порванное латиго, потом указал на державшую его пряжку, грубо выкованную, с неровной поверхностью.

— Видите, это место должно быть абсолютно гладким, а оно шершавое, как напильник. В конце концов оно просто перепилило этот несчастный ремень. Если у вас есть отец, брат или жених, пускай навестят в Доусоне прокатчика сбруи и потолкуют с ним по-мужски. Вы могли погибнуть по его милости. Это просто счастливый случай, что латиго лопнуло здесь, на лугу, где мягкая трава и нет камней.

— Я обязательно передам им. — В глазах девушки заиграли смешинки. — Как только доберусь до дома. Спасибо, что поймали мою лошадь.

Она подобрала повод и протянула мне руку, обтянутую лайковой перчаткой. Я осторожно пожал ее.

— Вы что же, действительно собираетесь идти домой пешком?

— Здесь всего пять миль. Пустяки.

— А без седла вы ехать не можете?

— Могу. Но не в этом наряде.

Я немного подумал, набросил попонку на рыжую лошадь, положил сверху седло и, вынув из брюк ремень, продел его в пряжку.

— На пять миль этого должно хватить, — пояснил я, затягивая импровизированное латиго. — Кожа крепкая, думаю, выдержит. Только не пускайте лошадь в галоп, идите шагом. Давайте я вас подсажу.

Я соединил ладони в замок и подставил под ее ножку. Она легко взобралась в седло, подобрала повод и кивнула мне в знак благодарности. Кобыла, почувствовав на себе всадницу, начала нетерпеливо перебирать ногами — очевидно, она недостаточно набегалась.

— Нет, так не пойдет. — Я забрался в седло и перехватил у девушки повод. — Пожалуй, я провожу вас. Пускай ваша красотка немного успокоится в компании моего чубарого. Его душевного равновесия хватит на целый табун.

Девушка кивнула, и мы поехали бок о бок.

— Как его зовут?

— Никак. Просто чубарый.

— А вас?

Я помедлил.

— Патрик.

— Патрик, а дальше?

— Просто Патрик.

Она рассмеялась.

— В таком случае, я просто Аманда. Рада познакомиться с вами, Патрик.

— И я рад, — искренне отозвался я. Какое-то время мы ехали молча. Я исподтишка разглядывал ее лицо. На ее губах играла легкая солнечная улыбка, а глаза были мечтательно затуманены предвкушением скорой встречи с домом, с родными и друзьями. Интересно, сколько из них было во вчерашней толпе линчевателей?

— Вчера была гроза? — вдруг спросила девушка. Я вздрогнул от неожиданности.

— Что?

Она взмахнула рукой, указывая на склон холма справа от дороги. Между деревьями можно было различить силуэт обугленного сруба, над которым еще вились сизоватые струйки дыма.

— Это заброшенная хижина мистера Паркера. Смотрите, сгорела совсем недавно. В нее ударила молния?

Я молча покачал головой.

— Как странно… — протянула она. — Ведь там никто не жил, почему же она тогда сгорела?

Я не ответил. Мы проехали еще немного вперед, и когда пепелище показалось из-за деревьев целиком, она вскрикнула и прижала ладони ко рту.

— Смотрите! Там… там… Какой ужас!

Я проследил за ее взглядом и, к своему изумлению, увидел, что на ветке сосны, растущей в дюжине ярдов перед тем, что когда-то было моим домом, болтается человеческое тело. Я вытаращил глаза. Первой моей мыслью было, что добрые горожане Солти-Спрингса умудрились вздернуть вместо меня какого-то некстати подвернувшегося бедолагу. Но уже в следующее мгновение я сообразил, в чем дело, и рассмеялся:

— Не переживайте так, мэм. Это же просто чучело!

— Чу… чучело? — глухо переспросила она.

— Ну да. Просто рубашка и брюки, набитые соломой. И куль тряпок вместо головы. Знаете, так иногда делают, когда хотят… намекнуть человеку, что он неправ.

Она неверяще смотрела мне в лицо огромными глазами.

— И вы находите это смешным? Это… по-вашему, забавная шутка? Шутить, угрожая убийством — мерзким, жестоким, трусливым убийством?

— Леди, вы ведь не знаете, что натворил этот человек, — примирительно произнес я. — Вполне может быть, что он это заслужил.

— Заслужил? Какой-нибудь несчастный скваттер, вся вина которого в том, что он поселился на ничейной земле? Как вы можете так говорить? Как вы можете!

Она говорила с жаром, и в красивых серых глазах сверкали самые настоящие молнии. Я кашлянул.

— Но это был не скваттер, мэм. И уверяю вас, вашего заступничества он не стоит.

— Вот как? — Если бы взгляды могли испепелять, от меня бы осталась лишь жалкая кучка золы.

— Да. Если бы вы знали, о ком идет речь, вы бы…

— Какая разница, о ком! Да будь это хоть сам Финнеган, все равно суд Линча — это мерзко, подло, отвратительно! И вы защищаете этих людей! Признайтесь честно — вы один из них? Вы помогали жечь дом, вешать эту омерзительную куклу? Вы были там, верно?

Я опешил.

— Нет, мэм, уверяю вас, вы ошибаетесь! Я не имею к этому никакого отношения. То есть… не то чтобы совсем никакого… Я там действительно был. Но…

— Вы были там, — с невыразимым отвращением и презрением произнесла девушка. — И вы еще пытаетесь оправдываться. Вы омерзительны. Дайте сюда повод! Мне противно находиться рядом с вами.

Она сделала попытку вырвать поводья своей лошадки у меня из рук.

— Погодите, леди. Смотрите, она опять начинает нервничать. Вы не удержите ее от галопа.

— Немедленно отдайте повод!

— Убери от нее руки, Финнеган!

Я вихрем обернулся на оклик, успев заметить, как потрясенно распахиваются серые глаза девушки и как гнев в них сменяется совсем детским испугом. Меня держал на мушке тот самый парень, что взял первый приз на состязаниях по стрельбе, — Пит Льюис. Позади него маячило еще несколько всадников, и я мысленно чертыхнулся, проклиная собственную беспечность. Как можно было подпустить их так близко!

Льюис был единственным, кто держал оружие наизготовку — остальные, судя по всему, опасались задеть девушку. Его лицо было бледным от бешенства, а губы сжались в тонкую нитку и слегка подрагивали, и я понял, что в таком состоянии этот парень при всем своем мастерстве попадет куда угодно, только не туда, куда целится. Крутанувшись в седле, я хорошенько стегнул хлыстом рыжую кобылу: даже если ее хозяйке придется еще разок полетать с седла, по крайней мере, она не окажется на пути у шальной пули. Кобыла припустила галопом, и лицо Льюиса осветилось хищной радостью.

— Получи, Финнеган! — ликующе выкрикнул он, нажимая на спуск.

— Безмозглый щенок! — рявкнул я, выдергивая револьвер, и мои слова оказались заглушены грохотом сразу двух выстрелов. Мой прозвучал на долю секунды раньше и сбил ему прицел: пуля Льюиса просвистела рядом с моим ухом, а сам он со стоном схватился за правое плечо.

— Питер! — раздался отчаянный женский крик. — Питер Льюис!

Рыжая молния мелькнула перед моими глазами — Аманда во весь опор подлетела к раненому юноше и обняла его, закрывая собой от пуль. Я опустил револьвер. Эти двое голубков перегородили линию выстрела остальному отряду, и я, решив не испытывать судьбу дальше, развернул коня и как следует всадил шпоры в его бока.

Если бы подо мной была моя Сэнди, я бы оторвался от преследователей за считанные минуты. Но чубарый, заурядный по всем статьям конь, сильно уступал в скорости их первоклассным верховым лошадям, и когда изначальное замешательство прошло, они стали быстро меня нагонять. Пули с противным повизгивающим жужжанием проносились в неприятной близости от моей головы. Я сделал пару выстрелов через плечо наугад, без особого эффекта, и сосредоточился на том, чтобы не дать им взять меня в клещи. Местность здесь была неровная, и это играло мне на руку. Я лавировал, петляя как заяц между крупными валунами, густыми переплетениями ивовых кустов, узкими глубокими оврагами и ежесекундно ожидая, что чубарый споткнется и полетит на землю, но стук копыт за спиной, лишь иногда немного приотставая, вскоре вновь нагонял меня, постепенно сокращая расстояние. Очередная пуля расплющилась о камень в двух футах от моей головы, и мне в лицо брызнуло мелкой гранитной крошкой. Я понял, что добраться до леса раньше, чем меня изрешетят, я не успею.

Я повернул чубарого вправо, туда, где виднелось просторное открытое место — широкий и ровный луг. Чубарый пошел немного резвее, зато лошади преследователей словно отрастили крылья. Я понимал, что через какие-то секунды они нагонят меня, но приходилось рискнуть — в запасе у меня оставался только старый трюк, который я когда-то очень давно пробовал с Сэнди. Удостоверившись, что впереди нет никаких препятствий, которые могли бы заставить чубарого отклониться от прямой или сбиться с такта, я намотал поводья на рожок и крутанулся в седле, разворачиваясь лицом к хвосту.

Чубарый даже ухом не повел, как будто на нем каждый день ездили задом наперед. Я удовлетворенно хмыкнул — теперь противник был у меня как на ладони. Приноровившись к ходу коня — галоп у чубарого был если и не особо резвый, то, по крайней мере, очень ровный, — я сделал два быстрых выстрела подряд, отбивая курок левой рукой. Сразу двое из преследователей лишились шляп, а с ними и интереса к продолжению погони. Третий вырвался было вперед, но увидев, как я опять вскидываю револьвер и беру на прицел уже лично его, резко натянул повод. Коротко рассмеявшись, я выстрелил снова, на этот раз в землю прямо под ногами его коня, выбив фонтанчик пыли. Конь встал на свечку, молотя воздух копытами, его всадник не без труда удержался в седле, выронив при этом винтовку. Это оказалось последней каплей — отряд дрогнул, смял движение и начал разворачивать лошадей. Удостоверившись, что преследователи в полном составе обратились в бегство, я повернулся в седле и натянул повод, переводя чубарого на рысь, а затем и на шаг. Его бока, влажные от пота, ходили ходуном. Я подался вперед, привстав в стременах, и одобрительно похлопал его по шее.

— С боевым крещением тебя, дружище. Теперь ты настоящий разбойничий конь. То ли еще будет!

О том, что происходило в это время в оставленном мной Солти-Спрингсе, я узнал значительно позже.

В доме шерифа Брауна утро началось неспокойно: глава семейства весьма резко и с вызовом осведомлялся, почему это он не может покинуть постель и кто, черт побери, смеет ему указывать. Миссис Браун, мудрая и опытная женщина, никогда не перечившая мужу прямо, в этот раз проявила алмазную твердость характера и призвала на помощь доктора Коллинса, апеллировав к его ученому мнению. Доктор оказался еще более непреклонен.

— Мистер Браун, я категорически запрещаю вам вставать еще самое меньшее неделю. В противном случае я снимаю с себя всю ответственность за ваше здоровье. Вы, похоже, не осознаете, что находились между жизнью и смертью и лишь по счастливой случайности…

Шериф выругался, благоразумно понизив голос: терпение миссис Браун, находившейся в соседней комнате, было далеко не безграничным.

— Между жизнью и смертью?! Дьявол вас побери, док, да что вы такое несете! Вы же сами сказали, что пуля не задела легкое! Ничего не задела! Пустячная царапина, которых я повидал сотни в свое время! И из-за такой вот ерунды вы сажаете меня под домашний арест, будь он проклят!

— Мистер Браун, прошу вас, будьте благоразумны. Вы потеряли огромное количество крови, это просто чудо, что вы остались живы. Вам требуется длительное и тщательное восстановление, усиленное питание, крепкий здоровый сон и, самое главное, — абсолютный покой. Помимо огнестрельного ранения, вы также пережили сотрясение мозга средней степени тяжести; кроме того, я подозреваю перелом левого плеча. Вы уже не юноша, мистер Браун, в вашем возрасте следует осмотрительней относиться к собственному здоровью.

— Абсолютный покой? Черт побери, доктор, вам не кажется, что вы хватили лишку с этим покоем? Все занавески задернуты, домашние ходят на цыпочках и разговаривают исключительно шепотом. Мне не хватает только свечки в изголовье да медяков на глазах. Я еще жив, черт побери!

В доказательство этого шериф приподнялся на подушках, но тут же упал обратно. Его лицо посерело от боли, на лбу выступили мелкие бисеринки пота. Доктор дипломатично сделал вид, что ничего не заметил.

— Мистер Браун, отнеситесь к этому как к заслуженному отпуску, — примирительно проговорил он. — Когда вы отдыхали последний раз? Пять, семь лет назад? Ничего не случится, если вы уделите неделю-другую домашним и поправке собственного здоровья. Передайте дела своим подчиненным и забудьте о работе на эти несколько дней. Вот увидите, ей это пойдет только на пользу.

Шериф проворчал что-то нечленораздельное, но его лицо немного просветлело. Идея насчет отпуска ему понравилась.

— Ладно, — сказал он наконец. — Ваша взяла, док. Скажите моему Джо, пускай сбегает за кем-нибудь из моих помощников, Пайком или Смитерсом. Я отдам распоряжения и буду отдыхать.

С этими словами шериф устроился поудобней на подушках и приготовился наслаждаться первым в своей жизни отпуском.

Джереми Пайк и Джейкоб Смитерс появились в комнате больного минут через пятнадцать. Царящий в ней полумрак и запах лекарств произвели на них гнетущее впечатление. Прижимая шляпы к груди и осторожно ступая по скрипучим доскам пола, они сочувственным шепотом осведомились у босса относительно его здоровья и немного приободрились, когда он велел обоим перестать валять дурака и разговаривать нормально.

— Возьми ключи от участка, Джейк, — распорядился шериф, после того как Джереми по его просьбе раздернул занавески и комната повеселела, наполнившись жизнерадостным солнечным светом. — Вчера пришел пакет документов из столицы штата, он лежит на моем столе. Там объявления о розыске, их надо будет расклеить на станциях и в городе. Из Небраски дали телеграмму, что нам стоит ждать в гости «Пастора» Донахью. Сразу трое из его банды бежали из тюрьмы в Омахе.

Джереми и Джейк переглянулись.

— Этого еще не хватало, — пробормотал себе под нос долговязый Джейк.

— Нет худа без добра — по крайней мере, теперь у нас есть что свалить на Финнегана. Передашь ему пакет и скажешь, что я поручаю это дело ему. Донахью федеральный преступник, а Финнеган федеральный маршал, вот пускай и разбираются друг с другом. Не откладывай на вечер, поезжай к нему прямо сейчас. Представляю себе его рожу, когда он поймет, что пришла пора отрабатывать маршальское жалование!

Он коротко рассмеялся, но помощники не поддержали его веселья.

— К Финнегану? — медленно переспросил Джейк и в замешательстве уставился на Джереми. — Но ведь… Финнеган, он…

Шериф раздраженно закатил глаза.

— Джейк, перестань вести себя как старая баба. Ничего он тебе не сделает. Самое большее — пальнет разок поверх головы, если решит, что к нему опять лезут праздные зеваки. Этот парень кто угодно, но только не идиот.

Помощники шерифа снова переглянулись.

— Но ведь это Финнеган стрелял в тебя, Билл, — сказал наконец Джереми.

Шериф вытаращил глаза.

— С чего это ты взял?!

Джереми не нашелся с ответом. На помощь ему пришел Джейк.

— Так больше некому, босс. И все знают, что он тебя ненавидит и поклялся отомстить, за то, что ты отправил его за решетку. Кому ж еще?

— Что за бред, — раздраженно сказал шериф. Он вообще не отличался излишней деликатностью, а ранение и сопутствующие ему ощущения только усугубили природные недостатки характера. — Я не знаю, кто в меня стрелял, но я точно знаю, что это был не Финнеган. Чтобы Финнеган выстрелил в спину? Кончай валять дурака, Джейк, и делай, что я говорю. Если ты так боишься Финнегана, то поезжай вместе с Джереми. А если вы трусите оба, дьявол бы вас побрал, то принесите документы сюда и проваливайте ко всем чертям. Я отправлю к Финнегану Джо. Слава богу, уж мой-то мальчишка не похож на перепуганного зайца!

Если он и рассчитывал пристыдить своих помощников таким образом, то это не сработало. Джейк в замешательстве облизал губы и уставился на Джереми. Тот беспокойно переступил с ноги на ногу.

— Не спеши, Билл, — сказал он наконец, не глядя боссу в глаза. — Боюсь, ничего из этого не выйдет. Финнеган… Ну, словом, он сбежал.

Шериф моргнул, начиная подозревать, что сотрясение мозга, которым его пугал доктор Коллинс, и впрямь серьезная штука.

— Что значит — сбежал? — спросил он после недолгой паузы. — Куда сбежал? Зачем?

— Да кто ж его знает куда, — проворчал Джереми. Джейк вздохнул.

— Босс, когда в городе узнали о том, что тебя подстрелили… в общем, люди очень сильно разозлились. Тем более ходили слухи, что твои дела совсем плохи и ты точно не жилец. Ну и, так как все были уверены, что это Финнеган…

— Только не говори мне, что они решили линчевать федерального маршала, — враз охрипшим голосом сказал шериф.

Джейк отвел глаза. Повисло тягостное молчание.

— А вы где были? Смитерс! Пайк! Какого дьявола! Почему вы не остановили толпу? Вы приносили присягу, черт бы вас побрал! Вы клялись защищать закон! Как вы могли допустить самосуд? Да не молчите вы, чертовы болваны, отвечайте что-нибудь!

— Как ее остановишь, эту толпу, — пробормотал наконец Джейк. — Если б ты видел, босс… если бы ты видел, сколько их было! Нас бы просто растоптали, вот и все. Весь город поднялся, босс.

— Ну, теперь-то Финнеган добился своего, — с горечью сказал шериф. — Сможет засадить за решетку полгорода. А мне придется подать в отставку. Это в лучшем случае. Он точно сбежал? Если они его все-таки вздернули, то дело пахнет уже не службой федеральных маршалов, а регулярной армией Соединенных Штатов.

Джереми пожал плечами.

— Не вздернули, это точно, — произнес он наконец. — Спалили дом, только и всего. Его там не было. Кто-то его предупредил. А может, он сам заварил всю эту кашу и удрал. Уж больно ловко все для него оборачивается.

— Ты уверен, что его действительно не было дома, Джерри? Ты проверил это?

Ответа не последовало. Шериф принял сидячее положение на постели, стиснув зубы от боли.

— Помоги мне надеть рубашку, — скомандовал он. — Джейк, найди Джо и скажи ему, пусть заседлает моего Генерала Гранта.

— Не сходи с ума, босс! — испуганно воскликнул Джейк. — Ты же ранен! Ты не можешь ехать верхом! Доктор Коллинс, идите скорей сюда!

— Закрой пасть, идиот, — прорычал шериф. С третьей попытки ему удалось попасть в рукав. Застегнув пуговицы на рубашке, он начал натягивать штаны. Подоспевший на зов доктор застыл в дверях, изумленно глядя на беспокойного пациента, и шериф махнул ему рукой с извиняющимся видом.

— Простите, док, но мой отпуск откладывается. Отдохну как-нибудь в другой раз. Я подозревал, что этим закончится.

— А нам-то что делать, босс? — спросил Джейк, на длинной физиономии которого были написаны раскаяние и чувство вины вперемешку с плохо скрытым облегчением.

— Ничего, черт бы вас побрал. Это получается у вас лучше всего.

Свежий воздух приятно бодрил, и шериф, прислушиваясь к своим ощущениям, с удовольствием отметил, что чувствует себя заметно лучше, чем пару часов назад. Голова перестала гудеть и кружиться, противная слабость во всем теле отступила, а простреленное плечо продолжало болеть, конечно, но на него можно было не обращать внимания. Он довольно усмехнулся и расправил усы. Что там эти доктора понимают! Им бы лишь приковать человека к постели и пичкать его всякими порошками и микстурами. А для старого ковбоя вроде него лучшая на свете постель — это лошадиное седло. И работа, которая лечит лучше любого патентованного лекарства.

Поднявшись по тропинке на холм, шериф уставился на еще дымящиеся останки сгоревшего сруба и потянул носом воздух. Пахло гарью и мокрыми углями, но к этому запаху не примешивался другой, которого так боялся шериф: тошнотворный запах сгоревшей плоти, обманчиво похожий на запах жареного мяса. Это вселяло надежду на то, что обитатель хижины действительно успел скрыться еще до появления незваных гостей. Все же следовало удостовериться точно, и шериф, покряхтывая, сполз с седла и принялся осматривать пепелище.

Обгорелого трупа на нем обнаружить не удалось, зато на одном из деревьев висело, подвешенное за шею на петле-удавке, набитое соломой подобие человека из старых тряпок. Шериф приободрился. Если бы линчевателям удалось расправиться с самим Финнеганом, им не было бы нужды вымещать свои эмоции на соломенном чучеле. Кроме того, ни в хижине, ни рядом с ней не нашлось никаких следов конской сбруи, да и самого коня поблизости не наблюдалось, а значит, хозяин дома уехал верхом. Шериф даже начал тешить себя надеждой, что по счастливому совпадению Финнеган как раз отлучился накануне по каким-то своим делам и можно будет дождаться его возвращения и объяснить, что произошло, но вскоре вынужден был отказаться от этой мысли: дверь сарая для садового инструмента была открыта, а сами инструменты валялись по всему участку, как будто его хозяину пришлось внезапно прервать работу. Шериф недоуменно нахмурился. Выходит, Финнегана и в самом деле предупредили о запланированной вечеринке, причем сделали это еще днем: никто, даже Финнеган, не корчует пни по ночам. Но кому и зачем это понадобилось?

Так и не придя ни к какому выводу, шериф снова забрался в седло (для этого ему пришлось подвести Генерала Гранта к пеньку, исполнившему роль ступеньки; к счастью, в этот момент его никто не видел) и направил коня шагом по широкому кругу, центром которого была сгоревшая хижина. Почти сразу же он наткнулся на следы крупных подкованных копыт, которые вполне могли принадлежать чубарому мерину Финнегана. Следы вели вверх по очень крутому склону, и шериф, недобрым словом помянув проклятого ирландца, бросил повод и ухватился обеими руками за рожок седла, предоставляя умнице Гранту самому выбирать путь. Старина Грант не подвел, и минут через пятнадцать шериф с облегчением выдохнул: преодолев подъем, они оказались на пологом, поросшем соснами и елями косогоре. Здесь каменистая почва была покрыта мягкой палой хвоей, и вскоре шериф нашел то, что искал: те самые следы крупной подкованной лошади. Рядом с ними виднелись другие отпечатки — копыта лошади поменьше, лишенные подков. Следуя по ним, через некоторое время шериф выехал из леса в небольшую долину, пересек ее и оказался на дороге, ведущей из Суитдейла в Солти-Спрингс. Здесь, на высохшей до каменной твердости глине, утрамбованной копытами бесчисленного множества лошадей, следы терялись. Шериф проехал по дороге около мили сначала в одну сторону, потом в другую, но знакомых следов так и не увидел, а кучки конского навоза, изредка попадавшиеся по пути, могли быть оставлены кем угодно. Вздохнув, шериф съехал с дороги на небольшую тропинку, ведущую на ферму Майкла Брэди.

Семейство Брэди только-только закончило обедать, и хозяйка дома как раз убирала посуду со стола. Вежливо отклонив ее предложение выпить кофе с пирожными, шериф объяснил, что хотел бы поговорить с ее мужем. Она кивнула и отправилась за ним, а шериф, пройдя в гостиную, опустился в кресло, осторожно откинулся спиной на его мягкую спинку, с облегчением перевел дух и вытер со лба пот.

— Привет, Браун. — Майкл Брэди протянул руку и удивленно шевельнул бровями, увидев гримасу, скользнувшую по лицу шерифа, когда тот подался вперед, чтобы ответить на рукопожатие. Присев в кресло напротив, он дождался, пока его жена покинет комнату, а затем быстро проговорил, понизив голос и встревоженно хмурясь: — Что случилось? Ты ранен? Нужна помощь?

— Какие-то койоты подкараулили меня вчера на дороге. Но я в порядке, док заштопал рану, так что можешь не волноваться. Спасибо, Брэди. Я к тебе по другому делу. Я ищу Финнегана.

Майкл пожал плечами.

— На моей ферме ты его точно не найдешь, Браун. — Против воли в его голосе прозвучала горечь. — В хижине Паркера, я так понимаю, ты уже был?

— Хижины Паркера больше нет. Ее сожгли этой ночью.

— Что?

— В городе уверены, что это Финнеган стрелял в меня.

— Но ведь это был не он. — Майкл обеспокоенно уставился на шерифа. — Финнеган никогда не стал бы стрелять из засады. Тем более в тебя. Ты же его знаешь, Браун. Он правильный парень.

— Я-то знаю, Брэди, но поди объясни это остальным. Они боятся Финнегана, всегда боялись. А когда люди напуганы, они могут сделать любую глупость. Я должен найти его, пока еще не слишком поздно. Брэди, подумай — где он может скрываться? Никто, кроме тебя, не знает его тайников и убежищ.

Майкл Брэди долго молчал, и его загорелое лицо было угрюмым и мрачным.

— Пойми меня правильно, Браун, — проговорил он наконец. — Я хотел бы тебе помочь. Честно, хотел бы. Но я не могу. Дважды я выдавал его тебе. Я просто не могу стать предателем в третий раз. Первых двух было достаточно.

— Если ты боишься его мести, то я могу поклясться тебе…

Майкл устало покачал головой.

— Нет, Браун. Не боюсь. Я боялся раньше. Чуть не спятил от страха, когда увидел его на пороге своего дома три недели назад, — это было как кошмар, вдруг ставший явью. А потом понял — он не станет связываться. Ты видел, как он на меня смотрел? Мстят врагу, равному, а меня он даже за человека не считает. — Он тяжело вздохнул. — Впрочем, не думаю, что от моих рассказов тебе был бы какой-то толк. Он ведь не дурак, он не станет прятаться в тех местах, про которые известно мне.

Шериф кашлянул.

— Может быть, ты потолкуешь с Энни? Вдруг она что-нибудь знает?

Майкл Брэди нахмурился.

— Что ты имеешь в виду, Браун?

Шериф вскинул ладони в примирительном жесте.

— Не кипятись, Брэди, — извиняющимся тоном проговорил он. — Я не хочу сказать ничего дурного о твоей жене. Просто… тогда, десять лет назад…

— Мы были восемнадцатилетними щенками, а Энни — первая красавица в округе. Она нравилась нам обоим — она нравилась всем! Финнеган начал ухаживать за ней первым. Но она отказала ему. Выбрала меня. Это все! Они никогда не встречались, ничего в этом роде. Он держался с ней так, как держатся с девушкой друга.

— Да, я понимаю. Но не забывай — это для вас с ней прошло десять лет. Для него все это было вчера. Ирландцы — сентиментальный народ, он мог доверить ей что-нибудь в память о прежнем чувстве. Что-то, о чем не знаешь даже ты.

— Нет. Только не Энни. Ты не понимаешь, Браун, она бы с ним даже разговаривать не стала. Она всегда его боялась, не знаю почему, но он был ей неприятен. Она постоянно уговаривала меня порвать с ним, порвать с моей прежней жизнью, остепениться, завести хозяйство. Если бы не она…

Он оборвал себя и замолчал. Шериф не без труда поднялся на ноги.

— Что ж, мне пора. Жаль, что ты не смог мне помочь, Брэди.

Он вышел наружу, и Майкл Брэди, проследовавший за ним на крыльцо, обеспокоенно нахмурился: яркое полуденное солнце безжалостно высветило бледное, осунувшееся лицо шерифа и темные круги под его глазами.

— Послушай, Браун, ты уверен, что тебе стоит заниматься этим прямо сейчас? Отлежись хотя бы дня три. Ничего не случится за это время.

— Три дня? — Шериф коротко выругался. — Полюбуйся, что эти идиоты умудрились наворотить без меня за один-единственный день! Три законника не смогли справиться с одним крошечным городком — особый уполномоченный в бегах, а два помощника шерифа разводят руками и сами не знают, как так получилось. Уволить их обоих к чертовой матери, пускай пасут коров или… или овец! Ни на что большее они не годятся.

Майкл невольно улыбнулся.

— Ты несправедлив к своим ребятам, Браун. Только потому, что они не сумели сдержать толпу…

— Не сумели? Дьявол меня побери, Брэди, да они и не пытались. Джейк просто трусливый заяц, который боится собственной тени. А Джереми — провалиться мне на месте, если Джереми сам не был в этой толпе! Представляю, как Финнеган сейчас ухмыляется и потирает руки — уж теперь-то он может расправиться с Солти-Спрингсом безо всякого труда, и все будет совершенно по закону, как он и хотел! Ума не приложу, как теперь все это расхлебывать — все козыри у него на руках, а я могу разве что уговаривать его и надеяться, что по доброте душевной он откажется от своей затеи.

— Может быть, у тебя получится, Браун. Ты единственный, кого он всегда уважал. Если он кого и послушает, то только тебя.

— Для того, чтобы он меня послушал, нужно его сначала найти. А найти Финнегана, когда он этого не хочет, задача не из простых.

Махнув рукой, шериф отвязал своего Генерала Гранта и неприязненно покосился на хозяина дома. Надо было как-то забраться на коня, и проще всего было бы подвести его для этого к крыльцу, но Майкл Брэди не спешил уходить, а шериф скорей бы умер, чем проделал бы нечто подобное на глазах у людей. Попытка же сесть в седло обычным способом, сунув ногу в стремя и подтянувшись на рожке, в его теперешнем состоянии могла обернуться весьма печальным исходом. Так ничего и не придумав, он решил вывести лошадь на дорогу в поводу, а уже там, вдали от чужих глаз, поискать подходящий камень или ствол поваленного дерева, как вдруг в голову ему пришла мысль, и он повернулся к Майклу.

— Послушай, Брэди. А может быть, твой мальчишка что-нибудь знает? Он же у тебя всегда просто бредил Финнеганом. Детвора в этом возрасте страшно пронырлива, вдруг ему что-то известно?

Майкл с сомнением покачал головой, но все же окликнул сына, игравшего неподалеку со своим пони. Томми направился к взрослым, и пегий пони, словно собака, последовал за ним, то и дело вытягивая шею, чтобы ткнуться носом в плечо юного хозяина.

— Привет, Томми. — Шериф с серьезным видом кивнул мальчику, отметив, что тот выглядит настороженным и напряженным. Впрочем, это ничего не значило: девятилетний сорванец вполне мог приписать визит служителя закона каким-нибудь своим грешкам вроде опустошенной сахарницы или натянутой через порог бечевки. — Как дела?

Томми подозрительно уставился на шерифа, потом, перехватив укоризненный взгляд отца, поспешно выпрямился, вынул руки из карманов и вежливо проговорил:

— Здрасте, мистер Браун.

— Томми, я ищу Финнегана, — произнес шериф, внимательно наблюдая за мальчиком. — Ты не знаешь, где его можно найти?

По тому, как мгновенно закаменело лицо Томми, он понял, что вопрос попал в точку. Повисло тяжелое молчание.

— Отвечай мистеру Брауну, Томми, — негромко сказал Майкл, когда молчание стало невыносимым.

Томми вздернул подбородок и выпятил грудь.

— Нет, — резко произнес он, с вызовом глядя прямо в глаза шерифу. — Я не знаю, но если бы знал, я бы ничего не сказал.

Лицо его отца потемнело от румянца.

— Молодой человек! — сурово проговорил он. — Кто учил вас разговаривать со старшими в таком тоне?

Мальчик развернулся к нему всем телом, крутанувшись на босой пятке.

— Па, ты что, не слышал — он хочет, чтобы я выдал ему Финнегана! За кого он меня принимает? Финнеган мой друг!

Майкл Брэди вздрогнул, словно от удара, и побледнел так, что шериф испугался за него.

— Томми, я не хочу Финнегану ничего дурного, — проговорил шериф поспешно, переводя внимание мальчика на себя. — Мне просто нужно его найти и поговорить с ним. Просто поговорить, Томми! Подумай, где я могу его найти?

Мальчик насупился и отвел глаза.

— Томми?

— Я вам не верю, мистер Браун, — тихо и упрямо произнес он наконец.

— Томас Брэди! — сдавленным голосом проговорил несчастный Майкл. — Ты разговариваешь с шерифом округа!

— Погоди, Брэди. Томми, скажи, ты видел Финнегана вчера днем?

Ответом было гробовое молчание.

— Ну хватит, Браун, — пробормотал наконец Майкл, привлекая сына к себе за плечо. — Ты видишь, что за упрямый маленький индеец у меня растет — если уж вбил себе что-то в голову, то проще гору сдвинуть с места, чем его. Конечно же, он ничего не знает. Он ведь еще ребенок — Финнеган не стал бы…

— Погоди, Брэди.

В голосе шерифа лязгнул металл, и Майкл осекся. Шериф наклонился и вывернул наружу верхний карман клетчатой рубашки юного Томми. К его изнанке была пристегнута блестящая никелированная звезда в круге.

— Это значок Финнегана. Томми, откуда он у тебя?

Снова гробовое молчание.

— Томас Брэди, этот значок не игрушка. Это собственность Соединенных Штатов. Дай его сюда. Где ты его нашел?

Томми дернулся, вырываясь из-под руки отца, и отскочил на несколько шагов, прикрывая значок ладонью.

— Вы не имеете права! — выкрикнул он звонким от злости голосом. — Я не стащил! Финнеган сам мне его отдал! Вы не имеете права отбирать!

Он запнулся, испуганный тем, как изменилось лицо шерифа.

— Финнеган сам отдал тебе значок? Ты ничего не путаешь, Томми? Он сказал что-нибудь при этом?

— Сказал, что это подарок на память и что ему больше не нужно. Честное индейское, пап, так все и было! Скажи мистеру Брауну, что я не вру!

Его отец поспешно махнул рукой.

— Мистер Браун тебе верит, Томми, не переживай. Все, беги играть. Не мешай нам. И забери своего Пинто!

Когда Томми скрылся за углом, Майкл повернулся к шерифу. Тот опирался о коновязь здоровой рукой, и его лицо словно в одночасье постарело на десяток лет.

— Что ты теперь будешь делать, Браун? — неловко спросил Майкл. Шериф медленно покачал головой.

— Я не знаю, Брэди. Не знаю. Видит бог, я надеялся, что до этого не дойдет. Но если Финнеган всерьез решил взяться за старое… Его необходимо остановить. Одно я знаю наверняка: теперь без крови точно не обойдется. И нам всем очень повезет, если дело ограничится кровью самого Финнегана.

Майкл хотел что-то сказать, но тут на тропе, ведущей со стороны дороги, послышался топот копыт. Вскоре всадник вылетел из-за поворота — он гнал коня галопом, и с удил падали хлопья пены. Это был помощник шерифа Джерри Пайк.

— Билл, Финнегана видели в пяти милях к западу от города! — выкрикнул он, осаживая коня вплотную к забору, так что ему пришлось припасть на задние ноги. — На него напоролся один из поисковых отрядов!

Шериф тяжело вздохнул и погладил по морде своего Генерала Гранта.

— И конечно же, он ушел. Да, Джерри? На своей чубарой помеси мула с коровой, которая годится только на то, чтобы тянуть за собой плуг или борону. На чем был поисковый отряд, на улитках?

Майкл Брэди ухмыльнулся. Джерри бросил на него негодующий взгляд и продолжил, обращаясь к боссу:

— Все живы, но молодой Льюис ранен. Финнеган подстрелил его.

Майкл и шериф переглянулись.

— Вот и первая кровь, — пробормотал шериф. — Кто начал стрельбу, Джерри? Финнеган или Льюис?

— Льюис. Он, наверное, думал, что окажется быстрее. Он же первый стрелок в округе. И он слишком юн, чтобы знать, почему никто и никогда не ввязывается в перестрелку с Финнеганом.

— Несчастный идиот. Хватило же ума! Насколько скверно он ранен, Джерри?

— Не знаю. Вроде бы опасности для жизни нет. Его увезли в город, Мэнди поехала с ним.

— Мэнди вернулась? — Лицо шерифа немного прояснилось.

— Да. Она тоже была там. Финнеган, он… В общем, он пытался ее похитить, Билл.

Повисла пауза.

— Ты лжешь, Пайк! — взорвался наконец Майкл Брэди. — Этого не могло быть!

— Клянусь, все так и было. Финнеган подстерег ее на пути из Доусона. Льюис потому и схватился за пушку — не удержался, когда увидел, что происходит. Если бы не это, может быть, отряд сумел бы незаметно взять его в кольцо, и тогда…

Шериф устало махнул рукой.

— К дьяволу. Спасибо и на том, что эти идиоты сами себя не перестреляли. Финнеган на свободе, цел и невредим, а теперь еще и убежден в том, что ему нечего терять — кровь уже пролилась. Просто превосходно.

Джерри кашлянул, зачем-то наматывая повод на кулак.

— Что нам теперь делать, Билл? У тебя есть какой-нибудь план?

— План? План? Да, у меня есть отличный план. Я буду ловить Финнегана. Совсем как в старые добрые времена — буду гоняться по горам за парнем, который ни черта не боится и никогда не промахивается. Только тогда он был просто веселым щенком, а сейчас, после тюрьмы, это матерый волк, умный, хладнокровный и осторожный. План! Какой тут может быть план? Пошли кого-нибудь к Макдональду, пускай выставит двойной кордон вокруг выгонов. Если я хоть немного знаю Финнегана, первым делом он попытается увести свою ненаглядную кобылу.

— Так и сделаю, Билл. — Здоровяк Джерри явно приободрился. — Это ты ловко придумал! Лошадь ему точно понадобится, не может же он разбойничать на своей упряжной кляче. Я соберу ребят, и мы поедем к Макдональду вместе — там стоит устроить настоящую засаду!

Он отсалютовал на прощание и, подхлестнув коня поводом по шее, унесся прочь. Майкл Брэди глянул ему вслед и покачал головой.

— Ты думаешь, это сработает, Браун?

— Будь я проклят, если знаю, Брэди. Но если бы Финнегана было так легко поймать, я бы не потратил на это три года. Джерри не может этого не понимать.

— Вы ведь не собираетесь брать его живьем, верно? — негромко спросил Майкл после паузы. Шериф пожал плечами и отвернулся.

— Не думай, что вся эта история доставляет мне удовольствие, — буркнул он через плечо. — Но что мне остается?

Майкл не ответил. Шериф покосился на него, потом махнул рукой, подвел Генерала Гранта к крыльцу дома, вскарабкался в седло и поехал в сторону города.

На большую дорогу я выехал на следующий день, и в душе у меня творился какой-то сумбур. Перестрелка и погоня приятно горячили кровь, заставив вновь почувствовать себя живым, но все портили воспоминания о том, как изменилось лицо девушки при звуке моего имени. Страх — не то чувство, которое хочется вызывать у красивых девчонок, даже если ты бандит и гроза всей округи. И никогда раньше красивые девчонки меня не боялись — ни в одном из городов мне не приходилось скучать без женской компании, особенно после удачного дела. Кто устоит перед галантным лихим ганфайтером, который без оглядки сорит деньгами и может на спор с завязанными глазами украсить с помощью револьвера дверь или стену инициалами дамы сердца? Но сероглазая Аманда была девушкой совсем другого сорта — не из тех девиц, которых можно встретить в салуне или данс-холле. Она была порядочная, а от таких я всегда старался держаться подальше, как ради их блага, так и ради своего собственного.

— От порядочных одни проблемы, — сказал я своему чубарому, и тот согласно дернул ухом. — Вот Энни Хэйуэзер была такая порядочная, что дальше некуда. Черта с два Майк Брэди продал бы меня ради непорядочной! И полюбуйся на него теперь — дом с беленым штакетничком, гостиная со всякими фарфоровыми финтифлюшками, на окнах занавесочки в розовый цветочек, а сам он с утра до ночи ковыряется в земле и еще воображает, наверное, что счастлив, бедолага. Да и я хорош — развесил уши перед сопливой девчонкой и проморгал конный патруль виджилантов [1]. Черт знает что такое! Еще и штаны теперь спадают. Нет уж, больше никаких глупостей. Теперь только работа и еще раз работа. Шериф Браун, если он еще жив, конечно, будет очень разочарован, узнав, что я позволил себя пристрелить кучке каких-то любителей. А мы не хотим разочаровывать шерифа Брауна, правда? Это было бы просто вопиющей бестактностью. Старина Браун тоже заслуживает права немного поразвлечься.

Чубарый не спорил — он вообще никогда не спорил со мной. Я похлопал его по шее и сказал, что он отличный парень.

Особых планов на сегодняшний день я не строил, тем более что деньги мне не были нужны: дядя Сэм платил своим маршалам очень и очень неплохо, а чек, полученный от правительства штата в качестве неустойки, я даже обналичить не успел. Патронов и провизии у меня тоже было достаточно, так что я решил отдаться на волю случая и полностью положился на судьбу. И судьба не подвела: за очередным поворотом меня ждала встреча со старыми друзьями.

Огромная кряжистая ива, поваленная ветром, перегородила дорогу знакомому красному дилижансу, и кучер, обливаясь потом на жаре, разделывал ее на части небольшим топориком. Передняя пара лошадей была выпряжена, видимо для того, чтобы оттащить в сторону ствол, когда крупные ветки будут обрублены. Я ухмыльнулся: по моим прикидкам, уйти на это должно было не меньше двух часов. Двуручная пила, с помощью которой решить проблему можно было бы за несколько минут, валялась на дороге, сломанная пополам. Я подъехал поближе как раз в тот момент, когда кучер, отложив топорик, в изнеможении опустился на ствол дерева и кивнул охраннику:

— Твой черед, Гарри.

Гарри, ворча себе под нос, спустился с козел и продолжил работу. Сэм начал сворачивать папиросу, но тут на него упала моя тень, и он, приободрившись, поднял голову. Солнце било мне в спину, так что моего лица он разглядеть не мог.

— Эй, ковбой, выручи, а? Сгоняй до ранчо Холлидея, одолжи там пилу. Здесь близко, и пяти миль не будет, верхом быстро обернешься!

— Миль восемь, не меньше, — парировал я. — Это во-первых. А во-вторых, помогать вам с Гарри — дело неблагодарное. Справитесь и без меня.

Сэм выронил сигарету.

— Финнеган! — дрожащим голосом протянул он.

— И никто иной. — Я галантно приподнял шляпу.

Гарри выпрямился, неверяще глядя на меня.

— Чтоб я сдох!

— Могу устроить, Гарри. Никаких проблем!

Я сделал вид, что тянусь за кольтом. Гарри шарахнулся в сторону, споткнулся об одну из веток и грохнулся наземь вместе с топором. Я расхохотался. Сэм глядел на меня с отвращением.

— Очень смешно, Финнеган! Тоже мне, помощник маршала.

— Так ведь я больше не помощник маршала, Сэм. Я вышел в отставку. Сдал значок и всякое такое. Мне казалось, уж ты-то должен быть в курсе — ты ведь был среди тех, кто пришел меня уволить. Позавчера ночью, помнишь? Или ты думал, я об этом не узнаю?

Я, разумеется, блефовал — я понятия не имел, действительно ли Сэм был в толпе линчевателей. Но сделанный наугад выстрел попал в цель. Сэм очень сильно побледнел.

— Я… я не хотел, Финнеган. Клянусь! Сам не знаю, как я там оказался. Выпил немного вечером, вышел на улицу… тут толпа, крики… Пошел со всеми… Клянусь тебе, Финнеган, я не хотел! Это все случайность, честное слово! Я сам перепугался, когда малость протрезвел и понял, что происходит. Хотел тихонько улизнуть, но не вышло. Клянусь!

Он твердил это как заведенный, не отводя взгляда от моего лица и очень стараясь не смотреть в сторону Гарри, который уже поднялся на ноги и теперь медленно тянулся правой рукой за пазуху. Я щелкнул курком. Гарри застыл в неудобной позе.

— У тебя пушка, Гарри? Это очень хорошо. Передай ее Сэму. Сэм, ты ведь помнишь, что за тобой небольшой должок? Удачно получилось, что у вас сегодня нет пассажиров. Мы никому не помешаем.

Сэм побледнел еще сильнее.

— Ты сошел с ума, Финнеган! Какой еще должок?

— Я ведь обещал, что припомню тебе твою благодарность. Ты уже забыл? А еще жаловался шерифу, что я тебе угрожаю. Нехорошо иметь такую короткую память, Сэм. Бери пушку. У меня принципы, ты знаешь, — я не стреляю в безоружных.

Сэм облизнул пересохшие губы.

— Ты… ты ведь шутишь, Финнеган?

— Какие шутки, Сэм? — Я перестал улыбаться. — Вы сожгли мой дом. Пытались убить меня. Объявили на меня охоту. Время для шуток закончилось. Давай, бери пушку. Не переживай, это будет честная схватка. Смотри, я убираю свой кольт.

Я снял курок со взвода, сунул револьвер в кобуру и спрыгнул с седла. Краем глаза я следил за Гарри — не решит ли он пустить в ход свой пистолет сам, — но у того хватало ума демонстративно держать руки на виду, подальше от оружия. Я подтянул спадающие штаны и шагнул к Сэму. Он отпрянул.

— Ты спятил, Финнеган! Ты не можешь просто взять и убить меня из-за какой-то дурацкой шутки!

— Я ведь бешеный ирландец, — напомнил я. — Я и не на такое способен!

Он наконец поверил. Его лицо стало серым от страха, зрачки сузились в точку. Я на мгновение утратил бдительность, и это едва не стоило мне жизни, потому что щелканье курка сзади прозвучало за какую-то долю секунды до выстрела. Все же этой доли секунды мне хватило, чтобы отскочить в сторону, и пуля вжикнула в паре футов от моего уха. Кольт сам прыгнул мне в руку. Гарри замер, понимая, что взвести курок второй раз уже не успеет. Выпряженная пара лошадей, испуганная грохотом выстрела, галопом припустила по дороге и вскоре скрылась за поворотом.

— Гарри, ты идиот, — с чувством сказал я. — Ты ведь мог случайно задеть кого-нибудь! Ну-ка, брось эту игрушку, пока никто не пострадал.

Гарри молча выронил кольт и, повинуясь моему жесту, пнул его в мою сторону. Я подобрал его левой рукой, вытряхнул патроны и забросил их в придорожную канаву. Сам кольт отправился в заросли колючего кустарника с другой стороны дороги, за ним последовал дробовик Гарри.

Сэм хрипловато выдохнул, поняв, что дуэль отменяется. Его лицо постепенно восстанавливало свой естественный цвет.

— Послушай, Финнеган, мы все немного погорячились, — протянул он примирительным тоном. — Ну зачем нам друг в друга стрелять? Давай разойдемся миром. Забирай мой бумажник, так и быть, и езжай своей дорогой. Все равно мы сегодня не везем ничего интересного.

Я бросил взгляд на дилижанс. Ящик под козлами, в котором обычно перевозятся ценные грузы для банков, был пуст. Холщовые тючки с почтой, туго перетянутые веревками, словно свиная колбаса, громоздились на крыше кареты. Я сощурился — судя по их очертаниям, груз дилижанса сегодня действительно состоял лишь из писем, газет и тому подобного барахла. Ничего похожего на тяжелую, окованную металлом шкатулку, в которой могут быть золото, банкноты или ценные бумаги.

Сэм протягивал мне бумажник. Не выпуская кольта из правой руки, я подхватил его левой, расстегнул, заглянул внутрь и скривился.

— Тебе должно быть стыдно, Сэм. Месяц едва начался, а у тебя за душой нет даже десяти долларов. Как ты собираешься дотянуть до следующей получки, хотел бы я знать? Неудивительно, что ты до сих пор не женат. Ни одна уважающая себя женщина даже не посмотрит на такого бессовестного транжиру и мота.

Сэм состроил скорбную физиономию и покаянно вздохнул. Я ухмыльнулся.

— Снимай сапоги, Сэм.

Все покаяние мигом слетело с него, и он негодующе уставился мне в лицо.

— Это уже ни на что не похоже, Финнеган! Я отдаю тебе все свои деньги, заработанные потом и кровью, а ты… ты собираешься еще и снять с меня последние сапоги? Да провалиться мне на этом самом месте, если я…

— Сэм, ты испытываешь мое терпение, — сообщил я. Мне нужно было поторапливаться — удравшие лошади, немного успокоившись, наверняка последовали к знакомой конюшне на почтовой станции, и их появление там не могло не вызвать переполоха. Правда, до города отсюда было не меньше полутора часов езды, но кто-нибудь мог наткнуться на них и раньше, еще на дороге, а это означало, что гостей следует ожидать в любой момент. Связываться с ними мне не хотелось: я любил хорошую погоню, но чубарый вместо Сэнди был слишком большим гандикапом даже для меня.

Сэм, конечно же, понимал это не хуже меня и потому тянул время как мог. Я повелительно взмахнул кольтом, указывая на его сапоги.

— Давай, Сэм. Больше повторять не буду.

Поджав губы, он медленно, очень медленно принялся стягивать их, то и дело прожигая меня ненавидящим взглядом. Носок на правой ноге подозрительно вздувался в районе лодыжки. Я одобрительно кивнул.

— Носки тоже, Сэм. Нет, левый можешь оставить себе. Хватит правого.

Вскоре Сэм стоял посреди дороги в одном носке, поджимая грязноватые пальцы босой ноги, а на земле перед ним валялась перетянутая резинкой пачка купюр. Я присвистнул.

— Да здесь не меньше трех сотен, дружище! Беру назад все, что я говорил о твоем умении обращаться с деньгами. Очевидно, женщины избегают тебя по какой-то другой причине. И я даже догадываюсь, по какой.

Я демонстративно потянул носом воздух и скривился.

— И кто только выдумал, что деньги не пахнут? Держу пари, этот человек никогда не встречался с тобой, Сэм, и твоими носками. Ты не пробовал иногда их менять — я не говорю о том, чтобы делать это каждую неделю, так недолго и разориться на счетах от прачки, но хотя бы раз в месяц? Попробуй, Сэм, и, уверяю тебя, твоя личная жизнь сразу пойдет на лад.

Сэм, красный от злости и унижения, уставился мне в лицо.

— Иди ты к дьяволу, Финнеган! Жаль, что у нас не вышло тебя вздернуть! Но ничего, рано или поздно тебя схватят, и уж тогда-то я куплю билет в первый ряд. Чтоб ты подавился моими деньгами!

— Оставь их себе, Сэм. Я к ним даже десятифутовым шестом не прикоснусь. Я человек брезгливый. Ничего мне от тебя не надо.

Я сунул револьвер в кобуру и шагнул к своему чубарому, но тут же остановился, осененный новой идеей.

— А впрочем, я передумал. Кое-что все-таки нужно. Не отпускать же тебя просто так. Снимай штаны, Сэм.

Сэм, который уже успел спрятать деньги обратно и теперь натягивал сапоги, замер в неуклюжей позе.

— Что?!

— Ты меня слышал, Сэм. Снимай штаны.

— Будь я проклят, если…

Я выстрелил ему под ноги. Он подпрыгнул и, потеряв равновесие, с размаху уселся на дорогу. Пыль, выбитая из земли моим выстрелом, запорошила ему глаза, и я терпеливо ждал, пока он протрет их и откашляется. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, и я щелкнул курком. Рот захлопнулся.

— Мне надоело ждать, — проникновенно сказал я.

Через полминуты Сэм уже стоял в одних подштанниках. Я подобрал его брюки, вытащил из них ремень и оценивающе покрутил его в руках. Он был не новый, но добротный, из хорошей бычьей кожи, отделанный медными заклепками. Я продел его в собственные штаны, подтянул их и застегнул пряжку. Сэм, вероятно, ожидавший унизительной физической расправы, с облегчением перевел дыхание и беззвучно выругался себе под нос.

— Мы с тобой еще встретимся, Финнеган, помяни мое слово, — пообещал он, натягивая штаны. Я рассмеялся, забираясь на своего чубарого.

— Может быть, Сэм, может быть. Но носки ты все же поменяй.

Я пришпорил чубарого и потрусил по дороге в сторону, противоположную Солти-Спрингсу. Вслед мне неслись замысловатые проклятия кучера и охранника дилижанса. Отъехав ярдов на полтораста, я обернулся. Сэм остервенело рубил сучья упавшей ивы, видимо, представляя на их месте меня. Гарри, забравшись в кусты, возился там в поисках своего оружия. Ухмыльнувшись, я тронул шпорами бока чубарого, и он перешел на легкий галоп.

1 Виджиланты — (англ. vigilantes, букв. «бдительные», также «вигиланты») исторически — самоорганизующиеся отряды охраны правопорядка, вооруженные дружинники, самостоятельно расправляющиеся с преступниками.

Всю следующую неделю округа гудела, словно растревоженный улей, и конные патрули прочесывали долину и ее окрестности вдоль и поперек. Избегать их навязчивого внимания становилось все трудней: мало того, что у меня была крайне неподходящая для подобных приключений лошадь, так еще и мои познания относительно местности устарели на десяток лет. К счастью, не так уж много изменилось за это время, и узкие извилистые каньоны в горных пустошах по-прежнему представляли собой отличное убежище для того, кто не боится устраивать лагерь в паре дневных переходов от ближайшего источника воды. Именно эти ущелья-лабиринты я выбрал для того, чтобы переждать суматоху: правда, в моем распоряжении было с полдюжины куда более удобных мест для потайной стоянки, расположенных к тому же куда ближе к городу, но все или почти все они были отлично известны и Майку Брэди. В бедленд же он никогда не совался дальше, чем на милю-другую, так что на этот счет я мог не переживать. Если бы только жеребенок Сэнди был немного постарше! Я вернул бы ее себе, и тогда моим дорогим друзьям из Солти-Спрингса пришлось бы туго: быстрая как ветер, чуткая умница Сэнди отрывалась от любой погони с такой же легкостью, с которой человек уходит пешком от улитки. Но, судя по всему, ожеребилась она в конце весны, и ее вороной малыш был совсем еще младенцем, которого нельзя разлучать с матерью. Я вздохнул. Чубарый служил мне верой и правдой, слушался меня беспрекословно, не капризничал и не лодырничал, но с той же самой добросовестностью он служил бы любому другому хозяину. Сэнди, моя единственная настоящая любовь, мой верный друг, не раз спасавший мне жизнь, была предана только мне. Я очень скучал по ней, мне остро не хватало ее компании на привале, и я вспоминал, как мы с ней дурачились и дразнили друг друга, и как она выклянчивала у меня лакомства и подлизывалась, тыкаясь носом в шею, и как я с деланной строгостью отчитывал ее, но все же отдавал половину своего ужина, и как она по-собачьи ложилась рядом со мной, а я обнимал ее за шею и болтал с ней, и она слушала и время от времени кивала своей изящной головкой, как будто действительно понимала мои слова.

— Ты хороший парень, — печально сказал я чубарому, который щипал скудную в этих местах суховатую траву, пучками торчавшую между камней. — Но уж больно ты скучный. И кто когда слышал о бандитском коне чубарой масти? Лошадь в горошек, подумать только! Не представляю, сколько народу мне придется перестрелять, чтобы над тобой перестали смеяться.

Чубарый, не переставая щипать траву, слегка дернул ухом, и мне стало стыдно.

— Ладно, дружище, я понимаю, что это не твоя вина. Ты-то не выбирал, с какой шерстью родиться. Это мне следовало осмотрительней подыскивать себе лошадь. Но откуда мне было знать? Я ведь был уверен, что с прежней жизнью покончено. Уж конечно, если бы я думал, что мне снова придется идти в бандиты, я бы подготовился как следует. Кстати, тебе не кажется, что откуда-то тянет дымком?

Чубарый не ответил, а я начал принюхиваться и озираться по сторонам. Горные пустоши не зря получили название «бедленд» — «плохая земля». Бедные засоленные почвы, сухой климат, отсутствие источников влаги — здесь не росло ничего, кроме колючей, щетинистой травы, от которой отказался бы даже армейский мул, и редких уродливых кустарников, высотой едва достигавших колена. Топливо, как и воду, в это царство камня, песка и солончаков надо было везти с собой. Кому могло понадобиться разводить тут костер?

Я поднялся, заседлал чубарого и накинул на его спину сумки. Ведя его за собой в поводу, я время от времени останавливался и прислушивался. Вскоре мне показалось, что я услышал что-то, похожее на человеческую речь. Осторожно обогнув очередную скалу, я замер. На небольшом, футов в сто в поперечнике, почти ровном пятачке в окружении камней и скал стояли расседланные лошади. В одной из скальных стен напротив зиял чернотой квадратный ход заброшенной штольни — по всей видимости, здесь когда-то была серебряная шахта. Рядом с этим входом валялись обломки старой вагонетки, которую разделывал на дрова незнакомый мне парень лет восемнадцати — светловолосый, стройный, с ловкой пружинистой фигурой. Лошадей (они спокойно уплетали овес из привязанных на шею торб) было пять или шесть голов. Но ни людей, ни седел, ни прочего снаряжения я не заметил, а значит, лагерь был разбит внутри, в самой шахте. Я хмыкнул, выронил повод чубарого и, стараясь ступать беззвучно, вышел из-за скалы.

Парень, занятый дровами, не замечал моего появления, пока я не негромко не произнес: «Бу!». Тогда он подскочил, выронив топор, и неверяще уставился на меня. У него было очень красивое лицо с правильными и тонкими, почти девичьими чертами, но его искажала злая гримаса, а в глазах горели волчьи огоньки — смазливый мальчишка был опытным и опасным хищником.

Его правая рука медленно поползла к кобуре. Я отрицательно мотнул головой — мой собственный кольт смотрел ему в лицо. Рука парня упала вдоль бока, он выпрямился и презрительно сощурился.

— Ты еще кто такой?

Мне стоило большого труда скрыть удивление. Парень не притворялся — он действительно понятия не имел, кто перед ним стоит, и не придавал этому большого значения.

— Просто прохожий, — миролюбивым тоном отозвался я, не опуская револьвера. — Гуляю, дышу свежим воздухом. А ты кто такой и что здесь делаешь, мальчик? Маму потерял?

Его глаза опасно сузились, щеки и губы побледнели.

— Почему бы тебе не сунуть пушку в кобуру и не повторить эти слова, незнакомец?

— Отличная идея, — согласился я и убрал кольт. — На счет «три»?

— Считаю я.

— Идет.

По его лицу мелькнула тонкая усмешка. Он выпрямился, держа правую руку со слегка растопыренными пальцами дюймах в десяти над рукоятью кольта. Левая рука очень медленным, совсем незаметным движением скользила назад, за спину.

— Раз… два…

Я не отрывал взгляда от его лица, но краем глаза продолжал следить за левой рукой, ожидая, когда она сделает резкий рывок, чтобы вынырнуть с оружием — вероятней всего, небольшим самовзводным пистолетиком с обоймой в рукоятке. Произносить «три» он, конечно же, не собирался — во всяком случае, не до того, как нажмет на спуск. Но выстрела так и не прозвучало. Со стороны штольни послышались шаги и уверенный мужской голос распорядился:

— Не шевелись, Блонди.

Это было произнесено очень спокойно, но с такой непререкаемой властностью, что юноша немедленно застыл на месте.

— Держи руки подальше от оружия, — посоветовал ему обладатель голоса, выходя из темного провала штольни на свет. Им оказался немолодой мужчина, невысокий, полноватый, с длинными, почти до плеч, волосами, одетый не в обычную для этих мест ковбойскую одежду, а в длинный темный сюртук, брюки в узкую полоску и мягкую фетровую шляпу. У него было добродушное, благожелательно улыбающееся лицо и небольшие глазки, смотреть в которые было так же приятно, как в револьверное дуло. Они изучающе глянули мне в лицо, и я почувствовал, будто меня пронизывают насквозь рентгеновскими лучами.

— Привет, Пастор, — сказал я. — Вот уж кого не ожидал увидеть. Так это твое?

Я кивнул на юного Блонди. «Пастор» Донахью кивнул все с той же добродушной улыбкой.

— Хороший мальчик, но немного горяч. Спасибо, что не убил его, Финнеган. Из него еще выйдет толк.

Блонди недоверчиво уставился на меня.

— Финнеган! Это что, и есть Финнеган?

В его голосе было больше разочарования, чем изумления. Я усмехнулся.

— Не похож?

Блонди с независимым видом хмыкнул, смерив небрежным взглядом мои пять футов и восемь дюймов роста.

— Я думал, он побольше. И постарше.

— Кто бы говорил, — проворчал я. Донахью рассмеялся.

— Пойдем посидим с нами, Финнеган. Блонди как раз закончил с дровами — попьешь кофе, поздороваешься с ребятами. Ты ведь никуда не спешишь?

Я пожал плечами.

Лагерь в старой шахте был устроен основательно: на противоположных стенах штольни висели две яркие керосиновые лампы, седла и прочая амуниция были аккуратно разложены вдоль стен, а в одном из боковых ходов горел костер, и языки пламени жадно лизали обломки старых вагонеток и обвалившейся крепи. Дым уходил куда-то вверх — по всей видимости, костер был устроен точно под вентиляционным шурфом или каким-то естественным колодцем, который действовал как печная труба, — оставляя в пещере лишь аппетитный запах жареного мяса.

— Вчера подстрелили пару горных баранов, — объяснил Донахью, присаживаясь у костра. Там кашеварил угрюмого вида детина с квадратными плечами, таким же квадратным подбородком и характерным боксерским профилем. Встретившись со мной взглядом, он тут же отвел его, но я успел заметить мелькнувший в его глазах недобрый огонек — он меня узнал. Я его, впрочем, тоже. — Оставили немного свежатины, остальное закоптили. Угощайся.

Я принял из рук кашевара жестяную тарелку и приступил к трапезе. Для дичи мясо оказалось довольно мягким. Донахью смотрел на то, как я ем, с мягкой отеческой улыбкой.

— А ты, говорят, подался в маршалы, Финнеган?

Я отозвался нечленораздельным ворчанием — мне как раз попалась жила в мясе.

— Что-что?

— Я говорю, ты видишь где-то на мне маршальский значок, Пастор? — буркнул я, справившись с неподатливым куском. — Как по-твоему, что я тут делаю, в этих благословенных пустошах? Прогуливаюсь для поправки здоровья?

Донахью рассмеялся.

— Да, я слышал про то, как тебя выгнали из города. Удивительно, что они не сделали этого сразу, как ты вернулся.

— Значок помешал. Впрочем, ненадолго.

— Он что же, был настоящим? Ты действительно приносил маршальскую присягу?

Я отложил тарелку и взглянул в глаза Донахью.

— Что-то я не пойму, к чему ты клонишь, Пастор?

Он успокаивающе замахал руками, продолжая приятно улыбаться.

— Ну-ну, Финнеган, не надо так нервничать. Я просто спросил! Что в этом такого?

Я пожал плечами и снова принялся за еду.

— Да, он был настоящим. После десяти лет за решеткой я принес бы какую угодно присягу, хоть клятву верности китайскому императору, если бы это позволило мне выйти на свободу. А уж за возможность кое с кем поквитаться я бы продал дьяволу душу и не считал бы, что продешевил.

Донахью укоризненно нахмурился, поцокал языком и погрозил мне пальцем.

— Финнеган, Финнеган! Тебе следовало бы вымыть язык с мылом.

— Прости, Пастор. — Я не сдержал улыбки. У Донахью была одна странность, за которую он и получил свое прозвище: он терпеть не мог крепких выражений и богохульств. Поговаривали, что когда-то он действительно был пастором. — Я совсем забыл.

— Ничего, Финнеган. Скажи, ты не хочешь присоединиться ко мне и моим ребятам? У нас тут как раз наклевывается неплохое дельце. Лишние руки не помешают. Особенно твои.

Я помедлил с ответом, обводя взглядом его «ребят». Кроме самого Донахью, я знал двоих: квадратноплечего громилу-кашевара по прозвищу Аризона Джим и круглолицего толстячка с шапкой седеющих кудрей, которого обычно называли «Слизи Тед» или просто «Слизи». Третьим был юный Блонди, четвертым и последним — странноватый тип лет сорока на вид, сухощавый, сутулый, молчаливый, с каким-то сонным взглядом и нездоровым, сероватым цветом лица. К нему обращались просто по фамилии — Купер. Про него я никогда не слышал, но, зная Донахью, не сомневался, что это первосортный мерзавец и, скорей всего, убийца. Донахью всегда умел окружить себя сливками общества, хотя я и недоумевал, как в эту изысканную компанию умудрился угодить Слизи. Старина Слизи был неплохим парнем, разве что излишне слабовольным и к тому же любителем выпить. Среди убийц и грабителей, которыми верховодил Донахью, ему явно было нечего делать, тем более что работа по профилю там ему вряд ли бы нашлась — он был шулером, мошенником, вором на доверии.

— Извини, Пастор. Но я всегда был одиночкой. Кроме того, я не хочу уезжать далеко от Солти-Спрингса — по крайней мере, пока не расплачусь с кредиторами.

— Это ты про Брауна? Молодец, Финнеган, давно пора, чтобы кто-нибудь как следует проучил этого самоуверенного святошу. Вечно он сует нос, куда не следует; с тех пор, как ты угодил за решетку, он, кажется, стал считать себя неуязвимым. Жаль, что у тебя не выгорело то дельце с его дочкой — теперь он будет настороже. Но я в тебя верю, Финнеган, — уж ты-то справишься!

Я подавился мясом.

— Его дочкой? — прохрипел я, кое-как откашлявшись. — Ты о чем, Пастор?

Донахью хитро заулыбался и подмигнул мне.

— О красотке Мэнди Браун, о ком же еще. Ты отлично придумал с этим похищением, Финнеган, не твоя вина, что у тебя сорвалось. Это был великолепный ход, представляю, как Браун трясется от злости и клянется с тобой разделаться.

Я представил то же самое и с трудом сдержал дрожь.

— А-а, ты про это, — пробормотал я наконец. — Да я уже и думать про нее забыл. Не вышло, значит, не вышло.

— Не скромничай, Финнеган. В долине только и твердят, что об этом. Ты всегда умел произвести впечатление на публику!

— Угу. — Я наконец-то понял, почему всю последнюю неделю округа напоминала разворошенное осиное гнездо. Дело было вовсе не в моей невинной шутке над кучером почтового дилижанса. К западу от Скалистых гор люди могут смотреть сквозь пальцы на многие вещи, которые возмутили бы добропорядочных обывателей восточных штатов, но похищение женщин к ним точно не относится. Интересно, Браун всерьез поверил, что я хотел ее похитить, или просто ловко воспользовался шансом раздуть праведный гнев горожан? Впрочем, это не имело особого значения. Он с самого начала сказал, что пощады в этой войне мне ждать не стоит, а Браун всегда был из тех, кто держит свое слово. Да и в любом случае для жителей Солти-Спрингса и мое якобы покушение на шерифа, и попытка похитить его дочь были не более чем поводом. Они ненавидели меня и без того — ненавидели искренне, от всей души и так глубоко, как только было возможно. Никакое, даже самое подлое или жестокое преступление с моей стороны не сделало бы эту ненависть еще сильней.

— Впрочем, мы тут тоже кое на что способны. Не так ли, ребята? Джим, мальчик мой, приведи-ка сюда молодого человека. Пускай поздоровается с нашим другом Финнеганом.

Аризона Джим без звука поднялся с места и исчез в глубине штольни. Я заметил, что Слизи напрягся — ему явно было неуютно от происходящего, — а вот по лицу Блонди мелькнула довольная усмешка. Сам Донахью оставался невозмутим, но я видел, что он внимательно наблюдает за мной и моей реакцией.

Вскоре Аризона появился снова. Перед собой он подталкивал юношу — точней, мальчика-подростка, запястья которого были скручены веревкой. Когда они вышли на свет, я увидел, что его одежда запачкана и изорвана, а нижняя губа припухла и на ней запеклась кровь. Он был очень бледен, и в его глазах светилось затравленное выражение, но я его узнал. Это был Джо Браун, сын шерифа Брауна.

— Поздоровайся с мистером Финнеганом, Джозеф, — предложил ему Донахью снисходительным тоном доброго пожилого дядюшки. Взгляд мальчика упал на меня, в нем мелькнули узнавание и презрение. Он гордо выпрямился, вызывающе вздернул подбородок и промолчал.

— Ну как же так, Джо, — все тем же мягким тоном попенял ему Донахью под гоготание и смешки остальных. Даже молчаливый Купер ухмыльнулся, один только Слизи выглядел обеспокоенным. — Где твои манеры? Неужели тебя не учили вести себя в обществе?

Джо не ответил. Гогот среди разбойников стал громче. Донахью сокрушенно покачал головой.

— Какой невоспитанный молодой человек. Не правда ли, Блонди? Как ты полагаешь, можно ли с этим что-то сделать?

Джо побледнел еще сильнее. Блонди вскочил на ноги.

— О да, Пастор! — с готовностью ответил он и расхохотался. — Ты же знаешь, я просто великолепный учитель хороших манер! Можно? Ты разрешаешь?

— Да. Только не здесь, вы будете нам мешать. Где-нибудь в дальнем штреке, поглубже. Возьми фонарь… и все, что тебе понадобится.

Блонди снял с крючка одну из керосиновых ламп, потом стал рыться в сложенных у стены тюках. Джо, бледный как смерть, закусив губу, обреченно следил за его движениями. Аризона, ухмыляясь, придерживал его за плечо. Я поймал на себе умоляющий взгляд Слизи — старый мошенник не хотел вмешиваться сам, но надеялся, что это сделаю я. Я скрипнул зубами. Весь этот спектакль явно был затеян Донахью для того, чтобы прощупать меня как следует. И меньше всего на свете сейчас мне хотелось ссориться с ним. Врагов у меня и так было предостаточно, и одного только Брауна с лихвой хватало, чтобы сделать жизнь увлекательней, чем родео на бешеном быке. Восстанавливать против себя еще и Донахью с его сворой отборных головорезов было просто безумием. А мое мастерство в обращении с кольтом, на которое я привык полагаться для разрешения проблем, помогло бы мне здесь не больше, чем просроченный страховой полис: их было пятеро против меня одного, и каждый из них знал, с какой стороны у револьвера рукоятка.

Блонди, достав из тюка моток веревки и еще какие-то предметы, сунул их за пазуху и шагнул к мальчику. Тот съежился, глядя на него снизу вверх, как загнанный зверек. Гаденькая ухмылка на лице Блонди стала шире, и он поманил жертву к себе издевательским жестом. Я не выдержал.

— Погоди-ка, Блонди, — сказал я и обернулся к Донахью. — Послушай, Пастор. Если тебе не нужен этот мальчик, можешь отдать его мне?

Маленькие глазки Донахью уперли в меня свой внимательный, оценивающий взгляд.

— Зачем он тебе, Финнеган? — без особого удивления спросил он. — Хочешь разделаться с ним сам?

— Нет, конечно. Я не воюю с детьми. Моя вражда — с его папашей, а не с ним самим.

Взгляд Донахью сузился.

— Да, я помню, у тебя нежное сердце, Финнеган. И куча забавных предрассудков, хотя я надеялся, что десять лет за решеткой выбили из тебя эту дурь. Это твоя ирландская кровь, Финнеган, она делает тебя сентиментальным. Опасная вещь для человека твоей профессии.

— Тебя она почему-то сентиментальным не сделала, — не удержался я. Донахью с довольным видом усмехнулся этому сомнительному комплименту.

— Работа над собой, Финнеган. Она помогает исправить врожденные недостатки характера. Свет истинной религии послужил бы для тебя маяком во тьме, но ты воспитан в католических заблуждениях и никогда не читал священного писания. Так зачем тебе понадобился этот мальчишка? Хочешь устроить западню для Брауна?

— Не совсем. — Я пожал плечами и начал сворачивать папиросу. — Видишь ли, Донахью, мне надоело работать одному. Но и напарника я себе искать не хочу — мне не нужен тот, кто будет пытаться мне указывать и лезть со своим мнением. Мне нужен ученик, подмастерье.

Глаза Донахью недоверчиво блеснули.

— Ученик? Что это за глупость ты выдумал, Финнеган? Как ты заставишь шерифского сынка грабить банки?

— Я не собираюсь его заставлять. Подержу его рядом с собой, возьму на пару-другую налетов, этого хватит, чтобы поползли слухи. А после этого ему уже будет не отмыться, проживи он хоть сто лет. Все кумушки в округе начнут судачить о том, как не повезло бедняге Брауну: его единственный сынок спутался с плохой компанией и пошел по кривой дорожке. Можешь быть уверен, Донахью, я знаю, о чем говорю: ему придется по ней пойти, потому что все остальные двери перед ним захлопнутся. И в этом не будет моей вины — они все сделают за меня, эти добропорядочные и законопослушные граждане. Я научу его всему, что знаю и умею; он мальчик способный и со временем станет мне отличным напарником. А Брауну придется подать в отставку — или начать охоту на собственного сына. И это будет славная месть, Донахью.

— Да, пожалуй. — В глазах Донахью мелькнул интерес. — Неплохо задумано, Финнеган. И почему это не пришло в голову мне самому? Отличная идея — стравить Брауна с его собственным щенком. Пожалуй, я сумел бы вырастить из него второго Блонди… хотя, конечно, на это потребовалось бы время.

— Тебе-то это зачем? Счеты с Брауном у меня, а не у тебя. К тому же у тебя уже есть один ручной звереныш, хватит с тебя и этого.

— Поверь, Финнеган, мне наш общий друг шериф тоже задолжал немало. Но ты прав. Жадничать нехорошо, да и к тому же в следующем деле этот мальчуган будет для нас обузой. Пожалуй, я готов уступить его тебе… скажем, за двести долларов. Разумеется, золотом.

— Да это просто грабеж, Пастор. Моя лошадь и то стоит меньше.

— Так я тебе и не лошадь продаю. Лошадей на свете пруд пруди, а сын у твоего врага только один.

— Ну хорошо, я готов заплатить тебе сотню. Ты же сам сказал, что тебе он будет только мешать. Я оказываю тебе услугу, забирая его, Донахью.

— Двести долларов, Финнеган. И ни центом меньше.

— Сто пятьдесят?

— Двести. Или я отдаю его Блонди. Пускай мой мальчик немного позабавится. Ему, знаешь ли, иногда бывает необходимо почесать зубки.

— Ладно, Пастор, черт с тобой. Тьфу, извини. Я опять позабыл. Держи свои деньги.

Я отсчитал десять двойных орлов [1] и передал ему. Его глаза алчно блеснули при виде золота — деньги всегда были его слабым местом. Он принялся разглядывать монеты и пересчитывать их, а я шагнул к Джо и вынул нож, чтобы перерезать веревки.

Он шарахнулся от меня, но Аризона поймал его за плечо и толкнул прямо в мои объятия. Блонди проводил его взглядом, полным сожаления, словно собака — проплывающую мимо носа сахарную косточку.

— Сбежит он у тебя, Финнеган. Отдай его мне. Хотя бы до завтра. Обещаю, после этого он будет как шелковый.

— Держи лапы подальше от моего ученика, понял, Блонди? Донахью, следи за своим бультерьером. Попробует полезть к мальчишке — пожалеет. Аризона, тебя это тоже касается.

— Не много ли ты на себя берешь, Финнеган? Да я…

— Тихо, тихо, Аризона. Не надо ссориться с Финнеганом. Хочешь, чтобы он тебе снова нос сломал? А ты успокойся, Финнеган, и перестань бросаться на моих ребят. Слизи, достань колоду. Сыграешь с нами в карты, Финнеган?

— На спички, что ли? Ты выгреб у меня всю наличность, Донахью.

— Ну так поставь мальчишку. Пойдет против двухсот долларов.

— Чтобы остаться и без ученика, и без денег? Нет уж, спасибо. Это не для меня, Донахью, не с моим везением.

— Ладно, как знаешь. Сдавай, Слизи.

Игра затянулась глубоко заполночь. Я устроился на каменном полу штольни, прикрыл лицо шляпой так, чтобы оставалась небольшая щелка, и погрузился в полудрему, время от времени поглядывая на Джо. Он сидел, обхватив руками колени, и украдкой растирал запястья, на которых остались белесые рубцы от веревки. Картежники не очень шумели, но дешевое виски и джин лились рекой, и я беспокоился, что Блонди, перебрав со спиртным, наплюет на приказ босса и попытается снова полезть к мальчику. Но обошлось. Деньги постепенно перекочевали к Донахью и Куперу, и игроки, оставаясь с пустыми карманами, один за другим отправлялись на боковую. В конце концов лампы были задуты (к этому времени со стороны входа в штольню уже проникал тусклый сероватый свет), а само подземное помещение наполнилось разноголосым храпом. Я закрыл глаза уже по-настоящему и тоже заснул.

Проспал я, наверное, пару часов, потому что снаружи как раз занимался рассвет. Все остальные еще дрыхли и, судя по всему, собирались заниматься этим до полудня. Я поднялся, потряс за плечо Джо и вместе с ним вышел из пещеры, на прощание отсалютовав Донахью, — я был уверен, он только притворяется спящим. Заседлав чубарого, я помог мальчику забраться в седло, уселся на круп позади него, и мы пустились в путь.

К полудню пришлось сделать привал — Джо был совсем плох и едва держался в седле, да и чубарый выглядел грустновато: он не пил почти сутки, а тащить ему теперь приходилось двойную ношу. Я налил воды в шляпу и напоил его, как мог. Конечно, на самом деле ему требовалось хорошее ведро, но у меня было всего две фляги, одна из которых была почти пуста, а до ближайшего источника воды оставалось полтора дневных перехода.

Джо пил жадно, но от еды отказался. Я намочил платок и протер ему лицо и виски, потом усадил его так, чтобы он оказался в тени от скалы. Почти сразу его сморил сон, и я тоже задремал — продолжать путь по этому зною все равно не имело никакого смысла.

Когда я проснулся, солнце уже висело над самыми скалами, и дневная жара потихоньку спадала. Джо сидел на том же месте. Его глаза были открыты, и он настороженно следил за каждым моим движением. Я протянул ему флягу с остатками воды, и он прикончил ее в два глотка.

— Тебе получше? Сможешь ехать верхом?

Он молча кивнул.

— Хорошо. Тогда забирайся в седло. До темноты успеем сделать еще миль десять.

Он повиновался, все так же молча, и мы продолжили путь.

От ужина он тоже отказался, выпил предложенную воду, завернулся в одеяло и заснул. Я перекусил галетами и вяленым мясом, сделал пару глотков из фляги, спрятал револьвер так, чтобы Джо, если проснется раньше меня, не смог бы сразу его найти, растянулся на остывающем песке и почти мгновенно провалился в сон.

Меня разбудил пронзительный вскрик над самым ухом. Меня подбросило на моей неудобной постели, и револьвер сам оказался у меня в руке. Стояла глубокая ночь, черное небо было густо усыпано огромными звездами, над одной из скал висел узенький оранжевый серп умирающей луны. Было очень тихо, только где-то далеко-далеко еле слышно подвывали койоты. Мне понадобилось секунды три, чтобы сообразить, что произошло. Джо уже не лежал, а полусидел, завернувшись в одеяло и спрятав лицо в ладонях. Я вздохнул и убрал кольт.

— Кошмар приснился?

— Угу, — тихонько отозвался он.

— Блонди?

Он кивнул. Я снова вздохнул и потрепал его по плечу.

— Ничего, Джо. Все позади. Уже послезавтра ты будешь ночевать дома.

Он поднял голову и уставился на меня с удивлением и недоверием.

— Дома?

— Дома, дома. — Я усмехнулся. — Готовься получать взбучку от родителей за то, что удрал из дому без спроса.

Он недовольно нахмурился.

— Никуда я не удирал, — произнес он через некоторое время. — Я ушел ловить рыбу на Снейк-Крик, с ночевкой. Мне всегда разрешали.

— Там на тебя и наткнулась эта компания, Донахью и его гориллы?

— Угу. — Он вздрогнул. — Они сказали, что старатели, и спросили что-то… где ближайший брод или что-то в этом роде… Я сразу понял, что никакие они не старатели. Здорово струхнул, пытался не подать виду, что понял, но они меня живо раскусили. Спросили, как меня зовут, я назвал свое имя… Блонди этот засмеялся и говорит: «Пастор, да это же щенок шерифа Брауна!» И я понял, что это Донахью, я же видел плакаты о розыске. И мне так страшно стало… я думал, они меня там на месте и убьют. Этот здоровый, Аризона, связал мне руки, и Донахью сказал, что я пойду с ними, раз я их всех видел…

— У тебя колени ободраны. На веревке за лошадью протащили?

— Да. Я упал и не сразу смог подняться. Они смеялись. Я тогда понял, что они меня не отпустят, никогда. Будут издеваться, а потом убьют. Было страшно и очень обидно. За что? Что я им сделал?

— Они ненавидят твоего отца, Джо. Ненавидят и боятся. Они не могут расправиться с ним и попытались отыграться на тебе. Ты молодец. Ты держался храбро, с достоинством. Отец будет гордиться тобой.

— Я очень боялся. Как подумаю, что я больше не увижу никого — ни маму, ни папу, ни Мэнди… Финнеган, ты меня правда отпустишь домой? Ты не пошутил? Ты сказал Донахью, что хочешь сделать из меня бандита. И даже денег ему заплатил.

— Заплатил, — проворчал я. — А что мне было делать? Любоваться на то, как этот белобрысый гаденыш нарезает тебя на лоскуты, или схватиться за кольт и получить пулю между лопаток? Все то время, что я разговаривал с Донахью, Купер держал меня на прицеле. И сам Донахью не вынимал руку из правого кармана — там у него был пистолет.

— Да? Я не заметил…

— Зато я заметил. Ладно, это все ерунда. Не переживай. Никакой ученик мне не нужен, я просто наврал Донахью, чтобы вытащить тебя оттуда. Завтра мы выйдем из пустошей и переночуем в лесу, там будет вода, и можно будет пить сколько хочешь, и даже умыться по-настоящему. И еще развести костер, и сварить кофе, и сделать нормальный ужин. А потом доедем до какой-нибудь фермы или ранчо, и ты скажешь хозяевам, кто ты, и они дадут знать твоим родителям или сами отвезут тебя в город. Ты сможешь пройти пешком мили полторы или две?

— Один? — Джо зябко поежился.

— Да. Мне сейчас не с руки соваться к людям самому.

— Я… наверное, смогу…

Я вздохнул.

— Ладно, ничего страшного. Я провожу тебя, Джо. Ложись спать, завтра тебе понадобятся силы.

1 Двойной орел — (англ. double eagle) официальное название золотой монеты в 20 долларов, чеканившейся в США с 1849 по 1933 гг.

Было очень холодно и промозгло, небо над головой затянули тяжелые свинцово-серые тучи, из которых капал мелкий противный дождь, и светлая шерсть чубарого набрякла и потемнела от влаги. Я кутался в дождевик, зябко ежился от порывов ветра, и настроение у меня было — скверней некуда. Шерифского мальчишку в итоге мне пришлось тащить на ближайшую ферму чуть ли не на руках — у него начался жар, и идти сам он не мог. Конечно же, остаться незамеченным мне при этом не удалось, и теперь земля горела у меня под ногами: потрепанный вид Джо вопиял к небесам, и люди жаждали крови.

— Я определенно делаю успехи, — сказал я чубарому. — Сперва стреляю в спину своему врагу, потом пытаюсь похитить молоденькую девушку. Теперь еще эта история с пойманным и замученным ребенком. Скоро я сам от себя начну шарахаться. Если так пойдет и дальше… а впрочем, дальше, кажется, уже некуда. Разве что поджечь церковь или сиротский приют. И куда только делся тот обаятельный джентльмен-ганфайтер, в честь которого называли салуны и лавки? Можешь не отвечать, я и так знаю куда. Умер, бедолага, и прикопан на Бутхилле, под нарядным надгробием из белого мрамора. Тебе не кажется, что это мироздание подает мне сигналы? Финнеган, говорит оно мне. Если ты немедленно не прекратишь эти игры в благородство, то очень плохо кончишь. На первый раз я отделался потерей брючного ремня и доброго имени. Мальчишка Джо стоил мне двухсот долларов золотом и последних ошметков репутации. Третий раз, как говорится, роковой: что-то мне подсказывает, что он станет последней глупостью в моей бестолковой жизни. Нет уж, ну его к черту. И почему Браун не может получше следить за своими отпрысками? Особенно за младшеньким. С девчонкой все понятно: если б я знал, кто ее папаша, я бы в жизни не полез вмешиваться. Можно подумать, шерифова дочурка без меня не справилась бы с каким-то жалким быком! Да она бы его скрутила голыми руками, не снимая лайковых перчаток. Но какого черта он выпускает своего парня без присмотра, когда округа так и кишит бандитами? Как будто у меня без этого было мало проблем. Теперь еще и в бедленде не укроешься — могу себе представить, сколько туда нагрянет неравнодушных граждан с винтовками наперевес. Хотя ты-то, наверное, об этом не жалеешь: здесь, в долине, по крайней мере, есть и трава, и вода. Воды, пожалуй, даже многовато, во всяком случае — в воздухе. Как насчет того, чтобы найти местечко посуше? Например, вон там.

Я направил чубарого вниз по склону, туда, где чернел в ложбине между двух холмов остов заброшенного амбара. Его ворота были распахнуты настежь, и одна створка их висела на одной петле, крыша прогнила и провисла, но дощатые стены выглядели еще крепкими и обещали неплохую защиту от пронизывающего ветра.

Внутри оказалось почти сухо — прогнившая крыша протекала только в одном углу, и в этом месте на земляном полу амбара скопилась небольшая лужица. Я завел чубарого внутрь, расседлал, снял сумки и сверток с постелью, потом не без опаски взобрался по хлипкой деревянной лестнице на то, что когда-то было сеновалом. Там пахло одновременно пылью и сыростью. Я поворошил древнее слежавшееся сено (оно было противного серого цвета), набрал по углам небольшую охапку того, что выглядело получше и посуше, и спустился обратно. Нижняя ступенька лестницы подломилась подо мной, и приземление вышло более жестким, чем я рассчитывал. Поднявшись на ноги и собрав рассыпавшееся сено, я бросил его в кормушку уцелевшего стойла, а из остатков скрутил несколько жгутов, как следует вытер промокшего чубарого и завел его внутрь. Он ткнулся носом в кормушку и вопросительно глянул на меня. Я пожал плечами.

— Извини, приятель. В следующий раз будет овес, обещаю. А пока что мы с тобой живем на подножном корме. Уж травы-то у тебя сегодня было предостаточно, не делай вид, что не наелся. И нечего фыркать, раз уж пошел в разбойники — терпи. Мне тоже нелегко, но я не жалуюсь. Ну… почти не жалуюсь. Иногда. Это не считается.

Чубарый обнюхал кормушку еще раз, убедился, что в ней не появилось ни овса, ни ячменя, и принялся меланхолично жевать сено. Я наломал досок из крайнего, совсем развалившегося стойла и развел костер прямо на земляном полу. Я был не первым, кому пришло в голову переждать здесь непогоду, о чем свидетельствовали черные круги старых кострищ и валяющиеся тут и там пустые консервные банки. И банкам, и следам костров явно было не меньше двух или трех лет, и я надеялся, что сегодня гостей у меня не будет. Однако стоило подстраховаться, и я перетащил вещи наверх, на сеновал, и там же устроил постель, морщась от запаха пыльного, затхлого сена. Закончив с ужином, я затушил костер и забросал его влажной землей, так, чтобы кострище ничем не отличалось от своих собратьев. Теперь о человеческом присутствии здесь напоминали только витающие в воздухе запахи дыма, кофе и жареного бекона. Я рассчитывал, что они скоро выветрятся.

Мои предосторожности оказались не излишними. Посреди ночи меня толчком вырвало из сна резкое чувство опасности. Какое-то время я лежал с открытыми глазами, вглядываясь в кромешную тьму и прислушиваясь к ночным звукам. Прямо подо мной располагалось стойло моего чубарого, и он, судя по всему, дремал, потому что я не слышал ни вздохов, ни фырканья, ни переступания с ноги на ногу. Створка амбарных ворот поскрипывала на ветру, по жестяной крыше постукивали капли дождя, где-то вдалеке приглушенно ворчали раскаты грома. Все было тихо и спокойно. А потом моих ноздрей коснулся запах табачного дыма и виски.

Я продолжал лежать неподвижно, ловя малейшие шорохи. Вскоре послышались и шаги. Человек, судя по всему, был один. Он не стал ни зажигать лампу или свечу, ни тем более разводить костер, а ориентировался в темноте амбара исключительно на ощупь. Под ноги ему что-то подвернулось — скорей всего, одна из тех пустых банок, и он чертыхнулся и наподдал ее ногой. Банка ударилась о дверцу стойла чубарого, и тот, выдернутый из заслуженного сладкого сна, недовольно всхрапнул. Я мысленно выругался.

Послышалось чирканье спички, внизу мелькнул красноватый отблеск — ночной гость шагнул к двери стойла и замер, разглядывая чубарого. Потом отблеск потух — спичка догорела. Я услышал скрип открываемой двери — человек шагнул внутрь стойла. Потом раздалась лошадиная поступь — шаги моего чубарого.

Дальше выжидать не имело смысла. Изначально я не собирался выдавать своего присутствия, надеясь, что незнакомец — судя по всему, какой-то бездомный бродяга, — проведет здесь ночь, не заметив меня, и уйдет своей дорогой на рассвете. Но расставаться с лошадью в мои планы никак не входило. Стараясь двигаться бесшумно, я подполз к краю сеновала, а потом, примерившись, спрыгнул прямо на незадачливого конокрада.

Мы с ним покатились по утоптанной земле, служащей полом для амбара, чудом избежали копыт чубарого, флегматичности которого, как выяснилось, тоже был предел, потом я оказался сверху и сумел освободить правую руку для хорошего хука. Мой противник обмяк, и я воспользовался этим мгновением, чтобы выдернуть из-за пояса револьвер. Предплечьем левой руки я прижал его шею к земле, а правой приставил дуло к его подбородку и щелкнул курком.

— Сколько вас здесь? Говори, ну!

— Финнеган! — В голосе моего пленника прозвучали одновременно испуг и облегчение. — Я один, честное слово. Не убивай меня!

Я поднялся на ноги, сунул револьвер за ремень и помог ему встать.

— Слизи? Так это ты, бродяга, на старости лет решил в конокрады податься?

Он пробормотал что-то невнятное, озабоченно отряхивая штаны.

— Что-что?

— Я говорю, у тебя не найдется чего-нибудь пожевать, Финнеган? Во рту ни крошки с самого утра, да еще этот дождь… Я промок насквозь и закоченел, как ледышка.

Он жалостливо шмыгнул носом. Я только рукой махнул.

Вскоре заброшенный амбар снова озарился светом разведенного на полу костра. Слизи с удовольствие уплетал горячие содовые лепешки и запивал их кофе из моей кружки, которая вдруг волшебным образом начала источать запах крепкого дешевого виски. Меня он угощать не стал. Впрочем, я все равно бы отказался.

— А где мальчик, Финнеган? — поинтересовался он. Его щеки и кончик носа покраснели, и он со своей кудрявой седой шевелюрой напоминал добродушного подгулявшего Санта-Клауса, только без бороды. — Где малыш Джо?

— Там, где и должен быть. Дома, с мамой и папой.

— Да? — Лицо Слизи заметно просветлело, и он отхлебнул щедрый глоток — судя по всему, уже чистого виски. — Хорошо! Славный мальчишка этот Джо. Умненький, серьезный, да и боевой такой, не трус. Хотел бы я иметь такого сынишку.

— Он-то не трус, а вот ты, Слизи, цыплячья душонка. У тебя на глазах четверо мерзавцев издеваются над ребенком, а ты молчишь, словно так и надо.

— Тебе легко говорить, Финнеган. Попробуй скажи что-нибудь этому дьяволу Донахью. Он бы меня просто пристрелил, не моргнув глазом, вот и все.

— Какого черта ты вообще у него забыл? Донахью и его люди вечно ходят под виселицей. Решил составить ему там компанию? Нервишки пощекотать захотелось?

— Сам не пойму, как так вышло, Финнеган. Столкнулся с ними в одном кабачке, разговорились… Я выпил лишку, не помню уже, что он мне там предлагал. Потом они ушли, и я с ними. Пьяный я был, Финнеган, понимаешь? Позвали, я и пошел.

— Как будто бы ты когда-нибудь бываешь трезвым, Слизи.

— Это гнусная ложь, Финнеган. Вот, к примеру, сейчас я трезв, как стеклышко. Ни в одном глазу!

— Оно и видно. Не дыши в мою сторону, а то у меня голова кружиться начинает.

— Хе-хе-хе, ну и шутник ты, Финнеган… Не хочешь перекинуться в картишки?

— С тобой? Слизи, старый ты мошенник, что я тебе сделал плохого, что ты хочешь раздеть меня догола?

— Все по-честному, Финнеган, клянусь. Зачем мне тебя обманывать? По маленькой, анте по центу. А?

— Ладно, черт с тобой. Доставай колоду.

Через полчаса, когда Слизи стал богаче на двадцать пять долларов, а я, соответственно, беднее на эту же сумму, я понял, что надо закругляться. Слизи протянул мне колоду — была моя очередь сдавать, — но я решительно отпихнул ее.

— Хорошенького понемножку, Слизи. Да и тебе уже хватит, набрался ты основательно. Давай-ка на боковую. Надеюсь, других гостей сегодня не будет… не хватало еще снова повстречаться с нашим старым добрым Пастором.

При упоминании Донахью Слизи крупно вздрогнул и испуганно оглянулся.

— Т-с-с! Заговори о дьяволе…

Я невольно улыбнулся.

— Ладно, ладно, Слизи, успокойся. Я молчу. Здорово он тебя напугал, а? Ты от него тайком удрал, что ли?

Его небольшие бледно-голубые глазки глянули мне прямо в лицо. Вместо привычной простодушной хитринки в них светился такой страх, что мне стало не по себе. Слизи, конечно, был трусоват, но он точно не был ни дураком, ни паникером.

— Мне повезло, Финнеган. Просто повезло. У них не было времени разбираться со мной. Я понял, что надо драпать, как только узнал, что они задумали. Я не хочу в этом участвовать, не хочу! Деньги… деньги не стоят этого…

Он был очень сильно пьян, и его язык уже начал заплетаться.

— Улизнул тайком, ночью… лошадь не взял, побоялся. Лошадь бы мне уже не простили. А так… Им было не до меня. Но если они узнают, что я проболтался…

— О чем проболтался? Слизи, что они собираются делать? Что затеял Донахью?

Слизи с несчастным видом уставился на меня.

— Поезд… Они хотят ограбить поезд. Донахью откуда-то узнал о перевозке банковского груза — деньги и золото почти на миллион долларов.

Я еле сдержал смех.

— И только-то? Тьфу на тебя, Слизи, я уже бог знает что подумал. Большое дело, ограбление поезда! Хотя мне страшно интересно, как они собираются это проделать вчетвером. Такую сумму будет охранять с полдюжины экспедиторов, они даже к почтовому вагону подобраться не смогут, их перестреляют изнутри, словно зайцев. Это в том случае, если им вообще удастся этот поезд остановить. Хотя это-то проще — можно устроить завал на путях, например.

— Ты не понял, Финнеган. Они не собираются его останавливать. Это почтово-пассажирский, который идет в Сент-Луис через Доусон. Знаешь железнодорожный мост через Рейвен-Крик? Они… они хотят взорвать мост, когда поезд будет идти по нему! Взорвать мост — а потом достать золото со дна ущелья. Финнеган… сделай что-нибудь, ради всего святого! Ты же маршал… Останови их!

Мне вдруг стало очень-очень холодно, как будто бы на дворе стоял не июль, а январь.

— Слизи… ты уверен в том, что говоришь? Они не могут… даже Донахью не может! Почтово-пассажирский — там же десятки людей, даже сотни!

— Миллион долларов… миллион долларов, Финнеган. Донахью перерезал бы глотку собственной матери и за десятую часть. Финнеган, пожалуйста, сделай что-нибудь! Я бы сам хотел… я бы предупредил… Но у меня даже лошади нет. Я бы просто не успел, Финнеган.

Я сглотнул.

— В каком смысле — не успел? Слизи… когда будет ограбление? Когда поезд выходит из Доусона?

— Это десятичасовой курьерский… Завтра, Финнеган. То есть… то есть уже сегодня.

Солнце уже давно выбралось из-за горизонта и теперь неспешно ползло по небу, а я то и дело косился на него, и меня потряхивало от волнения. Не раз и не два я помянул недобрым словом Слизи, который переводил драгоценное время на пустую болтовню и игру в карты, вместо того чтобы сразу выложить мне планы Донахью. Целый час, может быть, даже полтора часа потрачено впустую! Я пришпорил чубарого, и он, недовольно дернув ухом, послушно перешел с рыси на кентер. От Доусона меня отделяло с полсотни миль — Сэнди проделала бы их часа за три, но с чубарым нечего было и думать успеть туда до полудня. Солти-Спрингс был ближе — до него было, наверное, миль тридцать пять или около того. И там имелся телеграф — можно было бы предупредить Доусон, чтобы задержали десятичасовой курьерский. Но все равно на это требовалось не меньше пяти с половиной часов, а то и больше. Я бы, возможно, рискнул, но после истории с детьми шерифа появляться в окрестностях города было для меня просто самоубийством: мне бы даже рта раскрыть не дали. Перед моим мысленным взором некстати мелькнуло хорошенькое личико со смелыми серыми глазами и пушистыми ресницами, и я поморщился, как от зубной боли. Надеяться на то, что у меня выйдет кому-то что-то доказать, было бессмысленно: сероглазая Аманда, скорей всего, уверенно подтвердит, что я пытался ее похитить и едва не убил ее жениха, Льюиса. С юным Джо дело обстояло получше, но ненамного: правда, он вроде бы искренне привязался ко мне за те пару дней, что мы с ним путешествовали вместе, но чувствовал себя, особенно под конец, крайне плохо, и почти наверняка его воспоминания об этом времени были смутными и спутанными. Взрослым, которые всегда знают лучше, не составит труда убедить больного ребенка в том, что все это был горячечный бред.

Больше никаких способов дать знать в Доусон о планирующемся ограблении не было: все остальные станции телеграфа располагались еще дальше. Я надеялся на небольшой безымянный полустанок в паре миль от моста через Рейвен-Крик — он был обозначен на схеме железных дорог, которую я мельком видел, когда месяц назад ехал в Солти-Спрингс через Суитдейл. Но находился он в очень странном месте, на отшибе от всего, поселений поблизости не было, и я сомневался в том, что он существует и тем более располагает собственным телеграфным аппаратом. Оставалось два варианта: либо попробовать как-то остановить поезд еще на подъезде к Рейвен-Крику, либо самостоятельно разобраться с засадой у моста. Оба варианта были так себе. Курьерским поездам, особенно перевозящим такие ценные грузы, запрещено останавливаться иначе как в чрезвычайных обстоятельствах, в противном случае грабить их было бы до неприличия легко. А в одиночку сражаться против четырех опытных убийц — развлечение сомнительное, не говоря уж о том, что время будет работать против меня: необходимо не просто успеть разделаться с ними до того, как пройдет поезд, но и убрать с путей бомбу. Шансы на успех выглядели настолько неубедительно, что я поежился, вспоминая старую примету.

— Третий раз — роковой, — пробормотал я себе под нос, снова переводя чубарого на рысь, чтобы дать ему немного отдохнуть. — Кажется, это и есть оно самое. Скоро на памятнике в Солти-Спрингсе можно будет вырезать последнюю цифру. Как там обещал Браун — с оркестром, фейерверком и народными гуляниями. Зачем ты это делаешь, Финнеган? Маршал… да какой я, к черту, маршал! Вы где-то видите на мне маршальский значок?

С очередного холма мне открылся вид на поблескивающую в утреннем солнце нитку железной дороги, и я облегченно выдохнул: полустанок все-таки существовал. До него оставалось еще миль пять, но даже отсюда я мог различить красную коробку станционного здания и вытянувшийся вдоль путей узкий перрон — короткий, вагона на три, не больше.

— Кажется, нам все-таки повезет, — выдохнул я, натягивая повод, чтобы перевести чубарого на шаг: спускаться на нем по мокрому глинистому склону каким-то более резвым аллюром я не рисковал. — Не будем загадывать, дружище, но… возможно, все еще и обойдется.

Через час с небольшим я был уже совсем рядом — настолько, чтобы ясно различить, что телеграфные провода, бегущие вдоль железнодорожных путей, ныряют внутрь здания станционной конторы. Мое сердце радостно подпрыгнуло, и я, дав шпоры чубарому, галопом преодолел последние сотни ярдов. Прямо с седла спрыгнув на деревянный перрон, я пробежал по его пружинящим под ногами доскам и остановился перед дверью конторы. На ней висел большой навесной замок.

Бессильно выругавшись, я глянул на часы. Было двадцать восемь минут десятого. Я лихорадочно соображал. Здание не выглядело старым или заброшенным: краска на нем была свежей, стекла — чистыми, на окнах висели занавески и стояли горшки с цветущими геранями. Значит, полустанок действующий, и начальник станции — он же кассир, телеграфист и носильщик — скорее всего, живет где-то поблизости. Я снова залез в седло, объехал станцию по дуге и вскоре наткнулся на тропинку — скорее, даже дорожку, посыпанную песком. Она привела меня к аккуратному, совсем игрушечному домику с крошечным палисадником. В палисаднике росли розы, а на окнах дома стояли горшки с красными геранями, и я, приободрившись, спрыгнул на землю, перемахнул через низенький штакетник и, оказавшись на крыльце, дважды сильно стукнул кольцом дверного молотка.

Через несколько томительно-долгих секунд дверь открылась. На пороге стояла девушка лет двадцати пяти, светловолосая, среднего роста, скорей коренастая, чем стройная, в клетчатом фартуке поверх простого муслинового платья — очевидно, я оторвал ее от каких-то домашних забот. Она удивленно взглянула мне в лицо, и я поспешно отступил назад и сдернул с головы шляпу.

— Прошу прощения, мэм, не хотел вас напугать. Мне нужен начальник станции. Очень срочно.

Она недоверчиво нахмурилась, и я уточнил:

— Он ведь живет здесь? Мэм, у меня действительно очень срочное дело. Пожалуйста, позовите его! Это вопрос жизни и смерти.

Вероятно, мой тон был достаточно убедителен, потому что ее недоверчивый взгляд смягчился и она с сожалением ответила:

— Да, здесь. Это мой отец. Но его нет дома, сегодня у него выходной. Он уехал в гости к друзьям.

— Давно? Если он выехал только что, я успею его перехватить. Это правда срочно, мэм.

— Вчера вечером. Что у вас случилось?

Я закрыл глаза и беззвучно выругался. Вот тебе и повезло.

— Ничего, мэм. Простите, что побеспокоил вас. Извините, если напугал.

Я надел шляпу, развернулся и побрел к своему чубарому. Девушка, поколебавшись, с сомнением произнесла мне в спину:

— Если вам нужно отправить телеграмму, я могу вам помочь. Я знаю телеграфный код.

В два прыжка я очутился рядом с ней, схватил ее за талию и закружил в безумном танце.

— Знаете? Мэм, да вы просто ангел, посланный с небес на нашу грешную землю! Я готов вас расцеловать!

— Посмейте только! — Она вырвалась и залепила мне крепкую пощечину. Я потер пострадавшую щеку — рука у нее была тяжелая.

— Виноват, мэм. Заслужил, не буду спорить. Но только, пожалуйста, поспешите, это действительно серьезно. Я объясню по дороге.

Она исчезла в недрах дома и очень скоро вернулась со связкой ключей. Я усадил ее на седло, запрыгнул позади нее на круп чубарого и как следует подстегнул его хлыстом. Чубарый сорвался с места, девушка покачнулась в седле и вцепилась в рожок — она, судя по всему, не умела ездить верхом. Аккуратно придерживая ее за талию, я в нескольких фразах изложил ей то, что услышал от Слизи. Она поверила сразу — видимо, тон моего голоса и выражение лица не располагали к шуткам. Ее губы сжались в тонкую нитку, и лицо было очень бледным, но руки не дрожали, когда она отпирала замок, чтобы открыть дверь конторы, и потом, когда ее пальцы легли на телеграфный ключ и начали отбивать сообщение.

До десяти оставалось еще двенадцать минут. Она снова и снова повторяла одну и ту же фразу — я уже начал узнавать последовательности длинных и коротких писков, — но ответа все не было и не было. Минутная стрелка неумолимо подползала к двенадцати, и я огромным усилием воли удерживал себя от того, чтобы не начать приплясывать от нетерпения. Ощущение собственной беспомощности было просто невыносимым.

Наконец — прошла, казалось, целая вечность — приемник отозвался. Я, не отрывая глаз, следил за карандашом в руках девушки, который выводил буквы на листке, и по мере того, как буквы складывались в слова, мое сердце падало все ниже и ниже куда-то в живот.

«РК, РК. Номер четыре вышел из Доусона в 9.56».

Я выругался, позабыв о присутствии девушки.

— Проклятье! Какого черта они возились так долго?

Она подняла на меня совершенно белое лицо. Вот теперь карандаш в ее руке дрожал.

— Оператор не отвечал. Наверное, его не было на месте. Вышел… вышел на несколько минут… Поезд уже не остановить.

— Нет, погодите. Вы же можете что-то сделать? Закрыть семафор, подать какой-то сигнал… флажки, фонари, что угодно?

Она помотала головой.

— Здесь нет семафора, вы же видели. Станцию поставили только год назад. Нет бокового пути, нет стрелки, ничего нет. Работы планировались на этот год, но у компании не хватило денег. Перенесли на следующий…

— А сигнальный фонарь? Красный флажок? Хлопушки?

— Он не остановится. Если в почтовом вагоне большие деньги — он не остановится. Раньше в этих местах очень часто грабили поезда. Десять лет назад, когда ввели новые правила, ограбления практически прекратились.

— Да, я знаю. — Я не стал говорить, что прекратились они совсем по другой причине. — Я все-таки попробую, мэм. Спасибо вам за помощь. Надеюсь, мы еще увидимся.

Она еще что-то говорила, но я уже спешил наружу. Времени было слишком мало.

Мили за полторы до станции железная дорога делала довольно крутой поворот, огибая выступ скальной гряды. Чтобы вписаться в него и не сойти с рельс, машинист должен был сбросить здесь скорость миль до тридцати, может быть, даже меньше. Моя красавица Сэнди без труда держала сорок миль в час на расстоянии в четверть мили или около того: вполне достаточно, чтобы поравняться с одним из вагонов и перебраться на подножку или вагонную площадку. Но Сэнди со мной не было, а значит, следовало придумать что-то еще.

Я подъехал поближе к скале и внимательно осмотрел то место, где она подходила вплотную к дороге. Железнодорожная компания, видимо, решила сэкономить на взрывных работах, и расстояние от скалы до путей было значительно меньше положенных десяти футов. Верхняя ее часть слегка выдавалась вперед, и на высоте приблизительно двенадцати футов на ней имелось что-то вроде узкого карниза. Отлично.

Я отвел чубарого на луг неподалеку от дороги, снял с него всю поклажу, седло и узду и пустил его пастись. Привязывать на колышек я его не стал: на тот случай, если вернуться за ним я уже не смогу, он должен быть в состоянии позаботиться о себе сам. Если же все пройдет хорошо, то почти наверняка мне удастся без труда поймать его: чубарый, с его покладистым и спокойным характером, был из тех лошадей, которые дожидаются хозяина и без привязи. Я погладил его по морде и сказал, что он был отличным напарником.

Набив карманы патронами, я сложил все свои вещи в кучу, накрыл их седельной попоной и вернулся к скале. Затем я забрался на нее, проверил, что могу без труда спуститься на карниз, устроился поудобней, достал часы и взглянул на циферблат. До поезда оставалось минут сорок, и меня грызли сомнения. Нечто подобное я как-то пробовал проделать в молодости, и тогда у меня получилось: вместо того, чтобы догонять поезд верхом, я заранее укрыл Сэнди в одном из каньонов дальше по ходу движения, пешком вернулся к намеченному месту засады, спрыгнул на крышу вагона первого класса, освободил его пассажиров от излишков денег, часов и ювелирных украшений, после чего, дождавшись, пока поезд поравняется с устьем нужного каньона, на ходу выпрыгнул вместе с добычей и удрал верхом на Сэнди. Но тогда я прыгал с моста, вниз, а не в сторону, и все равно потерял равновесие и едва не свалился с покатой крыши вагона на рельсы. Сейчас удержаться после приземления будет значительно сложней, а значит, мой единственный шанс состоит в том, чтобы успеть спрыгнуть, когда подо мной будет проходит тендер с углем. Я вздохнул. Почему-то стало грустно, что я так и не узнал имени девушки из игрушечного домика с розами.

Через полчаса я услышал гулкий рокот мчащегося поезда, а сразу вслед за этим и увидел столб дыма, быстро приближающийся к моему убежищу. Я слез на карниз и распластался по скальной стене, стараясь слиться с ней — мне вовсе не нужно было, чтобы меня заметили. Уже через несколько минут показался паровоз. Как я и рассчитывал, машинист сбросил скорость перед поворотом, и я, подобравшись, приготовился прыгать. Паровоз прошел подо мной, обдав меня клубами густого белого дыма, и я, уже практически оттолкнувшись от скалы, в последнюю долю секунды успел увидеть, что тендер наполнен не углем, а дровами, приземлиться на которые, не переломав ног, было невозможно.

Невероятным напряжением мышц удержавшись на узком скальном уступе, я выругался так богохульственно, что Пастора Донахью хватил бы удар на месте. Паровоз на дровах, словно на дворе стоят времена гражданской войны Севера с Югом! Они тут за эти десять лет совсем с ума посходили, что ли? Но раздумывать было некогда — еще немного, и поезд пройдет мимо меня. Повернувшись левым боком к скале, я изо всех сил оттолкнулся и прыгнул вправо и вперед, по ходу его движения.

Крыша вагона спружинила под ногами, я упал набок и покатился, чудом успел ухватиться за чугунную трубу вагонной печки — к счастью, холодную по летнему времени, — кое-как удержался на краю, дрыгнул повисшей в воздухе правой ногой, подтянулся на руках и наконец выпрямился во весь рост на крыше вагона. Поезд уже миновал поворот и теперь постепенно набирал скорость. Следовало поторапливаться. Я побежал по крышам, перепрыгивая с вагона на вагон — пассажирские, багажный, почтовый, красный служебный вагон поездной бригады, — перебрался через тендер с дровами и нырнул в будку паровоза.

Машинист и кочегар уставились на меня, словно на привидение, приоткрыв рты. Впереди уже маячило ущелье Рейвен-Крика, и времени на светские беседы не оставалось.

— Остановите поезд! — рявкнул я. — Мост заминирован! Тормозите!

Даже под слоем сажи, покрывавшей их лица, было видно, как оба резко побледнели. Машинист потянул на себя рукоять регулятора [1], сбавляя пар, пронзительно завизжали воздушные тормоза [2], поезд начал замедлять ход и в конце концов остановился — меньше чем в миле перед мостом, далеко проскочив полустанок с красным зданием станционной конторы. Я перевел дыхание и вытер пот со лба.

— Финнеган, — угрюмо констатировал наконец машинист, исподлобья глядя на меня. — Не стреляй.

— Я и не собирался, — огрызнулся я, запоздало сообразив, как все это должно выглядеть со стороны. — Мост действительно заминирован. Не мной.

Они не поверили, это было ясно как день. А я понял, что не знаю, что делать дальше. Все мои мысли были о том, чтобы остановить поезд раньше, чем произойдет взрыв. Это мне удалось, но бомба с моста никуда не делась, и Донахью со своими людьми по-прежнему был где-то рядом. А машинист и кочегар следили за каждым моим движением, и я понимал, что если они вдвоем решат меня скрутить, то в тесноте паровозной будки у меня не будет ни малейшего шанса.

Но старая репутация чего-то да стоила — они не спешили нападать, даже несмотря на то, что кольт из кобуры я не вынимал. Пока я раздумывал, как бы покороче и поубедительней донести до них, что происходит, сзади послышалось движение. Со стороны служебного вагона кто-то пробирался к паровозу по узкой подножке, идущей вдоль основания тендера. Я поморщился. Меньше всего мне хотелось сейчас разбираться еще и с каким-нибудь шестифутовым громилой-кондуктором — а ребят более деликатного телосложения на такую работу никогда не брали.

— Что происходит, почему мы остановились? — бодро поинтересовался визитер, против ожидания оказавшийся тощим и гибким парнем ростом не более пяти футов и десяти дюймов. Он ловко проскользнул в будку, хотя в ней и втроем-то было тесновато, и я с изумлением узнал в нем своего знакомого, молодого репортера из Нью-Джерси. Он был в том же самом клетчатом костюме, и на шее у него все так же болтался фотоаппарат в коричневом кожаном чехле.

— Ограбление, мистер Дженкинс, — мрачно отозвался машинист, кивая на меня. — Это Финнеган, знаменитый бандит. Хотите взять у него интервью?

Цепкий, умный взгляд журналиста впился мне в лицо. Рыжие искорки в его глазах горели профессиональным азартом.

— Я уже брал у него интервью, мистер Эпплуайт. Вы в самом деле решили ограбить поезд, маршал?

— Нет. Наоборот. — Я немного приободрился. — Послушайте, Дженкинс, скажите им, может, вам они поверят. Банда Донахью заминировала мост. Я узнал об этом случайно. Пытался предупредить Доусон телеграммой, но поезд вышел на четыре минуты раньше расписания. Пришлось действовать по обстоятельствам.

Машинист и кочегар повернулись к Дженкинсу с одинаковым возмущением.

— Маршал! Финнеган — маршал? — взорвался наконец кочегар. — Да вас просто разыграли, мистер, как последнего простофилю! Он у нас большой шутник, этот Финнеган! Хватило же наглости — дать интервью приезжему газетчику и назваться маршалом!

Дженкинс уверенно покачал головой.

— Нет. Будьте покойны, мистер Доббс, я проверил каждое его слово. Он действительно помощник федерального маршала. Это подтвердили Вашингтон и судебный округ.

— Тогда где его значок?

Все трое уставились на меня: Дженкинс вопросительно, машинист и кочегар — воинственно-вызывающе.

— Отстегнулся, — буркнул я, впервые за две недели жалея, что расстался с этой никчемной никелированной побрякушкой.

Железнодорожники пренебрежительно фыркнули, но Дженкинс кивнул с серьезным видом.

— Но документы у вас, конечно же, остались, маршал?

Я с трудом удержался, чтобы не приоткрыть глуповато рот. Я совсем об этом не подумал.

— Ну да, — сказал я наконец. — Конечно.

Я вытащил портмоне и извлек оттуда два сложенных листка. Дженкинс развернул их, пробежал быстрым взглядом и передал машинисту. Тот вытащил из нагрудного кармана очки, нацепил на нос и начал внимательно изучать обе бумажки.

— Донахью, — напомнил Дженкинс. — Вы имеете в виду Питера Джеймса Донахью по прозвищу «Пастор»?

— Не знал, что у него есть второе имя. Но да, это он. Они планировали взорвать мост под поездом и забрать груз банковского золота из почтового вагона. Кроме Донахью, в банде еще три человека.

— Ну, это немного, — бодро отозвался Дженкинс и, протиснувшись мимо меня к правой двери, выпрыгнул наружу. Сняв крышку с объектива, он выдвинул «гармошку» фотоаппарата и приник к окуляру. Я успел заметить, как за валунами рядом с ущельем солнце блеснуло на отполированном до блеска металле и, не раздумывая, толкнул его в спину. Дженкинс растянулся на земле, а пуля ударила в стенку паровоза дюймах в десяти от того места, где только что находилась его голова.

Обычно гражданские, оказавшись в подобной ситуации, бестолково застывают на месте, хлопая глазами и пытаясь сообразить, что произошло. Но реакция юного репортера была мгновенной: перекатившись набок, он ужом скользнул под паровоз, под прикрытие колеса, пробрался под днищем и вынырнул с другой стороны, не потеряв при этом ни фотоаппарата, ни кепи, ни бодрого расположения духа.

— Может быть, и немного, но вполне достаточно, чтобы получить пулю в лоб, мистер Дженкинс, — сообщил я ему, аккуратно вынимая из пальцев ошарашенного машиниста свои документы и убирая их обратно в портмоне. — Мистер Эпплуайт, пошлите кого-нибудь из кондукторов, пусть предупредят пассажиров, чтобы не высовывались наружу. Эти ребята будут стрелять по любому, кого увидят.

Машинист поколебался, но кивнул и, выбравшись из будки с левой стороны, так, чтобы поезд находился между ним и стрелками, направился к служебному вагону. А Дженкинс, убедившись, что фотоаппарат не пострадал, с любопытством уставился на меня.

— Зачем им это? Ведь ограбление все равно сорвалось. Вы думаете, они попытаются штурмовать вагон с золотом?

— Нет, это исключено. Их слишком мало. Почтовый вагон — это настоящая крепость, бронированная и с бойницами со всех сторон. Внутри вооруженные экспедиторы, которые с легкостью перестреляют целую роту, прежде чем она хотя бы приблизится к двери. Именно поэтому Донахью решил пустить под откос весь поезд — после взрыва и падения с высоты ущелья в живых там не осталось бы никого. Ограбление сорвалось, это верно.

— В этом случае логичней всего для них было бы удрать как можно скорее, разве нет? Зачем же оставаться на месте и стрелять?

— Потому что они сами себя загнали в ловушку. Смотрите. — Я махнул рукой в сторону валунов, готовый придержать непоседливого репортера за шкирку, если тот попробует высунуться слишком далеко. — По мосту они уйти не могут — лошади по нему не пройдут. Ущелье тем более исключается, у него тут почти отвесные стены. Единственный путь отхода для них — вот здесь, вдоль железнодорожных путей. А здесь они будут у нас как на ладони, и мы сможем, укрываясь за поездом, перестрелять их, словно зайцев. Им остается только одно — дождаться ночи и попробовать уйти под покровом темноты. Разумеется, не дав нам послать кого-нибудь за подмогой.

Эпплуайт, который к этому времени уже вернулся к паровозу, слушал меня с возрастающим беспокойством.

— Но мы не можем оставаться здесь до ночи! У нас расписание, мы и так выбились из графика. Финнеган, если ты и впрямь маршал, ты обязан сделать что-нибудь!

— Угу. — Я вздохнул. — Как же хорошо было в тюрьме. Тихо, спокойно и кормят трижды в день. У поездной бригады есть какое-нибудь оружие, мистер Эпплуайт?

— Только у экспедиторов.

— Не пойдет. Они не могут покинуть свой вагон, да и к тому же от их дробовиков толку здесь будет мало. Нужны винтовки, хотя бы одна. Может быть, у кого-нибудь из пассажиров?

Машинист и кочегар пожали плечами, но Дженкинс встрепенулся.

— Со мной в вагоне ехал англичанин, отставной военный. Приехал в Америку охотиться на бизонов, очень сокрушался, что так и не встретил ни одного. У него было какое-то ружье в чехле.

— Отлично, Дженкинс. Тащите его сюда. Мистер Эпплуайт, а вы пока что объясните происходящее ребятам из почтового вагона, чтобы они не начали на всякий случай палить по своим.

Англичанин, которого Дженкинс привел через несколько минут, выглядел так, словно сошел с журнальной карикатуры: ему не хватало только пробкового шлема и парадного красного мундира. Это был довольно высокий, крепко сбитый мужчина лет пятидесяти с небольшим брюшком, краснолицый, загорелый, с тщательно ухоженными усами и бакенбардами, но без бороды. Дженкинс отрекомендовал его как мистера Робинсона, и он снисходительно кивнул нам, но здороваться за руку не стал. Его оружие оказалось магазинной винтовкой системы Маузера — дорогая игрушка, сделанная на заказ, с прикладом и цевьем красного дерева, с рукоятью затвора, элегантно отделанной зернением.

— Бандиты засели вон за теми камнями, мистер Робинсон, — объяснил я. — Их четверо, возможно, больше, но вряд ли. Наша с вами задача — выкурить их оттуда. Прикроете меня?

Англичанин молча кивнул, не без любопытства глянув на мой револьвер. Я дождался, пока он зарядит свой маузер и займет нужную позицию, и выпрыгнул наружу с правой стороны паровоза. Почти сразу же у меня над головой громыхнуло два раза подряд — люди Донахью, заметив меня, высунулись было из-за валунов, но тут же вынуждены были спрятаться обратно.

От паровоза до их убежища было, наверное, сотни полторы ярдов. Я преодолевал их короткими перебежками, от одного укрытия к другому, причем укрытия были крайне ненадежны — невысокий холмик песка, чахлый кустик, промоина от весеннего ручья, — но их хватало для того, чтобы переждать короткую паузу после каждых пяти выстрелов маузера. К счастью, перезаряжал англичанин его очень быстро. Сократив расстояние ярдов до пятидесяти, я смог пустить в ход уже и собственный кольт, и дело пошло веселее. Если раньше в мою сторону рявкали две винтовки, то вскоре осталась только одна.

До валунов оставалось меньше тридцати ярдов, и я уже начал было последнюю пробежку, когда вдруг события приняли неожиданный оборот. Вместо очередного выстрела со стороны бандитов из их убежища вылетел какой-то предмет, приземлившийся в нескольких шагах передо мной. Это была помятая консервная банка, привязанная к динамитной шашке с очень коротким фитилем. Фитиль горел, до капсюля оставалось меньше дюйма.

Не раздумывая, я наклонился, подхватил эту импровизированную гранату и швырнул ее по обратному адресу, а сам упал на землю, вжимаясь в нее изо всех сил. Это оказалось верным решением. Шашка рванула сразу, как только скрылась за валунами, и тут же раздалась бешеная канонада беспорядочных выстрелов: очевидно, консервная банка была набита не дробью или чем-то подобным, а винтовочными патронами. Две или три пули ударили в землю в паре ярдов от меня, но камни, служившие убежищем для Донахью и его людей, прикрыли меня от их основной массы. Когда все затихло, я еще несколько минут лежал, выжидая, потом осторожно поднялся на ноги. Сзади, со стороны паровоза, послышались ликующие выкрики — Робинсон, Дженкинс и остальные поняли, что я жив и даже не ранен. Держа револьвер наизготовку, я медленно приблизился к валунам. Меня не встретило ни одного выстрела.

Обогнув большой камень, я оказался лицом к лицу с Блонди. Он стоял, зажимая левой рукой правое плечо, из которого текла кровь. Винтовка валялась рядом с ним на камнях, искалеченная и бесполезная, — булыжник, обрушенный на нее взрывной волной, вдребезги разбил затвор. Но сдаваться он не собирался — его лицо было искажено хищной, звериной яростью, и страха в его глазах не было.

— Сдохни, Финнеган! — прошипел он, вскидывая револьвер. Я не дал ему закончить это движение и выстрелил, целясь в ствол его кольта. С коротким стоном он выронил оружие и, выпустив плечо, схватился окровавленной левой рукой за пострадавшее правое запястье.

Наручников или хотя бы веревки у меня не было, так что руки ему пришлось скрутить его же ремнем. Особенно церемониться я при этом не старался, и он побелел от боли в раненой правой руке, но не издал ни стона, ни крика, лишь скрипнул зубами. Этот звереныш был не из тех, кто рыдает и просит пощады.

Аризона тоже был жив, но ему досталось куда сильнее: его завалило камнями, и правая нога, оставшаяся под завалом, явно была сломана. Он тяжело дышал, и его узкий лоб был покрыт бисеринками липкого пота.

— Финнеган, — выдохнул он, завидев меня. — Не убивай!

Я отобрал у него кольт (он не сопротивлялся), с размаху разбил приклад винтовки о ближайший камень, связал ему руки и двинулся дальше, прислушиваясь к малейшему шороху.

Донахью и Купер были мертвы. Они находились дальше от передней линии валунов, из-за которых вели стрельбу Блонди и Аризона, в середине своеобразного скального гнезда, и, судя по всему, именно в нем разорвалась брошенная мной граната. Скалы, защищавшие их от винтовки Робинсона и моего кольта, сыграли с ними дурную шутку: они оказались в западне перед собственным же оружием. Купер выглядел словно битва при Геттисберге, но лицо Донахью осталось невредимым, и на нем навсегда застыло выражение безмерного удивления. Я удостоверился в том, что больше никто не прячется среди камней, потом вскарабкался на один из валунов и замахал шляпой. Ветер донес до меня вопли ликования. Я жестами показал им, чтобы они шли сюда, потом спрыгнул с камня и отправился смотреть, что там с лошадьми.

Они оказались укрыты в неглубоком овраге в полусотне ярдов от валунов и не только не пострадали от выстрелов и взрыва, но даже не были особенно напуганы. Их было шесть голов, по одному на каждого из бандитов и две вьючные. Я снял с них седла и уздечки, отвязал и выгнал из оврага на луг.

К тому времени как я вернулся к валунам, там уже шнырял вездесущий Дженкинс, щелкая своим фотоаппаратом. Робинсон склонился над Аризоной, уже извлеченным из-под камней, и оказывал ему медицинскую помощь. Судя по его уверенным скупым движениям, он был полевым хирургом или чем-то вроде. Я отсалютовал ему.

— Спасибо, полковник. Вы с вашей винтовкой творили настоящие чудеса. У меня ни одной царапины.

Он кивнул, не отрываясь от своего занятия.

— Благодарю, сэр. Но я майор.

— Неважно. А где остальные?

— Я отправил их к поезду за носилками. Этот парень не сможет идти сам. И наверное, надо будет забрать тела, как вы полагаете?

— Да, пожалуй. Донахью точно был в розыске. Купер, вероятнее всего, тоже.

Вскоре появились Эпплуайт и Доббс. С ними было двое рослых ребят в железнодорожной униформе с начищенными пуговицами и в фуражках с лаковым козырьком — кондукторы. Они тащили с собой брезентовые носилки. Тела убитых завернули в попоны и поочередно перенесли на носилках к багажному вагону. К этому времени Робинсон уже закончил перевязывать Аризону. Его тоже погрузили на носилки, и мы все вместе, конвоируя перед собой связанного Блонди, двинулись в сторону поезда. Эпплуайт с озабоченным видом то и дело поглядывал на часы.

— Мы выбились из графика почти на сорок минут. А еще эта бомба на мосту, будь она неладна, и на нее тоже потребуется время. Начальник дистанции будет просто в ярости. Совет директоров компании и так урезал нам финансирование.

— Я заметил, — проворчал я. — Передайте этим вашим большим шишкам, что, если они и дальше будут экономить на семафорах, стрелках и тому подобном, они когда-нибудь доиграются. Давно вы ездите на дровах вместо угля?

— Второй год, — с чувством отозвался кочегар Доббс. Эпплуайт пробормотал что-то себе под нос.

— Займешься бомбой, Хью? — через некоторое время спросил он вслух. — Ты же был сапером в армии. Сможешь ее обезвредить?

Кочегар степенно кивнул.

— Нам еще повезло, что она оказалась без часового механизма. Мост бы давно взлетел на воздух.

— Часовой механизм — это неудобно, — заметил я. — Слишком большой риск — надо точно попасть в те полторы минуты, что поезд идет по мосту. А он может прийти раньше или опоздать.

— Тебе-то, конечно, видней, Финнеган, — язвительно сказал Эпплуайт. — С тобой не поспоришь.

— Тогда как осуществляется детонация? — заинтересовался Робинсон. — С помощью электрической машинки? Запального шнура?

— По-разному, — сказал я. — Машинка надежней, потому что электричество работает мгновенно — не надо подгадывать время. Но понадобился бы очень длинный провод, если взрывать из засады, из-за этих камней. Запальный шнур проще — десятифутовой длины достаточно на задержку взрыва в пять минут, за это время можно убежать куда угодно. Но это получается вроде того же часового механизма: фитиль поджигается заранее, и если промахнуться со временем, то ничего не выйдет. Самое надежное — устроить бомбу так, чтобы поезд сам взорвал ее в момент прохода. Например, ударив по капсюлю.

— Не слишком надежно, — протянул Доббс. — Обычный ртутный капсюль не всегда срабатывает от удара.

— Тогда не знаю. Я никогда не взрывал поездов.

— Можно самому собрать взрыватель, работающий от удара, это не так сложно. Хотя еще проще…

Внезапно он резко побледнел и замолчал. Я открыл было рот, но тут в голову мне пришла та же самая мысль, и меня пробрал озноб.

— «Супчик»?

Он облизнул губы и кивнул. Повисло короткое молчание, которое было нарушено громким издевательским смехом. Блонди хохотал самозабвенно, согнувшись пополам, так, что на глазах выступили слезы.

— Дошло наконец-то! — выдавил он, утирая слезы здоровым плечом. — Что ж, вперед, обезвреживайте эту малышку! С удовольствием полюбуюсь, как вы это будете делать, — люблю хорошие фейерверки.

Сжав кулаки, я качнулся к нему. Он дерзко и с вызовом уставился мне в лицо, и я с трудом сдержался, напомнив себе, что он связан, и ранен к тому же.

— Уведите его отсюда, — сквозь зубы сказал я кондукторам. — Заприте и не спускайте с него глаз. Эпплуайт, я бы на вашем месте отогнал поезд назад хотя бы на полмили. Тут уже не до шуток.

Англичанин переводил взгляд со Доббса на меня и обратно.

— Джентльмены, вас не затруднило бы пояснить для непосвященных, о чем идет речь?

— «Супчик», — сказал я. — Не динамит. Понимаете? Большая бутылка дьявольского супа [3]. На рельсах. Греется себе на солнышке.

— Суп?

— Жидкий нитроглицерин, — спокойно проговорил молодой Дженкинс. — В кустарных условиях добывается методом вываривания динамитных шашек, отсюда название. Крайне нестабильная, опасная в обращении субстанция, детонирует от легчайшего сотрясения. При повышении температуры окружающей среды растет вероятность спонтанной детонации.

— Именно, — сказал я. — Из динамитной шашки достаточно выдернуть капсюль, и хоть в бейсбол ей играй. А запаянную бутылку «супа», да еще нагретую, обезвредить невозможно. Только взорвать.

— Финнеган говорит дело, Боб, — угрюмо произнес Доббс. Он был очень бледен. — Поезд лучше отогнать. Скалу, может, и не обрушит, но стекла в вагонах выбьет почти наверняка.

Порывшись в карманах, он извлек портмоне и часы и передал их Эпплуайту.

— Если… в общем, передай Мегги. Скажи, я люблю ее и малышей.

Он зачем-то одернул на себе пиджак, глубоко вздохнул и направился к мосту. Я удержал его за плечо.

— Погодите-ка, мистер Доббс. Я тут совершенно случайно вспомнил, что не женат, да и детей у меня нет. Думаю, я справлюсь с этим делом не хуже.

Его лицо просветлело — как у приговоренного к смерти, помилованного в последнюю минуту.

— Умеете обращаться с нитроглицерином, мистер Финнеган?

— Угу, — сказал я. — Приходилось. Не в таких количествах, правда. Для сейфов его требуется гораздо меньше.

— Самое главное, знаете принцип. Бутылку следует высвободить осторожно, без сотрясений. Не вздумайте кидать ее вниз: стены ущелья направят взрывную волну вверх, и она снесет мост. Ее надо перенести на другую сторону и взорвать уже там, подальше от путей. Переносить лучше на подвесе, в веревочной петле.

— Да, я знаю. Мне понадобится складной нож, мой остался в седельной сумке.

Доббс протянул мне нож, пахнущий жевательным табаком. Дженкинс смотрел на меня, светясь от энтузиазма.

— Вы ведь не будете против моей компании, маршал? Обещаю вам не мешать, просто сделаю несколько кадров, и все.

— Еще как буду! Дженкинс, вы с ума сошли, что ли? Не вздумайте! Хотите, чтобы мы взлетели на воздух вместе?

Он с подозрительной покладистостью вскинул руки в успокаивающем жесте.

— Хорошо, хорошо, маршал! Не переживайте так. Я просто спросил!

В подтверждение своих слов он отошел в сторону и, накрыв фотоаппарат пиджаком, принялся менять пленку. Я указал на него глазами Робинсону и железнодорожникам. Последние недоуменно вздернули брови, но англичанин понятливо кивнул, шагнул к юноше и, дождавшись, когда тот закончит свои манипуляции с фотоаппаратом, наденет пиджак и уберет отснятую пленку в карман, молниеносно скрутил его ловким полунельсоном.

— Спасибо, сэр, — с чувством сказал я. — Вы меня здорово выручили.

Робинсон невозмутимо кивнул, не обращая ни малейшего внимания на ужом извивающегося в его хватке пленника.

— Всегда рад помочь, мистер Финнеган. Не волнуйтесь, я за ним присмотрю. У самого двое сыновей.

— Вы об этом пожалеете, — пообещал юный журналист полузадушенным голосом. — Вы посягаете на свободу прессы!

— Только на вашу лично. Джентльмены, думаю, этого начинающего Хорэса Грили [4] лучше связать и подержать в холодке. Можете запереть его вместе с пленными бандитами, пускай берет у них интервью, если ему так неймется поработать.

Не обращая внимания на возражения со стороны свободолюбивой прессы, я развернулся и зашагал в сторону ущелья.

Железнодорожный мост через Рейвен-Крик не имел ни настила, ни ограждения: только несущие балки, закрепленные по верху опор, шпалы, уложенные поперек балок, и рельсы, идущие по шпалам. Все, кроме рельс, было деревянным, в том числе опоры, представляющие собой сплошную паутину из бесчисленного множества четырехдюймовых брусьев, соединенных между собой треугольниками. Издалека подобные конструкции выглядят очень нарядно и напоминают гигантскую шпалеру для вьющихся роз, но вот сверху, в просветы между шпал, они смотрятся так себе, особенно когда до дна ущелья не меньше сотни футов. Шпалы, к счастью, были новыми и крепкими — после фокуса с дровами вместо угля я готов был ожидать от этой железнодорожной компании чего угодно. Осторожно ставя на них ноги так, чтобы не поскользнуться на креозоте, я добрался до того места, где банда Донахью заложила бомбу. Как я и ожидал, это была простая стеклянная бутыль, прикрученная веревкой к одной из рельс. Бутыль была на три четверти полна прозрачной жидкости и запечатана пробкой, залитой сургучом. Я уселся верхом на одну из шпал, спустив ноги в пропасть, и стянул с себя рубашку. Завязав углы ее подола так, чтобы получилось подобие мешка, я раскрыл нож и начал перепиливать веревки, удерживающие бутылку. Освободив ее от веревок, я с величайшей осторожностью поместил ее внутрь мешка из рубашки, потом связал вместе рукава, надел мешок на шею и, придерживаясь за рельсу, забрался на шпалу с ногами и выпрямился на ней во весь рост. Сделав несколько вдохов и выдохов, чтобы успокоить колотящееся сердце, я двинулся вперед, к противоположной стороне ущелья, ставя ноги на шпалы теперь с тройной аккуратностью.

Это путешествие заняло, наверное, минут десять, но мне они показались вечностью. Бутыль, наполненная жидкой смертью, оттягивала мне шею, и я на всякий случай придерживал ее снизу правой рукой — не ровен час, порвется ткань рубашки или развяжется один из узлов. Сердце стучало так громко, что я смутно удивлялся, почему его удары не вызывают взрыва. Я механически переставлял ноги, словно заводная игрушка, не видя ничего, кроме бесконечной череды шпал и пустого пространства между ними, и не сразу понял, почему пустое пространство вдруг закончилось и вместо него появилась твердая земля.

Стряхнув с себя это подобие транса, я перешагнул через рельсу и, стоя уже рядом с железнодорожными путями, огляделся. Первая часть задачи — убрать бомбу с путей — была выполнена. Теперь следовало ее обезвредить — желательно, оставшись при этом в живых. Мелькнула мысль отойти подальше от железной дороги и вылить нитроглицерин в песок или в землю, а дальше получившийся динамит пускай вывозят и взрывают те, кому охота, но почти сразу же я отказался от этой идеи: расковырять залитую сургучом пробку так, чтоб бутыль при этом не рванула, было вряд ли возможно. Оставалось одно — подрыв. С левой стороны от железной дороги были скалы, с правой — холмистая, но относительно ровная местность. Я повернул направо. Отойдя на приличное расстояние от путей, я осторожно уложил бутылку так, чтобы между стеклом и твердой поверхностью земли оказалось как можно больше мягкой ткани, и выдохнул. Рубашку было жалко, но рисковать ради нее жизнью я не собирался. Удостоверившись, что бутыль никуда не укатится, я зашагал обратно к железной дороге, время от времени оглядываясь, чтобы не потерять ее из виду. Наконец я остановился. До нее было ярдов пятьдесят, может, чуть побольше. Я понятия не имел, хватит этого или нет, потому что никогда не имел дела с таким количеством нитроглицерина, но выбора у меня не было: если отойти еще дальше, цель исчезнет из виду, скрытая гребнем холма.

«Третий раз — роковой», — мелькнуло в голове. Я поежился, стряхивая с себя эту неуместную мысль, вытянул из кобуры кольт, взвел курок и выстрелил.

Грохот выстрела прозвучал на долю секунды раньше другого, куда более оглушительного грохота. Меня подбросило в воздух и ударило о землю, затем все звуки пропали. Я лежал на спине, любуясь ярко-синим небом, по которому почему-то плыли зеленые пятна, и не мог двинуть ни рукой, ни ногой. Лежать было хорошо и спокойно, боли, во всяком случае, я не чувствовал. Сколько я так пролежал, я не знаю, но через какое-то время надо мной, заслоняя небо, склонились обеспокоенные лица, и по ним тоже плыли зеленые пятна. Кажется, меня что-то спрашивали, но звуки доносились словно сквозь ватное одеяло и не складывались в слова. Потом меня подняли в воздух и куда-то понесли.

1 Регулятор (паровоза) — устройство контроля подачи пара из котла на паровые цилиндры.

2 Воздушные тормоза — пневматический тормоз Вестингауза, применявшийся в железнодорожном транспорте в описываемое время.

3 Суп — (амер. англ. soup) американское сленговое название нитроглицерина, особенно применительно к взлому сейфов.

4 Хорэс Грили (1811–1872) — (в старой литературе иногда «Гораций Грили») известный американский журналист, издатель, редактор, политический деятель. Наиболее известен как основатель и редактор газеты «Нью-Йорк Трибьюн».]

Когда я окончательно пришел в себя, то понял, что лежу на носилках в тени паровоза, над головой у меня обеспокоенно переговариваются железнодорожники и англичанин Робинсон, а рядом шмыгает Дженкинс, то и дело щелкая затвором своего фотоаппарата. Сообразив, что фотографирует он отнюдь не пейзажи и не редких насекомых, я не без труда принял сидячее положение и в грубой, но доходчивой форме велел ему найти другой объект для перевода фотопленки.

— У вас контузия, мистер Финнеган, — сообщил мне Робинсон с непререкаемой властностью военного врача. — Не вставайте. Вам нужно лежать.

— Но послушайте, мистер Робинсон! — взорвался Эпплуайт. — Мы и так выбились из графика! Я все понимаю, но…

— Никаких но. Ему категорически противопоказана тряска. Я запрещаю его перевозить со скоростью более пяти миль в час.

— Послушайте, я прекрасно понимаю, чем мы ему обязаны, но график движения поездов… Компания несет убытки!

— Если бы не он, ее убытки оказались бы куда больше. О человеческих жертвах я даже не говорю.

Я потер виски и понял, что мне пора вмешаться в эту милую беседу.

— Все в порядке, мистер Робинсон. Я и не собирался ехать на поезде. Я не могу на нем ехать, у меня здесь лошадь.

— Вот еще вздор. Оставьте ее тут, пускай о ней позаботится кто-нибудь из местных.

Эпплуайт и Доббс уставились на англичанина с таким видом, словно он предложил мне бросить на произвол судьбы невесту или беременную жену.

— Мистер Робинсон, вы просто не понимаете, что такое для Финнегана его лошадь. Он скорей отрубит себе правую руку, чем отдаст ее кому-нибудь даже на время!

Я не сразу сообразил, что они имеют в виду Сэнди, а не чубарого, но голова пульсировала болью, и спорить с ними я не стал.

— Тем не менее я, как врач, не даю согласия на то, чтобы оставлять вас здесь в таком состоянии, мистер Финнеган.

— Послушайте, мистер Робинсон, мы только напрасно тратим время. Давайте сделаем так. Тут рядом, меньше чем в полутора милях, живет Мэтьюс, начальник станции. Мы отвезем Финнегана туда, так медленно и осторожно, как вы того захотите, устроим его в доме, там за ним будет замечательный уход, полный покой и все, что только заблагорассудится, а мы сможем продолжить путь, и, может быть, нам с Доббсом удастся отделаться штрафом вместо увольнения с волчьим билетом.

— Отличная идея, мистер Эпплуайт! — встрял я, смекнув, что от игрушечного домика с палисадником до того луга, на котором я оставил чубарого и все свои вещи, гораздо ближе, чем отсюда. Моя попытка встать была пресечена властной рукой англичанина. Невзирая на мои протесты, меня уложили обратно на носилки и занесли в салон-вагон, из которого предварительно выгнали пассажиров первого класса. Поезд тронулся задним ходом так плавно, что я заметил движение, только когда увидел проплывающие за окном очертания скал. Эти полторы мили поезд ехал, наверное, минут десять, и Робинсон, оставив меня одного, отправился в сопровождении кондуктора в багажный вагон, посмотреть, как там Аризона. Воспользовавшись его отсутствием, я перебрался из носилок в одно из кресел и с удовольствием откинулся на его мягкую спинку. Хотелось закурить, но табак, бумага и спички остались в седельных сумках.

Когда поезд остановился, я поспешил покинуть его, не дожидаясь, пока кондукторы, переквалифицировавшиеся в санитаров, явятся по мою душу. Спустившись на перрон, я огляделся. Девушка-телеграфистка — она, видимо, все это время просидела в станционной конторе в ожидании вестей, — подобрав юбки, бежала вдоль вагонов к паровозу, который стоял в полусотне ярдов впереди: машинист нарочно подогнал поезд так, чтобы ближе всего к домику с розами оказался именно салон-вагон. Несколько секунд я смотрел на то, как Эпплуайт и Доббс что-то объясняют ей, потом она взволнованно всплеснула руками, и Эпплуайт отечески обнял ее и похлопал по спине. Я почувствовал укол ревности и отвернулся. Голова гудела и кружилась, и я подумал, что предписания Робинсона были не совсем уж безосновательными. Решив, что чубарый подождет меня еще пару часов, а седло и прочие вещи — тем более, я не без труда доковылял до домика с розами и, обойдя его с задней стороны, зашел на конюшню. Она была под стать домику — тоже маленькая, почти игрушечная, на одно стойло, которое сейчас пустовало, очень опрятная и уютная. Сеновал был доверху заполнен свежим сеном, которое издавало опьяняюще-душистый запах, и я стянул вниз несколько охапок, разложил их на дощатом полу и, опустившись на них, мгновенно погрузился в сон.

Проснувшись, я долго не мог сообразить, день сейчас или вечер. Выудив из кармана часы, я взглянул на циферблат, но тут же понял, что они остановились. Я завел их, чтобы поставить позже, убрал обратно, потом услышал какой-то хруст за спиной и резко обернулся. В стойле стоял мой чубарый, флегматично уплетая что-то из кормушки — овес или ячмень. Рядом со стойлом на полу были аккуратно сложены мои пожитки — седельные сумки и свернутая постель. Попона в расправленном виде сушилась на дверце стойла, седло было подвешено за стремя у входа, рядом на гвозде висела и уздечка. Я моргнул, пытаясь сообразить, как они сюда попали. Потом я заметил, что рядом со мной на деревянном полу стоит большая глиняная кружка, накрытая ломтем свежевыпеченного хлеба.

В кружке оказалось парное козье молоко. Я выпил его залпом, жадно откусывая здоровенные куски ароматного пышного хлеба, так не похожего на походные содовые лепешки. Голова все еще гудела, и тело ломило от синяков, но чувствовал я себя намного бодрей, чем вчера — по крайней мере, меня больше не шатало на ходу. Я отряхнул брюки от сена, умылся у рукомойника и сменил исподнюю рубашку, перепачканную землей и кровью. Верхней рубашки на смену той, что погибла во взрыве, у меня не было, и я рассудил, что, если уж приходится щеголять в нижнем белье, пускай оно будет хотя бы чистым.

Приведя таким образом себя в порядок, я вышел на улицу. Судя по положению солнца, было утро — часов девять или около того. Девушка возилась в палисаднике, поливая цветы. Услышав мои шаги, она обернулась и пожелала мне доброго утра. Я ответил на ее приветствие, извинился за свой внешний вид и поблагодарил за завтрак.

— Хлеб был просто чудесный, мэм. И я не помню, когда в последний раз пил свежее молоко. Вы держите коз?

— Только одну. Утром отводила ее на пастбище и увидела там вашего коня. Он такой умница — совсем меня не испугался, взял хлеб и позволил надеть на себя уздечку и все прочее.

— Так это вы привели его сюда и привезли все мои вещи? Ох, мэм, мне просто неудобно, что я доставил вам столько хлопот! Но мы оба вам страшно благодарны. Знаете, как раз на днях я пообещал ему, что он сможет вдоволь наесться овса, — он намекнул мне, что порядком устал от этой травяной диеты.

— Как его зовут?

— Никак. Просто чубарый. А вас?

— Сара-Джейн Мэтьюс. А ваше имя я знаю. Оно было в телеграмме.

Меня пронзило тревожным предчувствием.

— В какой телеграмме, мэм?

— Мистер Дженкинс, репортер из Доусона, попросил меня переслать в его редакцию репортаж. Тысяча слов, можете себе представить? Обошлось ему в двадцать долларов. Надеюсь, редакция покроет ему затраты, ведь это немаленькие деньги.

— Угу. Его двухнедельное жалованье. — Я мысленно пожелал мистеру Дженкинсу провалиться прямиком в ад вместе со всей своей редакцией. Прощайте, смутные мечты о том, чтобы провести пару дней в гостях в игрушечном домике с розами и геранями. — Мэм, я боюсь, что мне пора. Я был очень рад познакомиться с вами. Но меня ждут дела.

Она взглянула на меня с озабоченностью.

— Но мистер Робинсон сказал, что вы ни под каким видом не должны покидать постели еще хотя бы три дня. Я просто не могу отпустить вас, мистер Финнеган. Ведь я за вас отвечаю.

— Мистер Робинсон, как всякий доктор, склонен преувеличивать. Я прекрасно чувствую себя, мэм. Не беспокойтесь за меня.

Мне показалось, что она немного погрустнела, но, может быть, это были просто мои фантазии.

— Что ж, если вы уверены…

— Да, конечно уверен, мэм. Спасибо вам за все. Надеюсь, мы с вами еще встретимся.

Я протянул ей руку, и она пожала ее — крепко, по-мужски, как это делают женщины на западе.

— Желаю вам удачи, мистер Финнеган. Пожалуйста, берегите себя.

— Обещаю вам это, мэм, — засмеялся я и, отсалютовав ей на прощание, пошел на конюшню.

— У меня для тебя плохие вести, старина, — сообщил я чубарому, заходя с уздечкой в его стойло. — Мы снова отправляемся в путь. И я надеюсь, что ты наелся как следует, потому что овес ты теперь увидишь нескоро. Если это тебя утешит, то на парное молоко и свежую выпечку я тоже могу больше не рассчитывать.

Заседлав коня и навьючив на него поклажу, я вывел его из конюшни, кое-как взгромоздился в седло и помахал на прощание девушке. Она стояла с лейкой в опущенной руке и смотрела мне вслед.

Мистер Робинсон не зря ел свой хлеб на службе его величества — с медицинской квалификацией у него точно все было в порядке. Каждый шаг чубарого подтверждал, что английский военный врач был абсолютно прав, предписывая мне не меньше трех дней постельного режима. Но рисковать я не мог, времени и так ушло слишком много: телеграмма была отправлена еще вчера, а Солти-Спрингс находился на одной телеграфной линии с Доусоном и железной дорогой. Это означало, что самое позднее через пару часов игрушечный домик с розами навестит делегация моих дорогих друзей во главе с шерифом Брауном, и я надеялся только, что они не слишком перепугают девушку. Не хватало еще впутывать ее во всю эту историю.

— Все равно у меня с ней ничего не получилось бы, — сказал я чубарому, дипломатично не замечая, как на его белой гриве то появляются, то исчезают радужно-зеленые пятна. — Она из порядочных, и друзья у нее должны быть порядочные. А мы с тобой непорядочные, так что давай-ка ты шевели копытами поживей, пока нас не догнали хорошие люди и не сделали то, что они обычно делают с плохими. Кстати, если ты думаешь, что повесят меня одного, а ты отделаешься легким испугом, ты очень сильно ошибаешься. Ты не Сэнди, тебя никто не будет продавать с торгов. Тебя просто пристрелят.

Чубарый возмущенно дернул ухом.

— Да-да, пристрелят. А потом набьют чучело, поставят в фойе «Приюта Финнегана» и будут фотографировать с ним приезжих по двадцать пять центов за карточку. Хорошие люди хороши во всем, и уж деньги-то они точно считать умеют.

Я тронул бока чубарого шпорами, и он перешел на рысь. От тряски потемнело перед глазами, но выхода у меня не было: следовало как можно скорее преодолеть те полтора десятка миль, которые отделяли меня от поросших лесом холмов в предгорьях. Здесь, в долине, на открытой местности, я был совершенно беспомощен перед погоней, особенно если они захватили с собой сменных лошадей. Да и вообще мои дела обстояли не очень хорошо. Помимо всего прочего, у меня почти не было провизии — последние запасы муки и свиного жира ушли на лепешки, которыми я угощал Слизи, а вяленое мясо и галеты закончились еще раньше. Правда, патронов у меня было предостаточно, и в обычной ситуации я бы легко прокормился охотой — в холмах всегда было полно кроликов и другой дичи — но сейчас мне предстояло как следует затаиться на несколько дней, а охота — занятие громкое. Впрочем, это было не слишком важно: главное, найти укромное местечко, где будет достаточно травы для чубарого и воды для нас обоих. Два или три дня поста еще никого убили, в отличие от пылающих праведным негодованием виджилантов. А за эти несколько дней я отлежусь и приду в себя достаточно для того, чтобы играть в кошки-мышки с преследователями уже на равных.

Я в очередной раз оглянулся через плечо — аккуратно и плавно, чтобы не вызвать нового приступа головокружения, — и сердце у меня екнуло. Долина, имевшая форму большой, несколько продолговатой чаши, хорошо просматривалась на много миль, и я сразу увидел крошечные на таком расстоянии фигурки всадников. Их было всего двое, и различить лица или хотя бы лошадиные масти отсюда было, разумеется, невозможно, но я точно знал, что один из них — это моя Немезида.

— Третий раз — роковой, — пробормотал я себе под нос. — Ну что ж, мы еще посмотрим, кто кого, мистер Браун.

Я потянул повод, поворачивая чубарого направо, туда, где пышные зеленые ивы густо росли вдоль русла пересекающего долину ручья. Это удлиняло мой путь, потому что ни один ручей и ни одна река на свете не текут по прямой, но зато деревья прикрывали меня от преследователей: светлая шерсть чубарого и моя собственная белая исподняя рубашка были просто идеальной мишенью для мало-мальски приличного стрелка. Конечно, старого лиса Брауна такой маневр обмануть не мог: даже потеряв меня из виду, он будет прекрасно понимать, что я движусь в сторону гор, и предугадать мой маршрут для него не составит ни малейшего труда. А это означало, что надо поторапливаться. Я дал шпоры чубарому, и тот перешел на галоп. У меня было несколько миль форы, и при известном везении я имел все шансы добраться до гор раньше, чем меня пристрелят.

Галоп был не такой тряский, как рысь, и все же перед глазами у меня то и дело вспыхивали зеленые пятна. Они сливались в сплошную зеленую пелену, когда я снова переводил чубарого на рысь, чтобы дать ему отдых, и я плохо различал дорогу. К счастью, ручей служил отличным ориентиром — у него не было рукавов или притоков, только одно русло, которое, умеренно петляя, вело меня в нужном направлении. Часа через два оно начало сужаться, а деревья и кусты по его берегам — редеть и уменьшаться в размерах. Бока чубарого потемнели от пота, и он стриг ушами, то и дело косясь в сторону воды, но все же послушно продолжал путь. Я перевел его на шаг, прислушиваясь, не донесется ли сзади стук копыт, но было тихо. Поколебавшись, я остановился и сполз с седла. Земля немного качалась перед глазами, но вскоре это прекратилось. Я намотал повод на ветку дерева, взял обе фляги и спустился к ручью.

Вылив из них остатки нагревшейся на солнце и отдающей затхлым воды, я наполнил их до краев свежей и чистой, потом напился сам и ополоснул лицо. Холодная вода разогнала черноту и зелень перед глазами, и я почувствовал себя значительно лучше. Чубарый уже немного остыл, и дыхание его было ровным. Я отвел его к ручью и позволил как следует напиться.

Пока он пил, я бездумно глядел по сторонам. Ниже по течению деревья становились гуще, а берега с обеих сторон — выше и круче. Мое внимание привлекла особенно могучая ива, нависающая над самым ручьем ярдах в тридцати от меня. Ее кряжистые корни, подмытые весенним половодьем, одной стороной висели в воздухе, земля с них осыпалась, и под ними зияла большая, футов пяти в поперечнике черная дыра — настоящий грот в высоком речном берегу. Я сбросил сапоги и носки и прошел к нему по воде. Внутри грот оказался довольно солидных размеров, и его потолок был достаточно высок, чтобы я мог стоять внутри во весь рост. Я поднял руку и провел по нему кончиками пальцев. Разветвленная сеть мощных корней держала его не хуже шахтной крепи, лишь небольшие комочки глины и песка осыпались от моего движения на пол пещеры. В одном месте в потолке светилась узкая щель, сквозь которую было видно зеленую листву и пробивающиеся через нее лучики солнца.

Я вернулся к чубарому, который уже закончил пить, и повел его в поводу за собой. Для того чтобы он сумел пройти в отверстие входа, пришлось заставить его нагнуть голову, и это ему не понравилось, но, оказавшись внутри грота, где потолок был выше, он успокоился и без возражений позволил привязать себя на колышек. Прихватив из сумки нож, я вернулся обратно на берег и срубил под корень несколько раскидистых кустов черемухи. Воткнув их землю у входа в грот, я отступил назад и критически обозрел дело своих рук. С расстояния в пять шагов они смотрелись естественной порослью, ничем не привлекая взгляда и не выдавая своего секрета.

Я прошел по берегу, уничтожая следы, которых было немного: несмотря на близость ручья, земля тут была сухая и твердая, и лишь у самой воды она превращалась в мягкую глину, по которой мы с чубарым успели потоптаться. Удостоверившись, что берег вновь обрел первозданно-девственный вид, я с сапогами в руках вернулся к гроту и, раздвинув ветви черемухи, вошел внутрь. Меня вдруг снова зашатало, навалилась страшная усталость, и не было сил даже нарвать травы для чубарого или привязать его: меня хватило только на то, чтобы стянуть с него седло, расстелить попону на земле и растянуться на ней во весь рост.

Проснулся я от острой боли в правой руке. Сперва я решил, что это чубарый в тесноте грота умудрился на нее наступить, но, открыв глаза, я понял, что ошибался: нога, пригвоздившая к земле мое запястье, принадлежала отнюдь не ему. Чубарый не носил ковбойских сапог одиннадцатого размера.

Обладатель сапог наклонился, выдернул кольт из моей кобуры и сунул его себе за пояс.

— Крепко спишь, Финнеган, — добродушно сообщил он мне. Это был Джерри Пайк, помощник шерифа Брауна. Для его могучей фигуры пещера была явно тесновата, и ему приходилось стоять, наклонив голову и слегка ссутулившись, что придавало ему сходство с каким-то огромным хищником, изготовившимся к атаке. Он убрал ногу с моей руки и кивнул мне: — Давай поднимайся, солнце уже высоко.

Я повиновался. На моих запястьях немедленно защелкнулись наручники.

— Это чтобы ты себя не поранил ненароком, — ухмыляясь, пояснил он. — Давай на выход, Финнеган.

Я вышел из грота. Золотистые лучи падали наискось сквозь зеленые кроны ив и играли бликами на воде ручья — было, наверное, часов десять утра. Черемуха, нарубленная мной вчера, валялась у входа в грот. Листва на ней еще не успела подвянуть, и я недоуменно нахмурился: значит, мое убежище выдала не она.

Браун, сидевший верхом на своем уродливом сером жеребце, который стоял прямо посреди ручья, перехватил мой взгляд.

— Неплохо придумано, Финнеган, — одобрительно сказал он. — Ты нас порядком погонял. Доехали вчера до холмов и поняли, что потеряли твой след. Чуть не лопнули от досады, что ты снова ушел у нас из-под носа. Джерри стоял за то, чтобы ехать дальше и искать тебя в горах, но я чуял, что здесь что-то нечисто: не мог ты удрать так далеко на своем одре. Говорю, надо вернуться и как следует прочесать эти заросли вдоль ручья. Проехали мы их дважды вдоль и поперек, ни черта не нашли, потому что в них и зайцу спрятаться негде, и тут вдруг прямо из-под земли раздается ржание. И можешь себе представить, этот здоровенный увалень побледнел и мне говорит: «Я всегда знал, Билл, что Финнеган водит дружбу с самим дьяволом!» Хорошо, что это случилось утром, а не среди ночи, а то задал бы он стрекача, а мне разыскивай уже вас обоих.

Он коротко хохотнул. Джерри, который как раз выходил из пещеры с уже заседланным чубарым, пробурчал что-то невнятное, бросив на меня неприязненный взгляд. Я подошел к чубарому и погладил его по шее скованными руками.

— Так это ты меня выдал, старина? Что ж, по крайней мере, ты-то это сделал не ради денег.

— Что-что?

— Ничего, Пайк. Я сам с собой.

— Тогда садись на него, Финнеган, и поехали отсюда. Я из-за тебя вторую неделю ночую в чистом поле, как бродячая собака. Поверить не могу, что это наконец закончилось!

Я уцепился скованными руками за рожок седла и довольно ловко, на свой собственный взгляд, забрался на спину чубарого. Браун удивленно шевельнул бровями, но ничего не сказал и забрал мой повод. Мы направились шагом вверх по ручью, Джерри взгромоздился на своего рыжего квотерхорса и последовал за нами.

— Почему ты не улизнул ночью, Финнеган? — с любопытством осведомился у меня Браун. — Черта с два мы бы тебя заметили в темноте.

— Собирался, — честно признался я. — Проспал.

— Теряешь хватку, Финнеган. Хотя конечно, будь с тобой в пещере твоя кобыла вместо этого недоразумения, мы бы тебя нипочем не нашли — ты ее здорово вышколил.

— Если бы у меня была моя кобыла, Браун, мне бы вообще не пришлось от вас прятаться. Не твоему серому тягаться с ней в проворстве.

— Да, это верно. Я все ждал, что ты попытаешься ее увести. Мы обложили ранчо Макдональда так, чтобы муха не проскочила, и караулили, когда же ты за ней явишься. Но ты и тут нас всех провел. Хитрый ты лис, Финнеган! Признавайся, ты с самого начала нас раскусил? Кое-кто был уверен, что ты просто струсил.

— У нее ведь жеребенок, — сказал я. Браун выжидательно смотрел на меня, и я пояснил: — У Сэнди. Маленький совсем.

— И что?

Я пожал плечами.

— Нет, ничего. Неважно, Браун. Струсил так струсил.

— Что-то ты подозрительно покладист, Финнеган. А рубашку куда дел?

— Тебе не все равно? Проиграл в карты.

— Это кому же?

— Слизи Теду.

Браун хохотнул.

— Так и знал, что за тобой нужен глаз да глаз, Финнеган. Стоило тебе улизнуть из-под присмотра старших, и ты немедленно спутался с дурной компанией. Сесть играть в карты со Слизи Тедом! Ты пьян был, что ли?

— Вроде того, Браун.

— Оно и видно. Ну да ничего, Финнеган. Уж теперь-то ты в надежных руках. Город берет тебя на поруки, хе-хе. Больше никаких шалостей, Финнеган. Мы об этом позаботимся.

Я не ответил. К этому времени мы уже ехали по открытой местности, и солнце, постепенно поднимающееся все выше, жарило немилосердно. Я то и дело вытирал лицо локтем, и на белой ткани рубашки оставались следы пота, грязи и крови. К счастью, ехали мы шагом, поэтому голова почти не болела. Но Браун торопился вернуться в Солти-Спрингс — ему, очевидно, не терпелось похвастаться перед горожанами своей добычей, — и на дневной привал мы останавливаться не стали. Только вечером, когда солнце уже повисло над самым горизонтом, он скомандовал остановку, и они с Джерри принялись обустраивать лагерь. Я слез с чубарого и как следует напился из фляги (вода, разумеется, за день успела нагреться на солнце и была крайне противной на вкус). Чубарый косился на меня с укоризной: после целого дня на жаре ему тоже хотелось пить. Я принялся расстегивать латиго, но со скованными руками это было сделать не так-то просто.

— Финнеган, — окликнул меня шериф. Я обернулся. Он смотрел на меня без насмешки, довольно дружелюбно.

— Финнеган, я сниму браслеты, если ты дашь слово, что не попытаешься бежать.

— Не вздумай, Билл! — обеспокоенно воскликнул Джерри, который как раз возвращался от ручья с котелком воды. Браун только отмахнулся от него, выжидающе глядя мне в лицо. Поколебавшись, я медленно наклонил голову в знак согласия. Он шагнул ко мне с ключами, наручники щелкнули и скользнули ему в руку. Я растер затекшие запястья и продолжил расседлывать чубарого. Добровольный отказ от попыток вернуть себе свободу был не в моих правилах, но я прекрасно понимал, что шансов на успех, особенно в таком состоянии, у меня все равно меньше, чем у снежинки в аду. И шериф, и его помощник свое дело знали туго и в два счета скрутили бы меня, попробуй я хотя бы покоситься в сторону лошадей или оружия. А после этого остаток пути мне пришлось бы проделать связанным по рукам и ногам и навьюченным поперек седла, что в мои планы никак не входило. Возвращение в Солти-Спрингс в качестве пленника и так обещало оказаться весьма унизительным испытанием, и я цеплялся за возможность сохранить хоть какое-то достоинство, хотя обстоятельства к этому не слишком располагали: сложно не выглядеть жалким, когда тебя конвоируют сквозь улицы в одной исподней рубашке. Но я твердо был намерен сделать все, что в моих силах, и на следующее утро, пока Браун и Джерри завтракали, долго возился у ручья: умывался, брился, отстирывал рубашку от грязных разводов и пятен крови. Несмотря на ранний час, было уже очень жарко, и я натянул ее на себя, лишь слегка отжав. Мокрая ткань приятно холодила разгоряченное тело, но Браун и его помощник почему-то глядели на меня озадаченно. Впрочем, ни тот, ни другой ничего на этот счет не сказали.

Солнце с самого утра было скрыто за облаками, но жарило еще сильней, чем накануне, и я был даже рад воздушности своего одеяния: тонкое полотно исподней рубашки и то казалось лишним в этом изнуряющем зное. Она быстро высохла, и я, вспомнив, что обе фляги полны, а до Солти-Спрингса осталось меньше одного дневного перехода, снова смочил ее водой, а заодно вылил немного себе на голову. Браун и Джерри переглянулись, и я ухмыльнулся, поняв, что они мне завидуют. Оба были застегнуты на все пуговицы, и я не мог взять в толк, как они не падают замертво от теплового удара.

До города оставалось всего миль пятнадцать, когда Браун натянул повод и, дождавшись, когда Джерри подъедет ближе, скомандовал:

— Пригляди за ним, Джерри. Я поеду вперед, мне надо кое-что подготовить.

Джерри такой поворот явно не обрадовал, но шериф подхлестнул своего серого и умчался, не слушая возражений. С отвращением скользнув по мне взглядом, Джерри вновь защелкнул на мне наручники и намотал мой повод на рожок своего седла.

— Вот только попробуй что-нибудь выкинуть, Финнеган, — предупредил он меня. — Я не Билл, церемониться с тобой не стану.

Я пожал плечами.

— Я же дал слово.

— Плевать мне на твое слово, Финнеган. Я тебя предупредил, повторять не буду.

— Какой-то ты нервный, Пайк. Это, наверное, жара на тебя так влияет. Успокойся, попей водички. Никуда я не денусь.

— Какая еще жара? Опять твои шуточки, Финнеган? Слушай, если ты немедленно не заткнешься…

Он выразительно потряс у меня перед лицом мощным кулаком, и я заткнулся. Остаток пути прошел в молчании, я был этому рад: жара с каждым часом становилась все сильней, несмотря на то что небо по-прежнему было пасмурным. Я хотел снова смочить рубашку и волосы водой, но стоило мне потянуться скованными руками к фляге, как Джерри подобрался, словно кот перед прыжком, и, дав шенкелей рыжему, послал его вперед, а потом натянул повод. Чубарый, повод которого был намотан на луку его седла, тоже был вынужден скакнуть вперед и резко остановиться, я не успел сориентироваться, меня мотнуло в седле, бросило на шею коня и хорошенько приложило лбом о его затылок, а животом — о седельный рожок. Перед глазами вспыхнули ослепительные звезды, я судорожно уцепился за переднюю луку, хватая воздух ртом и выжидая, пока все вокруг перестанет кружиться. Джерри молча смотрел на меня, потом отвернулся, тронул коня шпорами, и мы снова поехали мерным шагом. По моему лицу стекала струйка крови — видимо, медная бляшка на затылочном ремне чубарого рассекла мне кожу, — но лезть в карман за платком я не рискнул, памятуя о нервозности своего конвоира, и вытер лицо плечом.

Мы въехали в Солти-Спрингс с восточной стороны. Он встретил нас молчанием, и его улицы были почему-то почти пустыми. Почему — стало понятно, когда мы доехали до главной площади. Она была полна народу — такое впечатление, что на ней собралось все население города и его окрестностей. И все взгляды были устремлены на меня — угрюмые, настороженные, недоверчивые взгляды исподлобья. Насмешек, торжества и открытого злорадства я в них не заметил: они были слишком правильные, эти добрые граждане, чтобы веселиться в преддверии предстоящего действа. Здесь были все: хозяин гостиницы Уильямс, которого я прогнал со своего участка, и бакалейщик Питерс, которому я пригрозил потерей почтовой лицензии, и бармен Сайлас, повесивший у входа в салун табличку «Финнегану вход воспрещен», и здоровяк Ли Томпсон, которому я не дал расправиться с бродячим воришкой, и кучер Сэм, лишившийся по моей милости брючного ремня, и его приятель Гарри, дробовик которого я закинул в колючие кусты, и гробовщик Хопкинс, которому я был обязан мраморным надгробием с неправильно вырезанной датой, и еще очень, очень много людей — некоторых я даже по имени не знал. И все они смотрели на меня, и все отводили глаза, стоило упереть в них взгляд. Я с затаенным ликованием понял, что они меня боятся — даже такого. Безоружного, раненого, закованного в наручники — они все равно боялись меня. На душе стало очень-очень легко и хорошо, и я широко улыбнулся и коснулся скованными руками полей шляпы в приветственном салюте.

Толпа зашевелилась, люди начали переглядываться, но все еще молча. Потом вперед вышел рыжий Ли Томпсон. На нем была та же самая красная клетчатая рубашка с закатанными рукавами. Он остановился в нескольких шагах перед мордой чубарого и уставился мне в лицо снизу вверх.

— Финнеган, — с какой-то запинкой произнес он. — Как ты себя чувствуешь?

Я расхохотался в голос. Более идиотский вопрос было сложно представить, по крайней мере по эту сторону Атлантики. Англичанин Робинсон наверняка бы его оценил.

— О, великолепно, Томпсон, — сказал я, отсмеявшись. — Великолепно! Надеюсь, что и ты не хуже.

Томпсон почему-то вздрогнул и отпрянул назад, облизывая губу. Довольный произведенным эффектом, я снова обвел толпу взглядом. Сквозь нее, расталкивая людей, быстрым шагом шел, почти бежал, шериф Браун. За ним по образовавшемуся коридору спешил доктор Коллинс. Джерри рявкнул на людей, чтобы дали место, и спрыгнул со своего рыжего квотерхорса. Толпа немного подалась назад, я бросил стремена и, придерживаясь за рожок, перекинул через круп чубарого правую ногу. Вернее, попытался. Рожок сам выскользнул из рук — они были ватные и бессильные, словно у мягкой игрушки, — и я, перекатившись через левое плечо чубарого, мешком полетел на землю. Острая боль в левой лодыжке была последним, что я запомнил.

Первым моим ощущением по пробуждении было ощущение чужого присутствия совсем рядом. Некоторое время я лежал неподвижно, прислушиваясь к тишине, потом рискнул немного приоткрыть глаза. Увиденное заставило меня распахнуть их очень широко и усомниться в том, что я действительно проснулся.

Я находился в небольшой комнате, уютно обставленной и необычайно опрятной. На окнах висели легкие муслиновые занавески, под одним из них располагалось ореховое бюро с фаянсовым письменным прибором и элегантным бюваром из бордового сафьяна, под другим — два мягких кресла, обращенных друг к другу. На треугольном столике в углу у окна стояла фарфоровая ваза со свежими цветами, на белой каминной полке тикали часы, на стенах, оклеенных полосатыми обоями, висели акварели в нежных пастельных тонах. Сам я лежал в постели, на ослепительно-белых простынях, укрытый одеялом. А в ногах у меня на свернутом стеганом покрывале лежала большая трехцветная кошка. Кроме нас с ней, в комнате не было ни души.

Я ущипнул себя за руку, убедился в том, что не сплю, и принял полусидячее положение, опираясь спиной на подушки. Потревоженная моим движением кошка перестала вылизываться и, подняв голову, недовольно уставилась мне в глаза.

— Если это тюряга, — сказал я вслух, — то за те два месяца, что я провел на свободе, тюремная реформа продвинулась далеко вперед.

Кошка ничего не ответила, а я продолжил разглядывать помещение. Конечно же, на тюремную камеру оно не походило ни капли. И на гостиничный номер — тоже. Это была гостевая спальня в жилом доме — не в моем, потому что у меня не было дома, и не в доме моих друзей, потому что друзей у меня тем более не было. Логически из этого следовало, что дом и комната в нем принадлежали моим врагам, но додумать эту мысль до конца я не успел. Дверь отворилась, и в нее вошел немолодой джентльмен в строгом черном костюме и с чемоданчиком в руках. Это был доктор Коллинс.

— Наконец-то вы пришли в себя, мистер Финнеган, — прокомментировал он. Поставив чемоданчик на бюро у окна и повесив пиджак на стул, он прошел к умывальному столику и начал мыть руки. Я смотрел на него во все глаза. Вытерев руки о полотенце, он вернулся к своему чемоданчику, раскрыл его и извлек на божий свет медицинский шприц и какие-то склянки.

Я сел на кровати и откинул одеяло на кошку.

— Доктор, — сказал я. — Не подходите ко мне с этой штукой.

— Ну-ну, не глупите, мистер Финнеган, — отозвался он, набирая в шприц жидкость из склянки. — Вам требуется продолжать лечение, если вы хотите встать на ноги. Это не больно и не опасно.

— Я уже на них встал. — Я тут же понял, что это не совсем правда: моя левая нога была перебинтована и заключена в лубки, опираться на нее было больно. — Док, я вас предупредил.

Не обращая внимания на мои слова, он спустил воздух из шприца, и брызги прозрачной жидкости сверкнули, срываясь с блестящей никелированной иглы. Потом он шагнул ко мне, но меня на кровати уже не было. Я стоял у умывального столика, придерживаясь за скользкую мраморную столешницу левой рукой, и держал в правой раскрытую опасную бритву.

— Не стоит, док.

Доктор Коллинс отпрянул и побледнел.

— Вы с ума сошли, мистер Финнеган! Я же пытаюсь вам помочь!

— Вы мне поможете, если оставите меня в покое и уберетесь туда, откуда явились. Вместе с вашей медициной и вашей гипокритовой клятвой.

— Гиппократовой! Мистер Финнеган, я попросил бы вас не употреблять слов, значение которых вам неизвестно!

— Я выразился правильно, док. И я прекрасно знаю, что значит это слово. Я сказал то, что хотел.

— Нет, это неслыханно! Вы самый неблагодарный пациент, с которым я когда-либо имел дело, мистер Финнеган! Мисс Браун, попытайтесь хоть вы вразумить вашего бандита! Ему необходимо соблюдать строгий постельный режим и принимать все предписанные медикаменты.

Я резко обернулся к двери. Там стояла, мягко улыбаясь и укоризненно качая головой, хорошенькая сероглазая девушка в простой белой блузке и узкой темно-серой юбке. Я застыл, в ужасе глядя на нее и осознавая, что демонстрирую себя даме в одних подштанниках и нижней рубашке. Она сделала шаг в мою сторону, и я, сбросив оцепенение, одним прыжком метнулся к постели, насмерть перепугав кошку, нырнул под простыни и натянул их до самого подбородка.

— Ну же, будьте умницей, мистер Финнеган, — ласково сказала Аманда Браун, опускаясь на мою кровать. — Позвольте мистеру Коллинсу сделать вам укол. Это совсем-совсем не больно, и я буду держать вас за руку. Договорились?

Не дожидаясь ответа, она взяла мою правую руку в ладошки и заглянула мне в глаза. Доктор, обойдя кровать с другой стороны, закатал мне левый рукав, смазал плечо чем-то прохладным и всадил в него иглу. Укол был болезненным, но я едва заметил его: ласковые серые глаза гипнотизировали, не давая отвести взгляда или шевельнуться.

— Ну вот и все. Это было совсем не страшно, правда?

Я кивнул, мечтая провалиться прямо в ад.

— Мисс Браун, я бы просил вас остаться с ним, если вы, конечно, не заняты, — невозмутимо проговорил доктор Коллинс, убирая свои вещи обратно в чемоданчик. Я скрипнул зубами. Старый коновал, конечно же, заметил мои страдания и счел их прекрасной возможностью поквитаться. — Мистеру Финнегану может потребоваться помощь. Не позволяйте ему покидать постель. Проследите, чтобы через два часа он выпил микстуру, ее следует принимать по расписанию.

— Конечно, мистер Коллинс, — с готовностью откликнулась Аманда и, поднявшись с моей постели, переставила к ней кресло. — Не беспокойтесь ни о чем. Я совершенно не занята и могу пробыть здесь, сколько требуется.

Я представил себе эту перспективу и содрогнулся.

— Мисс Браун, уверяю вас, я прекрасно себя чувствую! Мне не нужна никакая помощь! Честное слово…

Я замолчал, когда к моим губам прижали хорошенький пальчик.

— Мистер Финнеган, мы с вами должны слушаться врача. Это не обсуждается. Не волнуйтесь, я не буду мешать вам отдыхать.

— Но я уже отдохнул! Правда, мэм, я великолепно себя чувствую.

— Мистер Финнеган, это не обсуждается. Доктор не позволял вам вставать.

Я бросил прожигающий взгляд на доктора, который по-прежнему был сама невозмутимость.

— Ну хорошо. Могу я, по крайней мере, получить газету?

Девушка вопросительно взглянула на Коллинса, и он, поджав губы, отрицательно покачал головой.

— Чтение противопоказано больному. Но вы можете почитать ему вслух, мисс Браун, это даже полезно. Только не газету, ему нельзя волноваться. Что-нибудь умиротворяющее, возвышенное.

Аманда просияла и, достав из ящичка бюро небольшой томик в синем переплете, опустилась на кресло рядом с моей постелью. Я успел заметить тисненые серебряные буквы названия и едва удержался, чтобы не взвыть, — это был какой-то сборник христианских проповедей. Доктор, закончив со своим чемоданчиком, вновь облачился в пиджак, бросил взгляд в зеркало, поправляя галстук, и обратился на прощание к Аманде:

— Всего доброго, мисс Браун. Не забывайте — через два часа. Я оставил флакон на столе.

— Всего хорошего, мистер Коллинс, — приветливо откликнулась Аманда. — Не волнуйтесь, я не забуду.

Доктор вышел, на прощание наградив меня злорадным взглядом. Я откинулся на подушки и смирился со своей участью.

— Почитать вам, мистер Финнеган? — заботливо осведомилась Аманда, поправляя на мне одеяло. — Это очень интересная и познавательная книга. Вам обязательно понравится.

— Не надо, мэм. То есть давайте, — поправился я, сообразив, что в этом случае она, по крайней мере, будет смотреть в книгу, а не на меня. — Я с удовольствием послушаю.

Она кивнула и, раскрыв томик на закладке, принялась читать выразительным, хорошо поставленным голосом с характерными интонациями школьной учительницы. Как и следовало ожидать, это в высшей степени душеполезное чтение оказалось просто невыносимо, зубодробительно унылым. Я надеялся, что оно убаюкает меня, но мой организм, как следует отдохнувший, чувствовал себя возмутительно бодро и засыпать не собирался. Оставалось только молча терпеть и ждать, когда все это закончится. Я не отрывал взгляда от часов на каминной полке, но их минутная стрелка была словно намазана патокой и двигалась в четыре раза медленней, чем ей положено.

Через восемнадцать с половиной минут этой пытки дверь снова открылась. В нее просунулась вихрастая мальчишеская голова, принадлежащая моему старому знакомому Джо Брауну. На его честном, открытом лице было написано честное и открытое отвращение. Скорчив физиономию, он пропищал противным голоском, явно кого-то передразнивая:

— Мисс Браун, мисс Браун, позвольте мне войти? Простите, мисс Браун, я опоздал. Мое домашнее задание съела собака.

Щеки девушки порозовели, и она захлопнула книжку.

— Джо, как тебе не стыдно! Немедленно перестань кривляться. Что мистер Финнеган подумает о твоем воспитании?

Джо скептически уставился на меня, потом вновь перевел взгляд на сестру.

— Тебя ма зовет, Мэнди.

— Не «ма», а мама, Джо. Что-то случилось? Я не могу оставить мистера Финнегана.

— Не знаю, чего там случилось. Говорит, ей нужна помощь на кухне.

Аманда поднялась с кресла и отложила синюю книжицу на прикроватный столик.

— Хорошо, Джо. Посиди немного с мистером Финнеганом, ладно? В двенадцать двадцать ему нужно выпить лекарство, оно стоит на столе. Будь хорошим мальчиком, проследи, чтобы он его принял. Мистер Финнеган, вы же не будете против, если вместо меня вам почитает Джо?

— Разумеется нет, мисс Браун! — с жаром заверил ее я. — Бегите по своим делам, не думайте обо мне!

Она вышла, и Джо бочком протиснулся в комнату мимо нее. Забравшись с ногами в кресло, он двумя пальцами взял со столика книжку, прочел заглавие и скривился.

— Я же не должен это читать, правда? Никто не захочет, чтобы ему читали такое.

— Конечно нет, — с чувством сказал я. — Спасибо тебе, Джо.

Он понимающе кивнул и бросил книжку обратно на столик.

— Она не всегда была такой, — извиняющимся тоном произнес он. — Мэнди. Раньше она была нормальной. Лучше любого брата! Когда мне было пять лет, меня обидели большие мальчишки — сломали мою удочку, нарочно. Я заплакал, побежал к ней, и она их обоих поколотила. Ма ее отругала и оставила без сладкого на две недели, потому что девочки не должны драться с мальчишками. И мы с па две недели тайком таскали ей конфеты.

Он тяжело вздохнул.

— А потом она выросла и стала взрослой. Это ужасно. Девчонки так страшно глупеют, когда становятся взрослыми.

— Не только девчонки, — сказал я. — Она школьная учительница, да?

Он кивнул.

— Угу. В младших классах. И теперь она со всеми разговаривает так, как будто им шесть лет. Даже с па. И с ухажерами. Хотя их-то как раз не жалко, так им и надо, здоровым дуракам. Знаешь большого Пита, Пита Льюиса из Клаудберста — ты его еще подстрелил две недели назад? Он хуже всех. Таскается за ней, как теленок, смотрит несчастными глазами, молчит и вздыхает. Вот увидишь, в субботу обязательно заявится приглашать ее на танцы.

— Я думал, он ее жених. Она так испугалась, когда я его ранил.

— Не. Он на целый год младше. И он еще ходил в школу, когда она уже стала учительницей, правда не в ее класс, но все равно он для нее не взрослый. Она над ним кудахчет, как над собственной малышней. Его это просто убивает.

Он злорадно хохотнул.

— Так ему и надо, правда? Ни одна девчонка на свете не стоит, чтобы выставлять себя таким идиотом. Даже Мэнди, а она-то уж лучше всех.

— Наверное, — дипломатично и неискренне сказал я, вспомнив телеграфистку с безымянного полустанка. — Как твои собственные дела, Джо?

— Нормально. Я несколько дней провалялся в постели, и меня тоже пичкали всякой дрянью. — Он слез с кресла, подошел к бюро, выдернул пробку у флакона с прозрачной жидкостью, оставленного там доктором, понюхал и скривился. — Ну да. То же самое. Жуткая гадость.

Повертев головой по сторонам, он увидел вазу с цветами, вылил туда содержимое флакона, налил в него воды из кувшина, закупорил пробкой и поставил обратно на бюро.

— Это на случай, если Мэнди или док вернутся, — пояснил он. — Зачем пить всякую дрянь, если уже и так здоров? Я так рад, что ты выздоровел, Финнеган. Ты выглядел просто ужасно, когда тебя принесли. Па наорал на Джерри, почему ты в наручниках и весь в крови, добить он тебя решил, что ли. Доктор Коллинс сказал, что дело серьезно, и добавил кучу медицинских слов, я понял только про лихорадку. Ма и Мэнди сидели с тобой по очереди, меняли компрессы и все такое. Потом жар сбили, и ты заснул уже по-нормальному.

— Понятно, — сказал я, хотя понятно мне было далеко не все в этой истории. — Послушай, Джо, ты не знаешь, где мои вещи?

Он взмахнул рукой, указывая на столик-бюро.

— То, что было в сумках, положили туда. Сами сумки на конюшне, ма запретила их приносить в комнату. А одеяло, одежда и прочее… не знаю, наверное, ма забрала в стирку. Спросить у нее?

— Нет, не нужно. — Я проковылял к столу, выдвинул верхний ящик и увидел конверт, адресованный мистеру Патрику Финнегану. Обратным адресом был указан судебный округ. Я повертел его в руках, вскрыл и обнаружил внутри чек, выписанный федеральным правительством. Это было мое жалованье за первый месяц службы.

— Письмо пришло неделю назад, — сообщил Джо. — Па забрал его у Питерса, сказал, передаст тебе, когда увидит. Там что-то важное?

— Не особенно. — Я опустился на стул рядом с бюро и задумался. — Послушай, Джо, сможешь оказать мне небольшую услугу?

— Конечно.

— Мне надо будет отправить письмо. Отнесешь его на почту?

Джо кивнул. Я порылся в ящиках бюро, обнаружил в одном из них стопку конвертов и коробочку с марками. В другом нашлась бумага, в чернильнице, как ни странно, были чернила, а не дохлые мухи. Я написал несколько строк на половинке листа и, дожидаясь, пока чернила подсохнут, вложил в конверт сначала чек с жалованием, а затем еще один — тот, что лежал у меня в портмоне и был компенсацией от правительства штата за «неудобства», связанные с заключением.

Запечатав конверт и наклеив на него марки, я подписал адрес и протянул письмо Джо. Он ушел, а я улегся в постель и принялся читать газету, найденную в столе. Это был «Ежедневный курьер», и на первой полосе его под жирным крикливым заголовком размещалась та самая заметка на тысячу слов от нашего собственного корреспондента мистера Дженкинса. Я пробежал ее глазами, поморщился и перевернул страницу.

Часы показывали четверть первого, когда в комнате появился очередной визитер. На этот раз меня почтил своим вниманием сам хозяин дома. Не утруждая себя приветствием, он подошел к моей постели, аккуратно вынул у меня из рук газету, сложил ее и убрал в карман пиджака. Потом он взял со стола оставленный доктором флакон, перелил его содержимое в стакан, поставил на прикроватный столик и извлек из жилетного кармана часы.

— Двенадцать двадцать. Пора принимать лекарство.

— На каминных часах только двенадцать семнадцать, — заметил я.

— Мои точнее. Пей, Финнеган.

— А если я не выпью, то что? Ты меня пристрелишь?

— Нет, просто волью это пойло тебе в глотку. В моем доме слово доктора все равно что божья заповедь.

— Ладно, ладно, Браун. Подчиняюсь грубой силе.

Я проглотил воду, слабо пахнущую какой-то медицинской дрянью, не забыв скорчить при этом страдальческую физиономию.

— Страшная гадость, — пожаловался я, возвращая стакан на столик.

— Это хорошо. Сам знаешь, чем противней лекарство, тем оно полезнее. Что было в письме?

— Не твое дело, Браун.

Он опустился в кресло у стола и усмехнулся.

— Если бы я тебя не знал, Финнеган, я бы решил, что речь идет о женщине.

— Почему бы тебе не провалиться в преисподнюю, а, Браун?

Он наклонился к корзине для бумаг, выудил смятую промокашку, аккуратно разгладил ее, потом подошел к умывальному столику и поднес ее к зеркалу.

— Мистеру Роджерсу, «Силверстоун и Роджерс». 21, Филадельфия-роуд, Бостон, штат Массачусетс. Мистер Роджерс — это случайно не тот мальчишка-адвокат, что защищал тебя на судебном процессе? Тот самый юрист, который ненавидит Солти-Спрингс не меньше твоего? Что-то мне это не нравится.

Я вздохнул.

— Браун, в письме не было ничего, что касалось бы вашего города. Не надо устраивать пожар на почте. Это мое личное дело.

— Вот как?

— Не веришь — забери его у Питерса, вскрой и прочти. Только не забудь потом отправить по адресу. Там кое-какие добавки к завещанию, вот и все. Роджерс мой душеприказчик.

Браун смотрел на меня с интересом.

— У тебя есть завещание, Финнеган? И кому же ты оставляешь свои несметные богатства?

— В основном родне. Братья, сестры, мачеха — поровну всем, кто будет в живых на момент моей смерти. Если умрут раньше меня, то их потомкам.

Он хмыкнул и снова покрутил промокашкой перед зеркалом.

— И тысячу долларов, освобожденных от уплаты налога на наследство и иных сборов… некоей Саре-Джейн Мэтьюс. Да?

— Послушай, Браун, может, ты все-таки пойдешь к дьяволу?

Это предложение его очень развеселило, и он довольно заухмылялся в усы.

— А если девчонка сменит фамилию раньше, чем ты помрешь, а, Финнеган? — Он заговорщически подмигнул мне. — Придется переписывать завещание?

Я пожал плечами.

— Не думаю, что она успеет. Ей пришлось бы очень сильно постараться.

— А ты что, собираешься на тот свет?

Теперь развеселился уже я.

— Я не то чтобы к этому стремлюсь, Браун. Но выбора у меня особо нет, правда? Тем более со сломанной ногой. Сознавайся, старина, вы уже заготовили все что полагается? Хопкинс, небось, последнюю красоту наводит, полирует ящик бархатной тряпочкой?

— Что ты несешь, Финнеган?

— Да ладно тебе, Браун. Кого ты пытаешься обмануть? А главное, зачем? Мы оба взрослые люди, все прекрасно понимаем. Война окончена, вы победили, я проиграл. Скулить и умолять о пощаде не собираюсь, последние дела я уладил. Можешь передать своим друзьям, пускай приходят, когда захотят… сам-то ты, наверное, в этом участвовать не будешь?

Браун смотрел на меня, ошарашенно моргая.

— Да ты умом тронулся, что ли, Финнеган? Ты что, действительно решил, что тебя собираются линчевать?

— Ну не короновать же. Не надо изображать такое удивление, Браун, у тебя плохо получается. Понятное дело, что тебе по должности о таких вещах официально знать не положено, но со мной-то можешь не притворяться. Я уже никому ничего не расскажу.

Не отрывая от меня взгляда, он подошел ближе и опустился на кресло рядом с моей постелью.

— Финнеган, — проговорил он, глядя мне в глаза, четко и раздельно, как будто разговаривал с ребенком или больным. — Ты помнишь, что произошло? Ты в одиночку разделался с бандой Донахью, предотвратил крушение пассажирского поезда. Ты спас жизни сотням людей. Ты герой.

Он взмахнул газетой.

— Ты ведь читал это? Финнеган, город гордится тобой. С чего ты решил, что тебя хотят убить? За что тебя убивать?

— Ты это всерьез, что ли, Браун? А за что меня засадили за решетку? За что сожгли мой дом? Как будто вам когда-нибудь требовался повод! Солти-Спрингсу не нужен ни герой, ни бандит, ему нужна вывеска. Она была у него эти десять лет, пока я заживо гнил в тюряге, и он вот-вот получит ее снова — когда я буду гнить уже по-настоящему, любуясь на цветочки со стороны корней. Мертвым героем гордиться куда проще и удобнее, чем живым. Особенно когда у него к вам большие счеты и есть неплохая возможность их свести.

Он растерянно молчал, глядя на меня чуть ли не с испугом, и я ощутил странное торжество. Пускай я проиграл, но мне все же удалось напоследок ткнуть его носом в его собственное лицемерие.

— Финнеган, Финнеган… — пробормотал он наконец. — Ну подумай сам. Ведь это же глупо. Зачем было брать на себя такой труд — искать тебя, ловить, везти в город, потом лечить, — только ради того, чтобы потом тебя повесить?

— Повесить? Ну нет, вы не такие идиоты. Конечно, вы были бы счастливы это сделать, но увы — моя смерть вызовет вопросы. Я ведь не подавал рапорт об отставке, для Вашингтона я все еще маршал. Будет следствие, федеральное правительство потребует эксгумации трупа, и характерный перелом шеи тут же укажет на причину смерти. Вряд ли вам удастся убедить мое начальство, что голову в петлю я сунул сам от несчастной любви. Можно было бы пристрелить меня и списать на каких-нибудь бандитов, но и это рискованно: ваша округа и так на особой заметке у дяди Сэма, и вы сами же окажетесь первыми подозреваемыми. Безопасней всего был бы какой-нибудь яд, верно? Говорят, их тоже можно обнаружить, но доктор Коллинс наверняка бы сумел подобрать такой, который разлагается, не оставляя следов. Или еще проще — втихаря придушить подушкой, пока я валяюсь в беспамятстве. Безопасно, надежно — я бы даже пальцем не мог шевельнуть в свою защиту. Тогда почему вы этого не сделали? Потому что это скучно, Браун, а вам нужно зрелище. И что это нам оставляет? Огонь, не так ли? Огонь — это красиво, зрелищно и не слишком быстро. И очень легко списать на трагическую случайность — увы, пожары дело житейское. Один раз вы уже попытались это сделать, но тогда я удрал. Сейчас, после болезни, я слаб как новорожденный котенок, да еще эта нога, — шансов у меня нет, и я сам это прекрасно знаю. Но меня безмерно веселит, Браун, старый ты ханжа, что даже сейчас ты пытаешься делать вид, будто мои слова тебя страшно удивляют. Я непременно расскажу об этом Пастору, когда окажусь там же, где и он, и мы с ним посмеемся вместе.

Его лицо побагровело от гнева, и я понял, что мне удалось его задеть за живое. На какой-то миг мне показалось, что сейчас он меня ударит.

— Если бы ты был здоров, Финнеган, я бы вколотил каждое твое слово обратно тебе в глотку! Что ты несешь, щенок? Чтобы я, Уильям Браун, позволил сжечь заживо того, кто спас жизнь моему сыну? Да за кого ты меня принимаешь?

— Дай-ка подумать, Браун. Может быть, за того, кто упек меня на всю жизнь за решетку по ложному обвинению? Я не сомневаюсь в том, что ты порядочный человек, Браун. Да вот беда: у вас, порядочных людей, совесть эластичней, чем резинка от рогатки. Не надо так грозно сверкать на меня глазами, старина. Лет десять назад, пожалуй, меня это убедило бы — я был глуп, наивен и доверчив. Спасибо тебе и Майку Брэди, вы излечили меня от этого недостатка.

Я думал, что он просто лопнет от злости, но к моему изумлению, он вдруг внезапно обмяк и словно бы даже постарел.

— Да, Финнеган. Это справедливо.

Я приподнялся на локте, непонимающе глядя ему в лицо. Он устало покачал головой и очень тяжело вздохнул.

— Ты ведь не поверишь мне, если я скажу, что действительно был уверен, что Эппл-Гроув — твоя работа?

Я мог только беззвучно открывать и закрывать рот — слишком много слов рвалось из меня наружу, толкаясь и мешая друг другу. Я вдруг понял, что он не притворяется — он действительно говорит от чистого сердца. Мне казалось, что меня заживо освежевали и теперь медленно опускают в кипяток.

— Да, я знаю, Финнеган. Ты никогда не убивал гражданских. У тебя был свой кодекс, ты пускал в ход пушку только против подобных себе, ганфайтеров и уголовников. И ты был совсем мальчишкой, все это казалось тебе отличным развлечением, ведь ты был неуязвим, неуловим и просто сверхъестественно удачлив. Ты мог себе позволить быть великодушным с врагами — не думай, что я забыл, как ты дважды пощадил меня. Ты не знал — но я-то знал, что рано или поздно это должно было кончиться. Знаешь, сколько я повидал таких как ты — веселых, ловких и бесстрашных юнцов, которых горячая кровь и жажда приключений толкали на преступный путь? Никто из них не был прирожденным убийцей: одним хотелось красивой жизни, другим — испытать собственные силы. Для всех это сначала была игра. Кто-то в конце концов напоролся на пулю, кто-то закончил жизнь на виселице, кто-то до сих пор гниет в тюрьме. Но никому из них не удалось сохранить чистых рук. Рано или поздно каждому приходилось убивать — сначала невольно, случайно, вынужденно, потом… потом они входили во вкус. Я знал, что это случится и с тобой, и содрогался при этой мысли, потому что ты был опасней всех, кого я повидал за двенадцать лет на посту шерифа. Когда я услышал про Эппл-Гроув, я понял — вот оно. Я винил себя в том, что не сумел справиться с тобой раньше, до того, как ты стал убийцей. Но так или иначе, ты узнал вкус крови, и тебя следовало остановить. Мне удалось схватить тебя — ты сам знаешь, каким именно образом, — и, хотя улик против тебя у нас было не так много, какое это имело значение? Я знал, что ты виновен, это знали присяжные, судья — весь город, весь округ. Что с того, что мы не могли это доказать? Да, судебный процесс был не самой чистой игрой — нам пришлось подтасовать колоду. Мы не могли позволить твоему адвокату развалить дело за недоказанностью, потому что тогда ты оказался бы на свободе, и это было бы настоящей катастрофой: второй раз я бы тебя уже не поймал. Но какая разница, если правда была на нашей стороне? Ты отправился за решетку, город вздохнул с облегчением и начал складывать про тебя баллады и писать твое имя на вывесках. Десять лет мы жили спокойно, Финнеган. А потом ты вернулся и объявил нам войну.

— Угу, — сказал я, надеясь, что это прозвучало равнодушно. — Видишь ли, Браун, для меня-то эти десять лет прошли не слишком весело. Я даже пару раз задумывался насчет того, чтобы сократить себе пожизненное.

— Я могу только представить, что тебе пришлось перенести, Финнеган.

— Не можешь, Браун. Поверь на слово.

— Как скажешь, Финнеган. Но, пожалуйста, поверь и ты мне. Я не знал. Я действительно не знал. Даже когда увидел все твои бумаги, когда получил телеграмму из столицы штата, которая подтверждала твое оправдание… я не мог поверить. Я думал, это все какой-то хитрый фокус, ловкий трюк адвоката, подлог… А когда понял, мне стало страшно.

— Не знал, что ты умеешь бояться, Браун.

— Это ты не умеешь бояться, Финнеган. Ты слишком молод для этого и слишком одинок. В твои годы я тоже не знал, что такое страх. Только трус трясется за собственную шкуру. Мужчина боится за тех, кого должен защищать.

Я проворчал что-то нечленораздельное и отвернулся. Браун еще какое-то время сидел молча, потом тяжело поднялся на ноги.

— Я оставлю тебя одного, Финнеган. Подумай над тем, что я сказал. Мы все виноваты перед тобой, и я — больше других. Но одно я тебе обещаю точно: никто в этом городе не посмеет и пальцем тебя тронуть. Ты можешь продолжать свою месть, если хочешь. Можешь арестовать тех несчастных идиотов, что спалили твой дом. Это твое право. Даю слово, я не буду тебе мешать.

Он вышел, аккуратно притворив за собой дверь, а я в изнеможении откинулся на подушки, чувствуя себя так, будто по мне промчалось стадо быков.

— Черт бы побрал этого святошу Брауна, — пробормотал я себе под нос. — Черт бы побрал весь этот проклятый город! Он не будет мне мешать! А как прикажете мстить, когда тебе не мешают? И самое главное — зачем?

До самого вечера меня никто не беспокоил кроме миссис Браун, принесшей мне еду: жидкую овсяную кашицу и бульон с гренками. Я проглотил то и другое в один присест, был вознагражден одобрительной улыбкой, заикнулся насчет добавки в виде хорошего бифштекса с кровью, получил суровую лекцию о необходимости соблюдения строжайшей диеты и, впечатленный, долго размышлял над ней, пока наконец не заснул.

Проснулся я поздно — часы на камине показывали десятый час, — но зато чувствовал себя прекрасно отдохнувшим и абсолютно здоровым. На прикроватном столике стоял флакон с лекарством, а под ним была записка, в которой аккуратным каллиграфическим почерком школьной учительницы меня просили принять лекарство самостоятельно и указывали время. Рядом лежали две лакричные конфеты. Я съел обе, выбрался из постели, вылил лекарство в вазу с цветами (со вчерашнего дня их поменяли), наполнил флакон водой из кувшина и задумался, чем бы заняться. Газета была прочитана вдоль и поперек, синюю книжицу с проповедями я открывать не собирался даже под страхом смертной казни, другого материала для чтения в комнате не было, а покинуть ее я не мог, потому что одежду мне так и не вернули. Так ничего и не придумав, я вернулся в постель, улегся поудобнее и принялся фантазировать о том, что заказал бы себе на обед, будь у меня такая возможность.

Обед мне принес лично Браун, ровно в двенадцать часов. Поставив накрытый крышкой поднос на прикроватный столик, он достал часы, взглянул на них, удовлетворенно кивнул и опустился в кресло, жестом предлагая мне приступить к трапезе. Миссис Браун, видимо, тронули мои просьбы: правда, бульон с гренками никуда не делся, но зато вместо овсянки к нему прилагались паровые котлетки из курятины, очень нежные и вкусные. Закончив с ними, я, уже без напоминания Брауна, вылил содержимое флакона в стакан и выпил «лекарство» залпом, лишь слегка поморщившись.

Браун одобрительно кивнул.

— Это отличная штука, Финнеган. Моего мальчишку она поставила на ноги за несколько дней. Вот увидишь, и ты сам скоро будешь как новенький.

— Да я уже в полном порядке, честное слово. Вот только нога… Но я могу ходить с палочкой. Браун, может быть, ты вернешь мне одежду?

— Пока еще рано, Финнеган. Док сказал, до завтрашнего дня тебе нельзя покидать постель.

Я вздохнул, смиряясь с неизбежным.

— Как насчет нашего вчерашнего разговора, Финнеган? Ты что-нибудь надумал?

Я кивнул.

— Да. Я… наверное, уеду из города, как только смогу. Как ты и советовал с самого начала. И ты, и Майк — вы оба были правы. Я был дурак, что не послушал вас. Нечего мне здесь делать.

— Если бы ты уехал еще тогда, никто не заступился бы за того злосчастного воришку. Никто не спас бы Мэнди от бешеного быка и не вырвал бы Джо из рук бандитов. Кстати, я должен тебе денег, Финнеган, ведь ты выкупил его за свои.

Я вяло пожал плечами.

— Деньги — это просто круглые кусочки металла. Они не стоят ничьей жизни. Забудь об этом, Браун.

— Ладно, Финнеган, как скажешь. Мне жаль, что ты уезжаешь. Мои дети будут скучать по тебе. Да и мне самому пригодилась бы твоя помощь. Ты уже решил, что будешь делать дальше?

— Не знаю. Подам рапорт об отставке, думаю, его удовлетворят без вопросов, если я сошлюсь на проблемы со здоровьем. А потом… потом не знаю. Уеду куда-нибудь подальше. Может, куплю ранчо или ферму. Деньги у меня есть. Может, даже женюсь.

— Не забудь пригласить на свадьбу, Финнеган.

— Угу. Договорились.

Когда он ушел, я еще некоторое время валялся в постели, глядя в потолок и размышляя о своем будущем, а потом незаметно для себя задремал. Разбудил меня какой-то странный шорох, доносившийся со стороны окна. Я подумал, что это кошка гуляет по карнизу, и понял свою ошибку, только когда оконная рама, поддетая кем-то снаружи, поползла вверх. Я смотрел на нее во все глаза, восхищаясь дерзостью неизвестного воришки: среди бела дня влезть в дом самого шерифа! Но через полминуты, когда он скользнул в комнату и выпрямился во весь рост, я разочарованно выдохнул: это был всего-навсего мой старый знакомый Дженкинс в своем неизменном клетчатом костюме.

— Привет, маршал, — жизнерадостно сообщил он, махнув мне рукой. Другой рукой он прижимал к себе охапку каких-то вещей. — Неплохо тебя тут охраняют! Держи, это твое.

Он сгрузил свою ношу на одно из кресел, и я с удивлением понял, что это моя одежда и обувь.

— Сушились на заднем дворе, — пояснил он в ответ на мой вопросительный взгляд. — Там еще висело какое-то белье, но мне не с руки было проверять на нем метки, так что я ограничился штанами — их-то я узнал. Сапоги стояли рядом. Я сразу понял, что тебя держат под домашним арестом.

— Спасибо, дружище! — Я выбрался из постели и не без труда натянул брюки — левую штанину внизу пришлось немного надрезать, чтобы просунуть в нее забинтованную ногу. Голенище сапога разрезать было жалко, поэтому я ограничился одним правым. — Жаль, рубашки нет.

— А что с ней случилось? Ты был в ней, когда уходил на мост, но обратно тебя принесли уже без нее.

— Сдуло взрывом. Ерунда. Как ты здесь оказался, Дженкинс?

— Прикатил из Доусона дилижансом. Салли-Джейн сказала, что ты уехал, а сразу вслед за тобой явились шериф и его помощник, они тебя искали. Я подумал, может, я найду тебя здесь. У меня к тебе дело, маршал.

— Я больше не маршал, — сказал я. — Я подал в отставку. Лучше называй, как все, просто по фамилии. Что за дело?

— Окей, Финнеган. Я расскажу, только не здесь, ладно? Меня в этот дом не приглашали, и если здесь застукают, вполне могут упечь за решетку на пару недель, а мне это будет чертовски некстати. Сможешь вылезти из окна? Здесь невысоко, и я подстрахую.

— Справлюсь сам, — заверил я его, хотя у меня и были некоторые сомнения. Но безвылазно сидеть в комнате мне изрядно надоело. Сунув в карман портмоне с документами и деньгами, я вслед за Дженкинсом выбрался из окна на карниз второго этажа. Окно выходило на задний двор, под нами располагался маленький аккуратный садик с ухоженными цветочными клумбами, между которыми стояли два плетеных кресла-качалки. Сейчас садик был пуст, и только легкий ветерок колыхал выстиранное белье на бельевой веревке. Дженкинс проворно добрался по карнизу до угла дома, спустился по цепи громоотвода, перемахнул через заборчик, отделяющий задний двор дома от переулка, и исчез из виду. Я, стараясь не ступать на больную ногу, последовал его примеру.

Дженкинс ожидал меня в переулке и с готовностью сунул мне в руки какую-то палку — вернее узкую доску двух с половиной футов длиной и с закругленным верхом, подозрительно напоминающую соседский штакетник. Я покрутил ее в руках, но потом решил, что, во-первых, я больше не маршал, а во-вторых, федерального маршала такие мелочи, как оторванные от забора доски, волновать все равно не должны. Во всяком случае, идти с ней было намного удобней.

Мы с Дженкинсом вышли из переулка и направились к гостинице, но успели пройти только два квартала. Потом путь нам преградила толпа — небольшая, в полтора десятка человек, но очень решительно настроенная. Я почувствовал себя довольно неуютно, тем более что на правом бедре не было привычной тяжести кобуры с револьвером.

Дженкинс сделал шаг вперед и приятно улыбнулся.

— Джентльмены, не могли бы вы расступиться? Вы не даете нам пройти.

Толпа зашевелилась, и из нее выступил вперед Уильямс, хозяин гостиницы.

— Вот что, мистер, — сказал он, выпятив грудь с воинственным видом. — Проваливайте-ка вы подальше из нашего города. Финнегана мы вам не отдадим!

— Верно! — поддержал его Сайлас Левитт. — Нечего разевать рот на то, что вам не принадлежит!

Дженкинс улыбнулся еще приятней — у него была очень обаятельная мальчишеская улыбка.

— Вы считаете, что мистер Финнеган является вашей собственностью? Весьма любопытная точка зрения, но я полагаю, что решение должно оставаться за самим мистером Финнеганом.

Я кашлянул.

— Возможно, кто-нибудь объяснит мне, что здесь происходит?

Дженкинс повернулся ко мне и сунул мне в руки коричневый конверт.

— Мне поручили передать это тебе, Финнеган. Городской совет Доусона приглашает тебя на службу. Там внутри условия — насколько я знаю, довольно неплохие.

Я покрутил конверт в руках и сунул его в карман.

— Спасибо, Дженкинс. Я погляжу на досуге.

Это мое заявление было встречено возгласами негодования.

— Финнеган, ты не можешь просто взять и уехать! — возмущенно воскликнул Уильямс. — Это… это безответственность, вот что это такое! Браун, скажи ему!

Я обернулся. Сзади к нам действительно неторопливо шагал шериф Браун. Подойдя ближе, он невозмутимым взглядом скользнул по моему наряду, состоявшему из исподней рубашки, брюк и одного сапога, на мгновение задержался на штакетине в моих руках, а затем обратился к Уильямсу и остальным:

— В чем тут дело?

— Браун, этот проныра-газетчик из Доусона хочет увести у нас Финнегана! Этого нельзя допустить! Ты обязан вмешаться!

— Что значит — увести? — хладнокровно сказал Браун. — Он вам что, корова?

— Какая разница! Браун, ты должен сделать что-нибудь. Скажи Финнегану!

— Да, скажи, — поддержал его Сайлас. — Тебя он послушает, Браун!

Браун повернулся ко мне, еще раз зорко посмотрел на меня, потом покачал головой.

— И не подумаю. Я не собираюсь вмешиваться, Уильямс. Если Финнеган действительно решил перебраться в Доусон, я могу только пожелать ему удачи.

Толпа возбужденно забурлила. Уильямс потрясенно хватал ртом воздух.

— И это после того, как я отдал за тебя свой голос! Браун, мы выбрали тебя шерифом для того, чтобы ты защищал наш город и его интересы, а ты берешь и наносишь нам хладнокровный удар в спину! Если Финнеган уедет из нашего города, это будет катастрофа! Над нами начнет смеяться вся округа!

— Обязательно начнет, — вставил Дженкинс, лучезарно улыбаясь. — Я лично об этом позабочусь. У меня уже все подготовлено — и статья, и фотографии. Особенно хорошо получился помощник маршала на фоне собственного надгробия.

— Ты слышал это, Браун? И ты готов бросить Солти-Спрингс на растерзание продажной прессе? Где твое чувство патриотизма? Где твоя лояльность перед избирателями?

Браун нахмурился.

— Ну вот что, — сказал он. — Куда там Финнеган уезжает, это его личное дело. После всего, что случилось, вы должны быть ему благодарны уже за то, что он решил не марать о вас руки и просто послал к черту. Вы обходились с парнем хуже, чем с бродячей собакой, и если эта история и впрямь попадет в газеты, то поделом вам, да и мне тоже. А если моим избирателям это не по вкусу — пускай ищут себе нового дурака на должность шерифа. Я подам в отставку, а вы сами разбирайтесь со своими проблемами как хотите.

Люди притихли и начали обеспокоенно переглядываться.

— Браун, ну зачем же так горячиться, — просительно протянул Уильямс. — Я ничего такого не имел в виду. Ни в коем случае не надо подавать в отставку. Конечно же, мы все тебя очень уважаем и ценим… и Финнеган тоже тебя уважает. Ты мог бы просто поговорить с ним…

— Я сказал — нет. А теперь давайте-ка расходитесь, покуда я не арестовал вас за создание помех уличному движению.

Когда дорога опустела и Браун, кивнув мне на прощание, развернулся и зашагал в сторону своего участка, я обернулся к Дженкинсу и протянул ему конверт.

— Спасибо за предложение. Но я не могу его принять. Мое место здесь.

Я думал, он будет спорить, но юный журналист лишь со скорбным видом покачал головой.

— Что ж, решать тебе, Финнеган. Если ты твердо намерен остаться в городе, который умудрился заживо тебя похоронить, — это твое дело. Но ты можешь хотя бы объяснить — почему?

Я пожал плечами.

— Я и сам толком не знаю. Но я вдруг понял, что без них мне будет очень-очень скучно. Как и им без меня, наверное.

Дженкинс повертел конверт в руках, порвал его на кусочки и пустил их по ветру.

— Эх, плакали мои комиссионные!

Я уставился на него в восхищении.

— Доусон что, обещал тебе денег, если ты обстряпаешь это дельце?

— А ты как думал, Финнеган? Дружба дружбой, а деловой интерес — деловым интересом. Так и быть, прощу тебя, если угостишь меня обедом в местном кабаке. Есть охота — сил нет, а в кармане двадцать пять центов и обратный билет до Доусона.

Я засмеялся и хлопнул его по спине.

— Пойдем, бедолага, накормлю. Только сперва заглянем в лавку к Питерсу. В «Последнем глотке Финнегана» не слишком высокие стандарты, но хотя бы рубашка на человеке должна быть.

Дженкинс усмехнулся и указал на Сайласа Левитта, который как раз с помощью небольшого ломика отдирал табличку, воспрещающую вход в его заведение несовершеннолетним, цветным и Финнегану.

— Они не просто невысокие, они на глазах падают все ниже. Нам лучше поторопиться, мало ли что будет дальше.

Я перекинул ногу через круп чубарого и сполз животом по его боку, придерживаясь левой рукой за рожок. Моя нога уже поджила, и лубки с нее сняли, но наступать на нее по-прежнему было больно, и доктор велел беречь ее и нагружать осторожно и постепенно. Стараясь не хромать, я подошел к калитке в аккуратном заборчике из беленого штакетника, открыл ее, прошел по посыпанной песком дорожке к входной двери и потянул шнур звонка.

— Доброе утро, миссис Брэди, — сказал я хозяйке дома, когда она открыла передо мной дверь. — Майк и Томми дома?

Энни Брэди поджала губы.

— Зачем ты пришел, Патрик? Оставь в покое нашу семью! Что тебе здесь нужно?

— Прости, Энни. Но это наши мужские дела, и тебя они не касаются. Где Майкл?

— Патрик, прошу тебя, пожалуйста, уходи!

— Не могу, Энни. Извини.

За ее спиной послышались шаги. Майкл аккуратно положил ладонь ей на плечо и мягко подтолкнул в сторону.

— Энни, милая, ты иди. Это наши мужские дела. Я поговорю с ним. Пат, ты пришел за Томми?

— Да. Если ты, конечно, не возражаешь.

— Как я могу? Он целый месяц только и твердит о том, как его друг Финнеган приедет за ним и вы будете вместе стрелять по банкам. Подожди, я сейчас приведу его.

Топот босых пяток по доскам пола и пронзительный вопль апача на тропе войны подсказали, что никого приводить не надо. Томми с размаху влетел в меня, едва не сбив с ног, и повис у меня на шее.

— Пат! Ну наконец-то! Я тебя уже сто лет жду! Ты дашь мне пострелять из своего кольта? Пап, я говорил тебе, что Финнеган приедет, а ты не верил! Пат, мы сейчас поедем на наше место, да? Помнишь, где мы всегда с тобой стреляли?

— Разумеется. Беги седлай своего Пинто.

— Пат, а давай возьмем с собой удочки? Там есть ручей, я тебе покажу! И в нем водится форель, я сам видел! Честно!

— Почему бы и нет, Томми. Только знаешь что…

Я бросил взгляд на Майка и усмехнулся.

— Я думаю, нам понадобятся три удочки. Поедешь с нами, Майк?

Он вздрогнул и впился взглядом мне в лицо. Потом в его глазах мелькнула тень робкой надежды.

— Ты… серьезно, Пат?

Я подмигнул ему.

— Если жена тебя отпустит до вечера. Мы-то с Томми холостяки. Захвати кольт — тряхнешь стариной вместе с нами. Если, конечно, не забыл, за какой конец его полагается держать.

Несмелая улыбка осветила его загорелое лицо. Я протянул ему руку, и он крепко сжал ее и улыбнулся шире, уже по-настоящему, открыто и счастливо.

— Нет, Пат. Не забыл. Не забыл!

Федеральная почтовая инспекция США — правоохранительное ведомство федерального уровня, подразделение Национальной почтовой службы США, занимающееся борьбой с преступлениями против почтовой службы и с ее использованием в незаконных целях.

«Монтгомери Уорд и компания» (Montgomery Ward & Co) — американская компания продажи товаров по почтовым каталогам, основанная Аароном Монтгомери Уордом и существовавшая с 1872 г. по 2001 г. Финнеган ошибочно полагает, что Монтгомери и Уорд — два разных человека.

Гипокрит (ипокрит) — лицемер, актер.

Бутхилл — (англ. Boothill, букв. «Сапожный холм») в дни расцвета американского фронтира — обозначение кладбища, где хоронили ганфайтеров, повешенных и других людей, погибших насильственной смертью, — тех, кто «умер c сапогами на ногах» (died with their boots on). Может использоваться как имя собственное или нарицательное.

Джек Слейд — Джозеф Альфред Слейд (1831–1864), американский преступник, ганфайтер, работал кучером дилижансов, затем начальником почтовой линии службы Пони Экспресс. Казнен виджилантами Монтаны по суду Линча.

Билли Кид — «Малыш» Билли, Уильям Генри Маккарти (1859–1881), американский преступник и ганфайтер, начавший преступную карьеру еще подростком и казненный в возрасте 21 года.

Молли Магуайрс — тайное общество шахтеров ирландского происхождения, предположительно действовавшее на угольных шахтах Аппалачского угольного бассейна, в основном в Пенсильвании, которому приписывались террористические действия в рамках войны шахтерских профсоюзов с собственниками угольных шахт.]

Кентуккийское дерби — скачки для чистокровных трехлеток, ежегодно с 1875 г. проводимые весной в Луисвилле (Кентукки), одно из важнейших событий конного спорта в США. Из-за возрастных ограничений для участвующих лошадей каждое животное может принять участие в Кентуккийском дерби только раз в жизни, в возрасте трех лет.

Подседельная попона — (англ. saddle blanket) прямоугольное покрывало, кладущееся под седло лошади в вестерн-школе верховой езды.

Латиго — (англ. latigo, исп. latigo) ремень, служащий для крепления передней подпруги ковбойского седла, левая передняя приструга.