Французский король Карл V (1364–1380) был одним из самых ярких примеров «невоюющего» монарха в Западной Европе в позднее Средневековье. Дело не только в том, что он лично не участвовал в сражениях. Средневековые правители часто руководили военной кампанией, не вступая в схватку с противником на поле боя. При этом они все еще оставались главными действующими лицами на войне — говоря о возглавляемом монархом войске, хроники сообщали о его личном приближении к вражескому городу или встрече с неприятелем на поле боя. Именно его заслугой считали победы, он получал всю воинскую славу. В то же время в источниках можно обнаружить достаточно регулярные примеры одобрения ситуаций, в которых правитель оставался в стороне от сражения в силу опасности или болезни[5]. Конечно, эти причины не являлись абсолютным препятствием для участия в бою: многие правители отправлялись в битву, несмотря на подобные «ограничения», что нередко заслуживало похвалы современников. Некоторые современники французского монарха участвовали в походах и даже лично сражались в битвах, несмотря на то, что состояние здоровья у них было гораздо хуже, чем у Карла V[6]. Такие факты заставляют критически относиться к попыткам объяснить отказ короля от участия в войнах его болезнью, как это делает, например, Кристина де Пизан.

Карл V был болезненным человеком, что крайне ограничивало возможность его участия в боевых действиях[7]. Безусловно, избегать сражения он мог и памятуя о пленении своего отца Иоанна II в битве при Пуатье в 1356 г., которое привело к тяжелейшему военному и политическому кризису. К тому же наследник престола — будущий Карл VI — родился только в 1368 г. (первый сын, Жан Французский, родился в 1366 г., но прожил всего полгода). Однако король не только не участвовал в сражениях, но и оставался в стороне от командования войском: как пишет Кристина де Пизан — «[он] почти никогда не покидал своего богатого дворца»[8]. Парадокс, связанный с фигурой Карла V, заключается в том, что практически все его правление — как и вся жизнь — прошли на фоне большой и крайне напряженной войны с англичанами. После мира в Бретиньи в 1360 г. продолжались конфликты в Нормандии и Пикардии с Карлом Злым, шла война за бретонское наследство, а в период 1364–1369 гг. проходила борьба с «компаниями» — оставшимися без нанимателей военными отрядами. В этих конфликтах Карл V добился больших успехов, но в памяти потомков и историков остался не как воин, а как покровитель ученых, знаток и ценитель литературы и искусств, мудрый правитель, действовавший не силой, а умом[9]. Воспринимали ли в таком случае современники своего короля как воителя?

Источники предоставляют большой объем материала для изучения этого вопроса, поскольку, как отмечалось выше, войны с англичанами и их союзниками продолжались на протяжении практически всего правления Карла V. В первую очередь это, очевидно, источники нарративного характера — хроники и «истории», которые зачастую непосредственно отражают мнения и оценки действий короля со стороны современников. Изучая их, можно установить воззрения авторов о подобающей правителю манере ведения войны и соответствии Карла V этой модели. Также можно выяснить, что думали писатели и придворные о возможном отклонении короля от ожидаемого от него поведения. Идеальный образ монарха можно найти в современных ему работах, в которых исследуются функции и обязанности правителя, например, в трактате «Сон садовника» (Le Songe du Vergier) Эврара де Тремогона. А жившая в конце правления Карла V Кристина де Пизан изучает, в какой степени реальная жизнь этого короля соответствовала идеальным представлениям о монарха[10].

Немаловажно понять, стал ли Карл V примером для окружения и потомков или его «невоинственность» оказалась исключением, выбивающимся из общей тенденции. Это позволит выяснить, проходил ли масштабный пересмотр представлений о роли и функциях правителя на войне или же прецедент французского короля стал неким отклонением от «нормы», вызванным внутриполитическими причинами. Предваряя анализ источников, следует указать на два важных фактора, раскрывающих сущность политического устройства общества и распространенных в нем представлений о войне во второй половине XIV в. Это следует сделать хотя бы для того, чтобы определить ту норму, тот идеальный образ правителя, о которых шла речь выше. В современной историографии XIV–XV вв. в истории Франции рассматриваются как период модернизации общества и становления «государства нового типа»[11]. Именно Франция, где наиболее полно в Западной Европе проявились тенденции к централизации власти, часто становится полем для поиска перехода общества к модерной системе. Эволюция от образа правителя-воина, правителя-рыцаря к «правителю-главнокомандующему», который добивается побед, не выходя из дворца, укладывается в модель таких перемен. Действительно, в XIV в. усиливается интерес к обязанностям и функциям короля: появляются трактаты, где изучается, в частности, роль правителя во время войны. Их авторы формулируют идеи о том, что монарху не следует лично участвовать в сражениях и походах, чтобы не рисковать благополучием всего королевства. Правитель может управлять ходом боевых действий, не участвуя в них[12].

В то же время в XIV в. принимает законченный вид система представлений, связанных с понятиями рыцарства и рыцарственности как набора качеств, которыми должен обладать воин. Это уже не просто вооруженный всадник, но человек, обладающий определенным набором рыцарских качеств — смелостью, щедростью, верностью, куртуазностью[13]. В некоторой степени воинские качества могли отходить на второй план при описании рыцаря (можно проявлять смелость, не участвуя в сражении), хотя полностью они никогда не исчезают, по крайней мере, в изучаемый период. Обладатели таких качеств становятся членами единой группы, объединенной определенным набором ценностей. Рыцарем может быть и король, и крупный магнат, и небогатый дворянин. Распространение идеологии рыцарства способствовало укреплению связей между королями, принцами и аристократией. Чтобы вести за собой войско и управлять администрацией королевства (которая состояла из тех же воинов-наместников) монарху следовало стать рыцарем. Отказ от такой модели поведения был чреват конфликтом со «вторым сословием»[14].

Таким образом, когда Карл V руководил военными действиями «из дворца» у него, как и у окружающего его французского общества, был определенный набор представлений о том, как монарху следует осуществлять свои функции при ведении войны. Какие из этих представлений оказались приоритетными для короля и общества — еще один вопрос, на который предстоит ответить.

Участие в войне не было совсем чуждо Карлу V, на что обращают внимание современники. В 1356 г., в возрасте 18 лет, он сопровождал своего отца Иоанна II в кампаниях в Нормандии и Пуату. Позднее, в период регентства во время пленения Иоанна II, дофин руководил кампаниями в Нормандии против англичан и сторонников наваррского короля Карла Злого[15]. Однако уже после смерти отца в 1364 г. он посылает на решающую битву с Карлом Злым Бертрана дю Геклена, а сам отправляется на коронацию в безопасный Реймс[16]. Более войсками он не руководил. Согласно тексту Фруассара, незадолго до этого, возможно в 1362 г., он тяжело заболел или был отравлен Карлом Злым[17]. Именно этот недуг, утверждает Кристина де Пизан, лишила его возможности лично участвовать в войнах (подробнее об этом еще пойдет речь ниже)[18].

Один из интереснейших рассказов об этом этапе «военной карьеры» Карла V — продолжение флорентийским хронистом Маттео Виллани «Новой хроники» (Nuova Cronica) своего брата Джованни. Маттео, в частности, рассказывает о битве при Пуатье — крупнейшем сражении, в котором участвовал будущий король. Особенностью этого сообщения является то, что оно было написано не позднее смерти хрониста в 1363 г., то есть задолго до французских побед: «Дофин Вьеннский и герцог Орлеанский, имевшие более пяти тысяч рыцарей, за которыми следовал король с шестью тысячами в своем отряде, узнав о разгроме двух первых отрядов, поступили как очень гнусные и трусливые люди. Они имели под своим началом многих свежих рыцарей и баронов на добрых конях, при том, что враги были утомлены двумя битвами. Но так много страха вошло в их трусливые души, что, будучи в состоянии изменить ход битвы, они не обладали ни сердцем, чтобы сразиться с врагом, ни стыдом, чтобы остаться с королем, который был рядом с ними на поле боя и другими баронами Франции. Они не повернули назад, чтобы сражаться вместе с королем, и стали беглецами. Они бежали с поля боя и отправились в сторону Парижа, бросив отца и братьев перед опасностью серьезного сражения; они были бы достойны не почета, а серьезных наказаний, если бы с ними поступили по справедливости»[19].

Пожалуй, это единственный источник, который дает столь критическое описание будущего короля как воина. Итальянский хронист, очевидно, был свободнее в выражении своих взглядов и оценок, чем французы, особенно в годы правления Карла V. Если такие оценки дошли до Флоренции, очевидно, они были распространены и во Франции. Вполне логично предположить, что позднее король предпринимал все усилия, чтобы не допустить повторения подобной ситуации.

Впрочем, такое негативное описание является исключением. В созданных в 1370-х гг. Пьером д'Оржемоном по заказу Карла V «Больших французских хрониках» (Grandes Chroniques de France) он предстает как военный лидер, добившийся значительных побед: «У короля Франции была такая сила в его пяти армиях, что его враги всегда были слабее. И можно правдиво сказать, что никто не помнит, чтобы когда-либо король совершил такой большой и благородный подвиг, как тот, о котором мы расскажем»[20]. Из данного фрагмента даже трудно понять, что этот подвиг совершил не сам король, а отправленные им войска.

В произведениях, написанных враждебной стороной — англичанами — дается скорее нейтральное описание французского короля: его воинские или рыцарские качества не отмечаются, в отличие, скажем, от коннетабля Бертрана дю Геклена, чья доблесть признавалась и противниками[21]. В «рыцарских» произведениях — «Хронике доброго герцога Людовика де Бурбона» (La chronique du bon duc Loys de Bourbon), «Песне о Бертране дю Геклене» (La Chanson de Bertrand du Guesclin) — король выступает в качестве сюзерена, отправляющего протагониста на войну. Сам монарх не сражается, но его отсутствие на поле боя или во главе войска не подчеркивается. Конфликты и разногласия с королем, которые присутствуют в «Хронике доброго герцога Людовика де Бурбона», с воинскими качествами короля не связаны[22]. В «Хронике первых четырех Валуа» (Chronique des quatre premier Valois), которая в целом относится к королю весьма благожелательно, указано, что дофин Карл отступил при Пуатье по приказу короля Иоанна II и подчинился этому распоряжению по разумным причинам[23], что является очевидной попыткой оправдать его бегство из битвы[24]. Стоит отметить, что приведенный довод вполне соответствует и нормам поведения, которые ожидаются от рыцаря[25]. Однако идет ли здесь речь о точном описании хронистом событий или же в текст помещена полемика с версией Маттео Виллани, согласно которой будущий король струсил и позорно бежал с поля боя?

Некоторые другие фрагменты в хрониках также дают повод задуматься, не призваны ли положительные оценки действий Карла V скрыть сомнения в правильности его неучастия в сражениях. Речь идет о ряде эпизодов, когда Карл V, как утверждают хроники, раздумывал выступить в поход или принять бой, но отказался от этого намерения. Подробно один такой случай, когда войско герцога Ланкастерского подошло к Парижу в 1373 г., описан у Фруассара. Карл V собирает совет со своими братьями и лучшими военачальниками, в том числе коннетаблем Бертраном дю Гекленом, «потому что многие бароны и рыцари королевства Франция и советники добрых городов шептались между собой и открыто говорили, что он (король) позволил пройти англичанам с легкостью и без сражения. Это было великим несчастьем и бесчестьем для благородных людей королевства Франция, где есть столько баронов, рыцарей и оруженосцев, славных своей силой. За этот позор его ругал весь мир»[26]. Затем буквально все участники собрания — коннетабль Бертран дю Геклен, Оливье де Клиссон, брат короля Людовик Анжуйский — долго убеждают его, что не стоит вступать в бой с англичанами, не имея над теми значительного преимущества. В конце концов монарх соглашается. Но итоговое решение — не сражаться — он принимает только после советов известных воинов, в доблести которых никто не может усомниться и которых не раз превозносит на страницах своего труда Фруассар[27]. Расчет оправдался — англичане ушли из-под Парижа, хотя и опустошили его окрестности.

Схожая история, правда, изложенная гораздо менее подробно, содержится в «Хронике четырех первых Валуа» — королю тоже советуют не вступать в сражение с англичанами за стенами Парижа[28]. Подобный сюжет есть и в «Больших французских хрониках», основная задача которых — создание положительного образа французских монархов. В 1370 г. англичане под командованием Роберта Ноллиса «предали огню деревни вокруг Парижа… и королю посоветовали, что будет лучше, если он не будет с ними сражаться»[29]. Здесь нет критики короля за бездействие, но решение не сражаться перекладывается на неизвестных советников. Ответственность за это с короля снимается. В еще более выигрышном свете Карл V предстает в описании этого же эпизода у Кристины де Пизан: «Он [Ноллис] прошел почти до Парижа, пока рыцарство Франции бездействовало. Король Карл, который никогда не делал ничего внезапно или из-за произвольного желания, но всегда действовал разумно и мудро, не хотел разрешить жителям Парижа выйти из города и сразиться с ними, чего они очень желали и о чем говорили. Но король, не имея еще способного предводителя для своего рыцарства и считая, что простые люди против опытных воинов будут как стадо овец перед волками и как птенцы перед стервятниками, предпочел другой путь»[30].

Безусловно, характеристика этих эпизодов связана с политическими предпочтениями авторов: в одних случаях Карл V предстает скорее как мудрый правитель, избегающий опасной битвы, в других — слышны критические оценки. Однако даже само наличие подобной истории в столь разных произведениях, как и факт того, что Фруассар и Кристина де Пизан вспоминают о нем спустя примерно 30 лет, свидетельствует о важности этого события в формировании коллективных представлений о Карле V, дважды позволившего англичанам сжечь окрестности Парижа, но не решившегося встретиться с ними в бою.

В итоге складывается неоднозначная картина событий. Вероятно, есть основания полагать, что имели место определенные сомнения относительно правильности модели поведения короля во французском обществе — прежде всего, среди знати, дворянства, образованной элиты, для которых писались перечисленные хроники. В зависимости от конкретных обстоятельств сомнения проявлялись в большей или меньшей степени. Яркое выражение они имеют в «Новой хронике» Маттео Виллани, написанной в Италии еще до коронации Карла V, и почти незаметны в «Больших французских хрониках», составленных при дворе и под контролем самого монарха. В последних, наоборот, можно заметить подчеркивание его воинских достоинств. В некоторых случаях однозначное суждение об отношении авторов хроник к действиям короля вынести сложно — действительно ли они выражают сомнения или же спорят с иными точками зрения, отстаивая подлинность своей версии событий? Впрочем, вполне понятно, что в произведениях, составленных при королевском дворе, возможности для критики были ограничены. Можно предположить, что более точный ответ на поставленные вопросы об особенностях отношения к Карлу V современников помогут дать другие источники.

Целенаправленное конструирование образа французского короля происходило при его дворе в 1370-х гг. В этом случае можно говорить не только о восприятии его современниками, но и в каком образе сам Карл V пытался предстать перед ними. Вокруг монарха складывается круг людей, интеллектуалов, продвигающих определенные идеи, выгодные королевской власти и создающие положительный образ короля. Наиболее крупное и масштабное по своему охвату из этих произведений — «Сон садовника» Эврара де Тремогона, написанное в окружении короля и, возможно, непосредственно по его заказу.

В прологе «Сна садовника» его автор обращается к королю: «Никто и никогда, ни Артур, ни Роланд и Оливье, не были такими мастерами в воинском мастерстве, каким стал ты в твое время благодаря своему разуму и своей мудрости, благоразумию и святой молитве»[31]. Эврар де Тремогон называет Карл V «королем великой победы»[32] и сравнивает его с героями, прославившимися ратными делами — королем Артуром, героями битвы в Ронсевальском ущелье Роландом и Оливье (Артур и Оливье известны, конечно, также мудростью и рассудительностью, но при этом они воины, принимающие активное участие в сражениях; первый погибает от ран, полученных в битве, другой — в бою). Далее автор перечисляет военные успехи Карла V — победы над противниками в Кастилии, Бретани, Гиени.

Мэтр Палаты прошений и будущий королевский советник Рауль де Прель в «Трактате об орифламме» (Traite de l'Oriflamme) проводит параллели между борьбой с англичанами и событиями, изложенными в книгах Маккавейских, и обещает королю, что «по милости нашего господина святого Дионисия и с помощью твоего знака и знамени, ты получишь победу над своими могучими врагами»[33]. В «Регистре мира» (La Regale du Monde), которое также было составлено при дворе монарха, Карл V показан как единственный, кто не испугался атаковать англичан[34]. В целом, в придворных работах, написанных в близкой к королю среде, он изображается именно как предводитель войска и сокрушитель врагов, равный славным героям прошлого.

Двору Карла V не были чужд интерес к рыцарским идеалам, несмотря на невоинственность короля. В его собственной библиотеке был один из наиболее распространенных в Средние века трактатов о рыцарстве — «Орден рыцарства» (Ordene de chevalerie)[35]. В созданные по его поручению «Большие французские хроники» был включен эпизод с учреждением его отцом в 1351 г. Иоанном II Ордена Звезды, который, хотя и не был формально распущен, фактически прекратил существование после череды поражений французских рыцарей в 1350-х гг. Рассказ об этом сопровождается миниатюрами, на которых Иоанн II встречается с рыцарями ордена и пирует с ними по случаю взятия у англичан города Сент-Уэн[36].

Рассуждения об обязанности правителя воевать содержатся также в «Никомаховой этике Аристотеля» (Morale a Nicomache d'Aristote), которую переложил на старофранцузский и снабдил комментариями Николя Орем по заказу Карла V примерно в 1377 г. Орем акцентирует внимание на том, что сражаться следует, прежде всего, ради общего блага, хотя и он признает необходимость участвовать в боевых действиях ради защиты чести[37].

При дворе Карла V, а затем его наследника Карла VI работал и один из наиболее известных французских поэтов Средневековья Эсташ Дешан. Его стихи не столь глубоки в части анализа обязанностей короля, как обстоятельные рассуждения в «Сне садовника» и других трактатах. Возможно, из-за того, что читателями поэта были высшие слои французского общества, в его стихах лучше отражены представления придворных о поведении своего короля. В нескольких стихотворениях Дешана принцы изображены именно как доблестные рыцари. Поэт призывает их преследовать врагов, не мешкая вступать в бой и не тратить время на размышления[38]. В одном из стихотворений он расшифровывает имя Карл (Charles) в виде аббревиатуры, характеризующей правителя именно как рыцаря: смелость, куртуазность, стойкость, верность, способность обеспечить своих сторонников добычей[39]. Несмотря на то, что речь идет уже о Карле VI, произведение можно рассматривать как перечисление качеств, необходимых любому монарху. В итоге можно с полной уверенностью утверждать, что при дворе Карла V происходило целенаправленное конструирование королевского образа как доблестного воина и рыцаря, каким король и стремился выглядеть в глазах современников.

Наиболее яркий и детальный рассказ о французском короле содержится в «Книге о деяниях и добрых нравах мудрого короля Карла V» (Le livre des fais et des bonnes meurs du sage roi Charles) Кристины де Пизан[40]. Как правило, исследователи приводят этот труд, чтобы подчеркнуть отличия героя от других средневековых правителей[41]. Кристина де Пизан, ссылаясь на античный трактат Вегеция «О военном деле» (De re militari), пишет, что побеждать следует умом, а не силой оружия[42]. Она также рассуждает о поведении правителя на войне, и заключает, что тому следует вступать в бой только в случае крайней необходимости. В ее пассажах на этот счет можно видеть, безусловно, одобрение образа действий Карла V и более прагматичного подхода к выполнению обязанностей короля.

Однако Кристина де Пизан тут же дает основания усомниться в том, насколько серьезно она относится к собственным утверждениям. Она отмечает, что Карл V не участвовал в сражениях и походах и почти все время проводил во дворце, но при этом настаивает, что король все равно был настоящим рыцарем[43]. Говоря о рыцарских качествах Карла V, она пишет: «Если бы нашлись люди, которые возразили бы на мои слова о рыцарственности короля Карла под предлогом того, что леность или трусость не позволяли ему лично участвовать в штурмах крепостей и сражениях по примеру его деда короля Филиппа и отца короля Иоанна и других его предшественников; если бы они пришли к выводу, что король Карл не имел оснований носить столь знатный титул рыцаря, которым я его наделяю, то им следовало бы ответить таким образом, что истина стала бы очевидна всему свету.

Неправда, что леность мешала ему лично отправиться на войну, потому что, когда он был герцогом Нормандским, до своей коронации, он ходил много раз в сражения со своим отцом королем Иоанном, будучи единственным командиром больших отрядов воинов, и участвовал во многих делах, на горе своим врагам. Но после коронации, когда он был в расцвете юности, он так тяжело и надолго заболел, не знаю, из-за чего, что очень ослаб и всю свою жизнь оставался очень бледным и худым и был подвержен лихорадке и охлаждению желудка. Более того, от этой болезни у него так распухла правая рука, что он не мог ей двигать никакие тяжелые вещи, и всю оставшуюся жизнь рядом с ним должны были быть врачи»[44].

Является ли фраза о неких людях, оспаривающих рыцарские достоинства Карла V, риторическим приемом Кристины де Пизан или же отражением реального недовольства действиями правителя в определенной части общества? Подобные неназванные критики встречаются и в рассказе Фруассара о набеге англичан на Иль-де-Франс в 1373 г. Но даже если это только риторический прием, возможность критики Карла V за его «несражающееся» поведение Кристина де Пизан очевидно не исключает.

Хотя Кристина де Пизан утверждает, что правителю следует руководить ходом войны, а не участвовать в ней непосредственно, в случае с Карлом V она указывает единственную причину отказа от участия в походах — тяжелую болезнь короля. В таком случае это решение становится вынужденным шагом. Как уже отмечалось выше, некоторые современники Карла V отправлялись в бой и при более худшем состоянии здоровья, например, слепой король Богемии Иоанн Люксембургский в битве при Креси, поэтому аргумент о тяжелой болезни как причине отказа от сражения кажется не убедительным: как бы ни оценивались такие действия, сама по себе болезнь не воспринималась как непреодолимое препятствие для участия в сражении[45]. Вместе с тем Кристина де Пизан фактически признает, что короля в результате могут обвинить в лености и трусости. Она считает нужным упомянуть, что до болезни Карл V «много раз участвовал в сражениях со своим отцом»[46].

Несколько глав Кристина де Пизан посвящает рассказу о братьях короля: Людовике Анжуйском, Жане Беррийском, Филиппе Бургундском, а также о герцоге Людовике де Бурбоне, который был братом жены Карла V — королевы Жанны. Рассказывая о них, Кристина де Пизан исходит из вполне рыцарской системы ценностей: они возглавляют войско и участвуют в походах, завоевывают области королевства и города[47]. Она пишет, как Людовик Анжуйский добывает себе Неаполитанское королевство, но оказывается предан. Он доводит себя лишениями и голодом до смерти, чтобы спасти своих людей[48]. Говоря о Филиппе Бургундском, Кристина де Пизан вспоминает знаменитый эпизод о битве при Пуатье и положительно оценивает поведение молодого принца: «Он был еще молод и по возрасту совсем ребенок, когда произошла печально известная битва при Пуатье, в которой его отец король Иоанн был взят в плен. В таком возрасте легко поддаются страху и пускаются в бегство. Но он не оставил своего отца и смело находился рядом с ним, хотя видел, как бегут другие. Поэтому он с тех пор получил, и носит до сих пор, имя Филиппа Смелого»[49]. Далее Кристина де Пизан сообщает, что Филипп «во времена юности, при короле Карле, почти никогда не оставлял войска и был на границе с врагом»[50]. Повествуя о Людовике де Бурбоне, она упоминает и крестовый поход против Туниса, где он «поразил большое число сарацин», и битву при Роозбеке в 1383 г., где он «действовал очень хорошо»[51]. Отдельно отмечается присутствие Карла VI в той же битве[52]. Среди положительных качеств нового монарха она в самом начале указывает на любовь к оружию и разговорам о нем[53]. Иными словами, Кристина де Пизан изображает портреты воинов и перечисляет их рыцарские подвиги.

Интересную иллюстрацию из античности Кристина де Пизан подбирает к рассказу о назначении Карлом V коннетаблем Франции Бертрана дю Геклена. Она приводит легенду об афинском царе Кодре, которого характеризует как правителя, сознающего свою ответственность перед управляемым им городом, и в то же время как бесстрашного человека, который не боится отдать жизнь в бою. В этой истории дельфийский оракул изрекает пророчество о том, что в предстоящем сражении между афинянами и пелопонессцами погибнут либо Афины, либо их правитель. Поэтому Кодр вступает в бой и жертвует собой, чтобы спасти свой город. Кристина де Пизан при этом добавляет, что он совершил много подвигов в этом последнем бою — в античных версиях такая деталь отсутствует[54]. Очевидно противоречие этого рассказа представлениям о том, что правитель должен воздерживаться от участия в бою без особой необходимости. Кристина де Пизан называет Кодра roy и prince. Она очевидно выделяет его среди других рыцарей: чтобы обмануть врагов, которые избегали причинять ему вред, Кодр снимает царские одежды и переодевается «бедным рыцарем»[55]. Существуют версии легенды о Кодре, где подчеркивается именно его хитрость, ведь он фактически вынуждает врагов самих выполнить пророчество спасении Афин, жертвуя собой, однако Кристина де Пизан делает акцент на его подвигах и доблестной смерти в бою.

В итоге можно сказать, что именно традиционные рыцарские ценности имеют для Кристины де Пизан большое значение и регулярно выходят в повествовании на первый план, особенно в рассказе о конкретных событиях, а не в теоретических построениях. Заявленные «прагматичные» принципы командования, якобы заимствованные из античности, в таких эпизодах исчезают. Члены королевской семьи — воины и рыцари, и уподобиться им полностью мешает Карлу V лишь болезнь.

Стоит отметить, что жизнеописание Карла V Кристина де Пизан создает по заказу Филиппа Бургундского, до конца защищавшего своего отца в битве при Пуатье. Его сын Жан Бесстрашный в 1396 г. попал в плен в битве с турками при Никополе. Сын Жана Филипп Добрый возглавлял атаку в битве при Гавере в 1453 г.[56], сын Филиппа Карл Смелый, участник многих сражений, в конце концов погиб в сражении при Нанси в 1477 г. Наставления о личном неучастии в битве могли быть им интересны как теория, но не как практический совет.

Кристина де Пизан фактически завершает работу, начатую при дворе Карла V — в ее описании он окончательно становится воином и рыцарем. Она подробно разбирает критику, касающуюся его «рыцарственности» (которая, очевидно, была, раз автор о ней пишет). Карл V — завоеватель и рыцарь, хоть и совершал подвиги, не покидая дворца. Однако при этом остальные герои ее труда — воины и рыцари без каких-либо оговорок. Очевидно, что героические подвиги правителя на поле боя для нее — не предмет для критики из-за необоснованного риска или нецелесообразности, а вполне достойная и одобряемая модель поведения, важная составляющая жизненного пути «владетельного принца».

Помимо теоретических представлений относительно участия монарха в войне, изложенных в различных нарративных источниках и трактатах, существовала еще и практика ведения войны. Если модель поведения короля заимствовали его наследники, то сомнения в правильности его образа действий можно считать несущественными.

Однако руководство войной из дворца было нетипичным для французских монархов еще долгое время. Карл VI возглавлял французское войско в нескольких кампаниях: уже в возрасте 14 лет в 1382 г. во время похода во Фландрию[57]; против герцога Вильгельма Гельдернского в 1388 г.[58]; в 1392 г. в походе в Бретань, когда у него случился первый приступ безумия[59]. Эта болезнь, правда, положила конец его дальнейшему участию в войнах, ведь монарх был просто опасен для окружающих — во время первого приступа он убил нескольких своих спутников. Тем не менее, он трижды за время своего правления непосредственно выступал в роли военачальника, в том числе в крупной битве при Роозбеке, в то время как Карл V — ни разу. Карл VII, внук Карла V, в 1420-х гг. воздерживался от участия в походах, но после рождения наследника, будущего Людовика XI, неоднократно становился во главе войска. Он участвовал в походе на Реймс и Париж в 1429 г.[60], в 1440 г. был военачальником во время подавления Прагерии — восстания знати при участии дофина, в 1441 г. возглавлял войско, осаждавшее Понтуаз, но был вынужден бежать ночью, когда на помощь гарнизону подошли английские подкрепления[61], а также присутствовал при осаде Руана в 1449 г.[62] Карл VII, очевидно, не был очень воинственным монархом, но во время важнейших кампаний возглавлял или сопровождал войско и по крайней мере один раз — при осаде Понтуаза — подвергался непосредственной опасности. Его сын Людовик XI будучи дофином возглавлял поход наемных отрядов в Швейцарию в 1444 г., командовал войском во время войны Лиги общественного блага, в том числе, в битве при Монлери в 1465 г.[63] Несколько следующих королей Франции — Карл VIII, Людовик XII[64], Франциск I — активно участвовали в Итальянских войнах, возглавляли войска и сражались в битвах. Франциск I попал в плен в битве при Павии в 1525 г. Изучив модели поведения наследников Карла V во время войны, можно прийти к заключению, что отказываться от участия в боевых действиях они не собирались. В большей или меньшей степени король оставался воином, предводителем армии и рыцарем долгое время после времени Карла V[65].

На образ Карла V в различных источниках, безусловно, влияли стоящие перед авторами задачи и их политические симпатии. Можно говорить, что определенное недовольство пассивной ролью короля по отношению к войне существовало, сохранялась и память о его спорных действиях в битве при Пуатье. В ответ на это при дворе Карла V предпринимались усилия, чтобы сформировать его образ как победоносного монарха, сравнимого с Артуром, и рыцаря, не уступающего Роланду и Оливье. Отказ от противостояния англичанам в битве представлялся как решение не только короля, но и всего его окружения, состоящего из прославленных воинов. В конце концов Карл V оказался победителем и завоевателем, приобретшим сокровища и земли[66]. В случае недовольства или недоумения поведением монарха, этому поведению тотчас подбиралось достойное объяснение. Рассказы о Карле V в трудах современников строятся в соответствии с уже существующими моделями действий «правителя-воина», а дискуссия о его «рыцарственности» — лености и героизме — трусости ведется тоже в рамках укоренившихся в обществе представлений[67]: да, король не воюет, но делает это не из-за своих пороков, а из-за болезни. Современники Карла V искали признаки того, что он являлся доблестным военным лидером. На это же обращали внимание авторы хроник и трактатов при королевском дворе.

Спустя примерно два десятилетия после смерти монарха этот образ даже более ярко — на фоне проблем нового царствования — проявится у Кристины де Пизан, которая попытается обосновать модель поведения короля разумными причинами, но в итоге вернется к тому, что будет оправдывать его отсутствие на поле боя болезнью. Положения о поведении идеального монарха на войне в ее труде применяются только к Карлу V. Общество продолжало ожидать от короля военного лидерства, хотя, как показывает и биография монарха, написанная Кристиной де Пизан, и ее более поздние работы, в то же время развивались новые теории и представления по этому вопросу.

Анализ особенностей отношения современников к Карлу V свидетельствует, что в период его правления мы имеем дело со случайными и конъюнктурными отклонениями от нормы, которые современники пытались не замечать и даже оправдывать в своих сочинениях. Возможно, в дальнейшем накопление таких прецедентов может вести к качественным изменениям во взглядах общества на организацию войны и роль правителя в ней, однако даже история наследников Карла V показывает, что для этого потребуется еще много времени.

1. Жан де Жуанвиль. Книга благочестивых речений и добрых деяний нашего святого короля Людовика / пер. Г.Ф. Цыбулько. СПб.: Евразия, 2012.

2. Филипп де Коммин. Мемуары / пер. Ю.П. Малинина. М.: Наука, 1986.

3. Herald Chandos. Life of The Black Prince by the Herald of Sir John Chandos / éd. M. Pope and E. Lodge. Oxford: Clarendon Press, 1910.

4. Geoffroi de Charny. Knight's own Book of Chivalry / trans. by E. Kennedy. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2005.

5. Christine de Pisan. Le livre des fais et des bonnes meurs du sage roi Charles // Nouvelle collection des mémoires pour servir à l'histoire de France / éd. M. Michaud. T. 2. Paris: Imprimerie d'Edouard Proux, 1836. P. 3–145.

6. Chronique des quatre premier Valois // éd. S. Luce. Paris: Libraire de Société de l'histoire de France, 1862.

7. Eustache Deschamps. Poésie Morale et Historique par d'Eustache Deschamps. Genève: Slatkin Reprints, 1976.

8. Jean Froissart. Chroniques de J. Froissart / éd. S. Luce. T. 8 (2). Paris: Libraire de Société de l'histoire de France, 1888.

9. Grandes chroniques de France / éd. M. Paulin. T. 6. Paris: Libraire Techener, 1838.

10. La Règle du Temple / éd. H. de Curzon. Paris: Libraire de Société de l'histoire de France, 1886.

11. Le Songe du Vergier // éd. Marion-Schnerb Lievre. 2 vol. T. 1. Péris: Éditions du centre national de la recherche scientifique, 1982.

12. Cabaret de Orville. La chronique du bon duc Loys de Bourbon / éd. A.-M. Chazaud. Paris: Libraire de Société de l'histoire de France, 1876.

13. Jean Juvénal des Ursin. Chronique du règnes de Charles VI roi de France / éd. Joël Blanchard. Paris: Département d'Univers Poche, 2022.

14. Matteo Villani. Cronica di Matteo Villani // éd. I. Moutier. Vol. 3. Firenze: il Maghere, 1825.

1. Ерназаров К.Ф. «Королю никогда не следует вступать в бой»: Вопрос о личном участии правителя в сражении в произведениях Кристины де Пизан // Средние века. 2023. Вып. 84 (4). С. 89–110.

2. Кин М. Рыцарство. М.: Научный мир, 2000.

3. Малинин Ю.П. Франция в эпоху позднего средневековья. Материалы научного наследия / Сост., отв. ред. М.В. Аникиев, А.Ю. Карачинский, В.В. Шишкин. СПб.: Изд-во Санкт-Петербургского университета, 2008.

4. Фавье Ж. Столетняя война / пер. М.Ю. Некрасов. СПб.: Евразия, 2009.

5. Фаулер К. Эпоха Плантагенетов и Валуа / пер. С.А. Кириленко. СПб.: Евразия, 2002.

6. Хачатурян Н.А. Власть и общество в Западной Европе в Средние века. М.: Наука, 2008.

7. Хачатурян Н.А. Сословная монархия во Франции XIII–XV вв. М.: Высшая школа, 1989.

8. Хачатурян Н.А. Эволюция государства в средневековой Европе до конца XV в. // История Европы / отв. ред. Е.В. Гутнова, З.В. Удальцова. М.: Наука, 1992. Т.2. С. 487–508.

9. Autrand F. Charles V Le Sage. Paris: Fayard, 1994.

10. Ayton A. Edward III and the English Aristocracy at the Beginning of the Hundred years War // Armies, Chivalry and Warfare in Medieval Britain and France / ed. M. Strickland. Stamford: Paul Watkins Press, 1998. P. 173–206.

11. Ayton A. Knights and Warhorses: Military Service and the English Aristocracy under Edward III. Woodbridge: Boydell Press, 1994.

12. Cazelles R. La Société politique et la crise de la royauté sous Philippe de Valois. Paris: Libraire de Argences, 1958.

13. Cazelles R. Société politique, noblesse et couronne sous Jean le Bon et Charles V. Genève: Droz, 1982.

14. Collins H.E.L. The Order of the Garter, 1348–1461: Chivalry and Politics in the late Medieval England, Oxford: Clarendon Press, 2000.

15. Contamine Ph. Des Pouvoirs en France 1300–1550. Paris: Mouton, 1992.

16. Contamine Ph. Guerre, Etat et Societe a la fin du Moyen Age. Etudes sur les armees des rois de France, 1337–1494. Paris: Mouton, 1972.

17. Fields-Crow J. Controlling Images: Portraits of Charles V as Representations of His Political Agenda in Fourteenth-Century France // Athanor. 1994. Vol. 12. P. 27–33.

18. Flori J. La chevalerie en France au Moyen Ages. Paris: Presses universitaires de France, 1995.

19. Hardy D. The 1444-5 expedition of the Dauphin Louis to the Upper Rhine in geopolitical perspective // Journal of Medieval History. 2012. Vol. 38. P. 358–387.

20. Hedeman A. The Royal Image. Illustrations of the Grandes Chroniques de France, 1274–1422. Berkley: University of California Press, 1991.

21. Krynen J. Idéal du prince et pouvoir royal en France à la fin du Moyen Âge (1380–1440): étude de la littérature politique du temps. Paris: Picard, 1981.

22. Quillet J. Charles V le roi lettré. Essai sur la pensée politique d'un règne. Paris: Edition Perrin, 1984.

23. Schnerb B. Charles V au miroir du Songe du Vergier // Le Moyen Age. 2010. Vol. cxvi (3–4). P. 545–559.

24. Shaw Ch. The Italian Wars 1494–1559: War, State and Society. London; New York: Routledge, 2019.

25. Sumption J. The Hundred Years' War I: Trial by Battle. London: Faber & Faber, 1990.

26. Sumption J. The Hundred Years' War II: Trial by Fire. London: Faber & Faber, 2001.

27. Sumption J. The Hundred Years' War V: Triumph and Illusion. London: Faber & Faber, 2023.

28. Taylor C. Chivalry and the Ideals of Knighthood in France during the Hundred Years War. Cambridge: Cambridge University Press, 2013.

29. Taylor C. Military Courage and Fear in the Late Medieval French Chivalric Imagination // Cahiers de recherches médiévales et humanists. 2012. Vol. 24. P. 129–147.

30. Turner M. «The Terror of Death Began to Stalk Him»: The Mysterious Fistula of Charles the Wise // Cureus. 2022. Vol. 14 (12). P. 2–6.

31. Vale J. Edward III and Chivalry: Chivalric Society and its Context. Suffolk: Boydell & Brewer, 1982.

32. Wright N. Honoré Bouvet, The Tree of Battles and the Literature of War in Fourteenth-Century France. Edinburgh: University of Edinburgh, 1972.

Средневековая история богата на сражавшихся государей, в характеристиках которых рыцарские доблести стояли выше христианских добродетелей и достоинств мудрых правителей и справедливых судей. И английская история не является в этом исключением: Эдмунд Железнобокий, Гарольд Годвинсон, Вильгельм Завоеватель, Ричард Львиное Сердце, Эдуард I, Ричард III и другие короли Англии прославились воинскими подвигами на полях сражений — они рисковали там жизнью, а некоторые погибли. Очевидно, что факт личного участия короля в битве для Средних веков не только не был чем-то исключительным, но и, напротив, мог считаться нормой и правилом. с учетом высокой степени риска в любом бою, в том числе в турнирном поединке, трудно подобрать критерий для измерения объема персональной воинской славы. Тем не менее, среди множества венценосных английских воинов есть один, затмивший для потомков всех соперников. Герой бесчисленных театральных постановок и фильмов, исторических романов и фэнтези, комиксов и видеоигр — король Генрих V может считаться идеальной персонификацией военного превосходства англичанина над любыми противниками. Его очевидное доминирование на этом поприще над венценосными конкурентами объясняется, прежде всего, безусловной победой над внешним, но при этом близким и понятным врагом, с последующей фактической капитуляцией противника. Сражения с соперниками за английскую корону или подавление мятежей своих подданных, борьба с далекими «сарацинами» или с шотландцами и валлийцами, впоследствии ставшими частью Великобритании, не могут сравниться по степени важности для британского самосознания с победами над французами, за которыми последовало формальное подчинение Франции власти английского короля[68].

Важным фактором, способствовавшим популярности Генриха V как идеального короля-воина, стала одноименная пьеса Уильяма Шекспира, которая вполне может считаться одним из самых патриотических и самых «военных» английских произведений для театральной сцены. Написанная и впервые поставленная в 1599 г. пьеса «Генрих V» относится к числу самых популярных шекспировских произведений, которые часто ставятся на сцене. Считается, что эта исключительная популярность к пьесе пришла в годы Первой мировой войны. Актеры-патриоты вроде Фрэнка Бенсона не только постоянно играли сцены из пьесы[69], но и использовали шекспировские строки в пропагандистских речах и призывах к соотечественникам, чтобы вдохновить их примерами легендарных героев прошлого[70]. В 1915 г. режиссер Эрик Уильямс снял фильм «Король-воин Англии» (England's Warrior King), в котором сыграл главную роль. Как следует из названия, главной идеей фильма стало воплощение в фигуре короля собирательного образа английского солдата. Любопытно, что к концу войны на фоне общей усталости и разочарования в идее стяжания славы на полях сражения, началось движение за «правильное прочтение "Генриха V"». Осуждая купированные постановки (сокращения оправдывались необходимостью уменьшить продолжительность театрального представления), шекспироведы, например, Джеральд Гоулд, призывали увидеть в тексте не замеченную ранее антивоенную иронию[71]. Однако эти потуги, отражавшие определенные настроение в британском обществе в конце Первой мировой войны, не смогли изменить общее традиционное отношение к произведению. В годы Второй мировой войны пьеса «Генрих V» снова была на пике популярности. Лоуренс Оливье, много лет игравший главную роль в театральных постановках этой пьесы, в 1944 г. снял по ней новый фильм, став одним из самых узнаваемых в роли Генриха V актеров[72]. Со второй половины ХХ в. экранизации пьесы «Генрих V» следуют одна за другой: в настоящее время их существует больше двадцати, включая фильм Кеннета Браны (1989 г.), который был номинирован на премию «Оскар». В этом фильме «солдатская сущность» Генриха V доведена до абсолюта. Залитый кровью и покрытый грязью король, сыгранный Браной, персонифицирует идеализированный образ английского солдата, стоящего насмерть против любых врагов. Можно сказать, что «Генрих V» — это не только самая популярная пьеса об английской военной доблести, подобно другим пьесам Шекспира она имеет наднациональное и вневременное значение. Неслучайно герой Денни Де Вито в фильме «Человек эпохи Возрождения» (1994) приобщает американских солдат к миру классической литературы именно посредством этой, понятной военному любой эпохи, пьесы. Одна из самых оригинальных постановок пьесы Шекспира была предпринята итальянским режиссером Пиппо Дельбоно в 1992 г. в Театре Понкьелли (Кремона): в 45-минутной постановке слова сведены к минимуму, а переживания героев передаются главным образом посредством музыки, танцев и жестов. Эта постановка оказалась настолько успешной и, благодаря невербальным средствам выразительности, понятной зрителям из разных стран, что Дельбоно регулярно представлял ее на гастролях. В 2014 г. этот спектакль был сыгран в Москве на сцене Театра Луны.

Многочисленные экранизации, как и включение шекспировской пьесы «Генрих V» в программу многих британских школ[73], способствовали популярности и унификации образа короля-воина в массовой культуре. Впрочем, этот образ сложился задолго до Шекспира. Как известно, при работе над своими «историческими хрониками» Шекспир пользовался авторитетнейшим для его времени трудом Рафаила Холиншеда (1577), который в свою очередь использовал огромное число средневековых источников, в том числе «Жизнь Генриха V», написанную по заказу младшего брата Генриха V Хамфри Глостера прославленным итальянским гуманистом Титом Ливием Фруловези (1437), и ее анонимный перевод, дополненный материалом из других исторических сочинений (ок. 1513), хронику Сент-Олбанского монаха Томаса Уолсингема (ок. 1422), приписываемую бенедиктинцу Томасу Элмхэму, «Рифмованную книгу о Генрихе» (ок. 1418) и другие тексты современников и очевидцев. Не ставя перед собой задачу охарактеризовать или хотя бы перечислить важнейшие нарративы о жизни Генриха V, отмечу удивительное единодушие авторов в повествовании о своем герое, что позволяет сделать вывод о формировании канона еще при жизни современников короля.

Будущий английский король Генрих V начал военную службу с тринадцати лет. В статусе наследника престола он участвовал в подавлении восстания в Уэльсе. В битве при Шрусбери (21 июня 1403) 16-летний принц Уэльский был ранен, но мужественно отказался покинуть поле боя, сказав, как свидетельствуют хроники: «С каким рвением наши люди бросятся в битву, когда они увидят меня, их принца, сына короля, отступившим в страхе? Я потому и получил ранение, что всегда нахожусь впереди войска. А поэтому я могу не только словами, но и личным примером вдохнуть храбрость в наших людей. Именно так должен поступать настоящий государь»[74]. Благодаря уникальной операции, проведенной королевским лекарем Джоном Брэдмором, и последующего правильного лечения Генрих не только не умер от заражения крови, но и не потерял глаз[75]. Впрочем, ни шрамы на лице, ни даже исключительное терпение, проявленное принцем во время медицинских манипуляций, не становились предметами внимания средневековых историографов. Восстановившись после ранения, Генрих продолжил войну в Уэльсе и с 1406 г. лично командовал войсками[76], однако в контексте заявленной темы нас интересует не весь его боевой опыт, но, прежде всего, те сражения, в которых он участвовал после коронации.

Надо отметить, что, став королем, Генрих V сражался во всех своих военных кампаниях (впрочем, большая их часть проходила в осадах, а не в полевых сражениях) и умер от дизентерии, как и многие другие солдаты Средневековья. Особое место среди сражений, в которых участвовал Генрих V, занимает битва при Азенкуре (25 октября 1415), затмившая по своему значению для английского патриотизма[77] не только битвы при Креси (26 августа 1346) и при Пуатье (19 сентября 1356), но и все остальные победы в Столетней войне. Заложенная еще при жизни Генриха V традиция изображения битвы при Азенкуре как совершенного военного успеха была усилена Шекспиром. Жанровая специфика исторической пьесы не только позволила драматургу перейти от этого сражения сразу к миру в Труа и свадьбе английского короля и французской принцессы, но и закончить повествование «хэппи эндом». В эпилоге хор намекает на скорую смерть Генриха V и проблемы во Франции после нее, но гораздо важнее иные строки:

Повествование о битве при Азенкуре в хрониках, а также в многочисленных песнях, поэмах и балладах обычно начинается с рассказа о трудностях долгого перехода английского войска из Арфлера в Кале[79]. Анонимный капеллан, сопровождавший войско Генриха в первой французской компании, непосредственный свидетель битвы при Азенкуре и автор одного из самых ранних биографических нарративов (1416), сообщает, что после взятия Арфлера придворные отговаривали короля от похода на Кале, поскольку полагали, что для него будет «весьма опасно передвигаться этой дорогой с небольшим войском, ежедневно становящимся все меньше[80], в то время как постоянно возрастающее множество французов, подобно овцам в отарах, окружает их со всех сторон». Однако «король, полагаясь на божественную милость и справедливость своей цели», возразил, цитируя Библию, что «победа зависит не от размера войска, а от Бога, который может предать многих в руки немногих [1 Мак. 3:18] и который дарует победу по своему желанию, невзирая на число воинов»[81]. Повествуя о марше на Кале, хронист намеренно постепенно нагнетает драматизм, перечисляя подстерегавшие англичан опасности, всегда отводимые от них Господом[82]. Английские авторы неизменно подчеркивают контраст между английским и французским войсками. Немногочисленная английская армия редела на марше из-за эпидемии дизентерии и слабела из-за нехватки продовольствия[83]. Враги, превосходившие англичан числом в десять раз, напротив, были самонадеянно уверены в победе, преследуя войско Генриха V и намереваясь не пропустить их к Кале, где бы те оказались в безопасности[84]. Примерно за четыре дня до битвы Генрих V приказал лучникам подготовить заостренные колья, предназначенные для защиты их позиций от французской кавалерии. Этот отданный заранее приказ свидетельствует о том, что английский король был уверен, что избежать сражения не получится. Накануне сражения французы выставили дозоры, опасаясь, что под покровом темноты англичане попытаются оставить свои позиции, спасаясь бегством (по утверждению анонимного автора, тишина в английском лагере усиливала подозрения французов)[85]. С целью подчеркнуть численное превосходство противника, некоторые авторы утверждали, что накануне битвы французские рыцари в своих шатрах играли в кости на ожидаемую добычу в лице английского короля и его приближенных[86]. Итальянский гуманист Полидор Вергилий, написавший по просьбе Генриха VII «Историю Англии» (издана в 1534 г.), вставил в свой текст упоминание о телеге, которую французы приготовили, чтобы возить в ней плененного английского короля[87]. Вслед за Полидором о повозке среди требований французского короля написал Шекспир:

Анонимный капеллан пересказал беседу, состоявшуюся перед сражением между королем и сэром Уолтером Хангерфордом, королевским камергером. Согласно версии священника, которую потом повторили многие хронисты, Хангердфорд посетовал на то, что в их войске нет десяти тысяч лучших английских лучников, которые были бы рады находиться в сей трудный час рядом со своим государем. «Это глупость, — ответил король, — потому что, благодаря Богу на небесах, на чью милость я уповаю и с которым я твердо верю в победу, я не захотел бы, даже если бы мог, иметь хоть на одного человека больше, чем у меня есть сейчас. Ибо сейчас со мной божий народ (dei populus), которым он наградил меня, чтобы он был со мной. Вы не верите, — спросил он, — что Всемогущий с этим небольшим числом своих людей способен сломить высокомерие французов, которые кичатся своим количеством и превосходством сил…? Я верю сам, что это возможно…»[88]. По-видимому, капеллан на самом деле был свидетелем реального разговора между Генрихом и Хангерфордом. Тит Ливий Фруловези, опиравшийся на рассказы герцога Глостерского, тоже передал эту речь короля (хотя и без указания имени его собеседника). С определенной долей вероятности можно предположить, что чрезвычайно набожный Генрих V действительно произнес речь, свидетельствующую о его уверенности в победе и славе, которая ожидает небольшое войско, победившее превосходящего его противника[89]. Подчеркну, что повествование о первой континентальной кампании Генриха V совершенно не различается у разных авторов. В отличие от рассказов о многих других средневековых экспедициях и сражениях, существенно варьирующихся даже у очевидцев одних и тех же событий, все английские сообщения о битве при Азенкуре удивительно похожи друг на друга. Единообразие объясняется быстрым складыванием канона, распространявшего в том числе и на устную традицию, чему способствовала и ранняя смерть Генриха V на пике успеха, и усилия обоих братьев — Джона Бедфорда, регента Франции, и Хамфри Глостера, претендовавшего на аналогичную позицию в Англии. Генрих V — не просто идеальный король, но и образцовый англичанин — храбрый, справедливый, вполне заслуженно получающий помощь от Бога. Шекспир не только популяризировал историю о первой французской экспедиции Генриха V, но и окончательно закрепил канонический рассказ о ней. И хотя у Шекспира собеседником Генриха становится граф Вестморленд[90], основной смысл речи передан точно, как у анонимного хрониста:

Этот, а также другие эпизоды, например, рассказы о том, как Генрих V «бодрствовал днем и ночью», лично проверяя все посты, наставляя и поправляя солдат[91], кочуя из хроники в хронику, дошли до Шекспира и, благодаря популярности его пьесы, прочно закрепились в массовом сознании.

Непосредственно перед боем король выслушал мессу[92], после чего обратился к своим воинам. Разумеется, доверять хронистам, которые приводят в своих сочинениях речи полководцев, якобы произнесенные перед началом сражения, можно с бесконечными оговорками о зависимости от античной традиции, о влиянии этой традиции не только на историографов, но и на знакомых с этой традицией (возможно, опосредованно) самих полководцев. Однако в случае с речью Генриха V перед битвой при Азенкуре мы снова сталкиваемся с единообразием содержания. И нам не так важно, произносил ли реальный Генрих V нечто подобное (хотя и анонимный капеллан, и герцог Глостер действительно могли слышать реальные слова короля), важна именно монолитность его образа и единообразие в передаче его слов в исторической литературе. Осознавая, что его небольшому войску, измученному тяжелейшим переходом от Арфлера, предстоит противостоять «всей мощи французов» под предводительством «всех лордов Франции», король выбирал те слова, которые должны были вдохнуть в изможденных людей силы[93], «для того, чтобы каждый солдат был в хорошем расположении духа»[94]. «Как истинный король и рыцарь» он обещал, что Англия не будет платить за него выкуп, и, если так будет суждено судьбой, он будет среди тех бесстрашных рыцарей, которые погибнут в этой битве[95]. Шекспир, включивший в пьесу сцену беседы переодетого и неузнанного короля с английскими солдатами ночью накануне боя, когда «валлиец Гарри» утверждает: «Я сам слышал, как король говорил, что он не хочет, чтобы за него платили выкуп» (Генрих V. Акт IV, сцена 1), усиливает мысль о готовности короля разделить со своими воинами все риски. В первый раз эта тема звучит во время беседы короля с французским герольдом, которая, согласно тексту анонимного капеллана, состоялась еще 20 октября[96]:

Выступая перед войском, Генрих V напомнил о национальной гордости англичан: «Знайте…, что ни одна нога не повернет назад прежде, чем мы все не будем разбиты на этом поле. Думайте о том, что вы англичане, которые никогда не побегут в битве, даже если на каждого из нас придется по десять противников, думайте о том, что Христос поможет нам в нашем праве»[97]. Уверенный в поддержке Всевышнего в предстоящей битве и в том, что Господь не допустит, чтобы англичане «пролили всю кровь», король все же предупреждает, что «если мы все — герцоги, графы, бароны и все наши сыны — отступим в страхе», тогда Бог перестанет помогать англичанам и они обязательно проиграют[98]. Многие авторы подчеркивают особое внимание короля к лучникам, к тем самым простолюдинам, которые не могли рассчитывать на милосердие противника, но которые своей стойкостью и мастерством «стяжали себе вечную славу»[99].

Ход битвы при Азенкуре, а точнее, английская и французская тактики, хорошо известен. Отмечу несколько ключевых ее составляющих. Дождь, который шел предыдущий день и всю ночь перед битвой, напитал поле водой. Занявший позицию первым, Генрих V правильно использовал особенности неширокого поля (примерно 700 метров), окаймленного с двух сторон лесом и болотом с ивняком, расположив свое немногочисленное войско уже традиционным для англичан эпохи Столетней войны образом: отряды спешенных латников перемежались отрядами лучников, лучники также размещались на флангах. Центр находился непосредственно под командованием Генриха V, правый фланг возглавил дядя короля — герцог Йоркский Эдуард Нориджский, левый фланг — лорд Томас Камойс[100]. Учитывая значительное численное превосходство французов, английский король изначально выбрал для себя оборонительную тактику, чтобы вынудить противника атаковать свои позиции под градом стрел. Однако французы медлили, ожидая, что вслед за герцогом Орлеанским, прибывшим под Азенкур утром 25 октября, успеют подойти и принять участие в сражении герцоги Брабантский и Бретонский. Учитывая вероятность этой перспективы, Генрих V отдал приказ начать сражение, выдвинув лучников вперед и провоцируя врага на ответное движение[101].

Первоначальный французский план сражения был разработан маршалом Бусико и коннетаблем Шарлем д'Альбре. Существует мнение, что оба опытных военачальника считали, что следует дождаться подхода войск герцогов Бретонского, Анжуйского и Брабантского. Однако формальным главой французского войска был 19-летний племянник короля — герцог Карл Орлеанский, для которого битва при Азенкуре открывала заманчивую перспективу не только одержать победу в своем первом сражении, но и пленить английского короля. Желание герцога Орлеанского не откладывать сражение поддержали пылкие герцоги Алансонский и Бурбонский[102]. Согласно плану, разработанному Бусико и д'Альбре с учетом традиционных английских построений[103], на флангах, напротив английских лучников, следовало разместить отряды арбалетчиков. Однако в реальности огромный рыцарский авангард (в него поспешили войти все знатные сеньоры) не оставил для арбалетчиков места на узком поле[104]. По мнению одного из авторитетных специалистов по Столетней войне Дж. Сампшина, причину изменения плана следует искать в подчинении маршала и коннетабля желаниям принцев[105]. Бургундские хронисты Ангерран де Монстреле и Жан де Ваврен в своих хрониках утверждали, что французы построились в три баталии (авангард, основные силы и арьергард). Авангард состоял из 800 конных рыцарей в центре, примерно четырех тысяч лучников и 1 500 арбалетчиков, на флангах размещалась конница (примерно по 600–800 всадников с каждой стороны). Вторая баталия по своей численности и составу не уступала авангарду. В арьергарде были главным образом слуги и простолюдины, которые так и не приняли участие в сражении[106]. Согласно первоначальному плану, в битву первыми должны были вступить лучники и арбалетчики. Однако горячее желание герцога Орлеанского и ряда других знатных рыцарей поскорее разобраться с малочисленным английским войском перевесило, и атаку на английские позиции начали всадники. По свидетельству современников, самые знатные рыцари Франции заняли места в первых шеренгах (примерно по 200 всадников в каждой), не только желая быстрее вступить в бой с противником, но и опасаясь того, что сражение будет недолгим и им просто может не выпасть возможность проявить себя и прославиться. Оттесненные на задние позиции французские лучники и арбалетчики были фактически исключены из сражения. Основной баталией из пяти тысяч спешенных латников командовали маршалы Бусико и д'Альбре, за ними должны были вступить в бой латники под предводительством герцога Жана Алансонского и герцога Бара Эдуарда III. На флангах располагались всадники под командованием графа Людовика I де Вандома (левый фланг) и Клинье де Бребана (правый фланг). Арьергард был оставлен под командование Роберта, графа Марля[107].

Победе англичан, как отмечалось, способствовали как рельеф местности, так и прошедшие осенние дожди. Узость поля не позволила обойти англичан с флангов и помешала непомерно раздутому французскому авангарду, состоявшему из самых знатных всадников, действовать свободно. Кони тяжеловооруженных всадников вязли в жидкой грязи и двигались медленнее, чем предполагалось, подставляя рыцарей под обстрел лучников. Не выдержав града стрел, французская конница начала отступление, сметая следовавших за ними спешенных латников главной баталии под командованием д'Альбре. Разбитое конницей поле и тяжесть доспехов затрудняли движение. Хронисты приводят драматичные описания вязнувших в жидкой грязи рыцарей, пытавшихся продвигаться вперед, но падавших от усталости еще до того, как добрались до врага. Несмотря на серьезные потери, многие французы все же добежали до английских позиций и вступили в рукопашный бой. На помощь английским лучникам, которые помимо длинных луков имели мечи и топоры и, расстреляв все стрелы, вступили в рукопашную схватку, незамедлительно пришли находившиеся рядом пешие латники[108]. Томас Уолсингем красноречиво описывает избиение французских воинов: «французы стояли неподвижно в то время, как наши воины вырывали у них из рук топоры и рубили их, как скот»[109]. В этой схватке погибли или попали в плен все французские командиры. Некоторые оруженосцы, ожидавшие исхода схватки вместе с воинами третьей баталии и с ужасом наблюдавшие за истреблением знати, смогли привести коней своим сеньорам, находившемся в главной баталии, и этим спасли их от смерти или плена.

Фактически единственным успехом французов, вызвавшим большую печаль в английском войске и, особенно, у короля Генриха V, стала атака местного сеньора Изембара д'Азенкура на английский обоз, в котором были оставлены все кони. Во главе нескольких латников и вооруженных крестьян д'Азенкур перебил охранявших обоз юных пажей и слуг, захватив личные вещи Генриха V, среди которых была и походная корона. Английские хронисты неизменно подчеркивали переживания короля по поводу гибели мальчиков. Сразу после нападения на английский обоз Генрих V, опасаясь новой атаки, отдал приказ перебить всех пленников, за исключением наиболее знатных[110]. Современники (не только англичане, но и французы) не осуждали короля за жестокость, понимая вынужденный характер этого распоряжения. Английские авторы акцентировали внимание на недовольстве соотечественников, лишившихся возможности в будущем получить выкуп за пленных[111].

Большая часть историографов подчеркивает исключительную смелость, проявленную Генрихом V в бою. Он не только возглавил главную баталию, но сражался в первых рядах. Генрих V лично спас жизнь своего младшего брата Хамфри Глостера, прикрыв его, когда тот, раненый, упал на землю[112]. Анонимный французский хронист утверждает, что именно в этот момент сам король получил удар топором по голове настолько сильный, что потерял равновесие и упал на колени[113]. А в версии Монстреле, удар по шлему, сбивший короля с ног, был нанесен герцогом Алансонским в тот момент, когда Генрих V пытался спасти герцога Йоркского[114]. Существуют свидетельства, что в пылу сражения с королевского шлема было срублено несколько зубцов с украшенной английскими и французскими гербами золотой короны, по которой сразу можно было узнать короля[115]. Согласно рифмованной биографии короля, французский латник срубил топором корону с королевского шлема[116]. По меткому выражению Уолсингема, Генрих V «сражался скорее не как король, но как рыцарь», подавая пример своим соратникам[117]. Подобно содержанию речи короля перед боем, описания его ратных подвигов столь же однотипны[118]. Это не просто рассказы о поведении в бою, но как бы подтверждение тех обещаний, которые были даны перед боем. Триумф Генриха V под Азенкуром был настолько убедителен, что вопрос об оправданной или неоправданной угрозе жизни короля во время боя даже не возникает у средневековых авторов. Более того, абсолютная уверенность в правоте, из которой, в свою очередь, выводилась убежденность в божественной поддержке (и та, и другая подтверждались самой победой), не позволяли усомниться в правильности поведения английского государя. Проявив себя талантливым военачальником перед сражением, Генрих V рисковал своей жизнью не просто как истинный рыцарь, но как настоящий англичанин. Именно эту идею идеального английского воина смог максимально точно передать Шекспир в своей пьесе: король — стена и защита для своих подданных, он должен разделить судьбу своих людей. И именно так эту пьесу прочитывали постановщики в наиболее драматичные для нации моменты.

Надо отметить, что все сыновья Генриха IV оказались достойными воинами. Оставшийся в Арфлере из-за дизентерии и поэтому пропустивший сражение при Азенкуре Томас Кларенс, бывший вплоть до своей гибели в битве при Боже 22 марта 1421 г. наследником английского престола, сражался во всех континентальных кампаниях старшего брата. При взятии Кана Кларенс вместе с Генрихом V прорубал путь из Старого города в Новый. По мнению исследователей, Кан был взят во многом благодаря грамотным действиям Кларенса, но его личная слава тускнела на фоне королевской[119]. Считается, что именно острая жажда рыцарской славы привела Кларенса к ошибкам в битве при Боже, повлекшим не только его гибель: поражение в этой битве стало самым грандиозной неудачей англичан на этом этапе Столетней войны. Джон Бедфорд, следующий наследник сначала Генриха V, а потом и Генриха VI, лично сражался в битвах в устье Сены (15 августа 1416 г.) и при Вернее (17 августа 1424 г.). Даже имевший самую мирную репутацию среди братьев, большой интеллектуал Хамфри, герцог Глостер, отличился во время осады Арфлера, был ранен в битве при Азенкуре, участвовал в завоевании Нормандии в 1417–1419 гг. Находившийся под покровительством «доброго герцога» и работавший по его заказу Тит Ливий Фруловези особо подчеркивал храбрость Хамфри при Азенкуре. Рассказывая о спасении своего патрона королем, его старшим братом, историк отмечает, что герцог Глостер упал «лицом по направлению к врагу», дабы у читателя не возникло и тени подозрения, что герцог мог вести себя недостойно[120]. Более того, утверждение Тита Ливия Фруловези (и его анонимного переводчика), что Томас Кларенс советовал старшему брату после взятия Арфлера немедленно вернуться в Англию морским путем, избегнув таким образом генерального сражения, свидетельствует, по мнению Э. Карри, о соперничестве между братьями в военной славе[121]. Чтобы не вдаваться в рассуждения в духе исторической психологии о влиянии героического образа Генриха V на поведение его младших братьев, отмечу, что в сознании современников, в том числе историографов, все они меркли на фоне проявленных королем доблестей.

Если сравнение боевых заслуг младших братьев Генриха V с его подвигами было закономерно, то его самого чаще всего сопоставляли с прославленными героями прошлого. Особенно популярным было сравнение с Александром Великим. Подобно македонскому царю Генрих V прославился как великий завоеватель и подобно ему умер в расцвете лет. Смерть в молодом возрасте на пике успеха добавляла утрате трагизм и способствовала оформлению в биографиях короля темы «перманентной юности». Подчеркнутая историографами молодость Генриха V работала и на усиление его смелости и полководческого таланта. Во многих текстах, в том числе в пьесе Шекспира, приводится эпизод, когда в 1414 г. дофин Людовик отправляет Генриху V в подарок теннисные мячи. Дофин, как заявляют английские историографы, смог убедить отца не бояться короля Англии, поскольку тот пребывает в слишком «юном и нежном возрасте, чтобы быть хорошим воином», и дофин сомневался, что тот сможет в «настоящее время осуществить подобное завоевание»[122]. Более того, дофин отправил Генриху V ящик с мячами, ибо полагал, что королю Англии более пристало играть с придворными, чем вести военные действия[123]. Для двадцативосьмилетнего короля, за плечами которого были войны в Шотландии и в Уэльсе, поступок наследника французского престола стал вызовом. Возмущение Генриха V лучше всех удалось передать современнику короля, августинскому канонику Джону Стричу. Стрич — единственный хронист, который вообще ничего не пишет о территориальных претензиях английского короля. Согласно его версии, король Генрих V отправил посольство во Францию с одной единственной целью — добиться руки принцессы Екатерины. А поэтому, получив в подарок мячи и подушку для сна, Генрих V счел себя оскорбленным прежде всего как мужчина. В ярости король объявил войну Франции, сказав, что очень скоро он «поднимет французов с подушек, на которых они слишком долго нежились, чтобы на их земле поиграть копьями»[124]. В версии Шекспира, Генрих V угрожает превратить мячи в пушечные ядра и сыграть партию во Франции (Генрих V. Акт I, сцена 2).

Итак, главными достоинствами Генриха V оказываются именно воинские доблести: сила, отвага, ловкость, выносливость. Они не только доминируют в образе короля, но и подчиняют себя все остальные его достоинства и добродетели, что, конечно, обусловлено абсолютным преобладанием в жизнеописаниях короля сюжетов о военных кампаниях. Например, многие авторы упоминают о персональном вызове, который Генрих V отправил дофину Людовику после захвата Арфлера, предлагая «ради одобрения Бога и похвалы мира» прекратить кровопролитие (о чем истинные христиане всегда должны сожалеть) и разрешить вопрос о наследовании французской короны личным поединком[125]. Рассуждая об исключительном благочестии Генриха V, хронисты обычно указывают на его заботу о сохранности храмов и монастырей, а также о безопасности служителей Церкви в тех землях, где воюют его подданные. Согласно указу, изданному Генрихом V через несколько дней после высадки во Франции в августе 1415 г., «под страхом смерти запрещалось поджигать церкви и святые места, а их имущество должно было сохраняться в целости, и никто не должен причинять вреда женщинам, священникам или служителям церкви, если только на него не нападали и он не был вынужден защищаться»[126]. Разумеется, этот ордонанс следует трактовать в рамках общепринятых норм поведения христианского правителя. Однако факт его исполнения уже через два месяца, когда возле монастыря Корби был повешен англичанин, укравший в церкви позолоченную медную дарохранительницу, поскольку решил, что она золотая[127], можно считать чем-то особенным. Об этой показательной расправе над «своим воином» сочли необходимым сообщить практически все английские авторы. Как указывает все тот же войсковой капеллан, при взятии вражеских городов Генрих V руководствовался Священным Писанием. Так, перед штурмом Арфлера «наш король, который искал не войны, но мира, чтобы вооружить щитом невиновности справедливую причину великого предприятия, для которого от отплыл [во Францию], предложил в соответствии с 12-й главой Второзакония осажденным мир, если они (добровольно и без принуждения) откроют ему ворота и, согласно их долгу, отдадут этот город, который был прекрасной наследственной частью его английской короны и его герцогства Нормандского»[128]. При этом анонимный хронист отмечает, что еще в юности Генрих переписал Второзаконие в маленькую книжечку, которую всегда носил на груди[129]. Приведя эти свидетельства набожности короля, клирик не стал вдаваться в подробности о содержании положений Второзакония весьма далеких от норм канонического права, требующих проявлять милосердие к побежденным[130]. Подчеркивая доброту и человеколюбие своего короля, капеллан сообщает, что после захвата Арфлера[131], Генрих V не только даровал жизнь и свободу «мятежникам», но и, заботясь об их безопасности и защищая от шаек мародеров, выделил вооруженный эскорт, чтобы препроводить французов, прежде всего женщин, детей и духовенство (примерно 2.000 человек), «в те места, где они сами хотели бы поселиться»[132]. Таким образом, даже изгнание французов из их домов могло изображаться английскими авторами как милосердное христианское благодеяние и заботливое участие в судьбах обездоленных.

И все же в бессмертной притягательности образа Генриха V определяющую роль играли не благочестие и справедливость и, как представляется, даже не полководческий талант или боевые навыки, но идея полного единения монарха со своим народом, ставшая столь важной в правление королевы Елизаветы Тюдор, когда Шекспир работал над своей пьесой. «Генрих V» — одна из самых исторически точных пьес великого драматурга[133]. Поэт вроде бы ничего не привнес от себя в образ короля, но положения, сформулированные средневековыми авторами, приобрели совершенную отточенность под пером гения уже Нового времени. Генрих V в изображении Шекспира прежде всего — англичанин, а уже потом — король, военачальник и рыцарь, который вместе с другими английскими солдатами, благородными лордами и простыми парнями, будет биться насмерть с любыми противниками, но с Божьей помощью обязательно одержит великую победу.

1. Шекспир У. Генрих V / пер. с англ. Е. Бируковой (любое издание).

2. An English Chronicle of the reigns of Richard II, Henry IV, Henry V and Henry VI / ed. J.S. Davis. London: Printed for Camden Society, 1856.

3. Annales Ricardi Secundi et Henrici Quarti // Johannis de Trokelowe, et Henrici de Blaneforde monachorum S. Albani necnon quorundam anonymorum, Chronica et annales / ed. H.T. Riley. London: Longmans, Green, Reader, and Dyer, 1866.

4. Chronica Monasterii S. Albani. Thomae Walsingham, Quondam Monachi S. Albani, Historia Anglicana / ed. H. Rily. London: Longman etc., 1864. Vol. II.

5. Chronique de Jean Le Fèvre, Seigneur de Saint-Rémy / ed. F. Morand. Paris: Librairie Renouard, 1876. Vol. I.

6. Elmham, Thomas. Liber Metricus de Henrico Quinto // Memorials of Henry the Fifth / ed. C.A. Cole. London: Longman etc., 1858.

7. English political poems and songs relating to English History, composed during the period from the accession of Edward III to that of Richard III / ed. Th. Write. London: Longman etc., 1852. Vol. II.

8. Foedera, conventiones, litterae, et cujuscunque generis acta publicainter reges Angliae et alios quosvis imperatores, reges, pontifices, principes, vel communitates / ed. Th. Rymer. London, 1840. Vol. IV, pt. II.

9. Gesta Henrici Quinti / ed. F. Talor, I.S. Roskell. Oxford: Clarendon Press, 1975.

10. Grafton's Chronicle, Or History of England. To which is Added His Table of the Bailiffs, Sheriffs and Mayors of the City of London from the Year 1189, to 1558: 2 vols / ed. Sir H. Ellis. London: Printed for J. Johnson et al., 1809. Vol. I.

11. Gruel, Guillaume. Chronique d'Arthur de Richemont connétable de France, duc de Bretagne (1393–1458) / ed. A. Le Vavasseur. Paris: Librairie Renouard, 1890.

12. Hall's chronicle: Containing the history of England during the reign of Henry IV and the succeeding monarchs / ed. J. Johnson. London: Printed for J. Johnson etc., 1809.

13. John Capgrave's Abbreuiacion of Chronicles / ed. PJ. Lucas. Oxford: Oxford University Press, 1983.

14. Juvénal des Ursins, Jean. Histoire de Charles VI, roy de France // Nouvelle collection des mémoires pour servir à l'histoire de France depuis le XIIIe siècle jusqu'à la fin du XVIIIe siècle / ed. J.F. Michaud, J.J.F. Poujoulat. Paris: Guyot, 1836. Vol. 2.

15. La chronique d'Enguerran de Monstrelet: en deux livres, avec pièces justificatives / ed. L. Douet-d'Arcq. Paris: J. Renouard, Libraire de la Société de l'Histoire de France, 1859–1862. Vol. III–VI.

16. Les Chroniques du Roi Charles VII par Gilles Le Bouvier (dit le héraut Berry) / ed. H. Courteault, L. Célier. Paris: Klincksieck, 1979.

17. Mémoires Pierre de Fenin / ed. E. Dupont. Paris: J. Renouard, Libraire de La Société de L'Histoire de France, 1837.

18. PoLychronicon RanuLphi Higden maonachi Cestrensis: together with the English translations of John Trevisa and of an unknown writer of the fifteenth century / ed. J.R. Lumby. London: Her Majesty's Stationery Office, 1865. VoL. VIII.

19. The Brut or the Chronicles of England / ed. F.W.D. Brie. London: Pub. for the Early English Text Society, by K. Paul, Trench, Trübner & Co., Limited, 1908. Vol. II.

20. The Chronicle of Adam of Usk / ed. C. Given-WiLson. Oxford: Clarendon Press, 1997.

21. The Chronicle of John Streeche for the Reign of Henry V (1414–1422) / ed. F. TayLor // Bulletin of the John RyLands University Library of Manchester. 1932. VoL. XVI.

22. The First EngLish Life of King Henry V / Ed. C.L. Kingsford. Oxford: CLarendon Press, 1911.

23. Thomae De ELmham Vita et gesta Henrici Quinti, AngLorum Regis / [ed. T. Hearne]. Oxonii: e Theatro SheLdoniano, 1727.

24. Titi Livii Foro-JuLiensis Vita Henrici Quinti, regis AngLiae / [ed. T. Hearne]. Oxoniae, 1716.

25. Polydorus Virgiliius Urbinate. Historiae AngLicae Libri XXVI. Accessit praeter aLia nonuLLa series Regum AngLiae a primis initiis usque ad hanc aetatem. Ex nova editione Antonii Thysii. Lugduni Batavorum: Sumptibus Joannis Maire; Typis PhiLippi de Croy, 1649.

26. RecueiL des croniques et anchiennes istories de La Grant Bretaigne, a present nomme EngLeterre par Jehan de Waurin, seigneur du ForesteL / ed. W. Hardy and E.L.C.P. Hardy. London: Longman etc., 1887. VoL. II.

27. Redmann, Robert. Historia Henrici Quinti // MemoriaLs of Henry the Fifth / ed. C.A. CoLe. London: Longman etc., 1858.

1. Берн А. Битва при Азенкуре. Москва: Центрополиграф, 2004.

2. Сьюард Д. Генрих V / пер. Т.Н. Замиловой, ред. И.П. Щерова. Смоленск: Русич, 1996.

3. Barker J. Agincourt: Henry V and the BattLe that Made EngLand. London: LittLe, Brown, and Company, 2005.

4. Beauman S. The RoyaL Shakespeare Company. Oxford: Oxford University Press, 1982.

5. Brown P. SteaLing SoLdiers' Hearts: Appropriating Henry V and Marching Shakespeare's Boys off to The Great War // Vides. 2015. VoL. III. P. 33–43.

6. Collins L.J. Theatre at War, 1914–1918. London: PaLgrave Macmillan, 1998.

7. Curry A. Agincourt: A New History. Stroud: Tempus, 2006.

8. Curry A. Henry V: Playboy Prince to Warrior King. London: Penguin, 2015.

9. Gould G. A New Reading of Henry V // The English Review. 1919. Vol. 128. P. 42–55.

10. Harriss G.L. Thomas, duke of Clarence (1387–1421) // Oxford Dictionary of National Biography. Oxford, 2004 [Электронный ресурс] URL: https://www.oxforddnb.com/display/10.1093/ref: odnb/9780198614128.001.0001/odnb-9780198б14128-е-27198 (дата обращения: 16.11.2024).

11. Keen M. The Laws of war in the Late Middle Ages. London: Routledge, 1965.

12. King A. ‘Then a great misfortune befell them': the laws of war on surrender and the killing of prisoners on the battlefield in the Hundred Years War // Journal of Medieval History. 2018. Vol. 43. P. 106–117.

13. Lang S. J. John Bradmore and His Book Philomena // Social History of Medicine. 1995. Vol. 5. Issue 1. P. 121–130.

14. Leitch L. National's new chief casts black actor as Henry V // The Evening Standard. 16.08.2002.

15. Pearson R. The Boys of Shakespeare's School in The First World War. Stroud: The History Press, 2010.

16. Phillpotts C.The French plan of battle during the Agincourt campaign // English Historical Review. 1984. Vol. IC. P. 59–64.

17. Rabkin R. Shakespeare and the Problem of Meaning. Chicago: University of Chicago Press, 1981.

18. Shapiro J. A Year in the Life of William Shakespeare 1599. London: Faber and Faber, 2005.

19. Sumption J. Cursed Kings. London: Faber and Faber, 2015. (The Hundred Years War, IV).

1. https://www.c-span.org/program/public-affairs-event/judgment-at-agincourt/221111 (дата обращения 16.11.2024).

С распространением среди властных элит рыцарской этики формируется представление о том, что воинская доблесть является одной из важных добродетелей государя[134]. Поэтому во время войны средневековый правитель всякий раз сталкивался с выбором, должен ли он как первый среди своих вассалов лично встать во главе войска или же доверить ведение кампании кому-то из приближенных. Аналогично перед каждым сражением перед ним вставал вопрос о его месте в боевых порядках и роли на поле боя. Особую остроту этот выбор приобретал, когда в случае гибели правителя в бою наследование не было обеспечено, будь то в силу особенностей системы престолонаследия, спорности властных притязаний или отсутствия дееспособного преемника.

Именно о такой ситуации пойдет речь в случае Джона, герцога Бедфорда (1389–1435), третьего сына английского короля Генриха IV Ланкастера, который с 1422 г. был регентом подвластной Ланкастерам части Франции[135] от имени своего племянника Генриха VI[136]. Биография Бедфорда, так же как и ход Столетней войны в 1420–1430-х гг. и ее отдельных кампаний, изучены достаточно хорошо[137], но исследователи, признавая военные таланты Бедфорда, склонны прежде всего видеть в нем администратора и дипломата, а военные успехи англичан скорее связываются с такими военачальниками, как Томас Монтакьют, граф Солсбери (в 1420-х), или Джон, лорд Толбот, затем граф Шрусбери (в 1430–1440-х)[138]. Вопрос о значении участия Бедфорда в сражениях в его бытность регентом не становился предметом специального рассмотрения. В данной статье мы попробуем ответить на вопросы, чем обуславливалось личное участие английского регента Франции в военных операциях и какую роль он играл на поле боя. Для этого мы обращаемся к широкому спектру нарративных и документальных источников, из которых наибольший интерес представляют сообщения хрониста Жана де Ваврена о кампании, приведшей к битве при Вернёе (1424), в которой он участвовал, а также вызов на бой, отправленный Бедфордом Карлу VII в 1429 г.[139]

Говоря о Бедфорде как о правителе-воине, следует, однако, сперва ответить на вопрос, насколько уместно считать его самостоятельным правителем, ведь он управлял Францией от имени своего племянника Генриха VI. Как представляется, есть два существенных фактора, которые позволяют ответить на этот вопрос утвердительно.

Во-первых, Бедфорд был не только регентом Франции, но и наследником французского трона. Это не провозглашалось специально в его титулатуре: в отличие от Генриха V, после заключения договора в Труа (1420) использовавшего формулу «король Англии, наследник и регент Франции»[140], Бедфорд именовался просто «регентом французского королевства» (le regent le royaume de France)[141] или, с 1432 г., «правителем и регентом» (le gouvernant et regent le royaume de France)[142]. Однако это косвенным образом следует из договора в Труа, в соответствии с которым малолетний Генрих VI в 1422 г. был провозглашен королем Франции. Согласно договору, после смерти Карла VI Франция должна были перейти Генриху V и его наследникам (ст. 6), однако при этом в договоре не указывалось, что это должны быть наследники от его брака с дочерью Карла VI Екатериной Валуа или даже просто прямые наследники, происходящие от него. Напротив, договор предусматривал (ст. 24), что королевства Англии и Франции должны всегда оставаться в одних руках[143]. Таким образом, если бы малолетний Генрих VI скончался, не оставив потомства, Бедфорд, чьи права на английскую корону в такой ситуации были бы несомненны, в силу этой статьи договора в Труа должен был бы унаследовать и французскую[144]. Генрих VI взошел на трон младенцем девяти месяцев от роду, поэтому в 1422 г. никто не мог быть уверен, что он доживет до совершеннолетия — детская смертность не щадила и королевские семьи[145]. Если в такой ситуации регентом становился дееспособный мужчина, являющийся наследником трона, такое решение могло способствовать успешному переходу власти в случае смерти малолетнего короля. Так уже было веком раньше, когда Филипп де Пуатье стал регентом при Иоанне I Посмертном (впервые в истории Франции использовав этот титул), а после смерти племянника он сделался королем Филиппом V[146]. С позиции сегодняшнего послезнания эти рассуждения могут показаться спекулятивными, однако сложно себе представить, что Бедфорд не принимал во внимание такой возможности.

Во-вторых, Бедфорд c 1422 г. оказался человеком, на плечах которого лежала вся ответственность за проект двуединой монархии Ланкастеров и за сохранение французских владений Генриха VI. Следующим за Бедфордом в порядке наследования шел его младший брат Хамфри, герцог Глостер, который уже к 1424 г., когда Бедфорд впервые лично повел войско в поход, успел поставить под угрозу англо-бургундский союз своим браком с Жаклин Баварской и конфликтом с брабантской ветвью Бургундского дома. Глостер, ранее сражавшийся при Азенкуре и участвовавший в завоевании Нормандии в 1417–1419 гг., не был на континенте уже около пяти лет, и его интересы были слабо связаны с Францией, поэтому сложно полагать, что он бы смог добиться каких-либо успехов на посту регента французского королевства. Таким образом, выходя с войском на поле боя, Бедфорд ставил на кон не только свою жизнь, но и дальнейшую судьбу того политического проекта, за который он сражался.

В отличие от своих братьев Генриха V и Хамфри, герцога Глостера, Бедфорд не сражался при Азенкуре и не принимал участия в той кампании. Однако в следующем году он возглавил флот и войско, посланные из Англии для деблокады осажденного французами Арфлёра. В сражении в устье Сены 15 августа 1416 г. франко-генуэзский флот был разбит, и Арфлёр остался в руках англичан, хотя они понесли значительные потери, причем, согласно одному из французских хронистов, сам герцог был тяжело ранен[147]. В то же время английские источники отмечают его воинскую доблесть и качества военачальника[148]. Бедфорд не участвовал в завоевании Нормандии, лишь в 1420 г., уже после заключения договора в Труа, привел на подмогу Генриху V подкрепления из Англии и участвовал в длительной осаде Мелёна в июле-ноябре 1420 г., однако в начале следующего года он вместе с Генрихом вернулся в Англию. Наконец, в 1422 г. он вновь прибыл во Францию с подкреплениями и в августе заменил уже смертельно больного Генриха V в походе для оказания помощи городу Кон-сюр-Луар на верхней Луаре. Город был осажден сторонниками дофина Карла и заключил соглашение об отложенной капитуляции, обязавшись сдаться 12 августа, если в этот день ему на помощь не придет герцог Бургундский[149]. В назначенный день англо-бургундское войско во главе с Бедфордом и бургундским герцогом Филиппом Добрым появилось перед городом, и дофинисты не решились дать им бой[150].

Бедфорд продолжал командовать войсками и в качестве регента. Обычно руководство операциями возлагалось на командиров более низкого ранга — таких как Томас Монтакьют, граф Солсбери, Ричард Бошан, граф Уорик, сэр Джон Фастольф, Жан де Люксембург и многие другие. Однако известны по крайней мере четыре эпизода, когда регент лично становился во главе войска: день Иври и битва при Вернёе (1424), защита Парижа от Карла VII (1429) и осады Мёлана[151] (1423) и Ланьи-сюр-Марн (1432). Рассмотрим эти ситуации поподробнее.

К лету 1424 г. обе стороны готовились к решительному сражению. Дофину удалось собрать значительные силы, привлечь шотландские и ломбардские контингенты, и он заявлял о намерении лично предпринять поход на Реймс, чтобы короноваться там[152]. Это было известно Бедфорду, который, предполагая, что дофин начнет кампанию в июне, уже в мае рассылал приказы войскам собраться в Париже к 2 июня, чтобы вместе с регентом и герцогом Бургундским выступить против дофина[153]. Однако Карл VII задержался с началом кампании, ожидая прибытия ломбардских наемников, на которых, благодаря их миланским латам, возлагали надежду как на средство против английских лучников. Тогда по приказу регента был осажден город Иври[154], который вскоре обязался сдаться 15 августа, если в тот день не получит помощи. Таким образом, дофину посылался вызов на бой, причем место сражения выбирал Бедфорд. В назначенный день войско дофинистов то ли не успело прибыть, то ли не решилось атаковать Бедфорда на сильной позиции при Иври, и город сдался. Однако затем дофинисты, отойдя к Вернёю, хитростью овладели этим городом, распустив ложный слух, что сражение при Иври состоялось и сторонники Ланкастеров были разбиты. Это было прямое и явное оскорбление, вызов, который теперь уже Бедфорд не мог оставить без ответа, и 17 августа его войско атаковало дофинистов перед Вернёем — уже на выбранной ими местности, удобной для действий их тяжелой конницы. В последовавшем кровопролитном сражении англо-французскому войску Ланкастеров удалось одержать тяжелую, но несомненную победу[155].

Таким образом, в 1424 г. речь шла о кампании, которая должна была увенчаться и действительно увенчалась генеральным сражением главных сил противников. Очевидно, возглавляя армию в походе к Иври в августе 1424 г., Бедфорд рассчитывал сразиться с самим дофином. Возможно, именно поэтому на военном совете 8 августа было решено, что дофину не следует подвергать свою жизнь опасности в вероятном сражении, и он оставил войско[156]. Победа при Вернёе обескровила партию дофинистов и обеспечила сторонникам Ланкастеров стратегическую инициативу и военное превосходство почти на пять лет. Она также усилила репутацию Бедфорда как военного лидера и существенно подорвала престиж «буржского короля» и его военную мощь[157].

Еще более драматичной была ситуация в 1429 г. В мае англичане потерпели неудачу под Орлеаном. Затем 18 июня при Патэ была разгромлена их полевая армия, и на полтора месяца Бедфорд остался без войск для организации противодействия дофину. Тот тем временем смог пройти через Шампань до Реймса и короноваться там. Один за другим города Шампани и Пикардии открывали ему ворота, и когда возникла явная угроза Парижу, было совершенно неочевидно, что парижане станут защищать свой город. Поэтому в июне-июле Бедфорд предпринял ряд шагов, чтобы заручиться их поддержкой и укрепить англо-бургундский союз. Важным фактором в его пропаганде было напоминание о том, как в 1419 г. в присутствии дофина Карла во время встречи на мосту в городе Монтеро был убит бургундский герцог Жан Бесстрашный, отец Филиппа Доброго[158]. В то же время Бедфорд попытался обеспечить гарантию того, что Филипп будет сражаться против Карла VII, даже если сам регент потерпит неудачу: уже в июне он составил завещание, где объявил свою жену Анну Бургундскую, сестру бургундского герцога, наследницей своего имущества во Франции, а затем, не рискуя оставлять ее в Париже, отослал к брату[159]. Таким образом, в случае пленения или гибели Бедфорда у Филиппа Доброго имелся бы личный интерес отстаивать права своей сестры.

Собрав к началу августа в Париже значительные силы, Бедфорд, выступил с войском в поход. Сначала он дошел до Монтеро и оттуда отправил Карлу VII вызов на бой[160]. Затем регент дважды пытался преградить путь войскам Карла VII — сперва при Митри между Парижем и Даммартеном, затем при Монтепилуа близ Санлиса. В обоих случаях англо-бургундское войско занимало сильную оборонительную позицию, которую Карл VII и его сторонники не решились атаковать. Но затем в конце августа Бедфорду пришлось увести свое войско на помощь городу Эврё, и это дало возможность сторонникам Карла VII атаковать Париж 8 сентября 1429 г. Однако, в том числе благодаря усилиям, предпринятым ранее Бедфордом, город оказался настроен против «буржского короля», и приступ был успешно отражен горожанами и англо-бургундским гарнизоном[161]. Говоря об участии Бедфорда в этой кампании, следует отметить, что здесь речь снова шла о самом существовании Ланкастерской Франции, и Бедфорд выступал лично против Карла VII — главного оппонента английским претензиям на французский трон.

Осады Мёлана и Ланьи-сюр-Марн, первая и последняя военные операции Бедфорда в качестве регента в феврале-марте 1423 г. и июне-августе 1432 г. соответственно, имеют немало общего[162]. Возможно, здесь ситуация не была столь острой, как в 1424 или 1429 гг., однако в обоих случаях речь шла об овладении небольшим городом в непосредственной близости от Парижа, имевшим большое значение для безопасности столицы. В Мёлане находился укрепленный мост через Сену, и его внезапный захват дофинистами в январе 1423 г. блокировал связь по воде с Нормандией. Кроме того, были основания опасаться, что дофинисты смогут использовать город для накопления сил, а затем их сторонники в Париже откроют им ворота, как это произошло с бургиньонами в 1418 г. Момент для такой попытки был вполне подходящий: прошло всего лишь несколько месяцев с тех пор, как скончался Карл VI, и Бедфорд не без колебаний был провозглашен регентом. Его позиции были еще достаточно непрочными. И действительно, как раз в это время в Париже был раскрыт заговор сторонников Карла VII[163]. Таким образом, возвращение Мёлана требовалось безотлагательно, и от него могло напрямую зависеть удержание ланкастерским режимом власти в Париже. Вероятно, это и объясняет личное участие Бедфорда в осаде города.

Похожая ситуация сложилась позже с Ланьи. С момента потери в 1429 г. город стал ближайшим к Парижу форпостом дофинистов, кроме того, контролировавшим Марну в ее нижнем течении. Бедфорд пытался отбить Ланьи еще в 1431 г., но потерпел неудачу[164]. Уже в марте 1432 г. парижане писали только что вернувшемуся в Лондон Генриху VI с просьбой отвоевать Ланьи[165]. Весной 1432 г. была предпринята еще одна попытка овладеть городом, но и она не увенчалась успехом[166]. Поэтому летом 1432 г. регент, теперь вновь располагавший всей полнотой власти и полным доступом к ресурсам королевства, мог надеяться переломить ситуацию своим личным участием. В частности, он мог надеяться на бургундскую помощь: хотя Филипп Бургундский с декабря 1431 г. заключил перемирие с Карлом VII, соглашение содержало оговорку, что герцог вправе помогать Бедфорду в рамках договора о дружбе и союзе, заключенного между герцогами в Амьене в 1423 г. Таким образом, личное участие Бедфорда и присланный ему на помощь бургундский контингент позволяли продемонстрировать, что англо-бургундский союз продолжал существовать[167]. Несмотря на угрозу столице, в данном случае ситуация всё же не была критической для существования двуединой монархии Ланкастеров, и, возможно, поэтому, когда сторонники Карла VII попытались прорвать осаду, что вылилось в тяжелое, но в конечном итоге успешное для них сражение, мы не находим достоверных свидетельств, что Бедфорд, возглавлявший ланкастерское войско, лично участвовал в бою. Другой причиной могло быть отсутствие среди командиров деблокирующего войска персон сравнимого социального статуса — принцев крови или представителей титулованной знати[168].

Какова была роль Бедфорда на поле боя? Важные свидетельства о символическом значении присутствия английского регента на поле боя при Иври и Вернёе оставил бургундский хронист Жан де Ваврен, который в 1424 г. находился в рядах ланкастерского войска. Согласно его рассказу, Бедфорд появился перед войском в одеянии, сочетавшем традиционно использовавшийся англичанами красный крест с белым крестом Франции, таким образом символизируя объединение двух королевств.

Можно подумать, что, если Ваврену, уроженцу Фландрии[170], пришлось уточнять значение этой символики у англичан, то, возможно, и другим французам в войске Бедфорда оно было не вполне очевидно, однако более вероятно, что перед нами просто риторический прием хрониста.

Ваврен также описывает знамена, использовавшиеся ланкастерским войском при Иври:

и при Монтепилуа:

Можно видеть, что в обоих случаях используются элементы английской и французской геральдики по отдельности или в сочетании. Причем в обоих случаях знамя с гербом Франции вручалось французскому рыцарю — сеньору де Л'Иль-Адану[173]. Таким образом, уже на уровне символики войско Бедфорда и сам он выступают не английским войском, но армией двуединой англо-французской монархии. Этому аспекту уделялось внимание и в других вопросах[174]. При Монтепилуа в ожидании сражения несколько бургундцев были посвящены регентом в рыцари, а в конце дня он специально поблагодарил бургундцев, чей фланг подвергся большему количеству атак[175]. Также и при осаде Мёлана хронисты отмечают смешанный состав войска Бедфорда[176], а договор о капитуляции города со стороны Ланкастеров подписали четверо англичан и трое французов-бургиньонов[177].

Знамена играли важную роль на поле боя, являясь зримым знаком присутствия военного лидера. Развертывание знамен означало намерение дать решительное сражение, отступление с поля боя при развернутых знаменах считалось позорным[178]. В свою очередь падение знамени в бою было видимым сигналом для воинов, что полководец убит или по крайней мере вынужден сражаться за свою жизнь; в такой момент войско или часть его могло обратиться в бегство, считая дальнейшее сражение бесперспективным[179]. Именно поэтому нормандский рыцарь Жан, сеньор де Саан (Saâne), отбивший в битве при Вернёе одно из знамен, своим подвигом обеспечил себе карьеру на службе династии Ланкастеров[180].

Готовность Бедфорда к решительному сражению декларировалась и в его вызове, отправленном Карлу VII из Монтеро 7 августа 1429 г., где регент обращается к риторике Божьего суда:

Не вполне понятно, следует ли понимать его слова буквально как предложение личного поединка (в котором, вероятно, шансы были бы на стороне регента как более опытного бойца) или к сражению между двумя армиями. Последнее представляется более вероятным, поскольку в дальнейшем тексте вызова возможное сражение описывается термином journée de bataille[182], а не gage de bataille, обозначавшего собственно судебный поединок. и тем не менее важно, что Бедфорд публично декларировал свою готовность лично защищать свое дело силой оружия.

Хотя в 1429 г. Карл VII и Бедфорд не сошлись в бою, позже Карл VII символически ответил на этот вызов: в 1437 г. при осаде Монтеро французский король, обычно избегавший участия в боях, лично повел свои войска на штурм и спустился с ними в ров, намеренно подвергая свою жизнь опасности на месте своего (или приписываемого ему) прошлого злодеяния[183]. Впрочем, к этому времени Бедфорда уже не было в живых.

Насколько можно судить по дошедшим до нас свидетельствам, Бедфорду удалось выдержать определенный баланс в вопросе, следует ли правителю лично участвовать в боевых действиях. Хотя большую часть своего времени регент проводил в Париже или Руане, нельзя сказать, что он подобно Карлу V избегал личного участия в войне. В то же время он не был искателем воинской славы, подобным Черному Принцу, Карлу Смелому или своему старшему брату Томасу, герцогу Кларенсу. В отличие от Генриха V, проводившего годы в военных походах, Бедфорд явно не считал это необходимым для себя. Едва ли в этом можно видеть свидетельство недостатка отваги: личное участие в двух крупных сражениях в корне пресекает подобные упреки. Скорее следует говорить о разумной осмотрительности, успешном сочетании мудрости правителя с рыцарской доблестью. В обычных ситуациях Бедфорд был склонен перепоручать командование в поле другим военачальникам, сохраняя за собой общее руководство, дипломатическое и финансовое обеспечение военных действий.

Однако, когда на кону стояла судьба Ланкастерской Франции или ее столицы, он без сомнений лично принимал командование над войсками, выступая символом и демонстрируя средоточие того, за что должны были сражаться его солдаты. Более того, когда в ходе битвы при Вернёе возникла критическая ситуация и часть войска обратилась в бегство, регент лично взялся за боевой топор, продемонстрировав, по словам Ваврена, в тот день чудеса храбрости[184]. О доблести герцога в этом сражении также упоминает одно из продолжений английской хроники Брут: «и герцог Бедфорд собственноручно мужественно сражался в тот день»[185].

Представляется, что для Бедфорда командование войском и личное участие в сражении было неотъемлемой частью обязанностей правителя, но именно в качестве того самого последнего довода королей, последнего ресурса, который он мог бросить на чашу весов, когда речь шла о самом существовании вверенного ему королевства, прежде всего в качестве фактора, способного воодушевить солдат в решительном сражении.

Bourgeois — Journal d'un Bourgeois de Paris 1405–1449 publié d'après les manuscrits de Rome et de Paris / publ. par A. Tuetey. Paris: H. Champion, 1881.

Foedera — Foedera, conventiones, litteræ, et cujuscunque generis acta publica, inter reges Angliæ, et alios quosvis Imperatores, Regis, Pontifices, Principes, vel communitates, ab ineunte sæculo duodecimo, viz. ab anno 1101, ad nostra usque tempora, habita aut tractate / ed. by T. Rymer. 10 vols. Hagae comitis: Apud Joannem Neaulme, 1737–1745.

L&P — Letters and Papers Illustrative of the Wars of the English in France during the Reign of Henry the Sixth, King of England / ed. by J. Stevenson. 2 vols. London: Longman, Green, Longman, and Roberts, 1861–1864.

Monstrelet — [Monstrelet Enguerrand de.] La Chronique d'Enguerran de Monstrelet en deux livres avec pièces justificatives 1400–1444 / publ. par L. Douët d'Arcq. 6 vols. Paris: V[euv]e Jules Renouard, 1857–1862.

Wavrin — [Wavrin Jean de.] Recueil des croniques et anchiennes istoires de la Grant Bretagne, à présent nommé Engleterre par Jehan de Wavrin, seigneur du Forestel / ed. by W. and E. L. C. P. Hardy. 5 vols. London: Longman &Co, Trübner & Co; Oxford: Parker & Co; Cambridge: Macmillan & Co.; Edinburgh: A. & C. Black, and Douglas & Foulis; Dublin: A. Thom, 1864–1891.

1. Paris, Archives Nationales de France, JJ 172, nos. 206, 518.

2. Paris, Archives Naitonales de France, JJ 173, no. 315.

3. Paris, Archives Nationales de France, JJ 175, nos. 125, 128, 130, 133, 135, 137, 140.

4. Paris, Bibliothèque Nationale de France, Ms français 26046, nos. 36, 41, 42, 43

5. Paris, Bibliothèque Nationale de France, Ms français 26047, no. 257.

6. Paris, Bibliothèque Nationale de France, Ms français 26055, no. 1849.

7. Paris, Bibliothèque Nationale de France, Ms français 26056, no. 1863.

8. The Brut or the Chronicles of England / ed. by F. W. D. Brie. 2 vols. London: Kegan Paul, Trench, Trübner &Co., Limited, 1906–1908.

9. [Monstrelet Enguerrand de.] La Chronique d'Enguerran de Monstrelet en deux livres avec pièces justificatives 1400–1444 / publ. par L. Douët d'Arcq. 6 vols. Paris: V[euv]e Jules Renouard, 1857–1862.

10. Chronique du religieux de Saint Denis contenant le règne de Charles VI de 1380 à 1422 / publ. par M. L. Bellaguet. 6 vols. Paris: L'Imprimerie de Grapelet, 1839–1852.

11. Collection générale des documents français qui se trouvent en Angleterre / publ. par J. Delpit. 1 vol. Paris: Libraire de J. B. Dumoulin, 1847. T. 1.

12. Foedera, conventiones, litteræ, et cujuscunque generis acta publica, inter reges Angliæ, et alios quosvis Imperatores, Regis, Pontifices, Principes, vel communitates, ab ineunte sæculo duodecimo, viz. ab anno 1101, ad nostra usque tempora, habita aut tractate / ed. by T. Rymer.

10 vols. Hagae comitis: Apud Joannem Neaulme, 1737–1745.

13. Les grands traités de la guerre de Cent ans / publ. par E. Cosneau. Paris: Alphonse Picard, 1889.

14. Journal d'un Bourgeois de Paris 1405–1449 publié d'après les manuscrits de Rome et de Paris / publ. par A. Tuetey. Paris: H. Champion, 1881.

15. Letters and Papers Illustrative of the Wars of the English in France during the Reign of Henry the Sixth, King of England / ed. by J. Stevenson. 2 vols. London: Longman, Green, Longman, and Roberts, 1861–1864.

16. [Wavrin Jean de.] Recueil des croniques et anchiennes istoires de la Grant Bretagne, à présent nommé Engleterre par Jehan de Wavrin, seigneur du Forestel / ed. by W. and E. L. C. P. Hardy. 5 vols. London: Longman & Co, Trübner & Co; Oxford: Parker & Co; Cambridge: Macmillan & Co.; Edinburgh: A. & C. Black, and Douglas & Foulis; Dublin: A. Thom, 1864–1891.

1. Бойцов М.А. Власть правителя // Словарь средневековой культуры / под ред. А.Я. Гуревича. Москва: РОССПЭН, 2007. С. 78–91

2. Калмыкова Е.В. Образы войны в исторических представлениях англичан позднего Средневековья. Москва: Квадрига, 2010.

3. Малинин Ю.П. Франция в эпоху позднего средневековья. Материалы научного наследия / сост., отв. ред. М.В. Аникиев, А.Ю. Карачинский, В.В. Шишкин. Санкт-Петербург: Издательство СПбГУ, 2008.

4. Фавье Ж. Столетняя война / пер. с фр. М.Ю. Некрасова. Санкт-Петербург: Евразия, 2009.

5. Фаулер К. Эпоха Плантагенетов и Валуа. Борьба за власть (1328–1498) / пер. с англ. С.А. Кириленко. Санкт-Петербург: Евразия, 2002.

6. Цатурова С.К. Анна Бургундская, герцогиня Бедфорд, и союз корон Франции и Англии // «Три Рима» Софьи Палеолог / под ред. Т.В. Кущ, А.А. Майзлиш. Москва: ИВИ РАН, 2023. С. 292–316.

7. Barker J. Conquest. The English Kingdom of France in the Hundred Years War. London: Abacus, 2010.

8. Berger E. Le titre de régent dans les actes de la chancellerie royale // Bibliothèque de l'école des chartes. 1900. T. 61. P. 413–425.

9. Curry A. Two Kingdoms, One King: The Treaty of Troyes (1420) and the Creation of a Double Monarchy of England and France // "The Contending Kingdoms": France and England 1420–1700 / ed. by G. Richardson. Aldershot: Ashgate, 2008. P. 23–41.

10. Curry A. Preparing for Regency: John, duke of Bedford, Henry V and the War in France // England and France before 1500. Proceedings of the 2023 Harlaxton Symposium Held in Honour of Jenny Stratford / ed. M.A. Michael. Готовится к изданию: Donington: Shaun Tyas, 2025. P. 86-104.

11. Jones M.K. The Battle of Verneuil, 1424: Towards a History of Courage // War in History. 2002. Vol. 9. P. 375–411.

12. Jones R. "What Banner Thine?" The Banner as Symbol of Identification, Status and Authority on the Battlefield // The Haskins Society Journal. 2006. Vol. 15. P. 101–109.

13. Keen M.H. The Laws of War in the Late Middle Ages. London: Routledge & Kegan Paul; Toronto: University of Toronto Press, 1965.

14. Lobanov A. The Treaty of Amiens (1423): Towards a Reconsideration // Proslogion: Проблемы социальной истории и культуры Средних веков и раннего Нового времени. 2016. Т. 2 (14). P. 242–261.

15. Pocquet Du Haut-Jusse B.-A. Anne de Bourgogne et le testament de Bedford (1429) // Bibliothèque de l'école des chartes. 1934. T. 95. Р. 284–326.

16. Rogers C. J. The Anglo-Burgundian Alliance and Grand Strategy in the Hundred Years War // Grand Strategy and Military Alliances / ed. by P.R. Mansoor, W. Murray. Cambridge: Cambridge University Press, 2016. P. 216–253.

17. Schnerb B. Jean de Villiers, seigneur de L'Isle-Adam, vu par les chroniqueurs Bourguignons // Publications du Centre européen d'études bourguignonnes (XIVe–XVIe s.). 2001. Vol. 41. P. 105–121.

18. Sumption J. The Hundred Years War. 5 vols. London: Faber & Faber Limited, 1990–2023.

19. Vale M.G.A. Charles VII. London: Eyre Methuen, 1974.

20. Williams E.C. My Lord of Bedford, 1389–1435. London: Longmans, Green and Co. Ltd, 1963.

1. Himanis Chancery. URL: http://himanis.huma-num.fr/app/ (дата обращения 13.08.2024)

Как и в иных средневековых монархиях, в Чешском королевстве от правителя традиционно требовалось личное участие в сражении и личная храбрость. В начале XII в. хронист Козьма Пражский именует легендарного князя чехов Неклана «более трусливым, чем заяц, в бегстве более быстрым, чем леопард»[186]. Козьма следующим образом порицает этого монарха за то, что тот предпочел отсидеться в крепости, направив в бой военачальника Тыра: «Что же делать могли части тела без головы, воины без князя в сражении?»[187]. Включенность роли полководца и воина в монарший сан можно усмотреть и в старочешской «Александреиде» конца XIII в. — поэтическом эпосе, автор которого явно хотел уподобить чешских королей своего времени (в первую очередь, Пршемысла Отакара II, павшего в битве на Моравском поле в 1278 г.) Александру Македонскому. Поместив античный сюжет в контекст своего времени, поэт показал «греческого короля» Александра в окружении воинов с явно чешскими именами (Радота, Младота, Радван) и с типично средневековым вооружением: тем самым читатели этой поэмы — благородные чехи — должны были узнать в этих «греках» себя самих и своего монарха. В духе средневекового принципа «консенсуального правления»[188], король-христианин Александр советуется с воинами и вдохновляет их на бой, после чего сам на своем скакуне принимает участие в сражении, убив сирийского воеводу Аретаса. Противник Александра, король персидских язычников Дарий боится сражения, хотя имеет в два раза большую монархию и больше воинов — и порицается чешским поэтом за то, что миролюбив: «он [Дарий. — Н.Н.] во всякое время был миролюбив, а потому вообще ни о каких войнах не пекся: он был слабее Александра как раз в том, в чем мог быть сильнее»[189]. Дарий лично не руководит войсками в бою и, подобно Неклану, посылает их в бой во главе со своим маршалом Мемноном, «честным рыцарем», в то время как действия греческого войска описываются через действия самого Александра: он выстраивает воинов, которых хоть и мало, но они поражают всех врагов, как только македонский монарх вступает в сражение[190]. Примечательно повторение этических оценок в рамках одного и того же сценария, при котором монарх не идет в бой сам, но направляет кого-то другого: 1) князь чехов Неклан осуждаем, потому что труслив, а военачальник Тыр, скрытно переодетый князем в княжеские доспехи и посланный вместо себя в сражение — прекрасен красотой тела, умел в бою и неустрашим; 2) языческий король Дарий — осуждаем, потому что труслив, а маршала Мемнона, посланного в бой, автор-христианин назвал честным рыцарем вопреки тому, что тот тоже принадлежит к противникам Александра — персидским язычникам.

В фокусе исследовательского интереса этой статьи находится вопрос о том, каким образом проиллюстрированное выше представление, бытовавшее у средневековых чехов (личная воинская храбрость как критерий достойного монарха), попытались задействовать в 1420 г. пражские гуситы в собственной религиозно-политической пропаганде. После смерти короля Вацлава IV в августе 1419 г. чешский трон должен был получить его младший брат Сигизмунд, король Венгерский и Римский — по династическому праву наследования, которое было закреплено Золотой буллой Карла IV от 7 апреля 1348 г.[191] Уже осенью 1419 г. с наследником начали переговоры представители чешской знати — земские коншелы Чешского королевства, составив прошение, в котором просили от «своего нового короля и милостивого господина» подтверждения привилегий[192]. И если чешская знать, с советом которой монарху подобало править в королевстве, еще могла надеяться на щедрость со стороны будущего короля и его готовность к компромиссам, то пражские города оказались в принципиально ином положении: к составлению общесословной петиции они подключились лишь на финальном этапе в ноябре — тогда, когда чешская знать подавила их бунт против королевы-вдовы Софии Виттельсбах, а их собственные попытки к переговорам с Сигизмундом в декабре 1419 г. и мае 1420 г. провалились. Монарх в духе патримониальной концепции воспринимал королевские города в качестве своей собственности (а не политического сословия), требуя от них абсолютной покорности и отказываясь гарантировать пражанам ни прощения за упомянутый бунт, ни права на осуществление гуситского обряда Причащения всех мирян под обоими видами Хлеба и Вина (утраквизма). Воспринимая утраквизм в качестве Божественной истины, пражане не были готовы от него отречься даже тогда, когда в марте 1420 г. на Вратиславском рейхстаге с участием Сигизмунда была провозглашена булла Папы Римского Мартина V о крестовом походе в Чешское королевство «против людей из числа злодеев — людей кощунственной злобы и несправедливости — гуситов, виклефистов и иных: их доброжелателей, подражателей и защитников, если только они не раскаются в ошибках и — приведенные к благоразумию — не подчинятся традициям Святых Отцов, пусть даже и путем своей собственной гибели, в чем да поможет ему [Сигизмунду — Н.Н.] Божественная добродетель»[193]. При этом в отличие от радикальных гуситов (таборитов), которые напрочь отвергли любые земные законы и авторитеты, призывая во всем следовать только тексту Библии, пражские гуситы сознавали, что их неповиновение Сигизмунду с оружием в руках — это преступление. Об этом наглядно свидетельствует то, как монарх был изображен в «Хронике гуситов». при изложении гордого ответа Сигизмунда на смиренные просьбы пражан ее автор — канцлер Нового Пражского города Вавржинец — уподобил короля «Люциферу, вознесшемуся в гордыне» (лат. in superbiam velut alter elatus Lucifer), тем самым оправдывая последующее военное противостояние, ведь для праведного христианина (а именно так себя видели сражающиеся гуситы 1420-х гг.) какие-либо переговоры с дьяволом и антихристом принципиально недопустимы[194]. Но к концу «Хроники» Вавржинец уже восклицал, словно обращаясь к самому Сигизмунду, высказывая ему с гуситской прямотой, как его (мятежный) вассал все то, в чем считает его неправым: «О бесчувственный государь! Почему домашних своих, кого должен защищать, ты по языческому обычаю преследуешь? Почему собственное гнездо, испражняясь, сквернить не перестаешь? Почему не останавливаешься в пролитии крови невинных? Почему ты стремишься уничтожить тех, кто противится тебе, сражаясь за закон Божий? Ожидай и предвидь, что в скорейшем времени Господь уготовит помощь боящимся Его. Тебя, который на множество народов/язычников надеется, Он обратит в бегство, победив малым числом. и псы ярые будут в скором времени лизать кровь твоих жестоких воителей в отмщение за Чашу истиннейшую Крови Христовой, которую ты стремишься уничтожить, преследуя своих верных вассалов. Вернись же к сердцу и признай, что тяжело тебе идти против рожна [выделено мной — Н.Н.]. Покаявшись, прекрати вершить столько столь страшного зла. и если бы когда-нибудь Бог помиловал тебя и отпустил тебе твои несправедливости!»[195]. Выделенные слова показывают, что Вавржинец уподобил Сигизмунда иудейскому фанатику Савлу, который «дышал угрозами и убийством на учеников Господа», но был обращен Самим Христом, Который сказал: «Трудно тебе идти против рожна» / durum est tibi contra stimulum calcitrare (Деян. 9:5 — Н.Н.). на этом иудей Савл закончился и стал апостолом Павлом — и Вавржинец пишет эти слова, словно надеясь, что опомнится Сигизмунд и превратится из преследователя гуситского учения в его нового апостола, сильней которого никогда не будет. Но пока этого не произошло, пражане однозначно чувствовали потребность в том, чтобы любыми средствами оправдать свой бунт против законного носителя династической власти над королевством — и в этой ситуации топос о недостойном поведении Сигизмунда в сражениях становился необходимым элементом пропаганды пражских гуситов.

Пытаясь деблокировать замок Вышеград, осажденный пражанами и оребитами, в день всех святых 1 ноября 1420 г. войска Сигизмунда потерпели тяжелое поражение. 5 ноября 1420 г. победители издали манифест, обращенный ко всем жителям Чешского королевства. Целью этого текста был подрыв лояльности к монарху в тех вассалах Чешского королевства, которые все еще сохраняли ему верность, и на острие критики оказалось как раз поведение монарха в только что произошедшем сражении. Согласно манифесту, Сигизмунд «обозвал предателями панов, рыцарей и паношей чешского народа, послал их в бой, но спасти их не захотел, не посмел или не смог, так что привел к смерти до пятиста самых благородных». И победив в битве, мятежники-гуситы горько жалеют этих лоялистов, павших на поле боя — жалеют их как «родных нам чехов, убитых к гибели нашего чешского народа»[196]. В этом памятнике гуситской пропаганды воспроизведено то же самое представление, о котором было сказано в самом начале: король — плохой, потому что сам не принял участия в сражении, «не захотел, не посмел или не смог» спасти своих воинов, которые в иных гуситских текстах обычно проклинаются как «враги Чаши» (лат. calicis aemuli) и «хулители истины» (лат. veritatis blasphematores), но именно здесь на фоне негодного монарха — будучи теми, кого тот посылает в бой и кто умирает за него — они именуются и благородными, и родными. Важно, что эта сцена пренебрежения монархом собственной обязанностью сражаться в бою еще более усилена тем, что монарх сначала бранит своих рыцарей, а потом шлет их в битву. Вавржинец из Бржезовы, вставивший старочешскую версию манифеста в свою «Хронику», следующим образом интерпретирует ход сражения: Сигизмунд перед боем укорил в трусости и неверности предводителя моравской знати — гетмана Индржиха из Прумлова, когда тот пытался отговорить короля от наступления: «Я знаю, что вы, мораване — трусливы и мне неверны». На этот упрек Индржих и остальные мораване, сойдя с лошадей для пешего наступления, ответили собственным упреком королю — рыцарским сомнением в том, что монарх более храбр, чем они: «Вот уже мы готовы идти, куда прикажешь, и туда, где ты, король, не будешь!»[197]. Представитель противоположной стороны, придворный слуга Сигизмунда Эберхард Виндеке утверждает, что битва под Вышеградом сначала была проиграна войсками короля из-за внезапного бегства 1500 чешских рыцарей во главе с кутногорским минцместером, паном Микулашем Дивучком из Йемниште — и только после этого Сигизмунд подскакал к своим чешским вассалам, обвинив их в поражении: «Вы, чехи, поголовно еретики и предатели, если бы вы остались с нами, благочестивые люди и господа не погибли бы и сегодня Прага была бы нашей!»[198]. Понять, как это все происходило на самом деле, как в действительности вел себя Сигизмунд — это сложная задача, но сам факт обвинения королем вассалов Чешской короны правдоподобен, поскольку его зафиксировали обе стороны конфликта.

Второй раз тема поведения Сигизмунда в бою поднимается в Будышинской рукописи, содержащей поэтические и прозаические сатиры. П. Чорней и иные гуситологи привели аргументы в пользу того, что они были составлены пражанином Вавржинцем из Бржезовы[199]. В одной из сатир («Упрек Чешской короны венгерскому королю, что тот неправильно принял Чешскую корону и насилием продвигает себя в Чешском королевстве») Сигизмунд попрекается как раз за свою отстраненность от участия в бою. «Сражался ли ты вообще когда, чтобы с победой добыть короны?», — третировал монарха автор, объяснив «похотливой любовью к проститутке» то, что перед Никопольским сражением 1396 г. Сигизмунд «так обабился, что не посмел ни в доспех облачиться, ни осмотреть вражеские отряды»: итогом было то, что король позорно бежал, словно наемник, бросив «избранное стадо» своих воинов (аллюзия на Ин. 10:13)[200].

Надо сказать, что отрицательная взаимозависимость между храбростью монарха и его похотливостью была выражена в чешской литературе и прежде, а именно в уже упомянутой старочешской «Александреиде» конца XIII в., рыцарском эпосе. Там король Александр — христианский король, наставленный мудрым Аристотелем — проявляет исключительную воинственность, которая подается как позитивное качество: мотивом войны Александра является восстановление чести его собственной страны в войне с персидским правителем, который разграбил Грецию, когда после смерти отца Александра Филиппа она оказалась беззащитна. Война еще более оправдана противопоставлением христиан и язычников: с одной стороны — греческие крестоносцы с чешскими именами, с другой — персидские язычники, именуемые также и сарацинами. Эстетика эпоса построена на том, что Александр малым войском громит орды этих «нечестивцев». В свою очередь, этический императив, заложенный в «Александреиду», состоит в том, что справедливый монарх обязан неотступно следовать христианской вере и нравственности: непобежденный никем Александр побеждает себя сам тогда, когда сначала приносит жертвы идолу в Сивском оазисе, а потом приходит в Вавилон, где предается пьянству и блуду. В итоге автор утверждает, что этот «отдых» ослабил Александра: «В этом наслаждении, в этом блеске Александр ослепил свой разум, отдохнув тридцать дней и находясь здесь по собственной воле. Если бы кто-либо напал тогда на него, начал какую-нибудь войну, то Александр был бы гораздо слабее, чем мог бы себя полагать отдохнувшим»[201]. Здесь важно заметить, что и венгерский хронист XV в. Янош Туроци в числе причин ненависти венгерской знати к Сигизмунду, которые привели к аресту монарха в 1401 г., перечисляет через запятую печальный исход Никопольского похода против османов и то, что король после смерти своей жены — королевы Марии Анжуйской — «предался похоти, посвятив себя насильственному растлению дев» (лат. dissolutus in lasciviam, virginum violentae deditus corruptioni)[202]. То, что похотливость Сигизмунда венгерская знать не могла принять и воспринимать как данность, доказывает свидетельство очевидца — Эберхарда Виндеке: когда в 1415 г. Сигизмунд прибыл в Инсбрук, там во время танцев, которые устроил герцог Фридрих IV Габсбург, была похищена и изнасилована дочь некоего бюргера, и подозрение пало на Сигизмунда, которого видели там, где это произошло. И хотя впоследствии это не подтвердилось, венгерские господа — по выражению Виндеке — «усадили короля за разговор» и обвиняли его в жестких выражениях[203].

Почему в чешско-венгерском культурном пространстве похоть монарху не дозволяется? Чехов и венгров объединяет то, что у них были культы святых монархов. У чехов был святой князь Вацлав (ум. 935), соблюдавший целибат, т. е. монарх чистый телом. Вопреки тому, что в его ранних житиях конца X в. ("Crescente fide" и Легенда Гумпольда) нет свидетельств о его военных подвигах, начиная с XII–XIII вв. Вацлава уже воспринимают как военного патрона Чешского королевства. Продолжатели «Хроники» Козьмы Пражского пишут о видениях, которые были капеллану Виту перед битвой у Хлумце в 1126 г. и рыцарю Свойславу перед сражением у Крессенбрунна в 1260 г.: в обоих случаях святой князь в доспехах приходил чехам на помощь, а их противники из Империи и Венгерского королевства терпели сокрушительное поражение[204]. В свою очередь, и у венгров был святой монарх — Иштван Святой, чьи сражения с венгерскими язычниками воспевались как в агиографии, так и в хронистике[205]. Иштван составил для своего сына Имре «Наставления», где утверждается, что монарх способен победить видимых и невидимых врагов своими добродетелями: монарх должен «умертвить все зловония похоти, словно подстрекательство к смерти»[206].

В заключение статьи выскажу гипотезу, что в сознании чешской и венгерской знати существовало принципиальное представление, возникшее под воздействием культа их собственных святых правителей и покровителей, а именно что сильный и мужественный монарх-военачальник не может быть похотливым. Неблагородные, но сведущие пражские гуситы попытались задействовать это представление в своей пропаганде, пытаясь воздействовать в первую очередь на ту часть чешской знати, которая продолжала сохранять лояльность Сигизмунду вне зависимости от своего вероисповедания.

1. Canonicus Wissegradensis. Continuatio Cosmae // Fontes rerum Bohemicarum. T. 2 / vyd. J. EmLer. Praha: nakladem Musea kralovstvï Ceského, 1874. P. 203–237.

2. Chronici Hungarici compositio saeculi XIV // Scriptores rerum Hungaricarum tempore ducum regumque stirpis Arpadianae gestarum / ed. I. Balogh, E. Bartoniek, A. Domanovszky et al. Edendo operi praefuit E. Szentpétery. Vol. 1. Budapest, 1937. P. 218–505.

3. Cosma. Chronicon Boemorum // Fontes rerum Bohemicarum. T. 2. Praha: nakladem Musea kralovstvï Ceského, 1874. P. 1–198.

4. Eberhard Windecke. Denkwürdigkeiten zur Geschichte des Zeitalters Kaiser Sigmunds / hrsg. W. Altmann. Berlin, 1893.

5. Husitské skladby Budysmského rukopisu / vyd. J. Danhelka. Praha: Orbis, 1952.

6. Iohannis de Thwrocz. Chronica Hungarorum // Scriptores rerum hungaricarum veteres ac genuini / Cura et studio loannis Georgii Schwandtneri. Vindobonae: impensis loannis Pauli Kraus, 1746. P. 39–291.

7. Legenda sancti Stephani regis maior et minor, atque legenda ab Hartvico episcopo conscripta // Scriptores rerum Hungaricarum tempore ducum regumque stirpis Arpadianae gestarum / ed. I. Balogh, E. Bartoniek et al. Edendo operi praefuit E. Szentpétery. Vol. 2. Budapest, 1939. P. 364–440.

8. Pnbehy krale Premysla Otakara Il. // Fontes rerum Bohemicarum. T. 2 / vyd. J. Emler. Praha: nakladem Musea kralovstvï Ceského, 1874. P. 308–335.

9. Sancti Stephani regis primi Hungariae Libellus de institutione morum sive admonitio spiritualis / textum edendum curavit, apparatu critico et translatione instruxit L. Havas. Debrecini: ex officina typographica Universitatis scientiarum Debreceniensis, 2004.

10. Staroceska Alexandreida / usporadal V. Vazny. Praha: Elk, 1949.

11. Urkundliche Beiträge zur Geschichte des Hussitenkrieges vom Jahre 1419 an / hrsg. von F. Palacky Bd. 1. Prag: bei Friedrich Temsky, 1873.

12. Vavrinecz Brezové. Kronika husitska // Prameny dejin ceskych = Fontes rerum bohemicarum / vyd. J. Goll. D. 5. Praha, 1893. S. 327–534.

1. Наумов Н.Н. Петиция чешских сословий Сигизмунду Люксембургскому 1419 года: анализ источников // Славяноведение. 2022. № 4. С. 13–26.

2. Наумов Н.Н. Проблема наследной / выборной монархии в Чешском королевстве XIV–XVII веков // Полвека служения кафедре славян. К 80-летию профессора Геннадия Филипповича Матвеева (Историки-слависты МГУ Кн. 16). М., 2023. С. 53–64.

3. Наумов Н.Н. Петиция чешских сословий Сигизмунду Люксембургскому 1419 года: переоценка ее прогуситского характера // Славяноведение. 2023. № 3. С. 102–114.

4. Agapitos P.A. The "Court of Amorous Dominion" and the "Gate of Love": Rituals of Empire in a Byzantine Romance of the Thirteenth Century // Court ceremonies and rituals of power in Byzantium and the medieval Mediterranean. Leiden: Brill, 2013. P. 389–416.

5. Cornej P. Svetla a stmy husitstvf Praha: NLN, 2011.

6. Schneidmüller B. Konsensuale Herrschaft. Ein Essay über Formen und Konzepte politischer Ordnung im Mittelalter // Reich, Regionen und Europa in Mittelalter und Neuzeit. Festschrift für Peter Moraw / hrsg. v. P-J. Heinig, S. Jahns, H.-J. Schmidt et al. Berlin: Duncker & Humblot, 2000. S. 53–87.

1. База данных опубликованных источников по средневековой истории Чехии: https://sources.cms.flu.cas.cz/src/index.php

2. Материалы по старочешскому языку (словари, грамматика и корпус текстов): https://vokabular.ujc.cas.cz/

В Европе XVI–XVII вв., среди прочих трансформаций, связанных с развитием общества Нового времени, происходил процесс концентрации политической власти в руках монархов и их ближайшего окружения. Двор правителя становился не только местом притяжения и центром репрезентации королевской власти, но и административным ядром, к которому сходились нити управления из многочисленных бюрократических органов. Расширение состава правящей элиты за счет гражданских чиновников вызывало и изменение традиционного представления о верховном правителе: воинские умения, сражение на поле боя, и участие в походах — все это перестало быть обязательной частью жизни и образа монарха. Кроме того, некоторые правители настолько активно участвовали в административной деятельности, что не могли много времени уделять военным вопросам, не говоря уже о личном участии в боевых действиях. Правителя «выдавила» с поля сражения необходимость участия (как ритуального, так и реального) в административных, дипломатических и иных государственных делах. Однако были и те правители, кто по каким-либо причинам участвовал в сражениях, несмотря на собственную значимость для страны и на многократно возросшую из-за распространения огнестрельного оружия опасность.

Проблема участия правителя в бою привлекает внимание исследователей, поскольку она находится на стыке биографических, политических и военно-антропологических исследований, если речь идет об изучении личных склонностей и мотивации конкретного монарха. Исследователей раннего Нового времени особенно интересуют боевой путь и полководческие навыки крупных правителей — Генриха IV Наваррского, Густава Адольфа, Петра I[207], в историографии не раз затрагивался вопрос о влиянии личных черт Карла I на его поведение во время сражений гражданской войны в Англии[208]. Я убежден, что результаты многочисленных конкретно-исторических исследований могут быть со временем интерпретированы историками для ответа на более общий вопрос о проблемах мотивации правителя в бою, моделях его поведения, связи между статусом полководца и правителя. Представляемое исследование преследует цель добавить еще один конкретный элемент к будущему обобщающему анализу названных проблем.

Предметом исследования в данной статье станет поведение трансильванского князя Дьёрдя II Ракоци во время двух сражений, произошедших 30–31 июля 1657 и 22 мая 1660 гг. Поведение правителей и полководцев в этих сражениях не рассматривалось даже в специальных военно-исторических работах[209]. Я предпринимаю попытку рассмотреть эти сражения и сложившийся вокруг них политический контекст с целью определить, в какой степени политические обстоятельства и личные свойства характера повлияли на мотивацию правителя принять участие в сражении или уклониться от него. Рассматриваемые сражения не были единственными в жизни Дьёрдя II, однако в них совместились два фактора: уязвимое положение его войска и крайне тяжелая политическая обстановка, т. е. эти сражения являлись экстраординарными ситуациями, исход которых ставил под сомнения дальнейшую судьбу государства и правителя.

Имевшиеся в моем распоряжении нарративные источники, написанные современниками и участниками исследуемых событий, позволяют получить представление контексте и ходе сражений, о поведении Дьёрдя II и его сподвижников. Таким образом, мы можем судить о внешней мотивации князя в условиях кризиса, когда необходимость сохранения власти теснейшим образом сплеталась с угрозой для жизни. В то же время использованные источники, хотя и содержат письменную речь Дьёрдя II Ракоци, не позволяют судить о его моральном состоянии и не дают достаточных оснований даже предположить сугубо личную мотивацию князя в момент конкретных сражений. Однако, опираясь на имеющиеся сведения о действиях князя в бою, все-таки можно судить об общем складе его характера и предполагать реакцию князя на изменения в ходе сражения. В данном случае нам придется ограничиться этим вероятностным знанием[210].

К середине XVII в. Трансильвания занимала промежуточное положение между сражающимися за Венгрию Османской империей и Монархией австрийских Габсбургов[211]. После битвы при Мохаче эрцгерцог Австрии Фердинанд I и воевода Трансильвании Янош Запольяи вступили в борьбу за престол Венгрии. Последний, вскоре после коронации, признал себя вассалом Османской империи, т. к. не мог противостоять войскам Фердинанда Габсбурга без внешней поддержки. В 1541 г. Сулейман I занял центральные районы Венгрии вдоль Дуная, а центром нового эйялета сделал венгерскую столицу — Буду. К середине XVI в. Запольяи владели лишь восточной частью королевства Венгрия — собственно Трансильванией и некоторыми прилегающими областями. После неудачных попыток объединиться с габсбургской Венгрией в 1550-х гг., Трансильвания стала трансформироваться из части Венгрии в княжество — полноценное государственное образование, обладавшее собственными органами власти и войском[212]. При этом княжество Трансильвания оставалось в вассальной зависимости как от османского султана (князья приносили соответствующую присягу), так и от венгерских королей из рода Габсбургов (формально Трансильвания входила в состав Венгрии)[213]. Габсбурги были заинтересованы в распространении своей власти на земли Трансильвании, однако вплоть до конца XVII в. им не удавалось ни установить контроль над землями, ни распространить свое влияния на правителей и элиту княжества. Трансильвания активно взаимодействовала с Польшей и зависимыми от османов Молдавией и Валахией — события в этих странах оказывали сильнейшее влияние на соседей[214].

К концу 40-х гг. XVII в. Трансильвания уже более 30 лет находилась под властью авторитарных князей, не стеснявшихся подавлять недовольство силой оружия: с 1613 г. — Габора Бетлена, а с 1630 г. — Дьёрдя I Ракоци[215]. Под их управлением княжеству был обеспечен внутренний мир, который способствовал его экономическому развитию и создал возможность обзавестись многочисленной и эффективной армией, которая регулярно получала боевой опыт в ходе «малой войны» против войск Габсбургов. Верность османам[216] «конвертировалась» в то, что трансильванским князьям позволялись вольности во внешней политике — например, вмешательство в дела соседей, других вассалов Порты, а также самостоятельные действия против Габсбургов с целью приращения территорий. Наиболее интенсивными и успешными из подобных предприятий стала серия кровопролитных войн 1619–1626 гг. в правление Габора Бетлена[217], которого подтолкнули к нападению на Венгрию дипломаты немецких князей-протестантов и богемских сословий, пытавшиеся ослабить позиции Габсбургов в Богемии и Германии[218]. В результате Габор Бетлен получил значительные территории королевств Венгрии и Богемии, которые, впрочем, были утрачены после его смерти в 1629 г.[219]

Османы зорко следили за ростом сил своего вассала и, поощряя войны, ослаблявшие австрийских Габсбургов, все же стремились сдерживать усиление Трансильвании. В феврале 1644 г. под влиянием французской и шведской дипломатии[220] Дьёрдь I Ракоци воспользовался тем, что большая часть сил Габсбургов была задействована на полях сражений в Центральной Европе и, не встречая серьезного сопротивления, занял обширные территории в Верхней Венгрии. Однако Османская Порта потребовала от своего вассала скорейшего прекращения военных действий, так что уже в августе 1645 г. был заключен т. н. Линцский мир. Дьёрдь I получил в личное временное владение семь комитатов в Верхней Венгрии, в т. ч. приграничные территории с сильными крепостями[221].

Категоричность требований Порты относительно мира была обусловлена желанием не допустить усиления Трансильвании и поддержать ее положение как силы, промежуточной между сражавшимися за Венгрию державами. Тем не менее, договор 1645 г. подтвердил завоевания трансильванцев и способствовал росту международного авторитета Дьёрдя I. Уже в 1648 г. произошло два важных события, доказывающие это: во-первых, при ратификации Вестфальского мирного договора Трансильвания фигурировала как суверенное государство, хотя и оставалась вассалом Османской империи, а во-вторых, после смерти Дьёрдя I следующим князем без каких-либо конфликтов был избран его сын Дьёрдь II.

Новый князь продолжил активную внешнюю политику своих предшественников и поначалу достиг в этом заметных успехов. В 1653 г. Трансильвания вмешалась в междоусобную войну и борьбу за престолы Молдавии и Валахии. Войска Ракоци приняли участие в нескольких сражениях и сыграли значительную роль в победе союзников Дьёрдя II — Георгия Стефана и Матея Бессараба[222]. Эти успехи обеспечили региональное лидерство Трансильвании среди дунайских княжеств и, судя по всему, укрепили уверенность Дьёрдя II в возможности расширять свое влияние без оглядки на Османскую Порту. Спустя несколько лет дипломатической и военной подготовки князь Трансильвании приступил к исполнению этого замысла[223]. Дьёрдь II заключил союз со шведским королем Карлом Х Густавом и согласился присоединиться к нему в войне с Польшей. Дьёрдь II собирался захватить Краков, древнюю столицу Польши, организовать выборы короля и, при поддержке шведов, выиграть их[224]. Судя по активному участию князя в делах Молдавии и Валахии, статус короля и поддержка хотя бы части польского общества нужны были ему для ослабления контроля со стороны Великой Порты и поддержки против османов. Отдельно стоит отметить, что в тот момент Дьёрдь II не пытался заручиться поддержкой Вены против османов, вероятно, не желая менять зависимость от османов на зависимость от австрийской династии.

Подготовка к походу затянулась, и к зиме 1656–1657 гг. Османская Порта уже знала о планах своего вассала и не только не санкционировала его поход, но прямо потребовала от Дьёрдя II вернуть выступившие в поход войска. Однако князь ответил отказом, фактически поставив себя вне власти султана.

В военном отношении польский поход Дьёрдя II примечателен тем, что абсолютно все в нем сложилось против трансильванцев. Войско изначально насчитывало 15–20 тыс. человек[225], и, выступив в путь через Карпаты в январе 1657 г., понесло большие потери еще до столкновения с противником. Затем, перевалив через горы, Дьёрдь II соединился с союзными казаками[226] и повел свои войска в своего рода прогулочном темпе, не беспокоя мирное население и не предпринимая активных действий против находящихся по пути враждебных гарнизонов. Венгерский историк Янош Сабо предполагает, что таким образом Ракоци старался расположить к себе поляков и заслужить их одобрение[227]. Однако в итоге в тылу его войск оказались отряды противника, а запрет фуражировки привел к нехватке провианта и корма. Шведские генералы, взяв Краков своими силами, не спешили предоставить достаточно провианта запоздавшему союзнику, да и, вероятно, не могли, поскольку сами содержали свои войска за счет местного населения.

Трансильванцы, казаки и шведы совместно осуществили несколько операций и даже на некоторое время заняли Варшаву[228], однако в мае 1657 г. шведские войска стали покидать Польшу, чтобы защитить северные владения, которым угрожал датский король. К концу июня Ракоци остался без поддержки Карла X. Примерно в это же время до князя дошли вести о том, что султан потребовал у Государственного собрания Трансильвании избрать нового правителя, и о том, что магнаты собирают войска, и не все из них поддерживают Ракоци[229]. В сложившихся условиях князь принял решение свернуть боевые действия и отступить, однако поляки не дали ему сделать этого (возможно, из-за того, что Дьёрдь II не отказался от идеи занять королевский престол). Польское войско соединилось с союзниками-татарами (в то же время союзные Ракоци казаки покинули его) и дважды разбило отступавших трансильванцев: 11 июля под Магеровом и 20 июля под Черным островом. Там же стороны заключили мирный договор, согласно которому Дьёрдь II отказался от притязаний на польский престол. О личном участии Дьёрдя в этих боях ничего не известно. Спустя несколько дней князь снова поспешил двинуться в Трансильванию, поскольку даже с остатком войска (5–6 тыс. конных и пеших) он уже превосходил всех иных претендентов на престол, что могло стать серьезным подспорьем для переговоров на предстоявшем Государственном собрании, назначенном на ноябрь с целью избрать нового князя. Однако вскоре татары, нарушив предварительные договоренности, отделились от польского войска и начали самостоятельно преследовать трансильванцев[230].

Узнав об этом, Ракоци собрал военный совет для обсуждения дальнейших действий — о ходе обсуждения спустя несколько лет сообщал участник тех событий и непосредственный командующий армией Янош Кемень[231]. Присутствовавшие понимали, что сражения не избежать, и что татары будут драться не ради политических гарантий, как поляки, а ради добычи, особенно пленников. Князь решил: он отправится в Трансильванию впереди войска вместе со своими ближайшими сторонниками, помощь которых ему понадобится для борьбы с османской партией внутри княжества и для сбора нового войска. Первую часть решения — об отъезде князя — совет одобрил, но о составе его свиты возник спор. Янош Кемень потребовал для себя права остаться с войском. В своих воспоминаниях Кемень приводит следующий аргумент: «поняв намерение Вашего величества уйти, все остальные восстанут и пойдут вместе с Вами, но многие тысячи не могут двигаться так быстро [как можете Вы], а поскольку враги преследуют нас, скорее всего погибнут все вместе»[232]. Поэтому он просит для себя права остаться с войском до конца и победить или же, «если добрый Бог рассудит иначе, я с радостью перенесу все невзгоды и погибну вместе [с войском], но не спасусь сам, когда погибнут мои соотечественники»[233]. Князь в конце концов согласился и на следующий день, 28 июня, отправился в Трансильванию с небольшим отрядом телохранителей (до 300 человек[234]). Войско же во главе с Кеменем подготовилось к обороне против окруживших его татар, и в результате ожесточенного сражения 30–31 июля было разбито. Некоторые венгерские наемники и казаки были подкуплены татарами и ушли, но большая часть трансильванцев попала в плен и была продана в рабство. Командующий Янош Кемень лично руководил обороной, был ранен и пленен[235]. Он провел в плену более двух лет и вернулся в Трансильванию только весной 1660 г.[236]

В этом эпизоде видно четкое разделение функций правителя и полководца. Хотя в ходе политической борьбы противники Дьёрдя II ставили ему в вину провальный поход и гибель войска[237], на совете никто не подверг сомнению его авторитет как правителя[238]. Наоборот, все признали важность его скорейшего возвращения в страну. Единственное возражение, поступившее от Яноша Кеменя, было скорее военного характера и преследовало цель усилить личный престиж Кеменя среди других придворных князя.

Оказавшийся без армии и без внешней политической поддержки Дьёрдь II был под давлением Порты низложен на Государственном собрании в ноябре того же года, а на его место был избран его бывший сподвижник Ференц Редеи. Однако Дьёрдь II не согласился с решением сословий и, заручившись поддержкой Леопольда I Габсбурга, стал готовиться к борьбе. 25 января 1658 г. Редеи вернул ему престол[239]. Таким образом, Трансильвания и ее князь открыто восстали против Порты, а политический кризис вышел на уровень войны.

Против Ракоци выступили войска османов из Будайского вилайета, приведенные османами к покорности войска Молдавии и Валахии, а также сторонники Порты из числа трансильванской знати. Главой последних стал магнат Акош Барчаи. Ход этой затянувшейся на 4 года войны в подробностях изложен Яношем Бетленом[240] в «Хронике истории Трансильвании»[241], написанной в 1664 г. Осенью 1658 г. османы жестоко разорили множество трансильванских городов, в т. ч. столицу — Дьюлафехервар, и обеспечили избрание новым князем Акоша Барчаи. Однако войска Ракоци в течение всего 1658 г. одерживали победы над отдельными отрядами османов и их сторонников, а в сентябре 1659 г., когда основные силы вторжения покинули страну, Дьёрдь II уже в третий раз был провозглашен князем. Весной 1660 г. Дьёрдь II взял в осаду один из последних крупных городов, не подчинившихся ему — Надьсебен, он же Цибиниум (лат. Cibinium, рум. Sibiu)[242]. Однако к тому же времени османы снова собрали карательное войско Будайского и Темешварского вилайетов, к которому присоединились их союзники. Чтобы не допустить османов в глубь страны, князь снял осаду Надьсебена и дал бой 22 мая 1660 г. неподалеку от замка Дьялу (венг. Gyalu, рум. Giläu).

О ходе сражения и предшествовавших событиях подробно пишет Янош Бетлен, который в силу своего положения скорее всего общался с участниками боя. Имеющиеся в моем распоряжении источники позволяют лишь предполагать численность войска Ракоци[243], Ф.Н. Арделиан тоже сообщает лишь численность османского войска — около 10 тыс. человек[244]. Янош Бетлен пишет о том, что силы Ракоци значительно превосходили османов, что, однако, кажется сомнительным, учитывая условия сбора обоих войск[245]. Османы имели возможность собрать силы в кулак и как следует подготовиться после осеннего похода, в то время как армия Дьёрдя Ракоци всю весну вела боевые действия против вражеских гарнизонов и выступила на поле боя, не отдохнув после осады и не получив всех подкреплений. Войско было разношерстным и вряд ли многочисленным: городские ополчения из Надьварада и Дьялу, конные и пешие наемники, множество отрядов из разных частей Трансильвании, артиллерийский парк из 8 орудий[246].

Дьёрдь II лично руководил сражением, возглавляя личную гвардию и резервный отряд. Он решил наступать, несмотря на то что местность этому не благоприятствовала — войска были разделены рекой, распадавшейся на множество рукавов. Увидев, что османы не спешат атаковать, князь приказал всем отрядам перейти в наступление. Однако из-за речных рукавов наступление продвигалось медленно: правый фланг с трудом переправлялся через водную преграду[247], а в центре войскам долгое время вовсе не удавалось вступить в бой[248]. Пока завязывался бой, османская конница переправилась через реку в более удобном месте ниже по течению и стала окружать правое крыло трансильванского войска. Один из отрядов попытался остановить обход, но был уничтожен. Увидев это, оставшиеся на правом фланге стали отступать[249]. Османская конница не стала преследовать бегущих, а двинулась дальше, обходя городское ополчение и наемников, которые стояли в центре и к этому времени все-таки смогли сблизиться с османами и завязать с ними бой. Таким образом, центр войск Ракоци оказался под угрозой окружения. Это был решающий момент сражения, поскольку правый фланг трансильванцев уже обратился в бегство, а под угрозой окружения оказались лучшие войска. Тогда Дьёрдь II решил атаковать османскую конницу, оказавшуюся в ходе ее маневра между резервом и центром его войск.

Несмотря на то, что в резерве находился отряд, «который он оставил для собственной защиты»[250], князь атаковал османов «лишь с несколькими храбрецами»[251]. Возможно, он двигался слишком быстро либо атаковал, не дождавшись, пока его приказ получат все отряды резерва. Несмотря на то, что Янош Кемень характеризовал Дьёрдя II как обладателя «безрассудной смелости»[252] в политике, маловероятным кажется предположение, чтобы такой опытный военный, сражавшийся к маю 1660 г. три года подряд, решил, что сможет с небольшим отрядом обратить в бегство превосходящие силы врага, которые уже смяли целый фланг его войска. Увы, уверенно можно констатировать только то, что эта атака была крайне малочисленной. Янош Бетлен пишет, что Дьёрдь II «сам убив немногих, был атакован множеством [врагов] и получил четыре раны, две из которых — в голову, причем одной был поврежден мозг, а [две] другие — в прочие части тела»[253]. После этого князь был вывезен с поля боя, вероятно, оставшимися телохранителями. Тяжелое ранение военачальника знаменовало провал контратаки и окончательное поражение: центр трансильванцев был окружен, после чего остальные отряды Дьёрдя II обратились в бегство. Османы почти не преследовали врагов, иначе, как пишет Бетлен, они могли бы захватить и Ракоци, который настолько ослаб, что не мог держаться в седле[254]. Раненого князя сначала привезли в замок Дьялу, а затем в Надьварад. Там он, несмотря на тяжесть ранений, продолжил борьбу: начал диктовать письма, в которых призывал уцелевших вновь собраться под его знамена. Казалось, что он идет на поправку, однако рана на голове князя усугубилась, и на 18-й день после сражения, 7 июня, Дьёрдь II умер[255]. Во главе антиосманской партии встал уже упомянутый ранее бывший командующий войсками Янош Кемень, который пошел на союз с Габсбургами[256]. При помощи австрийских войск он в 1661 г. начал наступление и занял ряд городов на севере Трансильвании, однако погиб в сражении при Надьсёлёше 23 января 1662 г.[257] Таким образом, Трансильвания вернулась в зону влияния Порты; смута в Трансильвании и участие в ней австрийских войск в историографии рассматриваются как предпосылки османско-габсбургской войны 1663–1664 гг.[258]

Сравнивая два сражения и поведение в них Дьёрдя II, я хотел бы подчеркнуть, что критическим различием между ними является внешнеполитическая обстановка. В случае сражения 1657 г. Дьёрдь II Ракоци был готов смириться с военным поражением и уклонился от присутствия на поле боя, т. к. за ним оставалась страна, в которой он все еще правил, и в которую ему надо было как можно скорее вернуться, чтобы бороться за престол. Было известно, что татары, взяв его в плен, могли и не потребовать за него выкуп, а выдать султану как клятвопреступника (после описанной выше внутренней войны в 1653 г. они пленили и отослали в Стамбул вполне лояльного Порте господаря Василия Лупу (Лупула), где тот и умер в заключении[259]). Поэтому и с военной, и с политической точки зрения Ракоци действовал рационально и не подвергался осуждению соратников — теряя армию, он сохранял возможность действовать. Напротив, в случае сражения 1660 г. Дьёрдь II скорее всего понимал, что именно от исхода боя зависит его судьба как политика. Князь не мог просто отложить сражение или уклониться от него, чтобы собрать дополнительные силы, поскольку затягивание сыграло бы против него. Османы шли в карательный поход, и чем глубже они вошли бы в страну, тем меньше сторонников осталось бы у Ракоци, ведь так он показал бы свою военную и политическую недееспособность: он не защитил бы имущество и владения своих подданных, а также собственное положение на троне. Поэтому в 1660 г. сам князь стремился к сражению, несмотря на не самые благоприятные обстоятельств. Когда же оно началось, поражение стало для него хуже отступления, поскольку часть его сторонников уже погибла, а при бегстве армия поредела бы еще сильнее. Вероятно, князь решился лично с резервом атаковать османов, чтобы защитить свои лучшие войска, которые одни могли принести ему победу, и к тому же стояли в центре, укрепляя все построение, что также могло обеспечить возможность продолжать войну. Однако это ему не удалось: атака захлебнулась, а для самого князя завершилась трагически.

Политическая культура венгерских и трансильванских магнатов XVII в. предусматривала личное участие правителя в бою, поскольку это случалось нередко, как видно не только в случае Дьёрдя II Ракоци, но и его преемника во главе антиосманской партии — Яноша Кеменя. Однако проведенное исследование двух сражений показало, что личное участие в сражениях не было обязанностью трансильванского князя. Проведенный дополнительно анализ кампаний 1657 и 1660 гг. позволяет сделать важные для понимания мотивации правителя выводы: 1) в сражении 1657 г. на действия Дьёрдя II решающее влияния оказал фактор политической целесообразности, причем советникам пришлось убеждать князя покинуть армию; 2) участие Дьёрдя II в сражении 1660 г. стало следствием взаимного влияния факторов военной и политической целесообразности; 3) можно обоснованно предположить, что Дьёрдь II как человек воспринимал участие в схватке как нормальный элемент жизни и не стремился уклоняться от личного участия в боях.

1. Записки Монтекукколи Генералиссимуса императорских войск или Общие принципы военного искусства в трех книгах / пер. Я. С. Семчен-кова. Montreal: Accent Graphics Communications, 2012.

2. Ausgewaehlte Schriften des Raimund Fürsten Montecuccoli, GeneralLieutenant und Feldmarschall. II Bd. / hg. Direction des K. und K. KriegsArchivs. Wien; Leipzig, 1899.

3. 1621 XII 31 Friedensvertrag von Nikolsburg [Электронный ресурс] // Leibnizßlnstitut für Europäische Geschichte Mainz. URL: https://www.ieg-friedensvertraege.de/treaty/1621%20XII%2031%20Friedensvertrag%20von%20Nikolsburg/t-170-1-de.html (дата обращения: 29.10.2024).

4. Betlenio I. Rerum Transylvaniæ libri quatuor, continentes res gestas principum ejusdem, ab anno 1629 usque ad 1663. apud Ioannem Blaeu, 1664.

5. II. Györgyhöz és Erdély rendeihez // Kemény Janos és Bethlen Miklos müvei szöveg gond. / jegyz. E. V. Windisch. Budapest, 1980. 322–326 old.

6. Ruina exercitus Transylvanici // Kemény Janos és Bethlen Miklos müvei; szöveg gond. / jegyz. E. V. Windisch. Budapest, 1980. 313–321 old.

7. A két Rakoczi György fejedelem csaladi levelezése // Monumenta Hungariae Historica 1. Diplomataria. 24. / ed. Szilagyi S. Budapest, 1875.

1. Веджвуд С.В. Тридцатилетняя война / пер. с англ. И.В. Лобанова. Москва: АСТ: Астрель: Полиграфиздат, 2012.

2. Гусарова Т.П. Международная обстановка в Центральной и Юго-Восточной Европе на заключительном этапе войны. Установление Вестфальского мира // Османская империя и страны Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы в XVII в. Ч. 1 / отв. ред. Г Г. Литаврин. Москва: Наука, 1998. С. 128–156.

3. Гусарова Т.П. Рец.: II Rakoczi György erdelyi fejedelem külpolitikaja (1648–1657) / Внешняя политика трансильванского князя Дьердя II Ракоци (1648–1657) / Eger, 1996. Славяноведение. 2001. № 2. С. 98-101.

4. Кротов П.А. Битва при Полтаве (К 300-летней годовщине) / Отв. ред. Н.В. Кирющенко. Санкт-Петербург: Историческая иллюстрация, 2009.

5. Прокопьев А.Ю. Тридцатилетняя война. Санкт-Петербург: Наука, 2020.

6. Семенова Л.Е. Молдавия и Валахия в отношениях Порты со странами региона в середине XVII в. // Османская империя и страны Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы в XVII в. Ч. 1 / отв. ред. Г.Г. Литаврин. Москва: Наука, 1998. С. 234–241.

7. Шушарин В.П. Трансильванское княжество в 1604–1690 гг. // История Венгрии в 3 томах. Т 1. / отв. ред. В.П. Шушарин. Москва: Наука, 1971. С. 375–405.

8. Шушарин В.П. Королевство Венгрия и Трансильвания во время войны османов с Габсбургами // Османская империя и страны Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы в XVII в. Ч. 1. / отв. ред. Г.Г. Литаврин. Москва, 1998. С. 29–48.

9. Шушарин В.П. Трансильвания в войне против империи Габсбургов // Османская империя и страны Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы в XVII в. Ч. 1 / отв. ред. Г.Г. Литаврин. Москва: Наука, 1998. С. 88–96.

10. Шушарин В.П. Трансильвания в соперничестве Османской империи и Габсбургов (1648–50-е гг.) // Османская империя и страны Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы в XVII в. Ч. 1 / отв. ред. Г Г. Литаврин. Москва: Наука, 1998. С. 225–233.

11. Ardelean F.-N. The Army of Transylvania (1613–1690): War and military organization from the golden age' of the Principality to the Habsburg conquest. Warwick: Helion & Company, 2024.

12. Cressy D. The Blindness of Charles I // Huntington Library Quarterly, vol. 78 (4). University of Pennsylvania Press, 2015. P. 637–656.

13. Kâlmân B. Kemény, Janos. // Biographisches Lexikon zur Geschichte Südosteuropas. Bd 2. / Hgg. Bernath M. von Schroeder F. München: R. Oldenbourg Verlag, 1976.

14. Kishlansky M.A. Charles I: A Case of Mistaken Identity // Past and Present, vol. 189 (1), 2005.

15. Lâszlô M. A magyar allam fôméltôsagai Szent Istvantol napjainkig — Életrajzi Lexikon. Budapest: Helikon Kiado Kft., 2006.

16. Love R.S. Blood and Religion: The Conscience of Henri IV. Montreal; Kingston; London; Ithaca: McGill-Queen's University Press, 2001.

17. Magyarorszag hadtôrténete. I. kötet. Budapest, 1984.

18. Palffy G. Das Konigreich Ungarn (1526–1699): eine alte Regionalmacht innerhalb einer neuen Monarchie. / Handbuch zur Geschichte Südosteuropas. Bd. 2. Herrschaft und Politik in Südosteruropa von 1300 bis 1800. Hrsg. Oliver Jens Schmitt O.J. Berlin; Boston, 2021.

19. Pâlffy G. Hungary between two empires 1526–1711. Bloomington: Indiana University Press, 2021.

20. Roberts M. Gustavus Adolphus. Profiles in Power. London: Longman, 1992.

21. Schmidt-Brentano A. Die kaiserlichen Generale 1618–1655. Ein biographisches Lexikon. Wien: Österreichische Staatsarchiv, 2022.

22. Szabô J.B. Erdély tragédiaja, 1657–1660. Budapest: Corvina Kiado, 2019.

Слово о полку Игореве» (далее — СПИ) — не тот текст, который исследователи или читатели обошли вниманием. В силу его уникальности и исключительной важности для истории славянской культуры, внимание исследователей, издателей, переводчиков и читателей приковано к нему с момента его обнаружения в конце XVIII в., может быть, больше, чем к какому-либо другому тексту русской литературы и уж точно больше, чем к любому древнерусскому памятнику. К настоящему моменту накоплена внушительная база посвященных СПИ источников: от Первого издания 1800 г.[260], первых опытов перевода текста СПИ и остатков масштабного нереализованного проекта А.С. Пушкина[261] до монографии А.А. Зализняка, доказывающей его оригинальность[262] и цифрового Параллельного корпуса переводов Б.В. Орехова[263]. СПИ входит в обязательную школьную программу и постоянно переиздается. Так, в 2023 г., согласно сайту Российской государственной библиотеки[264], вышло 9 новых изданий СПИ, в 2024 (по состоянию на октябрь 2024) — 6. Переводы СПИ на различные языки мира исчисляются сотнями, а посвященные ему исследования — тысячами[265].

Немалое количество источников по СПИ доступно в сети. Так, заинтересованный читатель найдет все основные переводы СПИ и реконструкции древнерусского текста в упомянутом выше Параллельном корпусе переводов. Бесценный для чтения СПИ онлайн-ресурс — Электронное научное издание «Слова о полку Игореве»[266], где можно познакомиться не только с факсимильным воспроизведением Первого издания и основными исследованиями, написанными в XX в., но и с пятитомной Энциклопедией[267] и шеститомным Словарем-справочником СПИ[268]. В совокупности информация, доступная в Электронном научном издании, дает читателю возможность получить исчерпывающие сведения практически о любом слове и любой персоналии, так или иначе связанных со СПИ (ср. многочисленные статьи о «слововедах» в Энциклопедии).

Помимо этого, с 2023 г. в Исторический подкорпус Национального корпуса русского языка[269] включен текст СПИ с морфологической разметкой, позволяющей любому пользователю узнать грамматическую форму каждого слова в тексте. Один из пяти первых результатов поиска в Google по запросу «Слово о полку Игореве» (на момент ноября 2024) — вступительная статья о СПИ Д.В. Сичинавы, опубликованная на научно-популярном портале о русской литературе «Полка»[270]. В этой статье емко и ярко, на уровне современного научного знания, со множеством иллюстраций и параллелей, рассказано о поэтических и лингвистических особенностях СПИ, историческом и культурном контексте, загадочной и противоречивой истории его обнаружения, спорах о подлинности и ее доказательстве. Словом, первоклассных источников о СПИ настолько много, в том числе и в сети, что у читателя этой заметки могут возникнуть закономерные вопросы: зачем нужно еще одно издание СПИ, пусть и электронное? Какой смысл еще раз переводить этот памятник на литературный русский и еще раз его комментировать? Эта заметка представляет собой попытку ответить на эти вопросы, и вместе с тем рассказать о нашем проекте: его замысле, целях и внутреннем устройстве.

Основной принцип готовящегося издания продиктован нашей глубокой убежденностью в том, что по-настоящему понять СПИ можно, только прочитав его по-древнерусски. Задача нашего издания — приблизить древнерусский текст к широкому читателю, насколько это возможно. Для себя мы формулировали этот принцип следующим образом: понимание текста должно быть таким, на какое, скорее всего, рассчитывал его автор. Понятно, что это принципиально нерешаемая и утопическая задача, но именно наше понимание этого недостижимого идеала диктовало структуру и содержание портала.

Что включает в себя понимание текста на том уровне, которого ожидал автор? Прежде всего, разумеется, это понимание языка, на котором текст написан — значения отдельных слов и фраз, в которые слова складываются. Но также это знание исторического фона, лиц и мест, упомянутых в тексте. Наконец, важно представлять себе быт, стоящий за текстом и отражающийся в нем. Известно, скажем, что автор СПИ очень хорошо знал повадки зверей и птиц и активно использовал это знание в тексте. В океане литературы, посвященной СПИ, есть работы, написанные зоологами; в них анализируется и этот аспект текста[271]. Читатель, знающий древнерусский и прекрасно разбирающийся в истории Руси второй половины XII в., очень многое поймет в тексте, но этот важный пласт может быть им не считан. Таким образом, у издания три цели: сделать древнерусский текст СПИ доступным для читателя, дать представление об историческом фоне памятника и прокомментировать бытовые детали, необходимые для его понимания.

Для достижения первой из этих целей издание будет включать новый перевод текста, лингвистический комментарий, морфологическую разметку и акцентологическую реконструкцию.

К настоящему моменту СПИ переведено на русский язык более сотни раз (причем не только на литературный, но даже и на тюремный[272]). Перевод СПИ превратился «в особый жанр литературного упражнения»[273], и новые переводы будут продолжать появляться и дальше. Наиболее известны и потому чаще всего переиздаются прозаический перевод Д.С. Лихачёва[274] и поэтический — Н.А. Заболоцкого[275], однако в первом не отражены решения многих из темных мест, которые в настоящий момент представляются решенными, а второй, как и всякий поэтический перевод, представляет собой самостоятельное произведение, передающее скорее идейные, чем поэтические и тем более лингвистические свойства оригинала.

Существует два перевода, в создании которых принимали участие лингвисты: один — Р.О. Якобсона[276], другой — С.Л. Николаева и А.Ю. Чернова[277]. Перевод Р.О. Якобсона необычайно выразителен и содержит множество оригинальных решений, но, к сожалению, несколько устарел, поскольку по очевидным причинам не учитывает последние из лингвистических наблюдений над текстом. Монография С.Л. Николаева, посвященная СПИ, в момент работы над нашим переводом находилась в печати.

Включенный в наше издание перевод не только был выполнен лингвистами: это, как только что было показано, не уникально. Едва ли не от всех существующих переводов его отличает другое обстоятельство: то, что он коллективный. Он создавался в рамках учебного семинара, проходившего с января 2020 по июль 2021 гг. в Лаборатории лингвосемиотических исследований НИУ ВШЭ и объединившего несколько поколений палеорусистов[278]. Коллективность этого перевода снизила процент произвольных решений.

Древнерусский текст СПИ настолько сложен и темен, что далеко не всегда поддается интерпретации даже профессиональным историкам языка. Рассчитывать, что неподготовленный читатель сможет самостоятельно в нем разобраться, невозможно — для этого необходим пространный лингвистический комментарий. Лексика СПИ исчерпывающе прокомментирована в Словаре-справочнике СПИ, многие темные места текста — в монографии А.А. Зализняка[279], кроме того, существуют лингвистические комментарии Р.О. Якобсона[280], А.В. Дыбо[281] и С.Л. Николаева[282]. Все перечисленное составляет основу комментария, представленного на нашем портале: главным образом он суммирует и пересказывает уже существующие точки зрения, в некоторых случаях предлагая свое решение. Каждый комментарий содержит краткую библиографию, составленную из ссылок на соответствующие места из этих работ (в самих же работах, прежде всего в Словаре-справочнике, доступна более полная библиография).

Как уже было сказано, с 2023 г. текст СПИ включен в Исторический подкорпус Национального корпуса русского языка. Соответственно, там доступна его полная морфологическая разметка, выполненная Д.В. Сичинавой — одним из наиболее активных участников семинара, в результате которого появился перевод СПИ, представленный в нашем издании. Д.В. Сичинава любезно согласился поделиться этой разметкой с нашим изданием. В издании не отражены некоторые особенности разметки, релевантные только для корпуса, а также включено большее количество значений слов. Помимо этого, в некоторых случаях от оригинальной разметки сделаны отступления, продиктованные особенностями нашего перевода.

Попытки реконструировать оригинальное ударение в СПИ предпринимались неоднократно. Первым в этой области был украинский филолог Омельян (Емельян) Партицкий, опубликовавший текст СПИ с расставленными ударениями[283]. После него аналогичные попытки предпринимали Ф.Е. Корш, Э. Зиверс, Р. Нахтигал и мн. др.[284] Большинство этих попыток — в особенности те, что выполнены до 1950–1960-х гг., когда славянская акцентология сделала значительный рывок вперед, — основаны на механическом переносе современного русского или церковнославянского ударения и гадательных предположениях и не могут быть приняты всерьез.

Две реконструкции принадлежат лингвистам-акцентологам — В.В. Колесову[285] и С.Л. Николаеву[286]. Обе они основаны на необщепринятых гипотезах. В случае В.В. Колесова это, в частности, предположение, что ко времени создания СПИ в древнерусском языке различались ударения, восходящие к праславянскому акуту и неоакуту, а в случае С.Л. Николаева предположение об особой метрической организации текста, которое мы не разделяем.

Реконструкция акцентуации СПИ сопряжена с рядом трудно разрешимых проблем. Несмотря на то, что мы в общих чертах понимаем акцентологические процессы, происходившие в позднепраславянском и в восточнославянских языках, мы ограничены в знаниях нашим главным источником, — акцентуированными рукописями, древнейшая из которых, по всей видимости, относится к середине XIV в. В отсутствие источников датировки всех акцентологических процессов до XIV в. носят весьма условный характер. Кроме того, ранние восточнославянские акцентуированные рукописи принадлежат не к той диалектной зоне, к которой принадлежит СПИ. Наконец, СПИ содержит целый ряд слов, которые совсем не встречаются в акцентуированных текстах или встречаются очень редко.

Сознавая всю неизбежную приблизительность реконструкции и произвольность определенных решений, мы все же решились снабдить текст СПИ акцентологической разметкой, основанной на «агностическом» подходе, не исходя ни из каких соображений о метрической или мелодической организации СПИ. Авторы реконструкции, Н.А. Седукова и Н.И. Киреев, использовали в первую очередь словарь А.А. Зализняка[287] (обобщающий данные рукописей XIV–XVII вв.), систематически выбирая более ранние варианты в тех случаях, когда акцентуированные рукописи показывали колебания между инновативным и архаичным ударением. В тех случаях, когда в рукописях отмечается несколько вариантов, ни один из которых не может быть оценен как более ранний, указывались оба варианта. Слова, ударение которых нельзя установить по существующим источникам, оставлялись неакцентуированными.

Даже если бы читатель получил идеальный перевод СПИ на современный русский язык, очень многое в тексте осталось бы для него непонятным. СПИ буквально переполнено упоминаниями князей и местностей и намеками на различные события XI и XII вв. Для того, чтобы читатель мог ориентироваться в этом многообразии имен, издания СПИ обычно сопровождаются примечаниями, разъясняющими, какое именно историческое лицо упомянуто в том или ином случае, реже — древом Рюриковичей и совсем редко — контурной картой.

В наше издание, помимо комментариев к персоналиям и географическим объектам, упомянутым в СПИ, будут включены соотнесенные с текстом цифровое генеалогическое древо Рюриковичей и географическая карта. Генеалогический комментарий и родословное древо, разработанные К.П. Костомаровой при участии А.Ф. Литвиной, позволяют читателю не только идентифицировать князей, упомянутых или подразумеваемых в тексте, но и реконструировать их родственные связи и политические альянсы. Интерактивное цифровое древо позволяет легко ориентироваться в сложной сети родственных отношений, определять действующих лиц, относящихся не только к одной семье, но и к одному роду или общему поколению. Карта построена на основании контурных карт, составленных А.Г. Бобровым для Энциклопедии СПИ[288]. Исторический комментарий может включать параллельные СПИ фрагменты Киевской и Лаврентьевской летописей, как и их перевод на русский. Зоологический комментарий написан с опорой на работы Н.В. Шарлеманя.

В основе издания лежит древнерусский текст памятника. Читателю предлагается три основных режима чтения: 1) только древнерусский текст, 2) только перевод и 3) древнерусский текст и перевод одновременно. На панели управления читатель может настроить отображение текста. По умолчанию выбран режим «Текст и перевод» и активны все дополнительные настройки (из полного и упрощенного вариантов акцентологической реконструкции выбран упрощенный).

При чтении древнерусского текста возможна настройка следующих параметров:

1. Морфологическая разметка.

2. Лингвистический комментарий

3. Исторический комментарий.

4. Зоологический комментарий.

5. Акцентологическая реконструкция (полный и упрощенный варианты).

6. Разделение на сегменты.

7. Ночной режим чтения.

В режиме «Перевод» параметры 1 и 5 не отображаются.

После активации морфологической разметки при наведении на любую словоформу всплывает привязанная к ней грамматическая информация, включающая лемму (начальную форму слова), часть речи, род, число и падеж для имен, время, число и лицо для глаголов и многие другие параметры. В случаях, когда слово сильно изменило значение по сравнению с современным русским языком, также отображается его перевод.

Темные места СПИ представляют особую сложность не только при чтении и переводе текста, но и при попытке отобразить их в издании (ср. сложность разметки, предложенной А.А. Зализняком[289]). К счастью, цифровой формат издания допускает нестандартные варианты выведения текста. В случаях, когда одной последовательности символов в тексте соответствует несколько интерпретаций (таково большинство темных мест), по умолчанию выводится та, которая на взгляд издателей является наиболее приемлемой. Каждое из таких мест специально отмечено, и пользователь может не только познакомиться с конкурирующими интерпретациями, но и выбрать то, которое его устраивает в большей мере. В зависимости от этого может измениться как перевод, так и, в некоторых случаях, расположение слов в тексте, поскольку одно и то же слово может относиться как к концу одного предложения, так и к началу другого. Каждому из темных мест дан лингвистический комментарий.

При упоминании какого-либо лица в тексте, переводе или историческом комментарии читателю предлагается перейти на страницу с генеалогическим древом Рюриковичей, где можно проследить родовые связи этого лица, часто важные для понимания текста. Помимо этого, там можно прочесть краткую биографическую справку, в необходимых случаях включающую информацию об участии этого лица в историческом событии, упомянутом в СПИ. Аналогично при упоминании в тексте, переводе или комментарии географического объекта читателю предлагается перейти на страницу с картой, позволяющей увидеть расположение этого объекта и его связь с другими объектами. Карта и древо связаны между собой. Если это важно для понимания текста, на карте отмечается, каким образом то или иное историческое лицо связано с тем или иным городом; например, Святослав в СПИ видит сон в Киеве: соответственно, это отмечено на карте. И карта, и древо содержат неизбежный элемент условности, в частности потому, что карта сделана на основе современной физической карты и не отражает возможных изменений ландшафта (например, изменения русла какой-либо реки). Кроме того, в ряде случаев неизвестно, какой именно современной реке соответствует река, упомянутая в СПИ: в таком случае отмечается несколько вариантов, предлагавшихся разными исследователями. Условность генеалогического древа связана с тем, что не во всех случаях возможно точно определить родовую принадлежность того или иного князя и какие-то из связей представляют собой чистые гипотезы.

Когда активен зоологический комментарий, при нажатии на упоминание птицы или зверя открывается комментарий, сопровожденный акварельным наброском, выполненным художницей С.М. Афониной. В тех случаях, когда в тексте упоминается голос птицы или зверя, комментарий содержит также аудиодорожку с записью голоса птицы и зверя (записями с нами поделился орнитолог В.Ю. Архипов). В одном месте автор СПИ сравнивает ночной скрип половецких телег с кликом распущенных лебедей. Только тот читатель, который знает этот голос, способен понять глубину и точность этого сравнения.

В этой заметке мы постарались объяснить, зачем сейчас может быть нужно новое электронное издание СПИ и как цифровой формат может решить проблемы существующих изданий. В основной части заметки по пунктам рассмотрено планируемое содержание портала и его реализация на сайте.

Публикация издания в сети запланирована на вторую половину 2025 г.

1. Заболоцкий Н.А. Слово о полку Игореве // Заболоцкий Н.А. Стихотворения и поэмы. Москва; Ленинград: Советский писатель, 1965. С. 327–349.

2. Зализняк А.А. «Слово о полку Игореве»: взгляд лингвиста. Москва: Рукописные памятники Древней Руси, 2008.

3. Зализняк А.А. Древнерусское ударение: Общие сведения и словарь. Москва: Издательский дом ЯСК, 2019.

4. Ироическая песнь о походе на половцев удельного князя Новагорода-Северского Игоря Святославича. Москва: в Сенатский типографии, 1800.

5. Колесов В.В. Ударение в «Слове о полку Игореве» // Труды Отдела древнерусской литературы. Т. 31. Ленинград: Наука, Ленинградской отделение, 1976. С. 37–43.

6. Партицюй О. Слово о полку Игореве. Львов: зъ друкарне Товариства имени Шевченка, 1884.

7. Пушкин А.С. Песнь о полку Игореве // Пушкин А.С. Собр. соч.: в 10 т. Т. 6. Критика и публицистика. Москва: Государственное издательство художественной литературы, 1962. С. 422–428.

8. Сичинава Д.В. Слово о полку Игореве. URL: https://polka.academy/articles/639 (дата обращения: 30.10.2024).

9. Словарь-справочник «Слова о полку Игореве»: в 6 вып. / под ред. Б.Л. Богородского, Д.С. Лихачёва, О.В. Творогова; сост. В.Л. Виноградова. Ленинград, 1965–1984. URL: https://feb-web.ru/feb/slovoss/ss-abc/ (дата обращения: 30.10.2024).

10. «Слово о полку Игореве» / Реконструкция древнего текста А.В. Дыбо. Стихотворный перевод, комментированный прозаический перевод А.Ю. Чернова. Санкт-Петербург: Вита Нова, 2006.

11. Творогов О.В. «Слово о полку Игореве» (краткая тематическая библиография) // Исследования «Слова о полку Игореве» / Редкол.: Л.А. Дмитриев, Д.С. Лихачев (отв. ред.), О.В. Творогов. Ленинград: Наука, Ленинградское отделение, 1986. С. 248–265.

12. Чернов А.Ю., Николаев С.Л. Прозаический перевод «Слова о полку Игореве» // Николаев С.Л. «Слово о полку Игореве»: реконструкция стихотворного текста. Москва; Санкт-Петербург: Нестор-История, 2020.

13. Энциклопедия «Слова о полку Игореве»: в 5 т. / Ред. кол.: Л.А. Дмитриев, Д.С. Лихачёв, С.А. Семячко, О.В. Творогов (отв. ред.). Санкт-Петербург, 1995. URL: https://feb-web.ru/feb/slovenc/es/ (дата обращения: 30.10.2024).

14. Jakobson R. ‘La Geste du Prince Igor' // Jakobson R. Selected Writings. Vol. 4. Paris: The Hague, 1966. P 106–300. URL: http://nevmenandr.net/cgi-bin/trans.py?it=b4 (дата обращения: 30.10.2024).

1. Национальный корпус русского языка. URL: https://ruscorpora.ru/ (дата обращения: 30.10.2024).

2. Параллельный корпус переводов «Слова о полку Игореве». URL: http://www.nevmenandr.net/slovo (дата обращения: 30.10.2024).

3. Российская государственная библиотека. URL: https://www.rsl.ru/_(дата обращения: 30.10.2024).

4. Электронное научное издание «Слова о полку Игореве». URL: https://feb-web.ru/feb/slovo/rub1.html?cmd=1&dscr=1 (дата обращения: 30.10.2024).