Илья Одегов Кочевые повести

Крылатая невеста Махди <emphasis>Повесть</emphasis>

– Давай-давай-давай!

– На раз-два-три. Раз-два-три. Опа!.. Еще разок. Опа!..

– Да ты газуй! Ты че не газуешь?

– Камень убери-ка. Вон, под колесом.

– Еще раз, давайте!

– Алға!!![1]

Автобус кряхтел, рычал, но заводиться не хотел.

– Перекур! – крикнул водитель Алтай, выползая из кабины, как насекомое: медленно, цепляясь длинными руками и ногами за дверной проем.

Все попа́дали на обочину, некоторые закурили.

– Никогда раньше автобус не толкал, – тяжело дыша, сказал Игорь. Мокрая от пота рубашка быстро остыла и теперь неприятно холодила кожу.

– Это еще ничего! – захохотал седой Еркебулан, отчего дым у него пошел носом, как у дракона. – Вот я как-то по молодости в России электропоезд толкал. Да, реально поезд. Не, не один, конечно. Все толкали. Там обрыв линии был, а мы домой хотели. Вот и толкали, пока электричество не появилось.

– Главное, засветло успеть, – сказал Алтай, потягиваясь. – А то мне рано утром обратно ехать.

– Ниче, щас покурим, поссым и так толкнем, что не поедешь – взлетишь! – засмеялся Валера, блеснув золотыми зубами, и бросил окурок в песок.

– Нам далеко еще? – спросил Игорь.

– Километров двадцать, не больше, – отозвался Алтай.

– Далеко, – вздохнул Игорь.

Начало смеркаться, когда автобус наконец завелся. Игорь думал, что через полчаса они уже наверняка доберутся до места, но ошибся. Дорога стала совсем плохой, ухабистой. Собственно, и дорогой это можно было назвать с трудом. Ехали еле-еле, подпрыгивая на кочках, проваливаясь в ямы.

– Алтай, рули аккуратней! – крикнул Валера. – Я уже всю задницу отбил.

– Не нравится, иди пешком, – огрызнулся Алтай, не оборачиваясь.

Игорь подсел к Еркебулану.

– Что, всегда автобус такой пустой?

– Сегодня же понедельник, – ответил Еркебулан. – В выходные здесь люди стоя ездят. Места себе не найдешь.

– Почему?

– Так базар ведь. Одни торговать в город едут, другие, наоборот, за покупками.

Из-за горизонта медленно выползала любопытная желтая луна. Валера растянулся на заднем сиденье и вовсю храпел. Алтай включил радио, очень тихо, так, что слов было не разобрать, и от этого бормотания в сон клонило еще сильнее. Игорь поболтал с Еркебуланом, а потом снова пересел. Пытался всматриваться в окно, но видел только себя. Автобус урчал и раскачивался, урчал и раскачивался, и Игорю казалось, что его проглотило какое-то чудовище и теперь несет неведомо куда в своем животе. Но это было не страшно, а почему-то даже приятно. Хотелось свернуться клубочком, провалиться в полудрему и никогда из этого живота не выбираться. И Игорь закрыл глаза.

– Эй, Игорек, приехали! – Еркебулан тряс его за плечо. – Ояншы![2]

Игорь с трудом разлепил глаза, оглянулся, вспоминая, где это он.

– Который час?

– Ночь уже, одиннадцать-двенадцать, не знаю, – сказал Еркебулан. – Давай, выдвигаться надо.

Алтай махнул им на прощанье рукой.

– А где Валера? – спросил Игорь.

– Уже дома, наверное, – улыбнулся Еркебулан. – Я тебя долго разбудить не мог. У нас аул маленький, еще увидишься с ним.

Они шли по широкой грунтовой дороге, заросшей по краям высокой травой. Вдоль дороги тянулись деревянные заборы, а за ними стояли одноэтажные домики с покатыми крышами.

– Я думал, что здесь юрты будут, – удивился Игорь.

– А вместо машин – верблюды, – Еркебулан засмеялся и хлопнул Игоря по плечу. – Поворачивай, пришли уже. Вон он, мой дом.

Повозившись с замком, Еркебулан открыл калитку и зашел первым. Гулко взвыла собака, громыхнув цепью.

– Тише, Актос! – шикнул Еркебулан. – Все, болды, болды[3].

Скрипнула дверь, на порог дома вышла женщина, укутанная в шаль.

– Ерке, это ты? – настороженно спросила она.

– Я, – отозвался Еркебулан, подходя ближе. – У нас гость, Бану. Приятель Аскара из города.

– Здравствуйте, – сказал Игорь. – Я Игорь. Извините, что так поздно.

– Ой, Ерке, раньше не мог сказать? – запричитала Бану. – Как мне сейчас гостя встречать? Стол не накрыт, кровать не постелена. Игорь, вы проходите в дом. Я сейчас все покажу.

В доме пахло глиной и молоком. Бану провела их в кухню, включила свет – тусклую лампочку над холодильником – и принялась доставать еду: сыр, вареное мясо, казы, курт[4], конфеты…

– Эй-эй-эй, – остановил ее Еркебулан. – Нам же спать еще нужно. Ну куда на ночь наедаться?

– А что ж ты гостя голодным спать положишь? Лучше чайник поставь, чай пить будем.

Игорю было неловко. Он поел совсем немного, сославшись на усталость.

– Чаю хотя бы попейте, – уговаривала Бану. – Давайте я вам горячего подолью.

– Много не пей, – хитро прищурившись, шепнул ему Еркебулан, – а то потом всю ночь на толчок бегать будешь. А толчок у нас далеко.

После ужина Еркебулан показал ему туалет, тот был хоть и в доме, но в отдельной пристройке – действительно далеко, а потом отвел в комнату, где Бану уже постелила на пол плотные стеганые одеяла, укутанные в цветастую простыню.

– Если корпешки еще понадобятся, сам бери, – сказал Еркебулан и показал на стопку таких же одеял в углу. – Утром тебя разбужу, отведу куда надо.

Игорь лег и только теперь почувствовал, насколько устал. Дом шуршал и поскрипывал, за окном звали друг друга ночные птицы, стрекотали сверчки. В этой шумной тишине Игорь постепенно растворился.

* * *

Проснулся он оттого, что страшно хотел пи́сать. Плотнее укутался в одеяло, попробовал снова уснуть, но понял – деваться некуда. Проклиная себя за то, что не послушался Еркебулана и напился на ночь чая, Игорь встал, натянул брюки и поплелся в туалет. Все тело болело, а в носоглотке скопилась какая-то хлюпающая дрянь. Добравшись до туалета, Игорь помочился, а потом долго кашлял, сморкался и плевался, пока не очнулся ото сна окончательно. Наконец, выключив воду, он вышел. Поежился. Дом за ночь остыл. Из темного угла вылезла заспанная серая кошка, потянулась, зевнула и подошла к Игорю. Подняла хвост, ткнулась носом ему в лодыжку и вопросительно мяукнула. Игорь наклонился погладить ее, но кошка отпрянула.

Светало быстро. Игорь вернулся в комнату, оделся полностью, но не согрелся. Подумав, он закутался в одеяло и сел на стопку корпешек.

– А, проснулся! – обрадовался заглянувший Еркебулан. – Молодец. Пошли, завтракать будем. Бану уже стол накрывает.

Стол был уставлен тарелками с закусками. На плите стоял большой казан. Бану шумовкой вылавливала из него крупные поджаристые баурсаки.

– Доброе утро, – поздоровался Игорь.

– Доброе, доброе, – ответила Бану. – Давайте садитесь. Сейчас чай будет.

Еркебулан подошел к жене сзади, приобнял ее и громко чмокнул в щеку.

– Э, Ерке, қойшы![5] – оттолкнула его локтем Бану. – Иди детей разбуди.

– Да встали они, – зевнул Еркебулан, присаживаясь за стол рядом с Игорем. – Умоются и придут.

– У вас красивый дом, – обронил Игорь. Он чувствовал себя не совсем в своей тарелке.

– Нормальный дом. Как у всех.

Игорь не знал, что еще сказать.

– Ты чего такой бледный сегодня? – спросил Еркебулан. – Не заболел?

– Не, – помотал головой Игорь.

– Сейчас чаем горячим напоим, и все пройдет, – сказала Бану, продолжая возиться у плиты. – Ерке, где дети?

Игорь через открытую дверь увидел, как по коридору крадутся один за другим двое пацанов – тощих, лысых, с улыбками до ушей. Тот, что шел впереди, поймал взгляд Игоря и прижал палец к губам. Игорь слегка кивнул.

– Да придут сейчас, куда они денутся, – буркнул Еркебулан.

В этот момент пацаны заверещали и одним прыжком запрыгнули на спину отца. Еркебулан чуть не упал со стула, но захохотал, вскочил и принялся бегать по коридору. Пацаны держались крепко и визжали от удовольствия.

– Все, обезьяны, слазьте! – тяжело выдохнул Еркебулан, возвращаясь к столу. – Слазьте. Конь устал.

– Еще! Еще! – вопили пацаны.

– Эй, хулиганы, оставьте папу, – с притворной строгостью прикрикнула Бану. – Он нам еще пригодится. Руки мойте – и за стол.

– Мы уже мыли! – возмутился старший.

– Таир, а кто тебе сказал, что папа у нас чистый? Сам помой и Айдарику помоги. Давайте-ка, живо. И без разговоров.

Пацаны убежали и скоро вернулись, демонстративно выставив перед собой мокрые ладошки.

– Вижу-вижу, – кивнула Бану, разливая чай.

Все затихли, потому что баурсаки оказались волшебными. Оторваться невозможно. Игорь ел и думал, что, наверное, все дело в воздухе. Баурсак ведь внутри пустой, наполненный воздухом. А местный воздух и сравнивать нельзя с копотью и дымом города.

– Просто объеденье, – похвалил Игорь.

После завтрака он вышел во двор, а Еркебулан задержался, чтобы помочь Бану убрать со стола. Дул легкий ветер, покачивая тенями ветвей, и Игорь плотнее запахнул куртку. Наконец, появился Еркебулан и сразу закурил. Только что шутил с женой, играл с сыновьями, а тут засмурнел, нахмурился.

– Все в порядке? – спросил Игорь.

– Да какой там, – махнул рукой Еркебулан. – Эх… Ладно. Пошли уже.

От каждого шага с дороги приподнималось облачко пыли. Сейчас, при свете солнца, стало видно, что дома, мимо которых они проходили вчера ночью, почти все заброшены. Ворота заросли бурьяном. Вместо окон тут и там зияли черные провалы.

– Разъехались соседи, – сказал Еркебулан. – И правильно. Чего здесь делать? В городе и работа, и школы для детей, университеты. А здесь… Половины аула уже нет. Ты еще хоть дома эти видишь, а приедешь сюда года через два-три – и их не останется.

– Сносить собираются?

– Сносить? Ну можно и так сказать. Разберут их по кирпичику. Окна, видишь, уже выломали. С брошенных домов всегда сначала снимают окна и двери. Они дорогие, а снимаются легко. Потом оставшуюся мебель вынесут, пол разберут. А когда ничего не останется, начнут крышу и стены ломать. Дармовое ведь все, че б не взять.

– Ну не все же уезжают. Многие, наверное, остаются.

– Остаются. Вот Валера с семьей остался. Мулла наш, Кудайберген, остался. Имангалиевы, у которых пацаненок твой, они тоже остались. Семей сорок всего, не больше. В основном старики, которые ехать никуда не хотят со своей земли. Я, знаешь, почему вернулся? Из-за родителей. Сам-то я всю жизнь на стройке провел, в разных городах работал. Потом отец заболел, а мать даже позвонить мне не могла. Здесь ведь телефонов нет.

– Как нет? – удивился Игорь.

– Вот так. Сейчас кое у кого из ребят мобильные появились, так все равно связи нет. Мы тут словно на краю земли. Водопровода нет. Газа нет. До ближайшей почты пятнадцать километров. До больницы еще дальше. Все обещают что-то сделать, много лет уже обещают, а толку? Как у нас говорят, вся щедрость бая – на языке. Одетый в шубу не замечает того, кто от холода трясется. Раньше мы еще старались что-то сами сделать, своими силами, а потом многим стало ясно, что уехать проще, чем здесь что-то изменить. Кто-то уехал, кто-то все еще собирается уезжать, а некоторые просто забухали.

Еркебулан сплюнул и достал сигарету:

– Ну да ладно, я ж не об этом вообще. Короче, о том, что отец мой умер, я узнал только после похорон. Приехал к матери и остался помогать. Потом Бану встретил и решил осесть. У отца небольшое стадо было. Дом я уже сам достраивал. Мать похоронил. Ну а дальше как жить, не знаю. Ребятишек вот растим. Живем как можем… Все, почти пришли.

Они отступили, чтобы пропустить вывернувший из-за поворота трактор. Загорелый парень махнул им из кабины рукой.

– Ассалам уалейкум, Еркебулан-аға[6]!

– Уалейкум ассалам, Нуржан, – крикнул в ответ Еркебулан. – Гостя к вам веду. Дядька твой дома?

– Дома! Куда он денется, – засмеялся парень, с интересом разглядывая Игоря. – Ладно, давайте, ағай. Я скоро вернусь.

В калитку вошли без стука. Мохнатая дворняга лежала у конуры и даже подниматься не стала навстречу, только чуть вильнула хвостом. У входной двери на облезлом стуле спал толстый бородатый старик в шортах и расстегнутой рубашке, подставив блестящее коричневое пузо солнцу.

– Эй, Дулат! – крикнул Еркебулан. – К тебе гость пришел. Журналист из города.

Старик приоткрыл один глаз и так глянул на Игоря, словно рентгеном просветил.

– Этот, что ли? – хрипло прокашлял он. – Қазақша сөйлейді ме?[7]

Игорь понял, что должен что-то сказать.

– Жаман, то есть, э-э-э, жаксы сойлемеймын[8], – запинаясь, произнес он. – Бырак кишкене тусындым[9].

– Жарайды, годится, – кивнул Дулат и, закрыв глаз, открыл другой.

– В дом нас не пригласишь? – нетерпеливо спросил Еркебулан.

– Проходите, если хотите, – каркнул Дулат, не меняя позы. – Мне и здесь хорошо. Э, Ерке, сигаретой только угости.

– Дулат, тебе ж нельзя!

– Старикам все можно.

– Да какой ты старик? Мы ж почти ровесники.

– Значит, ты тоже старик, – проворчал Дулат. – Сигарету, говорю, дай.

– Ладно, держи, – неохотно протянул пачку Еркебулан.

– О, рақмет[10]. Только Розе не говори. Понял?

Дулат затянулся и сразу же шумно надолго закашлялся.

– Он сегодня не в духе, – шепнул Еркебулан Игорю. – Ты особо внимания не обращай. Зайдем?

– Неудобно как-то, – сказал Игорь. – Может, позже заглянем?

– Че вы там шепчетесь, как девочки? – прохрипел Дулат. – Қатты сөйлеші![11]

– Дулат, а когда Роза вернется? – спросил Еркебулан.

– Да она к этой алжасқан[12] пошла, как ее? Рыжая. Знаешь? Че они там делают, бiлмеймiн[13].

– Махмудик с ней ушел?

– И Махмудик, и Дина. Не мне же за ними следить. У меня другие дела есть.

– Ладно, Дулат, мы пока прогуляемся.

– Ага, давай.

Они вышли на дорогу. Солнце пекло уже нещадно, порывами налетал ветер, поднимая мелкую пыль.

– Подожди, – Игорь схватился за плечо Еркебулана. – Голова закружилась. Сейчас пройдет.

– Ты че-то совсем серый стал, – заметил Еркебулан озабоченно. – Блевать не тянет?

– Есть немного, – признался Игорь.

– Если тянет, то лучше сразу проблеваться. Вон туда, в кусты сходи, а я здесь подожду.

Игорь спрятался за куст и присел на корточки. Его и вправду мутило. На нос уселась муха и тут же снова взлетела и стала носиться кругами, то приближаясь, то отлетая дальше.

– Ладно, – Игорь сунул пальцы в рот.

Его сразу же стошнило густой и липкой кашей. Во рту стало горько. Горло будто обожгли. Обрадованная муха тут же присела на вырванное. Игорь плюнул в нее, но не попал.

Он посидел еще немного, пялясь в землю, и почувствовал облегчение. Утершись тыльной стороной ладони, Игорь медленно встал.

– Я слышал, – сказал Еркебулан, когда Игорь подошел. – Там, за поворотом, колонка. Тебе сейчас нужно попить. Идти можешь?

– Конечно, – кивнул Игорь.

– Хоть вода у нас хорошая, – говорил Еркебулан, пока они умывались и пили обжигающую ледяную воду. – В других аулах и с водой проблемы. Пьют не пойми что. Я видел. Мутную, грязную. А у нас подземный источник. Он и реку нашу питает. Как говорится, чем за хана держаться, лучше реки держаться.

Игорь все никак не мог напиться. Все дергал и дергал рычаг колонки, подставляя лицо под сильную струю воды. Вода пахла листьями, нагретыми на солнце камнями и железом, и Игорю казалось, что, открывая рот, он впускает в себя речку целиком – с каменистыми берегами, извивающимися водорослями и закованными в металлическую чешую рыбами. И эта вода оживляет все внутри него. По берегам реки усаживаются загорелые рыбаки в панамках, в кустах шуршат пугливые косули, на ветвях деревьев плетут гнезда голосистые птицы. И надо всем этим гулко пульсирует красное солнце.

– Ағай!

Струя в очередной раз иссякла.

– Ағай!

Игорь повернул голову и увидел, что к ним бежит загорелый пацан лет шести-семи.

– Махмудик! – крикнул в ответ Еркебулан.

– Здрасте, ағай! – Пацан остановился возле них и уперся руками в коленки, переводя дыхание. – Меня мама за вами послала. Она уже дастархан[14] накрывает. Пойдемте?

* * *

Дулат по-прежнему грелся на солнышке, выставив вперед пузо, но уже сидя во главе длинного стола. Увидев гостей, он хрипло заорал:

– Роза! Роза! Пришли твои қонақтар[15]!

Из дома выбежала полная женщина в широком цветастом платье и косынке, по-пиратски завязанной на голове, и сразу кинулась к гостям:

– Ерке, салем! Здравствуйте. Ой, руки мокрые. Это я овощи мыла. Вас как зовут? Игорь? Я Роза. Игорь, проходите, пожалуйста. Вы извините, мы просто не ждали гостей. Я-то с утра еще к подружке ушла помочь с шерстью, здесь рядом. Алуа! Алуа, иди сюда, познакомься. А Нуржан – это мой старший племянник – уже поехал барана резать. Он на тракторе, так что скоро вернется.

К ним подошла другая женщина, белолицая, рыжеволосая, зеленоглазая. Улыбнулась, вытирая полотенцем руки.

– Здравствуйте, – сказал Игорь.

Из-за забора послышался приближающийся рокот.

– Вернулся! – воскликнула Роза. – Давайте проходите, садитесь, не стесняйтесь. Алуа, кумыс гостям налей, а я пока мясо поставлю. Махмудик, бегом за Диной.

Во двор вошел Нуржан, с трудом неся в каждой руке по мешку. Из мешков на сухую землю капала кровь.

От кумыса Игорь хотел отказаться, но не смог.

– В такую жару холодный кумыс – то, что нужно, – увещевала его Алуа.

Живот у Игоря вел себя подозрительно тихо, зато горло болело все больше.

– Совсем чуть-чуть, – попросил он.

– Конечно, – улыбнулась Алуа, наливая ему полный стакан. – Всего стаканчик.

На стол накрывали Махмудик и тонкая девушка с длинной плотной косой – его сестра Дина. Выбегали из дома с тарелками и расставляли их по скатерти. Дина близко к Игорю не подходила, даже глаз на него не поднимала.

– Стесняется, – пояснил Еркебулан. – Возраст такой.

Во двор заглядывали соседи. Игорь знакомился, но уже не успевал запоминать имена, лица. Пришел и Валера, смеялся во все свои золотые зубы и рассказывал об их дорожном приключении. Может быть, от кумыса, а может быть, от навалившегося еще с утра недомогания голова кружилась, и все внутри было натянутым до боли. Игорь даже кивал с опаской, боялся, как бы не лопнули эти внутренние струны.

Наконец к гостям вышла Роза с большим блюдом в руках.

– О, беш! – закряхтел, оживляясь, Дулат.

На тонких листах теста лежали крупные куски мяса, казы и карта́[16], усыпанные луковыми кольцами и обложенные цельными вареными картофелинами.

– Куырдак[17] будет позже, – объявила Роза.

– Э, Ерке, – крикнул Дулат. – Разливай! Бабам и детям не надо.

– Как не надо? – всплеснула руками Роза. – Давай, Ерке, нам по пять капель. Нужно же с гостем выпить.

– Ладно, – сказал Дулат, слегка привстав со своего трона. – Как говорится, қонақ келсе құт келер. Понял, Игорь? Гость приходит – счастье в дом с собой приводит. Давайте, алға.

Все выпили и тут же зашуршали, загремели ложками. Игорю шмякнули в тарелку целый пласт слипшейся тонкой жаймы[18], засыпали сверху мясом, кружка́ми казы, луком, налили полную пиалку жирной сорпы[19].

– Беш нужно есть руками, – наставлял Игоря Дулат.

– Пусть ест как цивилизованный человек, – ругалась Роза. – Что ты к нему пристаешь?

– Руками ведь вкуснее! – возмущался Дулат.

Игорю со всех сторон что-то подкладывали, подливали, и он совершенно не понимал, как же все это съесть. Его вначале пытались усадить по правую руку от Дулата как почетного гостя, но Игорь заупрямился. Хотелось быть не во главе, а посреди, между людей, чувствовать их тепло, быть погруженным в их голоса. Игоря посадили в центре, рядом с Еркебуланом, но Еркебулан почти не присаживался к столу, а все ходил с бутылкой и разливал, разливал. Солнце уже спустилось совсем низко, спряталось за ветками коротких деревьев, разметав по скатерти и лицам людей паутину теней. В небе над головами гостей закружились тихие быстрые призраки.

– Это что, летучие мыши? – спросил Игорь.

– Мы их называем жарқанат, – ответил Еркебулан. – Крылатые невесты.

– Жарқанат… Это же почти жар-птица, – сказал Игорь, задрав голову, и тут же один из призраков спикировал ему прямо на лоб, ударил крыльями по глазам, вцепился в волосы. Игорь закричал от ужаса, вскочил, пытаясь стряхнуть мышь с головы, но там уже никого не было.

– Вот и поженили тебя, орыс[20]! – захохотал сидевший во главе стола Дулат – Не бойся, никуда твоя невеста не денется теперь! Садись давай. Э-э, Еркебулан, налей-ка ему.

Еркебулан дружески хлопнул Игоря по спине. Игорь сел, ни на кого не глядя, чувствуя, как гости посмеиваются над ним, выпил предложенную рюмку. Стало легче. Роза принесла и поставила на стол блюда с куырдаком. От тушеного мяса и картошки поднимался пар. Гости громко переговаривались, смеялись, их голоса сливались в единый равномерный гул – дрожащий, вибрирующий. От горячей еды Игорь нещадно потел, утирался, но продолжал течь. И даже несмотря на это, время от времени его передергивало от холода, идущего изнутри, словно то ли в животе, то ли в груди выросли у него высокие острые горы со снежными вершинами и вечными льдами. От водки и сорпы льды таяли, и холод начинал перемещаться по телу, подмораживая то ладони, то голову, то живот.

Махмудик сидел напротив Игоря и ел понемногу, внимательно наблюдая за гостем.

– Ты мерзнешь? – спросил он.

– К старшим на «вы» нужно обращаться, – сидящая рядом Алуа легонько шлепнула Махмудика по затылку.

– Ничего, – сказал Игорь. – А как ты догадался?

– Я знаю, когда человеку холодно, – пожал плечами Махмудик.

– Ты это по моему лицу увидел?

– Нет, – ответил Махмудик, – не по лицу. По тебе.

Игорь усмехнулся, но по позвоночнику опять побежал холодок.

– Он и правда знает, – произнесла Алуа. – В дедушку пошел. Не зря к нему вон даже из города люди приезжают. А Утемис-ата многое умел. Мы раньше к нему всем поселком лечиться ходили. До больницы ведь далеко.

– А как он лечил? – спросил Игорь.

– Руками трогал, – подумав, ответила Алуа. – Бил иногда. Говорил. Играл. Его кобыз[21], кстати, Махмудику по наследству перешел. Махмудик сам научился играть.

– Нет, – вмешался Махмудик, – это меня ата научил.

– Когда же он тебя научил? – улыбнулась Алуа.

– Он ко мне по ночам приходит, – серьезно сказал Махмудик. – Говорит, что я еще не все умею.

– Махмудик! – позвала Роза с другого конца стола. – В дом сбегай, салфеток принеси. Сбоку от плиты.

Махмудик легко соскочил с табуретки и засверкал пятками.

От выпитой водки язык у Игоря слегка заплетался, но поговорить хотелось.

– Алуа, почему вас Дулат не любит? – тихо спросил он, перегнувшись через стол.

– Да он никого не любит! – улыбнулась Алуа. – А что, рассказывал обо мне что-то?

– Ну, – замялся Игорь. – Ему, кажется, не понравилось, что Роза к вам сегодня ходила.

– Он просто вообще терпеть не может, когда Роза уходит. Неважно к кому. Ему нужно, чтобы жена вокруг него крутилась. А у меня Роза гостит часто. Я ведь одна живу, помочь некому, работы много.

– Я буду здесь еще пару дней, – сказал Игорь, осмелевший от застолья. – Могу как-нибудь зайти.

Алуа рассмеялась.

Игорь вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд, чуть повернул голову и встретился глазами с дочкой Дулата, Диной. Она глядела на него по-детски открыто, то ли с укором, то ли с недоверием, а потом вспыхнула, отвернулась и выскочила из-за стола.

Живот внезапно скрутило, да так, что мочи не было терпеть.

– Извините, – пробормотал Игорь.

Туалет стоял на участке, в дальнем конце. Спотыкаясь и покачиваясь, Игорь добрался до него, закрыл за собой дощатую дверь и привалился к стене. На гвоздь, торчащий из косяка, были стопкой наколоты обрывки газеты. В углу стоял похожий на лампу Аладдина кувшин. Игорь присел на корточки, заглянул в кувшин. Вода. Пахнет нормально. Он полил себе на руки, умылся, а потом снял штаны и немного посидел над дыркой в полу. Живот то схватывало, то отпускало, но ничего не выходило. Нужно было сконцентрироваться, собраться с силами, однако сил не хватало.

Вокруг Игоря сонно кружились мухи, он невольно следил за ними взглядом, и скоро ему стало казаться, будто бы он и сам двигается вместе с ними. Вверх-вниз, вверх-вниз, зигзагами, словно рисуя, словно пытаясь оставить в воздухе свои инициалы. И. Игорь. А может быть, М. Муха. Игорь. Муха. Игорь. И. М. ИМ. ИМИ. Такая свобода. Ух-х, вниз, аж сосет под ложечкой. Эх-х, вверх, до перегрузки. Глаза вдавливаются в орбиты. И снова вниз. Туда-сюда, вырисовывая кардиограммы, повторяя линии далеких, едва видных отсюда гор и с каждым разом взлетая все выше. Первый круг, второй, и дальше вверх, вверх, по спиралевидной траектории до самого потолка. И сесть. Перевести дух. Перевернуться брюшком кверху и вцепиться лапками в шершавые доски. А кто это приближается по дороге вниз головою? Кто это шатается там между грядок? Кто стучится в дверь? Боже, ну зачем так грохотать? Господи, голова моя, голова…

– Эй, Игорь, ты как там? Все в порядке? – Еркебулан постучал еще раз, настойчивее.

Игорь с трудом открыл глаза.

– Я… сейчас, – пробормотал он.

– Заснул там, что ли? Тебя уже потеряли.

– Все, выхожу, – Игорь кое-как встал и теперь пытался застегнуть штаны. Наконец это у него получилось, и он выбрался наружу, щурясь от вечернего красного солнца.

– Давай-давай, сейчас домой пойдем, – приговаривал Еркебулан, поддерживая Игоря, пока они шли к столу.

Многие уже разошлись. Женщины убирали со стола. Только Дулат все сидел на том же месте и крепко спал, запрокинув голову и время от времени оглушительно всхрапывая.

– Ал-ла! – воскликнула Роза, увидев Игоря. – Ох и напугали вы меня. Спохватились, а вас и нет. Туда-сюда. Алуа говорит – в туалет пошел и пропал. Думали, а вдруг провалился и утонул?

– Нет, – слабо улыбнулся Игорь. – Я ведь еще с вами поговорить хотел. И с Махмудиком. Для статьи. Вот и диктофон с собой взял.

– Конечно, конечно, – закивала Роза. – Мы уже с Ерке договорились. Завтра вечером у нас соберемся, посидим, поговорим обо всем. А сейчас вы лучше отдохните, выспитесь.

* * *

Днем улица была пуста, а вечером появились люди. Возле домов на корточках сидели молодые парни и девушки, лузгали семечки, с интересом глядели, как медленно, поддерживая друг друга, по дороге идут Игорь с Еркебуланом. Навстречу им женщины вели бурых и пятнистых коров. Коровы шли покорно, понурив головы, а женщины стегали их прутьями по костлявым ляжкам и что-то недовольно кричали. Одна за другой проехали мимо, поднимая удушливую пыль, две потрепанные иномарки, груженные металлоломом. Проскакал на низкорослой лошадке усатый мужчина, глянул на них свысока.

Наконец показался дом Еркебулана. Они зашли во двор и присели на скамейку под яблонькой.

– Перекурим и зайдем, – решил Еркебулан. – Сегодня торопиться уже некуда.

Игорь не курил. Он сидел рядом и смотрел, как на светлом еще небе зажигаются первые звезды.

– Ты думаешь, наверное, что у нас тут всегда пир горой, – сказал Еркебулан. – Да? Думаешь, что у нас тут еды невпроворот? Что мы барана каждый день режем?

Игорь понял, что на эти вопросы отвечать не нужно, и ждал следующих слов.

– Не-е-ет! – Еркебулан потряс сигаретой, будто указательным пальцем. – Нет. Просто ты – гость. И тебе на стол все самое лучшее подадут. Не потому, что ты журналист или еще что. Просто гость. Водка, лимонад, конфеты – это все не так-то просто здесь достать. Да и дорого. Знаешь, сколько раз в год у нас дети конфеты едят?

Игорь не знал.

– Два, – сказал Еркебулан и для пущей ясности сделал рожки из пальцев. – Два. На Новый год и на день рождения. А еще – когда можно, как сегодня, со стола стащить парочку.

Он затянулся, вздохнул:

– Ничего ты не понимаешь.

Игорь не нашелся что сказать.

– Не место здесь детям, – подумав, продолжил Еркебулан. – И не в конфетах дело. Вот у меня двое. Таиру десять, Айдару шесть. Чему они тут в ауле научатся? У нас и сейчас школа – не школа. Три парты, один учитель. А что дальше? Этих не знаю, как растить, а тут и еще один. Әттеген-ай![22]

– Еще один? – медленно соображая, спросил Игорь.

– Да. Бану сегодня утром огорошила, – тихо, сквозь зубы сказал Еркебулан. – Еще один будет. Не знаю, Игорек, не знаю. И в город переезжать не хочу. Кому мы там нужны? Будут коситься. С аула, мол, понаехали. Опять жилье искать, работу. Здесь хоть дом есть. Да толку с дома! Машина у меня сломалась две недели назад. Есть у нас тут один парень, Берик, хорошо в машинах понимает. Посмотрел, говорит, детали нужны. Детали где? В городе. Вот уже две недели на автобусе в город езжу. Нет деталей, заказывать пришлось. Жду. Жду и молюсь, чтобы это время без машины протянуть. А как мне без машины? А вдруг, не дай Аллах, в больницу нужно? А мясо на базар как везти? Эх!

Еркебулан смял окурок и бросил в ведро. Запрокинул голову, выпрямился.

– Хорошо здесь, правда? – глянул на Игоря искоса. – Хорошо, воздух сладкий, птицы поют. Хочешь – в речке купайся, рыбу лови. Все свое. Только жизни для человека нет. Человеку ведь, чтоб что-то сделать, энергия нужна. Это Кудайберген, мулла наш, все время повторяет. А энергия только от веры может быть. Иначе откуда? Ну то есть не обязательно от веры в Аллаха, но хотя бы от веры в то, что труд не напрасен. Это вот как у Аскарика, у братишки моего, дом. Раз вы приятели, то ты, наверное, у него в гостях бывал, да?

– Да, конечно, – кивнул Игорь.

– Ну, значит, помнишь, что у него рядом с домом развязку построили? Пять лет строили и все никак не могли решить: сносить дом Аскарика или нет. Сколько раз мне Аскарик жаловался: стояки проржавели, нужно менять, крышу перекрыть пора, а по-хорошему и второй этаж построить, а то дети растут. Но ничего сделать не может. Какой смысл, если завтра все могут снести?

– Ну да, – сказал Игорь. – Я как-то дерево у себя в палисаднике посадил. Думал, что хорошее дело для всего двора сделал. А через год приехали городские службы, часть деревьев во дворе срубили, а мое дерево типа случайно трактором раздавили. Я с тех пор ничего не сажаю.

– Да и я о том же. Я не забухал, слава Аллаху, потому что в город надеюсь перебраться. Но если б не это – тоже, наверное, руки опустились бы. Я ж понимаю, что строить дом на тонущем острове смысла нет. Веры нет в смысл такого дела. Потому и энергии нет. А без энергии нет и жизни в человеке. Вот и умирает аул. Ладно, не бери в голову. Как-то жили ведь раньше. Пойдем-ка в дом.

Спал Игорь тревожно. Ночью еще вчера уютный дом вдруг стал чужим. Тусклый уличный свет проникал в комнату, по стенам метались серые тени качающихся ветвей деревьев. Из щели в полу вылез паук и подполз прямо к лицу Игоря. Он хлопнул по нему ладонью, но не попал. За окном вспыхнула молния, а через несколько секунд небо глухо взорвалось и обрушилось на окна дождем. То ли от страха, то ли от воды изо всех щелей вдруг полезли насекомые и стали забирались к Игорю под одеяло. Он перепугался, хотел вскочить, заорать, но обнаружил, что забыл, как шевелиться. Его тело выросло, потяжелело, прилипло к полу. Насекомые ползали вокруг, касались его своими усиками и крылышками. Игорь с ужасом ждал, что сейчас они поползут и по нему, но они медлили, как будто ждали сигнала, а его все не было. Рядом с ним села Дина, погладила его по голове. Глаза у нее были большие, золотистые. Они расплывались все шире и шире, а потом слились в один глаз. «Уведи меня отсюда», – попросил Игорь, но голос его не зазвучал. Глаз лопнул, и из него потекла вода. Она лилась прямо на лицо Игоря, и он принялся жадно пить. Напор становился сильнее. Игорь почувствовал, что захлебывается. «Не бери в голову, – прозвучал голос внутри него. – Не бери это в голову». И словно по команде полчища насекомых бросились на его лицо, заползая в уши, глаза, рот, ноздри.

Игорь проснулся весь в поту. Простыня, одеяло, трусы – все было мокрым насквозь. Голова пылала. Во рту ощущался кислый похмельный вкус. Он вылез из постели, но тут же замерз. Схватил корпешку из стопки в углу, завернулся в нее и встал у окна. Ни молний, ни ветра уже не было, только крепкий ровный дождь. Стоять оказалось тяжело, колени дрожали. Игорь не полез в мокрую постель, а сел на пол в углу, еще плотнее укутавшись в одеяло, и почти сразу уснул.

* * *

– Игорек, ты живой?

Игорь приоткрыл глаза и увидел Еркебулана, присевшего на корточки возле него.

– Ладно, сейчас принесу опохмелиться, – пообещал Еркебулан. – Никуда не уходи, – и засмеялся.

Он вернулся с двумя бутылками пива. Открыл их зубами и протянул одну Игорю. Игорь жадно глотнул. Холодное пиво резануло горло, но приятно спустилось в желудок.

– Ну вот, другое дело, – произнес Еркебулан, тоже прилично отхлебнув. – Ладно, время позднее. Пацаны мои уже позавтракали. Пойдем тоже пожрем, и я в город поеду. Ты сегодня сам по себе.

Они ели лепешки с медом, запивая айраном. Бану хмурилась. Подливала чай, накрывала на стол, но не разговаривала. У Игоря не было сил спросить, что случилось, да он и так все понимал без слов.

После вышли во двор.

– Я вернусь до вечера, – сообщил Еркебулан. – К Имангалиевым вместе пойдем, как и обещал. А ты пока можешь погулять. К речке сходи. Если хочешь, загляни к Валере. Двадцать седьмой дом, прямо по улице. Он вчера звал. В общем, отдыхай. В пять встретимся здесь же, лады?

– Да, – кивнул Игорь.

Еркебулан ушел, а Игорь еще долго стоял и тупо смотрел на дорогу. Мыслей не было, только звенела, как пустой казан, голова. Мимо него прошла старуха, ведя на веревочке грязного, с репьями, запутавшимися в шерсти, барана.

Игорь пошел следом. Потом свернул, увидев знакомую колонку. Как и вчера, долго умывался, пил, пока не наполнился доверху. Двинулся дальше, бесцельно, наугад. На дороге, впереди, поднимая пыль, боролись двое голых по пояс парней. Худые, но крепкие, они по-петушиному наскакивали друг на друга, сцеплялись в заковыристой позе, а потом отлетали в разные стороны, успевая напоследок поддать противнику кулаком или ногой. Игорь не мог понять, дерутся ли они в шутку или по правде, и решил свернуть в проулок от греха подальше. Это, собственно, и проулком можно было назвать с трудом. Узкая каменистая тропинка, вытоптанная трава, заборы по обе стороны. Игорь шел, пока не уткнулся в стену дома. Тупик. Пришлось возвращаться. Парни уже не дрались, а устало сидели на обочине, тихо переговариваясь. Увидев Игоря, они удивленно замолчали. Когда Игорь проходил мимо, один крикнул:

– Эй, темек бар ма?[23]

– Жоқ[24], – ответил Игорь, стараясь глядеть в сторону. Он и вправду не курил.

Вскоре он вышел на перекресток. Подумав, оглядевшись, повернул налево, почему-то решив, что река там. И не ошибся. Деревня закончилась. Вдоль дороги рос низкий колючий кустарник. В сухой траве шуршали стремительные серые ящерицы, напуганные его шагами. Блеснула вода, и Игорь пошел к ней напрямик, раздвигая кусты, разгоняя глазастых кузнечиков. Здесь, у реки, было прохладнее. Игорь сначала хотел искупаться, но теперь передумал. От влажного речного ветерка его снова стало морозить. Он прошелся по берегу, нашел ровное сухое местечко и улегся прямо на теплой земле, подставив лицо солнцу. Голова болела уже меньше, чем утром. Где-то совсем рядом вскрикнула птица. Голос был Игорю незнакомый. Высокий, хрипловатый. «Хди. Х-х-х-хди». Он поискал птицу глазами, но не нашел. Солнце пекло. Игорь подумал, что может случайно уснуть и сгореть. Лицо уже стягивало. Он нехотя встал и отошел в тень невысокого карагача. Опустился, привалившись спиной к стволу, и долго сидел так – без мыслей, без эмоций, глядя на воду и на листья над головой.

Очнувшись, понял, что проголодался. От долгого сидения ноги затекли. С трудом согнув колени, Игорь помассировал икры. Побежала колючая кровь. Держась за дерево, охая по-стариковски, Игорь поднялся и поплелся обратно в деревню. Он решил зайти к Валере. Вспомнил: дом двадцать семь. Дом нашел быстро. Заперто. Постучался в калитку, но ответила только собака.

Игорь решил погулять, а потом попробовать еще раз. Все равно идти ему было некуда. Он пошел в сторону дома Имангалиевых по знакомой дороге.

– Эй! Игорь, постойте!

Игорь обернулся и увидел женщину с ведрами. Солнце светило прямо ему в глаза и не давало разглядеть ее лицо. Женщина шла, мелко перебирая ногами, ведра явно были тяжелыми.

– Алуа! – воскликнул Игорь и кинулся ей навстречу. – Давайте я вам помогу.

– Нет-нет-нет, не нужно, – замотала головой Алуа, тяжело дыша. – Тут уже рядом. Пойдемте, я вас свежим молоком напою.

Игорь ведра все-таки забрал, правда, сразу же в глубине души пожалел об этом.

– Что у вас тут, жидкий свинец? – спросил он, с трудом удерживая равновесие.

– Сами напросились, – засмеялась Алуа. – Вон уже мой дом.

Игорь дотащил ведра до крыльца, а потом долго с наслаждением пил прохладное молоко, стакан за стаканом.

– Устали? А я привыкла уже, – сказала Алуа. – Вы передохните пока, я на стол накрою.

Кухонька в доме была маленькой, темной, с высоким узким окном.

– Зато летом здесь прохладно, – пояснила Алуа.

– Как вы одна со всем этим справляетесь? – спросил Игорь, глядя, как Алуа накладывает ему мясо, картошку, овощи.

– Нормально. Соседи помогают.

– А муж? Дети?.. – осторожно спросил Игорь.

– Был муж, – спокойно ответила Алуа. – Меня рано замуж выдали. У нас часто девочек рано замуж отдают. Сейчас трудно жить, конечно, но тогда, в девяностые, было еще хуже. Приезжали люди с оружием, забирали все, что хотели, что увезти могли. Пригоняли грузовик, заталкивали туда коров, баранов. Впрочем, тоже люди были, не забирали всего. Если у человека две коровы – брали одну. Если корова и теленок – брали теленка. А у Аманбека, моего мужа, конь был любимый, Тарлан. Молодой, крепкий, ухоженный, тонконогий. Аманбек его больше, чем меня, любил. И кто-то из этих Тарлана приметил.

– Забрали?

– Как-то ночью специально за ним приехали. Мы проснулись, а они уже во дворе. Аманбека увидели, говорят: «Выводи коня». Аманбек в одних трусах стоит перед ними и говорит: «Не отдам. Дом берите, жену берите, а коня не отдам». Я, услышав это, испугалась, стала вещи собирать, решила, что бежать нужно. Потом слышу – шум. В окно выглянула, а через двор Тарлан несется, в седле полуголый Аманбек. Перемахнул Тарлан через ограду и умчался по дороге. Эти закричали, стрелять начали, потом запрыгнули в свой грузовик и следом поехали. Вот и все. Больше Аманбека я не видела. Кто-то говорит, что подстрелили их обоих – и коня, и мужа моего. А мне кажется, что просто сбежал Аманбек. Не нужны ему были ни я, ни дом. А за Тарланом ни один грузовик не угнался бы.

– М-да, – выдохнул Игорь, не зная, что сказать. – А потом?

– А что потом? Ничего такого. Жила как все. Замуж не вышла. Был один, правда. Так. Просто ребенка хотелось. Но не сложилось. А вы? Женаты?

– Не, – покачал головой Игорь. – Всю жизнь в холостяках. Уф-ф, жарко здесь, правда? Я расстегну рубашку, вы не против?

– Извините, – произнесла Алуа, пристально глядя на Игоря, – можно я вас потрогаю?

Игорь замер.

Алуа протянула руку и положила ладонь ему на лоб. Пальцы у нее были мягкие, прохладные. Игорь закрыл глаза. От ее пальцев в его лоб стали прорастать тонкие синие корни.

– У вас ведь жар, – озабоченно сказала Алуа, убирая руку вместе с корнями.

– Ерунда, – отмахнулся Игорь. – Мне уже несколько дней нездоровится. Пройдет.

– Нет, погодите, я сейчас градусник достану.

Алуа подставила к витой бежевой этажерке табурет, встала на него и принялась шуршать пакетами.

– Вот, нашла.

Игорь сунул градусник под мышку.

– Мы сегодня вечером пойдем слушать Махмудика, – сказал он.

– Я знаю, – кивнула Алуа. – Я тоже приду.

– Вы вчера рассказывали о дедушке Махмудика… Как же там его?.. Утеген?

– Утемис. Утемис-ата.

– Да, точно. Так это, получается, отец Розы?

– Нет, – сказала Алуа. – Дулата. У Утемис-ата много детей было. Кто-то умер уже, кто-то в город перебрался. Здесь только Дулат остался.

– Так Дулат тоже?.. – и Игорь подвигал в воздухе невидимым смычком кобыза.

– Дулат никогда не играл, – засмеялась Алуа. – Но он немножко, э-э-э, көріпкел. Не знаю, как это на русском. К нему ходят о будущем советоваться. Только Дулат мало кому советы дает. А если и дает, то сам потом не рад будешь, что за советом пришел.

– Я не совсем понимаю, – сказал Игорь. – Он что-то типа ясновидящего, что ли?

– Да, точно, – кивнула Алуа. – К примеру, в этом году Зауре, соседка моя, забеременела. Первенца ждали. Вместе с Бахытжаном, мужем ее, в город поехали на УЗИ. Там посмотрели, сказали, что мальчик. Ну, у Бахи праздник, все-таки сын, наследник. Снимки привезли с УЗИ, гостям показывали. А потом стали думать, как назвать. Спорили, ругались, да так и не сошлись. Баха решил к Дулату пойти посоветоваться. Роза все видела, а потом мне рассказала, вот почему я знаю. В общем, Баха пришел. А Дулат, как обычно, на стуле своем развалился посреди двора. На солнышке греется. Баха ему: «Ағай, как мне ребенка назвать? Имя нужно хорошее, а то Зауре родит уже со дня на день». Дулат один глаз открыл. У него же голос еще такой хриплый, помните? Не поймешь, то ли говорит, то ли кашляет. Он раньше курил очень много, сейчас ему Роза запрещает. В общем, Дулат говорит: «Э, барып тұрған ақымақ![25] Ты че, сам имя придумать не можешь?» Баха раскраснелся, обиделся, но не уходит. «Я, – говорит, – к вам, ағай, со всей душой, за советом обратился, уважение проявил, а вы меня ни за что дураком обзываете». «Ладно, – хрипит Дулат, – пусть будет Гульмира». «Какая Гульмира, ағай, у меня мальчик!» – Алуа не сдержалась и захохотала. – Роза говорит, что Бахытжана в этот момент чуть удар не хватил. А Дулат в ответ как заорет: «Пошел вон! Сказал – Гульмира, значит, Гульмира!» Через месяц у Зауре дочка родилась. Уж не знаю, то ли врачи ошиблись, то ли еще что. Ну а Бахытжан с Дулатом до сих пор не разговаривает, дуется. Но назвали девочку все-таки Гульмирой.

– Ну и ну, – вздохнул Игорь. – И много у вас здесь таких историй?

– Ой, много, – махнула рукой Алуа. – Давайте уже на ваш градусник посмотрим. О, Алла, да у вас же тридцать восемь!

– Это ничего, – заметил Игорь. – Не сорок же. Жить будем.

– У меня парацетамол есть. Сейчас вам достану. Нужно стаканом воды запить и поспать часик-другой. Мне всегда помогает. Вы же не торопитесь? Я вам в комнате постелю.

Игорь хотел было запротестовать, но вдруг понял, что и действительно не прочь вздремнуть. Он проглотил таблетку, осушил залпом стакан и пошел вслед за Алуой. От выпитой воды его тело мгновенно покрылось потом. Пот выступил не каплями, а будто бы жиром, выступил и тут же размазался по коже, покрыл все тело влажной холодной пленкой. Алуа привела Игоря в комнату со стареньким диваном у окна. На нем валялись потрепанные разноцветные подушки. Алуа скинула все, кроме одной, а потом, со скрипом выдвинув сиденье, достала из дивана толстый шерстяной плед.

– Вот, ложитесь, укрывайтесь, а я вас через пару часов разбужу, и пойдем вместе к Розе.

– Нет, мне нужно к пяти вернуться. Я Еркебулану обещал, – отозвался Игорь, с удовольствием растягиваясь на диване.

– А я пошлю к нему кого-нибудь. Не потеряется. Ну все, отдыхайте.

Игорь вздохнул.

– У вас глаза такие необычные, – сказал он. – Я еще вчера заметил. То желтые, то зеленые, то голубые. Как вода.

– Ладно, не начинайте опять, – засмеялась Алуа. – Лучше поспите.

Игорь закрыл глаза. Лекарство уже действовало. Ему было тепло и как-то особенно спокойно. Хотелось замереть, не двигаться, не дышать, сохранить этот покой. Он и замер. Сначала исчезли ноги, потом спина, руки, пальцы. Перестала вздыматься грудь. Стерлись все черты лица. Остались только обрывки мыслей в голове и легкое, чуть слышное дыхание. А потом растворилась и голова.

Проснулся он снова в луже. Был мокрый весь, с ног до головы. Вскочил, сонный, стянул с себя рубашку, штаны, трусы – все. Судорожно разложил по спинке дивана сушиться. Перевернул одеяло и подушку и снова лег. Лег и моментально отрубился.

– Игорь, ну как вы? – Алуа склонилась над ним.

Игорь приоткрыл глаза.

– Пора? – спросил он, облизывая пересохшие губы.

Алуа кивнула.

Он стянул с себя одеяло по-детски, толкая его ногами, и тут же понял, что голый. Охнул, свернулся в клубок и прикрылся подушкой.

Алуа чуть заметно покраснела:

– Ладно, вы одевайтесь и приходите. Я на кухне, жду вас. Чай попьем и пойдем.

Как только закрылась дверь, Игорь торопливо оделся. Одежда уже подсохла, только трусы были еще слегка влажными. Он вышел в коридор, принялся оглядываться в поисках туалета.

– Справа! – крикнула из кухни Алуа.

Дверь была в закутке, за занавеской. Игорь долго мочился, казалось, что это никогда не закончится. Потом ополоснул лицо прохладной водой и вышел.

Он выпил одну за другой четыре пиалки чая с молоком и все равно не напился. После парацетамолового сна голова была пустой, звенящей.

– Пора, – сказала Алуа.

Дулат, как обычно, сидел развалившись на стуле посреди двора. Увидев Игоря, он махнул рукой и просипел:

– Сәлем, орыс! Иди в дом.

Игорь пропустил Алуу вперед. Ему почему-то было страшновато. На стенах комнаты, в которую они прошли, висели толстые ковры с замысловатыми узорами. На секунду Игорю показалось, что со всех сторон на него смотрят черти с изогнутыми рогами.

– Давайте присядем, – предложила Алуа.

Они сели на диван, соприкоснулись бедрами, локтями. От Алуы шло тепло – мягкое, ласковое тепло. Игорь чувствовал, как она дышит. Он мог бы закрыть глаза и все равно с точностью повторять, подхватывать вместе с ней каждый вдох и выдох. Сейчас в этой пугающей комнате Алуа была его защитницей, его островом среди бушующего океана, его свечой в непроглядной темноте.

Послышались шаги.

– Идут, – сказала Алуа и резко выпрямилась.

Игорь вдруг почувствовал, что не может пошевелиться. Его охватил дикий, первобытный ужас, хотелось убежать, спрятаться от этих приближающихся шагов или хотя бы закрыть глаза, но тело не слушалось. Резкая боль пронзила живот, и он непроизвольно часто-часто задышал.

В комнату зашла Роза, ведя за руку Махмудика. На Махмудике была странная шапка. В другой руке он нес кобыз.

Роза кивнула Игорю и села рядом. Зажатый между Розой и Алуой Игорь вдруг успокоился, только отчего-то болели кисти рук. Он взглянул на них и увидел, что кисти неестественно вывернуты, скрючены, будто сведены судорогой.

Махмудик взял за спинку стул, стоящий в углу, и подтащил к центру комнаты. Сел. Чуть тронул струны кобыза. У Игоря по позвоночнику побежали мурашки. Махмудик постучал пальцами по корпусу. Тыгыдык-тыгыдык-тыгыдык. Будто лошадь скачет. Тыгыдык-тыгыдык-тыгыдык.

Поднял смычок. Медленно провел им по струнам. Жуткий звук разрезал Игоря пополам. Махмудик повторил движение, и каждая половина Игоря разделилась еще надвое. Как пилой, двигал Махмудик смычком, разделяя Игоря на все более мелкие части. Игорь при этом почему-то не испытывал ни боли, ни каких-либо эмоций. Просто бежали мурашки по спине, и каждый раз он отмечал: вот, снова, вот. Единственный вопрос, который мелькал у него в голове: «А в какой части я?»

Махмудик остановился на мгновение и тут же заиграл снова, но уже совсем по-другому. Если до этого он, по сути, повторял одну и ту же ноту через равные промежутки времени, то теперь из-под его пальцев полилась мелодия. Смычок скользил, то скатываясь в хрип басов, то поднимаясь к агонизирующему визгу верхних нот. Затаив дыхание, Игорь слушал эту музыку, и чем дольше она длилась, тем явственнее в ней начали возникать посторонние звуки. Вот защелкали клювами, защебетали птицы. Вот затопали, звонко захохотали бегущие друг за другом дети. Вот зашелестели колосья от налетевшего порыва ветра. Вот плеснулась рыба, зашуршал дождь и расколол небо раскатистый гром. Вот сухо, тихо, причмокивая беззубыми ртами, заплакали старики. В каждом звуке была своя история, а вместе они складывались в целый мир, как будто эта мелодия и была миром. Не повторяла его, не рассказывала, а создавала, каждое мгновение создавала. И Игорю казалось, что остановись Махмудик – и мир исчезнет. Это было так странно и страшно, что Игорь не выдержал и заплакал. И словно поддерживая его горе, кобыз завыл тоскливыми волчьими голосами.

Игорь рассыпался уже почти полностью, остался только позвоночник, прямой, как палка, и какой-то странный фрагмент грудины, похожий силуэтом то ли на раскрытый конверт, то ли на контур дома с двускатной крышей. И еще голова. То есть головы вроде бы не было, но было что-то на месте затылка, откуда Игорь смотрел, слушал, плакал и чувствовал.

Кобыз выл печально, отчаянно, и в основании позвоночника Игоря стала созревать жгучая сила. Она закручивалась, билась, как запертый в тесной комнате смерч, а потом вырвалась и фонтаном, мощной струей ударила Игорю в затылок. Он непроизвольно выгнулся до предела, запрокинул голову, почти прижался затылком к позвоночнику. Сила вреза́лась в затылок толчками, норовила сломать Игорю шею, наполняла его до предела, и когда ему показалось, что все – еще один удар, и он взорвется, – толчки прекратились. Кобыз молчал. Стояла густая, вязкая тишина. Игорь чувствовал, что в затылке у него – огромный наполненный жидкостью резервуар. И жидкость из этого резервуара сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее стала перетекать в грудь, в тот самый похожий на открытый конверт пятиугольник. Грудь раскалялась. Углы пятиугольника заострились, запульсировали, замигали. И вдруг Игорь все понял. Понял настолько хорошо, что невольно засмеялся. Понимание щекотало его. Как же все оказалось легко! Игорь все смеялся и смеялся, смеялся до слез. Вода текла из пустоты, потому что глаз у него тоже не было. Вода выходила из него, и ее место стали занимать слова. Игорь понял, что может сейчас рассказать все и обо всем. Все его понимание теперь можно было выразить в словах. Игорь захотел скорее, скорее поговорить. Он попытался повернуться и посмотреть на Алую, потом на Розу – но нет, ничего не получилось.

– Знаю! – крикнул тогда Игорь, не глядя ни на кого. – Могу! Хочу!

Чем больше в нем было слов – твердых, колючих, острых, как камни, тем меньше оставалось воды понимания. Ему все еще хотелось что-то рассказать, поделиться, но чем именно? Мысли изворачивались и ускользали, как дождевые черви.

– Я, – закричал Игорь отчаянно, уже страдая от осознания неминуемости происходящего. – Я! Я! Я!

Он вдруг понял, что становится тяжелее, что вдавливается глубже в диван. Снова у него выросли ноги и руки, заморгали глаза, зашевелились пальцы.

Махмудик слез со стула, отволок его обратно в угол, положил на сидушку кобыз. Роза и Алуа словно по команде отодвинулись от Игоря. Ему сразу стало холодно, тело затряслось от озноба. Махмудик подошел к Игорю и положил ему руки на колени.

– Все, – сказал он.

Игорь вздохнул глубоко, медленно и понял, что и вправду все. Он снова был один, сам по себе. Мир стал пуст и неприветлив. В горле першило. Игорь закашлялся.

– А пойдемте чай пить? – предложила Роза.

К чаю был хворост, хрустящий, чуть присыпанный сахарной пудрой. Пришла Дина, принялась мыть посуду, поглядывая краем глаза на гостя. Вспомнив об интервью, Игорь достал диктофон, однако даже не включил его. Вопросов не было. То есть вопросов было много, и даже очень, но говорить не хотелось.

– А где Ерке? – сумел выдавить, наконец, Игорь и поразился своему чужому голосу.

– Вы не переживайте, не заблудитесь, – сказала Роза. – Дина вас проводит, правда, жаным[26]?

Дина не ответила.

Дулат все так же сидел во дворе, выпятив пузо навстречу всем ветрам. Он поманил Игоря пальцем. Игорь подошел, а Дина осталась на месте.

– Қалай?[27] – тихо прохрипел Дулат. – Живой?

– Живой, – ответил Игорь.

– Дочка тебе моя нравится?

Игорь растерялся:

– Ну…

– Я тебе вот что скажу, – Дулат схватил Игоря за рукав и подтянул к себе ближе. – Ты сюда вообще зачем приехал?

От Дулата пахло старым табаком и землей.

– Не знаешь, да? А я знаю. Не поверил бы, уж больно ты хилый да нежный, но знаки были. Буквы я видел на земле и на небе. Ты ведь тоже видел, да? И жарқанат тебя выбрала. Значит, спасать меня пришел.

– От кого спасать? – прошептал ошарашенно Игорь.

– От них! – засмеялся Дулат и ткнул пальцем куда-то в сторону. – У тебя теперь сила есть. Ма-а-аленькая такая. Спасибо скажи Махмудику. Чуть-чуть он тебя приоткрыл. А что там дальше в тебе – никто не знает. Ладно, иди давай. Скоро увидимся.

– До свиданья, – промямлил Игорь и торопливо пошел к воротам, где его уже ждала Дина.

Они шли молча. Дина чуть впереди.

«Какая тоненькая, – медленно думал Игорь, наблюдая за ней, пытаясь не отстать, – как иголочка…»

Уже у самого дома Еркебулана Дина остановилась.

– Все-все, – сказал Игорь, – узнаю́. Спасибо, что проводила.

Дина замешкалась, словно собираясь что-то сказать, а потом стремительно подошла к Игорю, сунула ему клочок бумаги в карман пиджака, развернулась и побежала по дороге прочь. Ее коса покачивалась из стороны в сторону, как маятник у часов. Игорь оцепенело глядел вслед, глядел на это равномерное покачивание, пока Дина не скрылась за поворотом.

Всю ночь Игорь ворочался и никак не мог уснуть. Время от времени на него накатывали приступы странного икающего хохота. Чтобы не разбудить никого, Игорь кусал одеяло и глухо судорожно смеялся, беспричинно, до слез. Наконец, он встал. Все равно сна не было. Оделся и вышел во двор. Была еще глубокая ночь, но светила луна – почти круглая, с чуть надкусанным краешком. Вдалеке тонко, заливисто лаяла собака. От прохладного утреннего воздуха кожа стала шершавой, наэлектризованной, чувствительной. Игорь скрипнул калиткой и оказался на пустой дороге. Тихий ночной ветер шелестел листьями деревьев. Он задрал голову и долго смотрел на луну. Смотрел до тех пор, пока небо не затянулось облаками. Игорь вдруг понял, что самым темным облаком на ночном небе кажется то, за которым прячется луна, хотя только сквозь него и пробивается хоть какой-то свет.

«Свет делает темноту темнее!» – подумал он и рассмеялся от парадоксальности этой мысли. Смех мгновенно растворился в тишине. Недовольно чвиркнула птица на дереве. Краем глаза Игорь увидел, как у его ног что-то шевельнулось. Он опустил взгляд и в тусклом белом свете увидел перед собой вполне отчетливую букву «М». В голове Игоря снова зажужжали мухи. Он наклонился, подслеповато щурясь. Буква «М» вздрогнула и поползла, извиваясь, по дороге.

– Господи! – тихо воскликнул Игорь, отпрянув.

Издалека послышались шаги и голоса. Игорь вернулся за калитку, прикрыл ее и присел на корточки по эту сторону забора. Идущие были пьяны. Громко топая, они переговаривались, бубнили что-то невнятное, языки их заплетались в косы.

Игорь привалился спиной к доскам. Небо уже становилось светлее. Он вдруг почувствовал, что замерз, и сунул руки в карманы. Его пальцы нащупали бумагу: не то старый билет, не то завалявшаяся мелкая купюра… Записка! Он вспомнил вчерашний вечер и Дину. В тусклом утреннем свете буквы дрожали, не хотели лезть в глаза. Игорь видел только, что в записке три слова: длинное, короткое и снова длинное. Тире, точка, тире. Он поднес записку совсем близко к глазам и наконец прочитал: «Уведите меня отсюда».

* * *

Завтрак готовил Еркебулан.

– А где Бану? – спросил Игорь, присаживаясь на край табуретки.

– В город поехала, – вздохнул Еркебулан. – Сама, на автобусе. Машину-то я так и не починил. Ей анализы сдать нужно.

– А дети?

– Спят еще. Ты вчера к Имангалиевым сходил? Все в порядке? Интервью взял?

Игорь с тревогой поглядел на Еркебулана: неужели не знает?

– Не взял, – сказал наконец. – Зато послушал, как Махмудик на кобызе играет.

– Так ты сегодня опять к ним?

– Нет, знаешь… – Игорю пришла в голову мысль. – Ты говорил, что у вас в ауле мулла есть?

– Есть. Кудайберген. А тебе зачем?

– Можно с ним встречу устроить?

– Сходи в мечеть, поговори. Он обычно там. Я с тобой пойти не смогу, извини. Обещал Валере помочь скот отогнать. И мальчишек с собой возьму. Да ты не потеряешься, не переживай. У нас мечеть хоть и маленькая, но минарет все равно издалека видно. Пойдем, покажу. Да нет, сюда подойди, к окну. Вон, видишь?

Игорь увидел не сразу. А потом понял, куда надо глядеть. Между деревьев видна была узкая кирпичная башня, похожая на маяк.

– Увидел? Вот туда и иди. Дорога сама приведет.

Начался дождь – мелкий, противный. Застучал по стеклу.

– Ну что за погода! Осень ведь только началась! – покачал головой Еркебулан. – Зонтик я тебе дам, у нас есть запасной.

От дождя дорога раскисла, потекла ручьями. Игорь поначалу прыгал между луж, а потом устал, пошел напрямик, к тому же ноги все равно были уже мокрые. Коричневый маяк возникал то слева, то справа – дорога извивалась. Приходилось то обходить овраг, то блуждать между домами. Мимо промчалась стая собак – даже не посмотрели на Игоря, только забрызгали грязью да оставили в воздухе запах мокрой псины. Время от времени на Игоря накатывало вчерашнее, надувалось и лопалось что-то в груди, и тогда он останавливался, чтобы выдохнуть все это из себя. Но вот думать Игорь не мог. Не мог взять и разложить по полочкам все, что произошло, проанализировать, сделать выводы. Как будто опыт этот находился где-то за пределами досягаемости. Только три мысли вертелись в его голове. Первая: «Муллу зовут Кудайберген, нужно это не забыть». Вторая: «Почему Дина просит ее увести и куда?» Третья: «Отчего-то мне отсюда уезжать совсем не хочется».

А ведь и правда не хотелось. Вчера еще хотелось, а сегодня все прошло. Но и оставаться здесь вроде бы не очень хочется. А чего же тогда хочется? Игорь даже остановился, потому что вдруг понял: не хочется ничего. Все не имеет значения. Можно сейчас сесть, посидеть – вон там, на мокром пеньке. Можно и не идти в мечеть – никуда она не убежит, – а пойти совершенно в другую сторону. Ничего не изменится. А как можно хотеть того, что ничего не меняет? Какая тогда разница, чего хотеть? Вот именно, никакой. Ну-ка, а жить-то хочется? Игорь представил себе, что еще шаг, и он исчезнет, просто растворится в пространстве, и тут же понял, что даже это ничего не изменит. Все так же будут качать головами деревья. Все так же продолжит литься с неба вода. А может, он уже исчез? Вон ведь пробежали мимо собаки, даже не обернулись, даже не глянули на него.

Он посмотрел на свои руки, но увидел вместо них странные бледные пятиконечные звезды. Они шевелились, будто готовились убежать. Сухие, безглазые, безротые. Игорь попытался схватить одну из них, но она резво отпрыгнула в сторону, растопырив щупальца. С ближайшего дерева сорвался и закружился над ним ворон.

– Қар-р, – прохрипел ворон, и Игорь понял, что тот зовет снег. – Қар-р[28], қар-р! – И как ему это раньше не приходило в голову?

Дождь и правда стал холоднее.

Игорь остановился, поднял свои звезды и поднес их к лицу. По ладоням веером разбегались морщинки. Кожа была потрескавшейся, сухой, но под ней текли голубые извилистые реки. Между большим и указательным пальцами пульсировала жилка, и пальцы от этого непроизвольно дергались. Игорь долго смотрел на это движение, а потом положил ладони на глаза. Мир погрузился во тьму, но тьма была не абсолютной – ее заполняли белые извилистые змеи, плывущие в дрожащей черноте то в одну сторону, то в другую. Игорь вздохнул глубоко, словно пытаясь втянуть этих змей себе в легкие, и закашлялся.

Кудайберген. Имя бы не забыть.

Шатаясь, он пошел дальше. Земля под его ногами хлюпала, чавкала, подрагивала. Минарет, выныривавший прежде по правую руку, исчез, спрятался за деревьями и покосившимися домами, но дорога была одна, сворачивать некуда.

«Так и хожу всю жизнь, – думал Игорь. – Лишь бы по дороге, по проторенной, исхоженной. Нет чтобы повернуть сразу. Вон слева поле. Справа забор сломанный. Иди в любую сторону. Так нет же. Жду перекрестков. А ведь, чтобы свернуть с дороги, перекрестки не нужны».

Загрохотал мотоцикл, догнал Игоря, приостановился.

– Подвезти?

Борода у мотоциклиста была, а усов не было.

– Я в мечеть иду, – сказал Игорь.

– Садись!

Игорь сел и вцепился в поручень.

– Держись за меня! – крикнул мотоциклист.

– Все в порядке! – ответил Игорь. – Поехали!

Мотоцикл подскочил, как норовистый конь, и расплескал по сторонам грязь.

Доехали они быстро. Мечеть оказалась маленьким домиком с белеными стенами и обычной двускатной крышей. Если бы не минарет, похожий сейчас на гипертрофированную кирпичную печную трубу, то Игорь никогда бы не отличил ее от других домов.

– Рахмет! – сказал Игорь мотоциклисту, слезая. – Удачи вам.

– Да куда ты торопишься, – улыбнулся бородач. – Здесь погоди, сейчас вместе зайдем.

Игорь никогда прежде не бывал в мечети. Да и в церковь заходил всего несколько раз. В церквях не нравился ему запах. Кисловатый душок набожных старух, смешанный с приторно-сладким ароматом то ли восковых свечей, то ли еще чего-то. Изнутри всплыло слово «мирт». Игорь не был уверен в том, что такое мирт, но решил, что ассоциация верная. А здесь, в мечети, все было очень простым: белые стены, серый ковролин, покрывавший пол по периметру, обычные квадратные окна… Удивляла разве что арабская вязь на потолочном ригеле. А может быть, и не вязь это была, а витиеватый восточный узор.

Вслед за Игорем в мечеть вошел и бородач.

– Ну, давай знакомиться, что ли? – сказал он, протягивая руку. – Я Кудайберген.

* * *

Солнце легко проникало в мечеть и делило зал на ровные секторы. Полоса света, полоса тени. Почему-то Игоря это успокаивало. Ему пришло в голову, что на чередовании вообще построена жизнь. Если и есть у нее, у жизни, какой-то смысл, то смысл этот в бесконечном количестве чередований. Не повторений, а именно чередований.

– Поверить не могу, – произнес Кудайберген задумчиво, а потом рассмеялся и с силой хлопнул себя по коленям, – неужели Дулат тебя за Махди принял?

– За кого? – переспросил Игорь.

– Махди. Не знаешь, что ли? – Кудайберген усмехнулся. – Мы с Дулатом частенько об этом говорим. К тому же в последнее время были знаки. Все лето дожди шли, посевы смыло. А в самый старый тополь – местную достопримечательность – во время грозы молнией ударило, сгорел полностью, ничего не осталось. В пророчестве похоже сказано: Махди появится в моей общине в то время, когда выпадет обильный дождь и когда на земле не останется более растений. Да, были знаки.

Кудайберген задумался на мгновение и внимательно посмотрел на Игоря.

– Вот только ты не подходишь, – кивнул он. – У тебя должны быть черные длинные волосы, брови, срастающиеся на переносице, и родинка на щеке. Так в хадисах говорится. И возраст – Махди признают только тогда, когда ему будет уже восемьдесят шесть лет. А еще известно, что отцом Махди будет человек по имени Абдуллах из рода Пророка, альхам дулилля иррабиля аль аминь. А ты – кто? Ты – Игорь, орыс. Да и не мусульманин ты. Верно? Православный?

– Да я ни то ни се, – промямлил Игорь, вдруг устыдившись.

– Ладно, это не важно. Все мы язычники. Народ молится, кому захочет. Вот, к примеру, у нас в соседнем поселке церковь. Сама маленькая, зато внутри все в иконах. Я своими глазами видел, мы дружим с Володей, отцом Владимиром, который там всем заведует. Икон сто, наверное. Святой такой-то, мученик такой-то, покровительница такая-то. И у каждой иконы – свечки. Горящие свечки. Значит, ходит народ. У этого денег попросит, у другого мужской силы, у третьего защиты от дьявола. И наши, в общем, такие же, мусульмане. Правда, икон в мечети нет. Зато могилы святых встречаются. Тут Укуш-ата лежит, здесь Ыргызбай, там Арыстанбаб. И к ним-то уж дорога протоптана. А сколько у нас суеверий! И чем это отличается от Индии, например? Да ничем. Кто-то Кришне молится, кто-то Шиве, кто-то Ганеше. У каждого свои свойства, своя ответственность. Только в Индии их богами называют, а у нас и у вас – святыми. А суть-то не меняется. Какая разница – многобожие или культ святых?

– Я чего-то не понимаю, – пробормотал Игорь. – Махди – это кто вообще, вы можете объяснить? И при чем тут я?

– Давай-ка на «ты», а? Не люблю, когда меня на «вы» называют. Бог един, и я един, и каждый человек един. Единственный на всем свете. Я ж по образу и подобию божьему сделан. И ты тоже, верно? А насчет Махди – не бери в голову. Если коротко, то Махди – это новый пророк. Есть такое предсказание, что перед концом света он придет на Землю, чтобы дать последнее сражение с Даджалем, дьяволом. Это как Майтрея у буддистов, Калки у индуистов, Саошьянт у зороастрийцев. В общем, мессия. Стало понятней?

– Не очень, – признался Игорь.

Кудайберген рассмеялся и снова хлопнул себя по коленям.

– Ладно, брат, извини, но меня дела ждут. Уже зухр[29] скоро. Заходи еще как-нибудь, рад буду поговорить. Дорогу обратно сам найдешь?

Едва Игорь вышел из мечети, как из минарета понеслось:

Алла-а-а-хуак-бар!Алла-хуак-бар!Ашха-ду алляиляхаилляллах!Ашха-ду аннамухаммадаррасулюллах…

Дождь уже прошел, но дороги зевали широкими лужами. Игорь, подумав, разулся и пошел босиком. Вода была теплой, а вот земля на удивление холодной. От прикосновения к земле стало спокойнее. Сначала Игорю казалось, что все его мысли, все беспокойство стекает через ноги в землю, впитывается в песок вместе с водой, а потом он понял: нет, наоборот все. Беспокойство было от пустоты внутри. Как язык внутри колокола заденет металл всего лишь раз, а звук еще долго гуляет, отражаясь от стен. Но теперь земля медленно заполняла тело Игоря. Глушила вибрацию. Поглощала все звуки, все мысли, все слова. И спокойно становилось именно от этой глухоты.

Дорогу Игорю перебежала кошка. Темная, но не разобрать, черная ли. Вроде были полоски. На всякий случай Игорь остановился, однако на дороге никого не было, кто мог бы перейти магическую черту первым. Земля начала вываливаться из него, как вываливается из жестяной формы песчаная фигурка человечка. Подумав, Игорь сплюнул трижды через левое плечо и черту перешел.

Земля по-прежнему приятно холодила ступни, но уже не проникала внутрь. Дорога впереди раздваивалась, как змеиный язык. Подходя к развилке, Игорь пытался вспомнить, куда сворачивать, но так и не решил, встал на перекрестке, завертел головой. Слева – мокрая проселочная дорога, обочины, заросшие полынью и коноплей, покосившиеся дома. Справа – мокрая проселочная дорога, обочины, заросшие полынью и коноплей, покосившиеся дома.

«Если все одинаково, то не все ли равно, куда идти?» – подумал Игорь и пошел налево. Он вдруг понял, что давно не видел людей. Почти все дома стояли заброшенные. Но даже те, которые казались жилыми, пустовали. Игорь подумал, что хозяева могут сидеть дома и подсматривать за ним из окон. Он глянул в ближайшее окошко и впрямь увидел на мгновенье чье-то лицо, глаза, но человек сразу от окна отпрянул, так быстро, что Игорь даже засомневался: не показалось ли?

Он пошел дальше, свернул в проулок между домами, потом в другой, оказался перед забором из плохо натянутой сетки-рабицы, нашел в сетке дыру, пролез в нее, ободрав мизинец, прошелся по заросшему сорняками огороду до калитки и вышел на большую дорогу. Здесь дорога снова раздваивалась.

Издалека к перекрестку приближалась машина, разбрызгивала грязь. Игорь отошел, чтобы не испачкаться. Это была старенькая исцарапанная «Делика». На перекрестке она резко свернула налево, и из окон на Игоря недобро глянули бородатые парни. Почему-то Игорю показалось, что в руках они держали винтовки.

* * *

У ворот дома стояла Бану, а с ней какие-то незнакомые Игорю женщины. Увидев Игоря, они замахали руками, мол, иди сюда.

– Сегодня из дома лучше не выходите, – сказала Бану.

Да-да-да, загалдели женщины, не выходите, нельзя, ой-бай, как же так, что ж делать-то теперь? А если машина есть, то лучше уезжайте. Чего? Ой, да какой там! Мы здесь родились, здесь и помрем, нам ехать некуда. Все, что есть, – здесь. А ты, сынок, езжай. Или спрячься вон в сарае. Не знаешь, что ли? Вроде городской, а радио не слушаешь, надо же. В городе беда, вооруженное нападение было, несколько человек убили, ой, Аллах. Да известно кто, вон, приехали. А по радио все: террористы, террористы. Да какие они террористы? Просто разбойники. Я ведь Чингиску вот таким помню. Все прибегал ко мне раньше. Сядет и смотрит. Я своими делами занимаюсь, там мясо делаю, тесто, а он смотрит. Глаза внимательные. Думала, умным вырастет, а он вона че, оказывается. Чингиска, не Чингиска, а бандиты есть бандиты. Опять сожрут все, заберут и уедут. Э, болды, че наговариваешь? Бәсеке![30] Ты, что ли, умная самая? Да бывало уже такое, и не такое бывало. Мы-то привычные, а ты, сынок, уезжай от греха подальше. И не спрашивай даже, не спрашивай! Тебе-то зачем? Ну у кого же еще, у Дулата, конечно. Только ты туда не ходи. Понял? Не ходи. Я сама видела. И я, и я видела. Че ты там видела, ты ж слепая? А ты тупая. Э-э, щас отхватишь тут же, поняла? Ой, да как будто я тебя боюсь! Пошла ты! Ах ты, сучка… Э, тоқта![31] Хватит! Вы чего тут курятник развели? Че вы там видели? Да ниче! Как ниче? Давай, рассказывай, раз начала. Ну это, у них там ружья. И еще гранаты, кажется. Они когда возле дома Дулата парковались, я видела – в багажнике. Ой, Аллах, да у кого сейчас ружья нет? Даже у Кудайбергена, хотя им и не положено. Но у них-то много. Зачем привезли? Че-то страшновато. Ниче, Дулат с Чингисом разберется. Не чужие люди. А ты, сынок, не ходи туда. Не ходи от греха подальше.

* * *

Но Игорь не мог не пойти.

Он неловко скрипнул калиткой, и все обернулись. Четверо крепких ребят за столом рядом с Дулатом, двое с ружьями у ворот. Один из вооруженных – молодой парень с забинтованной головой – сунул ствол почти ему в лицо.

– Тихо, тихо, Исмаил, – приказал крепкий седой мужчина, внимательно оглядывая Игоря. – Дулат, знаешь его?

Дулат сидел в привычной позе, выставив пузо наружу.

– Это Игорь, орыс, – прохрипел он. – Ниче он вам не сделает, пусть идет.

– Кто ж гостей прогоняет с порога? Игорь, заходи, – махнул рукой седой. – Да заходи, не бойся. Исмаил, опусти ружье. Санжар, уступи-ка место гостю, а сам иди спроси апай, когда она кормить нас будет. Времени мало.

Тощий взлохмаченный дядька недовольно поднялся с места, злобно глянул на Игоря, сплюнул и пошел в дом.

– Ты же городской, да? – спросил седой. – Что в ауле потерял?

Игорь уже пожалел, что пришел. По дороге сюда его наполняла какая-то непривычная беззаботная храбрость, веселое отчаяние, а сейчас вдруг сразу навалились тоска и уныние. Он подошел к столу, опасливо озираясь, и сел рядом с Дулатом. Ссутулился. Перед глазами замелькали сцены из детства. Саня Гудок, Гога и вся их банда. Те же интонации, тот же взгляд. И всегда одно и то же. Если попался, если не убежал вовремя, то будут бить. Унижать, бить, забирать деньги, забирать все. Казалось бы, так давно это было, почти забылось, но сейчас всплыло мгновенно.

– Я по делам здесь, – сказал Игорь, стараясь глядеть седому не в глаза, а в переносицу. – А вы-то что здесь делаете? Вы ж тоже не местные?

Седой засмеялся.

– Дерзкий ты! Ладно, пытать не буду. Я Чингис. И мы, – он весело глянул на Дулата и хлопнул того по пузу, – мы с этим толстяком давние товарищи, можно сказать, братья. Отец у нас один, а матери разные. Понимаешь? Вот глянь на нас – похожи?

Они были разные абсолютно. Чингис – крепкий, подтянутый, с благородной сединой, и весь какой-то нервный, как натянутая струна. И глаза у него были яркие, искрящиеся. А Дулат расплывался на стуле облаком, бесформенным тестом, почесывал свою многодневную щетину, кашлял да каркал. И было у них что-то общее только во взгляде – слегка расфокусированном, направленном не на собеседника, а будто бы сквозь него.

Чингис, не дождавшись ответа, усмехнулся и вдруг, словно кошка, заметившая краем глаза покатившийся клубок, дернулся в сторону и закричал:

– Эй, эй, а это кто там у нас? Эй, хозяйка, да не бойся, покажи. Дочка? – обернулся он к Дулату. – Что, правда дочка твоя? Это как же ты сумел?

Он захохотал, а вместе с ним и его дружки. Дина, едва выглянувшая из-за занавески, тут же спряталась в глубине дома.

– Пусть она еду нам носит, – сказал Чингис и шутливо ткнул Дулата в плечо. – Да не бзди, ниче с ней не будет.

– Тронешь дочь мою, никогда больше мужчиной не будешь, – сказал Дулат. – Ты меня знаешь.

– Знаю, – кивнул Чингис. – Лучше всех тебя знаю. Потому и понять не могу, зачем ты сюда этого русского притащил?

– Я сам приехал, – робко вставил Игорь.

– Ага, как же, сам! – засмеялся Чингис. – И давно ты здесь?

– Не знаю… Дней пять.

– И никак уехать не можешь, да? И не уедешь, пока Дулат не захочет. Он тут всем заведует. Захочет – и река в другую сторону потечет. Помнишь мою рогатку? – он снова хлопнул Дулата по плечу. – Я ведь ее целый месяц мастерил. Сам знаешь, в детстве месяц – это целая жизнь. Первое мое оружие. Бутылку расшибал вдребезги с пятидесяти метров. А ни одной птицы подстрелить так и не смог. Навожу, стреляю, а птицу словно передвигают на другую ветку, и камень мимо летит. Это он все подстраивал. Дулат. Жалел птичек.

– Ты сам их жалел, потому и промахивался, – сказал Дулат.

Чингис ухмыльнулся.

– Так зачем тебе здесь этот орыс… Как его?..

– Махди, – просто сказал Дулат.

Вдалеке протяжно промычала корова. И еще раз: «М-м-му-у-у-а. М-м-му-у-у-а».

«Хди-хди-хди», – затараторила с дерева уже знакомая Игорю птица.

Чингис оцепенел на мгновение, а потом откинулся назад и расхохотался.

– Этот? Махди? – он ткнул пальцем в сторону Игоря. – Спаситель? Пророк? Да не поверю никогда!

– Не верь, дело твое. Может, просто не для тебя он сюда пришел, а для меня.

– Для тебя? – Чингис перестал смеяться и наклонился к Дулату. – Ты всегда прав был, Дулат, но в этот раз ты ошибся. Не он твой спаситель и избавитель, а я.

Чингис вытащил из кармана короткий пистолет и положил его на стол.

– Думаешь, зачем я к тебе приехал?

– Я знаю зачем, – кивнул Дулат. – Я давно готов.

– Да ты задолбал уже!!! – заорал вдруг Чингис, вскакивая с места. – «Я все знаю, я ко всему готов!» – Он кривлялся, передразнивая Дулата. – Ни хера ты не знаешь, понял? Экстрасенс, блин. С тобой не-ин-те-ре-сно, понял? Ты только все портишь! Все, сука, наперед знаешь! Да только ни хера ты не знал, что я тебя убивать приеду. Понял? А если я возьму и не убью – что тогда? Вот он я, а вот здесь пуля. И я – я сам, один только я – решаю, пустить тебе ее в твой сраный лоб или нет. А ты ни хера, ни хера не знаешь, как я поступлю!

– Ты меня убьешь, – спокойно сказал Дулат.

– Да? А вот хер тебе! Понял?

– Точно убьешь, – отозвался Дулат.

– Сука, не провоцируй меня! – Чингис вскочил, скалясь и дрожа от злости. – Нет! Я сейчас понял. Да, я все понял. Ты врешь, да? Хочешь, чтобы я тебя не грохнул. Дрожишь от страха, да? Обсираешься и врешь. Думаешь, что я поверю и назло тебе убивать тебя не стану. Нет, блин, – Чингис схватил пистолет. – Нет, я тебе, сука, не верю.

Он упер ствол Дулату в лоб. Все замерли в ожидании выстрела. Дулат глядел не на Чингиса, а куда-то вверх, в небо. В небе высоко-высоко летели птицы, выстроившись в два параллельных клина.

– Где наша жратва? – заорал Чингис. – Эй, хозяйка! Тащи бешбармак.

А потом наклонился к Дулату и тихо произнес:

– До конца дня жить будешь.

Роза вынесла блюдо с бешбармаком.

– Э, я же сказал, пусть дочка твоя нас обслуживает. Где она?

– Она в доме, – твердо ответила Роза.

– Так веди сюда!

– Чингис, да оставь ты ее, давай поедим лучше, – тихо сказал один из бандитов, который все это время сидел за столом, пряча лицо в надвинутом до предела капюшоне. Он лишь слегка приподнял голову, но этого хватило, чтобы заметить его рыжую бороду.

– Э, Рыжик, ты че, страх потерял? Че ты вякаешь там?

– Ладно-ладно, э! – сказал примиряюще рыжий, спрятавшись обратно в капюшон. – Есть просто хочется.

– Как ее зовут? – Чингис пристально смотрел на Розу. – Как ее, сука, зовут?! Нет, я сейчас кого-нибудь грохну. Вот его, например, – он ткнул стволом в Игоря. – Мне он на хер не сдался. Как ее зовут?

– Дина, – прошептала Роза.

– Дина! – заорал Чингис. – Иди к нам, солнышко!

На пороге показалась Дина с лепешками и тарелкой салата в руках. Она молча, не глядя ни на кого, подошла к столу, поставила все перед Чингисом и развернулась, чтобы уйти.

– Погоди-ка, красавица, – Чингис схватил ее за руку и повернул к себе. – Дай-ка я на тебя погляжу.

Он приподнял ей подбородок, но глаза Дина не подняла. Чингис оглядел ее с ног до головы.

– Клянусь Аллахом, Дулат, она на тебя почти не похожа! Разве что только кривыми ногами! – он захохотал. – Эй-эй, красавица, не обижайся! Что, неправ я, что ли? Видишь, мне трудно разглядеть, юбка у тебя слишком длинная. Давай ребятам моим ножки твои покажем, пусть они и рассудят: я прав или ты. Давай? Аккуратно, торопиться не будем…

Он схватился за юбку и стал собирать ее в руку, задирая все выше и выше.

– Чингис, ты забыл, что ли, что я тебе сказал? – произнес медленно Дулат. Голос его вдруг стал чистым и низким. Игорь увидел, как лицо у него побледнело.

– Да я ведь ничего не делаю, Дулатик. – Чингис продолжал поднимать юбку. – Дай нам поразвлекаться, не будь занудой.

Дулат закряхтел и медленно встал с места. Налетевший порыв ветра хлопнул скатертью, дзынькнула упавшая на землю ложка, опрокинулась пиалка с солью.

«Плохая примета», – подумал Игорь.

Чингис толкнул Дину к рыжему.

– Давай, первым у нее будешь, – крикнул он. – Видишь, Дулат? Я сам ничего с твоей Диной не сделаю. Я свои обещания держу. В отличие от тебя.

– Я ничего тебе не должен, – прохрипел Дулат, тяжело опираясь на стол.

– Да? Не должен? Если б не ты, я бы сейчас генералом был. Хули ты тогда влез, а?

– Сам знаешь. Я твои кости в пустыне видел. И если б ты хотел по-настоящему, то все равно бы поехал. Но ты не поехал.

– Рыжий, ты чего сидишь? Иди развлекайся.

Дина дрожала всем телом, но оставалась на месте.

– Э, Чингис, видишь, у рыжего не стоит на нее, давай я пойду, – вызвался молоденький, который сторожил у ворот.

Дверь дома скрипнула и на порог вышла Алуа.

– Э-эй, ребята, зачем вам девчонка? – Алуа говорила спокойно и насмешливо, оглядывая бандитов, словно это были неразумные нашкодившие дети. – Она же и не умеет ничего. Хотите расслабиться – какой вопрос? У меня у самой уже несколько лет мужика не было, истосковалась.

Рыжий вздрогнул и глубже спрятался в свой капюшон.

– И то верно, – сказал он, не поднимая глаз. – Оставь девчонку в покое, Чингис.

– Э, а я! – воскликнул молоденький. – Две бабы – лучше одной. Ты к этой иди, а я с девчонкой разберусь.

– Это че за базар?! – закричал Чингис. – Мне вообще поровну, сами решайте!

Игорь понял, что должен что-то сделать. Схватить со стола нож? А толку? Драться он не очень-то умеет. Да и что им нож, когда у них стволы. Сказать что-нибудь? Но что? Игорь встретился взглядом с Дулатом и вдруг, неожиданно для самого себя, встал. Все обернулись к нему. Игорь подошел к Дине и поцеловал ее в лоб. А потом взял за руку и повел к воротам. Ему казалось, что ноги его почти не касаются земли. Он имитировал шаги, но не чувствовал тяжести своего тела. И так же легко рядом с ним летела Дина.

Перед тем как открыть калитку, он обернулся:

– Я увожу ее отсюда.

Они вышли на улицу, аккуратно прикрыли калитку, а потом за их спинами что-то оглушительно грохнуло. Игорь увидел, как из забора вылетела медленная пуля, прожужжала, будто сонная муха, мимо его груди. Игорь хотел протянуть руку и поймать ее, но передумал. Калитка вновь распахнулась, на дорогу выскочил Чингис с ребятами. Чингис разевал рот, как только что выловленный окунь, вертел дико глазами, но Игоря с Диной почему-то не замечал.

За оградой дома напротив взвыл пес, бросаясь всем телом на доски забора, и выл, и лаял отчаянно, захлебываясь, так, словно увидел призрака. Кто-то из ребят Чингиса выстрелил в него, и пес, булькнув, затих.

* * *

– Все мы люди, – говорил Кудайберген. – А вера для человека – дело трудное. Это ведь по определению штука бездоказательная. Молись сколько хочешь, а результат тебе все равно не гарантирован.

Игорь слушал вполуха – старался сосредоточиться, но ничего не получалось. То, что произошло в доме у Дулата, сейчас казалось странным ночным кошмаром. Он отчего-то совершенно не помнил, как они с Диной добрались до мечети. Кудайберген отвел ее в заднюю комнату, где можно было поспать или хотя бы полежать и прийти в себя, а Игоря пригласил попить чаю в маленьком саду. Они сидели за вышарканным белым пластиковым столом, к ножкам которого для устойчивости были привязаны крупные булыжники.

– Да, – продолжал Кудайберген, звонко помешивая сахар в пиалке. – Но тут штука в том, что религия основана не на вере, а на знании. Парадокс, да?

Игорь кивнул рассеянно.

– И ты скажешь, что знание это устарело, что его исказили и потому оно неверно. А на деле оно просто хорошо зашифровано. И те, кто ключи к шифру имеют, не торопятся, ой не торопятся давать их остальным. Пусть те просто верят или не верят. Понимаешь, о чем я?

Игорь пытался уловить слова Кудайбергена, но мысль все время ускользала как змея. Только схватишь ее за хвост, а ее и нет уже.

– Вот почему, например, у христиан служители ходят в шапках, а прихожанам шапки нужно снимать? Как же правильно в гости в Божий дом ходить: в шапке или без? Понимаешь, да? Или вот почему везде женщин пускают в храм только в платке?

– Я не знаю, – пожал плечами Игорь.

– Во-о-от! – тыкнул пальцем в небо Кудайберген. – У нас тоже ритуалов и правил много, не без этого. Только мы делим: есть шариат и тарикат. Тарикат – это путь, а шариат – правила, ритуалы. Хорошие, мудрые правила, цель которых – чистота тела и порядок в мыслях. Вот только, знаешь, я встречал много, очень много людей, которые оразу держат, намаз пять раз в день читают… Прямо-таки праведники! А сами потом, после намаза, воруют, грабят, обманывают. И вот получается, что форму они повторяют, а каких-то самых важных ключей не имеют, чтоб за формой этой раскрыть содержание. И ты спросишь, а где же эти ключи взять? Ключи-то есть, только их не всем дают, понимаешь? Там они где-то, в Мекке, в Ватикане, в Иерусалиме…

Кудайберген допил чай, поставил пиалку на стол и откинулся на стуле, довольно улыбаясь.

– Ну а я сам свой ключ нашел. Аллах, конечно, рассудит, но, по мне, так ключ – это совесть. Совесть – это что? Это Создателя весть. Со-весть. Понимаешь? То есть, по мне, так важнее тарикату следовать, на пути своем к совести прислушиваться, к сердцу и разуму, меру соблюдать во всем, любовь искать в сердце ко всем, кто тебя окружает, – вот это и есть ключ, и больше никакие другие ключи не нужны. Все, что надо, само откроется, когда время придет.

– Слушай, Кудайберген, он ведь там всех поубивал, наверное, – вымученно сказал Игорь. – А я здесь сижу, чай пью.

– Вот! – закричал Кудайберген. – Вот это и есть совесть! Но ты не переживай, брат. Дулат ведь все наперед знает. Он подготовился.

– Не знаю, не знаю, – покачал головой Игорь. От чая его бросило в пот, а потом сразу начало знобить. – Слушай, я, кажется, совсем разболелся. Как только сюда приехал, так у меня то живот крутит, то температура поднимается, то дышать становится трудно.

– Это нормально, дорогой! – улыбнулся Кудайберген. – Нет человека, который бы не был подвержен болезням. Все болеют: и святые, и преступники, и богачи, и нищие. Ты слишком сильно заботишься о своей болезни. Заботься лучше о себе.

– Заботься лучше о себе, – медленно повторил Игорь. – У меня ощущение, что кто-то мне уже это говорил. Может быть, Махмудик? Ты знаешь, я тогда у Махмудика так много всего понял. И все забыл.

– Ты не забыл, – Кудайберген встал и принялся убирать посуду со стола. – Оно все у тебя внутри. Самые важные знания – они ведь приходят в тумане. Всегда трудно подобрать нужные слова. Это как перевод поэзии на другой язык. Как ни старайся, а что-нибудь потеряешь или что-нибудь приврешь. Но иногда нужно сказать – и только тогда поймешь по-настоящему. Пойдем внутрь. Скоро время истечет.

– Время? – переспросил Игорь. – Время чего?

– Дулат говорил, что тебя нужно ровно на два часа задержать, а потом все.

– Откуда Дулат знал, что я… – удивленно воскликнул Игорь и тут же осекся. – Впрочем… А что все?

– Все, свободен! – засмеялся Кудайберген. – Иди к Дине. Домой ее нужно вести.

* * *

Роза плакала, сидя на скамейке у ворот. Дулата нигде не было видно. Дина кинулась к маме, обняла. Роза изо всех сил прижала к себе Дину так, что со стороны казалось: еще чуть-чуть – и сломает, подняла заплаканные глаза.

– Счастье-то какое! – всхлипнула она. – Живы все. Все живы.

– Что здесь произошло, Роза? – Игорь почувствовал себя неудобно, возвышаясь над ними, и присел на корточки.

– Этот рыжий, – Роза улыбнулась, всхлипнула и покачала головой. – Я ведь и не узнала сразу. Аманбек ведь это был. Конечно, бороду отрастил, в капюшон спрятался. Понимал, что узнаем, стыдился, наверное.

– Аманбек… – наморщил лоб Игорь, пытаясь вспомнить. – Это же… пропавший муж Алуы, что ли?

– Ага, он. Как вы с Диной исчезли, Чингис вообще разъярился. А Аманбек все его успокаивал. Только без толку. Я уж думала, что все, конец нам. Молиться начала тихонько, просить, чтобы Аллах Махмудика пощадил. Я ведь его в доме заперла, в кладовке. Предчувствовала, что добром все это не кончится.

Дина промычала что-то, прячась у мамы под мышкой, и Роза погладила ее по волосам.

– Хотела в дом пойти, так один из этих меня схватил. «Куда, – говорит, – а ну сядь». Хорошо, не ударил. Я и села. А Чингис Дулату пистолет к голове приставил и говорит: вставай, мол, на колени. У Дулата ведь ноги слабые, он сидит-то кое-как, а тут – на колени. О-ой, – она шмыгнула забитым носом и тяжело выдохнула через рот. – В общем, Дулат только плечами пожал, а Чингис как пнет стул по ножке, стул сломался, а Дулат с размаху на землю плюхнулся. Я в слезы, а Алуа с крыльца соскочила, и – никто и дернуться не успел – к Чингису подлетела и как даст ему в нос. Ал-ла, она ему, наверное, нос вообще сломала. Барана режем, и то столько крови нет. Я думала, он захлебнется. Ох, и смех и грех. Чингис захрипел, Алуу за волосы схватил и рядом с Дулатом на землю швырнул. Уже руку с пистолетом поднял, а кровь-то течет, дышать ему трудно. Он голову назад запрокинул, начал носом швыркать, тут в него Аманбек и пальнул. Сразу насмерть. Остальные перепугались, что делать, не знают. А Аманбек капюшон снял. «Простите, – говорит, – Роза-апай, и вы, Дулат-ага, и ты, Алуашка, меня прости. Мы сейчас приберемся и уедем. Давайте, ребята, чего стоите. Этого в мешок и в машину, по дороге выбросим». Командовать, в общем, начал. Ну все и послушались. Один там – длинный такой, высокий – буркнул что-то против, но взгляд Аманбека перехватил и затих сразу. Чингиса в машину унесли, двор нам подмели, нормальные такие оказались ребята.

– А Алуа? – спросил Игорь. – Она с Аманбеком уехала?

– Да куда уж там, – хмыкнула Роза. – Она даже разговаривать с ним не стала. Он, как пес виноватый, покрутился возле нее, покрутился, да и уехал. Дома она у себя. Придет ли сегодня, не знаю. Натерпелась тоже страху.

– Ну а Дулат где?

– Да за стулом он пошел, в доме где-то ищет. Сидеть-то ему во дворе теперь не на чем. Ох, Ал-ла, ладно, заговорилась я. Сейчас чай поставлю, хоть чаю попьем, а то ведь я и приготовить ничего не успела.

Дина ушла вместе с мамой, и тогда Игорь понял, что за все это время она так и не сказала ему ни слова.

* * *

Дулат, тяжело кряхтя, выволок стул на центр двора и тут же взгромоздился на него. Поерзал, сполз чуть ниже, вздохнул и глянул на Игоря, сидящего на скамейке:

– Сәлем, орыс! Қалай? Не напугался?

Не дожидаясь ответа, он хихикнул и снова заерзал.

– Эх, стул-то паршивый. Когда приедешь Дину сватать, стул мне привези, не забудь.

Игорь не нашелся что ответить. Неужели и правда приедет? Невольно глянул вверх: в воздухе уже танцевали мелкие летучие мыши, крылатые невесты. Ему вдруг захотелось курить, хотя курить он бросил лет десять назад и давно уже не вспоминал про это дело.

– А что со мной произошло? Тогда, во дворе? – спросил наконец он. – Я ведь сам не свой был. Как будто и не соображал, что делаю, не думал.

– Правильно, – важно кивнул Дулат, – так и должно быть. Хорошо, что Махмудик успел тебя чуть-чуть… Совсем чуть-чуть. И ты, это… лучше не думай, – он засмеялся, а потом вытянул вверх указательный палец, словно собираясь сказать что-то очень важное, – лучше не думай вообще. Понял?

– Нет, – честно признался Игорь.

Дулат цыкнул языком и вздохнул.

– Жарайды[32], объясню. Вот ты, ты чем думаешь?

– М-м-м… мозгом, – недоуменно ответил Игорь.

– Ага. А ты видел мозг? На картинках видел? Он же весь сморщенный, будто червивый. Как гнилое яблоко. А душа-то в теле. Телу и верь. Оно в настоящем.

– Что значит – в настоящем? – не понял Игорь.

– Ну сейчас, здесь и сейчас. Это умом ты думаешь, что машину осенью купишь, или вспоминаешь, как в школе у тебя Саня Гудок деньги отбирал…

Игорь побледнел и открыл было рот, но Дулат жестом остановил его.

– Телу верь, говорю. Понял? Тело в прошлое не вернуть и в будущее не перенести. Вот оно. Всегда сейчас, всегда здесь. Его не обманешь. И оно тебя не обманет. Знаешь, есть у вас, у орысов, хорошее слово – наитие?

– Ну да, наитие… озарение, – кивнул Игорь. – Это так говорят, когда Бог – ну или там космос – подсказывает нужную мысль.

– Э, орыс, кто говорит? – повысил голос Дулат. – Че ты других слушаешь? Ты на него сам посмотри, глазами. Телом то есть. Слово-то твое, русское. Что видишь?

– Ну наитие – от слова «найти», «находить», судя по всему…

– Да. Вот я и говорю тебе: находись. Тебе он – Он! – подсказывает только тогда, когда ты тут находишься. Понял? Когда ты не в облаках там где-то витаешь с мыслями своими, а вот прям здесь и сейчас. Думай меньше, а делай больше. Телу своему доверяй. Вот и все наитие.

– Так что случилось-то со мной? – спросил Игорь, начиная раздражаться.

– Наитие! – сказал Дулат и захохотал. – Случилось на-и-ти-е!

– Ну ладно, – кивнул Игорь, – ну, допустим, это наитие – то, что я вдруг решился Дину увести. А почему пули медленно летали? И почему Чингис нас не видел?

– А это уже не ко мне вопрос, – хитро прищурился Дулат, – это вот к Нему!

И он ткнул пальцем в небо.

– И вообще, это не те вопросы, которые тебе задавать следует. Главный вопрос: зачем ты здесь, в мире этом. И один ответ на него ты уже получил.

Друг за другом в траве заводились сверчки, и казалось, что этот стрекот создается самим дрожащим вокруг них воздухом.

– Чингиса не жалко вам? – спросил Игорь. – Он же, получается, брат ваш.

– Знаешь, в чем главная вселенская справедливость? – вздохнув, ответил Дулат. – В том, что любой проступок должен быть наказан. И в то же время любой проступок может быть прощен. Вот и все. Таков закон и таков приговор – всегда и во всех случаях.

Из окна дома выглянул Махмудик и крикнул:

– Чай готов! Мама зовет!

– Иди, чаю попей, – предложил Дулат. – А я еще здесь посижу, воздухом подышу. Давай, орыс, сау бол[33].

* * *

Еркебулан еще вчера забрал, наконец, свою машину из ремонта и вызвался отвезти Игоря в город. Бану наготовила им в дорогу закусок. Игорь не хотел долгих проводов, поэтому предложил отправиться в путь рано утром.

Но утром у дома собралась половина аула.

– У нас вести расходятся быстро, – смеялся Еркебулан.

Люди хлопали Игоря по спине, засовывали в багажник старенькой «семерки» Еркебулана гостинцы, давали напутствия. Улыбался во все свои золотые зубы Валера, рассказывая соседям новые подробности о том, как они с Игорем толкали автобус. Заглянул Нуржан, торопливо обнял и сразу уехал на тракторе по своим делам. Не пришли Имангалиевы, но Игорь и не ожидал их увидеть, они успели попрощаться вчера. Интервью у Махмудика он, правда, так и не взял, но в этом уже и не было необходимости. А вот Алуу ему увидеть хотелось.

– Давай заедем к ней, – попросил он Еркебулана.

– Да без проблем.

Водил Еркебулан хорошо: не дергался, не тормозил резко, все движения были выверенными и точными. В машине пахло шерстью и по́том, но от этого становилось даже как-то уютно. Игорь подумал, что, наверное, здесь было бы приятно вздремнуть на заднем сиденье, укутавшись в плед, и особенно во время дождя.

– Иди прощайся, – сказал Еркебулан, притормозив у дома Алуы. – Я тебя здесь подожду.

Игорь постучал, и дверь сразу открылась. Алуа явно только недавно проснулась. Волосы были спутаны, рубашка накинута второпях.

– Проходите, я сейчас, – попросила она и ускользнула в глубину дома.

Игорь пошел на кухню – дорогу он знал, – уселся там на краешек табуретки. На стене тикали часы. Мерно жужжал низкий широкий холодильник.

– Ну вот. – Алуа проскочила мимо него к плите, включила газ, поставила чайник. Теперь у нее была коса – длинная, тяжелая.

– Я ненадолго, – кашлянув, сказал Игорь. – Хотел до свиданья сказать. Уезжаю. Меня снаружи Еркебулан ждет.

– Что ж, – улыбнулась Алуа. – Будет время и желание – заглядывайте к нам, будем рады.

– Я тоже буду рад, – согласился Игорь.

Чайник присвистывал. Игорь крутил пальцем по шершавому узору на скатерти.

– А почему вы с Аманбеком не уехали, не поговорили даже с ним? – поднял он глаза.

– Знаете, – Алуа подошла к окну, выглянула наружу. – Он хороший человек. Но ведь… Не знаю, как сказать. Это как качели. Мир такой. Сначала в одну сторону качнется, потом в другую. Аманбек меня подвел в прошлом. А сейчас выручил, спас. И теперь все хорошо, все стало на свои места.

– И как же вы… дальше?

– А как? Как жила все эти годы, так и буду жить, – Алуа обернулась к нему и улыбнулась. – Да вы не переживайте. Помните, что с вами тогда произошло, когда Махмудик на кобызе играл? Вот я для этого и живу. А Аманбек… Аманбек – это совсем другое.

Перед тем как уйти, Игорь обнял ее, и они несколько секунд стояли замерев.

– Прощайте, – сказал он и вышел из дома.

* * *

Ладони у Еркебулана были жесткие, широкие, с короткими пальцами. Они крепко обхватывали руль, практически сливаясь с ним в единый сложный каркас.

– Чувствую, что в этот раз будет девочка, – признался он Игорю, не отрывая взгляда от дороги. – Ну и отлично. Помогать Бану будет. Два пацана и девчонка – хорошая компания. И уж я все сделаю, чтобы они в людей выросли. А в ауле или в городе – неважно. Человек везде выживет, если захочет.

Дорога была ухабистой, неровной, поэтому ехали медленно, объезжая самые страшные ямы. Небо заволокло серебристыми плотными облаками. Говорить уже ни о чем не хотелось. Еркебулан тихонько включил музыку. Игорь смотрел в окно и думал, что никогда сюда не вернется. Это казалось невозможным – вернуться. Как невозможно вернуться в детство или в сон. Степь уходила далеко-далеко, переливалась разноцветьем, и легкая тень от их машины тянулась к расплывчатому горизонту. Вдоль дороги время от времени возникали столбики любопытных сусликов, а в некоторых местах в земле появлялись дрожащие нефтяной радугой лужи – словно следы гигантских копыт. Игорь смотрел, как просыпается этот мир, и вдруг понял, что улыбается. Рот сам собой растягивался все шире и шире, и он, не выдержав, наконец рассмеялся в голос.

Снег в паутине <emphasis>Повесть</emphasis> 1

Зима выдалась снежная, а снег всегда был к лицу Алматы. Мохнатые еловые ветви опускались под тяжестью липких белых подушек, пытались стряхнуть их с себя, но снег изо всех сил цеплялся за иглы и падать не хотел. Желтые облупленные трехэтажки радостно просвечивали сквозь частокол деревьев, а с их прохудившихся крыш свисали прозрачные холодные сосульки.

Если бы Назар шел пешком, то наверняка бы остановился, залюбовался всем этим. Он нечасто бывал в Алматы, а город ему нравился. Но буквально накануне Назар съездил на авторынок в «Алтын Орду» и купил себе машину – старенький, однако проворный «Фольксваген-Гольф». Три года откладывал деньги – и вот теперь купил наконец. Поэтому Назар не шел, а сидел за рулем, мечтая, чтобы бесконечная пробка, в которой он оказался, двинулась вперед. После недавнего снегопада дороги то ли вообще не убирали, то ли так убрали, что стало еще хуже. Вдоль обочин тут и там возвышались громадные кучи смерзшегося грязного снега, мешающие приблизиться к тротуару, и припаркованные автомобили стояли чуть ли не посередине дороги. В результате трехполосная дорога превратилась в одноколейку. Машины вытянулись в цепочку, вяло сигналили и пускали густые клубы серого дыма, сливающиеся в единое облако, которое медленно проникало в окна соседних домов и оседало копотью на их стенах. Назар тоже посигналил, просто чтобы услышать голос своего нового авто, а потом повернул ключ в замке и выключил двигатель.

– И бензин сэкономлю, и воздух меньше испорчу, – сказал он вслух, словно оправдываясь перед самим собой.

Печка перестала работать вместе с двигателем, поэтому скоро Назар начал замерзать. Но тут наконец машины тронулись. Назар завел мотор, доехал вместе со всеми до ближайшего перекрестка и там, круто вывернув руль, ушел налево. Довольный «гольф», почуяв свободу, быстро начал набирать скорость, как вдруг наперерез ему выскочил дорожный полицейский с желтым люминесцентным торсом и торчащими во все стороны черными конечностями и повелительно взмахнул жезлом, требуя прижаться к обочине.

– Черт! – прошептал с досадой Назар и ударил по тормозам.

Полицейский подождал, рассчитывая, что водитель сам придет к нему с повинной, но Назар с места не тронулся, только достал документы и приоткрыл окошко, наблюдая в боковое зеркало за полицейским. Тот нехотя подошел, нагнулся и коротко представился:

– Капитан Жуманов. Документы.

Назар показал ему права, техпаспорт, а затем и страховку. Полицейский повертел их в руках и произнес с полувопросительной интонацией:

– Нарушаем?!

– Нет, – ответил Назар.

– Пройдите в автобус, ознакомьтесь с видеозаписью, – приказал полицейский и кивнул в сторону белого фургончика с синей полоской на боку.

«Ладно», – подумал Назар и выбрался из машины. Они вошли в фургон. Внутри было жарко, вовсю работал обогреватель. У компьютера сидел другой полицейский – толстый и красный, казалось, что рубашка у него расстегнута чуть ли не до пупа.

– Так, смотрим, – толстый едва взглянул на Назара и повернул в его сторону экран. – Вот ваш автомобиль. Зафиксирована скорость семьдесят два километра в час. А разрешенная скорость – шестьдесят. Нарушение. Оформляем?

– Начальник, – пробубнил Назар, – какие семьдесят два? Я ведь только с перекрестка стартанул и двадцати метров не проехал. Я ж не на «феррари». Откуда семьдесят два?

– А мне без разницы, – ответил жирный устало. – Твоя машина? Твоя. Вот фотография, а вот данные. В общем, я оформляю, а ты, если хочешь, пиши, что не согласен. Права забираю, машину на штрафстоянку отгоним, потом будешь в суде разбираться.

– Ладно, начальник, – сказал Назар, – две тыщи хватит?

– Какой две тыщи! – возмутился толстый. – Штраф по закону – двадцать МРП[34], знаешь?

Назар открыл кошелек и показал полицейскому. Тот взглянул деловито, пожал плечами:

– Ладно, гони штуку, а вторую себе оставь, на бензин.

Назар залез обратно в свой «гольф», подышал на ладони и поехал. Подъезжая к Парку 28 панфиловцев, он еще издали увидел какую-то крупную технику. Назару в первый момент показалось, что это тракторы, глаза просто не поверили увиденному. Но это были не тракторы, а танки. Устрашающие, гигантские, густо покрытые зеленой краской танки, из люков которых высовывались по пояс парни в военной форме.

Назар сбавил скорость, приспустил окно, высунулся и весело спросил:

– Ребята, а с кем война?

Один из парней лениво взглянул на Назара, сплюнул в сторону и ответил:

– С тобой.

– Даник, смотри, а снег-то все идет! – Алия распахнула окно, и в квартиру ворвался белый морозный вихрь.

– Закрой, закрой скорее, простудишься еще, – замахал руками Данияр спросонья, не вылезая из-под одеяла.

– Не бухти, – тихо сказала Алия, – не простужусь.

Во дворе загремели баками подъехавшие мусоровозы.

– Я вчера двух бездомных видела, – сказала Алия.

– Не напугали тебя? – спросил Данияр. – Если увидишь, что они у нас в подъезде греются, скажи мне, я их прогоню.

– Да нет, – помотала головой Алия, – я не о том. Они в мусоре копались, еду искали, наверное. Глаза голодные. Как они сейчас, зимой, на улице живут? Так помочь хочется… Думала им денег дать, а потом решила, что они же пьют, наверное. Пропьют все. Нет, не хочу так.

– А ты им еды приготовь да и вынеси, – сказал Данияр.

– Шутишь, да? – обернулась к нему Алия.

– А что? Почему бы и нет.

– А как, прямо в бак кинуть?

– Зачем в бак, просто рядом поставь. Они найдут, не беспокойся.

– Точно!

Алия захлопнула окно и побежала на кухню, зашуршала там, захлопала дверцами, а потом закричала оттуда:

– Придумала! Я им рис сварю. Рис точно и полезный, и питательный, и вкусный…

– И дешевый, – пробормотал Данияр, вставая с кровати и потягиваясь.

Он долго плескался в душе, чистил зубы и медленно, с неудовольствием, скреб щеки одноразовым бритвенным станком, оттирая в запотевшем зеркале отверстия-иллюминаторы, в которых возникало его помятое со сна лица. Ему не нравилось, что Алия с утра такая активная. Он по опыту знал, что ее энергия может и ошпарить, а значит, следовало быть настороже.

– А я уже все! – воскликнула Алия, увидев, что Данияр вышел. – Рис сварила – целую кастрюлю. И даже масла добавила. Нужно теперь, наверное, в пакет пересыпать?

– Пакет порвется, лучше в ведро, – сказал Данияр, – у меня как раз осталось… это, пластиковое, для краски.

Рис получился душистым, рассыпчатым. Данияр плотно закрыл теплое ведро крышкой.

– Только прямо возле мусорки не ставь, – попросила Алия, – пусть лучше чуть подальше. Еда все-таки.

Стаж у Гены был внушительный. В свое время он учился на инженера-электрика дизельных электропоездов, но работу по специальности не нашел и устроился продавцом в магазин электротоваров. Любопытный по натуре, Гена скоро изучил от корки до корки все каталоги товаров, разобрался в электросхемах и стал иногда ездить по клиентам: вешать люстры, устанавливать розетки. Человеком он был хорошим, толковым, общительным, мог и светильник повесить качественно, и анекдот рассказать к месту. Клиентов становилось все больше, поэтому однажды Гена из магазина уволился и стал работать на себя. Вначале было страшновато, но вскоре привык. Денег ему хватало, а временем своим распоряжаться он умел и, как только наступали дни простоя, уезжал на рыбалку. Уезжал зимой и летом, в дождь и в самую жару. И никогда не возвращался пустым. Всегда в его садке трепыхался хотя бы десяток вобл. Но чаще всего там лежала добыча и покрупнее: сазан с руку, белый амур, скользкий змееголов или страшный усатый сом.

Еще в конце прошлого года взялся Гена за один проект. Была у него в постоянных клиентках важная барышня, владелица косметического салона Ольга Юрьевна Шатунова. Уже пожилая, но ухоженная, импозантная, Ольга Юрьевна даже слегка с Геной кокетничала, но только слегка, скорее по старой привычке. В первый же день работы она открыла ему дверь в халатике и с полотенцем на голове.

– Ох, Геннадий, вы? Я… даже забыла, что вы… – растерянно сказала она. – Что ж, проходите, а я сейчас, только переоденусь.

И скрылась где-то в глубине квартиры.

– Конечно, – отозвался ей вслед Геннадий, разуваясь и снимая пальто, – не торопитесь. А это что за… чмо?

И действительно, существо, которое выскочило ему навстречу, мало напоминало кошку. Это был какой-то невнятный комок энергии и разноцветной шерсти. Отовсюду у него торчали лапы, уши, хвосты. Оно подкатилось к ногам Гены, пронзительно мяукнуло и больно, но не слишком сильно, вцепилось когтями ему в лодыжку. Гена расхохотался и схватил существо своими большими жесткими ладонями.

– Ты кто? – спросил он, глядя в широко распахнутые от ужаса круглые глазищи.

– А это Эльза, – сообщила Ольга Юрьевна, возвращаясь в комнату, – мне ее на работе подарили. Никак не могу к ней привыкнуть.

– Какая же ты Эльза, – пробормотал Гена, – ты же Чмо, самое настоящее Чмо!

Он осторожно опустил Чмо на пол, и она тут же, извернувшись, чиркнула когтями ему по ладони и нырнула под диван.

В следующий раз Гена кое-что принес. Не бог весть что, безделушку, купленную в зоомагазине, – маленького резинового цыпленка, забавно кудахтающего, когда его бока сжимали. Во времена юности Гены подобные резиновые игрушки только пищали, издавали такой противный долгий писк, а цыпленок действительно кудахтал. Гене эта игрушка в магазине очень понравилась. Чмо прямо почувствовала, что подарок для нее. Она сразу полезла носом в пакет, требовательно мяукая, но наступила на цыпленка и тут же отскочила, спряталась за диван, испуганная его криком.

Гена довольно расхохотался, вытащил игрушку из пакета и бросил ее на ковер.

Весь день он щелкал выключателями, сверлил потолок, перебирал тонкие проводочки своими жесткими, но ловкими пальцами – и все это время поглядывал, как Чмо то убегала от цыпленка, то нападала на него, душила и снова убегала в ужасе, когда тот начинал истошно кудахтать.

Работы у Ольги Юрьевны было много. Гена работы не боялся, но не любил возиться с некачественными материалами. Ольга Юрьевна купила все дорогое, итальянское. А Гена по опыту знал, что итальянские люстры только снаружи шикарно блестят да покачивают хрусталем, а внутри у них не пойми что: провода тонкие, контакты слабые, шурупы со сбитой резьбой, и потому мороки с ними много, а риск большой, ведь цена-то о-го-го. Но он взялся. Ольга Юрьевна платила хорошо, да и неудобно было отказать, все-таки постоянный клиент. За день он не управился, не управился и за два. А потом оказалось, что половина светильников – с браком. Ольга Юрьевна поохала и побежала менять. В магазине светильники приняли, но новые пообещали привезти только через месяц, а то и через два. Так и пошло. Как новый светильник привозили, Ольга Юрьевна звонила Гене, и он приезжал.

Гена давно бы уже бросил такую работу: ехать каждый раз на другой конец города было накладно, но он неожиданно для себя самого привязался к Чмо и скучал, когда подолгу не видел ее.

Ольга Юрьевна дала ему второй ключ, доверяла. Когда Гена оказывался в квартире один, он сначала курил на балконе, а потом играл с Чмо. Игра была простой. Чмо падала на спину и выставляла вперед все четыре лапы с острыми загнутыми когтями-крючками. А Гена принимался то тыкать указательным пальцем ей в живот, то щелкать по носу, стараясь не попасться на крючок. Чмо барахталась и изо всех сил пыталась уцепиться за палец, но когти только скользили по жесткой коже. Гена хохотал, а потом не выдерживал и подхватывал Чмо на руки, и та тогда сразу же замирала, с изумлением глядя по сторонам и доверчиво прижимаясь к груди Гены.

Только в середине зимы все люстры, наконец, были доставлены. Чмо к этому времени вытянулась, стала более грациозной, а ее инстинкты проявлялись все ярче. Она уже не просто играла – она охотилась. Охотилась страстно, увлеченно. Она вовлекалась в процесс охоты всем своим телом, всем своим вниманием. А объектом охоты могло стать все что угодно: упавшее со стола яблоко, оставленный в прихожей ботинок, лицо ведущего в телевизоре, но чаще всего ноги Гены.

Степаныч влюбился. Было это как-то стыдно, бессовестно, в его-то годы. И ведь влюбился не просто так, не платонически, а страстно, увлеченно, до дрожи.

Всю свою прежнюю жизнь Степаныч провел в одиночестве. Сколько было возможностей, а так и не женился. Ну не сложилось. Даже друзей не завел, разве что приятеля – соседа, Марка Ивановича, да только и приятельствовали они так, по-стариковски, ворчали и переругивались. Марк Иваныч был человеком важным, авторитетным, ездил на «мерсе» с блатными номерами, на собрания жильцов дома отправлял своего секретаря. Ну а Степаныч всю эту важность считал напускной и не упускал случая Марка Иваныча поддеть, но и в ответ часто получал какую-нибудь колкость. Так и дружили.

Всего себя Степаныч отдавал делу. Почти сорок лет работал он врачом, насмотрелся на своем веку на человеческие болячки до тошноты. В квартире у него царили абсолютный порядок и чистота, как в операционной. У каждого предмета имелось свое строго отведенное место. А вот выходить на улицу Степаныч не очень любил. Там, на улице, все раздражало его. Там повсюду валялся мусор: окурки, обертки, бутылки. Там, на улице, люди плевали прямо на землю и беспорядочно клеили объявления на двери подъездов. Летом на дорогах появлялись рабочие в желтых тужурках, которые громко матерились и ломали асфальт, а рядом с ними ревел каток, то и дело словно взрываясь, вздрагивая и выпуская в воздух густые и удушливые черные тучи газа. А зимы были в Алматы мокрые и грязные. Солнце едва просвечивало сквозь свинцовый воздух. В такие дни Степанычу казалось, что это и не воздух даже, а нечто, полное мелкого грязного дождя, какой-то полутуман, оседавший жирной копотью на окнах квартир и автомобилей, проникающий в поры, заполняющий легкие и вызывающий трудный, удушливый кашель. Но нынешняя зима была другой – пусть и привычно пасмурной, но тихой, морозной, снежной. Снег укрывал безобразие, наполнял ямы в дорогах, прятал не убранный еще с осени мусор. Снег шел часто, а в те моменты, когда он ненадолго прекращался, обнажалось синее небо, такое открытое, беззащитное, что становилось неловко и хотелось спрятать глаза. Этой зимой Степаныч даже начал гулять. Он выходил рано утром, когда еще почти нетронутым был слой свежего, нападавшего за ночь снега, и гулял по старому алматинскому центру. Постепенно у него выработался свой маршрут. По Байсеитовой от Новой площади до Шевченко, потом мимо Совминовской больницы в парк у Театра оперы и балета, оттуда по Панфилова до скверов на Старой площади и ниже, а затем, свернув по Казыбек би, дойти до Парка 28 панфиловцев, обойти его, постоять у Вечного огня, запрокинуть голову, чтобы поздороваться с великанами, кивнуть Музею музыкальных инструментов, выйти из парка и двинуться прямо по Валиханова до Абая. А иногда и по Тулебайке, мимо тяжелых треугольных елок и целующихся парочек на скамейках.

На одной из таких прогулок Степаныч и увидел ее. Была она крепкая, высокая – на голову выше Степаныча – и одета легко, несмотря на холод. На ногах плотные обтягивающие лосины и желтые кроссовки, сверху короткий пуховичок, а на голове вязаная шапка петушком. Степаныч шел, а она пробежала мимо него, обогнала и побежала дальше, по-спортивному упруго отталкиваясь от земли. Степаныч посмотрел на ее покачивающийся крепкий зад и невольно побежал следом, но быстро запыхался, и зад, все так же покачиваясь, исчез за поворотом.

Это не было любовью с первого взгляда, но Степаныча зацепило. К концу недели он уже знал обычный маршрут незнакомки-спортсменки. Бегала она всегда по утрам, с девяти до десяти, делала три-четыре круга по Парку панфиловцев, а потом бежала вверх по Валиханова до Академии наук и исчезала в одном из соседних дворов.

Познакомиться с ней Степаныч еще не решался, но страсть его разгоралась все сильнее.

Шанс выпал внезапно, как, впрочем, и всегда. На улице был мороз, гололед, а Степаныч под ноги не очень-то глядел. Он все вертел головой, высматривая свою спортсменку. Пробежал трусцой мимо Вечного огня, мимо особенно желтого сегодня Вознесенского собора, повернул на центральную парковую дорожку и вдруг что-то увидел, увидел лишь на мгновение. Темная полоса мелькнула у него перед глазами. То ли дерево выставило навстречу тонкую, гибкую ветку без листьев, то ли хулиганы проволоку между кустов натянули. Степаныч среагировал невольно, на бегу, пытаясь пригнуться, проскочить, увернуться от неожиданного препятствия, но дернулся сильнее нужного. Ноги поехали, заскользили, и Степаныч грохнулся прямо посреди парка. И упал-то так неудачно, набок, подвернув под себя запястье. Он начал с трудом подниматься и тут же почувствовал, как чьи-то сильные руки подхватывают его под мышками. Степанычу даже на мгновенье почудилось, что он перенесся в детство, стал снова мальчишкой, ободравшим колено мальчуганом и мамины теплые руки поднимают его с земли.

– Вы в порядке? – Голос оказался вовсе не маминым, низким, хрипловатым.

Степаныч обернулся и увидел ее – все в том же петушке. У нее были светло-голубые, почти прозрачные глаза и по-зимнему загорелое обветренное лицо с тонкими, еле заметными сухими морщинками.

– Я… – сказал Степаныч и посмотрел на запястье. – Я, кажется, руку сломал.

По дороге в травмпункт они познакомились. Степаныч сидел совсем рядом с ней на заднем сиденье такси, и она первой протянула свою крепкую ладошку.

– Меня Тоня зовут. Антонина. А вас?

Степаныч неловко пожал ее ладошку здоровой рукой.

– Я Виктор Степанович. И давайте, Тоня, сразу на «ты».

– Не, я так не могу, вы все-таки…

– Ты, Тоня. Ты. Правда. Без обиняков. Ты ж мне жизнь практически спасла.

– Куда уж там, жизнь… – засмеялась Тоня. – Виктор Степаныч, да? Ладно, Степаныч, как хочешь. На «ты», так на «ты».

В травмпункте Степанычу быстро сделали рентген, нашли трещину и наскоро наложили гипс.

– Там в коридоре дочка ваша или внучка? – спросил молодой парень, обматывая руку Степаныча бинтом и рассыпая гипс, как муку.

– Дочка, – сказал Степаныч, нахмурившись.

Назар открыл дверь своим ключом, разулся и прошел на кухню. Абай полулежал на кухонном диванчике и хмуро потягивал чай из кисайки[35] с «огурцами». На подоконнике работал телевизор, но звук был отключен.

– Абай, брат, тебе не надоело, а? – спросил Назар, присаживаясь напротив. – Ну что ты за человек такой? Ты до конца жизни так сидеть будешь?

Абай не отвечал. В экране телевизора открывался и закрывался рот.

– Вставай, пойдем прогуляемся, – уже настойчивее продолжил Назар. – Хоть воздухом подышишь. А то сидишь здесь, как… не знаю кто. Ведь три года уже сидишь. Заплесневел весь.

– Перестань, Назеке, – сказал мягко Абай, – садись, давай чай пить. Я только что заварил – свежий, крепкий. Куда торопиться? Воздух хороший только там, где можно дышать свободно. Так что какая разница, здесь или на улице.

– Есть разница.

– Да, есть, – согласился Абай, – там холодный снег, а здесь горячий чай. Я однозначно предпочитаю второе. Так что наливай. Себе наливай и мне добавь. Какой смысл из дома выходить? Говорят же, больше того, что тебе дано, все равно не узнаешь. Я тебе рассказывал про мешок с зернами?

– Нет. Что за мешок?

– Да приснилось как-то… Точно не рассказывал? Ерунда, конечно, но я в последнее время часто этот сон вспоминаю. Будто бы стою я возле круглого стола, а передо мной все мудрецы мира – старые такие, белобородые, ясноглазые. Уже не помню, сколько их… И вот берут они два мешка – один полный, а другой пустой. Пустой мне дают. А сами начинают из полного мешка пригоршнями зерно доставать и зернышками на столе слова и фразы выкладывать. Смотрю я на это и понимаю, что каждое слово – золото, каждая фраза – откровение. А они пишут и сметают со стола зерна мне в мешок, пишут и сметают, пишут и сметают. И так до тех пор, пока их мешок не кончился, а мой не наполнился до краев. Стою я, уже один, а в руках мешок, в котором лежит вся мудрость мира. Представляешь? Вся мудрость мира у меня! Мешок тяжелый, руку тянет. И вот открываю я его – а там зерно.

– И что дальше? – спросил Назар.

– А что дальше? Все. Проснулся я.

Абай взял с подоконника пульт, и рот в телевизоре заговорил.

– …в том, чтобы создать общество неравнодушных людей, которые хотят построить успешный Казахстан. Процветание и благополучие – именно эту достойную цель озвучил на встрече…

Назар встал и выдернул шнур телевизора из сети.

– Сейчас проезжал мимо парка, там танки стоят… – сказал он. – Настоящие танки, новенькие такие… Это что, всегда здесь так?

– Я не знаю, Назар, – пожал плечами Абай, глядя в темный экран телевизора, – я ведь редко выхожу, сам видишь. Пока еда и вода в доме есть, мне идти куда-то незачем. Включи телевизор, будем новости смотреть. Может, что и про танки твои расскажут.

– Сам включи, – буркнул Назар. – А еды у тебя дома как раз нет. Я утром все шкафы обшарил, ничего не нашел. Одни консервы. Так что я пойду в магазин схожу. И как ты живешь так, не понимаю…

– Опять у нас двор не убирают, – заявила Алия. – Сегодня с утра дворник даже не вышел. Ты звонил в КСК[36]?

– Н-нет, – неуверенно ответил Данияр, вспоминая, что вроде должен был.

– Опять забыл? Я же тебя просила… – укоризненно проворчала Алия. – Почему я должна все время тебе напоминать?

– И что, каждое твое слово записывать, что ли? – раздраженно заметил Данияр, но тут же осекся, почуяв, что дело пахнет скандалом.

Алия была всегда сдержанной в эмоциях, но иногда вспыхивала неожиданно и начинала метать такие молнии, что хотелось сразу спрятаться и переждать бурю. Сейчас она ничего не ответила, но потемнела, умолкла и ушла на кухню.

Данияр в таких ситуациях не знал, как себя вести. Он тут же позвонил в КСК, но там, как обычно, не брали трубку. Да и странно было надеяться, что в субботу, в такой снегопад, кто-то сможет заставить выйти дворника на работу. Во всяком случае, не в Алматы. Данияр прекрасно помнил, как удивился однажды, когда оказался в Москве в командировке зимой, в самую непогоду. Всю ночь шел снег, и всю ночь улицы мели дворники, молодые ребята-таджики. Мели безостановочно, возвращаясь к одному и тому же месту и сметая, сметая снег. И утром, когда Данияр вышел из подъезда, по обочинам возвышались сугробы чуть ли не по пояс, но зато сами дороги были чистыми, черными, ровно посыпанными мелким песком. В Алматы же во время снегопада дворники исчезали. И их логика была Данияру, в принципе, понятна. Зачем убирать сейчас, если тут же нападает снова? Лучше подождать, пока снег не перестанет идти, а уж потом взяться за дело. Тем временем осевший на землю снег уминался машинами, смерзался в скользкие плотные буераки, и добраться до асфальта становилось возможным только вооружившись пешней. В интернете появлялись заверения, что скоро город приведут в порядок, очистят от снега, но обещания не выполнялись до тех пор, пока не приходило солнце, мягкое весеннее солнце, которое быстро справлялось с задачей, столь трудной для чиновничьего аппарата.

В КСК трубку не взяли, так что пойти и сказать Алие, что с дворником вопрос решен, Данияр не мог. Неделя выдалась трудная, и он так надеялся отдохнуть в эту субботу. Отдохнуть просто, бездумно. Полениться. Поваляться подольше в кровати. Посмотреть телик, листая каналы, не задумываясь о том, что там идет, а так, глядя в экран, как в огонь камина. Звякнуть кому-нибудь из старых друзей, да хоть Максу Облепихину или Адилю, кому-нибудь из тех, с кем можно поболтать так, ни о чем. Или включить компьютер и порубиться в какую-нибудь стрелялку или в футбол. Вот такого отдыха хотелось Данияру. Но сейчас он чувствовал себя перед Алией виноватым, и потому беспечно отдохнуть уже не получилось бы. Все равно сердце бы тревожно сжималось, а в голову лезли бы мысли о том, как с Алией помириться. Для этого нужно было к Алие идти, а идти к ней Данияр побаивался. Подумав, он решил еще выждать, а заодно заняться чем-нибудь полезным по дому. Алия любила, когда Данияр становился хозяйственным, менял перегоревшие лампочки, подкручивал разболтавшиеся мебельные ручки… К тому же в последний месяц Данияр редко бывал дома, все больше пропадал на работе, а тем временем накопилась целая куча мелочей, требующих внимания. Данияр прошелся по квартире, отрегулировал покосившиеся дверцы у шкафчиков в зале, подкрутил гайки у подтекающего полотенцесушителя в ванной, а потом решил выбросить мусор. Завязанные мешки еще со вчерашнего вечера стояли у порога и уже попахивали. Он надел джинсы, старый свитер и собрался было выходить, но услышал, как на кухне что-то громыхнуло.

– Алия! Все нормально? – позвал Данияр и, не дожидаясь ответа, пошел к ней.

Перед Алией валялась большая кастрюля, из нее на кафель вытекали остатки вчерашнего супа.

– Я тебя сколько раз просила, – прошипела Алия, увидев Данияра, – мыть грязные кастрюли сразу. Вот ты вечно все раскидываешь.

– Чего это я раскидываю? – буркнул Данияр, поднимая кастрюлю и вытирая тряпкой пол.

– Да все раскидываешь! – воскликнула Алия. – Все! На дом наш посмотри? Куда ни глянь – все не на месте. Везде какие-то бумаги, отвертки, майки – все вперемешку. Ты что, не можешь вещь на место положить, если взял? Слишком сложно, что ли? Мы ведь договорились, что кастрюли моешь ты. Знаешь же, что мне тяжело. Единственная просьба была… А ты… Вот чего ты тут тараканов разводишь?

– Каких еще тараканов? – насупленно сказал Данияр, присев на стул. – Нет у нас никаких тараканов.

– Так будут! – воскликнула Алия. – Сколько раз говорила: грязную одежду сразу в корзину складывай, так нет, до сих пор по всему дому твои носки валяются, под каждым шкафом.

– Не под каждым, а только под одним, – возразил Данияр.

– Целыми днями готовлю тебе, убираю, стираю! Уже год прошу посудомойку купить, а тебе все равно. Я что, служанка? Обо мне вообще не думаешь! – Алия сердито посмотрела на Данияра и вдруг снова закричала: – Вот чего ты в уличных грязных джинсах уселся на чистый стул? У тебя головы нет, что ли?

– Сам сел, сам и вытру! – раздраженно воскликнул Данияр, встал и протер стул.

– Ты че, совсем?! – закричала Алия. – Сначала пол, а потом той же тряпкой стул вытираешь?!

– А че ты на меня кричишь?! – возмутился Данияр. – Нормально не можешь говорить?

– Да ты нормально не понимаешь! – срывающимся голосом высказывала Алия. – Невозможно жить с тобой! Не могу я. Уйду лучше куда-нибудь, неважно куда, только чтобы без тебя.

– Я тебя не пущу, – сказал Данияр.

– А куда ты денешься? – удивилась Алия, не глядя на него. – Я так не могу больше.

– Тогда лучше я уйду, – заявил Данияр. – Раз я тебя раздражаю, то я и уйду.

– Ну и иди, – отозвалась Алия. – Иди. Мне все равно.

– И уйду, – сказал Данияр. – И уйду.

Он прошел в прихожую, надел пуховик, шапку, зашнуровал ботинки, взял ключи от машины, отсчитал себе немного денег из кошелька и вышел, захлопнув за собой дверь.

Данияр сразу понял, куда идти. О гостинице он даже не думал. Не думал и о друзьях, которые пустили бы переночевать, конечно, но пришлось бы что-то объяснять, оправдываться, а этого Данияр совсем не хотел. Уже вечерело, поэтому Данияр сначала прогулялся до магазина на углу, купил воды, хлеба, палку колбасы, кусок сыра и несколько плиток шоколада. С покупками он вернулся во двор, открыл свою машину, засыпанную снегом, и залез на переднее пассажирское сиденье.

Снег сначала падал крупными липкими хлопьями, а потом измельчал, стал острее, жестче, чаще. Поднялся ветер, захлопали, загремели жестяные листы на крышах, закачались провода. Алия начала беспокоиться и выглянула во двор. Их старенький джип стоял прямо под фонарем. Из выхлопной трубы шел густой белый пар.

Алия была, в общем-то, не рада тому, что Данияр ушел, но и не расстраивалась, нет, скорее, она чувствовала, что это справедливо. Что он, Данияр, заслужил быть наказанным, а она заслужила провести хоть какое-то время в покое. Убедившись, что муж поступил, как она и предполагала, то есть отправился ночевать в машину, Алия совсем успокоилась, включила музыку и занялась домом. Она прибралась, протерла подоконники, полила цветы. Потом подогрела чайник и выпила несколько чашек чая вприкуску с овсяным печеньем. Включила телевизор, полистала неторопливо каналы и, ничего интересного не найдя, выключила. За окном медленно шел снег. На верхушке соседнего дерева сидела ворона. Алия погрозила ей пальцем. Ворона посидела еще мгновение, а потом тяжело оттолкнулась от ветки и полетела, с силой хлопая крыльями. Алия хотела поставить какой-нибудь фильм, но все новые фильмы они собирались смотреть с Данияром вместе и включать их теперь, без него, было как-то нечестно. Она снова выглянула украдкой во двор. Снег уже занес следы дня. Все снаружи было белым, нетронутым. Она задернула шторы, разделась и залезла в кровать, укрывшись с головой. Зима сразу стала далекой и призрачной, только непривычно и грустно было засыпать, не чувствуя рядом с собой теплого Данияра.

А на улице снег не переставал идти. Машины, стоящие во дворе, постепенно теряли свои контуры, снег увеличивал их в размере и сглаживал очертания, превращая в гигантские белые оплавленные свечи. Данияр полулежал, откинувшись на переднем сиденье своего джипа, и смотрел, как мир исчезает перед его глазами. Изнутри снег, лежащий на лобовом стекле, казался черным, а не белым. Но сквозь него необъяснимым образом проходил желтый свет фонаря, и от этого света воздух будто бы мерцал. Данияр сначала завел машину, включил печку, прогрел салон, а потом решил, что в заведенной машине спать нельзя, и остановил двигатель. В багажнике у него лежало несколько пледов для пикников, он укутался сразу во все и натянул на уши шапку. Глядя на лобовое стекло, он чувствовал себя младенцем, завернутым в пеленки и шали, вот только двигался он словно не к свету, а в противоположную сторону.

Рука ныла. Гипс Степанычу сделали хорошо, плотно, но без пережатий. Вначале на морозе боль не чувствовалась, но теперь появилась: такая тупая, тянущая, неприятная. Степаныч шел медленно, внимательно переставляя ноги, чтобы не дай бог не упасть снова. Подойдя к подъезду, он увидел прямо перед дверью порванный пакет с мусором. Из пакета текла какая-то мутная жижа.

– Опять двадцать пять! – досадливо воскликнул Степаныч, останавливаясь.

Жижа медленно загустевала, расплывалась лужей по бетонному полу, схватываясь на морозе.

Степаныч слегка присел, охнув, подхватил здоровой рукой пакет и понес его на мусорку.

На парковке вокруг машин слонялся Данияр.

– Здравствуйте, Виктор Степаныч! – радостно сказал он. – Мусор выносите?

– Привет, Данияр, – кивнул Степаныч.

Из пакета капало на снег желтым.

– Не знаешь, кто повадился мусор перед моим подъездом оставлять?

– Без понятия, – развел руками Данияр. – А что, не в первый раз уже?

– Да какой там! То и дело нахожу. Ну, положим, не каждый день, но пару раз в неделю точно. И так уже полгода, пожалуй.

– А вы камеру установите, – посоветовал Данияр. – С соседями скиньтесь и установите.

– Какая камера, о чем ты, Данияр? Никто не хочет, чтобы лучше становилось, дал бы бог сохранить то, что есть. И мусор только мне глаза мозолит. Я вначале злился и сам выносил. А потом думаю: мне одному, что ли, это нужно? Ну, думаю, не трону пакет, сколько он простоит? И представляешь, день стоит, два стоит, три стоит. Все мимо ходят, даже не возмущаются. Хорошо еще зима, а то бы уже мухи налетели. Я наконец не выдержал и по соседям прошел. Никто, конечно, не признался, что мусор их. Я говорю: и что, так и будет теперь стоять? А мне говорят: отвали, мол, Степаныч, если это так тебя заботит – иди и вынеси. Ну я и начал снова этот мусор носить.

– Вот же засада, – сказал Данияр. – А знаете, я же сейчас в машине… То есть я во дворе много времени провожу. Буду за подъездом вашим приглядывать. Если кого увижу – расскажу. Или сам по шарам настучу. Никуда это не годится. А то если так оставить, то завтра они же срать в подъездах начнут. Ох, а что с рукой, Виктор Степанович?

– Да неважно, – отмахнулся Степаныч, – а ты последи, последи, Даниярик. И не нужно драться, просто скажи кто, а там уже сами разберемся.

– Лады, – согласился Данияр. – Давайте я мусор отнесу, а вы домой идите, поправляйтесь.

Вернувшись в квартиру, Степаныч вскипятил чайник, налил себе полную кружку и включил телевизор. Экран остался темным, только зашевелился мелкой крапинкой.

– Что за черт? – с досадой сказал Степаныч и переключил канал.

Ничего не изменилось, разве что крапинки стали более светлыми. Степаныч еще пощелкал пультом и потянулся уже к телефону, чтобы звонить в службу ремонта, как в дверь постучали. Степаныч глянул в глазок.

– Кто там?

– Здрасте! – в глазке шевелилось и расползалось лицо парня в очках и кепке. – Мы вам случайно провод обрезали. Соседям вашим телевидение проводили и вам случайно обрезали.

– Охренеть, – возмутился Степаныч, открывая дверь и выходя на площадку. – Просто охренеть. Как это можно случайно провод обрезать?

– Да я кабелегон резал, в котором ваш провод лежит, и не рассчитал, – принялся оправдываться парень.

– Слушай, ты знаешь, кто я? – спросил Степаныч. – Я, блин, хирург с сорокалетним стажем. А если б я не рассчитал и тебе вместо аппендикса почку вырезал?

В стене подъезда зияли две дыры, а от аккуратного кабелегона, ведущего в квартиру Степаныча, наискось отходила новая ветвь.

– Извиняюсь, – пробормотал парень.

– Извиняюсь! – передразнил его Степаныч. – Ты зачем вообще в мой кабелегон полез?

– Чтоб внешний вид подъезда не портить. У нас такой порядок.

– Зато ты красоту навел, – продолжал возмущаться Степаныч. – Че все кривое такое? Руки у вас у всех из жопы растут. Сейчас начальству твоему позвоню, чтобы гнали таких, как ты, умельцев поганой метлой.

– Не, не позвоните, я телефонный провод тоже обрезал.

– М-да, специалисты, блин, – покачал головой Степаныч. – Как чинить теперь будешь?

– Спаяю, – подумав, сказал парень.

Этажом ниже хлопнула дверь.

– Ребята, вы уже все? – послышался женский голос.

Степаныч перегнулся через перила.

– Ольга Юрьевна, здравствуйте. Это вам, что ли, кабель проводят?

– Здравствуйте, Виктор Степаныч. А что такое? Все в порядке?

– Да ваши ребята меня оставили и без телефона, и без телевизора.

– О господи! – охнула Ольга Юрьевна. – Я сейчас… Гена! Вы не беспокойтесь, Виктор Степанович, у меня такой электрик – золото. Он все починит. Гена! Геннадий!

– Ладно, – пробормотал Степаныч, – чините скорее, мне телефон нужен.

Он вернулся в квартиру. Чай уже остыл, пришлось греть заново. За окном по-прежнему крупными хлопьями падал снег. Степаныч пощупал свое загипсованное запястье, пошевелил пальцами. Трещина, ерунда. Зато теперь он знаком с Тоней. Антонина. Тонечка. Хорошее имя. И девочка такая красивая. Такая большая, крепкая. Степанычу нравились сильные женщины. Телефон дала. Так легко дала. Степаныч усмехнулся. Старикам везет. Нужно обязательно позвонить. Сегодня же, не откладывая.

Он подошел к телефону, поднял трубку, прислушался. Гудит. Значит, починили уже, оболтусы. Достал свернутый вдвое клочок бумаги из нагрудного кармана висевшего в прихожей пиджака. Черт, какой мелкий почерк. Где же очки? Нашел. Так. Три семерки. Мобильный, что ли? Ладно, набираем.

Она взяла сразу.

– Добрый день, Тоня, – сказал Степаныч смущенно, – это Виктор Степаныч. Да, Степаныч. Да-да. Правда? О, со мной все в порядке. Тоня, мне бы хотелось как-то… э-э-э… тебя отблагодарить, что ли. Можно я тебя в ресторан приглашу, на ужин? Да в том-то и дело, у нас ведь и сходить больше некуда. Не в театр же идти. Так что? Да. Да. Договорились. До завтра.

Степаныч довольно хмыкнул, поправил очки и аккуратно поставил трубку на базу.

Абай все так же сидел на кухне и глядел в телевизор. Назар сел рядом и достал из пакета две бутылки водки. Абай спокойно взглянул на бутылки и сказал:

– Там, в шкафу, на верхней полке, банка с помидорами. Хорошие помидоры. Соседка моя, Алия, сама делала. Ты же знаешь Алию? Достань, закусывать будем.

Банка была покрыта серой липкой пылью.

– Ты дома вообще не убираешься, да? – спросил Назар, выкладывая помидоры на тарелку. – У тебя скоро грибы на стенах расти будут.

Они выпили.

На отлив за окном, зашуршав крыльями, присел голубь. Едва удерживаясь на краю, перебирая лапками, царапая когтями пятнистую жесть, он, выпучив глаза, смотрел не отрываясь на помидоры, а потом все же соскользнул, расправил крылья и тут же был унесен ветром.

– Здесь ведь раньше балкон был, – Абай потянулся, чтобы налить еще по одной. – Давно, лет шесть назад. Помнишь? Я еще служил тогда. Когда ремонт начали делать, то оказалось, что в старом шкафу на этом самом балконе голуби гнездо свили. Мы балкон с кухней объединяли, стену ломали, грохот, пыль… Голуби, видать, испугались и улетели, а в гнезде яйца остались. Хотел я сначала гнездо целиком на улицу унести, на дерево куда-нибудь повесить, а потом понял, что кошки съедят. И ясно же, что все равно родители не вернутся, не жить птенцам, а совесть мучит. Унес на крышу. Думал проверить на следующий день, но закрутился, забыл, так и не лазил больше туда. А как балкон застеклили, сюда голуби стали прилетать. Вот как сейчас: прилетит, поглазеет, словно ищет чего-то, и дальше. Ну, давай! Выпьем.

– Давай, – согласился Назар.

Назар выпил, а Абай долго глядел на рюмку и наконец сказал:

– Вот ты говоришь, что я живу как отшельник, не выхожу никуда, да? А у тебя не бывает такого, что идешь себе, идешь, и вдруг раз – словно появляется перед тобой тень, и тело твое само собой в сторону дергается, уворачивается от тени этой? И тут же встанешь, оглянешься, а и нет ничего вокруг, пусто. И от чего уворачивался? Не бывает у тебя такого ощущения, а?

Назар помотал отрицательно головой. Абай посмотрел на брата внимательно и снова опустил глаза.

– А у меня вот так было постоянно. Весь мир раньше состоял из этих веревок – темных, призрачных таких, натянутых во все стороны, только успевай пригибаться. Думаешь, я почему дома сижу? Потому что там, – Абай ткнул пальцем в окно, – одни ловушки. А я в армии еще устал ко всему готовым быть. Чуть что – рота, подъем! Сегодня здесь, а завтра командируют неизвестно куда. Всегда настороже. Думал, что отслужу двадцатник – и на пенсию, на гражданку. Думал, что на гражданке можно спокойно жить, ничего не бояться. А здесь еще хуже. Завернешь за угол, а там траншея выкопана, трубы опять меняют. Шагнешь в сторону, а там люк открытый. Скажешь слово, а на тебя в ответ ведро помоев выльют. Везде ловушки. Война идет, а врага не видно. Только чувство, что весь город словно паутиной опутан. Липкой, черной паутиной. И кто-то в эту паутину влип крепко. Кто-то еще дергается. Некоторые уже ядом отравленные. А я уворачивался, пригибался, старался… Все думал паука найти, разглядеть. Ведь если паутина есть, значит, и паук должен быть, так? А потом понял, что сам не замечаю, как запутываюсь. Вроде только разгляжу тень паука, а присмотрюсь – нет, просто муха в паутине бьется. Шум услышу – сразу туда, а там другая муха. И все жирные такие, лоснящиеся. Словно нарочно пауком оставленные, чтобы внимание отвлекать. Так и бегал. И ничего вроде не делал, а домой каждый раз возвращался измученным, руками-ногами пошевелить не мог. Потому что липнет паутина. Налипает на глаза, забивается в уши. И все вокруг такое: тронешь стекло в окне, а на пальце что-то черное, маслянистое. Встретишься взглядом с человеком, а у него глаза пустые, отравленные, изо рта яд льется…

Абай выдохнул с силой и выпил. Назар молчал, не зная, что сказать брату.

– Непонятно я говорю, да? – спросил Абай.

– Непонятно, – согласился Назар.

– Я и сам ничего не понимал поначалу, – продолжил Абай, – потому и заперся здесь. Хотел все обдумать как следует. Сидел, целыми днями телевизор смотрел. Надеялся, что смогу на паутину эту со стороны взглянуть. Родителей вспоминал. Вспоминал, как мы в детстве жили. Помнишь, на гаражи соседские лазили? А помнишь дядю Витю, бородатого такого? На белом «москвиче» ездил. И жена его тетя Вера. Они над нами жили. А напротив них семья Тулегеновых. Айдар постарше, а с Беком и Аселькой мы во дворе играли. Отца у них не было, а мама… как ее?..

– Гаухар-апай, – улыбнулся Назар, наполняя рюмки.

– Да, точно, Гаухар-апай нас яблоками все время кормила. Помнишь? У меня вот эти картинки прямо перед глазами стоят. Имена не все помню, а лица помню. Одноклассников, друзей, их родителей… А у наших родителей сколько было друзей! Домой приходили, веселые, с гитарами, песни пели, танцевали… Мама беш варила такой, что на запах весь дом сбегался. Помнишь? Какие-то все были… счастливые! Вспоминаю лица, и лица эти такие открытые, светлые, глаза ясные. А ведь трудные были времена. Жили все небогато. Мясо в магазинах не продавалось. Я помню, что отец за мясом специально в поселок ездил. А я мечтал о сосисках. Вот об этих серо-розовых страшных советских сосисках. – Абай усмехнулся. – А сейчас нет у людей счастья. В глазах только страх. Эх-х… Ладно, давай выпьем.

Они стукнулись с Назаром рюмками и выпили.

– Извини, разговорился я, – сказал Абай. – Редко сейчас получается поговорить.

– А помнишь Нину из второго подъезда? – спросил Назар и засмеялся. – Конечно, помнишь. Ты ей нравился. Но ты же у нас с детства колючий был. Как встречал ее, сразу иголки растопыривал.

– Она умерла год назад, – сказал Абай, и лицо его потемнело, словно втянулось вовнутрь. – Повесилась. Бек звонил, звал на похороны, а я не пошел. Давай помянем, раз вспомнили.

Они тихо выпили и долго сидели потом в тишине, думая каждый о своем, а может, об одном и том же.

Наконец Абай снова заговорил. Неожиданно громко зазвучал его голос в темной кухне.

– Я, знаешь, что думаю… Вот никому прежде не говорил, а тебе скажу. С тех пор как Нина умерла, так и думаю… Видишь ли, я раньше считал, что у нас во главе государства воры. – Абай крутил в пальцах пустую рюмку и не поднимал глаз на Назара. – И ничего, жил с этим, знаешь, привык к этой мысли. Старался, чтобы у меня поменьше украли, зарабатывал отчаянно, берег добро свое как мог. А сейчас гляжу вокруг себя и вижу, что ошибся, катастрофически ошибся. Не воры они, а убийцы…

Абай поднял голову, и Назар поразился, какой у него взгляд. Никакого света не было в этих глазах, только тьма бесконечно расширенного зрачка. А Абай заговорил быстрее, как будто ухватил мысль за самый хвост и теперь боялся выпустить, торопился подобрать нужные слова:

– Да-да, убийцы, по-другому и не скажешь. Все вокруг себя убивают. Землю нашу, степь плодородную, зеленую убили. Дед наш, помнишь, говорил, что раньше трава в степи была в человеческий рост, а то и всадника на коне укрывала с головой. А что сейчас? Арал высох, нефть всю из-под земли высосали, реки загадили. На Байконуре гептиловые ракеты взрываются. В одних городах радиация, в других ядовитый воздух. Да и у нас, в Алматы, не воздух, а свинцовый вечный туман. Рубят деревья прямо посреди города, на глазах у людей, да бумагами официальными прикрываются. А потом этими вековыми дубами камины топят. Горы наши бульдозерами сравнивают, чтобы на их месте горнолыжные курорты строить. А в итоге что будет? Ни курортов, ни денег, все как в омут, в утробу чью-то ненасытную, и останутся только горы и люди – одинаково измученные, покалеченные…

Теперь Назар уже опустил глаза, не в силах выдерживать льющуюся из Абая печаль. Абай тоже замолчал, мучительно хмурясь, будто всматриваясь куда-то внутрь, в голову свою и в свое сердце.

– А язык! – воскликнул он внезапно и снова заторопился, заспешил: – Раньше казахский – какой красивый язык был! Как люди на нем говорить умели достойно! Какие песни пели! А в наше время? Летом откроешь окно, а с улицы только мат-перемат и слышен. Телевизор включишь, а там что ни слово, то новое, выдуманное. Вон, и алфавит меняют уже. И так болеет язык, кое-как выживает, так ему еще и подножку ставят, в спину толкают. Сейчас грамотных людей мало, а как заменят алфавит – и совсем никого не останется.

Абай схватился руками за виски и заговорил тише, почти зашептал, только в шепоте этом еще больше ярости послышалось Назару, еще больше боли.

– Землю убили, язык убивают, да и людям жить не дают, – шептал Абай. – У нас ведь женщинам не позволяют нормально рожать, всех под кесарево отправляют. Болезни лечить не умеют. Люди боль терпят, а к врачам ходить боятся, чтобы гепатит или еще какую заразу не подхватить. Детям прививки ставят просроченные. И при этом каждый день новости такие, что душа верить отказывается.

Часы пробили полночь, отчего Абай вздрогнул и словно проснулся, выпрямился, подняв взгляд на Назара.

– Помнишь, сынок одного чиновника людей на своей машине сбил? Во всех газетах об этом писали, а он ходит себе на свободе как ни в чем не бывало. Сейчас родители боятся детей одних на улицу отпускать, потому что гоняют эти сыночки на своих автомобилях, словно слепые. То и день новости – там человека сбили, там покалечили. Убийцы натуральные. И ведь все как один – при власти. Или дети тех, кто у власти. А яблоко от яблони, как говорится…

– Абай, – тихо, но твердо произнес Назар, глядя на брата, – все верно ты говоришь, но вот главного не сказал. А если мы все это заслужили? Разве можно, положа руку на сердце, сказать, что мы сами не имеем отношения к тому, что вокруг творится? Еще как имеем! Просто каждый с себя ответственность снимает. Почему болеем? Потому что медсестры ленятся перчатки надеть. Власть беспредельничает, но и народ беспредельничает по-своему. Почему у нас везде грязь? Почему в тех же горах все загажено – бутылками, окурками, пакетами? Там не власть гадит, а простые люди. Сами устраивают вокруг себя помойку. Воздух у нас грязный, говоришь? Зато каждый второй курит, себя и других травит. Ты говоришь, что мажоры людей на дорогах сбивают, а посмотри на наших водителей автобусов! Чем они лучше? Вчера только видел, как два автобуса чуть не перевернулись на скользкой дороге, пытаясь друг друга обогнать, до остановки первым доехать. Хотят денег собрать больше. А ведь битком набитые. Себя не жалеют, а вместе с собой и жизнями десятков людей рискуют. Это, что ли, не беспредел? Это разве не преступление? И таких людей тысячи и миллионы. Их все, что ты говоришь, мало волнует. Тебя волнует, меня волнует, а их – нет. Если простым людям плевать друг на друга, то чего же ждать, что те, кто сверху, будут лучше? Каков народ, такая и власть.

Абай, слушая Назара, опять разгорячился, бросил рюмку на стол и схватил брата за плечо.

– А как людям жить иначе? – Абай тяжело дышал и вглядывался в глаза Назара. – Как? Вот ты и скажи! Не живем, а пытаемся выжить… В Казахстане самоубийств, знаешь, сколько? Кто от нищеты лезет в петлю, кто от безысходности. А не в петлю, так сердце прихватит, здоровье-то подорвано. А там сверху как будто наблюдают за нами и думают: что, терпят пока? Давай-ка их еще прижмем. Ну что, как сейчас? Еще живы? Отлично, продолжаем в том же духе! И народ у нас умирает, варится заживо, корчится, а смерти все еще боится. Все надеется, что жив останется. Все боится, что последнее отберут. И правильно боится. Отберут. Еще как отберут! Отберут и убьют. Там у них совести хватит на свой же народ руку поднять. Поэтому лучше не в петлю, а под стол. Чтобы не заметили. Ведь если хорошо спрятаться, то могут и не заметить…

Абай отпустил плечо Назара и тихо, но с силой опустил кулаки на стол.

– И я такой же. Сижу под столом, зубами от досады скрежещу, а вылезать боюсь. Поэтому глаза закрываю и представляю себе свою страну… – Абай и вправду прикрыл глаза, и голос его зазвучал по-новому, с чуждой ему хрипловатой нежностью. – Степь зеленая, тюльпаны, маки. Фазаны в кустах сиплыми голосами покрикивают. Вдалеке джейраны бегут – легко бегут, тонконогие, быстрые. И воздух такой чистый, что аж грудь распирает. А мимо чабан отару ведет, сам на коне, да два алабая рядом. Овцы мекают, жмутся друг к другу. И небо высокое-высокое, синее-синее… Представлю все это и понимаю, что за такое и жизнь отдать не жалко.

– Перестань, Абай, – сказал со слезами на глазах Назар. – Перестань, не говори так. Просто сердце мне разрываешь.

Абай умолк. Несколько мгновений он еще сидел молча, покачиваясь, как в трансе, а потом тихо, неуверенно замычал, затянул какой-то незнакомый Назару мотив.

– И все-таки не прав ты, – сказал наконец Назар, и Абай тут же умолк. – Прав, да не прав. Не от страха перед властью люди по домам сидят. Не власти люди боятся, а друг друга. Блатных боятся, потому что те безнаказанность свою чувствуют и беспредельничают. Бедных боятся, потому что у бедных обид много, а терять им нечего. Пришлых боятся за то, что чужие. Своих боятся за то, что свои знают слишком много. Мы во всем и во всех угрозу привыкли видеть. В каждом врага, изменника и вора подозреваем. Боимся… И правильно боимся! А как не бояться? Вот ты так говоришь, будто мы – стадо. Пастухи, мол, у нас бестолковые, потому и стадо голодное. А мне кажется, что беда как раз в том, что мы не стадо, а волки-одиночки. Каждый сам по себе и сам за себя. За добычу деремся, глотки таким же, как мы, грызем. Перед сильными волками прогибаемся, слабых – сами давим. Слов о единстве много, а единства нет. При этом другим не верим, а сами ничего делать не хотим.

– Ох, не знаю, Назеке, не знаю, – покачал головой Абай, – может, и так. Может быть, это замкнутый круг. Только от этого не легче. И если все так, то что же мы здесь делаем? Что мы здесь все еще делаем? Здесь, в грязном городе, где дышать нечем, среди людей, для которых чужая жизнь, чужое здоровье, чужое имущество – ничего не значат?.. Чего ждем? Пока станет еще хуже? Ведь каждый раз думаю, что все – это уже предел. Хуже быть не может. Но нет. Что ни новость, то спазм страха. Позавчера все говорили о том, что американцы у нас строят лабораторию особо опасных вирусов. Вчера обсуждали, что теперь наша страна станет всемирной урной для радиоактивных отходов. Сегодня только и говорят о том, что с неба падают обломки ракет. Раньше в Алматы люди землетрясения боялись, а сейчас уже почти не боятся. Сейчас пострашнее вещи происходят.

Абай встал и открыл форточку. Морозный воздух мигом проник в комнату, закружился по ней. Закачалась натянутая снаружи между стеной дома и окном паутина, оставшаяся еще с осени. В ней поблескивали снежные искры.

– Вот смотри, как красиво, – сказал Абай, – смотри сюда. Снег в паутине. И паука ведь давно нет. Может, спит, может, и умер уже. А паутина работает. Хотя ей и ловить-то зимой некого. Вот только они, белые мухи, и залетают. Странно это. Никто ловит никого. Ничто ловится никем. Не знаю, Назеке, не знаю… Иной раз думаю, а может, тоже – раз, и все. Как Нина…

И словно в ответ ему под окнами протяжно, по-волчьи завыла автомобильная сигнализация.

Вот уже несколько лет Гена жил один. Жил скучно и далеко от центра. Женщин к себе не водил. Иногда по вечерам выпивал бутылочку пивка в удовольствие, а чаще просто валялся перед телевизором, завернувшись в старое одеяло. В такие моменты ему казалось, что мир вовсе не так велик, как пишут в учебниках. Он сам и его комнатка – все становилось крохотным, мелким, способным уместиться на кончике пальца. Гене казалось, что человеческая цивилизация на земле выглядит так же странно, как если бы она возникла между колючками ежа. Он представлял, как ловит ежа, раздвигает его иголки, будто ветви, а там дома, дороги, натянутые между колючек веревки с бельем, высоковольтные трассы, снующие машины, маленькие суетливые люди…

Отличником Гена ни в школе, ни в ПТУ не был. Но ему казалось, что жизнь – это как бег. Вначале бежать всем легко и весело. Одаренные – те, у которых ноги длиннее или дыхалка крепче, те впереди бегут, конечно. Но и остальные не слишком отстают, потому что весело. А вот спустя круг, два, три бегуны начинают выдыхаться. Кто-то сходит с дистанции. Кто-то еще бежит, но еле-еле. У одаренных есть фора, они и с самого начала были первыми, но одного таланта уже мало. Нужен опыт. Нужно умение. Важен становится уже не порыв, а выносливость. В молодости каждый сверкает и искрится. А дальше – труднее. Дальше человек либо теряет силу, либо приобретает. Либо тускнеет, либо оттачивает новые грани. По-другому не получается. А жизнь – это длинный забег с препятствиями. И Гена бежал неторопливо, но упрямо. Старался не споткнуться, не оступиться. И это приносило свои плоды. У него был стабильный заработок, пусть и небольшой, но свой дом и даже некоторые связи. Вот только с бывшей женой отношения не сложились.

Вечерами от налетающего ветра деревья у него за окном беспорядочно махали лапами, и от этого движения что-то шевелилось внутри, беспокоило, словно лапы эти цеплялись за невидимые нити, идущие из его тела, и тянули, тянули в разные стороны. Беспокоила его и выглядывающая из-за горы желтая, пятнистая, как готовое взорваться лавой жерло вулкана, луна.

Гена вставал и бродил по дому, мог подолгу разглядывать нефтяную пленку остывшего чая, следить за летающей в воздухе пылью, наблюдать, как созревает на кончике крана капля.

И в такие вечера все чаще мысли Гены возвращались к рыжей и пушистой Чмо.

Утром Назар вышел во двор. Все вокруг было густо укрыто белым чистым снегом, и где-то здесь, среди сугробов, прятался его «гольф». Морщась от обилия белого и от головной боли после вчерашнего, Назар прошелся из стороны в сторону, пытаясь вспомнить, куда припарковался накануне, но не вспомнил.

Данияр с любопытством наблюдал за Назаром через лобовое стекло, а потом не выдержал, приоткрыл дверь своего джипа и крикнул:

– Ассалам уалейкум! Что, машину свою не можете найти?

– Уалейкум ассалам, – ответил Назар. – Вчера вроде здесь была, а сейчас и не пойму…

– Вон она, второй сугроб, – сказал Данияр, вылезая. – Я ночевал просто в машине, скучал, в окно смотрел. Весь двор изучил. Где какое дерево растет, где чья машина стоит, все теперь знаю.

– Спасибо, – обрадовался Назар и принялся руками сбивать снег с машины.

Вскоре действительно показался синий бок его «гольфа».

– Эх, нужно было щетку заранее вытащить, – с досадой сказал он.

– А ты же Абая братишка, да? – спросил Данияр. – Ничего, что я сразу на «ты»?

– Да, конечно. Назар, – представился Назар, протягивая руку.

– Данияр, – сжав ладонь Назара, сказал Данияр. – А щетку я тебе сейчас свою дам.

Он достал щетку и принялся помогать Назару откапывать машину.

– Абая давно не видно, – сказал Данияр, – здоров ли?

– Здоров, – кивнул Назар, – просто выходить не хочет.

– Везет же человеку, хочет – выходит, не хочет – не выходит, – усмехнулся Данияр, выгребая снег из-под колес. – А на что живет, если не секрет? Ох, извини, меня Алиюша все время ругает, когда я такие вопросы задаю. В лоб. А я не люблю вокруг да около. Лучше спросить, а человек, если не захочет – не ответит, так ведь?

– А ты разве не знаешь? – спросил Назар. – Пенсия у него. По выслуге лет. Копейки, конечно. Но Абаю много не надо.

– А много сейчас и не получается, – отозвался Данияр. – Как ни крутись, все равно мало. Времена такие. Деньги дешевеют, цены растут.

– Ну счастье ведь не только в деньгах, – сказал Назар, смахивая снег с капота.

– Ну а в чем? А в чем тогда? – оживился Данияр. – Я вот тоже думал, думал… Второй день уже думаю. Я тут, это… меня, короче, жена из дома выгнала, у меня теперь время есть подумать… Ну деньги, да, само собой, деньги однозначно нужны. Но не только, да? А что еще? Ну, допустим, семья. Хотя для кого-то это не счастье, а мучение… Я вот вчера думал, что, может, большой жизненный опыт для счастья нужен? А ни хрена! Вот, например, съездил я в Индию десять лет назад. Там тогда про Казахстан вообще мало кто слышал. Я молодой еще был, пацан совсем, только университет окончил, ниче о жизни не знал. Ну и искал себе приключений на одно место. А там это легко! Подружился, значит, с одним афганским контрабандистом и наркоторговцем, и мы с ним всю Индию исколесили. Он грехи замаливал и гашишем торговал, а я с людьми знакомился, со святыми разными, в общем, раскрепощался. Вернулся как с другой планеты, барабан себе привез, одежды индийской. Чувствовал себя реально как космонавт. Наслушавшись моих историй, туда на следующий год еще несколько человек поехало, мои знакомые. Через год уже их знакомые поехали. А сейчас только ленивый в Индию не съездил! Все были, все видели. Вот только если я ездил в места сакральные, волшебные – в Харидвар, в Варанаси, в Сарнатх, – то все эти новые путешественники катаются в Гоа, где все сейчас на русском, где от Индии только лица обслуживающего персонала и бижутерия. Но со стороны различия не видно. А видно то, что я был в Индии десять лет назад, а сынок моего соседа, Коля Гетманчук, каждый год ездит. Со стороны Коля куда больший знаток Индии, чем я, хотя он дальше Пуны и не выезжал никогда. А глубже смотреть и не хочет никто. То есть мой опыт обесценился, а значит, и счастье – тоже.

Данияр уже совсем перестал помогать Назару чистить машину, а только ходил за ним и рассказывал, размахивая руками.

– Ну это же все равно твой личный опыт, – сказал Назар, счищая с окон лед. – Ты ведь знаешь, что больше увидел, чем этот твой Коля.

– Не, ты не понимаешь просто, – махнул рукой Данияр. – Вот, смотри, другой тебе пример. Есть у меня, короче, друг-фотограф. Отличный фотограф. Художник! Вот натурально человек умеет видеть красоту и ловить момент. Тот самый момент, когда птица клюв раскрыла, кто-то руками взмахнул, лист с дерева мимо пролетел. Да вот только фотографировать он почти перестал. Я его спрашиваю почему? А потому, отвечает он, что фотографов вокруг развелось много, не протолкнешься. У каждого второго на шее висит крутой фотоаппарат, все с умным видом чего-то там щелкают, а потом выкладывают в интернете свои результаты отфильтрованные. И если посмотреть со стороны, то мой друг-фотограф ничем не отличается от остальных. Со стороны многие фотографы даже получше выглядят, у них техника повнушительней и лайков больше. А обращать внимание на чувство красоты, на пойманный момент никому не интересно, просто некогда. Короче, не только жизненный опыт сейчас обесценился, но и талант. Все какое-то мимолетное стало, поверхностное. Вот у меня раньше цели были, намерения, а сейчас – на фига они? Захотел стать фотографом, нацепил фотик на шею, напялил шарфик – все, фотограф! Захотел язык выучить, послушал аудиокурс пару раз, выучил несколько фраз – и все, достаточно!

– Ну не знаю, – сказал Назар. – Вот я захотел машину себе новую, иномарку. Три года деньги копил. На вторую работу устроился. Потом к брату приехал, все объявления просмотрел, на рынок несколько раз ездил. И купил. Вот она!

Позади них грохнула дверь подъезда и, тяжело дыша, еле передвигая короткие и толстые, как тумбочки, ноги, во двор вышла старуха. Из резиновых калош торчали голые щиколотки. На длинном брезентовом поводке она вела гигантского серого кота. Тот строптиво упирался, крутил шеей, пытаясь вывернуться, стянуть ошейник, но делал все это скорее по привычке, без ярости и возмущения.

– Кузьма! – строго прикрикнула на него старуха.

Кот сдался, подошел к ней ближе, брезгливо поднимая лапы и стряхивая с них снег. В окне первого этажа появилась лохматая болонка и, увидев кота, затявкала, прижимаясь носом к стеклу. Кузьма услышал ее голос и тут же принялся потягиваться и зевать, показывая свои длинные желтые клыки.

– Ладно, – махнул рукой Данияр, возвращаясь к беседе. – Не понимаешь ты. Или я плохо объясняю. Я ж тоже не привык такие вещи объяснять. Я ведь не о материальном, а о… об образе, что ли. Вот должно же у человека быть какое-то соответствие того, что снаружи, тому, что внутри. Равновесие, да? Вот это и есть счастье, как мне кажется. Иначе какое счастье, если равновесия нет? А тут получается, что баланс нарушается. Образ на себя люди натягивают какой угодно, а что там внутри – хрен разберешь.

Бабка подошла ближе, с любопытством прислушиваясь к разговору Назара и Данияра, а потом запричитала:

– Снег-то все идет и идет, да когда ж это кончится!

Назар с Данияром обернулись.

– Здрасте, Тамара Васильевна! – сказал Данияр.

Тамара Васильевна, довольная, что привлекла к себе внимание, продолжила:

– Это Бог наш город наказывает, Боженька. Ему сверху видна жизнь наша мучительная. Стыдоба, а не жизнь. Я ведь всю жизнь на заводе проработала, ветеран труда, и медаль имею, а теперь что? Живу на копейки, все на лекарства уходит, да на еду для этого обормота.

Она слегка пнула кота, а тот в ответ зашипел и цапнул бабку за сапог.

– А вчера вышла на улицу – а возле мусорки ведро стоит с вареным рисом. Полное ведро риса. Мне иной день есть нечего, а кто-то живет так, что еду выбрасывает ведрами. Зажрались! А я ведь старая, сил нет. Думала, дотащу ведро до квартиры, да куда там – тяжелое. Вот и спрятала под тем вот деревом.

Она ткнула дрожащим пальцем в заснеженную березу.

– Сыночки, помогите старухе, там где-то оно, поищите. И на третий этаж мне нужно поднять. Помогите, сыночки.

– Да, стыдоба, – вздохнул Данияр и украдкой поглядел на свои окна, не смотрит ли Алиюша. – Ладно, Тамара Васильевна, мне все равно заняться нечем. Где, говорите, ведро?

Степаныч оделся парадно, даже галстук повязал, а Тоня пришла в джинсах и толстом оранжевом свитере. Они сидели в ресторане друг напротив друга. Тоня заказала гигантский стейк и теперь с аппетитом его уминала. Степаныч украдкой любовался ею и вяло ковырялся в своем салате.

– Ох и снега же навалило! – сказала Тоня, пережевывая мясо и поглядывая в окно. – И откуда у нас столько снега, а, Степаныч? Ты же учитель, ты должен знать.

– Я? Учитель? – оторопело переспросил Степаныч.

– Ну да. А че, нет? Я просто думала, что раз ты – Виктор Степаныч, так официально, по имени-отчеству, то наверняка либо чиновник, либо учитель. На чиновника ты не тянешь. Значит, учитель.

– Я врач, – сдержанно сказал Степаныч. – Доктор наук, между прочим.

– Да ну? – Тоня даже отложила вилку. – Какой врач? Стоматолог, что ли?

– Отчего же сразу стоматолог? Нет, хирург.

– Ого. В больнице работаешь?

– Н-нет. Уже не работаю, – Степаныч махнул, подзывая официанта, и тот не спеша подошел. – Может, выпьем? Вино? Коньяк? Водка?

– Не, давай сам.

– Тогда коньяк. Граммов сто, пожалуйста.

– А ты руку себе загипсовать сумел бы?

– Пожалуй, да. Но это неудобно. К тому же сначала нужно было сделать снимок.

В ресторан вошла пожилая пара. С их пальто и шапок сыпался снег. Снаружи дохнуло морозцем.

– Я, вообще-то, знаешь, почему из медицины ушел? – спросил Степаныч.

– Ну, наверное, на пенсию отправили, возраст все-таки…

– Да нет, – вздохнул Степаныч, любуясь широкими округлыми Тониными плечами, – у нас хорошие врачи в цене. Просто так на пенсию гнать не будут. Тут другое. Была одна история… Никому я об этом не говорил, а тебе скажу, потому что я уже старый, а ты… А ты мне нравишься.

Тоня хохотнула. Степаныч понял, что получилось грубовато, поежился и взял принесенный официантом бокал с коньяком.

– Давай я выпью и расскажу… Эх, крепкий. Говорят, что не умею я коньяк пить. Как водку пью, залпом. А мне так вкуснее. Не люблю тянуть, прихлебывать… Ладно. Так о чем это я? Да. Пришел к нам однажды в больницу новый главврач. Турсунбеков Кайрат. Отчество не помню, он моложе меня был. Ну как у нас обычно бывает, раз начальство поменялось, то и в штате жди замен. Так и случилось. Кого-то уволили, кого-то перевели. Меня оставили, только ассистента поменяли. Нурлан, помню. Мелкий такой. Совсем еще пацан. Ни знаний, ни опыта. А гонора зато выше крыши. Ладно, думал я, сработаемся. Но сработаться не получилось. Во время операций ведь нужно, чтобы все было четко. А Нурлан меня каждый раз словно не слышал. Я его расширители прошу подержать, а он глазами только хлопает. Говорю бахилы надевать, а он в уличной обуви в операционную прет. Как дурак, ей-богу. Мог опоздать, прийти заспанный, зевающий. Один раз я на него наорал, пообещал уволить к чертовой матери, если и дальше так продолжаться будет. А он только усмехнулся и сказал, ну, идите, мол, тогда жалуйтесь главврачу. Я пошел, пожаловался. Спокойно объяснил, что Нурлан просто не соответствует занимаемой должности. Кайрат выслушал и говорит: «Степаныч, дорогой, ты ценный для нас кадр. Но уволить Нурлана я никак не могу. Прости». И все, без объяснений. А Нурлан этот понял, что ничего у меня не вышло, и вообще обнаглел. Пререкаться на операциях стал, советы принялся мне давать при людях, рассуждать о якобы моих ошибках, в общем, старался вывести меня из себя. Мог и на дежурство не прийти. Я уж не знаю, чей он там был сынок, только все ему с рук сходило. И вот однажды привезли мне больную на аппендэктомию, ну то есть аппендикс вырезать нужно было. Это операция довольно банальная. Со своими нюансами, но банальная. Сделали анестезию, я рассек мышцы, а оттуда брюшина начала выпирать, уже отечная, инфильтрованная. Такое случается. Ничего, что я это за столом рассказываю? Аппетит не пропадет?

– Не, Степаныч, мой аппетит ничем не испугать! – улыбнулась Тоня. – Рассказывай дальше.

– Ну, в общем, обложились, зашли в брюшную полость, а оттуда уже тянет гнойным запахом. Очевидно, острый гангренозно-перфоративный аппендицит. Внутри все отечное. Вижу, что аппендикс в рану не пройдет, расширяться надо. Тут Нурлан опять за свое принялся. Начал рассуждать, что, мол, некоторые хирурги только о своем удобстве и думают. Могут, мол, весь живот изрезать, лишь бы руки не испачкать. И наплевать им на то, что человек потом всю жизнь со шрамом ходить будет. Тут я и сорвался. Сунул ему в руки скальпель и говорю: «Если такой умный, то сам и оперируй», – а сам из операционной выскочил, халат скинул и на улицу, курить. Стою, курю, а сам переживаю. Понимаю ведь, что нельзя так. Больная ведь ни при чем. Но злость аж душит. Злость и какое-то чувство, не знаю… бессилия. Докурил, зашел в больницу, вижу, мне навстречу Настя бежит, медсестра наша. Хорошая девочка. Впрочем, какая там девочка, лет на десять меня моложе всего. «Скорей, – говорит, – Степаныч!» И смотрит на меня с укором. Я глаза отвел и за ней. Переоделся наскоро, в операционную залетел, вижу, Нурлана нет, только Алина, анестезиолог, вся в слезах уже, рану на животе обкладывает. Стала мне рассказывать, что Нурлан операцию начал, что-то там резал, потом сказал, что ему не все понятно, и пошел меня звать. Заглянул я в рану и все понял. Нурлан увидел, наверное, что аппендикс глубоко уходит, начал отсекать брыжейку, да испугался. Хорошо хоть зажим поставил. А у пациентки местный перитонит, нужно срочно операцию заканчивать. В общем, успел, слава Богу. Брыжейку отсек, аппендикс вынул, прошил и перевязал сосуды, рану зашил. Потом ходил к этой пациентке в палату, цветы носил. Она все удивлялась: ну надо же, какой доктор хороший. А какой же я хороший? Сволочь я. Бросил человека умирать. Под нож к дураку пустил. Клятву нарушил. А Нурлан пришел на следующий день как ни в чем не бывало. Сказал, что пошел меня искать и не нашел. Даже не спросил, что там с пациенткой. Ну я и не выдержал. Написал заявление. Кайрат не хотел отпускать, к тому же у меня два года до пенсии оставалось. Всего два года, представляешь? Только терпение у меня раньше кончилось. Да и толку с этой пенсии? Такие крохи, что брать стыдно. На старость я накопил, человек я не бедный. А работа… Звали меня потом в университет преподавать, но я отказался. Представил, что приду, а там все такие же, как этот Нурлан. Блатные, наглые, самодовольные…

– Ну зачем же обобщать, – пожала плечами Тоня, – есть ведь и нормальные ребята.

– Не знаю, Тоня. Раньше были, точно. А сейчас всех словно отравили. Вот у Марка Иваныча, соседа моего, сынок… Весь такой из себя художник… В пальтишке оранжевом, с шарфиком на шее, в модном, как вы говорите, прикиде, очочки там роговые… Типа творческий работник. На папиной машине ездит с блатным номером, а сам ни копейки, поди, не заработал. Целыми днями по ресторанам, по клубам гуляет с друзьями, кальян сосет. У нас же сейчас все, кто модный, кальяны в рот суют. Я не пойму: они, что ли, не видят, что курение кальяна – это имитация орального секса? Извините, Тоня. Просто смотреть даже противно. Ну, в общем, я Иваныча как-то спросил: «Сын у тебя художник, что ли? Или того?» Иваныч обиделся и говорит: «Сам ты того, а Коля – он учился рисовать, а вообще, по жизни он хипстер». И вот таких хипстеров сейчас развелось – миллион. И все творческие, у одного гитара за спиной, у другого фотоаппарат на шее, третий чего-то там в блокноте с умным видом пишет. А копнешь глубже – все фикция. Только бородки капитанские себе отрастили, а больше ничего и не умеют. В натуре. Строят из себя много, а таланта мало, и учиться не хотят. Тот же Коля – зашел я к нему на страничку. А че, думаешь, я старый, так не умею? Еще как умею. У меня аккаунты в соцсетях появились еще сто лет назад, мне по работе нужно было. Я ж раньше на конференции ездил по всему миру, друзей много. Так вот, зашел я и поглядел, че у этого Коли там за рисунки. И нашел. Есть у него пара фотографий, где он чего-то мазюкает на холсте с умным видом. И все. Хипстер, блин. В лучшем случае только и могут, что мудями своими трясти на танцполе. Не художники, а мудожники, блин…

– Степаныч, ну ты чего завелся? – засмеялась Тоня. – Это на тебя коньяк, что ли, так действует? Пусть лучше хипстер, чем гопник. Хипстеры добрые.

– Ну, не знаю. Я-то прочитал, кто это такие. Ага, в «Википедии» все ведь написано. А что? Я тоже не дурак, хоть и старый. И я вижу, что все течения, моды, музыкальные стили – все это рождается там, где цивилизация более развитая, чем наша. В Европе, в Америке. А у нас копируют все подряд. Плохо копируют, бездарно. Культуры нет, содержания нет. Думаешь, Коля – реальный хипстер? Хрен там с маслом. Образ просто на себя надел модный, а внутри как был избалованным, капризным папиным сынком, так и остался. А что? Денег у него много, занимается чем хочет, красота! Сегодня хипстеры в моде – он и выглядит как хипстер. Завтра появятся какие-нибудь шмипстеры, так он сразу переобуется. И у нас сейчас таких, как Коля, все больше – не люди, а оболочки. Своего ничего нету. Человека, понимаешь, нету. Также и Нурлан – снаружи вроде бы врач. В халате, со стетоскопом на шее, ва-а-ажный. А внутри – ноль. Только образ и есть. Да и то, дунешь на него, он и слетит. Извини, Тонечка. Сам тебя пригласил, а вместо того, чтобы развлекать, утомляю брюзжанием своим. Давай так договоримся, этот ужин не в счет…

– Не-не, Степаныч, все в порядке! – запротестовала Тоня.

– Тоня, я джентльмен. Сейчас я рассчитаюсь, провожу тебя до дома, а на днях мы поужинаем снова и уже без всякого брюзжания. Решено?

Степаныч действительно пошел Тоню провожать. На морозе с него быстро слетел хмель, а вместе с ним потускнели и старые обиды. Тоня позволила взять себя под руку, беспокоясь скорее о том, чтобы Степаныч опять не упал. Она рассказывала что-то о соревнованиях, в которых намерена принять участие, о вредном тренере, о диете, но все это не имело значения. Снег скрипел от их шагов, и Степаныч был почти счастлив.

Возвращаясь домой, он даже принялся что-то напевать, какой-то простой бесхитростный мотив. Остановившись у подъезда, долго искал ключи во всех карманах. Нашел, приложил ключ к домофону, открыл дверь и увидел два полных пакета с мусором прямо за порогом. В подъезде пахло тухлой рыбой.

Вечером Данияр пошел в соседнюю кафешку. Он наконец-то нормально сходил в туалет, а потом устроился за угловым столиком и заказал суп, пюре с мясом и пару пирожков с картошкой. А потом, подумав, попросил еще рюмку водки.

Водку Данияр выпил сразу, не дожидаясь закуси. Мужик за соседним столом одобрительно крякнул:

– Маладца! Безработный?

– Не, – Данияру не особо хотелось разговаривать.

Принесли суп и второе. Данияр склонился над тарелкой, рассчитывая замять начинающийся разговор.

– Врешь, – сказал мужик, – тут все безработные. У кого деньги есть, те в рестораны ходят. А с другой стороны, я вроде тоже на мели, но без работы не сижу. Человеку когда нужно, он ведь всегда себе работу найдет, верно? Слушай, я к тебе подсяду, а? Да ты не боись, мне халява не нужна. А хочешь, я тебя угощу? Не, правда? Просто побалакать охота. Я-то уже принял. Ну у меня тут осталось немного, как раз поделим…

Мужик сел напротив Данияра, разлил и поднял стопку:

– Давай, за нас.

Данияр чокнулся и выпил. После горячего супа водка пошла хорошо.

– Я не безработный, – сказал он, – я предприниматель. Частный.

– Ну так и я тоже, – благодушно сказал мужик. – Почти. Кем я только не работал. И сторожем в банке, и барменом, и водителем автобуса, а сейчас до самого низа докатился – устроился в школу учителем. Биологию веду. Я ведь по образованию биолог.

– Ну, учитель – нормальная работа, – сказал Данияр.

– Нормальная, – согласился мужик. – Только зарплаты, считай, нет. Хотя у меня никогда нормальной зарплаты и не было. Всю жизнь на минималке. У нас же бизнес везде одинаковый. Ты же предприниматель, сам знаешь. Начальник, значит, нанимает сотрудника и ставит ему минималку, потому что хрен его знает, как этот сотрудник будет работать. Вдруг плохо? Работник, в свою очередь, думает: «А чего я буду напрягаться за копейки? Какая оплата, таков и труд». И вот он сидит и бьет по возможности баклуши. А у нас это умеют делать прекрасно. Напрягаться не любят. У меня даже ученики-школьники ленятся домашку записывать. Просто достают свои айфоны и фоткают доску с заданием. Короче, сотрудник бездельничает, и начальник думает, мол, правильно я ему маленькую зарплату поставил! И что мы имеем: у начальника бизнес не развивается, потому что сотрудники работают плохо. А сотрудники живут и жалуются на низкие зарплаты и отсутствие карьерного роста.

– Ну, может, если бы ты постарался, проявил себя, то и денег стал бы получать больше.

– А че толку стараться? Все равно у нас никому ничего на хрен не нужно. Вот у меня сосед – писатель. Я читал, ага, писатель охрененный, без шуток. Его книгу, блин, в России издали, в Америке на английский перевели, а недавно и на китайский даже, прикинь? Три самые большие страны мира читают роман моего соседа! А у нас он на хрен никому не нужен. Работает дерматологом, зарабатывает понемногу. Время от времени приезжают к нему журналисты, снимают сюжеты и каждый раз делают удивленные глаза: «Вас знают за рубежом? Вы уже пять романов написали? Ну надо же» И все, мля. А потом покажут пять минут в утренней передаче, мол, прикиньте, оказывается, у нас есть вот такой чудак – писатель. И все, всем по хрену. А кому у нас почет и уважение? Да только тому, у кого бабла много и власти. Чиновнику все побегут в ножки кланяться, кричать, лепетать: «Саке, Баке». А ты говоришь – старайся. Да я хоть в лепешку расшибусь, а всем по хрен. Так что лучше я так, помаленьку. Давай-ка я еще водки закажу. Будешь?

Данияр пожал плечами. Мужик встал, пошел к бару и вернулся с графином.

– Меня, кстати, Бахытжан звать, можно просто Баха. – Он протянул руку.

– Данияр.

– Ну, давай, Данияр, за знакомство. У тебя-то что за бизнес?

– Да так, – неохотно ответил Данияр, – торговля. Стройматериалы.

– А я в свое время думал туризмом заняться, – сказал Баха. – Хотел к нам иностранных туристов возить.

– И что? – спросил Данияр. – Не пошло?

– Да куда там, – махнул рукой Баха. – Опять оказалось, что это на хрен никому не сдалось. Все, нечем нам уже перед иностранцами хвастаться. Кончилось все. У нас в Казахстане ведь столько богатств было! А мы все профукали. Все как есть. Вот сам посуди, где родина яблок?

– В Казахстане, – неуверенно ответил Данияр. – Ну да, у нас, в Алматы.

– А где яблоки? Нет ни черта. Давно уже никто не верит в апорт размером с голову. Где сады яблоневые, которые по горам спускались прямо в город? Нет их. Вырубили все и коттеджи построили. А яблоко теперь символ, мля, Нью-Йорка. Там теперь растет наш апорт. И туристы именно туда едут, чтобы по яблоневым садам погулять. А где родина тюльпанов?

– В Голландии?

– Ни хрена. У нас, в наших казахстанских степях. А в Голландии наши тюльпаны культивировали и сделали своим символом. Я этот вопрос специально изучал, потому и говорю. Теперь посмотреть на голландский, как его, Ке… Кекхе… короче, парк там есть с тюльпанами, и съезжаются туда сотни тысяч туристов. И красиво, и полезно, и деньги приносит. А тюльпаны-то наши. Но у нас на это всем наплевать. С тюльпанами возиться надо, а у нас возиться не любят. А где родина лошадей?

– Тоже у нас? – усмехнулся Данияр.

– Че, смешно? Да, у нас. В степях наших. И где эти лошади? Выродились. Только недавно ездил в горы я и смотрел на лошадок, на которых чабаны ездят, – маленькие, измученные, все какие-то плешивые, ободранные. В хвостах колтуны, по телу язвы какие-то. Зато какие лошади у полицейских в Лондоне! Ой-бай! Я по телику видел, глазам не поверил. Да у них холка выше моей макушки. Здоровые, холеные, крепкие. А у нас выродились. Потому что всем по хрен. Я уж молчу про животных наших уникальных. Где живут наши снежные барсы, наша гордость, символ Алматы? Живут они в европейских зоопарках. Размножаются там. И там же живут лошади Пржевальского, сайгаки, архары. А мы все просрали. Это ж надо так умудриться! Столько всего иметь – и все потерять. Вот зуб даю, скоро и нефть кончится. И сайгаки последние еще чуть-чуть и вымрут окончательно. И все тогда. Хана. Нечем будет больше срать. А мы ничего другого не умеем. Эх, да что там… Давай-ка еще накатим… Как у нас в школе учитель истории шутит: «Между Первой и Второй перерывчик небольшой». Всего двадцать один год, хе-хе…

Возвращался Данияр уже затемно. Окна их квартиры светились, все три. Он постоял во дворе, глядя вверх и смутно надеясь, что Алия выглянет как раз сейчас, увидит его и что-то вдруг промелькнет между ними, но Алия не выглянула, даже тень ее не коснулась светящихся окон. Данияр вздохнул тоскливо, открыл машину, сел, завел мотор и включил печку.

Денег оставалось мало. Если бы не снег, Назар бы уже уехал, но снег шел каждую ночь. По утрам люди выходили из подъездов, разбегались в разные стороны, оставляя на свежем снегу паутину следов, но к вечеру тучи сгущались и рассыпались белыми хлопьями, стирая следы, чтобы наутро никто и поверить не мог, что в этом городе еще остался кто-то живой.

Назар весь день все смотрел и смотрел за окно.

А Абай смотрел телевизор.

– Все, мне нужно ехать, – сообщил, наконец, Назар, – я же обещал, что на два-три дня всего. Машину взять и домой. Аселя меня заждалась уже.

– Куда ты поедешь? – хмуро спросил его Абай. – Там же снега по колено. И это в городе. А что там, в степи, представляешь?

– Прорвусь, не впервой, – сказал Назар, уже поверивший в правильность принятого решения. – Машина же новая.

– Не такая уж и новая… Сам ведь знаешь, как у нас торговать умеют. Хитрые. Снаружи все начистят, а самые главные дефекты замажут, заклеят жвачкой, изолентой замотают, лишь бы работала день-два-неделю. Пока не поездишь как следует, не узнаешь.

– Да ну тебя! – воскликнул Назар. – Все-то у тебя не так. Что ж я, в первый раз, что ли, машину выбираю? Сам знаю, куда заглядывать. Так что ты мою красавицу не смей обижать.

– Да тебя же и не пустят, – хмыкнул Абай. – Говорили по телевизору, что трассы перекрыты. Штормовое предупреждение объявлено.

– И сколько я здесь просижу, по-твоему?

– Откуда я знаю? Посмотрим. Сейчас снег перестанет идти, дороги начнут чистить, может, пару дней еще.

– Да снег этот идет не переставая, только гуще становится. Так можно всю жизнь ждать, что все само случится! Нет, я так не могу.

– Ну и что ты сделаешь? – Абай встал, набрал в чайник воды и поставил его на огонь. – Чай давай лучше попьем.

– Все равно уеду, – сказал Назар. – Да, сейчас чай попью и собираться буду.

– Никто тебя не выпустит, – повторил Абай.

– А я что, по-твоему, сам ничего не решаю?

– Нет, Назеке, не решаешь. У нас никто ничего не решает. Только делаем вид, что сами решения принимаем. А на деле…

– Черта с два! Ты выйди на улицу, на народ погляди. Сидишь тут, рассуждаешь, философ комнатный… Не знаю, как ты, а люди у нас чаще делают вид, что подчиняются. Особенно если менты поблизости. А сами все равно по-своему поступают. У нас в поселке как-то поставили знак, что проезд закрыт, дорога на ремонте, так ведь ни один человек в поселке не поехал в объезд. Представляешь? Ни один! И я тоже. А там траншея, вся дорога перекопана, проехать невозможно. И все до траншеи доезжали, ругались, разворачивались и ехали по объездной. У нас никто правилам подчиняться не хочет и не умеет. Ни обычный человек, ни тот, кто у власти. Никому правила не писаны.

– Назар, сам знаешь, рыба гниет с головы.

– Слушай, Абай, ну ты достал уже со своей философией! Вот чего ты ноешь? Это тебе не так, то не так. Властью недоволен? А кем конкретно? С кого власть начинается? Тут ведь и не разберешь. Где граница между тем, у кого есть власть, и тем, у кого власти нет? Вот, к примеру, есть у меня знакомый – Кудайберген, работал он егерем. У нас же там за поселком заповедник, помнишь? Работал так, как у нас обычно работают. Ездил по лесу важный, с ружьем наперевес. С туристов дань собирал за то, что костры жгут в неположенных местах. Привозил богатых охотников, бухал с ними ночами, а утром показывал тропы, по которым елики на водопой ходят. Тоже все за деньги, конечно. В итоге еликов в заповеднике становилось все меньше, а мусора все больше. Зато Кудайберген там был полноправный король. До поры до времени. Потому что однажды раз – и сняли его. Поставили егерем другого парня. Оказалось, что кто-то сверху хотел родственника своего пристроить. Парень оказался нормальным, леваки все равно отбивал, но чистоту более-менее в заповеднике навел. Понимаешь? Не во власти дело, не в блате, не в родственниках высокопоставленных, а в человеке. В каждом конкретном человеке. И неважно, богатый он или бедный, русский или казах… А у нас любят не о людях говорить, а о признаках. Бей богатых. Свергай власть имущих. Закрывай в гетто бедных. Американцы, русские, немцы, украинцы, казахи – какая разница? Все люди. В каждом народе и среди богатых, и среди бедных есть герои и подлецы, люди благородные и бессовестные. Преступления совершаются руками конкретных людей, а не всего народа.

– Хорошо говоришь, Назеке, только опять упускаешь главное. Правы ли люди только потому, что верят в то, что говорят? Ведь палач тоже верит, что его жертва заслуживает наказания. Приходится верить. Солдаты верят, что стреляют во врагов, иначе не смогут нажать на курок. Им тоже приходится верить. Верить генералам, верить судьям. А сейчас время такое, что не армия с армией воюет, не народ с народом, а человек с человеком. И это самая страшная война. Чтобы разрушить страну, чтобы навести в ней хаос, не нужно вводить экономические санкции или сбрасывать с неба бомбы, нужно просто впрыснуть в мозг людей чуть-чуть яда. Слегка отравить людей ненавистью. Аккуратно показать, кого и почему нужно ненавидеть. И люди сами друг друга сгрызут. Измажут дегтем, обваляют в перьях. Лучший друг врагом станет. Не понимают, что, других грязью поливая, сами чище не будут. А ненавидеть можно за что угодно: за цвет кожи, за веру, за марку автомобиля, за язык, за талант… Вот только ненависть эта чаще всего не собственная, а внушенная. Даже самого хорошего человека можно подтолкнуть на подлость. Нужно просто найти кнопку.

– Ладно, считай как хочешь. – Назар встал. – А я спорить с тобой больше не буду. Устал уже. Каждый день языками чешем. Надоело. У меня семья, дом, других забот хватает. А ты и дальше сиди в своем коконе, если тебе это так нравится.

– Ну вот ты и сам все увидел, – улыбнулся Абай, – я же говорил, тут везде паутина. Мне уже не вырваться. А ты попробуй, раз решил. Вдруг получится.

Назар подошел к Абаю и обнял его.

– Прощай, – сказал он.

– Привет, – ответил Абай.

Кончилось молоко. И хлеб заплесневел. А Алия любила есть по утрам кашу на молоке и бутерброды. В магазин идти не хотелось. Уж очень дома было тепло и уютно. Вчера Алия целый день сидела в кровати, укутавшись в одеяло, пила чай, смотрела в окно на падающий снег, листала книгу. Алия любила зиму, но только из окна. Ей нравился чистый снег, контуры черных деревьев на желтом небе, стаи нахохлившихся ворон. Но выходить на улицу, чувствовать, как кусает за щеки мороз, проваливаться по колено в снег – нет, это было не по ней. К тому же под окнами, прямо у подъезда стояла их машина, а в ней – Данияр. На Данияра Алия все еще дулась. Скучала, но дулась. И особенно из-за того, что тот до сих пор не пришел мириться. Мало того что бросил ее тут одну, так еще и возвращаться не торопится. Нет, с Данияром встречаться Алия не хотела. Она все приготовила: деньги, одежду и обувь – и решила дождаться, пока Данияр уйдет. Должен ведь он пообедать. А куда, интересно, он ходит в туалет? Хм. Алия посматривала в окно незаметно, не высовывалась. Наконец увидела, как Данияр вышел, поднял голову (Алия отпрянула), запахнул плотнее куртку и пошел по диагонали налево, через двор. Отлично. Алие как раз нужно было направо. Там, по другую сторону дороги, находился продуктовый магазинчик. Она быстро натянула одежду, накинула дубленку, обвязала платком голову, схватила деньги и выбежала из дома.

Даже в дубленке ей было зябко. Не холодно, а как-то промозгло. Неприятно. Пробирало. Алия обогнула дом и подошла к пешеходному переходу. Между проезжей частью и тротуаром тянулся длинный черный от копоти сугроб. Алия перелезла через него, увидела, что по дороге несется длинная серебристая машина, и приостановилась на всякий случай. Машина начала тормозить, скрипя колодками, расшвыривая снег из-под колес, и наконец встала у самого знака. Водительское окно опустилось, и оттуда высунулся широколицый парень в черных очках.

– Э, шалава! Ну чего встала? Давай, ногами двигай скорее!

Алия испугалась и побежала через дорогу. Какой-то мужчина, проходящий мимо, крикнул парню:

– Ты за языком следи! Здесь, вообще-то, пешеходный переход!

Парень пошевелил челюстями и с силой выплюнул комок жвачки в сторону прохожего. Машина взревела и сорвалась с места.

Перебежав улицу, Алия пошла спокойнее и только сейчас вдруг поняла, что произошло. От обиды на ее глазах выступили слезы, но тут же заледенели. Шмыгая носом, она зашла в магазин. Это была крохотная лавка, уставленная от пола до потолка всякой всячиной.

– Мне молоко, – попросила Алия, всхлипывая, – трехпроцентное. И хлеб. Какой есть?

– Кирпич, батон, – предложил мужчина-продавец. – Есть рогалики свежие.

– Давайте батон и три рогалика, – кивнула Алия. – Сколько с меня?

Обратно она по зебре не пошла. Решила дойти до перекрестка. Путь был на порядок дольше, зато на перекрестке стоял светофор. Перчатки Алия забыла надеть, поторопилась, поэтому рука с пакетом мерзла. Она шла к перекрестку и впервые за долгое время чувствовала себя одинокой.

– Леха? Лешка! Привет!

– Данька? Данияр, здорово, дружище! Сколько лет, блин! А я гляжу: ты, не ты? Как дела?

– Да ничего, потихоньку. Какими судьбами здесь?

– К тебе подсяду?

– Садись, конечно.

– Щас, секунду… Так, давайте мне уху, баурсаки и чайник чая. Да, черный. С молоком. Ну все, я весь твой.

– Рассказывай давай! Мы же сколько? Пятнадцать? Двадцать?

– Получается, с шестого класса и не виделись. С тех пор как ты перевелся. Ты-то в Алматы сейчас или проездом?

– В Алматы. Живу здесь неподалеку.

– Ох, а меня судьба по миру помотала. Я же после школы в Германию уехал учиться. Потом в России жил. Женился там, с женой в Канаду перебрался.

– А сюда?

– Сюда ненадолго приехал родителей навестить.

– Живы-здоровы?

– Мама болеет. Но все нормально. Возраст все-таки.

– Да уж. Эх, Лешка! Ну надо же!

– Данька! А ты все такой же. Вообще не изменился.

– Скажешь тоже.

– Чесслово. Ты-то как вообще?

– Ну, я за рубежом бываю нечасто. Тоже женился. Бизнес здесь открыл. В общем, все как у людей, не жалуюсь. А ты, ты кем работаешь?

– Окончил математический, а потом переучился на программиста. Сейчас программисты нужнее, чем математики.

– Ну да, компьютеры, андроиды…

– К тому же хороших программистов сейчас мало. В основном рынок забили китайцы и индусы. Делают тупо, но дешево. Ты, кстати, Людмилу Ивановну, математичку, помнишь?

– Конечно. Это же она нас тогда из класса выставила за самолетики?

– Да, точно. Ты потом перевелся, а она нашей классной стала. Нормальная оказалась тетка. Математику хорошо знала. Мы с ней после школы переписывались даже. А когда в Канаду переезжали, я адрес потерял. Думал, может, ты знаешь.

– Не, я-то вообще ее толком не застал. Зато я недавно Айнурку Тасбулатову встретил. Она теперь адвокат, здесь недалеко работает. Айнурка ведь тоже до конца с тобой проучилась?

– Да, до одиннадцатого.

– Могу ее контакты дать. Возможно, она что-то про Людмилу Ивановну знает.

– Ладно, разберемся. Спасибо. Ты-то как? Как время проводишь? В футбол играешь еще? Ты ведь классным футболистом был!

– Да не, какой футбол. Сто лет уже не играл. Так, работа, дом. Иногда с женой в кино ходим.

– О, слушай, я видел, что у вас сейчас «Евгений Онегин» идет. Ты не был, не знаешь, как там?

– В оперном, что ли?

– Ага.

– Не, я оперу не очень.

– Я вот тоже думаю, идти или не идти. Просто не понимаю, ну как могут казахи петь «Евгения Онегина».

– А что непонятного?

– Ну это же странно, разве нет?

– М-да, а я гляжу, ты изменился.

– В смысле?

– Ладно, проехали. Расскажи, как там, в Канаде, живется.

– В целом неплохо. Работа есть, люди нормальные. Жить можно. Пить я, кстати, бросил. Я ж в России бухал по-черному, а потом женился. Повезло. У меня жена православная, да и меня покрестили тоже. Как покрестили, так я пить и бросил. Не пью, не курю, прямо божий одуванчик. Несу людям свет и любовь. Чувствую себя почти святым, без дураков.

– Ну молодец. Как жену-то звать?

– Ольга. Оленька. Я тебе щас расскажу, как мы с ней познакомились. Я тогда только в Москву приехал второе высшее получать. Приехал, нашел съемную хату, заселился и решил отдохнуть, в кино сходить. Пришел, а зал почти пустой. Ну, думаю, Москва все-таки, здесь этих кинотеатров как грязи. Тут фильм начался. Минуте на десятой я понял, почему зал пустой. Мутотень страшная. Какая-то баба там все ходит и о жизни размышляет. Не помню названия. Я уж уйти хотел, а потом Ольку приметил. Она чуть сзади меня сидела. Ну то есть я-то еще ее не знал. Просто вижу: вроде хорошенькая девчонка. В темноте особенно не разглядишь. Ладно, думаю, потерплю еще. И, веришь, нет, еще два с половиной часа терпел. Два с половиной! Но не зря. Как фильм закончился, все десять зрителей с мест поднялись, к выходу потянулись, а я к ней. Слово за слово, познакомились, фильм обсудили, в кафешке присели тут же, и, в общем, вызвался я ее до дома проводить. И вот уже возле подъезда мы с ней стоим, а она и говорит, что живет, мол, одна. Поднимаемся медленно, на каждой площадке целуемся. Зашли наконец. Она мне тапочки предлагает, все дела, проходим на кухню – а там стол накрыт, водки, правда, нет, так, сок и закуски. Посидели, сока выпили. Я закурить хотел – не дала. И сама так на меня смотрит пристально. Я ей невзначай руку на коленку положил, она вся покраснела, руку мою с коленки сняла, сжала, привстала и за собой потянула – в комнату. На кровать меня посадила и начала раздеваться. Я за ней, тоже с себя рубаху стягиваю. Она до белья разделась, а потом под одеяло нырнула и все остальное уже там сняла, а потом под подушку руку засунула и оттуда мне презерватив достает. Мне-то что, беру, натягиваю и к ней под одеяло ныряю. Короче…

– Э-э, слушай, ну давай без подробностей, а? Дети-то у вас есть?

– Да ладно, че ты… Дальше-то самое интересное. Ну как знаешь. Не, детей пока не завели еще. Щас к новому месту привыкнем, пообживемся и понаделаем ребятишек. Пацанов хочу. У тебя как с этим делом?

– Такая же история. Пока собираемся только. Да мы всего три года как поженились. Успеем еще. Машину водишь?

– Приходится. В Канаде расстояния большие, на такси не наездишься. К тому же все таксисты – черные, страшные, рожи у всех бандитские, ужас просто.

– Слушай, да ты все больше меня удивляешь.

– Да не, я точно тебе говорю, все черные. Я и сам удивляюсь! Хорошая, кстати, здесь уха. Не пробовал? Рекомендую.

– Я рыбу редко ем. Предпочитаю мясо.

– А я всеядный. Как медведь. Еще с армии привык все подряд жрать. Как, кстати, тут в Казахстане настроения насчет войны?

– Какой войны?

– Как какой? Третьей мировой.

– Да я не знаю. А что, Канада к войне готовится?

– Весь мир готовится. Ты что, телик не смотришь?

– Смотрю иногда, только верю не всему.

– Ну, конечно, я тоже не всему верю. Это нормально. У каждого канала ведь своя позиция. Один говорит, что прав тот, другой, что прав этот. Но войну все предсказывают.

– Слушай, ну я, конечно, не спец, но, по мне, так война в мире идет уже давно. То в одном месте, то в другом. Один нападает, другой мстит, третий защищает… И кто прав – никогда не разберешь, как ни старайся. Хоть все новости пересмотри, хоть сам в горячую точку поезжай, а все равно не разберешься. Потому что у каждого там своя правда. Каждый по-своему прав.

– Ну ты-то за кого?

– Да ни за кого. То есть я вообще за мир, конечно.

– А против кого?

– Я ж говорю, тут у всех своя правда. Ну… ну я однозначно против той стороны, которая на чужой беде руки нагреть спешит. Это как, знаешь, когда в соседней квартире ссора. Муж на жену орет, жена на мужа, посуду бьют, дети плачут. Иной сосед просто телевизор погромче сделает, чтобы криков не слышно было. Другой пойдет соседей мирить, уговаривать, успокаивать. Третий решит за женщину и детей заступиться и с мужем драться полезет. Четвертый милицию вызовет. Это все нормально, по-человечески. А вот пятому соседу придет в голову, что квартирка-то у него небольшая, неплохо было бы еще комнату заиметь. А как? Так вот ведь соседские дети плачут через стенку. Одну стену пробить, другую замуровать – вот и новая жилплощадь! И повод есть благородный – вроде как взять несчастных ребятишек под свою опеку. А если подсуетиться, то можно нужных людей найти и документы оформить так, что, мол, комната эта соседям принадлежала незаконно. И дело в шляпе. Вот это уже не по-человечески. Нельзя на чужом горе наживаться. Если не хочешь или не можешь упавшему человеку руку подать, то лучше пройди мимо, но не лезь собирать рассыпавшиеся деньги и себе в карман складывать.

– Слушай, че-то я не вгоняю. Я понял, что ты за мир, но, прежде чем упавшему человеку руку подавать, нужно ведь поймать того, кто его толкнул, и по шее настучать, чтоб впредь неповадно было. А то завтра он и тебе подножку поставит. Это же враг, а с врагом нужно бороться.

– С каким врагом?

– Ну враг у нас один.

– Да? И кто?

– Как кто? Америкосы!

– Точно? Уверен? Может, черные? Или индусы, казахи… Кого ты там еще называл? Китайцы, да?

– Да не, точно америкосы, че тут думать?

– А я думаю, что все просто и понятно только дуракам.

– Не понял?

– Ну, значит, не все. Ладно, мне уже идти пора.

– Я че-то не?.. Ты обиделся, что ли?

– Да нет, что ты. Давай, Леха, созвонимся, если что.

Мотор ну никак не хотел заводиться. Гена, вообще-то, любил снег, но сейчас, проваливаясь почти по колено в наметенные за ночь сугробы, он чувствовал, как любовь слабеет.

– Это ж я так до весны могу простоять, – бормотал он, открыв капот и копаясь в моторе окоченевшими пальцами. – Аккумулятор вроде в порядке. А может…

Гена схватился за инструкцию и принялся ее неловко листать, подслеповато прищуриваясь от охватившего все вокруг белого снежного света.

Соседний сугроб вдруг зашевелился, обрушился стеной снега, и из этой снежной пыли возник заспанный мужчина, завернутый по уши в серый клетчатый плед. Гена в удивлении замер, разглядывая незнакомца. А тот потянулся, зевнул и, увидев Гену, приветливо кивнул ему:

– Здорово, сосед. Че, не заводится?

– Да я не сосед, – досадливо сказал Гена, – я так… Застрял вот.

Незнакомец подошел ближе и протянул руку.

– Данияр.

– Геннадий.

– Ничего, что я сразу на «ты»? – спросил Данияр.

Гена, уже скрывшийся под открытым капотом, только махнул рукой.

– Стартер не крутит, сука. Реле, что ли, сдохло? Не пойму… А куда сейчас ехать за новым? Я сюда-то еле добрался. Последние несколько кварталов тащился как черепаха. Должен был к девяти приехать, а приехал к двенадцати. Электрик я, короче. Ольгу Шатунову знаешь? У нее свет делал. Работы здесь оставалось на час, а ехал три. Деваться некуда. Снег на дорогах уже выше колена, а где чуток утрамбовался, там такие буераки, что мама не горюй. И пробки… Люди прямо на дорогах машины бросают. А тут стартер, сука. Как я домой поеду теперь?

– Жена ждет? – спросил Данияр.

– Да не, какая жена. Была одна… так… Я, знаешь ли, рыбак. Ты рыбалку любишь?

– Ну-у, – неопределенно протянул Данияр.

– А я вообще без этого не могу. Дома сижу, тоскую. Крючки натачиваю, грузилки готовлю. А она ни в какую. Думала, что я там бухаю. Уезжаю от нее, чтоб напиться. Дура. Ну я выпиваю, конечно, но не допьяна. Так, в удовольствие. Один раз такую мне истерику устроила, что я взял, собрал свои удочки и ушел. Так и живу теперь. Тебя, как я погляжу, тоже из дома выгнали?

– Да уж, – натужно засмеялся Данияр, – который день ночую в машине – и ничего, даже нравится.

Геннадий взглянул искоса на Данияра и снова зарылся во внутренности автомобиля.

– Ясно. Скучаешь, значит, уже.

– Скучаю, – сразу согласился Данияр. – Ужасно скучаю. Привык, понимаешь, что жена рядом. Все время о ней думаю.

– А чего ушел тогда?

– Да, – махнул рукой Данияр, – сам теперь не знаю. Повздорили. Тогда казалось, что все, капец. Я потом всю ночь думал: почему женщины мужиков пилят? Ладно, я понимаю Галку, Галю эту… как ее… Кравцову, из второго подъезда, знаешь?

– Не, – сказал Гена.

– А, ты ж не наш, я забыл, – хлопнул себя по лбу Данияр. – Ну, неважно. У Галки муж пьет. Виктор. Ну, не по-черному, но нормально так. Галка на трех работах пашет, а он афганец, на пенсии. Пенсию и пропивает, а заодно и пол Галкиной зарплаты. Крыша у него сразу слетает, там и Галке достается, и детям. Зато наутро Галка его пилить начинает, всю жизнь ему припоминает, а у нее язык острый. Недели две порой он ходит, хвост поджав, а она только покрикивает. А потом все заново. Это я понимаю. Он ей жизнь портит, она ему. Все по-честному. А у нас? Я, к примеру, свою Алию… Она, знаешь, у меня какая? Одна на весь мир. Я ведь в ней души не чаю! Все для нее делаю, а она… Эх-х. Да какая разница. Все равно уже.

– Ну, иди к ней, поговори, – предложил Геннадий.

– Не, не пойду, – помотал головой Данияр, – не умею я извиняться. Да и в чем виноват-то я? Я ж не пью, не курю, не обижаю ее. Цветы по праздникам дарю, зарабатываю нормально, в рестораны ее вожу. Не, ну, с другой стороны, я понимаю, конечно. Я-то на работе весь день торчу, а она дома, одна. Еду готовит, порядок наводит, меня ждет – домашних хлопот много. А потом я прихожу, уставший, злой. На работе ведь тоже куча проблем. Вместо того чтобы приласкать Алиюшу, хожу по дому хмурый. Иной раз могу поесть и спасибо даже не сказать. Она обо мне заботится, а я даже не замечаю иногда. Посудомойку ей не купил, зажмотился. Да и сейчас вроде выходные себе устроил, а по дому ничего делать не хочется. Алиюша сколько раз меня уже просила окна отрегулировать, дует с них, холодно, а мне все лень. Вот она и обижается. Ну я ведь тоже человек. Могу и полениться иногда. Это же все ерунда, правда? Как считаешь? Или нет? Не, все-таки не пойду я. Если приду, опять получится, будто я виноватый. Я всегда виноватый. Что бы ни случилось, а виноватый я. Не, не пойду.

– Иди-иди, – сказал Геннадий, посмеиваясь. – Видно же, что совестно тебе, что скучаешь ужасно и только повод ищешь.

– Да ну тебя, – сердито отмахнулся Данияр и пошел обратно в свой джип.

Геннадий захлопнул капот, сел за руль, выдохнул с надеждой и повернул ключ. Мотор заклекотал, забурчал, встряхнулся и затарахтел, чихая и откашливаясь. Из выхлопной трубы вылетело густое облако, оторвалось и поплыло, растворяясь в морозном воздухе.

Гена оставил машину прогреваться, а сам нырнул в подъезд и снова поднялся к Ольге Юрьевне в квартиру. Отпер дверь своим ключом, вошел, разулся, прошел в комнату, поглядывая по сторонам.

– Эй, Чмо! – позвал Гена и прислушался. Тишина.

– Чмо, ты где?

Он приподнялся на цыпочки и похлопал наугад ладонью по пыльной крыше шкафа. Ничего. Прошел к тумбочке с телевизором, заглянул за нее – пусто.

– Куда ж ты подевалась? – пробормотал Гена, оглядываясь, и тут же в его лодыжку вцепились зубы и когти. Растопырив лапы, Эльза набрасывалась на его пятку, прикусывала пальцы на ногах, а потом отскочила в сторону и метнулась под кровать, но через мгновенье уже высунула оттуда розовый нос, с любопытством наблюдая за реакцией Гены.

Гена присел перед Эльзой на корточки. Она мяукнула и грациозно вышла из-под кровати, потягиваясь, играя хвостом. Прошлась пару раз, а потом опрокинулась на спину и вытянула вперед все свои лапы, ожидая, что Гена начнет с ней играть. Но Гена не был настроен на игру.

– Слушай, Чмо, – тихо сказал он, – а давай я тебе отсюда заберу, а? Будешь у меня жить. У меня, конечно, не такие хоромы, как здесь. Зато свой огород, свобода, простор. Будешь на свежем воздухе играть, мышей ловить, у тебя же на носу написано, что ты охотница. А я буду тебя рыбкой свежей кормить. Я ж рыбак, у меня рыба, знаешь, какая бывает! И сазан, и судак, и жерех. Не то что этот твой «Вискас». А с Ольгой Юрьевной я поговорю. Если что, скажу, что не буду брать денег за работу. Она мне уже порядочно должна.

Эльза внимательно слушала Гену и время от времени тянулась к нему растопыренной лапой, пытаясь схватить за покачивающийся подол рубашки.

– Только машина моя сломалась, – вздохнул Гена, – то заводится, то не заводится. Но ты не переживай, я сегодня с ней разберусь, сам разберусь или механикам отгоню, но починю, обязательно починю. А завтра за расчетом к Ольге Юрьевне приеду и тебя заберу. Ей-богу, заберу. Не отдаст – украду.

Эльза поняла, что дело серьезное, тихо мяукнула и нервно задергала хвостом.

– Вот и славно, – сказал Гена.

Степаныч оформил все как полагается. Кольцо у него сохранилось. Много лет назад он собирался жениться на Нияре, хорошенькой медсестре из ЛОР-отделения. Роман завязался страстный. Они ходили вечерами в кино, жадно, до крови целовались. Ее груди были маленькие, мягкие, и только сосочки возбужденно твердели. Степаныч шарил во тьме кинотеатра там, под ее блузкой, но дальше этого Нияра его не пускала. Умный Степаныч понял, что дело в свадьбе, и побежал покупать кольцо. А на следующий день Нияра на работу в больницу не пришла, зато пришли ее братья – два рослых, крепких азербайджанца. Они нашли Степаныча и намекнули, что Нияра ему не пара и что последствия их романа могут быть самые печальные. Кольцо Степаныч решил оставить как память. И сейчас очень надеялся, что оно придется Тоне впору.

В ресторане, куда они пришли, людей было немного.

– Вина! – потребовал Степаныч. – Бутылку вина, красного, и… что там у вас есть из закусок?

– Салат «Цезарь», – произнес официант.

– И все?

– Все.

– Несите! – почти закричал Степаныч.

Тоня с удивлением посмотрела на Степаныча и сказала официанту:

– Мне стейк. Медиум. С рисом.

– А к вину? – спросил официант.

– Не, я не пью, – заявила Тоня.

– То-о-оня! – умоляюще воскликнул Степаныч.

– Степаныч, я же спортсменка, – засмеялась Тоня.

– И красавица, – добавил Степаныч смущенно.

Официант ухмыльнулся, но не ушел.

– Что-то еще?

– Пока все, – сказала Тоня.

На небольшую сцену в углу зала взобрались музыканты – парень с гитарой и девушка с флейтой. Поковырявшись в нотах, они тихонько заиграли что-то средневековое.

– Тоня, у меня для тебя кое-что есть, – сказал Степаныч и полез в карман.

– Да, кстати, Степаныч, у меня тоже, – вспомнила Тоня. – Ну, давай, ты первый.

– Нет-нет, – заволновался Степаныч, – дамы вперед.

– Ну ладно. – Тоня вытащила из сумочки кулек. – Вот, это от моего тренера.

– Что это?

– Мазь. Хорошая, импортная. После переломов самое то. Очень быстро восстанавливает. Как гипс снимут, сразу начинай мазать.

– Спасибо, – Степаныч спрятал мазь и, неловко схватив за руку Тоню, чмокнул ее пальцы.

– Какой ты все-таки старомодный, Степаныч, – засмеялась Тоня. – Ладно, теперь ты. Что там у тебя? Показывай!

Степаныч молча достал из кармана коробочку, поставил ее на стол перед Тоней и открыл.

В черном бархате тонуло тонкое золотое кольцо. Музыканты на сцене выдали заливистую коду и затихли.

– Степаныч, ты что? – спросила удивленно Тоня, не прикасаясь к коробочке. – С ума сошел? Ты же старый.

– Ну и что, – упрямо возразил Степаныч, чувствуя, что краснеет. – Это я снаружи старый, а внутри все горит.

– Не-не-не, – рассмеялась Тоня, отодвигая от себя кольцо. – И не думай даже.

– Тоня, я вас люблю, – дрожащим голосом сказал Степаныч, неожиданно для самого себя переходя на «вы».

– Ладно, Степаныч. – Тоня наклонилась через стол к нему. – Ты человек хороший. И умный. И ты мне нравишься, честно. Но не как мужчина, а… ну как дедушка, что ли. Давай не будем торопиться.

– Тоня, вы меня убиваете, – простонал Степаныч.

– Давай поскорее об этом забудем, – сказала Тоня, – к тому же вот и еду нам несут.

Официант деликатно отодвинул коробочку, разложил приборы и блюда по столу и налил Степанычу вина.

Степаныч сдержанно поблагодарил.

– А мне сегодня Мартин написал, – сказала Тоня.

– Мартин? – рассеянно переспросил Степаныч.

– Я не рассказывала? – засмеялась Тоня. – О, тогда слушай. Классная история. Мы, короче, летом на дачу поехали. Володя, мама и я. Володя – это мой старший брат, не ревнуй. У нас джип, только я почти не вожу, в основном Володя за рулем. Едем обратно. А вечереет уже, дорога пустая, степь вокруг. Видим: впереди велосипедист едет, по краю, почти по обочине. На спине у него рюкзак, большой, весь в наклейках каких-то иностранных. А мы как раз на днях в новостях видели, что в Казахстан приехал велосипедист-путешественник откуда-то из Германии или из Австрии. Что он уже полмира проехал на велосипеде и теперь до Казахстана добрался. До города еще далеко. Да и темно уже. Мы с Володей в таких ситуациях друг друга без слов понимаем. В общем, Володя газует, я окно опускаю, а сама думаю, что это ведь иностранец, по-русски не понимает, нужно как-то на английском объясниться, сказать, что, мол, помощь хотим предложить. Все, что успела вспомнить, так это то, что «помощь» на английском – «хэлп». Короче, Володя велосипедиста догоняет и начинает его так слегка подрезать, а я высовываюсь в окно и кричу этому велосипедисту: «Хэлп!!!»

Степаныч не выдержал и захохотал.

Тоня тоже засмеялась.

– Это еще не конец, Степаныч. Подожди. Кричу я, короче, «хэлп», а велосипедист чуть в кусты не упал, но удержался и ходу прибавил. Володя тоже поднажал, снова догнал и уже так основательней его к обочине прижимает, а я опять из окна вываливаюсь и уже во весь голос ору: «Хэлп! Хэлп!» – и стараюсь улыбаться во все зубы, чтобы как-то дать понять, что мы дружелюбно настроены, что мы на самом деле помочь хотим. Ниче подходящего к ситуации на английском больше не помню, понимаешь? Велосипедист глаза выпучил, а потом вдруг развернулся и куда-то в степь поехал, по бездорожью. Хорошо, что у нас джип. Кое-как догнали. Оказалось, что и правда тот самый путешественник из газет. Мартин. Хороший парень. Погрузили его велосипед в багажник, отвезли Мартина к себе домой, накормили, напоили, в общем, оказали гостеприимство. Извинились, что напугали, конечно. А он, оказывается, до сих пор вспоминает. Ну хорошо, что мы еще ему попались на дороге, а то чего только не бывает. Мало ли. И вот сегодня письмо прислал. Электронное. Добрался он до дома, вернулся в свою Австрию, теперь нас в гости к себе зовет.

– И что, поедешь? – спросил Степаныч.

– Мне некогда, у меня соревнования все время, – вздохнула Тоня. – А Володька, может, и съездит. Прикольно же. Я, кстати, завтра опять уезжаю, на сборы. Ненадолго, на пару недель всего.

– Для тебя ненадолго, – вздохнул Степаныч. – А я человек старый, всякое может за две недели случиться.

– Глупости не говори, Степаныч, – поморщилась Тоня. – Смотри у меня, чтобы был как огурчик к моему возвращению.

Назар выехал днем, но до трассы добрался только часам к пяти. В городе все едва шевелилось. Снег так и не расчистили, тут и там лежали не выдержавшие снегопада ветви деревьев, и машины двигались очень медленно. Нервы сдавали, водители переругивались, приоткрыв окна, а рев сигналов почти не умолкал. На трассе тоже была пробка. Водитель соседней с Назаром машины потерял терпение, вышел, хлопнув дверью, и подошел к мужикам, стоящим на обочине. Назар видел, как они пожали друг другу руки и о чем-то коротко переговорили. Сосед Назара угостил мужиков сигаретами и пошел обратно. Назар приоткрыл окно и, когда тот проходил мимо, крикнул:

– Извини, брат! Не знаешь, почему стоим?

– Да вот сам ходил выяснять, – сказал, приостановившись, сосед. – Говорят, там впереди на посту всех разворачивают. Приказ был в город никого не впускать и никого не выпускать.

– Ладно, выпускать, а почему не впускают-то? – удивился Назар и вылез из машины, чтобы поговорить. Все равно дорога стояла мертво.

На улице изо рта шел пар. Усы его собеседника были покрыты мелкими льдинками.

– Митингов боятся.

– Какие, к черту, митинги зимой?

– Да что зимой, что летом… – хмыкнул усатый. – Курить будешь?

– Да, можно и покурить, – согласился Назар, – время есть.

– У нас народ не пойдет, – сказал усатый, давая Назару прикурить. – Все же знают. Сколько раз уже было. Не люди, а терпилы. Над нами можно бесконечно издеваться, все стерпим. Менталитет такой. Митинги. В Алматы жителей больше двух миллионов. А сколько выйдет? Ну десять человек. Ну двадцать, тридцать. Ну тыща, может быть, выйдет. И что? Всех в обезьянник заберут на пару часов, проведут поучительную беседу и отпустят. Вот и весь наш митинг. Вот, зуб тебе даю, так и будет. И то если кто-то все же осмелится пойти. Но они там все равно боятся. Даже спецтехнику в город пригнали, слыхал?

– Так вот откуда танки… Ясно. А ты-то сам пошел бы?

– Я? Нет, конечно. А толку? Не верю я в митинги. Пусть все хреново, зато не воюем, зато дети мои целы. А те, у кого власть, – они всегда воровать будут и обманывать. У нас пока люди не умеют по-другому. Кого бы ты над собой ни поставил, он, как только власть и силу почувствует, сразу первым делом свой карман набивать начнет. А новый карман – всегда пустой. Так что пусть уж остается все как есть. Богатый вор лучше бедного.

– А я бы пошел.

– Чего уезжаешь тогда? Подождал бы пару дней. Может, и правда митинг.

– Не. К жене еду. И так задержался.

– Вот и я говорю, на хрен все это надо. К жене оно завсегда лучше, хе-хе. Ладно, поехали. Вон, вроде пропускать начали.

Назар коротко пожал усатому руку и забрался в свой «гольф».

Но машины не пропускали по-прежнему. Колонна двинулась только потому, что многие начали разворачиваться и уезжать. Назар не выдержал и тоже выкрутил до предела руль. Машины расползались по соседним улочкам, как муравьи, стараясь все же найти выход, лазейку.

Назар уткнулся пару раз в тупик, покрутился в незнакомом дворе, проехал по тротуару, перевалив через низкий бордюр, завернул за угол и вдруг оказался на краю поля – широкого, снежного, бескрайнего. Еще секунду назад вокруг были серые каменные многоэтажки, а тут сразу начиналась степь. По нетронутому, девственному снегу бежала вдаль цепочка круглых рыхлых следов, оставленных будто бы лошадиными копытами. Недолго думая, Назар поехал вперед, по следу.

Совсем скоро город остался позади. Все вокруг было чистым, белым. Назар приоткрыл окно и с удивлением понял, что может, наконец, дышать. Город еще не до конца отпустил его, он словно цеплялся за Назара липкими, клейкими нитями. Но нити эти растягивались, становились все тоньше, лопались одна за другой, и чем меньше их становилось, тем шире открывались глаза Назара. Ему казалось, что он только проснулся, хотелось зевать во весь рот, потягиваться до хруста. Наконец, лопнула последняя нить, и Назар, будто почувствовав это, непроизвольно рассмеялся. И в тот же миг прямо впереди него между серых свинцовых туч проглянул первый голубой лоскут.

Утром машина завелась хорошо, с полуоборота, будто и не было ничего. Да и погода неожиданно прояснилась, только ближе к горам висели далекие облака, но все остальное небо казалось бесконечно синим. От белого ослепительного солнца начала капать с крыши вода, и уже по самому ее краю выросли тонкие прозрачные сосульки. Гена в удовольствие почистил двор от выпавшего за ночь снега, а потом сделал себе кофе и вышел покурить на крыльце. Щурясь от солнца, он выпил кофе, казавшийся особенно горячим и вкусным на свежем воздухе, и медленно, смакуя, выкурил сигаретку.

Машина прогрелась и уже урчала ровно, уверенно. Можно было ехать. С Ольгой Юрьевной Гена договорился, что приедет за расчетом часам к одиннадцати, но он хотел выехать заранее, боялся пробок на дорогах. Да и день задался такой ясный, что дома не сиделось. В голове Гена уже несколько раз прокрутил сцену отказа от денег с просьбой подарить ему Чмо. Сама фраза, ее формулировка пока не давались ему, но вот реакцию Ольги Юрьевны он почему-то представлял себе очень точно. У нее вытягивалось в изумлении лицо, а потом изумление сменялось облегчением, радостью и даже какой-то снисходительностью, мол, боже мой, и это все, чего вы хотите? Да забирайте, ради бога, пожалуйста!

– Все, поехали! – сказал Гена вслух, решив, что свою речь додумает по дороге, кинул окурок в стеклянную банку-пепельницу и пошел открывать ворота.

Дорога между домами и так была узкой, а после снегопада и вовсе превратилась в одноколейку. Утрамбованный колесами снег уже оплавился на утреннем солнце, и машина то и дело скользила, виляя задом. Дорога забирала влево. Гена прекрасно знал этот маршрут и заранее включил поворотник, собираясь вырулить на трассу, но перед самым выездом дорогу ему преградил черный джип.

Гена притормозил и посигналил. Джип не сдвинулся с места.

– Заснул, что ли, – с досадой сказал Гена, дернул ручник и вылез из машины.

В джипе сидело несколько мужиков.

– Другой дорогой езжай, – слегка приспустив стекло, сказал водитель, крепкий парень в пуховике, – сюда нельзя.

– Тут нет другой дороги, – сказал Гена. – С прошлой весны только этот выезд. А с той стороны – траншея. Там уже второй год трубы меняют.

– Ну тогда дома посиди сегодня, – крикнул смуглый парень, сидящий рядом с водителем, и засмеялся. – Отдыхай, короче.

– Ребят, – срывающимся голосом сказал Гена, – мне ехать нужно. Забрать нужно… Ну, кошку. Я обещал…

– Кому обещал? – заржал смуглый. – Кошке? Ха-ха!

Гена увидел, что на заднем сиденье зашевелились, засмеялись многорукие тени.

– Слышь, мужик, – сказал водитель, – мозги нам не парь. Дорога до центра перекрыта, все равно никуда не проехать. Че ты под танки лезешь? Домой иди, завтра съездишь, куда там тебе надо.

Кто-то на заднем сиденье джипа пошевелился и сказал:

– Ты че с ним, как с девочкой, разговариваешь? Вломи – и все!

– Сам и вломи, – недовольно пробурчал водитель.

– А че, и вломлю! – Задняя дверь джипа открылась, и оттуда вылез здоровый парень в полицейской форме.

Гена отступил на шаг назад.

– Че, дядя, че-то непонятно еще? – сказал парень и тут же без размаха ударил Гену по лицу.

Гена невольно попытался увернуться, и удар получился смазанным. Но парень тут же ударил еще раз. В ухо, в подбородок, в живот.

– Э, Айдос, хватит, – крикнул водитель джипа.

Гена стоял согнувшись, закрыв руками лицо, и тяжело дышал. Воздух стал густым, прилипал к губам, как паутина, и совсем не хотел проникать внутрь, наполнять грудь. Не разгибаясь, почти ничего не видя, наугад побрел Гена к своей машине. Он уже решил, что делать. Сел, повернул ключ, взглянул на себя в зеркало. Изо рта текла кровь. Гена включил заднюю передачу и стал медленно сдавать назад. Отъехав метров на двадцать, только на те необходимые двадцать метров, которые были нужны для разгона, он перевел рычаг на скорость и изо всех сил нажал на педаль газа.

Абай проснулся рано утром от солнечных лучей, заглянувших в комнату. Он поднялся с постели, плотнее задернул шторы, щурясь от нестерпимого света. Снова прилег, но уснуть уже не вышло. За окном все капало и хлюпало. Ужасно болела голова. Особенно ныло то место, где шея переходит в затылок. Абаю казалось, что там сидит невидимый паук, сидит и жалит, и от этой точки в сторону ушей расползается яд. Медленно расползается. Позвонки трещат от напряжения. Яд проникает даже в самые узкие щели, взрывает на своем пути препятствия, роет внутри головы норы. Паук вцепился крепко, Абай чувствовал кожей, как тот шевелит жвалами, переступает от нетерпения и все глубже, глубже впивается. Абай пытался стряхнуть его, шлепал по шее, растирал затылок, массировал пальцами позвонки, но нащупать паука не мог, только иногда при нажатии на какую-то особо чувствительную точку его всего сотрясали конвульсии, и от этого почему-то становилось легче. Абай принялся ловить эти точки, запоминал, давил увереннее, его подбрасывало и выгибало, словно бежала по позвоночнику, как по длинному шлангу, вода – бежала и выплескивалась в мозг. Еще раз. И еще. Голова импульсивно запрокидывалась назад, будто пыталась зажать паука между затылком и шеей, зажать и раздавить. Жмет на точку. Импульс. Разряд. Его корчит. Голова звенит все сильнее. Уже и трогать ее страшно, так натянута оболочка, вот-вот лопнет. Абай сполз с кровати и упал на колени, скорчившись, лицом в пол.

«Ниц» – пришло ему в голову. Какое странное слово. И ниц ли это?

Абай удивился, как точно совпадает плоскость пола с линией его лба, переходящего в нос, – от переносицы до самого кончика. То ли сидит, то ли лежит. Сложился весь. Безвольный, обессиленный, недвижимый. И только болит и тянет под затылком. Болит так, словно паук, сидящий там, и не паук вовсе, а клешня, прищепка кукольника. Он прицепил его к уходящей вверх нити и теперь тянет за нее, тянет, пытаясь поднять. Но что-то мешало Абаю встать, и он чувствовал, что прищепка вот-вот соскользнет, сорвется, выскочит вместе с клоком материи и ваты, вместе с куском его тела. Перед его глазами, словно от ужаса, все шире открывались поры линолеума. И вдруг что-то тихо щелкнуло. Да, этот звук был почти не слышен. Крэк. Голова начала наполняться песком, тяжелым мокрым песком, теперь ее вообще было не оторвать от пола. «Пусть лежит», – успел подумать Абай и встал.

Степаныч не пошел на привычную утреннюю прогулку. Решил устроить себе выходной. К тому же Тоня уехала. А еще и рука разболелась под гипсом.

В окна светило редкое для алматинской зимы солнце. Степаныч подумал, что рука болит из-за смены погоды. Он полдня ходил по квартире, не находя себе места, пытался смотреть телевизор, но не мог вникнуть в слова, звучащие с экрана.

Раздался телефонный звонок. Степанычу редко звонили. Он подбежал к телефону, недоверчиво, двумя пальцами взял трубку, приложил к уху, но ничего не услышал. Только за окном барабанила по крышам капель.

– Хватит баловаться! – крикнул Степаныч и положил трубку на место.

Настроение было паршивое. Степаныч чувствовал, что должен что-то сделать, что-то важное, неотложное. Но что? Наконец он не выдержал и начал одеваться.

– Пойду схожу, – бормотал Степаныч, – погляжу, как оно там. Пройдусь, посмотрю…

Он хорошо, на два замка, запер дверь и принялся медленно спускаться по лестнице. Дошел до первого этажа и свернул в коридорчик, где стояли почтовые ящики. В ящике лежала какая-то ерунда: листовки, рекламные проспекты, старые счета. Над его головой громыхнула дверь, и по лестнице застучали торопливые шаги. Степаныч развернулся посмотреть, кто это, и увидел, как мимо промчался силуэт с пузатыми пакетами в руках, промчался и выскочил из подъезда.

Степаныча охватили подозрения, и он кинулся следом. Выбежал на улицу, прищурился от света, глянул вниз и увидел под ногами мешки, полные мусора.

– Эй, стой! А ну, стой! Ты где? – закричал Степаныч, оглядываясь, и заметил человека, суетившегося у машины.

– Эй! Иди сюда! – Степаныч побежал к нему, пытаясь разглядеть лицо. – Это… ты? Колька, что ли? Ты не охренел ли, а? Гаденыш, хипстер, бляха-муха. А ну, стоять!

Колька запрыгнул в длинный белый «мерс», но не успел закрыться, а Степаныч уже догнал его. Дернул дверь на себя, выволок Кольку за шкирку наружу и потащил к подъезду.

– А ну, мусор свой убирай! Развел тут свинарник!

Колька попытался вырваться. Степаныч толкнул его вперед, и Коля неловко упал, распластавшись на вышарканном бетоне и угодив коленом прямо в пакет с мусором. Пакет лопнул, и из него вывалились какие-то окурки, огрызки…

Коля всхлипнул. Шарф слетел, и из пальто торчала его тощая белая шея. Да и весь Коля был какой-то тощий, нескладный, несчастный. Степаныч вдруг остыл и наклонился к нему.

– Ладно, Колька, ты чего, а? Ладно, извини. Достало меня просто, живем как в хлеву, как свиньи… Ушибся, поди? Давай помогу.

Колька оттолкнул протянутую руку старика и вскочил на ноги.

– Пожалеешь, сука, – прошипел он и пошел прихрамывая к своему автомобилю.

Степаныч оторопел и, не зная, что ответить, смотрел, как Колька сел в машину, завел ее и медленно тронулся. На крыльцо, прошелестев крыльями, приземлился толстый голубь и стал клевать рассыпавшиеся из пакета хлебные крошки, но Степаныч топнул ногой и отогнал его, а потом нагнулся и принялся собирать мусор. Проезжая мимо подъезда, Колька остановился и достал из бардачка черный травматический пистолет. Степаныч, тяжело дыша, собирал рассыпанные по земле окурки. Колька опустил окно, прицелился и выстрелил.

От звука выстрела у себя в машине проснулся Данияр. Он накануне ночью никак не мог уснуть, ворочался до самого утра, и только когда вышло солнце, успокоился, согрелся и провалился в сон. Данияр увидел, как промчался мимо белый «мерс», но не понял, что случилось. Он выбрался из машины, прошелся по двору и уже собирался было пойти перекусить, как увидел Степаныча. Тот сидел у подъезда, привалившись к стене, и тяжело дышал.

– Виктор Степаныч, вы чего там? – подошел ближе Данияр. – Вам плохо, да? Вызвать скорую?

– Вызови, Даниярчик, – хрипло сказал Степаныч. – Подстрелили меня.

– Как подстрелили?! Кто?!

– Да неважно, Данияр, все нормально. Просто ушиб сильный. Может быть, ребра сломал, не знаю. Давай, родной, звони в скорую.

– Блин, у меня батарейка села! – воскликнул Данияр, пытаясь набрать номер на мобильном. – У вас с собой телефона нет?

Степаныч покачал головой.

– Ладно, вы посидите, а я сейчас! – решил Данияр. – Я мигом!

Он залетел на свой третий этаж и постучался. Его ключ остался в машине. Щелкнул замок, и дверь чуть приоткрылась. Данияр распахнул ее и схватил Алию в объятья.

– Родная моя, хорошая, – зашептал он, целуя ее волосы, – прости меня, ну прости же меня, глупого. Я идиот. Просто самовлюбленный ленивый кретин. Завтра же поеду и куплю эту чертову посудомойку. И пылесос куплю. Все, что нужно, куплю, только не обижайся. Прости, что тебя одну оставил. Прости, что забываю тебе сказать, как сильно я тебя люблю. Никто мне не нужен, кроме тебя. Я ужасно скучал. Что бы я ни делал, о чем бы ни говорил, все время о тебе думал. Я тебя очень люблю. Прости меня, ладно?

Алия молча слушала, опустив голову, а потом вздохнула и прижалась к груди Данияра крепче. Он понял, что все, мир, и замолчал. Так они стояли с минуту, дыша в унисон, а потом Данияр вскрикнул:

– Мне же позвонить надо! Где телефон? Там Степаныч умирает!

– Виктор Степаныч, я скорую вызвал, сейчас уже приедут! – закричал Данияр, выбегая из подъезда. – Вы как вообще? Я бы вас сам отвез, но такой снег, пробки, и ведь не пропустит никто. А скорую все же еще пропускают…

– Ох, да я ничего, ничего, – закряхтел Степаныч. – Холодно только…

– А вы сюда садитесь! – Данияр сорвал с себя куртку и начал подсовывать ее под Степаныча.

– Спасибо, сынок, – Степаныч облокотился на куртку, приподнялся, чтобы подсунуть ее под себя, и тяжело закашлялся.

– Эх, не везет мне, – усмехнулся он. – Только рука заживать стала… А тут…

– Чего же они так долго!

– Да ты не торопись, я крепкий, – усмехнулся Степаныч. – Подождем. Да не боись, не умираю я. Я ж врач, ситуацию вижу. Поживем еще немного. А пацан-то шустрый. Где он пистолет-то взял? Ему ж, поди, и двадцати еще не стукнуло. Ребенок. У тебя ведь детей нет? У меня тоже нет. Но у тебя еще будут, а у меня уже все. Старый я. Старикан. Эх-х…

С крыши сорвался и с грохотом упал на землю целый пласт смерзшегося снега. Испуганные воробьи выпорхнули из-под кустов и возмущенно зачирикали.

– Хорошо в Алмате весной, – прокряхтел Степаныч. – Главное, чтобы снег растаял, а дальше все пойдет стремительно. Не успеешь из шубы в пальто перелезть, а уже деревья зацветут. У нас ведь весна длится неделю, а потом сразу лето наступает. Данияр, ты алмаатинец? Местный?

– Не, – сказал Данияр, – из Караганды я. Там родился. Пять классов окончил. А потом родители сюда переехали.

– И как тебе Алмата? – спросил Степаныч.

– Тогда нравилась, – улыбнулся Данияр. – Да мне тогда везде хорошо было.

– А я в Алмате родился, вырос и умру здесь, – сказал Степаныч. – Ну-ка, помоги мне сесть поудобней… Да, вот так, хорошо. Видишь вон то дерево? Да, вот это, с верхушкой сломанной. Это яблоня. У нас во дворе она последняя. А раньше много их росло. Алмата – это ведь сад. Здесь и был сад. Ни домов, ни людей, только деревья. Яблоки были, цветы. А знаешь, как в саду пахнет? Нет, не яблоками, не цветами, нет… В саду пахнет землей. Только не песком и не пылью, а сочной, жирной землей. Жизнью пахнет. Потому что в земле этой ползут дождевые черви, деревья корнями переплетаются, трава к солнцу тянется, а по траве кузнечики скачут, эх-х-х… щас, да, и бабочки с цветка на цветок перелетают, понимаешь? То соловей на ветке поет, заливается, то скворец, а порой, глядишь, фазаны бегут под кустами. Не веришь? А я своими глазами все видел. И город наш в этом саду вырос, как яблоко, – чистый, солнечный, румяный. Весь город в ручьях, в арыках. Течет вода с гор – и леденющая! Руки кусает! А такая прозрачная, что пить можно. Только зубы ломит. Мы и пили с мальчишками. Эх, черт, болит все-таки… Да, и весь город такой был: дом, вокруг него яблони, шелковник, груши… а рядом всегда арык. Выходишь на улицу, яблоко с дерева сорвешь, воды из арыка зачерпнешь, и не надо больше тебе ничего. И самое главное, что люди это все чувствовали, понимаешь? Чувствовали этот свет города, его сияние. Не мог человек выйти на улицу и не улыбнуться. Ну как тут не улыбнуться, когда ручьи журчат, деревья цветут, солнце светит, а на горизонте синие-синие горы. А когда человек улыбается, ему хочется сделать что-то хорошее. То ли песню сочинить, то ли книгу написать, то ли фильм снять. И писали, снимали, сочиняли! Что говоришь?

– Говорю, что все меняется, – сказал Данияр.

– Конечно, меняется, – кивнул Степаныч. – И Алмата менялась. Столько лет менялась! И землетрясения случались, и революции, да чего только не было. Вот только что бы ни происходило, мы всегда знали, что выйдешь на улицу, а там солнце, небо, горы, деревья и арыки. И этого было достаточно, чтобы со всеми невзгодами справиться. А что сейчас? Я каждый день с утра гулять хожу, а солнце вот только сегодня увидел, впервые за несколько месяцев. Летом еще ничего, а зимой совсем ничего не видно. Туман какой-то, сквозь дымку что-то светит сверху, а что – и не разберешь. А арыки? Почему вода по ним не бежит? Только мусор валяется и крысы шныряют. Во двор к себе захожу, а тут вместо деревьев – пни. И не улыбаюсь я, а только хмурюсь все сильнее. И все вокруг ходят такие же: злые, озабоченные, опечаленные. И это выносить уже невозможно. Со всем справится человек, с любой трудностью, лишь бы настроение у него было хорошее. Можно забрать у человека деньги, время, силы – но радость у него нельзя забирать. А без солнца, без неба, без деревьев – откуда радость? Вот ты чем занимаешься?

– Я… предприниматель, – ответил Данияр.

– Предприниматели, – прокряхтел Степаныч, – ну так что же вы, предприниматели? Предпринимайте уже что-нибудь. А то всем нам кирдык придет. О, гляди, вон они наконец. Иди скажи им, что я здесь.

Но санитары уже заметили их и доставали из кареты носилки.

Снег таял стремительно. Все крыши стали похожи на гигантские оскаленные пасти, и время от времени сверху срывались голубые глыбы льда и с грохотом обрушивались на асфальт, разлетаясь на мелкие искры. Гена, прихрамывая, вошел в знакомый подъезд, поднялся на второй этаж и позвонил.

– Геннадий, здравствуйте, да проходите, проходите уже… – Ольга Юрьевна открыла дверь и тут же убежала на кухню, где что-то у нее шкварчало и шипело.

Геннадий разулся, снял куртку и по привычке пощелкал выключателем. Свет зажигался исправно.

– А вы почему в очках? – спросила Ольга Юрьевна, возвращаясь и вытирая руки полотенцем. – О господи, что с вами? Можно?..

Она протянула руку и стянула с Гены темные очки. Все вокруг глаз было у него опухшим, сине-желтым.

– Господи… – сказала Ольга Юрьевна и заплакала. – Господи…

– Да ну что вы, – растерялся Геннадий, не зная, куда деть руки. – Это заживет, это нормально… От сломанного носа всегда такие синяки, это не страшно.

– А тут? – сквозь слезы спросила Ольга Юрьевна, показывая на рассеченное, сшитое нитками ухо Гены.

– Вы извините, что я в таком виде, – попросил Геннадий. – Так получилось… Долгая история. А… а где Эльза?

– Ой, Эльза, да… Вы же не знаете… – Ольга Юрьевна вздохнула, утирая слезы. – Еще позавчера, как только вы все доделали, Геннадий, она принялась мне такие концерты закатывать, просто ужас. Всю ночь кричала, громко, во весь голос, словно у нее болит что-то. В конце концов я не выдержала и вызвала ветеринара.

Гена понял, что надвигается что-то ужасное, и глаза его стали пустые-пустые.

– Вчера утром приехал врач, сказал, что у домашних кошек это бывает, как раз в таком возрасте начинается, это все гормоны, нужно стерилизовать, и чем раньше, тем лучше. Я, конечно, ужасно переживала, но что делать. Она ведь тоже мучится… И у меня ведь сердце не каменное. Ну операция к тому же несложная. Ночь ее в клинике продержали, а часа два тому назад обратно привезли. Она, правда, видимо, после наркоза еще не пришла в себя, вообще не встает. Там, в углу, за диваном, лежит. Бедненькая. Так жаль ее.

Ольга Юрьевна опять заплакала. Гена подошел к дивану и сразу увидел Эльзу. Та лежала, свернувшись в клубок, и тяжело, всем телом, дышала. Глаза ее были открыты, но голову она даже не повернула. Все время смотрела только куда-то прямо перед собой.

– Ольга Юрьевна, – глухим голосом сказал Гена, – я ведь к вам по делу. Мне очень деньги сейчас нужны.

– Да-да, конечно, – засуетилась Ольга Юрьевна, – я же обещала с вами сразу рассчитаться. Сейчас, секунду…

– Ольга Юрьевна, а вы сможете мне еще тыщ тридцать одолжить? – еще глуше спросил Гена. – Ненадолго, я вам в конце месяца верну, честное слово.

– Да, – сказала Ольга Юрьевна, отсчитывая купюры. – Я понимаю. Вот, возьмите.

Гена сунул деньги в карман и несколько секунд стоял молча, опустив голову.

– Извините, – сказал он наконец. – Я… я пойду уже, хорошо?

Мимо окна пронеслась очередная голубая тень и через долю секунды, встретившись с землей, оглушительно взорвалась.

Становилось все теплее. Снег медленно таял, сугробы расползались, превращались в ручьи и текли, текли по длинным улицам, между ногами пешеходов и колесами автомобилей. В один из таких дней солнце скрылось за приплывшими из-за гор черными кудрявыми тучами, и люди снова попрятались по домам, ожидая краткого возвращения зимы, но небо вдруг вспыхнуло и лопнуло, разорвалось на части, и части эти превратились в воду и обрушились на город проливным дождем, смывая все на своем пути. Черными грязными разводами покрылись стены домов, серо-желтые смерзшиеся намертво сугробы стали ноздреватыми, словно гигантские муравейники, наполнились арыки, поднимая со дна на поверхность скопившийся за зиму мусор. С автомобилей жирными пленками сходила кожа, лоскут за лоскутом. Вода проникала в каждую щель, стучала в окна и двери, звала людей выйти наружу. Но крепко были заперты двери, плотно захлопнуты окна. И те немногие, кого дождь застал на улице, бежали уже к своим домам, офисам, автомобилям, оставляя за собой цветные лужицы, потому что дождь смывал с них слой за слоем, истончая и без того тонкие оболочки. Дождь еще шелестел, еще старался победить въевшуюся в город копоть, но уже уставал, сдавался, мельчал и, наконец, прошел. Облака по-прежнему висели над Алматы, но вода с неба литься перестала. Внезапный порыв ветра пробежался по проводам, стряхнув с них последние капли, и на этом все кончилось. Начиналась весна.

Овца <emphasis>Повесть</emphasis>

– Эй! – Ерлан остановился возле резной ограды и оперся на нее так, что доски затрещали. – Эй, Марат! Ты дома?

– Э-э-э, забор мне не ломай, а?! Чего раскричался? – выглянула из окна Рафиза, вытирая тряпкой руки. – Нет его. Овцу потерял опять, скотина. Ярку. Пока не найдет, домой не пущу.

– Так, может, пока его нет, мы… это… – Ерлан, усмехнувшись, вытер рот.

– Ишь глазки-то заблестели! – прикрикнула на него Рафиза. – Хватит с тебя. Размечтался. И руки-то с забора убери. Когда придет, скажу, что искал.

– Ну как знаешь. – Ерлан сплюнул, развел руки в стороны и пошел, насвистывая и пританцовывая, дальше по улице.

Рафиза поглядела на часы. Марат ушел уже часа три назад, а все нет его. Становилось от этого беспокойно, но и лишиться ярки было ужасно жаль. Лучшая ведь ярочка была. «Вот, уже говорю – была», – поймала себя на мысли Рафиза и расстроилась еще больше. В кухне что-то зашипело, затрещало – ах! пенку не сняла – кинулась туда Рафиза и успела, скинула ловко крышку, огонь уменьшила и ложкой аккуратно, обходя бурлящие в центре пузыри, убрала коричневые сгустки с бульона. Вернув крышку на место, лишь слегка сдвинув ее по-щегольски набок, Рафиза уселась чистить картошку. Очистки получались у нее – одно загляденье, ровные и почти прозрачные, вворачивались друг в друга спиралями.

По телевизору опять шли новости. Рафиза не любила местные новости – не верила. Родственников по всей стране много, сколько раз было, что по телевизору порасскажут ужасов и бежит Рафиза в одном халате и с телефоном в руках на холм, что за поселком: «Анель, Азамат, как вы там? Живы-здоровы? Говорят, землетрясение у вас было? Что? Как не почувствовали? Говорят, жертвы… Ох, солнышки мои, волнуюсь за вас. Ну хорошо, хорошо, не буду».

А как же не буду, как же не волноваться, это ведь не чужие люди, а детки свои, пусть и повзрослевшие, студенты уже.

Или, наоборот, говорили по телевизору, что прошла мирная забастовка, а вон Кудайберген-ага сына своего после этой забастовки уже две недели найти не может. Все звонит и ему, и друзьям его, а без толку. Говорят, то ли забрали его прямо на забастовке, то ли вообще убили, тьфу-тьфу-тьфу. И молчат все, никто не знает ничего, то ли боятся, то ли Кудайбергена расстраивать не хотят. Ой, Алла… А по телевизору все неправда, нельзя верить новостям, лучше бы скорее сериал уже начался.

Вытащив из кастрюли здоровый кусок мяса, Рафиза ссыпала туда уже нарубленные картошку и лук, уменьшила огонь и вышла из дому поглядеть, не забрели ли куры в соседний двор, а то шуму потом не оберешься. Раньше за курами присматривала Лелька – их дворняжка, умная как черт, но Лелька стала совсем старой, только лежала на крыльце лениво да, увидев Рафизу, виляла хвостом, словно извинялась. День был жаркий, и куры, растопырив крылья, бродили вокруг корыта с водой, в тени дома. Рафиза спустилась во двор, прошлась по огороду, подправляя подвязанные кусты помидоров и выдергивая по пути сорняки, и вышла через калитку на улицу. В тени редких карагачей спали собаки. Дома стояли тихие, будто пустые, только кое-где вился над крышами дымок из труб. Рафиза знала, что это лишь кажущаяся тишина. В каждом доме сейчас трудились хозяйки: месили тесто, укачивали малышей, набивали казы, а еще два-три часа, и солнце спустится ниже, станет прохладнее, и тогда все выйдут из домов, сядут покурить на скамейках, пойдут гулять по улицам. Из комнат выскочат мальчишки и не дай Аллах тогда какой курице выбежать на дорогу. И крыльями взмахнуть не успеет. Рогатки в руках этих сорванцов что винтовки. А сейчас еще слишком жарко, потому и не видно никого. Хотя кто это там? Уж не Марат ли идет? Рафиза сощурилась, прикрылась ладонью от солнца… Ах ты, черт, это же опять Ерлан, да и пьяный уже, судя по походке. Торопливо подобрав юбку, Рафиза вернулась во двор и заперла калитку.

Она хотела было пойти подлить курам воды, как вдруг ей почудилось какое-то темное шевеление за окном, ведущим на кухню. Рафизу как ошпарило, она подскочила и ринулась в дом. И впрямь на скатерти сидела Чернуха – их кошка – и с удовольствием жрала мясо, оставленное Рафизой на столе. Чернуха так увлеклась, что замешкалась, не сумела сразу оторваться от еды, и этого мига хватило Рафизе, чтобы схватить попавшуюся под руку толкушку для картошки и нанести сокрушительный удар прямо по кошачьей голове. Чернуха молча повалилась со стола на пол.

«Эх, пришибла дуру, – с горечью подумала Рафиза, переводя дух. – И мясо все равно выбрасывать, и кошки у нас теперь нет». Охая, она подняла Чернуху – та повисла в руках, как тряпка – и вынесла ее во двор. Встала с ней, не зная, куда деть, и вдруг злость снова нахлынула на Рафизу, и, воскликнув: «У-у-у, падла!» – она просто швырнула кошку на улицу, за забор, но не докинула, и кошка упала по эту сторону ограды. «Ну и черт с ней, – решила Рафиза, – Марат придет, скажу, чтоб унес. А сорпу без мяса будет есть, сам виноват».

* * *

– Эй, хозяйка, – раздалось с улицы. – Хозя-я-яйка!

– О, Алла, – с досадой воскликнула Рафиза, выскочила из дома и увидела Ерлана, облокотившегося на ограду. – Да ты ж пьяный совсем!

– Открывай, хозяйка, – крикнул Ерлан и осклабился, – я к тебе пришел.

– Как пришел, так и иди дальше, – махнула рукой Рафиза, – вот же окаянный на мою голову. Раз приветишь, так до старости теперь не отлипнет. Вот не зря говорят, палка, брошенная в степь, угодит в лоб несчастному.

– А смотри, что у меня есть, – сказал Ерлан с нежностью и достал из-за пазухи бутылку.

– О-о-о, и вот этого тоже не надо мне тут, – воскликнула Рафиза, – вот придет Марат, скажу ему, чтоб все кости тебе пересчитал.

– Марат, Марат, – скривился Ерлан, – а где он, твой Марат? А там же, где и хромой Сакен, и Амантай, и Халиулла. На мину наступил – и бабах! Ни ярки, ни Марата! Хе-хе-хе.

– Тьфу ты, змея, пусть язык у тебя отсохнет! – закричала Рафиза. – Пошел вон отсюда!

– Ну, смотри, овца, – сощурился Ерлан, – уйду ведь, потом за мной не бегай.

– А ну стой, где стоишь, – сказала Рафиза, зашла в дом и вернулась с толкушкой в руках.

– Че думаешь, испугался? – усмехнулся Ерлан. – Ну, давай.

– И дам, – ответила Рафиза, подошла к ограде и изо всех сил размахнулась, целясь попасть толкушкой по голове Ерлана, но тот на удивление легко увернулся, вырвал толкушку из рук Рафизы и отбросил ее в пыль, на дорогу. Потом посмотрел долгим взглядом на Рафизу, зло сплюнул и пошел дальше по улице.

После того как Ерлан ушел, Рафиза сначала поплакала тихонько в доме, а потом вышла на дорогу, нашла толкушку – все-таки вещь нужная, – вымыла ее хорошенько да спрятала в шкаф.

* * *

Всю ночь что-то мешало Рафизе спать. Подушка казалась жесткой, луна подглядывала сквозь занавески, то и дело лаяли собаки. Около трех часов Рафиза встала и в одной сорочке вышла на крыльцо. Здесь, под дверным порогом, у нее была заначка – полупустая пачка сигарет и дешевая китайская зажигалка. Рафиза курила редко и не хотела, чтобы Марат знал. Она подкурила, затянулась глубоко и выпустила в прохладный ночной воздух струю густого дыма. Вовсю стрекотали сверчки, по-прежнему гавкали собаки где-то далеко, но от этого тишина становилась только еще более пронзительной. От табачного дыма мир вдруг размяк, расплылся, потек мимо Рафизы медленно, как река летом, и звезды дрожали и блестели, будто гладкие камушки на дне этой реки. Докурив, Рафиза спустилась с крыльца, вырыла пальцами в земле ямку и спрятала окурок там. После сигареты ноги были ватными, пальцы не слушались, но и мысли о Марате стали тусклее, незаметнее. Рафиза вдруг почувствовала, что продрогла и поторопилась вернуться в дом, неожиданно громко хлопнув дверью. От этого звука старая Лелька проснулась, вильнула по привычке хвостом, зевнула дурным духом и, поняв, что тревога ложная, хотела было снова уснуть, но отчего-то не смогла. Какое-то знакомое, давно позабытое ощущение заставило ее встать, потянуться и выйти за ворота. Пыльная дорога была пуста, только запахи носились по ней туда и сюда, тревожа и волнуя старую Лелькину душу. Повинуясь безотчетному желанию, Лелька отряхнулась и побежала по дороге налево, туда, где далеко впереди темнели силуэты кривых гор.

* * *

Проснулась Рафиза позже обычного. Проснулась, спохватилась, стала торопливо одеваться, наскоро привела в порядок волосы и, не умываясь даже, побежала во двор, выпустила из курятника возмущенных кур, насыпала им зерна, налила воды, заскочила в дом, чтобы поставить чайник, и заодно налила Чернухе в мисочку молока. Выставила миску наружу, как вдруг увидела саму Чернуху, лежащую в траве. Издалека Рафизе показалось, что ту уже поклевали птицы. «И Марат исчез, – подумала с горечью Рафиза, – и Чернуху я убила, дура старая. Хоть Лелька со мной, две старухи только и остались». И закричала:

– Лелька! Лелька!

Но никто не отозвался, не прибежал, виляя хвостом, не ткнулся холодным мокрым носом в ладони. Только куры глухо кудахтали, отгоняя друг друга от корыта с зерном. Рафиза подождала еще несколько секунд, а потом медленно отодвинула миску с молоком подальше от двери и вернулась в дом.

Умывшись холодной водой, она помолилась, сделала себе наскоро яичницу и присела на кухне, чтобы позавтракать. Солнце уже светило вовсю, поэтому Рафиза торопилась. По ее мнению, Марат должен был искать потерянную ярку в горах, в это время года трава в степи становилась сухой и жухлой, а в горах оставалась по-прежнему сочной, поэтому скот пасли в предгорьях. Перекусив и одевшись, Рафиза вышла, заперла дом и пошла в ту сторону, где небо подпирали далекие синие силуэты. Рафиза нечасто бывала в горах. Она выросла не здесь, а ближе к центру страны, где на многие километры вокруг простиралась только степь, плоская, ровная, то зеленая от свежей травы, то красная от тюльпанов и маков, а то сияющая и белоснежная, аж до рези в глазах. А гор Рафиза побаивалась, уж слишком массивными и тяжелыми были они. Горы окружали ее и будто сжимались, грозя раздавить бездумно, безжалостно. Поэтому и сейчас высоко на склон Рафиза не пошла. Она прогулялась до моста через реку, крикнула несколько раз: «Мара-а-ат! Ау!», сама не очень-то веря, что Марат может ее услышать, и поспешила вернуться вниз. По дороге ей встретились знакомые мальчишки-чабаны на низкорослых тонконогих лошадках. Рафиза расспросила их о Марате, мальчишки ничего не знали, но обещали проехаться по горам и Марата обязательно найти.

В глубине души Рафиза не верила, что Марат так просто отыщется. Внутри нее жутковато гудел холодный ветер и сердце стучало неровно, а так было всегда, когда кто-то из близких попадал в неприятности. Поэтому, спустившись с гор, Рафиза сразу пошла к участковому Серику.

Нельзя сказать, чтобы у них с Сериком были хорошие отношения. Года два назад со двора Марата и Рафизы увели молодого пса – алабая. Хороший, крепкий был щенок, Марат специально и долго выбирал его, искал у чабанов, да и заплатил немало. Поэтому было из-за чего расстраиваться. То, что алабая именно украли, сомнений не вызывало. Марат с Рафизой как раз ходили в гости, отмечали рождение племянника, а вернувшись, увидели, что калитка во двор открыта, замок на клетке алабая сломан, а внутри – пусто. Побежали сразу к Серику, тот посадил их писать заявление, обещал помочь. Но прошли дни и недели, новостей не было, и про алабая постепенно забыли бы, если б не дошел до Рафизы слух, что воров Серик нашел, только те сунули ему десятку, да на том и разошлись. Серик, конечно, все отрицал, но глазки бегали. Да и уж больно правдоподобно звучала история. Не поверила ему Рафиза тогда и сейчас не обратилась бы, да не знала, к кому еще идти.

Серик сидел у себя в кабинете и пил чай из расписной, в «огурцах» пиалы.

– Салам алейкум, Рафиза-апай! – воскликнул он, но с кресла не поднялся. Настроение у него явно было благодушное. – Какими судьбами ко мне? Не случилось ли чего?

– Случилось, Серик, – сказала Рафиза, – муж у меня пропал. Вчера ушел овцу искать, и нет его до сих пор.

– Ай-яй-яй! – закачал сочувственно головой Серик. – Вы садитесь, Рафиза-апай. Чай будете?

– Серик, волнуюсь я, – сказала Рафиза, продолжая стоять, – сердце у меня не на месте. Никогда Марат так надолго не исчезал. Если можешь помочь – помоги. Если нужно бумагу какую написать, заявление там на розыск, то я напишу.

– А куда ты торопишься, Рафиза? – Серик отставил пустую пиалу в сторону. – У нас торопиться правила нет. Кодекс видишь? Закон знаешь? Три дня подождем, а уж если не объявится Марат, то подадим в розыск. Может, он забухал у тебя? Может, к любовнице ушел, хе-хе?

– Ты чего говоришь такое? – тихо сказала Рафиза. – Не знаешь, что ли, Марата? Случилось что-то, чую я. Не хочешь помогать, так и говори.

– Да хочу я, хочу, но не могу, права не имею, – развел руками Серик. – Вчера, говоришь, ушел? Вот послезавтра и приходи, заявление пиши, и чего-нибудь придумаем.

– Ай, бессовестный ты! – с досадой воскликнула Рафиза. – Когда тебе нужно, ты кодексы свои и не вспоминаешь даже, а как задницей шевелить требуется, так сразу законом трясти начинаешь. Сидишь тут, штаны протираешь. Ты на себя посмотри, какой қарын[37] отъел! Что, жир растрясти боишься?

– Э-э! – прикрикнул сердито Серик. – Ты за языком следи!

– Чтоб у тебя геморрой вылез! – в сердцах сказала Рафиза и вышла прочь.

* * *

Лелька бежала до самого утра, а когда рассвело, она забралась под высокую разлапистую ель, нашла там удобную сухую, выстланную хвоей и мхом ямку между выпуклых узловатых корней и уснула. Но спала Лелька недолго и беспокойно. Что-то по-прежнему настойчиво гнало ее вперед. Проснувшись, она спустилась к реке, жадно напилась воды и побежала вверх, в горы, держась русла. Горный воздух и речная вода придали ей сил, в ней проснулось любопытство: Лелька то и дело останавливалась, обнюхивая кусты, втягивая мокрым носом непривычные запахи, выскакивала на берег, наблюдая, как вспыхивают в воде красными плавниками маленькие османчики, пыталась схватить пастью пролетающих мимо крупных блестящих жуков. Лельке казалось, что она спала слишком долго и позабыла, как весело и удивительно устроен мир. Так, гоняясь за мышами и чихая от душистого аромата горных трав, она выскочила на полянку и увидела Марата.

Марат лежал на спине. Лицо его было расцарапано, а левая рука до самого плеча придавлена верхушкой упавшей сосны. Лелька очень обрадовалась, увидев хозяина, и, подбежав к нему, лизнула прямо в рот. Марат открыл глаза и с недоумением уставился на собаку:

– Лелька? Лелька! Ты что здесь делаешь? Как ты меня нашла?

Лелька только виляла хвостом и преданно глядела на Марата. Если до этого она не осознавала цели своего неожиданного путешествия, то теперь такая цель была обретена, и Лельку переполняло счастье от выполненного предназначения.

– Лелька, ты моя хорошая, – обрадованно зашептал Марат, – иди-ка сюда.

Лелька подошла еще ближе. Одной рукой Марат снял с шеи свой тумар[38] и надел его на собаку. Цепочка была для собаки великовата, и Марат подтянул ее, просунув под ошейником и неловко завязав в узел.

– Все, Лелька, теперь беги-ка ты домой. Только дорогу сюда запомни. Рафиза мой тумар у тебя увидит и все поймет. А ты смотри, дорогу не забудь, приведи ее сюда, поняла? Все, беги! Домой! Домой!

Но Лелька уходить не хотела. Команду она понимала, но также понимала, что проделала такой долгий путь не зря, вот и хозяина нашла! Что же ей теперь опять домой возвращаться? Ну уж нет! И Лелька, не зная, как же поступить, заскулила тихонько, словно заранее прося прощения.

– Беги! – хрипло закричал Марат и замахал рукой на Лельку. – Пошла домой! Кому сказал, кет! Кет!

Лелька отскочила опасливо в сторону и заскулила громче. Нет, бросать хозяина одного здесь она не собиралась. Но и тяжелую руку Марата Лелька тоже знала. Отойдя на несколько шагов, она настороженно улеглась на землю, положила голову на передние лапы, но глаз не закрывала, а искоса все время поглядывала на Марата.

– Вот дура! – с досадой воскликнул Марат и снова попытался вытянуть руку из-под дерева, но бесполезно. Рука застряла крепко. Марат вздохнул и закрыл глаза.

* * *

Телефонные линии в аул так и не провели. У Рафизы был свой мобильный телефон, но она им почти не пользовалась. Да и никто не пользовался. Сеть можно было поймать лишь на холме за поселком и на минарете их маленькой мечети. В минарет, конечно, не пускали без крайней необходимости, а на холм нужно было еще взобраться. Да только зачем? В ауле проще и дешевле к соседям сходить или отправить кого-нибудь из мальчишек, пообещав пару асыков[39]. А если случилось чего, то дом врача, которого местные звали не иначе как «дядя Саша», находился на центральной улице. Кому звонить? Разве что в город родственникам. Звонили, как правило, в выходные дни – не потому, что так самим удобнее было, а потому, что знали: родня в городе занятая, все крутятся, как могут, только в выходные и можно поговорить подольше.

Рафиза запыхалась, пока взобралась на плоскую вытоптанную вершину холма, и присела на отполированный валун передохнуть. Отдышавшись, она, подслеповато щурясь, то приближая, то отдаляя телефон от лица, наконец, выбрала нужный номер и нажала на кнопку вызова. Шли гудки, и это было уже хорошо, но трубку на том конце никто не поднимал. Рафиза попыталась еще несколько раз, но безрезультатно. Спускаться обратно в поселок, так и не дозвонившись, было обидно. Вздохнув, Рафиза закрыла глаза и повернулась лицом к солнцу. Даже сквозь веки солнце слепило глаза. Солнечный жар проник глубоко под кожу, и теплые ручейки побежали внутри головы, словно начал таять лед, и от этого таяния Рафиза задышала спокойнее и вся словно обмякла, расслабилась. Она сидела так еще некоторое время, пока в голове не осталось ни одной мысли, и состояние стало похожим на сон, лишь самый край сознания позволял на этой грани сна и бодрствования удержаться. И в этом состоянии все вдруг стало ясно. Нужно было ехать в город.

Спускаясь с холма, Рафиза опять повстречала мальчишек-чабанов и ничуть не удивилась тому, что Марата они так и не нашли. Сейчас ее волновало другое: на кого оставить дом. Впрочем, вариант был только один – старая подруга Рафизы Наташа, жившая с сыном по соседству.

Наташа развешивала белье на улице и визиту Рафизы обрадовалась, побежала ставить чай. Они посидели в тени яблоньки, выпили по пиалке густого зеленого чая и украдкой покурили.

– Наташ, я уехать хочу на денек, – попросила Рафиза, – ты уж присмотри за домом. Корову будешь забирать вечером, и мою забери. А если до утра не вернусь, то овец моих завтра кому-нибудь из ребят отдай, пусть попасут денек-другой. Ну и за птицей приглядывай…

– Хватит уже, а! – махнула рукой, смеясь, Наташа. – Что я, не знаю, что ли? Не беспокойся, пригляжу, как за своими, езжай спокойно. Запасной ключ только не забудь оставить.

* * *

– Ох, а что в городе творится, – говорила Алиюшка, щелкая семечки и сплевывая на пол белую шелуху, – слышали, а? Говорят, ментам разрешили стрелять в людей!

– Как будто раньше они не стреляли, – хмыкнула Гульмира, – и это что, все твои новости?

– А еще говорят, что на Наурыз будем отдыхать аж пять дней.

– Ой, а ты как будто работаешь, – презрительно скривилась Зауре, – ты ведь к овце подойти боишься, тесто на бешбармак раскатать не можешь, а туда же. В городе, может, и будут отдыхать, а у нас заботы ждать не станут. Кто овец пасти будет? Кто еду на всю семью готовить? У Кудайбергена, вон, полкрыши ураганом снесло, как раз на праздниках Алибек с ребятами чинить пойдут, помогать. Кудайберген-то старый, да и сын у него пропал, помощников нет теперь.

– Да Кайратик всегда без головы был, – отмахнулась Алиюшка, не прекращая ловко разгрызать серебристые семечки, – я слышала, что он на флаге нашем орлу глазки пририсовал. Типа орел должен быть зорким, ха! Вот его и повязали. И правильно. Сегодня он на флаге орлу глазки нарисовал, а завтра ему еще кое-чего подрисует.

Она прыснула, подавилась семечкой и закашлялась.

– Эх, Кайратик, – вздохнула Гульмира, – хороший ведь парень. У Кудайбергена-то и старшего сына в армии довели. Один у него Кайрат остался.

По дороге к ним шла Рафиза с клетчатым баулом в руках.

– Рафиза-апай! Ну как там, вернулся Марат? Нашел ярку? – загалдели девчонки.

Рафиза присела рядом с ними.

– Не, не вернулся, – сказала устало она, – сутки его уже нет. К Серику сходила, говорит, что ничем помочь не может. Ребят из чабанов попросила поискать – и тоже ничего.

– А что мужики-то наши? – спросила Зауре. – Нужно мужиков собрать и горы прочесать, не мог же Марат сквозь землю провалиться.

– Ты забыла, что ли, что сегодня свадьба у дочки Болатбека? – усмехнулась Гульмира. – Мужики наши все уже с утра там, корову режут, водку пьют потихоньку. Не до Марата им. Да и много ли у нас мужиков осталось?

– Ладно, девочки, – сказала устало Рафиза, – поеду я в город. Там у Марата брат в органах. Надеюсь теперь на него. Лишь бы живой Марат был. Ох, боюсь я этих мин…

– Да какие там мины, о чем вы, Рафиза-апай? – фыркнула Гульмира. – Байки все это. Вы придурка этого, Ерлана, слушайте больше, он еще и не такого расскажет. Хромого Сакена, скорее всего, волки загрызли. Амантай зимой ушел, в метель, там и замерз, видать. А Халиулла просто от жены сбежал в город. Он давно об этом поговаривал. Сейчас все в город бегут.

– Может, и так, – кивнула Рафиза, – может, и нет никаких мин. Вот только мне все время кажется, что они есть. Такое ощущение, что они повсюду. Если их нет, то чего же мы ходим гуськом, ни шагу в сторону не делаем, обиды глотаем, а? – Она вскинула голову и пристально посмотрела на Гульмиру: – Что, не согласна? Сама ведь знаешь. Живем как на вулкане, а сделать ничего не можем. Все, прощайте, поеду я в город, пока не поздно.

Дождавшись, пока Рафиза отойдет подальше, молчавшая все это время Алиюшка, хихикнув, сказала:

– А вы слышали, девчонки, что правильная Рафиза-то наша с Ерланом перепихнулась?

* * *

Снизу Марату хорошо было видно, как между верхушек елей текут облака, уплывая от горных пиков туда, ближе к людям и их теплу. Откуда-то снизу доносился шум реки, и казалось, что она под землей, стоит только копнуть глубже – и вырвется на волю.

– Ты представляешь, – сказал Лельке Марат, – я же овцу так и не нашел. Да и не заметил я, когда она пропала. Вроде и недалеко водил, а поди ж ты. И знал, что получу от Рафизы, но не привык я, честное слово. Раньше хорошо было, отдашь овец чабану на все лето и спокоен, землей занимаешься, домом… Вот это по мне! А теперь и овец мало, и чабанов. Так и мы с Рафизой – раньше только скотом и жили, а сейчас что: одна корова, шесть овец… То есть пять уже. Ну куры, утки, а все больше сил и времени на землю уходит. Вон, я в хлеб вложился, поле засеял, Рафиза огород держит, за садом следит. Земледельцы мы стали, а не скотоводы. Да только мне это как будто и в радость. Тяжелое это занятие – овец пасти. Только кажется, что легко. То и дело начеку надо быть, а ну как в нору провалится, ногу сломает или забредет на склон, застрянет в кустах, а то, не дай Аллах, болезнь какая… Не-е, мне куда приятней с землей возиться, картошку пальцами в земле нащупывать – молодую, круглую, тонкокорую – или жердочки на забор постругать. Видала? Ни у кого в поселке нет забора красивее, чем у нас. Да только овцу мне найти надо. Без ярочки нашей Рафиза мне всю душу выест. Ох, боюсь я ее. Вот никого не боялся, а жену боюсь. Глаза у нее такие становятся… Как взглянет, так сразу у меня дыхание перехватывает, все сжимается внутри. Как будто ошпарила. Только не кипятком, а льдом. Да кому я рассказываю, ты и сама знаешь, да, Лелька? И главное, что я, виноват, что ли? Сколько раз говорил ей, ну не лежит у меня к этому душа, давай, говорю, наймем Саньку, Наташкиного сына, так нет. Ты, говорит, все равно лучше справишься, чем Санька. Ему наши овцы чужие, а тебе нет. Эх, а речка-то как шумит хорошо. Вода, наверное, ледяная, сладкая! Журчит, как кошка мурлычет.

Марат тяжело закашлялся.

– Слушай, Лелька, – уже с трудом шевеля сухими губами, попросил Марат, – притащи-ка мне ту палку, видишь? Я-то сам не дотянусь.

Лелька, почуяв игру, подскочила и стала радостно прыгать вокруг Марата и лизать ему лицо.

– Да погоди ты, – слабо отмахивался Марат свободной рукой, – вот не зря говорят: маленькая собака до старости щенок. Вон, туда смотри! Видишь? Та, что потолще? Притащи, пожалуйста. Неси! Апорт! Ну, давай, родная…

Лелька, наконец, что-то поняла, завертелась на месте, силясь разгадать, что именно просит хозяин. Марат схватил с земли ворох осыпавшейся хвои и швырнул в сторону обломка дерева, слабо воскликнув:

– Апорт!

Лелька бросилась вперед, принялась шарить по кустам, жадно вынюхивать, стараясь найти что-то с запахом хозяина, но все вокруг пахло только свежей землей, смолой да навозом. Ничего не отыскав, она решилась хоть как-то порадовать Марата, схватила самую толстую ветку, тот самый обломок упавшей сосны, и с виноватым видом – мол, вот лучшее, что нашла, хозяин! – потащила ее Марату.

– Умница, умница! – обрадовался он. – Дай мне.

Лелька бросила ветку и завиляла хвостом. Марат развернул ветку более тонким концом к себе и попытался всунуть его под ствол дерева рядом с придавленной рукой. Ветка была изгибистой, бугристой, и всунуть ее было не так просто, а каждое движение доставляло Марату боль. Присмотревшись, он увидел, что ближе к его коленям дерево лежит на камне, а слева и справа от камня под стволом есть небольшие промежутки, пустоты. Он сунул ветку туда, и она вошла, пусть неглубоко, но вошла.

– Ох, лишь бы крепкой оказалась… – прошептал Марат.

Земля здесь вообще была каменистой, а Марату нужно было что-то для сооружения рычага. Он нащупал верхушку камня покрупнее и принялся пальцами откапывать его. Лелька, увидев, что Марат возится в земле, подскочила и принялась радостно копать рядом, крепко упершись в землю задними лапами и быстро перебирая передними. Комья земли полетели в Марата.

– Эй, а ну, перестань! – крикнул Марат. – Тоқта! Фу!

Лелька взглянула на Марата с удивлением, но остановилась, а потом обиженно отошла в сторону и наблюдала, как Марат медленно, обдирая пальцы о жесткую плотную землю, отрывает камень. Наконец, камень начал шататься. Марат раскачал его и выдернул из земли, как свеклу. Камень был удачным – широким, с плоским основанием, с покатыми краями. Марат подоткнул камень под ветку и постарался коленом вбить его поглубже. Выдохнув из себя весь воздух, чтобы стать тяжелее, Марат изогнулся, перекинул ноги через ветку и всем телом оперся на ее приподнятый конец, помогая себе при этом свободной рукой. Упавшее дерево вздрогнуло и чуть шелохнулось, но этого оказалось достаточно, чтобы чуть-чуть, на сантиметр высвободить застрявшую руку. Марат снова и снова силился приподнять сосну, пока, наконец, не выдернул из-под нее руку полностью. Рукав был разодран в клочья, предплечье сильно исцарапано, но Марат попробовал согнуть руку, пошевелить пальцами, и это у него получилось.

– Слава Аллаху, у нас в роду всегда были крепкие кости! – воскликнул он, лежа на спине и протягивая руки к небу.

* * *

В городе Рафиза не была давным-давно. Больше всего ей хотелось навестить деток – Анелечку и Азамата, они снимали квартиру где-то недалеко от университета, но Рафиза не хотела волновать их, не хотела рассказывать о том, что отец пропал, а еще что-то подсказывало ей, что у них уже своя жизнь, и врываться в нее вот так, не предупредив, просто нельзя. Вдруг у них гости, вдруг дома беспорядок, вдруг есть другие дела на вечер? Нет, нельзя так. Пусть сами в аул приезжают, и тут уж Рафиза постарается: и плов сделает, и бешбармак, и манты. Да и хоть свежим воздухом подышат, а то здесь дышать совершенно невозможно. Не воздух, а дым. Да и чего удивляться, вон стоят автобусы на остановке, а из выхлопных труб – черные облака. А глаза поднимешь – так вокруг трубы полосатые возвышаются, торчат ртами открытыми в небо, и дым из этих ртов валит густой и плотный, такой, что сквозь него солнца не видно. Обернула Рафиза платком лицо, чтобы дышать было легче, и пошла на остановку.

Ехать было далеко, но автобус несся как угорелый. Водитель выезжал на встречную, с трудом входил в повороты, сигналил и матерился в окно на прохожих, других водителей и чиновников, не ремонтирующих дороги. А дороги действительно были ужасные. Казалось, что по асфальту проехались танки. Не то чтобы на дороге были ямы или выпуклости, нет, она вся состояла из продольных и поперечных ям и выпуклостей, разбавленных открытыми люками, свежими пузатыми заплатками, узкими рвами и упавшими ветками.

«Странно, – думала Рафиза, глядя в окно, – это же город, здесь ведь столько людей, столько денег. Что ж они дороги не могут починить? У нас-то в поселке дороги гораздо лучше, а здесь… Странно это. И деревья раньше здесь были, я ведь помню, а сейчас вместо них повсюду эти гигантские дома – торгово-развлекательные центры, и только один закончится, как другой появляется. Это что же, все теперь в городе только торгуют и развлекаются? Вот раньше было понятно – едешь по городу и видишь: возле школ детишки бегают, из библиотек студенты группами выходят, из музеев – иностранцы, вечером нарядные семьи с детьми в театры идут, а утром бабушки в поликлиники – и сразу ясно, что жизнь здесь есть. А сейчас где дети? Еду уже полчаса на автобусе, а вижу только хмурых взрослых людей и центры эти стеклянно-каменные. Плохо, значит, развлекают в этих центрах, раз лица у людей несчастные. А мне что для счастья-то нужно? Вот я вспомню, как Азаматик ходить начал, неуклюже так, в ногах своих же путался, но довольный был, аж светился, – и я, как вспомню, так и сама улыбаться начинаю. Вот и сейчас улыбаюсь. Или как Анельке, когда ей еще и двух не было, косу заплела, бант нацепила, к зеркалу поднесла, а она на себя уставилась и замерла в восхищении, девочка девочкой. А улыбаться начала, так у нее зубы все вперемежку, щеки все в ямочках… И не нужно мне никаких развлекательных центров, и так хорошо мне…»

Стоящий на перекрестке регулировщик выскочил навстречу потоку машин и властно остановил движение поднятым жезлом.

– Опять кого-то пропускают, – сказал сидящий рядом с Рафизой седой мужчина в старом пиджачке. – Вы ведь не местная?

– Да, – просто сказала Рафиза.

Стоящие в пробке машины загудели, засигналили, но скоро перестали, осознав тщетность усилий. В автобусе было ужасно душно, и водитель открыл двери, чтобы впустить воздух.

Наконец, взвывая сиренами, мимо пронеслись две длинные черные, переливающиеся разноцветными огоньками машины. Регулировщик пронзительно засвистел, и поток машин медленно тронулся.

– В древние времена императоры выезжали к народу на огненных колесницах, чтобы усилить эффект появления, – сказал сосед Рафизы. – Но тогда народ был темный, жаждущий света, да и не привыкший к спецэффектам. Думаю, что люди, видя такую огненную колесницу, переполнялись благоговейным ужасом и падали ниц. А что сейчас? Мы ведь и не знаем, кто был в этой машине. Да и разве это огненная колесница? Больше похоже на движущуюся китайскую новогоднюю елку, увешанную дюралайтовыми гирляндами. И при этом я думаю, что те, в машине, все же удивляются, почему прохожие не опускаются на колени.

– А мне кажется, что им оттуда и не видно ничего, – сказала Рафиза, – вон какие стекла были черные. Даже жаль их, сидят там в темноте, как в гробу.

– Ох, – вздохнул сосед, – сейчас технологии удивительные. Возможно, что у них в стекла вмонтированы экраны, на которых мир прекрасен. А все это, – он кивнул в сторону окна, – видеть они просто не хотят.

– Мне нужно выходить на Гагарина, – сказала Рафиза, – это еще далеко?

– Готовьтесь, – многозначительно ответил сосед.

Нужный дом Рафиза нашла без труда. Он выходил торцом на дорогу, а под табличкой с белым номером на голубом фоне чернела большая кривая надпись «Гагарина 21». Дверь открыл высокий хмурый мужчина в черном махровом халате.

– Привет, Рустам, – сказала Рафиза.

* * *

Первым делом Марат спустился к реке, довольная Лелька бежала рядом с ним. У реки он с наслаждением напился, оторвал от рубашки испорченный рукав и как следует промыл израненную руку. Вода смыла подсохшую уже кровь, и из глубоких беспорядочных царапин стала сочиться новая. Марат нарвал листьев подорожника, разжевал их, размазал получившуюся кашицу по руке и обвязал руку рубашкой. Солнце уже садилось, а Марат заторопился в путь, понимая, что лучше спуститься с гор засветло. Горные тропки Марат знал хорошо, поэтому решил по дороге сделать небольшой крюк и заглянуть в ущелье, известное своим сложным склоном. Это была своего рода ловушка. Случалось, что овцы поскальзывались на оползне и потом не могли подняться обратно. Марат понимал, что ему в любом случае попадет от Рафизы за то, что не вернулся вчера домой, поэтому надеялся хотя бы вернуться с пропавшей яркой. Шанс найти ее в ущелье был хоть и невелик, но кто знает? Вниз шлось легко, ледяная горная вода придала Марату сил, и он рассчитывал на удачу. Путь лежал сначала по северному склону, между высоких тихих елей, а потом вывернул на западный, и здесь уже появились проплешины, худые березки и полянки. Лелька бежала впереди, но вдруг встала на повороте. Шерсть у нее на загривке поднялась, уши стали в два раза больше, все ее тело напружинилось. Марат подошел ближе и тоже остановился.

Волков было двое: волк – высокий, крепкий, с широким загривком – и волчица – поменьше, с короткими ушами и плоской вытянутой мордой. Они сосредоточенно рвали на куски окровавленную тушу овцы. И тут Лелька, ободренная присутствием хозяина, не удержавшись, хрипло, незнакомым голосом, залаяла. Услышав лай, волки вскинули головы и замерли. Лелька зарычала и медленно пошла к ним.

– Лелька, ко мне! – отчаянно зашипел Марат, но Лелька уже не слышала.

Волки не двигались с места. Лелька понимала, что противников двое и оба крупнее и моложе ее. Она ужасно боялась, но ответственность перед хозяином была еще сильнее. Лельку всю трясло, но она подходила все ближе и ближе, пока не подошла на расстояние прыжка. Волки глядели на нее не мигая. Марат понял, что медлить нельзя, и, закричав страшным голосом, замахал руками и побежал на волков. Волки вздрогнули, словно выйдя из оцепенения, но не бросились сразу наутек, а нехотя стали пятиться, скаля белые зубы, пока не дошли до кустов, и только тогда развернулись, чтобы бежать. Осмелевшая Лелька бросилась за ними, и тогда волчица, обернувшись на секунду, сделала какое-то мимолетное движение, и Лелька завизжала, захрипела и опрокинулась на спину. Подбежав, Марат увидел, что из левой стороны шеи у Лельки выдран целый кусок. Кровь текла из Лельки быстро, но она была еще жива, пыталась судорожно вдохнуть и глядела на Марата так, словно страшно провинилась и теперь умоляла о прощении. Марат лег рядом и заплакал. И плакал до тех пор, пока Лелька не перестала дышать.

* * *

Праздник начался рано. Уже около двух часов пополудни гости собрались в просторной комнате, уселись за дастархан, накрытый прямо на полу. Отец невесты Болатбек, сложив ладони лодочкой, прочел перед едой молитву, провел ладонями по лицу, и все повторили вслед за ним. Обстановка сразу стала расслабленной, гости полезли накладывать бешбармак, наливать водочку, выпивать и закусывать. Голоса очень скоро зазвучали громче, веселее. А когда людям весело, то и вспоминается хорошее. Вот и стали вспоминать добрые, урожайные года.

– А какие бараны у меня были! – кричал крепкий старик, имени которого никто и не помнил. – Один баран был – семьсот килограмм! Как ишак! Аж курдюк лопался! А коровы, а быки! Бык у меня был на тысячу двести кило! Когда он стоял – у него на спине легко решетка с яйцами лежала. Главное было – не дать ему двигаться. Покормить и спать уложить, покормить и спать уложить – и так пять лет. Да-а, времена-а-а…

Не прошло и часа, как все, уже порядком набравшиеся, высыпали во двор, вытащили за собой магнитофон, включили в полную силу звук и устроили беспорядочные танцы. Магнитофон был старенький, потрескивал и то затихал, то взрывался воплями, но, как бы он ни старался, общий топот ног становился только еще громче. Пыль поднималась все выше, пока не укрыла танцующих с головой, да так, что с пяти метров было и не разглядеть никого. Но и музыка скоро кончилась, и все усталые, но довольные вернулись в дом, внутрь, выпили на посошок и разбежались по делам, будто и не было ничего: женщины – забирать с пастбищ коров и вести их на вечернюю дойку или к себе во двор, ужин готовить, мужчины – бахчу удобрять, крышу латать, а кто-то спешил дарет[40] сделать, да на аср[41] успеть. Молодые тоже упорхнули, и только Болатбек никуда не пошел, а уснул прямо на своем месте, и во сне продолжая отмечать свадьбу любимой дочери, изредка вскидывая голову и счастливо бормоча невнятные тосты.

* * *

– Ты думаешь, это так просто? – говорил Рустам, меряя шагами комнату. – Не могу же я взять и вертолет туда направить. Кто мне вертолет даст?

– Это твой брат, – спокойно повторяла Рафиза.

– Все, что я могу сделать, это поехать с тобой сам, – сказал, наконец, Рустам. – Но я ведь и гор не знаю. Если, как ты говоришь, чабаны Марата не смогли найти, то чем я помогу? У меня и тут дел по горло.

– Рустамчик, какие у тебя дела? Я, пока сюда ехала, навидалась твоих ребят. Уж не знаю, чем они заняты, но пузо у них больше, чем у меня было, когда я Азамата носила. Боялась, что и тебя таким же встречу. Но, слава Аллаху, ты хоть на мужчину похож.

Рустам усмехнулся.

– Рафиза, с тобой трудно спорить. Но мне действительно нельзя надолго отлучаться. Буквально на днях в город может кое-кто приехать.

– Да знаю я этого кое-кого, – махнула рукой Рафиза, – и что с того? Что он, лучше или важнее Марата? Марат в жизни своей не украл ни копейки, слово свое всегда держал, крыша в доме у нас за тридцать лет ни разу не текла, потому что работу свою Марат на совесть делал. И детей воспитал так же. Это я – дура, я порой скажу или сделаю безрассудно, не думая, а потом жалею. Изменяла ему, а он мне никогда. И слова бранного от Марата ни разу не услышала. Вот он какой, Марат. А что твой «кое-кто»? Может ли он тем же похвастаться?

– Ты с этим осторожнее, – серьезно сказал Рустам, – у нас ведь такой порядок: о короле, как о покойнике – либо хорошо, либо никак.

– И ты трус, – с горечью заметила Рафиза, – все вы трусы. Поеду я домой.

* * *

Земля в горах была плотная, каменистая, местами густо покрытая мхом, поэтому Марат просто набрал острых камней и сложил из них пирамиду над телом Лельки, а сверху замаскировал ее хвойными ветками. Прочитав молитву, Марат уже было собрался идти, как вдруг спохватился, что волки могут вернуться за добычей, а заодно и осквернить Лелькин курган.

– Зато ярочку теперь можно больше не искать, – бормотал Марат, разглядывая растрепанные останки овцы. Из живота вывалились кишки, а вся грудь и внутренняя поверхность бедер были уже съедены. Чтобы отвести волков от Лелькиной могилы, Марат взял труп овцы за копыто и поволок прочь. Овца была упитанная, тяжелая, а рука у Марата все еще болела. Оттащив овцу метров на сто, он совсем устал. Между тем стремительно начали надвигаться сумерки, с вершин гор потянуло холодом, заморосил мелкий дождь. Марат вдруг затосковал по Рафизе. Ему захотелось забраться к ней под одеяло, обнять, прижаться к ее теплому боку, вот только ноги у нее оказывались всегда холодные, но это было как раз и удобно, потому что ноги Марата ночью наоборот начинали гореть, как две печки. А еще ему захотелось хорошего свежего бешбармака – такого, чтобы тесто было тонким, но плотным, а картошка сочной и рассыпчатой, и главное, чтобы кругляшки казы лежали сверху, как монеты, приправленные мелко нарезанными помидорами и жирной наваристой сорпой.

– Рафиза, – крикнул он, – я живой!

* * *

Было еще совсем темно, когда автобус визгливо притормозил возле бетонной остановки и тускло освещенного магазинчика рядом. Пассажиры медленно и устало просыпались, с шумом доставали свои вещи с верхних полок. Рафиза сидела впереди, поэтому вышла одной из первых, потянулась до хруста, зевнула, прикрывшись ладонью, и пошла в сторону своего дома. Поселок еще спал. Лениво тявкали собаки из-за заборов, у тусклых фонарей вилась мошкара, где-то в отдалении коротко и тонко укала сплюшка, воздух был прохладный и казался особенно чистым и вкусным после густого и тяжелого городского смога. Рафиза подошла к дому, открыла калитку и тут же почувствовала, как что-то теплое коснулось ее ног. Она нагнулась и в темноте увидела только блестящие огоньки в кошачьих глазах.

– Чернуха? – недоверчиво позвала Рафиза.

Кошка жалобно мяукнула в ответ.

– Чернуха! – воскликнула Рафиза, схватила кошку за шкирку и взбежала на крыльцо, чтобы включить свет. Шерсть кошки свалялась, один глаз с трудом открывался, но это, несомненно, была Чернуха.

«Не может быть», – шептала Рафиза, занеся кошку в дом и торопливо наливая ей в мисочку молока.

– Вот не зря говорят, что кошки живучие. Я ж своими глазами видела, как ты в траве лежала, чуть ли не вороны тебе глаза уже клевали. Чернушка моя, ты прости меня, – приговаривала она, присев на корточки и оглаживая Чернушкину шерсть, разминая и распутывая колтуны. – Ну уж если ты с того света вернулась, то и Марат придет. Еще как придет. И овцу приведет, будь она проклята!

Но Чернуха слов Рафизы не понимала, а если и понимала, то не подавала виду. Она только урчала всем телом и все вылизывала, вылизывала стенки своей мисочки, словно собиралась съесть даже впитавшийся в них запах молока. И небо за окном уже становилось светло-розовым, и все отчетливее на его фоне проступали причудливо изогнутые, разлапистые силуэты деревьев.